Мари О’Риган, Пол Кейн

Проклятие или дар

Marie O’Regan

Paul Kane

Cursed. An Anthology of Dark Fairy Tales

© Marie O’Regan and Paul Kane 2020

© Ю. Р. Соколов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Введение[1]. Про́клятые

Мы давно любим их – основу любой сказки, сердцевину любой поучительной истории, на которых мы выросли, основу историй, преподающих нам уроки, питающих нашу веру в то, что порок должен быть наказан, а также удерживающих нас на прямом и узком пути… Классические примеры восходят к фольклору всего мира, и в нашем сборнике вы найдете истории, вдохновленные не только норвежскими, датскими, и французскими сказками. Вы прочитаете сказки, похожие на произведения Шарля Перро, Ганса Христиана Андерсена и братьев Гримм (их не адаптированные для детей сказки куда мрачнее наших). Проклятые повсюду: взять хотя бы проклятую феей Спящую Красавицу, которая заснула, уколов палец веретеном. Или же Красную Шапочку – проклятием ее семьи (если внимательно следить за поворотами сюжета) – был тот самый волк. Белоснежка тоже была проклята королевой-ведьмой, угостившей ее отравленным яблоком. Однако, не зная зла, разве сумели бы мы понять добро?

У нашей книги очень простая цель. Проклятие как точка отсчета дает авторам возможность творчески переосмыслить классические произведения – что и делают Джейн Йолен и Адам Стемпл в «Маленькой Рыжей…», Нил Гейман в рассказе «Мост тролля», Лилит Сенткроу в истории «Хаза и Гхани» и Кристина Генри в «Красной как кровь, белой как снег», – рассказав свою историю, посмотрев на традиционный сюжет под оригинальным углом зрения. Мы решили включить в сборник и современные несущие нравственный посыл истории о проклятых – «Ненавистный» Кристофера Фаулера, «Кожа» Джеймса Брогдена, «В таком возрасте» Катрионы Уорд и «Девица из ада» Марго Лэнеган. Не все эти произведения написаны в традиционном сказочном стиле, однако в каждом из них бьется соответствующее жанру черное сердце. Авторам было позволено выходить за рамки, оставаться в них, и даже забираться в коробку (как в черной шутке Майка Кэри «Генри и шкатулка из змеиного дерева», и в рассказе Майкла Маршалла «Загляни внутрь»), черпать вдохновение в таких источниках, как «Питер Пэн» («Милая Венди Дарлинг» Кристофера Голдена) или в легенде о Синей Бороде («Новое Вино» Анджелы Слэттер). Стоит упомянуть и тех, кто создал свою мифологию (Йен Уильямс, «Слушай»), и тех, кто объединил несколько мифов («Веселые Плясуны» Элисон Литтлвуд), и тех, кто сочиняет истории о проклятиях по собственным правилам («Опять» Тима Леббона и «Фейт и Фред» Моры Макхью), и тех, кто обратился к шаблонам хоррора (бунтарский рассказ Чарли Энн Андерс «Фея-оборотень против Вампира-зомби»).

Прочитав замечательные истории, написанные нашими выдающимися авторами, занимающими верхние строчки писательских рейтингов, вы поймете, что проклятия могут обретать любой размер и форму, они таятся в самых невероятных местах…

Думаю, вас не придется лишний раз предупреждать о том, что нужно быть начеку.

Как знать, проклятия могут скрываться и в самом этом сборнике, прятаться среди слов… Проклятия… Вам придется полюбить их.

Мэри О’Риган и Пол Кейн

Дербишир, июль 2019 г.

Про́клятый замок[2]

Проклятье безмолвной ехидной

пробралось сквозь корни.

Увяли цветы на стенах,

сад замер, подобен рисунку.

Сокол, упавший с неба,

клювом втыкается в землю,

Змий, обитатель рва, брюхом кверху всплывает.

Ржут кони, больше ни звука.

Стражники век охраняют замок,

не получая платы,

Втроем его стерегут. Замок спокойно спит,

но нет покоя на башне, где почивает принцесса,

Застигнутая врасплох между вдохом и выдохом.

Губы ее ждут поцелуя.

Недвижно она вкушает времени горькое блюдо,

Или же все забыла, кроме иглы в ладони?..

Джейн Йолен

Красна как кровь, бела как снег[3]

– Больше всего на свете я был бы рад, если бы я увидел это кольцо у тебя на пальце, ведь это означало бы, что ты согласилась стать моей женой, – проговорил он, преклоняя перед ней колени.

Негромкий одобрительный ропот пронесся по небольшому залу. Общее мнение придворных было таково: чего еще желать принцессе, если не принца? Богатого, красивого, явившегося из прекрасной земли… Так, во всяком случае, говорили, ибо эта земли находилась очень далеко, и никто из них никогда ее не видел.

Манеры принца были так восхитительны, что он немедленно заслужил прозвище Прекрасный Принц, хотя, конечно, никто из придворных не посмел бы так называть его в лицо Верх фамильярности!

Но Снежка не находила его очаровательным. Глядя в темные глаза принца, она видела в них не восторг и искры очарования, а мелькание раздвоенного язычка между острыми зубами.

Он протягивал ей кольцо и ждал, улыбаясь ослепительной и непринужденной улыбкой. Прекрасный Принц отлично выбрал момент. Она не может отказать ему в присутствии придворных, как бы ей ни хотелось швырнуть кольцо ему в лицо и выбежать из зала.

Взгляд Снежки обратился к королю и королеве. Мачеха сидела, плотно сжав губы, в ее глазах таился страх. Король, ее отец, кивал и улыбался, как старый дурак, как человек, опутанный чарами, что полностью соответствовало истине.

Принц ждал. В его распоряжении было все время мира, и он знал, каким будет ее ответ. Все это она читала в его глазах, в изгибе твердых губ, в глазах, подобных змее, свернувшейся кольцом.

– Конечно, я приму кольцо, – ответила она, гордясь тем, что ее голос звучал чисто и звонко, и никто из придворных не услышал ужаса, закипавшего в ее душе.

Она пожалела, что ей не хватает отваги бежать немедленно, но воспитание требовало, чтобы принцесса прежде всего была вежливой, ибо отказ чреват последствиями, а последствия подразумевают войну, особенно если будет задета мужская честь.

Снежка любила свою страну и народ. Она не хотела, чтобы люди страдали, и потому была вынуждена принять кольцо, зная, что это ловушка. Она как будто издалека видела свою руку, медленно протянувшуюся к Прекрасному Принцу. Под белоснежной кожей угадывался легкий трепет крови, на лице принца отразилось торжество, лишь только он коснулся ее пальцев.

Ее тело протестовало против его прикосновения, но этот трепет еще больше обрадовал его. Его пальцы сжались, готовые оставить синяки, и она подумала, что жених, возможно, испытывает ее, проверяет, сколько она выдержит, прежде чем закричит.

Я выдержу, подумала она, стискивая зубы. Не доставлю ему удовольствия.

И в этот самый момент, кольцо скользнуло на ее палец и тут же впилось в кожу мелкими острыми зубками. Рубин, похожий на кровавый глаз, шевельнулся в оправе, наблюдая за ней.

Принц взял ее под руку движением, которое любому показалось бы полным любви. Они повернулись к придворным. И только Снежка знала, что он удерживает ее на месте, как бабочку, пронзенную булавкой и беспомощно хлопающую крылышками.

Прикосновение длилось и не заканчивалось, словно растянувшись на час, и принцесса чувствовала, как ее улыбка слабеет, но не сдавалась. Снежка не хотела проявить слабость, хотя понимала, что Принц чувствует ее отвращение и тайно наслаждается им.

При первой же возможности она выскользнула из-под его руки и произнесла:

– Здесь очень душно, мой принц. Мне нужно на воздух.

– Ну, конечно, моя принцесса, – согласился он. – Однако поспеши вернуться ко мне. Я уже чувствую, что не смогу прожить без тебя и мгновения.

Дамы помоложе (и даже несколько более зрелых особ, которым следовало бы лучше понимать ситуацию) радостно закудахтали о том, как невероятно повезло принцессе, ведь к ней посватался такой любящий и нежный принц. Любящий, с горечью подумала Снежка, выходя в сад и пытаясь прогнать из головы мысли о побеге. Ей нужно всего мгновение, чтобы отдохнуть от миазмов, окружавших этого человека.

Она углубилась в заросли, чтобы никто случайно не наткнулся на нее, и остановилась у любимого пруда, густо покрытого листьями лилий, на которых восседали упитанные лягушки. Над ними сновали радужные стрекозы, вспыхивая там и тут огоньками, плакучие ивы полоскали свои листочки в воде.

Снежка забралась в тайный тенистый уголок под деревьями и попыталась повернуть кольцо на пальце, хотя понимала, что это бесполезно. Кольцо, кажется, было из серебра, однако вело себя совершенно не так, как все известные ей серебряные предметы.

Она попыталась сильнее надавить на кольцо, но зубки еще сильнее впились в ее кожу, выступила кровь. Снежка вскрикнула.

– Так его не снять. Думаю, ты уже сама это поняла.

– Мама! – воскликнула Снежка и бросилась к мачехе, которая стояла возле пруда и, ломая руки, рыдала от горя. Королева нежно обняла ее, прижала к груди и они вместе залились слезами, ведь она любила принцессу как родную дочь, и другой матери Снежка не знала.

Успокоившись, они снова сели под деревом и некоторое время сидели молча. Королева поднесла палец к губам, давая знак воздержаться от вопросов. А другой рукой показала, чтобы Снежка опустила в воду руку с жутким кольцом. Снежка удивилась, но послушалась: мачеха знала многое, что ей было неведомо. Королева родилась в волшебной стране и некоторые чары словно прикипели к ней, а иногда ей и самой удавалось творить небольшие чудеса.

Снежка опустила ладонь в пруд и ей показалось, будто нечто шевельнулось и успокоилось. Она почувствовала, что глаз, спрятанный в рубине, больше ее не видит.

Королева все поняла по ее выражению лица, ведь сердцем они были близки друг к другу, хоть и не были связаны узами крови, и кивнула.

– Вода иногда может ограничить действие магии, но ненадолго. Как только ты вынешь руку из пруда, глаз в рубине тут же откроется.

– Значит, он действительно следит за мной, – промолвила Снежка. – Так я и думала. Но я забыла об этом, когда кольцо укусило меня.

Королева кивнула.

– Принц обладает такой силой, с какой я до сих пор не сталкивалась. Он полностью околдовал твоего отца, да так быстро, что я не сумела ни помешать ему, ни смягчить заклятье. Но я знаю, что если бы твой отец был свободен от чар и находился в здравом уме, то никогда не согласился бы на этот брак.

– Но он околдован и ничего не понимает. A трое моих братьев разъехались по делам королевства. Некому защитить меня от волка, забравшегося в наш замок.

– Нам придется сделать все, что еще в наших силах, раз мы не способны встретить его обнаженным мечом, – сурово проговорила Королева. – Я не хочу, чтобы тебе было плохо, а он желает тебе зла. В этом никакой ошибки быть не может.

Снежка кивнула.

– Я чувствую это, хоть и не понимаю причину… И не понимаю, зачем ему понадобилась именно я. И почему его чары не действуют на тебя и меня.

– Он посватался к тебе, именно потому, что не может подействовать на тебя, – проговорила Королева, погладив Снежку по голове. – У твоей матери тоже была волшебная сила, совсем немного, и она перешла к тебе, ее последнему ребенку. Твоих способностей не хватает, чтоб плести заклинания, однако ты можешь защищаться от них. У тебя достаточно сил, чтобы сеть, которую принц набрасывает на всех остальных, не могла затуманить твои глаза.

Снежка удивилась, услышав, что ее мать имела отношение к волшебству, хотя удивление ее было не слишком глубоким. Должно быть, это знание таилось где-то в глубинах моего разума. Я чувствовала это. Впрочем, теперь это неважно. Важно лишь то, что принц добивается меня.

– Но если моя сила так мала, почему тогда она так его заинтересовала? Тому, кто так силен, нужна настоящая волшебница, та, кто сможет передать этот дар его детям.

Королева задумчиво барабанила пальцами по колену, словно раздумывая, стоит ли делиться со Снежкой своими мыслями.

– Расскажи, что тебя беспокоит, – проговорила Снежка. – Я еще не стала его женой, но уже глубоко и по-настоящему связана с ним.

Королева вздохнула.

– Это всего лишь слухи. В родном краю я слышала, что говорят об отце этого принца. У него было много жен, и все они бесследно исчезли. Но это не может быть правдой, ведь его жены были принцессами из разных стран… Если бы все они исчезли, отцы этих принцесс выступили бы против короля, чтобы узнать о судьбе своих дочерей. Так что, думаю, эти разговоры не соответствуют действительности.

Или соответствуют?..

– Что еще тебе известно? – спросила Снежка.

– Когда Прекрасный Принц явился к нам, я отправила в его страну тайного гонца. Я решила, что это будет не лишним, ведь мы ничего не знаем о Принце. Гонец вернулся вчера поздно вечером, хотя всю дорогу скакал так быстро, как только мог. Он сказал, что принц уже был женат, и его первая жена умерла. Сам принц, конечно, об этом не упоминал.

– А почему она умерла, гонец об этом узнал?

– Она умерла при родах, – коротко ответила Королева.

– Но ты ему не поверила, – произнесла Снежка.

– В доме принца нет никакого ребенка. Он, конечно, мог родиться мертвым… Однако жену принца никто не видел с тех пор, как она переступила порог замка.

Снежка почувствовала ледяной холод.

– Я не могу доверять ему.

– Вряд ли у нас есть выбор. Он женится на тебе, и ты уедешь с ним, ведь отказ приведет к войне, – проговорила Королева.

– Не этого ли он и добивается? – задумчиво произнесла Снежка. – Слишком уж большое войско привел собой принц, желающий всего-навсего посвататься к будущей жене.

– Гонец сказал, что страна Принца некрасива и бедна, так что ты, возможно, права. Мы гораздо богаче его. И я думаю, что он не уедет без тебя, каким бы образом ему не удалось добиться этого… добрым или недобрым. Это видно по тому, как он на тебя смотрит.

– Да, – проговорила Снежка, затрепетав. – Я вижу зло в его глазах.

– Но я сделаю все, что могу. Для начала нужно избавиться от его шпиона на твоем пальце. Кольцо уже успело напитаться твоей кровью и укрепиться на месте, однако мы, возможно, сумеем отравить его и заставим отпустить тебя.

Королева похлопала Снежку по колену и сказала:

– Подожди меня здесь. – После чего она удалилась в сад и вернулась с прекрасным круглым красным яблоком. Затем мачеха Снежки извлекла из складок своей мантии несколько крохотных фиалов.

– Ты приготовила все это заранее, зная, что нужно будет освободить меня от чар? – спросила Снежка, удивившись, что у Королевы оказались при себе все нужные зелья.

– Я хотела отравить Принца, но он очень острожен.

– Да, – согласилась Снежка. – Мальчик, который стоит рядом с ним, пробует все, что ему предлагают.

– Честно говоря, я считала этот план не слишком удачным, и хотела прибегнуть к нему только от отчаяния. Если бы Принц внезапно умер от яда, его войско тут же начало бы осаду нашего замка.

– Поэтому ты решила отравить меня? – спросила Снежка, глядя, как мачеха капает различными жидкостями на яблоко.

Королева негромко произнесла несколько слов, которые Снежка не поняла, но ее сердце услышало в них жаркое солнце, жалящий песчинками ветер и прохладные тени, разбегающиеся от луны, сияющей жемчужным блеском. Таковы были слова родной страны Королевы, волшебного края, который она оставила, полюбив Короля, жившего в далекой зеленой стороне.

– Я исправила заговор так, чтобы он не причинил вреда тебе, но кольцу станет дурно от твоей крови. Ты должна откусывать от яблока каждый день, но втайне от кольца, ибо все, что увидит кольцо, увидит и Принц.

С этими словами Королева протянула яблоко Снежке, которая тут же откусила от него кусок, а потом спрятала в кармане. Вкус показался ей странным: едким, а не сладким, огнем обжегшим гортань.

– Не знаю, что еще я смогу сделать для тебя, – продолжила Королева, – но обещаю, что как только твои братья вернутся домой, я пошлю их к тебе. Принц не сможет отказать родственникам жены, и пока они будут рядом, он не сможет причинить тебе зла.

Снежка не стала произносить вслух посетившую ее мысль, потому что заметила тот же страх на лице мачехи.

Что если я не доживу до приезда братьев?

– Как только твоя рука освободится от кольца, – продолжила Королева, – ты сможешь спрятаться от Принца, но до тех пор все попытки будут тщетными. Он сможет следить за тобой, как сокол за перепелкой. Поэтому придержи язык, замкни свое сердце, и притворяйся доброй и любящей женой.

– А потом?

– А потом, дитя, – сказала Королева, – тебе придется бежать.

* * *

Свадьбу сыграли через три дня. Лучи солнца пробивались сквозь высокие окна, и каменный пол был усыпан цветочными лепестками. Принц поцеловал принцессу, и все вокруг расцвели улыбками и разразились приветственными криками. Снежка сохраняла самообладание и не отстранилась от Принца, хотя ей очень хотелось это сделать.

Когда Принц отпустил ее, Снежка заметила удивление на его лице, словно он ожидал чего-то другого.

– Что случилось, мой принц? – негромко спросила она, пока их осыпали серпантином и розами.

– Твои губы подобны сладкому вину с пряностями, – проговорил он. – Я ожидал сладости, но не пряного вкуса.

Снежка поняла, что Принц почувствовал вкус отравленного яблока. Испугавшись, что он узнает ее тайну, она сказала (игривым тоном, совершенно чуждым ей):

– Мне кажется, сладость ощущается лучше, если к ней примешивается легкая острота, не так ли?

Принц пристально посмотрел ей в глаза, и Снежка почувствовала неприятное покалывание во всем теле, словно он пытался заглянуть ей в сердце. Однако она окружила терновой стеной и свое сердце, и свои тайны, и Принц, недовольно поморщившись, отвел взгляд.

Они должны были уехать сразу после свадьбы. Успешно завершив дело, Принц хотел как можно быстрее вернуться домой. Спешку он объяснял тем, что слишком надолго оставил свое королевство, и ему нужно защищать границы, но Снежка знала, что на самом деле он хочет как можно дальше увезти ее, чтобы приступить к исполнению своих планов.

Мне предстоит долгое путешествие, думала она садясь в карету. У меня еще есть время.

Принц вежливо, но твердо, настоял, чтобы Снежка не брала с собой служанок из родного замка.

– В моем дворце много слуг, и вашим служанкам вовсе незачем отправляться так далеко.

Королева попыталась возразить, настаивая на том, что принцессе неприлично путешествовать одной, но Король попросту отмахнулся от ее возражений.

– Снежка едет вместе со своим мужем, и ничего неприличного тут нет и не может быть, – заявил он и, конечно же, слово Короля оказалось решающим.

Отец, – с отчаянием думала Снежка. – Что-то ты скажешь, когда очнешься от колдовского сна! Придешь ли ты в ужас, узнав, чему позволил совершиться?

Она ехала одна в своей карете, занавески на окнах были задернуты, а ее муж ехал верхом со своими людьми. Каждый день она украдкой откусывала по кусочку от яблока, которое дала ей Королева, и каждый день хватка кольца на пальце чуть ослабевала, хотя глаз, смотревший на нее из глубины рубина, не мутнел.

Снежка пыталась не думать о том, что ждет ее впереди. Она пыталась не думать о том, что будет, когда Принц захочет вступить в супружеские права. До сих пор ее молодой муж держался с неизменной вежливостью и заботливо выполнял все ее просьбы. Каждый вечер, когда они останавливались на ночлег, он проверял, чтобы Снежке было уютно в просторном шатре, а сам спал снаружи под открытым небом. Однако она замечала масляный блеск в его глазах, говоривший о том, что он предвкушает удовольствие. Этот блеск заставлял ее трепетать и отворачиваться.

Наконец они прибыли в страну Принца. Снежка внимательно смотрела по сторонам из окна кареты, но видела только серые скалы, серые деревья и серые облака, собиравшиеся кучами над землей. Полей было немного, и те, мимо которых они проезжали, поражали своей скудостью, а возделывавшие их люди выглядели бедняками.

Как выживают здесь люди? – подумала Снежка, а потом решила, что королевство, наверное, очень несчастливо, раз его правитель так пренебрегает своими подданными.

Замок Принца стоял на высоком холме, окруженном валунами. Подъехать к замку можно было только по узкой, крутой дороге.

И выйти оттуда можно только по одной дороге, думала Снежка, глядя на валуны. Сделать это может только отчаянный, безрассудный храбрец.

Как только ворота замка закрылись за ее каретой, она подумала: Наверное, я очень безрассудна. И такой придется быть и впредь.

Принц подал руку, чтобы Снежка оперлась на нее, выходя из кареты. Когда их ладони соприкоснулись, перстень с рубином повернулся на ее пальце – едва заметно, совсем чуть-чуть, но Принц бросил на нее пристальный взгляд.

Зубы немного сточились, подумала Снежка, улыбнулась, как умеют улыбаться только принцессы, и спросила:

– А где же дворецкий?

Глаза Принца сузились, и он произнес:

– В мое доме особый порядок. Ты сама все увидишь, когда мы войдем внутрь.

Снежке было не по себе от тревоги. Заметил ли принц движение кольца, или решил, что это ему показалась? Он уже подозревает ее? Она надеялась, что хватка кольца ослабнет еще в пути и ночью она выскользнет из шатра и раствориться в дремучих лесах. Однако в стране Принца лесов, сулящих легкий побег, не оказалось, и хотя хватка кольца немного ослабла, оно по-прежнему крепко сидело на ее пальце.

Нужно подождать… Нужно дождаться, когда Принц не сумеет выследить меня.

Никто не встречал их на пороге замка, дворецкий не вышел навстречу. За дверью не ждал слуга, чтобы забрать ее плащ, а потом проводить в комнату, где ожидает горячая ванна. Только эхо захлопнувшейся двери прокатилось по залу.

Снежка окинула взглядом пустой зал, ветхие гобелены, гнилую солому на каменном полу.

Ни следа приветливости и обаяния не осталось на лице Принца. Они остались наедине и он сбросил маску.

– Но где же слуги? – спросила Снежка. И гулкое эхо ее слов вернулось к ней, обежав унылую комнату.

– Замок даст тебе все, что понадобится, – проговорил Принц. – Нужно только попросить.

Новые чары, в отчаянии подумала Снежка. Чтобы никакая пронырливая служанка или любопытный мальчишка, не узнали, почему так кричит хозяйка замка.

Ей хотелось покрутить кольцо, проверить, нельзя ли уже избавиться от него, но она стиснула кулаки и спрятала руки в рукава мантии. Не стоит привлекать внимание Принца. Яблоко она спрятала в карман юбки. От него осталось немного: сердцевина с зернышками и краешек с одной стороны. Оставалось только надеяться, что в ней осталось достаточно яда, чтобы освободить ее.

– Когда я должна предстать перед твоим отцом? – спросила она, ибо конечно же принцем ее муж являлся только потому, что отец его все еще был королем.

– Последнее время отец не очень хорошо себя чувствует, – ответил Принц. – Как только ему станет лучше, я сразу же вас познакомлю.

Снежка почувствовала, что он лжет, но промолчала. Пока нужно оставаться тихой и покорной. Нельзя, чтобы принц заподозрил, что она задумала бежать. Хотя я понятия не имею, куда и как бежать.

Но план можно придумать позже… А пока нужно избавиться от надзора. И пока она этого не сделает, руки у нее связаны.

– В замке ты можешь ходить куда угодно, кроме восточного крыла, – промолвил Принц, указав налево, в сторону хлипкой винтовой лестницы. – Замок очень старый, там не безопасно. А твоя комната находится в этой стороне.

Он указал ей на более широкую лестницу и дал знак следовать за ним. Снежка послушалась, чувствуя, как колотится сердце. Принц подвел ее к деревянной двери, в которую был вставлен большой кроваво-красный рубин, похожий на воспаленный глаз – близнец того, что был в перстне Снежки. Войдя в комнату, она обнаружила, что рубин виден и с внутренней стороны двери, и совсем расстроилась.

Повсюду глаза, проговорила она про себя. Что делать, что же делать?

– Искупайся и переоденься, а потом спускайся к обеду, – произнес Принц, и губы его вновь изогнулись в жуткой и довольной улыбке, словно он заметил взгляд, который Снежка бросила на рубин.

Он знает, что я все понимаю, и это его развлекает. Он уверен, что я беспомощна и ничего не могу поделать. Для него я словно крыса, бегущая в лабиринте. И что бы я ни делала, выбраться я не смогу.

– Благодарю, – надменно произнесла Снежка, не проявив никакого удивления при виде большой ванны в углу комнаты. Ванна была наполнена водой, над которой поднимался легкий пар.

Кроме ванны в комнате находилась только кровать с четырьмя столбиками для балдахина, покрытая линялым красным одеялом, на котором лежало белое домашнее платье.

Надевая платье через голову, Снежка подумала о том, как же она справится без служанки, ведь нужно затянуть шнуровку на спине, и тут же вскрикнула от неожиданности – шнурки завязались сами собой, широкий кушак обхватил ее талию. Большой гребень аккуратно расчесал ее влажные волосы, косы сами заплелись и красиво легли вокруг головы.

За все это время Снежка не издала ни звука, если не считать первого, вырвавшегося от неожиданности крика, хотя внутренне дрожала от страха. Она не хотела показывать слабость, ведь Принц без сомнения следил за ней и ожидал проявлений паники.

Я не сдамся, ведь я принцесса.

Снежка аккуратно разложила свое дорожное платье на постели и, повернувшись спиной к двери, сунула огрызок яблока в карман нового платья.

Она думала, что дверь откроется от первого же прикосновения, но оказалось, что открывается она обычным способом. В замке Снежка обнаружила небольшой старинный ключик.

За обедом Принц сидел напротив нее, и развлекал ее непринужденным разговором. Снежка отвечала, едва понимая, что говорит. Она заметила, что волосы Принца влажные, и решила, что он также принял ванну, хотя бриться не стал. Его щеки покрывала щетина, в свете свечей, отливавшая синим.

Трапеза закончилась, и Снежка стала ждать, что будет потом. Дома после обеда они занимались шитьем, пели песни, вели интересные беседы, а иногда даже танцевали. Она не хотела танцевать с мужем, ей казалось, что эхо в этом зале исказит прекрасную музыку. Царившая здесь атмосфера изуродовала бы любую песню.

– Теперь ты можешь подняться в свою комнату, – проговорил принц. – У меня есть еще кое-какие дела.

– Конечно, – ответила Снежка, и направилась вверх по лестнице, чувствуя, как душа проваливается в пятки. Закончив свои дела, он явится к ней. И здесь, в замке никто его не услышит его.

Неужели я должна сидеть и трястись, как кролик, ожидая пока войдет лис и съест меня?

Войдя в спальню, она закрыла за собой дверь. Красный глазок подмигнул ей, и она вдруг рассердилась. С какой стати он следит за мной, будто я преступница? Зачем мне позволять ему такое удовольствие? Я ведь могу спрятать кольцо в складках своей юбки.

Снежка взяла с постели свое дорожное платье и оторвала поясок, вынула из волос несколько шпилек и приколола поясок к двери, закрыв рубиновый глаз. Тот недовольно зажужжал, как пытающаяся освободиться сердитая пчела.

– Посмотрим, как тебе это понравится, – проговорила Снежка, доставая из кармана ключ. Она не тешила себя надеждой, что ей удастся так просто спрятаться от Принца, но все-таки заперла дверь. Так она выгадает несколько мгновений, пока он будет отпирать замок.

Из замочной скважины потянулась струйка дыма.

Новые чары… которые должны помешать мне пользоваться ключом?

Снежка нагнулась к скважине. Ничего особенного она не увидела, зато почувствовала, как сладковатый запах пощипывает ноздри.

Яблоко, подумала она. Это пахнет яд, которым отравлено яблоко. Должно быть я прикоснулась им к ключу.

Повернув ручку, она попыталась открыть дверь. Замок не поддавался. Но помешает ли он Принцу взойти на ее ложе?

Пока Снежка обедала в зале, в спальне появился сундук с ее вещами. Достав из него ночную рубашку, она ожидала, что призрачные пальцы тут же расшнуруют платье, однако ничего не произошло.

Неужели это потому, что я закрыла глаз в двери? Эта мысль показалась Снежке интересной. Возможно, ей все-таки удастся вновь обрести свободу. Но снять платье она не могла, а если бы это и удалось, ей бы все равно понадобилась помощь, чтобы одеться. Безуспешно потратив несколько минут в попытках снять белое платье, Снежка с досадой сдалась и легла на кровать одетой, развязав только кушак на талии. Она успела подумать, что страх не позволит ей уснуть, но сразу задремала.

Когда она открыла глаза, в спальне было темно. Она услышала, что за дверью кто-то возится.

Снежка села, кровь стучала в ее ушах. Кольцо с рубиновым глазом она засунула под покрывало – чтобы оно не выдало, что она проснулась. Сквозь замочную скважину доносился голос Принца. Слов она не разобрала, но смысл был понятен.

Он пытался отпереть замок заклинаниями.

Голос Принца стал громче, потом он выругался. Замок не отпирался.

– Отопри дверь, дорогая, – сказал он. За всю историю мира слово «дорогая!» никто еще не произносил с меньшей симпатией.

Снежка не шевелилась, она сидела неподвижно, тише мышки, попавшейся на глаза коту.

– Белоснежка! – воскликнул Принц низким воркующим тоном, который должен был очаровывать и соблазнять. – Открой дверь своему мужу!

Не открою.

Принц потряс дверную ручку. Снежка чувствовала его гнев, разочарование и голод. Это голод был ужасен. Подобно грозной морской волне он разбивался о дверь, просачивался между волокнами древесины, обрушивался на нее. Спасая свою жизнь, она отчаянно вцепилась в простыни и покрывала, закусила губу, чтобы не выдать себя внезапным звуком.

– Белоснежка, – заговорил Принц голосом, в котором не было уже никакой напускной ласки. – Сейчас же отопри дверь! Ты не имеешь права отказывать мне!

Снежка попыталась представить себе, насколько хуже ей будет потом. Она ведь понимала, что лишь оттягивает неизбежное. Но все равно не могла заставить себя отпереть дверь. Не могла впустить волка.

Через некоторое время возня за дверью прекратилась. Она услышала смешок Принца, негромкий и мрачный.

– Видишь ли, дорогая, завтрашний день всегда наступает, – проговорил он.

В ту ночь Снежка больше не уснула.

* * *

На следующее утро Снежка съела последний кусок яблока, в котором, наверное, уже совсем не осталось магии, потому что он не обжег гортань. Снежка догадалась, что остаток магии перешел на ключ.

Она раздвинула шторы и настежь растворила окно. Воздух снаружи показался ей холодным и неприятным, однако неяркий свет просачивался сквозь облака. Она повертела кольцо так и этак, подставив его под солнечный луч. На серебре появилась темная жилка, которой прежде не было, и, вроде бы, глазок подернулся дымкой, однако, возможно, ей просто показалось.

Набрав полную грудь воздуха, она отперла дверь.

Она ожидала увидеть Принца, готового наказать ее, однако его нигде не было видно. Мягко ступая, Снежка сошла по лестнице. Стол был накрыт к завтраку на одного человека, и Принца поблизости не оказалось.

На тарелке Снежки лежал кусочек пергамента, на котором красивым почерком было написано: «Дорогая жена, днем я буду занят, но вечером непременно навещу тебя.»

Снежка отшвырнула записку. Кому-нибудь другому она могла показаться любовным посланием, но на самом деле это была угроза. И обещание исполнить ее.

Сев за стол, Снежка стала есть. На сытый желудок думается лучше. Оказалось, что она голодна сильнее, чем думала.

Это случилось, когда она потянулась за следующим тостом…

Кольцо слетело с ее левой руки прямо в масленку.

Сердце Снежки возликовало: теперь, когда кольца на ее руке не было, она могла спастись. Более того, она могла сделать прямо сейчас.

Принца не было рядом, а если кто-нибудь из стражников спросит, куда она идет, можно сказать, что она хочет прогуляться. Они не могут приказывать жене их Принца.

Она встала из-за стола, собираясь переодеться во что-нибудь более подходящее для побега – белое платье на фоне серого пейзажа тут же привлечет внимание (возможно, именно об этом он и думал, приготовив его для тебя).

И тут она услышала женский плач.

Снежка остановилась. Женщина не просто плакала – она рыдала, даже кричала, и звуки доносились из восточного крыла.

Снежка колебалась лишь мгновение. Принц запретил ей ходить в восточное крыло, но она не могла оставить без помощи страдающего человека.

Но что если Принц вернется и поймает тебя? Что, если ты упустишь шанс?

Эти эгоистичные доводы возможно и переубедили бы Снежку, но рыдания женщины становились все громче.

– Не могу, – сказала она себе. – Я не могу оставить ее в беде, кем бы она ни была. – И Снежка сделала шаг по лестнице, ведущей в восточное крыло.

Что ж, зато Принц сейчас может видеть только масло в масленке, подумала она, вытерла мокрые руки о мятое платье, и попыталась забыть про страх.

Лестница привела ее в длинный коридор, в конце которого находилась дверь. Голос женщины ослабевал, но доносился он из комнаты за этой дверью. Снежка подбежала к двери, нажала на ручку, но дверь не открывалась. Тогда она достала из кармана отравленный ключ и вставила в замочную скважину.

Дверь распахнулась.

В первой комнате на возвышениях стояли сундуки из полированного темного дерева, усыпанные драгоценными камнями. Плотный красный занавес в углу, должно быть, скрывал дверь в соседнюю комнату, откуда доносились жуткие звуки. Снежка застыла в нерешительности, ее переполнял такой ужас, что она едва могла дышать. На цыпочках она пробралась мимо сундуков.

Последний из них оказался открытым, как будто поджидал кого-то. Он весь был усыпан красными самоцветами, подобными тому, который был в ее кольце.

Он ждет меня, с внезапной уверенностью подумала Снежка, и поняла, что должна узнать, что находится в остальных сундуках.

Она прикоснулась к крышке соседнего сундука, и та поднялась.

Внутри оказалось сердце – красное, живое, бьющееся.

Трясущимися руками Снежка открыла следующий сундук и увидела такое же живое, бьющееся сердце. Она окинула взглядом сундуки, которыми была заставлена вся комната – их тут была не одна дюжина, и вспомнила, что Королева говорила ей об отце Принца и множестве его жен, исчезнувших без следа. Да и у самого Принца до Снежки была жена, и она тоже пропала без вести.

Снежка посмотрела на красный занавес, прислушалась к жутким звукам, доносившимся из соседней комнаты… Она не хотела знать, что там происходит, но выхода не было.

Она отодвинула занавес в сторону.

Лицо ее мужа утопало в чем-то, прежде являвшимся телом женщины, но теперь превратившимся в большой кусок мяса. Заметив Снежку, отодвинувшую занавес, он оторвался от своей трапезы, и она заметила, что его лицо за ночь заросло густой синей бородой, a глаза стали красными, как струйка крови, стекавшая по подбородку.

Он улыбнулся, но Снежка подумала, что называть улыбкой такую страшную гримасу невозможно.

– Наглая, вздорная девчонка! – проговорил ее муж. – Я ведь запретил тебе ходить в восточное крыло.

Снежка бросилась наутек.

Пробегая по коридору, сбегая по лестнице, мчась к входной двери, она слышала за спиной его хохот. И как ни крутила она ручку двери, как ни налегала на нее, та не поворачивалась… И в ней не было скважины для волшебного ключика.

– Куда же ты бежишь, дорогая невеста? – громко спросил Прекрасный Принц, остановившись на верху лестницы, ведущей в восточное крыло.

Не зная, что делать и куда бежать Снежка бросилась к противоположной лестнице. Она понимала: надо спасаться, нельзя попасть к нему в лапы.

Пробегая мимо стола, она заметила торчащее из масленки отравленное кольцо, и, сама не зная зачем, схватила его вместе с пригоршней масла и метнулась дальше, к лестнице, ведущей в западное крыло.

– Спасения нет, Белоснежка, – неторопливо проговорил ее муж, оказавшийся теперь совсем близко.

– От меня не ушла еще ни одна невеста, как бы они не кричали, не визжали и не бежали, – продолжил он. – Мне нравится, как вы тут бегаете. Так что беги себе, моя голубка. Слаще будешь, когда я тебя поймаю.

Снежка вбежала в свою комнату, надеясь, что сумеет снова запереть дверь, однако магия, должно быть, покинула ключ, и замок больше не сопротивлялся хозяину.

Дверь распахнулась, и Снежка попятилась. В голове ее повторялись и те же слова:

– Что же мне теперь делать? Что же мне теперь делать?

Растаявшее масло текло сквозь пальцы, сердце отчаянно колотилось о ребра, и казалось, что оно вот-вот выскочит наружу.

Но ему и так придется расстаться с моим телом. Принц вырежет его и положит в сундук, чтобы хранить вместе с другими трофеями.

Принц шагнул в комнату. Он казался огромным, в два раза выше, чем раньше. Его липкие, обагренные кровью руки тянулись к ней.

– Бежать некуда, Белоснежка. Будь хорошей девочкой и позволь мне сделать с тобой все, что я захочу, – проговорил он. – Я ведь все равно добьюсь своего.

Снежка увидела в его глазах отражение всех своих ужасов. Ветерок из открытого окна развевал ее белое платье. Пальцы Принца скрючились, словно он уже вырывал из груди ее сердце.

Ну, нет, – твердо сказала себе Снежка. – Я не сдамся. И никогда больше не буду хорошей девочкой.

Широко раскрыв рот Принц нагнулся к ее горлу… чтобы поцеловать? Или укусить? Снежка так и не поняла этого… Она размахнулась и швырнула кусок масла с отравленным кольцом прямо ему в глотку.

Принц поперхнулся, непроизвольно сглотнул, и масло помогло кольцу проскользнуть в его пищевод.

– Что ты со мной сделала?! – воскликнул он раздирая себе горло, сдирая с шеи длинные окровавленные полоски кожи. Изо рта у него повалил дым, из уголков глаз тоже потянулись струйки дыма, на лице вздулись черные вены. – Что ты сделала со мной, Белоснежка?!

Он попытался схватить ее, но она отпрыгнула в сторону, и Принц нырнул головой в открытое окно.

Снежка изо всех сил толкнула его в спину.

Падая, людоед завопил. Она услышала в его голосе ужас и муку, и это ее обрадовало.

Крик оборвался, и Снежка выглянула из окна. Неподвижное тело Принца распласталось на камнях у стен замка.

А вдали, на дороге клубилась пыль. Снежка различила трех всадников, скачущих во весь опор – это были ее братья, они заберут ее домой.

Кристина Генри

Мост Тролля[4]

Почти все железнодорожные пути разобрали в начале шестидесятых, когда мне было три или четыре года, и сеть дорог разорвали на клочки. Ехать было некуда, кроме Лондона. Маленький городишко, в котором я жил, оказался в конце ветки.

Самое раннее воспоминание: мне восемнадцать месяцев, мать в больнице, рожает мою сестру, и бабушка спускается со мной к мосту, берет меня на руки, и показывает поезд, проходящий под ним, пыхтящий и дымящий, словно черный железный дракон.

За следующие несколько лет сгинули последние паровозы, а с ними вместе и сеть железных дорог, соединявших деревню с деревней и городок с городком. Я не знал тогда, что время поездов заканчивается. И к тому времени, когда мне исполнилось семь, они уже ушли в прошлое.

Мы жили в старом доме на окраине города. За домом начинались поля, заброшенные и пустынные. Я часто перелезал через забор и устраивался с книжкой в тени тростника, а если чувствовал тягу к приключениям, начинал исследовать земли опустевшего поместья, спрятавшегося за полями. Возле особняка находился живописный заросший пруд, через него был перекинут деревянный мост. Бродя по полям и лесам, я не встречал ни сторожей, ни смотрителей, и никогда не пытался войти в дом. Это могло бы навлечь на меня несчастье, к тому же я свято верил, что опустевших старых домах водятся привидения.

Не то чтобы я был суеверным, просто искренне верил тогда в существование мрачных и опасных тварей. Юношеские убеждения твердили мне, что ночь полна призраков и ведьм, голодных, облаченных во мрак и колышущуюся тьму.

И, разумеется, я был уверен, что противоположность ночи, светлый день, надежен и безопасен.

Светлый день был всегда безопасен.

Мой ритуал был таким: в последний день летних занятий в школе, возвращаясь домой я снимал с ног ботинки и носки, и не выпуская их из рук, шел мягкими и розовыми ступнями по каменистой, кремнистой тропе. Во время летних каникул я надевал башмаки только под самым жестким нажимом. И соблюдал свободу ног от обуви до самого начала занятий, до сентября.

Еще в семь лет я открыл для себя дорогу через лес.

В летний, жаркий и светлый день… тогда я далеко ушел от дома.

Я исследовал окрестности. Шел мимо дома с заколоченными и слепыми окнами, через поля, через незнакомые перелески. Спустившись с крутого склона, оказался на тенистой, совершенно незнакомой, заросшей деревьями тропе. Свет, проникавший сквозь листву, был окрашен зеленью и золотом, и я решил, что попал в волшебную страну.

Вдоль края тропинки сочился крохотный ручеек, кишевший крохотными, прозрачными креветками. Я подбирал их и рассматривал, как они крутятся и вертятся на моей ладони. А потом отпускал обратно.

Я шел вперед по совершенно прямой тропе, поросшей невысокой травой. Время от времени мне попадались действительно великолепные камушки: бугристые, как бы оплавленные, бурые, черные и фиолетовые. Посмотрев на просвет, можно было различить все оттенки радуги. Я не сомневался, что это исключительно ценные предметы, и потому набивал ими карманы.

Словом я шел, шел и шел по тихому золотому и зеленому коридору, никого не встречая.

Я не испытывал ни голода, ни жажды. Мне просто хотелось узнать, куда ведет эта тропа, совершенно прямая и ровная.

Тропа тянулась и тянулась, оставаясь собой, но окружавший ее ландшафт изменялся. Сначала я шел по дну ущелья, по обе стороны высились крутые, густо заросшие травой стены. Потом тропа поднялась выше всего вокруг и, ступая по ней, я смотрел сверху на верхушки деревьев и на кровли иногда мелькавших вдали домов. Сама тропа всегда оставалась, и я шел через сменявшие друг друга равнины и долины, и одна из долин привела меня к мосту.

Огромная, сложенная из чистого красного кирпича арка нависала над тропой. С одной стороны моста в откос были врезаны каменные ступени, а на самой верхушке лестницы находилась небольшая деревянная калитка.

Я был удивлен этим доказательством существования человечества, внезапно появившимся на моей тропе, имевшей, как мне казалось, совершенно естественное происхождение – как какой-нибудь вулкан. И, руководствуясь скорее любопытством, чем другими соображениями (в конце концов, я прошагал сотни миль и мог находиться буквально где угодно), я поднялся по каменным ступеням и прошел в калитку.

И оказался нигде.

Верх моста был покрыт грязью. По обе стороны от него тянулись поля. С моей стороны было пшеничное, поле с другой стороны заросло травой. В засохшей глине отпечатались следы колес огромного трактора. Чтобы убедиться в том, что все это мне не мерещится, я прошел по мосту на другую сторону. Никаких звуков, мои ноги ступали бесшумно.

Вокруг на мили и мили только поля, пшеница и деревья. Я сорвал колосок, растер пальцами, вышелушил на ладонь сладкие зерна, и принялся задумчиво их жевать. И тут же понял, что проголодался, и потому спустился по лестнице к заброшенному железнодорожному полотну. Пора было возвращаться домой. Я не заблудился. Нужно было только проделать тот же путь в обратную сторону.

Тролль ждал меня под мостом.

– Я тролль, – представился он. И помолчав, добавил: – Фоль роль де оль роль[5].

Это прозвучало как результат долгих раздумий.

Тролль был огромен – головой он задевал кирпичную арку, и отчасти прозрачен: я видел сквозь него кирпичи и деревья, потускневшие, но никуда не девшиеся. Он был воплощением всех моих кошмаров: огромные крепкие зубы, хищные когти и крепкие волосатые руки. С макушки свисали длинные пряди, как у пластмассовых куколок моей сестры, дополняли все это глаза навыкате. Он был голым, и из кустика кукольных волос между ног свисал пенис.

– Я слышал тебя, Джек, – прошептал он голосом, подобным дуновению ветра. – Я слышал, как ты топал по моему мосту. И теперь я съем твою жизнь.

Мне было всего семь лет, однако был ясный день, и я не помню, чтобы хоть сколько-нибудь испугался. Не так это страшно, когда в эпизод из сказки попадают дети – они достаточно хорошо подготовлены, чтобы справиться с этим.

– Не ешь меня, – обратился я к троллю. На мне была полосатая коричневая тенниска и коричневые вельветовые брюки. Волосы были каштановыми, а во рту не хватало переднего зуба. Я как раз учился свистеть сквозь дырку, однако еще не вполне освоил это мастерство.

– Я собираюсь съесть твою жизнь, Джек, – повторил тролль.

Посмотрев ему в глаза, я солгал:

– Скоро по этой тропинке пойдет моя старшая сестра. Она куда вкуснее меня. Лучше съешь ее.

Тролль принюхался и улыбнулся:

– Ты здесь один. На тропе никого нет. Вообще никого.

А потом наклонился и провел по мне пальцами: словно бабочки прикоснулись к моему лицу… или пальцы слепца. Обнюхав пальцы, он покачал огромной головой.

– У тебя нет старшей сестры, только младшая, а она сегодня гостит у подруги.

– И ты можешь сказать это по запаху? – изумился я.

– Тролли различают запах радуги и запахи звезд, – промолвило чудище с легкой печалью. – Тролли знают запах снов, которые снились тебе еще до рождения. Подойди поближе, чтобы я мог съесть твою жизнь.

– А еще у меня в кармане драгоценные камни, – сказал я троллю. – Лучше съешь их, чем меня. Вот. – Я протянул ему блестящие камешки, которые подобрал по дороге.

– Шлак, – пренебрежительно молвил тролль. – Мусор, оставшийся от паровозов. Мне не нужно.

И он распахнул пасть пошире. Из-за острых зубов пахнуло прелой листвой и изнанкой вещей. – Есть хочу. Ближе.

У меня на глазах он обретал все большую материальность, становился все более реальным, а мир вокруг меня начал сдуваться и блекнуть.

– Подожди. – Я впился пальцами ног в сырую землю под аркой, пошевелил ими, стараясь удержаться в реальном мире. А потом заглянул ему в глаза. – На самом деле ты не хочешь есть мою жизнь. Пока что. Я… мне только семь лет. Честно говоря, я еще и не жил. Не прочитал столько книг. Никогда не летал на самолете. Я даже свистеть не умею… по-настоящему. Почему бы тебе не отпустить меня? Когда я стану старше и больше, тебе достанется более вкусный кусок. Когда я вернусь.

Тролль уставился на меня глазами, похожими на автомобильные фары. А потом кивнул.

– Значит, когда вернешься, – проговорил он и улыбнулся.

Повернувшись к нему спиной, я направился прочь по безмолвной прямой тропе, на которой некогда лежали рельсы, и спустя некоторое время бросился наутек.

Я бежал в зеленом полумраке по насыпи, пыхтя и задыхаясь, пока не ощутил острый укол под грудной клеткой, чем-то похожий на стежок. И, держась за бок и оступаясь, побрел домой.

* * *

По мере того, как я взрослел, поля начали исчезать. По одному, ряд за рядом, на них возникали дома, выстроившиеся вдоль улиц, названных в честь полевых цветов и респектабельных писателей. Наш дом – состарившийся, обветшавший викторианский дом – был продан и снесен. Новые дома вытеснили в прошлое сад.

Дома строились повсюду.

Однажды я заблудился в новом домовладении, занявшем два луга, известных мне до каждой своей пяди. Впрочем, я не слишком жалел об исчезающих домах. Старое поместье купила крупная корпорация, и на его землях появились новые дома.

Это было за восемь лет до того, как я вернулся на старую железнодорожную насыпь, и вернулся я туда не один.

Мне исполнилось пятнадцать лет и я уже два раза поменял школу. Ее звали Луизой, и она была моей первой любовью.

Я любил ее серые глаза, легкие светло-каштановые волосы, неловкую, застенчивую походку (как у олененка, который еще только учится ходить; это звучит довольно странно, так что прошу за это прощения). Когда мне было тринадцать, я увидел, как она жует резинку, и влюбился в нее с решимостью самоубийцы, бросающегося с моста.

Главная сложность любви к Луизе заключалась в том, что мы были с ней лучшими друзьями и входили в одну компанию. Я никогда не признавался ей в любви, даже не говорил, что она мне нравится. Мы были просто приятелями.

В тот вечер я был у нее дома: мы сидели у нее в комнате и слушали Rattus Norvegicus[6], первый альбом группы Stranglers[7]. Это самое начало панка, и все было таким волнующим: возможности – в музыке и во всем прочем – казались бесконечными.

Наконец настало время возвращаться домой, и она решила проводить меня. Мы держались за руки самым невинным образом. До моего дома нужно было идти минут десять.

Луна ярко светила, мир, окружавший нас, потерял краски. Было тепло.

Мы дошли до моего дома. Увидели в окнах огни, и остановились на дорожке, обсуждая группу, которую я собирался создать. Входить мы не стали.

А потом мы решили, что теперь я должен проводить ее домой. Она рассказала мне о том, что ссорится с младшей сестрой, которая таскает у нее косметику и духи. Луиза подозревала, что сестра занимается сексом с мальчиками. Сама она была девственницей. Я тоже.

Мы остановились на дороге перед ее домом, под желтым уличным фонарем, посмотрели друг на друга… на желтые лица и черные губы.

И улыбнулись друг другу.

А потом просто шли, выбирая тихие дороги и безлюдные тропинки.

В одном из новых домовладений тропа повела нас в лес, и мы пошли по ней. Тропа была прямой и темной, однако огоньки далеких домов сверкали как рассыпанные по земле звезды, и луна надежно освещала наш путь. Однажды мы испугались, когда что-то запыхтело и зафыркало перед нами. Осторожно продвинувшись вперед, мы увидели барсука, рассмеялись, обнялись и продолжили путь, разговаривая о всяких пустяках – о своих желаниях, мечтах и мыслях.

И все это время я хотел поцеловать ее, погладить груди, а может быть даже и запустить ей руку между ног.

Наконец я увидел удобное место. Над тропой нависал старый кирпичный мост, мы остановились под ним и я прижал ее к себе. Ее губы приоткрылись навстречу моим.

И тут она неподвижно застыла и похолодела.

– Привет, – сказал тролль.

Я выпустил Луизу из объятий. Под мостом было темно, и тень тролля заполняла собой мрак.

– Я заморозил ее, – пояснил тролль, – так что мы можем поговорить. Короче, я хочу съесть твою жизнь.

Мое сердце отчаянно заколотилось, и я почувствовал, что дрожу всем телом.

– Нет.

– Ты сам сказал, что вернешься ко мне и вернулся. Ты научился свистеть?

– Да.

– Хорошо. А я так и не сумел. – Чудище принюхалось и кивнуло. – Я доволен. Ты накопил в себе жизни и опыта. В тебе всего стало больше. Для меня.

Я схватил неподвижную и безмолвную Луизу, и толкнул к троллю.

– Не надо меня есть. Я не хочу умирать. Возьми ее. Уверяю: она покажется тебе гораздо вкуснее меня. И она на два месяца старше. Почему бы тебе не забрать ее?

Тролль промолчал.

Но обнюхал Луизу с ног до головы, особым образом уделив внимание ногам, паху, грудям и волосам.

А потом посмотрел на меня.

– Она невинна, – проговорил он, – а ты нет. Я не хочу ее. Хочу тебя.

Я отступил к началу моста и посмотрел на ночные звезды.

– Но я не испробовал многого, – заметил я отчасти обращаясь к себе самому. – То есть, никогда еще не делал. Например, еще не занимался сексом. A еще никогда не был в Америке. И вообще, никогда еще… – я умолк. – Ничего толком не сделал. Пока что.

Тролль молчал.

– Я же могу прийти к тебе снова. Когда стану взрослым.

Тролль продолжал молчать.

– Я приду к тебе. Я вернусь. Честное слово.

– Вернешься ко мне? – переспросила Луиза. – Почему? Разве ты собираешься уходить?

Я повернулся. Тролль исчез, и девушка, которую я, как мне казалось, любил, стояла в тени под мостом.

– Идем домой, – сказал я ей. – Пошли.

И мы отправились назад, и больше не произнесли ни слова. Она связалась с барабанщиком из панк-группы, которую я собрал, а потом, гораздо позже, вышла за кого-то другого. Однажды мы с ней встретились в поезде, уже после того, как она вышла замуж, и Луиза спросила меня о том, помню ли я ту ночь.

Я ответил, что помню.

– А ведь ты действительно нравился мне тогда, Джек, – сказал она. – Я думала, ты хотел поцеловать меня, хотел сделать мне предложение. Я сказала бы тебе «да». Но ты промолчал.

– Но я промолчал.

– Да, – сказала она. – Ты промолчал.

Она была очень коротко стрижена. Прическа не шла ей.

Я больше никогда не видел ее. Аккуратная женщина, напряженно улыбавшаяся мне, ничем не напоминала ту девушку, которую я любил, и разговор с ней складывался неловко.

* * *

Я перебрался в Лондон, a потом, через несколько лет приехал обратно, однако городок, куда я вернулся, ничем не напоминал тот город, который я помнил. Здесь больше не было полей, ферм, узеньких каменистых тропинок, и при первой возможности я перебрался в крохотную деревеньку, находившуюся в десяти милях от города.

Перебрался с семьей – теперь я был женат, у нас был ребенок, – в старинный дом, в котором много лет назад была железнодорожная станция. Рельсы давно убрали, и пара живших напротив нас стариков выращивала овощи на месте путей.

Я начал стареть. И однажды заметил на виске седой волос. В другой день я прослушал запись своего голоса, и понял, что он похож на голос моего отца.

Работал я в Лондоне, занимался артистами и репертуаром в крупной звукозаписывающей компании. Ездил в город днем на поезде, а по вечерам иногда возвращался домой. В Лондоне у меня была крохотная квартирка. Трудно ездить за город, когда группы, которые ты прослушиваешь, не выходят на сцену раньше полуночи. А это в свою очередь означало, что меня достаточно легко соблазнить, что нередко и случалось.

Я думал, что Элеанора – так звали мою жену; наверное, давно уже следовало упомянуть ее имя, – не знает о других моих женщинах. Но вернувшись однажды зимним днем из двухнедельной вылазки в Нью-Йорк, я обнаружил свой дом холодным и опустевшим.

Она оставила письмо, а не записку. Пятнадцать аккуратных страниц, отпечатанных на машинке, и каждое слово было правдой. Включая постскриптум:

«На самом деле ты не любишь меня. И никогда не любил.»

Я надел плотное пальто, вышел из дома и направился, куда глаза глядят, ошеломленный и слегка отупевший.

На земле не было снега, однако стоял крепкий морозец, и листья на каждом шагу хрустели по моими ногами. Черные скелеты деревьев прорисовывались на фоне жесткого, серого зимнего неба. Я шел по обочине. Мимо пролетали автомобили, торопившиеся в Лондон и из него. Я споткнулся о ветку, зарывшуюся в груду побуревших листьев, разодрал брюки и до крови поранил ногу.

Я дошел до следующей деревни. Здесь дорога под прямым углом пересекала реку, вдоль которой тянулась не попадавшаяся мне прежде тропинка, и я пошел по ней, глядя на не до конца замерзшую реку. Вода бурлила, плескала и пела.

Тропа повела меня в поля, прямая, заросшая травой. Не краю я нашел камешек, наполовину ушедший в землю. Я подобрал его и обтер. В руке у меня оказался оплавленный фиолетовый кусок, отливавший странным радужным блеском. Не выпуская его из пальцев, я убрал камень в карман – его прикосновение казалось мне теплым и обнадеживающим.

Река змеилась среди полей, я молча шел вперед.

Так я прошагал примерно час, и наконец заметил дома – новые, небольшие, приземистые – на насыпи, над моей головой. И в этот самый миг я заметил мост и понял, что оказался на старой железнодорожной насыпи, и приближался к мосту с другой стороны.

Мост сбоку был разрисован и расписан: рядом с «ОТВАЛИ НА ХРЕН» и «БАРРИ ЛЮБИТ СЬЮЗЕН» соседствовало вездесущее «НФ» Национального фронта.

Я остановился под красной кирпичной аркой, среди брошенных оберток от мороженного, пакетиков из под чипсов, возле одинокого и печального использованного кондома, разглядывая облачко пара, выходившего из моего рта в холодном послеполуденном воздухе.

Кровь на моих брюках наконец засохла.

Над моей головой по мосту проезжали автомобили; в одном из них громко играла музыка.

– Привет? – проговорил я с некоторым смущением, чувствуя себя дураком. – Привет?

Ответа не было. Лишь ветер перебирал пустые пакетики и листву.

– Я пришел. Я же сказал, что приду. И пришел. Привет?

Меня окружало молчание.

И я зарыдал, всхлипывая глупо, беззвучно…

К моему лицу прикоснулась рука, и я посмотрел вверх.

– Не думал, что ты придешь, – проговорил тролль. Теперь он был одного роста со мной, но в остальном не изменился. Длинные, похожие на паклю волосы не расчесаны, в них застряла листва, круглые глаза полны одиночества.

Я пожал плечами, утер лицо рукавом пальто.

– Я вернулся.

Над нами, перекрикиваясь, пробежали трое подростков.

– Я тролль, – негромко и с опаской прошептал тролль. – Фоль роль де оль роль.

Он дрожал.

Протянув руку, я взял его огромную когтистую лапищу. И, улыбнувшись, сказал.

– Все хорошо. Честно. Все в полном порядке.

Тролль кивнул.

А потом толкнул меня на землю, на листву и обертки и использованный кондом, и навалился всем телом. Поднял голову, открыл пасть и съел мою жизнь острыми и крепкими зубами.

* * *

Закончив, он встал и отряхнулся. Сунул руку в карман пальто, достал вздутый, обожженный кусочек шлака и протянул мне.

– Это твое, – сказал тролль.

Я окинул его взглядом: моя жизнь безукоризненно сидела на его плечах, – как будто он носил ее год за годом. Взяв из его руки кусок шлака, я обнюхал его и почувствовал запах поезда, с которого давным-давно свалился этот камешек. Я стиснул его волосатой лапой и сказал:

– Спасибо.

– Удачи, – пожелал мне тролль.

– Ага. Ну, ладно. И тебе тоже.

Усмехнувшись моим лицом, тролль повернулся спиной и отправился обратно – тем путем, которым я пришел, к мосту, к деревне, к пустому дому, который я оставил утром, посвистывая на ходу.

А я теперь здесь. Прячусь. Жду, став частью моста.

Из теней я наблюдаю за проходящими людьми: выгуливающими собак, разговаривающими, ведущими себя, как положено людям. Иногда они останавливаются под моим мостом – просто постоять, помочиться, заняться любовью. Я слежу за ними, но молчу. Они никогда не видят меня.

Фоль роль де оль роль.

Я намерен оставаться здесь, в темноте под аркой.

И я слышу всех вас, топающих и шагающих по моему мосту.

O да, я могу слышать вас.

Но не хочу выходить.

Нил Гейман

В таком возрасте[8]

Когда они входят в класс, Джон думает, что видит двойников. Они совершенно одинаковые: золотые и синие, волосы и глаза. Мальчик, наверное, чуть выше. Однако Джон дольше смотрит на девочку. Все смотрят на них. Они не замечают. Они привыкли. Учитель называет их имена, они вежливо улыбаются. Дейзи и Дрю. Джон думает, что глупо давать близнецам имена, начинающиеся на одну букву, как у героев старинных историй о школах-интернатах.

Алисе нравятся такие книжки. Ему, Джону, нет.

Место рядом с ним свободно, и он надеется, надеется.

Однако учитель, естественно, сажает девочку в самом конце класса, a мальчик садится возле Джона. Нового соседа окружает странный и тонкий аромат. От него пахнет, как от вазы с фруктами у него дома, когда над ней начинают роиться мушки.

Джон вздрагивает, потому что стулья вдруг задвигались и вокруг послышались громкие голоса. Урок закончился. Мальчик дружелюбно смотрит на него.

– Ты спал с открытыми глазами.

– Мне было скучно, – говорит Джон. Он больше не спит по ночам, но не хочет говорить об этом.

Джону тринадцать. Иногда он говорит, что ему шестнадцать. Иногда люди верят ему, потому что он рослый, хотя и стал в последние месяцы горбиться. Он не любит занимать много места, не любит, чтобы на него смотрели. Чтобы никто не разглядел, что у него внутри.

Он моргает. Сейчас он на спортивной площадке под лучами солнца, а этот Дрю стоит рядом и смотрит на него, как на друга. Его кожа и глаза такие чистые, что почти кажутся жемчужными, освещенными каким-то внутренним светом. Мимо проходит вереница старшеклассниц. Закончилась их перемена. Они смотрят на Дрю, коротенькие вспышки тепла пронзают металлическую сетку ограды. Ревность поражает Джона прямо в желудок. На него они так не смотрят – на его тусклые каштановые волосы и обыкновенные глаза.

Дрю говорит:

– Ну, и чем здесь можно заняться?

– Да ничем, – отвечает Джон. Он не хочет никакого приятельства.

– Хочешь к нам после школы? Никого из взрослых дома не будет.

– Брось, – отвечает Джон.

– Ладно тебе, – говорит Дрю, и Джон поживает плечами и говорит «окей», чтобы тот отвязался. Ему кажется, что это лучше, чем возвращаться домой к матери, к ее тихой печали. В последние дни он устает. Возможно, поэтому люди верят ему, когда он говорит что старше, чем на самом деле.

* * *

Дейзи ждет возле школьных ворот. А потом молча идет рядом с ними. Золотистые волосы прикрывают один ее глаз. Дрю спрашивает:

– А где здесь можно купить пива?

– Здесь за углом, – отвечает Джон. – Но они требуют показать свидетельство о рождении.

– Не беспокойся, – говорит Дрю.

Должно быть, у Дрю есть поддельное, думает Джон. Деньги у близнецов есть, это ясно. Так что Джон может заплатить и за качественную подделку.

– Я заплачу, – говорит Дрю, как будто слышит мысли Джона. – Мы с Дейзи заплатим. Нам нетрудно.

Джон останавливается в мощеном проулке перед лавкой.

– Хорошо, – говорит он. – Иди.

– Пойду не я, – говорит Дрю. – А ты.

Джон ощущает прилив раздражения.

– Не могу, – говорит он. – Здесь нас знают, меня и маму. Я думал, что у тебя есть свидетельство или что-то вроде того.

– Нет.

– Тогда бесполезно, – говорит Джон и поворачивается, чтобы уйти.

– Подожди. – Мягкая бледная ладонь ложится на его руку. От Дейзи пахнет, как от ее брата, только более сладко, каким-то яблочным соком. – Прошу тебя, – говорит она. – У нас есть идея.

Джон останавливается. Ее ладонь как бы погружается в его плоть, но только как бы.

– Я знаю один способ, которым ты можешь воспользоваться, – говорит Дрю. – Это вроде гипноза. Или чего-то в этом роде. Ну как тот парень, который загипнотизировал целый футбольный стадион. Видел по телику?

Джону против его воли становится интересно. Он видел, как тот человек загипнотизировал забитый людьми футбольный стадион. Это было здорово. Ему нравится магия и все такое.

– Нужно только наклониться к человеку и произнести слово, тогда он сделает то, чего ты хочешь.

– Ну да…

– Понимаю, звучит глупо, – говорит Дрю. – Но все получается, клянусь.

– И что же это за слово?

Дрю шепчет ему на ухо. Но Джон никак не может вспомнить это слово. На слух это что-то вроде «анусру» или «анушру», но как-то иначе. Слово скрежетало, словно камень о камень, словно кости, отвердевающие под землей.

* * *

Дверь в лавку отворяется с приветливым звоном. Внутри пахнет камнями и прохладой, чем-то вроде стеклянных бутылок или монет. У Джона на ладонях выступает пот. По коже начинают бегать мурашки, – сразу же, как только он замечает, что за прилавком не старик, а его жена. Она вяжет и спицы словно повторяют ускорившийся ритм его сердца. Клик, клик, клик. Миссис Берри умеет посмотреть на тебя – так, как смотрит сейчас, поверх очков.

Тем не менее он подходит к холодильнику. Голубые с золотом банки так холодны, что прилипают к ладоням. Цвета заставляют его вспомнить о Дейзи. Он берет упаковку с шестью банками. Чего-то. Может быть пива, а может сидра. Пальцы дрожат, и он с резким звуком роняет упаковку на прилавок. Миссис Берри пристально смотрит на него.

– Свидетельство о рождении, будь любезен, – говорит она совсем не сердитым тоном. Она не рассержена, и это еще хуже. Джон видит, как ей жалко его, она думает об Алисе, и о том, как все это печально. Сердце превращается в воздушный шарик, слишком сильно надутый, готовый лопнуть.

Он наклоняется поближе к ней. Слово камешком выкатывается у него изо рта. Миссис Берри сперва моргает, потом говорит:

– Джон, ты точно в порядке?

Ужасаясь себе, он снова произносит слово, и она отодвигает от него пиво.

– Уберу его назад в холодильник, – говорит она. – А ты иди домой. – И коротко прикасается к его ладони – Я знаю, что ты сейчас переживаешь нелегкие времена. Но они пройдут, обещаю тебе. А ты должен стараться и помогать маме.

Оказавшись снаружи, Джон понимает, что дрожит от гнева. Он бежит туда, где расстался с близнецами, хватает Дрю, швыряет его о кирпичную стенку.

– Ты посмеялся надо мной! – выпаливает, он задыхаясь. – Твое слово не сработало.

В смехе Дрю звучит удивление.

– Конечно, не сработало, – говорит он. – А ты как думал? Скажи, только честно.

Мгновение Джон пристально смотрит на него, ощущая, как внутри растет какое-то чувство. Пузырь лопается, и он вдруг обнаруживает, что тоже смеется. Как он мог поверить, что существует волшебное слово, заставляющее людей делать то, что тебе нужно? Ну правда, просто смешно.

– Что ж, идем к вам, – говорит он.

Улыбка, подобно заре, медленно расцветает на лице Дейзи.

* * *

Дом Дейзи и Дрю находится в новом районе на другом конце города. Они идут медленно и разговаривают.

– А у тебя есть сестра, Джон? – спрашивает Дейзи…

– Двойняшка, – отвечает Джон. Он не настроен сейчас вдаваться в подробности насчет Алисы. – Она ходит в другую школу.

В районе, где живут Дрю и Дейзи, все дома одинаковые: высокие, чистые и безликие. На них не давит бремя печали, потому что здесь ничего еще не происходило. Хорошо бы жить здесь вместе с мамой, думает Джон, а не на узкой серой террасе, полной воспоминаний об утратах.

Мама беспокоит его. Он, Джон, днем ходит в школу, а она просто сидит.

Они останавливаются возле белого дома, ничем не отличающегося от соседних белых домов, и всех остальных домов в округе.

Дрю открывает калитку, и они идут через сад по дорожке, такой новой, что кристаллики в плитке еще поблескивают под лучами полуденного солнца.

Стол за входной дверью завален грубой писем и счетов.

– Вау! – восклицает Джон.

– Остались от предыдущих владельцев, – говорит Дейзи, подталкивая его вперед. – Они не оставили нам новый адрес. Наверное, все эти бумаги придется просто выбросить.

Гостиная похожа на большую и прохладную пещеру. Открытая планировка, как сказала бы его мама. Все в ней белое или сверкает.

Дейзи включает музыку, которая звучит из динамиков, скрытых в стенах. Дрю подает Джону настоящее мартини в бокале, совсем как в фильме про Джеймса Бонда. Первый глоток обжигает рот, но потом все начинает казаться восхитительным.

– А теперь давайте устоим вечеринку, – говорит Дрю.

– Ага, давайте! – говорит Дейзи.

Джон смеется, потому что… а что, разве нельзя? Вечеринка – вдруг, ни с того, ни сего.

– А что скажут ваши родители?

– Эстер нет дома, – говорит Дейзи, – но она возражать не будет.

Дрю достает телефон и начинает обзванивать друзей. Через несколько минут звонит дверной звонок и за дверью появляются дети. Джон никого из них не знает. Должно быть, они учатся в других школах.

Звонки повторяются, и скоро вся гостиная наполняется подростками. У каждого по-настоящему белые зубы, на девочках удивительные платья, похожие на облачка, и цветные венки, и у всех босые ноги.

Джон вдруг обнаруживает, что занят беседой с серьезным мальчиком в черном костюме, его зовут Эдмонд. Он в очках, длинные темные волосы зачесаны набок. Но Джон все равно замечает под ними шрам. Длинный, зловещий.

– Откуда у тебя это? – спрашивает он, понимая, что такие личные вопросы задавать не принято, однако он чувствует такое расположение к Эдмонду, к его милому лицу и нервным глазам.

Эдмонд тянет себя за волосы.

– Это случилось давно, – говорит он. – Кажется, годы и годы назад.

– Когда ты был еще младенцем?

– Примерно, – говорит Эдмонд, и вдруг бледнеет в неярком свете. – Забыл отдать им мои письма. – Он исчезает. Джон пожимает плечами и углубляется в толпу гостей. Музыка становится громче, яркие отблески скользят по белым стенам. Голубые, розовые, золотые. Красота. Джон чувствует себя лучше, чем во все последние месяцы. Выпивка не замедлила его движений, взбодрила его, зажгла. В руке у него снова полный бокал. Он не помнит, как он попал к нему в руку. Дрю и Дейзи отличные ребята, думает он. Лучше, чем он ожидал.

Окружавший их обоих странный запах будто бы исчез.

* * *

Когда Джон возвращается домой, его мать как всегда сидит за кухонным столом и смотрит в никуда.

– Мам, – произносит он негромко. Она не отвечает. Только барабанит пальцами. На поверхности стола уже появились небольшие отметины – там, где она барабанит весь день.

Он поднимается к себе в комнату. В распахнутую настежь дверь проникает свет уличного фонаря. Он думает о соседней, пустой комнате, в которую они никогда не заходят. Он почти чувствует ее… Алису, лежащую в темноте за стеной. С жгучей завистью думает о Дрю и Дейзи, о том, как непринужденно и классно они выглядят, об их невозмутимой матери, которая позволяет им устраивать вечеринки, об их белом доме, за дверями которого не скрываются привидения.

* * *

На следующий день в школе Дрю сидит рядом с ним, сплошные улыбки и идеальная кожа.

– Не хочешь зайти к нам сегодня вечером на обед? – спрашивает он.

– А что скажут твои родители?

– Эстер ничего не скажет, – говорит Дрю.

И Джон говорит «да». Он благодарен за то, что сегодня ему не придется возвращаться домой, доставать из морозильника рыбные палочки. Он пытается приготовить их по-другому, и получается нечто ужасное на вкус. Ему приходится уговаривать маму проглотить несколько подгоревших кусочков.

– А какой у вас адрес? – спрашивает он Дрю. – У меня сегодня футбольная тренировка.

Дрю смотрит на него пустыми глазами.

– Ой, не думай об этом, – говорит он. – Мы тебя подождем. И вместе дойдем до дома.

– Но вам же это неудобно, – удивляется Джон.

– Нам все равно.

На мгновение Джон удивляется тому, что Дрю не знает собственного адреса. Но эта мысль скоро исчезает. Когда в последний раз он был счастлив?

* * *

Дейзи готовит. Такие блюда, о которых Джон только читал в старых книгах: фаршированный кабачок и бисквит со взбитыми сливками. А он даже не знает, что кабачки продаются. Он съедает все, что ему предлагают.

– А где ваши родители? – спрашивает он.

– У нас есть только Эстер, – говорит Дейзи. – Она вроде как усыновила нас.

– А Эстер дома? – спрашивает Джон, начиная нервничать. Он не ладит с родителями. Всегда ляпнет в разговоре с ними что-нибудь странное.

– Да, – говорит Дрю. – Но сейчас она спит. Так, Дейзи?

Дейзи кивает. Джон ощущает тепло симпатии. Он знает, что это такое – жить с матерью, которая все время спит. У них много общего – у него и близнецов.

– А ты с кем живешь, Джон? – вежливо спрашивает Дейзи.

– Вдвоем с мамой, – отвечает Джон. – Папа нас бросил.

Почему-то ему не больно произносить эти слова здесь, с животом, набитым бисквитом.

– Как это печально, – говорит Дейзи. – Но я так рада, что мы познакомились. По-моему, друзья – это очень важно.

– Простите что я нагрубил при первой встрече, – порывисто произносит Джон. – Наверное, вы напомнили мне о моей сестре, Алисе, до того, как случилось это несчастье… Ну, когда я увидел вас вместе.

Дрю смотрит на Дейзи и переспрашивает:

– Несчастье?

– Да. – Слезы набегают на глаза Джона в первый раз после того, как это случилось. – Теперь мне все время кажется, что от меня осталась половина. Глупо, правда?

Дейзи тихо говорит:

– Значит, твоя двойняшка мертва, Джон?

– Да, – говорит он.

– Наверное, я не поняла этого, – говорит Дейзи, – потому что ты до сих пор не отпустил ее.

Сверху доносится глухой удар, потом стон, будто кто-то выпал из кровати на голые доски.

– Что это? – спрашивает Джон.

– Не знаю, – говорит Дейзи. – Наверное, кошки на крыше подрались. Дрю, сходи посмотри, что там.

Что-то движется наверху над их головами. Что-то тяжелое влачится к лестнице. Стон повторяется, глухой, наполненный болью.

– Боже мой, – говорит Дрю. – Уже поздно, Джон, тебе пора домой.

Джон говорит «гудбай» и Дейзи повторяет «до свидания». Она как всегда вежлива, но словно прислушивается к тому, чего Джон не может слышать.

Проходя через прихожую, Джон быстро перебирает письма, грудой лежащие на столе. Их, должно быть, сотни две, и все адресованы разным людям в разные места страны. Ему попадается конверт, адресованный Эдмонду Буккеру, Галифакс. Это никак не может быть тот самый Эдмонд, с которым он познакомился на вечеринке: до Галифакса отсюда сотни миль. Однако Джону становится не по себе. Он торопливо выходит из дома. Ступает на искрящуюся в фиолетовых сумерках гранитную дорожку. Тихая ночь разносит доносящееся из дома звуки. Тот, кто стонал, теперь рыдает, может быть, молит о чем-то. Дрю отвечает на эти звуки. Во всяком случае сперва голос как будто бы принадлежит Дрю. Потом Джон уже не так уверен в этом. Голос этот принадлежит дряхлому, древнему старцу.

– Пусть живет, – говорит он. – Убирайся назад в свою дыру.

* * *

Джон возвращается домой. Мать сидит в кухне, свет уличных фонарей бросает тени на ее спокойное лицо. Джон поднимается по лестнице, останавливается на площадке перед дверью Алисы. Спустя мгновение открывает ее, входит в комнату. Здесь слишком жарко и душно, спертый воздух пропитан пылью.

Он включает свет, подходит к книжной полке Алисы, берет книжку в яркой обложке с картинкой, на которой пятеро улыбающихся детей и собака[9]. Любимые книжки Алисы; рассказы о том, как школьники пятидесятых годов двадцатого века попадают в чрезвычайные ситуации, переживают увлекательные приключения среди контрабандистов, грабителей и неизвестных островов. Он открывает книгу, читает и вскоре находит место, которое ищет.

– Ей богу, – сказал Гарри. – Есть просто кнут, а есть кнут и пряник.

* * *

На следующий день, на уроке истории, место рядом с Джоном остается пустым. Повернув голову он видит свободное место и в последнем ряду, похожее на выпавший зуб. Дейзи тоже нет в школе. Джон ощущает нечто – конечно же не разочарование?.. И вдруг наполняется энергией. Это означает, что происходит что-то интересное. Кстати, откуда вообще появилась эта парочка? Сегодня он не дремлет на уроках. В голове роятся мысли о путешествии во времени, а может быть, даже о вампирах.

Звучит последний звонок, и лямка рюкзака уже переброшена через плечо Джона. Он бежит по тенистым улицам к новым белым домам. Он не знает, что скажет, однако полон решимости. Они делают что-то плохое, в этом он уверен. Он почти не сомневается, что они держат кого-то наверху под замком. Узницу. Быть может, свою мать, Эстер.

Джон подозревает, что совершает опасный поступок, однако какое облегчение хоть что-то чувствовать, даже страх!

Он сворачивает в проулок, где начинаются эти дома… Бледные и высокие, они тянутся к летнему небу. С каждым шагом его решимость тает. Их дом был вторым или третьим слева после дома с тисом в саду? Все дома здесь похожи. И ни одной живой души. Большинство домов пустует, за окнами видны только голые деревянные полы, и больше ничего. Ни у одного дома нет номера на воротах. Да он и не знает номера. Когда на краю неба появляются первые звезды, Джон понимает, что заблудился между пустых белых домов.

Наконец он находит нужный – по музыке. Бледные розовые и голубые огоньки скользят в окнах, дом будто пульсирует в такт. У близнецов снова вечеринка. Что ж, думает Джон, теперь им не отговориться тем, что они больны. Джон чувствует, что его ноги и сердце спешат следуя музыке.

Он толкает входную дверь. Она открывается. Он торопливо ныряет в шкаф под лестницей. Здесь темно, но безопаснее, чем среди вращающихся огоньков. Мокрая швабра щекочет руку, вселяя уверенность реальностью прикосновения. Он смотрит в замочную скважину. Похоже, вечеринка в разгаре. Фигуры гостей раскачиваются в пронизанном вспышками воздухе. Однако сейчас веселья заметно меньше, чем на той, первой, вечеринке, на которой он побывал. Теплый свет и выпивка помешали ему кое-что заметить. Среди этих подростков много увечных или покрытых заметными шрамами. У одного парня не хватает руки. Они выпивают и танцуют, но никто ни с кем не разговаривает. И не из-за застенчивости – скорее потому, что они слишком хорошо знают друг друга. Некоторые одеты очень странно. На одной девочке пышная старомодная ночная рубашка. Светловолосый мальчик одет в костюм-тройку. На ногах у другого – чулки, на башмаках поблескивают крупные пряжки.

Музыка стихает, зажигается свет. Джон думает: они обнаружили, что я здесь, и прерывисто дышит. Однако всеобщее внимание обращено к Дрю, который стоит посреди комнаты.

– Пора, – говорит он.

– Сколько? – спрашивает невысокая девочка в переливающемся платье.

– Сегодня четверо.

Дети понуро склоняют головы, кто-то всхлипывает, но никто не убегает.

– Решайте, – говорит Дрю, – или я выберу сам.

Никто не шевелится, он идет по кругу и вытаскивает из него четверых.

– Сама напросилась, – бросает он маленькой девочке в белом платье, тут же залившейся слезами.

Четверо выбранных повесив головы вереницей направляются к лестнице. Поднимаются медленно и один за другим исчезают.

– Продолжаем веселиться! – кричит Дрю. – Боже, это все-таки вечеринка!

Снова гремит музыка, и вопреки тому, что только что произошло, сердце Джона начинает стучать в такт.

– Так вот они и уловляют нас, – говорит Эдмонд. – Вечеринками.

Он стоит в буфете рядом с Джоном.

– Если ты хотя бы раз побывал здесь, то вернешься, и не важно, где и когда это было. Время для них ничего не значит. Прошлое, будущее… Ты все равно придешь. Чтобы наполнить комнату. Иногда я прячусь, когда наступает время выбора. Не знал, что это и тебе пришло в голову.

– А что Дрю сделает с ними наверху? – спрашивает Джон. Ему тошно. Он о таком слышал. О том как бандиты заманивают подростков, приручают их. А потом происходят скверные, скверные вещи.

– Ее тело состарилось и теперь быстро изнашивается, – говорит Эдмонд. – Поэтому ей нужны близнецы. Второго можно использовать на запчасти. Мой брат вызвался сам. Она его уже использовала.

Эдмонд убирает прядь волос в сторону, и Джон видит, что у него нет правого глаза. Эдмонд водит пальцами по тому месту, где находился глаз.

– А где Дейзи? – шепчет Джон. Он не видит ее среди участников вечеринки, но надеется, что ее не забрали наверх. Он боится за нее.

– Ну, столько времени прошло, от Дейзи осталось немного, – говорит Эдмонд.

– Ты говоришь что-то странное, – произносит испуганный Джон.

– Для Эстер тела подобны домам, – отвечает Эдмонд. – Она выбирает то, что понравилось, и пользуется им, пока оно совсем не разрушится.

Джон хочет, чтобы Эдмонд перестал говорить эти безумные вещи, и поэтому изо всех сил толкает его. Но Эдмонд не замечает. Он смотрит мимо Джона – на Дрю, который стоит в открытой двери шкафа, его золотые волосы зализаны назад, как у героев старых фильмов. Джон видит, что у Дрю нет одного уха.

– Я надеялся, что ты вернешься, – говорит Дрю Джону. – Я убедил ее, что ты ей не нужен. Даже дал ей кое-что, чтобы она о тебе забыла.

– А сейчас ты скажешь мне, что здесь происходит, – говорит Джон, цепляясь за последние осколки надежды, что все это ошибка, путаница, что он напился, сошел с ума, или видит сон.

– То же, что и всегда, – терпеливо объясняет Дрю. – Они всегда забирали детей. Людям удобно думать, что они их обменивали. Про подменышей слышал, наверное? Обычно они держали детей внутри холмов. Но с тех пор они изменились.

Весь гнев Джон переливается в одно раскаленное русло. Он понимает, что над ним смеются. Как тогда, перед дешевой лавкой. Все, что копилось в нем после смерти Алисы, вскипает в глубинах души, выплескивается через край.

– Думаешь, я поверю в этот вздор? – он с размаха бьет Дрю в лицо. И слышит, но не чувствует, треск, с которым его костяшки врезаются в хрящ. Нос Дрю взрывается красным туманом. Дрю падает на пол. Джон не видит Дейзи, пока ее ладони не ложатся ему на шею. Звезды расцветают, затуманивая зрение.

– Он один заступился за тебя, – шипит Дейзи на ухо Джону. – Он изменил Эстер, пытаясь помочь тебе убраться отсюда. Ты должен на коленях благодарить его, а вместо этого ты разбил ему нос!

– Ну вот, вы все сделали сами, – говорит Эдмонд, прикрывая прядью волос впадину на месте глаза и медленно отступая внутрь гардероба.

Дрю смотрит на Джона древними голубыми глазами. Джон удивляется себе самому: как мог он считать этих двоих своими ровесниками.

– Старина, я пытался вытащить тебя из этого дела, – говорит Дрю. – Ты больше не близнец и потому не можешь быть полезным. Ты мог бы прожить долгую жизнь. Но она уже выбралась из своей норы.

Раздается скрежет, похожий на скрежет камня о камень. Меркнет свет, стихает музыка. Дети разбегаются по углам. Комнату заполняет зеленоватый свет. Джон видит, как движутся стены. Они стонут от боли, когда сквозь них прорастают новые ветви. На ветвях с мучительной болью вырастают нежные листья, затем они темнеют, становятся стеклянистыми, скручиваются и буреют. Ветвь боярышника тянется в воздухе, взрывается белыми лепестками. Все вокруг покрывается почками, растет, увядает и умирает. Время бурлит и вскипает с головокружительной скоростью.

– Беги, – он поворачивается к Дейзи. Однако с ней уже происходит что-то странное. Лицо Дейзи превратилось в дыру, полную детей. Она похожа на луковицу, состоящую из слоев времени. Она старше всех на свете. Она вырезана из дерева, она похожа на женщину, запертую в стволе дерева и кричащую. А потом она становится сестрой Джона Алисой, очаровательной в том белом платье, в котором ее положили в гроб.

Лианы змеями скользят по полу, оплетают ножки мебели, покрываются липкой листвой. Они текут в сторону Дейзи, она подхватывает их руками, гладит словно щенков, воркует над ними тоненьким голосом. А потом они хватают своими тонкими пальцами Дрю.

– Не сопротивляйся, – шепчет Дейзи. Но Дрю сопротивляется. Он срывает с себя лианы и выкрикивает какое-то слово, что-то вроде «мокша». Дейзи отступает. Ее зеленые пальцы слабеют, но всего на мгновение, а затем обхватывает его удушающей хваткой. Она берет его за руку, пока мох затягивает живой зеленью его лицо.

– Прости, – говорит тварь, которая только что была Дейзи.

– Нет! – отвечает Дрю. – Прошу тебя! – Ее пальцы проникают ему в рот, в горло, потом глубже.

Вскоре все уже кончено.

Эстер встает. Тело Дейзи сидит на ней с присущей животному грацией.

– Пусть это станет уроком для всех вас, – говорит она. – Не испытывайте меня. А теперь я удаляюсь наверх со своим новым другом Джоном. Он не годен на починку, но на кое-что, думаю сгодится. В конце концов, он в долгу передо мной за брата. Пойдем, Джон.

И они поднимаются наверх рука об руку. Эстер волочит за собой труп Дрю, его голова сухо постукивает о ступени.

* * *

Джон открывает входную дверь. Его мать сидит за столом. Лунный свет играет на ее волосах, снова потемневших, перехваченных серебряной диадемой. Кухню наполняют доносящиеся из сада ароматы цветущих олеандров и глициний. У ее ног плещется пруд. Повинуясь его взгляду, медленно раскрываются водяные лилии. Золотая рыбка целует водную гладь, и уходит в глубину. Светлячок пролетает мимо носа. Джон видит его – там где все время сидела его мама.

Мать поворачивается к нему, улыбается и говорит:

– Как красиво!

– Да, – соглашается он, – очаровательно, мам.

И берет ее за руку.

Эстер первым делом забрала разум его матери. Это произошло еще до того, как он познакомился с Дейзи и Дрю. В ее действиях есть определенный порядок. Первым делом она устраняет родителей. Он думает обо всех других отцах и матерях, одиноко сидящих в ночных садах, заточенных в своем времени и месте. С тех пор, как существуют люди, существует и Эстер. Интересно, а как выглядела настоящая Дейзи? Он не сомневается, что какая-то ее часть присутствует в теле Эстер, так же, как что-то от Джона сохраняется в его теле. Но Дрю нет. Дрю мертв. А Джон не хочет умирать.

Джон собирает письма и счета, скопившиеся на столе в прихожей. Он отнесет их Эстер, и на все письма будет дан ответ, все счета будут оплачены, никто не потревожит его мать, сидящую в ее ночном саду. Он оглядывается по сторонам, прощается с домом. Он не скоро вернется сюда.

Задержавшись на мгновение перед зеркалом в прихожей, он разглаживает свои блестящие светлые волосы. Даже в лунном свете заметна густая идеальная синева его глаз. Пора идти. Его ждет большой день.

Завтра он открывает свою новую школу. Джон аккуратно закрывает за собой входную дверь.

Катриона Уорд

Слушай[10]

Они всегда заранее знали, когда она появится. Эррин не понимала, как это получается, однако в последние дни многое в ее жизни казалось ей неясным.

Помогите им боги, они, кажется, предвкушали. Добравшись до окраины самого нового селения, Эррин заметила стайку ребятишек, сидевших на длинном извилистом заборе, лица их светились от любопытства. И когда она приблизилась, поднимая оранжевые облачка пыли на длинной дороге, они начали выкрикивать пронзительные вопросы. Откуда она? Что будет играть? А может она сыграть песню, которую они попросят?

Эррин вежливо кивала, но отвечала немногословно. К сожалению, они и так скоро услышат ее песню. Она последовала за детьми, и те отвели ее к большому, похожему на холм зданию из камня и глины, с множеством маленьких квадратных окошек, почти не отличавшихся от обычных дыр в стене. Макушка холма поросла зеленой травой и цветами, тонкая струйка серого дыма, поднималась из невидимого дымохода.

Эррин была уже совершенно уверена в том, что не видела ничего похожего, однако оказавшись внутри, поняла, что попала в очередную таверну, как близнец похожую на любое их тех питейное заведение, в которых ей приходилось бывать. Запах пива, дымный мерцающий очаг…

– Так ты и есть исполнительница, – приветливо проговорила хозяйка таверны. – Издалека пришла?

Эррин предпочла не заметить вопрос. Ответа они никогда не понимали.

– Да, я исполнительница, – согласилась она. – Будете ли вы меня слушать?

Спрашивая, она всякий раз крохотной частицей своего существа надеялась услышать «нет», однако до сих пор отказа ей слышать не приходилось. Конечно, будут. Хозяйка просияла еще ярче, скрестила руки под внушительной грудью.

– Будем рады услышать тебя, – ответила она. – У нас тут развлечений немного. Соберется почти вся деревня, милочка, не сомневайся. Устроить тебя у огня? Сколько места тебе нужно?

– Немного, у меня только несколько свирелей. Но нельзя ли сначала получить немного еды?

Она научилась договариваться о еде заранее, до игры. Трудно было противостоять порыву, потребности играть. Нужда горячей и сухой иглой засела в затылке, томила пальцы, но если очень постараться, она сумеет вытерпеть примерно час. Хозяйка таверны подала ей горячий луковый суп, большой ломоть свежего хлеба и, к восторгу Эррин, целую кружку настоянного на ягодах рома, остро напомнившего ей о далеком доме. Но вскоре ее пальцы начало покалывать, а шею охватило удушливым жаром, словно тонкие ладони сомкнулись на горле. Отставив миску и кружку, она полезла в дорожный мешок за свирелью.

Пока она ела, таверна постепенно наполнилась завсегдатаями, все места были заняты, и тем, кто пришел последним, пришлось стоять… Все глаза были обращены к ней. Вид свирелей никого не удивил, но так бывало всегда. Эррин гадала, пытаются ли они понять, из чего сделаны флейты – из светлого дерева, из глины? А может, они знают, но им все равно.

Не глядя на собравшихся мужчин, женщин – и детей, благие боги, помогите, – она припала ртом к концам дудок и набрала воздуха в грудь.

* * *

Когда она уходила, под розовеющими серыми небесами начинался рассвет, но жизнь и тепло, казалось, оставили деревню. Эррин спешила к воротам, опустив голову, стараясь слышать лишь собственные шаги по пыльной земле, но где-то неподалеку рыдал мужчина, его голос был полон отчаяния, a потом, уже выходя за ворота она услышала сердитый крик и стон, прозвучавший в ответ.

Но это ничего не значило. Ноги уже несли ее к следующей цели, и она не смогла бы остановиться, даже если бы захотела.

* * *

Следующее селение было побольше, дома теснились на берегу реки. Где-то на своем долгом пути Эррин пересекла границу – вдоль нее стояли деревянные знаки, разрисованные символами, показавшимися ей смутно знакомыми.

Селение оказалось процветающим. Перед ней высилась крепкая стена из красного кирпича, у берега широкой реки качались на волнах многочисленные лодочки. Уже наступили сумерки, но оживленная торговля продолжалась. На рынок несли корзины с рыбой, мешки с мотками шерсти. Таверны не было видно, но Эррин не сомневалась, что она должна быть, и направилась на небольшую рыночную площадь, следуя за запахом речной рыбы. Она шла долго, но никого не встретила на пути. Потребность играть одолевала ее. Сегодня у нее не будет пищи, не будет отдыха.

Когда она нашла пригодную для выступления площадку, заходящее солнце окрасило небо в цвет апельсиновой корки. Просторный квадрат утоптанной земли окружали шесты с яркими флажками; посреди него невысокий жилистый человечек, стоя на табурете, жонглировал несколькими деревянными кеглями. За процессом с одинаковым выражением скуки на физиономиях лениво следила пара грязных мальчишек.

– Нельзя ли одолжить у тебя табурет, приятель? – спросила Эррин. Человечек с возмущением поймал свои кегли и сошел на землю.

– Табурет не мой, – проговорил он и добавил: – Сегодня тебя никто не станет слушать, девица. Не время для развлечений. Все сейчас на пристани, занимаются торговлей.

Эррин кивнула, но все равно села. И уже через несколько мгновений к неряшливым ребятишкам присоединилось какое-то семейство, и трое мужчин, одетых, как подобает стражникам. Прошло еще несколько минут, и начала собираться толпа: женщины в грязных фартуках, молодые девушки в красных шапочках, под которые убраны волосы, старики с мозолистыми руками. Эррин наблюдала, не удивляясь. Все как обычно. Куда бы она ни пришла, слушатели всегда соберутся вокруг нее.

Не обращая внимания на урчание в животе, она достала из мешка свирели и сразу приложила их к губам. Она не хотела смотреть на этих людей, не хотела заранее представлять себе какими они их лица станут потом. От легкого… легчайшего дуновения над площадью поплыли низкие навязчивые звуки. Негромкие голоса слушателей сразу же стихли, на площади воцарилось необъяснимое молчание, нарушаемое лишь певучими звуками флейт Эррин.

Музыка окрепла, стала более сложной – загадочной филигранью звуков, которые вряд ли могло родить дыхание одной-единственной женщины – и тишина превратилась в дыхание тени. Небо еще только начинало темнеть, но лужицы тьмы начали собираться у ног ее слушателей, выступая из-под земли, словно нефть. Люди пока не замечали этого – слишком внимательно они ее слушали. На их лицах был тихий завороженный покой, как будто они не понимали, что слышат.

Пальцы Эррин порхали по дырочкам флейт, извлекая новые, еще более темные звуки. За спинами людей, где-то на краю толпы заплакал младенец.

– Что происходит? – заговорили в толпе, однако голоса казались хриплыми и неразборчивыми, как будто люди только что очнулись от глубокого сна. Тени вокруг ног собравшихся стали сливаться в нечто единое, становясь подобием широкой и темной сцены, разделившей зрителей и Эррин. Она не любила смотреть на это – на слишком плоскую, неестественную тьму под добрым, солнечным небом.

И тут появилась первая из фигур. На ровной черной сцене вздулся пузырь, надулся и лопнул, выпустив наружу аккуратную точеную головку. Откинув назад длинную гривку, она подняла голову к небу так, будто стосковалась по нему, тонкие губы шевельнулись, открывая мелкие желтоватые зубы. Кожа ее была серой, а в глазницах не было глаз.

– Что… что это? – раздался голос в толпе, пытаясь прорвать окутавшее всех безмолвие, прозвучал и умолк. Девочка полностью восстала из тьмы, и начала пляску, двигая руками в такт музыке, кружа на месте. Танец ее казался детским, и Эррин подумала, что при жизни ей было не более девяти. Одета она была в мрачный бурый наряд, однако ноги переступали быстро, и Эррин подумала, что танец доставляет восставшей удовольствие – она утешала себя этой мыслью, особенно когда ночь бывала безнадежно темна.

– Лизбет? – тряхнув соломенными с рыжиной волосами, женщина пробилась вперед и рухнула на колени. – Боги, помогите. Лизбет?

Но музыка играла, и из черноты уже восставала другая фигура. На сей раз быстрее, как будто она хотела как можно скорее вырваться из тени. Это был старик, такой изнуренный и тощий, что даже Эррин была потрясена, хотя повидать ей пришлось немало. Кости распирали изнутри кожу, более темную, чем у девочки, a распухшие колени казались слишком крупными для палочек, которые они соединяли. Как и у девочки, на месте глаз чернели пустые глазницы. Старик тоже принялся плясать – уперев руки в бока, задрав подбородок. Женщина, остановившаяся у края сцены, шагнула вперед, протянула руки к пляшущей девочке, но не смела прикоснуться к разделявшей их сцене.

– Лизбет, моя милая! Что… Что происходит? Неужели, ты вернулась к нам?

Девочка остановилась внезапно, как будто ее ударили. Она опустила руки и повернувшись к толпе, впервые посмотрела на нее – то есть, повернула к людям лицо, ведь у нее не было глаз, чтобы смотреть.

Пальцы Эррин порхали по флейтам, музыка лилась и лилась, не умолкая.

– Мама. – Послышался голос, слабый и хрупкий, принесенный далеким ветром или полетом фантазии. – Я любила лазить?

Женщина опустила руки. Мертвый старик за спиной девочки все еще выделывал коленца, скалясь в небо, обнажая крупные зубы.

– Я… нет, моя милая. Ты любила сидеть со своим куклами, разговаривать с ними. Ты не любила пачкать платьице. – Голос женщины дрогнул, и Эррин заметила струйки слез на ее щеках. – Ты была милой девочкой, моим цветочком.

– Тогда как же я оказалась на той стене, мама? Как я вообще оказалась на такой высоте? – Она чуть повернула голову, как бы обращаясь стройному светловолосому блондину, стоявшему возле ее матери. Парень словно оцепенел, все краски оставили его лицо. – Быть может, тебе следует расспросить Виллема.

Лицо женщины исказилось, она повернулась к парню, а девочка уже снова плясала, взмахивая тонкими серыми руками. Из тьмы уже поднимались другие фигуры, их безглазые лица, обращенные вверх, приветствовали вечернее небо. Охваченная отчаянием толпа начала подвывать, словно дети в плену кошмара.

Вперед протиснулся рослый широкоплечий мужчина, с недовольным небритым лицом.

– Что здесь происходит? – рявкнул он, ткнув мясистым пальцем в сторону Эррин. – Что за дрянь ты творишь с помощью этой… этой мерзости?

Опустив голову ниже, Эррин продолжала играть. Но тощий старик, который вышел из тьмы следом за Лизбет, повернулся к говорившему.

– Мерзость, говоришь? Не тебе, Сэмюэль, произносить такие слова. Очень громкие слова.

Мужчина – Сэмюэль, поняла Эррин – стиснул кулаки, его лицо налилось кровью.

– Молчать! Откуда ты вообще взялся?..

– Вот мой мальчик, мой Сэмюэль, – Тощий мертвец поднял руки с растопыренными пальцами, словно обращаясь сразу ко всем зрителям.

– Когда я заболел и слег, у меня не было сил ходить, и даже есть я сам не мог. Он запер меня в чулане и не кормил. Мне пришлось ходить я под себя, пока я не умер от голода, в грязи.

Серые губы раздвинулись в гримасе, которая, подумала Эррин, должна была изображать улыбку.

– Добрый и храбрый Сэмюэль, все твои добросердечные соседи приносили тебе для меня похлебку, картошку и хлеб. Но ты сам их съедал. Да, съедал. И когда мои крики стали слишком надоедать тебя, ты порвал какую-то тряпку и заткнул ею уши. Так скажите, добрые люди, кто из нас двоих здесь настоящая мерзость?

Гневный ропот пробежал по толпе.

Но зрелище не кончалось. Новые мертвецы, мужчины, женщины и дети, поднимались из тьмы, и каждый открывал мучительный секрет, сокрушительную тайну. Толпа – их родственники, друзья – не могла разойтись, пока не выговорится каждый из усопших. Эррин играла всю долгую ночь, ее пальцы и грудь болели, ноги и руки окоченели, и наконец темная сцена выпустила последнего призрака, и все они разом начали бледнеть под лучами восходящего солнца. Но для живых представление не окончилось: начались драки, чередовавшиеся с крикливыми перебранками и слезливыми признаниями, она услышала с полдюжины клятв об отмщении.

Закончив играть, Эррин поднялась, скривилась от потока крови, прихлынувшего к онемевшим ногам и ступням, и забросила флейту в дорожный мешок. Пора было двигаться дальше.

* * *

Идти до следующего селения предстояло несколько дней. По пути она набрела на полянку в лесу, где можно было остановиться. Дрожа от усталости, Эррин разожгла огонь из подвернувшихся под руку сучьев… Костерок задымил, небольшого пламени хватило, чтобы согреть воды и получить небольшую кружку горячего питья. В мешке лежало несколько ломтей сушеного мяса. Чтобы размягчить их, она опустила их в воду. А потом бездумно сидела, глядя прямо перед собой. Спустя некоторое время на тенистой прогалине стало светлее. Неяркие желтые искорки света и тепла поплыли вниз с верхушек деревьев на землю, прикрытую опавшей листвой.

Эррин на миг зажмурила глаза.

– Нет. Оставь меня в покое. Разве тебе мало того, что ты уже сделала со мной?

Свет становился ярче, искорки лихорадочно метались, и наконец из их облака появилась фигура женщины, высокой и прекрасной. Ее кожа зеленела, как весенняя листва, а на лбу была пара витых рожек.

– Хотелось самой посмотреть, как ты поживаешь, Эррин.

– Как всегда. Обхожу селения, играю местным жителям, а они страдают. Страдают и причиняют друг другу боль, из-за того, что я показала им…

– …присущие человеку мелкие пакости и жестокость. – Рогатая женщина удовлетворенно кивнула. – Согласись, их слишком много, правда? И как ты себя чувствуешь, когда видишь, что творят эти люди? Нормальные, обыкновенные люди?

Эррин не ответила, опустила голову, глядя на свои руки.

– Покажи мне их, – внезапно сказала рогатая женщина более серьезным тоном. Эррин, не способная ослушаться, как и взлететь пташкой в небо, достала флейту из мешка и протянула зеленой женщине. Женщина шагнула вперед, чтобы взять ее, но передумала, отшатнулась, как животное после удара, и, невзирая на гнев, Эррин снова почувствовала стыда.

– Мне жаль, – сказала она.

– Жаль? На что мне твоя жалость? – Женщина качнула головой, и Эррин снова убрала флейту. – Тебе не нужно было мясо, охотница. В тот день уж точно. Твой заплечный мешок был полон.

– Я знаю. – Они говорили это друг другу уже много раз. – Но я никогда не видела такого прекрасного оленя. И не смогла не убить его.

– Значит, стоит тебе увидеть прекрасное существо, и ты его убиваешь. – Рогатая женщина посмотрела на нее, и глаза ее, желтые, как неспелое яблоко, стали почти белыми от гнева. – Я покажу тебе, смертная, что такое смерть. И что такое жестокость.

– Тогда убей меня. – Эррин заставила себя встретить яростный взгляд рогатой женщины. Она хотела встать, посмотреть ей в глаза, но, боялась, что ноги, утомленные долгой дорогой, подведут ее. – И закончим эту историю.

– Я не убью тебя. – Помедлив, рогатая женщина повторила старое проклятие: – Мертвецы будут плясать везде, куда ты придешь, а живые не смогу причинить тебе вред. Я не могу убить тебя, Эррин Меткая, даже если захочу.

– Но ты же не смертная! – Эррин вскочила на ноги, опрокинув чашку с горячей водой. – Ты богиня! Ты можешь все, что угодно.

– Я всего лишь лесной дух, охотница. Да, я всегда буду больше, чем человек, но я не бесстрастная богиня. – Резким движением она указала на мешок Эррин, где лежала флейта. – Говоришь, мой брат умер легко? Это правда? Стрела вошла прямо в сердце.

Эррин нечего было сказать. Рогатая женщина отошла и растворилась в мягких сгущающихся сумерках, свет померк.

* * *

Дни слипались в месяцы. Луна полнела, худела, полнела, худела, снова, снова и снова, времена года потеряли всякий смысл, зима вваливалась в лето, весна запрыгивала на лето, и все повторялось снова. Эррин шла, шла, и мир вокруг менялся, но кожа ее оставалась гладкой, а члены сильными. Боль не оставляла ее, глубокая, знакомая, смешанная с утомлением от работы, боль, которую она помнила с тех пор, когда была охотницей – боль не от болезни или старости.

Живые не могли прикоснуться к ней. И жизнь тоже.

A мир менялся. Эррин проходила мимо брошенных полей брани, доспехи на которых не успели заржаветь, а вороны все еще находили жирный кусок. Призраки, восстававшие в селениях рядом с такими местами, бахвалились и бранились, их души переполняли ярость и чувство несправедливости. Дома стали расти, становились все более прекрасными; она видела башни, пронзавшие небо тонкими шпилями, и просторные арены, на которых мужчины и женщины соревновались в езде на колесницах. Дикие леса и скалы уступали место возделанным полям и садам, a встречавшиеся ей люди были одеты в яркие разноцветные одежды, в тонкие вышитые шелка, драгоценные камни и металлы украшали их пальцы и груди. Менялось и оружие: на смену хрупким мечам пришла закаленная сталь, а потом смертоносный белый металл, имени которого она не знала.

В следующем из лежавших на ее пути селений, Эррин играла в красивом зале с шестью каминами, каждый из которых был выше нее. Она переплыла море, играла для капитана корабля. У встававших из тьмы мужчин и женщин в волосах были водоросли, а из пустых глазниц выглядывали угри. На другом континенте она играла на флейте внутри круга из огромных стоячих камней цвета древесной коры, и люди там напомнили ей рогатую женщину. Их глаза были слишком ясными, а сами они – высокими, долгорукими и длинноногими. Красивый народ, но когда из теней поднялись их мертвецы, лица этих людей сделались уродливыми, злобными и испуганными. Достав серебряные ножи, они начали убивать друг друга.

В недрах горы Эррин играла свою музыку для людей, показавшихся ей живыми камнями. Лица их были как камень, и у всех, даже у малых детей, на поясе висели кирки. Когда мертвецы закончили пляску, разразилась жестокая битва, равных которой Эррин еще не видала, и когда она наконец оставила это место, буквально вытащив себя из тоннеля, ей пришлось вымыть лицо и руки снегом, и она увидела, как белизна розовеет от чужой крови. Она начала спускаться с горы, но рухнула возле тропинки и желудок изверг все, что в нем было. Кровь, дым, крики…

– Это уже слишком! – Она привалилась к камню. От склона горы веяло холодом, но холод не мог убить ее. – Я больше не могу. Я просто не могу идти дальше.

– Можешь, и пойдешь. – Перед ней возникло пятно теплого солнечного света, и рогатая женщина уже стояла в нем – стояла слишком близко, и смотрела на нее с таким выражением, какого Эррин еще не видела на этом лице. – Наложенное на тебя проклятие требует, чтобы ты играла вечно.

– Сколько времени уже прошло? – спросила Эррин и судорожно сглотнула. Собственный дребезжащий голос испугал ее. – Ты можешь это сказать?

– Ты хочешь знать, насколько малая доля вечности уже пройдена? Думаешь, это знание поможет тебе? – Лесная нимфа слегка нахмурилась, неловко отведя руки за спину.

– Что стало с моей семьей? Со всеми, кого я оставила? Что с ними произошло?

– Эррин Меткая, все, кого ты знала, давным-давно покинули этот мир. Думаю, что в глубине сердца ты давно уже это знаешь.

Эррин поникла. Когда-то у нее было достаточно гордости, чтобы не рыдать перед рогатой женщиной, но и это время прошло. Рыдания сам нашли путь к ее горлу. Она чувствовала, что теперь на дюйм ближе к глубокой черной яме, и осознанно потянулась к ней. Каким облегчением было бы забыться в этой тьме, хотя бы на время.

– Я не должна находиться здесь, – сказала наконец Эррин. – Даже ты должна понимать это. Мое время ушло. Я больше не понимаю этот мир. Все вокруг изменилось и вышло за пределы того наказания, которого ты для меня хотела, накладывая проклятие.

Рогатая женщина отступила на шаг. Зеленая, наполненная летним светом, она казалась совершенно нереальной на фоне серо-бурых камней, выступавших из снега, покрывавшего склон горы. Она впервые была смущена.

– Я не могу освободить тебя от проклятия, Эррин, – проговорила она, и ее голос отчетливо звучал в ушах охотницы, заглушая вой ветра. – Я смертное и живое создание, как и ты связанное с этим миром. Я не могу поднять на тебя руку. И не могу избавить тебя от проклятия.

– Тогда почему же ты так часто посещаешь меня? – Почувствовав гнев, Эррин яростно вытерла слезы. Лесная нимфа еще только собиралась ответить, и Эрин продолжила: – Ты столько раз говорила, что я не понимала, что натворила, когда убила твоего брата, что я не понимала всех последствий этого действия… А теперь я скажу, что ты тоже не понимала последствий, когда накладывала проклятие. Когда ты заставила меня сделать флейту из костей своего брата, об этом ты думала? – Эррин взмахнула рукой в сторону запятнанного кровью снега.

Но когда она обернулась, женщина исчезла. Там где она стояла, снег растаял, осталась лужица. Посмотрев на нее, Эррин взвалила свою поклажу на плечи. Пора было двигаться дальше.

* * *

Шли годы, и Эррин становилась безрассудной. Когда у нее находилось время поесть, она требовала хозяев подать ей чего покрепче, и пила до тех пор, пока потребность играть снова не овладевала ею. Она выкрикивала предупреждения собиравшимся послушать ее (на них никто не обращал внимания), а когда после представления начинались драки, бросалась в гущу разъяренной толпы, надеясь умереть от случайного удара. Но ничего не получалось. Клинки, топоры, стрелы, болты, а потом и пули, все облетали ее стороной, словно она была окружена каким-то коконом.

Однажды вечером, на исходе последнего из тысяч летних вечеров, она играла на своих флейтах в полнолуние, в роскошном дворцовом саду. Сад благоухал ночными цветами, Эррин со всех сторон окружала толпа, лица людей были освещены неярким светом разноцветных бумажных фонариков. Как она поняла, дворец принадлежал молодому принцу, который вместе с ближайшими родственниками сидел в золоченых креслах напротив нее.

– Играй же! – приказал молодой принц, с веселой улыбкой поворачиваясь к своему соседу. – Мне рассказывали, что твоя музыка самая замечательная на свете.

Тонкий звук флейты пронесся над садом, и трава почернела, покрываясь тенями. Смотреть на них было все равно, что заглядывать в пустоту. Одна за другой появлялись фигуры, обращавшие лица свои к звездному свету, и все они принадлежали молодым женщинам. Потом они стали танцевать, изящно взмахивая серыми руками во тьме. Эррин была растрогана их осторожными движениями, и тем как они пытались прикоснуться друг к другу. Наконец, когда толпа начала волноваться, все они единым движением обратили к молодому принцу свои незрячие очи.

Одна из тех, кто стоял впереди, заговорила:

– Все мы пришли в этот дворец, чтобы стать служанками. И все закончили свою жизнь в потайных комнатах дворца. Принц сладкоречив и много обещает, однако, аппетит у него, как у зверя.

Сад взревел. Эррин встала и убрала флейту в мешок, глядя на вооруженных стражей, хлынувших из внутренних ворот дворца. Очевидно, принц пригласил в сады простых людей, тех, кто снова и снова посылал к нему своих дочерей. Судя по тому, как быстро вспыхнул гнев, Эррин поняла, что здешние люди уже давно подозревали принца в преступлениях, но им не хватало храбрости бросить обвинения ему в лицо. Вызванные ею пляшущие призраки всего лишь подтолкнули их к этому.

Выйдя из сада и пробираясь в город по самым тихим дорожкам, она снова увидела принца – в разорванной одежде, с разбитым носом. Он был один, без своей стражи.

– Эй, певица! Проведи меня через город и незаметно выведи наружу. Я хорошо заплачу!

Она посмотрела на принца. Судя по голосу и его поведению, он явно был испуган, но смотрел на нее прямым и уверенным взглядом. С его точки зрения, она не могла его ослушаться.

– Ты ценишь только свою жизнь, – сказала она. – Ты видел красоту, и каждый раз тебе нужно было ее погубить. A теперь к тебе пришла справедливость. – Возвысив голос, она обратилась к толпе, еще не покинувшей сад. – Он здесь! Он один! Скорее хватайте его!

Уходя в город по тихим аллеям, она только раз обернулась и увидела неяркий свет бумажных фонариков, а между ним рогатую женщину, стоявшую во мраке, как жуткий маяк. Та внимательно смотрела на Эррин, и на одно странное мгновение той захотелось помахать лесной нимфе рукой – поприветствовать ее. Но Эррин повернулась к ней спиной и растворилась в ночи.

* * *

Эррин шла, шла и шла, не встречая никого из людей. Просторные луга сменялись бесконечными багровыми холмами, густыми лесами, где росли грибы высотой с дерево. Он прошла их, не услышав даже отголоска человеческой речи.

Впервые за свою долгую жизнь она подумала, что сбилась с пути, однако ощущение верной тропы под ногами не покидало ее, и она все шла, глазами выискивая на горизонте струйку печного дыма или привычные очертания домов.

Наконец она пришла к месту, где землю разорвало пополам. Огромные утесы из блестящего черного камня поднимались слева и справа, под ногами хрустел плотный слой хрупких желтоватых камешков – приглядевшись, она поняла, что это кости, черепа миллионов крошечных животных. Дорога в пропасть вела ее вниз, в самое сердце мира, все глубже и глубже, пока небо над головой не стало иссиня-черным, усыпанным странными разноцветными звездами. Время, ненадежный спутник в ее скитаниях, будто сорвалось с привязи, и она не могла сказать, как долго пробыла в этой пропасти. Годы? Наверняка. Века? Весьма вероятно.

– Куда же ты посылаешь меня?

Рогатая женщина не отвечала.

Наконец Эррин оказалась в громадном тронном зале, среди заводей, наполненных темной, как вино, водой. Посреди огромного зала стояли мужчины и женщины, негромко переговаривавшиеся или игравшие на музыкальных инструментах. Эррин сразу поняла, что это не люди. Каждый был в два раза выше нее и светился собственным внутренним светом. У многих были головы животных, a из спины одного из мужчин с длинной золотой бородой росли орлиные крылья. Они смотрели на нее, и их глаза были еще более пустыми, чем глаза мертвецов.

– Итак! – прогрохотал крылатый бог. – Ты прошла весь этот путь. Так будешь ты играть или нет?

Эррин помедлила. Потребность играть была сильнее чем когда-либо, однако смешно было вытаскивать из мешка свои старые костяные флейты, когда перед ней сверкали золотые арфы и флейты, сиявшие светом полуночной луны. Музыка богов искушала ее, пьянила. Я не должна быть здесь, подумала она.

Однако устоять она не смогла. Эррин села и начала играть. Как всегда явилась тьма, а из нее медленно-медленно начали подниматься новые фигуры.

Они внушали такой же страх, как наблюдавшие за ними боги, златокожие и темнокожие великаны. Их лица были так прекрасны, что на них трудно было смотреть. Они плясали торжественно и без радости, присущей людям. А потом начались их истории, одна за другой.

О герое, вернувшемся домой с войны, затянувшейся на целых десять лет, и узнавшего, что его жена была околдована и впустила в свою постель – и в их королевство – другого бога.

О богине, отдавшей сердце, чтобы спасти сына, а бог-колдун сжег его и забрал всю ее силу.

О детях, которых одного за другим съел Всеотец, чтобы они не восстали и не победили его.

Измены, убийства, насилия – все вышло наружу, и даже богам пришлось сесть и выслушать эти признания. Эррин следила за ними поверх флейт, и замечала яростные взгляды, которые они бросали друг на друга, замечала, как медленно отливает краска от некоторых лиц. Когда все закончилось, мужчина с орлиными крыльями посмотрел на нее сверху вниз. Перья на его крыльях постепенно чернели.

– Мы век за веком жили в мире, женщина, a ты пришла и рассорила нас вздорным писком своей нищенской дудки. Неужели ты думаешь, что уйдешь отсюда живой?

Эррин расхохоталась. Смеяться было непривычно, у смеха был вкус давно забытого плода.

– Смертный не может убить меня, – проговорила она.

– За кого ты нас принимаешь? – ответил крылатый муж.

* * *

Что ж, все произошло быстро.

Она почувствовала, что движется, а потом падает, грудь взорвалась болью. В следующее мгновение Эррин оказалась в нескольких футах от своего тела, упавшего на землю.

Крылатый бог переступил через него, втягивая вихрь рассыпающегося искрами света в свою ладонь. Но его глаза были обращены к тому, кто стоял с другой стороны мраморного бассейна и уже поднимал трезубец. Боги отбрасывали музыкальные инструменты, тянулись за мечами и топорами.

Около ее локтя послышался тихий голос:

– Ну, вот, все и закончилось.

Рядом с ней стояла зеленая женщина. Ее появление не удивило Эррин.

– Наконец-то. – Облечение было таким огромным, что она не могла даже осознать его.

Она посмотрела на небо. Пылавшие в нем великие звезды, синие, зеленые, красные, гасли одна за другой. Огромный волк, больше всего, что она когда-либо видела, доедал луну.

– Что происходит?

– Настал конец всему. Пойдем? Если хочешь, я могу увести тебя далеко отсюда. – Кивнув, Эррин взяла рогатую женщину за холодную руку и попросила:

– В какое-нибудь тихое место, где нет ни музыки, ни танцев.

– Будет по-твоему, не сомневайся.

Над их головами беззвучно раскололось небо.

Йен Уильямс

Генри и Ларец из Змеиного дерева[11]

Я сидел на окне благотворительной лавки в районе Ист-Барнет, когда на улице появился Генри Моссоп. Место на котором я находился, оказалось не особенно выгодным. Помощник продавца (безмозглый мелкий засранец) поставил меня в угол, между до слез уродливой вазой и тарелкой, запечатлевшей заключение брака между принцем Чарльзом и леди Дианой Спенсер.

Я не стал уделять Генри внимания, когда тот подошел ближе. Он не принадлежал к той породе людей, на которых приятно остановить взгляд. Он представлял собой случайную подборку конечностей, к которой сверху была присобачена голова, похожая на репу. Сальные черные волосы свисали с нее подобием плесени. Отдельные предметы его одежды вполне гармонировали друг с другом, но годились только в костер.

Однако стоил Генри внимания или нет, он обладал восприимчивой душей, и к счастью брел мимо достаточно долго для того, чтобы я смог вступить с ним в контакт. Скорее всего, его взгляд сначала зацепился за тарелку – должно быть, потому что он был романтиком, а не реалистом. Взгляд его затуманился, и он наклонился поближе к витрине так, что стекло запотело от его дыхания. Учтите, что в идеальном театре его ума все это время раздавалась «Свеча на Ветру» Элтона Джона в объемном пятиканальном звучании.

Я направился к задней стене этого театра, нашел в ней противопожарную дверь, приоткрыл ее и прошмыгнул внутрь. На все ушло секунд десять. Что сказать? О, это я умею.

Привет, Генри, – начал я. – Привет. Посмотри. Вот сюда. Налево от тарелки, пока не увидишь… нет, нет, слишком далеко. Вернись назад и посмотри чуть вправо. Еще немного. Хорошо. И… здравствуй.

Невзирая на это приветствие, весьма многословное и обстоятельное с моей точки зрения, Генри стал оглядываться по сторонам – вдруг, я обращаюсь к кому-то у него за спиной.

Нет, – сказал я. – Генри – это ты. И я говорю с тобой. Иисусе! Генри, я же назвал тебя по имени.

– Прости.

Забудем. А сейчас, знаешь ли, сосредоточься. Это важно.

– Гм… А как это ты можешь говорить? – спросил Генри.

Я говорю точно так же, как ты. Ладно, не совсем так. Хотя бы потому, что у меня нет рта. Однако я формирую в уме концепции, пользуясь словами как семантическими единицами, и последовательно соединяю их, образуя осмысленные утверждения.

– Но ты же ларец!

Вовсе нет. Это распространенная ошибка. Я похож на ларец, но на самом деле… Знаешь что, давай пока отложим разговор о болтах и гайках. Я собираюсь сделать тебе предложение.

Генри поскреб в голове восходящим к незапамятной древности комическим жестом озадаченного человека.

– Что-что?

Предложение. Сделку. Дело. Шанс, выпадающий раз в жизни. Звучит несколько по-фаустовски, но предложение, тем не менее, хорошее. Впрочем, что такое «хорошо»? Концепция скользкая, однако по сравнению с большинством подобных сделок я предлагаю тебе счастливый билет.

Зацепившись за одно из понятных ему слов, Генри обработал его наилучшим образом:

– То есть особое предложение?

Да, Генри. Так. Именно так. Очень и очень особое.

– И какое же?

Желания.

– Желания?

Совершенно верно. Ты хочешь денег? Секс? Бесплатную подписку на фильмы и сериалы «Нетфликс»? Больше секса? Сверхвозможности и сверхспособности? Секс с извращениями? Могу предоставить все, от чего тебя накрывает потоком эндорфинов. В до икоты смешном изобилии.

Генри задумался. Кстати об этом самом «задумался». Тут он явно не был претендентам на чемпионский титул.

– Ты кто, фея? – спросил он.

Вот, блин! – подумал я. – Сразу в яблочко. Однако мне приходится подчиняться строгим правилам и условиям. Мне не позволено лгать. Нет, Генри. Не совсем фея. Нечто в этом роде, но… ладно, совсем не фея. Наоборот. Нечто другое. Совсем другое. Как день и ночь.

Генри бросил на меня подозрительный взгляд, который явно означал, что говорящая шкатулка со своими странными предложениями и сомнительной репутацией его не проведет.

– И кто же ты тогда? – спросил он.

И поскольку он спросил, мне пришлось ответить.

Я – демон.

Для некоторых людей такое признание становится поворотной точкой. Генри мог взять ноги в руки и пуститься наутек, и мне пришлось бы отпустить его. В таких вопросах принуждение недопустимо. Тем более если ты заточен в ларце из змеиного дерева[12], на крышке которого с предельной бездарностью изображена курица с цыплятами. Я не могу принять участие в быстрой погоне. Не на этой плоскости бытия. Вот если бы наша встреча состоялась на полях Тартара, все было бы иначе. И встреча наша оказалась бы чрезвычайно короткой.

Но Генри не побежал. Только кивнул. И отсутствующее выражение на его лице не изменилось.

Информированное согласие играет в таких вопросах важную роль, так что я сделал новый заход. Демон, пояснил я. Ну, знаешь. Дьявол. Бес. Адское отродье. Все такое.

– О’кей. Но ты предлагаешь исполнение желаний, как какая-нибудь фея.

Предлагаю. И даже лучше, чем фея. В наш обычный пакет услуг входит неограниченное количество желаний. Обыкновенный потолок в три желания отменен для клиентов премиум-класса – таких, как ты. Ты можешь даже пожелать большее число желаний, хотя с точки зрения базовой бесконечности ты получишь все необходимое. Мы также отменили все временные ограничения на желания, требующие изменений временной линии. Можешь порезвиться с причинно-следственной связью.

Генри захлопал в ладоши. На его невинном лице проступили признаки восторга.

– Фея в ларце! – провозгласил он. – Как здорово! Как здорово!

Демон в ларце. Тогда скрепим нашу сделку, Генри. Войди в лавку и купи меня. За меня требуют четыре фунта девяносто девять пенсов, однако ты сможешь сразу же возместить этот расход, потребовав у меня деньги обратно. Я не хочу, чтобы твой карман опустел. Действуй.

Слово «карман» – доброе и старомодное существительное, означающее реальный физический объект – произвело, наконец эффект. И Генри принялся шарить по карманам в поисках купюр и монет, и достал в итоге целую кучу того и другого.

– Этого хватит? – спросил он.

Да, Генри. Здесь тридцать пять фунтов с кое-какой мелочью. Так что отдай этой симпатичной леди синенькую бумажку, которая сверху, и она вернет тебе пенни. И меня. Но… постой, Генри, пока ты не совершил эту покупку…

Он уже собирался войти в магазин. Он остановился.

– Ну, что?

Я демон, но не демон Максвелла. Чувствуешь разницу?

Он покачал головой.

– Угу.

Ну, тогда порядок, к этой теме мы вернемся позже. Делай, что должен, парень. Заключай сделку.

И он ее заключил. Я был горд этим коротышкой. Он все провернул без сучка и задоринки, и даже получил пластиковый пакет, чтобы отнести меня домой. Технически этот пакет должен был обойтись ему еще в пять пенни, однако стоявшая за прилавком женщина не нашла никаких причин, чтобы настаивать на этом. Она пожалела Генри, в котором увидела безобидную личность, плывущую по течению. К подобной оценке, в общем и целом, склонился и я, однако я намеревался присосаться к Генри как паразит, чтобы использовать в своих неназываемых целях, а ее чувства имели легкий материнский оттенок. Полагаю, мир стал бы скучным, если бы мы все были одинаковыми.

Как только мы оказались у Генри дома, я предложил ему провести, так сказать, тест-драйв. Пожелай что-нибудь небольшое, – сказал я. – Убедись, что сделка работает. «О’кей» сказал Генри, крепко зажмурился и пожелал золотую рыбку. И спустя наносекунду она уже была перед нами, задыхаясь и надрывая свое крохотное сердечко, изо всех сил налегая на плавники. Генри не пожелал ей аквариум или воду, однако я добавил их по собственной инициативе – как и слой песка и гальки на дно, голубую полоску светодиода для колорита, и фильтрационный насос в форме испанского галеона. Я мог бы оставить рыбку задыхаться и помирать на линолеуме – буквалистский бюрократический гамбит, так мы называем между собой подобную ситуацию, однако оставим подобный подход неудачникам. Я о том, что это всего лишь комичный фасад, подобие дешевого фарса, однако уменьшает число возвратов. Мне было нужно, чтобы Генри доверился мне, или хотя бы почувствовал доверие к процессу. Почувствовал желание рвануть за золотом.

Тем временем в паре континентов от нас, велосипед индуса, работника текстильной фабрики, потерял переднее колесо на спуске. Бедолага спикировал лицом вперед на мостовую, и его переехал не успевший остановиться вовремя автомобиль. Тот еще видок, скажу я вам.

Ничего не зная об этой человеческой драме, Генри блаженно прочирикал:

– Назову его Голди!

Да хоть Иваном, мать его, Грозным, мне все равно, подумал я. Главное чтобы желания продолжали поступать. Что и произошло. Как я и надеялся Первая демонстрация при всей своей скромности запустила насос. Генри пожелал последовательно: еще одну золотую рыбку, телевизор на органических светодиодах, кресло-шезлонг перед упомянутым телевизором, еще две золотые рыбки, собрание DVD-дисков с записями мультфильмов Оливера Постгейта («Ноггин-Ног», «Клэнгеры», «Мешковатая Кис», все шедевры) тарелку сосисок и чипсы, за которыми последовал рисовый пудинг «Амброзия». Ах, да и еще какие-то деньги. Чтобы хватило на жизнь, сказал он. Эту величину я истолковал по своему усмотрению.

Он уже несколько месяцев сидел без работы (сами вставьте кавычки) – убирал туалеты в одном из мини-моллов в Шпилях, и был настолько близок к нищете, что разница в принципе не имела значения.

Дело пока оставалось конечно мелким. Но и мелкие дела способны привести к значительному результату, если правильно приложить силу. В пригороде Кейптауна сгорает предохранитель. Кто-то спотыкается в темноте и кричит. Камень разбивает окно. И прежде чем успеешь сообразить, где находишься, ты уже по колено в косвенно нанесенном ущербе. Мне уже приходилось делать это, если кто-то еще не понял.

За это время я хорошенько изучил Генри. В конце концов, мы жили с ним в одном доме… под одной крышей, разделяя жизненные перипетии. Из этого могла бы получиться превосходный ситком. Я узнал о его мерзком папаше (сперва грубом, потом отвратительном, потом отсутствующем), о дерьме, которым его потчевали одноклассники-социопаты, о несвоевременной выходке его матери… Но я пощажу вас. Скучно слушать, скучно и рассказывать. Честно говоря, парень был похож на боксерскую грушу с лицом. Хороший материал, ужасное исполнение. Прошу прощения за словесную эквилибристику, однако лучше не скажешь.

Дела постепенно набирали оборот. Так всегда бывает, если число желаний не ограничено. Схема с тремя желаниями должна была завести желающего в трясину последствий, где он и должен бы сгинуть. Ерунда, способ, подходящая для простых времен. Но, покорпев над примечаниями к законам термодинамики, мы пересмотрели свои цели.

Не сказал бы, что Генри натягивал поводок. Напротив, его приходилось постоянно понукать и подталкивать. Вот что, Генри, – сказал я через три дня. – Скажи-ка мне кое-что.

– Да, ларец?

Этот дом слишком велик для одного человека. Ты всегда жил здесь один?

– Нет, со мной жила мама.

Понятно. Ого. Выходит, тебе несладко пришлось, когда она умерла?

– Мне ее здорово не хватало. И до сих пор не хватает. Она приглядывала за мной.

Не сомневаюсь.

– Еще у меня была собака. Звали Принцессой. – Его глаза его округлились. – О! – сказал он. – О!

Что?

– Я могу… Я могу пожелать…

Что захочешь, друг. Все, что угодно. Итак, желаем.

Он выпалил:

– Хочу, чтобы Принцесса снова была жива!

Честно говоря, я предпочел бы оживить мать, именно это и было моей целью. С большим количеством энергии интереснее играть, ибо линия жизни человека больше и сложнее. Тем не менее, собака лучше, чем ничего. Принцесса возникла посреди гостиной, виляя хвостом, словно шерстяным метрономом, отбивающим престиссимо, и сразу же вскочила на колени Генри.

А где-то на другом конце земли, точнее, в Буэнос-Айресе, карстовый провал отнюдь не случайно поглотил дом. Что я, собственно, и планировал уже некоторое время. Хозяин дома был кем-то вроде светского святого с кристально прозрачной добродетельной душой, и чертовски раздражал меня.

Но что более важно, желание Генри распахнуло окно в альтернативную временную линию. Я просунулся в прошлое и выудил оттуда кое-что. Самое главное – Ermächtigungsgesetz[13], поставленный на голосование в Германском рейхстаге в 1933 году, который теперь прошел как по нотам, хотя прежде для его одобрения не хватало одного голоса. Абракадабра! И вот вам мировая война, которой только что не было. Плохие парни проиграли, однако успели устроить такую бучу, что ее отголоски не затихали десятилетиями. Началась полоса удач.

Генри двигался медленнее, чем струйка патоки по глазури, однако он уже начинал видеть некоторые из бесконечных перспектив.

Вернув собаку, он сообразил, что может вернуть и некоторые из прошлых утешений. Но до сих пор не решался воскресить мамочку. Может быть, подростком он видел экранизацию «Обезьяньей Лапки» в сериале «Тридцатиминутный театр»[14], и она оставила у него зачатки представлений о том, чем может обернуться подобная сделка. Однако он мог желать и желал возвращения потерянных игрушек, мертвых домашних питомцев и прошлогоднего, мать его, снега. Дом теперь наполняли собаки, кошки, хомяки и волнистые попугайчики, причем некоторые из них абсолютно не были приучены к туалету, и не испытывали никакого уважения к моей умеренного качества полировке.

Однако я переносил все это с философским терпением. Обратная сторона пластинки принадлежала мне, и теперь только небо было пределом. Буквально. Я наполнил атмосферу оранжерейными газами, столкнув планету на ту временную линию, где ее жители открыли возобновляемые источники энергии достаточно поздно, и по большей части игнорировали их. Биосфера уже получила изрядную трепку, погодные аномалии случались через день, и вся эта забава еще только начиналась.

Одновременно я поддерживал фанатиков, подстрекателей и демагогов, предоставляя им платформы для распространения их взглядов в контексте мейнстрима.

Рациональный дискурс вышел из моды и был выброшен в окно.

Факты стали мешать. Барышников и шарлатанов почитали как богов. Это было здорово.

Впрочем, наверное, я слегка переусердствовал. Я решил, что Генри слишком погружен в проблемы своего постоянно растущего зверинца, чтобы замечать, что творится в мире. Однажды утром я заметил, что он смотрит в окно с, так сказать, омраченным челом.

То есть с мятой картонкой вместо лица, если речь о Генри.

В чем дело, чемпион? – спросил я его.

– Ларец, все вокруг так несчастны.

Людям это свойственно. Не беспокойся из-за них.

– Но они гораздо несчастнее, чем обычно.

Нехорошо, подумал я. Совсем нехорошо. Нужно немедленно сменить тему, пока…

– В чем причина, ларец? Почему они так несчастны?

Все. Опоздал. Раз он спросил, выбора у меня уже не осталось. Параграфы, условия и так далее. Следуя гейсу[15], указаниям вышестоящих властей.

К счастью, я сообразил, что мое Безмозглое Чудо не экипировано соответствующим образом. Ему забыли положить в дорогу коробочку с мозгами.

Ладно, – сказал я, – тут вот какая штука, Генри. Помнишь, когда мы встретились? Я сказал тебе, что я – демон.

– Помню.

А еще я сказал тебе, что я не демон Максвелла. Таким образом я пытался найти способ объяснить очень сложную концепцию. Речь идет об энтропии, и если я попытаюсь объяснить это тебе, то серьезно опасаюсь, что ты не поймешь ни слова.

– Рассказывай!

Ну, ладно. Садись, парень, и держи уши топориком. Напрягись.

Генри постарался изобразить внимание. Выглядел он при этом забавно.

Был такой парень, Максвелл. Физик. Математик. Словом, крупный общественный деятель и любитель дрочить на публике, но это так, между прочим. Никто его за этим делом не застукал. Так вот, его заинтересовал второй закон термодинамики. Тот самый, в котором сказано, что если какая-нибудь штука развалилась, обратно ее не соберешь.

Но Максвелл попытался это сделать. Онанизм на мой взгляд еще никого до добра не доводил. Но даже если и доводил, то в результате получалась только грязь. И если подумать, этот факт так же хорошо иллюстрирует второй закон термодинамики, как и любой другой. В замкнутой системе энтропия – беспорядок, дисфункция, неразбериха, грязь – всегда должна увеличиваться. Отнюдь не случайно, что звезды сгорают и гаснут, кварки перестают дергаться, а твой морозильник сдыхает и начинает работать наоборот. Это в природе вещей. Так сказать, встроено в нее.

Но тут Максвелл говорит: постой. Представим себе ящик с двумя отделениями. Атомы в нем снуют туда и сюда. Турбулентная система. Шторм из дерьма. Как у тебя в спальне, Генри, только без одноглазого мишки. Ладно, пусть медведь остается, если тебе так понятнее. Это всего лишь мысленный эксперимент. А теперь поместим дверцу посреди коробки, в стенке, которая разделяет оба отделения. И демона, сидящего возле дверцы, положив когтистую лапку на дверную ручку. Если хочешь, он мог бы держать твоего мишку. И когда атом свистит мимо него, он решает, пропустить его или нет. Если атом быстрый, а потому и горячий, он открывает дверцу. Если медленный и холодный, не обращает на него внимания. Дверца остается закрытой.

Так, атом за атомом, идет сортировка. Одна половина коробки нагревается, другая остывает.

– А почему это важно? – спросил Генри.

Я удивился. Вопрос был уместным. Более того, жутким. Но, конечно, случайным.

Это важно, Генри, потому что энтропия системы уменьшилась. Был восстановлен порядок без затраты энергии. Нечто вроде магии. Полезное чудо. Оно означает, что вселенная не обязательно прекратит свое существование, превратившись в замороженный блок хрен знает какого дерьма. Есть шанс, что в конце концов все закончится благополучно.

Но отвлекаться рано, Генри. Я не этот демон. Я принадлежу к совершенно другой породе. Я люблю энтропию. Блин, да я просто обожаю ее.

Можешь считать меня фабрикой энтропии. И если демон Максвелла смахивает пыль с резного буфета, и выставляет молочные бутылки за дверь, я крошу этот буфет мясным топориком, а в молочные бутылки разливаю коктейль Молотова. Ясно?

Генри нахмурился, словно на самом деле изо всех сил пытаясь понять.

– Нет.

Что ж, уже хорошо. «Да» серьезно встревожило бы меня.

Подумай сам, Генри, – сказал я. – Я исполняю желания, правильно? То есть в известной степени действую против энтропии. Ну, потенциально. Это реорганизует вселенную согласно желанию одного из ее теперешних обитателей, и увеличивает порядок. Нетрудно предположить, что этот дар обычно расходуется на пустяки. Но на самом деле это совершенно охрененная вещь. Кому не захочется поучаствовать в этом? Ты теперь сам понимаешь, насколько это привлекательно. Но вот отдача убийственна.

– А что такое отдача? – спросил Генри, у которого явно случился умственный запор.

Ну, это, как от ружья, Генри. Когда стреляешь из ружья, тебя отбрасывает назад. Потому что энергии, которая отбрасывает крохотную малюсенькую пулю на тысячу ярдов, хватит и на то того, чтобы сбить куда более крупный объект – тебя, например, и посадить на задницу. Так вот, это делаю я. Только более тонко. Каждый раз, исполняя желание, я накладываю проклятие. И оно весит в тысячу раз больше, чем желание. Я использую вероятностную силу, высвобождаемую желанием, и направляю ее на целый мир в таком масштабе… Нет, не буду хвастать. Однако результат, по-моему, очень неплохой. Хотя, если говорить буквально, как раз наоборот.

Я говорил долго. Специально тянул, зная, что внимания Генри надолго не хватит. Но договорив, судя по движению его лица, я понял, что он пытается думать.

Не надо так напрягаться, Генри, – сказал я ему. – Прошу тебя, не надо. Знаешь, что говорил по этому поводу Оскар Уайльд? Незнание подобно нежному экзотическому цветку. Тронь его, и он тут же нахрен завянет.

– Но… – произнес Генри.

Нет, друг, нет. Так не пойдет. Не надо так издеваться над собой. Лучше пожелай себе чего-нибудь хорошего и отключи мозг. Дома ведь не бывает слишком много щенков, да?

– Нет, но…

Но-но-но-но-ноо-ноо-нооооо! Давай сосредоточимся на том, что нам удается лучше всего. Что прямо сейчас может сделать тебя счастливым? Назови желание, и поехали.

– Но если то, что меня радует, приносит всем вокруг несчастья…

Вот дерьмо! Я сломал Генри. Как это вышло? Казалось, что он целиком отлит из высокопрочной тупости.

Нет, – настаивал я. – Генри. Послушай меня. Быть несчастным – естественное состояние человека. Люди чувствуют себя брошенными, если на них не обрушиваются несчастья. Лиши их этого, и они придумают что-нибудь еще. Эй, помнишь тех мелких пидоров, которые доставали тебя в школе? Сколько их было? Так вот, умножь на миллион и получишь все человечество. Ты ничего им не должен, разве что какую-нибудь мелочишку.

Генри покачал головой. Это означало, что у него в хозяйстве обнаружились безрассудная отвага и до сих пор не дававшие знать о себе яйца, позволявшие ему спорить со мной.

– Мама говорила, что человек всегда должен протянуть руку помощи тому, кто попал в беду. Еще она говорила, что мы приходим в этот мир, чтобы быть добрыми друг к другу.

Да ладно? Ух ты! Говенный философ твоя мамаша. А теперь к делу, к новому делу. Жду желания. Настоящего, большого. Что скажешь?

Генри не ответил. Он был похож на мула, которому под хвост попал репей.

Генри, – настаивал я. – Ты должен что-нибудь пожелать. Тебе сразу станет лучше. И мне тоже.

Мул продолжать размышлять о репье. Я уже хотел вмешаться, но Генри остановил меня одним словом:

– Хочу…

Наконец-то! А то я уже начал беспокоиться, чемпион. Давай, вываливай.

– Хочу, чтобы мне хватило ума понять все, что ты говоришь.

Вот дерьмо!

Чтобы вы знали, это нечестная просьба.

Нельзя исполнить одно желание, и отменить предыдущее. Это так не работает. Дефолты вламываются, энергия течет, миллион крошечных шестеренок крутится. Реальность обретает новую форму, дребезжит, звякает, время от времени шипят упущенные возможности.

На лице Генри, отнюдь не украсив его, проступило понимание.

– Ты меня использовал, – проговорил он.

Выбирай выражения, Генри. Мы оба использовали друг друга. Я вертел миром, ты получал щенков. Но если ты недоволен, можем в любой момент расторгнуть сделку. Хоть прямо сейчас. Только скажи.

– Ты совал мне пустяковые подарки, а сам выкачивал… Что у нас в реальном остатке? Ты использовал эту возможность, чтобы сильно и необратимо испортить жизнь миллионам людей.

Миллиардам, ты хотел сказать. Мне нравятся эти слова – реальный остаток. Ты точно выразил свою мысль. Но я надеюсь, ты не забыл, что мы как и прежде можем расторгнуть сделку? В любой момент, и никаких претензий с моей стороны. Что скажешь? Разойдемся?

– Нет.

Снова дерьмо! Возбужденный мозг Генри искал цель, и я словно находился в перекрестье прицела. А ведь я выбрал его не случайно. Он был… как там выразился Ленин? Ах да, полезным идиотом. А теперь он стоит передо мной и думает. Размышляет. Обо мне. И мне это совсем не нравилось.

– Значит, желание, которое делает чуть-чуть счастливее одного человека, влечет за собой «отдачу» – проклятие, повергающее в несчастье миллионы.

Теперь я вижу, что этот принцип тебя не устраивает. Респект. Что ж, одно слово, Генри, и я исчезну.

– А в обратную сторону этот принцип работает? Если я назову желание, причиняющее мне боль, приведет ли отдача ко всеобщему увеличению счастья?

Еще раз дерьмо, третий и последний раз!

Да, – ответил я. Потому что не могу лгать. И не могу скрыть это. Он нашел мой криптонит[16].

Генри сел, Внимательно посмотрел на ларец из змеиного дерева, мое материальное продолжение, провел пальцем по краю крышки.

– Устраивайся поудобнее, – сказал он мне. – Ночь будет долгой.

Он не шутил. Ночь действительно оказалась долгой, за ней наступило долгое утро, долгая неделя, долгий… теперь все стало долгим. Но оставим это…

После того жуткого дня мои отношения с Генри полностью изменились. В них, так сказать, пробрался взаимный расчет. Мне пришлось прожарить этого хитрожопого сукина сына живьем – в буквальном и переносном смыслах. Когда моя стойкая неприязнь к нему и то, что он заставлял меня делать, приводят к тому, что мое терпение иссякает, я могу выместить на нем каждую унцию моего праведного гнева. Никаких ограничений, никаких правил.

Но каждый раз, когда я это делаю, мир все больше приближается к Утопии. Генри страдает и отдача изливается на мир волнами удачи, радости и доброй воли. Сама архитектоника реальности безжалостно преобразуется в ослепительный, восхитительный и вселяющий трепет многомерный храм, и когда ветры преисподней врываются в его мраморные анфилады, в нем звучат ангельские гармонии. Смотреть тошно.

Другие демоны смеются у меня за спиной. Вон идет наш Святоша О Двух Копытах, – говорят они, – с волшебной палочкой и в платьице с блестками, несет подарки для всех маленьких мальчиков и девочек.

Щеночек Генри Моссопа. Архангел Нахренил. Фея с рождественской елки.

Я начал выпивать. Много. Каждый вечер захожу в несколько баров – туда, где могут налить кружку пива – или десять кружек – ларцу из змеиного дерева. Прошлым вечером я встретил демона Максвелла, мы вместе набрались.

Он сказал, что ни о какой термодинамике даже не думал.

Просто занимался любимым делом.

Майк Кэри

Кожа[17]

Она была почти дома… она уже почти дошла до дома.

Ханна не знала точно, когда обратила внимание на шаркающие шаги. Кто-то шел за ней по мостовой в дюжине ярдов. Шарк-топ, шарк-топ.

Ночной автобус высадил ее возле ярких, похожих на аквариумы магазинных витрин и вывесок на главной улице. Свернув за угол, она оказалась на своей боковой улочке, обычно идеально освещенной. Ее дом был совсем недалеко, через несколько других домов от угла.

Если бы он находился чуть дальше или на улице было бы темнее, она взяла бы такси.

Трудно было представить, что кто-то может дожидаться ее на остановке, чтобы увязаться за ней. Наверное, этот кто-то приехал вместе с ней на автобусе или следил за ней по дороге.

Она попыталась вспомнить, как выглядели другие пассажиры, но вспоминать было нечего: она сидела впереди рядом с водителем.

Шарк-топ, шарк-топ.

Было холодно, налетавшие порывы ветра теребили ее пальто.

Она прибавила шагу. Иди энергично, но не спеши, велела она себе, проходя мимо террас и эркеров с окнами. Свет просачивался в щели между шторами. Крохотные садики перед домами не помешают ей перегнуться через невысокую калитку и постучать в окно. Но какой идиоткой она будет выглядеть, постучав в чужую дверь, если за ней увязался какой-нибудь безобидный старикашка?

…шарк-топ-шарк-топ-шарк-топ-шарк-топ…

Незнакомец тоже прибавил шагу, чтобы угнаться за ней.

Она нащупала связку ключей в кармане пальто, сжала их в руке.

Оставалось пройти мимо всего двух домов – 47-го, где на окнах еще мелькали рождественские огоньки, и 49-го, около которого, словно пьянчуга, валялся мусорный бак, а потом мимо невысокой зеленой изгороди, в которой всегда застревал мусор, – и она будет дома.

– Ханна! – раздался голос позади. Боже, откуда он знает ее имя?

Она толкнула коленом калитку, в три прыжка взлетела к входной двери, приветливо мигнул огонек сигнализации, вытащила ключ, вставила его в замок. Голос снова окликнул ее:

– Ханна, постой, прошу тебя, мне нужно поговорить с тобой!

И тут внезапно случилось самое странное: она узнала его. Не повернув до конца ключ, она обернулась через плечо.

– Робин?

Он стоял на тротуаре, засунув руки в карманы. Лицо было скрыто тяжелым темным капюшоном.

Внезапный порыв ветра налетел на них обоих, поднял в воздух уличный сор. Он кивнул.

– Робин, это ты? Боже, Роб, как ты меня напугал!

– Прости, – пробормотал он. Это было на него не похоже. Тот Робин Сондерс, которого она знала, никогда не стал бы извиняться. Впрочем, выглядел он так, словно ночевать ему приходилось где попало, и пахло от него соответственно. Присмотревшись, она заметила, что на нем мятые спортивные штаны, кроссовки порваны сзади – увидеть прежнего Роба в чем-то подобном было невозможно. А воняло от него так, что дышать было трудно. – Я вот зачем пришел, – продолжил он. – Хочу попросить прощения. За все.

– Ну… – Она не могла найти нужных слов. – Ну, хорошо.

Ханна повернула ключ, начала открывать входную дверь.

– И еще! – добавил он, делая шаг в ее сторону, но, кажется, тут же пожалел о своей поспешности, отступил назад, пряча в тени голову. Или всего себя. Она все еще не видела его лица. – Хочу сказать, что я сделал для тебя кое-что. Подарок. Чтобы загладить вину.

Она продолжала открывать дверь, одновременно придерживая ее.

– Ты сделал для меня… что? – Она не понимала того, что он говорит. – Я не видела тебя полгода, и вот ты явился, и… Прости, что? Какой подарок? О чем ты?

– Прошу тебя…

Новый порыв ветра на мгновение откинула его капюшон. Он потянул его назад, но она успела заметить его лицо, охнула и попятилась. Казалось, что Робина поразила болезнь, пожирающая плоть. Вся кожа была в небольших глубоких язвах, между которыми поблескивали белый шрамы, если только… О боже, неужели это кость?

– Господи, Роб, что с тобой?

Он отступил, как можно ниже надвинув капюшон, и она заметила на его руках перчатки, словно болезнь, поразившая лицо, затронула и все тело.

– Прости, – проговорил он. – Мне не следовало приходить. Я ошибся.

Он повернулся, чтобы уйти, и Ханна отпустила бы его, однако в фигуре ее старого знакомого было что-то настолько жалкое и драматичное – это было совсем не тот надменный мужчина, которого она когда-то знала, – что она невольно почувствовала жалость и, вопреки возражениям рассудка, окликнула его:

– Постой!

Он остановился, сутулясь на холодном ветру.

– Я не могу тебя впустить, – сказала она. – Уже слишком поздно, у меня сегодня был длинный день, и потом, это просто… Нет, не сегодня.

– Понимаю. – Мимо проехал автомобиль, и он попытался спрятаться от света фар.

– Приходи завтра, поговорим.

Он кивнул.

– Я должна знать… – Она замолчала. Обсуждать это здесь, на пороге дома… Нет, это слишком. – Нам нужно поговорить.

Вышло неловко, но ничего другого она не могла предложить.

– Спасибо, Ханна, – пробормотал он, уходя.

Она вошла в дом, заперла дверь, тут же бросилась в комнату и попыталась в щель между шторами разглядеть, не стоит ли он на улице, не прячется ли в тени соседней изгороди. Однако никаких сомнений в том, что Робин ушел, не было. С облегчением вздохнув, она бросила сумку в прихожей и прошла в узкую кухню-столовую, где, как она помнила, на столе оставалась недопитая бутылка красного вина. Налив полный бокал и прихватив бутылку с собой, она вернулась в гостиную, села на диван и застыла, глядя перед собой в чистой, аккуратной тишине своего пустого дома.

– Черт, – негромко сказала она.

Потягивая вино, Ханна взяла телефон и стала листать Инстаграм.

Говорят, неделя – долгий срок в политике, однако полгода в соцсетях – это целая геологическая эра.

Она удалила все его фотографии, и те, где они были вместе – их было немного, как и свиданий, но они сохранились в постах ее подруг, вместе с поздравлениями, типа «Он ВЕЛИКОЛЕПЕН тебе ПОВЕЗЛО», «Да ладно, он наверняка гей» и «А нет ли у него брата»? Следовало признать, тогда он был фантастически хорош собой: карие глаза, стильно растрепанные темные волосы, безупречная кожа цвета корицы, и тело – спортивное, но не слишком мускулистое. До встречи с Робом она встречалась с мужчинами, чьи представления о застольной беседе сводились к разговору о себе самом. О том, что им не нравилось в их работе, футбольных командах или любимых телепередачах, названий которых она даже не слышала. Она была так удивлена, встретив парня, который действительно проявлял к ней интерес и старался понравиться ей, что приняла его тщеславие за уверенность в себе и не обращала внимания на тревожные сигналы, пока едва не стало слишком поздно.

Листая экран со знакомой смесью смущения и чувства вины, она вдруг почувствовала легкий зуд на левом колене, и поняла, что уже некоторое время, сама не замечая, расчесывает его. Кожа покраснела и шелушилась, серебристые чешуйки сыпались на диванные подушки.

– Ну ты и дрянь, – сказала она себе. – Опять взялась за старое. – Смахнув чешуйки, она поднялась наверх, в ванную, за баночкой «Дермалекса».

С Робом она познакомилась в частной дерматологической клинике на Хагли-род[18], где проходила обследование по поводу псориаза – об этом она ему, естественно, говорить не стала. Ведь псориаз – это некрасиво и стыдно, и проявляется он лишь в некоторых местах (у нее – на локтях и коленях), которые легко скрыть, и вообще – с какой стати, она должна рассказывать красавцу, сидящему рядом с ней в приемной, о том что находится здесь потому, что шелушится и осыпается словно отвратительный тролль? Она соврала, что ей нужно проконсультироваться насчет подозрительной родинки… Он достал телефон и показал ей забавную картинку: парень на приеме у хирурга, а на плече у него что-то маленькое и пушистое в тренче и черных очках. Они вместе посмеялись. Оказалось, что Робин тоже пришел удалить родинку, он даже показал ей едва заметное пятнышко слева на подбородке. С ее точки зрения – ничего заслуживающего внимания, но она ведь не врач, Роб тратит свои деньги, как хочет, и кто она вообще такая, чтобы судить? Он спросил ее, что она собирается делать после приема и не разрешит ли пригласить ее на чашку кофе, и она хотела отказаться – он ведь явно был не из ее лиги – но вдруг почувствовала, что маленькая, но отважная часть ее души готова рискнуть, кивнула и сказала, что ей будет очень приятно, спасибо.

Так что сначала был кофе, a через неделю ужин, и еще три ужина, а потом концерт в Симфони-холле. Роб работал старшим кредитным аналитиком в крупном международном банке, переместившим свою британскую штаб-квартиру из Лондона в Мидлендс, и она уже представляла себе, как пригласит его к своим родителям, ведь он был именно таким привлекательным и успешным молодым человеком, который, по мнению ее матери, должен повести ее засидевшуюся в девицах дочку к алтарю; именно таким перспективным зятем, который мог бы покритиковать тестя за его правые убеждения, ловко разжигаемые «Дейли Мейл», и тот бы его не осудил.

Фотографии их свиданий иногда призраками всплывали в комментариях к постам ее подруг. Ее преследовали отрывки полузабытых разговоров. По коже пробегали мурашки, когда она вспоминала прикосновения его руки, когда он помогал ей выйти из такси, или ноги, когда они сидели рядом на концерте. Роб всегда относился у ней с вниманием и уважением, однако теперь, глядя на те же снимки, она замечала намеки на то, что скрывалось за ними – темные пятна на гладком фасаде его обаяния. То, как на каждом снимке он чуть-чуть наклонял голову в одну и ту же сторону, как будто знал, что этот ракурс – самый выгодный. И то, как в конце одной поездки на такси к ней домой, когда она положила голову ему на плечо, он брезгливо и с явным неудовольствием смахнул волос, оставшийся на рукаве его пиджака.

Он хорошо скрывал свою натуру, но был самодовольным и тщеславным. Однако до какой степени – она не понимала до того самого раза (первого и последнего), когда согласилась поехать к нему домой.

Они целовались в прихожей, одна его рука лежала на нее ягодицах, другая уже тянула молнию вниз, однако она сумела оторваться от него, чтобы спросить, где ванная комната. Женские секреты, пояснила она, надеясь, что ее слова сойдут за милое кокетство, но опасаясь, не слишком ли пафосно это прозвучало. Улыбнувшись, он показал ей, куда пройти, и сказал, что будет в гостиной и приготовит что-нибудь выпить.

Ванная комната, как и вся квартира, и ее хозяин, была элегантной и дорогой. Насадка на душ была диаметром с тарелку, пол из натурального мрамора, хромированные краны, большой зеркальный шкафчик над раковиной. Закончив свои дела, она, движимая исключительно жгучим любопытством, заглянула в шкафчик. Она не признавалась себе, что ищет свидетельства присутствия другой женщины, но облегченно вздохнула, когда ничего такого не нашла. Зато она обнаружила настоящую пещеру Аладдина, полную мужской косметикой. Увлажнители, салфетки, бальзамы, скрабы, средства для химического пилинга, сыворотки для лица, кремы-депиляторы, матирующие сыворотки, угольный очищающий гель для умывания и нечто под названием «Гидроэнергетическая система “Анти-усталость”». Целая полка сверкала стальными инструментами, которым позавидовал бы любой хирург: ножницами, пинцетами, кусачками, триммерами для ногтей, приспособлениями для удаления угрей, бритвами (безопасными и одноразовыми). А на самом верху стояло нечто вроде головы робота с проводами и батареей – она вполне могла бы стать частью костюма на Хэллоуин. Должно быть, Робин надевал эту маску ночью. Хорошо бы, если не каждую ночь – Ханна подумала, что если проснется и увидит это, то разбудит криком всех соседей.

Тут она плавно перешла к мысли о том, что скоро окажется в его постели, и вышла из ванной, чтобы продолжить с того места, где они остановились. Через десять минут они уже сидели на диване. Она запустила пальцы в его волосы, ее губы впились в его, он запустил руку ей под платье и провел по задней поверхности бедра. Она положила колено на его бедро, и его рука оказалась под ее коленом раньше, чем она осознала, куда направляются его пальцы и что они там нащупают. Вспышка страха ослепила ее в тот самый момент, когда он возмущенно вскрикнул.

– Что это, черт возьми? – резко спросил он, отшатываясь.

Покраснев от смущения, она отодвинулась на другой край дивана и опустила подол.

– Сухая кожа – пробормотала она. – Спасибо, что напомнил.

Волнение перед первым свиданием после долгого перерыва вызвало неприятный побочный эффект: псориаз обострился. «Дермалекс» помогал держать болезнь под контролем, но скрыть шелушащуюся кожу, которой Роб уже коснулся, было невозможно. Кожа зудела, но это было ничто, по сравнению со жгучим унижением.

– Это не просто сухая кожа, – обвиняюще бросил он, глядя на серебристую чешуйку, лежавшую между ними на диване. Глядя на свою руку, он сдавленно пробормотал:

– Обожемой! – и рванул в ванную комнату, где немедленно полилась вода.

– Знаешь ли, это не заразно! – крикнула Ханна. Чувство унижения сменилось гневом. – Боже, Роб, что с тобой не так?

– Со мной?! – донеслось из соседней комнаты. – А как насчет тебя? Что это, Ханна? Ты больна… Чем?!

Она собрала свои вещи и направилась к выходу, но, оказавшись возле открытой двери в ванную комнату, замедлила шаг. Стоя у раковины, Роб лихорадочно скреб руку.

– Это псориаз, понял? – бросила она. – У меня чертов псориаз. Успокоился теперь?

Застонав, он принялся еще энергичнее тереть кожу.

– Почему ты не сказала, что больна этой гадостью? – потребовал он ответа. – Как ты могла так обмануть меня?

Очарование и интеллигентность исчезли из его голоса. Он вопил, как обыкновенный пьяный придурок, вывалившийся из клуба на улицу.

– Обмануть тебя?! – в груди Ханны взорвалась бомба, начиненная гневом и унижением. В душе вспыхнула ярость. Болезнь, в ее случае не слишком тяжелая, превратила ее жизнь в кошмар. Особенно плохо было в школе. Хуже всего – на уроках физкультуры. Ее изощренно травили, давали обидные прозвища. Чаще всего ее называли «Коростой». Сыпали на голову кукурузные хлопья, в тарелку подбрасывали карандашные стружки. Распускали слухи, что ее болезнь распространяется половым путем, и она заразилась, потому что была шлюхой. В Сети в выражениях вообще никто не стеснялся. Ханна думала, что все это осталось в далеком детстве, но перед ней опять возникло лицо мелкой жестокости, на сей раз в чуть более благопристойном виде. Ярость разгоралась все жарче, распространяясь от пупка, воспламеняя все чрево. Она обливалась потом.

– Ты не знаешь, что такое уродство! – взорвалась она. – Не знаешь, как живется человеку, когда с него сыплются эти чешуйки! Впрочем, надеюсь, ты заразишься. Надеюсь, что всякий раз, глядя на себя в зеркало, ты будешь думать о том, как ты уродлив. Надеюсь, ты будешь замечать каждое пятнышко и веснушку, и это будет сводить тебя с ума, и ты начнешь срезать их со своей кожи!

Пылавший в ней огонь волной взметнулся до самой макушки, опустился в ступни, а потом выплеснулся наружу и ударил в Роба. Ханна стояла опустошенная, ошеломленная, не в силах даже дышать. Она не стала ждать реакции Роба и выскочила из квартиры. Теперь стыд снова стал сильнее гнева.

С тех пор она не видела Роба и ничего о нем не слышала. Допив вино, она заставила себя отправиться в постель и долго лежала без сна, гадая, не стоит ли он на улице в темноте, не следит ли за ее домом. Глядя на снимки в телефоне, она видела его изуродованное лицо, освещенное светом уличного фонаря. Неужели он исполнил ее пожелание? Бабушка рассказывала о том, на что способны женщины в ее семье, но Ханна, конечно же, ей не верила. Смешно даже думать, что она прокляла Роба.

Она снова стала перелистывать фотографии, перечитывать комментарии и свои ответы, поеживаясь от самодовольного тона, каким она хвасталась приятельницам. Поглядите на меня! Видите? Я пользуюсь успехом!

Роб был тщеславным, помешанным на своей внешности, но разве она сама не поощряла его? Но все, что теперь она могла сделать для него – дать ему возможность объясниться.

На следующее утро она позвонила на работу, сказала, что заболела, и стала ждать. Она даже не осознавала, с каким напряжением ждет, пока не раздался неуверенный стук во входную дверь. Но от этого тихого и робкого стука ее буквально подбросило на месте, как от удара током. Сквозь матовое стекло в двери она видела расплывчатый силуэт. Роб топтался на крыльце. Она замерла, коснувшись дверной ручки. Она могла не открывать, могла прикинуться, что ее нет дома, и надеяться, что все откровения, которые он принес с собой, сгинут вместе с ним. Но она должна была узнать, что произошло. Должна узнать, нет ли в том, что с ним случилось, ее вины. Ханна открыла дверь.

Роб стоял подняв капюшон, не пряча увечья, которые было прекрасно видно при ясном утреннем свете. Напротив, судя по тому, как он держался, было очевидно, что он не собирался ничего скрывать от нее. Боже, что стало с его лицом! Его щеки и лоб… Редкие клочки кожи между пучками открытых мышц и сухожилий… Желтые и красные прожилки, участки обнаженной кости… Все это было реальностью, а не плодом ее воображения. Век не было: обнаженные глазные яблоки были обращены к ней. Ханна была поражена тем, что он не ослеп. Его губы (ее затрясло, когда она вспомнила их прикосновение) напоминали резиновые жгуты, вместо носа образовалась дыра, окруженная обломками хрящей. Изуродовано было не только лицо, кожа за воротом грязного, покрытого пятнами поло… Неужели все его тело стало таким?

Теперь понятно, почему прошлой ночью его голос звучал так глухо и гнусаво. Роб был похож на примитивную модель человека на выставке «Мир Тела», вылепленный корявыми пальцами любителя при помощи даже не скальпеля, а крышки от ржавой консервной банки.

С такими травмами он должен был лежать в реанимации, но он стоял перед ней. Его губы растянулись – очевидно, это должно было означать улыбку. Увидев обычно скрытое от глаз движение мышц, в результате которого возникала эта улыбка, Ханна едва не захлопнула дверь.

– Привет, – проговорил он.

– Роб-Робин, – едва сумела выдавить она.

– Понимаю тебя, – он указал рукой на свое тело. На руках у него были хирургические перчатки лавандового цвета. Должно быть, его руки находились в таком же ужасном состоянии. Она попыталась забыть ласковые прикосновения этих пальцев. – Боюсь даже представить, на что я похож.

Ханну перекосило.

– Спасибо, что разрешила мне снова прийти, – продолжил он. – Не осудил бы тебя, если бы ты велела мне убираться.

Это было уж слишком. Ханна подумала, что Роб явно не в своем уме. Дверь по-прежнему оставалась на цепочке.

– Но что… – она осеклась, судорожно сглотнула, начала снова. – Роб, что ты с собой сделал?

– Что я сделал? Ничего, теперь я это знаю. Это твои слова, Ханна, заставили меня так поступить с собой.

– Ну, нет, – Она решительно тряхнула головой и начала закрывать дверь. – Моей вины тут нет.

– Конечно, нет! Я хочу сказать тебе совсем другое! Прошу тебя! – Она попыталась захлопнуть дверь, но он успел сунуть ногу в щель. Она все равно попыталась закрыть дверь, он скривился от боли, но промолчал.

– Я вызову полицию, – предупредила она.

– Ханна, – взмолился он, и тон, которым он произнес ее имя, обнажил его больше, чем отсутствующая кожа. – Ты была права! Ты имела полное право сказать мне то, что сказала! Когда ты ушла, я долго и строго рассматривал себя. И видел одно только уродство. В каждой родинке, в каждой поре кожи, в каждой морщинке. Я видел только их, они были повсюду, и я понял, что должен срезать их с себя, и сделал это. Я поступил так, потому что ты приказала мне! Я не мог остановиться. Я резал и резал, пока совсем не избавился от них. Прошу, ты должна понять. Ты должна увидеть!

– О, я прекрасно вижу, – сказала она. – И убери ногу. Иначе, черт побери…

– Нет! – Он навалился на дверь, порвал цепочку, переступил через порог и оказался в ее прихожей, наступая на нее, выставив вперед изуродованные руки в хирургических перчатках. Вскрикнув, она бросилась бежать, но даже в таком состоянии он оказался быстрее. Он догнал ее возле лестницы и обхватил руками. – Я не хочу причинять тебе боль, – проговорил он, прерывисто дыша ей в ухо. – Но не могу допустить, чтобы ты оставалась в неведении. Ты же сама это сделала, и в душе ты это знаешь. Ты заставила меня калечить себя. Только пойми меня правильно! – поспешил добавить он. – Ты поступила справедливо, но ты должна увидеть все это. Можешь бежать, можешь вызвать полицию, если тебе так хочется, но когда они приедут, меня уже давно здесь не будет, и ты ничего не узнаешь. Но ты можешь пойти со мной. Я прошу только час твоего времени. А потом ты меня больше никогда не увидишь. Клянусь.

Он отпустил ее.

Она побежала.

Но оказавшись в кухне, взявшись за ручку задней двери, остановилась, застыла на месте и обернулась. Роб не преследовал ее. Похоже было, что все силы он истратил на то, чтобы вломиться к ней и поймать ее. Теперь он стоял, привалившись к стене, дрожа от боли и хватая воздух ртом. Она могла запросто выскользнуть наружу и вызывать полицию, могла взять нож и выгнать его из своего дома. Ханна не сделала ни того, ни другого. Осторожно ступая, она вернулась к нему и произнесла:

– Всего один час.

Он кивнул так, будто у него не было больше сил говорить, и, пошатываясь, направился к выходу из дома. Она последовала за ним.

Роб привел ее в свою прежнюю квартиру. Они шли боковыми улочками и переулками, где было меньше народа – он прикрывал лицо неким подобием шарфа, – а потом какими-то задворками вышли к лестнице, которая вела к задней двери его дома. Она удивилась, увидев, что он все еще живет на старом месте. Она думала, что Роб, пораженный этим странным безумием, должен был стать бездомным, но вдруг сообразила, что ничего о нем не знает. Квартира вполне могла быть собственностью Роба, и ему не нужно было работать, чтобы платить за нее. Ведь работать в своем нынешнем состоянии он не мог.

Она подумала, что действительно не знает о нем ничего важного. Неужели она встречалась с ним лишь потому, что он был привлекательным и проявлял к ней внимание, и они хорошо получались вместе на снимках, которые нравились ее подругам и понравились бы родным? Неужели она была такой же неглубокой и поверхностной, как он?

Оказавшись внутри, она сразу поняла, что за домом он не следит. Она помнила чистые, изящно обставленные комнаты, а теперь квартира была завалена мусором, и воняло тут, как на свалке.

– Понимаешь, я просто не мог выбросить это, – пояснил он, ведя ее за собой по коридору, заваленному стопками старых газет. Какие-то мелкие твари шарахнулись в тень, напуганные их появлением. – Это значило бы изменить всему, что я узнал.

– И что же… что ты узнал? – спросила она, осторожно пробираясь вперед.

Он оглянулся, блеснув глазами, лишенными век.

– Я узнал, каким человеком я был, – ответил он и повел ее дальше. – Тщеславным и пустым. Я был занят только исключительно своей внешностью и не хотел видеть внутренне уродство. Ты заставила меня понять это, заметить в себе это уродство, чтобы я смог вырезать его из себя. Но как можно выбросить часть себя самого? Это было бы еще худшей изменой.

Они оказались в дверях ванной комнаты, последнего места, где она видела его прежним. Он в ужасе оттирал кожу, глядя на свое отражение в зеркале. В скудном свете, проникавшем сквозь испачканное темной краской окно, было видно, что хромированные краны потемнели, плитки пола заляпаны засохшей кровью, a фарфоровая раковина покрыта ржавым потеками. Зеркальный шкафчик был на месте… Наверное, это был единственный чистый предмет во всем доме. Он был тщательно вытерт.

Вокруг раковины и на полу валялись ржавые окровавленные инструменты, которыми он срезал с себя всю мерзость, на которую ее проклятие открыло ему глаза. A с крепления душа на самой обыкновенной вешалке висело нечто похожее, как ей сперва показалось, на рваный мешок для одежды… или на сброшенную оболочку чудовищного насекомого.

– Вот, – прошептал он, отворачиваясь, как будто даже смотреть на этот предмет было для него невыносимо. – Теперь видишь?

Она видела.

Перед ней был желтоватый, старательно склеенный, скрепленный обрезками ногтей мужской костюм из потемневших бугристых клочков кожи. Некоторые фрагменты можно было узнать, тем более, что почти все они находились на своем месте – вот веко, вот сосок, а вон там кожа, снятая с костяшек пальцев, – отвратительное сочетание лоскутов кожи в запекшейся почерневшей крови. Ханна в ужасе попятилась, зажимая руками рот.

– Я срезал с себя это уродство, однако мне пришлось собрать все воедино, чтобы увидеть себя таким, каким меня видела ты.

И она посмотрела на мышцы и сухожилия его лица, свидетельства физических мучений, которым он подверг себя в наказание за тщеславие – и вдруг поняла красоту его предложения, глубину благородства, которую открыли его страдания.

И когда он протянул к ней руки, она не отшатнулась, но сама пошла в его объятия и поцеловала. Роб чуть слышно охнул; на его теле не было кожи, и ее прикосновения причиняли боль, но он позволил ей провести руками по его мягкой плоти, бархатным мышцам, гладкой поверхности обнаженных костей.

– Прости меня, – проговорила она, с удивлением чувствуя слезы на своих щеках. – Прости, что заставила тебя сделать это с собой.

– Я не жалею. Просто… – он замолчал.

– Что – просто?

Слабый шепот, его дыхание на ее щеке:

– Это больно.

Прижавшись к Робу всем телом, она почувствовала исходящий от него жар. Но не жар болезни, хотя, видит бог, он давным-давно должен был умереть… Этот жар был ей знаком. Это была та самая ярость и боль, которую она метнула в него в тот день, когда шесть месяцев назад он опозорил и унизил ее. Этот жар до сих пор оставался в нем, поддерживая в нем жизнь и заставляя калечить себя. Роб привел ее сюда не только для того, чтобы показать, чем обернулось ее проклятие. Каждая измученная жилка в его теле жаждала освобождения. Не он был здесь чудовищем.

– Мне так жаль, – проговорила она, рыдая, извлекая из него и принимая в себя обратно этот огонь, помещая его в неторопливо пульсировавший махровый цветок позади пупка, где ему и надлежало быть. Роб вздохнул и обмяк в ее объятьях. Она взяла его на руки – потому что огонь дал ей силу, и потому что пришло время и пора было начинать учиться использовать эту силу для чего-то лучшего. Она поцеловала Роба на прощание, отнесла его тело в спальню, и оставила в темноте, обнаружив, что даже в темноте отчетливо видит его.

Здесь, у себя дома, он светился.

Джеймс Брогден

Фейт и Фред[19]

Они нашли черепа на третий день после начала ремонта. Оуэн ударил по стене из гипсокартона кувалдой, которую вручил ему подрядчик, Лысый Джим, со следующими словами:

– Круши, парень.

От слова «парень» Оуэн чуть не взвился, ему ведь было уже почти тридцать, однако рукоять видавшей виды кувалды в его руках, одетых в перчатки, доставила ему такое тактильное наслаждение, что это заставило забыть о гордости. Битва со стеной приносила глубокое удовлетворение: сильный замах, протестующий хруст дешевой панели под ударом неровной металлической головки и прокатывающаяся по рукам волна отдачи.

Облако пыли и мелких обломков поначалу мешало видеть. Свет из больших находившихся позади окон, постепенно проникал в созданное Оуэном неровное отверстие. Раньше здесь было что-то вроде встроенного шкафа. Прежний владелец заложил его и место пропадала без толку, а Оуэн собирался использовать каждый дюйм фермы Колдвер. Эти обшарпанные комнаты он превратит в дом того, кто будет готов заплатить.

Лысый Джим похлопал его по плечу: это означало, что пора сменить тактику. Оуэн неохотно вернул ему кувалду. На смену грубой силе должны прийти легкие прикосновения мастера.

Лысый Джим приставил инструмент к стене, выбрал молоток полегче и принялся обрабатывать края отверстия, но вскоре в испуге отшатнулся назад:

– Проклятье!

– Что там? – щурясь, Оуэн шагнул в облако пыли. Между металлическими прутьями что-то поблескивало. Он достал из кармана армейских штанов телефон, и включил фонарик, чувствуя присутствие Лысого Джима за спиной.

Из старой металлической клетки, сделанной из плоских железных полос, на него смотрели два человеческих черепа. Клетка стояла на простом деревянном столе.

– Вот дерьмо! – негромко сказал Оуэн, обводя лучом нишу.

Он наклонился вперед, вдохнул гнилой запашок и сразу пожалел, что не надел респиратор. На столе перед клеткой лежала белая карточка, покрыта толстым слоем пыли.

Оуэн осторожно протянул руку и взял карточку. На ней каллиграфическим почерком с завитушками было написано:

Это Фейт и Фред.

Не выноси их из дома, нет!

А не то завопят.

– Ну мы и влипли, – сказал Лысый Джим, пробежав текст глазами.

Он подошел к двойным окнам, откуда лился майский солнечный свет, и достал из одного из многочисленных карманов своего комбинезона обшарпанный мобильник.

– Вызову-ка я копов.

– Что?

– По-твоему, я в первый раз нахожу такое непотребство в старых халупах? – Он покачал головой. – Производственный риск.

– И что копы сделают?

Лысый Джим сдвинул на затылок каску, посмотрел сквозь стекло на ровные зеленые поля и синий край далекого берега.

– Заберут твоих новых друзей на исследование. Будут задавать вопросы. Притащат экспертов. Придется писать бумаги. Такой геморрой начнется…

Его слова смутили Оуэна. Он представил себе, как комнату опечатают, а все его планы будут нарушены. Новость распространится в округе, в потом, как вирус, – в Сети. Он заметил, что Лысый Джим старается держаться подальше от дыры в стене и уныло посматривает на нее.

Если жуткая находка взволновала даже этого громилу, как отреагируют другие рабочие? Или возможные покупатели?

Шанса на ошибку у Оуэна не было. Новая страница его жизни перевернута совсем недавно, и слишком многие будут рады увидеть, как он снова опростоволосится.

– А я обязан кого-то извещать об этой находке?

Лысый Джим отвернулся от мирного пейзажа, и жестким взглядом посмотрел прямо в глаза Оуэну, но промолчал, оставляя дверь для продолжения разговора открытой. И Оуэн в нее рванулся.

– В девятнадцатом веке здесь был салон развлечений, но его уже лет сто как не существует. Это же не сериал «Место преступления: Холдернесс»…

Лысый Джим кивнул, позволив Оуэну продолжать.

– Если я хорошенько заверну оба эти предмета и выброшу, то ничего и делать не придется. – Он полез за кошельком. – Почему бы вам не отдохнуть до конца дня?

Отсчитав шесть пятидесятифунтовых бумажек, он протянул их Лысому Джиму. Тот задумчиво посмотрел на деньги, но не шевельнулся. По лбу Оуэна побежала струйка пота.

– Ну что ж, – сказал наконец подрядчик, – хозяйка будет рада пообедать в ресторане. – Он ткнул пальцем в сторону пролома: – Имей в виду, когда я вернусь, этого здесь быть не должно.

Сунув деньги в задний карман комбинезона, он направился к двери, грохоча башмаками по доскам. На пороге он остановился и добавил:

– Тэдди… Тадеус Ограм, который держит «Гадючий Узел». Его семейка знает обо всем, что здесь было со времен Потопа. Возможно, ему что-то известно о…

И он кивнул головой в сторону проблемы.

Оуэн смотрел на пылинки, танцующие в солнечных лучах, проникавших в нишу и проходивших сквозь черепа – в пустых глазницах будто снова засверкали глаза. Он почувствовал, как по коже бегут мурашки. Черные щели между пожелтевшими зубами насмехались над ним.

– Я все улажу, – пообещал он.

Лысый Джим вышел из дома, и Оуэн услышал, как он подзывает Роджера и Длинного Джима. Зазвучали голоса, захлопали двери, автомобили покатили по длинной аллее к главной дороге.

Оуэн подошел к тому месту, где Лысый Джим оставил молоток и принялся обрабатывать края бреши, отчаянно ругаясь при этом – стравливая пары.

Когда отверстие расширилось настолько, что через него можно было вытащить клетку, он запыхался. С трудом протиснулся в замкнутое пространство, зацепил согнутыми пальцами острые края металлической решетки, попытался поднять ее и вытащить в неровный пролом, упираясь ногами в нижнюю часть панели.

Остаток стены с грохотом рухнул, Оуэн упал лицом вперед в нишу, на клетку, и столкнул ее со стола.

Он весь оказался в нише, ударился лицом и грудью об острый край клетки. Из глаз посыпались искры. Черепа под ним весело стучали друг о друга как бильярдные шары.

Оуэн вскрикнул от страха и боли, затхлый запах прошлого века и несвежих тайн попал в его легкие. Придя в ярость, он вскочил, размахивая руками и ругаясь на чем свет стоит.

– Ну, как всегда, черт бы все побрал! – заорал он, вытаскивая клетку из пролома, и с грохотом швырнул ее на землю… Несколькими энергичными пинками он отпихнул отвратительный предмет к противоположной стене. Черепа внутри клетки переместились, и он увидел на полированной кости россыпь красных капелек.

По его лбу что-то стекало. Видимо, он порезался. Он прикоснулся ко лбу, увидел на пальцах ярко-алую кровь, и его старая фобия вновь ожила. Грудь сдавило, ноги стали как огромные переваренные макаронины.

Нужно было срочно выйти на воздух.

Оуэн сделал несколько неуверенных шагов к двери и потерял сознание.

* * *

Очнулся он уже в сумерках, от боли.

Осторожно ощупал предплечья, пошевелил ладонями, которые приняли на себя его вес при падении: кости целы, небольшие ссадины, но, к счастью, ни растяжений, ни переломов. Оуэн сел. Ступни и ноги были в полном порядке, однако лоб пульсировал от мучительной боли, и правая ключица тоже подавала сигналы бедствия. Осторожно прикоснувшись к виску, он нащупал запекшуюся ранку. Несколько раз глубоко вздохнул, со свистом втягивая воздух, и почувствовал, как его охватывает знакомый ужас, а вместе с ним отвращение к собственной слабости. Хлынул поток неприятных воспоминаний: о том, как младшая сестра Поппи защищала его в школе от хулиганов, узнавших, что Оуэн падает в обморок от любого пореза; о том, как он избегал конфликтов, прячась и прикидываясь больным; как превратился в циничного мелкого подлеца, научившегося передразнивать других и откалывавшего идиотские шутки, чтобы рассмешить приятелей; как подростком безжалостно издевался над Поппи, изводил ее, чтобы она стала такой же слабой, как он.

Обхватив голову руками, он негромко застонал, потому что воспоминания причиняли больше боли, чем ссадина. Наконец, отвернувшись от прошлого, он обратился к настоящему.

Комната тонула в глубокой тени, весь мир словно погрузился в сиреневую тишину. Птицы уже исполнили ежедневную песню прощания с солнцем.

Оуэн посмотрел на брешь в стене, черное пятно, из которого, казалось, в комнату льется тьма. Он не знал, что полагается чувствовать при сотрясении мозга, но готов был предположить, что именно это с ним и случилось. Эти два слова всегда производила на него неприятное впечатление, особенно когда их произносили по телевизору озабоченные доктора, светя карманным фонариком в глаза потерпевшим.

Опираясь на колено, он попытался плавно встать. Комната накренилась и расплылась, и он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Клетка оставалась в тени, видно было только светлый отблеск на решетке.

Салфетка с черепом, хмуро подумал Оуэн, странный смешок защекотал во рту, но так и не вырвался наружу, не нарушив душную тишину.

Дитя города, Оуэн был не в ладах с пронзительной тишиной, наполняющей фермерский дом. Особенно по ночам. Но еще хуже были внезапные незнакомые звуки, вырывавшие его из тягостного полусна: тявканье лисы, писк летучих мышей, отправившихся на охоту; уханье сов, обменивавшихся новостями. А когда он выходил из дома, чтобы покурить, и его уже окутывал успокаивающий сигаретный дымок, в небе непременно возникали какие-нибудь темные силуэты. Или мелькали над самой землей. По мнению Оуэна, жизнь в деревне слишком неправильная и странная. Он жил отшельником в спальне на втором этажа, и большую часть времени проводил в наушниках, слушая музыку и подкасты, или глядя фильмы.

Все что угодно, чтобы нарушить жутковатую тишину.

Подойдя к клетке, он перетащил ее из темноты на освещенные луной квадраты, прочерченные тенью оконных переплетов. Спереди на клетке был крючок.

Оуэн откинул его, открыл дверцу и задумался, что делать дальше.

Он хотел прикоснуться к черепам, но его пальцы сами собой попытались спрятаться, сжавшись в кулак.

– Мужайся, – прошептал Оуэн и тут же рассердился на себя. Сколько раз он слышал этот призыв от отца.

Он заставил себя протянуть руку и достать из клетки один из черепов. Тот оказался прохладным и удивительно крепким на ощупь. Нижняя челюсть была примотана к черепу медной проволокой. Оуэн почему-то решил, что это Фейт. Оставив ее на широком подоконнике, он вынул из клетки ее брата.

Поставив Фреда рядом с Фейт, Оуэн задумался: а почему, собственно, он решил, что они родственники? Он попытался заглянуть в темные глазницы, до краев полные тайн.

– Ну, что скажете?

Они молча смотрели на него и улыбались. За окном, промелькнули две тени.

Да включи наконец свет, идиот!

Оуэн бросился к выключателю, но в желтом свете лампы, болтавшейся под потолком, все стало еще хуже. Комнату будто затопило желчью.

Тем не менее Оуэн увидел молоток – на том самом месте, где тот выпал из его руки. Он подхватил инструмент, и его тяжесть придала ему уверенность. Шагнув к черепам, он взмахнул молотком перед ним – для тренировки и словно бы угрожая.

Никакой реакции.

Он помедлил, пытаясь придумать способ получше. Ему казалось, что эти давно умершие люди заслуживают более достойного обращения. Впрочем, многие умирают в одиночестве, забытые, без погребения. Его собственный внучатый дядя Спенсер скончался в этом самом доме, и его хватились только через месяц. Именно так дом Оуэну и достался.

Они свою жизнь прожили. А теперь он хочет прожить свою – ту, в которой он станет старшим братом, которого Поппи сможет уважать.

Размахнувшись, он обрушил молоток на череп Фейт, осколки костей брызнули во все стороны. Хохотнув, он раздробил на мелкие кусочки и Фреда.

Принес совок, подмел осколки и высыпал их в черный мусорный мешок. Потом перенес клетку в спальню, накрыл темной тканью и поставил на нее свою подержанную лампу. Оуэн вышел наружу, под усыпанный безжалостными звездами небосвод, и направился к мусорному контейнеру. Затолкав мешок с обломками костей поглубже, он, посвистывая направился к дому.

* * *

Приснившиеся ему Фейт и Фред оказались подростками-близнецами, темноглазыми, с курчавым темными волосами. На смуглой от загара коже остались следы пыток и побоев. Они стояли под грубо сколоченной виселицей, с петлей на шее. Яростный взгляд подбитых глаз Фейт жег магистрата, стоявшего перед толпой вопивших горожан.

– Обадия Кризер, поклявшийся заботиться о нас и защищать нас, знай: никто из твоих потомков не узнает процветания. Ты от нас никогда не избавишься. Мы будем вечно напоминать всемогущему Богу о твоих грехах.

Жуткий хруст двух переламывающихся шей был встречен ликующим воем толпы.

Лица присутствующих, искажаясь и меняя форму, превратились в надутые рожи – карикатуру на праведный гнев.

Оуэн, весь в поту, сел на постели. Хруст все еще звучал в его ушах, сердце отчаянно колотилось. Два голоса изливали свою муку и ярость.

Он вскочил в полном смятении, и в то же время полный решимости прекратить ужасный шум, источник которого находился где-то рядом, но не наверху.

Хлопнув ладонью по выключателю, он сунул ноги в тапочки и начал спускаться, включая повсюду свет, страстно желая прогнать тьму. И все это время его слух терзали крики, а пред глазами дергались тела двух детей, умиравших среди толпы зевак.

Эти крики нужно прекратить!

Оуэн едва не споткнулся о ящик с плиткой, стоявший посреди кухни, где царил полный беспорядок, но в последний момент заметил его, перепрыгнул и распахнул заднюю дверь.

В пронзительных воплях звучала подлинная мука. Собравшиеся из осколков, черепа Фейт и Фред стояли на пороге и кричали, не умолкая.

Столкновение реальности с невероятным заставило Оуэна пошатнуться.

Черепа продолжали гневно обращаться к небесам.

Оуэн в панике бросился к ним, схватил и отнес в кухню. Наступила тишина.

Тяжело дыша, он замер у открытой двери, вглядываясь в зловещую ночь. Холодное дуновение коснулось голых лодыжек. Посмотрев вниз, на черепа, которые он все еще держал в руках, он снова шагнул через порог, на двор. Крики возобновились.

Вернувшись в дом, Оуэн положил черепа на небольшой, заляпанный краской столик, которым приходилось пользоваться, пока ремонт в кухне не будет закончен.

Пронзительные вопли черепов стихли.

Оуэн долго рассматривал их, обдумывая следующий ход. Наконец он взял черепа, отнес у себе в спальню и положил обратно в клетку. Прикрыл ее плотной тканью и вернулся на кухню, чтобы варить кофе и ждать рассвета.

* * *

Лысый Джим не стал обсуждать с Оуэном вчерашние события, хотя и спросил, откуда у него пластырь на лбу.

Оуэн соврал про падение, ящик с плиткой и ночную вылазку на кухню, чтобы перекусить. Лысый Джим немедленно убрал ящик, а заодно прочитал ему лекцию о том, как опасно падать. После чего Лысый Джим с бригадой принялись за дело, следуя заранее составленному плану.

Работы должно было хватить еще на несколько недель, и каждый день грозил мелкими, но бесконечными проблемами и счетами, которые следовало оплатить. У Оуэна оставалось совсем мало времени, чтобы раздумывать о странном поведении черепов, но всякий раз, когда он отвлекался от дел, в его голове снова начинали звучать эти крики.

Он вздрогнул, когда завизжала циркулярная пила – подумал, что это опять завопили черепа, но оказалось, что это Роджер в наушниках обрезает доски для пола. Оуэн представил себе, как черепа близнецов тихо сидят под покрывалом в его спальне, прислушиваясь к звукам, с которыми новое поколение готовит этот дом для себя. Интересно, кому и как они досаждали, пока их не отправили в старый чулан? Сколько разговоров подслушали? Сколько людей занимались здесь своими делами, не зная, что за ними следят мертвые близнецы?

В тот вечер он съездил в «Гадючий узел» – небольшой, но уютный паб в соседней деревушке, уступивший некоторым требованиям двадцать первого века. Здесь был вай-фай и очень недурной местный сидр, но немногочисленные постоянные посетители, пожилые пары и холостяки, бдительно несли вахту на своих привычных местах.

Тадди, разменявший седьмой десяток, с крупным, в рытвинах носом и красными щеками, впился глазами в Оуэна, едва тот вошел, и направился к нему вдоль длинной лакированной стойки.

– Что будете? – неприветливо спросил он.

Оуэн заказал какую-то сладкую газировку, и торопливо добавил, заметив что кустистые брови Тадди поползли вверх от удивления:

– И себе что-нибудь.

– Вы племянник Спенсера?

– Да, внучатый племянник. Оуэн. Рад знакомству.

Тадди поставил перед Оуэном бокал, в котором звякнули льдинки.

– Не пьете?

Оуэн хотел увильнуть от прямого ответа, но подумал, что Тадди не проведешь.

– Да, я трезвенник. Организм не принимает.

Наливая себе виски, Тадди торжественно кивнул:

– Да, мужчина должен знать, где пределы его возможностей.

Оуэн воспринял это как тонкий намек на то, что «Гадючий узел» – не место для откровений, поэтому весь следующий час они обсуждали регби. Наконец наступила очередь местных легенд и сказок. Тадди уже выпил пару стаканов виски, и почти все посетители разошлись. Остался только невысокий пожилой человек в кепке, цедивший свои полпинты пива перед телевизором.

– Спенсер многое знал о здешней истории, – проговорил Тадди. – Мерзавец был еще тот, да упокоится он с миром. Читать любил. – Тадди покачал головой, словно эта привычка заслуживала осуждения. – Даже сочинил пару памфлетов.

– Что?

Оуэн видел дядю Спенсера всего один раз, когда ему самому было десять лет, и почти ничего не знал о нем.

– Они, наверное, до сих пор в его… в твоем доме. В библиотеке. Спенсер ими гордился.

Тадди неловко поднялся с табурета за стойкой, протянул руку к висячему колокольчику и дважды прозвонил:

– Джентльмены, время! Заканчивайте.

Доехав до дома по пустым, огороженным зелеными изгородями аллеям, и наскоро перекусив сэндвичем, Оуэн отправился в постель. Предварительно откинув ткань, заглянул в тюрьму и проверил, как там его узники.

Те не шевельнулись. И не издали ни звука.

Скрестив ноги, он уселся перед ними и подробно рассказал о поездке в паб.

* * *

Ночью ему снились Фейт и Фред – дети, жившие с матерью на ферме возле небольшой рощи. Дети играли в лесу под небольшим, ими же сооруженным навесом. Они развесили там всякие безделушки и пустяковины, которые нашли или сделали сами. У Фреда был настоящий талант вырезать фигурки из дерева. Они получались как живые – барсук, ворона, жаба, сестра или мать. Или его лесной отец. Фейт обладала неземным, божественным голосом. Когда она пела, даже птицы заслушивались.

Близнецы придумывали свои игры и напевы. Они завораживали бабочек и улиток. Играли с большой серой кошкой, которая отлично ловила мышей и часто приносила им в подарок задушенных птиц и грызунов. Дети хоронили их на своем небольшом кладбище, и помечали могилки крестами из прутиков. В своем зеленом соборе они устраивали выдуманные ими самими погребальные службы, распевая ангельскими голосами странные гимны. Когда небольшая семья приходила в деревню – это случалось очень редко, – за ней всегда тянулись шепотки.

* * *

Оуэн проснулся с тяжелой головой, отлежав плечо, и в отвратительном настроении. Он уже догадывался, что за трагедия произошла с этой семьей, которая хотела только одного: чтобы ее оставили в покое. Почему люди никак не могут оставить в покое других людей?

Под стук молотков и тому подобные звуки Оуэн начал перебирать коробки с книгами и всяким барахло для благотворительных магазинов. Он не слишком внимательно вглядывался в названия на корешках – ему казалось, что это собрание нудных исторических книг, которые он терпеть не мог уже тогда, когда готовился к выпускным экзаменам.

И потому чуть не пропустил тонкую книжицу, вложенную в большой том в твердом переплете, о вторжении викингов. На обложке была гравюра: пара горбатых бесенят играют на скрипке и барабанах ведьмам в остроконечных шляпах. Брошюра называлась «Повести Исчезнувших Деревень» и на ней стояло имя его внучатого дяди Спенсера Кризера.

Сварив кофе и налив себе побольше молока, Оуэн вернулся в спальню, чтобы почитать. Спускаясь вниз, он оставил уголок клетки открытым, чтобы Фейт и Фред могли подышать, пока он внизу. Теперь он отодвинул ткань подальше, чтобы парочке было лучше видно. Он показал им книгу.

– Вот. Ее написал Спенсер. Представляете? – Он чувствовал странную гордость за дядю. Можно подумать, что литературные достижения его родственника каким-то образом открывали перспективы и для него самого. Словно этот талант мог обнаружиться и в его крови.

Он прочитал предисловие, в котором Спенсер с благодарностью писал о своей бабушке, прививший ему интерес к истории и фольклору: «У нее была своя история о каждом луге и дереве, и ни одна не повторялась. Она собирала клубки старинных повествований и сматывала их заново.»

Оуэн открыл оглавление. Одна глава называлась «Фейри, Богглы и Малый Народец». Однако внимание его привлек раздел «Вопящие черепа».

К немалому удивлению Оуэна в нем нашлось и несколько примеров. Там говорилось о скелетах, не знавших покоя, шумевших в своих могилах, Их приходилось выкапывать и возвращать в их жилища. Через некоторое время остальные кости исчезали неведомо куда, и оставались только черепа.

«Некоторые из народов, прежде населявших Англию, были охотниками за головами и хранили черепа в качестве трофеев. Во многих культурах черепа считаются вместилищами жизненного духа. Паломничества и поклонение останкам святых, хранящимся в усыпанных драгоценными камнями ларцах-реликвариях, популярны и в наши дни. Кое-где такие останки ежегодно извлекают из ларцов, омывают и даже кормят. Некоторые из них знамениты своими пророчествами или считаются хранителями древнего знания. Их голоса слышат люди, способные общаться с потусторонним миром.»

Оторвавшись от чтения, Оуэн внимательно посмотрел на черепа. Черепа смотрели на него. Он нахмурился. Что за вздор…

Он начал листать страницы и наконец заметил главку «Ферма Колдвер». Едва он прочитал название, как его сердце забилось быстрее.

«Рассказывают, что ферма Колдвер принадлежала удивительно красивой вдове, у которой были близнецы, девочка и мальчик, и звали их Фейт и Фред.»

Оуэн перечитал эти строки и посмотрел на черепа.

Снизу слышался дружный стук молотков и громкие голоса. Но что-то изменилось, как будто… центр тяжести дома немного сместился.

– Теперь нормально! – услышал он крик Длинного Джима. Потом наступила тишина, и Оуэн вернулся к чтению.

«Семья тихо жила в дне ходьбы от прибрежной деревни Витенси, которая давно уже исчезла в морских волнах. Дети играли в лесу и редко бывали в церкви. По вечерам в чаще между стволами порхали огоньки. В воздухе звучали необычные напевы. У детей была странная привычка говорить одновременно, и вопросы, которые они задавали, были нечестивыми. Должно быть, мать прокляла их в колыбели. Необходимо было что-то предпринять для их спасения.

Мать схватили, пытали, и она призналась в связи с Сатаной. Ее повесили, и местный магистрат Обадия Кризер сделал так, что дети увидели, как их истерзанную мать вели к виселице, видели ее обнаженную шею.

Обадия стал опекуном детей и их земли, но даже его благочестивая забота не смогла изменить их. Особенно упрямой была девочка. Магистрат каждый вечер молился вместе с ней, однако крики непокорного ребенка каждый вечер разносились по прекрасному новому дому, который он построил на их земле.

Несколько человек засвидетельствовали, что девочка стала распутницей и склонила брата к ужасным преступлениям против установленного Богом порядка вещей. Во время суда близнецы возмущались и протестовали против этого обвинения, но девица уже не сохранила девственности. Через семь лет после казни их матери, близнецов притащили на деревенскую площадь и повесили на той же виселице.»

Оуэн остановился, лицо его исказила гримаса отвращения. Его предок, этот Обадия, получил дом, в котором он сам сейчас находился, совершив чудовищное преступление, воспользовавшись своей властью. Не желая больше смотреть на близнецов, Оуэн вернулся к книге и прочитал последние строки:

«Стоя на помосте, Фейт прокляла Обадию и всех его потомков. “Ты, поклявшийся заботиться о нас и защищать нас, никогда не избавишься от нас. Мы будем вечно обличать твои грехи перед лицом Всевышнего”. Тела их без крестов похоронили возле кладбищенской ограды, но жившие поблизости стали жаловаться на раздававшиеся каждую ночь душераздирающие вопли. Наконец измученные соседи выкопали разложившиеся трупы и свалили их возле фермы Колдвер.

Со временем от них остались только черепа. Кризеры не впали в нищету, но и процветания не добились. И каждый раз, когда кто-нибудь из родственников пытался продать или уничтожить черепа, они начинали страшно кричать, и кричали, пока их не возвращали домой.»

Оуэн, задохнувшись, бросил косой взгляд на черепа. Ясно. Убрать их отсюда не получится. Но разве нельзя оставить их здесь? В подвале можно вырыть могилу, закопать их там, и преспокойно заниматься своими делам.

Встав на колени перед черепами, он нагнулся и приблизил лицо к их твердой костяной поверхности.

– Я не сделал вам ничего плохого! Вы не можете взвалить на меня чужую вину.

Они безмолвно смотрели на него – вынося приговор, почувствовал Оуэн, и снова накрыл клетку тканью.

– Я ни в чем перед вами не виноват! – прошипел он, обращаясь к черепам, и вскочил на ноги, но слишком быстро. У него заболела голова.

Ты будешь заботиться о нас.

Оуэн замер.

Ты или кто-то другой.

У него перехватило дыхание, он покачнулся, словно хотел броситься бежать.

– Нет! – негромко ответил он.

Ты всегда будешь слышать нас, парень, как бы далеко ни убежал. Если ты это сделаешь, мы споем тебе особые песни. Они приманят к тебе змей и пауков. Притянут неудачу и злые мысли. Ты вернешься.

Ты или кто-то другой.

А ведь он собирался продать этот дом и разделить деньги с Поппи! A потом поездить по миру, подальше от тех, кто знал его прежнего, слабого. Хотел стать новым человеком, свободным от прежних событий и несбывшихся ожиданий.

И вот теперь ему на плечи обрушились тяжелые цепи, навеки приковавшие его к прошлому, к прежнему гадкому, слабому и беспомощному Оуэну.

Осев на пол, Оуэн вытянул трясущиеся руки и откинул с клетки покрывало.

Остававшиеся в тени черепа сверкали масляным блеском от удовольствия.

– Ну, пожалуйста, – попросил он.

Ты или кто-то другой.

Мора Макхью

Проклятие черной феи[20]

За ней гнались. Она сбросила туфли, которые ей мешали. Одновременно исчезли и тяжелые юбки, и она оказалась в привычной повседневной одежде. Избавившись от неудобного наряда, она обернулась и поняла, что бежит гораздо быстрее, чем ее преследователь. Ее сердце не знало усталости. Шаги были длинными и легкими. Он ее не догонит.

* * *

Она скакала на лошади, принадлежавшей охотнику, рыжей, как осенняя листва, держась за нечесаную гриву, и не помнила, как попала в седло.

Она скакала быстро. Впереди, на лугу перед лошадью проскочил олень.

Белым пятном мелькнул его хвост.

Она почти не умела ездить верхом, никогда не ощущала в себе даже малую часть того безумия и бесстрашия, которое требуется для этого занятия, но теперь почему-то могла наслаждаться бешеной скачкой. И пришпорила лошадь.

Вокруг царила ночь. Леса и луга оживали под пальцами лунного света. Она могла ехать в любую сторону, могла домчать до края земли, а потом вернуться обратно. Там, на самом краю, она это знала, стоял замок, а над ним поднималась зубчатая башня. Замок был окружен полоской деревьев, слишком узкой, чтобы ее можно было назвать лесом, но достаточно густой, что свет не проникал сквозь нее. Это она тоже знала. А дальше были звезды. Она посмотрела наверх и увидела, как три из них упали… одна за другой. И загадала желание: ехать, пока не приедет к ним.

Она ехала по полям. Пересекла одно, и тут же заставила лошадь перепрыгнуть через невысокий каменный забор. Дома она объезжала стороной, несмотря на манящий уют, струйки дыма над трубами, масляную желтизну окон. Лошадь без устали мчалась вперед.

Ее согревал плащ, который, когда она плотно запахивалась в него, задирался и обнажал ноги. Она почувствовала, что ступням холодно. Она обернулась, посмотрела назад. Ее никто не преследовал.

Она добралась до реки. Вода зеленела водорослями, начиная от самой полоски ила, которой заканчивался берег. Лишь на середине реки темнело глубоководье. Лошадь сама выбрала путь – поскакала вдоль берега, но в воду не вошла, а потом направилась прочь от воды, в рощу.

Она припала к шее животного, и серебристые с изнанки листья осин гладили ее по волосам.

* * *

Она полезла на дерево. Ей было мучительно жаль, что вокруг столько деревьев, и она не может влезть на каждое.

Труднее всего зацепиться за нижнюю ветку. Дальше все было легко, а может, это она стала сильнее, чем когда-либо прежде. Сильнее, чем нужно. Избыток силы подарил ее краткое мгновение неизведанного чистого счастья.

Она перелезала с ветки на ветку так легко, словно поднималась по лестнице, все выше и выше, и наконец выпрямилась во весь рост на такой тонкой ветви, что та прогнулась под ней. Она спустилась ниже и уселась на более крепкой ветви, спиной к стволу, болтая ногой. Никто не станет искать ее здесь. Волосы растрепались, она распустила их по плечам и ощутила теплое прикосновение.

– Мама, – произнесла она едва слышно, и звуки растворились в шелесте листвы. – Помоги мне.

Она звала мать, которой давно уже не было на земле. Ее не стало, когда она была еще маленькой девочкой. Но это не значит, что помощь не придет.

Над головой сверкали звезды. А внизу, у корней дерева сидел мужчина и смотрел вверх. Этот мужчина был не из тех, кого следует бояться. Она болтала обнаженной ногой, не пытаясь прикрыть ее. Возможно, она не нуждалась в помощи. И в самом этом факте была величайшая помощь.

– Ты хочешь меня? – спросил он. Наверное, она была с ним знакома. Может быть, они вместе играли в детстве? – Или хочешь, чтобы я ушел?

– Уходи. Найди свое дерево.

* * *

Они отправились купаться, и она плавала лучше, чем он. Она смотрела на его руки, на поднимавшиеся из зеленой воды смуглые плечи. Обернувшись, он заметил на себе ее взгляд.

– Ты знаешь мое имя? – спросил он.

– Да, – ответила она, хотя не могла вспомнить его. Она помнила, что должна знать его имя, и одновременно знала, что он не ждет этого от нее. И все же она чувствовала, что знает, кто он такой – его имя было лишь малой частью этого знания. – Оно начинается на «В»? – спросила она.

Светило солнце. Вода сверкала как золото.

– Что ты дашь мне, если я назову его?

– А что ты хочешь?

Она посмотрела мимо него. На берегу собралась группа улыбающихся женщин: ее бабушка, мать, мачеха, сестры, родные и дочери мачехи, и все они улыбались. И все махали ей. Никто не сказал: оденься… Никто не сказал ей: не заходи на глубину, моя дорогая.

Она отлично плавала, никаких причин бояться не было. Однако она никак не могла сообразить, чего именно хочет. И потому нырнула, вспоров водную гладь движением ног.

Она вынырнула в том месте, где озеро превратилось в зеркало, отражавшее небо. Когда вода успокоилась, она заглянула в это зеркало, ожидая увидеть себя красавицей, но этого не случилось. Зеркало всегда отвечает только на один вопрос и не может лгать. Оказалось, что она утратила прежнюю красоту. Хотелось бы знать, что она получила взамен.

* * *

Зеркало висело в спальне. Его покрывал толстый слой пыли, разглядеть себя в нем было невозможно. Но она не была красавицей. Так что она не расстроилась, а лишь немного удивилась.

Красота ничего для нее не значила. Внешность важна для многих, но не для всех. Она здоровая и сильная. И если сумеет быть доброй, терпеливой, остроумной и отважной, найдутся мужчины, которые полюбят ее. Найдутся мужчины, которые это оценят.

Лежа среди покрывал, он, не отрываясь, смотрел на нее.

– Твои глаза, – проговорил он. – Невероятные глаза.

Лицо его скрылось в тени, но и теперь она не видела причин бояться его. Она сняла платье. Красное платье. И повесила на спинку стула.

– Подвинься.

Ей еще не приходилось быть в постели с этим мужчиной, но она хотела этого. Было уже поздно, никто не знал, где она. Вообще-то мать четко и ясно велела ей не приходить сюда, но бояться здесь нечего.

– Я скажу тебе, что делать, – проговорила она, – начни губами и рукой. Иначе со мной не получится. И я хочу быть первой. Тебе придется подождать.

– Обожаю ждать, – ответил он, припадая ртом к соску, скользя ладонью между ее ног. Он уже знал, как надо прикасаться к ней. И потом поцеловал другую ее грудь.

– Так, – проговорила она, – именно так.

Ее тело напряглось в предвкушении.

Он припал губами к ее рту… он припал губами к ее рту.

* * *

Он припал губами к ее рту. Страстный, но не грубый поцелуй, заставил ее глаза открыться. Над ней нависало незнакомое лицо. Она никогда не видела этого мужчину, и он произвел на нее не самое приятное впечатление.

Почему он целует ее, еще не проснувшуюся, тем более что она никогда не видела его? И вообще, что он делает в ее спальне? Она была так напугана, что дыхание на мгновение перехватило. Зажмурив глаза, она пожелала, чтобы он исчез.

Но он никуда не исчез. Она вдруг почувствовала боль. На кончике пальца выступила капелька крови, и, попытавшись сесть, она почувствовала слабость, тяжесть неудобной одежды, тяжесть своих волос, тесноту корсета и узких остроносых туфель.

– Ох, – сказала она. – Ох. – Она хотела заплакать, но не могла позволить себе этого перед незнакомым мужчиной. В ее голосе слышалось возмущение.

Она оттолкнула его, и на лице мужчины отразилось недоумение. Он позволил ей оттолкнуть себя. Иначе ей просто не хватило бы на это сил.

Наверное, это был очень хороший человек. Он смотрел на нее с заботой. Она видела, как он устал. Одежда его порвана, руки расцарапаны. Он только что совершил какое-то трудное и, быть может, опасное дело. И должно быть, именно поэтому не подумал, что она может испугаться, проснувшись от поцелуя незнакомого мужчины. И должно быть, поэтому не заметил кровь на ее пальце.

Мужчина ничего этого не заметил, и поэтому она подумала, что как бы ни полюбила его потом, все равно всегда будет немного бояться его.

– Мне снился такой восхитительный сон, – проговорила она, стараясь не выдать неудовольствия, которое ощущала.

Карен Джой Фаулер

Милая Венди Дарлинг[21]

В последнюю майскую пятницу 1915 года Венди в последний раз ночевала в доме отца. Она спасла тревожным сном, волнуясь о завтрашней свадьбе и о секретах, которые хранила от жениха.

Комната ее прежде была детской, однако те дни уже канули в небытие. Она перестала видеть девичьи сны так давно, что даже отголоски видений попрятались по углам. Теперь комната стала обыкновенной спальней с очаровательным пологом над кроватью, серебряным зеркалом и огромным платяным шкафом, который все еще чудесно пах красным деревом, несмотря на то, что простоял у стены шесть лет, а может и больше.

Впрочем, иногда по ночам… Иногда по ночам высокие французские окна оставались открытыми, и занавеси вздувались и парили в воздухе. В такие ночи лунный свет лился в комнату с искренним теплом и напоминал о тех вечерах, когда она что-то нашептывала в темноте братьям, пока все они не засыпали, и снились им невероятные, невозможные вещи.

Венди слишком долго жила в детской вместе с Майклом и Джоном. Ей следовало поселиться отдельно намного раньше, однако сперва отец не желал уступать свой кабинет и превращать его в еще одну спальню, а потом, когда наконец решился, дети уже не хотели разъезжаться по разным комнатам. Венди уже начала видеть Забытых Детей, они стали ей сниться, и безопаснее было держаться вместе.

Весь день накануне ее свадьбы, с утра и до вечера, невысоко над землей висел клочковатый, что-то нашептывавший туман. Несколько раз она просыпалась с неловкими мыслями о Джаспере, барристере[22], за которого ей предстояло выйти замуж. Днем мысль о том, что она станет миссис Джаспер Гилберт, ее радовала, а ночью расстраивала. Открыв глаза, Венди несколько мгновений смотрела в туман, а потом снова засыпала.

Наконец она проснулась и увидела не туман, а лунный свет. Окна были открыты, и занавеси, словно привидения, колыхались в лунной желтизне.

Это сон, решила Венди, иначе и быть не может. Она поняла это потому, что туман исчез. И еще потому, что светила луна, шторы шевелись очень медленно, ну и, конечно же, потому, что рядом были Забытые Дети.

Лежа на боку, утопая половиной лица в подушке, набитой пером, она смотрела на них. Сперва она заметила только троих: двое стояли возле дивана, третий прятался во вздувшихся шторах. Лицо четвертого потемнело, и он казался мрачнее, менее эфирным, чем остальные, хотя и был самым младшим. Она не видела их много лет. С тех пор, как родители обратились к доктору, утверждая, что Забытые Дети – плод ее воображения. Она так и не простила Джона и Майкла за то, что они рассказали родителям о ее частых визитах к Забытым Детям, и начала жалеть об этом после гибели брата во время пожара в шляпной мастерской в 1910 году. Боже, как она его любила.

Когда случился пожар, она уже несколько лет не видела Забытых Детей. После пожара Венди часто молилась о том, чтобы Майкл приходил к ней по ночам.

– Венди, – прошептал один из Детей во сне, озаренном луной.

– Привет, ребята, – проговорила она, краснея под одеялом, чувствуя, как колотится сердце. Ей хотелось закричать, разрыдаться, но она не понимала, что чувствует – страх или просто горе. Как будто горе – это просто.

Конечно, она узнала всех четверых, она знала их имена, но не позволила себе произнести их – ни вслух, ни мысленно. Могло показаться, что она снова приглашает их в свои сны, но они не были там желанными гостями.

– Ты забыла нас, Венди. А обещала, что никогда не забудешь.

Она зарылась щекой поглубже в подушку, перья покалывали сквозь ткань ее кожу.

– Я не забывала вас, – прошептала она, чувствуя, как покрывается потом. Под этими одеялами слишком жарко. – Вы существовали только у меня в голове. Я вас не забыла, но родители и доктор Госс сказали, что я должна убедить свои глаза не видеть вас, если вы снова появитесь.

– Значит, ты без нас не скучала?

Венди сглотнула, ее пробирала дрожь. Она не скучала.

– Я сплю, и надеюсь, что ваше появление вполне нормально.

Забытые Дети переглянулись и невесело рассмеялись. Скорее фыркнули, чем улыбнулись. С неодобрением. Лунный свет пронизывал призрачные фигуры.

Тот, кто стоял ближе и сурово смотрел на нее, придвинулся ближе.

– Ты должна была стать нашей матерью.

Венди не могла вздохнуть. Она отодвинулась к стене, подальше от них. Их глаза, эти молящие глаза, вселяли ужас. Зажмурившись, она прошептала:

– Проснись, Венди… Прошу тебя, проснись.

– Разве ты не помнишь? – снова заговорил тот, что сурово смотрел на нее. Она невольно открыла глаза, но обнаружила, что все еще спит.

– Прошу тебя, вспомни, – проговорил другой, легкий и невысокий, с пухлыми губами и глазами, полными слез.

– Нет, – прошептала она.

Крючок. Прикосновение мягкой плоти к ее собственной. Боль. И кровь в воде.

Ее тело затрепетало от воспоминаний, хлынувших в память и тут же отправленных назад – под замок в темные шкафы, в неглубокие могилки.

– Уходите, – прошептала она, – прошу вас. У меня еще вся жизнь впереди.

Она не знала, с кем говорит – с Забытыми Детьми или с воспоминаниями.

– Мой жених – хороший человек. Может быть, когда мы поженимся, то сможем взять к себе одного или двух из вас. Он добрый, понимаете. Не как…

Дверь в ее памяти захлопнулась.

– Не как кто, Венди?

Крючок, – подумала она. – Мой Джеймс.

– Нет! – завизжала она, отбрасывая покрывала, выпрыгивая из постели, чувствуя на щеках горячие слезы. – Оставьте меня, проклятые! Дайте мне жить!

Выставив вперед пальцы, скрюченные как когти хищной птицы, она прыгнула на ближайшего из Детей. Пройдя сквозь него, она ощутила, как по коже побежали холодные мурашки, упала на коврик у кровати, свернулась клубком, сотрясаясь от рыданий.

Освещенная луной, она лежала так, что колышущиеся шторы не могли дотянуться до нее, и наконец, убаюкав себя рыданиями, провалилась в сладкие и успокоительные глубины сна.

Проснувшись на рассвете, промерзнув до костей, чувствуя боль, она снова заползла под одеяла, чтобы согреться, и сказала себе, что в ее жизни больше никогда не будет такой ночи – полной страха и дурных снов. Всю оставшуюся жизнь она будет просыпаться возле Джаспера, который обнимет ее и прогонит ночные тени поцелуями.

Восходящее солнце сулило ясное голубое утро.

Туман исчез, не оставив следа.

* * *

Мир снова стал казаться Венди реальным, лишь когда экипаж остановился у церкви. Двери и ступени были украшены цветами. От красоты мгновения у нее перехватило дыхание. На губах появилась улыбка, расцвела смехом, Венди обернулась и посмотрела на сопровождавшего ее отца, брюзгливого банкира, и увидела, что он тоже улыбается, – более того, сияет, – и глаза у него на мокром месте от любви и гордости за дочь.

– Наверное, ты и не думал, что доживешь до этого дня? – поддразнила его Венди.

Джордж Дарлинг откашлялся и взял себя в руки.

– Всякое бывало, – согласился он. – Однако мы уже здесь, дорогая. Мы. Здесь. Приехали.

Глубоко вздохнув, он вышел из экипажа, украшенного цветами, которые прислали подруги матери Венди. Все они были активными участницами комитета Цветочных Шоу в Челси. Из церкви вышли шаферы, однако отец Венди взмахом руки отослал их прочь и сам помог дочери выйти из экипажа.

Джордж отступил назад. Он не был сентиментальным, но было заметно, что он борется с обуревающими его чувствами. Среди вполне ожидаемых эмоций, Венди заметила признаки тревоги.

– Ты просто прекрасна, – сказал отец.

Венди знала, что он говорит правду. Она редко позволяла себе предаваться откровенному тщеславию, однако в день свадьбы, в этом платье… такая слабость простительна. Отороченный простыми кружевами молочно-белый атлас попался ей на глаза одним из первых, и она выбрала именно его. Платье с глубоким вырезом на груди и короткими рукавами было простым и элегантным, скромная вуаль и короткий шлейф лишь подчеркивали это. Отец помог дочери подобрать шлейф, расправил его, и рука об руку они повернулись к церкви.

– Мисс Дарлинг, – обратился к ней один из шаферов, имя которого она вдруг забыла. Она ужаснулась, осознав, какой хаос у нее в голове.

– Я выхожу замуж, – произнесла она, лишь для того, чтобы услышать эти слова.

– Да, моя дорогая, – согласился Джордж. – Все ждут.

Один шафер протянул ей букет из флердоранжа, другой открыл перед ней дверь, и мгновение спустя Венди оказалась в проходе между рядами скамей. Рядом шел ее обычно брюзгливый, а ныне заботливый отец. Пропела труба, зазвучал орган, все повернулись к ней. Теперь она видела всех присутствующих сразу и в то же время не различала лиц. Пахло цветами, сердце грохотало, голова кружилась. Венди чуть-чуть пошатнулась.

– Венди, – шепнул отец, успевший поддержать ее. – Все в порядке?

Впереди, в конце прохода подружки невесты и друзья жениха разошлись в разные стороны. У алтаря стоял важный, серьезный викарий. Мать Венди сидела в первом ряду, брат Джон стоял вместе с шаферами. А рядом стоял Джаспер в пиджаке, такой элегантный, его черные волосы блестели, голубые глаза улыбались.

Головокружение прошло, вернулись уверенность и спокойствие.

И тут из-за колонны выскочил невысокий мрачный мальчуган.

– Прекратите! – крикнул он. – Остановитесь!

Венди пошатнулась, чувствуя жуткую боль в животе, как будто кто-то изнутри раздирал ее на части. Охнув, она прикрыла ладонью рот, оглядываясь по сторонам сквозь сетку вуали. Кто-нибудь из родственников и друзей, конечно, назовет ее сумасшедшей… Опять. Они опять подумают, что она сошла с ума.

Однако глаза собравшихся были обращены не к ней. Все смотрели на маленького оборванца, и когда из ризницы выбежал другой мальчуган, рассерженный незваным вторжением викарий резко окликнул его, Венди, наконец, поняла, что викарий видит детей. Все их видят.

– Эй, маленькие негодники! – крикнул викарий. – Я не позволю испортить такой день…

Суровый мальчик остановился перед Джаспером, который смотрел на него с удивлением и интересом. Таков был ее жених – мягкий и снисходительный даже тогда, когда любой другой мужчина взорвался бы от гнева.

Из тени возле алтаря возник третий мальчик – так, словно давно стоял там. Впрочем, почему словно? Так все и было.

– Нет, нет, нет, – проговорила Венди, отступая назад и вырывая руку из руки отца. Она заставила себя зажмуриться: Дети просто не могли оказаться здесь, они не могли быть реальными.

– Венди! – проговорил отец.

Открыв глаза, она увидела его лицо. Он все знал. И хотя всегда твердил ей, что они – лишь плод ее воображения и снов, разве не начинал он волноваться всякий раз, когда она заводила о них речь? Духи, – говорил он, – существуют только в воображении безумцев или тех, чья совесть не чиста.

А я? – спросила она его тогда. – Я безумна или в чем-то виновата?

Джаспер дважды хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. И нереальное стало реальным. Венди снова могла дышать. Почувствовала запах цветов. Услышала шарканье ног и покашливание изумленных гостей.

– Ну, ребята, пошалили, и будет, – произнес Джаспер. – Уходите!

– Венди Дарлинг, Милая Венди, – произнес один из мальчишек, глядя на Джаспера полными слез глазами. – Только она вовсе не милая. Вы не знаете ее, сэр. Она будет жестокой матерью. Бросит своих детей…

– Чепуха! – крикнул отец Венди. – Как ты смеешь так говорить о моей дочери?!

Венди не дыша смотрела, как Джаспер шагнул к мальчику с мрачными глазами и схватил его за истрепанную рубашонку. Заметив, как комкается в его пальцах грязная ткань, она почувствовала, что завеса между сном и реальностью наконец сорвана.

– Нет, – сказала она, делая шаг в сторону Джаспера… и мальчиков. – Пожалуйста, не надо…

Жених повернулся, думая, что она обращается к нему, но мальчики тоже смотрели на нее. Они-то знали.

– У нее уже был ребенок, – произнес бледный и худой мальчуган, становясь рядом с Джаспером. В его глазах читалась мольба. – Спроси ее сам.

– Спроси, что стало с этим ребенком, – спросил мальчишка с суровым взглядом.

Дрожа всем телом, Венди дернулась направо, налево и почувствовала, что пригвождена к месту обращенными к ней взглядами. Джаспер нахмурился, глядя на нее. Она видела, как в его душе пускает корни сомнение, видела, как рождается на губах вопрос. Отец испепелял мальчишек взглядом, но теперь даже им овладела нерешительность. Сидевшая в первом ряду Мэри Дарлинг поднялась со скамьи и протянула руку к дочери.

– Венди?..

Мотая головой, Венди сделала шаг назад, прочь от всех, кто ее любил. Она отступала по проходу между скамьями. В конце концов она споткнулась о свой шелковый шлейф, и падая спиной в мягкую чистоту его складок, завизжала.

– Спросите ее! – крикнул один из мальчишек. А может быть, и все они разом.

Вскочив на ноги и подхватив шлейф, Венди бросилась наутек. Тело пылало жаром, но когда на бегу она случайно увидела свою левую руку, то заметила что кисть бела как мрамор. Бела как смерть. В самом конце прохода на ковер упало несколько лепестков алых роз, которыми супругов должны были осыпать после церемонии. Венди казалось, что они похожи на капли крови.

Она выскочила из церкви, оставив за спиной бездну, полную незаданных вопросов, и сбежала вниз по ступеням, опасаясь, что если остановится, то молчание затянет ее в себя.

Боль пронзала ее чрево, сердце колотилось о ребра. Глаза горели, но, как ни странно, в них не было ни слезинки. Он больше не могла плакать.

Сойдя с последней ступени, она оторвала шлейф от платья. Посмотрела вперед: кони сердились и ржали. Экипаж молодоженов ожидал ее. Кучер смотрел на нее добрыми глазами, и эта доброта наполнила ее отвращением.

– Венди! – за спиной раздался голос Джаспера. Она не посмела оглянуться. Перебежав через улицу, нырнула в узкий проулок между лавками портного и пекаря. На углу едва не столкнулась с еще двумя Забытыми Детьми – имена, ты знаешь их имена — и свернула направо, чтобы сбежать по склону. Слева появился еще один мальчик – совсем не такой, как остальные. Он был страшно обожжен, кожа и одежда обуглились, и, в отличие от других, он казался бесплотным, таким прозрачным, что сквозь него было видно каменный фасад стоявшего позади дома.

Венди взвыла от боли, споткнулась и упала на мостовую. Платье разорвалось, колено разбилось, и когда она неуклюже поднялась на ноги и побежала, издавая горестные вопли, ярко-красное пятно проступило на белом атласе и расползлось по нему лепестками алой розы.

– Мама, – проговорил у нее за спиной обожженный мальчик. Она не обернулась, однако бросила косой взгляд в окно паба, мимо которого пробегала. И увидела в стекле их отражения, не только обгоревшего, но и других – одного, со сломанной шеей и запрокинутой назад головой, и второго, избитого так, что его лицо превратилось в кровавое месиво.

За мгновение до того, как она выскочила из прохода между домами, Венди, наконец, поняла, куда несут ее ноги. Сама она выбрала этот путь или они загнали ее сюда? Какая разница?

Венди посмотрела на берег Темзы, на текущую мимо глубокую воду, и силы покинули ее. Онемевшая и опустошенная, она вышла на берег реки.

Где-то рядом плакал младенец.

Посмотрев налево, она увидела сверток в дюжине футов, у самой воды. Голосок стал громче, требовательнее, и она сделала несколько шагов к нему.

Она помнила узор на одеяле. На его одеяле.

Опустившись на колени, смочив водой окровавленный подол, она откинула край одеяла и увидела младенца – посиневшего, холодного, с налитыми кровью, выкаченными и безжизненными глазами.

Из ее груди вырвались рыдания, она потянулась к ребенку, взяла на руки и прижала к груди. Но слез не было, и, крепко зажмурившись, она взмолилась о том, чтобы заплакать. Сверток на руках стал слишком легким. Задыхаясь, она открыла глаза.

– О боже, нет, – прошептала она, разворачивая пустое одеяло. Пустое и насквозь мокрое.

– Мама, – проговорил голос рядом, рука легла на ее плечо.

Венди замерла, дыхание перехватило. Это был не обгорелый, и не тот, со строгим взглядом.

Не поднимаясь с колен, она обернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Прошло девять лет, но кожа все такая же синяя и безжизненные глаза налиты кровью.

Ее мальчик.

– Питер, – прошептала она.

Она запустила руки в его волосы и выкрикнула его имя – имя, которое до сих пор не произносила вслух. Венди отбивалась и царапала его лицо, когда он тащил ее к реке. Питер столкнул ее с берега. Она смотрела на него из-под толщи воды. Его лицо расплывалось, менялось, становилось лицом его отца – Джеймса, подручного мясника, который получил прозвище из-за окровавленного крюка, которым цеплял мясные туши в лавке неподалеку от дома Дарлингов.

Ей нужен был воздух, грудь разрывало. Венди снова и снова пыталась ударить нависавшее над ней лицо, которое превратилось теперь в ее собственное, только на девять лет моложе. Руки, державшие ее под водой, стали ее собственными, но она уже была не собой, а крошечным младенцем, едва появившимся из чрева матери, перепачканным ее кровью.

Ребенком отца и матери, которые сами еще не расстались с детством, ребенком, выношенным и рожденным втайне – эту тайну хранили ее братья в их общей комнате, эта тайна погубила их дружбу. Все это стало возможным благодаря невниманию отца и небрежению матери.

Питер, подумала она.

Задыхаясь, изнемогая без воздуха, ощущая, как тупеют, исчезают, ускользают прочь мысли и чувства, Венди открыла рот и сделала вдох.

Тьма проникла в уголки ее глаз, тень поглотила мозг, и она перестала сопротивляться. Ее руки опустились в воду, волосы облачком окружили лицо. Белый окровавленный атлас поднялся вокруг, словно огромное облако, и поглотил ее.

Прикасавшиеся к ее телу руки стали теперь большими. Мужскими. Они вытащили ее из воды, и сначала она видела только тьму, черное покрывало, которое полагается жестокой матери.

– Венди, – твердил настойчивый голос.

И она увидела его. Не утопленного младенца, а Джаспера, своего жениха, в отчаянии склонившегося над ней и с мольбой звавшего ее по имени.

Вокруг него на берегу собрались Забытые Дети, несчастные, лишенные жизни, замученные матерями. Этих мертвых мальчишек она впервые встретила в ту ночь, когда утопила в Темзе своего младенца. Все они тогда указывали на нее дрожащими детскими пальчиками и твердили, что отныне на ней черное клеймо убийцы, и ей будет позволено лишь приближаться к счастью, но она никогда не достигнет его. Они стали пятном на ее душе.

Собравшиеся в церкви люди видели их, эти ожившие темные видения, но теперь дети снова стали невидимыми. Джаспер плакал над ней, не замечая их присутствия…

Стоя неподалеку, Венди могла только смотреть на него. Платье на ней высохло, но кровавое пятно осталось.

– Нет, – прошептала она, чувствуя, что тьма отступила. Она поняла, что именно видит.

Джаспер стоял над ней на коленях, оплакивая ее, горюя о жизни, которую они могли бы прожить. Венди смотрела на свое тело со стороны, оставаясь, как и Забытые Дети, невидимой для жениха. К берегу бежали люди – ее родители и брат Джон, жена викария, брат Джаспера, его тетя и дядя. Живые люди казались ей призраками, их горе было далеким и тусклым.

Забытые Дети обступили ее, мертвые глаза смотрели на нее с удовлетворением.

– Мама, – шепнул Питер и взял ее за правую руку.

Другой мальчик взял ее за левую руку. Посмотрев вниз, она увидела рядом мальчугана, чей суровый взгляд так смущал ее в видениях.

– Ты обещала, что вечно будешь матерью всем нам, – проговорил строгий ребенок.

Венди моргнула и повернулась к реке. Каким-то образом она все еще видела плававшего в реке спеленатого младенца, видела, как тяжелое, пропитавшееся водой одеяло увлекает его на дно – как в ту ночь, девять лет назад.

– Вечно, – проговорил Питер. Они помогли ей спуститься в воду, и темная река унесла их всех прочь.

Кристофер Голден

Фея-Оборотень против Вампира-Зомби[23]

Если вам случится побывать во Фриборо, Северная Каролина, поищите знак быка. Он висит на стене здания, в котором находятся вьетнамская лапшичная и заведение автомеханика – рядом с переулком, который не многим отличается от сточной канавы. Сворачивать в переулок не стоит, если только вы не настолько отважны, чтобы не обернуться, услышав за спиной странные хрипы. Но если сумеете дойти до конца, не оглянувшись, посмотрите налево, и осторожно спуститесь по замшелым ступенькам. Дубовая дверь внизу откроется только перед тем, кому известно заклинание.

И если она откроется, вы окажетесь в «Баре и Гриле» у Рашель, на лучшем водопое в обеих Каролинах. Это мой бар. Здесь только одно правило: если у вас есть проблемы, оставьте их за дверью. (Сначала за дверью моего бара, а потом за городской чертой, а еще лучше – за пределами реальности). Я многое могу рассказать об этом заведении. Могу умолчать о некоторый именах – если только их владельцы не объявятся сами. Но есть одна история, которая объяснит, почему в моем баре не стоит позволять себе лишнего, и расскажет, как мы заботимся о себе. А еще эта история о том, как у бара появился талисман.

Была одна женщина по имени Антония. За месяц посещения нашего бара она бросила оставила своего прекрасного и незнакомого мне любителя абсента и перешла к одному из моих постоянных клиентов. Кожа ее была такой бледной, что казалась почти серебряной, нежное личико, а запястья такие изящные и тонкие, что, она могла бы просунуть руку в горлышко кувшина с вином – и, конечно, тут же вытащить обратно, чтобы ее не откусил Лерой, Винный Гоблин. Итак, она подошла ко мне перед самым закрытием, и спросила, не найдется ли для нее какой-нибудь работы. Она могла бы убирать со столиков или несколько вечеров в неделю играть на гитаре.

Если вы бывали у Рашели, то, конечно же, знаете, что ни живая музыка, ни еще что-нибудь ничего не могут добавить к атмосфере этого места. Если у нас что и можно грести лопатой, так это атмосферу. Просто сядьте в одной из обитых плюшем кабинок, и надписи, вырезанные на деревянных столах, расскажут вам свои истории, а пятна на обивке сами попытаются выползти из-под вашей задницы. Мягкое покачивание ламп под потолком, мерцании янтарных огоньков в светильниках, портреты с автографами знаменитых драконов и прославленных суккубов на кирпичных стенах – у нас тут настоящая столица атмосферы.

Но потом я услышал, как Антония играет на гитаре и поет… Это было подобно теплому дождику в летний день после первого в жизни поцелуя или чего-то в том же духе. Настоящая лирика. Я позволила ей выступить вечером у Рашели, и не могла поверить своим глазам – посетители, которые высосав кувшин моей «особой» сангрии, обычно сразу исчезали, буквально облепили ее, самозабвенно слушая и проливая люминесцентные слезы, медленно плававшие в воздухе, а потом превращавшиеся в мелких прозрачных ос. (Моя сангрия и не такое может).

Итак, после того, как Антония закончила петь, я подошла к ней и сказала, что мне кажется, что мы можем кое о чем договориться, если она по-прежнему хочет вытирать столы и давать представления в духе Ярмарки Лилит[24].

– Вот только одного не могу понять, – продолжила я. – Судя по реакции собирающихся здесь тупиц, ты точно Фея. И ты один в один та самая пропавшая принцесса Лавиния из Высокого Двора Сильвании. (Сильванией феи называют Пенсильванию, средоточие их силы). Рассказывают, что его Высочайшее Высочество Каштановый Король рыдает ночи напролет, и готов отдать половину сокровищ Сильвании, лишь бы ты вернулась. Лесбиянка Маб который месяц заливается слезами. Не говоря уже об исстрадавшемся по невесте принце Азароне. Так что же у нас получается?

– Я не могу вернуться домой, – Антония (или Лавиния) прослезилась. – Как сожалею я о том дне, когда решила оставить наше королевство и повидать мир. Ибо в этот же самый день я столкнулась с настолько чудовищным проклятием, что не смею вернуться, иначе оно перейдет на кого-нибудь из моих родных. То, что сделано, изменить нельзя. Я могу защитить своих друзей и семью, только оставаясь вдали от них. Я стала вечной изгнанницей по своей собственной глупости. А теперь, прошу, не задавай мне больше вопросов, ибо я попробовала твою сангрию, и боюсь, что мои слезы станут жестоко жалить тебя.

Я не стала ничего говорить, хотя меня мучило любопытство – хотелось узнать, какое проклятие способно помешать принцессе фейри вернуться к Благому Двору, в графстве Бакс. Ничего больше я не узнала, пока через пару недель не настало полнолуние.

Антония как обычно явилась в великолепном платье из лучшей парчи с кружевами (мне это напомнило винтажный наряд от Гунне Сакса[25]). Она что-то буркнула о том, что сегодня будет играть недолго, потому что нехорошо себя чувствует. Я сказала: ладно, включу тогда хоккей на большом экране. (Я уже упоминала телевизоре? Тоже часть атмосферы. По пятницам у нас караоке). Короче, она собиралась выступать не больше часа, но увлеклась прекрасной и печальной песней о влюбленных, навеки разлученных жестоким ветром, и вдруг снаружи все потемнело – в тот самый миг, когда песня достигла самой глубины чувства.

Произошло нечто странное. Ладони ее, такие крошечные, стали расти, гитара запела лихорадочно и не в лад. Кожа стала покрываться волосами, а лицо, постепенно грубея, превратилось в морду.

– Нет! – закричала она. Или, может быть, взвыла, когда ее остроконечные ушки сделались еще более заостренными, а волосы на руках превратились в подобие шерсти. – Нет, я не позволю этого! Не здесь, не сейчас! Слишком рано! Властью своей волшебной крови повелеваю тебе: покорись! – И с этим последним словом трансформация завершилась. Волосы исчезли с ее рук, лицо сделалось нормальным, хотя голос остался более хриплым, чем обычно. Не успев убрать гитару в чехол, она оставила ее на стойке, и помчалась по деревянной лестнице к двери. Я слышала, как она выбежала из моего подвала в переулок и помчалась дальше, слышала ее резкое и хриплое дыхание.

Антония не появлялась три дня – пока луна не пошла на ущерб. А когда пришла и стала петь, голос ее звучал еще печальнее, чем прежде. Его переполняла такая жгучая страсть, которая превращала наши внутренности в фондю из чувств.

Примерно в то же самое время я думала о франшизе. (Да-да, это часть моей истории). Заведение во Фриборо прекрасно работало, и я хотела открыть еще один бар по ту сторону Триады, в городке Ивнинг-Фоллз, Вечерние Водопады. Главная проблема заключалась в том, что как-то неловко открывать бар, посвященный мистическим и мифологическим покровителям, в одном торговом ряду с церковью Примитивных Баптистов, педикюрным салоном, и чем-то под названием «Бар-Бэ-Кью», прямо на сороковом хайвее. В Ивнинг-Фоллз было очень мало подходящих мне укромных уголков, причем все эти кварталы были жилыми.

Возможно, вы все же бывали у Рашели, так что уже знакомы с моим мнением о джентрификации. Но если вдруг это не так… [Примечание редактора: следующие десять абзацев рукописи посвящены гневному обличению комиссий по джентрификации и сравнению их с гигантскими плотоядными тростниковыми жабами. Этот текст вы можете найти в Сети по адресу www.monstersofurbanplanning.org]

О чем это я? Ах да, о франшизе. Я, конечно, знакома со всякими ведьмами и посредниками, которые без труда в среду убедят вас в том, что завтра вторник, однако навести сглаз на целый комитет по градостроительству гораздо сложнее. Я задумалась о том, как обвести вокруг пальца всю эту компанию. И тут я вспомнила, что плачу зарплату очаровательная певице-фее, которая иногда покрывается волчьей шерстью.

Глаза Антонии сделались еще больше и губы задрожали, когда я попросила ее спеть на вечеринке, на которую я пригласила элиту проектировщиков городка Ивнинг-Фоллз.

– Не могу, – ответила она. – Я бы с радостью сделала все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, Рашель, но я боюсь появляться там, где меня могут узнать. Кроме того, моя песня предназначена не для всех, а только для заблудших и впавших в отчаяние. Нельзя ли мне просто остаться здесь… играть для твоих завсегдатаев?

– Подумай сама, – сказала я подтолкнув ее к наименее плотоядному из моих табуретов. – Я была добра к тебе, хотя любой другой уже давно позвонил бы по номеру, на вон той картонке из-под молока, чтобы получить награду за информацию о тебе. Между прочим, за тебя обещали золото фей! Настоящее, а не такое, которое исчезает через час. Не стану даже упоминать о том, что ты в любой момент способна покусать моих клиентов, и они превратятся в оборотней. Честно говоря, им это пошло бы только на пользу, а мне принесло бы больше чаевых. Но, как говорится, рука руку моет, даже если одна из этих рук иногда оказывается щупальцем. Или когтем. Хотя ты, наверное, не захочешь, чтобы кто-нибудь из Жрецов-Осьминогов Уилмингтона омыл какую-нибудь часть твоего тела, если только тебе не хочется, чтобы на твоем теле появились нестираемые и загадочные татуировки, оставленные чернилами спрута. О чем это я?..

– Ты пыталась шантажировать меня, – проговорила Антония с хрупким достоинством. – Очень хорошо, Рашель. Ты показала, из чего сделана твоя дружба. Я сыграю на твоей вечеринке.

– Прекрасно. Именно этого я и хотела. – Черт побери, давно пора написать пособие «Как добиться согласия феи», чтобы вести с ними дела, не вникая в подробности этой их фейской драмой.

Мы вместе устроили настоящий пир в Квакер-холле со всей подобающей ситуации рваной свининой[26] и жареной окрой[27]. Конечно, если учесть, что большинство гостей имели отношение к застройке города, следовало бы предложить им запеченную девственницу. Я серьезно.

Итак, на чем же я остановилась? Ах, да. Публика как обычно состояла из церковных леди, второсортных политиков, местных бизнесменов, и так далее. Двое мужчин выделялись на их фоне, как два хорнетавра на бое быков.

Себастьян Валькур был рослым, с тонкими скулами и высоким лбом, с роскошными волнистыми и темными волосами, которые, вероятно, приходилось сушить феном не меньше часа. На нем был прекрасный костюм, однако рубашку он носил расстегнутой до пупа, открывая безволосую и очень дорогую грудь. Я не шучу – я была знакома с одним стриптизером по прозвищу Велкро, он был три четверти эльфом и за такие грудные мышцы пошел бы даже на убийство.

Другой удивительный красавец по имени Гилберт Лонгвуд тоже был высокого роста, крепкого сложения и напоминал классическую статую. Его руки были похожи на морские утесы; торс, увенчанный крупной головой с квадратной челюстью был подобен мраморному бюсту – с той лишь разницей, что в глазах были зрачки. Он протянул мне руку и от этого каменного рукопожатия колени у меня подкосились. Впрочем, Гилберт и Себастьян видели на этой вечеринке только одну женщину.

Как только Антония заиграла, все остальные развлечения закончились – собравшиеся плотно обступили ее, и мне без особого труда удалось бы получить от них разрешение даже для того, чтобы устроить в церкви площадку для боулинга. Потом, когда я разговаривала с Гилбертом, Себастьян балетным пируэтом перелетел через зал, приземлился перед Антонией и в изящном поклоне поцеловал ей руку, что-то произнес, и она рассмеялась.

– Какой увлекательный прием, – проговорил Гилберт, стараясь не замечать акробатические ухаживания Себастьяна. – Не думаю, чтобы хотя половина собравшихся проявлял подобные эмоции с того дня, когда несколько лет назад городской историограф устроил самосожжение. – Звуки его голоса казались мне звоном гонга, доносившимся из крипты. Смысл того, что говорил Гилберт, почти ускользал до меня, но я поняла, что он – сын богатого скульптора, представителя самого видного из семейств, населявших Ивнинг-Фоллз.

Наконец Гилберт перестал притворяться, что не обращает внимание на Антонию.

– Да, – проговорила я. – Это моя находка. Я открыла ее и научила всему, что она знает. Но кое-какие тайны приберегла для себя, если вы понимаете, о чем я, а я в этом не сомневаюсь.

Я подмигнула ему.

– Прошу простить меня, любезная леди, – произнес Гилберт, кланяясь. В его исполнении это движение напоминало разводной мост: сперва наклон, потом подъем. Он направился через весь зал, старательно обходя желавших расспросить его о планах по застройке города (вот шакалы!), к Себастьяну, который в это самый момент чокался бокалом вина с Антонией.

Я стояла далеко и не слышать подробностей разговора, однако выражения их лиц сообщили мне все, что следовало знать.

Губы Себастьяна улыбались, но янтарно-зеленые глаза пылали страстью к Антонии, даже когда он сказал что-то резкое Гилберту. Тот улыбнулся в ответ, и замысловатый и остроумный выпад Себастьяна отскочил от его гранитной физиономии. Он с вожделением смотрел на Антонию, которая, слегка покраснев, изучала глубины бокала с безалкогольной вишневой газировкой.

Так рождался любовный треугольник, способный вспороть своими углами твое тело и отдать трепещущие внутренности на поживу всевозможным инфекциям, включая резистентный к лекарствам стафилококк, изводивший меня в последнее время. Я всегда мою руки дважды, сперва антибактериальным мылом, потом святой водой. О чем это я?

Ах да, о любовном треугольнике. Равнобедренном, образованном горящим желанием, которым оба мужчины воспылали к прекрасной и страдающей от разбитого сердца даме. Я тут же подумала, что из этой ситуации можно выжать немало денег.

И конечно же, способ нашелся. Я позаботилась о том, чтобы Антония не давала своих контактов (даже в Твиттере!) ни тому, ни другому. Тот, кто хотел ее найти, должен был явиться в «Бар и Гриль» к Рашель. Я намекнула обоим, что особое впечатление на Антонию производят крупные, крепко выпивающие мужчины.

Весь следующий месяц мне ни разу не пришлось включать телевизор с большим экраном. Себастьян и Гилберт, с лихорадочным пылом увивавшиеся за Антонией, предоставляли мне больше бесплатного развлечения, чем десять сериалов «Женаты… с детьми»[28]. Или даже одиннадцать. Себастьян подарил Антонии крошечного единорога из пьютера[29], танцевавшего на ее ладони, но в другое время неподвижного. Гилберт притащил столько цветов, что в баре, впервые с 1987 года, воздух стал свежее.

В тот самый вечер я наблюдала за Гилбертом, смотревшим на Антонию, которая, сидя на своем табурете, прерывающимся голосом исполняла балладу. Ноги, видневшиеся из-под длинной парусиновой юбки, были скрещены на перекладине табурета.

Он смотрел на ее трагические лодыжки – такие изящные и трогательные, что сухожилия казались сплетением сердечных струн – и его большие карие глаза увлажнялись.

A потом явился Себастьян в компании двух удивительно прекрасных и неестественно оживленных мужчин со странными глазами. Всякий раз, когда мне начинало казаться, что их брови уже не могут стать более выразительными, а взгляды – более тусклыми, как они доказывали обратное. Эти брови обладали драматическим диапазоном в тысячу Кеннетов Брана[30] – быть может даже по тысяче Брана на каждую бровь. Эта парочка обменивалась пустыми ироничными улыбками, в то время как Себастьян не отрывал взгляда от дрожащих губок и огромных скорбных глаз Антонии.

Прошло несколько недель – и нескольких тысяч, потраченных на крепкие и изысканные напитки – и Себастьян и Гилберт начали рассказывать Антонии о своей страсти.

– Сердце, сраженное столь глубокой раной как ваша, миледи, нуждается в уходе, – грохотал басом Гилберт. – У меня сильные руки но прикосновение их легко, они охранят вас.

Его бачки образовывали идеальные прямоугольники, обрамлявшие идеально вылепленные скулы.

– Боюсь… – Антония отвернулась, чтобы убрать гитару в чехол, так чтобы страдания на ее лице не было видно хотя бы мгновение. – Боюсь, что единственным выходом из моего положения является одиночество, украшенное доброй дружбой с Рашель. Но я благодарна и за ваше предложение дружбы, Гилберт.

Вскоре после этого и Себастьян явился Антонии без дружков. – Моя дорогая, – молвил он. – Ваша краса затмевает достоинства рекламы всех известных мне пивных. Однако нечто, таящееся в ваших песнях, в ваших печальных мелодиях, волнует меня так как ничто пережитое мной. Вы должны согласиться и стать моей, иначе у меня не останется иного выбора кроме как сделаться еще более таинственными, стать тайной даже для себя самого. Неужели я произнес такие слова вслух? Я просто хотел сказать, что зачахну. Посмотрите на мои брови, и вы поймете всю серьезность моих слов.

– Ох, Себастьян. – Антония сперва усмехнулась, потом вздохнула. – Если бы у меня остался хоть кусочек сердца, я бы отдала его вам. Но перед вами совершенно опустошенная женщина.

Бла-бла-бла. История продолжалась, и мне пришлось снова заказать несколько марок односолодового виски, не говоря уже о коньяках среднего ценового диапазона, и о «Южном Комфорте»[31].

И кто знает, сколько еще это продолжалось бы, если бы однажды оба конкурента, Себастьян и Гилберт, не явились ко мне вечером, когда Антонии не было. (Как вы уже догадались, дело происходило в полнолуние). Начался спор о том, кто больше заслуживает руки Антонии. Гилберт рокотал о том, что Себастьян хочет лишь использовать ее, а Себастьян заявил, что Гилберт слишком большой и тупой для такой женщины. Гилберт размахнулся и нанес удар, но не попал в Себастьяна, и я тут же отправила их продолжать выяснять отношения за дверью.

После недолгой паузы все поспешили наверх, чтобы посмотреть, как идут дела. Себастьян плясал словно Принц на раскаленной решетке, а Гилберт наносил удары огромными кулачищами, но все время промахивался. Наконец Гилберт задел плечо Себастьяна и тот шлепнулся на землю. Тут события приняли чрезвычайно интересный оборот: лицо Себастьяна стало жестким, кожа натянулась на скулах, изо рта показались клыки. Сделав в воздухе сальто, он отвесил Гилберту пинок, но тот выставил ему в лицо кулак величиной с хороший валун. Драка приняла односторонний характер: Гилберт лупил Себастьяна.

– Тупой вампир, – буркнул Гилберт. – Ты не первый кровопийца, которого я прихлопнул.

Челюсть Себастьяна была свернута набок, а выразительные брови сведены мукой.

– Я не какой-то там обычный вампир! – прошипел он, и Гилберт обрушил ему на голову кулак, подобный молоту.

Себастьян осел на землю безобразной грудой костей. И улыбнулся.

– Чем больше побоев… тем труднее меня убить, – проскрипел он. A потом встал на дрожащих ногах, чувствуя, как плоть отделяется от скелета.

Его улыбка стала вялой и рассеянной. Вместо обычных шуточек он произнес всего одно слово:

– Моззззгггииии…

Гилберт продолжал колотить Себастьяна, но все было напрасно. Он уже не мог остановить соперника. Себастьян набросился на Гилберта с чудовищной силой, и наконец попал в слабое место, туда, где голова соперника соединялась с шеей. Голова Гилберта свалилась с плеч, покатилась по земле, упала к моим ногам, посмотрела на меня и произнесла:

– Скажите Антонии… я действительно любил ее, – после чего превратилась в камень, как и его тело, развалившееся на несколько частей посреди темного тротуара.

Уставившись на меня и пару завсегдатаев, Себастьян оскалился остатками рта:

– Моооозззгггиииии!

Ближе всего к нему оказался Джерри Дорфенглок, посещавший мой бар Рашели последние двадцать лет. У него была симпатичная лысина (он долго экспериментировал, то зачесывая волосы назад, то сбривая под ноль в стиле Коджака[32], а потом оставил как есть). Два кустика седых волос обрамляли восхитительный купол. И Себастьян разодрал этот великолепный скальп, разломал череп, вытянул ладони, чтобы зачерпнуть серое вещество бедного Джерри, но в последний момент остановился, нагнулся пониже, впился зубами в шею убитого и одним глотком высосав кровь из его тела.

Мгновение спустя, когда Себастьян оторвался от останков Джерри, он уже был больше похож на себя самого.

– Если я… – он прервался, чтобы вытереть рот. – Если я съем мозги, то навсегда превращусь в зомби. Но если выпью крови, то верну свою великолепную вампирскую личность. Оставаться собой так сложно! Подумать только… преграда из крови и мозга отделяет привлекательного бонвивана от неуклюжего тролля.

Лу, второй из моих клиентов, наблюдавших за стычкой, хотел броситься наутек, но Себастьян оказался быстрее. Посмотрев на обескровленные тела моих лучших клиентов и алебастровые обломки, оставшиеся от несчастного Гилберта, а потом снова на Себастьяна, который выглядел теперь так, будто ничего и не произошло, если не считать нескольких пятен на элегантном костюме, я решила, что только непринужденная беседа позволит мне выбраться отсюда живой.

– Итак, вы – наполовину вампир, наполовину зомби, – проговорила я так, словно речь шла о новых сериях «Сайнфелда»[33]. – Подобные вам встречаются нечасто.

– О, это интересная история, – сказал Себастьян. – Будучи смертным, я влюбился в загадочную темноволосую красотку, которая с каждым часом становилась все таинственнее. Мое сердце разрывалось от любви к ней. Наконец она открылась мне – она была древней вампиршей, и предложила мне стать ее консортом. Она угостила меня своей кровью, и сказала, что если я умру в ближайшие двенадцать часов, то стану вампиром и смогу присоединиться к ней. Если же я не умру, то буду жить, как прежде.

Она предоставила мне возможность решать самому. Я отправился в свое любимое место на берегу озера, чтобы принять взвешенное решение и насладиться последним днем на земле – ибо я уже знал, какую судьбу выберу. Но тут со дна озера, из глубин, полных затерроризированных им окуней, вылез зомби и укусил меня в лицо. Я умер на месте, однако когда кровь вампира начала превращать меня в слугу тьмы, свою магию творил и укус зомби. Теперь я остаюсь вампиром, только если могу постоянно подкреплять силы живительной кровью.

– Вот это история! – согласилась я, лихорадочно соображая, что делать с телами Лу и Джерри, поскольку было уже понятно, что Себастьян считает уборку трупов женской работой. – Вам следовало бы продать права на телевидение.

– Спасибо за совет. – Себастьян посмотрел мне в глаза, и его взгляд приковал меня к месту. – Ты никому не расскажешь о том, что видела и слышала сегодня. – Он говорил, и его слова становились для меня законом. Потом он ушел, предоставив мне возможность – ну, что я говорила? – заняться похоронами. Убрать останки Гилберта труда не составило. Я просто оттащила обломки в Сад Обломков Статуй, находившийся в паре улиц от моего заведения.

Когда я закончила, мои руки превратились черт знает во что, я обливалась потом, дрожала всем телом и, кажется, время от времени начинала рыдать. Спустившись в бар, я налила себе порцию «Wild Turkey», потом повторила, и повторила снова. Мне хотелось поделиться с кем-нибудь своими чувствами по поводу случившегося. Но я все еще находилась под действием вампирского заклятья и не могла произнести ни слова.

Хорошо, что я вспомнила про Hotmail.

В длинном письме, которое я отправила Антонии по электронной почте, я постаралась рассказать о случившемся как можно подробнее, включая факт существования «вампира, который еще и зомби». Закончила я следующими словами: «И вот еще что, милочка! Себастьян должен быть уверен, что тебе ничего не известно. Устранив Гилберта, он сделает ход. Ни в коем случае НЕ ВЫХОДИ за него! Полузомби – не подходящая партия, но не пытайся сразиться с ним. Чем больше боли ты ему причинишь, тем в большей степени он станет зомби. Победить его нельзя, он в любом случае тебя победит.

Да еще и полнолуние закончится завтра утром, и волк не сможет тебе помочь. Позаботься о себе, хорошо? Ведь я не переживу, если с тобой что-нибудь случится! Не беспокойся, я не раскисла, а говорю о том, что новых платежеспособных клиентов неоткуда взять. Твоя работодательница Рашель.»

Антония явилась на следующий день с головой Гилберта в руках. Глаза ее были на мокром месте, и жилки на шее вздувались всякий раз, когда она сдерживала рыдания. Не говоря ни слова, я подала ей рюмку абсента, и она тут же осушила ее. Я налила ей снова, с кусочком сахара и всем прочим.

Я не была уверена, что власть Себастьяна над моим умом позволит мне говорить, однако ничего такого не произошло. Антония пожала плечами и тут же уткнулась носом в мое плечо, в просторную фланелевую рубашку, уперев лоб Гилберта в мой живот.

– Он по-настоящему любил меня, – проговорила она, когда немного успокоилась и уселась на свой табурет для выступлений. – Он любил меня больше, чем я заслуживала. Я уже была… готова уступить и отдать ему свое сердце. Я приняла это решение, пока бегала с волками.

– Ты хотела связать свою жизнь с Гилбертом? – я так и села.

– Нет. Я собиралась дать Гилберту отставку и выбрать Себастьяна. Он смешил меня. – Открыв гитарный чехол она достала из него вместо не музыкальный инструмент, а сверкающий меч из закаленной сильванийской стали с вензелем Туирона Разрушителя. – А теперь я должна убить его.

– Эй, эй, эй, постой, – сказала я. – Есть вполне здравые причины не делать этого. Я не могу рассказать тебе о них, но подожди, я возьму ручку и блокнот и все тебе объясню…

– Ты уже объяснила. – Она положила левую руку мне на плечо. – Спасибо за доброту, Рашель.

– Я… – Что могла я сказать? Что мне будет позволено сказать? – Я не хочу видеть, как ты умрешь.

– Я не умру. – Она улыбнулась какой-то малой частью лица.

– Ты сегодня начинаешь пораньше? У меня есть заказ, – произнес Себастьян, стоя на верхней ступени в ореоле уже неяркого света. – Сегодня хотелось бы послушать Ван Моррисона[34], вместо этой вот…

Антония швырнула в Себастьяна голову Гилберта. Глаза вампира-зомби округлились, когда он понял, что это за предмет, и что он означает. Он едва не увернулся, но потом поймал каменную голову одной рукой, чтобы показать, что полностью владеет ситуацией. Но пока он отвлекся, Антония рванулась вперед, держа перед собой меч, со свистом рассекавший воздух.

Себастьяна она проткнула, однако в сердце не попала. Он ударил Антонию ногой в лицо, и она упала ослепленная потоками крови.

– Так вот как ты теперь ко мне относишься? – Себастьян отшвырнул каменную голову в ближайшую кабинку, и она упала на стол лицом вверх. – Признаюсь, я разочарован. Я собирался жениться на тебе, а потом убить. Так я вытянул бы из твоих фей побольше денег.

– Ты… ты… – Антония закашлялась кровью. – Ты никогда не любил меня!

– Да ладно тебе. – Себастьян во весь рост встал над Антонией, вытащил ее меч из своей груди, и взявшись обеими руками за рукоять, взмахнул им, чтобы нанести точный и чистый удар. – Я привезу твои останки в Сильванию и расскажу трогательную историю о том, как мы с тобой полюбили друг друга и поженились, а потом тебя убил дикий вепрь или страховой агент. Лежи смирно, будет не так больно.

Антония попыталась попасть ему ногой в причинное место, но Себастьян увернулся. Блистающий меч со свистом двинулся вниз к ее шее.

– Эй, там! – Я вытащила из-под стойки своего верного многозарядного дружка. – Никаких. Драк. В. Моем. Баре.

– Мы можем закончить на улице, – предложил Себастьян, не опуская меч.

– Ты опоздал, – заявила я. – Ты в моем баре и поэтому свои проблемы будешь улаживать по моим правилам.

– Что это значит?

Я сказала первое, что пришло в голову:

– Соревнованием в караоке.

Поскольку это мой бар, я предусмотрела для подобных ситуаций некоторые меры безопасности, и оба дуэлянта были связаны моим словом. Себастьян, разумеется, поворчал, особенно о том, что Антония, вообще-то, певица и почти профессионал, но отказаться он не мог. Пришлось потратить пару часов на организацию соревнования, отыскать судей, наложить на них заклятье объективности, чтобы состязание было честным. Я даже открыла кувшин с лучшим вином, и бесплатно всем налила. Как только место его пребывания опустело, Лерой, Винный Гоблин, выбрался на стойку бара и подозрительно прищурился.

Антония вышла первой и сразу рванулась к яремной вене Себастьяна, вооружившись песенками из шоу. Наверное, вам ни разу не приходилось видеть и слышать принцессу фей, исполняющую «Только не рассказывайте маме» из мюзикла «Кабаре», со всеми положенными бурлеску танцевальными движениями и повадками Бетти Буп[35], когда в конце она подмигнула публике. Каким-то образом она сумела выплеснуть в финальном куплете всю свою ярость и страсть, весь свой праведный, достойный Сары Маклахлан[36] гнев. Судьи поставили высокие оценки и обменивались одобрительными репликами.

Потом за дело взялся Себастьян, обрушив на нас песню Red Hot Chili Peppers[37] о Городе Ангелов. Он добавил своему взгляду выразительности. Он пристально смотрел на каждого из нас своим лишенным глубины вампирским взглядом, выводя удивительную песню души, заблудившейся, одинокой, стремящейся к счастью и покою. Этот гад явно выигрывал.

Но было кое-что, в чем я была абсолютно уверена. Я знала, что ему придется хотя бы на мгновение закрыть глаза на высоких нотах, там, где после второго припева поется о мосте.

И когда Себастьян запел «Под городским мостом…», его глаза закрылись, чтобы голос мог парить над гитарой Джона Фрушанте. И тут я выстрелила в него из своего верного и надежного друга. Один раз в лицо, другой раз в грудь. Быстро перезарядила и снова выстрелила в грудь, а потом, на всякий случай, в левое колено.

Остановить его мне не удалось, но стрельба заставила его измениться. Лирическое настроение тут же покинуло его:

– Под городским мостом мне не хватало… моООЗЗзгггОООВ!

Отшвырнув микрофон, он бросился на публику. Трое судей караоке, на которых было наложено заклятье стопроцентной объективности, невозмутимо наблюдали, делая пометки на листках. В конце концов кто-то из клиентов оттащил их в сторону. Лерой, Винный Гоблин, закрыл руками лицо и во весь голос начал причитать о своем безопасном кувшине. Люди, сталкиваясь друг с другом, бросились к лестнице.

– Я прикончу эту тварь. – Антония выхватила меч из ножен и вращала им, как японский шеф-повар из «Бенихана», когда гитарный оргазм Фрушанте достиг кульминации. Она отрубила Себастьяну руку, но тот этого даже не заметил.

Антония вновь взмахнула мечом, на сей раз для того, чтобы снести ему голову, но он увернулся и ударил ее лбом. Клинок плашмя ударил его лицу, но он снова не заметил этого, и движением головы вогнал клинок в живот Антонии. Обливаясь кровью, она упала на пол, а он ловил ртом красные капли, словно это были капли дождя.

Мгновение спустя Себастьян стал прежним Себастьяном.

– Кровь фей, это вещь! Ни с чем не сравнится, – заявил он.

Антония попыталась подняться, со стоном осела на пол и скорчилась от боли.

Я снова выстрелила в Себастьяна, но промахнулась, и он сломал мое ружье пополам. А затем и обе мои руки.

– Никто не будет приходить на твои караоке-вечеринки, если станешь стрелять гостям в лицо. Серьезно.

Я попыталась не доставить ему удовольствие своим криком.

Антония подняла голову и произнесла заклинание огня. Струйки дыма повалили от тела Себастьяна, но он только пожал плечами.

– Ты уже видела, что бывает, если кто-нибудь попытается навредить мне.

Дым превратился в плотную пелену огня, но Себастьян прогнал ее от своего тела движением тай-чи.

– Зачем же ты пыталась? – спросил он Антонию.

– В основном для того, – ее Антонии звучал из-за стены огня, – чтобы отвлечь тебяяяяуууу!

Ее рычание превратилось в вой, в варварский клич отмщения. Возможно, существует зрелище более впечатляющее, чем огромный белый волк, прыгающий сквозь стену огня. Возможно, оно существует, но я не видела.

Антония – она каким-то образом сумела выпустить наружу свою внутреннюю волчью природу – оскалилась и прыгнула. Ее глаза сверкали огнем, уши были прижаты к голове… пламя расступилось, искры отскакивали от белоснежного меха.

Себастьян так и не увидел ее. Первым же укусом она перегрызла ему горло, и его голова упала набок. Он начал превращаться в зомби, но Антония продолжала раздирать его когтями.

– Нельзя… Не дай ему укусить тебя! – выкрикнула я из-за стойки.

Себастьян едва не вцепился в нее зубами, но Антония уклонилась с воплем:

– МОЗГГГИИИИИ!

Она стояла над ним, отчаянно щелкая челюстями, однако и он столь же отчаянно стремился укусить ее. Слюна зомби и зубы вампира находились в считанных дюймах от ее шеи.

Я подползла к холодильнику, в котором держала кувшины с сангрией, и зубами открыла дверцу. Сбрасывая на пол кувшины и графины, я постаралась добраться до сюрприза, который приготовила вчера вечером и оставила в большом горшке, накрытом целлофаном.

Дело в том, что я похоронила Лу и Джерри не целиком.

Открыв горшок зубами, я зажала его между предплечьями и подбородком и потащила туда, где Антония и Себастьян все еще пытались укусить друг друга.

– Эй, сволочь! – выдохнула я. – У меня для тебя кое-что есть. – И вывалила содержимое горшка – мозги двух моих клиентов под отличным бальзамическим уксусом прямо в лицо Себастьяну. Ощутив их вкус, он не мог остановиться. Все его лицо было в мозгах, и он глотал все, что попадало ему в пасть. Мозги лезли ему в глаза и в дыру, оставшуюся от носа.

Пути назад для него теперь не было.

Разбив стеклянный кувшин, Антония зажала в сильных волчьих лапах острый осколок, и принялась пилить им шею Себастьяна до тех пор, пока его голова не отвалилась. Он еще глотал последние капли, пытался слизнуть языком, остававшиеся на лице кусочки.

Целый час ушел на то, чтобы привязать к моим рукам лубки. Повязки, которые мы намотали, были похожи на пивные бочонки. Голову Себастьяна мы поместили в другой горшок, с ультрафиолетовой лампой внутри, так что если включить Red Hot Chili Peppers, горшок начинает трястись и багроветь. Никогда не думала, что эта группа станет самой популярной в моем заведении. Впрочем разрешения открыть новый бар в Ивнинг-Фоллз я так и не получила.

Что касается Антонии, я думаю, эта переделка пошла ей на пользу, малость закалила, заставила понять, что немного лютого зверя внутри не портит принцессу фейри. И что Энтони Кидис[38] на самом деле не обладает тем голосовым диапазоном, который, как ему кажется, у него есть. И что когда дело доходит до любовных треугольников и дуэлей не на жизнь, а на смерть, всегда нужно плутовать. И убежать от своих проблем можно лишь ненадолго. Еще несколько уроков я для нее распечатала и заламинировала. Она, как и прежде, поет в баре, но пару раз, на ущербной луне, отправлялась в Сильванию. Там трудятся над созданием лекарства для нее. Она может вернуться в свое королевство и стать там принцессой, если захочет, но мы с ней поговорили о деле и решили открыть вместе несколько баров-караоке в Шарлотте и Уинстон-Салеме. Сейчас она учится на диск-жокея. Думаю, мы будем править миром.

Чарли Джейн Андерс

Загляни внутрь[39]

Для начала я расскажу тебе одну небылицу. Не волнуйся – потом я расскажу тебе, что это было. Но только потом. Когда мы расстанемся, ты будешь знать правду, обещаю.

Но пока я расскажу тебе другую историю.

И еще – я беременна.

* * *

Когда это началось, меня не было дома. Рабочий ужин, несколько часов в Сохо, в итальянском ресторане, мой босс говорил об испытаниях, выпавших компании в это непростое для экономики время, пялясь в вырез моей блузки.

Ужин закончилось не поздно, я села на метро и оказалась дома в половине десятого. У меня крохотный домик на севере Лондона, в округе Кентиш-Таун, недалеко от станции и главной дороги. Сейчас этот район заполняет собой промежуток между более дорогими респектабельными районами Хэмпстед, Хайгейт и Кэмден, а до того, как его поглотил расползающийся город, это было ничем не примечательное место. Пейзаж оживляла симпатичная река Флит, берущая исток в Хэмпстед-Хит, но она уже давно стала очень грязной и почти исчезла – почти по всей длине она превратилась в подземную сточную канаву.

Мой узкий и маленький домик стоит неподалеку от того места, где прежде текла эта река, в окружении других средневикторианских зданий. Три с небольшим этажа возвышаются над лоскутком садика. Половину садика занимает пристройка с кухней, которую сделал предыдущий владелец. По его словам, эти дома предназначались для рабочих с железной дороги и их семей. Вообще-то, это совершенно неважно, и мне осталось только сказать, что с одной стороны мой садик ограничен старой каменной стеной, в которую вделана истертая непогодой каменная доска с надписью, в которой упоминается колледж Святого Иоанна.

Я навела справки и узнала, что несколько сотен лет назад земля, на которой построены эти дома, как и часть городка Кентиш, принадлежала этому колледжу, который относится к Кембриджскому университету. Зачем колледжу понадобился сад в сотне миль от него, я так и не поняла, но я ведь не понимаю и того, почему так популярны реалити-шоу. Или, например, Колин Ферт. Вероятно, я просто не очень умная.

На этом экскурсия окончена.

Дом совсем небольшой, но мне все равно повезло, учитывая безумные цены на лондонскую недвижимость. Хотя дело не только в везении. Помню, как сходили с ума мои подруги, когда я купила свою первую квартиру, сковав себя выплатами по кредиту на несколько лет после окончания университета. Зато теперь я смогла перебраться в дом с настоящей лестницей, а они все еще снимают дрянные двухкомнатные квартирки в таких районах, куда даже хипстеры не заглядывают… Не так уж это забавно (для них, не для меня).

Оказавшись дома, я повесила пальто, сбросила туфли, и расстегнула верхнюю пуговицу на юбке, чтобы обеспечить себе максимальный комфорт в постмакаронной вселенной. Итак, сбросив, фигурально выражаясь, мундир, я пересекла гостиную (великое путешествие длиной в пять шагов) и оказалась на кухне, где и заснула, дожидаясь, когда закипит чайник. Я выпила всего два бокала вина, но чувствовала усталость. Сочетание этих факторов помогло моему сознанию отключиться.

Вдруг что-то заставило меня повернуться и заглянуть в гостиную. Только что вскипевший чайник выпустил мне в лицо облачко пара, но по моему затылку побежал холодок.

В доме кто-то побывал.

* * *

Я была в этом уверена. Чувствовала это. Я придерживаюсь романтической веры (или милого заблуждения) в то, что человек всегда знает, что в его доме кто-то побывал. Вторжение оставляет ощутимый, физический след. Твое жилище – твой друг, и оно сообщит тебе о чужаке.

Дом – это стены, крыша, а также набор мебели и прочих предметов, оказавшихся вместе, главным образом, из соображений экономии, а не в результате глубокого внимания ко всем деталям своей жизни – и разница между тобой и любым другим человеком на планете заключается только в том, что закон разрешает тебе находиться в этом помещении.

И тем не менее, я знала.

Знала, что кто-то побывал в моем доме.

Но что если он до сих пор здесь?

В кухонной пристройке была боковая дверь в сад. Я могла отпереть ее и выскользнуть наружу. Впрочем, далеко мне не уйти, так как за высокими заборами (один из которых построен на остатках старинной стены) находятся соседские сады.

Эта идея не нравилась мне и по другим причинам.

Черт возьми, это мой дом, я не хочу бежать из него! Не говоря уже о том, что я чувствовала бы себя полной идиоткой, если бы меня застали при попытке перелезть в чужой сад только потому, что мне что-то там показалось. Именно такое дерьмо может навсегда погубить репутацию женщины.

Тем не менее я осторожно повернула ручку и обнаружила, что дверь не заперта.

Я знала, что передняя дверь была заперта – вернувшись домой, я отпирала ее. Окна в кухне были закрыты и заперты, и оттуда, где я стояла, было видно, что большое окно в гостиной тоже заперто.

Значит, посторонний мог проникнуть в дом только одним путем – через заднюю дверь, если утром я оставила ее незапертой.

Не зная ничего о тактике домушников, я все-таки предполагала, что, залезая в чужой дом, следует оставлять открытыми (или хотя бы не запертыми на засов) дверь или окно, через которое ты туда проник: для того, чтобы как можно быстрее сбежать, если хозяин вернется. Никто в такой ситуации не станет закрывать дверь.

Моя же была закрыта. Это позволяло надеяться, что злоумышленника уже нет в доме. Я немного успокоилась, на цыпочках прошла к лестнице, и стала прислушиваться. Слышно ничего не было, а я точно знала, что по деревянному полу верхних этажей невозможно пройти без оглушительного скрипа и треска – проклятые доски трещат по ночам, даже когда по ним никто не ходит. Особенно на третьем этаже.

– Эй, там, наверху!

Я затаила дыхание. Ничего. Абсолютная тишина.

И я с опаской начала обход: ванная и так называемся гостевая комната на первом этаже; спальня и гардеробная на следующем; и наконец, чердачок, куда вели целых пять ступенек. По словам предыдущего владельца, это помещение предназначалось для служанки. Для очень миниатюрной служанки.

Каморка была крошечной, и обычная женщина могла бы уснуть там, только свернувшись клубком. Встать во весь рост тоже было невозможно – подтверждение я получила накануне.

У меня наконец дошли руки разобрать несколько коробок с барахлом, купленным в благотворительных лавках, которые хранились наверху со дня моего приезда. Занимаясь этим, я случайно выпрямилась и ударилась лбом о старую пыльную балку. Удар был такой, что я рассекла кожу. Несколько капель крови упали на доски пола.

Я до сих пор вижу их след на полу, но в крошечной комнатке теперь царит порядок.

И в ней никого нет, как и во всех остальных комнатах.

Дом выглядел так же, как и утром, когда я покидала его – как логово двадцативосьмилетней работающей женщины, не совсем уж неряхи, но и не помешанной на чистоте. Все на месте, ничего не пропало, ничто не сдвинуто.

И никого.

Никого и не было, конечно. Ощущение, что в доме кто-то чужой, оказалось ошибкой.

Вот и все.

* * *

Я спустилась на первый этаж, раздумывая, чем заняться: включить телевизор (как я хотела сначала) или принять ванну и отправиться в постель, или сразу отправиться в постель с книжкой. Или с журналом. Я никак не могла выбрать.

А потом мне в голову пришло нечто другое.

Я покачала головой, подумала, что это глупость, но все равно устало отправилась на кухню. Заодно кое-что проверю. Снова включила чайник, чтобы выпить чаю перед сном (я решила, что уже поздно и можно не тратить полчаса на телевизор, a душ я приму утром, тем более, что сплю я одна).

И как только чайный пакетик очутился в чашке, я посмотрела на хлебницу.

Это был подарок матери в честь моего переезда в свой собственный дом. Хлебница была сделана в деревенском стиле и выглядела бы совершенно сказочно в сельской кухне рядом с кухонной плитой (которая есть у моей матери, и которую она хотела бы видеть и у меня в доме – как можно раньше, пожалуйста, и лучше в комплекте с умеренно нудным молодым человеком, который будет ездить отсюда на хорошо оплачиваемую работу в Сити, попутно стругая детей). В моем нынешнем жилище эта хлебница выглядит слишком большой.

На самом деле я не ем хлеба, во всяком случае, не часто, потому что меня от него пучит. Что-то наследственное, знаете ли. И поэтому я была уверена, что в хлебнице ничего нет, кроме крошек или окаменевшего круассана.

Тем не менее я решила заглянуть в нее.

Подняла крышку, почувствовала слабый запах старого хлеба. А потом взвизгнула и отпрыгнула.

Крышка хлебницы упала на стол с громким стуком. Не своим веря глазам, я заглянула внутрь, а потом осторожно протянула руку. Внутри хлебницы лежала записка:

«Очень красивая вещь. И ты тоже.»

* * *

Тут я должна вернуться в прошлое.

Несколько лет назад, летом после окончания колледжа, я отправилась в путешествие по Америке. Вообще-то, это нельзя было назвать путешествием. Я взяла напрокат автомобиль и большую часть пути останавливалась в мотелях, вместо того чтобы мужественно ехать автостопом, снимать койку в мерзких хостелах или ночевать в лесу, рискуя нарваться на психопата или убийцу, наткнуться на ядовитый плющ или подвергнуться нападению энцефалитных клещей – однако тогда я впервые совершенно самостоятельно жила целых два месяца, вот почему эта поездка вполне заслуживает называться путешествием.

Я провела пять дней у друзей моих родителей, утонченной пары – Брайана и Рэндалла. Они жили в штате Нью-Йорк, неподалеку от Адирондакских гор, в небольшом городке, название которого я забыла, окруженные приходившей в упадок роскошью. Во время этой приятной остановки я узнала, что Моцарт не так уж плох, что мою маму однажды тошнило два часа подряд после вечеринки с портвейном, и что творог можно сохранять свежим сколько угодно, добавляя в него свежий укроп. Факт.

В первую ночь в их доме я кое-что заметила. Рэндалл отправился наверх спать. Брайан, который был чуть больше похож на мужчину, еще посидел со мной, рассказывая о местных достопримечательностях, которые стоило посетить (по его словам, таких почти не было).

Мы пожелали друг другу доброй ночи на кухне. Рэндалл проверил, закрыта ли задняя дверь (но не запер ее), и на мгновение задержался перед небольшим деревянным ящичком, висевшим напротив двери, и постучал по нему.

На следующее утро я проснулась рано и сама заварила себе чай (Брайан и Рэндалл несколько лет жили в Оксфорде и стали ярыми англофилами; у них был умопомрачительный набор чаев), подошла к ящичку. Я хотела на него посмотреть.

Он был небольшой, дюйма два в глубину, девять в ширину и шесть в высоту. Крышка на петлях, на ней краской написано: «ЗАГЛЯНИ ВНУТРЬ!»

Я не считала, что имею право сделать это, да и особого желания не испытывала, но через пару дней, – еще дважды совершив в обществе Брайана ритуал отхода ко сну – я наконец спросила его об этом.

Закатив глаза, он пробормотал:

– Ужасная глупость! – и жестом пригласил меня подойти. – Видишь, что тут написано?

– «Загляни внутрь», – ответила я.

– И что предлагают тебе эти два слова?

– Ну… посмотреть, что внутри.

Он улыбнулся:

– Ну да. Действуй.

Я подняла крышку. Внутри лежал конверт. Я посмотрела на Брайана.

– Продолжай, – кивнул он.

Я достала не заклеенный конверт с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДРУГ». Из него я вынула веселенькую открытку и прочитала то, что на ней было написано:

Дорогой незваный гость,

приветствуем тебя в нашем доме. Мы давно называем этот дом нашим и очень его любим. Надеемся, то, что лежит во втором конверте, поможет тебе отправиться дальше по своим делам, не причинив ущерба нашему любимому дому. Будем очень признательны за это.

С нашими наилучшими пожеланиями,

Рэндалл & Брайан

Нахмурившись, я посмотрела на Брайана.

– Загляни во второй конверт, – предложил он.

Отложив открытку, я открыла конверт. Внутри, скрепленные большой скрепкой с улыбающейся мордочкой, лежали несколько купюр – всего двести шестьдесят долларов.

– Мы начали с сотни, – продолжил Брайан, – и каждый год добавляли двадцатку. Значит, прошло уже лет семь. Нет, восемь. Время бежит вперед, не правда ли? – он повел рукой, указывая на дом. – Никто не станет вламываться к нам через переднюю дверь. Она выходит на главную улицу, а в таких маленьких городах соседи всегда приглядывают за чужой собственностью. Можно, конечно, зайти сбоку, но бить окна сложно и шумно. Поэтому заднюю дверь мы никогда не запираем.

– Но зачем? Почему?

– Чтобы этот способ проникнуть в дом, оставался самым очевидным, дорогуша. На ремонт дверей после взлома придется потратить сотни долларов, не говоря уже о времени и неудобствах – и кто знает, что еще испортит или унесет вор? А сейчас кто угодно может открыть эту дверь, войти в дом, а как только окажется в кухне, сразу увидит ящичек. Мне кажется, устоять трудно. А ты что думаешь?

В восторге от этой идеи, я улыбнулась:

– И как это работает?

– Понятия не имею, – ответил Брайан. – Просыпаясь утром или возвращаясь после дневной прогулки, я ни разу не видел, чтобы конверт исчез. Честно говоря, это идея Рэндалла. Я предпочитаю не спорить со старым дурнем. За исключением, конечно, тех случаев, когда речь идет о приготовлении бархатного голландского соуса, насчет которого он… очень заблуждается.

Пару дней спустя я снова села за руль и отправилась в дальше. Наверное, меня ждал какой-нибудь городок в Каролине, но у моего путешествия не было ни плана, ни цели, и в голове меня все перепуталось. И конечно, вернувшись в Лондон, я не забыла идею Рэндалла, но оставалась погребенной на дне моего сознания, пока я не переехала в этот дом.

В моей предыдущей квартире она была абсолютно бесполезна, ведь я жила тогда на третьем этаже. Но вскоре после переезда в Кентиш-таун я случайно увидела в местном сувенирном магазине симпатичный ящик, и вспомнила, словно идея все это время терпеливо ждала своего часа. Я купила ящичек, выбрала место на стене примерно в шести футах от входной двери. И с удовольствием провела целый вечер, выводя на крышке слова «ЗАГЛЯНИ ВНУТРЬ!» Результат можно было назвать художественным только при известной снисходительности, но прочитать надпись было можно.

Повесив свой творение на гвоздь, я почувствовала себя глупо. Не потому что я это сделала – идея по-прежнему казалась мне привлекательной, – но ведь это была кража чужой идеи. Она принадлежала Рэндаллу, а не мне. В доме, который он делил с Брайаном (кротко соглашавшимся на все из любви к партнеру) она была песней индивидуальности, обязательным укропом в их домашнем твороге. Поступая так же, я становилась всего лишь подражательницей.

Поэтому я кое-что изменила. Вместо того чтобы положить в ящик деньги, я оставила в нем указание, куда нужно заглянуть: в хлебницу на кухне.

Я положила в нее одно из своих украшений – не из тех, конечно, что мне дороги… Впрочем, некоторой эмоциональной ценностью эта вещь обладала. Несколько лет назад я увидела ее в Брайтоне, заплатила больше, чем могла себе позволить, и потом действительно привязалась к ней. Но я решила, что на жертвоприношении экономить нельзя. Брошь стоила фунтов сто – во всяком случае, мне казалось, что именно столько можно за нее выручить, если, не привлекая внимания, показать ее в кое-кому в одном из пользующихся нехорошей репутацией местных баров.

Как и Брайан, просыпаясь или возвращаясь домой, я ни разу не видела признаков того, что кто-то нашел мою записку.

Ни разу – до этого самого момента.

Я поспешно вернулась в коридор, остановилась в нескольких футах от ящичка, и следующий шаг сделала уже с опаской. Ящик выглядел таким же, как и всегда, хотя, честно говоря, я давно перестала его замечать. Я заглянула внутрь.

Конверт был вскрыт.

Ну конечно. Иначе и быть не могло. Прочитав мою записку, почти дословно повторявшую сочиненную Рэндаллом, неизвестный должен был заглянуть в хлебницу, найти драгоценность и оставить мне записку.

Внезапно силы меня оставили, я, пошатываясь, прошла в гостиную, успела добраться до дивана и рухнула на него.

* * *

В доме кроме меня никого не было. Я только что установила это, и мое новое открытие этого факта не меняло. Бояться было нечего, во всяком случае, сейчас.

И в то же время… было.

Я оказалась права. В моем доме кто-то побывал.

Злоумышленники бродили по дому, обнаружили ящичек в прихожей, записку в нем, а потом и вещицу, оставленную в хлебнице.

Что делать? Вызвать полицию?

Для этого были все основания. В доме кое-кто побывал и кое-что унес. Хотя кое-что для этого и было предназначено.

Или же…

Я снова обошла дом, однако других пропаж не обнаружила. Айпад и ноутбук лежали на месте, как и почти ни на что не годный телевизор и DVD-плеер. Как и все остальные украшения, которые я в хлебницу не клала. Я даже вытащила из тумбочки у кровати начатую чековую книжку и обнаружила, что из середины не исчез ни один листок (об этой хитрости я читала в каком-то журнале; там говорилось, что красть всю книжку не стоит, лучше вырвать несколько листков из середины, и никто не заметит пропажи, пока не будет уже поздно). Не уверена, что воры в наше время пользуются чековыми книжками. Если не считать нескольких предметов, имеющих для меня исключительно сентиментальную ценность, красть в доме было нечего.

Однако чужим людям все равно нечего делать в моем доме, даже если в нем нет ничего интересного, кроме той вещицы, которую я сама предложила.

Схватив телефон, я вернулась в кухню, чтобы забрать со стола записку и позже передать ее полиции. Но как лучше поступить, если вызов не срочный – сразу набирать 999 или поискать номер местного участка? Я понятия не имела.

Помедлив, я положила телефон.

* * *

Следующий рабочий день был беспокойным и немного странным. Женщина, делившая со мной кабинет, еще до перерыва на обед внезапно сдали нервы – она пулей вылетела из офиса, поклявшись никогда не возвращаться. Я всегда считала ее немного чокнутой, поэтому не очень удивилась, а вот оставленный ею хаос произвел на меня некоторое впечатление.

Босс отнесся к случившемуся удивительно хладнокровно. Мрачно посмотрев на устроенный моей коллегой беспорядок, он сказал, чтобы я оставила все как есть, и спросил, не сочту ли я за труд отвечать на адресованные этой особе звонки, пока та не вернется или он не найдет замену. Это означало, что после полудня я была чертовски занята, но это и к лучшему. Когда нет времени на раздумья, рабочий день проходит гораздо быстрее, а я и так провела утром слишком много времени в интернете.

В подземке, по пути домой, у меня было достаточно времени, чтобы подумать, и думала я, разумеется, о событиях прошлого вечера. Полицию я вызывать не стала. Было уже поздно, я устала, и хотя происшествие вывело меня из равновесия, мне не хотелось иметь дело с полицейскими.

Кроме того… Я как раз подумала: вот и все. Полиция не найдет вора, который и вором-то не является. На юридическом языке его, наверное, следует называть «незваным гостем». Пыльная папка упокоится в архиве местного полицейского отделения, мне сообщат номер дела, и я смогу обратиться в страховую компанию, если захочу получить компенсацию за утраченное украшение.

Прежде чем лечь спать, я попыталась загнать все эти мысли в дальний угол памяти. Предпочла бы вовсе не вспоминать об этом. Я укрепилась в этом намерении во время поездки в метро, и потом, пока пять минут шла под ледяным дождем от станции. В припадке гедонизма я забежала в магазинчик на углу и купила замороженный обед, чтобы сунуть его в микроволновку, пока чайник будет закипать. И трубочку мороженого. И немного печенья. Словом, вечер складывался отлично.

На этот раз я почувствовала, что в доме что-то неладно, едва переступив порог.

Одно из преимуществ самостоятельной жизни заключается в том, что решать многие вопросы приходится самой. Например, вопросы, связанные с центральным отоплением. Мой отец моментально прикидывается нищим, когда речь заходит о счетах за газ, поэтому в доме родителей зимой всегда холодно. Нам с мамой удается согреться только возле плиты (у нее-то она есть), пока отец не видит. Но на температуру моих вечеров мужчины больше не влияют, и в этом одно из преимуществ самостоятельной жизни. Я настроила обогревательную систему так, что она включается в середине дня, и к моему приходу в доме тепло. Закрыв за собой дверь, я попадаю в уютный кокон.

Но не сегодня. Нагреватель работал (я проверила, коснувшись радиатора в коридоре), но в доме было холодно. Я вошла в гостиную. Все окна были закрыты, и через одно из них я увидела, почему в доме не так тепло, как должно быть.

Задняя дверь была распахнута.

Уходя на работу, я закрыла ее и заперла.

Так, во всяком случае, мне казалось. То есть, я знала, что она была закрыта, но не проверила, заперла ли я ее. Не проверила даже, на месте ли ключ, который должен торчать в замочной скважине.

Я вспомнила, как вчера подумала о том, что незваный гость должен оставить себе путь для отступления, и испуганно посмотрела на потолок. Я подумала о комнатах наверху. Что если он все еще здесь?

Я достала телефон, набрала 999, но кнопку вызова нажимать не стала.

– Есть там кто-нибудь? – крикнула я, глядя наверх и отступая в коридор, к передней двери. – Если вы здесь прячетесь, имейте в виду, я вызываю полицию. Прямо сейчас.

Сверху не донеслось ни звука. Я понимала, что если в доме кто-то есть, и этот кто-то решит перейти к насилию, я превращусь в кровавую кучку изломанной человеческой плоти, лежащую в уголке гостиной, задолго до того, как местные копы пробьются сквозь плотный поток машин на Кентиш-таун-роуд.

Приоткрыв переднюю дверь, я вернулась к лестнице и проговорила:

– Дверь на улицу открыта. Я не буду вам мешать. Я… уйду в кухню и не увижу вас.

Хорошая идея? Или глупая? Глупая, решила я.

– Или, – сказала я, – предлагаю другой план. Я выйду из дома. Выйду и встану за углом. Не стану смотреть сюда. Закройте дверь, чтобы я знала, что вы ушли.

Так я и поступила, вышла из передней двери, закрыла ее за собой, не снимая палец с кнопки вызова на телефоне. Быстрым шагом дошла до угла. Подождала десять минут. Из дома никто не вышел, во всяком случае, из передней двери.

Я вернулась назад. Осторожно вошла в дом. Задняя дверь оказалась закрытой.

Я взбежала на второй этаж, стараясь шуметь как можно громче, и никого не обнаружила. Взлетела наверх, заглянула в чердачную каморку. Нигде никого. Всё на месте.

Спустившись обратно в кухню, я поняла, что на самом деле задняя дверь не была закрыта. Незваный гость лишь притворил ее, уходя, не закрыл до конца.

Поддавшись порыву, я распахнула ее и выскочила в сад, хотя и понимала, что незваный гость мог поджидать меня там. Сбоку от кухни было небольшое бетонное патио. За ним находилась моя «лужайка» – неровный клочок травы, площадью примерно в десять квадратных футов и напоминавший параллелограмм. В дальнем конце он был шириной в шесть футов. Лужайку окружали высокие зеленые изгороди, так что летом она не получала достаточно света, а зимой была грязной и неухоженной.

Сегодня ты как следует промокла, мысленно обратилась я к лужайке, и на тебе наверняка останутся следы ботинок или туфель незваного гостя. Следов не было. Но что-то привлекло мой взгляд, и я осторожно шагнула на траву, чтобы посмотреть поближе.

Мой сад резко сужается слева, и стена с той стороны сделана из камня. В нее врезана истертая временем старинная каменная плита. Она висит низко, на уровне глаз ребенка, не слишком большая, и сделана из того же камня, что и стена. Я провела в этом доме девять месяцев, прежде чем заметила ее. На ней вырезано только «[…] САД КОЛЛЕДЖА СВ. ИОАННА», причем первое слово почти стерто временем и непогодой, и разобрать его невозможно. Стена эта на несколько столетий старше здешних домов. Викторианские строители, очевидно, сохранили этот осколок прошлого, поскольку он почти совпадал с границей одного из крохотных садиков, которые разбивали вокруг домов.

В траве у плиты с надписью что-то лежало.

Украшение, которое я оставила в хлебнице.

* * *

Полчаса спустя я сидела в комнате с чашкой чая. Брошка лежала передо мной на кофейном столике. После того, как задняя дверь была закрыта, в доме стало уютно и тепло.

Никаких сомнений, это была моя брошь, нечто вроде треугольника, в каждой вершине которого находился небольшой зеленый полудрагоценный камень. Несколько лет назад, заметив ее в лавке, где торговали старьем, я даже не подумала, что это антиквариат. Форма броши была предельно проста – треугольник с неравными, чуть изогнутыми сторонами, – но украшение показалось мне, не специалисту, удивительно современным.

Теперь брошь выглядела совершенно иначе. Вернувшись с новым приобретением в квартиру, где я тогда жила, я собиралась отдать ее в чистку. Но потом решила, что патина мне нравится, и оставила все как есть. С тех пор металл потускнел еще сильнее, и когда несколько месяцев назад я положила брошь в хлебницу, был уже совсем черным.

Теперь он сверкал. Серебро – сомневаться, что брошь серебряная теперь не приходилось, и это означало, что моя покупка оказалась куда более выгодной, чем я думала – так вот, серебро блестело так, что казалось белым. Металл не просто стал светлым, брошь выглядела так, будто ее сделали только что. Процесс, обновивший поверхность, выявил и кое-что другое. Вся брошь была покрыта рисунками. На серебро поразительно тонкими линиями был нанесен сложный кельтский узор. Сначала он показался мне слишком перегруженным, запутанным, но чем дольше я смотрела – а я провела некоторое время за этим занятием, – тем сильнее становилось впечатление, что передо мной изображение, которое я не могу понять. Оно казалось прекрасным, не от мира сего и очень древним. Вот только раньше этого рисунка на броши не было.

Как я уже упоминала, когда я ее купила, она была покрыта патиной, – но находилась на ранней стадии окисления, когда любой рисунок на металле (или дефект) становится более, а не менее заметным. Клейма проступают более четко. Когда рассматриваешь безделушку, собираясь потратить на нее свои кровные, такой узор трудно не заметить.

Так откуда же узор взялся теперь?

Я вдруг вспомнила, что мои покупки валяются посреди комнаты – я оставила их там, когда увидела распахнутую заднюю дверь. Я вскочила и бросилась к сумке. На обертке мороженого уже блестели капельки воды, свидетельствовавшие о том, что оно существенно продвинулась по пути таяния, а все из-за того, что я не экономлю центральное отопление. Продолжая раздумывать об узоре на броши, я отнесла мороженое на кухню и положила в морозилку моего дешевого маленького холодильника.

Выпрямившись, я посмотрела на хлебницу, и вдруг что-то заставило меня заглянуть в нее. Я почувствовала запах старого хлеба, но на этот раз он казался гораздо сильнее. Это было странно. В хлебнице лежал листок бумаги.

Я прекрасно понимала, что он не может оказаться тем же, который я обнаружила вчера, ведь я положила его в ящик бюро – старого и унылого предмета обстановки, принадлежавшего еще моей бабушке. Взяв листок в руки, я прочитала:

«Надеюсь, тебе понравилось то, что я сделал с этой вещью.»

Не было никакой необходимости сравнивать почерк обеих записок. Он был одним и тем же. На листке была еще строка, чуть ниже первой. Почему я сразу ее не заметила? Возможно, потому что она была не такой яркой. Но и не выцветшей…

Я смотрела на нее, чувствуя, как волосы встают дыбом, а строка, вначале едва заметная, налилась цветом и стала такой же яркой, как предыдущая:

«Относительно тебя у меня тоже есть планы».

Нет, я не бросилась звонить в полицию.

Я могла это сделать. Наверное, так и нужно было поступить. Я вполне могла сказать копам, что когда нашла записку, обе строки уже были там. Я не обязана рассказывать им, что записка лежала в моей хлебнице. Не обязана говорить, что кто-то неизвестным мне способом сумел нанести на брошь тонкий и сложный узор, выглядевший так, будто он всегда там был.

Проблема заключалась в том, что если я не расскажу как можно точнее и подробнее обо всем, то не смогу описать, что же на самом деле произошло. Они подумают, что ко мне в дом наведывается кто-то из местных хулиганов, a я уже знала, что это не так. Знала или подозревала, и теперь настала пора честно признаться себе – подозревала с самого начала. Потому что говорила неправду.

Ложь была незначительной, но я солгала о том, что было очень важно.

Вернувшись домой в тот первый вечер после обеда с боссом и почувствовав, что кто-то побывал в моем доме, я проверила заднюю дверь и она оказалась незапертой. Так я сказала.

Но это неправда.

Задняя дверь была заперта.

Причем заперта изнутри. Как и окна на всех этажах. Как и передняя дверь, пока я не отперла ее сама. Никто не мог войти в дом снаружи, чтобы забрать записку из ящичка, а потом и брошь на кухне.

Тот, кто сделал это, находился внутри.

Не знаю, как давно… Возможно всегда. Я уже начала об этом догадываться. Он был тут с тех пор, как построили дом, на земле, которая была когда-то огороженным лугом – на небольшом холме, на опушке леса, у ручья, журчавшего теперь под землей.

До того дня, когда моя жизнь пошла наперекосяк – после того, как моя коллега сбежала, взвалив на мои плечи свою работу, – я украдкой посидела часок в интернете и провела исследование, которое, наверное, следовало провести уже давно. Я предполагала, что на каменной плите в стене моего сада раньше было выбито слово «МЕМОРИАЛ», означавшее, что здесь начинается часть сада, куда люди приходят, чтобы помянуть усопших.

Но так и не смогла найти свидетельства существования подобного уголка в нашем районе, хотя архивные материалов об этой части Лондона предостаточно, а кроме того… Кроме того, я так и не поняла, почему эта плита расположена так низко, будто предназначена для того, кто ниже среднего роста.

Я нашла упоминание о «Дарованном Саде». На любительском сайте, посвященном местной истории, без ссылки на источник утверждалось, что древний участок, принадлежавший Колледжу Святого Иоанна, – один из примеров давно забытого обычая ограждать крепкой стеной луга, холмы и леса, о которых известно, что там живут или собираются лесные эльфы, духи и другие незримые обитатели нашего мира. Я предположила, что подобные создания навсегда остаются заключенными в этих стенах. На веки вечные.

Люди, застраивавшие наш район много сотен лет спустя, не могли об этом знать. Религиозные практики и предания, сохранявшие знания об этом обычае, давно забыты. Не стоило ожидать, что они заметят, что надпись на каменной доске повреждена – словно кто-то сколол первое слово, чтобы скрыть истинное назначение этой стены.

И как раз в тот момент, когда у моей коллеги сорвало крышу, и мне пришлось прекратить поиски, я нашла сайт, где увидела очень старую карту нашей части городка Кентиш-Таун. Изображение было очень плохим, деталей почти не разобрать, однако на этой карте была виден участок внутри пятидесяти акров, принадлежавших Кембриджскому колледжу. Огражденный стеной участок не имел названия, однако, совместив старинную карту с современной, где отмечена и моя улица, я поняла, что плита с надписью находилась на внутренней стороне стены, окружавшей небольшой клочок земли.

На котором стоит мой дом.

* * *

Я разогрела обед в микроволновке, и съела его, сидя перед телевизором и сделав звук погромче. Замороженное мясо под соусом карри оказалось гораздо вкуснее, чем я ожидала. Мороженое было отличным, а потом я прикончила всю пачку печенья. Я никак не могла наесться и чувствовала странные ощущения в низу живота.

Потом приняла ванну, а, вытираясь, заметила на своих плечах тонкие, но четкие линии. Ложась в постель, я почувствовала, что в комнате пахнет свежим хлебом.

Впрочем, не совсем хлебом. В этом запахе было что-то от свежевыпеченной буханки, но теперь, когда хлебница осталась далеко, на кухне, я поняла, что на самом деле пахнет зрелой травой, согретой летним солнцем. Теплой травой или только что распустившимися цветами. Чем-то жизненно важным, но тайным.

И древним.

Я заметила, что уголок покрывала на моей постели отогнут. Аккуратно, словно надеясь на приглашение. Рядом лежал листок бумаги, на котором уже проступили слова:

«Скоро, моя красавица».

Сначала я увидела только это.

Но прямо у меня на глазах появилась другая строчка – медленно, словно ее писал проникавший в окно лунный свет:

«Мне нужна еще только капелька крови.»

И тут мне показалось, что я слышу тихий скрип старых половиц под крохотными ножками в крохотной каморке на самом верху.

Впрочем, оказалось, что он не такой уж крохотный.

Если вы понимаете, о чем я.

Майкл Маршалл Смит

Маленькая Рыжая…[40]

Семь лет сплошных неудач. Думаю я, проводя осколком зеркала по руке, справа от длинной голубой вены, пересекающей старые тонкие шрамы.

Боли нет. Она вся внутри. И не выйдет наружу, сколько бы крови из меня не вытекало. Боли нет. Но на мгновение…

Облегчение.

На мгновение.

Но мистер L. снова зовет меня:

– Эй, Маленькая Рыжая… Поди сюда.

Зовет меня. А не других девочек. Может, потому что ему нравятся мои колючие рыжие волосы. И он любит запускать в них корявые стариковские пальцы. И я не могу сказать ему «нет».

– А ты хочешь вернуться домой? – спрашивает он. – Вернуться к своей бабушке? К старой леди, вечно занятой шитьем?

Он читал мое личное дело. Он знает что я отвечу.

– Нет. Даже у тебя лучше, чем там. – А после я не скажу ничего больше. Просто отойду в сторонку в своем уме и оставлю ему свое тело.

Темен лес, но я знаю путь. Я здесь уже бывала.

Скоро будет тропа, утоптанная и каменистая, но пальцы на руках и ногах словно иголки и булавки. Если я останусь здесь, если задержусь подольше, стану ли я навсегда одной из них?

* * *

Сейчас утро, я вернулась и ищу что-нибудь острое. Дежурные унесли осколки зеркала, Кажется, мистер L. нашел осколок, который я прятала под матрасом. Неважно – я всегда могу найти что-нибудь подходящее. Украденную из офиса канцелярскую скрепку, правильно разломленную пластиковую тарелку, даже зазубренный ноготь подойдет, если хватит храбрости, чтобы вспороть свою кожу.

Альби смотрит на стену, прочерчивает на белом цементе воображаемые берега. Она смуглая и миниатюрная, волосы коротко острижены, осталась только одна длинная прядь за левым ухом.

– Зачем ты его так накручиваешь?

– Кого его? – мой голос звучит грубо. Я редко им пользуюсь. Неужели уже настало утро? Сколько дней прошло? – И каким это образом?

– Мистера L. Ты рассказываешь ему такое… – Дрожащая Альби больше похожа на мокрую шавку, чем на девочку. – Если будешь ходить по струнке, я уверена, он оставит тебя в покое.

Не помню, чтобы я вообще разговаривала с мистером L., и потому пожимаю плечами.

– Ходить по струнке. Ходить по дорожке. Какая разница?

– Обещаешь?

– Хорошо.

– Ну, играй в свою игру. Пусть думают, что тебе лучше.

Альби распрямляется, видимо, думает о доме. Ей есть, куда возвращаться. Деревянный забор. Гараж на две машины. Папа и Мама, полная кастрюлька каши на завтрак. И никакой Бабули, делающей лимонад вечером холодного воскресенья. И ни иголок, ни булавок.

Теперь моя очередь ежиться.

– Я не хочу становиться лучше. Тогда они отошлют меня домой.

Альби смотрит на меня. На это ей ответить нечего. Я поворачиваюсь к постели, начинаю ощупывать матрас, гадая, вставляют ли теперь пружины в эти штуковины. Альби поворачивается к стене, ее палец чертит новую траекторию по трещинам. Все мы по-своему проводим свободное время.

* * *

На следующий день у нас новый терапевт. Они у нас всегда новые. Задерживаются на несколько недель, несколько месяцев, а потом исчезают.

Эта хочет, чтобы мы вели дневники. Раздает красивые, блокноты в красивых обложках из ткани – с цветочками, зайками, единорожками, и тому подобным. Мы должны записывать туда свои уродливые секреты.

– На моем – Яркая Радуга[41]. – Альби взволнована… или разочарована. Не знаю.

Джоэль говорит:

– Они должны быть бурые, как сопли. Или коричневые, как…

Как дерьмо, хочет она сказать. Но никогда не произносит это слово.

– Я хочу, чтобы твои мысли стали красивыми, Джоэль, – говорит врачиха. Она уже запомнила все наши имена. Я думаю: Эта продержится пару недель. Пока мы не испортим обложки, пока Джоэль не измажет страницы своими бурыми соплями.

Я кладу руку на свой дневник. По всей обложке – милые цветочки. Я буду записывать свои мысли. Только они не будут прекрасными.

Резак

Ножницы

Филейный нож

Острая стекляшка

Я не могу надавить с той силой,

Которая нужна, чтобы прорезать

и кровь не красна, пока к ней

не прикоснулся воздух

Вот так, не рифмуется и для песенки не годится, зато все верно.

– Что ты там пишешь, Рыжая? – спрашивает Альби.

Джоэль уже отправилась в туалет. Не жду ничего хорошего от запаха, который будет исходить от ее книжки.

– Записываю прекрасные мысли. – Я прикрываю рукой свой стих. Он великолепен, думаю я. Мрачен и прекрасен, как я сама, когда сплю.

– Маленькая Рыжая. – В дверях стоит мистер L. – Простите, миссис Огастен. Мне нужна вот эта.

Он показывает на меня. Я ухожу.

* * *

Четвероногая и мохнатая, крадусь в лесных тенях. Моя добыча передо мной – я слышу отрывистое дыхание, чувствую страх в запахе пота. Свесив набок длинный розовый языке, бросаюсь вперед, ускоряюсь. Прорвавшись сквозь цветущий терновый куст, я вижу мистера L. – голого, заросшего серой шерстью. Я чувствую его страх. А потом прыгаю, и мои острые зубы впиваются в его плоть. Хрустят кости, сладость костного мозга дополняет соленая кровь.

* * *

Я просыпаюсь в лазарете, мои руки и ноги покрыты свежими синяками.

– Боже, Рыжая, – говорит Альби. – На сей раз он здорово тебя отделал, правда?

– Наверное. – Я не помню. Впрочем, похоже на то.

– Но и ты его тоже достала.

– В самом деле? – Я едва могу пошевелиться, но все же поворачиваю голову на звук ее голоса.

Альби улыбается, эльф да и только.

– Ага. Ходит с большой повязкой на шее – вот такой.

Я облизываюсь. И, кажется, чувствую кровь на губах.

– Наверное, порезался во время бритья.

Улыбка меркнет, Альби говорит:

– Как скажешь, Рыжая.

Я хочу повернуться, хочу не видеть ее, но что-то удерживает меня на месте: кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Один поперек груди.

– В пяти местах, и ремни кожаные, – говорит Альби с некоторым почтением. – Ты действительно выглядела бешеной, когда тебя притащили. Даже пена изо рта шла.

Я опускаю голову на небольшую жесткую подушку. Закрываю глаза. Может быть, удастся вернуться в тот сон.

* * *

Мистер L. навещает меня в темной комнате с кожаными ремнями. На его шее нет повязки, но видны царапины. Я знаю, откуда они взялись. Я чувствую его кожу под моими ногтями. На своих зубах.

– Чикита Роха[42], – говорит он едва ли не с любовью. – Ты должна научиться владеть собой.

Я пытаюсь рассмеяться, но задыхаюсь от кашля. Он медленно подходит ко мне сзади, запускает пальцы в мои рыжие волосы, в кровавую шапку.

– Ты должна научиться ходить по тропе. – Снова оказавшись передо мной, он смотрит вверх, на камеру, которая всегда следит за нами. Поворачивается к ней спиной.

– И ты будешь моим учителем? – говорю я и плюю в него.

Он смотрит на меня сверху вниз. Улыбается.

– Если позволишь, – и похлопывает меня по щеке. Прежде чем он успевает коснуться меня второй раз, я отрубаюсь.

* * *

В лесу холодно, ночь, я стою на развилке. Передо мной путь иголок и путь булавок, а какой где, не знаю. Оба пути – пути боли. Я иду по левой тропе.

Не знаю, как далеко я зашла… Что для меня расстояния? До моего логова – один ночной переход, до следующей трапезы – один прыжок, но я чувствую усталость, и на моей ноге защелкивается капкан. Острые железные зубы режут и жгут. Вой вырывается из моей глотки, и меня выбрасывает из меня.

Я вижу мистера L. стоящего над связанным телом девушки. Я не вижу его рук. Но могу их чувствовать. Я вновь заливаюсь воем, он поднимает глаза, на его лице удовольствие и боль. Сквозь толстые стены я вываливаюсь под холодное ночное небо, в темный лес, в мохнатое тело.

Впиваюсь в свою лодыжку зубами, они у меня как раз для такого случая. Проходят секунды, полные мучительной боли, и я оставляю часть лапы в капкане и хромаю по тропе в обратную сторону.

* * *

Проходят дни. Недели. Ночь. Луна светит в мое крошечное окошко. Они не могли бесконечно держать меня связанной. Закон не позволяет.

Я забилась в уголок комнаты, в руках у меня с пустой тюбик от зубной пасты. Я придумала, как разорвать его, как развернуть, как сделать из него лезвие. Я держу его над рукой, шрамы белеют в лунном свете, голубая жилка пульсирует, показывая, где резать.

Но я не шевелюсь. Не режу.

Позволяю боли наполнить меня. Знаю, одно быстрое движение прекратит боль. Подарит облегчение. Но моя рука неподвижна. Я позволяю боли прийти и принимаю ее, чувствую, как она захлестывает меня, проходит насквозь. Я позволяю ей прийти – а потом ухожу.

* * *

Я снова в лесу, но теперь не на четырех лапах. И не покрыта мохнатой шкурой. И не могу надеяться снова вкусить крови или почувствовать сладостный запах насмерть перепуганной дичи.

Я – это я сама. Костлявая, истерзанная. Короткие волосы клочьями торчат во все стороны, Голова слишком большая. Глаза зеленые, большие. В щель между верхними передними зубами можно и самой улизнуть.

Стою посреди дороги. На сей раз она не расходится надвое… дорога пряма, как хирургический скальпель. За моей спиной высятся деревья. Сделав несколько неуверенных шагов, понимаю, что совсем раздета. В смущении оглядываюсь по сторонам. Вокруг никого.

Вскоре я замечаю перед собой домик, обшитый светлыми досками. Над красной кирпичной трубой вьется дымок. К входной двери ведет серая, вымощенная плиткой дорожка. Я знаю этот дом. Он страшнее густого темного леса со всеми его высокими деревьями. Там живет Бабуля.

Я поворачиваюсь, чтобы бежать, однако сзади доносится вой… протяжный, низкий, тоскливый. Я знаю этот звук – волки вышли на охоту. Нужно торопиться к домику.

Дверь открывается почти бесшумно. Вхожу в первую комнату, здесь темно. Закрываю за собой дверь. Обращаюсь во тьму:

– Бабушка?

– Это ты, Рыжая? – ее голос кажется мне более низким, чем раньше.

– Да, Бабуля.

Мой голос дрожит, руки трясутся.

– Войди в спальню. Я не слышу тебя отсюда.

– Я не знаю пути, Бабушка.

Я слышу, как она тяжело вздыхает. Вздох полон дыма, скрипит от старости.

– Иди на мой голос. Вспомнишь.

И я вдруг вспоминаю. Три шага вперед, девять налево. Протяни правую руку, толкни дверцу, она и откроется.

– Я здесь, Бабушка.

Снаружи тявкают разочарованные волки, добравшиеся до входной двери, у которой кончается мой след.

– Подойди поближе, Рыжая. Я не вижу тебя отсюда.

– Да, Бабушка.

Делаю шаг в черную тьму, и вот она, лежит в постели. Она больше, чем я помню, или, может, это я стала меньше. Одеяло странно облегает ее, как будто мышцы в ее теле теперь расположены как-то иначе. Капля слюны повисла на нижней губе.

Я смотрю вниз – на пустые руки, на свою наготу.

– Я ничего не принесла тебе, Бабушка.

Она улыбается, обнажая блестящие острые зубы.

– Ты принесла себя, Рыжая. Подойди ближе, отсюда я не могу дотянуться до тебя.

– Да, Бабушка.

Делаю шаг вперед и останавливаюсь. Волчья стая шныряет у дома, ищет путь внутрь. Бабушка садится. Кожа мешком висит на ней, будто слишком просторный домашний халат. Клоки шерсти торчат из ушей, вокруг глаз.

– Нет, Бабушка. Ты сделаешь мне больно.

Она качает головой, ее лицо болтается из стороны в сторону.

– Я никогда не делала тебе больно, Рыжая. – Она трет глаза волосатой костяшкой пальца, а потом склоняется вперед, подбирая ноги, готовясь к прыжку. Ее толстые бедра полны силы.

– Иногда мою кожу носит волк. Это он делает тебе больно. – Ее нос удлинился.

– Нет, Бабушка. – Я смотрю прямо в ее темно-зеленые глаза. – Нет, Бабушка, это делаешь ты.

Она прыгает, целясь мне прямо в горло, шкура Бабушки отлетает назад. Я поворачиваюсь и бегу – сквозь тонкую дверь, девять шагов направо и три обратно, распахиваю входную дверь, слышу, как ее зубы щелкают за спиной, разрывая сухожилия, заставляя упасть. И я падаю на мощеную дорожку.

Рыча и ворча, сотня волков пробегает по мне и возле меня. Их мягкие лапы легко прикасаются к моему телу. От них пахнет затхлостью и порывом. Они набрасываются на Бабушку, и я слышу ее крики и хруст ломких старых костей.

Я успеваю подумать, что следом за ней умру, истеку кровью на серых каменных плитах. Однако раненая лодыжка обрастает толстой кожей, и густой серой шерстью.

Мой нос становится холодным и длинным. Я чувствую запах Бабушкиной крови.

Взвыв от ярости и голода, я вскакиваю на четыре лапы с когтями. Скоро я буду пировать, наслаждаясь свежим мясцом вместе со своими братьями и сестрами.

* * *

Проснувшись, я без удивления обнаруживаю, что привязана к койке. На сей раз, наверное, в семи местах, а может и больше. Не могу даже пошевелить головой.

– Боже, Рыжая, на этот раз ты его убила. – Надо мной возникает лицо Альби.

– Уходи, Альби. Ты нереальна.

Она молча кивает, ее лицо меркнет. Я засыпаю, но не вижу снов.

* * *

На следующее утро мне позволяют сесть. Я прошу принести дневник. Они не хотят давать мне ручку.

– Ты можешь пораниться ею, порезаться, – говорят.

Они не понимают.

– Тогда почему бы вам не записать, что я скажу, – говорю я.

Посмеявшись, они оставляют меня одну. Снова привязанной. Но я знаю, что хочу записать. Все в моей голове.

Бабушка, какие

У тебя большие уши,

Зубы, большие, как ножницы,

Чтобы вырезать мое сердце.

Булавки и иглы, но, куда ни кинь,

Иглой и булавкой играя,

Там где кончается жизнь,

Возникает другая.

Джейн Йолен и Адам Стемпл

Новое вино[43]

– Если тарелка останется на столе, а не окажется в посудомойке, я найду способ испортить тебе жизнь на целую неделю.

Голос Валери доносится из прихожей слишком большого дома. Она спустилась за почтой, ее каблуки стучат по паркету, звук приближается.

– Но сегодня мой день рождения! – Алек, уже с сумкой на плече, стоит в двух с половиной шагах от кухонного стола. Им нравится есть здесь, а не в столовой.

– Не важно, – доносится певучий ответ.

Он поворачивается, хватает тарелку с кашей, и делает то, что следовало сделать с самого начала: шумит, причем делает это так, чтобы она слышала.

– Да, Валери. – Что за чертовщина, как она это делает? Прошло почти два года, a он так и не понял. И так каждый раз. Может быть, потому что успела хорошо его изучить? Алеку иногда хочется знать, не уделяет ли она слишком много внимания одному ребенку, потому что когда-то не уследила за другим.

Алеку нравится его наставница. Действительно нравится. Хотя слово «нравится» не может описать все, что она делает: не позволяет его успеваемости снижаться, руководит приходящими работниками (уборщицами, садовниками, мастерами), готовит для него и для себя, не дает вляпаться в неприятности. Делает то, о чем договаривался с ней его отец, Рейд: «Присмотрите за моим парнем». Но что насчет приемной матери? Это застало врасплох их обоих – так кажется Алеку, – но, может быть, они действительно подходят друг другу. Всем жителям Мерси Брук известно, что случилось с дочерью Валери, но именно поэтому Валери появилась в жизни Алека, так что иногда ему трудно сожалеть об этом событии.

Валери в летнем платье с подсолнухами появляется на пороге кухни в тот самый момент, когда Алек закрывает посудомойку. Он взмахивает обеими руками – тадам!

– Боже, да ты заслужил салют в свою честь! – Она улыбается, чтобы слова не так жалили, и это великолепно. Алек помнит, как его отец Рейд говорил, что большинство парней в их старшей школе, включая его самого, были влюблены в нее – и почти все без взаимности. Судя по тому, что Алек читал во взглядах мужчин среднего возраста, когда ходил вместе с ней за покупками, с тех пор почти ничего не изменилось. Многие из тех, с кем он учился в колледже, поддались ее обаянию, несмотря на то, что она годилась им в матери.

– Поздно вчера вернулся с лекций? – спрашивает она.

– Ага.

Ему нравится, что она считает его сообразительным. Знает, что он толковый парень. Ему даже нравится, что она понимает, насколько ленивым он может быть. А еще Валери каким-то шестым чувством ловит момент, когда он позволяет себе расслабиться. Тогда она просто складывает руки на груди и смотрит на него своими газельими глазами, пока он не вытащит голову из задницы и не сделает все, что нужно. Она толковая, настолько толковая, что иногда это его даже немного смущает. Ладно, очень смущает, но ему нравится, когда она рядом. Юмор у нее такой сухой, что можно задохнуться. Она знает его и он ей вроде бы даже нравится. Иногда Алеку кажется, что он слишком ленив или что все это нужно лишь для того, чтобы отец не отказался от ее услуг. Честно говоря, когда она рядом, Алек почти не сбивается с прямого пути, потому что не хочет разочаровывать ее – во всяком случае, сильно разочаровывать – и его отец (он много путешествует, дни рождения и Рождество обычно проходят без него) доволен. Домашняя наставница обходится значительно дешевле, чем спортивные лагеря, центры реабилитации и адвокаты.

Проходя мимо, он уже привычным движением целует ее в щеку и бурчит:

– Пока.

Стены холла, ведущего к парадной двери, увешаны старинными зеркалами. Алек потратил немалую часть жизни на ненависть к ним – глядя в них, он всегда чувствовал себя ужасно одиноким. Бывали дни, когда он вообще не понимал, где находится. Иногда ему даже казалось, что он может видеть сквозь себя – сквозь отражение. Однако после появления Валери, он стал чувствовать себя более материальным. И научился ладить с зеркалами. Ему не хочется возвращаться к тому времени, когда он мог смотреть сквозь себя самого.

Валери видит его. Он существует благодаря ее взгляду.

– Шоколадный торт? – окликает она его на ходу. – И побольше глазури? – Он усмехается, но не оборачивается. Сегодня его день рождения, но отец далеко – Рейд всегда в разъездах по делам своего айти-бизнеса, – гости приглашены на выходные, а сегодня вечером они будут вдвоем.

– Конечно.

* * *

Валери думает, что раз у нее была дочь, ей будет проще заботиться о мальчишке. Иногда это кажется ей странным, ведь после исчезновения Лили, она очень долго ни о ком не заботилась. Особенно когда поняла, что все эти чертовы благонамеренные копы, хлопавшие ее по плечу и уверявшие в том, что сделают все возможное, просто сжирали один грузовик пончиков за другим… Больше всех преуспевал в этом деле шериф Талли. Бывший муж Валери начал топить горе в спиртном, и оказался таким же бесполезным.

Она быстро перебирает конверты. Стопка счетов. Адресованный Алеку розовый прямоугольник пропитан духами, которые наверняка носят имя какой-нибудь мелкой звезды шоу-бизнеса, и через пять минут после попадания на кожу превращаются в кошачью мочу.

Ей самой адресован простой белый конверт, подписанный знакомым почерком, заставивший ее вздохнуть. Она чувствует на плечах всю тяжесть этого дома: двух этажей над головой, всех этих пустых комнат, неиспользуемых ванных комнат, пыльного чердака; первого этажа с кухней, библиотекой, столовыми, тремя студиями, кабинетом, где Рейд так редко бывает, подвала с просторным гаражом на шесть автомобилей, и винным погребом, оборудованным по последнему слову техники, где старые вина хранятся под защитой дополнительного кодового замка. Алкоголь Валери не интересует.

Она бросает почту на сосновую столешницу, и заваривает кофе. Находит взглядом ингредиенты для праздничного пирога (возле подставки с ножами; все что нужно, ничего лишнего), а потом открывает люк посудомоечной машины, который Алек так и не сумел правильно закрыть. Переставив тарелки по-своему, захлопывает дверцу с утомленным выражением регулярно распинаемого святого, и возвращается к своему кофе.

Вообще-то, Алек хороший мальчик. В целом.

Ну, не совсем мальчик. Ему уже восемнадцать, но выглядит он моложе. Некоторые заброшенные подростки взрослеют быстрее, но Алек заброшен только в эмоциональном плане; все его желания немедленно исполняются, и он во многом остается ребенком, зависимым. Валери знала его матер, они вместе учились в средней школе. Они не были подругами ни тогда, ни после, когда у них появились дети, но Валери прекрасно помнит, что Лора Лейн была такой же зависимой.

Пустота, которую она придумала себе, выходя за Рейда «Реда» Говарда, очевидно, так ничем и не заполнилась к девятому дню рождения Алека. В тот самый день Лора собрала чемоданы и испарилась, оставив мальчика сиротой. Домоправительницы и домашние учителя сменяли друг друга, но долго никто не задерживался. Не потому, что Алек вел себя как-то особенно плохо, но он постоянно нуждался в одобрении и поддержке, а если не получал этого… Рейд рассказывал, что в детстве Алек был очень шумным ребенком, однако в подростковом возрасте он стало молчаливым, и его молчание стало по-настоящему пугающим. Его никто не выдерживал, нервы домоправительниц и учителей рвались в клочья – пока не появилась Валери.

Отец Алека мог отправить сына в любой университет, даже в Лигу Плюща, но предпочел оставить дома, и записал в небольшой малоизвестный университет в соседнем городке. В принципе, в этом нет ничего плохого, но Эдисон-У действительно очень незаметное заведение. О, да, в названии есть слово «университет», но на самом деле это всего лишь колледж. Кампус отличный, программы солидные, преподаватели приличные, пока никаких крупных скандалов, небольшие учебные группы, и в целом никаких проблем с наркотиками. Ученики там обычно не задерживались дольше года – именно столько длится курс подготовки к поступлению в университеты Сиракуз, Корнелла или Принстона. И конечно, здесь училось немало девушек из неблагополучных семей – по стипендии Лоры Лейн-Говард, учрежденной Рейдом после отъезда жены.

Алеку все это безразлично. Рейд подарил ему черный «Мерседес C300», и ему не приходится напрягаться, чтобы добраться до Эддисона. Кажется, он нигде больше и не хочет учиться. Мальчишка полностью лишен честолюбия.

Легкая дорога хороша, если в твоей жизни ничего не меняется, думает Валери. Но ей лучше, чем многим, известно, как изменчива жизнь. Она меняется, когда ты вовсе не ждешь перемен, или, если ждешь, руки в этот момент заняты чем-то другим. Однажды Алек обнаружит, что жизнь отвешивает ему пинки. И тогда ему захочется дать сдачи.

Лишенный материнской любви мальчишка, чей отец постоянно отсутствует, так отчаянно нуждается в привязанности и внимании, что лепит девиц на свое эго, как никотиновый пластырь.

Однако нельзя считать его за это плохим, думает она. Мальчик всего лишь идет проторенным путем, делает то, что ему знакомо и понятно. Она подозревает, что ему не нравится эхо пустоты, которая сопровождает жизнь большинства людей. Некоторые чувствуют ее и смиряются; другие стараются не замечать, убежать от нее. Иногда Валери кажется, что она слышит печальный колокольный звон пустоты Алека, в унисон с ее собственным – как раз тогда, когда ей кажется, что она уловила его ритм. Правда заключается в том, что этот мальчик привязывает ее к жизни, а ведь она даже не понимала, насколько он ей был нужен.

Валери наливает себе чашку кофе, глубоко вдыхает наполняющий кухню аромат, который кажется слишком сильным, чтобы исходить из такого маленького источника. Какое чудо, думает она: этот запах, ритуал приготовления, воздействие напитка на органы чувств. Странно, что такое горькое вещество может дарить столько удовольствия. Она садится и начинает разбирать письма, раскладывает их в стопки. Сначала открывает счета; она оплатит их с кредитной карты, которую дал Рейд. Отодвигает розовый конверт на угол стола, чтобы Алек заметил его вечером, когда придет домой.

Взглянув на розовый конверт, Валери мельком думает: кто на этот раз? Она всегда немного удивляется, когда мальчик смотрит на нее, как на какую-то колдунью, когда она говорит:

– И как же зовут новую девушку?

Ему-то кажется, что его поступки окутаны завесой тайны. Боже, милый, думает она, для такого симпатичного парня ты простоват. Она могла бы сказать ему, что его поведение очень предсказуемо, меняются только имена. Могла бы сказать, что по нему можно сверять часы. Однако не делает этого.

Поселившись у Говарда, Валери иногда встречалась с очередной отвергнутой девицей за кофе и пирожным – чтобы облегчить ее горе после неизбежного расставания. Алек утрачивал интерес к очередной пассии, а Валери выслушивала рыдания и обличительные тирады, кивала и объясняла несчастной, как обстоят дела.

По ее мнению, Алек ничего плохого не делает, однако он беззаботный и поверхностный. Кому такой нужен? Парни вроде него никогда не замечают, что тебе тоже что-то нужно, а если и замечают, все равно ничего не станут делать без выгоды для себя. Беззаботные парни становятся невнимательными мужьями. Если только жизнь в самом начале не преподаст им жестокий урок.

Конечно, не все парни такие, сказала бы Валери, но достаточно, чтобы сделать жизнь дерьмовой.

– Выбирай сама, – говорила она этим девицам. – Хочешь преподать ему этот жестокий урок? Вот что могу сразу сказать: он тебя выслушает, но начнет воспринимать как собственную мать. Поверь, ни один мужчина на свете не хочет спать со своей матерью. А с теми, которые хотят, ты сама не захочешь. Может, ты все-таки хочешь мужчину, который уже получил урок?

Ни разу, ни одна из этих девчонок не захотела преподать Алеку этот самый урок, хотя одна из них даже назвала Валери сводней. Нахохотавшись, та ответила:

– Какая же я сводня? Скорее наоборот, помогаю тебе уйти. Если бы я советовала остаться, бороться, биться головой об стену, чтобы заставить его полюбить тебя, разве это была бы хорошая услуга? Если бы я была сводней, я бы снова и снова приводила к нему девиц, уверенных, что уж им-то повезет. Но вы сами приходите к нему одна за другой, так же он может знать о последствиях? Женщина может уйти, надеясь, что он спохватится, поймет, что что-то пошло не так. – И покачав головой, добавила: – Однажды у тебя самой появятся дети, и тебе придется узнать, что именно мать должна объяснить сыну, что женщина далеко не безобидна.

Наконец поток девиц утомил Валери, и она сказала Алеку, чтобы тот перестал приводить их домой, пока не встретит ту, на которой захочет жениться. Впрочем, в глубине души она знала, что любые попытки заставить человека принимать более обдуманные решения, заранее обречены на провал.

Валери нравится думать, что ее дочери такие советы не потребовались бы. Валери любит нравится думать, что дочери хватило бы ума не вляпаться в это подростковое дерьмо. Валери нравится представлять себе свою жизнь в Мерси-Брук. Какой она была бы, если бы Лили не исчезла, хотя слово «нравится» тут не подходит. На самом деле ее состояние можно назвать мысленным самоистязанием. Она не рвет на себе волосы, не пьет, не курит, не принимает наркотики, ничего такого. Валери просто представляет себе прекрасную жизнь, которой никогда не будет.

Лили окончила бы среднюю школу, поступила бы в университет в Нью-Йорке или Бостоне. Захотела бы стать врачом, адвокатом, архитектором… Она могла бы выбрать все, что угодно.

Возможно она вернулась бы в Мерси-Брук, возможно, поселилась бы здесь, и Валери ходила бы к ней в гости. Возможно, с Чейзом. Возможно, Чейз не запил бы, если бы их дочь не исчезла. Возможно, тогда Валери не завела бы интрижку с владельцем аптеки. Возможно, что если бы они хоть что-то знали о том, что случилось с Лили, не случилось бы многого другого. Или, может быть, случилось бы все и сразу.

Валери трет рукой лицо, зевает. Она не высыпается, ее мучают сны – как всегда в это время года. Даже не глядя на календарь, она может узнать о приближении этого дня по физическим и психическим изменениям, которые происходят с ней. В этом году все осложняется охватившим ее чувством беспомощности. Все возможности хоть что-то узнать о Лили исчерпаны.

Вздохнув, она тянется за единственным конвертом, на котором написано ее имя. Снова разглядывает старомодный почерк, появившийся благодаря целительному воздействию линейки на костяшки пальцев. Валери собирается подцепить клапан конверта длинным ногтем и осторожно вскрыть, но тут раздается звонок.

* * *

Алек солгал про последнюю лекцию в университете и удивлен, что это сошло ему с рук. Валери знает его расписание как свои пять пальцев, однако в последние дни она выглядит усталой, а когда она устает, то становится рассеянной. Алек поворачивает налево, а не направо, чтобы проехать через окраину, а не через центр, – так больше шансов остаться незамеченным.

Валери с усталым безразличием дает имена его подружкам по названиям погодных явлений. Ураган Сьюзи. Буря Френч. Циклон Элен. И каждый раз он спрашивает, откуда ей известно, что он завел новую пассию, а она отвечает тем самым взглядом. Отчасти поэтому он и соврал ей вчера.

Алек останавливается перед домом Кэрри и по его телу пробегают мурашки. Дом просторный, но живет в нем гораздо больше народу, чем в его доме: мать и отец, три сестры, четыре брата и бабушка. Настоящая, полная семья. Которая, по словам Кэрри, сегодня должна находиться в другом месте. Дом не такой большой, как у Алека – денег у них меньше, чем у Рейда. Но Кэрри все-таки обходится без стипендии для девушек из неблагополучных семей.

Она живет в десяти минутах езды от дома, в двадцати от его дома, и достаточно далеко от главной дороги, так что он может не опасаться, что его здесь заметят. Они только начали встречаться, и он уже знает, что нельзя слишком рано предъявлять посторонним новую девушку, и не только потому, что Валери будет над ним смеяться.

– Это небольшой городок, Алек. Он будто застрял во времени, в очень конкретном его моменте со всеми его конкретными ожиданиями, – сказала она ему несколько недель назад за обедом. – Ты начинаешь встречаться с девушкой, вы вместе выходите на люди… Только не подумай, что я советую прятаться, как будто ты чего-то стыдишься, но делать это напоказ, перед всеми? Встречаться с ее родителями?.. Как только о вас узнают, вы ничем не сможете насладиться наедине. Все следят за всеми, и любая девушка, мечтающая о белом платье и кредитке, платить по которой придется не ей, видит в тебе нечто вроде призовой свиньи на ярмарке.

– Свиньи? Ну, если только призовой…

Оба смеются, но потом она снова становится серьезной.

– Всегда спрашивай себя, Алек Говард, за что и как тебе придется просить прощения. Думай, прежде чем сделать какую-нибудь глупость. Это единственное, о чем я тебя прошу.

И вот он сидит на водительском месте. В рюкзаке коробка дорогого шоколада, с маркой «Свободная торговля»[44], Кэрри такой любит. Купить эти конфеты показалось ему удачной идеей, но теперь… он не знает, брать их с собой или нет. Слишком мало или слишком много? Может, лучше прийти с пустыми руками и посмотреть, что будет?

Прошла ведь только неделя. Алек считает себе щедрым – если отец чему и научил его, так это щедрости, – но боится ошибиться с подарком, испортить впечатление.

Слишком много ожиданий, слишком скоро — звучит в его голове голос Валери. Черт, он не в состоянии сделать девушке подарок, не погрузившись в рефлексию.

За что и как тебе придется просить прощения?

Дверь открывается, на пороге появляется Кэрри – длинные темные волосы, широко поставленные темные глаза, медленная улыбка и загорелая кожа.

Алек подхватывает с сиденья рюкзак. Посмотрим, что из этого выйдет.

* * *

– Привет, Валери.

Шериф Обадия Талли напоминает бочонок на коротких и худых ножках. Форму ему шьют на заказ, но даже личный портной не может сделать настолько своеобразную фигуру элегантной. Валери кажется несправедливым, что Талли не приходится заботиться о том, чтобы его тело не стыдно было показать на пляже. Если бы он хоть немного смущался того, как выглядит – это свойственно почти каждой женщине… Но нет, самодовольный как павлин, он поправляет ремень под огромным нависающим животом.

– Шериф. Что привело вас к моим дверям?

– Ну, не совсем к вашим, Валери, – Талли никогда не отказывал себе в удовольствии уколоть ее.

По мере того, как расследование об исчезновения Лили захлебывалось, жалобы Валери становились все громче, ее муж пил все больше, а Талли мечтал им отплатить за истрепанные нервы. Он начал увязываться за ней по вечерам, когда она возвращалась домой, или не скрываясь следовал за ней вдоль стеллажей в супермаркете. Он убедил полицию штата и ФБР, что Лили Уинн сама сбежала из дома. В своих показаниях он парой слов превратил отличницу в сорванца в юбке.

А потом у Чейза Уинна закончились деньги и он уехал из Мерси-Брук.

А потом книжный магазин, где работала Валери, закрылся, и она лишилась работы.

А потом пришлось продать дом, и будущее стало совсем мрачным.

И тут на сцене появился Рейд Говард – почти год спустя после исчезновения Лили – и предложил ей работу, дом и даже некоторое подобие ребенка. После этого Талли уже не хватало смелости мучить ее, так что сейчас Валери приходилось только гадать, зачем пожаловал Подонок Талли.

– Чем я могу помочь тебе, Обадия? Или ты пришел просто обменяться любезностями?

– Я подумал, что тебе будет интересно узнать о том, что Люциус Андерсон покинул нас…

– Покинул? Как? Что это значит? Никогда не слышала более нелепого выражения. – Валери устраивает дымовую завесу, пытаясь скрыть, какое впечатление на нее произвела эта новость. От смятения и печали ноет под ложечкой. Она сглатывает, вспоминая последний разговор с Люциусом – точнее, ссору с ним. Вспоминает четко подписанный конверт на кухонном столе. – Что случилось?

– К нему в дом вломились, – говорит Талли, сдвигая шляпу на затылок и открывая линию отступающих седых волос и полоску, оставленную слишком тугим краем шляпы.

– Вломились в дом? Это у нас-то? – Ее удивление совершенно естественно. Не похоже, чтобы шериф ожидал что-то другого, но он все равно надулся и выпятил грудь, как бентамский петух перед дракой.

– Все знают, что в лесах за городом находится несколько нелегальных лабораторий, где производят метамфетамин. Этим людям ничего не стоит натворить бед, проходя через наш городок. Вам, Валери Уинн, это должно быть известно лучше, чем многим другим.

– Но что могло понадобиться этим наркоманам в доме Люциуса Андерсона? Он ничего не держал у себя, даже когда в его распоряжении была аптека, набитая лекарствами.

– Может, какой-то наркоман об этом не знал?

– Вот и узнайте!

– Видите ли, я здесь исключительно по доброте, учитывая, что Люциус кое-что значил для вас. Или нет?

– То, что происходило между мной и Люциусом, вас не касается. – Рука Валери дрожит на дверном косяке, холодный пот выступает на коже – под мышками, на спине. Она откашливается, снова вспоминает о письме, которое лежит на столе. – Простите, Обадия, я не хотела с вами ссориться. Просто я… потрясена. Потрясена, и все.

Он отступает на несколько шагов, словно удивленный ее попытками примирения, потом кивает, прищуривается и небрежно спрашивает:

– Вы случайно не разговаривали с ним в последние дни? С Люциусом. Он ни о чем вам не рассказывал?

Валери понимает, к чему он клонит:

– Хотите знать, не боялся ли он кого-нибудь? Не замечал ли кого-нибудь возле дома?

– Да, вроде того.

Она качает головой:

– Обадия, вам известно, что наши с Люциусом отношения ничем хорошим не кончились. – И это действительно было так. Люциус был уверен, что после отъезда Чейза Валери выйдет за него. – Я последний человек, с которым он бы этим поделился.

Но думает она о том, что на прошлой неделе видела Люциуса в супермаркете, и ей даже показалось, что он хочет ей что-то сказать, но потом он отвернулся.

Она пожимает плечами, примирительно протягивает Талли руку, который с удивлением пожимает ее. Она надеется, что действует не слишком грубо.

– Держите меня в курсе. Он был мне небезразличен, и не важно, что между нами произошло.

Она закрывает дверь еще до того, как он подходит к своей машине. Она не слышит, завел он двигатель или нет, не слышит, отъехал ли он от дома. Ее мысли заняты другим.

Валери никогда не думала, что Талли имеет отношение к исчезновению Лили. Она никогда не думала, что он может кого-то покрывать. Считала его некомпетентным и достойным презрения, и не скрывала своего мнения о нем. Она прислоняется к крепкой деревянной двери, чувствуя, как подступает волна дурноты.

Во сне Лили зовет ее… Лили в черном платье с блестками, сшитом специально для выпускного, в очаровательных красных туфельках на высоких каблуках. Лили – ее темные волосы уложены в модный шиньон – у девочки особые вкусы. Лили, исчезнувшая за день до выпускного вечера по пути домой от обувного магазина на Мейн-стрит, где она покупала гелевые вставки, чтобы ноги не выскальзывали из красных шелковых туфелек.

На самом деле Лили ни разу не вышла на улицу в этом платье и туфлях, так что воспоминания Валери основаны только на подготовке к празднику, когда они вместе экспериментировали с косметикой и прической. Лили училась ходить на высоких каблуках в коридоре наверху, пока не стала держаться совсем уверенно.

Лили наполняет сны Валери, но иногда вместо лица дочери она видит свое собственное.

Вернувшись на кухню, Валери успевает сесть раньше, чем колени у нее подкашиваются. Перед ней остывший кофе и конверт. Однажды, когда они голые и вспотевшие лежали рядом, Люциус Андерсон рассказал, что чистописанию его учил строгий дед, а другие дети смеялись над ним, потому что никто больше так не писал.

Валери думает, что Люциус, наверное, отправил это письмо перед тем, как его убили. Гадает, не подозревал ли Обадия Талли чего-нибудь в этом роде. Она разрывает конверт, вытряхивает из него листок белой бумаги, разворачивает его.

Знакомым затейливым почерком выписаны слова: «Камера наблюдения, аптека Андерсона», а затем: «Прости». И все. Всего несколько слов, но она не понимает их смысла. Ее мозг бунтует, она переворачивает листок, и дыхание перехватывает.

Черно-белая распечатка, должно быть, на струйном принтере, вспотевшие пальцы размазывают край изображения: знакомый черный «Мерседес C300» катит по Мейн-стрит. Дата: день исчезновения Лили Уинн. Время: спустя целый час после закрытия магазинов. И дорога пуста, потому что все хотят попасть домой и приготовить себе еду.

Валери наклоняется все ниже, потому что фото сделано под углом, позволявшим заглянуть в лобовое стекло и увидеть лица водителя и пассажира.

Это может ничего не значить. Совсем ничего.

Это может ничего не значить, уговаривает она себя, и эта машина не имеет никакого отношения к исчезновению Лили. Это ничего не значило бы, говорит она себе, если бы она не знала так хорошо автомобиль и водителя. И если бы Лили, смеющаяся Лили, не сидела рядом с ним. Валери выворачивает прямо на кухонный стол.

* * *

На экране Джон Уик[45] с невозмутимым видом идет вперед, убивая всех вокруг. Кэрри сидит на коленях Алека, грохочут выстрелы, умирающие стонут… Наконец откуда-то из глубины дома доносится звук открывающейся двери, а затем голоса – женский и детские. Алек осторожно пересаживает Кэрри на диван, отодвигается на несколько дюймов влево, немного меняет позу. На кофейном столике стоит наполовину пустая коробка любимых конфет Кэрри. Она дарила ему такие на день рождения.

Кэрри делает вид, что дуется, но со смехом протягивает руку за новой конфетой. От нее пахнет ванилью. Хорошо. Это хорошо, думает Алек.

– Не волнуйся, сейчас мама начнет проверять их домашние работы. – Кэри пересаживается в уголок дивана, пальцами ноги толкает его в бедро. – Эй, а когда твой отец вернулся?

– Он не дома.

– Нет, – говорит она. – Я видела его утром.

– Ты, наверное, ошиблась. – Алек садится прямее.

– Я была на пробежке на Мейсон-роуд, он притормозил и помахал мне рукой. – Она прикусывает губу. – Знаешь ли, твоего отца я ни с кем не спутаю.

Кэрри прячет легкую обиду за улыбкой, a Алек чувствует озноб, словно по спине медленно ползет паук, перебирая холодными лапками.

Рейд не раз обращал внимание на подружек Алека, и некоторых забирал себе словно яблоко из вазы. Он делал это не для того, чтобы завязать отношения – ни одна из них не продержалась дольше одного вечера, обеда и постели. Рейд делал это, потому что мог. Алек помнил имена – Энни и Элли, Элейн и Сьюки – студентки, с которыми он встречался в университете. Смышленые и честолюбивые, но у каждой какой-то изъян, – сироты, удочеренные, бедные, из мелких городков в глухих закоулках штата. Из городков, которые когда-то процветали, а сегодня даже автобусы с грейхаундом на борту[46] пролетают сквозь них без остановки.

Иногда именно отец становился одной из причин, не позволявшей Алеку надолго задерживать внимание на девушке, но Валери об этой мелкой подробности он не говорил. Родной отец уводит у тебя девушек? Валери и Рейд дружили еще со школьных времен. Что если Алек расскажет Валери нечто такое, после чего она не захочет оставаться в их доме. Что тогда будет с ним? Дело не в том, что придется самому готовить… Просто тогда в этом большом доме не останется другого голоса, другого лица, кроме его собственного. С Валери было не так одиноко. Она видела в нем нечто заслуживавшее внимание, а он в ней видел свое отражение гораздо более четко, чем в зеркалах.

Мобильник в кармане вибрирует, он достает его, читает сообщение.

– Я, пожалуй, пойду, – говорит он к удивлению и неудовольствию Кэрри.

Алек вынужден признать, что его интерес к ней внезапно ослабел. Он заметил выражение ее лица, когда она говорил о его отце, заметил, как она покраснела и улыбнулась, как она была польщена неожиданным вниманием со стороны черно-бурого лиса. Богатого черно-бурого лиса.

– Почему? – надувается Кэрри.

– Я нужен Валери. Поеду домой.

– Ну-у, – ее губы кривятся. Лицо, минуту назад сиявшее от удовольствия, становится кислым. – Может, стоит послать Валери куда подальше?

– Нет, – говорит он и встает. Не краснея и не стыдясь, потому что это правда. – Нет, я не буду этого делать.

* * *

Новое вино в старые бутылки…

Клавиатура нагло подмигивает ей. Кода она не знает. Шесть цифр. А что будет, если она ошибется? Где-то завоет тревога? Позвонят из частной охранной службы. Она ответит на звонок, сошлется на случайность. Но лучше, чтобы никто не знал о ее намерениях.

Сначала она подумала про гараж – это было совершенно естественно, учитывая присутствие «Мерседеса» на снимке. И вспомнила, что уже была там.

Она была во всех комнатах, в доме для нее нет никаких секретов, за исключением одного места… Места, которым она никогда не интересовалась. Этой комнаты.

Она припадает щекой к тусклой серебряной поверхности двери, ощущает кожей ее смертельный холод, видит свое расплывчатое отражение. Валери прижимается ухом к металлу, вслушивается, напрягая слух, хотя сама не знает, что именно надеется услышать. Она не знает, надежда или страх заставляют ее делать это, но все равно слушает.

Ничего. Нет ничего.

Валери думает о том, что ни разу не интересовалась назначением этой комнаты. Она думает о том, как умно Рейд провел ее по дому, в тот день, когда она переехала сюда. Она помнит, как они вместе спускались в подвал по лестнице, как шли по каменному коридору. Он остановился вместе с ней у этой двери. И даже потыкал пальцем в клавиатуру, как глупое дитя, заставив ее пару раз пикнуть бип-буп. Потом улыбнулся:

– Винный погреб! Устроен по самой современной методике для дорогих коллекционных бутылок. Не для вашего посредственного вина. Никакого нового вина в этих старых бутылках! – проговорил он со смехом. Валери помнила, что он произнес это как старую семейную шутку и пояснил, что его отец так говорил о своих детях. Однако от объяснений шутка не стала ни смешнее, ни понятнее. – Могу назвать код, если тебе интересно. Хочешь взглянуть?

Она покачала головой. Алкоголь Валери не интересовал, Чейз слишком им увлекался, и Рейду Говарду это было известно.

– Совсем не интересно? Даже взглянуть не хочешь? – поддразнил он, и они со смехом отправилась дальше.

– Я не пью, Рейд, – напомнила она и заметила странное удовлетворение на его лице.

– Прости. Я забыл про Чейза. – Это было формальное извинение, на самом деле он вовсе об этом не жалел. Но она почему-то не обратила не это внимания. Запертая комната не произвела на нее большого впечатления, тем более, что наверху был полный бар. Спиртного там столько, что не выпьет даже подросток, пригласивший приятелей на вечеринку. Алеку даже не зачем спускаться вниз. Исчезнув с глаз, винный погреб исчез и из ее памяти.

Валери отталкивается от двери и смотрит на мигающие зеленые огоньки.

Шесть цифр.

Новое вино в старых бутылках.

Она протягивает руку к клавиатуре, почти касается ее. Колеблется, пальцы замирают у самых кнопок. Что если она ошибается?

Что произойдет?

Но если она не решится… Если дождется его возвращения домой, то не сможет скрыть свои подозрения. Если она не узнает правду сейчас, то не справится с собой, когда он вернется.

Валери набирает цифры – дату рождения Алека.

Панель сердито мигает красными огоньками, негромко и неодобрительно гудит. Ага, разбежалась, думает она. Это было бы слишком просто.

Руки трясутся, разочарование холодит пальцы.

Затем… ей приходит в голову, что можно попробовать и другой номер. Валери набирает завтрашнюю дату – годовщину исчезновения Лили.

Набирает последнюю цифру. Секунды после кажутся самыми длинными в ее жизни. Клавиатура гудит, замок щелкает. Валери открывает серебряную дверь и входит внутрь. Никакой крови… никаких костей, выбеленных луной и солнцем.

Чего же она ожидала?

Во всяком случае, не этого.

Огромная комната с белыми стенами уставлена постаментами. Несколько ступенек из нержавеющей стали, чтобы спуститься на пол. Валери подходит к первому пьедесталу: высокому, по грудь, из толстого зеленого стекла. На нем, как и на всех остальных, пара милых туфелек на шпильках. Они повсюду, эти туфельки для разных случаев. Она наклоняется, рассматривает ближайшие: розовые, бальные, со стразами на ремешках и пятами засохшей крови.

Валери переходит к следующей витрине: черные стилетто, красные каблуки лабутенов, бурые брызги на черной коже.

Сиреневые лакированные, без фирменного ярлычка, дешевые и вульгарные… тоже в пятнах.

Пара светло-зеленых от Джимми Чу.

Все цвета радуги, все стили, все слои общества прослойки и эпохи моды.

Туфельки Лили она находит не сразу.

И только предельным усилием воли заставляет себя остановиться, не бежать, крича все более пронзительно, в отчаянии разыскивая красные шелковые туфельки. Она знает, что, когда найдет их, потеряет власть над собой, осядет на пол, раскачиваясь и рыдая, и будет так сидеть до Судного Дня.

Она так сосредоточена на следующей паре, что испытывает настоящее потрясение, когда они оказываются перед ней. Очаровательные шелковые бальные туфельки Лили. Покрытые пятнами. Там, где впиталась кровь, красный шелк темнее.

Так вот что осталось от ее дочери: пара испачканных туфель. И ничто в этом подвале, никакие двери и комнаты, не указывают на то, где находятся останки ее девочки.

Здесь только туфли.

Сколько же их? Наверное, сотня пар?

Никаких тел.

Только туфли.

Ряд за рядом.

Валери протягивает руку. Вот и все, что она нашла. Возможно, это все, что останется у нее от дочери. Они удивительно прочные, каблуки-стилеты изящные, но такие твердые…

– Не трогай. – Голос звучит так резко и властно, что Валери колеблется, она почти готова послушаться. – Это редчайшая коллекция, я тебе уже говорил.

– Да пошел ты… – отвечает она, берет правую туфельку и нежно прижимает к груди. А потом поворачивается к нему.

Рейд Говард – симпатичный, хотя и не высокий мужчина – на голову ниже Валери, не многим выше Обадии Талли, – сегодня одет небрежно. Вместо безупречно скроенного делового костюма – темные джинсы, поло, тимберленды[47].

Алеку досталась его внешность – все, кроме рыжих волос. Рейд не носит бороду, он чисто выбрит и зеленоглаз. Он так же популярен среди женщин, как и его сын. Валери и сама едва не поддалась его обаянию, но вовремя опомнилась. Ему вовсе незачем было губить девочек, но Валери понимает: ему это просто нравится.

А еще она понимает, что ей нужно время, нужна пауза, и спрашивает:

– Зачем? Зачем ты ее убил? Ты ведь ее не знал, она ничего для тебя не значила. Зачем понадобилось убивать? Зачем ты убил мое дитя, а затем заставил растить своего ребенка?

Его улыбка и тяжелые, разбивающие тишину шаги по ступеням говорят ей: Потому что я мог это сделать. Эта улыбка проскальзывает между ее ребер, как нож, и входит в самое сердце.

– Ты мне нравишься, Валери, честно. Но твоя дочь оказалась твоей копией – точно такой ты была, когда мы учились в школе. Когда ты сказала мне «нет», а этому идиоту Чейзу – «да». А потом еще был Люциус, чокнутый Люциус! Я человек терпеливый, но обиды не прощаю. – Его улыбка становилась все шире. – Разве Лили могла отказать старому другу ее мамочки, который предложил подвезти ее до дома? – Он пожимает плечами. – Я держал тебя здесь под присмотром, запретил гребаному Талли жаловаться на тебя. Боже, как ты ему надоела за эти годы! А еще я получил бонус – ты приглядывала за моим сыном. У него все в порядке и мне не приходится отвлекаться от дел и развлечений. – Он разводит руками. – Я забрал у тебя одного ребенка, но дал другого. Тебе же нравится Алек. Можно считать, что мы квиты, да?

Проходит мгновение, прежде чем из горла потрясенной Валери вырывается крик.

– Нет! – она конвульсивно сжимает туфлю.

– Нет? – он прикидывается удивленным. – Ах, да. Кстати, как ты сюда попала? Новое вино в старой бутылке.

– Сначала я думала, что это сделал Алек, но новым вином в моей бутылке оказался ты. – Она немного удивлена, что может говорить так спокойно. Если она хочет выжить, нужно сохранять хладнокровие. Рейд прихватил на кухне самый большой нож и, проходя мимо, постукивает им по стеклянным поверхностям полок и пьедесталов, играя странную мелодию.

– Что ж. – Он сухо улыбается. – Не стоило тебя недооценивать. Слишком умная. Но ума вовремя лечь ко мне в постель тебе не хватило. Что ж, все совершают ошибки. Ты ведь не от большого ума вышла за Чейза и потом трахалась с Андерсоном.

– Люциус… Ты и его?..

– Талли сказал, что он колеблется. Когда ты ушла, Люциус просто взбесился. Умеешь ты достать мужчину, Валери, это одно из твоих основных качеств. И я его устранил. Он терял деньги, делал какие-то дурацкие инвестиции, так что здесь дело не только в мести, но и в экономии. Кстати, не думай, он не знал, что случилось с твоей Лили. Он считал, что я высадил ее где-то по пути домой, и судьба настигла ее в другом месте, однако его начинала мучить совесть, и он уже сомневался, что снимок нужно и дальше скрывать от тебя. Но пока он был зол на, то и не думал об этом.

– Все ошибаются, – это все, что она может сказать.

Он фыркает:

– Нужно было выбрать меня, Валери, хотя бы на некоторое время.

– Кстати, почему ты дома? Сейчас? – Он никогда не утруждал себя присутствием на дне рождения сына, но…

– Годовщина, Валери, наша годовщина. Люблю, знаешь ли, смотреть на тебя в день исчезновения Лили. Ты буквально светишься от горя, и это завораживает. Ни за что не пропустил бы такое зрелище.

Он подходит все ближе, Валери отступает.

– Что будет с Алеком?

– Что с ним будет? Скажу, что ты решила уехать, и его мамаша как когда-то. Что ты устала от него, как и его мать, что ты в нем разочаровалась. Он привык, вопросов задавать не станет. Он ничем по-настоящему не интересуется, ты знаешь это лучше, чем кто-то другой.

– Он уже не такой, как раньше. Но ты этого не знаешь, потому что не бываешь дома. Ты не знаешь собственного сына. – Ее душит истерический смеха: родители в разгар военных действий из-за ребенка. – Он не тот, каким его сделал ты. Он не твое новое вино.

– Ты помогла ему взять себя в руки, и он не попадет в беду, но даже если бы ты не совершила это необдуманное вторжение в мое личное пространство, твое время уже подходило к концу. Боюсь, в твоем присутствии у него слишком разовьется совесть, а это лишнее. Так что тебе лучше уйти, пусть он думает, что его опять бросили. – Рейд задумчиво склоняет голову набок. – А тебе не кажется, что ты так яростно защищаешь его, потому что не уберегла Лили?

Валери судорожно сглатывает, молчит, потом произносит:

– Где…

– Что?

– Где его мать?

Рейд указывает в дальний конец подвала; Валери видит пару поношенных белых сандалий с каблуком клинышком. Давно вышедших из моды.

– Лора не хотела уходить. Она любила своего мальчика.

– Папа?

Повернувшись, они видят Алека на площадке у входа в подвал. Он пришел, получив сообщение Валери. Она написала ему, потому что никого другого в этот момент не хотела видеть. Он поднял руки, как будто сдается. За ним стоит Обадия Талли – очевидно, попытки примирения, предпринятые Валери, его не смягчили. Пистолет шерифа направлен в спину мальчика.

* * *

Алек медленно спускается по лестнице. Медленно – не только потому, что ствол пистолета время от времени утыкается в его ребра. Он слышал весь разговор Рейда и Валери, глядя на свое отражение в полированной поверхности стальной двери. Ему кажется, что слова отца превратили его в нечто призрачное, лишенное внутреннего равновесия. Взгляд блуждает по сторонам – от отца к наставнице, к пьедесталам и туфелькам, потолку и стенам. Мозг до сих пор обрабатывает все, что он услышал до того, как появился Талли и жестом приказал спуститься в подвал.

Талли за спиной не слышно, но Алек делает еще несколько шагов. Смотрит через плечо на шерифа. Талли представляет собой то еще зрелище. Как и Алек, он не бывал в этом подвале, но выражение его лица говорит о том, что он начинает понимать, во что вляпался. Алек догадывается, что Обадия охотно брал у Рейда деньги и на многое закрывал глаза, но он и близко не представлял себе, чем Рейд на самом деле занимается. Алек и сам об этом на подозревал, и теперь ему важно, чью сторону займет Талли.

Алек останавливается у пьедестала, смотрит на дешевые сиреневые туфельки из лакированной кожи. Они притягивает его, он их помнит. Склонив голову набок, он прикасается к одной из них.

– Туфельки Энни. – Его взгляд движется дальше. Указав на пару сногсшибательных туфель цвета электрик от Прада, он говорит: – А эти – Элли.

Где-то дальше, думает Алек, находятся туфельки Элейн и Сьюзи. Всех девушек-школьниц из Говарда, которых Алек больше не видел после того, как с ними встречался его отец. Он изгонял из памяти все с ними связанное, стараясь залечить раненое мальчишеское самолюбие. Он забывал их, отказывался от них.

Он пытается сглотнуть, но ничего не выходит, в горле как будто застрял камешек.

– Папа, – вновь произносит Алек и замечает в руках Рейда кухонный нож. Его мутит. Мутит… Ему горько и больно. Кажется, в его голове осталось только одно слово, и он снова произносит его: – Папа.

– Алек. Мой мальчик, ты как всегда не вовремя. – Рейд качает головой.

– Что ты собираешься с ними сделать, Рейд? – Голос Талли доносится до слуха Алека. Очевидно, шериф сделал выбор, и надежда на его помощь улетучивается. Обадия уже на дне глубокой ямы, но продолжает копать.

– Что ж, очаровательную Валери ждет несчастный случай. Тебе присутствовать при этом не обязательно, да, наверное, и ему тоже. Обадия, отведи Алека на кухню и посиди с ним, пока я не закончу.

– Ты серьезно, Рейд? Малец не станет держать язык за зубами.

– Он мой сын и сделает, что я прикажу. – Рейд поднимает нож, но не как оружие, не как угрозу – скорее как лектор поднимает указку или трость: «Посмотрите сюда, Талли. Вы ведь понимаете, что для вас лучше?»

Алек, стоя между отцом и шерифом, замечает то, о чем эти двое забыли. Замечает Валери. Рейд повернулся к ней спиной. Все внимание Талли сосредоточено на Рейде – идеальный пример туннельного зрения, благодаря которому Талли стал одним из худших копов за всю историю Мерси-Брук. Но Алек краем глаза видит Валери отчетливо, как идеальное отражение. Он старается ничем не привлечь к ней внимания, пока она медленно приближается к Рейду. Она двигается бесшумно, но шорох одежды выдает ее приближение, и отец, кажется, собирается обернуться.

Алек повторяет:

– Папа!

Рейд бросает на него раздраженный взгляд, а Валери отрывает руку от груди и заносит красную туфлю. Заметив ее движение, Алек поворачивается, опускает плечо, и врезается в Талли. Не успев выстрелить, тот падает на спину, ударяется затылком о край нижней ступени. Взгляд его открытых глаз стекленеет.

Алек садится, потирая плечо. Отец издает странные звуки. Ему приходится собраться с силами, чтобы посмотреть на него.

Валери застыла над Рейдом Говардом. Тот стоит на коленях, раскачивается из стороны в сторону. Красный каблучок-стилетто вонзился в его голову. Он изумлен, как и Талли, но на его лице читается и ярость. Наконец воля к жизни оставляет его, сила притяжения побеждает и он медленно падает лицом вниз на бетонный пол.

* * *

Жители городка Мерси-Брук уверены, что Обадия Талли погиб как герой, спасая Валери и Алека от Рейда Говарда, которым внезапно сошел с ума, а потом умер. В доме и вокруг него никаких останков обнаружено не было, и мэр этому рад, так как внезапное обнаружение кладбища убитых девиц скверно отразилось бы на моральном состоянии жителей и на экономических перспективах городка. Лишние разговоры вредят делу, – говорит он Валери и Алеку, подразумевая: Помалкивайте, и никто не станет совать нос в ваши дела. Срочно назначенный новый шериф твердит Валери, что полиция, скорее всего, не найдет ничего интереснее, чем эта коллекция туфелек.

Валери хранит красные стилетто в своем шкафу. Если бы она могла избавиться от воспоминаний о том дне, то охотно бы сделала это, но тот день подобен золотому ключу, испачканному в крови, которую она не может стереть.

Иногда ей снится сцена в погребе, коллекция окровавленных туфелек. Ей снится, что Алек гораздо меньше и младше, он говорит: «Папочка», и Рейд берет сына за руку, чего никогда не делал при жизни. А иногда ей снится, что он превращается в своего отца – яблочко так и не откатилось от яблоньки, и у него просто нет выбора. Переключатель сработает независимо от их воли и желания. Но она знает и то, что он уже сделал выбор и понимает, кем хочет стать.

А Лили больше не приходит к ней во снах. И она до сих пор не может понять, подарок это или проклятие.

Анджела Слэттер

Хаза и Гхани[48]

Отец был резчиком по дереву, и Год Собаки принес нам одни несчастья – на исходе холодной зимы умерла мама, а потом на нас указал храмовый жребий. Поздно ночью мы с братом лежали на чердаке, слушая рыдания отца. Сын – единственное достояние резчика.

– Ну-ну, – ворковала его новая жена, обиваясь гибким станом вокруг его жесткой от работы плоти. – Ты всегда можешь наделать новых детей. И у маленькой Гхани тоже будут дети.

Я тогда не поняла, что она имела в виду, однако лицо Хазы от этих слов окаменело. Выскользнув из нашей уютной норы под соломенной крышей, он куда-то ушел и вернулся, только когда лучи зари начали процеживать туман сквозь плотную листву. Когда за ним пришли жрецы, он пошел с ними, и его карманы были набиты до отказа, но он ни разу не оглянулся, и коса его была туго заплетена и умащена маслом. Тугую косу из черных с рыжиной волос отрежут, конечно, на ступенях храма, но я сделала косу такой красивой, насколько это было возможно… Мои тонкие пальцы перебирали его гриву, а в животе бурчало от голода. Девочка ест последней.

В ту ночь новая жена отца после обеда разожгла очаг и расчесала длинные черные волосы. Потом поманила меня к себе, но я не пошла, хотя отец дал мне за это оплеуху, и пригрозил, хотя при маме ничего такого не делал.

Но когда мастер по дереву находит в лесу новую жену с гибкой спиной, длинными волосами и немигающими глазами, уже поздно. В тот вечер я притворилась, что пью из деревянной чаши, которую она мне подала. От тошнотворного запаха аниса, исходившего от питья, нос заложило, потянуло в дремоту. Как она и велела, я отправилась спать на чердак, a когда услышала доносившиеся снизу стоны отца и скрип деревянной кровати, выскользнула в ту же дыру, что и Хаза, и за спиной у меня был лишь маленький сверток, завернутый в старую ткань.

Краденым кремешком зажгла драгоценный краденый огарок свечи, оставив крошечный огонек под самой соломенной крышей; добравшись до дальнего края долины, я оглянулась и заметила за кронами деревьев розовый свет. Светлые камешки, которые ронял Хаза, вели меня по выбранной жрецами дороге, и хотя стояла глубокая ночь, свет луны освещал их, и я не заблудилась.

* * *

Камешки в карманах Хазы скоро кончились, но, когда я вышла на просеку, они мне уже не были нужны. Я шла по этой ровной ленте всю ночь, а потом целый день, и лес отступал, и по обе стороны от дороги появлялись селения. Наконец, вдали показался храм Ободранного Бога, врезанное в бок горы многоярусное белое сооружение над огромной чашей, полной дыма и шума.

Прежде я никогда не бывала в городе, но видела много муравейников, и решила, что города очень на них похожи.

А потом меня заметила Кали, владычица кухни, королева в юбке с оборками, заметила в суете и сутолоке Большого Рынка, пинками отбивавшуюся от мальчишки постарше, который хотел отобрать мой жалкий крохотный сверток. Я не ела три дня, но мне было не привыкать. Приближение Кали заставило приятелей моего обидчика броситься в рассыпную. Кровь из ссадины на лбу заливала мне глаза – мальчишки швырялись камнями, помогая своему вожаку – и я видела полную черноволосую колдунью в пестрых юбках с бахромой и с железными кольцами в ушах сквозь алую и соленую пелену… Ее жесткие, как рог, ноги были босыми, как и мои, руки в мозолях от работы на кухне. Взяв меня за подбородок, Кали внимательно смотрела на меня, и голова начала странно кружиться, потом она поцыкала зубом, поглядев на мои пыльные и грязные руки. Похоже, она увидела в моей тщедушной фигурке что-то интересное, велела держаться за ее юбку, и быстро пошла прочь.

Так я узнала дорогу от Главного рынка к двери для слуг в стене вокруг храма, и спустилась в дымное пекло подземных кухонь. Кали поставила меня резать громадную кучу корнеплодов и других овощей. Мне и в голову не пришло что-то спрашивать или возражать.

Во всяком случае, тогда.

* * *

Всю весну новые ученики тренировались на широких каменных дорогах храма. Большинство падало от усталости. После особенно тяжелого занятия они отказывались продолжать учебу. Им позволяли отращивать волосы на затылке; они совершали обряды и службы, но во внутреннее святилище их не допускали.

Тех, кто выдерживал испытание, каждый вечер кормили и брили. Искусство монахов Ободранного Бога остро и прямолинейно, их удары ломают кости, разбивают металл.

На кухне же царит Цветочный стиль, танец, состоящий из фигур «подними», «наклонись», «наруби», «сбегай». Кали сказала, что у меня есть способности. Не стану даже упоминать о диком напряжении детских связок и сухожилий. Царица кухни при своих широких бедрах и внушительном животе могла становиться гибкой травинкой, если хотела. Если какое-то движение вдруг казалось мне слишком сложным, она немедленно выполняла его с ловкостью, посрамлявшей мою неуклюжесть. Я считала, что мне везло, когда она не отвешивала мне оплеуху.

Говорили, что сам Настоятель относился к Кали с почтением, ведь она готовила священное питье с горькими травами в сосудах из кованого серебра к новолуниям и прочим празднествам, особенно к Великому Пробуждению, когда Бог снимает свою кожу и пляшет без нее.

Я только раз видела Настоятеля, грузного мужчину в красивом и величественном, но небеленом облачении – ибо Ободранный Бог любит смиренных и наказывает гордецов, – он обходил ряды вспотевших учеников, размеренно выкрикивавших: Бей! Защищайся! Рази! Йа!

Одним из них был Хаза, и настоятель остановился, чтобы восхититься обнаженной по пояс, блестевшей от пота фигурой моего брата; его покрасневшее от солнца лицо шелушилось, но двигался он с той же непринужденной грацией, что и отец, выплясывавший с топором и пилой перед колодой, привезенной из чащи.

Наблюдая за ними из тенистого фруктового сада – Кали отправила меня собирать опавшие и перезревшие плоды для гладких черных храмовых свиней – я почувствовала, как теплый солнечный свет на мгновение похолодел. На кухне поговаривали, что глаза Настоятеля подернулись пленкой.

Но это невозможно. Ободранному Богу нужны только безупречные слуги.

* * *

К задней двери часто приходил Старый Вриль – зыркал по сторонам быстрыми темными глазами, опираясь на посох, окованный медью. Медь давно позеленела от старости, зубы пожелтели, стали похожи на привалившихся друг к другу пьяных солдат. Его одежда была грязной, но от него не пахло гнилью и телесными выделениями, только сухой пылью и погребальными благовониями.

Возможно, поэтому я рискнула рассердить Кали и вынесла ему остатки еды, завернутые в большие блестящие листья. Царица кухни предпочитала, чтобы нищие ждали в особом дворе с вечно грязным фонтаном. Молодые монахи расхаживали там между просителями, учась искусству врачевания и целительства. Мне не нравился этот двор, полный стонов и криков, не нравилось и то, как попрошайки набрасывались на еду – остатки великих пиршеств, самую скромную часть налога, который собирал Ободранный Бог. Это смущало меня, особенно после того, как я немного потолстела – Кали заставляла нас пробовать напитки и блюда. Хорошая кухарка должна знать вкус блюда на любой стадии приготовления, этот урок я усвоила на всю жизнь. Чего Кали не поощряла, так это кормления нищих у кухонной двери, и мне не повезло: одна из ее пташек – так называли нас на кухне – пухлая, хитрая, пригревшаяся у нее под юбками, увидела, как я подаю Старому Врилю завернутый в лист кусок сочного жаркого с корочкой.

Он-то не рассматривал мои голые руки и ноги как все остальные – даже голодные и оборванные женщины.

Кали взяла тонкий и гибкий хлыст и поставила меня к каменному столпу воздаяния, испещренному именами Ободранного Бога. Она не была жестока, но я горько рыдала, остро чувствуя ее разочарование и боясь, что меня отошлют обратно в дымящуюся каменную чашу города, где снова придется защищаться от всех и от всего.

В ту ночь, лежа на своей циновке в низкой спальне, пристроенной к кухне, где все уже спали, я услышала, как рядом вроде бы скребется мышь, с трудом заставила себя встать, и побрела к двери, будто мне приспичило помочиться. Дорожка к отхожему месту ради соблюдения приличий была густо обсажена кустами, и Хаза встретил меня на повороте. Он прятался в густой тени. Он сперва обнял меня, а потом сунул мне в руку неловко перевязанный сверток.

– Так и думал, что ты сообразишь, – негромко произнес он. Его бритая голова поблескивала в лунном свете, пробивавшемся сквозь густую восковую листву. – Как отец?

– Я ушла на следующую ночь после тебя. – Сверток был еще теплым; от него пахло жареным мясом и мясистым крахмальным корнем, который я помогала готовить в тот вечер, корчась от боли. – Возможно он счастлив с ней.

Рассказывать подробности мне не пришлось, брат не проявил интереса к тому, что я сказала.

– Тебя взяли на кухню?

– Да, Кали подобрала меня. – Мне хотелось рассказать ему о Цветочном стиле, о том, насколько он отличается от монашеской прямоты, o том, как ноют мои жилы. Но вдалеке послышался шелест, и мы нырнули в кусты – бесшумно, как подобает лесным жителям, которыми мы были совсем недавно. Один из старших монахов в шафрановом одеянии прошествовал мимо с фонарем в руке, широко зевая и почесывая низ живота.

Как только он скрылся в уборной, мы вынырнули из кустов. Я взяла Хазу за руку.

– У тебя все в порядке?

Его лицо оставалось в тени, но я различила знакомую морщинку между бровей. Пальцы брата были холодными и мокрыми.

– Нас хорошо кормят.

Как будто я не знаю!

– Лучше, чем дома.

– Теперь наш дом здесь. – Он осторожно высвободил свою руку из моей. Его коса был отрезана. Теперь у него нет другой семьи, кроме монахов. – Гхани, мы не должны себя выдать.

Можно подумать, я глупая. Но я не стала обижаться. Мы снова вместе, и последнее слово остается за мужчиной.

Возвращаясь в спальню, я остановилась возле знакомого куста с длинными листьями, который вылез из-под храмовой ограды. Сорвала несколько листьев, размяла их, вложив в широкий лист другого растения, и уронила их на тонкую циновку рядом с блаженно посапывавшей девицей, наябедничавшей на меня… Наутро все тело у нее покрылось сыпью от липкого сока.

* * *

Тем летом дождей не было, и все вокруг покрылось ковром пыли. Приехал губернатор провинции с огромной свитой, чтобы принести жертву в сверкающей каменной пирамиде. Дым от благовоний поднимался целыми облаками. Кимвалы звенели и бряцали днем и ночью, так что само солнце не могло уснуть. Эхо великолепного пира докатилось и до задыхавшихся нищих, которых становилось все больше у фонтана в грязном дворе. Глаза Старого Вриля горели лихорадочным блеском, кожа шелушилась. Он сидел под лианой, затенявшей угол двора, и наблюдал. Медный наконечник его посоха превратился в кружево, зеленая плесень пожирала металл. Взглядом он следил за мной, когда, ненавидя этот котел, наполненный гноем, мольбами и тихими безнадежными стонами, я выносила ему объедки.

Я не могла делать это часто – после Праздника Лягушки Кали вновь осмотрела наши руки, и тем, у кого на ладонях обнаружились особые знаки, пришлось учиться сбраживать, сушить, молоть и варить круглые ребристые плоды, посвященные Ободранному Богу.

Тут нужна ловкость, точность движений, даже если руки в мозолях, и помимо обычной для кухарки ладони – чашечкой – нужны длинные пальцы и другие едва уловимые особенности. Теперь-то я сразу могу сказать, чьи ладони подойдут для этого дела, но тогда я была ребенком и знала только, что Кали увидела во мне то, что ей было нужно.

Она одна заметила во мне хоть что-то.

В тяжелейшие дни засухи поползли слухи.

Сначала это мелькало лишь во взглядах старших монахов, однако в великую сушь подозрения распространяются подобно огню. После Праздника Лягушки и приезда губернатора в храме вновь бросили жребий, и многих мальчиков обрили на ступенях храма и ввели в каменную ограду.

Во время Праздника кувшинов Настоятель уронил посох – взметнулся плюмаж из перьев священной птицы – и когда он нагнулся, чтобы подобрать священный предмет, его пальцы коснулись пустого место. Оперенный посох пришлось подобрать одному из старших монахов, и слух об этом распространился среди паломников и знати.

Я взбивала пряный и горький священный напиток под неустанным присмотром Кали, а на кухне витали шепотки. Простая девушка не имеет права пробовать этот напиток, однако мой нос почувствовал, что напиток созрел, пена изменилась. Кали постучала по моей голове костяным скребком, требуя быть внимательнее – нужно взбивать без остановки, иначе напиток не будет таким, каким ему следует быть.

Настоятель уронил посох. Настоятель не смог поднять его.

Настоятель ослеп.

Странно, думала я, продолжая работу. Верховный жрец Ободранного Бога не может быть слепым. Он должен быть безупречным, как сам Бог. Но вскоре я перестал думать об этом, ибо кухонной пташке не следует интересоваться такими делами.

Во всяком случае, так я думала. Особенно после того, как лицо Кали стало напряженным, и она принялась лупить самой длинной поварешкой кухонных пташек, которых застала без дела, занятых болтовней. Донесшая на меня девчонка схлопотала целых два раза, и я склонилась над работой, чтобы Царица кухни не поймала меня за размышлениями. А потом в тот же вечер из храмового колодца вытащили какую-то гадость, испортившую воду и все, что было приготовлено на кухне.

На следующий день снова бросали жребий – на сей раз среди младших монахов, таких, как мой брат. Раскаленным утром весь храм смотрел, как младшие монахи по одному поднимались по ступеням, просовывали руку в отверстие в крышке корзинки и доставали из нее гладкий и темный камень. Черные камни – священные яйца – блестели. Каждое из них когда-то принесли с горящих гор, принадлежащих Матери всех богов. Той, чье имя не произносят вслух. Той, кто вместо серег носит в ушах змей. Той, что дарит тепло усопшим, если они жили праведно.

Вновь и вновь доставали они из корзины черные яйца, и я задремала в кружевной тени на краю двора. Никого больше в сон не клонило, но я всю ночь взбивала напиток, и днем должна была продолжать. Большая часть священного напитка в это время года предназначалась монахам, с его помощью они обретали просветление. И от него не воняло анисом, как от новой жены отца. А благодаря закалке, полученной от Кали, боль становилась похожей на собственное эхо.

Должно быть, я закрыла глаза и очнулась под ропот или вздох толпы. Я подняла голову, открыла глаза и увидела рядом с корзиной Хазу. Его загорелая бритая голова блестела на солнце, было видно, что он потрясен.

На ладони брата лежал гладкий светлый камень.

* * *

Его заперли в здании с балконом, тянувшимся вдоль длинного ряда каменных келий. Самые важные помощники настоятеля ежедневно брили его юное тело, но волосам на голове позволили отрасти. Все лучшее, что мы только могли приготовить, отправляли к нему в келью, где он должен был дни напролет медитировать. Однако мой брат, привыкший бродить по лесу или проводивший время в упражнениях, едва прикасался к блюдам, которые после этого отправляли на стол настоятеля.

От Кали требовали все более соблазнительных блюд, редких приправ и сладких плодов. Я могла бы сказать ей, что Хаза любит густую овсянку с пряными листьями и жиром, остававшимся от вчерашнего обеда, если осень была удачной и маму не мучил кашель. Я могла бы сказать ей, что любимым блюдом моего брата была лесная белка, разжиревшая перед зимой, обмазанная речной глиной и запеченная на костре.

Но я молчала. Я взбивала священное питье, училась, глядя на его пузырьки и пену, так же, как прежде впитывала Цветочный стиль и другие кухонные искусства.

Все оставляет на тебе след, если ты подобна чистому листу.

Наступила ночь, когда я не чувствовала смертельной усталости, и на дорожке в уборную никого не оказалось. Я поднялась с циновки, и бесшумно направилась по знакомой мне земле храма, обходя дремлющих монахов-привратников. Осторожно перехватывала руками столбики балкона – красться здесь было удобнее, чем по деревьям, ветки которых гнулись и трещали.

Все дается легче, если ты целый день что-то жуешь в кухне, как мышь, сидящая в банке с крахмалом. Правда, есть опасность растолстеть, отяжелеть, но избежать этого помогает Цветочный стиль. Мы становимся мягкими, но не толстыми… Мы – те, кто растирает, нарезает и печет.

– Хаза, – прошептала я в отверстие в тяжелой двери. – Хаза, это я.

Через мгновение послышался шорох, и пальцы Хазы, вымытые и надушенные, показались в щели.

– Гхани?

– Ты должен есть. – Я припала губами к костяшкам его пальцев. Его губы пахли изысканными ароматами, и они коснулись моих губ. Подбородком – мягким, гладким, умащенным маслами, – он потерся о мои пальцы. – Все волнуются.

– Не могу больше, – пожаловался он шепотом. – Я тут как в клетке.

– Это ведь ненадолго, – попыталась я утешить брата. – А потом ты станешь настоятелем. И я буду готовить тебе каждый вечер.

– Не могу, надоело, – повторил он. – Выпусти меня отсюда!

– И куда мы пойдем? – Я даже не стала напоминать ему о наказании, которое ждет монаха, который захочет сбежать от своей судьбы. Ванна из кипящего масла придает особый вкус грибам-дождевикам, однако молодому человеку это на пользу не пойдет. – Как мы будем жить?

– В лесу. Я стану рубить деревья.

И я, младшая сестра, укоризненно покачала головой, удивляясь его детскому упрямству.

– Потерпи немного, Хаза. Скоро ты станешь избранным Ободранного Бога. Плохо тебе не будет.

– Ты не понимаешь, – брат замолчал. Он всегда быстро вспыхивал и быстро остывал. Таким он был, мой брат. – Я беспокоился о тебе. Ты ешь досыта? – спросил он.

– Конечно. Я готовлю напиток. – Я была простой девушкой и не могла произнести название священного напитка, но он мог.

Брат со вздохом произнес это слово. Его темные глаза блеснули за решетчатым окошком:

– Бог не говорит со мной, Гхани. Он немой.

– Говорят, напиток заставляет его заговорить. – Я прислушалась к звукам, доносившимся из дальнего конца коридора. Дыхание толстого монаха не изменилось, и я решила остаться еще на несколько мгновений. – Послушай, принести тебе этого питья?

– Может быть… – Он не стал повторять то, что знали мы оба. Если меня поймают, поркой для нас обоих дело не кончится. Но что еще я могла для него сделать?

* * *

Я все еще была ребенком, глупым ребенком. Кали заметила, что я отмеряю больше ингредиентов, чем требовалось для чаш, кованных из серебра. Она позволила мне слить лишнее во флягу, когда моя врагиня, растяпа и болтунья, плеснула слишком много спирта на глазированную дичь, и над сковородой взметнулся язык пламени. Глупая девчонка завизжала и выронила сковороду: я немного сдвинула деревянные накладки на рукоятке – так, чтобы горячий металл между ними обжег ей руку. Отвлекающий маневр сработал отлично, но в ту же самую ночь, когда я направлялась в сторону нужника, Царица кухни вышла из глубокой тени, не потревожив при этом ни одного листика, и схватила меня за горло. Выволокла на дорожку, под горячий свет щербатого лика луны и, почти засунув нос мне в рот, жадно принюхалась. Я брыкалась, а она стиснула пальцы так, что перед моими глазами расцвели черные цветы. Она внимательно посмотрела на меня. Ее глаза были подобны раскаленным углям, перед тем как их скроет белая зола. Они были такие же темные и обжигающие. Стеклянные и продолговатые, как яйца.

– Мелкая воровка, – тихо прошипела она, и кусты вокруг испуганно затрепетали. Пот не приносит облегчения в засуху, но даже деревья пытались потеть, роняя капли смолы, которые мы соскребали и использовали для отдушки, в качестве благовоний… и кое-чего еще. – Но я вижу, что ты сделала это не для себя.

Я пыталась вывернуться из ее рук. Ее пальцы разжались, и я вдохнула жаркий воздух.

– Итак, ловкие пальцы, у тебя есть возлюбленный. Кто же он? Надеюсь, это молодой монах. Старые думают только о себе. – Она негромко усмехнулась и тряхнула меня, грубо, но не зло. – Если бы не твои руки, пташка, я бы отправила тебя в печь. Нет такого мужчины, который достоин этого.

Я хотела сказать, что приготовила питье для брата, но вовремя опомнилась. Она достала фляжку из моей нагрудной повязки и покачала головой.

– Что ж, ты не так уж глупа. – Причмокнув, она потащила меня к колодцу. Я думала, что она бросит меня в него, но она всего лишь вылила священный напиток, бросила следом фляжку, и подтолкнула меня в сторону нужника. – Поплачь там, если тебе нужно. А завтра снова будешь сбивать.

Сначала лик луны, а потом ее лицо скрылись во тьме, вдалеке пророкотал гром. Некоторые подумали, что Ободранный Бог подает знак, что он доволен и дарует нам дождь. Но сухая молния не ударила в землю, облегчение не наступило.

* * *

В новолуние, в ночь, когда не видно обновляющейся луны, был состояться пир, и Кали назначила меня своей любимицей. Даже моя врагиня не завидовала, ведь мне пришлось работать – подавать, шинковать и тереть – с такой же ураганной скоростью, с какой мелькали руки Царицы кухни. Мою циновку перенесли к дверям ее клетушки, чтобы в полночь я могла провожать ее к отхожему месту и светить фонарем, пока молнии вспыхивали над дальними лесами. Но несмотря на все это, я дважды навестила Хазу перед тайным священным пиром.

Оба раза я приносила ему фляжку, но не со священным питьем, а с заготовкой для него, без ароматной пены и добавок, дающих ему святость. Однако брат, не принадлежавший к числу старших монахов, еще не знал правильного вкуса священного напитка, и благодарил меня тихим молящим голосом, походим на отцовский в ту ночь, когда он вернулся домой с новой женой, обладательницей гибкого позвоночника.

– Вчера я видел сон, – сказал он мне, когда я пришла во второй раз. – Кажется, ко мне приходил Бог. Он велел мне быть храбрым. Это ведь хорошо?

Моя голова была полна мыслей о сладкой кашице для беззубых стариков, не способных жевать. От усталости весь мир казался стеной, расписанной яркими красками.

– Ты и так храбрец, – шепнула я, протягивая ему мясо, завернутое в широкий лист. Я запекла его в глине, как мы делали раньше.

Это была птица, а не белка, но не думаю, что он заметил подмену.

* * *

Новолуние праздновали через три ночи. Пиршество действительно было очень торжественным. Кухня была похожа на огнедышащую гору, в недрах которой пылало пламя. Пташки, подручные кухарок, судомойки и шинковщицы метались из стороны в сторону, и только что не жонглировали горшками и провизией. Несколько пташек потеряли сознание, их вытащили наружу, облили затхлой водой, растерли и напоили разбавленным кислым питьем, чтобы поставить на ноги. Один из подмастерьев срезал пол пальца в корзинку с обжаренными в масле рулетами, но даже его пронзительный вопль затерялся в общем шуме и гаме.

Девушка по имени Гхани исчезла. Осталась только пища, танцевавшая под моими пальцами, пламя, окружавшее мои ладони, цветная стена мира, вращавшаяся вокруг, как та круглая яркая игрушка, которую однажды в детстве я видела в корзине торговца, и с плачем просила, хоть и знала, что мы слишком бедны, – так сильно мне ее хотелось.

Я упала, когда последнюю перемену сочных цветов вынесли через задние двери кухни, – как и почти все большеглазые пташки, которых Кали держала в своем птичнике. Нас отнесли в спальню – спать или умирать, кому как повезет. Возможно, сама Кали уложила меня на свою узкую душистую постель – к благоуханию примешивался запах немолодой женщины.

Я знаю, что Кали провела ночь на кухне, подперев круглый подбородок рукой. В другой руке, в кулаке, покрытом ямочками, она сжимала огромный мясницкий нож, и те, у кого еще оставались силы, отскребали котлы, блюда, горшки, сковородки, чистили шампуры, ложки и вилки. Я это знаю, потому что проснулась, когда охваченный суетой муравейник храма наконец вздохнул и его обитатели погрузились в сон.

В ту ночь, темную ночь новолуния, я могла идти, куда захочу. Хотелось бы, чтобы меня разбудил голос Хазы, протянувшись серебряной ниточкой сквозь мои уши, но все вышло не так.

Я очнулась, услышав стук окованного медью посоха во дворе нищих, где эти несчастные умирали, лежа на солнце – с каждым днем все чаще, сколько бы монахи ни присылали им остатков пиршественных трапез.

* * *

Келья брата оказалась пустой. Дальний конец каменного коридора был слабо освещен, и я как во сне шла между тенями, которые отбрасывали угасавшие факелы. Неровный тусклый свет провожал меня от одной тени к другой, черные розы расцветали за моей спиной, факелы задыхались и гасли.

Каждая маленькая тень рождала слабый звук – будто падал камешек.

Во внутренних дворах с высокими потолками было почти прохладно: камень упрямо противостоял изливаемому солнцем жару. Я видела палаты, в которых совершались мистерии Бога, блеск чертогов, в которых даже в эту священную ночь оставались несколько молящихся братьев, сидящих на подушках, набитых ароматными травами, и повторяющих священное имя – упражнение для невидимой сущности монаха, которое воспитывается не в храме, – но все покои пусты. Даже скрипторий, где зубило и кисть, камень и сплетенные волокна, раскрашенные камни и краски из растертых трав рассказывали священные истории, был сейчас похож на кухню.

Лишь в самом дальнем из внутренних дворов я увидела монахов, и сперва мне показалось, что я вижу тушу животного приготовленную к разделке, пока точат ножи. Она была подвешена за ноги, только ее очертания показались мне какими-то неправильными.

Я все поняла, но понимать не хотела. Только смотрела, и каждый волосок на моем теле, длинный или короткий, стремился встать дыбом.

Настоятель не спал. Его костлявые конечности были покрыты черно-красными полосами и пятнами, перевязаны сухожилиями, на плечах болталось нечто, похожее на некрасивый плащ, с головы был откинут капюшон – скальп с ежиком черных волос, отросших за полнолуние и еще одно полнолуние до сегодняшней ночи, когда на небе не было великого ночного светила.

– Я это ОН! Я это ОН! – выкрикивал старый настоятель пьяным голосом, и те из старших подручных, кто еще держался на ногах, подхватывали имя Ободранного Бога. Пыль и засуха владели мной, вдали, над зеленой грудью леса, трещали молнии.

Пленка с глаз настоятеля исчезла.

Я не дрогнула. Не затрепетала, услышав имя Ободранного Бога. Не сошла с ума, не онемела, не ослепла; богохульство не потрясло меня. Я видел лишь тело своего брата, блеск его суставов и красоту линий.

Его кровь, заливавшая внутренний алтарь великого храма, еще дымилась.

* * *

Некоторые из монахов в ту же ночь бежали. Уставшие храмовые слуги радовались тишине. Из нашего обмелевшего колодца вычерпали для стирки немало дурно пахнущей воды. Хмурые монахи сновали взад и вперед, глядя по сторонам дикими, полными ужаса глазами. В грязном белье попадались странные находки, но ведь и событие произошло великое. В келью Хазы, как обычно, отнесли поднос с едой. Поднос, как обычно, вернулся нетронутым.

Проснувшись в самый жаркий час дня, я заметила между пальцами своих ног засохшую грязь – не пыль храмовых покоев, не тонкую пленку желтой садовой земли, а густую и красную грязь, похожую на воду ленивой и почти пересохшей реки, поившей город. Сухой воздух почти стер ее цвет.

Кто будет рассматривать босые ноги кухонной пташки или даже поваренка… В то утро меня повысили. Каждая из тех, кто выжил и не сбежал, была повышена и получила пояс с ножом для чистки овощей, и еще нам позволили заплетать косы.

Кали заметно помрачнела, и привела в монастырь новую стайку пташек из взволнованного города. Сухой и голодный год согнал в город множество обездоленных.

Засуха грозила погубить урожай, листва на деревьях стала хрупкой, но всего через несколько дней должен был состояться праздник Сухой Луны. День, когда Хаза должен выйти из уединения и стать новым настоятелем… если случится чудо.

Теперь люди шептали, что Настоятель видит.

* * *

Нож для чистки овощей, светлое лезвие истончилось от постоянной заточки.

След красной речной грязи на пороге комнаты для разделки мяса. Отрез богатой и мягкой ткани, вынесенной из кладовой. Небольшое похожее на серп острие, разрезающее мышцы, отделяющее их от кости – мне так часто приходилось делать это ножами, которые были гораздо больше.

Сверток, опущенный в колодец, и рыночный носильщик, которому обещали заплатить за новую меру густой речной грязи.

Поджатые губы Кали, слушающей сплетни. Ее взгляд на поварят, согнувшихся над работой. Засолка. Маринад.

Особое блюдо для пира.

* * *

Две или три кухарки исчезли – возможно потому, что были умнее прочих и правильно истолковали слухи. Издалека доносятся отголоски, подобные дыханию сухого грома. Когда встречаются взгляды, в них всякий раз мелькает легкое сомнение.

Возможно, у тех, кто исчез между двумя праздниками, остались семьи в полях, по которым бродит жаждущий влаги тревожный голод. Дождей по-прежнему нет, хотя тучи собрались над лесом, храмом и городом, и далекими равнинами. А может быть, у них родня на рынке, где товара все меньше, и объявлен новый храмовый оброк – на сей раз на товары, а не на сыновей.

Прибыл гонец от губернатора провинции, ему показали трапезную полную мрачных и голодных монахов во главе с невозмутимым улыбающимся Настоятелем. Гонец, птица божия, уныло тряхнув перьями, колышущимися на головном уборе, удалился в глубокой задумчивости, не дожидаясь трапезы, которую следовало бы устроить в его честь, с нахмуренным лбом, едва задержавшись, чтобы бросить горсть монет нищим. Убогим деньги ни к чему, но те, у кого еще оставались силы, потянулись за блестящими кругляшами.

Праздник Сухой Луны приближался, однако приезд правителя, желавшего видеть его святейшество, задерживался. Огонь преградил ему дорогу, огненный зверь пожирал лес.

* * *

Луна, вставшая на закате накануне праздника, тусклым оком взирала на нас сквозь дым. Выйдя с кухни, я наткнулась на Старого Вриля, сидевшего в редкой тени у стены огорода и внимательно смотревшего на меня, как часто случалось в моих неглубоких беспокойных снах.

– Слушай, дядюшка, – я вложила ему в руки сверток со скудным подаянием. – Не ешь сегодня ночью остатки еды от праздничных блюд. Обойдись тем, что я тебе сейчас дала. Понял?

Простодушный дурачок усмехнулся, показав кривые желтые зубы, и помотал головой, как будто ничего не понял. Мне захотелось встряхнуть его или даже пнуть.

– Ничего другого не ешь! – торопливо проговорила я. Чем дольше я задержусь здесь, вместо того чтобы бежать обратно с ароматными листьями и длинными, тонкими и гибкими побегами пряностей, тем больше шансов, что меня заметят. – Ешь только это.

Он вновь замотал головой, застучал посохом по камням двора. Я побежала прочь, и как раз в этот, самый жаркий день несколько кухарок начали хвататься за животы и стонать, потому что колодезная вода приобрела дурной вкус. Как и речная, которую нам носили наверх в кувшинах.

Эта болезнь, как и все прочие, не коснулась Кали, но круглолицая Царица кухни сердилась, расхаживая посреди хаоса, и то и дело со звоном сбивала на пол огромные блюда.

Ну а я? Я сбивала священный пряный напиток, как научила меня Кали. Разливала его по кованым серебряным чашам. Я была любимой помощницей Кали, и помогала готовить все блюда для Лунного торжества: небольших, запеченных в глине фазанов и других сочных и нежных птиц; овощи; лепешки; груды желтого отварного зерна. Громким было в ту ночь веселье в Храме Ободранного Бога. Часто посылали за вином и священным напитком – их приносили на больших блестящих подносах в чашах из кованого серебра.

Настоятель, излеченный и обновленный пил больше всех.

* * *

На рассвете я закинула за спину свой сверток – такой же небольшой, как и тот, с которым я вышла из леса, хотя, возможно, его содержимое было не таким убогим. Выскользнула из спальни кухарок с непринужденностью опытного адепта Цветочного стиля, протиснулась в калитку возле закрытых огромных ворот. Монах-привратник, накануне вечером горевавший, что приходится сидеть у ворот, спал с пустым животом, но живой и здоровый, в свой крошечной каморке.

Оказавшись за стенами храма, я глубоко вдохнула воздух, пропитанный дымом. Слышался звон, и за воротами стоял Старый Вриль. Его зубы теперь не были похожи на пьяниц, которые не могут стоять прямо, а конец его посоха был окован новой медью. Стоявшая рядом с ним Кали качнула головой с гладкими черными волосами, и прищелкнула языком, словно я слишком долго просидела в отхожем месте или неумело обращалась с ножом.

– A, вот и она. – Старый Вриль крутанул посох с новым медным наконечником, так что над ним взметнулись старые перья, когда-то принадлежавшие священной птице, а теперь грязные и пропахшие дымом. – Девочка, с быстрыми пальцами и острыми глазами. Девочка… Что ты теперь будешь делать?

Под грозным взглядом Кали во рту меня пересохло.

– Я умею только готовить.

Старый Вриль рассмеялся с сухим свистом, его посох отбил дробь ближе ко мне. Он вложил в мою левую ладонь что-то круглое и твердое, a Кали, нетерпеливо вздохнув, поманила меня к себе и вложила край своей оборчатой юбки в мою свободную руку:

– Держись крепче, – приказала она, когда нищий отвернулся, растворяясь в воздухе, как крахмал в бульоне. – Я хожу быстро, малая пташка.

Вдали городские ворота отворились перед свитой правителя, медные трубы вскричали не своим голосом. Сквозь застилавшую глаза соленую пелену я увидела в своей левой руке бледный и гладкий, похожий на яйцо камень.

Далеко в лесу страшный удар грома положил конец засухе.

* * *

Пар и дым облаками поднималась над лесом, усиливавшийся ветер и лившие с неба потоки воды гасили языки пламени. Опоздавший на праздник губернатор провинции нашел великий белый храм Ободранного Бога объятым загадочной тишиной. Во дворе с грязным фонтаном не было нищих, фонтан пересох.

Кухня опустела, в огромных очагах дотлевали угольки, остывали кучи пепла. Исчезла даже старшая кухарка, полнотелая и черноволосая колдунья, о которой много шептались на Большом рынке.

Большинство слуг и поварят к полудню бежали, красный глаз солнца заливал храм светом, его окутывало странное желто-зеленое сияние, и когда люди губернатора взломали священные двери в великую трапезную, они обнаружили в ней монахов, застывших в позах пирующих, блюда, полные изысканных яств, которые, как ни странно, не были покрыты тучами мух, сверкавших словно драгоценные камни. Настоятель в блеклом, небеленом облачении восседал за главным столом, широко открыв обращенные в пустоту глаза, неподвижный и безмолвный как камень.

Те, кто ел жаркое, каши, высушенные зноем фрукты, остались целы и невредимы. Так же, как и носильщики, и младшие кухарки, пробовавшие благоуханное вино, приготовленное для монастырской знати, и даже стащившие целый кувшин, полный веселого зелья. Но мягкая и ароматная плоть, запеченная в речной глине, образует некое странное сочетание с настоянным на специях вином, a то и другое, в свой черед, с кое-какими смолами, добавленными в пенистый, острый и горький напиток. Некоторые из подобных смесей способны превратить в камень плоть, сохраняя в ней разум, душу и дыхание – едва заметным образом.

Губернатор и его люди сожгут эти неподвижные тела, не зная, что их владельцы пытаются вырваться наружу из застывшей, непослушной плоти, и Хаза будет отмщен. A что будет со мной?

O, будущее меня не тревожит.

Как говорит Царица кухни, кухарка всегда найдет работу.

Лилит Сенткроу

Ненавистный[49]

Первый намек на то, что происходит нечто нехорошее, Майкл Эверетт Таунсенд получил, схлопотав от жены знатную пощечину.

Она никогда не позволяла себе ничего подобного, и Майкл не ожидал удара. Он нес стакан молока, и тот вылетел из его руки, забрызгав обоих. Дешевый стакан упал на коврик, Майкл непроизвольно отскочил и наступил на него, раздавив на множество осколков, один из которых впился в его босую ступню. Охнув от боли, он упал на кровать, а из порезанной пятки потекла кровь. Но вместо сочувствия, на которое он был вправе рассчитывать, жена с яростным воплем сбросила его на пол. И принялась глазами искать нож.

А ведь жена Майкла по-настоящему любила его.

Его все любили. Майкл был самым популярным мужчиной в их многоквартирном доме. Консьерж оказывал ему мелкие услуги, потому что тот, в отличие от остальных жильцов, никогда не жаловался на отопление (слишком жарко, слишком холодно). Бетти, ближайшая соседка Майкла, обожала его, поскольку однажды в два часа утра он выгнал из их коридора обдолбанного воришку, а еще потому, что он восхищался людьми Северного Йоркшира, где она выросла, и наконец, потому что он показал ей, как менять прокладки в водопроводных кранах. Митци и Карин, две стюардессы-австралийки, симпатизировали ему, потому что он вел себя как душка и джентльмен, и относился к ним с уважением, которого они были лишены в воздухе, а еще потому, что пребывали в романтическом поиске как среди холостяков, так и среди женатых.

Майк был популярен не только в многоквартирном доме. Сотрудники на работе любили Майкла и проявляли к нему симпатию, что довольно необычно для лондонских компаниях, где очень немногие готовы открыто проявлять свои чувства. Пара азиатов, державших забегаловку на углу, души в нем не чаяла, потому что Майк всегда расспрашивал их о сыне-инвалиде и правильно произносил его имя. Десятки людей, встретивших на своем пути Майкла, считали, что теперь их жизнь стала богаче. Он нравился всем, кто был с ним знаком. И – честность с самим собой! – знал это.

Свою популярность Майкл осознавал лет с пяти, одной непринужденной улыбкой очаровывая еле шевелившихся тетушек и пропахших табаком дядюшек. Единственный ребенок в принадлежащей к среднему классу тихой семье, он рос в солнечном пригороде окруженный любовью.

Родители до сих пор обожали его, и раз в неделю обязательно приезжали в гости, чтобы быть в курсе его последних достижений. Со временем золотой мальчик стал золотым взрослым.

Золотым. Это было точное слово.

Светлые волосы, синие глаза, широкие плечи, тридцать два года, женат на интеллигентной, талантливой, привлекательной женщине.

Когда Майкл говорил, окружающие прислушивались, сосредоточенно кивали, обдумывая его точку зрения. Им всегда хотелось называть его уменьшительным именем, Микки или Майк, что предполагало близкие отношения. Им было бы трудно сказать, что они в нем ценят. Возможно, они просто купались в отражении его успеха. Возможно, он заставлял их чувствовать себя более уверенными в своих способностях.

На самом деле все было гораздо проще: Майкл отлично устроился в своем мире. Самые поверхностные фразы обретали в его устах особый смысл. В жизни, полной неопределенности и хаоса, он был как островок стабильности, фундамент, пробирный камень[50]. И люди это чувствовали.

Все понимали, что находятся в присутствии победителя.

Так было до той ночи, когда случилось несчастье.

* * *

Строго говоря, Майкл был не виноват. Дождь заливал лобовое стекло, и даже бешено работавшие дворники не могли с ним справиться. Было уже чуть позже одиннадцати часов вечера, когда он осторожно, не торопясь, возвращался со службы. В тот день он засиделся допоздна.

Думая о Марле, которая свернувшись клубочком в постели, ждет, когда его ключ повернется в замке, он направил свой «Мерседес» к противоположному берегу бурной реки, которой совсем недавно была дорога на Масвелл-Хилл-Бродвей, и вдруг из-за стены ливня возник велосипед. На нем сидел кто-то большой в желтом дождевике. Ударившись о капот автомобиля, человек упал с велосипеда на землю. Майкл нажал на тормоз – брызги грязной воды взлетели веером, – остановился у бордюра, выскочил из машины и бросился к неподвижной фигуре.

– Господи ты боже мой! – Велосипедист, которому было под пятьдесят, кажется, латиноамериканец, был в ярости. Майкл хотел помочь ему подняться на ноги, но помощь была грубо отвергнута. – Не прикасайся ко мне, падла, еж твою мать, не прикасайся!

Потерпевший вернулся к своему велосипеду и поднял его. На средстве передвижения не оказалось ни фонаря, ни отражателей, ни тормоза, ничего.

Кроме того, судя по всему, тип этот был или сильно пьян или под кайфом, и это, особенно второй вариант, принесло Майклу чувство огромного облегчения.

– Послушай, мне действительно очень жаль, что я тебя сбил, но ты выскочил на дорогу прямо передо мной. Тебе повезло, что я ехал не быстро.

– Ага, ты прав – повезло мне!

Велосипедный руль перекосило, похоже было, что без инструментов на место его уже не поставить. Потерпевший раздраженно отшвырнул велосипед.

– Могу подвезти, – предложил Майкл. Водительская дверь «Мерседеса» оставалась открытой. Кожаная обивка сиденья постепенно намокала.

– Не нужно мне подачек от сраного богатея! – взвыл велосипедист, отталкивая его.

– Эй, я пытаюсь цивилизованно разрешить это недоразумение, – проговорил Майкл, всегда поступавший культурно. – Ты выехал на дорогу без фары и отражателей, даже не притормозил у знака «стоп», и что, скажи на милость, я мог для тебя сделать?

– А я могу тебя засудить, вот что я могу сделать. – Гневно глядя на него, велосипедист осторожно ощупывал плечо и шею. – Откуда мне знать, что тут ничего не сломано.

– Ты, наверное, мышцу потянул, – проговорил Майкл, желая помочь.

– О, так ты еще и врач? – слова звучали агрессивно, сердитый взгляд обжигал.

Ситуация ничего хорошего не сулила. Пора уезжать подальше от этого безумного типа… Нужно вернуться в машину, протереть сиденья и ехать домой. Майкл шагнул в сторону.

– Я предложил тебя подвезти, но если ты не хочешь…

– Не выворачивайся наизнанку. Я живу здесь. – Велосипедист указал в сторону квартала. – Дай мне свой адрес, напиши на бумаге, чтобы я мог связаться с тобой.

Майкл помедлил. Давать свой адрес незнакомцу совершенно не хотелось.

– Зачем тебе связываться со мной? – спросил он.

– Господи, он еще спрашивает зачем? Если окажется, что у меня вывих плеча или еще что, я подам на тебя в суд, чтобы ты оплатил лечение. Лучше молись, парень, чтобы со мной не вышло чего плохого.

Майкл неохотно достал из бумажника визитную карточку и протянул незнакомцу. Пару мгновений спустя, уже сидя в машине, он посмотрел на часы. Происшествие заняло всего несколько минут. Сидя за рулем, он проводил взглядом желтый плащ, исчезающий за пеленой дождя, и задумался. Ему еще не случалось попадать в конфликтную ситуацию и не выйти из нее победителем. Его дружелюбие обезоруживало самых вспыльчивых.

Поворачивая ключ зажигания, он размышлял над возможными последствиями. Что если этот тип действительно что-то сломал и еще не понял этого? Во что это обойдется в смысле страховки? Черт побери, вина лежит не на нем! Майкл был очень клевым, но все-таки не святым. Он привык к тому, что все идет спокойно и размеренно, и нарушение ровного течения жизни выводило его из себя.

* * *

– Дорогой, ты совсем промок. Что ты делал под дождем? – Приподнявшись на цыпочки, Марла обняла мужа, прижалась теплым, только что из постели, телом к мокрой куртке.

– Попал в нечто вроде аварии. Сбил велосипедиста. Пришлось выйти из машины.

Осторожно высвободившись из ее объятий, он начал раздеваться.

Она закуталась в простыню.

– Какой ужас. Как это случилось?

– Он не смотрел, куда едет. Я мог его убить, но к счастью обошлось…

Вдруг зазвонил телефон. Они с Марлой удивленно переглянулись.

Все их друзья знали, что в соседней комнате спит их семилетний сын, и никогда не звонили так поздно. Майкл притянул к себе аппарат за шнур и поднял трубку.

В наушнике взвизгнула какая-то дикарская музыка.

– Алло, кто это?

– Парень, которого ты, брат, сегодня сбил.

– Откуда у тебя мой домашний но…

– У меня вывихнуто плечо. Плохая новость для тебя. Реально отстой.

Этот тип никак не мог уже побывать у врача, даже если сразу отправился в больницу.

– Ты уверен? Я имею в виду, что…

– Уверен, уверен! Или ты считаешь, что разговариваешь с долбаным идиотом? Патти говорит, что плечо не на месте. Значит, я не могу работать. Так что тебе придется заплатить компенсацию. Целую кучу денег, приятель.

– Подожди минутку… – Может это какой-то трюк, профессиональная разводка.

Марла похлопав по его руке, одними губами произнесла:

– Кто это?

Он прикрыл рукой микрофон:

– Тип, которого я сегодня сбил.

– Ты слушаешь? Так ты заплатишь, и мы уладим этом дело? Или?..

– Вот что, если ты считаешь, что имеешь право вымогать у меня деньги, то ошибаешься, – знаменитая вежливость Майкла начинала сдавать. За кого, черт побери, его принимает этот тип, который раздобыл его домашний номер и звонит чуть ли не в полночь? – Если ты действительно получил травму, то только по своей вине, раз выехал без фонаря и отражателей, да еще и правила движения не соблюдал.

– Ты не знаешь, с кем имеешь дело, – раздалось в ответ. – И только что совершил самую большую ошибку в своей жизни.

– Ты мне угрожаешь?

– Я только говорю, что типам, вроде тебя, следует давать жестокий урок, чтобы не относились к простым ребятам, вроде меня, будто мы вообще не существуем.

Майкл уставился на телефонную трубку. Вот же дерьмо. Он прав; его оппонент ошибается. И он проявил осторожность, гражданскую ответственность. Однако, вдруг пришло ему в голову, что если и он тоже каким-то образом виноват в случившемся?

– Ты еще тут? А скажи мне, мистер Таунсенд, чего ты боишься больше всего? Что ребенок заболеет? Или что жена соберет вещички и укатит от тебя?

По спине Майкла пробежал холодок. Ему не нравилось, что этот сумасшедший знает его имя и говорит о его семье. Как этот тип вообще узнал, что он женат? Неужели это можно понять по виду его автомобиля?

– Нет… Еще больше ты боишься чего-то другого, хотя и сам не знаешь чего. Таких, как ты, я вижу насквозь. Чтобы сломать тебя, особых усилий не потребуется. – В голосе звонящего слышалось пренебрежение, как будто он читал его мысли.

– А теперь ты послушай, – отрезал Майкл. – Ты не имеешь права угрожать мне, тем более, после того, как подверг опасности не только свою жизнь, но и мою. Я мог бы обратиться в полицию…

Голос на том конце трубки перебил его:

– Когда захочешь найти меня – а ты захочешь, – никакой речи о долбаной полиции уже не будет.

Наступила мертвая тишина. Пожав плечами Майкл, положил трубку.

– Ну, что он сказал?

– Ох, просто… ругался, – рассеянно ответил он, глядя, на капли дождя в свете уличного фонаря.

– Ты узнал его номер?

– Гм-м?

– Его номер. На случай, если возникнут проблемы?

И Майкл сообразил, что не спросил даже имени человека, которого сбил.

* * *

На следующий день он поднялся рано, оставив свернувшуюся калачиком жену под пуховым одеялом. К удивлению Майкла даже маленький Шон еще спал в своей комнате. Майкл принял душ, надел рубашку, взял тост, налил себе стакан молока. А потом поднялся по лестнице, и ласково разбудил жену.

A она дала ему пощечину.

Стакан разбился. Молоко пролилось. Отшатнувшись, он порезал ногу, но боль сразу уступила место обиде. В полном недоумении он провел пальцами по покрасневшей щеке.

– Какого черта… что ты вообще там ищешь?

Марла лихорадочно копалась под матрасом, а потом, смутившись, выпрямилась.

– Не нужно… не нужно было так внезапно подходить ко мне. – Марла спряталась под одеяло, всклокоченные после сна волосы падали ей на глаза. Она повернулась к мужу спиной, смущенная ярким сном, который каким-то образом просочился в реальность. Извлекая осколок из ноги, он смотрел, как алая капля крови расползается в алебастровой лужице молока, словно какой-то вирус.

Эластопласт заклеил рану. Он собрал позвякивавшие осколки в коробочку, закрыл ее и опустил в стоявшее под раковиной мусорное ведро с педалью, а потом прислушался к шагам сына, спускавшегося по лестнице.

– Шон? Будешь «Хрусть-Хрусть»? – Майкл наклонил голову. Никакого ответа. Странно. Мальчика всегда можно было заинтересовать упоминанием его любимого завтрака. – Шони?

Оглядевшись по сторонам, он увидел, что ребенок недоверчиво смотрит на него сквозь столбики лестницы.

– Шон, в чем дело? Спускайся и налей себе молока.

Мальчик медленно и торжественно покачал головой, что-то бормоча себе под нос, натянул на подбородок воротник полосатого свитера и обхватил колени руками. Он смотрел на отца, но не спускался.

– Иди сюда и позавтракай, Шон. Можем отнести что-нибудь наверх, мамочке.

Ребенок снова что-то пробормотал. Майкл отставил в сторону совок для мусора и шагнул к лестнице.

– Я не слышу, что ты говоришь.

– Ты не мой папочка! – вдруг вскрикнул мальчик и стал карабкаться по ступенькам назад, в безопасную спальню.

* * *

Майкл посмотрел на себя в зеркало заднего вида. И увидел то же знакомое приятное и уверенное лицо, что и всегда, хотя улыбка растеряла часть обычной уверенности. По дороге в город, пока машина катила мимо мокрых деревьев, выстроившихся в ряд вдоль набережной, он задумался о поведении своих родных. Но размышлял он об этом недолго. До сих пор все трое прекрасно ладили друг с другом – возможно, благодаря унаследованному Марлой состоянию и его добродушному характеру. Если же теперь, утомленные жизнью в городе, они стали друг друга раздражать, значит, настало время вспомнить о коттедже в Норфолке – уютном, заросшем плющом убежище, идеально подходящем для того, чтобы исцелить душу уединением. Однако воспоминание о пощечине оставалось таким же ярким, как будто отпечаток ладони все еще оставался на лице.

Оставив машину в подземном гараже, Майкл поднялся на лифте на седьмой этаж, который занимала компания, в которой он работал, – юридическая контора Аберфитча Маккайерни, занимавшаяся исключительно недвижимостью. Секретарша посмотрела на него, когда он проходил мимо, но не улыбнулась обычной утренней улыбкой, сотрудницы колл-центра угрюмо проводили его взглядом. Даже посыльный не обратил на него внимания. Ну почему все сегодня в таком мрачном настроении?

Мишель ожидала его у двери. Его секретарша, лучшая из всех, с кем ему приходилось работать. Воплощение силы в черном облегающем костюме, светлые волосы собраны в пучок на затылке… Пока он снимал пальто, она нетерпеливо постукивала о ладонь парой пластиковых папок.

– Вчера вечером ты собирался взять их с собой, – заметила она, передавая ему их.

– Руки так и не дошли, занимался делом Трауэрбриджа. Постараюсь разобраться с этим сегодня, составлю свое мнение…

Она отобрала у него папки.

– Никакого смысла в этом нет. Твое мнение нужно было вчера, а сегодня оно уже никому не интересно.

Она говорила, как-то странно выделяя слова, как будто не испытывала к нему больше никакого уважения. Усевшись за свой стол, Майкл стал украдкой разглядывать ее. Что здесь происходит? Мишель всегда была самой большой его почитательницей, сторонницей и опорой. Всем было очевидно, что она по уши в него влюблена, и он бессовестно ее эксплуатировал. Однако сегодня она заговорила совсем по-другому. В голосе звучало раздражение, как будто она вдруг увидела, каков он на самом деле, и больше не желает иметь с ним дела.

– Мишель, у тебя все в порядке?

Сложив руки на груди она ледяным тоном произнесла:

– В абсолютном. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Просто ты говоришь так, что…

– Лучше зайди к Лео. Он уже спрашивал о тебе, и, похоже, рассержен.

Пятидесятисемилетний Лео Таррант, сердце фирмы, обычно сохранял полную невозмутимость. Зная, что через год он уйдет на пенсию, он никому и ничему не позволял смущать свой покой. Однако в это утро он был сам на себя не похож. Седые волосы, обычно гладко причесанные, стояли дыбом. На дряблых щеках появились красные пятна. Откинувшись на спинку кресла, он, ритмично постукивая, вертел в руках золотой портсигар – символ силы воли, напоминание о привычке оставшейся в прошлом.

– Вы очень подвели меня с делом Трауэрбриджа, – начал он. – Отдав его в ваши руки, я рассчитывал получить быстрый результат. Но пока кажется, что им все равно придется обращаться в суд.

Майкл с недоумением повернулся в кресле. Он не мог понять позицию Лео. Не получив в срок недвижимость, один из клиентов подал в суд на компанию «Трауэрбридж Девелопментс». Компания, понимая, что шансов выиграть дело нет, потребовала провести внесудебные переговоры с участием своих постоянных юридических представителей.

Майкл сделал все возможное, чтобы переговоры состоялись. В конце концов, он дружил с владельцем компании и его семьей. Они даже ходили друг к другу в гости. Их дети играли вместе.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Лео, – вынужден был сказать Майкл. – Я закончил свою часть работы задолго до намеченного срока, и тогда суд еще можно было предотвратить.

– У меня совершенно другая информация, – заявил его босс, пощелкивая крышкой портсигара. – Клиент считает, что вы саботировали переговоры, тянули время, и теперь согласовать требования сторон почти невозможно. И сам Трауэрбридж, и его сын не вверят в возможность заключить устраивающую их сделку. К тому же, есть еще кое-что.

Майкл был ошеломлен. Защищать интересы этих людей усерднее, чем он, было просто невозможно. И если они так его благодарят…

– Вы получали какое-либо финансовое поощрение от семейства Трауэрбридж? Компенсацию за справедливое отношение к делу, что-нибудь подобное?

Старик обвиняет его в получении взятки? Майкл не поверил своим ушам.

– Нет! Конечно, нет! – возмутился он. – Как вам это вообще пришло в голову!..

– Успокойтесь, я не утверждаю, что вы это делали. Однако компания просила меня уделить особое внимание этому вопросу. Вспомните свои отношения с Трауэрбриджами в последние несколько месяцев. И постарайтесь, чтобы в ваших воспоминаниях о деловых контактах с этой фирмой не обнаружилось ничего, что может подорвать вашу репутацию. А теперь давайте рассмотрим эти жалобы подробно. – Он достал тонкую красную папку и раскрыл ее.

В течение следующих полутора часов Майкл допрашивали с пристрастием. И хотя он вышел из кабинета Лео в какой-то степени оправданным, взгляд старика ясно говорил, что нечто важное исчезло из их отношений навсегда. Доверие, существовавшее между ним и руководством компании, сорвали с него, словно нашивки с гимнастерки проштрафившегося солдата. И теперь вопрос заключался не в том, чтобы как можно скорее восстановить доверие Лео. Нужно было понять, почему в его компетентности возникли сомнения, да еще так внезапно. Очевидно, отец и сын Трауэрбриджи оболгали его, а Лео им поверил. Но почему? Чего они хотели добиться, кроме срыва переговоров? Совершенно непонятно.

Он думал об этом всю первую половину дня, причем его секретарша не утруждала себя соблюдением даже правил обычной вежливости. Она являлась лишь для того, чтобы швырнуть на стол очередную папку с документами, и тут же исчезала. Глядя на нее, он чувствовал, что она способна подать на него в суд и обвинить в харассменте. Майклу казалось, что земля буквально уходит из-под ног. Когда вечером он уходил с работы, привратник недовольно пробурчал, что теперь у него другое место парковки – гораздо дальше от входа.

* * *

Тема разговора не заинтересовала Марлу. После обеда они вместе вымыли посуд, но она снова повернулась к раковине и принялась протирать посуду, хотя это была обязанность домработницы, которая приходила по утрам, и придет завтра. Наконец, осознав, что он задал ей вопрос, Марла вздохнула и повернулась к нему лицом.

– Не знаю, что сказать, Майкл. Такое случается. Только не надо паранойи. Никто не хочет достать тебя.

– А мне, наоборот, кажется, что хочет, – пожаловался он, достал из буфета бутылку виски и налил себе полный стакан.

На лице жены появилась гримаса недоверия, разочарования – он не понял, чего именно.

– А знаешь, – проговорила она задумчиво, – может быть, мир, ради разнообразия, открылся тебе таким, какой он есть на самом деле?

– Что за бред?

Марла повела рукой.

– Ну, ты ведь знаешь себя – каков ты на самом деле. Тебя всегда окружала этакая аура совершенства. Люди забывали о своих интересах, чтобы помочь тебе. Возможно, они перестали так поступать, и ты впервые обратил на это внимание.

Допив виски, Майкл поставил бокал на кухонный стол.

– Ерунда, Марла! Ты же сама понимаешь, насколько это смешно.

– В самом деле? Ты скользишь по жизни в золотом сиянии, ожидая, что люди сами уберутся с твоего пути, только потому что ты – это ты. – Она помолчала, потом снова повернулась к раковине. – Я заметила это в тебе в тот самый день, когда мы познакомились. Качество, которым обладают очень немногие из мужчин. Обычно это свойственно только очень красивым девушкам, да и у них это проходит за пару лет. Перед тобой все двери открываются будто по волшебству. Я ни в ком другом такого не замечала, только в тебе. Что ж, возможно, настало время и нам занять место под солнцем.

Майклу уже казалось, что у него случился день откровений, что он вдруг получил возможность увидеть себя со стороны – может быть, сверху.

Поднявшись, он подошел к жене и ласково положил руки на ее бедра.

– Не понимаю, почему ты никогда мне этого не говорила? Почему не была со мной откровенна?

– Какой в этом смысл, если ты не готов быть откровенным с самим собой? – спросила она, убирая его руки. – Но если ты готов к полной откровенности, я скажу тебе еще кое-что. Не уверена, что хочу, чтобы ты когда-нибудь еще прикасался ко мне.

Наступила полная тишина. Шон не спустился вниз, чтобы Майкл поцеловал его на ночь. Он прятался за маминой юбкой, пока она не уложила его спать.

* * *

Он и представить не мог, чтобы ситуация стала еще хуже, но это произошло.

Марла не стала объяснять, почему ей расхотелось, чтобы он к ней прикасался. Ложилась на край постели, подальше от него. Стала спать в футболке и штанах. По утрам вставала и одевалась раньше него. Потом умывалась и кормила сына, пока Майкл еще только просыпался. Они выступали против него малочисленным, но единым фронтом.

Марла отказывалась обсуждать с Майклом причины прекращения их сексуальной жизни, но все-таки сказала, что никто не крадет у него ее любовь. Просто случилось то, что давно и неизбежно должно было случиться.

Спасаясь от холода, царившего в его доме, он стал пропадать на работе. Но и там оказалось не лучше. Дело Трауэрбриджа было проиграно, и теперь все смотрели на него с подозрением, словно поймали на краже канцелярских принадлежностей. Иногда его ругали – не в лицо, но так, чтобы он слышал. В лучшем случае на него не обращали внимания. Майкл обнаружил, что его не приглашают на вечеринки и обеды и что он стал мишенью плоских и глупых шуток. Если он подходил к собравшимся у кофейной машины и пытался завести разговор, коллеги тут же начинали смотреть ему за спину, обнаружив там кого-то более интересного или замечая нечто более интересное. Если он приглашал кого-нибудь посидеть после работы в пабе и поговорить, то ему сразу отказывали, ссылаясь на откровенно нелепые причины и даже не пытаясь придумать что-то правдоподобное.

Мелкие обиды, прежде в жизни Майкла не встречавшиеся, теперь начали накапливаться. Ему поручали самые скучные дела, кто-то оставил на его столе бутылочку ополаскивателя для рта – в офисе распространился слух, что от него дурно пахнет. Даже парковщику хватило наглости посоветовать ему следить за гигиеной.

Наконец, дойдя до ручки, он пригласил в кабинет свою секретаршу и закрыл за ней дверь.

– Мишель, я хочу, чтобы ты честно объяснила мне кое-что, – осторожно проговорил он, садясь и предлагая сесть ей. – Я вижу, что отношение окружающих ко мне резко изменилось за последние две недели, и совершенно не понимаю почему.

– Значит, хочешь знать правду? – спросила Мишель, с подчеркнутым вниманием разглядывая ногти.

– Прошу тебя, – попросил Майкл, готовясь услышать ответ и проанализировать его.

– Ну, это потому что ты относишься к людям так, словно это спутники, вращающиеся вокруг тебя, как вокруг планеты. Я тоже думала, что ты такой вдохновляющий, такой мужественный. Я придумала тебя, создала образ прямого и решительного человека. Теперь я удивляюсь, как могла быть настолько слепой. – Она пошевелилась. – Я могу идти?

– Конечно, нет! – он удивленно фыркнул и взволнованно тряхнул головой. – Объясни, что ты хочешь сказать. Что говорят обо мне остальные?

Уставившись в потолок, Мишель громко вздохнула.

– Думаю, ты и сам знаешь. Что ты эгоистичный, скучный, бесцеремонный человек, и считаешь себя умнее, чем на самом деле. Ты больше нам не симпатичен.

– И ты, сидя в моем кабинете, говоришь мне это все в лицо? – спросил он.

– Я уже попросила перевести меня к кому-нибудь другому, – ответила девушка и встала, всем своим видом давая Майклу понять, что если он сейчас выйдет из офиса и купит собаку, та сразу убежит от него – лишь бы не находиться рядом.

Сидя на мокрой скамье посреди замусоренного сквера перед офисным зданием, глядя, как голуби неспешно подбираются к его ботинкам и тут же отлетают прочь, он вдруг подумал: кто-то, наверное, проклял его. Но не так, как это происходит обычно: «Чтоб тебя прыщами обсыпало!» или «Сдохни!», но гораздо тоньше. И здесь выпала только одна карта, только один подозреваемый, мистера Как-его-там с велосипедом, латинос, которого он сбил. Чем дольше Майкл думал, тем очевиднее становилось, что все неприятности начались после того несчастного ночного звонка. Он помнил голос, звучавший в трубке:

– Чего ты боишься больше всего?.. Чтобы сломать тебя, особых усилий не потребуется… Когда захочешь найти меня, а ты захочешь…

Кажется, все начинало обретать смысл. Неужели возможно рационально объяснить то, что с ним произошло? Что если этот тип – что-то вроде шамана, и вступает в контакт со сверхъестественными силами? Или он злобный гипнотизер? Или просто наделен даром внушения? Не так ли работает вуду?

Майкл решил действовать. Когда он ушел со службы, уже стемнело. Направив машину к перекрестку, где произошел несчастный случай, он вспомнил, что ответил ему потерпевший на предложение подвезти.

– Я живу вон там.

Вон там оказалось двухэтажным панельным муниципальным домом. Другого способа найти мучителя не было, и он начал обзванивать квартиры и объясняться с рассерженными жильцами, большинство которых он оторвал от обеда. Один даже обругал его и плюнул в его сторону, но Майкл уже привык к подобному обращению. Пробираясь вдоль растрескавшихся, сырых балконов, словно безумный сборщик налогов, он вдруг вспомнил имя, которое его обидчик упомянул в телефонном разговоре – Патти. Не она ли осматривала плечо травмированного велосипедиста? Во всяком случае, это уже было что-то конкретное. Эту женщину можно было разыскивать.

Выслушав оскорбления еще у четырех дверей, он приближался к концу первого этажа… Оставалось всего несколько квартир, и тут молодой азиат, у которого на обеих руках были вытатуированы драконы, указал на последнюю дверь.

– Она замужем за мексиканцем, который всю ночь крутит какую-то невозможную музыку, – пожаловался он.

У мусорного бака стоял знакомый, но теперь починенный велосипед.

– Он-то мне и нужен, – проговорил Майкл, поблагодарив парня. Остановившись возле перед дверью, он прочитал карточку, напечатанную на машинке и пришпиленную у поломанного звонка.

– Ты пришел раньше, чем я ожидал, – проговорил Рамон дель Тьерро, целитель и хилер, открывая дверь и впуская гостя в квартиру. – Ждал тебя не раньше, чем через неделю.

В коридоре было темно. Из комнаты доносилась музыка марьячи. Слабый запах свидетельствовал о том, что кто-то недавно жег здесь ладан. Рамон оказался мельче и легче, чем помнил Майкл, он был бледным и выглядел нездоровым. Левый глаз закрывало бельмо.

Рамон провел гостя в небольшую, замысловато обставленную гостиную и предложил сесть. Майкл сидеть не собирался. Ситуация больше не казалась ему абсурдной. Он хотел получить ответ, и еще – чтобы его перестали ненавидеть.

– Значит, ты сделал все это со мной? – он услышал свой напряженный голос и понял, сколько гнева накопилось в его душе.

– Что сделал? Расскажи мне, что я сделал. – Рамон пожал плечами, прикидываясь удивленным.

– Ты… ты сделал так, что все меня презирают.

– Эй, ну как я мог это сделать? Говоришь, как сумасшедший. Не хочешь узнать, как мое плечо? Спасибо, что спросил, все в порядке. – Он отвернулся. – Собираюсь варить кофе. Будешь?

– Черт побери, я хочу, чтобы ты рассказал, что ты сделал со мной! – закричал Майкл и схватил его за тощую руку.

Рамон посмотрел на него глазами, полными ярости. Он молчал до тех пор, пока Майкл не выпустил его руку, и только потом негромко произнес.

– У меня есть некий безумный и бесполезный дар, мистер Таунсенд. Если бы это был дар предвидения или что-нибудь в этом роде, я мог бы заработать деньжат, но нет. Сталкиваясь с незнакомцами, я вижу, что их радует или печалит. Иногда чувствую, чего они боятся или кого любят. Все зависит от человека. А иногда я ничего не чувствую. Но в тебе я это увидел. И заставил тебя почувствовать, какой станет твоя жизнь без того, что ты ценишь в себе больше всего на свете. В твоем случае это популярность. Я убрал твое очарование. Ты перестал вызывать у людей симпатию. Я даже не думал, что это так отразится на тебе. Наверное, ты любишь себя больше всех на свете.

Внезапно почувствовав усталость, Майкл провел рукой по лицу.

– Но почему ты решил исправлять именно меня?

– Потому что мог это сделать, и потому что ты это заслужил. Ну и что ты собираешься делать дальше? Побежишь в полицию и будешь там рыдать, потому что тебя больше никто не любит?

Гнев закипал в душе Майкла, лопаясь на поверхности злобными пузырями.

– Чего ты хочешь?

– Я ничего не хочу от тебя, мистер Таунсенд. У тебя нет ничего, что могло бы понадобиться мне.

– Ты подорвал мой авторитет на работе.

Рамон покачал головой.

– Нет, сэр, я этого не делал. Все что происходит с тобой, происходит именно потому, что ты больше не нравишься людям.

– Значит ты можешь это прекратить.

Задумавшись на мгновение, хилер поскреб подбородок большим пальцем.

– Думаю, что мог бы, но не хочу. Понимаешь, лучше будет, если ты поймешь урок и полностью изменишь себя. Сделать это нелегко, особенно в твоем нынешнем состоянии. Однако даже просто стремление к этому может сделать тебя лучше.

Майкл понимал, что если он сделает хоть один шаг к Рамону, то тут же набросится на него с кулаками. Гнев в его душе вызревал медленно, но его проявления бывали впечатляющими. Стиснув кулаки, он шагнул к крохотному мексиканцу.

– Сейчас же сними с меня твое чертово заклятье, грязный мелкий мексикашка, или я забью тебя до потери пульса и сожгу вместе с этой вонючей дырой… Ты меня понял?

– Что ж, вы показали свое истинное лицо, мистер Таунсенд – Рамон сделал шаг назад осторожно, но совершенно спокойно. – Ваша душа нуждается в самом серьезном исправлении. Скажите мне, чего вы хотите.

– Хочу, чтобы ты заставил всех снова полюбить меня, – выпалил Майкл и внезапно смутился, осознав, чего именно хочет.

– Это я могу.

– Когда?

– Через несколько секунд, одним движением руки. Но вам не понравится. Умоляю, выберите другой способ. Перевоспитайте себя. Начните работу над той личностью, какая у вас есть сейчас. Будет труднее, но и награда станет гораздо больше.

– Я не могу. Хочу, чтобы все произошло немедленно… сейчас.

– Тогда это будет трудный путь. Подойдите ближе.

Майкл шагнул вперед, встал между вытянутых вперед рук Рамона. И прежде чем он понял, что происходит, он почувствовал, как тонкий и узкий нож, который Рамон вынул из кармана, прошел между ребрами и вонзился ему сердце. Раскаленное, острое как бритва лезвие рассекло бьющуюся мышцу, пронзило желудочек, и жизнь Майкла оборвалась в одно алое мгновение.

* * *

У Церкви Святого Петра собралось столько народа, что мест для парковки хватило не всем и машины пришлось оставлять вдоль дороги. Погребальная служба завершилась хвалебными речами старших партнеров Аберфитча Маккайерни, друзей и родственников, коллег, а также скорбящей и любящей жены.

И все, кто присутствовал на похоронах Майкла Эверетта Таунсенда, красноречиво и многословно сошлись на том, что проводили в последний путь человека, которого любили все.

Кристофер Фаулер

Веселые Плясуны[51]

Новую соседку я впервые увидела, когда стемнело. Я не заметила, когда она решила выбраться в сад. Я распаковывала коробки, напоминая себе о том, что следует быть благодарной за все, что у меня есть. Уже стемнело, я подошла к окну, чтобы задернуть шторы. Она сидела в инвалидном кресле… сгорбленная фигура, тень, едва заметная на фоне кустов.

Я бы не заметила ее, если бы не постоянная дрожь ее ног, заставлявшая шевелиться одеяло, которым они были прикрыты. Я решила, что у нее болезнь Паркинсона или синдром беспокойных ног. Других болезней я не знала и назвать не могла. Когда она заболела?.. Недавно, давно? Нужна ли ей помощь? Мне было неприятно оттого, что я не знала этого. Я ни разу не встречала ее, хотя мама прожила здесь несколько лет. Я покинула родительский дом, как только мне исполнилось восемнадцать, стремясь пережить все впечатления, которые мог предложить мне Лондон, и вернулась к маме, только когда она заболела. Переломив себя, я решила ухаживать за ней, но опоздала: когда я приехала, мама ни в какой помощи уже не нуждалась. И теперь, находясь в ее доме, я чувствовала, что уезжать нельзя… Нельзя еще раз проявить подобную неблагодарность, пусть мамы уже и нет в живых.

Старая леди в соседнем дворе запрокинула голову, чтоб посмотреть на звезды, заслонив глаза рукой, словно свет был слишком ярок, и я заметила улыбку на ее губах. Все это вдруг показалась мне очень романтичным. Старая и больная женщина, возможно, не способная ходить, дышала ночным воздухом и о чем-то мечтала, а я, молодая, двадцатичетырехлетняя, вела себя так, будто моя жизнь закончилась.

Я не стала выходить, чтобы познакомиться с ней, не стала поверять, вернулась ли она домой, закрыла ли двери, все ли у нее в порядке. Я проспала всю ночь, и проснулась только утром, потянулась, разминая руки и ноги, почистила зубы и оделась, и только тогда, раздвинув шторы, увидела, что она так и сидит на прежнем месте.

Я обомлела. Неужели она осталась здесь, потому что не сумела войти домой? Может быть, она уснула… или с ней случилось что-то плохое? Старая и одинокая женщина явно нуждалась в помощи, а я опять не смогла ее оказать.

Воображая себе сердечный приступ, удар и другие нередко посещающие стариков неприятности, я поспешно спустилась по лестнице и выбежала в свой садик на заднем дворе. Наши дома стоят рядом на самом верху густо заросшей аллеи. Друг от друга и от окружающих нас холмов их отделяет лишь невысокая, до колена, изгородь. Переступив через заборчик, я бросилась к ней, на ходу спрашивая, все ли в порядке… Она повернулась и я остановилась, увидев удивленное выражение ее лица.

– Боже, – проговорила она. – Деточка, ты что, увидела призрак?

Моя тревога тут же трансформировалась в чувство вины. Я извинилась, объяснила причины моего беспокойства, представилась, и она сказала мне, что ее зовут Эннис Сколлей, и она буквально только что вышла из дома. Выехала, подумала я, но вслух говорить не стала. Ноги ее так и ходили ходуном, под серым тартаном одеяла, и я снова подумала, что она страдает какой-то болезнью, сопровождающейся неконтролируемым дрожанием мышц. Я старалась не смотреть на ее ноги, хотя время от времени особенно резкое движение привлекало мой взгляд.

– Вчера вечером я ненадолго выходила из дома, надеялась увидеть северное сияние. В новостях передавали, что его будет видно даже далеко на юге, но так ничего и не заметила. А вы, Софи, когда-нибудь видели его?

Я ответила, что ни разу. Вспомнила, что в новостях говорил об этом. В другое время это обязательно привлекло бы мое внимание. Если бы я не была так занята, разбирая свои вещи, то непременно постаралась бы выйти и посмотреть на небо, хотя радиоведущий уверял, что в небе над Линкольнширом увидеть северное сияние едва ли удастся. Оно бывает в более диких краях, в более северных областях планеты.

– Впрочем, пока еще прохладно, – проговорила Эннис и поежилась, словно для того, чтобы пояснить смысл сказанного. – Северный холод заглянул к нам. – И запустив руку под свое одеяло, она достала еще один, казавшийся таким же мягким, как ее, связанный из мохера. Она протянула его мне, но я покачала головой, потому что вышла из дома только для того, чтобы помочь ей.

Она сказала:

– Этот оттенок коричневого называется «мурит». Такая мягкая шерсть еще не прикасалась к вашей коже.

Мной овладело странное любопытство. Я взяла плед, накинула на плечи и мне сразу стало тепло и уютно.

– Овец, давших шерсть для этого одеяло, выращивал мой отец, – пояснила она. – Это шетландские овцы, они живут на островах. А шерсть на это одеяло дала моя любимица Бонкси. Я назвала ее так, как зовут пушистых птенцов большого поморника – птицы, которая живет на прибрежных утесах. Бонкси была одной из лучших, самых «теплых» овец, как мы их называли, – из тех, кто давал лучшую шерсть.

Я не смогла устоять перед искушением, потерлась о плед щекой. Кажется, я ожидала, что вместо запаха шерсти почувствую соленое дуновение океана.

– Правильно, – проговорила Эннис, как будто я сказала это вслух. – Конечно, у нас были еще и пони, как у всех наших соседей, и я ездила на них, куда хотела. Или надевала на них уздечки и вела за собой, как собак, потому что наши лошадки были ростом с большую собаку.

– Так вы выросли на Шетландских островах? – Мои глаза округлились. Я ничего не знала о них, только слышала название. Даже не была уверена, что смогу показать на карте.

– На Фуле, – произнесла она с любовью. – На самом западном из них, на стоящем отдельно страшным рифе Шаалдами, но я всегда называла его «Голодными скалами». На самом уединенном острове Британии.

В ее голосе звучала гордость. Завороженная ее словами, я сумела только произнести:

– Вот и мне показалось, что я заметила акцент.

На самом деле, иногда я замечала его, а иногда он пропадал, возвращался и уходил, как будто она сама о нем забывала.

– Да, он остался со мной, я еще вспоминаю его, – проговорила она. – Хотя почти забыла. Уехав оттуда, я многое утратила. Но и приобрела кое-что. Так часто бывает…

Она смотрела на меня так, будто видела насквозь, и я задумалась о том, как сама получила этот дом, и все это. Слишком легким путем, и в то же время слишком тяжелым. Я потеряла мать, ничем не помогла ей. Не заслужила такой дом, не отдала за него все, что следовало. Но я помогала теперь, разве не так? Старики любят поговорить о прошлом, любят делиться воспоминаниями. Эннис явно обрадовалась возможности поговорить с кем-то, и моей матери, наверное, понравилось бы, что я слушаю. Поэтому я попросила Эннис рассказать мне о своей жизни на Фуле.

Я сомневалась, что она услышала меня. Она смотрела в сад, на тонкую веточку, раскачивавшуюся, будто с нее только что слетела птичка; а затем отвернулась, словно от какого-то пустяка. Взгляд ее смягчился, как будто она видела далекие места, прежние времена.

– Когда мне было тринадцать лет, я увидела троу[52], – проговорила она. – Хочешь услышать подобный рассказ, моя курочка?

Я улыбнулась и кивнула, гадая, что это за троу такое – птица? рыба? – и стараясь не чувствовать себя ребенком, который слушает сказку на ночь, сидя возле материнской юбки.

– В ту ночь сияние разгулялось вовсю, – начала она. – Плясуны… Ты ведь знаешь, что северное сияние у нас называют Веселыми Плясунами? Так вот, Плясуны развеселились даже чересчур, так что, можно сказать, это они виноваты. Если бы они не светили так ярко, я бы не вышла из дома. Приближалась зима, ночи уже стали длиннее, чем ты можешь представить. Это случилось между двух непогод, сильный ветер дул до того дня, и после него. Я сходила к Турвельсонам, на соседнюю ферму. Мать послала меня одолжить немного масла. Она пекла пирожки к дню рождения кого-то из младших, но за маслом отправили меня.

Эннис вспоминала, и акцент становился все заметнее. Слово «мать» она произносила по-скандинавски, modir.

– Идти было недалеко, жирный сверток норовил выскользнуть из моей руке. К счастью, соседская ферма находилась недалеко от нас. На Фуле тогда жило не больше сорока человек, все на восточной равнине. На большей части Шетландских островов никто не живет, ты об этом не знала? Рассказывают, что островов и скал в архипелаге больше сотни, но сколько точно – никто не знает. Многие из них пропадают и поднимаются из воды по воле селки[53].

Я улыбнулась но моя новая знакомая уже едва замечала мое присутствие.

– Все небо на севере полыхало, – продолжала она. – Через каждые несколько шагов тропа под ногами становилась зеленой, я успевала увидеть все вокруг и тут же слепла. От небесного блеска горы и холмы становились еще темнее. Троу – это горный народ, они живут под землей… Неужели ты этого не знала? Я смотрела на великий холм Хамнафелд, другая сторона которого спускается прямо в океан. Говорят, на самой верхушке его находится дверь: ход в Лиорафелд, прямо к подземным домам троу. Некоторые пытались достичь дна, сбрасывали вниз канаты, но никому это так и не удалось. Тому, кто хочет измерить глубину этого хода, редко удается найти даже дверь. Вот что рассказывала мне бабушка, вот о чем я думала. Может быть, поэтому и произошла та встреча – троу привлекли мои мысли. А может быть, масло или красивый свет. Как бы то ни было, я почувствовала их взгляд. Все иногда чувствуют, что на них кто-то смотрит, но на Фуле такое случается редко. На острове больше пони, чем людей, и больше овец, чем пони, а птиц гораздо больше, чем всех остальных вместе взятых, но незнакомца тут не встретишь, особенно зимой. И все же я поняла, что это, когда почувствовала на себе взгляд, ощупывавший меня словно грязные пальцы. Я повернулась и увидела силуэт – там, где никого не должно было быть. Он стоял на полпути между соседским домом и нашей фермой, будто только что вышел из торфяного болотца. Мгновение он был виден, его силуэт был очерчен вспышкой северного сияния, а в следующее мгновение его уже едва можно было различить.

Он казался высоким и серым. Серой были его одежда и кожа, кустистая борода и растрепанные волосы, и я поняла, что он смотрит на меня, хотя не видела его глаз. Не знаю, что я тогда сделала, закричала, побежала или окаменела на месте, но, к счастью, он направился прочь. Но только не так как ходят обычные люди. Он шел, как троу, то есть вперед спиной, и ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, куда идет. Во всяком случае, так мне кажется. Он удалялся, но я чувствовала, что он следит за мной, и затрепетала, потому что поняла, что вижу одного из волшебного народца. Некоторые говорят, что троу похожи на норвежских троллей, другие, что на английских фейри, но по-моему они – нечто среднее.

Страх овладел мной и всю дорогу домой я бежала. Когда я ввалилась в дверь, мать тут же спросила, где масло, а младшие брат и сестра оторвались от игры и посмотрели на меня. Но я дрожала всем телом и ни слова не могла вымолвить. Бабушка, едва взглянув на меня, закричала так, что, наверное, всполошила всех ангелов небесных.

Поднялся шум…

– Что такое, что такое? – закричала и мать, а бабушка поворачивала меня к лампе то одним, то другим боком.

– Что ты видела? – выкрикнула она.

От страха я хотела соврать, но поняла, что она все равно увидит. Моя Ба видела многое, может быть даже слишком. И потому я рассказала ей все.

Она обрадовалась, будто поймала рыбу, и сказала: – Так я и думала! Это существо оставило на тебе свою отметину!

Брат улыбнулся, сестра рассмеялась, а мать только вздохнула и снова стала печь овсяное печенье. Я подошла к зеркалу и долго смотрела в него, стараясь увидеть то, что заметила Ба. Оно оставило на тебе свою отметину, сказала она, но ни тогда, ни после я не сумела ее увидеть, как ни старалась.

Эннис шевельнулась в кресле-коляске, моргнула, словно не совсем понимая, где находится. Я вдруг заметила, что ее накрытые одеялами ноги находятся в постоянном движении и неожиданно громко постукивают. Я поняла, что слышала этот звук и во время рассказа – что-то вроде шепота или далекого грохота морских волн, разбивающихся о берег. Я поняла, что она ждет моей реакции, но понятия не имела, что следует сказать.

– Это, конечно, еще не все, – продолжила она. – Я должна рассказать о том, что случилось в день моего шестнадцатилетия, в день Йоля[54], и о том, что произошло с близнецами, с моими братом и сестрой.

Ее тело изогнулось в кресле, и она как-то особенно сильно дернула ногой. Тартановый плед соскользнул, и я успела заметить… не свободные уличные ботинки, не домашние шлепанцы или что-то в этом роде, а роскошные ярко-красные туфли. Вскрикнув, Эннис торопливо прикрыла их одеялом.

– О них я тебе тоже расскажу, – проговорила она, – но не сейчас.

Я невольно приблизилась к ней, чтобы помочь. Она протянула руку и стиснула мои пальцы костлявой клешней.

– Пойду-ка я в дом. Кажется, я уже достаточно тебе рассказала.

Оглядевшись, она указала мне рукой в сторону моего сада и, невзирая на мои попытки проститься с ней и предложить помощь, налегла на колеса своего кресла. Не уверена, что я действительно видела ее: перед моими глазами так и стояли эти туфли – яркие, идеально красные, остроносые, из мягкой кожи, сшитые едва незаметными стежками.

Я вдруг поняла, что никак не отреагировала на ее рассказ. И, только войдя в дом, заметила, что ее мягкое шерстяное одеяло так и осталось у меня плечах.

* * *

Я продолжила обживаться в доме моей матери, и рассказ Эннис теперь казался мне все более неприятным. Я не знала, что думать обо всем этом, и о ней самой. Вообще-то, ее слова внушали доверие; в них точно было нечто большее, чем сплав ее воспоминаний со сказками, которые она слышала в детстве. Время от времени я возвращалась к сложенному на столе одеялу, брала его в руки, прикладывала к щеке. Чем же оно пахло? Может, резким пронизывающим ветром, несущимся над Атлантикой?

Закрывая глаза, я видела туфельки, слишком красивые для такой старой женщины, и представляла их на своих ногах. Может быть, она дергается, потому что они заставляют ее плясать? Или ноги всего лишь следуют за ее причудливыми воспоминаниями?

Я попыталась выбросить из головы эти мысли и решила снова заглянуть к соседке. Судьба тут же дала мне шанс: выглянув в окно, я увидела, как Эннис выезжает в сад на коляске – в день, все еще пытавшийся стать светлым.

После первой встречи церемонии показались мне излишними. Я тоже вышла в сад, помахала ей рукой и перешагнула через забор. Потом попыталась вернуть ей прекрасное одеяло, но она махнула рукой, чтобы я оставила его себе.

– У моей бабушки было полно суеверий, – начала она так, будто мы и не расставались. – Она всегда говорила, что троу накажут девицу, если та забудет положить кусочек торфа в угасающий огонь. Видишь ли, им нравится пламя. Кроме того, по субботам они купают своих детей, и я должна была оставлять для них воду. Если же я забывала или, наоборот, делала это еще до того, как бабушка вспомнит об этом, она объясняла мое поведение влиянием той ночи, когда я увидела одноглазого.

Она не позволяла мне забывать об этом, да и, честно говоря, я и сама не могла забыть. Я часто вспоминала его, как он стоял под небом, где резвились Плясуны, и смотрел на меня. Не знаю, сохранилась ли на мне до сих пор та отметина, о которой говорила Ба. Я не любила думать об этом, и еще меньше расспрашивать, но желание увидеть ее не оставляло меня. Оно заставляло меня трепетать, когда я оказывалась вне дома, во тьме и холоде.

Однако на поверхность троу выходят только в Йоль, точнее за семь дней до праздника – в ночь Тулья, так было и в тот год, когда мне исполнилось шестнадцать. Ба велела мне воткнуть ножи в окорока, чтобы троу не добрались до них, и я должна была благословить младших.

Первым делом я совершила обряд над собой: умылась, а потом окунула в воду руки и ноги, а мать в это время бросала в нее угольки, чтобы троу не могли забрать нашу силу. Потом пришло время благословить близнецов, но они уже подросли, им было одиннадцать, и они не хотели меня слушать. Гримасничали и плескались водой, пока я не вымокла, и я предложила им рискнуть. Признаюсь, меня уже тошнило от них обоих. Мне приходилось готовить для них, следить, чтобы их глупые лица были умыты, а растрепанные волосы причесаны. Мне приходилось приносить то, приглаживать это, а они, стоило матери повернуться спиной, показывали мне пару одинаковых языков. К тому же, для меня это был год красных туфелек. Увидев их, я не могла думать ни о чем другом.

Тут я заметила, что ноги ее по-прежнему не знают покоя, и все дергаются, переступают и шуршат под одеялом. Я почти забыла, о том, что они двигаются, каким-то образом перестала обращать на них внимание.

– O, я сходила с ума по этим туфелькам. Я увидела их в модной лавке на большом острове. Туфли выставили в витрине среди лент и бантов, и я не могла говорить ни о чем другом. К тому же приближался день, когда будут танцы, и я чувствовала, что просто не могу без этих туфель. Если я их заполучу, со мной, может быть, спляшет Алекс Гэлди. Если мне купят эти туфли, я больше никогда и ничего не попрошу. Случалось ли тебе, Софи, чего-то хотеть так, что внутренности буквально завязываются узлом?

Она замолчала, а я попыталась вспомнить, но могла думать только о ее туфельках, очаровательных, красных, мягких, совершенных. Танец в них казался полетом, который никогда не закончится падением на землю. Я поспешила прогнать эти мысли, пока она не заметила мою задумчивость.

– Я копила и копила, – продолжила она, – опускала каждый пенни в кувшин, чтобы собрать нужную сумму, но денег все равно не хватало. Я упрашивала. Плакала. Делала все, что мне велели, стирала грязные штанишки младших раньше, чем меня успевали об этом попросить, подметала в очаге… И наконец, тяжело вздохнув, Ба сказала, что меня околдовали в горе, так она выразилась подразумевая троу, но туфельки я получу. Возможно, уже тогда она считала меня про́клятой, но думаю, что это не так. Разве девушка должна любить только работу? С какой стати она будет думать только о работе, доме и младших брате с сестрой? За дверями, по ту сторону океана, лежал огромный и живой мир. Глядя на море, я всегда вспоминала об этом, и, когда на меня смотрели юноши, я чувствовала, что мои ноги танцуют.

Я почти видела все, о чем она говорила. Она продолжила рассказ, и мне оторваться от этих картин.

– На Фуле Старый Йоль празднуют, как и прежде, в январе – по юлианскому календарю, хотя весь мир отказался от него в 1752 году. Мы цеплялись за прошлое гораздо дольше, чем все остальные, потому что вокруг нас происходило так мало событий. Итак, танцы были назначены на шестое число. Потом наши серые соседи должны были вернуться к себе, в гору. Их праздник заканчивался, но сначала они должны были наплясаться вволю – как и я. На Фуле редко бывает снег. В это трудно поверить, потому что остров расположен на той же широте, что и гренландский мыс Фарвель, но атлантические течения смягчают климат. Холодно там потому, что с океана всегда дует сильный ветер. Однако в ту ночь, ночь танцев, снег выпал и лежал толстым слоем, ветер выл и снежинки вонзались в кожу, как острые лезвия. Снег продолжал валить так, что было трудно увидеть даже свою руку. Мы шли в Нордерхус, что возле гавани, и море волновалось. Я слышала его басовитую, свирепую песню. Атлантика и Северное море разбушевались, вода почернела, небо стало бледным как смерть. Сияния, впрочем, не было. Плясуны веселились на земле, под крышей. Ветер доносил звуки волынок, то громкие, то быстрые и тихие. Алые туфельки я несла под дождевиком, чтобы не промокли. Мы шли втроем: моя мать, бабушка и я. Близнецы были еще слишком малы, их не взяли и меня это не огорчило. Все находились во внутренней комнате, там было жарко. Я оставила свои сапоги рядом с остальными, надела очаровательные туфельки, и в них сразу запела музыка, быстрая, сильная, свободная, поющая о новых краях… Едва я шагнула в комнату, меня тут же унесло. Алекс Гэлди взял меня за руку, и не отрывал взгляда от моего лица, пока мы кружились и вертелись. Его лицо светилось, он улыбался, и если не обворожил меня до того, то обворожил в этот самый час. Мать и бабушка следили за нами, но меня это не смущало. Туфельки уносили меня вдаль, и я с радостью слушалась их. Я не думала тогда о доме, о своих обязанностях, o земле, на которой родилась, о троу и их обычаях, и даже об их любви к танцам. Мелодия кончилась, началась другая, еще более бурная, и Алекс не отпускал меня. Он танцевал со мной, кружил, обхватив за талию, мои ноги переступали все быстрее, и я смеялась от счастья. Троу любят волынку, ты не знала? Говорят, они забрали Волынщика из Йеля, он провел у них много лет, а думал, что всего только ночь. Немного погодя я краем глаза заметила, как приоткрылась дверь, и в нее проскользнули близнецы. Они вели себя тихо-тихо, озирались по сторонам и улыбались совершенно одинаково. Пробравшись внутрь, не обменявшись ни с кем ни словом, они присоединились к танцу. Они то и дело мелькали рядом, наши пути пересекались, руки соприкасались, но танец тут же разлучал нас. С пониманием поглядывая на меня, они, тем не менее, не произносили ни слова. Помню, я подумала тогда, что им хотелось попасть на танцы так же сильно, как мне, и я не могла винить их в этом. Я не присела ни на мгновение, мне этого ни разу не захотелось. Танцевали они великолепно, ни разу не ошиблись, а ведь они были совсем юные. Дело близилось к полуночи, мать схватила меня за руку и сказала, что пора уходить. Я огляделась, разыскивая близнецов, но не увидела, и спросила ее о них – приплясывая на месте, потому что музыка играла, Алекс ждал, и я не могла устоять. Она покачала головой. Я решила, что музыка ей мешает, и крикнула громче, но она все равно меня не поняла. Понимаешь, пока близнецы танцевали, она их не видела – словно кто-то скрывал детей от ее взгляда. Ба сказала, что они не могла прийти, ведь она заперла их на ключ. Тут все всполошились. Танцы немедленно прекратились, все надели плащи и зюйдвестки и вышли наружу. Снег все еще шел, только небо опять потемнело, сделалось черным, и огни плясали на нем. Веселые Плясуны танцевали, будто насмехаясь над нами. Дома мы детей, конечно, не нашли. Там было тихо, дверь стояла открытой настежь, и чистый пол заметало снегом. Постели были пусты. Мы нашли близнецов на краю торфяного болотца – там, где я встретила Серого человека. Нашли мертвыми. Они лежали в снегу, их открытые глаза смотрели в небо. Снежинки, падавшие на лица, не таяли. Они пролежали там весь вечер, понимаешь. Они не плясали и никогда не будут плясать… Вместо них приходили троу, прикрывшиеся их внешностью, чтобы повеселиться вместе с людьми. Я не знаю, украли ли троу их дыхание, прежде чем принять их облик, или они умерли по несчастной случайности. Не знаю, были ли эти маленькие тела действительно моими братом и сестрой – или их украли и унесли под гору, а мы видели только пустые скорлупки, которые троу оставили нам, будто брошенных кукол. Иногда мне кажется, что близнецы до сих пор пляшут под великой горой Хамнафелд. Мне хотелось бы понять, не потому ли мои ноги никак не могут остановиться? Может, моя пляска – тень их танца? Когда мои туфли, наконец, подарят мне покой, возможно, я пойму, что мой брат с сестрой мертвы. Однако под горой время течет иначе. Может быть, они все еще дети, а может быть, стали старше, чем я, и борода брата спускается до ступней, а в глазах сестры светится мудрость веков. Мать стенала от горя, бабушка рыдала, и я не смела их утешать. Помню, я смотрела в глаза брата, в глаза сестры, на падающие на них снежные хлопья, и думала о том, как копила деньги на красные туфли, как одну за другой бросала в кувшин сверкающие монетки. Это я не сумела благословить близнецов. Это мне они так надоели, что я хотела избавиться от них. Теперь я была свободна, вот только мои туфли сами собой двигались и переступали, выделывая разные па. Они и до сих пор не закончили свою пляску, не обрели покоя, напоминая мне о моем грехе. Как по-твоему, может быть, Серые исполнили то мое желание? Дали мне то, чего я хотела в свои тринадцать лет? Или они прокляли меня навсегда… Или и то, и другое? Вот что я скажу тебе: самое искреннее, самое глубокое твое желание может стать самым горьким твоим проклятием.

Эннис умолкла, однако смотрела она не на меня, а куда-то в прошлое, и я была рада этому, потому что не знала, что говорить. Неужели она и правда считала, что ее ноги не стоят на месте, потому что туфелькам хочется танцевать? Что-то подобное я читала в детстве в какой-то сказке Андерсена. Девочка из «Красных башмаков» была наказана за то, что слишком много думала о нарядах. Новые башмаки заставили ее танцевать, пока она не упала от усталости, и добрый дровосек спас ее, отрубив топором обе ступни.

Не к этой ли сказке восходит история, рассказанная мне Эннис? Может, она ничем и не больна. Может быть, ее ноги не могут остановиться, потому что она сама наказывает себя за несчастный случай, который по ее вине произошел с маленькими братом и сестрой. Возможно, дело не в проклятии, а в психосоматике?

Но разве нельзя просто снять эти несчастные туфли? Я недовольно посмотрела на нее, понимая, что, кажется, ничем не могу ей помочь. Вероятно, ей нужно нечто большее, чем я могу дать. Я не считала ее сумасшедшей, однако не сомневалась в том, что эта старая женщина не совсем в своем уме.

– О, нет моя история складывалась совсем не так, как в старой сказке. – Эннис медленно подняла голову, посмотрела мне прямо в лицо и я едва не съежилась. Она опять заставила меня почувствовать, что видит меня насквозь. Видит все. – Ты думаешь, что знаешь эту историю, но это не так. Сказка Андерсена родилась в более мягком краю, и мало чем похожа на то, что случилось со мной. В моей нет никакого дровосека, нет даже дерева. На Фуле они никогда не росли. Я влюбилась в резчика торфа, и он не стал отрубать мои ноги. Он не переносил меня через порог, на привязывал мои пляшущие ноги к кухонному столу, чтобы я могла выпотрошить рыбу на обед. Какой мужчина поступил бы так? Нет, Алекс Гэлди решил, что я ему не нужна. Он женился на девушке из Хэмитуна и переселился на другой остров. Я уехала на следующем корабле. А что еще мне оставалось делать? Я не могла вернуться домой. Да, я обрела свободу, но свою родину по-прежнему ношу с собой. И скажу тебе честно, я была права насчет этих туфель – после того, как я их получила, я уже больше никогда ничего не хотела.

Я все еще не знала, что сказать ей, и потому сняла одеяло и прикрыла им ее плечи. Она снова стиснула мои пальцы, на сей раз с просьбой.

– Можешь мне помочь?.. Ты поможешь старой леди, моя дорогая?

Я ответила, что, конечно же, помогу, и спросила что ей нужно.

– Не могу их снять, – проговорила она. – Столько раз уже пыталась… Но я знаю, что ты сможешь, если захочешь. Если, зная эту историю, решишь снять их с меня, чтобы они стали твоими.

Она сбросила тартан со своих ног, ходивших ходуном, не знавших покоя, выделывавших па, на которые она сама теперь не была способна. На мгновение мне показалось, что туфли эти – на ногах другой, более молодой женщины, кружащей по залу в объятиях молодого человека.

Я посмотрела на ее лицо, старое, морщинистое, со слезящимся глазами. Напомнила себе о том, что выслушала дикую, безумную, непонятную историю. Невозможно было поверить, что она носила эти туфли столько лет. Я не верила, что она не может остановить эту пляску, но тем не менее… Я могла освободить ее от этого заблуждения. Пусть я не сумела помочь своей матери, но я помогу ее соседке, ее подруге.

Эннис тоже может обрести покой. Она могла бы отправиться куда угодно, даже домой. Пред моими глазами промелькнула картинка: Эннис идет к брату с сестрой в жилище троу, идет спиной вперед, наконец ровным шагом, не сводя взгляд с моего лица.

И тут на меня накатило другое чувство, до сих пор скрывавшееся глубоко внутри: жажда обладания, едва ли не жадность. Я сказала себе: забрать эти туфли у соседки значит оказать ей любезность. И потом, это действительно очаровательные туфли! Зачем они такой старой женщине? Какой смысл в этом ее танце?

Я протянула руку, мои пальцы коснулись мягкой кожи. И тут же в моих ушах негромко и быстро запела скрипка. Я вспомнила, как это было со мной в городе, несколько лет назад: из громкоговорителей наверху и совсем рядом льется пульсирующая, темная и заразительная музыка. Прикосновение мужской руки… Вспомнила, каково это – танцевать, быть свободной, желать, чтобы ноги никогда не останавливались. Я знала, что могу вернуться в тот танец… Подумала, что, возможно, она права. И если я соглашусь, это будет навсегда. Возможно, я буду танцевать вечно и никогда не вернусь домой.

Это всего лишь сказка, подумала я.

И все же я не могла решиться. Снова протянув руку, я прикоснулась к красным туфелькам, почувствовала ритм танца и его биение в моей крови. Еще я чувствовала запах моря, холодный океанский ветер трепал мои волосы. A потом я посмотрела вверх, в глаза Эннис, и почувствовала, что не могу пошевелиться.

Элисон Литтлвуд

Опять[55]

Джоди умирала не в первый раз, однако это еще никогда не происходило таким странным образом.

Дикие псы толкали мокрыми носами ее изломанное окровавленное тело, каждое прикосновение вызывало шок, холод обжигал раны, из которых толчками лилась кровь. Шершавый язык лизнул ее локтевую впадину, она почувствовала поцелуй острых зубов. Он обещал скорое продолжение.

Почему-то псы не начинали рвать ее тело, дожидались, когда она умрет. Это было настоящим благословением. Должно быть, в прошлой жизни она совершила хотя бы один добрый поступок и заслужила такое обращение.

Воздух комом застрял в горле. Боль резала глубже и острее, чем убивший ее нож. Проникала до костей, в самый центр ее бытия, в нутро, хранившее память о бесчисленных столь же мучительных агониях. Эта была так же ужасна, как любая из них, но боль не имела значения. Джоди отделила себя от боли, держала ее на расстоянии. Она забудет ее. Боль бессмысленна. Скоро, всего через несколько минут, а может, и секунд, она умрет. Тогда боль и все, что она видела, испытала и знала в этой жизни, исчезнет.

Хотя бы на некоторое время.

А потом она снова очнется – где-нибудь, когда-нибудь, кем-то другим. Джоди мастерски научилась ловить ощущение предсмертных мук. На то была причина. Хорошая, надежная причина.

Она не хотела сойти с ума.

– Я видела вчера пятнадцать пчел, – произнес голос, и хриплое влажное дыхание Джоди застряло в гортани.

Я не знала, что она еще здесь.

– А позавчера восемнадцать. Учитывая, что в это время года здешние поля и леса полны цветов, их тут должны быть сотни. Или тысячи.

Я думала, она спустила своих псов, чтобы закончить дело.

И псы будто услышали ее мысли. Она почувствовала, как чьи-то зубы начали глодать израненные пальцы ее правой руки. Можно считать это ранами, полученными при обороне.

Это терьер, догадалась она, хотя сил поднять голову и посмотреть не было. Когда маленькая собачка начала грызть ее пальцы, над ней расстилалось чудесное синее небо. Она чувствовала запах крови и колокольчиков. Мелкие мушки жужжали вокруг головы, садились на лицо, и она ощущала всех и каждую, как будто ее кожа обрела сверхчувствительность.

Я забуду боль.

Острая боль пронзила плечо, когда за него потянула собака.

– Я спасаю всех пчел, которых могу, – продолжил голос. И Джоди вспомнила старую женщину, окруженную стаей собак, в одежде из множества лоскутов, сшитых прочными розовыми стежками. В деревне ее даже любили, несмотря на то, что она была членом местного совета и ратовала за установку баков для собачьих какашек и площадку для выгула на деревенской лужайке.

Ее звали Хелен. Она убивала людей ради забавы и сказала Джоди – страннице, гостившей в деревне и готовившейся к пятнадцатой или восемнадцатой смерти – не принимать это близко к сердцу.

– Мне всегда хотелось знать: может быть, я спасаю весь мир, вытаскивая пчелу из птичьей поилки или из лесного пруда. У всего на свете есть точка равновесия. Последняя сигарета, которая убьет тебя, последний глубокий глоток городского воздуха, после которого какая-то клетка в твоем теле начнет мутировать и размножаться с бешеной скоростью. Последний дюйм, нож замирает, и ты из жизни переходишь в смерть.

Как раз под моим сердцем, – подумала Джоди. – Я думаю, что это он.

– Последняя пчела, которую я спасу, будет означать, что мир больше не обречен, и еще какой-нибудь вид цветов будет опылен. Я призвана спасти мир. Дейзи, оставь в покое руку леди, она еще не умерла.

Терьер выпустил из пасти изжеванную ладонь Джоди, и в ее последнем вздохе слышался смех.

Прекрасное голубое небо темнело. Последней мыслью Джоди было: Вот бы Эвелина была здесь и видела меня сейчас.

* * *

Она увидела ее издали, и как всегда отстранилась, оценивая общий вид и прикидывая, насколько та изменилась. Возвращение – это всегда потрясение.

Эвелина старела. Оставаясь все еще прекрасной, все еще лучезарной, всем своим существом будто генерируя жизнь, энтузиазм и любовь. Ее волосы поседели, от уголков рта и глаз разбегались морщинки. Попивая кофе из маленькой чашечки она оглядывала кафе, телефон лежал на столе экраном вниз. Не меньше половины посетителей уткнулись в телефоны, водили большими пальцами по экранам, тратили жизнь на эту возню.

Джоди лучше всех знала, что драгоценна каждая секунда.

Вот почему она так любила Эвелину. Веселая или печальная, в движении или неподвижная, она со вкусом поглощала опыт каждой жизни.

Взгляд старой женщины скользнул по лицу Джоди и двинулся дальше.

Джоди улыбнулась. Эвелина остановилась и снова посмотрела на нее. Их взгляды встретились, и Эвелина улыбнулась. Первыми я всегда вижу твои глаза, – однажды сказала она Джоди лет сорок назад. – Это трудно объяснить, ведь они никогда не бывают твоими – во всяком случае, физически. Но я всегда узнаю тебя.

Джоди подняла брови и направилась к Эвелине.

– Принести тебе?.. – спросила она, кивая в сторону пустой кофейной чашки.

– Доктор велел сократить количество кофеина.

У Джоди екнуло под ложечкой. Ей не нравилась мысль о том, что подруга может заболеть, или даже состариться. Это было нечестно.

– Впрочем, пусть катится куда подальше, – объявила Эвелина. – Кофе с молоком и черный с шоколадом.

Идя к стойке, Джоди чувствовала на себе взгляд старшей женщины, оценивавший ее, впитывавший то, кем она стала.

– Я так и не узнала, куда ты отправилась, – проговорила Эвелина, когда Джоди вернулась к столу.

– Прости. – Джоди поставила на стол поднос с напитками и едой, села. Эвелина не сводила от нее глаз, словно опасаясь, что та в любую минуту умрет или исчезнет.

Хотя, возможно, новая смерть уже караулила ее. Джоди давно перестала пытаться почувствовать приближение очередной смерти, потому что знала: спасения быть не могло.

– Ну и где же ты?.. – спросила Эвелина, так и до конца и не понимавшая, что происходит с Джоди. Вероятно, она даже не вполне верила подруге, чья жизнь была такой разнообразной, невероятной, неестественной. Она видела, чувствовала, понимала, но позволить своему интеллигентному разуму полностью принять натуру Джоди означало сделать верный шаг навстречу безумию.

– Меня убила женщина из этой деревни, – произнесла Джоди. – Хелен казалась мне приятной старушкой, все вокруг ее любили, но вот была у нее такая… наклонность. На этот раз я отсутствовала дольше, но…

Она посмотрела на свое новое тело, на ту новую женщину, какой стала.

– Гватемала. Автомобильная авария. Ее выбросило из машины, она ударилась о дерево, умерла мгновенно. И я вскочила внутрь.

– Вскочила, – проговорила Эвелина, взяв чашку кофе. Напиток оказался слишком горячим, она поднесла чашку ко рту и осторожно подула, словно стараясь поднять облачко, которое скрыть ту, что сидела напротив.

– Ее родные оказались добрыми и хорошими людьми, но я у них не осталась. С тех пор я все время путешествовала. Начала с юга Южной Америки, дальше Мексика, Штаты. Некоторое время жила на Аляске. – Джоди улыбнулась. – Однажды я поскользнулась, вывихнула лодыжку и повела ночь в снегу. Думала, что на этот раз все кончено. Но двое мужчин с собаками нашли меня.

– Неужели тебе потребовалось столько времени, чтобы найти меня? – В голосе Эвелины не слышалось обвинения, но не было и печали.

Возможно, на свете не существовало отношений более странных, чем отношения этих двух женщин. Но разве могло быть иначе? В самом начале Джоди надеялась найти подобных себе, где-нибудь на обочине общества, узнать их, – как всякий раз узнавала ее Эвелина, – по выражению глаз. Но она никого не нашла, и ее никто не нашел. Две жизни назад она перестала искать. Одну жизнь назад рассказала о своей идее Эвелине, и та со смехом ответила: Слишком много смотришь телевизор.

– Мне всегда казалось… – проговорила Джоди.

– В общих чертах я представляю, – отозвалась Эвелина. – Ты находишь меня, мы проводим вместе некоторое время, а потом…

– Но я не могу не проводить с тобой все свое время, – сказала Джоди. – Только ты понимаешь меня.

Эвелина усмехнулась.

– Я совсем ничего не понимаю. – Она взяла чашку, снова поставила на стол. – Пойдем. Могу кое-что тебе показать.

Они вместе вышли из кофейни. Как мать и дочь. Или как любовницы.

* * *

– Ты нашла его? – спросила Джоди.

– Я нашла упоминания о нем, – ответила Эвелина. – Магия интернета.

Джоди не была уверена, что действительно хочет знать. Сама она никогда не искала, и даже потом, – точно зная, что он умер и лишь она одна переходит из смерти в новую жизнь, умирает и воскресает, – не испытывала желания искать его. В ее памяти этот неприятный человек остался как случайная, злобная и болезненная тварь, обидевшая ее и вскоре после этого умершая.

– Хочешь посмотреть? – спросила Эвелина. Они уже были в ее доме, небольшом уютном коттедже на окраине Крикхауэлла, что в Южном Уэльсе. В домике было полно самодельных украшений, a на кухне глазу было приятно видеть нагромождение корзин с овощами из своего огорода, банок с пикулями и чатни, и блюдами с первыми фруктами. За последние несколько десятилетий жизни Джоди, Эвелина не раз видела, как подруга приходит в новую жизнь, стареет и оставляет ее. Она знала, что это нечестно, но они слишком сильно любили друг друга, чтобы этой любовью можно было пренебречь. Эвелина при желании могла бы скрыться от нее. Джоди могла бы не возвращаться. Но обе не делали ни того, ни другого.

Домик стоял возле реки, и они вышли пройтись. В своих предыдущих жизнях Джоди бывала здесь дважды. И до сих пор помнила прохладный поцелуй реки, когда они купались за плотиной семнадцать лет и целую жизнь назад.

– Нет, – ответила она. – Похоже, что не хочу.

Эвелина удивилась, а потом обиделась:

– Я потратила столько вре…

Джоди улыбнулась уголком рта, извиняясь:

– Рада, если тебе нравится знать о нем, но я потратила столько времени пытаясь забыть…

– Это он своим проклятием обрек тебя на такую жизнь.

– На такие жизни, хотела ты сказать, – попыталась пошутить Джоди, но Эвелина не улыбнулась.

– Он умер в тридцатых, – проговорила Эвелина. – Был известным оккультистом. Главой секты. Скверным, злым человеком… Есть множество доказательств того, что он избивал людей, совершал убийств и…

– Я сделала все, что могла, чтобы забыть об этом.

– Но что если более подробное, более глубокое знакомство с ним откроет тебе новый путь, поможет все изменить?

Джоди не ответила. Она окинула взглядом комнату, ее глаза вспыхнули при виде стойки с вином.

– Захватим пару бутылок?

Эвелина вздохнула, потом улыбнулась и, пока Джоди выбирала вино, начала собирать еду для пикника на двоих. Было еще тепло. Когда они дойдут до реки, солнце закатится за Валлийские горы, и они поговорят обо всем, что не успели обсудить с последней встречи.

Прочитав этикетку на бутылке (вино было разлито после ее последней смерти и возрождения), Джоди подумала: Не хочу ничего менять.

* * *

Три года спустя, когда они с Эвелиной путешествовали по Сноудонии, под ногой Джоди качнулся камень. Эвелине было уже почти семьдесят, однако она как всегда была в превосходной форме, которую объясняла присутствием Джоди, не отставать от нее. Гватемальская женщина, в тело которой попала Джоди, едва разменяла четвертый десяток, это стало для Эвелины особенным стимулом.

Лодыжка Джоди подвернулась, она упала и почти двадцать футов проехала по крутому склону. Оказавшийся на пути камень не позволил съехать еще ниже. Она ударилась об него, к сожалению – головой, и снова умерла. В вертолете спасателей. Эвелина сидела рядом – она впервые стала свидетельницей ее смерти, – пока Джоди боролась за жизнь, теряя и вновь обретая сознание. Рев двигателя не позволял разговаривать, но взгляды сказали все.

Я найду тебя.

Я буду ждать тебя.

Последней мыслью Джоди, перед тем как она провалилась во тьму, финальную для этой оболочки, было: Надеюсь, я успею.

* * *

Честно говоря, она никогда не забывала проклявшего ее человека. Он всегда присутствовал при очередном ее рождении в муках, крови, иногда криках, иногда в теле, страдающем от жутких судорог или страшных ран. Память о его голосе, лице, старческой сварливости, о гневе на нее, отвергшей его тошнотворные ухаживания, окружала Джоди, когда она вновь стала собой и одновременно кем-то еще.

– Ты никогда не умрешь, – говорит он.

– А тебе я желаю умереть, – отвечает она.

– Я особенный человек. Я человек удивительный. Ты могла бы быть со мной рядом, но выбрала…

– Именно. Выбрала. Но не тебя.

– Тогда ты… никогда… не… умрешь.

И он прикасается к ней, мягко прикасается морщинистым пальцем к ее левой щеке, Она отталкивает его руку, делает шаг назад. Он смеется.

Она покидает его… Его самого, его место, его людей, больное сообщество слабоумных личностей, самую большую ошибку во всех ее жизнях, и бежит на юг, в Лондон, и попадает туда несколько недель спустя, чтобы затеряться в его хаотичной, пропитанной смогом атмосфере. Она надеется никогда больше не видеть его, и некоторое время действительно не видит его. Пока не умирает.

Неизвестно откуда появляется лошадь, запряженная в тележку, и сбивает ее с ног. Тьма принимает ее в свои холодные объятия. Пустота. Отсутствие. Никаких переживаний, ощущений или памяти, a потом она приходит в себя на больничной койке в незнакомом теле.

Ты никогда не умрешь, слышит она и видит перед собой тень старика, продлевающего наложенное на нее проклятие. Потом ее постель окружает целое семейство – множество удивленных лиц, и она начинает вторую, полную путаницы жизнь. Смятение быстро заканчивается, начала и концы становятся частью ее бытия.

Старик был прав. Все эти годы Джоди стремилась превратить его проклятие во что-то другое. Ее до сих пор смущает то, что он мог бы стать прекрасным человеком, но предпочел быть скверным.

* * *

Казалось, что нет никаких правил, определяющих насколько быстро после смерти начинается новая жизнь. Иногда это происходило почти мгновенно, а иногда небытие затягивалось на годы.

Иногда на то, чтобы вернуться к Эвелине, уходило некоторое время – в зависимости от того, где она рождалась заново. Самым дальним местом была Австралия середины семидесятых годов – через семь лет после смерти. Ближайшее находилось в миле от того места, где она умерла три дня назад. Но иногда ситуация, в которой она возрождалась, делала немедленное возвращение затруднительным. Однажды ей пришлось вернуться к жизни в теле недавно умершей наркоманки. Оказавшись в вонючей и сырой, тесной и грязной ночлежке, среди бесцельно бродящих пустых душ, даже не знавших прежде эту женщину, она буквально ударилась о мучительную мольбу – так автомобиль врезается в стену. Воздух вышибло из груди и ее будто стиснули в грязном кулаке… Тогда-то она и познала истинную силу проклятия старика.

Однако теперешнее возвращение к жизни могло оказаться самым странным из всех.

Она чувствовала давление, холод, сковывающее объятие… Что-то настойчиво тыкалось ей в лицо. Открыв рот, чтобы сделать первый вдох в новом теле, Джоди в смятении ощутила, что он, скорее всего, окажется и последним. Вокруг было не совсем темно, но совершенно спокойно. Вот только окружал ее не воздух.

Что-то толкнуло ее в плечо, a когда она повернулась, чтобы посмотреть – медленными движениями отталкиваясь от воды, удерживавшей ее на глубине, – оно вновь толкнулось ей в лицо, осторожно, почти с любовью поворачивая ее набок.

В ее голове раздался звук, похожий на телефонный звонок. Она провела по телу рукой. Должно быть, это Эвелина. Я вернулась назад, и она звонит…

Она откашлялась, освобождая легкие от воды, разом выдохнув все, что могла, в том числе и остатки своего последнего дыхания.

Не моего, – подумала Джоди. – Чьего-то еще.

Дельфин вновь подтолкнул ее, подсунул нос под ее левую руку, и еще раз толкнул в сторону света. Джоди посмотрела наверх. Толстый слой воды, пронизанной светом, блестел и колыхался над головой. Этот свет мог находиться как в шести, так и в шестидесяти футах над ней. В последнем случае ее новая жизнь окажется самой короткой из всех, прожитых ею.

Все вокруг расплывалось. Она не паниковала, потому что еще мгновения назад была ничем, а теперь перед ней возникло нечто, и она наслаждалась этим чудом.

Дельфин вновь толкнул ее носом, это было почти больно. Джоди выскочила на поверхность и на нее сразу обрушились свежий воздух, солнечный жар, свет, слепивший глаза, которым и так все вокруг казалось размытым.

Она закашлялась, и еще раз. Ее вырвало морской водой. Она повернулась на спину и поплыла, чувствуя, что дельфин подныривает под нее, плавает вокруг. Она мысленно поблагодарила его – убаюканная лесковыми волнами, глядя в небо, слушая шум волн, плещущихся о берег неподалеку.

Я сама спрыгнула, меня столкнули, я заплыла слишком далеко, ищет ли меня кто-то на берегу, радовалась ли я жизни или отчаянно желала умереть?

Несколько минут она задавала себе эти вопросы, но найти ответ не торопилась. Она была жива. И пока только это имело значение.

* * *

– Сперва я решила, что оказалась где-то на Багамах. Солнце так грело, рядом плавал дельфин, все казалось таким… экзотичным. Но затем я наконец, выбралась на берег. На песке лежала небольшая, аккуратно сложенная стопка одежды. Небольшой пляж, футов сто из конца в конец, и никого вокруг. Я поняла, что об этом уголке знала только та женщина, которой я стала, и опечалилась. Она хотела убить себя именно здесь. Какая потеря. Я надела ее платье, по крутой тропке поднялась на утес и пошла прочь от берега. Потом я увидела дорожный знак и поняла, что нахожусь в Корнуолле.

– Ах-х, – Эвелина вздохнула.

Лет сорок назад они вместе провели выходные в Корнуолле. Джоди тогда обитала в теле худой однорукой женщины. Она ничего не знала о прежней владелице тела. И не пыталась узнать, потому что это сделало бы расставание с той жизнью еще более трудным. A она всегда рвала отношения. Не умела притворяться ни ради любимых, ни ради детей.

Именно это, повторяла она Эвелине, и было настоящим проклятием. Боль, которую ее воскресение вызывало у других людей. Она старалась уходить быстро, но не всегда получалось. Горюющие, печальные лица приходили к ней во сне. Слезы провожали ее из одной жизни в другую.

– Как только я увидела дату, сразу поспешила к тебе.

Они сидели в саду возле коттеджа Эвелины. Теперь он был не таким ухоженным: бордюры заросли травой, арки роз провисали под весом прекрасных цветов, кусты нуждались в подрезке. Сад одичал, и Эвелина сказала, что таким он ей нравится. Повсюду жужжали бесчисленные пчелы, и Джоди вспомнила деревню, собаку, глодавшую ее окровавленную руку, и безумную женщину, ожидавшую ее смерти.

В ветвях яблони резвились птицы. Порхали бабочки, радугами вспыхивавшие на солнце.

– Кажется… я нашла для тебя путь… спасения, – проговорила Эвелина. За все два дня после своего возвращения Джоди еще не слышала от нее такой длинной фразы. Эвелина стала очень старой, ей было почти сто лет, и тело начало постепенно сдавать. Тело, но не ум, остававшийся свежим и словно обновленный возвращением Джоди.

– Что это значит? – спросила Джоди, поежившись. В самом начале ее искушало желание избавиться от такой жизни любым способом. Но последние лет пятьдесят она очень редко об этом задумывалась.

– Я искала его, – проговорила Эвелина. – Всю свою жизнь. Все твои жизни. Должен быть способ. Тебе нужно просто вернуться туда и поискать. Его библиотека осталась там, в том старом доме…

– Нет, – сказала Джоди, и Эвелина замолчала, тяжело дыша, как будто только что вернулась после пробежки. Убедившись, что продолжения никто не ждет, она снова села в разложенное кресло.

– Отдышись, – предложила Джоди.

– Но я же могу… помочь тебе.

– Ты всегда помогала мне. Всегда. – В дальнем конце сада запел черный дрозд и, казалось, даже воздух восхищается переливами его песни. Джоди вдруг вспомнила, как Эвелина назвала его джазменом от природы. – А я не хочу ничего менять. Он думал, что проклял меня. Одно время мне так и казалось. И даже сейчас иногда… – она тряхнула головой, пытаясь прогнать из памяти скорбные лица и слезы незнакомых ей родственников.

Эвелина потянулась и пожала ее руку. Не сильно, но ощутимо.

– Ты хочешь отпустить меня? – спросила Эвелина.

– Я в любом случае отпущу тебя. – На глаза Джоди навернулись слезы. – Но я счастлива, что так долго знала тебя во всех моих жизнях. И я победила его проклятие. У меня было столько всего, что ему и не снилось. Стоит только представить все, что я видела и делала, все что пережила и испытала, хорошее и плохое. Все это прошло мимо него. Мои жизни затмили его короткое злобное существование.

– Но ты все время умираешь… Эта боль, эти страдания…

– Они неизбежны. В отличие от любви, – взяв руку Эвелины она поднесла ее к губам, а потом они сидели рядом, глядя, как ветер шевелит листву, разбрасывая по земле тени, прислушиваясь к гудению трудолюбивых пчел, занятых своим делом.

– Интересно, сколько пчел понадобится тебе, чтобы спасти мир, – проговорила Джоди.

– Глупышка, – отозвалась Эвелина, и рассмеялась.

Тим Леббон

Девица из ада[56]

Рододендрон заселяет территорию как вегетативным путем, так и семенами… Одно растение может в итоге занять несколько метров земли своими густо переплетенными непроницаемыми ветвями… [С]аженцы не способны укорениться под не пропускающим свет пологом.[57]

Середина ночи, светит луна. Дом кажется еще более ветхим, готовым рухнуть. Двор полон кирпичей и бастионов из мусора, постельных пружин, застывших во время взрыва; со сломанного навеса стекают ручьи газет; бутылки и банки сверкающими каплями сыплются из раскисших под дождем коробок; дряхлых холодильников и электроплиток здесь больше, чем смогла бы сжечь на своем веку самая древняя старуха.

Юная Агнесса стоит, переводя дыхание, в пятнистой тени этого славного дерева. Ярость, что привела ее сюда, стихла, закоченела. Весь этот бег отточил ее.

Лицу и рукам приятен холодный воздух. Брюки и низ рубашки пропитались тяжелой ледяной сыростью. Она опускает рюкзак на землю, достает из него пакет с землей и пеплом.

* * *

Тот, другой дом просторен и чист, сад в полном порядке, кусты у фасада обведены лунным светом, огород за домом словно покрыт инеем. В нем собака, которая бросится к ней, дружелюбно виляя хвостом, извиваясь всем телом. Подведет ее к буфету, будет пыхтеть и вилять, пока та станет искать хлеб и сыр. Будет стоять у нее за спиной, когда она начнет раскапывать груду пепла.

* * *

Она блокирует сторожа у ворот и проходит внутрь. Старуха – какой ужас, это ее собственная бабка! – будет на кухне, злоумышлять и действовать. Насекомое, зудящее в затылке Агнессы – это ее рук дело.

Агнесса начинает с едва заметной дорожки возле покосившейся лесенки на веранду. Она сыпет пепел на ощупь, ведет непрерывную линию. Работа тонкая, ведь нужно вести ее через пучки травы, торчащие среди мусора, по ощетинившимся пружинами матрасам, но она сделает все, что нужно. Трава обметает ее кроссовки, рукав скользит по краю железной духовки, ветер что-то нашептывает. Все они сговорились против нее. Они знают тайну.

А-ах, – вздыхает что-то еще. – Мне показалось, я слышала, как мышь крадется.

Кот на месте у окна. В лунном свете его голова похожа на человеческий череп. Единственным глазом, круглым и черным, он смотрит на нее сверху вниз.

Твое счастье, что я стар и ленив.

Животное провожает ее взглядом. Пепел и земля сыплются из ее пальцев.

Тебе повезло, что мне ничего не нужно. Но все интересно.

* * *

Она чувствует, как в ее ладонь впиваются зубы кота. Его глаз смотрит на нее, пасть ухмыляется. Кошачий смех, кошачье бормотание. Она идет по замусоренному саду и видит впереди дырку в кошачьем заду, морщинистую звезду под задранным вверх хвостом.

* * *

Сад за домом становится гуще, здесь он совсем не ухоженный. Ее шаги пробуждают запахи трав. Ноги старой леди топчутся по кухонным доскам, останавливают. Бутыли звякают, брякают. Дом превратился в бурлящий котелок, полный ее ворожбы. Круг из пепла замыкается вокруг дома, эта бабкина ворожба станет последней. Скоро она очнется, скоро увидит, что навлекла на себя.

* * *

Так было, когда я поняла это, – говорит мама. – Пойду вверх вдоль ручья, и засыпаю. Пойду вниз, другим путем, и снова то же самое. Я пыталась и плыть, и карабкаться по растениям, хотела выбраться любым путем. Но могу дойти только до этого места. Потом его мать будто выключает меня.

* * *

Пройдя полпути, Агнесса останавливается, чтобы посмотреть вверх, передохнуть. На это дело уйдут все силы, которыми она обладает. Не нужно торопить события.

Плотные кудри на голове старухи движутся чуть влево, а потом чуть дальше вправо, они похожи на небольшое мохнатое животное, сидящее на подоконнике. Желтый свет голой лампы на кухне пятнами падает на кучи, громоздящиеся под окном. Прыщавая луна над крышей сарая омывает своим светом ледяное небо, повсюду ее струны, ее пальцы. Именно их собирает Агнесса, чтобы все получилось.

* * *

Не совершай безумных поступков…

Голос мамы угасает, как только она заходит слишком далеко и утыкается в стену сна. Но как могла она рассказать Агнессе все это, и ожидать, что она останется? Сидеть в аду вместе с ней, в ловушке, и задыхаться? Здесь все полно безумия. И совершать здесь можно только безумное, то, что противоречит разуму.

* * *

Вернемся к теме безумства. Безумствовать следует методично, если хочешь, чтобы это сработало. Чтобы установить границу, нужна тишина, сосредоточенность, правильные ингредиенты, точная привязка к луне, слияние с ней. Несчастье должно произрастать из земли. Агнесса нащупывает путь вперед сквозь новизну и правильность, выбирая правильное, горсть за горстью, дюйм за ничтожным дюймом.

Когда круг замыкается, дрожь пробегает по спине к затылку, и дальше, щекочет брови, пока она торопится к дереву, к сумке. Достает оттуда шелковистую темную косу, жесткую бороду, развязывает концы одной, расплетает другую. Она раскладывает их на сумке, перемешивает пряди, связывает с одного конца. Потом проволока. Сперва ее нужно распрямить, потом согнуть в конус. Конус она накрывает волосами, связанными концами вверх.

* * *

Мамины волосы обрушиваются на лицо и плечи, как черная вода, спускаются на спину. Под солнцем пряди распространяются по всему аду, разлетаясь там, где она протискивалась или плыла. Срежь их, говорит она, когда Агнесса приносит домой ножницы.

Срежь совсем. Это просто другая ловушка, другая связь.

A потом оказывается, что они не могут сжечь или закопать их, развеять по ветру или пустить по воде. Так странно, в них так много мамы. В них есть сила, как и в самой Агнессе, – безголосая, непробужденная.

Агнесса убирает их вместе с ножницами и другими сокровищами. Мама следит, поглаживая обновленную голову – волосы теперь короткие и мягкие как перья на птичьей грудке.

* * *

Агнесса откручивает крышку банки с речной водой, вынимает хлеб и сыр, которые взяла в хорошем доме. Корочка хлеба подойдет. Она бросает ее в банку. И сырную корку. Ест остальное, быстро, чтобы была сила, хотя обычно не торопится, размышляя над вкусом и запахом, ценой, и возможным смыслом.

* * *

Прячась за подстриженным кустом, следит, как женщина выходит к буфету – тоже ее бабка, другая! Которая, конечно, знает, что Агнесс здесь, рядом, судя по тому, как она оглядывается по сторонам, как зовет ее – киса! Киса! Знает, и в то же время не знает, потому что оставляет еду и возвращается по тропе, вглядываясь в ночь. Завтра она узнает точно. Завтра мама и Агнесса вместе, не прячась, пройдут по дорожке к передней двери.

Ах, да, и папа, вдруг вспоминает она. Тогда у нее будет и папа. И замирает в восхищении среди листвы.

* * *

Она берет нож и клок, вырванный из ада, обрезает его, чтобы уместился в банке. Два оставшихся клока вплетает в конус из волос и бороды. Вокруг, окружая дерево, проникая в его тень, луна разбрасывает свое добро. Луч лунного света ползет по руке Агнессы, как боль, и нужно дышать, дышать, готовиться снова выйти на лунный свет. Она близко, она так близко. Все случится так скоро. Происходящее накатывает на нее стремительно и драматично.

Она встает, в одной руке – конус из волос, в другой – банка. Она входит в разрыв ворот, идет по тропе. Пепел заставил дом притихнуть, но, едва переступив черту, она чувствует, что котел кипит, старуха колдует, кот следит за ней с подоконника, сквозь все стены и набитое между ними барахло.

Она ставит банку, вынимает из кармана пластмассовую зажигалку, зажигает, фиксирует крышку резинкой. Ставит аккуратно на самую плоскую половицу, ровно по центру передней двери. Прикрывает огонек конусом.

Вонь. Связка волос занимается наверху, волосы вспыхивают, корчатся, исчезают. Боль и вонь перехватывают горло, Агнесса отворачивается и кашляя обегает весь дом с банкой в руке.

Кот смотрит на нее. Кот всегда знал. Но ничего не говорил ей, чтобы произошло все, что должно произойти. Кот старый, шкура покрыта пятнами и язвами. Глаза, и черный и белый, видят ее одинаково хорошо.

Ну и вонь, говорит зверь. Она вот-вот почувствует ее. Дичь встревожится.

Агнесса переступает черту, встает на поваленный старый котел. Опираясь на покрытую шелушащейся краской стену, поднявшись на цыпочки, ставит банку на подоконник возле кота, так чтобы она могла упасть в любую сторону. Теперь дело за котом. Он должен сделать то, чего делать не хочет, – выбрать ту сторону или другую. Решить, многим ли он обязан ее бабушке.

Из кухни доносится восклицание. Ведьмино внимание подобно молнии. Дичь пробудилась. Агнесса спрыгивает на землю. Останавливается и смотрит назад.

Кот зевает, изогнутый влажный язычок похож на узкий листок в лунном свете. Банка блестит, и капли на рододендроне тоже. Все это части одной и той же магии.

Голос бабки дробью рассыпает заклятия по коридору. Для них у Агнессы есть кое-что на кончиках пальцев, и на губах – нечто, способное оглушать и душить. Он отлично знает, что такое удушение.

Кот наблюдает. Шаги в коридоре. Но коридор, как и любая комната в этом доме, загроможден барахлом. По нему нужно просачиваться, протискиваться, раздвигая награбленное. Горящие листья и волосы пылают и вопят на передней веранде. Ведьмин страх воняет мочой, как костер, который мальчишки залили мочой. Страх проникает сквозь стены, как ветер. Агнесса что-то шепчет ему. Кот сидит, будто каменный, и наблюдает.

Едва бабка оказывается возле двери и начинает возиться с замком, кошачья лапка, лениво выпростанная из-под груди, сбрасывает банку с подоконника.

Внутрь дома.

Вода и растительность доходят Агнессе до колен. Она перебрасывает свое тело над чертой, встает снаружи кольца. Черная, пронизанная лунным блеском вода бурлит стеблями, – растущими, покрывающимися листвой, расцветающими, – вода хлещет вверх, трепещущим сверкающим цилиндром, огражденным добрым пеплом, доброй землей. Высоко над головой шипит, омывает, гремит листвой.

Ползком и вприпрыжку Агнесса огибает созданную ею стену, пробираясь к дорожке, за спиной у нее тенистое дерево, надежный друг. Усталость мчится к ней, оседлав волну удивления. Где-то внутри старуха напрягается и произносит заклинания, но они искривляются, ломаются, ее руки и ноги застревают между стеблей, волшебная вода проникает в горло, наполняет легкие.

* * *

Лодка, река, луна луна луна. Перепрыгивает через лунную воду, прыгает сквозь нее, когда он в тысячный с чем-то раз поворачивает лодку. Обнимает его, но в ее руке нож, нож с куском луны. Вместе с ним, пойманным в ловушку, раскачивается в такт гребкам, чтобы он смог ее прогнать. Шепчет ему на ухо: Я остановлю это! Целует его обветренную щеку с гневом и яростью, и не может пока сказать: отец. Снова прыгает в воду, которая тащит ее за талию, за ноги. Пробивается к берегу…

* * *

Дом умолкает. Стражи гаснут. Вода оседает. Адова поросль, стебли заклятия, увядают, сохнут и умирают. Исчезают запахи природы, реки, рододендронов. Лунные нити, звездные нити опускаются вниз. Дом весь склизкий от магии, буквально заболочен колдовством. A потом она вдруг высыхает. Голый проволочный конус стоит на веранде, огонек зажигалки внутри ясен и дружелюбен посреди пепла сгоревших листьев и волос. Дверь приоткрыта, подперта стопкой телефонных справочников. И больше ничего – котел не кипит, не вспыхивают злые искры. Штабеля хлама, мертвая тишина.

* * *

Ты шутишь! – говорит мама. – Все эти годы он греб взад и вперед? Ее родной сын? Я думала, что она заколдовала только меня. А его пощадила, отпустила, и у него есть семья. Другая семья. И он не знает, что у него уже другая семья. Я не знала этого, когда она поместила меня сюда.

Рассказывай сначала, – говорит Агнесса. – Не понимаю ни единого слова.

* * *

Агнесса, опустошенная и обессиленная, сидит на краю веранды. Ждет, пытается понять, что делать дальше. И надо ли вообще что-то делать.

Рот раскрывается, произносит безмолвное «мяу». Шорох шерсти по шершавой коре. Молодой полосатый кот отходит от притолоки, идет по тропе, останавливается понюхать мокрый пепел, смотрит на нее черными здоровыми глазами.

Я никогда еще не тонул, говорит зверь. Это неплохо. Почти никакой суеты.

Кот подходит к ней, садится, аккуратно оборачивает хвостом задние лапы.

И они ждут остальных, тех, кто придет от рододендрона и от реки. Тех, кого нужно встретить на дорожке, освещенной луной. Тех, кто вместе, рука об руку, пойдет вверх по склону, к дому… Рука об руку.

Марго Лэнеган

Замок Пробуждающийся[58]

Дрожью содрогается основание замка.

Ограда трепещет, падает, рушится.

Вместе с проклятьем, коршун на землю пал,

Перья взъерошив, но не дождавшись.

Мухи жужжат, как заводные игрушки,

Пусть их еще не изобрели.

Дворцовая стража берет на караул.

О волшебном долге забыли.

Кухарка лупит половником поваренка,

Наказывая за старую шалость.

Королева томно потягивается, король бранится.

Словно миновали мгновения, а не века.

Только в башне тишина и покой —

Немыслимый, – ибо любовь

Вступает в чертоги. Опасаясь бестактности,

Медлит, оглядывается, вздыхает,

Наполняя комнату чудом.

Джейн Йолен

Об авторах

Джейн Йолен, которую журнал Newsweek назвал «Американским Гансом Христианом Андерсеном» – автор более 378 книг. Это книги для детей, поэтические сборники, романы, кулинарные книги, сборники рассказов, графические новеллы, нон-фикшн, и даже мемуары о своей семье, пережившей эмиграцию. Она живет то в Америке, то в Новой Англии, то в Шотландии, в Сент-Эндрю. Каждый день она сочиняет по стихотворению и рассылает их тысячам подписчиков.

Кристина Генри – автор книг «Девушка в Красном» (The Girl in Red), «Русалка» (The Mermaid) «Пропавший мальчик» (Lost Boy), «Алиса» (Alisa), «Рыжая Королева» (Red Queen), и еще семи книг, вошедших в серию городского фэнтези «Черные крылья» (Black Wings series). Любит бегать, в свободное время читает все, что попадет в руки, смотрит фильмы про самураев зомби, с субтитрами или без. Живет в Чикаго вместе с мужем и сыном.

www.christinahenry.net

facebook.com/authorChristinaHenry

twittter.com/C_Henry_Author,

goodreads.com/CHenryAuthor

Нил Гейман – автор бестселлеров по версии The New York Times – романов, графических новелл, рассказов, сценариев для кино- и телефильмов для зрителей любого возраста. Вот некоторые из его произведений: «Скандинавские боги», «Никогде», «Коралина», «История с кладбищем», «Океан в конце дороги», сборник эссе «Вид с дешевых мест» и серия комиксов «Песочный человек». Его произведения удостоены премий Ньюбери, Карнеги, Хьюго, Небьюла, Уорлд Фэнтези и Уилла Эйснера. Нил Гейман – автор и шоураннер минисериала по мотивам романа «Благие знамения» по мотивам одноименного романа, написанного в соавторстве с сэром Терри Пратчеттом. В 2017 г. он был послом Доброй воли Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Он англичанин, но живет в США, профессор Бард-колледжа, престижного частного гуманитарного университета свободных искусств и наук в Аннандейл-на-Гудзоне, округ Датчесс, штат Нью-Йорк.

Катриона Уорд родилась в Вашингтоне, округ Колумбия, росла в Соединенных Штатах, Кении, Мадагаскаре, Йемене и Марокко. Читает курс английского языка в Сент-Эндмундхолле (Оксфорд), являясь выпускницей факультета литературного творчества Университета Восточной Англии. Дебютное произведение Rawblood (W&N, 2015) получило в 2016 г. премию за Лучшую новеллу в жанре хоррор Британского Фантастического общества. Вторая новелла «Маленькая Ева» (W&N) удостоена премии Ширли Джексон. Живет в Лондоне и Девоне.

Джен Уильямс пишет фэнтези, живет в Лондоне. С детства обожает драконов и пиратов, пишет характерное эпическое фэнтези, уделяя особое внимание феминизму и отточенности диалогов. Трилогия The Copper Cat Trilogy неоднократно номинировалась на Британскую премию в жанре фэнтези, а The Ninth Rain, первый том трилогии Winnowing Flame в 2018 г. был удостоен премии за лучший роман. Когда Джен не корпит над своим блокнотами, она занимается книжной торговлей и рекламой, она является соучредителем ежемесячной социальной группы Super Relaxed Fantasy Club. Любит разную анимацию, сверхсложные видеоигры, живет в любимом районе Лондона вместе со своим партнером и небольшой забавной кошечкой. Пишет в Твиттер: @sennydreadful.

Майк Кэри – сценарист, номинировавшийся на премию Британской академии кино и телевизионных Фильма по этому сценарию, выпущенный в Великобритании студией Warners, в 2016 г. открывал фестиваль в Локарно и позже вышел в международный прокат. M. Р. Кэри много трудился над созданием комиксов. Завершил длинные и получившие хорошие отзывы серии комиксов «Люцифер», «Люди-Х», а также Ultimate Fantastic Four. Его серия комиксов «Ненаписанное» (The Unwritten) неоднократно появлялась в списках бестселлеров The New York Times. В настоящее время пишет сценарий сериала для Dynamite Entertainment о приключениях Барбареллы, героини, популярной в научной фантастике. Майк Кэри – автор новелл о Феликсе Касторе, а вместе с женой Линдой и дочерью Луизой написал две новеллы в жанре фэнтези: «Город Шелка и Стали» (The City of Silk and Steel) и «Дом Войны и Свидетель» (The House of War and Witness), опубликованных в Британии издательством Victor Gollancz, а в США – издательством Chizine Press. Его последний роман, выпущенный в ноябре 2018 г. в Британии и США, называется «Такой как я» (Someone Like Me), это психологический триллер с элементами сверхъестественного.

Джеймс Брогден пишет хоррор и темное фэнтези. Бывший австралиец, вырос в Тасмании и Камбрии, потом переехал в пригород. Вместе с женой и двумя дочерями живет в Мидлендсе и преподает английский язык. В свободное от преподавания и литературных трудов время его можно найти на полях и холмах, где он гуляет среди каменных кругов и погребальных курганов. Коллекционирует наборы «Лего», их у него гораздо больше, чем нужно. Его короткие рассказы выходили в антологиях и периодических изданиях, начиная с The Big Issue и заканчивая BFS Award-Winning Alchemy Press. Новеллы «Дети Геклы» (Hekla’s Children) и «Полое дерево» (The Hollow Tree) опубликованы в мае 2019 г. издательством Titan Books вместе с новой новеллой «Зачумленные камни» (The Plague Stones). В блог jamesbrogden.blogspot.co.uk заглядывает редко. Твиттер: @skippybe.

Мора Макхью живет в Голуэе, в Ирландии. Написала три сборника рассказов: «Кривые сказки» (Twisted Fairy Tales), и «Кривые мифы» (Twisted Myths) и «Когда я рассказала им мои сны» (The Boughs Withered, издан NewCon Press, UK). Написала несколько комиксов для издательств Dark Horse, IDW и 2000 AD. Драматург, киносценарист, критик. Ее монография о фильме Дэвида Линча «Твин Пикс: Сквозь Огонь» (Twin Peaks: Fire Walk With Me) выдвинута на Британскую премию фэнтези как лучшее произведение в жанре нон-фикшн.

splinister.com; Твиттер: @splinister.

Карен Джой Фаулер — автор шести новелл, среди которых особенно выделяется. «Канарейка Сара» (Sarah Canary). Удостоена медали Содружества за лучший дебютный роман Книжным клубом Джейн Остин, попавший в списки бестселлеров The New York Times. Ей также принадлежат три сборника коротких рассказов, два из которых удостоены Всемирной премии фэнтези. Последний роман «Мы все совершенно вне себя» (We Are All Completely Beside Ourselves), вышел в издательстве Putnam в мае 2013 г. Живет в Санта-Крус и пишет исторический роман.

Кристофер Голден – обладатель наград The New York Times, и Премии Брэма Стокера, он автор романов «Арарат» (Ararat), «Комната Пандоры» (The Pandora Room), «Ослепленный снегом» (Snowblind), и «Океан Тьмы» (The Ocean Dark). В соавторстве с Майком Миньола (Mike Mignola) создал две серии культовых комиксов: «Балтимор» (Baltimore) и «Джо-Голем: Оккультный детектив» (Joe Golem: Occult Detective). Составитель антологий коротких рассказов, в том числе «Захвати Ночь» (Seize the Night), «Темные Города» (Dark Cities), и «Новые Мертвецы» (The New Dead), и так далее. Автор и соавтор комиксов, видеоигр, киносценариев, руководил программой сетевого телевидения. В 2015 г. основал популярный книжный «Хэллоуин фестиваль Мерримак Вэлли». Родился и вырос в Массачусетсе, где по-прежнему и живет вместе с семьей. Его произведения номинировались на Британскую фэнтезийную премию, Премию Эйснера, и неоднократно – на премию Ширли Джексон. www.christophergolden.com.

Чарли Джейн Андерс. Ее последнее произведение называется «Город посреди ночи» (The City in the Middle of the Night). Она автор книг «Все птицы небесные» (All the Birds in the Sky), удостоенной премий Небьюла, Кроуфорда и Локус, и «Хорист» (Choir Boy), завоевавшей Литературную премию Лямбда, а так же новеллы «Бригада горняков отправляется на перерыв» (Rock Manning Goes For Broke) и сборника коротких рассказов «Шесть месяцев, три дня и еще пять» (Six Months, Three Days, Five Others). Ее короткие рассказы появлялись в Tor.com, Boston Review, Tin House, Conjunctions, the Magazine of Fantasy and Science Fiction, Wired Magazine, Slate, Asimov’s Science Fiction, Lightspeed, ZYZZYVA, Catamaran Literary Review, McSweeney’s Internet Tendency и множестве сборников. «Шесть месяцев, три дня…» удостоено премии Хьюго, а рассказ «Не вываливай обвинения, и я не подам в суд» (Don’t Press Charges And I Won’t Sue) получил премию Теодора Старджона. Кроме того, Чарли Джейн устраивает ежемесячные чтения Writers With Drinks, и вместе с Аннели Ньюиц ведет подкаст «Наше правильное мнение».

Майкл Маршалл Смит. Киносценарист и романист. Под собственным именем опубликовал девяносто коротких рассказов, и пять романов, в т. ч. «Только вперед» (Only Forward), «Запчасти» (Spares), «Один из нас» (One of Us) и Слуги (The Servants). Обладатель премии Филипа K. Дика, Международной Гильдии Хоррора, и Августа Дерлета, а также французской премии серии Боба Морена. Четыре раза удостаивался премии Британской фэнтези за короткий рассказ – больше, чем любой другой автор. В 2017 г. опубликовал повесть «Хана Грин и ее невыносимо обыденное бытие» (Hannah Green and her Unfeasibly Mundane Existence). Под псевдонимом Майкл Маршалл написал семь пользовавшихся международным успехом триллеров, в том числе цикл «Соломенные Люди» (The Straw Men), «Захватчики» (Intruders) – недавно вышедший на канале BBC американский сериал с Джоном Симмом и Мирой Сорвино в главных ролях – и «Ход Киллера» (Killer Move). Последний роман под этим псевдонимом называется «Мы Здесь» (We Are Here). Под новым именем Майкл Рутгер, в 2018 г. опубликовал приключенческий триллер «Аномалия» (The Anomaly). Сиквел «Одержимость» (The Possession), вышел в 2019. В настоящее время начал писать сценарий для телефильма по «Соломенным людям» (The Straw Men). Творческий консультант Корпорации Бланк, продюсерской компании Нейла Геймана. Живет в Санта-Крус, Калифорния, с женой, сыном и двумя кошками.

www.Michaelmarshallsmith.com;

eBooks: www.ememess.com; Twitter: @ememess;

Insta: @ememess.

Адам Стемпл (www.adamstemple.com) – писатель, музыкант, веб-дизайнер, и профессиональный картежник. Написал девять новелл, в том числе «Заплати волынщику» (Pay the Piper, вместе с Джейн Йолен), завоевавшую в 2006 г. премию Локус за лучшую книгу для молодежи. Энни Маккеффри назвала его «Певца Душ» одним из лучших дебютных произведений, которые читала.

Анджела Слэттер – автор мистических детективов о Верити Фассбиндер – «Бдение, Трупный свет, и Реставрация» (Vigil, Corpselight and Restoration), а также девяти сборников коротких рассказов, в том числе «Биттервудской Библии и прочие повествований» (The Bitterwood Bible and Other Recountings), она также написала «Печальное Пиршество: рассказы». Магистр искусств и доктором в области литературного творчества. Удостоена Всемирной премии фэнтези, Британской премии фэнтези, премии Дитмар, премии Австралийских теней и шести премий «Ауреалис». Дебютная повесть номинировалась на премию литературного Дублина. Ее произведения переведены на французский, китайский, испанский, японский, русский и болгарский языки. По ее новелле «Поле Финнегана» снимается фильм.

Лилит Сенткроу живет в Ванкувере, штат Вашингтон вместе с двумя детьми, двумя собаками, двумя кошками и библиотекой, текстов которой чего только нет.

Кристофер Фаулер – обладатель многочисленных премий, автор почти пятидесяти новелл и сборников рассказов, в том числе «Тайн Брайана и Мэй» (Bryant & May). К числу его повестей относятся «Мир-крыша» (Roofworld, Spanky), «Психовилль» (Psychoville), «Калабаш» (Calabash) и два тома мемуаров, «Разносчик газет» (Paperboy), удостоенный премии Зеленая Гвоздика, и «Киноман» (Film Freak). В 2015 г. получил премию «Кинжал в Библиотеке». Среди последних произведений – «Книга Забытых Авторов» (The Book of Forgotten Authors) и «Одинокий час» (The Lonely Hour).

Элисон Литтлвуд. В своей последней книге «Омела» (Mistletoe) она предлагает читателю святочную историю с привидениями. Э. Литтлвуд написала ее после повести «Вороний сад» (The Crow Garden) об одержимости нечистой силой, викторианских сумасшедших домах и спиритических сеансах. Среди ее книг особенно выделяются «Холодный Сезон» (A Cold Season), «Тропа, утыканная иглами» (Path of Needles), «Беспокойный дом» (The Unquiet House) и «Тайный народ» (The Hidden People). Несколько лет подряд короткие рассказы Э. Литтлвуд попадали в сборники года. Она получила премию Ширли Джексон за короткую прозу. Э. Литтлвуд живет в Йоркшире в доме со скрипучими дверями и кривыми стенами, вместе с партнером Фергусом, двумя очень приветливыми далматинцами и неуклонно растущей коллекцией авторучек.

www.alisonlittlewood.co.uk.

Тим Леббон, автор бестселлеров по версии The New York Times, родился в Южном Уэльсе. Опубликовал более сорока повестей, а также сотни новелл и коротких рассказов. Его последняя книга, завершающая трилогию «Реликвии» (Relics), называется «Край» (The Edge). Среди недавно написанного – «Молчание» (The Silence), «Семейный человек» (The Family Man), трилогия «Война ярости» (The Rage War), a также «Кровь четверых» (Blood of the Four), написанная вместе с Кристофером Голденом. Удостоен четырех британских премий за фэнтези, премии Брэма Стокера, премии Скрайб, был финалистом Всемирной премии фэнтези, премии международной Гильдии хоррора и премии Ширли Джексон. Произведения Т. Леббона вошли во многие сборники «Лучшее произведение года», a также в антологию «Лучший хоррор столетия». Фильм «Молчание» со Стенли Туччи и Кирнан Шипка в главных ролях вышел на Netflix в апреле 2019 г., a «Заплати призраку» с Николасом Кейджем в главной роли вышел к Хэллоуину 2015 г. Т. Леббон работает еще над несколькими проектам для телевидения и кино, в том числе по оригинальным сценариям «Время Игры» Playtime (вместе со Стивеном Уолком) и «Мой дом с привидениями». Узнать о Тиме больше можно на сайте www.timlebbon.net.

Марго Лэнеган написала две повести в жанре темного фэнтези – «Лакомый кусочек» (Tender Morsels) и «Невесты острова Роллрок» (The Brides of Rollrock Island) – и семь сборников коротких рассказов, последним из которых стал «Победить сестру в песне, и прочие истории» (Singing My Sister Down and Other Stories). «Фантомные конечности» (Phantom Limbs) и «Заблудившиеся летучие мыши» (Stray Bats) вышли в Small Beer Press. Вместе со Скоттом Вестерфельдом и Деборой Бианкотти работала над новой молодежной трилогией о супергероях (Zeroes). Ее работы удостоены четырех Всемирных премий фэнтези, девяти премий Ауреалис и пяти премий Дитмар, вошли в шортлисты премий Британской научно-фантастической ассоциации, Небьюла, Хьюго, Брэма Стокера, Теодора Старджона, Ширли Джексон, Международной Гильдии хоррора, японской премии Сейун. Марго Ланаган живет в Сиднее, в Австралии.

О составителях

Мэри О’Риган, автор и издатель, живет в Дербишире, трижды номинировалась на премию Британского фэнтези. Первый сборник «Зеркальное море» (Mirror Mere) опубликован в 2006 г.; второй «Во времена нужды» (In Times of Want), в 2016 г.; третий «Последнее привидение и другие рассказы» (The Last Ghost) – в 2019 г. Печаталась в ряде жанровых журналов в США, Британии, Канаде, Германии и Италии. Участвует в издании бестселлеров Hellbound Hearts, Mammoth Book of Body Horror, A Carnivale of Horror – Dark Tales from the Fairground, Exit Wounds и Wonderland, редактирует The Mammoth Book of Ghost Stories. Является сопредседателем Британского отделения Ассоциации писателей в жанре хоррора, в настоящее время организует в Британии StokerCon – первый престижный конвент этой ассоциации, который должен был пройти за пределами США, в Скарборо, в апреле 2020 г.

Пол Кейн, обладатель премий, успешный автор и составитель более чем девяноста книг – в том числе трилогии «Наконечник стрелы» (Arrowhead), о приключениях постапокалиптичного Робин Гуда), «Человек-бабочка и другие рассказы» (The Butterfly Man and Other Stories), «Сердца, устремленные к аду» (Hellbound Hearts), «Мамонтова Книга Телесного Ужаса» (The Mammoth Book of Body Horror) и «Оковы боли» (Pain Cages), бестселлер номер 1 на Amazon. Автор нескольких новеллизаций фильмов-триллеров. Исполняет обязанности сопредседателя Ассоциации писателей в жанре хоррор. Живет в Дербишире с женой, Мэри О’Риган, и другими родственниками. Подробнее о нем на сайте www.shadow-writer.co.uk.

Благодарности

Нам очень важно поблагодарить всех вас. Во-первых, всех авторов за вклад в наш сборник, во-вторых, Кэт Камачо и всю команду издательства Titan Books за помощь и поддержку. Спасибо Джеми Коуэну и всей нашей духовной родне, без которой… ну, и так далее.

Примечания

1

Introduction © Marie O’Regan and Paul Kane 2020.

2

Castle Cursed © Jane Yolen 2020.

3

As Red As Blood, As White As Snow © Christina Henry 2020.

4

Troll Bridge © Neil Gaiman 1993. Originally published in Snow White, Blood Red, edited by Ellen Datlow and Terri Windling. Reprinted by permission of the author.

5

Припев нескольких старинных песен, не имевший никакого смысла и просто удлинявший текст. Здесь и далее – прим. переводчика.

6

Серые крысы, пасюки.

7

Душители.

8

At That Age © Catriona Ward 2020.

9

Имеется в виду «Великолепная пятерка» – серия детских детективных книг английской писательницы Энид Блайтон.

10

Listen © Jen Williams 2020.

11

Henry and the Snakewood Box © M. R. Carey 2020.

12

Реально существующее растение. Ботаническое название: Piratinera guianensis. Свое название – снейквуд – это дерево получило из-за темных мелких пятен неправильной формы, напоминающих пятна на шкуре леопарда или на коже змеи с пестрой окраской.

13

Закон о чрезвычайных полномочиях, Нормативный акт, принятый Рейхстагом и утвержденный президентом Гинденбургом 24 марта 1933 года под давлением НСДАП. Закон отменял гражданские свободы и передавал чрезвычайные полномочия правительству.

14

Рассказ Уильяма Джейкобса (Владельцу обезьяньей лапки даются три желания, но за их исполнение и вмешательство в судьбу приходится платить огромную цену). Британский сериал-антология шел на канале Би-би-си в 1965–1973 годах.

15

Гейс (др.‑ирл. geis, гэльск. geas) – обязательство, запрет или табу, которое человек обязан исполнять.

16

Криптонит – вымышленное вещество, фигурирующее в основном в историях о Супермене. В наиболее известной форме это зеленое кристаллическое вещество, испускающее особую радиацию, которая ослабляет Супермена. Криптонит стал синонимом выражения «Ахиллесова пята».

17

Skin © James Brogden 2020.

18

Улица в Бирмингеме.

19

Faith & Fred © Maura McHugh 2020.

20

The Black Fairy’s Curse © Karen Joy Fowler 1997. Originally published in Black Swan, White Raven edited by Ellen Datlow and Terri Windling. Reprinted by permission of the author.

21

Wendy, Darling © Christopher Golden 2014. Originally published in Out of Tune, edited by Jonathan Maberry. Reprinted by permission of the author.

22

Барристер (англ. barrister от bar – барьер в зале суда, за которым находятся судьи), высшее звание адвоката в Великобритании.

23

Fairy Werewolf vs. Vampire Zombie © Charlie Jane Anders 2011. Originally published in Flurb: A Webzine of Astonishing Tales #11, edited by Eileen Gunn. Reprinted by permission of the author.

24

«Ярмарка Лилит» – женская музыкальная группа, а также странствующий музыкальный фестиваль, основанный канадскими музыкантами, проходивший летом с 1997 по 1999 гг. и возобновленный в 2010 г.

25

«Гунне Сакс» – больше не существующий лейбл, принадлежавший Джессике Макклинток, чья фирма производила одежду для молодых женщин. Название «Гунне Сакс» ассоциировалось с выпущенными в 1970-х гг. моделями в ковбойском, викторианском и эдвардианском стилях, в которых использовались материалы, популярные в конце XIX и начале XX вв. (набивной ситец, кружева и льняные ткани).

26

Классическое мясное блюдо юга Америки, готовится в течение 5–6 часов с добавлением томатного пюре, молотой зиры, перца Чили, молотого черного или кайенского перца, сушеного кориандра или базилика, виски (годятся также ром, текила, коньяк), лука и чеснока. Мясо разделяется на отдельные волокна и подается в таком виде.

27

У этого овоща очень много названий, одно из которых – бамия.

28

«Женаты… с детьми» – американский комедийный телесериал, действие которого разворачивается в Чикаго. С 1987 по 1997 гг. снято 262 серии. 8 раз номинировался на премию «Эмми» и 7 раз на «Золотой глобус».

29

Пьютер – сплав олова с другими металлами.

30

Сэр Кеннет Чарльз Брана (род. 10 декабря 1960 г.) – британо-ирландский актер театра и кино, кинорежиссер, сценарист и продюсер.

31

Ликер, который изобрел Мартин Вилкис в 1874 году в Новом Орлеане. Благодаря сложному рецепту, который насчитывает более ста компонентов, обладает чрезвычайно приятным фруктовым вкусом с множеством оттенков. Формально является ликером, однако его называют ликерным виски или «фруктовым» бурбоном.

32

Лейтенант Тео Коджак – главный герой телесериала о работе нью-йоркской полиции, очень популярного в 1970-е гг.

33

«Сайнфелд» – американский комедийный телесериал на канале NBC (1989–1998 гг.).

34

Северо-ирландский автор-исполнитель, известный «рычащей» манерой исполнения и гибридом фолк-музыки с американскими стилями – блюзом, соулом, джазом и госпелом. Талантливый мультиинструменталист, играет на гитаре, клавишных, ударных, саксофоне и губной гармошке. Для его творчества музыковеды изобрели термин «кельтский соул». Рыцарь-бакалавр ордена Британской империи.

35

Бетти Буп – персонаж рисованных мультфильмов, созданный Максом Флейшером. В 1932–1939 гг. студия Paramount Pictures выпустила 99 короткометражных черно-белых мультфильмов о Бетти Буп.

36

Сара Энн Маклахлан – канадская певица, автор песен, лауреат премии Грэмми, известна эмоциональным настроем своих баллад.

37

Американская рок-группа, созданная в Калифорнии в 1983 г.

38

Американский музыкант, певец, автор песен, рэпер и актер, лид-вокалист рок-группы Red Hot Chili Peppers.

39

Look Inside © Michael Marshall Smith 2013. Originally published in Fearie Tales: Stories of the Grimm and Gruesome, edited by Stephen Jones. Reprinted by permission of the author.

40

Little Red © Jane Yolen and Adam Stemple 2009. Originally published in Firebirds Soaring: An Anthology of Original Speculative Fiction, edited by Sharyn November. Reprinted by permission of the authors.

41

Яркая Радуга – персонаж серии мультфильмов компании Hallmark. Яркая Радуга впервые появилась на экране в 1984 году.

42

Маленькая Рыжая (исп.).

43

New Wine © Angela Slatter 2020.

44

«Справедливая торговля» (англ. Fair trade) – общественное движение за справедливые стандарты международного трудового, экологического и социального регулирования. Обращает особое внимание на экспорт товаров из развивающихся в развитые страны.

45

Джон Уик – герой американского триллера, роль которого исполнял Киану Ривз, наемный убийца в отставке мстящий за убийство собаки, оставленной ему недавно скончавшейся женой.

46

«Грейхаунд оф Америка» – Национальная автобусная компания, обслуживающая междугородние и трансконтинентальные пассажирские маршруты. На эмблеме изображена бегущая борзая.

47

Американская фирма, мировой производитель и продавец верхней одежды и обуви. Основана в 1952 г эмигрантом Натаном Шварцем, выходцем из Одессы.

48

Haza and Ghani © Lilith Saintcrow 2020.

49

Hated © Christopher Fowler 1995. Originally published in Flesh Wounds. Reprinted by permission of the author.

50

Небольшой брусок темного камня, используется для определения пробы благородных металлов.

51

The Merrie Dancers © Alison Littlewood 2020.

52

В фольклоре Шетландских и Оркнейских островов троу – местное название волшебного народа, наподобие британских фейри.

53

Шелки или селки – мифические существа из шотландского и ирландского фольклора, морской народ, прекрасные люди-тюлени, добрые, нежные, грациозные, с карими глазами. Тюленьи шкуры позволяют им жить в море, однако время от времени они должны выныривать, чтобы подышать воздухом. Согласно некоторым источникам, селки – потомки людей, изгнанных в море за свои проступки. Вот почему их так тянет на сушу.

54

Йоль – праздник середины зимы у германских народов, день зимнего солнцестояния, один из праздников Колеса года.

55

Again © Tim Lebbon 2020.

56

The Girl From The Hell © Margo Lanagan 2020.

57

«Рододендрон – убийца сельской местности», http://www.countrysideinfo.co.uk/rhododen.htm.

58

Castle Waking © Jane Yolen 2020.

Content

Мари О’Риган, Пол Кейн
Проклятие или дар

Введение. Про́клятые

Про́клятый замок

Красна как кровь, бела как снег

Мост Тролля

В таком возрасте

Слушай

Генри и Ларец из Змеиного дерева

Кожа

Фейт и Фред

Проклятие черной феи

Милая Венди Дарлинг

Фея-Оборотень против Вампира-Зомби

Загляни внутрь

Маленькая Рыжая…

Новое вино

Хаза и Гхани

Ненавистный

Веселые Плясуны

Опять

Девица из ада

Замок Пробуждающийся

Об авторах

О составителях

Благодарности

Примечания