Александр Горский

Не наше дело

У фермера заболела лошадь. Он вызвал ветеринара, тот осмотрел ее и говорит:

— Плохо дело. Попробуем полечить. Вот вам уколы, делайте ежедневно, если через три дня не поможет, придется лошадь усыпить.

Услышала этот разговор свинья, побежала к лошади и говорит:

— Лошадь, хватит болеть, я слышала, что через три дня тебя усыпят, если не встанешь!

На второй день.

— Лошадь, вставай, тебе два дня осталось жить, если не пойдешь!

День третий.

— Слышь, хвостатая, завтра последний день тебе остался!

На следующий день приходит ветеринар:

— Ну как успехи?

— Плохо, лошадь не встала.

— Ну что ж, в таком случае будем усыплять.

Свинья бежит к лошади:

— Ну все, конец тебе! Доктор пришел, усыплять будет! А я предупреждала!

Вдруг лошадь вскакивает и выбегает во двор.

— О чудо! — воскликнул фермер. — Это дело надо отметить! По такому поводу зарежем свинью!

История, рассказанная мне одной нашей общей знакомой лошадью.

Глава 1

Алрик, не замахиваясь, коротким быстрым движением метнул рыбацкий трезубец. Сейчас все решала именно скорость. Одна из темных фигур, преградивших ему дорогу, вскрикнула и повалилась на землю, другая испуганно отшатнулась в сторону. «Охотнички трусоваты», — усмехнулся Алрик и что было сил помчался по узкой каменистой тропе, петлявшей среди гигантских валунов, беспорядочно разбросанных по всему берегу. От пристани до поселка по прямой было не более четырех ордрагов. Всего четыре полета стрелы — и он будет там, где можно позвать на помощь, где на твой зов непременно откликнутся. Нет ничего зазорного в том, чтобы сильному мужчине звать на помощь. Он, Алрик, уже показал, что не трус, ранив или даже убив одного из нападавших, но другого оружия у него не было, и лучшее, что он сейчас мог сделать, — это бежать, бежать изо всех сил, перепрыгивая через камни, и молить богов о том, чтобы не споткнуться об один из булыжников, почти невидимых в серых утренних сумерках, усиленных тяжелым вязким туманом. И дернуло же его в такую рань потащиться проверить сети. Те, кто поджидал на берегу, знали об этой его привычке вставать ни свет ни заря. Вот только они зря решили изобразить видимость приличий и окликнули его. Какие уж тут приличия, два вооруженных воина, на одного мирного рыбака, у которого при себе лишь короткий гарпун. Им надо было не умничать, а молча напасть со спины или, притаившись за ближайшей скалой, выстрелить из лука. Выстрел из лука — это всегда надежно.

В последнее мгновение он услышал легкий свист и успел прыгнуть в сторону. Стрела лишь разодрала ему правое ухо. Рана сама по себе была не опасна, но горячая кровь мгновенно потекла по шее за воротник, стремительно остывая на утреннем холодке и затекая внутрь под рубашку уже холодной вязкой струей, струей страха. Лучнику требовалось совсем немного времени, чтобы вновь изготовиться к стрельбе. За эти мгновения Алрик успел сделать несколько гигантских прыжков в надежде укрыться за скалистым выступом, который огибала тропа. Очевидно, лучник был очень хорош. Он успел выстрелить на мгновение раньше, чем этого ожидал беглец, на мгновение раньше, чем широкая спина скрылась за черным гранитом.

Алрик лежал неподвижно. Он лежал и слушал, слушал, как жизнь покидает его такое мощное, еще молодое тело. Как это ни удивительно, боли почти не было, как не было и страха. Были обида и удивление. Он всегда верил в то, что избран судьбой для чего-то более значительного, более великого, чем такая глупая, некрасивая смерть. Ведь он всегда побеждал, с самого раннего детства. Во всех играх, во всех поединках, после которых он подбегал к маме, а та, всегда невероятно красивая, ослепительно улыбающаяся, целовала его в лоб и говорила: «Алрик, ты мой герой. Ты вырастешь и станешь героем своего народа». Отец обычно не говорил ничего, но одобрительно похлопывал сына по плечу, а где-то в зарослях рыжих волос, там, где усы сплетались с бородой, появлялись крепкие желтые зубы. Отец улыбался.

И вот теперь он проиграл. Алрик слышал, как с хрипом выпускало воздух пробитое легкое, слушал, как булькала кровь, поднимаясь вверх по горлу и медленно заполняя рот. Постепенно эти неприятные звуки становились все тише, и к тому времени, как лучник подошел совсем близко, Алрик уже ничего не слышал, не видел и не чувствовал. Алрик умер.

Стрелок убедился, что жертва действительно мертва и, удовлетворенно вздохнув, положил руку на рукоять меча. Самое трудное было сделано. Оставалось самое неприятное. Но что поделать, жизнь полна неприятностей.

* * *

Тяжелые вязкие клочья тумана с неохотой расступались перед еще более тяжелой железной махиной контейнеровоза. С берега уже была хорошо видна огромная, выкрашенная оранжевой краской звезда, украшавшая голубой нос гигантского судна. Контейнеровоз, повинуясь приказам невидимых человечков, до времени прячущихся в его рубке, начал медленно, неуклюже маневрировать. Впрочем, неуклюжесть эта была лишь видимостью. Так борец сумо медленно поднимается с циновки и неторопливо разминает затекшие ноги. Так самка носорога, недовольно пофыркивая и выпучив свои маленькие слабовидящие глазки, выходит из болота, чтобы удостовериться, неужели кто-то и вправду посмел приблизиться к ее детенышу. А потом? Потом толчок опорной ногой, бросок вперед, и сокрушенный противник повержен. Но то ли потому, что у сухогруза было плоховато с опорной ногой, то ли потому, что капитан судна превосходил своими интеллектуальными способностями и самку носорога, и борцов сумо, но четырехсотметровая голубая громадина не стала никуда бросаться, а плавно повернулась правым бортом к пирсу, показав всем встречающим гигантскую, в полборта надпись SHANGHAI STAR. «Звезда Шанхая» успешно достигла своего пункта назначения. Прошло совсем немного времени, и заработал портовый кран. На этом пирсе он был единственным, правда, пирс в порту тоже был всего один. Разгрузка обещала быть небыстрой. Капитан сухогруза, сорокалетний голландец Йохан Райкаард, некоторое время, прищурившись, смотрел на монотонные движения стрелы, затем пошарил в кармане куртки и извлек из него трубку. Трубку курили и отец Йохана, и его дед, и даже прадед, которого Йохан помнил смутно, возможно, оттого, что был еще совсем маленький, а возможно, потому, что старик был всегда овеян клубами табачного дыма, а пахло от него сильнее, чем от табакерки.

Сам Йохан курил лет с четырнадцати. Правда, в отличие от отца, попыхивающего изящной трубкой из мореного дуба, подростку приходилось обходиться дешевыми сигаретами без фильтра. Родители никогда не баловали его деньгами на карманные расходы, хотя отец, капитан супертанкера, весьма неплохо зарабатывал. Окончив школу, Йохан не раздумывая подал документы в Нидерландский морской университет. В семье, где все мужчины на протяжении последних трех столетий служили на флоте, от молодого Райкаарда другого не ожидали. В университете Йохан почти не курил. Отличаясь от природы крепким телосложением, он попал в студенческую гребную команду и максимум, что позволял себе, — это кружечку свежего темного пива и одну-две сигареты с анашой, которые он выкуривал, как правило, на двоих вместе с соседом по комнате в общежитии.

Выкурив травки, сосед Йохана закидывал ноги на спинку кровати и начинал вслух мечтать. Мечтал он всегда об одном и том же. Как вскоре окончит академию и станет помощником капитана на каком-нибудь океанском судне, а через несколько лет, годам к тридцати, непременно пробьется в капитаны шикарного круизного лайнера. И тогда у него будет все, о чем может мечтать настоящий мужчина. Стабильный ежемесячный доход не меньше двадцати тысяч гульденов, симпатичный двухэтажный дом в Амстелвеене, непременно на опушке Амстердамского леса, черный «мерседес» Е-класса в гараже, а может быть, даже два, ведь жене тоже надо на чем-то ездить. Впрочем, насчет машины фантазии Мартина, а именно так звали молодого мечтателя, иногда различались. В отдельные дни, когда, очевидно, гашиш был не из Пакистана, а марокканский, он представлял себя обладателем белоснежного БМВ.

Сам Йохан, успев выучить все мечты своего приятеля наизусть, обычно уходил из комнаты почти сразу после того, как ноги, обутые в пару немытых кроссовок сорок пятого размера, появлялись над спинкой кровати Мартина. Как правило, Йохан шел в спортзал. После косяка его, что называется, перло. В такие дни он любил выставить на штанге максимальный вес и выполнять жим лежа до тех пор, пока дрожащие от напряжения руки из последних сил не сбрасывали гриф на крючки стоек. Выйдя из душа, он подходил к зеркалу в раздевалке и с удовольствием смотрел на свои надувшиеся, затвердевшие мышцы. Они были великолепны. Они заслуживали того, чтобы их ласкали нежные, мягкие руки женщин. И Йохан ехал к женщинам, как правило, в «Фэнтази бич» на Зоммерхоф, благо по выходным курсантов отпускали в город без всяких ограничений.

Юный Райкаард был одним из лучших выпускников своего курса, и было неудивительно, что после выпуска он получил несколько неплохих предложений, в том числе и помощником капитана супертанкера. На танкерах всегда платили больше, чем на сухогрузах, но и работы было больше. На молодого помощника непременно свалили бы всю неимоверную кучу документов, которую необходимо заполнять как при приемке, так и при передаче груза. Все сомнения были отброшены в тот день, когда шедший через Босфор греческий танкер «Олимп» столкнулся со своим болгарским близнецом, доверху нагруженным нефтью и высокооктановым бензином. В результате взрыва на обоих нефтевозах начался пожар. Спасательные суда подоспели быстро, но из-за сильного ветра ничего не могли сделать. Загремели новые взрывы. Обожженные моряки с воплями прыгали за борт. В тот день погибло около двадцати человек. На следующее утро Йохан Райкаард сделал свой выбор в пользу должности третьего помощника капитана сухогруза.

Перед первым выходом в рейс отец подарил Йохану трубку. Это не была старая семейная реликвия, которую мог курить еще прапрадед отца или которую дед прятал непонятно где во время трехмесячного пребывания в лагере для интернированных во время немецкой оккупации. Нет, это была новенькая бриаровая, еще даже не пахнущая табаком трубка. Тем не менее это был знак, знак признания того, что отец теперь считает его, Йохана, ровней себе, настоящим мужчиной и, возможно, даже настоящим моряком, что, конечно, важнее.

С тех пор Райкаард с трубкой не расставался. Что может быть мужественнее и прекраснее, чем морской волк, стоящий на мостике корабля, смотрящий куда-то вдаль, туда, где солнце садится за горизонт, и при этом выпускающий в соленый воздух кольца табачного дума? Ничего. Нет, не так. Ничего! Так считали сам Райкаард, так считали все многочисленные влюблявшиеся в него женщины. Правда, прекрасные дамы не знали, что на мостике курение запрещено, но кому интересны эти мелкие детали?

В итоге к тридцати восьми годам Йохан так и не обзавелся семьей, зато имел несколько верных подруг почти на каждом континенте маленькой круглой планеты, на две трети покрытой водой, но по недоразумению называемой Земля. Также у него было двое внебрачных детей, которых он признавал и выделял деньги на их воспитание, и еще двое, которых он признавать отказывался и старательно уклонялся от проведения генетической экспертизы. Было еще одно приобретение, которое Йохана совсем не обрадовало и сильно повлияло на его образ жизни. Во время проведения очередного медосмотра, рассматривая рентгеновский снимок, врач обнаружил небольшое затемнение в легких. Доктор прописал необходимое лечение и запретил Райкаарду курить. Моряка больше испугало не само затемнение как таковое и даже не перспектива развития рака легких. Его напугали два слова, которыми доктор обозначил его судьбу в случае неблагоприятного развития заболевания. Списан на берег. Что может быть хуже? Что может быть страшнее?

Райкаард бросил курить и понял, что значит быть наркоманом. Обклеенный с головы до ног никотиновым пластырем, он стремительно переходил из состояния унылой депрессии к неожиданным яростным вспышкам, которые, к счастью, продолжались недолго. Прооравшись и выкинув за борт очередную электронную сигарету, Йохан запирался у себя в каюте и часами сидел в одиночестве. На тридцать девятый день рождения команда подарила ему электронную трубку. Трубка улетела за борт на пятый день.

Как и обещал врач, через три месяца стало легче, а через полгода организм окончательно смирился. Еще через полгода очередной рентгеновский снимок показал, что все мучения были ненапрасны. У Йохана осталась лишь одна привычка, напоминающая ему о днях, когда он не мог обходиться без табака. Каждый вечер, в то время, когда диск солнца стремился скрыться за горизонтом, он выходил на ходовой мостик и доставал подаренную отцом трубку. Из трубки, которую курили непрерывно в течение пятнадцати лет, запах табака не выветрится никогда. Ноздри с силой втягивают в себя этот запах, невидимые молекулы попадают в кровь, легкий разряд пробегает по нейронным связям головного мозга. Глаза закрываются, и человек на мостике стоит несколько секунд с закрытыми глазами, отрешившись от всего вокруг, и легкая улыбка озаряет его суровое небритое лицо.

Вы спросите меня, откуда я знаю всю эту чушь? Да конечно же от самого капитана. Мы проторчали с ним неделю на рейде в шведском Гетеборге и вышли в море на пять дней позже, чем было запланировано. А что вы хотите? Когда судно отправляется в путь под эгидой Организации Объединенных Наций, это значит, что его грузят два десятка гуманитарных организаций из нескольких стран мира. Как вы сами понимаете, понятия дисциплина и гуманитарные организации находятся по разным бортам судна, как сказал бы наш капитан, и никогда друг с другом не встречаются.

Спустя сутки с небольшим после выхода из Гетеборга, преодолев порядка четырехсот пятидесяти морских миль, мы добрались до порта Халл. Великобритания, а как же без нее? Англичанам непременно надо показать, что они ничем не хуже Евросоюза и им тоже небезразлична судьба нескольких тысяч дикарей, обитающих на двух островах где-то на севере норвежского моря. Хотя, скорее всего, им небезразличны сами острова. Не убиваемый временем инстинкт колонизаторов, сглаженный современными приличиями и решениями ООН, заставляет посылать к не таким уж и далеким землям не военные корабли, а всего лишь несколько контейнеров с консервами, одеждой, инструментами и прочей дребеденью, которая может понадобиться людям, живущим черт-те где и черт-те как.

Мы, кстати, тоже участвуем в этом проекте. Кто это — мы? Мы — русские, россияне, russians, как говорят все остальные члены команды. Russians на судне двое: я и мой научный руководитель, доктор геолого-минералогических наук профессор Юрий Иосифович Гартман. Точнее будет сказать, что он не мой научный руководитель, а научный руководитель нашей экспедиции, в состав которой входят всего два человека. Я и он. Он и я. Как вам больше нравится. Что я могу сказать о своем руководителе? Как и большинство людей, описывая которых мы используем такие слова, как профессор, Иосифович, Гартман, — он еврей. А это значит, человек умный, это свойственно большинству профессоров и, как мне кажется, большинству евреев. Хотя, насчет профессоров я могу ошибаться. Насчет евреев я тоже наверняка не прав, но это только потому, что как бы ты о них ни подумал, ты все равно будешь не прав.

Юрий Иосифович не только еврей, он еще и патриот. В этом я убедился в первый же вечер, когда капитан пригласил нас поужинать в компании с ним и первым помощником. Вскоре выяснилось, что смысл ужина заключался вовсе не в том, чтобы поесть, а в том, чтобы нажраться. Нажраться водки. Впрочем, процесс изначально был задуман не просто как банальное пьянство, а как соревнование. Соревнование духа, силы воли и, очевидно, крепости желудка двух сильнейших в мире команд. Да, так мне сказал первый помощник. Никто так не умеет пить, как русские и моряки. И сейчас мы должны были прояснить, кто же из мастеров этого дела мастеровитее. В порту капитан под завязку затарился шведской водкой, так что спортивного инвентаря у нас хватало.

Несколько раз мне доводилось пить в компании друзей отца. Он брал меня иногда с собой в баню или на рыбалку, а однажды мы летали вместе на охоту на какой-то дальний кордон, где-то в Карелии. Так вот, у меня хорошо отложилось в голове, что мужики, которым уже перевалило лет за сорок, а тем более за пятьдесят, любят вспоминать, как они могли пить раньше. Когда деревья были большие. Тьфу, не то! Когда я был маленький. Опять не то! Когда они были молоды. Точно, именно так. Они были молоды, полны сил и могли в легкую бухать всю ночь в студенческой общаге, мешать в сифоне водку с шампанским, а с утра как ни в чем не бывало успевать на первую пару.

Сейчас мне двадцать шесть лет, соответственно, я могу предположить, что нахожусь в самом расцвете своих творческих алкогольных способностей. Я еще достаточно молод и силен, но, тем не менее, уже умудрен некоторым опытом шести курсов студенческой жизни и двух лет в аспирантуре. В общем, я достойный соперник любому моряку. Так я считал. Так я считал первые пару часов нашего застолья.

Капитан и его помощник пили как стадо бегемотов, переживших засушливый сезон в саванне Ботсваны. Юрий Иосифович с достоинством поддерживал честь русской науки. Меня некоторое время выручало то, что мой многомудрый руководитель перед ужином чуть ли не силой выдавил мне в рот половину тюбика энтеросгеля, но, когда количество выпитого перевалило за литр на человека, спасительный гель утратил свои чудодейственные свойства.

Тостующим на правах хозяина в основном был капитан.

— A great ship asks deep water![1] — торжественно провозгласил голландец, распечатывая коробку шведской водки.

— Oh, еа![2] — решительно согласился старпом.

После того как выпили за моряков, их корабли, за большой фрахт и малую волну, мы вспомнили о женщинах и хлопнули по рюмашке за подруг моряков, за жен моряков и за то, чтобы первые никогда не встречались со вторыми. Когда тушеная капуста и фрикадельки уже заканчивались, а водка была в самом разгаре, тост произнес Юрий Иосифович. Неторопливо, опираясь руками о стол, он поднял вверх грузное тело, так что его живот почти полностью скрыл от меня капитана. При первой встрече я предположил, что именно в животе скрывается могучий интеллект профессора, ибо вряд ли он мог поместиться где-либо еще. Свою идею я, впрочем, озвучивать не стал, ибо профессор был могуч не только интеллектом.

Возвысившись над столом, он в привычной манере лектора кашлянул, прочищая горло, и великолепным басом на не менее великолепном английском двинул речь:

— Друзья мои! Судьба моряка — почти все время быть далеко от своего родного дома. Он постоянно в пути, в борьбе с ветрами, штормами и, может быть, даже с айсбергами, которые вы мне, друзья мои, обещали показать. — Капитан и старпом дружно закивали под испытующим взглядом Гартмана. — Жизнь ученого большей частью проходит в кабинетной тиши, в окружении книг, рукописей и таких же скучных людей, как он сам.

Надеюсь, в последней фразе профессор упомянул не меня, а кого-то из своих коллег по кафедре минералогии.

— Но тем не менее судьба свела нас всех здесь, на этом судне, которое, упрямо рассекая волны, идет от одного, чужого для нас, берега, к другому, такому же чужому. Друзья! — Профессор поднял рюмку выше. — Я хочу выпить за тот берег, который каждый из нас считает своим родным. У каждого это свой берег, но все мы любим его всем своим сердцем. Выпьем за родину!

Голландцы были в восторге от произнесенного тоста. Все дружно чокнулись.

— Вы настоящий патриот, Юрий Иоси-фафи-вич, — с трудом складывая буквы в слова, провозгласил я.

— Лэхаим, — почему-то ответил мне мой научный руководитель и с легкостью опрокинул в рот очередную рюмку уже ненавистного мне «Абсолюта».

Я задумался.

— Послушайте, Юрий Иаофиси… профессор, мы ведь сейчас с вами пили за одно и тоже? У нас же с вами одна родина? — Водка придала мне смелости.

Профессор доброжелательно посмотрел на меня умными карими глазами, в которых я не заметил и следа опьянения.

— Эдуард… Вениаминович, если не ошибаюсь?

Я согласно икнул.

— Я думаю, у нас с вами одна родина, вы это со временем поймете.

Профессор ласково похлопал меня рукой по спине, и я понял, что испытывает несчастное насекомое в момент удара мухобойкой.

Содержимое переполненного желудка настойчиво искало выход наружу. Причем оно рвалось выйти тем же путем, что и вошло.

— Ein moment![3] — почему-то перешел я на немецкий и, вяло пошатываясь, побрел в сторону выхода.

Голова соображала уже плохо, но ноги уверенно вели меня в направлении того, что на флоте называют гальюн, а нормальные люди — сортир. Кстати, раз уж мы с вами вместе добрались до сортира, то, считаю, самое время познакомиться поближе.

Как вы уже догадались, зовут меня Эдуард Вениаминович. Точнее, это мое имя-отчество, а зовут все меня обычно Эдик, а на корабле Эдик превратился в Эдди. Мне нравится. Гораздо лучше, чем Эдичка — так в детстве звала меня мама. Долгое время я не возражал, пока мне в руки не попалась потертая книжка с замечательным названием «Это я — Эдичка». Во всяком случае, я так думал, пока не открыл книгу. Что я могу о ней сказать без мата? А вот знаете, ничего. Однако у этой книжки есть одно неоспоримое достоинство — она была написана много лет назад, а у нас издана хотя и значительно позже, но все равно еще до моего рождения. И никому уже не интересны ни эта книженция, ни ее сумасшедший автор.

Я выбросил эту книгу в мусорное ведро, потом немного подумал, достал ее и отправился на задний двор нашего дома, где и сжег сей шедевр творческой мысли, опорочивший такое прекрасное имя. Имя Эдичка. Когда страницы начали темнеть и скручиваться в языках пламени, мне стало легче. Я даже подумал о том, какое наслаждение получил бы, если бы смог сжечь не только книжку, но и ее автора. У меня даже промелькнула мысль позвонить папе и попросить его об этом небольшом одолжении, но все же человеколюбие и мой природный гуманизм победили во мне зарождающегося маньяка. Папе звонить я не стал, а вот маме запретил меня звать Эдичкой категорически. В объяснения я вдаваться не стал, мама так и осталась в обиженном недоумении, ибо она такой книги не читала. Мама вообще у меня не была любительницей книг, от них ее сразу тянуло в сон, так что она предпочитала сериалы.

Но думаю, вам это не так интересно, как узнать, а кто же такой у меня папа, что ему можно вот так запросто позвонить и пару часов спустя два дюжих охранника притащат маленького извивающегося человечка с уже разбитыми очками и лицом и примотают его к столбу, возле которого уже предусмотрительно припасено сено и непонятно откуда взявшиеся сухие ветки. Ху из мистер?..

Я думаю, что фамилию отца называть не стоит. Он не любит, когда о нем говорят и тем более пишут, поскольку человек от природы скромный и застенчивый. Кто поумнее, тот догадается, а кто не догадался, тот, как говорится, сам дурак.

В детстве отец, как говорят, был еще более скромен и застенчив, чем сейчас. Это объяснялось не только интеллигентностью моих бабушки с дедушкой, которые по странному совпадению приходились ему родителями, но и физической хилостью. Плохо быть мелким очкариком, когда ты живешь на окраине Питера. Хотя мне почему-то кажется, что плохо быть хилым очкариком на любой окраине. А какие сорок лет назад делали оправы! Я видел старые детские фотографии отца. В те времена слова очкарик и урод были синонимами.

Я тоже ношу очки. Они очень нравятся мне, очень нравятся моей девушке Насте. И другой моей девушке, Рите, они тоже очень нравятся. Рите не нравится Настя. А вот Настя про Риту никогда ничего плохого не говорила, но это только потому, что она про нее не знает. Они сексуальные. Я говорю про очки. Всем девушкам очень нравится выражение моего лица в тот момент, когда я снимаю эти стеклышки в изящной оправе с носа, чтобы поцеловаться. Девушки говорят, в это мгновение мое лицо становится настолько по-детски наивным и невинным, что они незамедлительно испытывают сексуальное возбуждение, словно им удалось совратить ангела. Хотя я, конечно, еще тот ангелочек…

Но вернемся к очкам. У меня их несколько пар. Они совершенно разные по стилю. Есть в строгой золотой оправе, их я надеваю под костюм, вернее даже под галстук. Когда я ношу костюм без галстука, то выбираю широкую серебристую оправу от Версаче. Очень стильно, рекомендую. Вы можете глянуть фотки в моем Инстаграме. Ну и конечно же у меня есть несколько пар самозатемняющихся очков в спортивной оправе. Если не обратить внимание на толщину линз, то можно подумать, что это обычные солнцезащитные очки от Фенди или Прада. Кстати, именно линзы-хамелеоны впервые сподвигли меня, тогда еще подростка, к размышлению о глупости и стадности человеческого поведения. Вот вы, к примеру, близорукостью не страдаете? Замечательно, очки, значит, не носите. А солнцезащитные у вас есть? Прелестно! Но надеваете вы их, конечно, только в погожие летние денечки. А как насчет зимы? Ну почему никто зимой не носит солнцезащитные очки? Чудеса интеллекта проявляют любители горных лыж. Они, зная о том, что ультрафиолет отражается от снежных склонов, все время щеголяют в затемненных стеклышках. Но, спускаясь с покоренных трасс, они оставляют в горах не только свое сердце, но и кусочек мозга и сливаются с серой массой глупо щурящихся людишек, радующихся свежевыпавшему ночью снегу и неожиданному солнышку днем. А как мы радуемся приходу весны. Чуваки, в марте даже елки выгорают на солнце! Подумайте, что творится с сетчаткой глаза. Поверьте очкарику со стажем, берегите глаза, носите солнцезащитные очки круглый год.

И вновь о тщедушном мальчишке, который рос среди продуваемых ветрами питерских новостроек, через которые ему надо было тащиться полчаса пешком утром в школу и днем столько же обратно. Но если по утрам маленького Веню на улице встречали лишь темень, сырость и холодный ветер, что было весьма противно, но с чем оставалось только смириться, то на пути домой во второй половине дня порой попадались и другие препятствия. О встрече с ними без всяких слов говорили испачканная одежда, потерянная шапка, а то и треснувшая линза очков. Случалось подобное не так уж и часто, но оставляло о себе след в восприимчивой детской памяти надолго, а может быть, даже и навсегда. В конце концов, когда Вениамину исполнилось двенадцать лет, мама согласилась с его настоятельными требованиями и отвела мальчика на просмотр в секцию вольной борьбы. Да, представьте себе, бывают такие дети, которые в двенадцать лет еще не курят, не пьют пиво и даже не целовались с девчонками. Более того, все свои действия, хоть немного отклоняющиеся от заранее утвержденного маршрута дом — школа — кружок английского, они в обязательном порядке согласовывают с мамой и папой. Это то, что называется, домашние дети. Смешное выражение, верно? Можно подумать, что те, кто в двенадцать уже пьют, курят и целуются, непременно бездомные. Они тоже домашние. Вот только дома у всех бывают разные. И родители тоже.

Двенадцать лет — это уже немного поздно, чтобы начинать заниматься спортом. Так считают тренеры, причем не только тренеры, готовящие олимпийскую сборную, но и тренеры из какой-нибудь районной спортивной школы. Их можно понять. Каждый спит и видит, как он найдет ту единственную жемчужину среди всей толпы малолетних балбесов, которых притащили на тренировку их неадекватные мамаши и еще более неадекватные папаши. Каждый мечтает стать тренером чемпионов. Хотя бы тренером чемпиона. Но если из пяти-шестилетних детишек жемчужину можно хотя бы попытаться вырастить, вложив им в створки песчинку своих знаний и умений, то с двенадцатилетним доходягой такой вариант уже не пройдет. Кому нужен прыщавый мешок костей, который с трудом может подтянуться четыре раза?

Очевидно, именно так рассуждал тренер по вольной борьбе, огромный темноволосый мужчина с мощной шеей и еще более мощным носом. Отец рассказывал, что он никогда раньше не видел человека с таким огромным носом. Но больше всего его поразили уши тренера. Было похоже, что кто-то еще более огромный и сильный просто-напросто оторвал их от головы, потом долго тискал в стальных ручищах, а затем, то ли сжалившись, то ли, наоборот, смеха ради взял и пришлепнул их примерно туда, откуда и отрывал. Ну, может, совсем немного промахнулся.

Тренер, с горестным видом осмотрев Веню с головы до ног, потребовал, чтобы будущий борец отжался от пола максимальное число раз, что Веня и сделал, обессиленно рухнув на маты при счете девять. Затем последовали неудачные потуги изобразить мостик. На этом попытка поступления в секцию вольной борьбы была завершена. Мама молча шла по длинному коридору спортшколы в сторону раздевалки. Вениамин, не сдерживая слез, тащился вслед за ней. Растирая кулачком по лицу соленую влагу, он чуть не врезался в приоткрытую дверь. Из любопытства мальчишка заглянул внутрь и замер от удивления. В небольшом помещении, гораздо меньшего размера, чем зал вольников, несколько ребят в странной белой одежде, разбившись по двое, выполняли удивительные упражнения. Сцепившиеся руками пары словно в неведомом танце делали несколько ритмичных движений, то в одну, то в другую сторону, затем ритм прерывался. Один из партнеров ловко подворачивался под своего напарника, подседал под него. И вот уже в воздухе мелькали чьи-то босые ноги, поверженный спортсмен ловко перекатывался на матах и вновь вставал в стойку. Затем все повторялось снова и снова. Веня, разинув от восхищения рот, смотрел на этих удивительных людей, его сверстников. Заметив стоящего на входе в зал мальчишку, тренер, еще совсем молодой худощавый человек с улыбчивым лицом, дружелюбно подмигнул Вениамину и поманил его рукой. Так мой отец попал в секцию дзюдо.

Люди, которые занимаются дзюдо, добиваются в жизни самых разных вершин. Кто-то становится олимпийским чемпионом, кто-то тренером, кое-кто пробует себя на государственной службе. Отец выбрал, как он сам выражается, золотую середину — он занимается бизнесом, и, судя по рейтингу «Форбса», весьма успешно. Не знаю, между какими именно крайними точками отец выбирал середину, но то, что она оказалась золотая, он прав на все сто процентов. Я бы сказал, на сто процентов годовых!

Вы спросите меня, и чего это я, имея такого папашку, дышу туманом на борту огромного контейнеровоза где-то на самом севере Норвежского моря? Я расскажу, непременно расскажу, но чуть позже. А сейчас, судя по тому, как Юрий Иосифович машет призывно рукой, пора сходить на берег. Судя по всему, стоит поторопиться, Гартман не самый терпеливый научный руководитель. Да и самому интересно, ведь это вам не какие-то задрипанные Мальдивы. Это Гон ду’рус.

Глава 2

Готфрид решительно прокладывал себе дорогу через толпу. Многие, успев обернуться и увидеть конунга, отступали в сторону, остальных он бесцеремонно отталкивал со своего пути. Было не до любезностей. Наконец Готфрид сумел пробиться к скале, у подножия которой полукругом стояли стражники. Начальник стражи, умудренный опытом здоровяк Торбьорн, был уже на месте. Увидев конунга, он сделал шаг навстречу и, наклонившись, с высоты своего гигантского роста горячо зашептал прямо в ухо:

— Это действительно Алрик, нет никаких сомнений.

— Очень плохо, очень не вовремя, — проворчал конунг.

— Смерть всегда не вовремя, — мрачно кивнул Торбьорн, — особенно такая.

— Это правда, — Готфрид замялся, — то, что мне сказали?

— Смотри сам!

Торбьорн присел на корточки рядом с телом и немного приподнял край покрывала, которым был накрыт убитый. Конунг, кряхтя, тоже опустился на колени и, заглянув под ткань, отшатнулся. Три дня назад, выступая на малом совете, он обвинил Алрика в горячности, которая может навредить всему острову. В запале спора он крикнул своему оппоненту: «Алрик, зачем тебе голова? Ведь ты уже совсем потерял ее от глупости и гордыни. Ты считаешь, что ты Алрик — великий? Нет же, ты Алрик — безголовый».

И вот теперь Алрик, посмевший спорить с самим конунгом, действительно потерял голову. Могучая шея обрывалась страшной темной раной, кровь на которой уже успела застыть. Голова дерзкого спорщика была отсечена одним сильным ударом меча. Вот только самой головы под покрывалом не было.

— Тот, кто сделал это, унес голову с собой. Скорее всего, выбросил в море.

— Тот, кто это сделал, должен быть найден, — сурово отозвался Готфрид.

Он медленно поднялся, подошел вплотную к начальнику стражи. Их бороды касались друг друга.

— Ты должен найти его, Торбьорн, иначе все обвинят в этом убийстве меня самого. — Конунг говорил тихо, так, чтобы окружающие их не слышали.

— Разговоры уже идут, но пока шепотом, — Торбьорн уныло пожал плечами, — у нас не было убийств больше десяти лет.

— И все десять лет ты получал плату за свою службу, — гневно перебил вождь, — пора доказать, что деньги были уплачены не напрасно.

Начальник стражи горделиво вскинул голову:

— Ты прав, вождь. Пришло время доказывать. Только мне кажется, что доказывать придется слишком много, и не мне одному.

Готфрид промолчал. Он смотрел за спину стражников, обступивших место убийства. Смотрел на столпившихся людей, которые переговаривались между собой и, очевидно, уже строили свои догадки о том, что случилось. Оглядывая толпу, вождь встречал и взгляды, направленные на него. Пока в этих взглядах он видел только удивление и испуг, но все могло измениться. Достаточно парочке болтунов почесать свои длинные языки, и в этих взглядах удивление сменится подозрением, а страх — неприязнью.

Вождь сделал шаг вперед и отстранил одного из стражников. Толпа мгновенно замолкла. Все ждали, что скажет конунг. Что сказать людям, Готфрид впервые за долгое время не знал. Но этого не должны были узнать собравшиеся. Поэтому он набрал полные легкие воздуха и начал говорить.

Нагруженный рюкзаками, я медленно спустился по трапу. Потом вновь поднялся на борт и загрузился баулами. Управился я за пять ходок. Не многовато ли вещей для такой маленькой экспедиции? Я разделяю ваши сомнения. А вот Юрий Иосифович — нет. Три раза из пяти я, обливаясь потом, тащил на берег именно его баулы. Еще один рейс был заполнен нашим экспедиционным барахлом — спутниковыми телефонами, ноутбуками и прочей канцелярией. И только лишь во время последнего спуска я был загружен своими личными вещами, уместившимися в двух здоровенных рюкзаках. К тому времени, когда все наше ценное имущество, которое путешествовало непосредственно с нами, а не в контейнерах, оказалось на берегу, я изрядно подустал. Мышцы ног стали ватными, а спина противно ныла где-то в районе поясницы.

Все то время, пока я таскал баулы, мой научный руководитель, чье чувство собственного достоинства не уступало по размеру гигантскому интеллекту и не позволяло ему принять участие в столь ненаучном времяпрепровождении, беседовал с встречающим нас командиром базы. Когда я, обессиленный, подошел поздороваться, то, к моему немалому удивлению, Юрий Иосифович представил меня беседующему с ним человеку как перспективного молодого ученого, а вовсе не как штатного носильщика. На какое-то мгновение я даже испытал некое подобие чувства благодарности к Гартману, но тот быстро все разрушил.

— Эдуард, вы грузите сумки на тележку, а мы с господином Ларсеном немного пройдемся вдоль берега.

Я кивнул вслед удаляющейся широкой спине профессора. Рядом с ним Матиас Ларсен, командир исследовательской базы ООН, казался просто тростинкой.

— Пузырь и соломинка, — хмыкнул я, глядя на уходивших все дальше от меня болтунов, затем перевел взгляд на наши многочисленные пожитки, — а я, судя по всему, лапоть.

Вещи в небольшую металлическую тележку, прицепленную к квадроциклу, я перекидал быстро. Гартмана и Ларсена по близости не видно, а того, что было чуть дальше, и вовсе невозможно увидеть. Туман. Как мне рассказывали, туман висел над островом триста двадцать — триста тридцать дней в году. Не самое лучшее место для обитания человека и, тем не менее, люди не только сумели здесь выжить, но и неплохо расплодились. Легенда гласит, что почти девятьсот лет назад сюда сумели добраться десяток суденышек, битком набитые скрывающимися от нашествия викингов жителями Британских островов. Не успели измученные гонды, а именно так звали представителей бежавшего от войны племени, перевести дух и понять, куда же их занесли ветер и морские волны, как из вязкого серого тумана показались два ощетинившихся копьями драккара. Неожиданно устрашающие крики ярости, несшиеся с драккаров, сменились воплями страха и отчаяния. Оба боевых корабля викингов налетели на подводные скалы и стремительно тонули. Побросав свое тяжелое, самоубийственное в воде оружие и доспехи, обессиленные воины вплавь добирались до берега, где их встречали пусть и кое-как, но вооруженные гонды, к тому же превосходившие своих недавних преследователей числом в несколько раз.

А дальше произошло то, что в нашем относительно цивилизованном веке случается не часто, а в те времена иначе как чудом назвать невозможно. Сомхэрл — старейшина гондов, согласно все той же легенде, ведший свое происхождение от древних друидов, запретил убивать викингов. Каждый из воинов скандинавского племени поклялся на крови жить в мире с теми, кто подарил им вторую жизнь, а их предводитель дал клятву именем своих братьев Рюрика, Трувора и Синеуса. Свою клятву викинги приносили у подножия огромной черной скалы, возвышавшейся над океаном. «Да будет наше слово крепче этого камня» — так, по легенде, завершил свою речь Хольмгер Отважный, конунг племени свирепого, но верного своему слову племени русов.

Надеюсь, я увижу Скалу Клятвы, если вообще хоть что-то смогу увидеть в этом жутком тумане. Неожиданно вынырнувшие из серого неоткуда две темные фигуры прервали мои размышления.

— Эдуард, вы уже управились? — притворно изумился Гартман. — Надеюсь, мы с моим другом Матиасом не заставили вас долго ждать?

Я посильнее втянул ноздрями воздух. Так и есть, эти два болтуна-интернационалиста уже успели накатить за знакомство.

— А мне не налили. — Я с упреком взглянул на профессора.

Гартман ни капли не смутился.

— Эдуард, я смею надеяться, что цель вашего прибытия сюда все же научная. А не желание выпить на свежем воздухе, подальше от цивилизации и родительского надзора.

— Все предыдущие дни, Юрий Иосифович, я предполагал, что у нас с вами одна цель прибытия на эту обетованную землю.

Профессор широко улыбнулся:

— Ценю, искренне ценю вашу юношескую напористость и максимализм. Господин Ларсен приглашает нас с вами на торжественный ужин по случаю нашего прибытия. Я думаю, там у нас будет замечательная возможность сверить наши цели, а заодно проверить, не сбился ли у кого-то прицел.

Ларсен взгромоздился на квадроцикл. Мотор взревел, и груженная нашими вещами тележка неторопливо покатилась по расчищенной от валунов тропе. Мы с профессором поспешили вслед за ней и минут через десять оказались на территории исследовательской базы. База представляла собой двухэтажное здание модульного типа, в котором жили и работали около сорока человек. Оно имело форму гигантской буквы П, повернутой основаниями ножек к югу. По замыслу проектировщиков, солнце должно было освещать двор базы. Возможно, оно это иногда и делало, но, судя по заросшим мхом стенам, явно нечасто. Когда мы вошли на территорию, автоматические ворота с противным дребезжанием закрылись за нашей спиной.

— Завтра утром, после инструктажа по безопасности, вам выдадут электронные ключи от ворот.

— От кого запираемся, от белых медведей?

Ларсен сдержанно улыбнулся:

— Местные жители, они как дети, необыкновенно любопытны. Они уже успели разобрать двигатель от моторной лодки и пару квадроциклов. Это было довольно давно, но с тех пор мы предпочитаем держать все за закрытыми воротами. Впрочем, обо всем этом вам расскажет руководитель нашей службы безопасности во время инструктажа. А сейчас вы можете отдохнуть с дороги, обустроиться в своих апартаментах. В пять часов жду вас на ужин по случаю вашего приезда. Будут почти все сотрудники.

Нашими апартаментами оказались две небольшие раздельные комнаты общажного типа, выходившие в малюсенький — полтора на полтора — тамбур, из которого можно было попасть в туалет, совмещенный с душевой. Не бог весть что, но после нескольких суток совместного пребывания в двухместной каюте с Юрием Иосифовичем я был рад и этому. Вы находились когда-нибудь в замкнутом пространстве с человеком под сто сорок килограммов весом? Такие люди зачастую сильно храпят, а еще из-за переизбытка веса они часто сильно потеют. Гартман делал и то, и другое, надеюсь, что не со зла, но мне от этого было не легче. И вот наконец — о радость! — я обрету свое персональное логово.

Приободренный, я помог профессору занести его сумки в комнату. Снаряжение экспедиции было решено хранить в моей комнате. Кем было решено, уточнять не буду, но я голосовал против. Комната размером два на четыре вообще не создана для того, чтобы ее перегружали лишним барахлом. Очевидно, осмотрев свои апартаменты, профессор пришел именно к этому выводу, так как, заглянув ко мне, он хитро прищурился и выдал замечательную фразу:

— Я смотрю, у вас здесь очень уютно, Эдуард, и стол есть. Я думаю, это помещение идеально подходит для нашей научной деятельности. — После чего вышел еще до того, как я успел поинтересоваться наличием стола в его собственной комнате.

В порыве мести я первым успел занять душевую и, как следует смыв с себя дорожную пыль, или уж не знаю, чем я мог покрыться за время четырехдневного путешествия на «Звезде Шанхая», продолжал сливать горячую воду из накопительного обогревателя, пока температура воды в обоих кранах не уравнялась.

После чего, известив профессора радостным криком о том, что душ свободен, я заперся в своей комнате, закрыл жалюзи и, спустя минуту, уже с блаженством укутался белоснежным одеялом на предусмотрительно заправленной к нашему приезду кровати. Из-под одеяла торчало только одно ухо, которым я тщательно мониторил обстановку за стенкой, в душе. Вот хлопнула дверь в тамбуре, очевидно, Николай Иосифович вышел из комнаты. Вот еще громче хлопнула дверь в душевой, с шумом полилась вода. Какая здесь слышимость, однако, и девчонку ведь не притащишь. Интересно, как тут на базе с женским полом обстоит? Однако странно. Никаких тебе возмущенных возгласов, никаких упреков. Он там что, моется? В ледяной воде? Судя по шуму из душевой, именно так и обстояло дело, а чуть позже я услышал звуки, окончательно меня обескуражившие. Гартман пел. Пением его протяжные завывания назвать можно было с большой натяжкой, но тем не менее я вполне отчетливо слышал:

Отчего так в России березы шумят?

Отчего белоствольные все понимают…

Титан! Стоик! Святой человек. Такого холодной водицей не проймешь. Ничего, будет повод, я придумаю что-нибудь поинтереснее. А пока я поплотнее завернулся в одеяло и мгновенно заснул. Я всегда хорошо сплю на новом месте.

Через два часа противно завибрировал будильник в наручных часах, а еще через час мы с Гартманом входили в помещение столовой, разместившееся на первом этаже верхней перекладины той самой буквы П, о которой я вам уже говорил.

Столы были сдвинуты вместе, и все происходящее чем-то напоминало небогатую свадьбу, для которой арендована районная столовая. Я бывал пару раз на подобных мероприятиях у своих однокурсников. Роль жениха с невестой, очевидно, отводилась мне и профессору, во всяком случае, место во главе стола приберегли именно для нас. Оставалось только надеяться, что обойдется без криков «Горько!» и прочих сопутствующих безобразий. Как ни крути, профессор был уже не молод, страдал ожирением и вообще не относился к тому типу мужчин, который вызвал бы у меня сексуальное возбуждение. Скажу вам честно, мужчины в принципе не вызывают у меня подобных эмоций. Я все больше по дамам. На столе в моей комнате лежало несколько листков бумаги, на которых поименно были перечислены все работающие на станции сотрудники, указаны их должности, гражданство и даже размещены небольшие цветные фотографии. Перед тем как направиться на званый ужин, я пробежал глазами список и теперь внимательно выискивал среди присутствующих тех особ женского пола, которые показались мне симпатичными на фото.

Скажу вам без лишней скромности, у меня превосходная память, особенно хорошо я запоминаю все то, что увидел или прочитал; когда я воспринимаю информацию на слух, результаты не столь впечатляющие, но лучше, чем у подавляющего большинства окружающих меня людей. Так что знайте: я крайне злопамятный парень.

Тех самых особ женского пола, которые заслуживали моего внимания, было всего две, и обе были замужем. Жаклин Беар — канадка, очевидно, французского происхождения, сидела совсем недалеко от меня, всего через три салата. Миниатюрная брюнетка с ослепительной белоснежной улыбкой и в столь же белоснежной водолазке, так замечательно обтягивающей ее довольно крупную для столь изящной фигуры грудь. Периодически эту белоснежную грудь и прекрасную улыбку от меня закрывал наклоняющийся к горячему муж Жаклин, Фредерик Беар, сорокалетний лысеющий орнитолог с выдающейся вперед нижней челюстью и носом, которому мог бы позавидовать любой из объектов его исследований. Сама Жаклин, как я узнал из буклета, была медсестрой и работала в местном медпункте.

Вторая красотка, такая же темноволосая, как и Жаклин, но только более высокая и с коротким каре, сидела совсем далеко от меня, почти на другом конце стола. Звали ее Берит Берг. Мне сразу же очень понравилось созвучие имени и фамилии. Я всегда обращал на это внимание, ибо по образованию я филолог и всегда находил особую красоту в том, как отдельные буквы складывались в порой неожиданно звучащие слова, те, объединяясь в группы, рождали предложения, которые, сливаясь в шумную толпу, давали людям тексты. Не просто тексты, а легенды, поэмы, повести, в которых пряталась, а иногда только в них и открывалась история больших народов и малых народностей. Именно по этой причине я и оказался на этом затерянном на краю географии острове.

Тем временем, пока я поочередно разглядывал брюнетку и брюнетку, Матиас Ларсен кратко представил нас присутствующим и провозгласил тост за наше прибытие на остров. Что именно он говорил, я не слышал, но, когда вся толпа радостно загудела и бокалы взмыли вверх со стола, я тоже не остался в стороне, схватил бокал с темно-коричневой жижей и опрокинул в рот. Виски, похоже, ирландский, неразбавленный. Недурно, очень недурно. Только льда не хватает.

До ведерка со льдом я сам не дотягивался и прибег к помощи месье Беара. Канадец явно был удивлен, когда я обратился к нему по имени, да еще на французском, который был явно не в ходу среди собравшихся. Так я получил лед и союзника. Лед мне был нужен для виски, а союзник не знаю зачем, но наверняка пригодится.

Не знаю, что у кого в голове было на самом деле, но, судя по обилию тостов за наше с Гартманом здоровье и за новых друзей из далекой России, общемировая политическая обстановка на обитателей базы явно не давила. Ученые в большинстве своем далеки от политики, а здесь, очевидно, собрались представители большинства. Лица у всех уже слегка раскраснелись, улыбки стали не столь интеллектуальны, но зато естественнее, а рюмки и бокалы делали свое дзынь все чаще и чаще. Не пили за столом только трое. Два охранника, которым, очевидно, предстояло заступать на ночное дежурство, и невысокий, крепко сложенный господин с коротко стриженным ежиком светлых волос. Джозеф Липман. Англичанин и психолог. И те, и другие вызывают у меня необъяснимую неприязнь, возможно, потому, что всегда стараются казаться умнее других. Непьющий англичанин вызывал у меня неприязнь вдвойне.

Это сугубо мое личное мнение, но думаю, что человек, который совсем не пьет, почти всегда с гнильцой. Это гниль либо от какой-то незримой болезни, либо гниль тоже невидимая, но еще более опасная, гниль душевная. Многие из тех, кто отказываются от алкоголя, просто боятся, что в состоянии алкогольной расслабленности не смогут себя контролировать, и эта гниль вырвется наружу, а окружающие увидят нечто такое, чего бы им лучше никогда не видеть. Вот по Гартману сразу видно — приличный человек, может перепить капитана дальнего плавания. Когда я во время пьянки на корабле вернулся из гальюна, где провел полчаса, не меньше, оказалось, что первый помощник уже ушел спать к себе в каюту, а капитан, уставившись остекленевшими глазами на экран небольшого телевизора, висевшего на стене, не реагировал на внешние раздражители. Юрий Иосифович добродушно похлопал отрубившегося морского волка по плечу и озорно подмигнул мне:

— Мы выиграли, два — один в нашу пользу.

Я так понял, что «один» — это я, и не стал спорить. Я и сам успел немного вздремнуть во время отлучки. Интересно, сколько времени меня не было.

На правах победителя Гартман достал из коробки пару запечатанных бутылок «Абсолюта» и сунул под мышку.

— Пойдемте, юноша, пора баиньки. Завтра мы будем в Гондурасе.

— В Гонду’русе, Юрий Иосифович, — поправил я профессора.

— Точно, в Гонду’русе, — согласился Гартман, — Гондурас — это то место, откуда мы приехали.

Держась за перегородки, мы, слегка покачиваясь, медленно шли к своей каюте. У двери профессор замер, о чем-то напряженно задумался.

— Старпом в отключке, капитан ничего не соображает, а корабль идет. Удивительно, юноша!

— Ничего удивительного, Юрий Иосифович, так принято. — Я мягко, но настойчиво пытался пропихнуть профессорскую тушу в каюту.

— Где принято? Кем? — изумился Гартман.

— Да везде принято, везде. Давайте спать уже, Юрий Иосифович.

— Везде… Это ужасно. — Профессор горько вздохнул.

Он захрапел раньше, чем его голова коснулась подушки.

Утром я проснулся от стука гигантского дятла, пытавшегося клювом проломить мне череп. Как только я открыл глаза, глупая птица мгновенно исчезла, однако стук не прекратился. Дверь сотрясалась от могучих ударов. Поскольку обнаружилась явная мистическая связь между входной дверью и моей головой, ибо с каждым ударом по створке моя бедная голова болела все сильнее, я поспешно отодвинул задвижку. В полумраке тамбура белел могучий торс профессора с накинутым на плечи розовым банным полотенцем. Прочими предметами гардероба Гартман не посчитал нужным воспользоваться в принципе.

— Сегодня что, день нудиста? — хмуро поинтересовался я.

— Сегодня наш первый рабочий день на острове, юноша, — громогласно известил меня руководитель экспедиции.

— Не вижу повода для столь бурного проявления восторга.

— Выпейте анальгинчику и откройте окно, мой юный друг. Вы поймете, что сегодня уникальный день.

— Как-то неохота поворачиваться к вам спиной, — протянул я с сомнением, но все же рискнул.

Когда я отодвинул жалюзи, то понял, что профессор был прав. День был уникальный. Это был тот редкий день, когда над Гонду’русом светило солнце.

Глава 3

В зале совета было немноголюдно. Готфрид призвал к себе только самых доверенных людей. Как это часто бывает, самые доверенные отнюдь не были самыми сообразительными, а конунгу, как никогда, был нужен толковый совет. Несколько сидящих вокруг каменного стола бородачей угрюмо смотрели куда-то в пол, время от времени вздохами выражая напряженную работу ума.

Ситуацию спасла присутствующая в зале Фрея, дочь Готфрида.

— На острове не так много мечей. Оружие на руках есть только у стражников, все прочее хранится под замком в оружейной. Надо собрать всю стражу и проверить меч у каждого воина. Затем надо осмотреть все мечи, хранящиеся в оружейной.

— Фрея, неужели ты думаешь, что тот, кто убил Алрика, так и ходит с окровавленным мечом в ножнах? — фыркнул Торбьорн. — Он уже давно вычистил оружие, на клинке не осталось и следа.

— Замечательно, — так же фыркнула в ответ дочь вождя, — мы узнаем, кто сегодня с утра начистил свой меч, и поинтересуемся, с чего бы такое рвение. Насколько я знаю, Торбьорн, твои богатыри не надраивают оружие ежедневно.

Торбьорн хмыкнул.

— Кроме того, отец, надо, чтобы было объявлено, что я буду проверять все мечи с помощью специального средства, которое позволяет увидеть даже смытую кровь.

— А оно у нас есть, доченька? — озадаченно уточнил Готфрид.

— Не важно, — отрезала Фрея, — пусть объявят, что я взяла его у людей, приплывших с Большой земли. Главное, чтобы в это поверили.

— Зачем нам обещать то, чего мы сделать не сможем? — продолжал недоумевать конунг.

— Затем, отец, что наказание за утерю меча, гораздо мягче, чем за убийство. В любом случае ты можешь быть уверен, что среди предъявленного тебе оружия не будет того клинка, которым отсекли голову несчастному Алрику.

— Алрик сам виноват, он слишком много болтал глупостей, — угрюмо пробурчал Готфрид.

— Ты только это на площади не скажи, папа, — резко отозвалась Фрея. — Алрика, конечно, следовало укоротить немного где-нибудь в районе языка, но не на всю же голову.

Конунг кивнул. Его красавица-дочь умела рассуждать, как настоящий мужчина. Точнее, большинству мужчин, находящихся в этом зале, следовало поучиться рассуждать, как Фрея.

— Хорошо, мы все сделаем так, как ты предлагаешь. Свен, Олле, помогите Торбьорну все организовать как можно быстрее.

Когда конунг принимал решение, то действовал быстро. Гулко хлопнула входная дверь. Все присутствующие обернулись на вошедшего. Седобородый Гуннар нерешительно мялся у входа.

— Гуннар, тебя каким ветром сюда занесло? — полюбопытствовал Свен — один из сидящих за столом советников Готфрида.

— Алрик ранил одного из нападавших. — Гуннар сделал нерешительный шаг вперед. — Я обнаружил кровь недалеко от берега, совсем рядом с тропой, по которой он шел к поселку.

— Это может быть его собственная кровь, — перебил Торбьорн, — убийца, очевидно, побежал к морю, чтобы бросить в него отрубленную голову, вот и наследил.

— Вот именно, что не наследил, — горячо возразил Гуннар, — даже удивительно, кровь есть только под самим телом убитого парня. Кровь с отрубленной головы не текла на землю вовсе, так, словно голову сразу же сунули в кожаный мешок или железный горшок.

— Горшок, ну ты скажешь, дед, — захохотал Свен, его толстые, отвисшие щеки побагровели. — В горшок кинули и суп сварили.

Однако его смех никто не поддержал. Увидев, что никто не смеется, осекся и толстяк.

— Я точно вам говорю, там, у берега, кровь одного из нападавших, — уверенно заявил Гуннар.

— Почему ты думаешь, что он был не один? — задала вопрос Фрея. — Перед тем как обезглавить, Алрику выстрелили в спину из лука. Разве не мог раненый убийца пустить стрелу?

Старик ненадолго задумался, а затем отрицательно покачал головой:

— Не мог, госпожа. С того места, где я обнаружил следы крови, выстрелить невозможно — одна из скал закрывает обзор. Стрелок гнался за Алриком, натягивая лук на бегу.

— Или он ждал в засаде чуть дальше от берега.

Старый Гуннар усмехнулся, огладил жидкую бороду.

— Госпожа очень умна, но она ошибается. В Алрика стреляли дважды. Первый раз стрела только оцарапала его, я думаю, задела голову.

— Старик, ты рассуждаешь так, словно видел все происшедшее, — с недоверием процедил молчавший до этого времени Свен.

— Я нашел стрелу, ее наконечник в крови, — Гуннар уже освоился и держался с достоинством, — но на теле Алрика других ран, кроме той стрелы, что торчала у него из спины, не было. А это значит, что ранен он был в голову, но совсем не сильно, так как смог бежать дальше.

— Ты молодец Гуннар, будь ты помоложе, ты мог бы сменить Торбьорна на посту начальника стражи, — не удержался конунг.

Торбьорн молчал, нахмурившись. Старый Гуннар сдержанно поклонился вождю:

— Я был моложе, Готфрид. Три конунга сменились на моем веку, но все они предпочитали держать при себе людей больше верных, чем зорких. Возможно, находясь при власти, зоркий человек может увидеть слишком много лишнего?

— Возможно, кто-то болтает слишком много лишнего, — рявкнул Торбьорн, — мы тебя выслушали, старик. Если тебе нечего больше сказать о происшедшем, то уходи. Хотя, быть может, ты благодаря своей зоркости сумел разглядеть и убийцу?

Гуннар лишь покачал головой и направился к двери, когда Фрея окликнула его:

— Подожди, старик. Ты сказал, что нашел стрелу. Она у тебя с собой? Покажи ее нам.

Гуннар медленно, чуть шаркая ногами, подошел к огромному черному столу, положил на него кожаную заплечную сумку. Все молча следили за тем, как старик достал из сумки переломленную надвое стрелу.

— О скалу ударилась, переломилась, — озвучил Свен то, что и так всем было очевидно.

— Стрела точно такая же, как и та, что торчала у Алрика из спины, — прогудел Торбьорн, — но что нам это дает? Таких стрел полно у каждого. Всего два мастера делают стрелы для охоты, эту изготовил, как мне кажется, Холле, но таких стрел тысячи.

— Не будем терять время, — подытожил конунг, — собирайте стражу и членов большого совета — всех, кто имеет право носить мечи. А тебя, старик, — обернулся вождь к Гуннару, — я благодарю. Не знаю, поможет ли нам твоя наблюдательность, в любом случае лучше знать хоть что-то, чем не знать совсем ничего.

Щелкнул замок калитки, и мы, сопровождаемые заместителем Ларсена по безопасности, наконец покинули территорию базы. Худощавый, широкоплечий, с тем типом лица, который часто по недомыслию называют интеллигентным. Высокий лоб, четко очерченные скулы, прямой римский нос, на котором прекрасно смотрятся очки в тонкой позолоченной, а может, и золотой оправе. В толпе ученых, собравшихся на этом клочке суши, Клаус Зиверс явно сразу сошел за своего.

Да и манера общения у бывшего майора бундесвера была весьма любезная. В буклетах, предоставленных нам при заселении, о его биографии не было сказано ни слова, однако перед выездом из Питера нас с профессором другие вежливые люди с интеллигентными лицами заставили внимательно ознакомиться с некоторыми документами, среди которых было и достаточно подробное досье херра Зиверса. Спецназовец, командир диверсионной группы, затем сотрудник антитеррористического центра. Непростого парня прислали немцы на, казалось бы, заурядную должность ответственного за безопасность небольшой базы на маленьком клочке земли, затерянном в холодных северных водах.

Еще на базе Зиверс выдал нам электронные браслеты, открывающие ворота, и навигаторы с подробной картой острова.

— Иногда туман такой, что не видно пальцев вытянутой руки, без навигатора перемещаться физически невозможно. Причем сгущается он так быстро, что нельзя успеть вернуться домой, если ты ушел дальше чем на километр. Местные жители если уходят далеко от поселка, то просто садятся на землю, заворачиваются в плащ и ждут, когда туман немного рассеется. Иногда им приходится так сидеть больше суток. Так что, для вашей же безопасности, не оставляйте их в комнате. Конечно, вам не придется сутки сидеть на холодных камнях, в браслеты вмонтированы GPS-передатчики, по ним мы всегда сможем вас найти.

— Никакой личной жизни, — возмутился я, — а если мне надо с кем-то уединиться? Про это сразу будет знать вся служба безопасности?

Зиверс с улыбкой кивнул:

— Хочу сообщить вам, Эдди, что все сотрудники женского пола, работающие на базе, замужние дамы и уединяться с ними, тем более пытаться сделать это тайно, крайне не рекомендуется. Это может испортить благожелательную атмосферу в нашем небольшом коллективе. Что же касается представительниц местного населения, то напомню, что перед отправкой сюда вы подписывали некоторые обязательства, в числе прочего было и обязательство по выполнению договора о дружбе, заключенного комиссаром ООН и местным конунгом. Согласно этому соглашению, физический контакт с представителями местного населения крайне ограничен, а сексуальные отношения находятся под категорическим запретом. Нарушитель данного положения будет депортирован с острова первым же рейсом, а до прибытия корабля будет помещен в изолятор.

— У вас еще и тюрьма тут есть? — изумился я.

— Изолятор, — поправил меня Зиверс. — Там достаточно комфортно, но скучно. А с учетом того, что рейсы на остров корабли совершают не чаще, чем раз в три-четыре месяца, то скучать можно довольно долго.

— И давно это соглашение приняли?

— Лет тридцать назад.

— В него давно пора внести поправки, — уверенно заявил я.

— Все может быть. — Легкая улыбка по-прежнему не покидала лицо Зиверса. — Вам надо направить письменное предложение в комиссариат ООН по делам народов Севера. Его непременно рассмотрят.

— Угу, завтра же и накатаю.

На этом наша легкая дискуссия была завершена, и Зиверс продолжил инструктаж:

— На карте в навигаторе выделены зоны трех цветов, так называемый светофор. Самая маленькая — зеленая зона — территория в радиусе километра от базы и портовая часть. По зеленой зоне вы можете перемещаться без всяких ограничений, все, что от вас требуется, — это возвращаться на базу до десяти вечера.

— Это знакомо, — кивнул я, — у мамы, помнится, примерно такие же требования были, только я тогда маленький еще был.

— Сейчас вы, несомненно, выросли, — согласился Клаус, — но требования сохранились. Так бывает. И взрослая жизнь состоит из ограничений. Продолжу. Желтая зона. Северо-западная часть острова. Там нет лесов и населенных пунктов, местные заходят туда достаточно редко. Ваше пребывание там достаточно свободно, однако перемещаться можно минимум по двое, и вы должны за день оставить уведомление в службе безопасности. Это делается только для того, чтобы мы точнее вас могли отследить и вовремя прийти вам на помощь в случае необходимости. Красная зона. В нее входят Новый город с прилегающими окрестностями и поселок рыбаков. В жилые районы мы входим только, заранее уведомив местные власти, и с сопровождающим.

— Какие строгости. Не чересчур?

— Однозначно не скажешь, — пожал плечами немец, — но всему есть свои причины. Почти за пятьдесят лет с момента, как остров открылся остальному миру, здесь совсем ничего не менялось, только раз в год приходил корабль, груженный углем и минимальным набором простейших предметов первой необходимости.

— Я помню, в шестьдесят восьмом году был репортаж про остров в программе «Время», — отреагировал профессор, — я был еще совсем мальчишкой. Было так удивительно слышать про то, что где-то на Крайнем Севере благодаря снимкам со спутников обнаружена земля, где живут люди, причем белые люди, как в настоящем средневековье. До этого слово «дикари» ассоциировалось у меня только с аборигенами каких-то тропических островов.

— Удивительно, как их за эти годы еще никто не окультурил, ну или хотя бы не колонизировал. Это же соответствует европейским традициям? — Я подмигнул Зиверсу, но тот только усмехнулся и промолчал.

— Момент был неудачный. А может быть, как раз удачный, кто знает, — ответил мне Гартман, — американцы тогда сильно увязли во Вьетнаме, у них шли постоянные волнения и демонстрации. Люди требовали вывода войск. Джонсон досиживал в Белом доме последние месяцы. Новая агрессия и обострение отношений с Советским Союзом были никому не нужны. Территориально, да и исторически на ост ров, очевидно, могли бы претендовать Норвегия, Британия или Исландия, но они не смогли выработать единой позиции, и тогда с подачи СССР ООН приняла решение о демилитаризированном статусе острова, что-то наподобие Антарктиды. И только два года назад была принята программа развития этой территории.

— Да, так и есть, — подтвердил Зиверс, — за это время на острове уже начали строить больницу и почти решен вопрос по школе. К сожалению, Россия не сразу включилась в действующую программу, возможно, с вашим при бытием ситуация изменится.

— Не сомневайтесь, Клаус, если уж мы где появились, то непременно оставим свой след в истории.

— Главное — сильно не натоптать. — Искаженная акцентом фраза на русском языке резанула ухо.

— Да вы шутник, господин Зиверс, — усмехнулся Гартман, — шутник-полиглот.

— Не думаю, что раскрыл для вас что-то новое, — немец вновь перешел на английский, — уверен, что соответствующие службы ознакомили вас с моим досье.

Гартман хотел ответить, но я успел быстрее:

— Вы знаете, Клаус, я вас разочарую. Нет. Ваше досье мы не видели. Досье Ларсена нам показывали, еще парочку, а ваше, извините, нет. Сказали, что фигура зама по безопасности слишком незначительна и не заслуживает нашего пристального внимания.

Зиверс некоторое время шел молча рядом с нами, затем резко остановился.

— Вы конфликтный человек, Эдди. Остров — это замкнутая система. Не лучшее место для конфликтов.

— Весь наш мир замкнутая система. Чтобы его покинуть, как правило, надо умереть. И тем не менее вся мировая история — это история конфликтов. Парадокс, не правда ли?

Наконец мы достигли вершины, на которую поднимались во время нашего непринужденного общения. То, что я увидел с перевала, заставило меня забыть о Зиверсе, а точнее, заставило меня забыть обо всем на свете. Открывшаяся картина потрясала своим величественным великолепием. Гартман, не менее пораженный увиденным, замер рядом со мной.

Представьте себе блюдце диаметром порядка двадцати километров, наполненное водой. Представили? Сомневаюсь. Но именно такое блюдце лежало прямо перед нами. Чтобы достичь его, оставалось лишь спуститься вниз с той самой точки, на которую мы так долго взбирались. Вода в блюдце, подогреваемая гигантским невидимым кипятильником, интенсивно парила и, казалось, вот-вот закипит. По счастью, так казалось вот уже почти тысячу лет, именно столько племена русов и гондов жили на берегу этого удивительного озера.

С вершины холма был отлично виден растянувшийся на несколько километров вдоль изогнутой береговой линии Новый город. Именно так назвали свое пристанище занесенные сюда по воле волн поселенцы. Людей на таком расстоянии было не разглядеть, видны были лишь темные коробки домов, да кое-где поблескивали на солнце медные крыши. Относительно пологая полоска земли, окружающая озеро, не превышала по ширине десяти километров, затем градус уклона резко возрастал, постепенно переходя в почти отвесные склоны. Гигантская горная гряда окружала долину, защищая ее от холодных ветров, которые в этих широтах были холодными вне зависимости от того, северные они или южные. Хотя, с научной точки зрения, называть все эти вершины отдельными горами, очевидно, было неправильно. Как зубья короны представляют собой части единого целого, так и эти каменные гиганты были частью одной гигантской горы, равной которой в мире больше не было. Весь остров и был, по сути, этой одной горой невероятных размеров. Это был пусть не самый высокий, но зато самый большой в диаметре вулкан в мире, в гигантском кратере которого находились и озеро, и город, и тысячи его обитателей. Вода в озере, постоянно подогреваемая теплом, исходящим из чрева гигантского вулкана, постоянно была теплой, ее температура, как я знал, никогда не опускалась ниже двадцати градусов, а порой достигала и двадцати пяти. Всяко теплее, чем в Байкале. Благодаря этому в долине и существовал уникальный микроклимат, позволявший ее обитателям вполне сносно жить в тех широтах, где, как правило, хорошо приживалась лишь вечная мерзлота. Пар, интенсивно поднимающийся с поверхности воды, был причиной почти круглогодичных туманов. С одной стороны, этот туман безжалостно скрывал солнце, а с другой, этот же туман сотни лет скрывал и сам не такой уж маленький остров от глаз пиратов, китобоев и прочих первооткрывателей. Хотя кто знает, может быть, все это была одна сторона, и острову было бы гораздо лучше, если бы цивилизация обнаружила его пару сотен лет назад. Тогда жители его наверняка бы приняли участие если уж не в первой, то хотя бы во второй мировой, а не влачили столь скучное и размеренное существование. Ведь история любой страны — это история завоеваний. Ее. Ею. А этим бедолагам за тысячу лет и вспомнить нечего!

— А ведь мы стоим на ободке гигантской кастрюли, в которой что-то варится на медленном огне, — задумчиво пробормотал Гартман.

— Главное — не оказаться здесь, когда эта кастрюлька закипит.

— Вам не о чем беспокоиться, — Зиверс снисходительно улыбнулся, — коллега профессора Гартмана, господин Робертс, проводит постоянный мониторинг процессов, происходящих на глубине озера. Он считает, что ситуация стабильна. Этот остров не опаснее Йеллоустонского парка.

— Не уверен, что это хорошее сравнение. — Профессор был все так же серьезен.

— А что, в Йеллоустоне опасно? Я там был как-то с отцом.

— Есть такие оценочные суждения. — Гартман почесал изогнувшуюся домиком густую бровь. — Они, конечно, весьма условны, и вероятность гигантского извержения в Йелоустоне равняется четырнадцати стотысячным доли процента в год.

— Ну, так у нас есть девяносто девять целых и еще фиг знает сколько стотысячных долей, что в этом году ничего не случится. Ни здесь, ни в Йеллоустоне.

— Девяносто девять тысяч девятьсот восемьдесят шесть. — Кроме русского Зиверс, оказывается, владел и азами математики.

— Вы, несомненно, правы с точки зрения арифметики, господин Зиверс, — откликнулся на наши вычисления Юрий Иосифович, — однако все эти расчеты основаны лишь на данных по нескольким предыдущим извержениям, а геологические процессы не происходят по расписанию, предсказать их полностью невозможно.

— Вы очень пессимистично настроены. — Немец смотрел в сторону озера, словно ожидая, что оно закипит прямо в эту минуту.

— Что вы, герр Зиверс, все совсем наоборот, иначе бы я сюда не приехал. Однако своих партнеров, как и своих противников, стоит трезво оценивать. Во избежание недоразумений.

— Вы это сейчас говорите о вулкане или обо мне? — не понял немец.

— Я геолог, герр Зиверс, меня в первую очередь интересуют геологические процессы. — Гартман извлек откуда-то из-под куртки небольшой походный бинокль и начал осматривать долину, давая понять, что разговор окончен.

Я хлопнул Зиверса по плечу:

— А вот я совсем не геолог, герр Зиверс.

Некоторое время мы стояли молча, любуясь удивительным пейзажем. Потоки пара белыми струями непрерывно текли вверх, где на высоте нескольких сотен метров, чуть выше вершин скал, окружающих долину, цеплялись друг за друга, сплетались в узлы причудливой формы и, наконец, превращались в мягкую, но прочную ткань облаков. Где-то над нами дул сильный ветер, совсем не ощутимый даже на перевале. Этот ветер подхватывал только образовавшиеся в голубом небе куски бело-серой ткани, скручивал их и уносил куда-то в океан, освобождая место для все новых и новых полотен. Я знал, что пройдет еще несколько часов, ветер стихнет, и непроглядная унылая пелена накроет остров, укутает и спрячет его так, что он будет невидим даже всевидящим камерам висящих на орбите космических аппаратов.

— Идем вниз? — Я хлопнул немца по плечу и уже сделал шаг вперед, намереваясь начать спуск в долину, но Зиверс придержал меня за рукав.

— К сожалению, долину вы сможете посетить только завтра. Я уже внес вас в предварительную заявку. Господин Гартман сможет приступить к работе в компании со своим американским коллегой, а вас, уважаемый «не геолог», будет ждать представитель местной церкви.

Увидев мое удивление, Клаус снисходительно пояснил:

— Островная библиотека, если это можно так назвать, а также архив находятся в ведении здешней церкви. Она же выполняет роль цензора. Так что вам придется иметь дело с местными иерархами.

— Да уж, обрадовали, — я передернул плечами, — никогда попов не любил.

Зиверс в ответ усмехнулся:

— Вы так много всего не любите, Эдди. Я бы сказал, чересчур. Но в данном конкретном случае, пожалуй, с вами соглашусь. Я сам недолюбливаю служителей культа, причем не важно какого. Ну а местные персонажи, — он еще раз усмехнулся, — я думаю, вы заставите друг друга попотеть.

— Потеть вместе с попом, вот уж радость. Мне достаточно того, что я делю душевую на двоих с профессором.

— Вы же не принимаете душ одновременно? — уточнил Зиверс.

— Нет, но профессор оставляет сушиться в душевой свое нижнее белье.

— А что же, я должен сушить белье в своей комнате? — Гартман был, как всегда, рассудителен. — Там я провожу гораздо больше времени, чем в душевой. Я не возражаю, если и вы будете вывешивать свое рядом. Или вы не стираете?

— Я бы с радостью, профессор, но ваши семейные труселя занимают все пространство нашего санузла. В него невозможно зайти, чтобы в них не запутаться.

— Это хорошо, когда в отношениях партнеров много юмора, — глубокомысленно заметил Зиверс и добавил: — А сейчас я предлагаю пройти в порт. Там вы сможете получить все необходимое вам оборудование и прочий груз вашей экспедиции.

Мы двинулись в сторону берега. Несколько сотен метров все шли в задумчивом молчании. В конце концов мне это надоело и я догнал немца.

— Скажите, Клаус, а почему вам попы не нравятся?

Зиверс, прищурившись, взглянул на меня, словно решал, стоит ли говорить со мной серьезно. Тем не менее он ответил:

— Мой отец тоже был военный. Когда я был мальчишкой, он учил меня, что надо говорить либо правду, либо говорить, что ты эту правду не знаешь. А когда слово «не знаю» заменяют словом «верю», то ничего хорошего из этого не выходит.

— О, ваш отец был мудрый мужчина.

— Почему был? — улыбнулся Клаус. — Он и сейчас вполне здоров.

— Entschuldigen Sie[4], это хорошо, когда родители здоровы. Ну а насчет веры ваш отец попал прямо в точку.

— Да, я с ним полностью согласен, — кивнул Зиверс, — еще в училище, когда мы изучали военную историю, я обратил внимание, как много войн было под знаменем веры. Не обязательно в Бога, но в любом случае это была слепая, ни на чем не основанная вера. Если бы вожди на своих знаменах вместо «я верю» писали бы «я не знаю», человеческая история была бы гораздо гуманнее.

— Как с такими взглядами вы попали в армию? — поинтересовался Гартман.

— Мне с детства нравилась военная форма, — рассмеялся Зиверс. — Осторожно, здесь крутой спуск.

Порт был уже виден, до него оставалось не более километра. Множество поставленных друг на друга морских контейнеров разного цвета издалека казались элементами гигантского конструктора.

— Клаус, правильно ли я понял, что, как истинный сын своего отца, вы всегда говорите правду? Или это слишком нескромный вопрос?

— Я бы сказал, что это слишком наивный вопрос, но я отвечу на него так. Я всегда старюсь говорить правду, если только это не противоречит интересам службы или моей страны.

— Службы? Но вы же уже не военный, если я правильно понимаю.

— И тем не менее. В каком-то смысле я исполняю обязанности начальника здешней полиции.

— Вот как? Вы комиссар полиции Гонду’руса? Это круто!

— Нет, только базы. Во внутренние дела аборигенов мы не вмешиваемся. Кстати, — Зиверс внимательно всмотрелся куда-то вдаль, — если не ошибаюсь, сейчас вы познакомитесь с конунгом этого острова, зовут его Готфрид, весьма колоритная фигура, хотя, как мне кажется, вас больше заинтересует его дочь.

— Дочь? Она взрослая?

— Сейчас вы с ней познакомитесь, вон она идет рядом с отцом.

Теперь я видел и сам. В нескольких сотнях метров от нас по другой тропе по склону спускалась целая делегация. На мгновение у меня возникло ощущение, что я присутствую на съемках исторического фильма и нам навстречу идет массовка, одетая так, словно они все сбежали с показа Рика Оуэнса. Черная кожа, черная кожа и еще черная кожа, кое-где разбавленная небольшими полосками меха. И над всем этим кожаным великолепием — шикарные шевелюры и не менее шикарные бороды. У нескольких мужчин я заметил на поясе мечи. Впереди внушительной колонны шли два гиганта. Я бы даже сказал, один гигант и один великан. Да, я лингвист. Да, я знаю, что это синонимы. Но как выразиться иначе, если один из мужчин был на голову выше большинства своих соплеменников, а шагающий с ним рядом рыжий бородач был еще на полголовы выше и, как мне показалось, шире в плечах. Хотя, возможно, все дело было в меховом плаще, наброшенном на эти самые плечи.

— Что за монстр рядом с вождем?

— Это Торбьорн, начальник стражи и ближайший советник вождя. Будьте с ним осторожны.

Я не успел уточнить, чем вызвано такое предостережение. Обе наши тропинки постепенно сближались и вскоре должны были слиться в одну. Зиверс замедлил шаг.

— Окажем конунгу уважение, пропустим его вперед.

Увидев Зиверса, с которым был, очевидно, хорошо знаком, конунг приказал своим людям идти дальше, а сам в сопровождении рыжебородого и неожиданно появившейся из-за его спины светловолосой девицы шагнул нам на встречу.

— Рукопожатие у них в ходу, — бросил через плечо нам Зиверс и с широкой улыбкой устремился навстречу местному повелителю.

Он пожал руку вначале конунгу, затем начальнику стражи. Глубоким поклоном головы поприветствовал дочь вождя. Затем дошла очередь и до нашего представления. Конунг и второй верзила с восхищением смотрели на Гартмана, который ростом не уступал вождю, а шириной плеч, не говоря уже об обхвате талии, мог легко поспорить с рыжебородым.

Зиверс представил профессора:

— С твоего разрешения, конунг, господин Гартман будет изучать ваше удивительное теплое озеро. Сам он приехал из страны, которая находится далеко на востоке. В его стране есть большие озера, но вода в них холодна круглый год.

Затянутые в кожу здоровяки долго жали Гартману руки, похлопывали его по плечу, словно проверяли, крепко ли он стоит на ногах. Профессор в долгу не оставался, они явно понравились друг другу. Подобное к подобному. Вождь и его рыжебородый приятель обменивались восхищенными возгласами, а затем выразили свое одобрение тому факту, что на их землю прибыл столь достойный муж.

Говорили они на гонду, так именовали свой язык сами жители острова, так звали его и обитатели базы, на мой взгляд, это было что-то очень близкое к древнескандинавскому, norrœnt mál — северная речь, как сказали бы лет эдак тысячу тому назад.

Я напряженно вслушивался в их разговор и с нарастающей радостью чувствовал, что понимаю почти все, что сейчас говорят, более того, я и сам могу поддержать беседу.

— Наш юный друг приехал сюда специально, чтобы прочитать старинные рукописи, которые вы храните много лет, — наконец обратил на меня внимание Зиверс.

— Вот как? — удивился конунг, скользнув по мне пренебрежительным взглядом. — Ему придется пробыть здесь достаточно долго, чтобы научиться понимать нашу речь, а для того, чтобы разобрать старые тексты, и того дольше.

— Если великий князь не будет возражать, то я постараюсь ознакомиться с рукописями уже завтра. — Я сдержанно поклонился конунгу.

Глаза полезли на лоб не только у Готфрида и сопровождающего его рыжебородого. Зиверс тоже с изумлением уставился на меня. Гартман одобрительно похлопал меня по плечу и громко прошептал, естественно, на русском:

— Один — ноль, мы ведем. Добей их.

— Совсем недавно вот с той вершины я увидел ваше удивительное озеро и вашу прекрасную, особенно в этот солнечный день, долину. Они восхитительны, и можно подумать, что нет на свете ничего прекраснее их удивительной красоты. Но знаете что? Это не так.

Готфрид недоуменно нахмурил брови.

— Все это великолепие меркнет перед красотой твоей дочери, великий князь.

Возможно, вы скажете, что обращение «великий князь» не очень уместно по отношению к правителю острова, который с трудом можно разглядеть, причем не на каждой карте мира. Однако спросите у любого знакомого князя, что он думает по этому поводу, и вы убедитесь, что кашу маслом не испортишь.

— Да, моя дочь Фрея действительно прекрасна, — рассмеялся довольный конунг, — ты очень быстро все замечаешь, юноша. Хотя после того, как ты, пробыв на нашей земле всего одну ночь, заговорил на нашем языке, я думаю, что у тебя много способностей, и недаром правители твоего народа выбрали именно тебя для твоей миссии.

Сама Фрея не проронила ни слова. Она с легкой усмешкой смотрела на меня, очевидно привыкшая к разнообразным знакам внимания.

— Слава о красоте твоей дочери, конунг, дошла даже до нашей далекой земли, поэтому я привез ей подарок, достойный ее не только как самой прекрасной девушки на этом острове, но и как дочери великого вождя.

— Да? — не удержался от изумления Зиверс.

— Да! — убежденно подтвердил я, не представляя, что именно буду дарить красотке.

А в том, что Фрея действительно была красоткой, не могло быть и тени сомнений. В ней все было идеально, во всяком случае, все из того, что я смог рассмотреть. Этот нежный овал лица, эти чуть порозовевшие щечки, этот очаровательный совсем не скандинавский носик, эти глазищи, на которые можно было смотреть бесконечно. И, наконец, волосы. Белые вьющиеся кудри, достающие Фрее почти до пояса. Да я такое только в мультиках видел! А какая фигура! Вот у вас кто любимый герой из фильмов «Марвел»? У меня — Черная вдова. Ей больше всего идет обтягивающее трико. Девушке, только что отвернувшейся от меня и зашагавшей упругим шагом в сторону берега, тоже очень подошло бы латексное трико. Но и в штанах из тонкой, судя по всему, отлично выделанной кожи, она выглядела убийственно. Убийственно для моего чувства сексуального самосохранения.

Вся наша мужская компания нестройным шагом направилась вслед за Фреей. Я пересказывал Гартману наш разговор с вождем.

— Идея с подарком меня смущает, — бубнил шагавший рядом профессор, — мне кажется, у нас в багаже нет ничего достойного. Хотя, знаете, у меня есть запечатанная упаковка с каким-то парфюмом. Не знаю, зачем жена мне его положила. Он, конечно, мужской, но не думаю, что на острове так сильно разбираются в современной парфюмерии.

— Спасибо, Юрий Иосифович. Подарок я хочу вручить завтра, так что у меня еще есть время подумать, а одеколон свой вы вполне можете мне подарить, вам он, я думаю, без надобности, князь в вас и так уже влюбился. А его рыжий приятель и подавно. Вы там поосторожнее с ними.

— О времена, о нравы, — недовольно пропыхтел Гартман.

В порту уже вовсю кипела работа. Аборигены подходили к зоне выдачи, закидывали на плечо груз, на который указывал палец кладовщика, и отправлялись в далекий обратный путь. Несколько человек загрузили какие-то ящики на небольшие тележки, в которые были запряжены унылые серые ослы. Предстоящий затяжной подъем их, очевидно, тоже не радовал. Ослы появились на острове недавно, одновременно с началом поставок в Гонду’рус гуманитарной помощи. Животный мир острова был не то чтобы совсем скуден, однако копытных на нем отродясь не водилось, да и вообще, с тем, что во всем прочем мире называют домашними животными, островитянам не повезло. У них не было ни коров, ни овец, ни свиней. По ночам не лаяли друг на друга собаки, а кошки не терлись у ног хозяев. Все это разнообразие на острове заменяли зайцы, обеспеченные круглогодичной зеленой травой, и песцы, не менее круглогодично обеспеченные зайцами. В принципе двух этих четвероногих тварей, особенно с учетом изобилия рыбы и птицы, островитянам вполне хватало.

Мы подошли к углу площадки, где стоял наш груз. Все контейнеры на месте, пломбы целы. Надо было приступать к работе. За оставшееся до наступления сумерек время мы с Гартманом планировали перевезти все необходимые вещи на станцию, распаковать часть оборудования и приспособить один из контейнеров под лабораторию для экспериментов профессора. Когда мы освобождали один из контейнеров, я затылком почувствовал пристальный взгляд и максимально непринужденно обернулся. Она смотрела на меня и улыбалась. Я тоже улыбнулся ей и понял, что Фрея любовалась вовсе не мной. Заодно я понял, что именно подарю завтра дочери вождя.

Глава 4

— Все здесь собрались? — Готфрид мрачно смотрел на построившихся на площади стражников и членов совета, всех, кто имел право носить меч в мирное время.

— Да конунг, все здесь. — Торбьорн тоже был мрачен. — Чем быстрее мы найдем убийцу, тем лучше. Люди слишком много болтают.

— Люди тем и отличаются от животных, что болтают, такова воля Божья, — буркнул конунг. — Начинайте.

— Оружие к осмотру, обнажить мечи, — зычный голос начальника стражи был слышен не только на площади, — подходим по одному, кладем меч на стол.

Стражники с дружным лязгом обнажили оружие, однако многие члены совета не торопились, всем своим видом показывая, что Торбьорн им не указ.

— Достойно ли подозревать лучших мужей в подлом убийстве? — послышался недовольный голос.

Это был Ульрих Дикий, один из самых уважаемых членов совета, один из тех, с кем Готфрид никогда не мог найти общий язык с тех самых пор, как с совсем небольшим перевесом победил на выборах конунга. С тех пор прошло уже два десятка лет, но Ульрих так и не простил этого поражения ни себе, ни Готфриду.

— Все знают, Ульрих, что убийство совершено именно мечом. Никто из лучших мужей не сообщил о пропаже своего меча. Нет ничего зазорного в том, чтобы показать свое оружие. Чтобы это было понятно даже тебе, я сделаю это первым.

Готфрид выхватил свой меч и с удовлетворением заметил, как вышедший было из толпы Ульрих, отшатнулся.

— Приступай, Фрея, — скомандовал конунг дочери.

Фрея незамедлительно подошла к столу.

— Как мы узнаем, когда она обнаружит меч убийцы? — нашел в себе смелость задать вопрос Ульрих.

— Если жидкость из этого сосуда коснется меча, на котором была кровь убитого Алрика, она закипит прямо на клинке, — Фрея уверенно смотрела в глаза Ульриху, — так сказали люди, приплывшие с Большой земли.

— Да уж, наши предки сказали бы, что это колдовство, а теперь не знаешь, что и думать, — пробурчал Торбьорн.

— Нечего болтать, доставай свой меч и клади на стол, — отозвался Готфрид.

Начальник стражи горестно вздохнул, и на столе появился второй меч. Несколько капель коричневой жидкости упали на сталь и тут же скатились на деревянные доски.

— Мне скрывать нечего, — громогласно заявил Ульрих и подошел к столу. За ним в очередь выстроились и остальные.

Фрее помогали Свен и Олле, очередь двигалась быстро, и вот наконец последний из подошедших к столу стражников положил свой меч на стол. Собравшаяся вокруг толпа затаила дыхание. Все переводили взгляды со стола, на котором лежал меч, на растерянное лицо стражника и обратно. Фрея не торопилась. Она наклонилась над столом, поднесла пузырек с волшебной жидкостью к клинку и наклонила его. Капля упала на сталь. Толпа ахнула.

— Вы видите, вы видите это? — вскрикнул облегченно стражник. — Я ни в чем не виноват!

Он схватил свой меч со стола и смешался с толпой.

— Что же дальше, Готфрид? — язвительно полюбопытствовал Ульрих. — Нет ли у людей с Большой земли волшебного глаза, представ пред которым убийца сразу же выдаст себя?

Конунг еще не решил, что сказать в ответ, когда зазвучал негромкий приятный голос, заставивший всех замолчать:

— Многоуважаемый Ульрих, несомненно, знает, что дар всеведения свойственен лишь богам, а люди, приплывшие с Большой земли, всего лишь люди. Иногда людям так трудно узнать правду, особенно ту, которую кто-то усиленно пытается скрывать. И если конунг Готфрид и глава стражей Торбьорн пытаются приоткрыть завесу тайны, то честь им и хвала. А наш долг как достойных сынов своего народа оказывать им в этом всяческое содействие. — Вставший рядом с Готфридом первосвященник провел руками, нарисовав в воздухе большой круг.

Люди в толпе повторили его движение.

— Конунг благодарит всех за содействие и просит вернуться к своим обычным занятиям! — рявкнул толпе Торбьорн.

Люди начали расходиться с площади, и вскоре на ней почти никого не осталось.

— Приветствую тебя, Верховный хранитель. — Готфрид склонил голову, и первосвященник быстро начертил круг, едва не касаясь пальцами волос конунга.

— Рад видеть тебя в добром здравии, князь, — Готфриду показалось, что он услышал иронию в мягком голосе Верховного хранителя, — вижу, что заботы окружили тебя со всех сторон, как горы окружают нашу дарованную богами долину.

— Я думаю, Ладвик, ты прекрасно знаешь о моих заботах, — тон конунга стал не таким приторно-учтивым, — их все больше с каждым днем. К сожалению, не так быстро растет число тех, кто готов помогать мне в решении этих забот.

— Ты князь, ты можешь приказать любому, — с улыбкой отозвался Ладвик.

— Можно приказать служить, но нельзя приказать стать единомышленником, — проворчал Готфрид.

Ладвик помолчал, затем бросил недовольный взгляд на стоявшую неподалеку и, очевидно, слышавшую весь разговор Фрею.

— Я сам и все братья нашей церкви готовы в любой миг прийти тебе на помощь, князь. Тебе стоит молвить лишь слово. Однако, — он поднял руку, не давая себя перебить, — ты знаешь мое мнение об источнике наших бед.

— Я знаю, Хранитель, — Готфрид провел рукой по бороде, — я знаю твое мнение о том, что было, но я не знаю твоего мнения о том, как нам надо поступить. Как, Хранитель?

— Ты говоришь — нам? — переспросил Ладвик. — Ты — правитель этой земли, ты волен принять то решение, которое подсказывает тебе разум.

— Мой разум подсказывает мне, что Верховный хранитель, считающий причиной всех бед людей, прибывших на наш остров с Большой земли, хочет остаться в стороне от вопроса, что же нам с этими людьми делать? — раздраженно повысил голос конунг. — Хотя мне лично вообще непонятно, а можем ли мы сделать хоть что-то?

— Церковь не может вмешиваться в мирские дела, князь, — смиренно склонил голову священник.

— Она никогда из них и не вымешивалась, — буркнула себе под нос Фрея, однако Ладвик услышал.

Он укоризненно посмотрел на Готфрида, затем перевел взгляд своих необычайно пронзительных голубых глаз на Фрею. Что он собирался сказать, так и осталось неизвестно. Разговор был прерван оглушительным ревом мотора. На площадь, поднимая густые клубы желтой пыли въехал ярко-красный квадроцикл с двумя седоками. Сделав эффектный разворот, железная машина остановилась прямо перед конунгом.

Первым с квадроцикла соскочил сидевший сзади пассажир. Когда он снял с головы шлем и нервно сунул его в руки водителю, все с удивлением увидели, что это был не кто иной, как местный архивариус.

— Альбер, ты ли это? — расхохотался Торбьорн, хлопнув по спине и без того неуверенно стоящего на ногах после стремительной гонки архивариуса.

Тот присел от удара мощной ладони и, ничего не ответив грубияну, подбежал к Верховному хранителю и что-то зашептал ему на ухо.

Тем временем снял шлем и человек, управлявший квадроциклом.

— Да это тот самый юноша, который выучил наш язык еще до того, как ступил на нашу землю! — воскликнул конунг. — Хранитель, я тебе вчера о нем рассказывал, именно он хочет прочитать древние рукописи. Если память мне не изменяет, его зовут Эдди.

— Жаль, что юноше не объяснили правила поведения на нашей земле, — сухо отозвался Хранитель, — согласно договору, чужаки не могут въезжать в город на своих громыхающих железяках.

— Да, парень, — Торбьорн, положил ладонь на рукоять меча, — Верховный хранитель прав, ты нарушил условие договора. — Он ухмыльнулся и, обернувшись к конунгу, спросил: — Что будем делать, Готфрид, неужто казнить? Может, на первый раз ограничимся отсечением руки?

— Я думаю, это будет справедливо, — чуть подумав, согласился Готфрид, — только надо решить какой, правой или левой. Ладвик, какой ты дашь нам совет?

Верховный хранитель задумчиво смотрел то на князя, то на наглого юнца. Все молча ждали его решения.

— Я дам вам совет, тебе, конунг, и тебе, начальник стражи. Совет мой прост. Вам стоит вспомнить о том, что вы были детьми тогда, когда этого юнца еще не было на свете. Посему негоже вести себя словно озорные мальчишки, надувающие через соломинку озерную жабу. Что касается нашего гостя, то думаю, он понял свою ошибку и больше не осмелится повторить ее. Я прав, Эдди? — Хранитель замолчал в ожидании ответа.

Верховный хранитель смотрел на меня вполне доброжелательно, однако я понимал, что он мне совсем не рад. Не могу сказать, что это сильно меня огорчило, заводить с ним дружбу я вовсе не собирался.

— Приветствую тебя, великий князь. — Я соскочил с квадроцикла и поклонился конунгу, с удовольствием заметив, как поморщился Ладвик при слове «великий». Очевидно, подобным эпитетом на острове именовали только его самого. — Как я вижу, возникло некоторое недопонимание, почему я появился здесь на этой самой громыхающей железяке. Я отнюдь не собирался нарушать договор, более того, смею заверить, я его даже не нарушил.

— Парень, ты уж совсем не наглей, мы же все видели, как ты только что прикатил сюда в облаке пыли и с таким грохотом, что в соседних хозяйствах зайцы неделю не будут давать потомство.

— Не верь глазам своим, Торбьорн, на этой железяке приехал вовсе даже не я, а ваш замечательный архивариус. Я всего лишь сидел рядом с ним. Как я смог бы приехать именно сюда, не зная дороги?

В задумчивости начальник стражи почесал могучий живот.

— Но это совсем не главное, Торбьорн, главное то, что это не просто железяка, это подарок.

Как же она красива, особенно сейчас, когда, не в силах сдержать удивление, смотрит на меня своими широко распахнутыми глазищами.

— Подарок? — переспросил Торбьорн.

— Да. Вчера я обещал сделать подарок дочери конунга, прекрасной Фрее. И это мой подарок для нее. А поскольку это подарок, то хватит называть его железякой, слово «квадроцикл» наверняка вам всем уже знакомо. Можно говорить квадра, так проще.

Пока все ошарашенно молчали, Фрея подошла к квадроциклу и с интересом его рассматривала.

— Как тебе мой подарок, Фрея? — полюбопытствовал я, хотя ответ был очевиден.

— Он прекрасен. — Она провела рукой по кожаной обшивке сиденья, еще хранившей тепло моей задницы. Хотя тепло от задницы архивариуса там тоже осталось.

Что касается квадрика, то он действительно был великолепен. Ярко-красный, с черными пластиковыми накладками, хромированные диски. А еще движок восемьсот пятьдесят кубиков, если это вам о чем-то говорит, электрическая лебедка и, наконец, вишенка на торте — саморучно прикрученные номера, которые я заказал в Питере перед отъездом.

001 RUS — таких точно больше ни у кого нет на острове. Была мысль еще поставить синий проблесковый маячок, но от этого креатива было решено отказаться. Я всегда себя относил к людям, знающим чувство меры.

Тем временем в кругу бородатых аборигенов завязалась оживленная дискуссия.

— Нам не стоит принимать такой подарок, — горячо настаивал Ладвик.

— А вам ничего и не дарили, — огрызался конунг, — если он делает подарок Фрее, то только она и может решить, принять его или отказаться.

Тем временем Фрея, очевидно, уже приняла решение. Быстрый взмах обтянутой в черную кожу ноги, и вот она уже в седле квадроцикла крепко сжимает рулевые рукоятки. Мне кажется, все, включая меня самого, удивились, почему это квадрик не сорвался с места, распугивая кроликов оглушительным ревом и запахом выхлопных газов. Скажу без лишней скромности, мое удивление было самым недолгим. Даже если Фрея и умела пользоваться квадроциклом, в чем я сильно сомневался, ключ от него лежал у меня в кармане.

Дочь конунга обернулась ко мне, лицо ее сияло от восторга.

— Ты научишь меня им управлять?

— Конечно, принцесса.

Ее милые щечки еще больше порозовели.

— Однако сейчас я хотел бы нижайше просить Верховного хранителя дать мне возможность ознакомиться с древними рукописями, которые многие века хранятся вашим народом. Надеюсь, что хранитель Альбер поможет мне.

— Да, я готов, — суетливо отозвался архивариус и уже сделал было шаг в мою сторону, когда рука Верховного хранителя легла ему на плечо.

Альбер испуганно замер, втянув голову в узкие плечи.

— Прежде чем дать возможность тебе, юноша, прикоснуться к нашим святыням, я хотел бы побеседовать с тобой. Ты не возражаешь, если мы немного пройдемся? — Отпустив плечо сморщившегося, словно от зубной боли, архивариуса, Верховный хранитель подошел ко мне мягким, кошачьим шагом. Альбер семенил следом.

— Я буду только рад возможности пообщаться с таким мудрым собеседником. — Что-то мне подсказывало, что и священник не чужд снисходительности к проявлениям чужой лести.

— Тогда мы на некоторое время вас покинем. — Ладвик обернулся к конунгу и Торбьорну, которые вместе с Фреей рассматривали мой подарок.

— Да-да, конечно, — рассеянно кивнул Готфрид, слишком увлеченный подаренной не ему игрушкой.

— Как дети, — фыркнул Ладвик и стремительно зашагал по булыжной мостовой в сторону озера. Я поспешил за ним.

Некоторое время мы шли молча. Верховный жрец был погружен в какие-то свои, неведомые мне мысли, я же просто глазел по сторонам. Изредка попадающиеся нам навстречу горожане с любопытством смотрели на нас, очевидно, всем было интересно, что нужно чужестранцу от Верховного хранителя, а может, наоборот, зачем чужак понадобился первосвященнику. Однако от расспросов горожане воздерживались, ограничиваясь почтительными приветствиями в адрес Ладвика. Ко мне вновь вернулось ощущение, что я попал на съемки фильма и сейчас нахожусь посреди выстроенных с голливудским размахом декораций. Невысокие каменные дома в два, максимум в три этажа с небольшими оконцами и крышами, крытыми глиняной или металлической черепицей, тянулись с обеих сторон не очень широкой улицы, основным украшением которой были многочисленные вывески самых разнообразных форм и размеров. Я невольно замедлил шаг, пытаясь разобрать каждую надпись, сделанную по возможности так витиевато, что прочесть с ходу не всегда удавалось. На многих вывесках кроме указания имени и рода деятельности владельца дома присутствовали и самые разные изображения, соответствующие профессии хозяина.

— Скажи мне, — наконец соизволил заговорить со мной Ладвик, — что ты хочешь увидеть, для чего тебе старые тексты, которые не интересны даже большинству живущих в этом городе?

— Ты знаешь, хранитель, я из далекой страны, которая лежит далеко на востоке, наша страна огромна, можно идти очень много дней, и впереди будет еще много дней пути, чтобы добраться до другого края.

— А если ехать на твоей железной повозке? — живо поинтересовался священник.

— Дней десять точно понадобится, — пожал я плечами, — только растрясет сильно, для таких дальних путешествий есть повозки поудобнее.

— Большая страна, большие хлопоты, — покачал головой Ладвик, — должно быть, непросто управлять таким государством.

— Да уж, наверное, непросто, — согласился, — во всяком случае, у нас частенько так бывает, что желают как лучше, выходит как всегда.

— Не думаю, что в наших рукописях ты найдешь ответы на вопрос, как управлять такой огромной страной.

— Сейчас я все объясню, немного терпения, Хранитель. Много веков назад наши предки занимали гораздо меньшую территорию. Они были слабы и разобщены, на них постоянно нападали соседние племена. И тогда они позвали на свои земли представителей сильного рода, которые пришли и начали править.

Ладвик слушал не перебивая.

— Три брата со своими дружинами пришли на земли наших предков. Старшего из них звали Рюрик.

Хранитель замедлил шаг.

— А с ним были два младших брата — Синеус и Трувор.

Верховный хранитель остановился и повернул ко мне удивленное лицо.

— А племя их звалось русами.

Ладвик побледнел. Архивариус тоже заметил, что Хранителю поплохело, и кинулся к нему, подхватил под руку.

— Что с тобой, что случилось, Великий? — запричитал архивариус. — Тебе плохо?

От его криков Ладвик только сморщился:

— О боги, Альбер, зачем же так орать мне в ухо? Юноша, прости меня за мою слабость, — Хранитель смущенно усмехнулся, — боюсь, сегодня мы не сможем продолжить наше общение. Приходи завтра, Альбер встретит тебя и проводит прямо ко мне.

Спорить было бессмысленно. Ну ничего, времени у меня впереди было еще много.

— Надеюсь, Хранитель, твое здоровье улучшится и будет радовать жителей города еще много лет.

— Порой наши надежды совпадают, — промямлил Ладвик, — а сейчас тебе стоит вернуться на площадь, очевидно, тебя будут ждать там, — он слабо улыбнулся, — любители подарков.

— До завтра, Верховный хранитель, — поклонился я.

— Иди, Эдди. — Второй раз за день Ладвик назвал меня по имени. Но, как и в первый, это не показалось мне признаком хорошего расположения.

Вернуться на площадь особого труда не составило, мы шли все время по одной улице, никуда не сворачивая. Горожане все так же с любопытством косились мне вслед, но в целом это не сильно отличалось от отношения к белым где-нибудь за пределами центра Шанхая. Единственное отличие — прохожие были такими же белыми, как и я, пожалуй, даже еще белее. Регулярный чартер в Турцию, ну или хотя бы солярий здесь был бы кстати.

На площади было малолюдно. Мой, а точнее, уже Фреин квадроцикл стоял там, где я его оставил. Возле него скучали двое стражников. Увидев меня, они оживились.

— Это ты, что ли, эту штуковину пригнал? — поинтересовался более молодой из стражей, в силу возраста еще не успевший обрасти достойной настоящего воина бородой, но уже щеголявший пышными рыжими усами.

Я коротко угукнул, озираясь по сторонам, Фреи нигде не было видно.

— Вот нам бы такие, — причмокнул языком усач, — а то все ноги стопчешь, пока ночной обход сделаешь.

— Ты слышал, как он ревет? — осадил его второй стражник. — Скорее весь город перебудишь, чем поймаешь кого.

— А что, есть кого ловить? — полюбопытствовал я из праздного интереса.

— Да почитай и некого, воровства у нас почти не бывает, на всю жизнь ведь позор, а деться с острова некуда. Порой молодежь бузит, да иногда выпьет кто лишнего и в драку лезет. Ничего особенного до вчерашнего дня и не было.

— А вчера что у вас приключилось? — заинтересовался я.

Стражник зачем-то оглянулся, словно собираясь поведать мне страшную тайну, и ничего не сказал.

— Может, я конунга позову или Фрею? — спросил у него молодой. — Скажу, что чужеземец пришел.

— Меня Эдди зовут, — протянул я руку стражникам.

Они осторожно по очереди ее пожали.

— Что ж не позвать, позови кого-нибудь, чего парню ждать, — решил старший страж порядка, — а ты, Эдди, если уж так хочешь чего узнать, то спрашивай у конунга, ну или Торбьорна. А мы люди простые, нам лишнего болтать не положено. Ну что ждешь? Беги, зови! — прикрикнул он на молодого.

Тот стремительно сорвался с места.

Не прошло и двух минут, как из дома выбежала Фрея.

— Что стоишь? Поехали, — скомандовала она вместо приветствия.

— Поехали, — пожал я плечами и уселся за руль.

Через мгновение она уже была у меня за спиной. В реве мотора было почти не слышно, что кричал мне вслед выскочивший из дома совета Торбьорн.

— Езжай туда! — прокричала мне на ухо Фрея, указывая рукой на одну из улочек.

Я последовал ее указанию. Улочка оказалась совсем короткой, и, миновав несколько домов, мы выкатились за город. Брусчатка кончилась, и трясти стало меньше. Я немного сбавил скорость, и мы неторопливо покатили по проселочной дороге, с обеих сторон окруженной полями то ли овса, то ли пшеницы, то ли еще чего-то полезного, в чем я совершенно не разбираюсь.

— Мне кажется, Торбьорн был недоволен тем, что мы уехали, — обернулся я к Фрее.

— Он всегда чем-то недоволен, — состроила гримаску дочь конунга. — Отец считает, что я должна вести себя достойно девицы на выданье и дочери конунга, и поручил Торбьорну за мной присматривать.

— А ты девица на выданье? — Я ухмыльнулся и, к своему удивлению, мгновенно получил вполне ощутимый подзатыльник.

— Я еще не решила, а отец может думать что угодно. Останови.

Я остановился перед развилкой, и облако бурой пыли мгновенно нагнало нас и окутало плотной завесой. Фрея чихнула. Я собирался было пожелать ей доброго здравия, как и сам, не удержавшись, громко чихнул. Пыль понемногу оседала. Я слез с квадроцикла и осмотрелся по сторонам. От города мы отъехали уже километров на десять, и он был еле виден вдали за полями. Уходившая влево полоска дороги через несколько сотен метров упиралась в озеро, на берегу которого копошилось несколько десятков человек.

— Рыбаки, — объяснила мне Фрея, — вернулись с утренней ловли и сейчас повезут улов в город. Поедем по другой дороге, но только теперь я буду управлять квадрой. Учи!

К моему удивлению, процесс обучения надолго не затянулся. Квадрик — это, конечно, не машина, все проще, однако у меня был печальный опыт обучения знакомых девушек вождению квадроцикла. То ли питерские девушки были слишком интеллигентны, то ли Фрея так сильно хотела овладеть этой премудростью, но у нее все получилось гораздо быстрее. Не успел я закончить свой рассказ о том, какую ручку надо нажимать, а какую поворачивать, как Фрея завела двигатель.

— Ты со мной?

Я едва успел заскочить на сиденье, как квадрик рванул с места. Вы замечали, что, когда за рулем не вы сами, а кто-то другой, всегда кажется, что этот кто-то управляет машиной не самым лучшим образом? Резко газует, еще более резко тормозит, не соблюдает дистанцию. Сейчас была именно такая ситуация, за одним лишь исключением. Мне ничего не казалось. Отчаянная девчонка вела квадроцикл с бешенной скоростью, в самый последний момент притормаживая на поворотах. Нас спасало то, что движение на этом участке дороги было не очень оживленным, говоря по-простому, кроме нас, там никого не было. После того как пару раз мы еле разминулись со здоровенными валунами, я почувствовал, что рубашка стала мокрой от пота. Радовало, что штаны пока оставались сухими, хотя под ними тоже все потело.

— Помедленнее! — крикнул я, но белокурое создание, вцепившееся в руль, никак на мой призыв не отреагировало. — Не гони так.

Я неуверенно похлопал Фрею по плечу, она обернулась, и в этот момент квадрик налетел на камень. Нас подбросило в воздух, а затем изрядно тряхануло при ударе о землю. Не знаю, как Фрея сумела удержать квадроцикл на дороге, однако скорость она сбавила. Я обернулся, берег озера и поля остались уже далеко позади, город темнел неясным пятном возле синего гигантского блюдца, которым отсюда выглядело озеро. Мы поднялись еще немного по пологому склону огромного холма, заросшему невысокими соснами. Наконец мы взобрались на самую вершину. Фрея заглушила двигатель, и мои ноги с наслаждением коснулись земли. Наверное, так утром чувствовал себя Альбер, слезая с квадроцикла, хотя я так не гнал. Впрочем, клясться не буду. Скорость за рулем и на пассажирском сиденье ощущается по-разному.

— Люблю это место. — Фрея уселась прямо на траву и повернула лицо к солнцу, едва видному из-за пелены облаков.

— Далековато от города, пешком не находишься. А что здесь особенного?

— Лес, — односложно отозвалась дочь конунга и, видя мое непонимание, объяснила: — У нас почти нет лесов. Население Гонду’руса постепенно увеличивается, домов все больше. Их надо отапливать. Почти все леса на острове были вырублены. Еще сто лет назад был принят закон, запрещающий топить печи для обогрева в светлое время года. Зимой топить разрешалось, только когда на перевале замерзали лужи. В самой долине вода никогда не замерзает, даже если выпадает снег, то он сразу же тает.

— Да уж, без тепла — это не жизнь, — согласился я, — вам надо высаживать деревья, в Исландии тоже так делают.

— Он тоже так говорил, — кивнула Фрея.

— Он — это кто?

— Первый человек с Большой земли, живший на острове.

— Мартин Йенсен?

— Да, Мартин. Говорят, он жил у нас целый год. Это было еще до моего рождения, но люди до сих пор о нем вспоминают. Он многому научил нас.

— Он умер года три назад, кажется, уже совсем был старик.

— Да, люди с вашей базы говорили нам об этом. Отец и Торбьорн потом весь вечер пили за его бессмертную душу. Хотя Торбьорну все равно, по какому поводу пить, лишь бы пить. Потому он и не стал конунгом. Ты знаешь, что его отец был конунгом в то время, когда люди с Большой земли приплыли на наш остров?

— Отец начальника стражи? Нет, не знал. Но ведь должность не передается по наследству?

— Не передается, — согласилась Фрея, — после смерти конунга собирается большой совет, из членов которого избирается новый конунг. Однако сын умершего всегда считается первым кандидатом, если члены совета не видят у него явных недостатков.

— Так Торбьорн, наверно, был сильно обижен на то, что его не выбрали?

— Кто знает? — Она пожала плечами, по которым были рассыпаны светлые кудри. — Трудно судить о том, что было еще до твоего рождения. Но говорят, что Торбьорн всегда любил выпить в мужской компании да посоревноваться со стражниками в искусстве владения мечом. Остальное его мало интересовало. На место конунга тогда больше всех претендовал Ульрих Дикий.

— Дикий? Нормальное такое прозвище.

— Да, по вине этой дикости он и не стал вождем и до сих пор не может успокоиться из-за своего поражения. Вообще Ульрих очень умен, весь его род пользуется большим уважением. Однако у него с молодых лет бывают приступы ярости, когда с ним опасно спорить.

— Он кого-то убил?

— Убил? Нет, — Фрея отрицательно покачала головой, — у нас почти не бывает убийств. Подобное случается раз в десять, а то и двадцать лет.

— И что делают с убийцей, если поймают?

— Сажают в лодку.

— В смысле? — не понял я.

— Убийцу сажают в лодку, дают небольшой запас еды и питья и одно весло. Затем лодку с преступником в сопровождении двух лодок, в которых сидят несколько молодых сильных гребцов, выводят в открытое море, туда, где сильное течение мгновенно увлекает его куда-то на север. Сопровождающие преступника лодки, несмотря на то что в каждой по четыре сильных гребца, с трудом возвращаются на берег.

— А преступник?

— Кто знает? Ни один из них не вернулся. Скорее всего, они погибают в море от холода или жажды. В одиночестве.

— Да уж, печальная участь. Лучше не попадаться.

— Лучше не совершать того, за что можно попасться, — не согласилась Фрея.

Некоторое время мы молчали, каждый погруженный в свои мысли. Божья коровка, покружив надо мной и, очевидно, посчитав меня достаточно миролюбивым, села мне на руку. От нечего делать я стал считать черные точки у нее на крылышках. Один, два… восемь. Китайцы говорят, что восемь — это счастливое число. Интересно, есть ли у меня счастливое число?

— А что, вчера на острове что-то случилось?

Букашка приподняла крылышки и через мгновение унеслась куда-то вдаль.

— Откуда ты знаешь? — Фрея резко обернулась ко мне. Лицо ее выражало настороженность.

— Да слышал случайно, как стражники что-то обсуждали, но ничего толком не понял.

Фрея задумалась, не уверенная, стоит ли говорить со мной на эту тему.

— Вчера утром убили одного человека, — она говорила медленно, так, словно еще продолжала сомневаться, — его звали Алрик. Ему отрубили голову.

— Голову? — Я мгновенно вскочил на ноги и непроизвольно огляделся по сторонам, словно ожидал, что убийца собирается сейчас проделать нечто подобное и со мной. — Вы его уже посадили в лодку? А голову нашли? — Вопросы вылетали из моего рта один за другим.

— Пока ничего не нашли, ни голову, ни убийцу, — Фрея тоже встала, — точнее, даже убийц.

— Их что, много?

— Один старый охотник по следам определил, что убийц было двое, и одного из них Алрик успел ранить перед тем, как его убили. Он потерял много крови.

Откуда-то послышалось жужжание шмеля. Оно становилось все громче, пока, наконец, не превратилось в оглушительный рев взбирающегося по уклону квадроцикла. На поляну выехала синяя «хонда», за рулем которой сидел Зиверс. Лицо его было хмурым.

— Мое почтение, Фрея, — вежливо поздоровался он с дочерью вождя, — твой отец крайне озабочен твоим внезапным отъездом и настоятельно просит тебя как можно скорее вернуться в город.

Не говоря ни слова в ответ, Фрея направилась к своему квадроциклу. Да, это был уже ее квадроцикл.

— Ты доедешь сама? — попытался я проявить заботу.

— Догоняйте! — Взревев мотором, красный квадроцикл устремился вниз по склону.

Мы с Зиверсом довольно долго смотрели ей вслед, ожидая, что она перевернется на первом же повороте.

— Эдди, — Зиверс не пытался скрыть своего недовольства, — мне кажется, я рассказывал о правилах нахождения в красной зоне.

— А это красная? — Я попытался изобразить удивление.

— Несомненно, как несомненно и то, что вы это прекрасно знаете.

— Да? А с виду зеленая, вон елочки кругом.

— Это сосны, — поправил меня Зиверс.

— Ну вот, сосны, даже вы это видите. Что плохого в том, чтобы полюбоваться местной природой?

Зиверс хмыкнул:

— Не знаю, какими красотами вы больше любовались, Эдди, но вызывать гнев местного правителя — это неразумно. Садитесь, я отвезу вас на базу. Кстати, я не понял, вы что, подарили дочери конунга квадроцикл?

Глава 5

— Я не понял, ты что, подарил этой красотке наш квадроцикл? — Гартман, раскрасневшись от возмущения, метался по моей маленькой комнате, еле вмещающей одновременно и его огромный живот, и столь же огромное возмущение.

— Не заводитесь, профессор, у нас есть еще один, — пытался я вяло защищаться, — мы можем им пользоваться по очереди.

— Черта с два. — Профессор совершенно не интеллигентным стремительным жестом сунул мне под нос фигу. — Чтобы в один прекрасный день ты его подарил еще какой-нибудь девице с затянутой в кожаные штаны попой.

— Ага, значит, на попу ее вы все же засматривались, — уличил я Гартмана, — и как вам?

— Дать бы тебе по шее, — мечтательно протянул профессор.

— Вы же потомственный интеллигент, Юрий Иосифович, — на всякий случай я отодвинулся от Гартмана, насколько это позволяли размеры кровати, на которую я забрался с ногами, — откуда у вас такие мысли?

— Из детства, Эдик, все мысли у нас из детства. Во взрослом возрасте человек не генерирует новые мысли, все, что он умеет, — это хорошо формулировать то, что знал уже давно.

— Да неужели? Вот мне так не кажется.

— Это потому, Эдик, что ты еще ребенок.

— Мне двадцать шесть.

— Вот именно, — профессор похлопал меня по коленке, и мне показалось, что в ноге что-то хрустнуло, хотя, возможно, это скрипнула кровать, — современный мужчина остается ребенком минимум до тридцати лет, а многие даже дольше. Инфантилизм — это мировой тренд. Зато какой простор для творческой мысли.

— Мне кажется, вы не рады за современных мужчин. Завидуете?

Гартман опустился на кровать рядом со мной. Я физически почувствовал, как задрожали от напряжения железные ножки.

— Наверное, завидую, — он с грустью посмотрел на меня, — мое детство кончилось раньше, вместе с призывом в армию.

— Вы еще и в армии послужить успели, — я искренне удивился, — неужели вступительные завалили?

— Если бы, — вздохнул Юрий Иосифович, — я до них не добрался.

— Это как так? — заинтересовался я. — Расскажите, а я вас коньячком угощу.

— Хороший коньяк? — оживился Гартман.

— «Камю», папе нравится.

Я полез под кровать, где в одном из чемоданов хранились мои запасы алкоголя. Точнее, часть запасов. Остальное было в контейнере на берегу.

— Франция, значит, — вздохнул Гартман, — ну доставай. Хотя я больше армянский люблю, он дешевле.

— Железная логика, — я наконец вынырнул из-под кровати, — а чего тогда не дагестанский?

— Умение находить баланс отличает умудренного годами и опытом профессора от нищего студента, который готов пить все подряд, — прокомментировал Гартман.

— Ну, ваше здоровье. — Я протянул ему наполненный наполовину бокал. — Рассказывайте, как вас в армию занесло.

Гартман не спеша поводил носом, вдыхая аромат коньяка, отпил из своего бокала и, смачно при чмокнув губами от удовольствия, нагло заявил:

— Так себе коньяк, но можешь еще налить.

Я поборол в себе желание выплеснуть остатки коньяка ему на голову и вновь открыл бутылку.

— Так вот, юноша, я родился и вырос на Земле обетованной.

— Всегда чуял, что вы не наш человек.

— Заткнись, Эдик, — Гартман показал мне огромный кулак, — родившийся в России еврей везде не наш человек. Тут он не русский, а там он не местный. Неразрешимое противоречие бытия. Вообще, удивительный народ евреи, вроде неглупые люди, но место обитания всегда выбирали — хуже некуда.

— Ну да, столько лет искать именно тот клочок пустыни, на котором нет нефти, — это в актив не запишешь.

— Есть еще одно место, которое совершенно не пригодно для жизни, во всяком случае, для жизни уважающего себя еврея.

— Это где это, Эмираты?

— Еврейская автономная область. Слышал про такую?

— Где-то под Одессой? Угадал?

— Почти, это где-то на Дальнем Востоке, на границе с Китаем. Кстати, там тоже нет нефти.

— Ох, ничего себе вас занесло.

— Вот и я так думал все детство. Поэтому, когда школа близилась к завершению, вариант был один — лететь в Ленинград и поступать в институт там.

— А почему не Москва?

— Я был хотя и крупным мальчиком, но скромным ребенком. Столица меня пугала. Мы жили в рабочем поселке примерно посредине между Биробиджаном и Хабаровском. Так вот, билет на самолет из Хабаровска в Ленинград стоил больше ста рублей. Деньги немалые. Летом билеты всегда хорошо раскупались, брать надо было заранее. У моей мамы подружка работала в Хабаровске в кассе Аэрофлота. И вот когда мы уже собрались покупать билет, она сказала моей маме по секрету, что вот-вот выйдет распоряжение о снижении цен на билеты с Дальнего Востока до Москвы и Ленинграда. Подружка даже точно знала, на сколько рублей снизят цену. На три рубля пятьдесят копеек. Тогда ведь цены по приказу определялись, и могло быть что угодно. Забота партии о своем народе принимала порой интересные формы. Сейчас в принципе так же.

— Не отвлекайтесь, Юрий Иосифович, — попросил я.

— А ты не жадничай с коньяком. — Профессор сунул мне в руку пустой бокал. — Мы с мамой решили ждать. Мы ждали неделю, потом еще одну. Потом наконец вышел приказ.

Я протянул Гартману наполненный до краев бокал. Он одобрительно кивнул.

— Вышел приказ, по которому цены на перелет в Ленинград подняли на два рубля. Подняли, Эдик!

— Не повезло. — Я пытался изобразить сочувствие, хотя мозг отказывался воспринять разницу в два рубля как изменение цены.

— Еще как не повезло, — подтвердил профессор, — только невезение было вовсе даже не в цене. Невезение было в том, что билетов на нужные даты купить уже было невозможно. Все билеты были проданы.

— А на поезд?

— И на поезд, — Гартман икнул, — можно было купить билет на двадцать пятое июля, но на поезде добираться не меньше шести суток, а экзамены начинались с первого августа. Я банально не успевал, — профессор кое-как встал и поставил недопитый бокал на стол, — и я никуда не уехал. А осенью пришла повестка, и я ушел в армию. Вот и все. Так за три пятьдесят я стал солдатом.

— Да уж, сэкономили. — Теперь я действительно сочувствовал Гартману.

Профессор в задумчивости смотрел в небольшое окошко моей комнаты. Все, что он мог там видеть, — это туман, к вечеру плотной пеленой затянувший все вокруг.

— Зато за границей побывал, — круглое бледное лицо Гартмана, видимое в отражении на стекле окна, чем-то напоминало луну.

— В ГДР служили? Так это вам, считай, повезло.

— Если бы, — Гартман оторвался от созерцания окна и обернулся ко мне, — в Монголии, в железнодорожных войсках.

— Там что, бронепоезд был? — Я искренне изумился.

— Угу, броненосец, — скривился профессор. — Обычный стройбат, насыпи для путей делали. Два года с киркой, автомат только на присяге и видел.

— Действительно, не повезло.

— Да, не лучшие годы моей жизни, — согласился Юрий Иосифович. Он покосился на недопитый коньяк, вздохнул и пошел к выходу. Перед тем как закрыть за собой дверь, он обернулся и неожиданно доброжелательно попросил: — Эдуард, постарайтесь все же не раздарить все имущество нашей экспедиции своей пассии.

Я не успел ничего ответить, как дверь захлопнулась, скрыв от меня массивную фигуру профессора.

Во время завтрака я чувствовал на себе многочисленные любопытные взгляды, иногда до моих ушей долетали обрывки фраз, явно посвященных моим отношениям с дочерью конунга и широте русской души. «Oh, those Russians…» — такова была тема утренних пересудов. Наконец с полным желудком и перемытыми до белизны костями я покинул помещение столовой. Гартман, набравший, на мой взгляд, чрезмерное количество десертов, остался за столом.

Я вышел на свежий воздух. Туман, накрывший остров еще вчера, вовсе не думал развеиваться. Все, что находилось дальше двадцати, максимум тридцати метров от глаз, разглядеть было фактически невозможно.

— И так почти всегда, — послышался знакомый голос.

— Доброе утро, Клаус, — поприветствовал я Зиверса.

— Вышли покурить? — поинтересовался немец.

— Я не курю.

— И это правильно, — Зиверс извлек из кармана ветровки пачку синего «Честерфилда», — а я вот балуюсь понемногу. Три-четыре сигареты в день, не больше. Люблю после еды затянуться.

— Ясно, — я смотрел, как Зиверс вставил сигарету в рот, щелкнул зажигалкой и с удовольствием глубоко затянулся, — говорят, от этого рак желудка бывает.

Зиверс выпустил струю дыма мне в лицо и улыбнулся:

— Нет, это если курить натощак. Какие у вас планы на день?

— Вновь попытаюсь встретиться с местным жрецом. Вчера он что-то резко приболел, и мне не удалось ничего увидеть.

— Вчера вы в любом случае времени не теряли, — усмехнулся Зиверс, — однако ваши действия многие не одобряют. Мне кажется, вы несколько погорячились, сделав такой подарок.

— Этим я договор не нарушил, не так ли?

Зиверс задумчиво кивнул:

— Не нарушили, не спорю. Это не оружие. Но в любом случае это технология, с которой они не знают, что делать.

— Это Фрея не знает? Да она уже ездит быстрее меня.

— Возможно. Но что она станет делать, когда ваш подарок сломается? Мне кажется, их народ еще не дорос до использования такой техники.

— Не смешите меня, Зиверс. Я тоже не умею чинить квадроциклы. Так же как ноутбуки, сотовые телефоны и кучу всего еще. Это не мешает мне всем этим пользоваться.

— Вы понимаете, что они сейчас по уровню своего технического развития находятся примерно на уровне пятнадцатого века? Понятно, что наше присутствие здесь в конечном счете имеет целью максимально ускорить их развитие, но все должно быть достаточно органично.

— Органично — это как? Это никак? — Разговор начал меня раздражать. — Зиверс, вы же умный мужик, так объясните мне, как так может быть, что на острове, который был обнаружен сорок лет назад, за это время ничего не изменилось? Ничего!

— А что вас удивляет? — Зиверс выбросил окурок в урну. — Это нормально, это не худший вариант.

— В смысле?

— Возьмем, к примеру, Сомали. Эдди, вас не удивляет, что могущественные мировые державы уже тридцать лет не могут решить проблему пиратства в Аденском заливе? А в Сомали толпы оборванцев с автоматами Калашникова десятки лет убивают друг друга сами не зная зачем. Вот это удивительно. А еще это печально. А этот остров, — Зиверс задумался, — он никому не мешает и по большому счету никому не нужен.

— Тогда с чего это вдруг здесь собралось столько народу? Я имею в виду нашу базу.

— Я понял, — кивнул Зиверс, — на мой взгляд, это обычная расовая солидарность.

— Чего? Это как?

— Элементарно, бывает солидарность классовая, бывает корпоративная. А здесь солидарность расовая. Белая раса все быстрее сдает позиции, разве не так?

— Зачем было принимать столько беженцев? — задал я встречный вопрос. — Вы теперь сами не знаете, что с ними делать.

— Возможно, в любом случае Европу заполняют выходцы из Азии и Африки, в Соединенных Штатах картина примерно такая же. Однако мы, я имею в виду белые европейцы, привыкли смотреть на мигрантов несколько свысока, чуть ли не как на дикарей. Поэтому нас и не волнует то, что происходит в Сомали или еще в каких-то джунглях. Это же дикари. И тут до кого-то дошло, что есть целый остров, на котором живут тысячи белых дикарей. А этого быть не может. Ведь априори считается, что белых дикарей не бывает, что белая раса — это оплот цивилизации.

— Это вы сами так решили или вас дедушка научил?

Зиверс шагнул ко мне, я напрягся, готовый к нападению. Однако нападать он не собирался. Глядя мне прямо в глаза, Зиверс медленно, почти по слогам, произнес:

— Я только сказал вслух то, о чем вы сами про себя думаете. — Он вновь отступил от меня на шаг и добавил обычным тоном: — Я отнюдь не расист, Эдди, я служил со многими ребятами с разным цветом кожи. Но все же я патриот белой расы, и когда я смотрю бокс, то всегда болею за белого боксера.

— Я вас понял, Клаус, не заводитесь, — я примирительно хлопнул его по плечу, — мне надо идти, меня ждут местные служители культа.

— Кстати, — остановил меня Зиверс, — вы в курсе, что на острове произошло убийство?

— Да, Фрея вчера что-то рассказывала.

— Тогда вы должны знать, что убийца не найден. Он где-то там, в городе. Будьте осторожны.

Не прощаясь, Зиверс зашагал куда-то в сторону ворот и вскоре растворился в тумане. Я отправился поторопить Гартмана. В конце концов, сколько можно жрать?

Наш конвой из трех квадроциклов медленно двигался по узкой каменистой дороге. Я ощущал себя пассажиром сухопутного «Титаника». Огромные валуны возникали из тумана, словно черные айсберги, и разочарованно проплывали мимо нас, сожалея о том, что добыча от них ускользнула. Наконец мы преодолели перевал и начали спуск в долину.

— Пешком, наверное, дошли бы быстрее! — крикнул я в спину Гартману, не уверенный, что он меня услышит, однако он обернулся.

— Это тебе еще сегодня предстоит. Находишься.

— Смотрите лучше на дорогу, — обеспокоился я.

— Тогда молчи! — рявкнул профессор.

Еще минут через десять мы добрались до развилки. Дорога раздваивалась. Левая колея уходила к озеру, в обход города. Именно по ней намеревался направиться Гартман в компании со своими коллегами — вулканологами. Мне же предстояло пройти еще пару километров пешком до города.

На развилке был выстроен небольшой каменный домик, наши вояки, очевидно, назвали бы его блокпостом. Как называли его местные, я не знал, но функция его от названия не менялась. Из домика нам навстречу вышли два бородача, вооруженные длинными, почти достающими до земли мечами. Они коротко переговорили с едущим на головном квадроцикле норвежцем и махнули рукой, показывая, что дорога свободна. Я спрыгнул с квадроцикла.

— До вечера, — обернулся я к Гартману.

Тот помахал мне рукой:

— Пять вечера, юноша, не опаздывай. Иначе до базы пойдешь пешком.

— Да помню я.

Я хлопнул нагруженного под завязку оборудованием железного коня по заднице. В ответ тот недовольно взревел мотором и скрылся в тумане, догоняя ушедших вперед собратьев.

Я двинулся к блокпосту.

— Альбер здесь? — поинтересовался я у стражников.

— Здесь, дрыхнет, ленивец, — кивнул один из бородачей, — сейчас позову.

Он скрылся внутри здания, второй стражник остался со мной, не стесняясь разглядывая меня с ног до головы.

— Это ты, что ли, квадру Фрее подарил? — полюбопытствовал он.

— Угу. — Вступать в долгий разговор мне не хотелось.

— А теперь сам пешком пойдешь, — заметил стражник.

— Угу. — Ничего не оставалось, как вновь согласиться.

— На всех квадр не хватает, — глубокомысленно изрек стражник.

Он был прав, но обсуждать очевидное мне совсем не хотелось. На счастье, из домика наконец появился зевающий архивариус. Увидев меня, он доброжелательно улыбнулся и поспешил ко мне с протянутой рукой.

— Доброе утро, Эдди.

— Рад тебя видеть, Альбер, — я крепко пожал его тонкую ладонь, — как самочувствие Верховного хранителя?

— Слава богам, это была лишь небольшая слабость. Я с утра заходил к нему, он ждет тебя с нетерпением.

Мы зашагали в сторону города. Альбер, очевидно большую часть времени проводящий в одиночестве, всю дорогу болтал. От него я узнал, что Верховный хранитель провел вчера почти весь вечер в хранилище мудрости, перебирая старинные свитки.

— Верховный хранитель очень ответственный человек, он хочет все подготовить к твоему приходу в самом лучшем виде, так, чтобы тебе все было легче понять. Выбирает, что показать тебе первым.

— А что совсем не показывать, — пробормотал я.

Альбер вопросительно посмотрел в мою сторону:

— Ты что-то сказал?

— Говорю, это хорошо. Думаю, мне будет очень интересно.

— Нам самим очень интересно, — с горячностью отозвался Альбер, — неужели мы связаны родством с твоим народом. Скажи, а в тебе течет кровь одного из братьев?

Я почувствовал огромное желание соврать.

— Увы, нет, — с сожалением признался я, — мой род не такой древний.

— Жаль. — В голосе архивариуса слышалось искреннее разочарование.

Мы вошли в город. Утренний туман немного рассеялся. Облака по-прежнему затягивали все небо, и не было даже намека на солнце, но хотя бы стало чуть дальше видно. Мы шли по той самой улице, по которой я вчера влетел в город на квадроцикле. Улочка была довольно короткой, и вскоре мы вышли на уже знакомую мне центральную площадь. Квадратная, покрытая серой брусчаткой, она была достаточно велика. Не знаю, могло ли собраться на ней все население Гонду’руса, но половина — это точно. На одной стороне площади возвышалось двухэтажное здание с колоннами, дом большого совета, как сказал мне Альбер, именно здесь изредка собирались сто достойнейших, которые обсуждали все мало-мальски важные вопросы жизни острова.

Однако вовсе не это массивное, в чем-то даже величественное здание было главным украшением площади. На другой стороне, напротив дома большого совета возвышалось здание необычайной красоты. Фасад здания, обращенный на площадь, был разделен пилястрами на три части, три яруса галерей возвышались над площадью, при этом нижний ярус был украшен тремя порталами куполообразной формы. Да это же вылитый Нотр-Дам де Пари! Как я мог вчера этого не заметить? Ошеломленный, я уставился на это чудо архитектуры. Увидев, что я замер, Альбер тоже встал рядом.

— Храм Обретения. Наш главный храм. Десятидневные службы здесь ведет сам Верховный хранитель.

— Слушай, Альбер, это поразительно, — я не мог сдержать своего восхищения, — у меня сейчас нет с собой, я потом покажу тебе фотографии. Ты знаешь, что такое фотографии? — спохватился я.

— Знаю, — кивнул архивариус.

— Завтра покажу. У нас, ну не совсем у нас, — поправился я, — в одной из стран на Большой земле есть храм, построенный почти восемьсот лет назад. И он очень похож на ваш. Поразительно похож.

— У разных людей мысли о боге могут идти разными путями, но порой они обязательно пересекаются, — глубокомысленно изрек Альбер и продолжил путь.

Я зашагал рядом, периодически оглядываясь на медленно исчезающий в тумане храм.

— Так ведь и боги у нас разные, — заметил я Альберу, — вот вы в кого верите?

— Мы верим во множество богов, — отозвался Альбер, — мы не знаем, сколько их и как их зовут. Множество неисчислимо, каждый может найти того бога, который ближе ему самому, и просить его о помощи.

— Интересная концепция, — я потер затылок, — а вот у нас в основном считают, что бог один.

Альбер всплеснул руками:

— Я слышал об этом. Это просто ужасно. Одиночество — это худшее наказание, которое может испытывать любое живое существо. Все мы стремимся к себе подобным, и предполагать, что тот, кто превосходит нас в разуме и могуществе, обречен на вечное одиночество, — это просто безумие. Прости, если я тебя обидел.

— Нет, что ты, все нормально, — успокоил я Альбера. — Я считаю, что у каждого может быть свое мнение. Ты мне только объясни, если богов у вас целая куча, то в честь кого выстроен храм?

— Мы поклоняемся символу веры, — объяснил Альбер, — он соединяет наш мир и мир богов.

— И что это? — уточнил я.

— Великий круг, он же око познания. — Архивариус сделал плавный жест рукой. Открытая ладонь описала полный круг в воздухе и на мгновение замерла.

— А у нас крест, вот так делаем. — Я быстро перекрестился.

Альбер поморщился:

— Для нас крест — это символ смерти.

— Знаешь, у нас во многом то же самое. Во всяком случае, за него много умирали. И на нем тоже.

Архивариус вопросительно смотрел на меня.

— Вижу, миссионеры до вас еще не добрались. Потом как-нибудь расскажу.

— Хорошо, тем более мы почти пришли, — согласился Альбер.

Улица, по которой мы шли, упиралась в самый берег озера. Последний дом был окружён высоким, в два человеческих роста, каменным забором. Альбер подошел к железной калитке, упрятанной в нише ограждения, и громко постучал. В глухой калитке была проделана узкая щель, за которой мелькнул чей-то глаз. Этот глаз несколько раз моргнул, затем лязгнул засов, и калитка открылась. Альбер сделал приглашающий жест рукой, и я шагнул вперед, пригнув голову, чтобы не удариться о низкий проем.

— Я так понимаю, конунг, что Торбьорн не может найти убийцу? — Ульрих разгневанно мерил шагами пол зала приемов.

— Стража опросила всех жителей острова, всех до единого, — Готфрид восседал в огромном, похожем на трон кресле, из последних сил сохраняя невозмутимость, — особенно тщательно опрашивали рыбаков, но никто ничего не видел. Торбьорн не волшебник. Кстати, где он? — обратился конунг к сидящему рядом с ним советнику.

Свен рассмеялся:

— У нашего начальника стражи большая беда. Вчера он объелся грибного супа и теперь мается животом. Жена сказала, что он все утро не встает с выгребной ямы. Думаю, сегодня мы его точно не увидим.

— Только и может, что жрать да пьянствовать, — зло бросил Ульрих, — частенько он, кстати, животом мается.

— Ты претендуешь на должность начальника стражи? — осведомился Готфрид. — Ты же знаешь, раз в год любой член совета может выдвинуть свою кандидатуру. Новые выборы совсем скоро.

— Нет уж, спасибо, — фыркнул Ульрих, — не имею никакого желания весь день возиться с этой толпой бестолковых.

— Ты имеешь в виду нашу стражу? — холодно спросил Готфрид. — Напомню тебе, что в ней собраны лучшие мужчины острова. Сын твоей сестры, кстати, тоже несет службу стражника. Очень достойный молодой человек.

— Как и все остальные, — поддакнул Свен.

Ульрих пристально посмотрел на советника так, словно пытался уничтожить его взглядом, но Свен в присутствии Готфрида был абсолютно бесстрашен.

— Все это сейчас не важно. — Ульрих наконец подошел к большому круглому столу, за которым сидели конунг и советник, и сел напротив. — Важно то, что убийца Алрика не найден. Важно и то, Готфрид, что вы с ним сильно не ладили последнее время.

— Что ты хочешь этим сказать, Ульрих? — Готфрид злобно прищурился.

— Только то, что сказал, — Ульрих выдержал взгляд правителя, — я не собираюсь бросать никаких обвинений, но людям ты рот не заткнешь. Не все идеи Алрика были мне близки, и он никогда не набрал бы большинства в совете, но сейчас, после его смерти, все только и говорят о том, что он был прав. И именно поэтому его убили.

— Все? — Конунг, не мигая, уставился на Ульриха. — Ты тоже?

— Не все, — Ульрих наконец смутился, — но многие. Что касается моего мнения, то думаю, что Алрик был дурак. Только он был из тех дураков, что порой говорят умные вещи.

Ульрих поднялся со своего кресла.

— Дела призывают меня. Я покину тебя, конунг, если ты не возражаешь. — Он счел нужным соблюсти приличия.

— Я не возражаю, Ульрих, — Готфрид печально кивнул, — прошу только об одном одолжении.

— О чем же? — Заносчивому члену совета было любопытно, что может хотеть от него конунг.

— Подумай.

Ульрих стоял неподвижно, ожидая продолжения фразы, но Готфрид молчал. В конце концов он тоже встал и подошел к Ульриху.

— Перемены, против которых так выступал Алрик, возможно, и изменят жизнь так, как мы даже представить себе не можем. Но значит ли, что мы должны быть противниками всего, чего не знаем?

— Достаточно того, что я сторонник того, что у нас уже есть. И это меня вполне устраивает, — вскинул голову Ульрих.

— А Хельга? — Вопрос застиг Дикого на выходе из зала. — Твоя жена умерла так же рано, как и моя, Ульрих. Быть может, люди с Большой земли смогут сделать, чтобы люди не умирали совсем молодыми?

Ничего не ответив, Дикий вышел из зала приемов. В дверях он встретил стражника, который поспешно уступил ему дорогу. За спиной стражника Ульрих не заметил паренька, разглядывавшего висевшее на стене оружие. Проводив Ульриха взглядом, стражник вошел в зал приемов.

— Мой конунг, человек с Большой земли просит о встрече с тобой. — Стражник почтительно склонил голову.

— Где он? Веди его.

— Я уже здесь, — послышался от дверей молодой голос.

Стражник отступил в сторону, и конунг увидел юнца, недавно появившегося на острове.

— Это ты? — Радости в голосе конунга не было. — С чем пожаловал? Еще подарки?

— Увы, великий князь, сегодня я с пустыми руками. — Юноша вежливо поклонился.

— Это хорошо, — конунг уселся в свое кресло, гостю сесть он не предложил, — я еще не решил, что делать с твоим вчерашним даром. Может быть, стоит отослать его обратно.

— Очень жаль, если подарок не пришелся тебе по вкусу. Хотя я и дарил его твоей дочери, но был уверен, что это только первый экземпляр и через некоторое время и ты, и твое ближайшее окружение смогут перемещаться по острову гораздо быстрее, чем сейчас.

— Знаешь, Эдди, — усмехнулся Готфрид, — я и сейчас никуда не опаздываю. Кстати, ты же должен был быть у Хранителя? Он показал тебе древние свитки?

— Пока нет, мне кажется, он все еще не решил, достоин ли я столь великой чести. Во всяком случае, сегодня он больше расспрашивал меня, чем я его. С нетерпением буду ждать завтрашнего дня.

— Да уж, — хмыкнул конунг, — Ладвик такой, любит во всем покопаться. Ничего, имей терпение. Ну а ко мне ты зачем явился?

— Прости, если лезу не в свое дело, конунг. — Молодой человек подошел ближе к столу. — Я слышал, на острове произошло преступление, и преступник до сих пор не найден.

— Действительно, — кивнул конунг, — ты действительно лезешь не в свое дело. Но продолжай пока, я готов слушать.

— Так вот, насколько я знаю, убитый успел ранить одного из нападавших, причем ранил довольно сильно.

— Это тебе Фрея вчера наболтала? — нахмурился Готфрид. — Дождется, запру я ее в доме.

— Нет, великий князь, я случайно услышал на улице чей-то разговор, у меня очень чуткий слух.

— Что дальше? Может быть, своим чутким слухом ты услышал стоны раненого?

— К сожалению, нет, великий князь, но я думаю, раненого проще увидеть, чем услышать.

— Это как? — удивился молчавший до этого Свен.

Готфрид тоже непонимающе смотрел на молодого человека.

— Все просто. На острове живет не так много людей, около тридцати тысяч, если не ошибаюсь. А если отбросить женщин, детей и немощных, будет еще меньше. Пусть завтра все мужчины соберутся на площади и снимут верхнюю одежду. Раненого найти будет нетрудно.

— Но как в такой толпе заметить, если кто-то вдруг не придет? — Конунг недоверчиво смотрел на юнца.

— Я сегодня был у Верховного хранителя и видел у него подробную карту города, с указанием всех домов.

— Видел я эту карту, это архивариус забавляется, рисует. Он от одиночества чего только не придумает, — подтвердил Свен.

— Так вот, всего около десяти тысяч дворов. Это, конечно, много. Но у тебя есть сто стражников, на каждого из них придется около ста дворов. Это тоже немало. Но надо, чтобы каждый обошел закрепленные за ним дворы и выдал каждому мужчине, проживающему на его территории, метку с числом. Когда люди соберутся на площади, каждый будет иметь при себе эту метку и отдаст ее своему стражнику, когда будет осмотрен. Если кто-то не придет, то стражник сразу об этом узнает.

— А почему бы нам просто не пойти по домам и не досматривать всех подряд? — поинтересовался Свен.

— Сколько дней мы будем ходить толпой? — покачал головой Готфрид. — А если стражник будет один, то обнаруженный убийца может напасть и на него.

— Или просто спрячется, слух о том, что вы ходите по домам, разлетится по острову, когда вы еще будете во втором доме.

Все обернулись на женский голос. Фрея, незаметно для всех появившаяся в зале, подошла к столу.

— Ты давно здесь, дочь? — осведомился конунг.

— Не так давно, отец. — Фрея уселась в кресло рядом с отцом. — Не так давно, чтобы понять, за что именно ты хочешь запереть меня в доме.

— Фрея! — Не покрытая растительностью часть лица конунга неожиданно покраснела.

— А еще я не пойму, почему ты не предложишь этому юноше, который дает тебе дельные советы, присесть. Разве вежливость не достойна конунга?

— Фрея! — Побагровевший Готфрид с силой ударил кулаком по столу.

— Что, отец? — Дочь конунга склонила белокурую голову и отчаянно заморгала ресницами.

— Ничего. — Усилием воли конунг взял себя в руки. — А ты не стой, особо приглашать никто не будет, — кивнул он юноше.

— Фрея права, — молодой человек уселся за стол, — надо, чтобы люди не знали, зачем им раздают метки, тогда никто не будет уклоняться от их получения. О том, что надо собраться на досмотр, объявить стоит уже завтра.

— Непонятно, как нам все успеть за одну ночь. — Свен задумчиво разглаживал седую бороду.

— Значит так, — принял решение Готфрид, — ты, Свен, беги к Торбьорну, пусть встает с горшка и тащится сюда. Надо собрать стражу, всех до единого. Фрея, распорядись послать гонца к архивариусу, мне нужна эта карта здесь, и как можно скорее.

Свен настолько быстро, насколько позволял ему огромный живот, вышел из зала.

— Архивариус пусть тоже идет сюда, нам понадобится его помощь, — молодой человек вновь вскочил на ноги, — а мы с Фреей можем начать делать метки, вот только, — молодой человек взглянул на запястье левой руки, — мне надо предупредить моего товарища, что я задержусь. Можно воспользоваться твоим квадроциклом? — обратился он к Фрее.

Улыбка озарила ее лицо.

— Так и быть, дам покататься. Держи ключ. Только не долго!

Глава 6

— Держи ключ. Только не долго!

Ее пальцы коснулись моей руки, и я на миг ощутил себя восьмиклассником. Повернув голову так, чтобы конунг не мог видеть моего лица, я чмокнул губами воздух, изображая поцелуй.

Смех Фреи разлился по залу звонкими колокольчиками.

— Пошли, я покажу, где стоит квадра.

Квадроцикл одиноко скучал на заднем дворе, сплошь утыканном какими-то хозяйственными постройками.

— А вот это у нас тюрьма, — Фрея с улыбкой указала мне на приземистый каменный амбар с мощными железными решетками на узеньких оконцах, — она обычно пустует.

— Ждет свою жертву. — Я усмехнулся, заводя двигатель.

— Разве те, кто туда попадают, жертвы? — неожиданно серьезно спросила Фрея.

— Всякое бывает, — пожал я плечами, — иногда ведь может попасть и невинный.

— Только не у нас!

Фрея распахнула одну створку ворот. Этого вполне хватало, чтобы мог проехать не такой уж широкий квадрик, и я с оглушительным ревом выкатился на площадь. Арки собора с любопытством смотрели на меня, очевидно удивляясь, куда можно спешить на острове, где спешить некуда и незачем.

Быстро проскочив городскую улицу, я выкатился на свободное пространство и помчался еще быстрее. Мои часы показывали пять минут шестого. Гартман опять будет недоволен.

К моему удивлению, на развилке у блокпоста стоял не только квадроцикл профессора, но и остальные машины. Вся компания и присоединившиеся к ним стражники собрались в кружок вокруг моего уважаемого руководителя и что-то внимательно слушали. На мое шумное приближение никто даже не отреагировал. Почувствовав легкий укол ревности, я заглушил мотор и прислушался. Гартман как раз добрался до кульминации истории, которую я уже слышал во время пьянки на «Звезде Шанхая».

— Сижу я, значит, в этой котловине, и так мне хорошо. Водичка тепленькая, гейзер булькает помаленьку. Немного тухлыми яйцами попахивает, но не сильно. Так я разомлел, что даже глаза закрыл от удовольствия. И тут слышу, кто-то рядом со мной в воду плюхается, да так неаккуратно, мало того что все лицо мне обрызгал, так еще и в бок толкнул. Я человек незлобливый, но ведь во всем должна быть взаимность. Я тоже этого наглеца так локотком легонько по ребрам двинул.

Гартман выставил вбок локоть правой руки, окружающие одобрительно загудели.

— И этот, который рядом со мной плюхнулся, как заныл, мне аж противно стало. Все удовольствие ушло. Открываю глаза, поворачиваю к нему голову, смотрю, а он тоже на меня смотрит, аж глаза выпучил. Мама дорогая, это же медведь. Я с перепугу как заору на весь Йеллоустон. Не знаю, как я из трусов не выскочил, но из гейзера выпрыгнул в одно мгновение. А самое смешное, что мишка от моего крика тоже перепугался, да как сиганет из лужи. В общем, бежал он быстрее меня, хорошо, что в другую сторону.

— Очевидно, медведь был совсем молодой, — заметил Мартенс, американский коллега профессора, — в начале самостоятельной жизни без матери они достаточно пугливы.

— Наверное, — согласился Гартман, — мишка был не очень здоровый, хотя с его коготками он бы меня одолел. Явился — не запылился? — поприветствовал меня профессор.

— Да, но я на минуту. — Я потянул Гартмана за рукав, мы отошли на несколько метров в сторону. — Я сейчас опять уеду, скажите Зиверсу, чтоб шум не поднимал. Часам к десяти буду.

— Парень, ты опять чудишь? — Гартман недовольно нахмурился. — Говори, что случилось.

Я как мог вкратце обрисовал ему ситуацию.

Выслушав меня, Гартман помрачнел еще больше. Он в задумчивости разминал рукой свою могучую шею.

— Ты перед кем выслуживаешься? Перед конунгом или его смазливой дочуркой? На мой взгляд, ты лезешь туда, куда лезть вовсе не обязательно, — высказал он свое мнение.

— Возможно, но я уже пообещал, что вернусь.

— А, тогда конечно, — усмехнулся профессор, — ты же хозяин своего слова. Только, знаешь, я не удивлюсь, если Зиверс завтра тебя запрет под замок.

— Не запрет, если вы ему все нормально объясните. У вас же дар истории сочинять. А к десяти я буду. Черт возьми, я пацаном позже домой возвращался.

— Ладно, — неожиданно согласился профессор, — без четверти десять я буду ждать тебя здесь. Если опоздаешь, больше ко мне не обращайся.

— Я понял, буду как штык.

— Езжай, штык. Кстати, где твоя рация? Я тебя несколько раз сегодня пытался вызвать.

— Рация?

До меня медленно дошло, что вчера, отдав квадроцикл Фрее, я забыл забрать брошенную в один из закрепленных на багажнике кофров рацию. Я открыл сундучок. Рация была на месте. Я тут же закрепил ее на поясе. Гартман с ироничной улыбкой наблюдал за мной. Кивнув профессору, я двинулся в обратный путь.

— Седьмой канал! — крикнул он мне в спину.

Я высоко поднял руку в знак того, что услышал его.

Когда я вернулся в зал приемов, то застал там только конунга и бледного, держащегося за живот Торбьорна. Готфрид одним небрежным движением руки отпустил приведшего меня стражника, а другим, столь же небрежным, предложил мне сесть, что я и сделал.

— Ты, значит, это все придумал? — Торбьорн впервые смотрел на меня с уважением. — Если постараться, то все можно успеть за вечер, — тут он скрючился, лицо его перекосило страдание, — только, наверное, без меня. Отпусти, Готфрид, — взмолил он конунга, — не дотерплю.

— Иди, от тебя пользы сейчас все равно не будет, — с досадой махнул рукой конунг.

В зал вбежала Фрея, неся целую кипу здоровенных кусков кожи.

— Метки будем из кожи делать, так быстрее всего, — объявила она нам, вывалив все это богатство на стол, — держи ножницы.

Резать листы кожи на десять тысяч квадратиков — это явно не княжеское дело. Очевидно, именно так решил конунг и, одобрительно подмигнув мне, покинул зал приемов. Мы с Фреей остались одни. На второй сотне квадратиков у меня начала болеть рука, на четвертой я уже натер мозоль. Ближе к тысяче я просто перестал чувствовать свою руку. Радовало одно: стопочки нарезанных кусочков возле Фреи росли гораздо быстрее, чем у меня. Вырезать все пять тысяч мне явно не придется.

— Тысяча готова. — Фрея положила ножницы на стол и начала разминать затекшие пальцы.

Я увидел красные пятна мозолей на ее руке.

— Отдохни, я сам все нарежу, — вырвалось у меня.

Фрея рассмеялась:

— Конечно, нарежешь, только не скоро. А времени совсем немного, если хотим все успеть.

— Ты можешь начать подписывать. — Я продолжал изображать рыцаря, втайне надеясь, что мне не придется одному махать ножницами.

— Подписывать нам поможет архивариус.

Фрея вновь взялась за работу. Я старался не отставать.

Когда я накромсал уже три тысячи кожаных кусочков, а Фрея перевалила за четыре, в зале появился Альбер. Под мышкой он аккуратно держал свернутую в рулон карту города. Оценив наши страдания, архивариус мгновенно включился в работу. Любезно оставленные конунгом ножницы стремительно замелькали в его тонких длинных руках. Вскоре с первым этапом изготовления меток было покончено. И тут оказалось, что ко второму этапу я перейти не могу. Пока Альбер извлекал из своего мешка принесенные перья и банки с чернилами, я тупо рассматривал свою правую руку. Чем дольше я на нее смотрел, тем больше во мне росла уверенность, что это рука не моя, во всяком случае, я ее абсолютно не чувствовал. Все попытки хотя бы пошевелить пальцами заканчивались безуспешно. Указательный палец пострадал сильнее всего. В том месте, где он постоянно соприкасался с железным кольцом, кожа на нем слезла и выступила кровь. Наверняка это было сущей безделицей для средневекового островитянина, а именно такие меня и окружали, но мне казалось, что я получил настоящее боевое, ну или, как минимум, трудовое ранение.

— Пойдем-ка со мной. — Фрея коснулась моего плеча.

Следуя за ней, я вышел из зала, прошел через какой-то темный коридор и оказался в небольшом помещении, похожем на кухню, во всяком случае, все полки в этой комнате были заставлены разнообразной посудой. Фрея взяла в руки горевшую в углу масляную лампу, присела на корточки. Вскоре в очаге начали потрескивать дрова, запахло дымом. Вода в котелке нагрелась на удивление быстро, я даже не успел задремать.

— Иди сюда. — Фрея попробовала воду пальцем, высыпала в котел какое-то измельченное сено. — Суй руку в котелок. Да не бойся ты, не кипяток.

Я опустил руку в котел. Вода действительно была горячей, но терпеть было можно. Я почувствовал, как кровь прилила в расширившиеся от тепла сосуды. Вода в котле начала краснеть.

— Сейчас сварюсь ведь. — Держать руку уже не было сил, и я выдернул распаренную кисть.

— Так гораздо лучше. — Фрея придирчиво осмотрела мою руку.

Пока я отмокал, она успела изготовить желто-зеленую кашицу из листьев неизвестного мне растения. Именно эту неаппетитную массу она осторожными движениями нанесла мне на рану, а затем ловко перевязала ее куском мягкой ткани.

— Спасибо тебе. — На мгновение я задержал ее руку в своей ладони.

— Здесь не за что благодарить, — она мягко высвободила руку, — надеюсь, твой совет действительно поможет моему отцу, и завтра мы поймаем убийцу. Так что если кого и надо благодарить, так это тебя.

— Пока рано, еще же никого не поймали.

Мы вернулись в зал приемов, где Альбер, высунув язык от усердия, старательно вычерчивал цифры на кусочках кожи.

— Я не знал, что вы используете те же цифры, что и мы, — не смог я сдержать удивления.

— Я же тебе говорила, Мартин многому научил нас, в том числе и этим цифрам.

— Да, это гораздо удобнее того, чем мы пользовались раньше, — поднял голову Альбер, — я был тогда совсем ребенком, Мартин очень много времени проводил с нами.

Я взял перо и попробовал написать цифру 1 на куске кожи. С трудом, но у меня получилось. Конечно, мои цифры были самыми неаккуратными, и я больше всех пролил чернил на стол, но тем не менее оказалось, что и от меня еще может быть какая-то польза. Часы на запястье назойливо запиликали. Я выставил будильник на половину десятого. На этот раз опаздывать было никак нельзя.

— Фрея, ты можешь отвезти меня до того места, где стоят стражники? Мне надо вернуться. Прости, что не могу закончить с вами.

— Ничего, осталось не так много. Мы с Альбером со всем справимся.

— Это точно, — не отрываясь от работы, согласился архивариус.

Мы с Фреей вышли во двор. Летом на этих широтах солнце не заходит, и несколько месяцев длится полярный день. Однако из-за того, что город находится в долине, окруженной высокой скалистой грядой, прямые солнечные лучи даже в относительно ясные дни редко слепят глаза жителям города. Если было бы возможно одним движением руки снести скалы, закрывающие от нас океан, то мы наверняка увидели бы белый диск, крадущийся прямо над линией горизонта, но так как справиться с рельефом нам было не дано, не дано было нам и увидеть солнце в этот вечер. К тому же серые, почти черные облака наглухо затянули небо, и город полностью погрузился в сумерки.

Тяжелая капля щелкнула мне по уху.

— Сейчас польет, садись быстрее! — крикнула мне Фрея.

Тут же несколько капель ударили ее по лицу. Кожа сиденья, когда я на нее запрыгнул, еще была сухой. Мы выехали из ворот, и сразу же начался ливень. Струи дождя со всей дури били по голове и лицу.

— Тормози! — Я похлопал Фрею по плечу.

Она остановила квадроцикл и обернулась:

— Что, хочешь вернуться?

Улыбка на ее мокром лице выглядела так притягательно, что я еле сдержался от того, чтобы не поцеловать ее в губы. Вместо этого я извлек из кофра шлем и протянул ей.

— Надень, так будет лучше.

Она быстро натянула на голову шлем, опустила акриловое забрало. Я проделал то же самое. Теперь дождь гулко стучал по шлему, но это уже было где-то снаружи. Жаль только, что оба к этому моменту насквозь промокли. Хотя Фрея вся в коже, может, ее не так замочило.

Сквозь дождевые потоки я не сразу разглядел, что на холме светились не два, а четыре огонька. Лишь когда мы подъехали совсем близко и остановились, я смог разглядеть за мокрым пластиком лицо Зиверса. Я спрыгнул на дорогу и чуть не поскользнулся на мокрых камнях. Кое-как удержавшись на ногах, я обернулся к Фрее:

— До завтра.

Она подняла залитую дождем пластину.

— Завтра будет очень тяжелый день. Если отец найдет убийцу, то будет много хлопот.

— А если не найдет?

Фрея покачала шлемом.

— Будет очень плохо. Хуже некуда. Отцу будет трудно защититься от обвинений.

— Фрея! — Я с трудом перекрикивал завывания ветра, особенно сильного здесь, на перевале. — Не может быть так, что убийцу найдут, а твоему отцу будет еще труднее защитить себя.

Она непонимающе смотрела на меня, затем разгневанно выкрикнула:

— Мой отец не приказывал убить Алрика!

В последний момент я успел отпрыгнуть в сторону. Колесо квадроцикла, едва не наехав мне на ногу, выбросило несколько камней, к счастью, пролетевших мимо. Ревущая машина устремилась по дороге вниз, к утопающему в потоках дождя городу. Да уж, стражникам предстоит веселая ночка.

— Садись, Ромео, простынешь! — крикнул мне Гартман.

И профессор, и Зиверс, облаченные в черные дождевики с капюшонами, накинутыми поверх мотошлемов, походили на всадников апокалипсиса из фантастических фильмов. Я почувствовал, что действительно уже замерз и, судя по всему, простыл. Все тело сотрясала мелкая дрожь, проникавшая даже куда-то внутрь моего организма. Казалось, что замерзшая напрочь печень трясется где-то в подреберье, а глядя на нее, стучат камнями от холода почки. Гартман протянул мне дождевик. Хотя я и был уже насквозь мокрый, но с радостью быстро нацепил на себя черную хламиду. Хотя бы от ветра она меня укроет.

Когда мы въехали на территорию базы, дождь уже ослабел. Все трое мы вошли в пустынный холл.

— Пошли скорее, надо тебе в сухое переодеться да коньячку хлопнуть граммов двести.

Гартман подтолкнул меня к лестнице, но Зиверс загородил нам дорогу.

— Есть предложение лучше.

— Это какое же? — Профессор мокрой горой навис над немцем.

Я так замерз, что не мог принять участие в их дискуссии.

— Идите за мной, вам понравится.

Зиверс, не оборачиваясь, зашагал по коридору, уверенный, что мы последуем за ним. И мы последовали.

В жарко разогретой сауне было действительно хорошо. Натянув войлочную шапку на уши, я сидел, скрючившись, на верхней полке до тех пор, пока не почувствовал, что начинаю согреваться. Эх, сейчас бы парку поддать. Однако каменка была электрическая, и грозные надписи на нескольких языках однозначно запрещали лить воду на печь. Ну ничего, и так неплохо. Я наконец выпрямился, вытянул ноги на всю длину. Места хватало, Зиверс и профессор почти не промокли, не замерзли, как я, и уже вышли из парилки.

Когда я наконец, разомлев и слегка покачиваясь, вышел в предбанник, немецко-еврейские отношения как раз достигли своего апогея. Не знаю, когда они успели, но бутылка великолепного Hennessy Paradis была уже наполовину пуста.

— Конечно, крепкий алкоголь и сауна не оптимальное сочетание, но сейчас, Эдди, это именно то, что тебе нужно. — Зиверс протянул мне бокал, в котором плескались граммов сто пятьдесят золотистого напитка. — Как у вас говорят, пей до дна.

— Будем здоровы. — Я опрокинул в рот коньяк.

Теплая, ласковая волна пробежала по организму. Промчавшись по пищеводу и отозвавшись вспышкой тепла где-то в желудке, она мгновенно охватила все мое тело, доставая до самых кончиков пальцев.

Гартман, словно заботливая наседка, сунул мне в рот кусок сыра и вновь наполовину наполнил бокал.

— Запей и опять иди греться. Я с тобой больным возиться не собираюсь. — Голос его был весьма суров, но для меня сейчас не было ничего милее этой напускной суровости.

— Спасибо вам, мужики, — я поставил пустой бокал на стол, — и за парилку спасибо, и за коньяк.

— Нет проблем, сауна топится каждый вечер, можно приходить в любой день, — улыбнулся Зиверс.

— А коньяк я у тебя под кроватью взял, — как ни в чем не бывало сообщил Гартман.

Я натянул на уши банную шапочку с вышитым белым медведем.

— Ну и суки вы!

Дружное ржание было мне ответом. Мне не оставалось ничего другого, как тоже улыбнуться. Все было хорошо, все было просто замечательно.

Утро было серым. Не понимающие, в чем дело, жители медленно собирались на площади. Хотя было объявлено, что должны явиться только мужчины старше пятнадцати лет, многие заявились с женами, а самые молодые с матерями, пытавшимися пробиться через оцепление. Готфрид нервничал. Стражников не хватало. Ночью Торбьорну стало совсем плохо, его рвало, причем остатков пищи в желудке уже совсем не было и изо рта выходили лишь капли мутной зеленоватой слизи. Все это было очень некстати. Особенно не нравилось Готфриду то, что Торбьорн накануне своего отравления обедал не дома, а в харчевне, где еще несколько десятков горожан ели тот же самый суп. Никто из них на здоровье не жаловался. Конунг старался не думать о причинах странной болезни своего товарища, однако Свен, всегда произносивший вслух мысли, едва успевшие сформироваться в его голове, шепнул на ухо Готфриду:

— Сдается мне, Торбьорна отравили. — Он загадочно подмигнул конунгу и, видя, что тот молчит, продолжил: — Только яду положили как на обычного человека, а надо было вдвойне.

— Возможно, ты прав, — Готфрид обвел взглядом гудящую толпу, — но тогда все совсем непонятно. Сначала Алрик, теперь Торбьорн, кому это нужно?

— Убийство Алрика создало тебе много проблем, — Свен задумчиво ковырял в носу, — если Торбьорн умрет, то это еще больше ослабит тебя, Готфрид. — Закончив с носом, он принялся ногтем выковыривать из зубов остатки мяса. — Кто хочет твоего ослабления больше всех? Кто имеет шанс возвыситься в случае твоего падения? — Свен смачно сплюнул.

— Ты думаешь, Ульрих? — Пальцы руки машинально сомкнулись на рукояти меча.

Конунг поискал взглядом в толпе своего противника и вскоре увидел его. Дикий стоял, окруженный несколькими молодыми членами совета, и что-то возбужденно им объяснял. Неужели это он все подстроил? Понятно, что Ульрих если и действовал, то не своими руками. Всех его подручных Готфрид знал наперечет, но Ульрих достаточно богат, он мог кому-то и заплатить за убийство Алрика, а потом и Торбьорна. Хотя Торбьорн пока жив.

Подбежавшие десятники один за другим доложили, что все собрались.

— Ну что, начнем, помолясь? — Свен ждал команды конунга.

— Не до молитв нам. — Готфрид шагнул к толпе.

Наступила тишина. Тысячи глаз, кто с тревогой, кто с любопытством, смотрели на конунга, ожидая его слов.

— Мужчины Гонду’руса, — зычный голос с легкостью долетал до самого края площади и, отразившись от фасада храма, эхом возвращался к Готфриду, — я собрал вас сегодня, ибо мне, конунгу Готфриду, нужна ваша помощь. Более двадцати лет наш остров жил в покое и взаимном уважении, но все знают, что три дня назад был убит один из нас. Был убит Алрик. Возможно, кому-то еще неизвестно, но Алрик успел ранить одного из нападавших. Здесь собрались все мужчины острова, а это значит, что кто бы он ни был, убийца Алрика сейчас стоит здесь, среди нас.

Толпа возбужденно загудела. Готфрид вскинул руку, призывая всех к тишине.

— Раз он здесь, то мы сейчас его сможем найти. За три дня серьезная рана зажить не могла. А раз так, то каждый должен снять с себя одежду, подойти к стражнику, давшему ему метку, и отдать эту самую метку обратно.

— А если его здесь нет? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Каждая метка записана за каким-то домом. Если не все метки вернутся стражникам, то эти люди будут найдены и доставлены в зал совета. Если надо, то силой.

— Мало того что ты, Готфрид, уже второй раз хочешь унизить всех нас подозрением, так теперь еще ты пытаешься заставить обнажиться при всех.

Готфрид ждал, когда Ульрих наконец покажет свое недовольство, и наконец дождался.

— Не девица, можно и обнажиться. Все свои! — выкрикнул конунг. — Или ты кого-то стесняешься, Ульрих? Если у тебя есть скрытое уродство, шепни мне на ухо, и мы что-нибудь придумаем.

Лязгнула сталь. Дикий выхватил из ножен свой меч и рванулся вперед. Свен и несколько стражей бросились ему навстречу, закрывая собой конунга. Сильные руки удерживали яростно вырывающегося Ульриха. Его сторонники понимали, что вооруженное противостояние со стражниками ни к чему хорошему привести не сможет.

— Уберите оружие. — Голос, произнесший эти слова, привык говорить с толпой. Толпа знала и любила этот голос. Голос праведника, голос проповедника.

Верховный хранитель встал рядом с Готфридом. Внешне он сохранял абсолютную невозмутимость, и только Готфрид видел, как пульсирует вена на виске Ладвика.

— Уберите оружие, оно несет только смерть и страдания, — продолжил Ладвик. — Я пришел сюда, на площадь, не как Верховный хранитель, не как слуга Ока истины, а как житель этого города, такой же, как вы, так же, как вы, принесший свою метку. — Ладвик вытянул руку с зажатым в кулаке кусочком кожи. — Боги правят этим миром по своему усмотрению, — голос Хранителя звучал все увереннее, он чувствовал, что завладел вниманием толпы, — но даже мы, служители церкви, признаем земную власть, призванную защищать порядок и спокойствие среди людей. Поэтому я поступлю так, как подсказывает мне долг гражданина и долг мужчины.

Одним быстрым движением Хранитель расстегнул застежку, скрепляющую полы его длинного плаща прямо под горлом. Глухой возглас изумления пронесся над площадью. На Ладвике под плащом ничего не было. Толпа завороженно смотрела на белое худое тело.

— Благодарю тебя, Хранитель. — Готфрид опустился на одно колено и почтительно подал Ладвику плащ.

— Да уж, есть за что, — проворчал Ладвик, накидывая плащ на костлявые плечи.

На площади началась суета. Один за другим люди выходили к ожидавшим их стражникам, отдавали свою метку и затем сбрасывали с себя одежду. Кто-то делал это молча, кто-то с шутками, подбадривая себя и окружающих. Громкий хохот раздавался то в одном, то в другом месте.

— Ну, вроде нормально пошло, — с облегчением оглянулся на конунга Свен.

— Нормально, — согласился Готфрид, — проследи, чтобы стражники тоже разделись все до единого, да и сам не стесняйся.

— Как скажешь, — кивнул Свен.

— Иди, я сейчас тоже приду, — Готфрид усмехнулся, — иначе Ульрих умрет от подозрений.

Дождавшись, когда Свен отойдет, конунг недовольно пробурчал:

— Откуда ты взялся, Ладвик? Ни у кого и мысли не было просить тебя обнажиться.

Хранитель улыбнулся:

— Этот юноша, Эдди, поделился вчера со мной своим замыслом. Его идея мне понравилась, и я одобрил его намерение прийти к тебе, Готфрид. Однако опасение того, что вся эта затея вызовет некоторое, скажем так, неудовольствие отдельных горожан, не давало мне спокойно уснуть всю ночь. Поэтому я и решил прийти сюда вместе со всеми.

— Да, в мудрости тебе не откажешь, — признал Готфрид, — так же, как и в решительности. Понятно, что стражники быстро скрутили бы Ульриха, вряд ли кто-то посмел бы прийти ему на помощь, но вот что делать с ним потом, это была бы проблема.

— За нападение на конунга, наказание одно — изгнание.

— Я знаю, — Готфрид опустил голову, — у меня рука не поднялась бы посадить его в лодку.

— Ты очень великодушен, Готфрид, — покачал головой Хранитель, — великодушие есть великое достоинство для святого, но порой это великая слабость для правителя. Не будь слабым, Готфрид, не то время. Кстати, — спохватился Хранитель, — пойду отдам метку стражнику.

Конунг задумчиво смотрел на удаляющуюся худую спину Верховного хранителя, затем встряхнул головой и решительно зашагал к ближайшему стражнику, возле которого выстроилась очередь полуголых мужчин.

Заняться было нечем. С утра объявили, что на сегодня город закрыт для посещений. Так решил конунг. Поэтому сразу после завтрака я вновь завалился на кровать, намереваясь в очередной раз перечитать «Ночь в Лиссабоне». Но чтение не задалось. Некоторое время я старательно перелистывал страницы электронной книги, пока не отбросил ее в сторону. Для Ремарка мне было недостаточно грустно. Однако читать что-либо более жизнерадостное мне тоже не хотелось. Мозг возражал против малейших усилий. Поняв, что интеллектуальная деятельность мне сегодня не по плечу, я решил наведаться в местный спортзал, о котором вчера в сауне упоминал Зиверс. Нацепив спортивный костюм, кроссовки и прихватив с собой полотенце, я выдвинулся из комнаты. По дороге я постучал в дверь профессора.

— Не хотите в спортзале размяться, жирок растрясти?

— У меня его нет.

Очевидно, Гартман давно не смотрелся в зеркало. Я не стал его разубеждать.

Войдя в спортзал, я замер. Пульс мой забился быстрее, а кровь прилила во все места, куда ей приливать было вовсе не обязательно. Стоя ко мне спиной на двух расставленных на некотором расстоянии степах, Берит Берг выполняла приседания плие. В руках она держала довольно увесистую, килограммов на десять, гантель. Но, конечно, совсем не эта железяка привлекла мое внимание. Когда я обратил на Берит внимание во время ужина в день нашего прибытия, то никак не мог разглядеть ее ягодицы по той простой причине, что она весь вечер сидела, мило беседуя со своим соседом по столу. Следующие два дня я ни Берит, ни ее ягодиц вовсе не видел. И вот они предстали передо мной во всей красе, обтянутые розовыми с затейливым белым узором лосинами. Совершая раз за разом плавное движение вниз, они ласково касались некой невидимой взгляду точки опоры, на мгновение замирали и вновь устремлялись вверх. Восхитительное зрелище!

— Hej![5] — улыбаясь, поприветствовало меня отражение Берит в огромном, на всю стену, зеркале.

— Hejsan![6]

Я постарался улыбнуться как можно естественнее. Я же не виноват, что у меня не было секса уже две недели. Интересно, как я буду смотреть на женщин через два месяца? А ведь наша экспедиция рассчитана на полгода. Караул!

Чтобы разогреться, я встал на беговую дорожку, выставил небольшой угол наклона и неторопливой трусцой двинулся в путь в никуда. Не люблю беговые дорожки. В детстве у меня некоторое время жила морская свинка, которая обожала бегать в крутящемся колесе. Это была просто свинка-марафонец, она часами могла перебирать лапками лишь для того, чтобы обессиленно вывалиться из колеса и подползти к блюдечку с водой. Но, как известно, век свинки недолог. Слово век здесь само по себе не очень употребимо. Я проплакал целый вечер, а на следующее утро сам отнес клетку с колесом на помойку. С тех пор бег на месте, в том числе на беговой дорожке, ассоциируется у меня с морской свинкой. У меня в принципе большинство постоянных посетителей фитнес-клубов ассоциируются с морскими свинками. На мой взгляд, они столь же забавны и интеллектуальны, как эти милые животные. Однако у свинок есть явное преимущество. Они не выкладывают в Интернет фотографии своих ягодиц, снабдив картинку глубокомысленной цитатой из Омара Хайяма. Старик Омар, наверное, икает там на небесах, или где уж он оказался, столько глупостей он наговорил, по мнению отечественных фитоняшек. Что поделать, у любой мудрой мысли, особенно если она неимоверно глупа, должен быть автор. Вот монгольские инстаграмщицы любят цитировать Чингисхана, а французские почему-то приписывают все свои безумные лозунги Робеспьеру.

Так, размышляя о морских свинках, я преодолел дистанцию в два километра, во всяком случае, именно так считал дисплей беговой дорожки. На мой взгляд, более чем достаточно для разминки. Сам я к спорту относился довольно прохладно. Мой папа, памятуя о своих собственных спортивных достижениях (а он как-то сумел взять серебро на областных соревнованиях), с пяти лет отправил меня заниматься в школу дзюдо. Папиных успехов, к его глубокому разочарованию, я повторить не сумел, однако мог при случае удивить, а то и огорчить оппонента броском через бедро, которого никто не ожидает от субтильного юноши в очках, каким я всегда и был. Комплекцией я полностью повторял отца. Во время учебы в университете дзюдо я окончательно забросил и лишь изредка заходил в зал, чтобы немного размяться, побить по мешку да немного повозиться на матах, если встречал в зале кого из знакомых борцов.

Когда я, вытирая пот, сошел с беговой дорожки, Берит в зале уже не было. Странно, даже если плие было ее последним на сегодня силовым упражнением, девушки обычно в конце тренировки еще долго истязают свой пресс и двигают рычагами эллипса. Берит явно пренебрегала аэробными нагрузками, а может быть, это мое появление заставило ее изменить программу тренировки. Сейчас, наверно, уже сняла свои розовые лосины и нежится под струями горячей воды. Господи, ну куда опять меня понесло?

Чьи-то громкие голоса отвлекли меня от ненужных мыслей о розовых лосинах и скрытых под ними прелестях. Два крепких парня, судя по всему, охранники базы, появились в зале. Увидев меня, они сдержанно кивнули и начали разминаться. Судя по говору, оба были немцы. Тем временем я, натянув валявшиеся на скамейке потертые боксерские перчатки, нанес несколько пробных ударов по висевшему на цепи тяжелому кожаному мешку. Обозначил левой, еще раз, правый боковой и левый с отходом. Хорошо, прогоним еще разок. Помолотив мешок пару минут, я остановился, чтобы отдышаться. Отсутствие регулярных тренировок давало о себе знать. Надо признать, что последнее время я чаще прикладывался к бутылке, чем к спортивным снарядам. И если технику я еще не растерял, то дыхалка была утеряна напрочь. Я сел отдохнуть на лавочку. Охранники разулись и перешли на небольшую, примерно три на три метра площадку, выстеленную матами. Они встали в стойку и сошлись в короткой стремительной схватке. Похоже, ребята неплохо владели джиу-джитсу. Один из них сумел провести заднюю подсечку, однако оказавшийся на спине боец не растерялся, обхватил ногами сначала туловище противника, а затем и вовсе сумел провести болевой на руку. Послышались громкие хлопки ладонью по мату.

— Михаэль, ты уже не первый раз попадаешь в эту ловушку.

Увлеченный созерцанием схватки, я не заметил, как в зал вошел еще один человек. Тоже немец, высокий, светловолосый, на вид ему было лет сорок. Он медленно присел на скамейку и, болезненно поморщившись, протянул мне руку:

— Дитрих.

— Эдди.

Я пожал протянутую ладонь, к моему удивлению, он совсем не напряг мышцы кисти, а сама рука была на удивление горячей.

— Ты должен научить меня, Дитрих, как выходить из этого захвата! — крикнул проигравший схватку Михаэль.

— В него не надо попадать, — отозвался Дитрих, вставая, — ты слишком увлекаешься атакой, это тебя подводит. В следующий раз не отдавай ему руку.

Разувшись, Дитрих вышел на маты.

— Итак, я атакую, и ты падаешь. — Не прикладывая особых усилий, подсечкой он опрокинул противника на спину. — Теперь пробуй повторить то, что сделал Ганс. Захват ногами.

Охранник послушно выполнил захват.

— Теперь смотри внимательно!

Неожиданно развернувшись всем корпусом, Дитрих выполнил захват голени противника и провел болевой прием. Михаэль заколотил по мату.

— Это один вариант. Проработайте его вместе, позже я покажу другие.

Дитрих отпустил ногу противника и поднялся с матов. Неожиданно он покачнулся и наверняка бы упал, но его успел поддержать Ганс.

— Дитрих? — послышался возмущенный голос неожиданно появившегося Зиверса. — Почему ты здесь?

— Сколько можно лежать? — уныло спросил Дитрих.

— Привет, Эдди. — Голос Зиверса звучал неприветливо.

Я почувствовал, что явно становлюсь лишним в этом помещении.

— Привет, Клаус, — я встал с лавки и поздоровался за руку с Зиверсом, — я уже ухожу. Хорошей тренировки, ребята, — обернулся я к остальным.

Двое вяло помахали мне, а Дитрих кивнул и закрыл глаза. Во время схватки ворот его футболки растянулся, и мне показалось, что я увидел торчащий из-под него край бинта.

Я уже выходил из зала, когда услышал взволнованный возглас Зиверса:

— Дитрих! Дитрих, очнись!

Судя по всему, Дитрих потерял сознание. Интересно, чем он таким болен и не заразно ли это? Я вышел в коридор и зачем-то завернул в соседнюю дверь мужской раздевалки. В душ я идти не собирался, лучше я это сделаю у себя в номере. Но зачем-то же я сюда пришел. В коридоре послышались шум и негромкие голоса. Я осторожно приоткрыл дверь. В образовавшуюся щель я видел, как немцы осторожно вели, очевидно, пришедшего в себя Дитриха. Зиверс поддерживал его за правый локоть, но слева Дитриха почему-то никто не держал. Неожиданно накинутая на плечи куртка соскочила с плеч Дитриха. Михаэль сразу же поднял ее с пола и накинул на плечи своему товарищу. Пары мгновений мне было достаточно для того, чтобы увидеть, что левая рука Дитриха беспомощно висит вдоль туловища, а из-под широкого выреза футболки был отчетливо виден кусок бинта. Дитрих явно был ранен. Интересно, где и кем?

Этих же двух быстрых мгновений Зиверсу хватило, чтобы обернуться и внимательным взглядом окинуть пустой коридор. Почему-то мне показалось, что взгляд его задержался на приоткрытой двери мужской раздевалки. Наверняка мне это только показалось, так как Зиверс вновь повернулся к Дитриху, и они начали медленно подниматься по лестнице, ведущей в жилые помещения.

Вернувшись к себе, я разделся, намотал полотенце на бедра и, захватив с собой чистую одежду, пошел в душ. Я долго стоял под горячими струями, но почему-то никак не мог согреться. В конце концов горячая вода в водонагревателе закончилась, мне пришлось выходить из душа, пока вода окончательно не стала ледяной. Я как следует, до красноты, растерся полотенцем и натянул на себя джинсы и свитер.

Судя по тому, как Дитрих вел себя на матах, он неплохо шарит в борьбе и явно может постоять за себя. На какие же неприятности, интересно, он мог нарваться? Зиверс вчера ничего не рассказывал, хотя и строил из себя рубаху-парня. А этому Дитриху, судя по всему, неплохо досталось, если судить по бинтам и висящей руке, ему кто-то явно продырявил левое плечо. Scheisse! Я знаю только про один случай на острове, когда кто-то кого-то ранил. Остров не так велик. В темной комнате только одна черная кошка.

— Эдик, у тебя все нормально? — послышался за дверью голос Гартмана.

— Да, Юрий Иосифович, — я поспешно открыл дверь, — задумался малость.

— Знаете, юноша, — Гартман пузом загородил мне дорогу, — я, конечно, понимаю, что любовь — это болезнь, против которой есть только одно лекарство — секс. Но прошу вас, не занимайтесь самолечением, — чуть посторонившись, он наконец позволил мне пройти, — во всяком случае, в нашем душе.

Ничего не ответив, я захлопнул дверь перед его носом и плюхнулся на кровать. Прочитав все же несколько страниц Ремарка, я понял, что мне слишком хватает своих собственных переживаний, чтобы я мог вникать в чужие. Я выключил книгу и закрыл глаза, а когда вновь открыл, был уже вечер.

На ужин я взял картофель фри, стейк и салат из квашеной капусты. Не могу сказать, что я большой любитель квашеной капусты, однако вариант с брокколи меня смущал еще больше. Мясо было очень даже ничего, еще бы пивка, и все было бы просто замечательно. Однако в столовой алкоголь не подавали. Гартман появился уже тогда, когда я доскребал со дна тарелки остатки капусты.

— Ты слышал? — Он плюхнул на стол поднос, плотно заставленный разными блюдами, среди которых, однако, тоже не было брокколи. — Готфрид так и не смог найти убийцу, хотя заставил раздеться всех мужчин острова.

— Вы-то откуда знаете? — Я недоверчиво смотрел на аппетитно жующего профессора.

— Сейчас Зиверса встретил, он ездил на пост, оставлял заявки на завтра. Они ему и разболтали, что могли. Судя по всему, у местного вождя проблем все больше. Кстати, мне кажется, что если бы он привлек Зиверса, то тот мог бы ему помочь в поисках. По-моему, у него богатый опыт.

— По-моему, у него слишком богатый опыт. — Я допил компот. Больше в столовой меня ничто не задерживало.

— Ты имеешь в виду что-то конкретное? — Гартман на время перестал жевать и ждал моего ответа.

Я обернулся. Рядом с нами никого не было, а немцы и вовсе не пришли на ужин либо успели поужинать раньше нас.

— Вы не задумывались, а что, если этого Алрика убил не житель острова?

Должно быть, я сформулировал вопрос не очень удачно, так как Гартман расхохотался, а затем, поперхнувшись, закашлялся.

— А кто? — вытер он покрасневшее лицо салфеткой. — На него напали моржи и унесли голову в море?

— Я имею в виду, что если это сделал не коренной житель острова? Не туземец.

Вы в курсе теории, согласно которой работа челюстных мышц благотворно влияет на мозговую деятельность? Гартман, очевидно, о ней знал и был ее активным сторонником. Довольно долго он усиленно занимался этой самой стимуляцией. Могучая челюсть равномерно двигалась вверх и вниз, но сосредоточенное выражение глаз говорило о том, что он обдумывает услышанное.

— Я так понимаю, тебя что-то подтолкнуло к такой нелепой мысли? — Толстая рука потянулась к стакану с компотом. — Рассказывай.

Я максимально подробно рассказал о своем дневном посещении спортзала, исключив из воспоминаний розовые лосины Берит Берг.

— И это все? — Мой рассказ явно не произвел на профессора особого впечатления. — Если бы ты не играл в партизана, а напрямую спросил у Зиверса, что случилось с его бойцом, то, возможно, знал бы гораздо больше.

— Спросить? У Зиверса? — удивился я. — Да он ничего мне не скажет.

— С какой стати? — не согласился профессор. — Если ты видишь человека с травмой, то это естественное состояние — спросить, что случилось? Неестественно не спросить.

Гартман залпом осушил второй стакан компота, на лице его появилось удовлетворенное выражение.

— Не думаю, что он мне ответит правду.

— Меньше думай, не перегружай мозг, а то износится раньше времени.

Гартман поднялся из-за стола. Я тоже встал.

— И потом, если не скажет он, ты всегда можешь поинтересоваться у местной докторши. Кстати, она очень даже симпатичненькая. Будь я помоложе…

— God kväll![7] — послышался приятный голос.

Я обернулся. Берит Берг прошла мимо, одарив нас прелестной улыбкой. Почему-то Гартман решил, что улыбка предназначалась именно мне.

— А с этой цыпочкой ты когда успел подружиться? — удивленно спросил он.

— Никогда, — отрезал я, — мы случайно встретились в спортзале, она делала плие, если вы знаете, что это такое.

— Она это тебе делала? — выпучил глаза Гартман.

— Нет, себе.

Я фыркнул и пошел к выходу. Гартман тащился следом.

В комнату возвращаться не хотелось, я и так полдня провалялся в койке.

— Пойдем, что ли, телик посмотрим, — подал идею профессор.

В комнатах телевизоров не было, однако на первом этаже базы, между столовой и маленькой библиотекой, находились целых три комнаты отдыха, в каждой из которых было установлено по телевизору и десятку стульев. Гартман приоткрыл первую дверь. Все стулья в комнате были заняты. Оглушительный рев дракона и лязганье мечей вырывались из колонок огромного телевизора. Оторванные от мира ученые смотрели очередной сезон «Игры престолов» вместе со всем цивилизованным человечеством.

Гартман закрыл дверь.

— Не люблю насилие, да и сесть там уже негде, — объяснил он.

Во второй комнате несколько человек, уставившись в экран, смотрели новости. Ведущие «Евроньюс» оживленно обсуждали с приглашенным гостем перспективы следующих парламентских выборов во Франции. Гость, худощавый брюнет с блестящими от возбуждения глазами, с упоением цитировал Уэльбека и призывал голосовать за правых. Неужели это кому-то интересно? Один из сидящих перед телевизором мужчин обернулся. Это был Фредерик Беар. Он приветливо помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ и закрыл дверь. Остался еще один вариант.

За третьей дверью нас ждал Зиверс, причем не один. С ним было еще два десятка мужчин, ожесточенно пинающих мяч по ярко-зеленому газону. Кроме Зиверса матч Премьер-лиги смотрели еще человек шесть.

— О, наши рубятся. — Гартман решительно протолкнул меня в комнату. Нашими, очевидно, он назвал Челси, хотя никогда не упоминал мне о своем родстве с Абрамовичем.

Делать было нечего. Футбол так футбол. Во всяком случае, наблюдать за тем, как бьются «Челси» и «Тоттенхэм», было всяко интереснее, чем изучать французское политическое белье. Когда мы заявились, уже вовсю шел второй тайм. Стало ясно, почему мы не увидели Зиверса в столовой, очевидно, он поспешил с ужином, чтобы успеть к началу матча. Судя по всему, он болел за «Шпоры». После перерыва «Тоттенхэм» вел с минимальным отрывом, но «синие львы» под одобрительные возгласы Гартмана раз за разом набегали в штрафную соперника. Очередной навес в сторону ворот «Тоттенхэма» кончился мощным рывком и не менее мощным ударом левой ноги Ковачича.

— Го-о-ол! — Оглушительный вопль профессора чуть не разорвал мне перепонки.

Юрий Иосифович ничтоже сумняшеся обхватил сидящего рядом Зиверса и восторженно потряс его. Примерно так трясут грушу, когда лень лезть на дерево. На мгновение мне стало жаль немца.

— Офсайд. — Зиверс кое-как высвободился из железных объятий профессора.

— Где офсайд? Глаза протри, — возмутился Гартман.

Очевидно, футбол и утонченная питерская интеллигентность не очень совместимы. До конца матча оставалось еще минут двадцать, поэтому интеллигентность тихо пряталась где-то за мозжечком, уступив поле игры болельщицкому задору.

— Ковачич был вне игры. — Немец упрямо стоял на своем.

Очевидно, на поле мнения тоже разделились. Игроки обеих команд пытались криком что-то доказать главному арбитру, который, приложив руку к уху, пытался понять, что ему говорят по рации. Кивнув своему собеседнику, находящемуся за кромкой поля, судья руками нарисовал в воздухе прямоугольник, означающий его намерение смотреть видеоповтор.

— Сейчас отменят, — торжествующе объявил Зиверс.

— Черта лысого. — Гартман был категорически не согласен.

Тем временем режиссер трансляции показывал момент взятия ворот в самых разнообразных ракурсах. Судя по всему, офсайд действительно был. К этому мнению пришел и судья.

— Да что же это такое. — Гартман обиженно обернулся ко мне: — Ты видел? Кругом жулье.

— А что вы хотели? Европа. — Я пожал плечами.

До конца матча счет так и не изменился. После финального свистка все толпой повалили в коридор. Зиверс благодушно улыбался и похлопывал расстроенного Гартмана по плечу. Я решил, что сейчас самый подходящий момент.

— А что, Клаус, как там ваш товарищ? — спросил я как можно более небрежно.

— Товарищ, какой? — так же небрежно изумился Зиверс.

Похоже, мы с ним играли в одну игру.

— Ну этот, как его, Дитрих, — я изо всех сил изобразил потуги памяти, — ему, кажется, совсем плохо в спортзале было.

— Ничего, уже гораздо лучше, — отозвался Зиверс.

Развивать тему он явно не собирался.

— Это хорошо, — вздохнул я, — а что с ним хоть приключилось? С виду крепкий парень.

— Сахар, — огорошил меня Зиверс, — сахар упал, у него такое иногда бывает. Но, к счастью, не часто.

— Хорошо. Хорошо, что не часто. У меня тетка, покойница, с сахаром мучилась. Все время шоколадку с собой таскала. У нее летом шоколад все время в сумке таял, как сейчас помню.

— Бывает, — Зиверс, на мой взгляд, слишком нервно улыбнулся, — но здесь не так жарко, даже летом.

— Das steht fest[8], здесь главное — в дождь не попасть, — согласился я.

— Советую брать с собой дождевик, когда едете в город, погода на острове очень изменчива, но, как правило, все перемены заканчиваются одним и тем же. Дождем.

Еще раз мстительно хлопнув профессора по плечу, Зиверс удалился. Мы с Гартманом направились в свой отсек.

— Как успехи, что-то узнал? — не выдержал Юрий Иосифович, поднявшись на половину лестничного пролета.

— Узнал. — Задумавшись, я чуть не врезался ему в спину.

— Что именно? — настаивал Гартман.

— Что Зиверс врет. Врет как сивый мерин, — я поднырнул у Гартмана под рукой и стал подниматься дальше, — придем к себе, там расскажу.

— Хорошо, — буркнул мне в спину профессор, — заодно объяснишь мне, почему именно сивый мерин, всегда было интересно.

У меня в комнате Гартман по-хозяйски плюхнулся на испуганно вздрогнувшую кровать, всем своим видом показывая, что готов слушать. Я ходил по небольшой комнатушке от двери до окна и вновь возвращался к двери.

— Не тяни резину, говори уже, — потребовал Гартман.

— Так вот, в девятнадцатом веке в Петербурге жил некий Сиверс Меринг, что примечательно, он был немец. Этот самый Сиверс настолько прославился своим постоянным и изобретательным враньем, что так и начали говорить, врет как Сиверс Меринг. Но когда поговорка пошла в массы, то слова, как это у масс принято, исковеркали, так и появилось, врет как сивый мерин.

— Не любите вы народные массы, юноша, — вздохнул Юрий Иосифович. — Ладно, хватит брехать, говори, что тебе Зиверс ответил.

— Почему сразу брехать? — Я попытался изобразить возмущение.

Гартман погрозил мне пальцем:

— Я эту байку про Меринга еще студентом слышал от девчонок-филологинь. И от них же знаю, что это брехня.

— Смотрю, футбол вам начисто отбил тягу к хорошей речи, — заметил я, — если все знаете, нефиг было спрашивать.

— Зиверс! — поторопил меня профессор.

— Зиверс сказал, что у этого Дитриха якобы был приступ гипогликемии.

— А по-русски? — поднял брови Гартман.

— Это слово филологини не упоминали? Неудивительно, тогда они были слишком молоды, да и вы, наверное, тоже.

Гартман возмущенно показал мне кулак, чем привел меня в полный восторг.

— У него якобы резко понизился сахар в крови. От этого действительно бывает сильная слабость и даже можно потерять сознание.

— Но это вряд ли лечится бинтами, — подытожил профессор.

— Вот и я о том, — я сел на стул, лицом к спинке и оперся на нее руками, — левая рука у Дитриха болталась так, словно ему мышцу перебили.

Юрий Иосифович приподнялся, сел на самый край кровати и заглянул мне в глаза.

— Эдик, ты помнишь, что я тебе вчера сказал?

— Наверняка. Но не знаю, что именно я должен помнить.

Глаза Гартмана наполнились многовековой грустью еврейского народа, словно у преподавателя, вынужденного поставить зачет студенту-прогульщику. В принципе так оно и было.

— Я сказал тебе вчера, что, на мой взгляд, ты лезешь туда, куда лезть вовсе не обязательно. Сейчас я могу это повторить, а еще добавлю, что чем дальше ты лезешь, тем дальше вязнешь в каком-то непонятном дерьме. Эдик, — он положил свою огромную ладонь на спинку стула, накрыв обе мои руки, — может, лучше остановиться? Я не уверен, что, если ты полезешь дальше, у меня хватит сил тебя вытащить. — Он встал, почесал живот и взглянул на меня сверху вниз. — Подумай, Эдик, хорошенько подумай.

Глава 7

Утром стало известно, что вся территория острова вновь открыта для посещений. Соскучившийся по работе Гартман даже завтракал не со мной, а с Робертсом, обсуждая планы на день. Я в гордом одиночестве тыкал вилкой омлет. С территории базы мы выехали дружной колонной в пять квадроциклов. Матиас, командир базы, как и я, направлялся в сам город, он хотел о чем-то поговорить с конунгом. Остальные ехали кто куда. Компанию Гартману на сегодня составляли еще два вулканолога. Еще четыре человека направлялись на двух квадриках на север острова, там они якобы планировали исследовать популяции полярных уток, но, судя по зачехленному оружию, они просто собирались поохотиться. Мне вообще было не очень понятно, что делает на острове половина обитателей нашей научной общины. Матиас рассказывал, что на острове запланировано открыть начальную школу и небольшую больницу, но совет так до сих пор не дал на это окончательного разрешения. Поэтому пара десятков врачей и учителей целыми днями смотрели сериалы и резались в настольный теннис.

На этот раз Альбер не спал. Когда мы подъехали, он о чем-то разговаривал со стражниками. Мне показалось, что за последние сутки он еще больше побледнел и осунулся. Я соскочил с квадроцикла. Гартман обернулся ко мне:

— Постарайся сегодня без фокусов. Я буду здесь в пять.

Я кивнул.

— Ты подумал о том, что я тебе вчера сказал?

Я снова кивнул.

— Ни черта ты не подумал, — он поднял руку к шлему, намереваясь опустить забрало, — будь осторожен.

— Спасибо, Юрий Иосифович! — Я почему-то растрогался.

Гартман лишь махнул рукой, показывая, что потерял надежду образумить меня.

— Эдди, вас подвезти до города? — крикнул мне Матиас.

— Спасибо, мы с уважаемым архивариусом пройдемся пешком.

Матиас кивнул и, обдав нас пылью, унесся вниз. Мы с Альбером поплелись вслед за ним.

— Я слышал, вчерашний день не дал никакого результата? — поинтересовался я у вяло переставлявшего ноги архивариуса.

— Можно сказать и так, — кивнул Альбер.

Что-то в его голосе мне не понравилось.

— Что случилось, Альбер?

— Люди напуганы, — архивариус немного поколебался, прежде чем ответить, — ведь Алрика не просто убили, ему отрубили голову, которую так и не нашли. Люди думают, что это было не просто убийство и даже не казнь, это была жертва.

— Жертва? — Я оторопел. — Жертва кому?

— Кто знает, — пожал плечами архивариус. — Верховный хранитель говорил тебе, что мы верим в божественное множество. А множество предполагает и многообразие. И если есть великие силы, способные творит добро, то есть и столь же великие, способные творить прямо противоположное. Возможно, именно таким силам и была принесена жертва.

— Господи, средневековье какое-то, — пробормотал я.

Надеюсь, Альбер меня не услышал.

— А чего так пугаться-то? — спросил я уже громче.

— Того, что жертва принята, — почти прошептал Альбер, — вчера все мужчины острова сняли свои одежды, но ни на ком не было обнаружено следов свежих ран. А рана была! Гуннар нашел много пролитой крови. А это значит, что сила, которая сколь могущественна, столь и злобна, откликнулась на жертву и залечила раны убийце.

Я не знал, что ответить несчастному архивариусу, поэтому мы некоторое время шли молча.

— Но даже не это самое страшное, — вновь заговорил Альбер, — страшно то, что мы не знаем, какими еще способностями наделила эта сила убийцу Алрика, не знаем и то, что теперь замыслил убийца.

Альбер остановился, повернулся ко мне. Его глаза лихорадочно блестели.

— Торбьорн второй день не встает с постели.

— Ему еще не полегчало? Чем же он траванулся таким?

— Многие поначалу думали, что Торбьорн переел грибного супа, однако никто из тех, кто ел с ним в тот вечер, не почувствовал себя плохо. На острове нет человека с более крепким желудком, чем у нашего начальника стражи. — Альбер наклонился ко мне. — Даже Верховный хранитель полагает, что здесь замешано колдовство.

Я не стал спорить. С колдовством не поспоришь. Можно было попытаться поспорить с Верховным хранителем, но надо было еще до него дойти, а Альбер еле плелся. Тем не менее через некоторое время мы вполне благополучно добрались до огороженной высокой оградой резиденции Верховного хранителя на берегу озера. За каменной стеной размещалось несколько зданий, в одном из которых жил сам Ладвик. Дом его был даже по местным меркам ничем не примечателен, обычное двухэтажное строение из серого камня. В глаза бросалась просторная терраса на втором этаже, с которой должен был открываться чудесный вид на озеро. Естественно, в те дни, когда вообще что-то можно было разглядеть, но сегодня явно был не такой день. Озеро парило во всю силу. Неподвижный воздух, в котором не ощущалось даже намека на ветер, с каждой минутой становился все гуще.

Хранилище древностей, примыкавшее к дому Ладвика, представляло собой угрюмое одноэтажное здание с узкими окнами, затянутыми железными решетками. Оно чем-то напомнило мне тюрьму, которую показывала мне Фрея, только было значительно больше.

Ладвик уже ждал меня. Он сидел за огромным круглым столом, изготовленным из умело отполированного цельного куска гранита. Интересно, как они его сюда затаскивали? Может, конечно, камень здесь лежал раньше, а стены воздвигли вокруг него? Надо будет потом спросить у Альбера.

Увидев нас, Верховный хранитель благосклонно улыбнулся и жестом ладони поманил к себе. Я подошел и встал рядом, Альбер замер с другой стороны.

— Вот свиток, который ты так хотел увидеть, — голос Ладвика звучал торжественно, — уже многие годы никто, кроме нас с Альбером, не видел эти строки. Сам текст Великой клятвы конечно же всем хорошо известен, из поколения в поколение он переписывается архивариусами и выставляется напоказ в дни наших самых больших праздников, прежде всего — в день Обретения. Но свиток уже давно не покидает стены хранилища, это слишком опасно для него.

В чем опасность, Хранитель не уточнил, но мне это было понятно без разъяснений. Старинный пергамент просто не пережил бы ни солнечных лучей, ни туманов, ни дуновения ветра. Он был слишком стар и хрупок. Для того чтобы он не переломился, его, очевидно, уже достаточно давно закрепили на деревянном основании, где он и пребывал все время. И тем не менее годы, точнее, даже века делали свое жестокое дело. Сам пергамент со временем потемнел, а буквы, нанесенные на него около тысячи лет назад, наоборот, почти выцвели.

— Надписи сделаны на древнем гондском наречии. Да, именно на гондском, хотя клятву приносили русы. Судя по этому и еще нескольким свиткам, которые сохранились с тех времен, у русов тогда либо не было письменности, либо, — Хранитель усмехнулся, — не умели писать русы, приплывшие на остров. Старая гондская речь сильно отличается от той, которую мы сейчас употребляем. Альбер поможет тебе прочесть и понять текст великой клятвы, а затем, если ничто не помешает нам, мы сможем вместе отобедать и поговорить. Надеюсь, ты не возражаешь?

Ладвик оторвал взгляд от свитка и взглянул на меня. Возражений он явно не ожидал. Их и не было.

— Люди, вышедшие на берег, плакали. Они плакали от счастья, от того, что не могли поверить в то, что им удалось спастись, что они будут жить. Дети ревели просто от того, что видели плачущих родителей. Даже мужчины не могли сдержать слез. Дюжина потрепанных вчерашней бурей кнорров уткнулась носами в каменистый берег. Три корабля они вчера потеряли. Три корабля — так легче сказать, легче думать. На каждый корабль набилось человек семьдесят вместо обычных сорока. Удивительно, как они вообще все не потонули.

Сомхэрл, опираясь на посох, внимательно осматривал угрюмый берег. Узкая полоска камней сменялась скалами, уходящими вверх, куда-то в туман, затянувший все небо. Куда их занесла судьба и не появится ли из-за скал опасность страшнее той, от которой убегало их племя. Хотя, что может быть страшнее смерти? Разве что медленная смерть. Все же русы были милосердны. Тех, кто им не был нужен, убивали сразу. О нравах обитателей здешних мест пока было ничего не известно, а это означало, что надо быть готовым к худшему.

В любом случае оставаться на берегу не было никакого смысла. После нескольких суток, проведенных в открытом море, людям было необходимо согреться и высохнуть. Отобрав несколько молодых мужчин, Сомхэрл повел их по склону, там, где подъем казался наиболее удобным. Сам Сомхэрл был уже не молод, вдвое старше любого из тех, кто взбирался по скальнику вслед за ним, однако он был еще крепок, очень крепок. И телом, и прежде всего духом, не дававшим вырваться на волю страху и отчаянию, укрытым где-то в глубине сознания. Сомхэрл оглянулся. Они поднялись уже достаточно высоко, люди внизу казались маленькими черными мошками, бессмысленно копошащимися на узкой полоске берега, зажатого между серыми угрюмыми скалами и таким же угрюмым и серым морем. До перевала оставалось совсем немного. Сомхэрл с силой оперся на посох и выскочивший из-под него камень помчался вниз, набирая скорость и ударяясь о скалы. Друид проводил его взглядом. Как мы похожи на этот камень. Тоже долгие годы провели на одном месте, потихоньку покрываясь мхом, и вдруг в одно мгновение судьба опрокинула нас и отбросила в сторону, и мы полетели, не в силах противостоять воле рока. Но ведь всякое падение когда-то заканчивается. И этот камень завершит свой полет и вновь будет лежать многие годы, только уже на новом месте. С моря подул холодный ветер. Он с легкостью забирался под одежду и забирал себе остатки тепла. Безжалостный к людям, ветер не пощадил и туман. Он рвал его на части, подбрасывал вверх и там, в высоте, окончательно почувствовав себя победителем, гнал его прочь, туда, где море и небо сливались в единое целое.

Сомхэрл первый достиг вершины и в изумлении остановился. Вскоре весь его маленький отряд замер рядом с ним, также не в силах вымолвить и слова. Неожиданно, самый молодой из всех, Петер, упал на колени.

— Это же чудо, это чудо божие, — повторял он снова и снова.

— Теперь это наша земля, — прошептал Сомхэрл, — земля гондов.

Они спускались вниз, перепрыгивая с камня на камень, спеша поведать соплеменникам об увиденном. Сомхэрл внимательно смотрел под ноги, не желая сорваться с обрыва. Крик отчаяния заставил его поднять голову. Друид смотрел в направлении, которое указывала рука Петера, смотрел на вход в бухту. Вот и все. Страх вырвался из своей норы и в одно мгновение заполнил собой все сознание. Сомхэрл с силой стиснул посох.

— Скорее вниз! Идем же.

Его голос вывел всех из оцепенения. Они устремились вниз, туда, где сотни людей, беспомощно замерев на берегу, смотрели, как в бухту входят два черных драккара, носы каждого из которых венчала такая же черная голова дракона.

— Русы! Это русы!

Крики отчаяния раздавались по всему берегу. Люди, только что считавшие себя спасенными, теперь вновь готовились принять смерть. Несмотря на то что в бухту зашли только два корабля викингов, никто и не помышлял о возможном сопротивлении. Воля этих людей была уже давно сломлена. У многих мужчин были короткие гондские мечи, которыми, может быть, и нельзя было победить, но с которыми можно было дорого отдать свои жизни. Среди гондов было несколько охотников, вооруженных превосходными, бьющими на сто шагов, тисовыми луками. Все они, не думая ни о сопротивлении, ни о бегстве, безвольно смотрели, как черные корабли на полной скорости приближаются к берегу. Скорость и погубила драккары.

Вся средняя часть бухты была занята прибившимися к берегу кораблями гондов. Драккары разделились, один из них повернул вправо, другой, наоборот, взял чуть левее. Русы хотели с ходу причалить к пологому берегу с тем, чтобы иметь возможность как можно быстрее оказаться на суше и вступить в бой. Сначала на невидимую подводную скалу напоролся один черный корабль, а через несколько мгновений оглушительный грохот и отчаянные крики донеслись с другой стороны бухты. На одном из драккаров рухнула тяжелая мачта. Оба корабля, напоровшиеся на острые вершины подводных скал, не могли сдвинуться с места, а все усиливающийся ветер гнал на них все более и более высокие волны, с яростью бьющие в держащиеся из последних сил борта. В конце концов стихия оказалась сильнее, и с оглушительным треском один из драккаров переломился пополам. Команда второго драккара, не дожидаясь, когда их корабль стихия разнесет в щепки, начала прыгать в воду.

До берега добралось чуть больше половины некогда грозных воинов. Но и те, кто спаслись от ярости волн, уже не имели ни сил, ни оружия, чтобы спастись от ярости людей, которых они столько времени преследовали. Гонды, все это время стоявшие на берегу, наконец вспомнили, что они люди, а значит, они умеют убивать себе подобных. И вот кто-то первый, больше всех жаждущий крови, жаждущий мщения за пережитый страх, издал возглас, больше похожий на вой.

— Убьем, убьем русов!

И вой этот, вой страха и ненависти, подхватили сотни глоток.

— Убьем!

Убьем! Убьем своих врагов, а вместе с ними убьем и тот страх, который они заставили нас испытать, убьем то унижение, которое мы пережили по их воле. Убьем все это, ведь что может быть лучше убийства? Человек, первым издавший призыв убивать, первым же выхватил меч. Он уже сделал шаг вперед в сторону выходящего из воды обессиленного викинга, когда тяжелый дубовый посох с силой опустился на его плечо. От боли и неожиданности несостоявшийся убийца выронил меч.

Сомхэрл вышел вперед и обернулся к своим соплеменникам.

— Посмотрите на них, — он указал рукой на сбившихся в кучу, обессиленных, но все еще готовых к драке русов, — кто это?

— Убийцы, — кто-то выкрикнул из толпы.

— Да, — кивнул Сомхэрл, — они умеют убивать, — но прежде всего они умеют сражаться, они воины. Даже сейчас, мокрые, без оружия, они готовы биться голыми руками.

— Взгляните на себя, вы, привыкшие жить в мире и покое, думаете, если убьете их сейчас, то станете такими же, как они, станете воинами? Нет, воинами от этого вы не станете, а вот убийцами — да.

Сомхэрл обвел взглядом притихшую толпу. Русы, понимая, что сейчас решается их судьба, тоже молчали.

— Убить первый раз тяжело, потом это входит в привычку, — Сомхэрл выкрикивал слова, заглушая шум волн, бьющихся о берег, — подумайте об этом, прежде чем обагрить свои руки человеческой кровью.

— Они перережут нас в первую же ночь, — взвизгнул получивший удар посохом, — перережут всех мужчин, а затем примутся за наших женщин.

Толпа вновь загудела.

— Чего ты хочешь, Сомхэрл? — Растолкав всех, вперед пробился краснолицый здоровяк, держащий в руках топор с длинной рукояткой. — Мы все спаслись благодаря тебе, но объясни, бога ради, чего ты хочешь сейчас?

— Ждите, — коротко ответил Сомхэрл и, повернувшись спиной к толпе, направился в сторону русов.

Ему навстречу вышел рыжебородый широкоплечий воин, с которого ни морская вода, ни крушение обоих драккаров не смогли смыть властного вида. Хольмгер, а именно так звали предводителя русов, о чем-то долго говорил с друидом, знавшим язык викингов. Разговор явно давался Хольмгеру нелегко, один раз рука его потянулась к поясу, туда, где еще недавно висел широкий меч. Но меч уже лежал на дне бухты, и рука воина, нащупав лишь пустоту, замерла. Хольмгер посмотрел на свою руку, на то место, где должен был висеть меч, нахмурился. Здоровяк с топором напрягся, готовый прийти на помощь Сомхэрлу при первой необходимости. И вдруг рус засмеялся, а затем одобрительно хлопнул друида по плечу. Сомхэрл кивнул, и каждый из них пошел к своим соплеменникам.

— Ты рассказываешь так, словно сам видел все это. — Я не мог удержаться от восхищения.

— Я так часто перечитывал этот свиток, — улыбнулся Альбер, — что для меня все это уже не просто слова, для меня это уже часть моей жизни. Порой мне кажется, что я не просто представляю, что это было именно так, мне кажется, будто я помню, что это так было.

— Так ты говоришь, что русы поклялись на крови жить в мире на одной земле с гондами?

— Да, так и было, — подтвердил архивариус, — свиток с текстом клятвы был записан уже позже, в тот день было не до писанины, все было гораздо проще.

Хольмгер стянул с себя кожаную безрукавку, положил ее на огромный, с полдраккара, гладкий камень. Затем он достал нож, единственное оружие, которое у него осталось. Быстрыми, решительными движениями он отсек от безрукавки все лишнее, оставив лишь спину. Подняв сжатую в кулак левую руку, он громко произнес клятву. Клятва была совсем короткой, Хольмгер не любил лишних слов, от них никогда не было толка. Предводитель русов опустил левую руку на камень, разжал ладонь и с силой полоснул по ней ножом. Он вновь поднял окровавленную руку вверх.

— Да будет слово мое и каждого из нас крепче этого камня. Да не сокрушат его ни волны, ни время, ни память наших потомков. Ибо слова руса крепче любого камня. — Он прижал ладонь к куску кожи, оставив на ней темный кровавый отпечаток.

Один за другим выходили суровые воины и повторяли за своим предводителем слова великой клятвы, один за другим оставляли они кровавую печать на куске кожи как символ верности своему слову. Так длилось, пока все они не принесли клятву мира.

— Да, именно так все и было. Я думаю. — Альбер улыбнулся мне простодушной улыбкой. — Сейчас увидишь.

Он выбежал из комнаты, не объяснив, что именно я должен увидеть, и почти сразу вернулся неся в руках очередную доску с натянутым поверх нее куском кожи.

— Смотри! — торжественно провозгласил Альбер. — Та самая безрукавка Хольмгера!

Он очень бережно положил реликвию на стол. Затаив дыхание, я склонился над этим тысячелетним куском кожи, сплошь покрытым бурыми пятнами ржавчины.

— Кровь давших Великую клятву. — Альбер сопел прямо мне в ухо.

— Не каждый народ может похвастаться такими реликвиями, — признал я, — особенно со столь давних времен. По сути, вы знаете имена своих праотцов, основателей вашего рода.

— Да, так и есть, имена Хольмгера Смелого, давшего Великую клятву, и Сомхэрла, принесшего нашему народу веру, всегда поминаются в наших молитвах.

— Так ведь получается, что на острове полно потомков этих ваших великих? Ты, Альбер, наверняка тоже чей-нибудь внучок будешь.

— Нет, к сожалению, — мне показалось, что Альбер покраснел, — имя основателя моего рода не сохранилось в истории, а что касается потомков наших, как ты говоришь, великих, то здесь тоже все не так просто.

Архивариус вздохнул:

— У Хольмгера детей так и не было. Среди приплывших на остров гондов мужчин было больше, а все взрослые женщины были чьими-то женами. Были еще и дети. Многие мужчины долгие годы ждали, когда девочки подрастут, чтобы взять их в жены. Хольмгер так и не дождался своей невесты.

— Рюриковичей, значит, тут нет.

— Кого? — не понял Альбер.

— Ничего, не обращай внимания. А что с потомками Сомхэрла?

— О, их достаточно много. За сотни лет, мне кажется, все семьи успели породниться между собой. Кстати, Верховный хранитель тоже потомок Сомхэрла.

— Я так сразу и подумал, есть в нем что-то такое… от святого.

Альбер внимательно посмотрел на меня, пытаясь понять, не были ли последние слова сказаны в шутку, затем, очевидно решив, что шуток на тему Верховного хранителя быть не может, кивнул.

— Да, Хранитель действительно выдающийся человек, слышал бы ты его десятидневные проповеди.

— Кстати, почему десятидневные?

— Как почему? — переспросил Альбер. — Девять дней мы работаем, а десятый день, Обретение, посвящен отдыху. В этот день по утрам Верховный хранитель проповедует в храме.

— И что же он проповедует?

— Никто не знает, какая будет тема проповеди, от этого вдвойне интересно. Ладвика приходят послушать и простые горожане, и члены совета, включая конунга. Верховный хранитель является членом совета, но там никогда не выступает. Кстати, я думаю, уже самое время присоединиться к Хранителю и отобедать. Могу сказать, ты первый из людей, прибывших с Большой земли, кого Хранитель удостоил подобной чести.

— Надо же, а я с пустыми руками в гости пришел. Неудобно как-то.

— Ничего страшного, — взмахом руки архивариус отверг мои сомнения, — все, что нужно, чтобы войти в дом Хранителя, — это открытое сердце и чистые помыслы.

— Ясно, это все про меня, — не стал я разочаровывать Альбера.

— Подожди немного, я уберу свитки.

Так же бережно, как и принес, архивариус взял в руки пропитанный кровью кусок кожи и удалился в соседнюю комнату, затем вернулся за свитком с клятвой. Пока Альбера не было, я успел сделать пару снимков реликвии на телефон.

В доме Хранителя нас встретил тот же слуга, который отпирал входную калитку. Не говоря ни слова, он провел нас в столовую. Обед не поражал разнообразием блюд и тем не менее был хорош. Для начала Ладвик угостил нас ухой. Рыба порадовала меня не только вкусом, но и отсутствием мелких костей, а по ощущениям сильно напоминала муксун, которым меня неделю беспрерывно кормили на Ямале. Затем мы сразу перешли к десерту. Десерт мне понравился еще больше, чем рыба. Такое, знаете ли, нечто воздушное из взбитых сливок и голубики. Не знаю, правда, из чего они делают тут сливки с учетом того, что на острове нет животных, дающих молоко. Хотя, кто знает. Может, они песцов доят? Я не стал спрашивать. Гартман прав, есть вещи, которые лучше не знать. К десерту прилагалась ягодная настойка. Я люблю ягодные настойки, особенно если сахара в них поменьше, а градус побольше. В этой соотношение было идеально. Я с удовольствием опустошил стаканчик, и Альбер мгновенно вновь его наполнил.

— Я вижу, что сегодня не постный день.

Содержимое второго стаканчика показалось мне еще вкуснее первого. Так оно обычно всегда бывает. Самая вкусная, на мой взгляд, — третья рюмка, дальше вкусовые рецепторы окончательно притупляются, и становится почти все равно, что пить.

— Постный день, что это? — Ладвик маленькими глотками потягивал настойку.

— В той религии, что распространена у нас, есть так называемые посты — время, когда люди накладывают на себя ограничения в пище, например, полностью не едят мясо, рыбу, вообще все, что связано с животными.

— Это тяжело вытерпеть, — покачал головой Альбер, — должно быть, в этот день вы все отдыхаете.

— День? — Я возмущенно фыркнул. — Если бы день. Я, если честно, не знаток всех этих религиозных правил, знаю только, что самый долгий пост длится сорок восемь дней.

Ладвик поставил стаканчик на стол и недоверчиво смотрел на меня.

— Сорок восемь дней? Не хочу обижать тебя неверием, но, должно быть, Эдди, ты что-то путаешь.

— Если бы, — я тоже отставил свой стакан, — так и называется — Великий пост. Ровно сорок восемь дней, из года в год так.

— Жестокий обряд, — Ладвик был задумчив, — странно, что, так продвинувшись вперед в развитии умений и ремесел, вы до сих пор практикуете подобные, — он помялся, не зная какое слово употребить, — методы. Человек, как и чайки, и многие другие существа, всеяден от природы, и ограничивать его в каком-то из видов пищи — это значит идти против воли богов, сотворивших этого человека. А терпеть подобное сорок восемь дней — это же похоже на пытку!

— В вопросах веры трудно прийти к единому мнению. — Я решил занять нейтральную позицию.

— Это вопрос не веры, это вопрос отношения к человеку, — стоял на своем Ладвик, — церковь должна облегчать жизнь людей. У них и без нее много проблем. А ни голодом, ни телесным самоистязанием душу не насытишь и не очистишь. Они питаются из разных источников. Но, наверное, я тебя уже слишком утомил подобными беседами. Да и у нас с архивариусом есть дела, требующие нашего внимания.

Очевидно, я сам уже надоел Ладвику, и он решил меня выпроводить.

— Завтра ты сможешь увидеть и другие наши реликвии, Альберу найдется чем удивить, — Хранитель вышел во двор, провожая меня, — к сожалению, сейчас он не сможет проводить тебя, но я думаю, ты уже неплохо освоился и сможешь найти дорогу к вашему поселению. Погода сегодня благоприятствует пешим прогулкам.

— Нет проблем, — я улыбнулся как можно шире, — дорогу я знаю. К тому же я хочу еще заскочить к конунгу, поговорить с ним о вчерашних поисках преступника.

— Вот как? — Хранитель удивленно приподнял брови. — Ты разве не знаешь, что поиски преступника оказались безрезультатны? Мне даже кажется, было бы лучше, если бы вчерашнего дня вовсе не было. Все стало слишком запутано. Человеческим умом понять это невозможно.

— Не думаю, что все так сложно. Из всех ответов правильным чаще всего оказывается самый простой. Если преступника не нашли, значит, его не было на площади. Либо он был, но его недосмотрели.

Ладвик с грустью смотрел на меня.

— Когда-то я тоже верил, что на все вопросы есть простые ответы. Сейчас я думаю, что на некоторые вопросы ответов вовсе не существует.

Не попрощавшись, он пошел через двор. Мы с Альбером молча смотрели ему вслед, пока Хранитель не скрылся в доме.

— До завтра, Альбер!

— Всего доброго, Эдди, — отозвался, склонив голову, архивариус.

В здание совета меня не пустил стражник, сказав, что внутри никого нет. Я попытался узнать, где находится дом конунга. Стражник угрюмо посмотрел на меня.

— Те, кого конунг хочет видеть, знают, где он живет. Он что, приглашал тебя в гости?

Спорить было бессмысленно, особенно мне не понравилась рука в кожаной перчатке, опустившаяся на рукоять меча. Перчатки у меня не было, меча тем более, а дискуссия предполагает некоторое равенство сторон. Я побрел через площадь по направлению улицы, ведущей из города. Я уже почти пересек всю площадь, когда где-то вдалеке послышался знакомый рев мотора. Я остановился и обернулся. Рев, издаваемый квадроциклом, становился все громче, и через несколько мгновений Фрея, стремительно влетев на площадь, остановилась возле здания большого совета. Шлема на ней не было, но с учетом того, что автоинспекцию в Гонду’русе еще не учредили, штрафов ей можно было не бояться. Да и в любом случае, папенька все равно бы отмазал.

— Фрея! — заорал я на всю площадь и что было сил побежал в сторону белокурой красотки, уже соскочившей с квадроцикла. — Фрея!

Стражник неодобрительно посмотрел в мою сторону, но что значил для меня его полный неприязни взгляд, когда сейчас на меня смотрели совсем другие глаза. Ее глаза! Она смотрела на меня и улыбалась, и от этого мне хотелось бежать к ней еще быстрее. Хотя, может быть, ей просто было смешно смотреть на то, как я переваливаюсь с боку на бок. С рождения у меня одна нога короче другой. Совсем немного, разница около сантиметра. При ходьбе я совсем немного прихрамываю, но это мне не мешает, я даже никогда не носил ортопедическую обувь. А вот бегаю я смешно. Не знаю почему, но левой ногой, которая длиннее на несколько жалких миллиметров я загребаю так, словно она больше правой сантиметров на десять.

— Привет! — задыхаясь, я хватал ртом воздух. — Очень большую площадь построили. Мне казалось, она меньше.

— Это, милый друг, для того, чтоб весь народ на ней собраться мог да портки скинуть, — изрек стражник, — жаль, ты сам не пришел вчера, тоже б задницу оголил.

— Осборн! — возмущенно воскликнула Фрея. — Что ты болтаешь?!

— Что, Осборн? — и не подумал отступать стражник. — Это же он все удумал — народ собрать да голышом выставить. Ладно, с этого толк какой был бы, а без толку зачем людей позорить?

— Так это с позора тебя так разобрало, — взъярилась моя защитница, — а я думала с бражки. Ничего, Торбьорн поправится, вправит мозги и тебе и всем остальным.

Упоминание Торбьорна подействовало на стражника успокаивающе. Он что-то недовольно пробурчал себе под нос, но вслух больше ничего говорить не стал.

— Отец здесь? — спросила у него Фрея.

Стражник отрицательно покачал головой. Она в одно мгновение запрыгнула на квадроцикл.

— Ну, чего ждешь? — вопрос явно был адресован мне.

Квадроцикл рванул с места быстрее, чем моя задница коснулась кожи сиденья. Чтобы не упасть, я уцепился одной рукой Фрее за плечо. Мы стремительно проскочили вереницу домов и вырвались из города. Я не знал, куда мы несемся, но мне это было безразлично. Развевающиеся волосы Фреи щекотали мое лицо, и все, что я хотел сейчас, — это прижаться к ее волосам лицом, уткнуться в них и не шевелиться. Самые правильные решения — это самые простые решения. Я обхватил сидящую передо мной Фрею руками за пояс и прижался лбом к ее затылку. Я почувствовал, как она вздрогнула. Больше всего я боялся, что дочь конунга просто-напросто гвазданет мне затылком по носу, и на этом романтическая часть нашей поездки будет закончена. Так оно и вышло. На очередном валявшемся посреди дороге булыжнике квадрик тряхануло, и я, получив мощный удар по носу, заколотил Фрею по спине. Притормозив, Фрея обернулась. На лице ее отразился испуг.

— Ничего, главное, что очки целы. — Я попытался изобразить улыбку.

— У тебя кровь льет из носа, — Фрея коснулась моей щеки, — мы совсем рядом с озером. Там умоешься.

Квадроцикл вновь двинулся вперед. Каждая неровность отдавала болью в разбитом носу. Я почувствовал, как струйка крови подобралась ко рту, и облизал губы. Мы вновь остановились.

— Слезай, — скомандовала Фрея, — тебе надо немного полежать, а когда кровь застынет, умоешься в озере.

Я послушно лег на траву, закрыв глаза и закинув руки за голову. Фрея уселась рядом со мной.

— Что ты делал на площади? — услышал я ее голос.

— Хотел поговорить с твоим отцом.

— Не лучшая идея. После вчерашнего все злы и растеряны.

— И винят во всем меня?

Фрея долго молчала.

— Отцу сейчас очень тяжело. У него много противников в совете, а из-за убийства Алрика их стало намного больше.

— Не все ли ему равно, он же конунг?

— Конунг — это не царь. Считается, что верховная власть принадлежит большому совету, который собирается раз в году. В течение года регулярно собирается малый совет, на котором обсуждаются все вопросы, которые надо решить. Конунг отвечает за порядок на острове, но он не правит.

— Скажу тебе, это не худший вариант, вот когда правит, но не за что не отвечает, вот это беда.

Фрея словно меня не услышала.

— Малый совет может потребовать досрочно созвать совет большой. Большой совет имеет право выбрать нового конунга. Но такого не было никогда за всю историю. Отец не переживет такого позора. — Мне показалось, что голос ее дрогнул.

Я открыл глаза. Ну так и есть! Не показалось. Фрея сидела рядом со мной, поджав ноги и обхватив руками колени. По щекам ее вовсю текли слезы. Хорошая мы парочка: один в крови, другая в слезах. Я приподнялся и сел рядом с ней, упираясь коленями в каменистую землю.

— Фрея… — Я провел рукой по мокрой щеке.

Неожиданно она схватила мою руку и с силой прижала ко рту. Что это было — больше поцелуй или укус, понять было невозможно, так звереныш цепляется зубами в любимую игрушку и держит, не отпуская. Я чувствовал, как ее зубы впиваются в мою кожу. Осторожно, чтобы не напугать, другой рукой я ласково коснулся ее волос.

— Фрея…

Она уткнулась лицом мне в шею, я чувствовал, как пульсирует сдавленная лбом яремная вена. Я наклонился и поцеловал ее волосы. Она не пошевелилась. И тогда я обеими руками обнял ее и изо всех сил прижал к себе. Так мы сидели неподвижно довольно долго. Я чувствовал себя счастливым и готов был сидеть так целую вечность. Не готовы были мои колени, в которые впивались довольно острые прибрежные камни. А еще они жутко затекли, и мне надо было срочно если не встать, то хотя бы выпрямить ноги.

— Фрея!

— Ты это уже говорил, — промурлыкала она, прижимаясь ко мне еще крепче.

— У меня все лицо в крови, я испачкаю тебе волосы. Мне надо умыться.

— Наверняка уже испачкал. — Она явно не собиралась меня выпускать из рук. Я был ее трофеем, ее добычей. Кто знает, кем я был для нее в эти минуты?

— У меня затекли ноги, и, если я сейчас не встану, они просто отвалятся. И ты будешь всю жизнь за мной ухаживать.

— Вот еще, — она толкнула меня кулачками в грудь, — мой мужчина должен быть сильным, и это он должен обо мне заботиться.

— Ясно, идеи феминизма сюда еще не добрались. Это радует.

Я с трудом поднялся, немного помассировал колени и, спотыкаясь, побрел к озеру, чтобы смыть с лица уже давно засохшую кровь. Подойдя к воде, я присел на корточки, чем немало расстроил мои несчастные колени. Вода в озере действительно была необыкновенно теплой, вот где можно купаться круглый год. Как следует смыв кровь, я пошел назад к Фрее. Она по-прежнему сидела на земле, зажмурившись, подставив лицо солнцу, удивительным образом нашедшим прореху в разбросанном по небу стеганном одеяле облаков. Я встал так, что моя тень падала ей на лицо.

Фрея открыла глаза и улыбнулась мне:

— Ты стал гораздо красивее.

— Еще красивее? — изумился я. — Тогда тебе надо немедленно закрыть глаза, иначе можно ослепнуть от такой красоты.

Я быстро присел, и солнце ударило ей в глаза. Фрея со смехом зажмурилась. Я потянулся к ней и легким касанием поцеловал ее в губы. Фрея вздрогнула, но не отстранилась, и тогда я поцеловал ее по-настоящему. Или, быть может, это она меня поцеловала? Мы впились друг в друга, словно два вампира, так, словно мы пытались доказать один другому, кто любит сильнее, кто сильнее требует к себе любви. Когда мы наконец смогли разорвать этот бесконечный поцелуй, я хватал губами воздух и не мог надышаться, словно рыба, выброшенная на берег, беспомощно хлопая жабрами. Я снял очки и сунул их в чехол, который всегда носил в кармане куртки. Когда ты постоянно носишь очки и вдруг снимаешь их перед кем-то, возникает ощущение, что наконец ты показываешь человеку свое настоящее лицо. И ты с волнением ждешь, а понравится ли оно, твое настоящее лицо.

— Какие у тебя ресницы, — Фрея внимательно меня разглядывала, — у наших мужчин нет таких ресниц.

— Ты была вчера на площади? — Я вновь потянулся губами к ней. — Ты там разглядывала мужские ресницы?

— Дурак, женщин туда не пускали.

Она надула губки, так, как это делают женщины во всем мире, во всяком случае, в Питере, Москве, Хельсинки и Париже. Да, парижанка у меня тоже была. Но только здесь и сейчас я смотрел на эти приоткрытые, готовые к поцелую губы и не думал о сексе. Я вообще ни о чем не думал, потому что, когда ты влюблен, думать незачем. Надо просто любить.

Я в задумчивости один за другим бросал камни в озеро. Как говорят китайцы, хочешь попасть в центр круга, брось камень в воду. Я бросал без промаха. Фрея, прижавшись к моему плечу, смотрела на разбегающиеся по воде круги.

— Как быстро они исчезают, — прошептала Фрея.

— Кто?

— Круги на воде, — она прильнула ко мне сильнее, — я думаю, что лучше быть тем, в кого бросают камни, чем самому стать таким камнем и потом лежать где-то на глубине и во тьме всеми забытым.

— Ты уже настоящий философ.

— Философ? Что это?

— Это такие люди, которые сидят на берегу, смотрят на воду, а потом говорят красивые фразы, которые выкладывают в Инстаграм.

— Что делают? — окончательно запуталась Фрея.

— Не обращай внимания, я знаю столько ненужных слов, и порой они из меня непроизвольно выскакивают.

Я взглянул на часы, прошло уже больше часа с тех пор, как мне удалось вызвать по рации Гартмана.

— У тебя что-то случилось? — Гартман явно не предполагал, что я могу вызвать его без повода.

— Да. Мы выехали на квадроцикле за город, а когда собирались возвращаться, у нас кончилось топливо. Вот я и подумал…

— Что уважаемому профессору больше нечем заняться, как метнуться на базу и привезти вам канистру с бензином. Кстати, говоря «мы» — это значит, ты с Фреей?

— Вы, как всегда, проницательны, Юрий Иосифович.

Рация захрипела, судя по всему, Гартман смеялся.

— Хорошо, где вас найти? Я не хочу спрашивать Зиверса.

— Если вы повернетесь чуть левее, то я помашу вам рукой.

— Ты что, меня видишь?

— Бинокль — полезная штука. Я на берегу, смотрю, как вы рыбачите.

Ежедневно Гартман в компании своих коллег выезжал на лодке к центру озера, туда, где глубина его была максимальна. Они производили замеры температуры воды, а также брали глубинные пробы, пытаясь по уровню сероводорода и прочей гадости определить, как крепко спит вулкан и через сколько миллионов лет он проснется. Ученые любят делать бессмысленные вещи.

Гартман наклонился ко дну лодки. Когда он выпрямился, в его руках тоже был бинокль. Прижав его к глазам, он начал осматривать берег. Я помахал ему рукой.

— Я вас вижу, — снова ожила рация.

— Аналогично, профессор.

— Значит так, — вздохнула рация, — мы здесь скоро заканчиваем, но до берега добираться довольно долго, да и потом не меньше часа еще пройдет. Так что загорайте.

— Что-то больно пасмурно.

Облака действительно полностью затянули небо. Озеро парило, и клубы серого тумана все больше закрывали маленькую фигурку профессора, сидящего в игрушечной лодочке.

— Ничего, ультрафиолет сквозь тучи проходит, — буркнул Гартман, — все, отбой.

Наконец вдалеке послышалось тарахтение мотора. Я встал и увидел небольшое облачко пыли, постепенно приближающееся к нам. В отличие от Фреи, профессор перемещался в пространстве неторопливо вне зависимости от того, шел он пешком или ехал на квадроцикле.

Я повернулся к Фрее и быстро поцеловал ее в губы. Я надеялся, что Гартман ничего не увидел. Профессор действительно ничего не видел. Он догадался.

Подъехав, Гартман вежливо поприветствовал Фрею и кивнул мне:

— Канистра сзади, заправляйся и поехали.

Я быстро заправил квадроцикл Фреи и показал указатель уровня топлива.

— Если остается совсем мало, то за город лучше не выезжать. Скажешь мне, и я привезу еще бензин.

— Хорошо, — кивнула Фрея, — мы завтра увидимся?

Ничто другое ее сейчас не интересовало.

— Конечно, с утра я буду у Ладвика, а потом могу прийти к тебе. Только где мне тебя искать? В совете?

— В совете не стоит, — она задумалась, — выйдешь из города по той же улице, по которой обычно входишь, пройдешь примерно половину пути от города до стражи, там небольшая рощица.

— Помню, что-то росло.

— Вот там и жди меня. Когда солнце будет в зените, я приду, — она подмигнула мне, — или приеду.

— Хорошо, принцесса.

Мы оба замерли, не зная, как поступить.

— Да целуйтесь уже — и поехали, — не вытерпел Гартман.

И мы вновь уже который раз за день уткнулись друг в друга распухшими от поцелуев губами.

— Как далеко у вас все зашло? — Гартман ехал медленно, равномерный рокот мотора позволял спокойно разговаривать. — Понятно.

Мое молчание говорило само за себя.

— И что будет дальше? — продолжал пытать меня профессор.

— Время покажет, — пробормотал я.

— Лучшим вариантом было бы отдать тебя Зиверсу, чтобы он запер тебя в изоляторе. Посидишь так полгодика до прихода корабля. А потом отчалишь. И никому больше жизнь испортить не сможешь.

— Вы ничего не понимаете! — выкрикнул я с обидой.

Гартман остановился. Ко мне он не повернулся, и я все так же смотрел на толстую складку жира на его шее.

— Что я не понимаю, Эдик? У меня уже внуки, что я могу в этом не понимать? То, что ты по уши влюбился, да? Это я прекрасно понимаю. То, что ты думаешь, что это совсем по-другому, не так как с однокурсницами? И это я понимаю. — Он наконец обернулся. Его ноздри раздувались от возмущения. — Но только я, в отличие от тебя, понимаю, что у всего этого нет будущего.

— Это как вы определили?

— Что тут определять? — кипел Гартман. — Вы не просто разные люди, вы разные биологические виды, вы из разных миров.

— Да ладно вам, у нас любая деревня в глубинке отстала в развитии больше, чем они здесь.

— Да неужто, — ухмыльнулся профессор, — и что, ты готов навеки поселиться в этой деревне? Ты готов к этому?

— Почему бы нам с Фреей не поселиться у меня?

— Да, почему? Спроси об этом у ее папаши, конунга. Он тебе быстро все разъяснит.

— При чем тут конунг? Я же не с папашей жить собираюсь.

— Да, — кивнул Гартман, — ты собираешься притащить в Питер девочку, которая не понимает по-русски ни слова и которая будет сидеть взаперти, пока ты будешь заниматься своими делами. Так? Как быстро ей захочется вернуться обратно?

Я поднял обе руки вверх:

— Юрий Иосифович, мне самому страшно, не надо меня еще больше запугивать. До корабля еще почти полгода. Есть время, чтобы все как-то устаканилось.

— Да уж, без стакана тут никак, — проворчал, успокаиваясь, Гартман, — ладно поехали пока.

Мы миновали уже почти не видимый в тумане пост стражи и выехали на перевал. В последний момент увидев очевидно недавно скатившийся на тропу камень, Гартман вильнул рулем. Я чуть не свалился с квадроцикла, но успел ухватиться двумя руками за куртку профессора. Прилетевшая откуда-то сзади стрела обожгла мне левую руку и пробила Гартману плечо. Он вскрикнул и вновь дернул руль. Квадроцикл дернулся к краю обрыва, но Гартман кое-как смог справиться с управлением, и мы помчались вниз в направлении базы. Стрела пробила плечо насквозь, я видел только ее хвостовое оперение, торчавшее из разорванной куртки. Моя спина окаменела от ужаса, ожидая еще одного выстрела, но, очевидно, мы были уже слишком далеко от стрелка. Въехав на территорию базы, Гартман самостоятельно слез с квадроцикла, отмахнулся от меня и подбежавшего к нам охранника и широким шагом двинулся к входу в здание. Дойдя до двери, он вдруг о чем-то задумался, покачнулся и тяжелым кулем рухнул на землю, перегораживая вход своим телом. Охранник заорал в рацию, взывая о помощи. Я подумал, что его крики и без всякой рации слышны всем вокруг. Так и оказалось. Чрез пару минут вокруг нас была толпа народа. Уже пришедшему в сознание профессору помогли подняться на ноги и, поддерживая его с двух сторон, повели в медпункт. Тем временем кровь, льющаяся из раны в плече, добралась до самого низа и теперь при каждом шаге капала на свежевымытый пол откуда-то из-под штанины.

Дверь в медпункт захлопнулась перед моим носом. Столпившиеся вокруг меня люди явно ждали каких-то объяснений, которых я дать им не мог.

— Эдди, да у вас тоже рана. — Ларсен коснулся моей руки.

— Ерунда, только кожу ободрал.

— Я думаю, будет лучше, если мы пройдем в мой кабинет и там поговорим, а заодно я наклею вам пластырь.

Ларсен вопросительно смотрел на меня. Рядом с ним стоял, покусывая губу, Зиверс.

— Я ничего не видел, — растерянно пробормотал я, — мы оба не видели, кто стрелял.

Почему-то мне показалось, что я увидел промелькнувшее в глазах Зиверса облегчение.

— И тем не менее, — настаивал Матиас.

Я пожал плечами:

— О’кей.

Мы направились к находящемуся здесь же, на первом этаже, кабинету начальника базы. Сотрудники базы, явно тоже желавшие узнать хоть какие-то подробности, неохотно уступали нам дорогу. Матиас отпер дверь и приглашающе взмахнул рукой. Я прошел внутрь, Ларсен и Зиверс проследовали за мной. Дверь закрылась, и мы остались втроем.

— Эдди, расскажите все как можно подробнее.

Ларсен протер мою царапину спиртовым раствором и заклеил широким пластырем, после чего указал мне на один из стульев, а сам уселся напротив меня. Зиверс остался стоять, подпирая плечом стену.

Я как мог подробно описал наше несчастливое возвращение из города. Меня никто не перебивал. Когда я закончил, Ларсен вопросительно посмотрел на немца, очевидно уступая инициативу ему. Зиверс уточнил у меня место, где на нас напали. Я объяснил, что это было почти сразу после того, как мы преодолели перевал.

— Показать место сможете? — отрывисто спросил Зиверс.

— Сейчас? — Матиас удивился больше меня.

— Ночи белые, все видно не хуже, чем днем. Точнее, так же плохо.

— Но это может быть опасно, — сомневался Ларсен.

— Что же вы думаете, что стрелок все еще там сидит, ожидая, пока его начнут искать? — усмехнулся Зиверс. — В данном случае мы имеем вооруженное нападение на сотрудника базы. Согласно инструкции, необходимо провести полицейское расследование. Я возьму с собой вооруженную охрану.

— Вы хотите выйти за пределы базы с оружием? — Матиас явно был недоволен. — Это будет прямым нарушением договора.

— Нарушение договора торчит из плеча Гартмана, — отрезал Зиверс, — мне кажется, это должно всех нас волновать в первую очередь. Мы выдвигаемся прямо сейчас.

Ларсен всем своим видом показывал, что не согласен, но возражать не стал. Мы с Зиверсом вышли в коридор. Немец по рации отдавал короткие распоряжения охранникам.

— Клаус, я уточню кое-что и вернусь. — Я вновь приоткрыл дверь Ларсена.

Зиверс оторвался от рации и кивнул:

— Я буду ждать здесь.

— О’кей. — Я зашел в кабинет Ларсена и прикрыл за собой дверь.

Матиас в задумчивости сидел за столом, подперев голову руками. Мое появление удивило его.

— Какая-то проблема, Эдди?

— Я хотел уточнить один вопрос, Матиас. Вы сказали, что за пределы базы с оружием выходить нельзя, но я видел пару раз, как люди выезжали на охоту с ружьями.

— С ружьями? — изумился Ларсен. — Вы видели ружья? Этого не может быть, на базе нет ружей, только оружие охраны.

— Но я видел чехлы. — Я чувствовал себя полным идиотом.

— Такие? — Ларсен встал, открыл ключом стоявший в углу металлический шкаф и вытащил оружейный чехол, внутри которого явно что-то было.

— Такие, — пробормотал я, понимая, что что-то не так.

— Но это не ружье, — Матиас расстегнул молнию, — это лук. Мы охотимся с луками, так же, как и жители острова, только у нас они посовременнее.

В удивлении я рассматривал складной композитный лук.

— Эдди, пора ехать, — окликнул меня Зиверс, приоткрыв дверь. Внутрь он не заглядывал, поэтому не увидел ни лук, ни мое изумленное выражение лица.

— Иду, Клаус, иду. — Я кивнул Ларсену и вышел из кабинета.

Гартман все еще был за закрытой дверью медпункта, а взбудораженная толпа по-прежнему заполняла коридор первого этажа. Мы с Зиверсом кое-как протолкались к выходу, где нас уже ждали несколько охранников. Все они были в бронежилетах и вооружены незнакомыми мне короткоствольными автоматами. В принципе мне все автоматы, кроме Калашникова, незнакомы, а это явно было что-то другое. Один из охранников протянул мне бронежилет. С его помощью я нацепил на себя эту довольно тяжелую фиговину, но не почувствовал себя более защищенным.

Зиверс взял с собой двоих, и мы на двух квадроциклах выехали за тут же закрывшиеся за нами железные ворота. Свет фар с трудом рассекал сумерки. Солнце, даже ночью скользившее над линией горизонта, находилось сейчас по другую сторону острова и было скрыто от нас скалами и туманом. Мы доехали до того места, где тропа начинала резкий подъем, и остановились.

— Дальше пойдем пешком, — объяснил мне Зиверс, — я хочу все видеть и слышать. Постарайтесь не шуметь.

Мы двинулись вверх по склону. Впереди шли Зиверс и один из охранников, я плелся посредине нашей процессии, еще один охранник шел вслед за мной. Периодически Зиверс замирал и прислушивался. Мы все замирали вслед за ним и пытались что-то услышать. От напряжения и от того, что кроме шума ветра ничего не было слышно, у меня даже заболели уши. Наконец мы достигли того самого места, где в Гартмана попала стрела. Я похлопал Зиверса по спине. Он обернулся. Я не знал, можно ли говорить вслух, поэтому шепотом произнес:

— Здесь.

Зиверс кивнул и дал знак охранникам продвигаться вперед. Они поднялись вверх по тропе еще метров на тридцать и остановились. Их нечеткие силуэты были еле видны сквозь туман.

— Точно здесь? — негромко спросил Зиверс.

— Точно, — я убежденно кивнул и указал рукой на обрыв, — вот здесь мы вильнули, наскочив на камень, нас кинуло вправо, и в этот момент стрела и воткнулась в Гартмана. После этого мы чуть совсем не свалились в пропасть, но Гартман смог вырулить.

— Вам повезло, — покачал головой Зиверс, вам крупно повезло. Особенно тебе, Эдди.

— Почему мне? — От удивления я заговорил в полный голос.

Зиверс поморщился.

— Стреляли сзади. А это значит, стрела должна была попасть в твою спину.

Я непроизвольно попытался втянуть голову в бронежилет.

Зиверс ухмыльнулся:

— Кто-то открыл сезон охоты, и вы чуть не стали дичью.

— Пипец, как смешно. — Мне вдруг захотелось как следует врезать ему.

Судя по всему, Зиверс почувствовал мое настроение, улыбка исчезла с его лица.

— Так, если вы были здесь, то летела она оттуда.

Он что-то бормотал себе под нос, пытаясь понять, откуда могла прилететь стрела. Определившись с возможным направлением, он двинулся вверх по тропе, пока не уперся в нагромождение огромных валунов, которое дорога огибала.

— Прелестно!

Очевидно, гигантские камни Зиверсу очень понравились. Он пошел по тропе, не удаляясь от серого гранита, возвышающего над дорогой на несколько метров.

— Вот оно! — услышал я восклицание немца, а затем тот шагнул прямо в камень и растворился в нем.

Я поспешил к тому месту. Узкая расщелина с трудом позволяла протиснуться человеку средней комплекции, но если уж пролез Зиверс, то я точно застрять не должен. Я шагнул в расщелину, которая внутри неожиданно стала гораздо шире. Без особого труда я, словно Копперфильд, продвигался внутри гранитной скалы, постепенно поднимаясь вверх, пока не вышел на небольшую довольно ровную площадку полукруглой формы. По краям ее возвышались острые каменные зубцы, делающие находящегося здесь человека абсолютно незаметным с дороги.

— Идеальное место, — вынес вердикт Зиверс.

Он подошел к краю площадки, туда, где, по его мнению, стоял стрелок, и принял позу лучника.

— Отличный обзор, как он мог отсюда промахнуться?

— Кто? — спросил я как можно равнодушнее.

Зиверс медленно повернулся ко мне, его нижняя челюсть, очевидно перемалывавшая жвачку, ходила ходуном.

— Стрелок, Эдди. Лучник. Или вы ждете, что я назову вам имя?

— Я бы не удивился. — Краем глаза я приметил хорошего размера булыжник. Если я успею схватить его, то, возможно, у меня появятся шансы.

— Вы явно поклонник Камбербэтча, — неожиданно рассмеялся Зиверс, — мне тоже понравилось, как он сыграл Холмса. Но мы не в кино, я не смогу определить убийцу по кучке пепла. К тому же, — он вновь помрачнел, — я не вижу здесь вообще никаких следов.

Зиверс повернулся ко мне своим коротко стриженным затылком и стал спускаться в расщелину. Ни я, ни булыжник его явно не беспокоили.

Не обнаружив никаких следов стрелка, мы вернулись на базу. Сняв бронежилет, я испытал облегчение. Оказывается, эта штука чертовски тяжелая, и в ней все равно страшно. На базе я чувствовал себя гораздо в большей безопасности. Кто бы ни был этот таинственный, открывший на меня охоту, стрелок, вряд ли он решится напасть прямо здесь.

Гартмана в этот вечер мне увидеть не удалось. Доктор, розовощекий упитанный француз, сообщил нам с Зиверсом, что стрелу он благополучно извлек, рану обработал и жизни пациента, по его мнению, ничего не угрожает. Самым худшим из всего было то, что профессор потерял довольно много крови. Однако, успокоил нас врач, это количество все же не было критично, так что капельница и продолжительный сон — это все, что на данный момент нужно раненому.

— Я думаю, завтра вы с ним вполне сможете пообщаться.

Француз жизнерадостно улыбнулся. Почему-то от этой улыбки мне стало немного легче.

— Спасибо, Николя. — Я стиснул пухлую руку.

Довольный собой француз удалился, что-то мурлыкая.

— Счастливый человек, — Зиверс презрительно смотрел вслед доктору, — сделал несложное дело и чувствует себя героем.

— У вас лично к нему антипатия или вы всех врачей недолюбливаете? Он спас Гартману жизнь.

— Он сделал то, с чем справится любой фельдшер, — фыркнул Зиверс, — вы же не рассыпаетесь в благодарностях уборщице, когда каждый день топчете чистые полы? А она их драит постоянно, в отличие от этого хомяка, который первый раз за несколько месяцев сделал больше, чем выписал аспирин.

— Успокойтесь, Клаус, — тихо подошедший к нам Ларсен, очевидно, слышал весь разговор, — сегодня все понервничали, и всем нужен отдых. Я думаю, завтра мы сможем во всем разобраться. А пока я запрещаю кому бы то ни было покидать территорию базы. Пожалуйста, Клаус, передайте мое распоряжение охране и ложитесь спать.

— Да, Матиас, — Зиверс смутился, ему явно было неудобно за свой всплеск эмоций, — я проинструктирую ребят. До завтра.

Он кивнул нам и пошел к выходу. Я смотрел ему вслед, и мне показалось, что что-то не так. Только когда широкоплечая фигура Зиверса скрылась за дверью, я понял, что именно было не так. Я впервые видел, чтобы Зиверс сутулился. А еще мне показалось, что плечи его подрагивали.

— Бедняга Клаус, — Ларсен так же, как и я, не отрываясь смотрел вслед своему заместителю, — у него в Германии оставалась жена. Она тяжело болела. Рак поджелудочной. Сегодня ему сообщили о ее смерти.

— Ничего себе, — выдохнул я, — он ничего не сказал мне.

— Он никому ничего не сказал, — Ларсен устало потер глаза, — я узнал только потому, что он разговаривал по спутниковой связи у меня в кабинете. Я не успел выйти.

— Поганый сегодня вышел день. — В таких ситуациях никогда не знаешь, что сказать.

— Это точно, день явно не удался, — кивнул Ларсен, — идите отдыхать, Эдди. На свежую голову будем пытаться понять, что вообще происходит.

— An hour in the morning is worth two in the evening[9].

Матиас вновь кивнул, но в его лице особой надежды на утро я не увидел.

Глава 8

Утром я сразу рванул к Гартману. Поскольку здесь, на базе, я был для него почти родственником, Николя в порядке исключения ненадолго пустил меня к нему.

— Только прошу вас, Эдди, не утомляйте его чересчур, он еще слишком слаб, — предупредил меня доктор, — полчаса назад приходил Зиверс, расспрашивал его о вашей вчерашней поездке. Профессор Гартман очень устал после этого разговора.

— Я понял, док. — Я послушно закивал головой.

Николя недоверчиво скривился:

— Пять минут, потом я сам вас выгоню.

— О’кей, док, и еще раз спасибо вам огромное, — я крепко стиснул руку француза, — вчера вы спасли профессора, перед этим Дитриха подлатали, вы просто ангел-спаситель для всех нас.

— Дитриха? — удивился Николя, с трудом выдернув руку из моих пальцев. — А что с ним? Он ко мне не обращался. Мне всегда казалось, что Дитрих здоров как бык.

— Это точно, — я хлопнул доктора по плечу, — Дитрих здоров как бык, вы, как всегда, правы, док. Ну, я пошел, я недолго.

Верхний свет в палате был выключен, горел только один настенный светильник, слабо освещавший комнату. Жалюзи на окне были плотно закрыты. Вначале мне показалось, что Гартман спит. Он неподвижно лежал на спине, закрыв глаза. Его бочкообразная грудь медленно поднималась и опускалась с тихим хрипловатым присвистом. Я замер в нерешительности.

— Что, мандаринки принес? — Голос Гартмана звучал вполне бодро.

— Юрий Иосифович, — пробормотал я растерянно.

— Это я. — Гартман приоткрыл глаза, на лице его появилась слабая улыбка. — Нет мандаринок, с пустыми руками пришел, позорник? В обед коньяк принеси хоть.

— Вам нельзя, вам антибиотики колют. Мне Николя сказал.

— Ты его больше слушай, болтуна французского. Не принесешь — прокляну. Понял?

— Понял, понял, не орите, — я не стал спорить, — вы мне лучше скажите, чего хотел Зиверс?

— Зиверс? — хмыкнул Гартман. — Он спрашивал, не ты ли всадил мне эту стрелу в спину?

— Я серьезно.

— И я серьезно, — отозвался Гартман, — чего ты ждал, милый друг? Мы с тобой были вдвоем, никто не видел, что случилось. Он обязан проверить эту версию.

— Надеюсь, вы его разочаровали?

— Пришлось, — Юрий Иосифович вздохнул, — хотя было бы забавно тебя помурыжить. Но я был великодушен. Короче, мы сошлись на том, что это сделал кто-то из местных аборигенов, кому ты успел уже насолить. Ты, кстати, не в курсе, у Фреи какого жениха из местных, случайно, не было?

— Вы что, Зиверсу и про Фрею разболтали? — возмутился я.

— Угомонись, ничего я ему не разболтал, — успокоил меня профессор, — меня же в плечо ранили, а не в голову. Еще соображаю пока.

— Раз вы такой сообразительный, поразмыслите вот над чем. С чего мы все взяли, что стрелу пустил именно абориген?

— А кто? — вяло спросил Юрий Иосифович. — Амуру я уже вряд ли интересен.

— На базе ведь тоже есть луки. Я, когда видел выезжавших с вами охотников, думал, у них в чехлах ружья. Только вчера вечером Матиас сказал мне, что ружей ни у кого нет, а вот луками они пользуются для охоты.

— Пользуются, — согласился Гартман, — кстати, с нами ездил один из этих немцев-охранников, не помню его имя, так вот про него говорили, что он даже выступал на какой-то олимпиаде за сборную.

— Теперь понимаете?

— Что я должен понять? — По голосу было ясно, что Гартман уже устал. — Что в нас стрелял кто-то из сотрудников базы? Я в это не верю. Или ты и здесь успел чью-то жену охмурить? Если это так, Эдик, я тебя сам прибью. Только позже, когда силы будут.

— Поберегите силы, они вам могут на что другое понадобиться, — я не собирался сдаваться, — вспомните Дитриха. Он явно был ранен, а Зиверс что-то скрывает. Кстати, я спросил сейчас доктора, Дитрих по поводу раны к нему не обращался.

— Господи, как ты мне надоел, — пробормотал Юрий Иосифович, — при чем тут, вообще, Дитрих?

— А при том, что на острове был ранен только один человек. Один из тех, кто напал на этого бедолагу Алрика. Местные ведь промеж себя так никого и не нашли, хотя Готфрид всех заставил раздеться, весь остров.

— Кроме нас, — голос Гартмана был еле слышен, — но для чего это все? Дай воды.

Я поднес ему к губам бутылочку с водой. Профессор сделал два небольших глотка и устало откинулся на подушку.

— И как только я узнал про Дитриха, да еще дал понять это Зиверсу, так сразу прилетела эта стрела. Странные совпадения.

Гартман ничего мне не ответил. Он вновь закрыл глаза, и понять, спит он или еще нет, было невозможно.

— Я пойду, Юрий Иосифович. Вы тут держитесь. Будут вам днем мандарины.

Осторожно ступая, я направился к двери.

— Эдик, — тихий голос долетел до меня, когда я уже коснулся дверной ручки, — скажи, из лука стреляют на летней или на зимней Олимпиаде?

— Конечно, на летней. — Вопрос Гартмана показался мне странным.

— Идиоты, — Гартман вновь приоткрыл глаза, — могли бы выступать и там, и там, в два раза больше призовых было бы. Какая разница, в какое время года из лука стрелять?

Сорок человек, и я в том числе, без дела слонялись по базе. Посидев немного перед экраном телевизора, я узнал, что за вчерашний день в мире ничего особенного не произошло. Американцы готовились завтра отметить очередной День независимости, возможно, поэтому они взяли небольшой тайм-аут в своих непрекращающихся попытках что-то улучшить в этом мире по своему усмотрению. Без их участия и остальные страны нашей планеты прожили вчерашний день относительно спокойно.

Я вышел в коридор и нос к носу столкнулся с Ларсеном.

— Доброе утро, Эдди. Как настроение? — Ларсен протянул мне руку.

— Здравствуйте, Матиас. Все нормально, голова только разболелась. — Я пожал его руку.

— Вы вчера перенервничали, организм еще не пришел в себя. Вам надо как следует отдохнуть.

— Спасибо, Матиас, — я вяло улыбнулся, — наверное, мне в самом деле лучше прилечь. Заняться все равно нечем.

— Вот и правильно, — обрадовался добродушный швед, — отдыхайте, Эдди.

Я вернулся в наш с Гартманом отсек, запер дверь на ключ и приступил к отдыху.

К моему счастью, здание базы строили не убежденные сталинисты, а прагматики из Евросоюза. Потолки были совсем невысокие и от нижнего края окна до земли, на мой взгляд, было не более четырех-пяти метров. Я открыл окно и забрался на подоконник. Отчего-то мне стало страшно. Утром, перед завтраком, я смотрел вниз, и земля мне казалась гораздо ближе. Может, за это время базу немного поддомкратили? Так или иначе, прыгнуть я не мог, тело отказывалось сделать последний рывок, а мозг услужливо подбрасывал неизвестно откуда знакомые мне термины, такие, как сотрясение мозга и компрессионный перелом позвоночника. Окончательно убедившись в том, что я трус, я соскочил на пол и закрыл окно.

Я взглянул на часы. Время — это единственное в нашем мире, что движется строго по расписанию. А вот я, похоже, начинал опаздывать. Накинув ветровку, я вышел из комнаты. Во дворе базы было на удивление многолюдно. Целая толпа собралась вокруг нескольких столов для настольного тенниса. Судя по возгласам, турнир был в самом разгаре. Несколько человек читали, лежа в шезлонгах. У кого-то я даже заметил открытую бутылку пива, хотя, на мой взгляд, для шезлонгов и пива было несколько прохладно. Но это было не важно, главное, что до меня абсолютно никому не было дела. Запрет на выход в город вовсе не означал, что база перешла на военное положение. Одинокий охранник, грустивший на вахте, оживился, когда его напарник принес на подносе стаканчики с кофе и какие-то плюшки. Зиверса нигде видно не было. Приняв беззаботный вид отдыхающего, я неторопливо двинулся вдоль здания базы. Дойдя до угла, я обернулся, никто не смотрел мне вслед, никто не бежал с вопросом, а куда это ты Эдди намылился? Меня вообще никто не замечал. Ну и славненько!

Я завернул за угол, прошел вдоль торца здания и вновь свернул, оказавшись на неширокой полоске земли, отделявшей здание от металлического ограждения. Тут и там из травы торчали острые камни, идея с прыжком явно была неудачна. Возможно, это была не единственная плохая идея, посетившая меня в тот день, но отказался я только от нее. Миновав жилой корпус и в очередной раз повернув, я, пригнувшись, побежал под окнами административного крыла. Проскочив под окнами кабинетов Зиверса и Ларсена, я наконец добрался до той части здания, где окон на первом этаже не было. Во всяком случае, на эту сторону. Именно здесь стояли два сорокафутовых контейнера с дизельными генераторами, вырабатывающими электричество для базы. Точнее, постоянно работал только один, второй выполнял роль запасного. Я подбежал к ближайшему контейнеру, с ходу подпрыгнул и, не дотянувшись до верха, беспомощно соскользнул вниз. Руки коротки, да и ноги, похоже, тоже. Меня выручили задвижки. Если кто не видел, то расскажу: торцевые двери контейнера снабжены здоровенными во всю высоту вертикальными задвижками. Эти задвижки запираются на замки, расположенные не очень высоко, примерно в полуметре над землей. Этого мне хватило. Крепко ухватившись за задвижку, я поставил ногу на замок и смог дотянуться до верхнего края контейнера. Изо всех сил вцепившись в него пальцами, я попытался подтянуться. Мне помогло то, что с торца контейнера, в отличие от длинных стен, ребра жесткости были горизонтальные, я как мог перебирал ногами, пытаясь помочь слабеющим с каждым мгновением рукам. В конце концов мне удалось взобраться на железную крышу. Переведя дух, я вскочил на ноги и бросился к ограждению. К счастью, наша база не была чересчур укрепленным сооружением. Забор, хотя и был трехметровым, представлял собой простейшую наборную конструкцию из вертикальных металлических прутьев, приваренных сверху и снизу к обычному уголку, придающему жесткость конструкции. Сейчас этот верхний уголок находился на уровне моего пояса. Я перевалился через ограждение и сполз вниз, скользя руками по прутьям. Хорошо хоть, высота была небольшая, я не успел сжечь ладони.

Медлить не имело смысла, и я трусцой побежал в сторону перевала. По моим прикидкам, пробежать мне предстояло всего километра три. Вначале около километра относительно ровной дороги, тянущейся между океаном и черными почти отвесными скалами. Этот участок я преодолел быстро, хотя и не мчался на полной скорости, экономя силы. Затем около километра извилистой горной тропы. Пробежав около трети подъема, я перешел на шаг. Если повезет, то силы сегодня мне еще понадобятся. Когда я добрался до той самой скалы, с которой, скорее всего, стрелял лучник, мне стало неуютно. На мгновение я пожалел о своей затее. Я замер, прислушиваясь, но, кроме криков вездесущих чаек, слышно ничего не было. Да и что я хотел услышать? Полет стрелы? Постояв несколько секунд неподвижно, я продолжил путь. Несколько раз я поглядывал на вершину скалы, туда, где мог укрываться стрелок, но никого не увидел. Тем не менее, когда опасное место скрылось из виду, мне стало легче. К посту стражников я вышел, так и не решив, что им сказать. Посмотрим, что они будут спрашивать. Увидев меня, они прервали свою беседу и неторопливо двинулись мне навстречу.

— Мы уж думали, какой мор на вас на всех напал, — со смехом крикнул мне один из двух бородатых молодцев, — уже хотели конунгу докладывать. Кстати, это же тебя Альбер все утро дожидался?

— Меня. — Я страдальчески закатил глаза. — Вчера у моего товарища, с кем я приехал вместе, день рождения был. Всю ночь отмечали.

— Тогда понятно, — стражники дружно закивали головой, — помнится, когда Торбьорн прошлый раз праздновал, так он всю стражу и весь совет споил. Свен хотел убежать, так он его посадил в бочку и насильно поил, пока тот прямо в бочке не уснул. Во как было!

— Вот у нас примерно так же, только без бочки.

— А ты ничего так, бодрячком выглядишь, — похвалил меня стражник.

— Я раньше всех под стол упал, так что меньше всех выпил.

Стражники дружно захохотали:

— Ну иди, дорогу, поди, знаешь, дойдешь.

Я не стал дожидаться новых расспросов и бодро зашагал в сторону города, а точнее, видневшегося примерно в километре от меня соснового лесочка. Поравнявшись с опушкой леса, я оглянулся. Домик стражников на таком расстоянии казался совсем маленьким, а их самих не было видно, очевидно, зашли внутрь. Тем не менее я прошел еще метров двести в сторону города и, только когда пост совсем скрылся из вида, свернул в лес. Лучше, чтобы никто из местных не знал, что я там дожидаюсь Фрею. Кроме «местных», были еще и «свои», но если никто не заметил, как я переваливаюсь через забор, то тогда Зиверс будет пребывать в уверенности, что я нахожусь у себя в комнате. Во всяком случае, на этом будет настаивать электронный браслет с датчиком GPS, который я предусмотрительно оставил на столе. Лишь бы Зиверс или Ларсен не надумали навестить меня.

В лесу пахло хвоей, тем неповторимым ароматом, который всегда бывает после дождя. Странно, вроде этой ночью с неба не лило, скорее всего, такой эффект из-за густых туманов. Я нашел место посуше и уселся прямо на землю. Судя по всему, Ларсен был прав, организму требовался отдых, а еще лучше — крепкий сон. Глаза упорно закрывались сами собой, в итоге я решил не спорить с организмом и задремал.

Сон на природе, обладая массой несомненных достоинств, имеет и некоторые недостатки. Один из таких недостатков — это опасная близость насекомых. Эти маленькие бессовестные твари готовы залезть вам куда угодно, причем, мало того, что они зачастую кусаются необычайно болезненно для своих малых размеров, так еще некоторые из них ухитряются отложить в вас свои яйца, из которых потом вылупится еще куча паразитов. Именно такая тварь, пока я спал, забралась мне в нос и, судя по всему, прямо сейчас собиралась оставить внутри меня свое потомство. Вариант спасения был только один. Я оглушительно чихнул и проснулся. Фрея сидела рядом со мной и улыбалась. В руке она держала травинку.

— Я думала, ты уже никогда не проснешься.

— Поэтому ковыряла у меня в носу? — Я привлек ее к себе и поцеловал.

Она с нетерпением отозвалась на мой поцелуй. Мягкие теплые руки обвили мой затылок, и мы повалились на землю.

Я лежал на спине и, глупо улыбаясь, смотрел на нависающие над моей головой ветки сосен. Неожиданно оторвавшаяся шишка упала совсем рядом с моей головой. Я вздрогнул от неожиданности.

— Не бойся, — Фрея коснулась моей щеки, — здесь тебя никто не обидит. Я всегда смогу защитить тебя.

— Забавно, — я повернулся на бок, к ней лицом, — я всегда думал, что эту фразу должен говорить мужчина своей женщине.

Она счастливо зажмурилась.

— Скажи это еще раз!

— Еще раз что?

— Своя женщина — я хочу слышать это.

— Ты — моя женщина.

Она прижалась ко мне и затаилась на несколько мгновений. Затем резко подняла голову и несильно укусила меня за кончик носа.

— А ты мой! Мой мужчина!

— Это ты так пометила территорию? — Я потер нос.

— Не знаю. Может быть, это знак тебе, что если ты посмотришь на другую женщину, то я откушу тебе нос.

— Господи, у вас на острове так принято? — Я шутливо закрыл лицо руками.

— Так принято у дочерей конунгов, — гордо заявила Фрея.

— Ясно. Осталось узнать, что принято у самих конунгов, когда кто-то из них узнает, что его дочь связалась непонятно с кем.

— Я думаю, что он спросит мнение своей дочери, — улыбнулась Фрея и стукнула меня кулачком, — не будь таким трусишкой, мой отец только выглядит грозно, на самом деле он добрый.

— Угу, поэтому голову мне отрубит не он, а Торбьорн.

— Торбьорн? Он станет твоим лучшим другом на всем острове, если только будет знать, что я с тобой счастлива. Ведь он родной брат моей мамы, он нянчился со мной с самого детства.

— Кстати, маму твою я еще не видел.

— Ее давно уже нет с нами, уже много лет. Я была еще совсем ребенком, когда в один из дней мама начала жаловаться на боль в правом боку. Боль становилась все сильнее, потом у нее начался жар, — Фрея явно описывала симптомы аппендицита, — ночью она потеряла сознание и больше в себя уже не пришла.

— Бедняжка моя. — Я обнял Фрею, и мы некоторое время молчали.

— Расскажи мне лучше о своей семье, я ведь на самом деле ничего о тебе не знаю, — попросила она.

— Ну что сказать, отец не конунг. Он торговец, но очень богатый, дружит почти со всем нашим местным советом. Живет он в огромном доме, больше, чем дом вашего совета. Мама занимается домом. Вот как-то так.

— Твоей маме нелегко, наверно, следить за таким огромным домом?

— Ничего, она уже привыкла, — я подумал о многочисленном штате прислуги в доме отца, — к тому же у нее есть пара помощниц по хозяйству. Как-то справляются.

— Ты покажешь мне этот дом? — неожиданно спросила Фрея. — Я хочу увидеть его. Я хочу увидеть твой мир, хочу увидеть Большую землю.

— Конечно, покажу, — я покрепче прижал ее к себе, — но корабль придет не скоро, ждать еще почти полгода.

— Полгода — это не так долго, — решительно заявила Фрея. — Как раз у отца будет время привыкнуть к тому, что я хочу уехать.

— Да уж, представляю, сколько будет шума, когда он об этом узнает.

— Ничего, пошумит и успокоится, — решимость Фреи поколебать было невозможно, — к тому же за эти полгода он решит все проблемы в совете, и у него чаще будет хорошее настроение.

— Кстати, раз уж ты заговорила о проблемах, — я приподнялся и оперся на локоть, — мне кажется, я знаю, почему тогда на площади никого не нашли.

— Почему же? — Фрея мгновенно стала серьезной.

— Потому, — на мгновение мне показалось, словно кто-то в моей голове тихо шепнул: «Не надо!», — потому что, возможно, вы искали среди не тех людей.

Я рассказал Фрее о своих подозрениях, связанных с ложью Зиверса и скрываемой ото всех раной Дитриха.

— Единственное, чего я не понимаю, — зачем им понадобилось убивать вашего Алрика. Чем он мог помешать?

— Здесь как раз все понятно. — Фрея вскочила на ноги и расхаживала по поляне туда-обратно, словно недовольная, бьющая хвостом пантера. — Алрик больше всех выступал в совете против отца. Отец хочет, чтобы наша жизнь, жизнь нашего народа начала меняться. Когда он был ребенком, Мартин, человек с Большой земли, живший на острове, много всего ему рассказывал о вашем мире. Когда-то отец мечтал увидеть Большую землю, сейчас он хочет, чтобы его народ мог воспользоваться теми благами, которые вы можете ему дать. Они договорились с Матиасом, что в городе будут построены школа и больница.

— Разве тут есть против чего выступать?

— Этой зимой Алрик впервые был избран в малый совет. И сразу начал выступать против всех планов отца. Он пугал всех тем, что дети, которые станут посещать школу, перестанут уважать и своих родителей, и наши законы, потому что станут знать больше своих отцов.

— Он был не так далек от истины.

Фрея удивленно на меня посмотрела.

— А больше всего он выступал против желания отца открыть остров, чтобы к нам приезжали люди с Большой земли. Мартин говорил отцу, что такого озера, как у нас, не существует больше во всем мире и что к нам с удовольствием приезжали бы люди, жили в гостевых домах, а за это мы получали бы многие вещи, которые делают на Большой земле и которых нет у нас.

— Твой отец интересный человек, — я тоже поднялся на ноги, — он не боится перемен.

— Он боится, — покачала головой Фрея, — но он никогда не позволяет страху быть сильнее себя. Поэтому он и конунг, — гордо добавила девушка, — но тех, кто просто боится, очень много. Алрик взбаламутил весь совет и даже те, кто раньше поддерживали отца, теперь стали сомневаться, особенно после того, как Алрику отрубили голову.

— Это вообще дикость. Зачем это было нужно?

— Это сделали нарочно. — Я заметил, как ее кулачки непроизвольно сжались. — Незадолго до гибели Алрика отец в пылу спора сказал ему, что тот уже потерял голову от своей глупости, что он Алрик Безголовый. Так оно и вышло.

Она подошла ко мне совсем близко и уткнулась лбом мне в грудь.

— Я иногда думаю, что Алрика специально кто-то науськивал. Сам бы он до всего не додумался. Он всегда был заводилой у молодых парней, но умом не отличался. Из него кто-то сделал песца.

— Песца? — переспросил я, не понимая.

— Да, мы разводим песцов на фермах. Когда-то их было на острове много, но шкур постоянно не хватало, и люди начали специально разводить их.

— Фрея, мне нужно вернуться на базу.

Она сильнее прижалась ко мне.

— Иначе меня начнут искать. Я хочу попросить тебя…

Она подняла голову и смотрела на меня снизу вверх, не моргая.

— Не рассказывай пока отцу о моих подозрениях, вдруг я ошибаюсь и Дитрих тут ни при чем.

— Но как ты можешь узнать? — Ее глаза требовали ответа, которого у меня не было.

— Не знаю. Может быть, спрошу при всех напрямую, тогда ему будет некуда деться. Дай мне хотя бы день.

Фрея поцеловала меня. Ее язык на мгновение коснулся моего, а потом вдруг она отстранилась.

— Хорошо, Эдди, ради тебя я буду молчать. Но только один день. Завтра либо ты узнаешь правду у этих людей, либо у них спросит мой отец.

Последняя фраза прозвучала так, что даже мне было понятно: лучше все узнать самому. С такими планами я мелкой трусцой и направился в обратный путь. Не успел я выйти из леса на дорогу, как услышал приближающийся рокот двигателей. Неужто это за мной? На всякий случай я прижался к ближайшему дереву. Ствол сосны был не очень толстый и вряд ли скрывал меня целиком, однако маловероятно было, что меня могут заметить с дороги. Так оно и вышло. Два квадроцикла, на каждом из которых было по два человека, промчались мимо в сторону города. Я проводил их взглядом, но в клубах пыли не смог разглядеть, кто именно проехал. Как только ревущие машины отъехали чуть подальше, я припустил бегом в сторону перевала. Почему-то мне хотелось вернуться на базу раньше, чем это сделают эти четверо.

Ближе к обеду Ларсен и Зиверс собрались в город. Они хотели рассказать Готфриду о происшедшем, а заодно узнать, нет ли новостей о поимке убийцы Алрика. По настоянию немца Матиас согласился взять с собой двух охранников.

— Клаус, — он повернулся к Зиверсу, — вы помните, что я сказал? Никакого оружия.

— Я все помню, — Зиверс был явно не согласен с решением Ларсена, — но мы подвергнем себя риску.

— Не думаю, Клаус, — покачал головой Ларсен, — я так не думаю.

— Хорошо, — пожал плечами Зиверс, — вы командир, вы решаете.

Малый совет собрался в полном составе. Пришел даже бледный, еще не оправившийся от болезни Торбьорн. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и, закрыв глаза, слушал становящиеся все громче споры.

— Скажи, Готфрид, чего ты добился, дважды унизив всех нас? — кипятился Дикий. — Какое имя дадут нам наши потомки? Кто мы будем, совет голозадых?

— Тебя так беспокоит твое величие, Ульрих? — Голос конунга звучал на удивление спокойно.

— Меня беспокоит то, что тот, кто выглядит как дурак, тот обычно и есть дурак, — рявкнул Ульрих, — я больше не буду плясать под твою дудку. И не только я один.

— Ты уже говоришь за всех, Ульрих? — оскалился Свен. — Не слишком торопишься?

— Мне кажется, я слишком долго медлил, — огрызнулся Ульрих, — когда предоставил вам с Торбьорном возможность одним искать убийцу. Неудивительно, что вы никого не нашли, особенно если учесть, что, кроме вас, врагов у Алрика не было.

— Ты что, хочешь сказать, что это мы сами и убили Алрика?

Торбьорн поднялся во весь свой гигантский рост. Несмотря на то, что за несколько дней болезни он сильно похудел и ослаб, выглядел начальник стражи внушительно.

— Между прочим, из всех нас, Торбьорн, ты один не снял одежду на площади, — выкрикнул один из сторонников Ульриха, — тебя вообще в тот день там не было.

— Не слишком ли ты вовремя заболел, Торбьорн? — ехидно поинтересовался Дикий. — А то мы ищем сверхъестественные силы там, где явно поработала рука человека.

Торбьорн сделал шаг вперед в направлении Ульриха, тот испуганно отскочил назад к своим сторонникам.

— Не бойся, малыш, — усмехнулся начальник стражи, — здесь совет, а не рыночная площадь, — он пристально смотрел на притихшего Ульриха, — но я запомню твои обвинения, хорошо запомню.

— Не надо меня пугать, Торбьорн, — пришел в себя Ульрих, — мы все здесь имеем право знать, что случилось и не являются ли раны, нанесенные тебе Алриком, истинной причиной твоей внезапной болезни.

— Он прав, Торбьорн, — вмешался в разговор Готфрид, — люди имеют право знать, что ты ничего не скрываешь.

Великан удивленно посмотрел на конунга.

— Ты тоже не веришь мне? — В голосе его звучало изумление.

— Мы не в церкви, Торбьорн. Все члены совета, и я вместе с ними, снимали свою одежду на площади, так же как и все простые горожане. Ты можешь сделать это здесь и сейчас. Ты должен сделать это.

— Хорошо, — гигант горестно покачал головой, — я сделаю это конунг, я сделаю это, потому что ты этого хочешь.

Он нервно расстегнул застежки кожаной куртки, надетой на голое тело, и бросил ее на каменный пол. Все вокруг замерли в молчании. Торбьорн огляделся.

— Мало? Ну да, мы же совет голозадых, как сказал Ульрих. Хорошо же, смотрите.

Он стянул штаны себе до колен. Под ними на теле начальника стражи тоже ничего не было. Не было ничего и на теле. Ничего, что могло бы указывать на недавнее ранение.

— Я могу одеться? Думаю, что могу. — Натянув штаны и подняв с пола куртку, Торбьорн обернулся к Готфриду: — Сделал это ради тебя, но это было последнее, что я ради тебя сделал. Я слагаю с себя обязанности начальника стражи. Ищите убийцу сами, только сдается мне, что здесь его нет и тот, кто все это придумал, поумнее вас, крикунов.

Так и не надев куртку, Торбьорн стремительно вышел из зала совета, чуть не сбив с ног еле увернувшегося от него стражника.

— Конунг, приехала делегация от людей с Большой земли, хотят говорить с тобой. — Стражник удивленно оглянулся вслед полуобнаженному Торбьорну.

— Пусть дождутся окончания совета, потом я приму их.

Готфрид ответил немного поспешно, и эта поспешность не ускользнула от внимания Ульриха.

— Думаю, не только мне кажется, что членам совета стоит присутствовать при разговоре с этими людьми. Сейчас не то время, когда кто-то один может знать больше, чем все остальные.

— Ты так рвешься к власти, Ульрих, — Готфрид поднялся со своего кресла, — можешь выдвинуть свою кандидатуру на должность начальника стражи. Как-то я тебе уже предлагал сделать это. А сейчас решения здесь принимаешь не ты.

— Верно, Готфрид, — ухмыльнулся Дикий, — решения принимаю не я. Пусть решит совет. Ты обязан будешь подчиниться воле совета.

— Пусть будет так, — мрачно кивнул Готфрид, он понимал, каким будет решение, — пусть совет проголосует.

Когда в зал вошли чужеземцы, все члены совета сидели молча — негоже показывать свои распри чужакам.

— Приветствую тебя, Готфрид, — склонил голову перед конунгом Ларсен, тот кивнул ему в ответ, — приветствую всех вас, почтенные члены совета.

Ларсен поклонился еще раз. Ответом ему было молчание. Что-то здесь не так, уж больно они мрачные, — Ларсен оглянулся на Зиверса и стоящих позади двух охранников. Их лица были невозмутимы.

— Конунг, я был вынужден просить о срочной встрече с тобой, поскольку вчера на одного из наших людей было совершено нападение. Этот человек возвращался вечером домой, когда ему в спину выстрелили вот этой стрелой. — Ларсен достал из рюкзака стрелу, переломленную напополам.

Зал загудел. Один из самых молодых и нетерпеливых членов совета подбежал к Ларсену и, взяв у него обломки стрелы, вернулся обратно.

— Точно такой же стрелой был убит Алрик. — Члены совета поочередно рассматривали обломки.

— Почему вы пришли к нам? — вдруг выкрикнул Ульрих. — Вы думаете, что это мы убили вашего человека?

— Наш человек жив, — Ларсен старался не потерять самообладание, — к вам я пришел, потому что это ваш остров и ваша стрела.

— Точно такие же стрелы в свое время вы получили от нас, когда решили охотиться на птиц, — неожиданно вскочил с места Свен. — Дай-ка сюда стрелу. — Он схватил обломки и подошел к конунгу. — Смотри Готфрид, точно такие стрелы мы отправили им этой зимой. Я, как сейчас, помню, полную телегу навалили.

— Не хотите же вы сказать, что мы сами стреляли в своего же товарища, — искренне изумился Ларсен, — этого не может быть!

— Почему? — поднялся с места Ульрих. — Потому что он один из вас? Но тогда и мы не могли убить Алрика, ведь он тоже один из нас. И потом, Алрик ведь был против вашего присутствия на острове.

В наступившей тишине члены совета угрюмо рассматривали Матиаса и его спутников.

— А ведь Ульрих прав. — Свен оглянулся на конунга.

Готфрид тяжело, устав за день от бесконечных споров, поднялся с кресла.

— Зря вы приехали. — Конунг сочувственно посмотрел на Ларсена, а затем медленно повернулся к нему спиной, показывая, что он в этом разговоре больше участия не принимает.

— Если Алрика не могли убить наши люди, — продолжил Ульрих, выходя на середину зала, — значит, это сделали не наши.

— Я думаю, стоит завершить на сегодня наше общение. — Зиверс шагнул вперед и встал рядом с Ларсеном.

— А я думаю, — Ульрих усмехнулся, — вы не уйдете отсюда, пока не докажете, что не причастны к убийству Алрика.

— Мы пришли с миром, — Ларсен еще надеялся, что конфликта можно избежать, — и хотели бы так же уйти.

— Не раньше, чем вы разденетесь, — воскликнул Ульрих, — и мы убедимся, что среди вас нет человека, напавшего на Алрика! А затем вы останетесь здесь до тех пор, пока все прибывшие на нашу землю мужчины не появятся перед нами без одежды.

— Похоже, нам придется уступить. — Ларсен вопросительно покосился на Зиверса.

Тот отрицательно покачал головой.

— Но почему? — изумился Ларсен.

— Потому… — Зиверс внимательно смотрел на обступающих их со всех сторон людей. — Потому что они убьют Дитриха.

Он выкрикнул короткую команду по-немецки, и через мгновение короткие дула трех пистолетов были направлены на членов совета.

— О господи, — только и мог вымолвить ничего не понимающий Ларсен.

— Вы знаете, как действует это оружие! — выкрикнул Зиверс. — Я показывал вам, что это такое. Отойдите назад, если хотите, чтобы никто не пострадал.

Не понимая, что происходит, конунг обернулся. Изумление на его лице сменилось гневом. Направленное в его сторону оружие не произвело на Готфрида никакого впечатления. Положив ладонь на рукоять меча, он двинулся к Зиверсу.

— Еще шаг, конунг, и я выстрелю! — выкрикнул Зиверс, прицеливаясь.

— Не посмеешь.

Рука медленно потянула за рукоятку меча. Лезвие вышло из ножен меньше чем наполовину, когда выстрел оглушил всех в зале. Конунг упал, схватившись за ногу.

— Уходим, быстро. — Зиверс с силой дернул остолбеневшего Ларсена за одежду. — Если кто еще шевельнется, стрелять буду сразу в лоб! — крикнул он замершим в растерянности членам совета.

Четверо чужестранцев, пятясь, выскочили из зала совета, их никто не преследовал. Совсем скоро с улицы послышался рев моторов, который постепенно стал затихать. Незваные гости покинули город. Все бросились к Готфриду. Множество рук одновременно подхватило конунга и перенесло на широкую скамью. Кто-то подложил подушку ему под голову. Выхватив нож, Свен решительно разрезал окровавленную штанину. Один из появившихся в зале стражников принес кувшин с водой. Свен осторожно промыл рану.

— Все не так плохо, — наклонившись, он разглядывал окровавленную ногу Готфрида. — Эта штука, как же она называется?

— Пуля, — простонал Готфрид, — она называется пуля.

— Точно, пуля, — еще больше обрадовался Свен, — только скользнула по краю бедра, ободрав кожу. Тебе повезло, что чужак промахнулся.

— Он не промахнулся. — Готфрид наблюдал, как Свен ловко перетягивает его рану. — Ты же был с нами, когда этот Зиверс показывал нам, как работает его оружие. Он бы подстрелил меня и со ста шагов. Он не хотел большой крови, он хотел уйти.

— О боги, Готфрид! — в негодовании воскликнул Ульрих. — Они чуть не убили тебя, а ты все еще играешь в великодушие.

— Был бы здесь Торбьорн, он бы не дал им уйти так просто, — неожиданно произнес кто-то.

Словно в ответ на эти слова в зале появилась гигантская фигура начальника стражи, вслед за ним вбежала Фрея.

— Где он? — Два голоса, мужской и женский, слились в один.

— Да здесь я, — прокряхтел конунг, пытаясь подняться.

Фрея подбежала к нему и, обхватив его лохматую голову руками, начала осыпать ее поцелуями.

— Тебя, Готфрид, даже ненадолго нельзя одного оставить, — пробурчал Торбьорн.

— Вот и не оставляй, — Готфрид наконец уселся на лавку, обнимая Фрею, — место начальника стражи рядом со своим конунгом.

— Это я уже понял, — примирительно развел руками Торбьорн, — без меня у вас тут непонятно что творится.

— Это ты верно заметил, Торбьорн, — голос Ладвика прозвучал настолько неожиданно, что все замерли, — творится непонятно что. И что печально, непонятно, почему это творится. Да, Готфрид?

Ладвик подошел ближе к конунгу, увидев перевязанную ногу, осуждающе покачал головой:

— Столько смелых мужчин с мечами не смогли защитить своего конунга. Это грустно. Но кто объяснит мне, почему чужеземец напал на Торбьорна?

— Я знаю почему. — Фрея вскочила с места, все мгновенно к ней обернулись, ее лицо пылало от гнева и возмущения. — Я знаю, это они убили Алрика.

— Рассказывай, — потребовал Готфрид.

* * *

Когда я появился перед воротами базы, изумленный охранник несколько секунд разглядывал меня, словно сомневаясь, стоит ли открывать калитку, но затем к нему вернулось арийское самообладание.

— Как вы выбрались? — поинтересовался он, запуская меня на территорию.

— Так здесь открыто было, — я пожал плечами, — гулял себе да и вышел.

— Далеко гуляли? — Охранник смотрел на меня с явным недоверием.

— Только здесь по острову, больше нигде, — не соврал я.

Немец мрачно кивнул:

— Вы явно лжете. Калитка не могла быть открыта.

Я пожал плечами:

— Ну как-то так вышло.

— Хорошо, приедет Зиверс, я думаю вам будет, о чем поговорить.

— А он что, уехал? — Я как мог изобразил изумление. — Когда вернется?

Охранник посмотрел куда-то мне за спину.

— Уже возвращается.

Я обернулся. Действительно, по тропе, петляющей по склону, ползли две темные точки. Зиверс со товарищи уже возвращались. Быстро они, однако, обернулись!

— Ну и славненько, — я вновь повернулся к охраннику, — буду ждать его у себя в комнате.

Охранник все так же мрачно вновь кивнул мне.

Однако к себе я не пошел, а направился прямиком к Гартману. Сидевшая на посту медсестра, к моему удивлению, без возражений пропустила меня.

— Ну наконец-то! — Изголовье кровати было приподнято, и профессор полулежа читал книгу. — Принес?

Я вспомнил, что забыл про коньяк.

— Чуть позже, имейте терпение, — я бросил взгляд на обложку книги, — решили Дюма осилить? Я, помнится, мушкетеров в первом классе читал.

— Я тоже, — Гартман закрыл книгу, — но люблю, знаешь ли, перечитать на отдыхе, такой он все же красавчик был.

— Это вы сейчас о Портосе? — осторожно уточнил я.

— Ну при чем тут Портос, — обиженно протянул Юрий Иосифович, — я говорю про Ришелье. Вот это была фигура, не то что нынешние балаболы. Ты, кстати, чего пришел?

— Да я посоветоваться хотел, — почесал я затылок, — я тут, похоже, накосячил малость.

— Обычно советуются до того, как что-то сделать, — нравоучительно изрек Гартман, — после есть смысл советоваться разве что с адвокатом.

— Ну, считайте, я к вам как к адвокату и пришел, больше все равно не к кому.

Я придвинул стул к кровати и уселся рядом с профессором.

— Я случайно, честное слово, случайно рассказал Фрее про Дитриха.

— Господи, за что ты послал со мной этого идиота? — простонал Гартман, обращаясь к капельнице.

— Но она обещала ничего не говорить отцу.

— Ну, тогда ладно. — Гартман на пару секунд закрыл глаза, а затем вдруг уставился на меня. — Ты точно идиот. Ты что, действительно считаешь, что можно верить девчонке?

— Почему бы и нет? — Я старался держаться увереннее, чем был на самом деле. — Во-первых, она в меня влюблена, а во-вторых…

— О, так у тебя много аргументов! — фыркнул профессор.

— А во-вторых, она пообещала молчать до завтра. На один день, если ничего экстренного не случится, и у девчонки терпения хватит.

— Надеюсь, — буркнул профессор, — если только она не подцепила от тебя словесное недержание. Оно же передается половым путем?

С видом оскорблённой невинности я скрестил руки на груди и гордо молчал.

Таким меня и застал ворвавшийся в палату Ларсен.

— Эдди, это уже переходит все разумные границы, — возмущался начальник базы, — мало того что и до сего дня вы игнорировали все правила и вели себя на острове так, словно вы где-то в Крыму.

— Крым наш, — отозвался я машинально.

Ларсен мою реплику проигнорировал.

— А сегодня вы нарушили мой прямой запрет и покинули базу, хотя этого категорически нельзя было делать. Где вы были, Эдди?

Раскрасневшийся Ларсен замер, ожидая ответа. На входе в палату ожидаемо появился Зиверс. Я покосился на профессора, ожидая от него поддержки. Он покачал головой.

— Эдик, не время для выкрутасов, рассказывай все как есть.

Я вздохнул, вновь набрал полные легкие воздуха и начал рассказывать.

Когда я закончил, все некоторое время молчали. Ларсен оглянулся в поисках свободного стула, но, так как такового не оказалось, уселся на край кровати в ноги профессору. Лицо его из красного стало молочно-белым, и я заметил, как трясутся пальцы рук Ларсена.

— Что вы наделали, — прошептал Матиас, — что вы все наделали…

Мне казалось, он сейчас разрыдается.

— Я давно говорил, что мальчишку надо убрать. — Зиверс оторвался от дверного косяка и двинулся в моем направлении.

Я вскочил и попятился назад, опрокинув стул.

— Это как так убрать? Ты чего это?

— Убрать в изолятор, — криво усмехнулся Зиверс.

— Ага, в изолятор, хорошо придумал. — Я поднял стул, поставив его между собой и Зиверсом.

Хотя преграда была не очень надежная, она придала мне уверенности.

— Может, тебя самого в изолятор надо? И дружка твоего Дитриха до кучи. Башку-то вы Алрику зачем отрубили? — выкрикнул я обвинения в лицо Зиверсу.

Терпение немца кончилось. Он шагнул вперед и левой рукой отбросил стул в сторону. Очевидно, мне неслабо прилетело бы с правой, но неожиданно Зиверс понял, что пошевелить правой рукой он не может. Гартман крепко ухватил его за кисть своей ручищей. Судя по тому, как скривилось от боли лицо Зиверса, хватка у Гартмана была стальная.

— Тише, дружок, — ласково произнес Юрий Иосифович, — у меня, конечно, одна рука больная, но тебя я и одной целой в узел замотаю.

— Прекратите все это! — завопил во весь голос Матиас, вскочив на ноги. — Все прекратите! Немедленно!

Гартман с неохотой разжал пальцы и отпустил руку Зиверса, который тут же отпрыгнул в сторону, растирая посиневшую кисть.

— Клаус! Чем вы лучше этого мальчишки? — восклицал Ларсен. — Он мелет языком быстрее, чем думает, но что вы натворили, это же уму непостижимо. Сначала вы скрывали от меня раненого, а теперь еще и подстрелили конунга. Вы — человек, который должен защищать нас от проблем, создали нам такие проблемы, из которых теперь вовсе нет выхода.

— Что вы сказали? — От волнения я, кажется, начал заикаться. — Готфрид ранен?

— Там всего лишь царапина, — скривился Зиверс, — мне надо было остановить его.

— Вам не надо было тащить туда Дитриха, зная, что у него рана, — выдохнул Ларсен.

— А что, вы предполагали, что нас заставят раздеваться? — огрызнулся Зиверс, — если бы Дитрих снял одежду, его бы растерзали на месте, да и мы бы вряд ли ушли оттуда, если бы я не взял оружие.

— Да, вы взяли оружие тоже вопреки моему распоряжению, — схватился за голову Матиас, — здесь все и всё делают вопреки моим распоряжениям. А отвечать за все придется именно мне. Помяните мое слово, Клаус, было бы лучше, если мы сделали так, как они от нас требовали. Не знаю, остались бы мы живы, но думаю, на этом вопрос был бы закрыт.

— Да ладно, — Зиверс недобро оскалился, — если только попробовал кровь, уже не остановиться.

— Вот вы и палите во всех без разбора, — наконец и я сумел вставить слово, — вы, кстати, так и не ответили, Алрика-то зачем убили? Только не надо на меня опять бросаться.

На всякий случай я отступил поближе к правому плечу Гартмана.

— Что за бред вы постоянно несете? С чего вы вообще взяли, что кто-то из нас убил Алрика?

— С того же, с чего вы не захотели раздеться перед советом.

Словно Маяковский, обличающий буржуазию, я красиво отставил ногу и подбоченился.

— С того, что ваш дружок Дитрих был ранен, и вы это от всех скрывали, потому как понять, что Дитриха ткнул своим трезубцем Алрик, это как дважды два умножить.

— Я же говорил, Клаус, что это все добром не кончится. — Ларсен подобрал отброшенный к стене, но вполне целый стул и уселся на него.

— Так вы что, тоже в деле были? — изумился я. — Вот от вас, Матиас, я такого не ожидал.

— Эдди, заткнись, — неожиданно рявкнул Гартман, — дай человеку все объяснить. Матиас, время секретов ушло, пора раскрыть карты.

Ларсен бросил косой взгляд на Зиверса, тот обреченно махнул рукой.

— Что вам рассказать? — вздохнул Ларсен. — Я сам все узнал только что. Наш Дитрих сумел закрутить роман с замужней дамой. Об этом узнал ее муж. В порыве гнева месье Беар при помощи кухонного ножа попытался отправить Дитриха к праотцам, однако раненый Дитрих сумел обезоружить его.

— Дитрих замутил с Жаклин? Вот это да!

Ларсен посмотрел на меня непонимающим взглядом. Очевидно, что он не разделял мой восторг.

— О том, что Дитрих ранен, знали только несколько человек из команды Зиверса, а они не болтливы, — продолжил Ларсен, — а потом узнали и вы, Эдди.

Ларсен опустил голову и закрыл лицо руками. Все уныло молчали. Я некоторое время разглядывал лысину командира базы, но в конце концов не выдержал:

— А что теперь? Надо же как-то выкручиваться.

Матиас убрал руки от лица и посмотрел на меня взглядом затравленного зверя.

— Знаете, Эдди, я бы для начала последовал совету Клауса и закрыл вас на несколько дней в изолятор. Это и вам послужит уроком, и здесь будет одним болтуном меньше.

— Я могу проводить, — оживился Зиверс.

— Себя проводи, — рявкнул я немцу, — все с тебя началось и твоего друга Дитриха. А то, что вы местного вождя чуть не грохнули, так это вообще высший пилотаж. Ты что думаешь, туземцы нам это простят?

— Если понадобится, я отвечу перед конунгом. — Зиверс невозмутимо скрестил руки на груди.

— Ответишь, еще успеешь. Только я сказал «нам», а не «тебе». Разницу улавливаешь?

— Что вы имеете в виду, Эдди? — Ларсен удивленно приподнял брови.

— Не знаю, — я пожал плечами, — не забывайте, мы находимся, по сути, в средневековом обществе. Дикие времена — дикие нравы.

— Не драматизируйте. Конечно, сейчас будет очень трудный период, но я надеюсь, мы сможем найти какой-то выход.

— Жаль, что мы с вами не англичане. Они умудряются найти выход даже оттуда, откуда и выходить-то не стоит.

— Ваше остроумие, как обычно, не вовремя. Нам надо понять, как выправить ситуацию.

— И для этого вам понадобится Эдди, — как обычно неожиданно высказался Гартман.

— Лучшее, что может сделать ваш друг, профессор, — это больше ни во что не вмешиваться.

Зиверс явно не видел от меня никакой возможной пользы.

— Слушайте, Зиверс, — нисколько не смутился Юрий Иосифович, — лучшее, что вы сами могли сделать, вы сегодня уже сотворили. Как там это у вас называется? Бегущий кабан? Так что лучше молчите и слушайте.

Не ожидавший подобного откровения от Гартмана Зиверс не нашелся что ответить.

— У нашего юного и болтливого друга в сравнении со всеми нами есть одно преимущество.

— Можно выражаться яснее? — потребовал Ларсен.

— Можно, — кивнул Юрий Иосифович, — он единственный из нас, кто встречается с дочкой конунга.

— Вы имеете в виду… — Ларсен с любопытством уставился на меня.

— Именно это я и имею в виду.

— Матиас, я как раз хотел пригласить вас на свадьбу, — я попытался изобразить реверанс, — правда, место шафера я уже обещал профессору.

— Эдди, — Ларсен задумчиво провел рукой по жидким волосам, — скажите, когда вы все успеваете? Вы же на острове чуть больше недели. Разве такое вообще возможно?

— У меня большие способности, — не стал я скромничать, — особенно к языкам и к женщинам. А тут как раз все совпало.

— Ладно, умник, надеюсь, твои способности нам всем помогут. Будешь нашим голубем мира, — приподнялся с подушек Юрий Иосифович.

— Ну ладно, если голубем, — хмыкнул я, — то куда ни шло.

— Порхать и гадить — это твое призвание, — профессор опустил ноги на пол, — завтра с утра пойдешь в город и все объяснишь конунгу.

— Профессор, у вас все в порядке? — обеспокоился я, видя, как Гартман нашаривает ногами тапочки. — Вам вроде лежать надо.

— В сортир я могу сходить? — Гартман наконец надел тапки и встал. — Заодно от вас, крикунов, отдохну, а то, честное слово, уже голова разболелась.

— Пожалуйста, пожалуйста, — я уступил ему дорогу, — только вы уверены, что стоит ждать до завтра?

— Профессор прав, — согласился с Гартманом Ларсен, — пусть они все немного успокоятся. Тогда будет проще разговаривать.

На этом и порешили. Завтра так завтра. Это была одна из многих, сделанных нами всеми в тот день ошибок.

Глава 9

— Итак, все согласны с тем, что надо созвать большой совет, — Ульрих обвел глазами присутствующих, — думаю, тянуть не стоит. Предлагаю сейчас же отправить посыльных с тем, чтобы члены совета собрались немедленно.

— К чему такая спешка? — проворчал Торбьорн. — Мы могли бы собрать совет и завтра утром.

— Завтра? — выкрикнул Ульрих. — И это говоришь ты — начальник стражи? Чужеземцы напали на нас. Твой конунг ранен, Алрик убит, а ты говоришь «завтра»? Сейчас же! Мы должны созвать большой совет немедленно.

— Хорошо, — согласил Готфрид. — Торбьорн, разошли стражников. Как только все соберутся, начнем совет.

Весть о происшедшем мгновенно облетела весь город. Члены большого совета спешили прибыть как можно скорее, а на городской площади постепенно собиралась толпа.

Когда Готфрид в сопровождении Торбьорна и Свена вошел в зал большого совета, тот уже был полон людей и голосов. Сто человек, сто ртов, сто мнений. Увидев конунга, все стихли.

— Приветствую вас, члены совета. — Готфрид с достоинством пересек зал и занял свое кресло.

Он смотрел на заполненный амфитеатр. Десятки лиц были обращены к конунгу. Все ждали, когда он заговорит. Среди множества собравшихся не было только человека, который последние полгода служил причиной постоянной головной боли Готфрида, не было Алрика. Будь он здесь, наверняка бы уже начал выкрикивать с места какую-нибудь бессмыслицу, которая почему-то так часто находила одобрение у окружающих. Главное, больше веры в голосе, больше огня в глазах. Уж в чем-чем, а в этом Алрику отказать было нельзя. Огня в глазах у него хватало. Как же так вышло, что Алрика больше нет, но от этого стало только хуже? Казалось бы, узел был разрублен, но как выяснилось, этот узел завязывал мешок с неприятностями, которые теперь вывалились наружу. Интересно, тот, кто убил Алрика, знал, что именно так все и будет? Конунг не любил сложности, от них начинала болеть голова. Раньше она болела из-за Алрика, теперь, с его смертью, она стала болеть еще сильнее. Среди многих лиц Готфрид неожиданно увидел Ладвика. Первосвященник сидел молча, обратив свое лицо в сторону конунга, и почему-то улыбался.

Голос конунга разнесся по залу. Готфрид рассказывал членам большого совета о том, что произошло на малом совете, а также все то, что до этого поведала Фрея. Самой Фреи в зале не было. Женщины в заседаниях совета не участвовали. Не успел конунг закончить свой рассказ, как поднявшийся с места Ульрих призвал всех немедленно напасть на поселение чужеземцев и отомстить как за смерть Алрика, так и за рану, нанесенную самому конунгу. О том, что он сам не так давно кидался на Готфрида, Ульрих не вспоминал. Его слова были встречены одобрительными возгласами большинства молодых членов совета. Правда, молодыми Готфрид считал всех, кто был моложе его самого, а таковых в зале было больше половины.

Когда шум в зале немного затих, с места, опираясь на посох, поднялся Ольгерд, один из старейших членов совета, хорошо знавший еще отца Готфрида.

— Я выслушал тебя Ульрих, выслушал всех вас, мои юные соплеменники, — Ольгерд ласково улыбнулся всему совету, — я хочу сказать, что я горд быть с вами в одном зале и слышать ваши смелые и пламенные изречения. Я верю в то, что у вас достаточно гордости и сил, чтобы сделать все, о чем вы говорите. Однако я уже довольно стар и, должно быть, в силу своей старости не все понимаю. Скажите мне, о храбрые, а что будет потом?

Он оглянулся по сторонам, словно желая увидеть того, кто ему ответит.

— О чем ты, Ольгерд? — Ульриху не терпелось перейти от слов к действиям.

— Я спрашиваю, — повысил голос Ольгерд, — что будет потом, когда вы отомстите за пролитую кровь Готфрида, за отрубленную голову Алрика, когда вы изгоните чужаков с нашей земли? Вы думали, что будет дальше?

— Дальше мы будем жить так, как жили наши предки. — Ульрих тоже встал, проявляя недовольство. — Чужаки нарушили договор, и наша месть будет праведна.

— Поверь мне, Ульрих, я прожил долго, но не знаю, бывает ли месть праведна, — Ольгерд стукнул посохом о каменный пол, — а еще я не знаю того, что сделают другие чужестранцы, которые придут, чтобы отомстить за своих собратьев. А они обязательно придут, поверь мне.

— Хватит пугать нас, старик, — окончательно потерял терпение Ульрих, — они нарушили закон, и они ответят.

— Ольгерд прав, мы не знаем, что будет потом, когда придут другие чужаки, — заговорил Готфрид, — их много, и их оружие сильнее нашего, мы не сможем воевать с ними.

Зал загудел. Каждый пытался высказать свое мнение, вскакивая с места и стараясь перекричать соседа. Готфрид безучастно наблюдал за происходящим. Он знал — лучше всего дождаться, когда толпа устанет, тогда ее проще в чем-то убедить. Не участвовавший до этого в спорах первосвященник поднялся со своего места и, спустившись вниз, на середину амфитеатра, встал рядом с креслом конунга. Обычно одетый в серый балахон или такой же серый плащ, сегодня Ладвик был с головы до пят облачен в белые одеяния, а плечи его покрывала накидка из белого песцового меха. Наряд первосвященника дополнял широкий кожаный пояс, с висящим на нем тяжелым мечом, отличительным знаком члена совета. За многие годы Готфрид, да и все остальные, впервые видели Ладвика в подобном одеянии. Первосвященник вскинул вверх руку, призывая к молчанию. Шум в зале постепенно стал затихать.

— Братья мои, — Ладвик говорил торжественно, глядя куда-то в окно над верхними рядами амфитеатра, через которое в зал поступали скудные лучи света, — сегодня великий день, день, когда все мы сможем показать, что достойны памяти наших предков. Гондов во главе с великим Сомхэрлом, отцом нашей веры, и русов, которые вместе с благородным Хольмгером принесли клятву мира, в которой пообещали не только жить в мире и согласии с гондами, но и защищать их до последней капли своей крови. Не настало ли время исполнить эту клятву, конунг?

Ладвик обернулся к Готфриду и выдержал долгую паузу, которую мог бы назвать театральной, если бы знал это слово.

— За многие поколения кровь всех родов давно перемешалась, и мы не делимся ни на гондов, ни на русов, — продолжил Ладвик, — но во все века конунг всегда считался воплощением этой клятвы, клятвы Хольмгера и его дружины, клятвы, данной кровью.

Ладвик с яростью выкрикнул последнее слово так, что эхо заметалось по каменному залу совета. В это же мгновение рядом с первосвященником появился также одетый во все белое Альбер. В руках он держал то, что когда-то было безрукавкой самого Хольмгера, на которой оставили частицы своей крови все русы, прибывшие на остров. Архивариус поднял потемневший за многие века кусок кожи над головой, и в этот самый момент луч солнца, весь день скрывавшегося где-то в облаках, прорезал серую пелену и ярко осветил драгоценную реликвию. Восторженные крики раздались в зале. Готфрид понял, что в этот раз толпу переубедить он не сможет. Раз так, надо хотя бы ее возглавить.

Гартман вполне неплохо себя чувствовал, и мы вместе с ним направились ужинать в столовую. С учетом мнения нашего чудесного доктора, Матиас выделил нам из общих запасов бутылку красного вина. Говорят, оно способствует восстановлению кровяных телец. Я как штатный собутыльник профессора тоже претендовал на свою долю, а посему сбегал на кухню за штопором и откупорил бутылку. Оказалось, что я забыл взять бокалы, но Юрий Иосифович снисходительно махнул рукой и залпом осушил свой стакан компота. Не говоря ни слова, я придвинул ему и свой стакан.

— Думаешь, тебе так больше вина достанется? — Гартман опустошил второй стакан, в одно мгновение втянув в рот и сам компот, и бывшие на дне сухофрукты.

— Что вы, профессор, разве я могу вас так недооценивать? — Я разлил вино по стаканам. — Ваше здоровье!

Вино было недорогое, обычное столовое, разлитое в каком-то безымянном регионе Италии, однако на вкусе его это никак не отражалось.

— Замечательно, — Гартман тоже был доволен, — сегодняшний вечер мне нравится гораздо больше вчерашнего.

— Да уж, сегодня хотя бы в нас никто не стреляет. — Я отправил в рот кусочек шницеля.

— В нас, — фыркнул Юрий Иосифович, — не примазывайся к моему героическому ранению. Хватит того, что ты вино на халяву пьешь.

— Вот я вас коньяком не попрекаю, который вы у меня из-под кровати тырите. Кстати, такими темпами нам его на полгода никак не хватит. От силы еще на пару месяцев.

— Всегда можно найти какой-то выход, — Гартман был полон оптимизма, — говорят, местные делают неплохую самогонку, что-то вроде виски.

— Надо попробовать.

Гартман кивнул и придвинул к себе вторую тарелку.

— Кстати, о местных, если Зиверс со своей шайкой ни при чем, то тогда по-прежнему неизвестно, кто же расправился с бедолагой Алриком, а что еще важнее, неизвестно, кто стрелял мне в спину.

— Может быть, завтра что-то прояснится?

— А что может проясниться? — Гартман на мгновение перестал жевать. — Ты же сам говорил, что Готфрид не смог никого найти, а сейчас, когда все сошлось на нас, он и искать не будет. Во всяком случае, до завтра.

Как это всегда бывает, пожарная сигнализация сработала внезапно. Резкие, надрывные трели неслись со всех сторон. От неожиданности я вздрогнул и плеснул немного вина на стол. Гартман неодобрительно покосился на пролитое вино.

— Переводишь ценный продукт. Я думаю, сейчас выключат, наверное, какой-то балбес закурил в туалете.

Судя по всему, такого же мнения придерживались и остальные сидящие за столами. Неожиданно из-за дверей столовой послышался шум и взволнованные крики. В зал вбежал один из охранников. Он бросился к столу, за которым ужинали Зиверс и Дитрих, и, хотя он обращался по-немецки именно к Зиверсу, слова его услышали все находящиеся в просторном помещении.

— Напали. Местные напали на нас, — охранник тяжело, хрипло дышал, — они обстреливают базу горящими стрелами.

Зиверс стремительно вскочил с места. Его стул с грохотом ударился о пол.

— Все оставайтесь здесь, — громко выкрикнул Зиверс, — здесь вы в безопасности, в этом помещении нет окон на внешнюю сторону.

Все трое немцев бросились к выходу, столкнувшись в дверях с перепуганным Ларсеном.

— Клаус! — В голосе Матиаса слышалось отчаяние. — Что же нам теперь делать?

— Защищаться. — Зиверс сохранял привычное для него хладнокровие.

Сопровождаемый Ларсеном и охранниками, он исчез за дверью.

— Все явно пошло не по плану. — Я вопросительно смотрел на Гартмана, допивающего вино.

— Как знать, — пожал он плечами, — может, и по плану, разве что не по-нашему.

Ревущая сирена не смогла заглушить автоматную очередь, донесшуюся откуда-то сверху.

— Вот это уже совсем плохо, — Гартман с силой опустил пустой стакан на стол, — люди Зиверса с перепугу могут наворотить дел.

— А что, вы предпочитаете, чтобы нас утыкали стрелами?

— Я предпочитаю решить все без стрельбы, пока это возможно, — профессор встал, — если уже не поздно. Идем, надо найти Матиаса.

Не успели мы дойти до двери, как в столовую вбежал сам Ларсен.

— Нужны мужчины, человек десять. Надо попытаться потушить возгорания в комнатах на втором этаже.

Желающих набралось с избытком. Я тоже был в их числе. Каждый из нас получил по огнетушителю и обычные медицинские маски, которые, может быть, и препятствуют распространению гриппа, но вряд ли могли защитить нас от угарного газа. Матиас разбил нас на пары.

— Держаться строго по двое. Противогазов у нас нет, так что, если вдруг кому-то станет плохо, напарник должен иметь возможность помочь.

Мы бегом поднялись на второй этаж, где дым уже начал расползаться по коридору. Как оказалось, горящими стрелами были разбиты окна в четырех жилых комнатах. Именно в них и полыхал сейчас огонь. Ганс, один из охранников, объяснил нам, что надо делать:

— Открываем дверь в комнату, быстро заливаем все, что можем, из огнетушителя и выходим. Дверь вновь закрываем, чтобы дым не шел в здание. Понятно?

Мы дружно закивали.

— И не вздумайте открыть окна в коридоре, тяга будет такая, что уже ничем не потушишь.

Судя по всему, Ганс когда-то работал в пожарной дружине. Это вселяло оптимизм. На десять человек и четыре горящие комнаты у нас было всего две кувалды. Но этого нам вполне хватило. Ганс и еще кто-то, уже не помню, кто именно, мощным ударом выбивал замок на двери. Первый человек бросался к входу в охваченную огнем комнату, и, опустошив свой огнетушитель, отскакивал в сторону, ему на смену приходил второй. На нашей стороне было то, что комнаты были небольшие и содержимого двух огнетушителей хватало, чтобы полностью загасить пламя. Не знаю, сколько времени продолжалась эта отчаянная схватка, но завершилась она нашей полной победой. Я так наглотался дыма, что меня вывернуло прямо в коридоре, и еще не усвоенное организмом красное сухое оказалось на закопченном полу.

— Спускаемся вниз, быстро! — скомандовал Ганс. — Быстрее на воздух, вы все уже надышались.

Я бросил уже пустой огнетушитель и так же, как и все остальные, устремился к лестнице. Уже оказавшись внизу, я понял, что сигнализация перестала издавать свои ужасные вопли, очевидно, ее наконец отключили. Выстрелов тоже не было слышно. Неужели пронесло? Расталкивая остальных, Гартман устремился ко мне.

— Что-то ты бледный совсем. Плохо? — Он потянул меня к окну, выходящему во двор. — Дыши глубже.

— Ничего, уже нормально, вроде все потушили, — я глотал ртом воздух и никак не мог надышаться, — что нового?

— Вроде все более-менее, — вздохнул Гартман, — насколько возможно. Зиверс и Дитрих забрались на крышу и несколькими очередями отогнали нападавших. Матиас собирается идти на переговоры, вон сидит в столовой мастерит белый флаг.

— Он думает, местные знают, что это такое?

— Вот захотят узнать и выйдут поговорить, — резонно заметил профессор.

В коридоре появился Ларсен. С ручкой от швабры и прикрепленной к ней белой наволочкой он выглядел несколько комично даже в нынешней и без того странной ситуации, однако лицо его светилось самопожертвованием, а весь облик неожиданно напомнил мне героиню картины Делакруа, слава богу, грудь у Матиаса была прикрыта.

Ларсен, сопровождаемый Зиверсом, направился к выходу во двор. Я поспешил к ним наперерез.

— Матиас, вы что, серьезно собрались идти вместе с Зиверсом? — Я схватил шведа за рукав.

— Что вас не устраивает, Эдди? — Ларсен с неохотой остановился.

— Он стрелял в конунга, с вами не станут разговаривать в его присутствии. Скорее они попытаются захватить Зиверса или просто утыкают вас стрелами.

Ларсен с сомнением посмотрел на немца.

— Клаус, возможно, он прав.

К моему удивлению, Зиверс согласился.

— Я тоже не уверен, что мне стоит идти, — неожиданно Зиверс покраснел, — ты же понимаешь, дело не в страхе.

— О, Клаус, — рассмеялся Матиас, — ты все боишься потерять достоинство. Никто не сочтет тебя трусом. Но тебе сейчас действительно не стоит показываться им на глаза.

— Хорошо, — согласился Зиверс, — но будь осторожен. Я оставил на крыше Дитриха, он подстрахует тебя в случае чего. Жаль, у нас нет хорошей винтовки.

— Клаус, я прошу тебя, — Ларсен коснулся руки Зиверса, — хватит на сегодня стрельбы. Мы должны решить все миром. Обещай мне, что вы не будете стрелять первыми.

Зиверс кивнул. Он крепко пожал руку Ларсена и громко произнес:

— Я обещаю.

— Матиас, подождите, — я вновь остановил Ларсена, — возьмите меня с собой.

— Это еще зачем? Вы думаете, что на переговоры придет Фрея?

— Нет, конечно, но, если придет Готфрид или даже Торбьорн, я смогу их убедить. Раз уж Фрея от меня узнала про Дитриха, так, может быть, моим объяснениям они смогут поверить быстрее.

Ларсен нахмурился, было видно, что мое предложение его не очень впечатлило. На помощь мне пришел Гартман:

— Возьмите его, Матиас. У парня язык хорошо подвешен. Может, хоть раз от этого будет какая-то польза.

— Хорошо, — Ларсен согласился с явной неохотой, — но, Эдди, прошу вас, думайте до того, как что-то произнесете. После уже может быть поздно.

Мы вышли во двор, и Ларсен поднял над головой наше белое знамя. Медленно, словно похоронная процессия, мы прошли расстояние от крыльца до запертых ворот. Щелкнул замок, и Ларсен приоткрыл калитку.

— Вы не боитесь, Эдди? — Он обернулся ко мне.

— Зачем вы спросили? Теперь точно боюсь, — не стал скрывать я.

— Еще не поздно пойти назад.

— Тогда потом уже будет поздно снова выйти.

Он кивнул:

— О’кей. Значит, идем. Я не буду захлопывать калитку. Нам так будет проще вернуться.

Мы вышли за территорию базы. Ларсен аккуратно притворил калитку, чтобы замок не защелкнулся, и мы все так же медленно двинулись вперед по тропе, ведущей в сторону перевала. Мы отошли от ограды, наверное метров на двести, и остановились. Дальше идти было боязно. Я оглянулся. На берегу тумана почти не было, и здание базы было видно отчетливо, я даже разглядел маленькую фигурку на крыше, махнувшую мне рукой. Стало чуть спокойнее. Интересно, какое оружие у бойцов Зиверса и на сколько метров оно бьет? Новая белоснежная наволочка призывно хлопала на ветру, словно чайка, ищущая пару. Очевидно, призыв этот был услышан. Со стороны перевала на тропе появились двое. Огромную фигуру Торбьорна я узнал почти сразу. Когда я впервые увидел этого великана, то вначале его свирепый вид произвел на меня довольно пугающее впечатление. Теперь, после того, как Фрея сказала, что он ее родной дядька, меня радовало, что именно Торбьорн выступает в роли переговорщика. Второго бородача я не знал.

— Ульрих, — пробормотал Матиас, словно отвечая на мой вопрос.

— Дикий? — уточнил я.

— Еще какой дикий, — подтвердил Ларсен, — разговор, похоже, будет тяжелый. Он всегда был противником нашего присутствия на острове. Жаль, что не пришел сам Готфрид.

— Будем надеяться, что Торбьорн его образумит.

— Сомневаюсь. — Ларсен пошире расставил ноги, так, словно противостоял порывам ветра.

— Что это вы притащили с собой? — выкрикнул Торбьорн, находясь от нас еще метрах в тридцати.

Ларсен помолчал, давая делегации островитян подойти ближе, затем ответил:

— Белый флаг — символ мира. Мы пришли с миром Торбьорн.

— Надо же. — Торбьорн остановился в нескольких метрах от нас, Ульрих последовал его примеру. — Один человек уже убит, Готфрид ранен, и после этого вы, размахивая белой тряпкой, говорите, что это символ мира. Вы удивительные люди — чужестранцы, пришедшие с Большой земли. Интересно, если вы перебьете всех жителей острова, тогда вы, наверно, вывесите очень большой белый флаг.

— Торбьорн, — я шагнул вперед, — поверь, никто из нас не убивал Алрика.

— С чего нам верить тебе, мальчишка? — Ульрих не скрывал своего недоверия. — Ты выгораживаешь своих соплеменников.

— Выслушайте меня, — я говорил как можно быстрее, пока меня еще слушали, — выслушай, Торбьорн, и ты, Ульрих. Когда я думал, что один из моих соплеменников причастен к смерти Алрика, то сам рассказал об этом Фрее. Поверьте, если бы я сейчас думал так же, то не стал бы никого выгораживать, а первый потребовал бы суда над убийцей.

— Это только слова, — фыркнул Ульрих, — не знаю, когда ты успел так выучить нашу речь, но слов ты можешь говорить много. С чего нам им верить?

— С того, что я мог бы попытаться обмануть тебя и Торбьорна, но это значит обмануть и Фрею, а этого я никогда не сделаю.

Торбьорн непонимающе нахмурил густые брови, а я уже собрался с духом и выпалил:

— Не сделаю, потому что люблю Фрею. Я люблю дочь твоей сестры, Торбьорн, а она любит меня.

— Что ты несешь, малец? — Торбьорн сделал несколько шагов вперед и остановился в паре метров от меня.

Мне показалось, что я вижу, как мысли пробегают у него в голове, так усиленно он наморщил лоб, пытаясь понять услышанное.

— Так вот почему она так странно себя вела эти дни.

Глаза Торбьорна мрачно смотрели на меня сверху вниз. У меня было ощущение, что я разговариваю с медведем, который еще не решил, насколько он голоден.

— Почему же тогда ваш человек посмел выстрелить в конунга? — Ульриха явно не очень заинтересовала моя история любви.

— Потому что среди приехавших к вам вчера был тот самый раненый. Если бы вы увидели его рану, то тут же решили бы, что именно он убил Алрика.

— Раненый, — усмехнулся Ульрих, — ты слышишь, Готфрид? Вот все и прояснилось. Вчера вы так боялись показать нам его, что осмелились напасть на самого конунга в зале совета, а сегодня ты пытаешься убедить нас, я даже не знаю в чем. В чем ты хочешь убедить нас?

— Да пойми же, — отчаяние уже охватывало меня, — мы тоже люди, обычные люди, как и вы. У нас много мужчин и гораздо меньше женщин. Двое мужчин подрались из-за женщины. Что, ты никогда не слышал про такое? У вас не так?

— Хо! — хрюкнул усевшийся на здоровенный валун Торбьорн. — Помнишь, Ульрих, как ты сцепился с Олафом из-за той рыжей девицы, уж и не помню, как ее и зовут.

— Нашел время, — гневно прошипел Дикий.

— Самое смешное, что она никому из них не досталась, — продолжал посмеиваться Торбьорн, — и стала женой одного рыбака. Ульрих, у тебя, кажется, тогда глаз дня три не открывался?

— Да заткнешься ты когда-нибудь, болтун старый! — Ульриха уже трясло от возмущения, но он знал, что справиться с Торбьорном не в его силах.

— Ладно, чего уж вспоминать, — миролюбиво пробурчал великан, — надо решать, что делать, Ульрих.

— Что делать? Я не верю ни одному сказанному ими слову. Пусть выдадут нам на суд своего раненого и человека, который посмел напасть на конунга. А там будет видно. Решение примет совет. А иначе, — Ульрих угрожающе похлопал по рукояти меча, — мы сами придем и заберем их.

— Нам нужно время, чтобы все обсудить, — ответил ему Ларсен.

— Время вам до утра. Как только ночное солнце начнет подниматься вверх, вы должны дать ответ.

— Скажи Торбьорн, вы можете обещать, что до суда с этими людьми ничего не случится и что мы сможем присутствовать на суде и иметь право выступить в их защиту?

Торбьорн поднялся с облюбованного им камня.

— Слово начальника стражи. Эти люди все время будут под моей защитой.

— Хорошо, скажи мне еще вот что: вы сможете отличить рану, нанесенную ножом от следа, который мог бы оставить гарпун Алрика?

— Да проще простого, — усмехнулся Торбьорн, — для этого даже врачевателя звать не нужно, это может сделать каждый.

Я кивнул. И прошептал на ухо Ларсену:

— Все не так плохо, невиновность Дитриха мы докажем.

— Да, но как быть с Зиверсом? — озабоченно прошептал в ответ Матиас.

— Его мне не жалко. Предложим, чтобы его посадили в лодку, как это делают со всеми преступниками.

— Вы хотите, чтобы он умер в море, — округлил глаза Ларсен.

— Матиас, не тупите, дадим ему маячок, и в первый же день его подберут норвежцы или кто тут есть рядом. Свяжитесь с ООН, они что-то придумают.

— Хорошо, — Ларсен повернулся к ждущим ответа бородачам, — утром мы дадим ответ, и думаю, мы согласимся. Мы хотим решить все мирным путем.

— Вот и славно! — воскликнул Торбьорн.

Ульрих лишь надменно кивнул.

Договаривающиеся стороны, каждая вполне довольная собой, уже собирались расходиться, как неожиданно со стороны перевала донеслись тревожные крики.

— Что там творится?

Торбьорн недоуменно всматривался в укрытые туманом скалы. Из серой пелены выскочило несколько человеческих фигур. Эти фигуры стремительно приближались к нам, издавая отчаянные вопли.

Готфрид смотрел вслед Торбьорну и Ульриху до тех пор, пока их спины не растворились в тумане. Затем он подошел к установленным на ровной площадке среди скал нескольким креслам. Все они пустовали за исключением одного, которое занимал Верховный хранитель.

— Мы напрасно теряем время. — Ладвик недовольно хмурился.

— Мы пытаемся сделать так, чтобы не погибли люди, — убежденно ответил конунг, усаживаясь в кресло, — и наши люди тоже. Неужели ты думаешь, мы сможем одержать легкую победу?

— Победа, какая бы она ни была, в любом случае лучше поражения, — вспыхнул первосвященник, — иногда, конунг, мне кажется, что ты готов сдаться без боя.

— Вот как? — усмехнулся Готфрид. — А тебе не кажется, Хранитель, что ты лезешь не в свое дело. Я же не учу тебя, как читать проповеди.

— Долг Хранителя — защищать веру наших предков, защищать устои, на которых покоится наше существование.

— Именно, что покоится, — воскликнул Готфрид, — не пора ли ему проснуться?

— Проснуться? Что значит для тебя — проснуться? — Ладвик взволнованно вскочил со своего кресла. — Разрушить все, во что мы верили? Я много разговаривал с ними, с их Ларсеном, а последние дни с этим мальчишкой. Если мы откроем для них остров, мы уничтожим все, что у нас есть. Не будет больше спокойной и тихой жизни, не будет уважения и порядка, не будет наших богов.

— Вот как ты заговорил, Ладвик. — Конунг удивленно смотрел на мечущуюся фигуру Верховного хранителя.

Мне казалось, что раньше ты относился ко всему спокойнее.

— Раньше я верил, что ты образумишься. Я надеялся, что хотя бы смерть Алрика заставит тебя задуматься. Если чужаки убивают тех, кто мешает их планам, что будет со всеми нами, когда их на острове станет больше?

— И давно ты решил, что Алрика убили именно люди с Большой земли?

— А разве в этом есть сомнения, Готфрид? — Ладвик подскочил к сидящему в кресле конунгу. — Разве, напав на тебя, чужестранцы себя не выдали? Что тебе непонятно, конунг, что вообще здесь может быть непонятно?

Готфрид задумчиво погладил окладистую бороду, огляделся. Поблизости никого не было, только Свен что-то выговаривал нескольким стражникам, но и они находились достаточно далеко, чтобы слышать их разговор с Ладвиком.

— Что мне непонятно, Хранитель? Хорошо, я скажу тебе, надеюсь, ты все сможешь мне разъяснить. Мне непонятно, чью метку ты отдал стражнику тогда на площади? Я ведь не посылал к тебе стражу, и даже если ты пришел на площадь сам, как ты говоришь, по зову сердца, метки у тебя быть не могло.

— Это все, что тебя интересует, конунг? — холодно спросил Ладвик.

— Есть еще кое-что, — отозвался Готфрид, — если общее число меток сошлось, значит, ты отдал стражнику чью-то чужую метку. Кто это, Ладвик? Кого не было в тот день на площади?

— Я отвечу тебе, конунг, — Хранитель задумчиво вглядывался куда-то вдаль, где сквозь туман местами проступали черные вершины скал, — более того, я покажу тебе этого человека. Смотри, вот он!

Ладвик указующе протянул руку. Готфрид встал, чтобы лучше разглядеть, на что именно показывает Верховный хранитель. Вылетевшая из тумана стрела насквозь пробила ему горло. Готфрид захрипел и, откинувшись назад, непременно упал бы на землю, если бы стремительно среагировавший Ладвик не усадил его обратно в тяжелое кресло.

— Ты хотел узнать правду, конунг? — Ладвик склонился к уху еще живого, но не способного произнести ни слова, Готфрида. — А зачем она тебе? Порой правда слишком тяжела, чтобы с ней жить.

Ладвик взглянул на Свена и стражников. Те что-то увлеченно обсуждали, отвернувшись в другую сторону, и не могли ничего видеть.

— Ты и не будешь жить конунг, сейчас ты умрешь. А если тебе все еще так нужна правда, то знай, это я убил Алрика, я отрубил его никчемную болтливую голову и выкинул ее в море. А что касается человека, которого не было на площади, так это бедняга Альбер. Ему крепко досталось трезубцем, но он молодец, достойно держался все эти дни. Кстати, ты оценил его выстрел? Какая меткость, верно?

Готфрид захрипел и поднял руку, силясь переломить стрелу. Ладвик одной рукой вцепился в запястье конунга, а другой передавил ему сонную артерию. Слабеющий конунг свободной рукой попытался оттолкнуть от себя Хранителя, но не смог этого сделать. Рука ткнулась в грудь убийце и бессильно соскользнула вниз.

— Прости, Готфрид, не ради себя делаю. — Верховный хранитель с грустью смотрел на мертвого конунга. Затем он набрал полные легкие воздуха, и его истошные крики заполонили собой всю округу: — Люди, Готфрида убили! Чужаки убили конунга!

Подбежавший Свен бросился к Готфриду и, поняв, что тот действительно убит, без сил рухнул на колени, держа своего мертвого друга за руку. Растерянные стражники замерли, не зная, что теперь делать.

— Что вы встали? — закричал на них Хранитель. — Бегите к Ульриху и Торбьорну, скажите, что чужаки убили конунга. Скажите всем, что конунг убит.

Крики Ладвика вывели стражников из оцепенения, они бросились вниз по тропе и долго еще были слышны их крики, полные ужаса и отчаяния:

— Конунг убит! Чужаки убили конунга!

— Конунг убит! Чужаки убили конунга!

Я первым расслышал, что именно кричали бегущие к нам люди. Это означало, что у меня была хоть и маленькая, но фора во времени.

— Бежим! — Я толкнул Ларсена в сторону базы.

— Что это значит, Эдди? — Он непонимающе уставился на меня, продолжая оставаться на месте.

— Бежим! — Я рванулся изо всех сил, потянув Ларсена за рукав.

Он начал понимать, что что-то не так, когда изменившийся в лице Торбьорн выхватил меч из ножен. Но было уже поздно. Тяжелое лезвие обрушилось на Матиаса, ударив его в левое плечо у основания шеи. Удар был такой силы, что меч, пройдя наискось, беспрепятственно вышел из правого бока Ларсена, разрубив его напополам. Дальше бежать, вывернув голову и глядя назад, было неудобно, и я не видел, как тело несчастного командира базы частями оползало на землю, заливая все вокруг фонтанами алой и темной крови. Я больше не видел, что происходило у меня за спиной, и даже ничего не слышал. Сердце, что есть силы гоняющее кровь по обезумевшему от страха организму, лупило своими клапанами так, словно они были отлиты из чугуна. Этот грохот внутри меня заглушал все звуки, шедшие снаружи, и я боялся, как бы у меня не лопнули перепонки от этого невероятного шума. Я бежал так, как мчится любая жертва, понимающая, что от скорости ног зависит само ее существование. Стремительно промчавшись около сотни метров, я почувствовал непреодолимое желание обернуться, хотя и понимал, что из-за этого скорость моего бега наверняка замедлится. И тем не менее я невыносимо желал, я жаждал посмотреть назад. Если смерть мчится за мной по пятам, то я хочу умереть, глядя ей в глаза. Я обернулся. Ульрих тяжело бежал, отстав от меня метров на двадцать, если не больше. Догнать меня он уже точно не сможет. Очевидно, ему в голову пришла та же мысль, однако, вместо того чтобы остановиться, он сделал гигантский прыжок и отчаянным взмахом швырнул меч в мою сторону. Техника исполнения броска, конечно, была так себе, но силищи этому бородатому дикарю хватало. Стремительно вращаясь, меч описал дугу в воздухе и, пролетев над моей головой, упал метрах в десяти от меня. Клинок лязгнул о камень и отскочил в сторону. Я метнулся к нему и, ухватив стальную рукоятку, побежал дальше к спасительной ограде.

— Стой, гаденыш. — Ульрих явно не ожидал от меня такой подлости и теперь вновь мчался за мной, размахивая кулаками.

Очевидно, вооруженный мечом, я вполне мог справиться с этим дикарем, но, во-первых, я просто не знаю, что с этим самым мечом делать, а во-вторых, тыкать живого человека железякой — это явно не для меня. Меч был довольно тяжелый и сильно замедлял мой бег, я уже собирался бросить его, как услышал выстрел. Точнее я услышал негромкий хлопок. В обычной жизни я бы даже не подумал, что это звук выстрела, но сейчас я сразу понял, что это за хлопок. Я обернулся. Ульрих стоял неподвижно, схватившись руками за живот, а потом сделал неуверенный шаг вперед и упал лицом вперед, наверняка разбив его о камни. Впрочем, судя по всему, Ульриху уже было все равно. Ульрих умер.

Ульрих умер, но я-то был еще живой, впрочем, так же, как приближающиеся стражники. Увидев падение Дикого, они сбавили темп, но все же не остановились. Я не стал их дожидаться и потрусил к воротам. Когда я был в нескольких метрах от ограждения, ждущий меня Зиверс распахнул калитку, и я словно мышь, избежавшая кошачьих когтей, прошмыгнул внутрь. Зиверс захлопнул калитку.

— Они убили Ларсена, — заорал я, отбросив меч и схватив Зиверса за куртку, — они убили Ларсена! Ты, тварь! Почему вы не стреляли?

Я тряс Зиверса со всей дури, но он стоял, опустив руки, и не сопротивлялся. Тяжелая рука легла на мое плечо и потянула в сторону. Я отпрыгнул, ожидая, что это один из охранников, и увидел Гартмана.

— Они не могли стрелять. — Профессор шагнул ко мне, загораживая Зиверса.

— Что значит — не могли? — Я почувствовал подступающую к горлу тошноту. — Они убили Ларсена. Они разрубили его пополам. Пополам, профессор!

Я скрючился, и меня наконец вывернуло. Откуда-то сверху, приглушенно, словно сквозь толщу воды, доносился голос Зиверса:

— Вы отошли слишком далеко. У нас не было возможности вести прицельный огонь, мы могли подстрелить вас, Эдди.

Я выпрямился и вытер рот рукавом.

— У нас только короткоствольное оружие, из него невозможно прицелиться дальше, чем на сто метров. Вы понимаете меня?

— Ясно. — Я махнул рукой и побрел к крыльцу. Мне была нужна вода. Я хотел пить и умыться.

— Эдди! — крикнул мне вслед Зиверс. — Почему они напали на вас?

Я обернулся.

— Кто-то убил Готфрида. У вас много патронов? Тысяч двадцать будет?

— Двадцать? Да что вы, к каждому пистолету по четыре обоймы и столько же к «хэклерам». — Я понял, что он говорит про короткоствольные автоматы, которыми были вооружены охранники.

— Тогда, я думаю, у нас мало шансов дотянуть до утра. Они не простят нам Готфрида.

— Но мы не убивали Готфрида! — воскликнул Зиверс.

— Теперь это уже не важно. Больше переговоров не будет.

Я вновь устало махнул рукой, показывая, что разговор окончен, и вошел в здание. Ничего не отвечая, я прошел сквозь бросившуюся мне навстречу толпу людей, которые хотели узнать от меня хоть что-то. Поднявшись на второй этаж, в коридоре которого все еще воняло гарью, я отпер дверь нашего отсека, не пострадавшего от пожара, и прошел внутрь. Хотелось раздеться, свернуться клубочком под одеялом и уснуть, а проснувшись, узнать, что все случившееся сегодня приключилось со мной лишь в глупом кошмарном сне. Можно будет рассказать об этом Гартману, вот он повеселится, а потом раздавить на двоих бутылочку коньяка. Я зашел в душевую, прополоскал как следует рот и горло, а после долго пил воду из-под крана. Однако утолить жажду водой никак не получалось. Покопавшись в чемодане под кроватью, я извлек упаковку с подарочным «Хеннесси» и, разорвав уже явно ненужную коробку, открыл бутылку. Коньяк словно старый, все понимающий друг сразу окутал меня своим теплом. Я сделал еще один глоток и услышал чьи-то шаги. На пороге комнаты появился профессор.

— Присоединяйтесь, Юрий Иосифович. — Я махнул рукой Гартману.

Он, кряхтя, опустился на пол рядом со мной. Я протянул ему бутылку, и профессор махом влил себе в рот изрядное количество коньяка.

— За Ларсена. Пусть земля ему будет пухом.

Гартман возвратил мне бутылку, и я тут же впился в нее губами.

— Она скоро всем нам будет пухом, хотя, я вам так скажу, она здесь чертовски каменистая. Я думаю, наши тела не будут закапывать, а просто сбросят в море.

— Не дрейфь, пацан, — Юрий Иосифович вновь отобрал у меня коньяк, — кстати, на, закуси. — Он протянул мне уже подтаявшую шоколадку. — Я сейчас разговаривал с Зиверсом, возможно, все не так плохо.

— Он нашел еще патроны?

— Нет, — покачал головой Гартман, — но оказывается, когда только нас начали обстреливать и начался пожар, он связался с еврокомиссаром в Брюсселе и затребовал помощи.

— И что, они позвонят Торбьорну и скажут, чтобы нас не убивали?

— Это вряд ли, а вот ближайший натовский военный корабль они на помощь прислать обещали.

— И насколько к нам близок этот корабль?

— Вполне, — кивнул Юрий Иосифович, — Зиверс недавно вновь выходил на связь, нам надо продержаться буквально до утра. Утром здесь будет американский эсминец.

— До чего они шустрые, эти янки, — от коньяка меня уже развезло так, что я даже не обрадовался грядущему спасению, — янки-обезьянки. Они везде, где дерьмом воняет. Порой не успеешь обделаться, а они уже тут как тут.

— Верно, — согласился Гартман, — пойдем к Зиверсу и скажем, чтобы американцы не приплывали. Пусть пришлют нам другой корабль.

— А пойдем.

Я хотел было подняться, но профессор остановил меня.

— Что же, мы с пустыми руками пойдем? Не по-русски как-то, возьми еще коньячку.

Я полез под кровать.

Когда мы спустились вниз, столовая была переполнена людьми. О том, чтобы разойтись по комнатам, а уж тем более лечь спать, никто и не думал. Кое-как я нашел два свободных стула и притащил их к столу, за которым сидели Зиверс, Дитрих и еще два немца из числа охранников базы. Гартман с грохотом плюхнул на стол мой золотой запас — литровую бутылку «Курвуазье».

— Я думаю, нам лучше сохранить трезвую голову. — Зиверс неодобрительно взглянул на коньяк.

— Сохранишь, с одного стаканчика еще никому плохо не было. А Матиаса помянуть надо, — отрезал профессор, ловко одной рукой открывая бутылку.

Зиверс не стал спорить, сидящие с ним немцы тоже молчали. Я принес из буфета стаканы, и Гартман налил каждому примерно по половине стакана.

— Не знаю, есть ли у человека душа и попадает ли она куда-то после смерти, — Гартман говорил, уставившись куда-то в стол, — но если хоть что-то из этого действительно существует, то пусть душа Матиаса попадет туда, где ей тоже нальют хорошего коньяка. И пусть она сегодня как следует напьется. Матиас это заслужил. За Матиаса.

Юрий Иосифович опрокинул стакан в рот, я последовал его примеру. Немцы, за исключением Зиверса, сделали только по небольшому глотку. Зиверс, все еще сжимавший стакан в руке, встал и, обращаясь ко всем нам, произнес короткую фразу:

— Матиас был моим другом.

После чего залпом выпил коньяк и поставил пустой стакан на стол донышком вверх. Все молчали. Я не знаю, кто о чем размышлял в эту минуту, но я подумал о Фрее. В отличие от меня, она ничего не знала ни о гордых Монтекки, ни о столь же тщеславных Капулетти, но так же, как и я, она оказалась заложницей чьих-то жестоких интриг и чьей-то хитроумной жестокости. А все мои знания мировой литературы сейчас были абсолютно бесполезны, как познания Гартмана в геологии, так же, как знания многих других умных и цивилизованных людей, собравшихся сейчас в этом зале. Когда пролита кровь, самым важным оказывается только одно умение — умение пролить кровь в ответ. Так что в настоящий момент самыми полезными людьми на всей базе были Зиверс и подчиняющиеся ему восемь охранников. Трое из них сейчас были с нами, остальные, наверное, были на своих постах. Два охранника находились на крыше здания. Откуда я про них знал? Да я и не знал вовсе до тех пор, пока откуда-то сверху не донеслась автоматная очередь, а через мгновение раздался отчаянный крик, и что-то черное тяжело упало с крыши во двор здания. Сверху были по-прежнему слышны выстрелы. Первым к окну успел Дитрих. Он вгляделся в безжизненное тело, распростершееся на камнях.

— Это Ганс! Отто остался один.

Зиверс выхватил оружие, остальные охранники последовали его примеру. Они выбежали из зала, оставив нас наедине с мыслями о том, что утро — это еще очень не скоро, и дожить до него будет не просто.

— Нам надо хоть как-то вооружиться, — пробормотал Гартман, оглядываясь по сторонам, но самым опасным оружием поблизости была только недопитая бутылка коньяка. — Мужчины, нам надо вооружиться! — выкрикнул Юрий Иоси фович. — Ищите все, что может сгодиться. Ножи, топоры — все тащите!

Началась суетливая беготня, когда каждый хочет сделать что-то полезное, но что именно, не знает, да и не может. Десяток поварских ножей да пара топориков для рубки мяса, вот и все, чем мы могли похвастать спустя несколько минут толчеи и беспорядочных криков, которые не могли заглушить выстрелы, доносящиеся снаружи.

— Вспомнил, у нас же есть луки! — неожиданно воскликнул Фредерик Беар.

— Точно! — в унисон отозвались сразу несколько голосов.

Луки со стрелами хранились в кладовой, расположенной рядом с кабинетом Ларсена. Ключ от кладовой был заперт в кабинете погибшего командира базы, а ключ от кабинета, очевидно, он унес с собой.

— Что вы ждете? Ломайте дверь! — выкрикнул Гартман.

Кто-то притащил кувалду, и после второго удара замок вылетел. Вскоре у нас был десяток луков и два больших деревянных ящика, полные стрел. Конечно же, мне ничего из этого богатства не досталось. На базе были умелые, привыкшие к охоте лучники, я к их числу явно не относился. Гартман, расхаживающий из стороны в сторону и легко помахивающий кувалдой, напоминал одного из героев древних скандинавских сказаний и выглядел весьма грозно, я же чувствовал себя абсолютно беззащитным. И тут я вспомнил. Я вспомнил про меч Ульриха, брошенный мною у ворот базы. Ничего не сказав профессору, я выскочил во двор. К моему удивлению, здесь было относительно спокойно. Выстрелы отчетливо доносились с крыши, но, судя по всему, нападающие были с другой стороны здания, там, где удобно было укрываться за большими, беспорядочно разбросанными валунами и редкими корявыми деревцами. Несколько мгновений я щурился, вглядываясь в ночные сумерки, но так никого и не заметил. Будка охранника тоже была пуста, очевидно, все они сейчас были на крыше, откуда было удобнее вести огонь. Тело убитого Ганса все так же лежало недалеко от стены, пронзенное сразу несколькими длинными стрелами. В панической суете всем сейчас было не до него. До ворот, возле которых все еще валялся меч, надо было пробежать метров пятьдесят. В принципе двор был с трех сторон прикрыт зданием, а за оградой никого видно не было. Можно было рискнуть. И я побежал. Я бежал, пригнувшись, так, словно над моей головой свистели пули, стрелы и все, что может свистеть в воздухе. Первая стрела воткнулась в землю передо мной, когда я уже почти добежал до ворот. С перепугу я подпрыгнул вверх, словно передо мной была змея, а не деревянная палка с железным наконечником. Перемахнув через торчащее из земли оперение, я добежал до ворот и схватил с земли тяжелый меч. И тут меня ранили. Не знаю, можно ли считать везением, когда в тебя второй раз за двое суток стреляют из лука, но, если исходить из того, что меня уже второй раз не убили, тогда да, я везунчик. Стрела, пущенная откуда-то сбоку, пролетела буквально в миллиметре от моей спины, уничтожив рубашку и разодрав оперением кожу на лопатках. Мне показалось, что меня хлестнули по спине кнутом. Мой организм отреагировал должным образом — я издал дикий вопль и гигантскими прыжками понёсся обратно, пытаясь как можно быстрее оказаться под защитой стен здания. Я ворвался в холл, потрясая добытым трофеем, однако находящиеся там люди не обратили на меня почти никакого внимания.

По внутренней лестнице медленно, делая остановку после каждого шага, спускался один из охранников. Лицо его было абсолютно белым, словно вся кровь ушла из его вен. Впрочем, судя по всему, так оно и было. Из-под его левой руки, словно гигантский градусник, торчала стрела. Она попала в место незащищенное бронежилетом и вошла внутрь очень глубоко. Охранник спустился с последней ступеньки, отпустил перила и остановился. Он улыбнулся нам всем совсем детской улыбкой, и я вдруг понял, что этот парень совсем молодой, быть может, даже моложе меня.

— А чего вы сидите? — удивленно спросил он. — У вас там второй этаж горит. — И рухнул на пол, потеряв сознание.

Свен с трудом разжал пальцы и отпустил руку мертвого конунга. Пошатываясь, словно пьяный, он поднялся на ноги и озирался по сторонам.

— Успокойся, Свен, чужаки заплатят за смерть Готфрида.

Ладвик коснулся его плеча. Свен вздрогнул и отстранился.

— Из нас из всех Готфрид меньше всего хотел крови. — Свен неприязненно взглянул на Хранителя.

— Так бывает, смерть порой забирает лучших из нас, — мягко произнес Ладвик.

Свен не успел ничего ответить, как увидел бегущую к ним со всех ног Фрею.

— О боги, бедная девочка, — вздохнул Свен, — я не смогу смотреть на ее слезы.

Он тяжело вздохнул и медленно побрел в сторону торчащих из тумана скал, предоставив Ладвику возможность самому утешать дочь конунга. Однако, к удивлению Хранителя, Фрея не плакала. Она обхватила руками голову отца и надолго замерла, закрыв глаза. Губы ее что-то шептали, но Ладвик не мог разобрать ни слова, он только видел, что из-под сомкнутых ресниц не появилось ни слезинки. А потом Фрея открыла глаза.

— А где Свен? — спросила она Ладвика. — Он же был здесь, я видела.

— Не знаю, — пожал плечами Хранитель, — может быть, он пошел поискать место, откуда чужеземцы стреляли в Готфрида.

— Ты так уверен, что это сделали чужеземцы? — под пристальным взглядом дочери вождя Ладвик чувствовал себя неуютно. — Кстати, откуда прилетела стрела, Ладвик? С той стороны? — Она махнула рукой в сторону скал.

— Наверное, я не уверен, — замялся Хранитель.

— Не уверен… Ты же был рядом с отцом? Он так и сидел, когда прилетела стрела?

— Да, — быстро ответил Ладвик и тут же понял, что совершил ошибку.

Фрея пробежала несколько шагов и остановилась.

— Ладвик, как так может быть? Если отец сидел в кресле, то значит, стрелок располагался прямо перед ним. Но этого быть не может. Здесь почти сразу обрыв. С той стороны дорога через перевал, но там стоят стражники, значит, стрелять могли только от этих скал, но тогда отец должен был встать и повернуться к ним лицом. Но зачем, Ладвик? Что отец там мог увидеть?

— Я не знаю, возможно, я в этот момент отвернулся, — занервничал Ладвик.

— И как он тогда оказался в кресле? — недоумевала Фрея.

— Ну что тут не ясно? — всплеснул руками Хранитель. — Я подхватил твоего отца, когда стрела пронзила его, и помог ему сесть в кресло. Я надеялся, ему еще можно помочь.

— Если ты отвернулся, то как тогда сумел подхватить его? С такой раной он даже не мог крикнуть.

— Ты меня хочешь в чем-то упрекнуть? — холодно поинтересовался Ладвик.

— Я только хочу понять, что здесь произошло, — отозвалась Фрея, — и что здесь делает любитель древностей.

Она с удивлением смотрела на возникшего из тумана архивариуса:

— Откуда ты здесь, Альбер?

— Голос сердца зовет меня быть с моим народом. — Альбер приближался все ближе.

— Твой народ, Альбер, там, внизу, — Фрея махнула рукой в сторону берега, — а вот вы чего здесь делаете, божьи люди, мне непонятно. И ты, Ладвик, меч нацепил, словно умеешь им пользоваться.

— Не забывайся, дочь конунга, — в голосе Ладвика звучало раздражение, — я не только глава церкви, но и полноправный член совета, имеющий такое же право на ношение оружия, как и все остальные.

— Ясно, имеющий, — вздохнула Фрея и вдруг замерла. — Слушай, Ладвик, а ведь ты один не показывал мне свой меч, когда это делали все члены совета. Или ты тогда забыл про него?

— Вместо того чтобы оскорблять меня глупыми подозрениями, ты бы лучше взглянула на стрелу, которой убит Готфрид, — голос Хранителя дрожал от возмущения, — взгляни повнимательнее, Фрея, и тогда тебе все станет ясно.

— И что я там должна увидеть? — Фрея шагнула к телу отца и наклонилась к нему.

— Взгляни на наконечник стрелы, и ты все поймешь.

Альбер бесшумно скользнул за спину склонившейся над отцом Фреи. Кинжал, появившийся из широкого рукава одеяния архивариуса, стремительно мелькнул в воздухе. Крик боли и ужаса разнесся по округе. Так кричит раненая чайка, делая последний взмах крылом, перед тем как упасть в холодную морскую воду.

Второй этаж действительно горел. Клубы черного дыма вырывались из охваченных огнем жилых комнат. Бороться с пожаром было уже поздно, у нас не оставалось ни одного полного огнетушителя, да и коридор настолько затянуло дымом, что находиться там без защитного снаряжения означало неминуемую смерть от удушья. Нам оставалось только надеяться, что пожар не перекинется на первый этаж. На нем было всего несколько помещений, имеющих окна, выходящие наружу, и, как ни странно, они пока уцелели.

На лестнице послышался тяжелый топот. Вниз сбежали Зиверс и еще три охранника, один из которых, очевидно, был ранен. Левая рука его была наскоро перетянута окровавленным обрывком какой-то тряпки. Их лица и одежда почернели от дыма.

— На крыше оставаться мы больше не можем, там все затянуто дымом.

Зиверс присел на корточки и тяжело дышал. Кто-то сунул ему в руку стакан с водой, который он жадно опустошил.

— А где остальные? — услышал я чей-то голос.

Ничего не ответив, Зиверс покачал головой. Одновременно с нескольких сторон послышался звон разбитого стекла и отчаянные крики. Не сдерживаемые больше автоматным огнем, туземцы пошли на штурм. Их встретили выстрелами из охотничьих луков, которые лишь ненадолго могли сдержать волну нападавших. Патронов у охранников фактически не осталось, я видел, как сам Зиверс в порыве ярости метнул бесполезный пистолет в лицо запрыгивающему на подоконник воину, а затем, завладев его мечом, без устали орудовал им, разрубая человеческую плоть до тех пор, пока стрела не вонзилась ему прямо в голову. Я видел, как профессор размахивал кувалдой, сокрушая одного противника за другим, а затем кто-то из стражников метнул свой меч ему в грудь, словно копье. Пальцы, сжимающие рукоятку огромного молота, разжались, и тот, словно пушечное ядро, полетел вперед, неся смерть не успевшему отскочить в сторону бородачу. Сразу несколько клинков обрушились на безоружного Гартмана. Я бросился ему на выручку, понимая, что уже не смогу спасти профессора. Ухватив меч двумя руками за рукоятку, я с силой обрушил его на спину одному из убийц. Я испытал звериный восторг, когда стальное лезвие почувствовало сопротивление, а затем преодолело его. Кровь брызнула мне на лицо. С нечеловеческим ревом я вновь и вновь поднимал и опускал тяжелое орудие смерти, не чувствуя ни боли, ни усталости. А затем кто-то выключил свет. И звук. Кто-то выключил меня самого.

Выронив кинжал, Альбер кружился волчком, пытаясь выдернуть торчащую из плеча стрелу. Он уже не кричал, а лишь негромко подвывал при каждой неудачной попытке. Ладвик отпрыгнул в сторону и выхватил меч.

— А ты шустрый, святоша, — оскалился Свен, — кто бы мог подумать, что ты на такое способен. А я вот лук нашел, — он положил стрелу на тетиву, — это не ты, Альбер его бросил?

Архивариус лишь продолжал скулить, не оставляя попыток вытащить из тела стрелу.

— Так это ты, Ладвик? — Фрея была готова броситься на Хранителя, не обращая внимания на выставленный им клинок. — Это ты все устроил?

— У вашей семьи сегодня прямо день озарений, — Ладвик медленно отступал, стараясь встать так, чтобы Альбер оказался между ним и Свеном, — только поздно, Фрея, слишком поздно. Ты слышишь эти хлопки? Это оружие чужеземцев убивает наших воинов. А значит, и чужакам пощады не будет. Вы уже ничего не измените.

— Смотря в чем. — Свен быстро натянул лук и пустил стрелу.

Раздался еще один крик. Верховный хранитель упал на колени. Стрела, вошедшая ему в живот, пробила тело насквозь.

— Он прав, Фрея, — Свен подобрал кинжал Альбера, — наших воинов уже не остановить. Слуга божий обхитрил всех.

— Он должен ответить за смерть отца, — Фрея с ненавистью смотрела на скорчившегося Хранителя, — он и его проклятый прислужник.

— Хорошо, Фрея, — вздохнул Свен, — они ответят. Может быть, тебе не стоит на это смотреть?

— Нет, Свен, — Фрея величественно опустилась в соседнее кресло рядом с мёртвым отцом, — я думаю, что стоит. И знаешь, еще что?

Свен вопросительно взглянул на нее.

— Не торопись.

— Он очнулся, — услышал я чей-то радостный возглас.

Сам я не был в этом вполне уверен, но раз так утверждали, то стоило попытаться открыть глаза. Веки были тяжелые и открываться упорно не хотели. В конце концов мне удалось сделать это, но я тут же зажмурился. Яркий свет лампы бил мне прямо в глаза.

— Джейсон, выключите верхний свет, он его слепит. — Теперь голос был уже не столь радостным, зато более настойчивым.

Я вновь открыл глаза. Теперь мне ничто не мешало осмотреться. Помещение напоминало больничную палату. Белые стены, стол из нержавейки, нависающая над головой капельница, сидящий рядом со мной на стуле человек в белом халате. Еще один человек в халате стоял у двери.

— Где я? — Пересохший язык вяло ворочался во рту. — Пить дайте.

Сидящий на стуле мужчина доброжелательно улыбнулся и поднес мне ко рту бутылку с водой. Я сделал несколько глотков и теперь был точно уверен, что очнулся.

— Вы на борту эсминца «Митчел», шестой флот Соединенных Штатов Америки. Я судовой врач Андрю Миллер.

— Эдди, — представился я в ответ. — А где остальные? Много человек спаслось?

Улыбка исчезла с лица доктора, он обернулся к человеку, которого до этого называл Джейсон. Тот оттолкнулся плечом от стены, на которую опирался, и пошел ближе.

— Это офицер Джейсон Стюарт, старший помощник капитана. Вам надо поговорить с ним, Эдди. Вам многое надо рассказать ему, и многое надо узнать самому.

— Скажите мне, сколько еще человек спаслось. — Я попытался приподняться, но острая боль в голове вернула меня обратно.

Мужчины обменялись многозначительными взглядами, Джейсон кивнул врачу.

— Вы один, Эдди. Вы единственный, кого мы обнаружили в живых из всего персонала базы.

То ли в море, то ли в моей голове неожиданно начался шторм. Кровать резко качнуло, и я понял, что падаю, падение было стремительным и совсем недолгим. А завершилось оно, как и положено любому падению, ударом, от которого и без того мое неокрепшее сознание вновь перепугано покинуло перевязанную бинтами черепную коробку.

Лишь спустя сутки я смогу выслушать рассказ Стюарта. Американский эсминец вошел в островную бухту ранним утром. Крыша исследовательской базы в это время еще дымилась. Пары выстрелов из носового орудия хватило для того, чтобы обратить островитян в паническое бегство. Сошедший на берег десант обнаружил, что из сорока двух человек, живших и работавших на Гонду’русе, лишь мое тело подавало слабые признаки жизни. Все остальные, включая женщин, были либо изрублены мечами, либо утыканы стрелами. В живых не осталось никого. Никогда больше не сможет флиртовать красотка Жаклин Беар, не будет ревновать ее муж Фредерик, а Берит Берг никогда не придет в тренажерный зал. И больше никогда не улыбнется мне своей добродушной снисходительной улыбкой профессор Гартман.

Все они останутся лишь приходящими ко мне по ночам воспоминаниями, от которых меня еще долго будут мучить тяжелые головные боли, которые останутся со мной надолго, после того как заживут остальные полученные мною на острове раны. Сырые питерские туманы будут навевать мне мысли о том месте, на котором я испытал нечеловеческий ужас, об острове, на котором я впервые почувствовал настоящую любовь. О Гонду’русе.

Значительно позже, уже вернувшись в Питер, я узнаю о том, что «в связи с необходимостью расследования проявленной нечеловеческой жестокости и массовой гибели иностранных граждан» Соединенные Штаты установили на острове временную военную администрацию, а комендантом острова назначен бывший заместитель директора тюрьмы Гуантанамо.

О судьбе Фреи мне долгое время ничего не удавалось узнать, американцы на контакт не шли, а нашему Министерству иностранных дел не было до нее никакого дела. В конце концов, отчаявшись, я решился позвонить двоюродному брату отца. Прямого номера у меня не было, а у отца я спрашивать не стал, зная, что он будет возражать против такого звонка. Дозвонившись до приемной, я объяснил, кто я, и оставил свой телефон. Изъяснялся я весьма сбивчиво и был вовсе не уверен, что мне перезвонят. К моему удивлению, номер приемной высветился на экране моего мобильного всего через пару часов. Я принял звонок и услышал вежливый голос секретаря.

— Добрый день. Вы обращались в приемную Фролова Петра Михайловича. Вы готовы сейчас разговаривать?

Растерявшись, я кивнул телефонной трубке.

— Соединяю. — Секретарь верно истолковала мое молчание.

— Привет, Эдик, — услышал я в телефоне бодрый голос дяди, — у тебя проблемы?

— Здравствуйте, Петр Михайлович! — Мы давно не общались, и произнести «дядя Петя» я не решился. — У меня проблемы. Можно нам встретиться?

— А чего бы и нет? Приезжай, поужинаем вместе. Расскажешь о своей жизни, я кое-что слышал краем уха, но думаю, тебе будет чем поделиться.

— Так я не в столице, — пробормотал я, не ожидая такой благожелательности.

— И что? — удивился Петр Михайлович. — «Сапсаны» отменили? К вечеру жду, приедешь, позвони на этот номер.

— Я понял. Я приеду. — Я нажал отбой и зажмурился.

Где-то внутри меня сквозь каменную глыбу отчаяния пробился маленький, чуть приметный росток и выпустил свой первый зеленый листик. Надежда вновь вернулась ко мне. Надежда на встречу с Фреей.

Сноски

1

Большому кораблю — большое плавание!

2

О, да!

3

Минуточку!

4

Прошу прощения.

5

Привет!

6

Приветик!

7

Добрый вечер.

8

Это точно.

9

Час утром стоит двух вечерних.

Content

Александр Горский
Не наше дело

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Сноски