Сергей Сергеевич Тармашев

Крах иллюзий. Каждому своё. Книги первая и вторая

© Тармашев С.С., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Каждому своё

Пролог

«К 2108 году по летоисчислению Древних сотрясавший цивилизацию энергетический кризис достиг своего пика. Месторождения нефти и газа, являвшиеся кровью и воздухом экономики той эпохи, были опустошены повсеместно. Единственный глубоководный шельф, где ещё оставалась нефть, находился на дне водного бассейна, именуемого Древними Тихим океаном. Согласно многостороннему межправительственному договору, месторождение разрабатывалось совместно несколькими наиболее влиятельными государствами на политической арене той эпохи. Однако шельф служил причиной постоянных политических споров. Из найденных и изученных файлов Древних следует, что летом 2111 года на месте разработки вспыхнул вооружённый конфликт. Не сохранилось данных о том, что послужило причиной, но точно известно, что 29 августа 2111 года цивилизация Древних уничтожила сама себя в огне всепланетной ядерной войны. День Великой Катастрофы положил начало отсчёта современной системе летоисчисления».

Цитата из общеобязательного образовательного курса Корпорации по Древней истории, сохранённого в архивах Департамента Истории Академии Наук Содружества Людей

29 августа 2111 года, суббота, Москва, Плющиха, 17 часов 15 минут

На голографическом экране бытовой телевизионной панели изображение неподдельно встревоженного ведущего вновь сменилось картинкой со спутника, и Антон жадно впился взглядом в транслируемую картину: посреди бесконечной океанской глади множество боевых кораблей под флагами Китая и стран Арабской Коалиции в боевом построении двигались в сторону Шельфа ООН. Искорёженные конструкции нефтедобывающих платформ, разбитые вчерашней ядерной атакой террористов, были практически не видны на двенадцатимильном расстоянии, и видеорежиссёр новостного агентства выделил их контуры тонкими окружностями. Камеры спутника изменили ракурс, приближая район Шельфа, и на экране крупным планом возникла последняя нефтедобывающая платформа, единственная уцелевшая в ходе вчерашнего штурма. Океаническая поверхность вокруг неё кишела кораблями США. Пошла панорамная трансляция, демонстрирующая зрителю боевые порядки американских флотов, и изображение несколько раз задерживалось на группах кораблей стран НАТО, занимающих позиции возле них. Объединённый флот НАТО был готов к бою, и комментатор в студии без устали подчеркивал факт взятия натовцами на прицел приближающиеся флоты китайцев и арабов. Судя по всему, приближающихся это не останавливало, и они были полны решимости положить конец своеволию США.

– Согласно нашим данным, получаемым в реальном времени от мониторинговых служб ООН, – голос комментатора стал ещё напряжённее, – флоты Китая и Арабской Коалиции тридцать секунд назад вошли в двенадцатимильную зону безопасности Шельфа ООН! Срочное сообщение! Командующий флотом НАТО потребовал немедленного прекращения продвижения и возврата флотов на исходные позиции, обещая в случае неповиновения выполнить приказ Конгресса и уничтожить нарушителей! Флоты Китая и Арабской Коалиции не изменили курс! Мы следим за развитием событий!

– Папа! – пятилетняя Амина настойчиво потянула Антона за руку с коммуникатором на запястье, требуя воспользоваться имеющейся в нём функцией переключения каналов. – Я хочу мультики!

– Амина, зайка, посмотри мультики в детской, – ласково попытался отбиться Антон, улыбаясь дочурке и косясь на телеэкран. – Папа смотрит важные новости!

– Меня Давид выгнал! – не получив желаемого, Амина немедленно насупилась, и её лицо приняло плаксивое выражение. – Он смотрит кино! – Дочурка захныкала. – Хочу мультики-и-и!

– Давид! – Антон повысил голос, чтобы вечно зависающий в беспроводных наушниках сын его гарантированно услышал. – Пусти Амину посмотреть мультфильмы! Ты уже большой, будь мужчиной, позаботься о сестрёнке!

– Она достала со своими мультиками! – из соседней комнаты донёсся возмущённый детский голос. – С утра от телика не отходит! Я тоже хочу на широком экране посмотреть, сама пусть через планшет смотрит!

– Давид! – возмущённая реплика жены прервала речь сына. – Как тебе не стыдно! Амина ещё совсем маленькая! Ты должен ей уступить! Тебе уже восемь лет, ты обязан её защищать, а не обижать!

– Ну, мам! – возмущённо воспротивился сын. – Это же новый сезон «Космических рейнджеров»! Мировая онлайн-премьера! Пять минут до начала! Я хочу посмотреть!

– Потом посмотришь! – в голосе жены зазвучало раздражение, и она направилась из гостиной в детскую. – Никуда твои «Рейнджеры» из интернета не денутся! Пусти сестру к экрану немедленно! Амина, зайка! – Дилара выглянула из детской и поманила к себе дочурку. – Иди смотреть мультики!

Амина издала радостный возглас, мгновенно забывая об отце, и довольная побежала к матери.

– Ну, мам! – из зала сына видно не было, но судя по дрожащему голосу, Давид пребывал в крайней степени страданий от чёрной несправедливости. – Это же премьера! Все наши посмотрят, а я – нет! Через час надо будет комменты постить, и все поймут, что я не смотрел! Я чё, хуже всех?!

– Ты лучше всех, милый! – Дилара немедленно сменила гнев на милость и демонстративно повысила голос: – Сходи к папе, пусть он поможет тебе, как мужчина мужчине! В зале отличная видеопанель, очень дорогая, такая не у всех наших родственников есть даже в Москве! Неужели папа позволит любимому сыну опозориться перед друзьями?!

Крыть тут было нечем, и Антон спрятал тяжёлый вздох. Дилара всё равно добьётся своего, она в семье главная, хоть и мусульманка. Вообще поначалу их знакомства, ещё до свадьбы, всё было наоборот, но что греха таить, Антон сам отказался от лидерских позиций. Он вырос без отца в обществе матери и её таких же одиноких подружек и, сколько себя помнил, всё время главной в семье была женщина, и женское слово для него являлось законом. В итоге Антон быть лидером не привык, а в общении с прекрасным полом всегда был мягок и уступчив, но именно это в своё время и покорило Дилару. И в отличие от его прежних подружек, бросавших Антона за его излишнюю, с их слов, мягкотелость, её это не смутило. Тем более что защищать женщину от мнимых угроз, что якобы является обязанностью настоящего мужчины, в двадцать втором веке приходится разве что в комментах соцсетей, а с этим Антон справлялся блестяще. К тому же у Дилары полно братьев, те ещё джигиты, кому хочешь физиономию разукрасят, стоит лишь позвонить. Примчатся толпой меньше чем за час, и два раза просить не придётся. И это очень хорошо, потому что полудикая брутальность мачо претила тонкой душевной организации Антона, убеждённого сетевого интеллигента и интеллектуала с престижным образованием.

Собственно, благодаря образованию они и познакомились. От деда, согласно семейным архивам некогда являвшегося удачливым бизнесменом, матери Антона досталась далеко не самая посредственная квартира на Плющихе. Однако в силу легкомысленности потомков, это было почти всё, что осталось ей от богатого родственника. Помимо квартиры в центре мать дала Антону отличное образование, благодаря ей он отучился в Бауманке и получил диплом инженера-механика, а эта профессия сейчас, на фоне нефтяного кризиса, оплачивается очень высоко. Девять лет назад, сразу после выпуска, Антон устроился в крупную московскую коммерческую фирму, занимающуюся поставками профессионального оборудования для систем связи и коммуникаций, принадлежащую дяде Дилары, там и произошла их первая встреча. Дилара была старше Антона на пару лет, уже год работала в головном офисе и отлично разбиралась в семейном бизнесе. Начальство поручило ей ввести новичка в курс дел, но их рабочие отношения быстро переросли в нечто большее, и летом того же года Дилара осчастливила его сообщением о своей беременности. Родственники жены устроили свадьбу с национальным размахом, после чего отправили молодожёнов в средиземноморский круиз, за время которого за свой счёт сделали в изрядно подуставшей квартире Антона шикарный ремонт. И даже подарили его матери отдельную квартиру в престижных новостройках Новой Москвы.

К сожалению, матери оказалось нелегко найти общий язык с Диларой, и она пожелала жить отдельно от молодожёнов. Дилара отнеслась к её решению с чуткостью, потому что прекрасно всё понимала. Судьба матери-одиночки, вынужденной пробивать себе жизненный путь наперекор трудностям и недоброжелателям, наложила на мать тяжёлый отпечаток. Постоянный и многолетний приём успокоительных привёл к развитию у неё зависимости, и в одно трагическое утро она так и не проснулась. Антон тяжело переживал смерть матери, и без помощи Дилары вряд ли бы смог справиться с охватившей его депрессией. Только благодаря заботливости жены он пережил всё это, и потому вполне справедливо считал, что сам Всевышний передал его из ласковых материнских рук в любящие объятия Дилары. Поэтому оспаривать лидерство жены он никогда не пытался, и не только потому, что не умел. Просто причин не было.

– Папа! – Раздосадованный Давид с неизменными наушниками на голове вышел из детской, на ходу открывая одно ухо. – Мама посадила Амину за мою видеопанель смотреть эти тупые мульты! А через четыре минуты начинается мировая онлайн-премьера седьмого сезона «Космических рейнджеров»! Почему мы не поехали на выходные к деду? Я бы там с братьями сейчас это смотрел! Не хочу с планшета смотреть, это для неудачников, у которых голографии нет! Можно, я посмотрю на твоём экране? А то все наши посмотрят, один я как лох!

– Смотри, – разрешил Антон. – Через три минуты переключим.

Не страдать же ребёнку. Обычно на уик-энд Дилара с детьми уезжала на Рублёвку, где у её отца имелся коттедж, в котором на выходные собиралось всё их многочисленное семейство. Детям у деда нравилось, там у них всегда имелась компания сверстников, а вот Дилара от дальних поездок была не в восторге. Москва переполнена, только в черте города живёт более двадцати миллионов жителей, и переход на электрические автомобили никак не уменьшил интенсивность транспортного потока. Наоборот, с тех пор как мировая промышленность переориентировалась на электромобили, их бюджетные модели заполонили дороги. В пятничные вечера город стоит в ужасных пробках, а пользоваться услугами аэротакси Дилара не любит, её и Амину в вертолёте преследует морская болезнь. Вчера в офисе после рабочего дня отмечали день рождения одного из сотрудников, все задержались, и Дилара воспользовалась этим предлогом, чтобы отменить сегодняшнюю поездку в загородный дом отца. Антон остался доволен, не пришлось париться по пробкам, а вот маленький Давид лишился компании двоюродных братьев. Поэтому ничего страшного не будет в том, чтобы уступить сыну видеопанель, ребёнок не должен чувствовать себя обделённым. Дилара всегда так говорит, а она знает толк в воспитании, у её родителей пятеро детей, из которых трое сыновья.

К тому же, как Антон и прогнозировал, никаких залпов и прочего кровопролития на Шельфе ООН не последовало. Флоты продолжали сближаться, но всё происходило в мирном режиме, лишь в отдельном окне, транслирующем заседание Совбеза ООН, представители Пекина и Тегерана зачитывали свои заявления с требованием передачи Шельфа под контроль представителей ООН. Ещё один ядерный конфликт никому не нужен, память о ядерной бойне, которой завершилось столкновение Индии и Пакистана за газовое месторождение три года назад, непреодолимо сильна. В тот роковой день за три часа погибли девять миллионов человек и само месторождение. С тех пор в мире бряцанье ядерным оружием резко приутихло, хотя самые впечатлительные бросились покупать места в различного рода противоатомных бункерах. Спрос, как известно, рождает предложение, и за предприимчивыми бизнесменами дело не стало. Сейчас кто только не предлагает бункера на любой вкус, от персональных защитных убежищ, закапываемых на приусадебном участке прямо во дворе частного дома, до строительства настоящих подземных апартаментов для целой семьи. К услугам самых богатых или самых глупых имеются даже правительственные программы, причём едва ли не в каждой цивилизованной стране.

Даже у нас в России отгрохали два огромных бункера, «Подземстрой-1» в новгородских землях и «Подземстрой-2» под Новосибирском, детища миллиардера Шрецкого с тридцатипроцентным госучастием. Самый богатый человек России может себе позволить действовать с размахом. Правда, судя по многочисленным изображениям и отзывам в сети, «Подземстрой-1» невелик и на громкое звание стратегического бункера государственного масштаба претендовать не может, скорее, он являлся для Шрецкого своеобразной пробой пера. Три уровня на километровой глубине, один из которых технический, компактные, пожалуй, даже слишком, номера для проживания, способные принять порядка двух-трёх тысяч жильцов, кажется. Секрета из «Подземстроя-1» никто не делал, фото в интернете полно, и особых иллюзий на тему тамошнего комфорта питать не приходится. Больше похоже на общежитие казарменного типа с общественными санузлами на этаже. Лично Антон такое бы никогда не купил, будь у него свободная сумма нужного размера.

Зато «Подземстрой-2» – это, ни больше ни меньше, фешенебельный подземный курорт на глубине то ли трёх километров, то ли ещё глубже. Словом, там, куда не достанут специальные противобункерные ядерные заряды, созданные для разрушения подземных убежищ. Роскошные номера ВИП-уровня поражали воображение даже искушённых ценителей. Собственный бассейн в личных апартаментах можно встретить не в каждом отеле с мировым именем. Всё по последнему слову техники и дизайна. Экзотические рестораны, казино, два клуба, голографические кинотеатры, биофермы, производящие продукты под собственным товарным знаком, есть даже устрицы своего разведения. Спа-салоны, лечебные центры биорегенеративного омоложения, собственный медико-научный центр с учёными из Новосибирского Академгородка. Через пару лет обещают добавить горнолыжный курорт на горе, под которой вырыли бункер. Грандиозный проект, отгроханный с размахом. Неудивительно. Это же бизнес, он должен приносить прибыль, а какая прибыль от примитивной общаги под землёй? Вот Шрецкий и подошёл к противоатомной проблематике с размахом и креативом. Но цену за тамошние апартаменты Щрецкий заломил заоблачную, и Антон решительно не понимал, кто, будучи в здравом уме, будет платить такие деньги за то, что на самом деле никогда не пригодится. Большинство сетевых комментаторов сходилось на том, что продать жилплощади в «Подземстрое-2» Шрецкому не удастся, и в конце концов он переведет бункер на гостиничную модель. Потусоваться недельку в условиях подземной экзотики за разумную стоимость желающие найдутся.

Однако, судя по сообщениям в сети, желающих купить подземные апартаменты оказалось немало. И непохоже, что это фейк, устроенный рекламщиками Шрецкого. Слишком уж авторитетные люди отписываются в соцсетях о планах приобрести там жильё. Основная масса желающих ждёт открытия, чтобы получить скидки. Официально «Подземстрой-2» должен открыться завтра, обещают даже присутствие Президента, но продажи ведутся с самого начала строительства. Вроде продано уже немало, а после сегодняшних событий поток желающих просто хлынет, это уж точно.

На экране новостное агентство прекратило трансляцию из акватории Шельфа и сосредоточилось на заседании Совбеза ООН, тщательно смакуя обмен взаимными выпадами представителей различных заинтересованных сторон. Попутно комментатор в студии напоминал зрителям хронологию событий. Всё началось с того, что последнее в мире месторождение нефти, расположенное на тихоокеанском шельфе и совместно эксплуатируемое странами – участницами ООН, было захвачено террористами. Месторождение было хоть и единственным, но поистине грандиозным, его запасов, по подсчетам аналитиков, должно было хватить всему миру почти на десять лет, и наличие у террористов ядерных зарядов привело международную общественность в ужас. Террористы угрожали опустить их на дно, зарыть в грунт и уничтожить само месторождение. Пока Совбез ООН решал, как достичь компромисса с террористами, США единолично, не ставя никого в известность, предприняли штурм Шельфа. В ходе которого террористы сумели взорвать один из двух ядерных зарядов и уничтожить восемь из девяти добывающих платформ. Однако благодаря высокопрофессиональным действиям спецслужб США, непосредственно резервуар месторождения не пострадал. Штаты захватили Шельф и объявили о неспособности ООН обезопасить единственное в мире месторождение, от которого зависит экономика всей цивилизации. И заявили, что берут это тяжёлое бремя на себя. С тех пор там сосредоточено несколько штатовских военных флотов, и американцы никого не пускают в двенадцатимильную зону Шельфа под предлогом проведения спецоперации по поиску уцелевших террористов, которые могли выжить в ходе штурма.

Решение США вызвало бурю возмущения во всем мире, Китай даже обвинил американцев в инсценировке террористического захвата с целью узурпации Шельфа. Все наперебой требовали от Штатов вернуть месторождение, но США и ухом не повели. Антон был уверен, что и не поведут, зачем сверхдержаве идти на поводу у неудачников разного масштаба! Тем более что Россия с самого начала не стала дёргаться, недаром наш Президент с первого дня своего президентства взял курс на улучшение отношений со Штатами. Мы совместно строим двенадцатую по счету секцию МКС и вторую очередь посёлка на Луне. Зачем портить отношения с США сейчас, если через десять-пятнадцать лет, когда на Луне завершится строительство суперсовременных шахт по добыче Гелия-3, основными его поставщиками будут именно Штаты и Россия? Правда, строительство на Луне постоянно буксует, там какие-то вечные чуть ли не полумистические трудности, но в любом случае это лишь вопрос времени. И наш Президент вполне объяснимо не полез в конфликт очертя голову. А вот наши давние союзники, Китай и Арабская Коалиция, полезли с удовольствием. У них Лунных шахт нет, за последний век Штаты сделали всё, чтобы отжать их от Луны, и рассчитывать на справедливый раздел лунных ресурсов союзникам не приходится. Вот они и используют в своих интересах любую возможность отхватить у США хотя бы какой-то кусок мирового пирога.

И узурпация Штатами Шельфа ООН стала превосходным предлогом. Впрочем, не только для Пекина с Тегераном. Мир давно разделился надвое: на тех, кто сотрудничает с США и ненавидит их тайно, и на тех, кто не сотрудничает с США и ненавидит их открыто. Вторых стало особенно много после того, как национальные запасы нефти всех стран иссякли. Так что сейчас возмущения Пекина и Тегерана как никогда ранее нашли благодатную почву. Пожалуй, за всю историю ООН их впервые поддерживает большинство стран-участниц. Только США и их союзникам наплевать на всякий мелкий сброд, потому что совокупная мощь НАТО превосходит всех остальных как в военном, так и в экономическом плане. Однако недовольных это не останавливает, и конфликт с самого начала принял крайне резкие формы. В Китае вообще объявили мобилизацию, объявили, что не признают узурпацию Шельфа Штатами, и объявили, что отправляют на облёт два своих самолёта согласно нормам Совбеза ООН, установленным ещё до атаки террористов. Американцы немедленно их сбили, оба пилота погибли, и это вызвало бурю протестов. Россия и Тегеран, верные союзническому долгу, выслали по кораблю для проведения спасательной операции, так, по крайней мере, гласили официальные сообщения. Но флоты США нанесли по ним массированный удар и разнесли в щепки за секунды.

После этого протесты мгновенно переросли в бурю ненависти и праведного негодования. Посольства США в странах Арабской Коалиции подверглись нападениям, в Тегеране толпа взяла здание штурмом и жестоко расправилась со всеми, кто там был. В ответ на это США пригрозили всем применением силы и выслали своих военных на охрану всех посольств. Только не все страны их пропустили, а после ситуация и вовсе раскалилась до предела: Китай и Арабская Коалиция послали свои флоты к Шельфу и пообещали открыть огонь на поражение в случае новых актов агрессии со стороны США. Штаты заявили, что лишат все страны, чьи корабли или самолёты нарушат двенадцатимильную зону Шельфа, прав на участие в разработке месторождения. Пекин выступил с предложением лишить США членства в ООН, в ответ на что Штаты официально обратились за помощью к союзникам по НАТО, наверняка неофициально пообещав им выгодно пересмотреть существующие квоты на добычу нефти с Шельфа. Натовцы поспешили выполнить союзнический долг, и в итоге в районе Шельфа всё кишит военными флотами всех стран, хоть сколь-нибудь заметных на мировой политической арене. Эксперты заявили, что чаши весов в зоне конфликта уравновесились. А после того как Президент России выступил с заявлением, что Россия будет верна союзническому долгу и в случае агрессии окажет помощь союзникам, но боевые корабли Российского флота не будут пересекать границы двенадцатимильной зоны, то есть фактически отмежевался от Пекина и Тегерана и отказался от силовых действий, все в один голос заявили, что позиция НАТО на Шельфе не имеет равных, даже несмотря на серьёзное численное превосходство сил Китая и Арабской Коалиции.

Выпуск новостей прервался на рекламу, и Давид немедленно поинтересовался:

– Папа, уже можно переключать? Две минуты осталось! На фига тебе эта реклама?

– Переключай, – сдался Антон, с улыбкой глядя, как сын орудует собственным коммуникатором.

Молодёжь сейчас будто рождается подкованной в области управления современными высокотехнологичными девайсами. Схватывают на лету! Восьмилетний Давид в некоторых тонкостях последних программных обновлений для персональных коммуникаторов разбирается лучше него, дипломированного инженера-механика со стажем! Молодец! Весь в отца!

– Шайтан! – Чёрные глаза сына недовольно сверкнули, и Давид непроизвольно почесал смоляную курчавую шевелюру. Официальный портал сериала демонстрировал краткую подборку последних заявлений членов Совбеза ООН. – И здесь эти новости! Две минуты до мировой премьеры, а они всякую фигню показывают!

– Это не фигня, сынок, – наставительно произнёс Антон. – Это нефть. Сейчас важнее ничего нет. Из-за неё вспыхнул серьёзный международный конфликт.

– Да кому она нужна?! – вспылил сын. – Автомобили давно на электромоторах ездят! Нам в школе говорили, что скоро самолёты на альтернативное топливо переведут, а сейчас на короткие расстояния дирижабли нормально летают, и самолётов не надо. Вон, Вахтанг с родителями летал в Европу, говорит, прикольно! Чего они за эту нефть кусаются? Бензин уже на фиг никому не нужен!

– Нефть – это не только бензин, – Антон принялся за объяснения. – Нефть – это одежда, медицина, промышленность, товары, это практически всё! Твои кроссовки сделаны из нефти! Бензин и прочее топливо лишь пятьдесят процентов того, что делается из нефти. Остальные пятьдесят процентов – это чуть ли не половина нашей жизни! Пластмассы делают из нефти. Каучуки, резины, гудрон, полиэтилен, моющие средства, лаки, растворители, красители, удобрения, пуговицы, игрушки, пластиковые бутылки – огромное множество всего! Пластиковая бытовая техника, пластиковые элементы автомобилей, пластиковая мебель, посуда, обувные подошвы, синтетические ткани! Нейлон, акрил, лайкра, полиэстер – это всё из нефти. Ещё из нефтепродуктов делают белок, который употребляется в производстве пищевых продуктов, им заменяют белок животного происхождения. В медицине нефть тоже играет важную роль! Аспирин – лекарство из нефти. Некоторые антисептики, например стрептоцид и сульфадимезин, тоже производятся из нефтяных компонентов. Наша мама вообще никогда не расстаётся с нефтью! Потому что нефть – это не только её колготки с лайкрой, холодильник, посудомоечная машина вместе с моющими средствами, но ещё косметический карандаш, тени для век, лак для ногтей, бижутерия и большая часть ароматов, применяющихся в изготовлении парфюмов. И это далеко не полный перечень всего того, что производится из нефти, сынок! Поэтому сейчас так сильно скачут цены на множество товаров в самых разных областях жизни. Многие изделия из нефти просто нечем заменить…

– Э-э-э! – довольный возглас сына прервал его рассказ. – Началось! Наконец-то!

Информационная вставка завершилась, и портал начал трансляцию сериала. На экране замелькали известные всему миру видеовставки с брендами и товарными знаками гигантов видеоиндустрии шоу-бизнеса, и Давид запрыгнул в свободное кресло, нетерпеливо ёрзая на слишком широком для восьмилетнего ребёнка сиденье. Перед самым началом непосредственно фильма, как положено, запустили рекламу, и сын что-то неразборчиво и зло пробурчал не по-русски. Антон напрягся, не иначе сын нахватался от двоюродных братьев каких-то ругательств, надо будет сказать Диларе, пусть проведёт с ним беседу. Самому Антону делать этого смысла не имеет, он всё равно не понимает, что бормочет сын. Вдруг в этом нет ничего крамольного? Отругать ребёнка ни за что означает нанести вред хрупкой детской психике. Но меры профилактического характера принять необходимо. Антон встал с кресла и направился в детскую. Дилара сидела на диване перед голографической видеопанелью с довольной Аминой на руках и бросила на входящего мужа суровый взгляд, мол, не мешай ребёнку смотреть мультфильмы, а то опять начнутся капризы. Антон осторожно проскользнул вдоль стены к дивану, сел рядом с женой и негромко сообщил:

– Давид опять бормочет что-то не по-русски, когда раздражён. Что-то грубое! Дорогая, ты не могла бы поговорить с ним? В его возрасте пользоваться ругательствами недопустимо!

– С чего ты взял, что он использует ругань? – недовольным шепотом возразила Дилара. – Ты же не знаешь языка!

– Я предположил, – оправдался Антон. – По выражению его лица. Он был раздражён!

– Это у вас, у русских, принято материться чуть что! – одёрнула его жена. – У нас такого нет!

– Но ты могла бы уточнить, – дипломатично возразил Антон. – На всякий случай. Восьмилетний ребёнок может поддаться эмоциям. Раз уж на это способны твои братья, которым за тридцать…

– Я поговорю с Давидом! – оборвала его Дилара, раздражённо поморщившись. – Всё, иди, не мешай дочке смотреть любимые мультфильмы!

Антон привычно подчинился, но не успел покинуть детскую, как из зала раздался возмущённый голос сына:

– Что за фигня?! Опять эти тупые новости врубили, шайтан их всех задери!

– Давид! Я же запретил тебе пользоваться такими выражениями! – Антон заспешил к сыну, но невольно остановился на пороге, увидев сменившее детский сериал новостное включение.

Экран показывал картину настоящего побоища: корабли, охваченные пламенем и клубами густого дыма, корабли, разорванные на части и стремительно тонущие, корабли, неестественно зарывшиеся в воду. Море вокруг было усеяно спасательными плотами и пытающимися выжить людьми.

– Экстренное сообщение из зоны конфликта! – захлёбывался словами комментатор. – Три минуты назад флот НАТО нанёс удар по передовым кораблям флотов Китая и Арабской Коалиции! Ещё нет данных о потерях, но и так видно, что они огромны, спасательные суда срочно пытаются оказать помощь выжившим. – Внезапно голос комментатора перешёл почти на крик: – Только что нами получено сообщение: Флоты Китая и Арабской Коалиции нанесли массированный ответный удар…

– Это реклама нового фильма? – Давид заинтересованно разглядывал спутниковую трансляцию разгорающейся в Тихом океане бойни. – Клёво! Я хочу посмотреть! Пап, как называется?

– Я пока не знаю, – Антон попытался переключить канал, чтобы не испугать ребёнка, но на всех основных видеопорталах транслировали картину побоища у Шельфа. – Надо будет поискать в сети…

– Не переключай! – запротестовал Давид. – Круто же! Давай посмотрим!

– Потом посмотришь, когда выйдет! – раздался рядом голос жены. Дилара стояла за спиной у Антона и тыкала пальцем в сенсор персонального коммуникатора. Новости на экране сменились поисковой страницей сетевого браузера: – Сейчас смотри «Рейнджеров»!

Давид немедленно принялся возиться с голосовыми запросами, требуя от поисковика вернуть на экран портал любимой онлайн-трансляции и попутно пытаясь выяснить, когда продолжат показывать сериал. Дилара подошла к мужу вплотную и прошипела на ухо:

– Перестань показывать ему резню! Он ещё слишком маленький! У них и так на уме одни видеоигры со стрелялками! Он должен думать об уроках, а не о драках и побоищах!

– Это прямое включение с Шельфа ООН! – тихо попытался оправдаться Антон. – Его показывают по всем новостям! Они прервали сериал ради этого!

– Мне пофиг! – огрызнулась Дилара. – Я сказала – никакой резни! Мне братьев хватает! Понял?

– Да, дорогая, – не стал препираться Антон. – Я прослежу, чтобы он не лазил по новостям.

– Вот и проследи! – Дилара оглянулась на детскую комнату, из которой донёсся голос Амины, зовущей маму. – Да, зайка моя! Я уже иду! – Жена направилась к дочурке, бросая ему на ходу: – И проверь, как он сделал домашнее задание!

– Домашнее задание на выходные не задают, – тихо хихикнул ей вслед Антон, и отец с сыном понимающе перемигнулись, словно два шпиона. В этот момент на экране вновь появился портал онлайн-трансляции. Изображения из зоны конфликта уже не было, комментатор в студии новостного агентства пообещал держать зрителей в курсе событий, и супермодный детский сериал продолжился.

Антон удовлетворённо выдохнул, ушёл в гостиную, взял с журнального столика электронный планшетник и опустился на диван. Новости вполне можно смотреть и на компактном устройстве. Отсутствие голографических технологий этому не помеха. Особенно сейчас, когда вся семья занята своими делами, и он может спокойно заняться собственным досугом. Однако ничего нового информационные агентства не сообщали. Похоже, военные всех стран – участниц конфликта, не сговариваясь, заблокировали доступ к спутникам, наблюдающим за зоной Шельфа. К этому выводу пришла интернет-общественность на международных форумах, бурно обсуждавших произошедшее. Голосовые комментарии ежеминутно поступали тысячами, и Антон с головой ушёл в изучение вспыхнувших дебатов. Ничего особо толкового никто не говорил, в основном обмен взаимными упрёками и оскорблениями. Тролли разжигали панику, пророча очередной конец света, и делали это, как всегда, слишком толсто. Эксперты строили различные предположения, политики обсуждали последствия и делали громкие заявления, официальные лица разных государств призывали сохранять спокойствие и обещали в скором времени заявления от первых лиц. Тем временем ритейлеры немедленно запустили контекстную рекламу персональных убежищ и товаров для выживания. Короче говоря, начался всплеск бизнес-активности, который случался всякий раз, как только какой-нибудь очередной конфликт в той или иной точке земного шара переживал пик кровавой активности. Ничего нового.

В ожидании правительственных заявлений Антон коротал время за обсуждением происходящих событий, сидя одновременно в трёх самых известных социальных сетях, и с блеском подавлял своей аргументацией менее интеллектуальных оппонентов. Особенно досталось какому-то неудачнику, заявившему, что он-де, бросает всё и бежит собирать вещи, чтобы в случае чего быть готовым заявиться в ближайшее бомбоубежище, так сказать, во всеоружии. Как обычно в таких случаях, у болвана нашлось определенное количество последователей, и поиздеваться Антону было над кем. Чем он не преминул воспользоваться, логично и едко указывая им на тот факт, что участие в онлайн-обсуждениях плохо сочетается с упаковкой вещичек. Завсегдатаи сетевых интеллектуальных баталий хорошо знали его возможности, и остроумные посты Антона начали стремительно набирать лайки. К сожалению, главный остолоп, тот, который собирался ломиться в бомбоубежище, навьюченный скарбом, почти сразу перестал отвечать. Антон даже пошутил, что тот, видимо, уже на пути к ближайшей станции метро. Хотя было прекрасно понятно, что неудачник просто вышел из соцсети, потому что мозгов не хватало участвовать в дискуссии на равных. Вот и не захотел позориться.

Внезапно все три соцсети вывели экстренное сообщение, и на экране возникли изображения комментаторов новостных агентств, на разных языках едва ли не кричащих одно и то же:

– Экстренное сообщение из зоны конфликта! Противоборствующие флоты обменялись ядерными ударами! Связь с акваторией Шельфа ООН и прилегающими к нему районами потеряна. Мы срочно пытаемся получить любую информацию с места трагедии!

– Папа! – Давид вывел громкость с наушников на внешние динамики голографической видеосистемы. – Фильм опять прервали! Тут про ядерные удары рассказывают! Это точно реклама?

Антон рванулся в зал и увидел на экране знакомое изображение комментатора российской службы новостей.

– …российская корабельная группировка, находящаяся в районе Шельфа, не отвечает на вызовы, – вещал комментатор. – По имеющимся у нас данным, они также попали под ядерный удар и были вынуждены ответить. Все коммерческие спутники связи и наблюдения перешли под управление военных, доступ гражданских организаций к ним ограничен. Ожидаем официальное заявление Кремля и разъяснения от Министерства обороны…»

Это был шок. Антон даже машинально подумал, что его оппонент сейчас вновь зайдёт в сеть и успешно обольёт его грязью с головы до ног, но уже через несколько секунд стало ясно, что теперь не до этого. Трансляцию сериала возобновлять не стали, даже портал, специализирующийся на детских мультфильмах, прервал показ и переключился на сообщения крупнейших мировых информационных агентств. Известные эксперты демонстрировали неподдельную тревогу. В сети массово последовали призывы запасаться продуктами, иметь под рукой рюкзак с запасной одеждой и предметами первой необходимости, а также выяснить, где находится ближайшее к дому бомбоубежище. И тут же множество людей сетовали на то, что находятся на дачах. Онлайн-магазины чуть ли не мгновенно оказались перегружены заказами, порталы экстренных служб отвечали с задержкой, что свидетельствовало об огромном количестве обрабатываемых запросов.

– Отец сказал собирать детей и ехать к нему! – в дверях гостиной появилась сильно взволнованная Дилара. Она с тревогой смотрела на мужа. – Мультфильм прервали и объявили о введении осадного положения! В доме отца надёжный цокольный этаж, там будет безопасно, пока семья договаривается с МЧС на тему серьёзного бомбоубежища. Поехали быстрее, пока пробок нет!

– Сейчас толпа рванёт в торговые центры, закупаться! – Антон вскочил с дивана. – У многих паника, в сети призывают готовить неприкосновенные запасы. Основные торговые центры находятся на МКАДе и дальше, мы можем встать так, что не доберёмся и до утра! Может, аэротакси? Обычно до них проще доехать!

– По дороге решим! – заявила Дилара. – Если пробки образуются, то поедем к аэротакси. Не стой как баран, одевайся и поехали! А то точно застрянем! И включи пробки на планшетнике!

– Что брать с собой? – Антон торопливо вызвал на экран планшетного компьютера сервис дорожных пробок. – Кроме документов? Чёрт, дороги уже жёлтые! Многие побежали по магазинам ещё до объявления военного положения! Детскую одежду собирать? У твоего отца тряпок Давида и Амины полно! Мы свою одежду брать будем?

– Доставай чемоданы и собери документы, чтобы тут ничего важного не оставлять! Вещи я сама возьму! – жена выбежала из комнаты и принялась собирать детей.

Объявление о правительственном сообщении застало Антона у входных дверей с чемоданами в руках. Он собирался нести вещи в припаркованный во дворе дома семейный электромобиль, когда центральный новостной канал вывел на экран изображение государственного флага, сменившееся физиономией Премьер-министра. Антон вбежал в зал, катя за собой чемоданы, и остановился на пороге, не сводя глаз с голографической панели. Премьер с каменным выражением лица лаконично сообщил об объявлении в стране военного положения, призвал к соблюдению спокойствия и недопущению паники, назвав это вынужденной временной мерой, и правительственное сообщение закончилось.

– И это всё?! – Антон опешил, выпуская из рук чемоданы. – Соблюдать спокойствие?! А делать-то что?! И где Президент? Почему нам показали Премьера?!

– Какая разница?! – из детской выскочила Дилара с Аминой на руках. Следом за ней с детским чемоданом спешил насупившийся Давид, которому во время сборов попало от матери за попытку взять с собой игровую приставку. – Поехали! Пробки уже красные!

– Подожди! – решился воспротивиться Антон. Он выхватил из чемоданного кармана планшетник. – Ты что, не понимаешь? Если вместо Президента нам показали Премьера, то это может означать, что Президента прямо сейчас срочно эвакуируют из Кремля! Почему не было дано никаких объяснений? Может, в нас уже летят ракеты! А мы собираемся завязнуть в бесконечной пробке!

– Я позвоню отцу! – Дилара испуганно схватилась за персональный коммуникатор, велела детям стоять возле папы и убежала в другую комнату.

Тем временем Антон торопливо просматривал интернет. Соцсети паниковали, мысль о причинах, помешавших Президенту выйти в эфир, посетила не только его. Все наперебой советовали бежать в бомбоубежища, вот только мало кто знал, где они расположены, а множество людей и вовсе находилось на дачах и за городом по случаю выходных. Первое, что приходило на ум жителям крупных городов, было метро. И это правильно! Антон подумал, что относительно недалеко от дома есть сразу две станции метрополитена, обе носят название «Смоленская», одна на Синей ветке, другая на Голубой. Подземного перехода между ними нет, но это неважно, главное, что близко.

– Отец сказал идти в бомбоубежище или метро и ждать там его звонка, – насмерть перепуганная Дилара вернулась из гостиной. – Он скажет, когда можно будет ехать к нему. Он пытался вызвать для нас аэротакси, но они не принимают заказы…

Очередное экстренное включение новостей центрального канала оборвало её на полуслове. На экране возникло изображение министра МЧС. Генерал объявил о начале эвакуации и назвал это временной мерой и необходимой предосторожностью. Он тоже призвал граждан соблюдать спокойствие и не поддаваться панике. После чего велел всем явиться к ближайшему объекту Гражданской Обороны и при себе иметь смену одежды, комплект постельного белья и сухой паёк на каждого. Список объектов ГО с указанием их мест на карте министр обещал предоставить сразу после своего обращения. Органы местного самоуправления на местах уже получили от МЧС эти данные и в настоящую минуту готовятся оповестить население применительно к каждому населённому пункту страны.

Министр исчез с экранов, и Дилара бросилась собирать еду и постельное бельё. Антон заново распаковал чемоданы и заталкивал в них обнаружившиеся в холодильнике бутылки с водой, шипучей газировкой и детскими сладкими напитками, попутно пытаясь добиться от планшетника ответа на запрос по фразе «ближайшее бомбоубежище». Поисковик пересылал все запросы на сайт ближайшей, согласно данным геолокации, районной управы, и на экране вторую минуту висел значок загрузки с надписью «ждите». Антон даже решил вручную зайти на портал МЧС, но в этот момент загрузка сменилась вполне понятной картой района с указанием объектов Гражданской Обороны и краткими рекомендациями. Как он и ожидал, населению их квартала предлагалось спуститься в метро, на станцию «Смоленская». Рядом были ещё какие-то бомбоубежища, но из их описания было ясно, что построены они чуть ли не полторы сотни лет назад, имеют маленькую вместимость и совершенно смешную глубину заложения, являясь, по сути, хорошо укреплёнными подвалами. Конечно, их реконструировали и поддерживали в должном состоянии, но в метро явно надёжнее. К тому же, если движение поездов не остановят, можно будет добраться до ближайшей к загородному дому тестя станции, откуда их заберут на машине родственники Дилары, как только появится возможность. Все эти соображения Антон изложил предельно перепуганной жене, Дилара с ним согласилась, и даже стала ощутимо меньше паниковать.

На улицу пришлось спускаться пешком, лифт оказался постоянно занят. Пока шли по лестнице, Антон увидел соседей по подъезду больше, чем видел за год. Улицы были заполнены людьми, спешащими в сторону метро. Кто-то был навьючен сумками, как Антон с Диларой, кто-то шёл налегке, но с каждой минутой людской поток увеличивался. На Смоленской площади, которую необходимо пересечь, чтобы попасть к станции «Смоленская», творился какой-то кошмар. Проезжая часть была забита машинами, яростно сигналящими огромной толпе пешеходов, бесконечной рекой текущих через дорогу в сторону метро. Некоторые водители заезжали прямо на тротуары и пешеходную часть, бросали машины и торопливо вливались в толпу. Другие всё ещё пытались проехать, но людской поток не прекращался, и нервы выдерживали не у всех. Кто-то дал по газам и протаранил толпу, но вылетел на Садовое кольцо и врезался в автомобиль, стоящий там в ещё большей пробке. Разъярённая толпа выволокла водителя из салона и с бешеной яростью топтала ногами, те же, кто был умнее, воспользовались этим и спешили обогнать линчевателей на пути к метро. Самые сердобольные пытались оказать помощь пострадавшим от наезда, кто-то звонил в «скорую» и полицию, и одновременно жаловался на то, что ему отвечает автоответчик.

– Диля, держи детей крепче! – Антон вытянул шею, осматриваясь в быстро увеличивающейся толпе, и заметил полицейских, спешащих к месту самосуда от высотки МИД. – Надо успеть уйти отсюда прежде, чем полиция начнет собирать свидетелей и записывать показания! Пойдем быстро, прямо между машин, всё равно они ещё долго с места не сдвинутся! До метро недалеко! Быстрее!

Он прибавил шаг, лавируя между машинами так, чтобы не задеть дорогие авто чемоданами. Драки с психующими автомобилистами ни к чему, особенно сейчас! Дилара, держа за руки Амину и Давида, спешила следом. Многие стоящие в пробке автомобили были уже пусты, заперты и поставлены на сигнализацию, спешащая мимо них толпа часто задевала авто, вызывая срабатывание сигнализаций, что только усиливало царящий над Смоленской площадью гвалт. До остальных водителей факт того, что пробка вряд ли двинется с места, ещё не дошёл, и Антон подумал, что, когда это произойдёт, спешащий в метро людской поток станет ещё плотнее. Как бы у самого метро не попасть с детьми в давку.

Но его опасения, к счастью, не подтвердились. За Смоленской площадью стекающиеся к станциям метрополитена разрозненные людские потоки встречало полицейское оцепление. Полицейских было довольно много, и Антон запоздало вспомнил, что не видел ни одного из них, пока шёл с семьёй по Плющихе, а ведь там находится отделение полиции, они проходили мимо здания. Теперь понятно, почему он не увидел там полицейских, всех сотрудников в срочном порядке вывели к метро. Наверняка ещё до официального объявления об эвакуации. Спецслужбам об этом сообщили заранее! Ну, хоть о чём-то позаботились, и то хорошо! Антон увидел, как полицейские упорядочивают прибывающую толпу в некую более-менее цивилизованную очередь, и ему стало спокойнее. Здесь, на глазах у полиции, никто не орал и не толкался, народ соблюдал приличия, кто-то даже пропускал вперёд себя одиноких женщин с детьми. Упорядоченная очередь двигалась быстро, пожалуй, даже быстрее, чем стихийные людские потоки пересекали Смоленку, и Антон уже видел знаменитый «Дом с башенкой», памятник архитектуры ещё советской эпохи, в котором вот уже лет сто пятьдесят располагался вход на станцию метрополитена «Смоленская» по Голубой ветке. Полиция направляла туда всех, идущих по внешней стороне Садового кольца.

– Уважаемые граждане! – хаотичный гвалт, гремящий над Смоленской площадью, остался позади, и стало слышно обращение какого-то полицейского чина, усиленное электронным мегафоном. – Соблюдайте спокойствие! Не нарушайте порядок передвижения и очерёдность! Не задерживайтесь! На станции метро выполняйте указания сотрудников метрополитена!

– Что там? – низкорослая Дилара проследила за его взглядом, но из-за плотного людского потока не смогла рассмотреть вход в метро. – Проблемы?

– Нет, там всё о'кей, – успокоил её Антон. – Очередь движется быстро, на мой взгляд, ничем не медленнее, чем по утрам в часы пик. Просто я не вижу выходящих из метро людей. Наверное, все эскалаторы работают только на вход.

– Ты ещё помнишь, как бывает в метро по утрам в час пик? – усмехнулась Дилара. Судя по интонациям, охвативший её испуг стал уменьшаться.

– Ну, я же вижу утреннюю толпу, когда еду на работу мимо метро, – объяснил Антон. – Мне кажется, что обычно она такая же. Просто сейчас многие идут с вещами, из-за этого толпа кажется больше, чем на самом деле.

Через пару минут до входа в метро оставалось метров десять-пятнадцать, и стало видно, как полиция решила проблему встречных людских потоков. Станция действительно работала только на вход, и людей, стекающихся к ней по ходу часовой стрелки, запускали в двери, которые обычно служили выходом. Встречную толпу, текущую против часовой стрелки, направляли в двери стандартного входа. Оба людских потока не пересекались, что обеспечивало непрерывное движение очереди. С места, на котором находился Антон, было хорошо видно, что по другую сторону Садового кольца полицейское оцепление действовало точно так же, и упорядоченные встречные людские потоки текли к арке, ведущей к входу на станцию метро «Смоленская» Синей ветки.

– Гражданин, вернитесь в очередь и заходите в метро! – сквозь звучание полицейских оповещений послышалось строгое требование стража порядка.

– Мне нужно на ту сторону! – ответил ему грубый голос, показавшийся Антону знакомым.

Они с Диларой одновременно обернулись на звук и увидели спорящего с полицейским человека в армейском камуфляже без знаков различия, с таким же камуфлированным громадным рюкзаком за спиной. Здоровенный жлоб нависал над совсем не хилым сотрудником полиции, уступавшем ему в росте почти на голову, и указывал рукой через Садовое кольцо, в сторону входа на станцию Синей ветки метрополитена.

– Сожалею, но это невозможно, – крепкий полицейский-кавказец с фигурой борца преградил дорогу мощному амбалу, не позволяя ему пройти сквозь оцепление на проезжую часть Садового кольца, забитую стоящими автомобилями. – Тот вход в метро отведён для граждан, проживающих внутри Садового кольца. Это сделано для вашего же комфорта, в целях исключения давки. Прошу вас вернуться в очередь!

Несколько полицейских, стоящих в оцеплении рядом, немедленно подтянулись к месту возникшей проблемы в качестве подкрепления, и один из них шагнул амбалу за спину.

– Это же Порфирьев! – Дилара смотрела на амбала и внимательно прислушивалась к разговору.

– Этот болван и здесь умудрился устроить конфликт, – недовольно скривился Антон.

Да, это действительно был Порфирьев, узнать которого было несложно даже в камуфляже уже только по росту и глупому нелепому армейскому ёжику коротких светло-соломенных, почти белых волос. Порфирьев работал охранником в офисе их фирмы и отличался на редкость нелюдимым нравом. Всё время молчал и таращился на всех взглядом исполненного подозрения параноика, причём как на посетителей, так и на сотрудников офиса. Вечно мрачная и злобная физиономия вкупе с ростом в метр девяносто пять и весом за сотню килограммов делали его похожим на маньяка, вынашивающего планы какого-нибудь жестокого убийства. Судя по записям в отделе кадров, Порфирьев отслужил в армейском спецназе лет десять или около того, неоднократно принимал участие в каких-то военных конфликтах, которых сейчас по миру столько, что за всеми не уследишь, вроде даже был пару раз ранен. Подробной информации не имелось, военная тайна и всё такое прочее, но кадровики уверенно заявляли, что выперли его из армии за экстремизм. Он был уличён в распространении среди сослуживцев каких-то запрещённых материалов, вроде бы неоязыческого характера, точно неизвестно. В общем, ничего ужасного он совершить не успел, поэтому, учитывая заслуги перед Россией, его не посадили, а просто уволили в запас и предупредили, что в следующий раз он точно сядет. Год назад кто-то из бывшего начальства устроил его в офис, предварительно договорившись с дядей Дилары. Ходили слухи, что гендиректор специально взял его в охрану, чтобы под рукой имелся здоровенный жлоб некавказской национальности, который будет в случае чего выпроваживать взашей слишком навязчивых земляков генерального. Вообще Порфирьев вёл себя тихо и мирно, но всегда зыркал на всех с ненавистью, и потому конфликту с полицейскими Антон не удивился. Со скрытыми психами рано или поздно что-то подобное обязательно произойдет, особенно в такой обстановке.

– Мне нужно на ту сторону! – Порфирьев всегда говорил грубо, такой у него голос. Вроде голосовые связки повредило в результате ранения, и полностью восстановить их врачам не удалось. Но полицейским об этом известно не было, и Антон по их взглядам понял, что стражи порядка оценили здоровенного амбала как угрозу и сейчас примут меры.

– У меня там жена и трое детей! – продолжал амбал, буравя полицейских пронзительным взглядом серых, почти бесцветных глаз, что совсем не добавляло ему дружелюбности. – Они ходили в гости к бабушке! Я должен встретиться с ними у метро на той стороне, мы договорились, они будут ждать! У них даже нет никаких вещей, всё у меня! Могу распаковать рюкзак, там детская одежда, сами посмотрите!

Он начал было расстегивать лямки, собираясь снять свой рюкзачище, но полицейские были непреклонны и пропускать его не собирались.

– Прекратите, вы мешаете эвакуации! – потребовал один из полицейских. – Позвоните жене, если она подтвердит ваши слова, мы вас пропустим!

Порфирьев принялся засучивать рукав, высвобождая из-под него портативный коммуникатор, и Антон закатил глаза. Сейчас этому дебилу достанется от полиции. Нет у него никаких детей, и жены тоже нет, равно как и бабушки, он вообще не местный. Никуда он не позвонит. Родителей у него не стало вроде бы ещё в школьном возрасте, и он холост. Если верить офисным сплетням, у него даже девушки нет, что неудивительно. Кто захочет вступать в отношения с болваном, который почти всю зарплату отдаёт на аренду квартиры в не самом дешёвом районе Москвы. Причём только потому, что она находится относительно недалеко от офиса, а ему, видите ли, комфортнее идти полчаса пешком, чем те же полчаса провести в метро.

– Диля! Мы задерживаем очередь, – негромко произнёс Антон жене, внимательно следящей за разговором Порфирьева с полицейскими, из-за чего темп их ходьбы сильно снизился.

Дилара держала за руки детей, а Давид катил за собой небольшой детский чемоданчик, и их замедлившаяся семья уже вызвала недовольные комментарии спешащих позади людей. К удивлению Антона, Дилара неожиданно бросила ему:

– Пошли к нему! – И решительно направилась в сторону Порфирьева, выбираясь из толпы. Антон торопливо последовал за ней.

– Господин офицер! – Дилара с детьми заспешила к полицейским и кивнула Порфирьеву: – Привет, Олег! – И сразу же обратилась к стражу порядка: – Господин полицейский! Я могу подтвердить его слова! Это наш сосед! Его жена моя близкая подруга, мы пять минут назад разговаривали с ней по телефону! Она не сможет ответить на вызов, у неё аккумулятор разрядился! Мы договорились встретиться у метро на той стороне Садового! Мы с мужем взяли для них детское питание! Пожалуйста, пропустите нас! Я могу показать документы!

Увидев перед собой интеллигентную женщину с детьми и мужем, полицейские не стали спорить и разрешили всем пройти. Порфирьев прорычал «спасибо», молча забрал у Антона один из чемоданов и направился через Садовое кольцо, лавируя между намертво застывшими в пробке машинами. Дилара поспешила за ним, не отпуская руки детей, и Антон семенил следом, вновь пытаясь не задеть авто во избежание конфликта. Всё больше водителей выходили из машин, с тревогой и растерянностью оглядывая спешащие к станциям метро людские потоки. Вскоре тут, как на Смоленской площади, все начнут ставить авто на сигнализацию и уходить к метро. И очередь станет больше.

– Диля! – Антон ухитрился догнать жену и вполголоса зашептал: – Зачем ты это сделала?! Мы бы уже были в метро! Теперь придется проходить очередь заново!

– Почему он не захотел спускаться на Голубую ветку, а пошёл на Синюю? – ещё тише ответила жена, не оборачиваясь. – Он служил в ГРУ! Он что-то знает! Что-то, что не будут объявлять в новостях! И он прекрасно знает, кто я! В случае какого-нибудь конфликта он нам поможет, никуда не денется! Братьев рядом нет, а что там может случиться, в метро, набитом всякими бичами, один Аллах знает! Поговори с ним, узнай, зачем он делает это! Нас он не любит, а ты русский, тебе расскажет! И смотри, чтобы мы не потеряли его в толпе!

Но поговорить с Порфирьевым Антон смог только внутри метро. Очередь на станцию «Смоленская» Синей ветки оказалась вдвое длинней, и полицейское оцепление настойчиво требовало от людей соблюдать порядок, не создавать давку и при этом двигаться быстро. Пару неадекватов, ломившихся вперёд и расталкивавших людей, немедленно обездвижили электрошоковым оружием и выволокли из очереди, уложив прямо на грязный асфальт. Это возымело действие, и больше порядок никто не нарушал. Наконец, очередь дошла до входа на станцию, и семья Антона оказалась на ступенях эскалатора. Порфирьев стоял ступенью ниже, вкупе со своим рюкзачищем и их чемоданом занимая её всю один, и Антон решил, что момент для расспросов подходящий. Спуск будет долгим, эскалатор на этой станции очень длинный, люди стояли на ступенях плотно, что исключало возможность спускаться пешком по движущимся ступеням, так что уклониться от разговора Порфирьев не сможет.

– Привет, – на всякий случай Антон поздоровался. – Как дела? – При этой фразе взгляд Порфирьева, направленный на него, стал очень похож на взгляд охранника психушки, разглядывающего пациента-имбецила, и Антон поспешил продолжить: – Олег, зачем ты сделал это?

– Что «это»? – голос Порфирьева звучал, как всегда, грубо, но Антон уловил скрытую издёвку. Кажется, женщины в офисе что-то говорили на тему этого его заскока. Порфирьев вроде презирает американизмы и тех, кто их использует. Антон внутренне вздохнул. В таком случае придётся презирать весь мир! А это точно проблема когнитивного характера! О'кей, он, как истинный интеллектуал и интеллигент, уступит недалёкому бруталу.

– Зачем ты выбрал эту станцию? – терпеливо уточнил Антон. – Ты чуть не попал в полицию!

– Ничего бы они мне не сделали, – Порфирьев коротко скривился. – В крайнем случае я отказался бы эвакуироваться и заявил бы, что возвращаюсь домой. Потом перешёл бы Садовое в месте попроще. Надо было сразу так поступить, но мне было не по пути, не хотелось время терять.

– Мы уверены, что ты знаешь, что делаешь, поэтому и помогли тебе, – авторитетно заявил Антон и настоял на своём: – Так почему именно сюда? Насколько я знаю, на той «Смоленской» есть вход в правительственное метро, оно наверняка надёжнее гражданского!

– Так тебя туда и пустят, – усмехнулся Порфирьев. – В том доме правительственные шишки давно не живут, и переход там столь же давно заблокирован. Те, кто входит в списки избранных, попадут в метро для таковых через здание МИДа. В смысле, те из них, кто находится в этом районе. Через гражданское метро ты туда не попадёшь.

– То есть эта станция глубже и потому надёжнее? – сделал вывод Антон. – Правильно?

– Можно сказать и так, – Порфирьев скептически поморщился. – Современные ядерные заряды, предназначенные для уничтожения объектов глубокого заложения, способны разрушать бункеры, расположенные на глубине вплоть до километра. Есть и более продвинутые разработки, но это не массовое оружие, таким по метро бить никто не станет. Я надеюсь, что и километровыми по метро бить не будут, приберегут их для стратегических объектов, иначе у нас шансов никаких, тут всего пятьдесят метров глубины. Зато этих самых стратегических объектов, вроде секретных бункеров и спецметро к ним, прямо здесь нет, а сама станция достаточно глубока, чтобы не пострадать от воздушных ядерных взрывов. Вероятность выжить больше.

– Ты уверен, что ядерной войны не избежать? – Антон невольно оглянулся на жену и детей.

– Откуда мне знать, – совершенно спокойно ответил амбал. – Но подстраховаться лишним не будет. Лучше просидеть несколько часов в забитой людьми подземке, чем оказаться на поверхности в момент, когда над головой красочно расцветает сотня ядерных взрывов.

– Сотня? – переспросил Антон. – Это гипербола? В смысле, ты преувеличиваешь?

– Это литота, – грубо поддел его Порфирьев. – В смысле, я преуменьшаю.

– То есть?.. – Антон предпочёл пропустить мимо ушей очередную издёвку.

– То есть Москва – столица России, если ты помнишь, – продолжал грубить Порфирьев. – Один из самых важных стратегических объектов. И одна из приоритетных целей с точки зрения противника. Здесь полно секретных бункеров, подземных объектов правительственных, военных и прочих силовых структур. По Москве ударят не просто прицельно, в планах ядерной атаки, выпестованных злыми врагами, город разбит на сектора, которые будут атакованы массированно и в несколько волн. Чтобы гарантированно поразить все намеченные цели с учетом противодействия ПВО, которое прикрывает Москву. На это самое ПВО все наши надежды в случае ядерной войны. До которой, как я надеюсь, дело всё-таки не дойдёт. Те, кто правит миром, не захотят остаться без него.

– Уважаемые пассажиры! – зазвучавший в динамиках голос диктора заставил Порфирьева замолчать. – Спустившись по эскалатору, следуйте указаниям сотрудников метрополитена! Сохраняйте спокойствие! Во избежание краж не оставляйте без внимания свои вещи! Спасибо за ваше понимание!

Спускающаяся на эскалаторах толпа зашумела, и Антон подумал, что это реакция людей на сообщение о возможных кражах. Он окинул взглядом чемоданы, убеждаясь, что всё на месте, и ободряюще улыбнулся детям. Маленькая Амина улыбнулась в ответ, набычившийся Давид улыбки не увидел, сын с недовольным выражением лица теребил сенсоры персонального коммуникатора.

– Давид? – Антон негромко окликнул сына. – Ты в порядке?

– Интернета нет! – возмутился ребёнок, отрывая от коммуникатора полный негодования взгляд.

– Потом включат! – успокоила его Дилара, прислушиваясь к непрекращающемуся шуму.

Антон последовал её примеру. Народ обсуждал внезапное отключение интернета. Многие приняли это за плохой знак. Кто-то даже утверждал, что буквально минуту назад разговаривал с приятелем, живущем в Европе, и у них там тоже идёт эвакуация. А ещё он утверждал, что США якобы нанесли ядерные удары по Пекину и Тегерану. Слухи об этом мгновенно разнеслись по эскалаторам, сразу же нашлись скептики, и вспыхнули споры, периодически заглушаемые объявлениями диктора метрополитена. Диктор призывал сохранять организованность и сообщал о временном сбое в интернет-вещании из-за перегрузки оборудования станции, вызванной сверхнормативным количеством пользователей.

– Как думаешь, это правда? – поинтересовался Антон у Порфирьева, но тот лишь неопределенно пожал плечами.

Эскалатор достиг нижней точки, и Антон подхватил чемодан. Прибывающих людей встречали несколько полицейских и оперативники в штатском, за спинами которых сотрудники метрополитена в униформе призывали пассажиров не задерживаться и проходить дальше, следуя за своей очередью. Семьи с маленькими детьми заводили в вагоны стоящих по обеим сторонам платформы поездов и рассаживали на сидячие места. Тех, чьи дети были достаточно взрослыми, а также бездетных и одиночек призывали спускаться на рельсы и идти в глубь тоннелей, где их ожидали другие составы. Контактный рельс был обесточен, двери вагонов заранее открыты, на стенах наскоро наклеены нарисованные маркером от руки указатели. В целом всё было достаточно понятно, и Антон, взяв за руку Давида, следом за Диларой направился к центру стоящего у ближайшей стороны платформы состава.

– Пойдём дальше, в тоннель, – неожиданно заявил Порфирьев, выходя из очереди.

– Зачем? – опешил Антон. – У нас маленькие дети, нам сюда! Там специально держат места для таких, как мы! Ты же слышал объявление!

– Как хотите, – безразлично ответил амбал, протягивая ему чемодан и явно собираясь уходить.

– Мы пойдем с тобой! – немедленно среагировала Дилара, тоже покидая очередь. – Куда идти?

– В следующий состав, – Порфирьев направился к очереди, тянущейся в сторону тоннеля.

– Но почему? – Антон поспешил не отстать от амбала, стараясь не испытывать раздражения от его поведения. Дилара права, он может оказаться полезным. В конце концов, лопата для того, чтобы копать, если это необходимо, а любить или ненавидеть её при этом необязательно.

– Ты когда-нибудь видел охваченную паникой толпу? – не оборачиваясь, ответил Порфирьев.

– Только в новостях, – Антон пристроился к жене, вливающейся в очередь вслед за нагло вламывающимся туда Порфирьевым. Спорить со здоровенным амбалом и женщиной с двумя малолетними детьми никто не стал, и обошлось без скандалов, если не считать злых косых взглядов.

– Мы попали сюда в самом начале эвакуации, – вопреки ожиданиям Антона, Порфирьев всё-таки снизошёл до объяснений без дополнительных понуканий. – Сейчас всё происходит тихо, мирно и спокойно. Потому что все надеются на то, что войны не будет, и эта эвакуация не более чем неприятное злоключение. Я тоже на это надеюсь.

– Хочешь сказать, что, если начнется паника, тут будет опасно? – уточнил Антон.

– Обезумевшая толпа отличается от стада охваченных паникой животных тем, что она хуже, – без тени иронии ответил амбал. – Если наверху случится что-нибудь такое, из-за чего порядок мгновенно рухнет, желающие выжить рванут сюда любой ценой. Эскалаторы выходят прямо на платформу, которая всех не вместит. Начнётся давка, и первое, куда хлынет толпа, это открытые вагоны. Оттуда можно и не выбраться.

– Тогда, может, пойдем на станцию «Плющиха»? – предложил Антон. – Она транзитная, выхода на поверхность не имеет, он сейчас закрыт на ремонт, и места там больше.

– Толпа набьётся туда очень быстро, – возразил Порфирьев. – Напирающие со стороны входа просто выдавят туда тех, кто попал сюда раньше. Лучше в тоннель, так надёжнее. Из-за стоящих на платформе составов вход туда узкий и тёмный, плюс стереотип в сознании обывателя, запрещающий лазать по тоннелям и контактным рельсам. В случае паники сюда ломанётся народа намного меньше, чем в хорошо освещённый и лежащий на виду переход на транзитную станцию. Раз в глубине тоннеля стоят ещё составы, то лучше добраться до следующего.

– Мама! – Амина испуганно смотрела на приближающийся полумрак тоннеля. – Не хочу туда! Там прячутся монстры! Они всех съедят!

– Нет там никаких монстров, зайка! – Дилара отпустила Давида и подхватила Амину на руки. – Держи сына! – велела она Антону и принялась успокаивать дочурку.

– Может, в таком случае разумнее пройти как можно дальше? – предложил Антон, сжимая ладонь Давида. – В самый последний состав? Если их несколько!

– Слишком далеко лучше не уходить, – уклончиво буркнул Порьфирьев и следом за впередиидущей семейной парой спустился на дно тоннеля.

– Мы пойдем по рельсам! – оказавшийся на рельсах Давид с довольным видом пнул ногой контактный рельс. – Круто! Как в игрухе про ядерную войну! – Он со знанием дела осмотрел полутёмный тоннель, слабо освещенный тусклыми плафонами: – Тут должны быть всякие двери, по бокам! – Он посмотрел на сестру и скорчил жуткую рожу: – И гигантские крысы-вампиры!

– Мама! – захныкала Амина, прижимаясь к Диларе. – Давид сказал, что тут монстры!

– Давид, перестань сейчас же! – рассерженно одёрнула сына Дилара. – Зачем ты её пугаешь? Хочешь, чтобы она ревела на всё метро? Сам будешь её успокаивать!

Сын недовольно скривился, но пререкаться не стал, и Дилара принялась успокаивать дочурку.

– Смотри под ноги, Давид! – строго заявил Антон, бросая на сына укоризненный взгляд. – Не споткнись о шпалы, здесь темно. Давай сюда свой чемодан!

Видимость в тоннеле действительно была слабой, если бы не свет прожекторов стоящих на путях составов, без фонарей двигаться по шпалам было бы небезопасно. Антон скептически поморщился, глядя, как идущие по железнодорожным путям люди то и дело спотыкаются и мучаются от неудобства тащить за собой багаж. Метрополитен мог бы и позаботиться о дополнительном освещении заранее. Они же должны иметь программы для действий в нештатных ситуациях! Или опять всё разворовали и забросили, и всё это есть, но не работает? Как обычно, до первого скандала! А потом бросятся устранять недостатки и наказывать стрелочников!

Второй состав обнаружился в десятке метров от первого, возле него дежурили несколько представителей метрополитена и пара полицейских. Они встречали идущих по шпалам людей и направляли в узкий проход между вагонами и стеной тоннеля, призывая людей не торопиться заходить в ближайшие вагоны, а следовать дальше. Порфирьев молча шагал в глубь тоннеля, занимая своей тушей весь проход, и взгляд Антона упирался в его рюкзачище. Понять, что имеется там, дальше, в глубине тоннеля, не получалось. Миновав три вагона, амбал неожиданно начал взбираться по приставленным к распахнутым дверям аварийным мосткам внутрь четвёртого. Антон вновь недовольно скривился. Мог бы и предупредить! Он помог Диларе с Аминой на руках забраться в вагон, дождался, когда заберётся сын, и с трудом влез следом, едва втащив за собой нелёгкий чемодан. Порфирьев добрался до закутка между последней дверью вагона и его окончанием, снял рюкзачище и бесцеремонно взгромоздил его на пол, практически перегораживая проход. Дилара, с дочуркой на руках протиснулась в оставшееся пространство и сразу же уселась на ещё не занятое сиденье, оставляя место между собой и торцевой стеной вагона.

– Давид! Садись сюда! – она ткнула сыну пальцем на оставленное место.

Антон помог сыну протиснуться с детским чемоданчиком мимо рюкзачища амбала и уселся рядом с женой. Убедившись, что Порфирьев возится в кармане своего багажа и не слышит, он тихо прошептал на ухо жене:

– Обнаглевший жлоб! Он бы ещё поперёк прохода своё барахло бросил и заставил ребёнка через него перелезать! Надменный неадекват, как твой дядя его терпит? Наверняка с начальством он более любезен!

– На работе он всё время молчит, – прошептала в ответ Дилара. – Перестань тупить! Он сделал очень удобно! Перегородил проход, теперь лезть в этот тупичок никто не захочет. Поставь наши чемоданы на оставшееся место, чтобы вообще прохода не было! Это будет наш угол! А если что, то все претензии к нему, он сидит ближе всех!

Пока Антон выполнял приказ жены, Дилара попыталась позвонить отцу, но не смогла.

– Сети нет, – она хмуро терзала сенсоры персонального коммуникатора. – Я думала, что в метро есть связь, особенно в двадцать втором веке!

– Она и есть, – хмыкнул Антон, поднося к глазам запястье с коммуникатором. – Странно. Нет сети. Наверное, сотовую станцию отключили. Может, тоже перегрузка, как с интернетом? Столько народу в метро спустилось, и все звонят куда-нибудь, как на Новый год.

– Пап! Дай планшетник поиграть! – Давид оставил в покое собственный коммуникатор. – С кома без инета гамать стрёмно!

– Сколько раз говорить, чтобы ты не использовал такие слова?! – возмутился Антон, извлекая электронный планшет из кармана чемодана. – Учись излагать свои мысли цивилизованно!

Сын немедленно поклялся больше никогда не делать этого, схватил планшетник и углубился в геймерскую возню. Дилара развлекала капризничающую Амину, Порфирьев молчал и вёл себя, как замёрзшая во льдах каменная глыба. Лишь его зрачки иногда двигались, окидывая то ли внимательным, то ли злобным взглядом окружающих людей. Народа вокруг становилось больше, и ещё пару минут назад полупустой вагон уже не имел свободных сидячих мест. В окно было хорошо видно, как идущие мимо люди бросали взгляд на заполненные сиденья и двигались дальше в глубь тоннеля. Некоторые из них были с маленькими детьми, и Антон пришёл к выводу, что места в составах, стоящих на платформах станции, закончились. Наверняка такие же составы стояли и на платформе станции «Плющиха», переход на которую находился в конце платформы «Смоленской». Но, раз люди с маленькими детьми появились здесь, значит, там тоже закончились места. Наиболее вероятно, что туда, на станцию «Плющиха», прибывающий с поверхности людской поток направляли в первую очередь. Ведь Антон с семьёй спустился в метро в числе первых, но всё же не самый первый, очередь к метрополитену в тот момент уже была. А это значит, что на станции сейчас должно было скопиться немало людей.

Минут пятнадцать ничего особенного не происходило, лишь плотность тянущейся мимо их вагона человеческой вереницы заметно выросла. Внутри вагона кроме Амины и Давида других малолетних детей не имелось, поэтому атмосфера была относительно негромкой. Люди, невольно разбившись на группы по принципу ближайшего соседства, обсуждали дальнейшие перспективы, и Антон с интересом прислушивался к разговорам. Кто-то считал, что всех продержат в метрополитене сутки, пока правительство принимает меры по решению вспыхнувшего кризиса. Недаром же министр МЧС рекомендовал брать с собой сухой паёк. Другие возражали, упирая на то, что подобное требование вполне естественно, так как заложено во все руководящие документы МЧС, посвященные катастрофам и прочим экстренным происшествиям, и потому не является показателем. ООН сделает всё, чтобы погасить международный конфликт в течение нескольких часов, и всех выпустят отсюда не позже полуночи. Одна одиозного вида не особо взрослая парочка, в каких-то готических тату с головы до ног, вообще утверждала, что конфликт полностью подстроен мировыми финансовыми воротилами с целью подхлестнуть продажи товаров и услуг для выживания по всей планете. Потому что устраивать настоящую ядерную войну никто не будет, это попросту невыгодно.

С утверждением на тему мировых финансовых воротил Антон с удовольствием бы поспорил, если б не сидел на отшибе, так далеко от основных дискутирующих, а вот насчёт невозможности глобальной ядерной катастрофы он был полностью согласен. Те, кто могут её начать, обладают властью и богатством, и лучше других понимают, что в ядерной геенне сгорит и то, и другое. Зачем им это? Так что высшие политики всегда тонко чувствуют грань, которую нельзя переступать. Даже если флоты противоборствующих сил обменялись ядерными ударами, дальше акватории Шельфа это не выйдет. Просто правительство обязано учитывать все, даже самые катастрофические варианты, что оно и делает. На их месте в подобной ситуации Антон тоже бы объявил эвакуацию. Впрочем, нет, на их месте он бы ситуацию до такого не довёл. Его действия как на внутренней, так и на внешней политической арене были бы более правильными. Жаль, что отключили интернет, сейчас бы на эту тему получилось отличное глобальное обсуждение…

Какой-то шум, пришедший снаружи, отвлек его от мыслей, и Антон встрепенулся. Неясный гул доносился из тоннеля, и он не сразу понял, что слышит гвалт множества человеческих криков.

– Что это? – Дилара прислушивалась к быстро возрастающей какофонии криков. – Что-то случилось в тоннеле?

– Это со станции! – заявил кто-то из сидящих у дверей. – Звук отражается от стен тоннеля! На станции что-то произошло!

Все, кроме Порфирьева, бросали в окна обеспокоенные взгляды. Амбал с ничего не выражающей физиономией лениво расстегнул свой рюкзачище и принялся вяло копаться где-то внутри него. Антон подумал, что ничего другого от недалёкого мизантропа ожидать не приходится, и в этот момент ситуация за окнами резко изменилась. Идущие вдоль состава люди бросились бежать, кто-то на ходу запрыгивал в распахнутые двери вагонов, но основная толпа рвалась дальше, быстро увеличиваясь в размерах. Двое мужчин и женщина заскочили в их вагон, не обращая внимания на отсутствие свободных мест, побросали на пол сумки, и женщина попыталась выглянуть наружу.

– Чемодан! – Она вытянула голову, пытаясь разглядеть что-то под ногами у бегущей толпы. – Не топчите мой чемодан! – Женщина обернулась к одному из спутников: – Сделай что-нибудь! Я останусь без вещей! Они сейчас его растопчут!

Мужчина сделал шаг к дверям, но тут же отпрянул. Из бегущей вдоль состава толпы буквально выпрыгнул человек с туристическим рюкзаком за плечами и вцепился в поручень, пытаясь влезть в вагон. Бегущие мимо люди сталкивались с его рюкзаком, грозя сбросить человека вниз, и он едва не сорвался. Спутники лишившейся чемодана женщины ухватили его за руку и помогли забраться внутрь. Внизу, под дверьми, кто-то споткнулся об её чемодан и упал, мгновенно оказываясь под ногами бегущих. Раздался крик боли, переходящий в надрывный вопль, и маленькая Амина заплакала. Побледневшая Дилара попыталась её успокоить, и копающийся в рюкзачище Порфирьев, наконец, обратил внимание на происходящее.

– Двери! – судорожно выдохнул человек с туристическим рюкзаком. – Как закрыть двери?!

Он попытался закрыть дверные створы, но те не поддались.

– Что происходит?! – нервно спросила оставшаяся без чемодана женщина, отпрянув подальше.

– Не знаю! – Тяжело дышащий человек сбрасывал с себя рюкзак. – В метро началась давка! Толпа хлынула по эскалаторам напролом! Люди сверху катились даже по панелям между эскалаторов, разбивая собой лампы, многих сбили с ног, на платформах творится ад, все рвутся в глубь метро прямо друг по другу! Я видел, как человек десять затоптали за секунды!

Ему удалось снять рюкзак, и он забился в угол у противоположных открытому входу запертых дверей. В его руках оказался электрошокер, и окружающие резко посторонились, стараясь отступить на безопасное расстояние. Но человек не стал проявлять агрессию. Он отгородился от всех рюкзаком, словно занимая оборону, и пытался унять нервное перевозбуждение. В тоннеле со стороны платформы донеслись множественные выстрелы, видимо, полиция применяла оружие, и в вагоны начали запрыгивать новые люди. Аварийную лестницу, приставленную к входу, толпа снесла в первые же секунды паники, и Антон видел, как из бегущего вдоль состава людского потока то один, то другой человек пытается запрыгнуть в высокий вагон. Но ухватиться им было не за что, и бегущая толпа сбивала человека, наполовину находящегося вне вагона, утягивая его наружу, под ноги. Кому-то всё же удалось забраться внутрь, и Антон невольно содрогнулся, увидев порванную одежду и исцарапанное в кровь лицо.

– Помогите! – выдохнул новичок, отползая от распахнутых дверей, но снаружи в вагон запрыгнул кто-то ещё и схватил его за ногу, пытаясь влезть внутрь. Исцарапанный человек судорожно задергал ногами, стряхивая вцепившегося, и лягнул его в лицо, выталкивая из вагона.

– Что вы делаете?! – панически воскликнула лишившаяся чемодана женщина. – Вы спихнули его!

– Он хотел вытащить меня отсюда! – зло прохрипел исцарапанный, вскакивая на ноги и оглядываясь совершенно безумными глазами. Увидев, что никто не собирается ни помогать, ни атаковать его, он метнулся к дверям, у которых засел человек с туристическим рюкзаком, и замер в свободном углу возле противоположной от него дверной створы.

– Что там случилось? – нервно взвизгнула женщина. – Что это за безумие?! Почему стреляют?!

– Я был на улице, – хрипло ответил человек, пытаясь вытереть кровавые капли, текущие по лицу из глубоких царапин. – Стоял в очереди в метро. До входа оставалось метров десять, когда в небе, далеко на горизонте, засверкали вспышки. Их было много, и сразу везде. Кто-то закричал, что это ПВО сбивает ракеты, и началась давка. Полиция била электрошоком, и толпа вроде успокоилась, но тут что-то полыхнуло со стороны набережной. За домами было не видно что. Наверное, это произошло далеко, потому что грохот пришёл секунд через пять. Ударило оглушительно, и все бросились в метро, давя друг друга. Меня сдавило так, что ноги от земли оторвались, и чемодан из рук вырвало, только ручка в кулаке осталась. Я вдохнуть не мог, в глазах поплыло. Меня толпой в метро внесло! На эскалаторах давка, все орут, под ногами тела в агонии бьются, кто-то стре…

В следующую секунду состав содрогнулся, раздался громкий хруст, и Антон увидел, как стена тоннеля рванулась в окно, сминая стену вагона, будто бумажную. Оконное стекло брызнуло тысячей трещин, вылетая внутрь, он почувствовал, как его срывает с сиденья. Освещение вагона пропало, погружая всё во тьму, Антон врезался во что-то очень твёрдое, голова ощутила тупой удар, и наступило ничто.

Часть первая

«…подытоживая всё вышеизложенное, можно утверждать следующее: углеводородные ресурсы на целевом объекте исчерпаны. Экономика местной цивилизации находится на пороге глобального кризиса, который неизбежно повлечёт за собой переход объекта на более совершенные виды энергии и способы её добычи. Что, в свою очередь, неизбежно вызовет последующий за рецессией научно-технологический рывок, в результате которого объект получит выход в глобальный космос и как ресурсная база будет нами потерян. Марионеточное правительство, осуществляющее контроль над местными государствами, сообщает о невозможности дальнейшего сдерживания научно-технологического развития в силу наступившего отсутствия примитивных энергоносителей, являющихся основой поддерживаемого на объекте примитивного научно-технологического базиса. Недовольство аборигенов сложившимся уровнем жизни и высококонтрастным неравенством достигло значений, близких к максимальным. В случае выхода объекта на межгалактическую политическую арену существует угроза утечки информации относительно нашей роли в функционировании объекта. Шансы на возникновение у аборигенов жажды мести оцениваются как высокие. Шансы на конфликт интересов с цивилизацией Сияющих оцениваются как угрожающие. Учитывая приближение объекта к пространству Сияющих, сохранение негласного контроля над объектом становится всё более затруднительным. Продолжать дальнейшую разработку объекта чрезмерно опасно. В целях недопущения возникновения перечисленных угроз рекомендуется скорейшее свертывание всех процессов на объекте и максимально тщательная зачистка следов нашей деятельности. Особое внимание уделить полной нейтрализации марионеток в связи с их высокой информированностью и отсутствием ценности после потери объекта».

Из секретного донесения, направленного в Галактику Юр из системы звезды Ярило, перехваченного разведкой цивилизации Сияющих

День первый

20 километров от Нижнего Новгорода, окраина дачного посёлка, 29 августа 2111 года, вечер

Небольшой бревенчатый домик с резными наличниками на окнах и крохотной террасой у входа на фоне видневшихся вдали современных дачных коттеджей больше походил на избушку из русской глубинки девятнадцатого века, нежели на жилище цивилизованных людей века двадцать второго. Если бы не спутниковая тарелка, установленная на стилизованной под черепицу крыше, и небольшой электромобиль, стоящий во дворе у решетчатой ограды, то издали сходство вполне могло быть полным. Особенно если учесть, что вряд ли теперь найдётся много наблюдателей, досконально разбирающихся в сельских строениях далёкого прошлого. К тому же особо разглядеть бревенчатый домишко вряд ли получится: лес, на опушке которого он располагался, поглотил совсем маленькое дворовое пространство почти целиком. Деревья не росли вплотную к ограде лишь потому, что вдоль её внешнего периметра шёл неглубокий противопожарный ров метровой ширины, в районе ворот перегороженный нехитрым мостом из старой бетонной плиты, уложенной сверху и утопленной заподлицо с уровнем земли. От мостка до ближайшей асфальтированной дороги, заканчивающейся на окраине дачного посёлка, шёл узкий просёлок, поросший травой со следами давней активности газонокосилки. Сам противопожарный ров был недавно вычищен, и вдоль него кое-где виднелись неубранные кучки сосновой хвои, извлечённые со дна. По стволу ближайшего к одной из таких кучек дерева спустилась белка и замерла в полутора метрах от земли, внимательно изучая торчащую из кучки шишку. Одна из трёх нарядно одетых молодых девушек, сидящих за чайным столиком на террасе, осторожно подняла руку с голограмматором, стремясь сделать снимок.

– Какая прелесть! – заявила жгучая брюнетка, щёлкая камерой. – Это будет милое фото! Ин, у тебя белки ручные? Можно, я покормлю её с ладони, а ты сфоткаешь?

– Света, я же просила, – мягко сказала сидящая рядом с ней сероглазая подруга с длинным хвостом волос почти белого цвета. Она шутливо нахмурила столь же белесые брови, – не называй меня Ин. Как-то коряво звучит.

– Думаешь, Ингеборга звучит плавно? – прыснула в ответ брюнетка, бросая весёлый взгляд на третью подругу, шатенку в дорогом платье с тщательно уложенной причёской.

– По крайней мере, это моё имя, – не сдавалась блондинка, подхватывая улыбку. – И оно мне нравится. А белки не мои, они лесные, людей боятся. Из рук они только у папы лакомство брали…

Она на миг запнулась, и её белесые ресницы поникли. Шатенка, явно старшая по возрасту из них троих, заторопилась перевести разговор на другую тему:

– Мне тоже нравится имя Ингеборга, – она мельком бросила на брюнетку укоризненный взгляд, – звучит необычно и очень нестандартно! Но произносить слишком долго. Может, Инга подойдёт?

– Это уже другое имя, – вновь улыбнулась блондинка. – Но лучше так, чем Ин.

– А как тебя мама называла, я имею в виду, ласково? – поинтересовалась брюнетка.

– Света! – одернула её шатенка. – Перестань!

– Извини, – до брюнетки дошло, что она задевает болезненную тему, и стушевалась.

– Всё нормально, Кристина, – заступилась за неё блондинка. – Жизнь продолжается. Нельзя бесконечно горевать о бедах, о них нужно помнить, но не упиваться ими. Так папа говорил. – Она перевела взгляд на брюнетку и улыбнулась: – Мама всегда называла меня Ингеборга. Это она дала мне такое имя и очень любила его произносить. Папе тоже нравилось.

– А, ну да, – спохватилась брюнетка, – твои родители же из Прибалтики! Как вы попали в Москву?

– Мама из Прибалтики, – уточнила блондинка. – Папа из-под Красноярска. Они познакомились на соревнованиях по спортивному ориентированию. Папа тогда уже был мастером спорта, а мама только начинала, у них большая разница в возрасте была. Соревнования проходили в лесу, и где-то на середине дистанции мама упала и получила травму. Лёгкое растяжение, но завершить состязание самостоятельно она уже не могла. Надо было сходить с дистанции, и она очень расстроилась, что подвела всю команду. Тут на неё наткнулся папа, их команда в этот момент тоже соревновалась. Он наложил маме простенькую повязку и повёл дальше. Так они вдвоем все контрольные точки и прошли. Папа соревнования, конечно же, проиграл, но всегда говорил, что в тот день выиграл свой самый главный приз. С тех пор они почти не расставались, и мама переехала к нему в посёлок под Красноярском. Потом отцу предложили работу в Нижнем, так они сюда и перебрались. Я уже здесь родилась. В Москву мы не попадали, я там учусь, а живу здесь.

– Как это – здесь? – удивилась шатенка. – Ты хочешь сказать, в Нижнем Новгороде?

– Здесь, – блондинка негромко рассмеялась, указывая на входную дверь позади себя. – Прямо тут! Это мой дом. Могу показать прописку.

– Офигеть! – брюнетка изумлённо подняла брови. – Я думала, это дача! Эко-посёлок и всё такое, поэтому так далеко от Москвы! А квартира в Москве не твоя?

– Квартира съёмная, – подтвердила блондинка. – Родители арендовали её для меня, когда я поступила в универ. Они были категорически против общежития, а из Москвы сюда каждый день не поездишь. И долго, и дорого.

– Так это здесь ты каждый уик-энд зависаешь? – сообразила шатенка. – Вот почему тебя ни на одну тусу не дозовёшься! И не лень тебе сюда постоянно гонять? – Она поспешно поправилась: – То есть тут очень красиво – лес, свежий воздух, экология, отдыхать здесь время от времени очень клёво, но тебе не скучно? Тут же цивилизации почти нет!

– Я её не очень люблю, – призналась блондинка, отвечая подруге лёгкой улыбкой. – Мне здесь хорошо. Да и за домом следить надо. Теперь, когда родителей не стало, кроме меня больше некому.

– Видели мы вчера, как ты в комбезике а-ля «леди-механик» канаву вдоль забора лопатой чистишь, – шатенка не стала скрывать удивления. – Я думала, это ты просто так, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей. Не проще нанять специального человека?

– Не хочу доверять дом чужакам, – блондинка покачала головой. – Да и денег для найма у меня всё равно нет. Всё уходит на учёбу и московскую однушку. И потом, мне нравится здесь возиться, это действительно отвлекает. Это, кстати, не канава, а противопожарный ров. По закону им должна быть обнесена жилая территория, если она к лесу прилегает. За лес на участке надо платить очень большой налог, так что нам… то есть мне принадлежит только то, что внутри ограды, четыре сотки.

– Три года дружим, и только сейчас выясняются такие подробности! – подытожила шатенка, подхватывая стоящий на столике фужер. – По этому поводу предлагаю поднять бокалы! Обещаю в честь дня твоего рождения сегодня называть тебя строго полным именем! С днём рождения, Ингеборга!

– С днём рождения, Инга! – подхватила брюнетка, поднимая свой фужер. – Тебе исполнилось двадцать! Завидую! Мне через полгода двадцать один, а я тоже хочу двадцать!

Подруги соприкоснулись фужерами и символически опустошили бокалы. Блондинка потянулась к стоящему посреди столика ведёрку с искусственным льдом, извлекла оттуда бутылку с водой и принялась заново наполнять фужеры.

– Давно я не была на безалкогольном дне рождения! – улыбнулась шатенка, подставляя фужер.

– У нас никто не пил, – блондинка вернула запотевшую бутылку в ведро, – как-то так повелось.

– И правильно! – оценила шатенка. – Я, если помнишь, глядя на тебя, бросила! И на пользу пошло. Ещё бы курить бросить, но из-за этой учёбы столько всего приходится зубрить, что по-другому у меня расслабиться не получается. Светик! – она перевела взгляд на брюнетку: – Как ты курить бросала? Признавайся!

– Трижды! – хихикнула брюнетка. – Почти получилось! Я теперь, пока трезвая, вообще не курю.

– Надо нам сюда почаще приезжать! – сделала вывод шатенка, демонстративно вдыхая лесной воздух. – Супер! Тут мы быстро встанем на путь истинный! – Она многозначительно улыбнулась и подчёркнуто произнесла полное имя подруги: – Ингеборга! Как в ваших дивных краях решается вопрос с мужским вниманием? Ты покажешь нам, наконец, своего прекрасного принца и его свиту?

– Нет у меня принца, сколько раз повторять, – вновь рассмеялась блондинка. – Принцев в мире мало, на всех не хватает, поэтому я уступаю свою очередь страждущим! Не хочу принца, хочу рыцаря в сияющих доспехах! К сожалению, в нашем мире больше распространены мрачные деловые костюмы. Или не мрачные, но всё равно костюмы. А мне пиджаки не нравятся. Один стандарт на весь мир.

– Ищешь неформала? – прыснула брюнетка. – Или лесника?

– Неформалов я тоже не люблю, а местные лесники с бутылкой дружат сильнее, чем с лесом.

– О, да! – засмеялась шатенка. – Тебе не угодишь, мы в курсе! Единственная настоящая натуральная блондинка в универе неприступна, как скала! Что только подогревает мужской интерес. И женскую неприязнь! – Она сделала суровое лицо: – Не вздумай перекрашиваться в тёмный цвет! Мне конкурентки не нужны! Тем более, тебе не пойдет, корни будут нелепо смотреться.

– Не буду, – блондинка воспроизвела за подругой суровую физиономию и положила руку на сердце: – Торжественно обещаю! Быть блондинкой сейчас не модно, а я обожаю, когда немодно!

– То есть ты постоянно сидишь тут, в полном одиночестве? – брюнетка вернула разговор в прежнее русло. – Так и всю жизнь в одиночестве просидеть недолго! И будут тебе светить лишь коллеги по работе или пациенты! И это с такой внешностью! Сколько раз говорить, ты хотя бы видеоблог веди! Фитоняшки сейчас снова набирают популярность, просмотров будут тысячи… – Светлана не успела закончить фразу. Персональный коммуникатор на её запястье издал мелодию вызова, и она посмотрела на дисплей: – Мама звонит! Надо ответить! – Она коснулась сенсора: – Алло, мам?

– Света, где ты находишься?!! – звонившая была насмерть перепугана.

– Я в Нижнем, у Инги на дне рождения, я же говорила! – ответила брюнетка. – Что случилось?! С тобой всё хорошо?!

– Вы что, не смотрите новости?! – задохнулась её мать. – На Шельфе ООН ядерный конфликт! В стране объявлено военное положение, всех эвакуируют! Срочно бегите в бомбоубежище! Мы уже идём к метро! Скажи мне адрес, где вы находитесь, я поищу ближайшее бомбоубежище…

Мелодия вызова, раздавшаяся из коммуникатора шатенки, заглушила её слова, и Кристина торопливо ответила на вызов. Звонила её мать, тоже на грани паники, и с тем же вопросом. Паническое настроение родителей мгновенно передалось дочерям, и девушки испуганными голосами пытались выяснить у именинницы точный адрес.

– У нас есть, где укрыться, – неожиданно ответила блондинка. – Бомбоубежище рядом. Скажите, пусть не волнуются. Мы будем там через минуту, я только дом на сигнализацию поставлю.

– Что? – в голосе брюнетки зазвучало облегчение. – Мам! Тут есть бомбоубежище! Прям рядом! Минута ходьбы! Я тебе оттуда перезвоню! – Она сбросила вызов и посмотрела на подруг: – Надо собрать вещи! – И устремилась внутрь дома.

Кристина поспешила следом и остановилась, замечая, что блондинка вместо дома направляется к воротам. От волнения она решила, что подруга уходит в бомбоубежище без них.

– Ты куда? Подожди нас!

– Надо ворота запереть! – Ингеборга добежала до ворот и в несколько быстрых движений заперла замок и активировала сигнализацию. – Мало ли что! Вдруг кто-то влезет, пока мы будем в бункере!

– Мы же ещё не вышли! – опешила Кристина. – Хочешь лезть через забор?!

– Бункер внутри! – Ингеборга побежала обратно к дому. Она схватила ничего не понимающую подругу за руку и потащила за собой: – Под домом бомбоубежище! Скорее заходим, мне тоже собраться надо!

Спустя минуту Кристина и Светлана, нервно сжимающие рукояти наскоро собранных чемоданов, с удивлением смотрели, как их подруга отодвигает книжный шкаф, стоящий в дальней комнате. Высокая Ингеборга не отличалась мощной фигурой, но шкаф поддался на удивление легко. За ним на стене обнаружилась панель управления с толстыми металлическими кнопками вместо сенсоров.

– Отойдите! – блондинка жестом заставила подруг потесниться и нажала на несколько кнопок, воспроизводя нужную комбинацию. – Не то люком заденет!

Выполненный под обычный ламинат участок пола размерами полтора на полтора метра поднялся на ребро, оказываясь фальшивой панелью, под которой обнаружилась горизонтальная стальная дверь. Ингеборга ухватилась за рукоять и с усилием распахнула дверь, словно крышку погреба.

– Спускайтесь вниз! – Она щелкнула выключателем, скрытым где-то под люком, и вспыхнувшее освещение озарило трап с широкими ступенями и поручнями, уходящий под землю. – Держитесь крепче, лестница крутая.

– Ничего себе! Это что?! – опешила Светлана. – Семейное бомбоубежище?! Как в рекламе? Оно же стоит полмиллиона баксов!

– Самодельное. Отец сам построил, десять лет потратил. Давай чемодан! – Ингеборга забрала у подруги чемодан и сложила транспортировочную рукоять. Она уложила чемодан на обнаружившуюся рядом с трапом наклонную плоскость, уходящую вниз вдоль лестницы, и столкнула его вниз. – Не бойся, внизу натянута багажная сетка, специально, чтобы груз ловить.

Следом отправился чемодан Кристины, и девушки начали спускаться вниз. Пока они осторожно шагали по глубокой лестнице, сверху мимо них по багажной направляющей промчалась пара объёмистых спортивных сумок. Затем раздался звук захлопывающегося люка, и хозяйка дома присоединилась к подругам, привычно сбегая вниз по ступеням без помощи поручней.

– Офигеть! – Светлана разглядывала мощные низкие своды маленького тамбура, оканчивающегося наглухо задраенным люком с кремальерным замком. – Прямо как в страшном кино! И что дальше?

– Помогите открыть, – Ингеборга ухватилась за кремальеру. – Первый виток тяжело проворачивается. То ли там что-то подклинивает, то ли так и должно быть…

Совместными усилиями кремальеру удалось провернуть, и люк был распахнут, открывая доступ в бункер. Внутри обнаружилось небольшое, но довольно цивильное пространство, разделённое толстыми стенами с герметично закрывающимися дверьми.

– Это всё твой отец построил сам? – не поверила Кристина. – Просто так?!

– Он был помешан на выживании, – Ингеборга с грустью вздохнула, вспоминая ласковую отцовскую улыбку. – Любил повторять, мол, выживут только параноики! Вечно готовился то к нападению злых инопланетян, то к появлению добрых, к ядерной войне, к всемирному похолоданию, к глобальному потеплению и ещё к десятку разных катастроф. Очень любил читать всякую литературу на эту тему. Вот и построил убежище вместо квартиры. Это он настоял, чтобы я поступила в медицинский, на травматолога. Говорил, универсальная специальность, пригодится в любых обстоятельствах. Так я в Москве и оказалась.

– Офигеть… – повторила Светлана. – Все строят жильё в престижном месте, а вы – бункер в глуши! И твоя мама спокойно к этому относилась?

– Мама говорила, что ей нравится играть в отцовские игрушки, – Ингеборга с усилием захлопнула люк и задраила кремальеру. – Они с папой любили друг друга и всё делали вместе. Как видишь, сегодня нам это пригодилось.

– Никогда бы не поверила, если б сама не увидела, – Кристина удивлённо наблюдала, как Ингеборга по-хозяйски возится с каким-то сложным техническим оборудованием, щёлкая рубильниками и сверяясь с индикаторами приборов.

– Готово! – провозгласила хозяйка. – Сейчас бункер висит на обычном питании, как весь дом, но в случае отключения автономное питание запустится автоматически. – Ингеборга подхватила свои сумки: – Пойдёмте, это техническое помещение. Жилой отсек дальше.

Она распахнула гермодверь и провела подруг в следующее помещение.

– А здесь ничего так! – оценила Кристина, осматриваясь. – Уютненько! Это пенообои?

– Они из водорослей сделаны, – объяснила хозяйка. – Папа из Японии заказал, через какой-то клуб для выживальщиков. Экологически чистые, и основа, на которую они наносятся, напыляется на стену и снижает вред от бетона. Стены же бетонные, а он вреден для здоровья. Бетон, правда, обычный, настоящие бомбоубежища строятся из специального бетона, с добавками, чтобы повысить сопротивляемость жесткому излучению. Но спецбетон стоит слишком дорого, и его использование отслеживают спецслужбы. Папа говорил, что в случае катастрофы нам хватит и обычного, потому что мы живём на отшибе, и прямо по нам стрелять никто не будет. Располагайтесь!

Девушка указала подругам на тройку массивных кресел, стоящих вдоль стены. Перед креслами имелись столики, в случае необходимости становящиеся обеденными, стена напротив несла на себе не новую, но вполне неплохую голографическую видеопанель.

– Раскладывающиеся, с вибромассажем! – Светлана оставила чемодан и уселась в одно из кресел. – Комфортная у вас планировалась катастрофа, со всеми удобствами! А почему только три кресла?

– Потому что их было трое, – с иронией ответила за Ингеборгу Кристина. – Не благодари!

– Спасибо, не буду! – парировала Светлана и перевела взгляд на хозяйку: – Вы не планировали никого спасать, кроме себя?

– Отец был выживальщиком, а не психом, – Ингеборга скрыла усмешку. – Это было его хобби. В то, что катастрофа наступит по-настоящему и неизбежно, он не верил. Просто принимал меры предосторожности. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Так он шутил. Поэтому бункер рассчитан на нашу семью. Если бы со временем нас стало больше, то количество кресел можно было увеличить. Место ещё есть. И для кроватей тоже.

– У вас тут ещё и кровати есть? – Кристина плюхнулась в кресло рядом со Светланой. – Уважаю подход! А бассейна с джакузи, случаем, не найдётся?

– Бассейна с джакузи нет, – Ингеборга открыла дверь в ещё одно помещение и принялась заносить туда вещи. – Есть душевая кабина. Маленькая, но принять душ хватит. Это спальня, – донеслось изнутри помещения, и подруги поспешили за ней, останавливаясь на пороге.

– Совсем крохотная, – оценила Светлана, – три кровати вдоль стен. Ты же сказала, что есть место…

– Кровати в случае необходимости делаются двухъярусными, – объяснила Ингеборга. – А больше шестерых в этом бункере не поместится. Тут всего шестьдесят квадратов вместе с техническими помещениями. Бетонный мешок шесть на десять на глубине в пять метров, и половину занимает оборудование: скважина, аккумуляторы, фильтровентиляционная установка, кладовая с холодильником и шкафы со снаряжением.

– Кроватки из натурального дерева! Тоже хендмейд? Какая твоя? – поинтересовалась Кристина.

– Центральная. Здесь всё самодельное, кроме сложного оборудования. Зато сделано с душой.

– Тогда я пойду налево! – хихикнула Кристина, бросая свой чемодан возле выбранной кровати. – Интересно, сколько нам придется тут просидеть? У тебя здесь, под землёй, новости ловит?

– Пока антенна на крыше стоит, всё ловит, – Ингеборга покинула спальню и включила видеопанель. – Интернет, мобильная связь и прочее. Как у всех.

– Надо позвонить маме, она волнуется! – Светлана принялась возиться с коммуникатором.

Голографическая панель на стене вспыхнула, и на экране появился один из центральных новостных каналов. По нему беспрерывно транслировались, сменяя друг друга, обращения Премьер-министра и министра МЧС, параллельно с которыми выводилась карта области с отмеченными на ней объектами Гражданской Обороны. Система геолокации определяла местонахождение абонента и автоматически транслировала ему данные по объектам ГО в непосредственной близости, но в данном случае это помогало мало. Ближайшее бомбоубежище находилось в пригороде Нижнего Новгорода в пятнадцати километрах от дачного посёлка, и на ведущем к нему шоссе образовалась почти километровая пробка. Ингеборга подумала, что возле «Подземстроя-1» сейчас должно быть настоящее столпотворение. Если люди успели до него доехать. Ведь он расположен в сотне километров от Нижнего, вдали от населённых пунктов. «Подземстрой-1» изначально позиционировался как полностью гражданский объект, рассчитанный на приём мирного населения. Никаких военных функций у него не было, и вся информация по строительству с самого начала находилась в открытом доступе. Отец часто сверялся с ней, чтобы убедиться, что в собственном бункере всё сделано правильно, и пару раз даже что-то переделывал в системе жизнеобеспечения, устраняя мелкие ошибки. Ингеборга изменила масштаб карты и поискала глазами отметку «Подземстроя-1». Он оказался немного дальше, чем она думала, и единственная ведущая к нему дорога была забита плотным потоком автомобилей примерно на треть своей протяжённости. Основная масса народа ещё не успела доехать до бункера, выходит, эвакуацию объявили недавно…

– Мама, это я! – громко зазвучал голос Светланы. – Вы где?

– Мы стоим в очереди в бомбоубежище! – взволнованно донеслось в ответ. Отсюда Ингеборге не было видно дисплея персонального коммуникатора подруги, но и без того было ясно, что её мать сильно напугана. – Тут огромная толпа! Все увешаны вещами, очередь движется медленно! Все на нервах, кругом ругань, но возле входа много полиции, и всё вроде проходит без конфликтов. Где ты сидишь? Что это за место? Ты добралась до убежища?

– Я уже в нём! – постаралась успокоить мать Светлана. – Представляешь, у Инги собственное бомбоубежище! Реально! Прямо под домом! Её отец сам построил… Мам? Алло! Алло! Блин! – Она недовольно теребила коммуникатор. – Связь прервалась!

Светлана повторяла вызов, но связаться с матерью не получалось. Из спальни выскочила Кристина с той же проблемой:

– Сеть пропала! Я с мамой говорила, на полуслове оборвалось! – Она посмотрела на Ингеборгу: – Может, с антенной что-то? Можно сделать что-нибудь?

– Антенна работает, – Ингеборга кивнула на видеопанель, продолжающую трансляцию. – Телеканалы же показывают. – Она посмотрела на свой коммуникатор. – Сеть пропала… странно…

Телевизионное изображение сильно зарябило и исчезло в пурге помех. Ингеборга пыталась переключать каналы, но вещание прекратилось везде, коммерческие каналы тоже не отвечали.

– Интернет тоже пропал… – начала было она, как вдруг освещение вырубилось, и бункер мгновенно погрузился в кромешную тьму.

Из технического отсека донёсся короткий зуммер, и световые панели вспыхнули вновь.

– Что это было?.. – испуганно произнесла Кристина, переводя взгляд с одной подруги на другую.

– Электричество отключили, – растерянно произнесла Ингеборга. – Сработало автономное питание… В тамбуре есть контрольная панель! Можно понять, что происходит наверху!

Она бросилась к выходу, и обе подруги устремились за ней. Ингеборга выскочила в тамбур и остановилась перед инсталлированной в стену небольшой приборной доской.

– Они тоже самодельные? – Кристина остановилась рядом, неуверенно вглядываясь в размещённые на стене стрелочные приборы допотопного вида. – Они работают?

– Приборы фабричные, – Ингеборга разглядывала показания. – Отец говорил, что в условиях ядерной или климатической катастрофы механические приборы надёжнее электронных, потому что меньше страдают от помех и низких температур. Всё работает. Вот термометр, на улице плюс двадцать пять. Рядом барометр, давление обычное. Это счётчик Гейгера, показывает стандартный для этой местности фон. Это датчик гелиографа, наверху сейчас летний вечер, темнеть ещё не начало…

Неожиданно стрелка гелиографа зашкалила в крайнее состояние и задрожала, упершись в ограничитель. Ингеборга замерла на полуслове. Почти одновременно то же произошло со счётчиком Гейгера.

– Что это значит… – растерянно произнесла Светлана. – Это же вспышка на солнце, правда?..

Стрелка барометра резко зашкалила, переходя на хаотичные метания, и пол под ногами слабо завибрировал. Следом за ней стрелка термометра взлетела до максимальной отметки в плюс сто по Цельсию и застыла в крайнем положении, упершись в ограничитель. Несколько секунд приборы показывали максимальные значения, затем все стрелки упали на ноль, и небольшой зелёный индикатор в углу приборной панели сменил цвет на красный.

– Что случилось с приборами? – голос Светланы нервно дрогнул.

– Датчиков наверху больше нет, – глухо ответила Ингеборга. – Значит, дома тоже больше нет. Они были расположены на крыше.

– Там, наверху, ядерный взрыв… – тихо выдохнула Кристина, тщетно пытаясь унять дрожь. – Пол дрожит… Вдруг потолок рухнет…

– Не рухнет, – так же тихо ответила Ингеборга. – Он на это рассчитан… Нас может убить только контактным ядерным взрывом, а таких здесь не будет…

– Откуда ты знаешь? – прошептала Светлана, невольно снижая тон следом за подругами.

– Контактные удары наносят только по стратегическим объектам, так папа говорил. – Ингеборга никак не могла отвести взгляд от красного огонька приборной панели. Сначала она лишилась родителей, и весь её мир сократился до размеров их маленького домика. Теперь погиб и он. Наверное, это судьба: после гибели её мира большой мир стал не нужен… – Рядом с нами таких объектов нет. Поэтому отец и выбрал этот район… По обычным целям бьют воздушными ядерными ударами, от них спасает слой грунта толщиной в два метра, а мы на пятиметровой глубине…

– Что теперь будет?.. – потрясённо произнесла Светлана и осеклась. Пол под ногами вновь тихо задрожал. – Ещё один взрыв! – паническим шёпотом закончила она.

– Пошли в зал! – Ингеборга заставила себя отвернуться от приборной панели. – Отец говорил, что обмен ударами может продолжаться долго. Надо дождаться, пока всё успокоится.

– А что потом? – Кристина торопливо поспешила за ней, боясь остаться одна, словно тесный тамбур размерами полтора на полтора был зловещей лесной чащей. – Что мы будем делать дальше?

– Ждать, когда начнётся спасательная операция, – Ингеборга уселась в кресло, подавая пример. – Рано или поздно взрывы прекратятся, и спасатели начнут искать выживших.

– Но они же не знают, что мы здесь! – не выдержала Светлана. – Никто не знает, что мы здесь! Я даже маме не успела сказать твой адрес!

– Не истери! – твёрдо одёрнула её Ингеборга. – С нами ничего не случилось, и это главное! Мы тут в безопасности! – Она ткнула рукой в видеопанель. Не сумев найти действующих интернет- и телеканалов, оборудование перешло в автономный режим и демонстрировало стоп-кадр последнего воспроизведения: карту с отметками пробок на дорогах, ведущих к бомбоубежищам. – Так повезло не всем! Как только закончатся взрывы, выдвинем внешнюю антенну и попытаемся связаться с МЧС.

– Здесь есть связь с МЧС? – в голосе Кристины зазвучало облегчение.

– Прямой связи нет, – ответила Ингеборга. – Откуда бы она у нас взялась… Но есть радиопередатчик, папа купил его как-то раз, когда МЧС распродавало списанное оборудование. Он настроен на аварийные частоты, на которых посылают сигналы бедствия. Нас обязательно услышат, но для этого должно пройти время, потому что сразу после ядерных взрывов уровень помех очень высок, и сигнал никуда не пробьётся. Так что сидим и ждём! И не ныть! Нам ещё очень повезло!

– Надеюсь, мама успела зайти в бомбоубежище, – Кристина забралась в кресло с ногами, невольно стремясь забиться поглубже. – Я буду за неё молиться… – Она умолкла, испуганно прислушиваясь к очередному приступу мелкой дрожи, охватившей маленький самодельный бункер.

Тихий океан, 100 морских миль от побережья США, перископная глубина, борт российского подводного атомного ракетоносца

– Ракеты ушли! – гарнитура системы связи ожила докладом командира БЧ-2[1].

Приникший к перископу командир подводного ракетоносца несколько секунд провожал взглядом сонм инверсионных следов, протянувшихся в сторону берегов противника. Новейшие гиперзвуковые ракеты были выпущены из подводного положения и со скоростью почти в десять махов устремились к целям. Тридцать крылатых ракет, каждая из которых разделится на пятнадцать боевых частей мощностью в четыре мегатонны каждая, достигнут целей менее чем через тридцать секунд, и перехватить их противник не сможет. Командование тщательно рассчитало удар. Первая волна ответно-встречного ядерного удара находится на подлёте, на финальном отрезке баллистических траекторий, и все системы ПРО и ПВО противника загружены противодействием приближающемуся возмездию. Но возмездие всё равно последует. Карающей дланью явился его подводный ракетоносец и другие такие же, несущие боевое дежурство у берегов противника. Их залп перехватывать врагам уже нечем, и вряд ли противник успеет сделать больше, чем хотя бы обнаружить вынырнувшие из-под океанской глади ракеты, преодолевающие за минуту более трёхсот километров.

– Убрать перископ! – командир подводного ракетоносца направился к своему боевому посту. – Погружаемся на глубину восемьсот метров с дифферентом пять градусов на нос!

Экипаж принялся выполнять приказ, и в памяти капитана-подводника закрутился калейдоскоп недавних событий. Его атомный ракетоносец находился в одиночном плавании шестьдесят первые сутки, из которых почти месяц прошёл у берегов вероятного противника. Когда он выходил в поход, никаких террористов на Шельфе ООН не было в помине, и задание обещало быть хоть и сложным, но всё же достаточно привычным. Подводный ракетоносец успешно преодолел противолодочную оборону натовцев, подошёл к берегам США и затаился в заданном районе, наиболее эффективном с точки зрения проведения ракетных пусков. За прошедшие дни вероятный противник неоднократно проводил поисковые противолодочные мероприятия, но обнаружить подводный ракетоносец не смог. Тяжёлый ракетный крейсер принадлежал к проекту последнего поколения и был оснащён новейшими боевыми системами, в море ходил четвёртый год и отлично себя зарекомендовал. Экипаж подводного ракетоносца был опытный и дело своё знал на «отлично», за что не раз был отмечен командованием флота. Словом, очередное одиночное плавание обещало пройти аналогично предыдущим.

Сообщение о захвате террористами Шельфа ООН командир подводного крейсера получил посредством радиоперехвата переговоров кораблей береговой охраны вероятного противника. Потом пришла шифровка из штаба, подтверждающая информацию, в которой предписывалось усилить бдительность. В тот момент никто не догадывался, чем всё закончится, и командир ракетоносца лишь пожал плечами. Усилить так усилить, хотя в действительности усиливать уже некуда. Лодка находится у берегов противника, тут не до шуток, из ста тридцати семи членов экипажа нет ни одного такого, кто бы не осознавал всю серьёзность положения и вытекающие из этого риски. В его экипаж подобраны опытные профессионалы минимум с семилетним стажем, наивных среди них не имеется.

Но даже самый высокопрофессиональный специалист не ожидал того, что происходит сейчас. Катастрофа вспыхнула едва ли не мгновенно, а информация до затаившейся на почти километровой глубине лодки доходит не быстро. Командир подводного ракетоносца только узнал об обмене на Шельфе ядерными ударами, а со спутника уже пришла информация о массированных ракетных пусках. Через десять минут десятки тысяч баллистических и гиперзвуковых крылатых ракет мчались во все уголки несчастного земного шара, готовясь разделиться на сотни тысяч ударных боевых частей, чтобы навсегда утопить мир в пучине термоядерного огня. Экипаж подводного ракетоносца потрясённо наблюдал за развитием событий, понимая, что принцип домино запущен, и уже никто ничего не в силах изменить. Потом пришёл приказ приготовиться к нанесению ракетного удара по противнику, из вероятного ставшим реальным и безжалостным агрессором. Ракетоносец всплыл на перископную глубину, получил пусковые коды и приготовился к атаке.

Противник ожидал чего-то подобного и попытался предотвратить неотразимый удар. Враги нанесли по прибрежным водам серию ядерных ударов, стремясь подводными ядерными взрывами расплющить российские подводные лодки. Но точного местоположения ракетоносцев никто не знал, а океанские просторы огромны настолько, что полностью обезопасить себя противнику не удалось. Возможно, какие-то лодки погибли, но большая их часть либо уцелела, либо сохранила возможность перед смертью произвести пуски. Отдавая команду запустить ракеты, командир подводного ракетоносца успел подумать, что в эту же минуту такой же приказ отдает командир какой-нибудь натовской подлодки, скрытно подкравшейся к нашим берегам… А ведь сейчас двадцать второй век, и таких лодок у каждой крупной державы многие десятки, у некоторых даже сотни. Разрушения будут чудовищны по всему миру. Зачем?! Он сознательно отказался от создания семьи и всю жизнь посвятил службе на подводных ракетоносцах именно ради того, чтобы этого кошмара никогда не случилось. Но жуткая катастрофа происходит прямо на его глазах, и он является одним из непосредственных участников процесса самоубийства цивилизации.

– Погружаемся на глубину восемьсот метров. Осмотреться в отсеках! – голос капитан-лейтенанта Ритайлина, командира БЧ-5[2] по внутренней связи звучал отчётливо. Командир ракетоносца подумал, что в отличие от океанской толщи там, на поверхности, скоро будет жесточайший уровень помех. Позже надо будет выпустить радиобуй, иначе никакие сигналы до лодки не дойдут.

Погружение шло в штатном режиме, противник больше не наносил ударов, хотя сейчас местоположение лодки было выдано стартовавшими ракетами. Спутники не могли не засечь район пусков, но либо врагам было уже не до отстрелявшихся подводных лодок, либо воздушно-космические войска начали уничтожение вражеских спутников, и подводному ракетоносцу удалось остаться незамеченным. В любом случае из района пусков необходимо уйти как можно быстрее, боевая задача выполнена, и оставшийся без ракет ракетный крейсер для дальнейшего ведения боевых действий практически бесполезен.

– Глубина восемьсот метров! – последовал доклад.

– Средний ход… – закончить команду капитан не успел. Подводный ракетоносец смело таранным ударом водных масс, людей расшвыряло, словно кегли. Капитан врезался в приборный блок, и хруст скрежещущего металла оборвался вместе с сознанием.

* * *

– Товарищ старший лейтенант! – водитель тягача испуганно вглядывался в навигатор. – Тут должен быть поворот! Но его нет! Навигатор ни фига не работает! Мы не там, где он показывает!

– Да и хрен с ним! – офицер придал своему голосу нотки непоколебимой уверенности. – Без него справимся. Всё равно уровень помех будет только расти. Двигай вперед, пока дорога есть!

Тягач-вездеход, несущий на себе пусковые установки, полз по узкой таёжной дороге, задевая бортами торчащие ветви, и углублялся всё дальше в чащу. Старший лейтенант, неожиданно ставший самым старшим офицером в том, что осталось от полка ракетных войск стратегического назначения, бросил взгляд в зеркало бокового вида. Второй тягач с пусковыми шёл следом, позади него, над верхушками деревьев, отчетливо виднелась россыпь выпирающих из-за горизонта ядерных грибов. Выйти из района поражения они смогли чудом, сами того не ожидая. Повезло, иначе не скажешь. Сначала подвёл навигатор, одновременно с этим командование ввело режим радиомолчания, потом сказалось слабое знание местности, с которым у старшего лейтенанта были проблемы с самого начала прохождения службы в негостеприимно холодной Сибири. Хорошо ещё, что сейчас лето, и тепло.

Называя вещи своими именами, он запутался в таёжных перекрёстках и завёл обе машины чёрт знает куда. Поначалу им даже попадались опустевшие лагеря лесорубов, и снующие между брошенной техники собаки провожали мобильные пусковые установки межконтинентальных баллистических ракет злобным лаем. Потом дорога уползла в такую глухомань, что впору было нарушать приказ о радиомолчании и просить помощи. Чтобы чего не вышло, старший лейтенант сделал физиономию тяпкой, мол, так и должно быть, и подчинённые не стали спорить с начальством. Он даже решил развернуться и двинуться в обратную сторону, но реализовать это не смог. Дорога была настолько узка, что исключала возможность разворота длинномерных тягачей, и кроме движения вперед в поисках пригодного для этого места больше ничего не оставалось. А потом со спутника пришли данные о ракетной атаке, и несколько секунд все пребывали в молчаливом шоке, не веря своим глазам и ушам. Ядерная война началась.

Подразделение РВСН, в котором служил старший лейтенант, подняли по боевой тревоге в первую же минуту после поступления информации об обострении конфликта в акватории Шельфа ООН. Никто не понимал, как в Тихом океане всё смогло дойти до такого, но времени на разглагольствования не было. Мобильные пусковые установки срочно покидали пункт постоянной дислокации и на максимальном ходу выходили в районы производства пусков. Тягач старшего лейтенанта ещё не успел достичь нужной точки, а от начальства уже пришёл приказ: продолжить движение и углубиться в глухую тайгу как можно дальше. Старший лейтенант сибиряком не был и тайгу как свои пять пальцев не знал, хотя вряд ли каждый сибиряк в наши дни запросто ориентируется в этих непролазных дебрях. Короче говоря, оказавшись в районе, не входившем в перечень тех, где обычно проводились учения, старший лейтенант свернул на какую-то просеку, перепутав её на навигаторе с какой-то лесной дорогой, и заблудился. Это оказалось счастливым билетом. Первая же волна ракетной атаки противника накрыла и районы постоянного базирования их ракетного полка, и районы рассредоточения, из которых, согласно инструкциям, должны были осуществляться пуски.

За десять минут до того, как пол-Сибири захлестнуло ядерным огнём, командованию стало ясно, что удара не избежать, и командиры пусковых установок получили приказ произвести пуски по странам-агрессорам. Все установки, которые ПВО оказалось не в силах прикрыть, отстрелялись за секунды перед прибытием ракетного потока и героически сгорели в термоядерной геенне. Перед смертью комполка лично связался со старшим лейтенантом и отдал персональный приказ. Оказалось, что пока старлей плутал по просекам лесорубов, его тягачи вышли из зоны сплошного поражения в настолько глухую местность, что в ней никто не живёт даже в двадцать втором веке. Судя по данным объективного контроля, машины старшего лейтенанта не будут уничтожены, поэтому он не должен производить пуски и поступает в распоряжение Центрального КП в подземном городе под уральскими горами. ЦКП связался с старшим лейтенантом сразу после первой волны. Начальство убедилось, что крохотное подразделение осталось в живых, и передало новый приказ. Вычислительные блоки пусковых установок старшего лейтенанта приняли новые данные целеуказания, и с той минуты его подразделение выполняло единственную задачу: выжить в течение суток и ровно в семнадцать ноль-ноль следующего дня произвести пуски по новым целям.

С тех пор старший лейтенант выполнял приказ, уводя пару тягачей всё дальше в тайгу. Там, откуда ушло его подразделение, каждую минуту вспухали ослепительные вспышки термоядерных взрывов, и чтобы солдаты не сожгли себе глаза, он запретил личному составу поднимать взгляд выше, чем на лежащий перед тягачами путь. Время от времени от особенно мощных ударов приходила взрывная волна, но тайга гасила воздушный поток, с деревьев сдирало листву, дождём сыпались поломанные ветки, ползущие через лес тягачи встряхивало, однако повредить не могло. Облачённый в антирадиационные скафандры личный состав согласно инструкциям принял антирад, чтобы сопротивляться гамма-излучению и радиоактивному заражению местности, и делал всё, чтобы выйти из зоны поражения.

Просто глухие просеки сменились заброшенными глухими просеками, и мощные машины шли прямо через молодую поросль, перемалывая деревца громадными колёсами. Навигации не было, аппаратура связи не видела спутников, и маленькое подразделение двигалось наугад, выцарапывая из наводнивших радиоэфир помех куцые приказы ЦКП. Начальство убеждалось, что пусковые установки ещё в строю, подтверждало приказ и разрывало связь, опасаясь привлечь к старшему лейтенанту внимание противника. Вряд ли у натовцев дела обстояли лучше, чем здесь, скорее даже наоборот, ведь у них территории поменьше нашего будет, но рисковать никто не хотел. Раз ракеты прилетают, значит, противник ещё жив и способен наносить удары. Поэтому нельзя исключать, что возможности радиоперехвата у него тоже остались. Хотя уровень помех был такой, что не до радиоперехвата, тут бы ближайшего соседа услышать… Но жить хотели все, и старший лейтенант ставить эксперимент на себе не собирался. Поэтому, когда просеки закончились, он приказал водителю головной машины, в которой находился лично, держать курс в тайгу. Сейчас двадцать второй век, из космоса видны любые, даже самые старые просеки, так что бережёного бог бережёт. Вырастающие за горизонтом ядерные грибы, словно окружившие тайгу со всех сторон, подтверждали это лучше любых приказов.

Мощные тягачи-вездеходы углубились в лес, стараясь двигаться там, где расстояние между деревьями было максимальным, потом лес стал слишком густым. Тогда старший лейтенант принял решение при помощи имеющегося инструмента спиливать преграждающие путь деревья, и к ночи колонна из двух тягачей находилась в сплошной тайге. Лес вокруг словно вымер: ни зверей, ни птиц, ни звуков, только гулкий грохот взрывающихся за горизонтом ядерных зарядов и свист проходящих по верхушкам деревьев ударных волн. С наступлением ночи видимость упала полностью, и подразделение принялось устраивать ночёвку. Тягачи накрыли маскировочной сетью и забросали охапками веток, делать ещё что-либо старший лейтенант не рискнул. В ночном небе даже далёкие термоядерные вспышки были настолько ослепительными, что сразу у двоих бойцов начались проблемы с глазами, и он приказал свернуть работы. Все укрылись в наскоро отрытом крытом окопе, и старший лейтенант попытался выйти на связь с ЦКП, но сделать этого так и не удалось.

День второй

Ночь прошла тяжело. Со стороны различных населённых пунктов приходили вспышки ядерных взрывов, некоторые из них оказывались либо близкими, либо сверхмощными, и по верхушкам деревьев били тараны тысячетонных воздушных масс. Докричаться до начальства долго не получалось, потом у людей началась интоксикация от антирада, и всех скрючило в три погибели. Старший лейтенант оклемался одним из последних, и возившийся с ним сержант под завывание очередной ударной волны, разбивающейся о лесную чащу, доложил, что ЦКП ответил пару часов назад. Приказано продолжать выполнение поставленной задачи и принимать антирад непрерывно. На передозировку и её последствия внимание не обращать, после того как обмен ударами закончится, за ними пришлют спасательную команду на вертолёте, доставят в бункер и окажут медицинскую помощь. Старший лейтенант приказал личному составу принять антирад, и собрал всех возле окопа, чтобы убедиться в состоянии каждого. В этот момент ударило где-то недалеко. В утреннем небе уже было достаточно светло, но вспышка оказалась настолько яркой, что бойцу, случайно глядевшему в её сторону, мгновенно сожгло сетчатку глаза. Его втащили в окоп на руках, разминувшись с ударной волной на секунды. От разрушения тягачи спасло лишь то, что обе машины стояли у подножия довольно высокого холма, оказавшегося на пути воздушного тарана. Маскировочную сеть содрало вместе с охапками веток, вместо этого всё засыпало целым морем пепла, щепы и других веток, выломанных из леса взрывной волной, но пусковые установки не пострадали. Ошалевший от резкого перепада давления личный состав почти полчаса не мог подняться на ноги, потом выполз из укрытия и, шатаясь, побрёл раскапывать тягачи.

Пока откапывали машины, за горизонтом в относительной близости произошло ещё два взрыва. Наученные опытом бойцы тщательно избегали взглядов в небо, но одному из солдат всё-таки повредило глаза. Дистанция до взрывов была достаточно велика для того, чтобы успеть забиться в окоп до прихода ударной волны, но проблем резкого перепада давления избежать не удалось. У личного состава начались кровотечения из ушей и носа, кто-то потерял сознание от невыносимой головной боли, у ослепшего бойца внезапно начались судороги, и через пятнадцать минут он умер. Старший лейтенант долго не решался выводить людей из окопа, потом уровень окружающей радиации зашкалил, и от холма пришлось уходить. Ослабевшие от неоднократной передозировки антирада бойцы с трудом откопали засыпанные обожжённым лесным хламом тягачи, и маленькая колонна продолжила путь.

Поначалу двигаться через переломанный лес было практически невозможно. Каждые десять метров приходилось останавливаться и либо распиливать, либо вручную перетаскивать обломки деревьев, преграждавшие путь. Всё это время с разных сторон за горизонтом сверкали вспышки далёких взрывов, но воздух уже был забит пылью и гарью настолько плотно, что разглядеть видневшиеся ранее ядерные грибы больше не удавалось. Спустя два часа мучений колонна неожиданно вышла на лишённую деревьев местность со следами давнишнего, но мощного лесного пожара. Обугленные обломки пней и лесной молодняк изрядно проредило таранами ударных волн, но это отчасти вычистило поверхность, и тягачи смогли продолжить движение без задержек. Где-то на середине огромного пепелища в эфире обнаружился передатчик ЦКП, сигнал которого едва пробивался через оглушительный треск помех, и старший лейтенант даже сумел принять вызов. В ЦКП, похоже, не ожидали, что его подразделение до сих пор живо, и ему в срочном порядке передали новые координаты для ракетной атаки. Пришлось останавливаться прямо посреди открытого пространства и дожидаться завершения процесса автоматической коррекции блоков наведения. Пока всё это происходило, начальство наобещало старшему лейтенанту и его людям золотые горы и чуть ли не лично Президента в лечащие врачи.

– Держитесь! – хрипел эфир голосом то ли командующего соседним округом, то ли его зама. – Противник уверен, что в вашем секторе уничтожено всё живое! Они перенесли огонь на соседние районы! Уйдите с открытого места, замаскируйтесь и отработайте по целям в семнадцать ноль-ноль! После этого мы пришлём за вами «вертушку»!

Он обещал ещё что-то, и старший лейтенант вывел переговоры на канал внутренней связи своего подразделения, чтобы все бойцы могли услышать, что помощь придёт. Сам он был уверен, что ни хрена уже никуда и ни к кому не придёт, потому что в такой пыли «вертушка» не дойдет досюда аж от Урала. От передозировки антирада людей уже корчит, дважды тягачи врезались в поломанные деревья из-за того, что у водителей начинались судороги. Но подбодрить солдат было необходимо, тем более, чем чёрт не шутит, вдруг у начальства есть «вертушка» где-то гораздо ближе. Вдруг какой-нибудь подземный бункер действительно уцелел… Хотя понятно, что ни черта не уцелел, потому что, если бы уцелел, то связь осуществлялась бы оттуда, ведь чем ближе, тем больше шансов докричаться через весь этот океан помех…

Корректировка данных в блоках наведения закончилась, и колонна поползла дальше, перемалывая мощными колёсами завалы из обломанных веток и обуглившейся листвы. Потом старое пепелище закончилось, и старшему лейтенанту снова повезло: головной тягач натолкнулся на покинутую полузаросшую просеку, видимо, оставшуюся от пожарных, тушивших горевший лес пару лет назад. Колонна поплелась по ней, едва протискиваясь по узкой ленте захламлённой дороги, и он не заметил, как провалился в тяжёлый, лишённый сновидений сон. Час или два он спал, и вроде даже в это время ничего не взрывалось, а потом тяжёлое забытьё вдруг подпрыгнуло и нанесло мощный удар, срывая старшего лейтенанта с сиденья и впечатывая во что-то твёрдое. Грудь пронзило тупой болью, и сон едва не перешёл в потерю сознания.

– Товарищ старший лейтенант! – кто-то, навалившийся всем телом, тряс его голову. – Вы живы?!

– Отпусти… – старший лейтенант с трудом сделал вдох, – больно, мать твою… Что за… фигня…

– Нас накрыло ударной волной! – паническая скороговорка солдата больно вибрировала в гудящей от удара голове. – Мы перевернулись!

– Вылезай через окно! – кровавая пелена перед глазами пропала, уступая место пыльному лицевому щитку гермошлема скафандра радиационной защиты, и старший лейтенант увидел перед собой лицо водителя. – Стекло выбило на хрен, вылезай быстрее!

Солдат, испуганно суча ногами, выполз из помятой кабины прямо по нему, и ноющая тупой болью грудная клетка заболела сильней. Старший лейтенант тихо выругался и полез следом. Их колёсный тягач, несущий на себе пару пусковых установок новейших гиперзвуковых межконтинентальных баллистических ракет, лежал на боку, перевернутый ударной волной. Их всё-таки накрыло, пока он спал… Старший лейтенант выбрался наружу и поднялся на ноги, осматриваясь. Всё, приехали. На этот раз долбануло слишком сильно, и везение закончилось. Окружающий лес переломало в хлам, вокруг сплошные завалы из обожжённых деревьев. Видимо, от ядерной вспышки лес мгновенно загорелся, но пришедшая следом ударная волна была столь мощной, что сбила пламя полностью. Вдали, из-за горизонта за лесом, в небо упиралась тройка ядерных грибов, разбросанных довольно далеко друг от друга, но огромных настолько, что их было заметно даже сквозь пропитавшую воздух пыль. Ещё несколько таких же находились гораздо дальше, и видно их было плохо. Старший лейтенант скривился. Куда прилетят следующие?! Квадрат, в котором мы сейчас находимся, противник считает уже поражённым, или это ещё не обстрелянная область?! Хотелось бы знать…

Густой лесной массив многократно снизил силу ударной волны, но один из термоядерных зарядов был сверхмощным, не меньше двадцати мегатонн, и размолотил лес на многие десятки километров вокруг. Спасло то, что взрыв произошёл далеко. Но это могло означать, что скоро будут другие, значительно ближе. Но выбраться отсюда уже невозможно. Вокруг непроходимый бурелом, один из двух тягачей лежит на боку, второй засыпало обломками деревьев. И всё-таки удар был слабым, ничего не сдетонировало и не взорвалось. Сами ядерные ракеты от такого не взрываются, старший лейтенант это знал, но ядерные взрыватели гораздо более чувствительные, да и направляющие, внутри которых установлены ракеты, могут выйти из строя из-за деформации. Нужно осмотреть пусковые установки и устранить повреждения, но сначала надо собрать личный состав. Он помог ослабевшему водителю подняться на ноги и принялся вытаскивать бойцов из опрокинувшейся набок машины.

Через пятнадцать минут выяснилось, что все живы, но от мертвецов отличаются незначительно. Люди сильно ослаблены, едва ходят, у всех наблюдаются признаки радиоактивного поражения в той или иной степени.

– Будем производить пуски прямо отсюда, – принял решение старший лейтенант. – Но сначала надо поставить пусковую на колёса. Иначе она не отстреляется.

– А она сможет? – хрипло спросил кто-то из солдат. – Её из-за падения не повредило?

– Сможет, куда она денется, – зло процедил офицер, разглядывая плохо заметные в океане пыли атомные грибы на горизонте. – Это штука надёжная, последнего поколения, там всё предусмотрено назло этим гадам! Отстреляется как мама не горюй! Вот увидишь! За работу!

Опрокинутый тягач поставили на колёса за полчаса. Вручную расчищали место от бурелома, чтобы дать возможность второму тягачу зацепиться тросом за опрокинутую машину. Потом лопатами срывали грунт перед упёршимся в землю бортом, чтобы создать нужный угол наклона, вставляли между землёй и корпусом обломки брёвен, чтобы создать рычаги. Потом тянули перевёрнутый тягач уцелевшим, одновременно вручную навалившись на самодельные рычаги. Трижды лопался трос и ломались брёвна, но упорство всё равно взяло верх над обстоятельствами. Тягач оказался на колёсах, и старший лейтенант отдал приказ привести пусковые установки в боевое положение. Предпусковые проверки подтвердили исправность ракетных систем, и экипажи доложили о полной готовности к ведению огня. Старший лейтенант сверился с хронографом гермошлема. До семнадцати ноль-ноль оставалось двадцать три минуты. Он посмотрел на ближайшего оператора пусковых систем, хрипящего на полу в жестоком спазме, и молча дождался, когда тому станет легче.

– Больше ждать не будем, – произнёс офицер в ближний эфир. – Чувствую, можем не дождаться.

Старший лейтенант убедился, что оператор поднялся на ноги и занял своё место за пультом управления, после чего громко и отчётливо приказал:

– Приготовиться к нанесению удара по агрессорам, посягнувшим на нашу Родину и жизнь наших близких! – Офицер на мгновение умолк, усилием воли подавляя приступ тошноты и режущей боли, и лаконично скомандовал: – Пуск!

Четвёрка пусковых установок одна за другой выплюнула в пыльное небо ракеты, и несколько секунд старший лейтенант неподвижно смотрел на дисплеи компьютеров и картографических планшетов, сообщавших об успешных пусках и постановке ракет на заданные траектории.

– Чтоб вам сгореть заживо, твари… – тихо прошипел кто-то из операторов, буравя ненавидящим взглядом заокеанский континент. – Мы всё-таки отстрелялись! Четыре ракеты! Мелочь, а приятно!

– Они подавятся нашей мелочью! – старший лейтенант мстительно окрысился. – Это не просто четыре ракеты. Это новейшие четыре ракеты. Каждая разделится на пятнадцать боевых частей по десять мегатонн. Так что пусть встречают наш подарочек! Грибной дождичек из шестидесяти капель! Мы тут не зря двое суток наизнанку выворачиваемся! Никаких ПРО и ПВО уже нет, до цели дойдет всё!

Старший лейтенант издевательски захохотал, и его злорадный смех дьявольским уханьем пробивался через покрытый радиоактивной пылью гермошлем скафандра. Термоядерную вспышку, вспухшую в небе прямо над пусковыми установками, никто заметить не успел. Но всем на неё было глубоко наплевать. Подразделение выполнило свой долг до конца. Остальное – тлен.

Двадцать километров северо-западнее МКАД, Звёздный Городок, секретный бункер-дублёр командования РВСН

– Сколько ещё мы продержимся? – облачённый в полевую форму полковник воспалёнными от усталости глазами просматривал сводку по состоянию бункера, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в локте. Действие обезболивающего снова закончилось, и получившая сильную контузию кость давала о себе знать. – Как долго выдержат оставшиеся тросы?

– Большая часть камер, установленных на внешней обшивке бункерной капсулы, уцелела. Картина достаточно точная, – начальник инженерной команды указал на голограмму, демонстрирующую схему бункера.

Дублирующий бункер построили пятьдесят лет назад в обстановке строжайшей секретности, применяя симбиоз всех имеющихся технологий. На глубине в полтора километра была вырыта огромная полость, стены и своды которой тщательно укрепили и герметизировали. Внутри неё собрали двойную капсулу по принципу одна внутри другой. Внешняя капсула висела внутри полости на двух сотнях стальных массивных тросов, чтобы исключить раздавливание в случае мощной деформации грунта. Внутренняя капсула сопрягалась с внешней сложной системой стабилизации, позволяющей ей проворачиваться и автоматически принимать правильное вертикальное положение внутри внешней капсулы в случае отклонения последней от заданной вертикали. В чреве внутренней капсулы и был размещен дублирующий командный пункт.

– Порвалось или потеряло натяжение сорок процентов амортизационной подвески. Это критическое состояние, – продолжал майор. – Но если других обрывов не будет, то в таком положении бункер может висеть достаточно долго.

На схеме было хорошо видно, что полость, внутри которой висел бункер, получила сильную деформацию. Часть потолочного свода осыпалась, остальное сильно сплюснуло, западную стену пересекала глубокая трещина, расползшаяся сверху до самого дна, множество тросов либо лопнули, либо безвольно провисли. Бункерная капсула сильно накренилась и замерла в опасном положении, грозя оторваться и рухнуть, но механизмы внутренней капсулы сработали штатно, провернув её в заданное вертикальное положение. На восстановление работоспособности командного пункта ушло несколько часов, основные работы уже закончены, но ремонтные команды ещё ликвидируют последствия.

– Конкретнее! – потребовал полковник. – Насколько именно долго?

– Сложно сказать, – майор устало поморщился. – Может, год. Может, полгода. В любом случае наша автономность рассчитана на три месяца, так что выходить на поверхность придется раньше.

– Что с шахтой выхода?

– Разрушена полностью. В верхней части шахтного ствола не отвечает ни один датчик. Судя по показаниям датчиков в нижней части, шахта засыпана целиком. Судя по всему, противник наносил удар именно по входу в бункер. Они точно знали, где мы находимся, но не знали, что ось шахты входа не совпадает с осью бункера. Или знали, но не знали, в какую именно сторону от бункера смещена входная шахта, поэтому попытались ударить прямо по оси, в надежде, что противобункерный ядерный удар до нас достанет и так.

– То есть мы здесь похоронены заживо? – уточнил полковник.

– Теоретически да. А практически – это как повезёт, – майор вывел на экран новую схему: – Это схема секретного метро, ведущего к нашему бункеру. Вы добирались сюда по ней.

– Тоннель расплющило, – полковник, криво усмехнувшись, показал майору контуженную руку, уложенную на перевязь на груди. – Нас не засыпало потому, что я с самого начала приказал машинистам держать максимальную скорость с нарушением всех правил безопасности. Так бы тоннель сложился вместе с нами. О метро можно забыть, его больше не существует.

– Не совсем так, – майор указал на схему: – Вот. Это запасная шахта, ведёт наверх. Осталась со времён строительства, засыпать не стали. Вход в неё располагается в километре от нас, это место вы проезжали уже после обрушения, и тогда оно было цело. Если уцелеет и дальше, то шанс выбраться есть. Если сумеем.

– То есть? – Полковник нервно поглаживал всё сильнее ноющую руку. – Что значит «если»?

– Эксплуатировать эту шахту не планировалось, – пояснил майор. – Насколько я понимаю, из-за того, что она расположена близко к шоссе общего пользования. Поэтому подъёмники обесточили, а выход на поверхность застелили асфальтом и сверху установили ложный объект в виде старого ангара. Асфальт мы пробьём, это не проблема. Главное – запустить подъёмники.

– Как только всё утихнет, проведём разведку шахты, – решил полковник. – Вы свободны, майор. Занимайтесь!

Начальник инженерной службы покинул кабинет, и полковник вышел следом. Ему было поручено начальством возглавить мероприятия по борьбе за живучесть, и теперь генерал ждёт доклада. Отсек управления располагался в двадцати метрах дальше по центральному радиусу, и полковник решил провести доклад лично. Можно было бы использовать внутреннюю связь, но тогда бы он не оказался в отсеке управления. А только там можно получить хоть какое-то представление о том, что сейчас происходит на поверхности. И что от неё осталось.

Полковник тоскливо зажмурился и потёр усталые глаза. Никто до последнего не ожидал, что ядерная война произойдет. Даже тогда, когда из зоны конфликта на Шельфе пришло сообщение о том, что противоборствующие флоты обменялись ядерными ударами, в глобальную войну никто не верил. Там, в Тихом океане, всё произошло настолько стремительно, что не было возможности даже получить точную информацию. Флоты сближались, и натовцы вроде бы отдали приказ начать заградительный огонь, как вдруг китайцы и арабы завопили, что зафиксировали среди выпущенных ракет ядерные боеголовки. Расстояние между флотами было всего ничего, для ракет это секунды, и было уже поздно. Не до уточнений и подтверждений. Но союзники, похоже, ожидали чего-то подобного, потому что успели ответить тем же за мгновения до гибели. Всё это было предельно странно уже само по себе, но даже тогда никто не думал, что конфликт выйдет за пределы Шельфа.

А потом оказалось, что основной ракетный поток ушёл в сторону Пекина и Тегерана. ПВО союзников пыталось перехватить ядерные боеголовки, но что-то пошло не так, и несколько ударов достигли целей. Обе столицы смело практически полностью, и механизм падающего домино был запущен. Вполне ожидаемо оказалось, что цели для поражения были заранее введены в прицельные блоки ракет всеми, у кого таковые ракеты имелись, и бесчисленные потоки смерти рванулись уничтожать мир. Дальнейшее уже было делом техники. Зафиксировав массированные ракетные пуски по своим территориям, все, кто мог, нанесли ответно-встречный удар, и ядерная война начала развиваться по установленным для неё законам.

Первой волной каждый постарался отправить ракеты с шахт и прочих точек, являвшихся самыми старыми, а значит, хорошо известными всем так называемым партнёрам. Потому что потом от этих шахт останутся лишь радиоактивные кратеры. Первую волну каждый старался сделать наиболее массированной, она была призвана максимально загрузить системы ПВО противника и тем самым повысить эффективность второй волны. В ход пошли стационарные ракетные комплексы и стратегическая авиация. Когда до прибытия первой волны оставались считаные минуты и средства ПВО уже были распределены по целям, все, кто мог, выложили свою самую опасную карту: подводные ракетоносцы. Подводные лодки производили ракетные пуски непосредственно у берегов противника, подлётное время было минимальным, и перехватить всё было невозможно. О том, что так будет, знал каждый, но это ничего не изменило. Все пытались сделать больше, чем только можно: в воздухе собственных государств взрывались ядерные зенитные заряды, прибрежные воды вскипали от противолодочных ядерных взрывов, заполонившие орбиту планеты спутники двойного назначения пытались выводить из строя баллистические ракеты и друг друга. А командование ПВО разных стран за секунды принимало страшные решения: каким менее важным объектом своего государства пожертвовать ради прикрытия более важного. Ибо атакующих средств на этой многострадальной планете скопилось на порядок больше, чем защитных. Хмуро шагающий по низкому коридору полковник вспомнил, как едва ли не каждый год то одна, то другая страна – участница ядерного клуба с вызовом и апломбом объявляла о создании очередной ракеты, способной преодолевать системы ПРО конкурентов.

Он молча скривился. Старались не зря. Системы ПРО не справились. Ни у кого. Весь мир оказался засыпан термоядерным градом. И сейчас выжившие под этим градом, а точнее, пока ещё выжившие, мобильные пусковые установки, которые удалось вывести из районов базирования перед самым ударом, производили пуски. Для мирного населения, если оно ещё где-нибудь осталось, этот удар будет особенно страшен. Потому что отражать его нечем и некому. Все стратегические цели подверглись массированным ударам. Нет больше ни ПВО, ни военных объектов, ни атомных электростанций, ни плотин, ни столиц, ни городов. На каждую страну обрушилось в три раза больше термоядерной смерти, чем необходимо для полного уничтожения. Что происходит сейчас на поверхности, можно только гадать. Мобильные пусковые комплексы, рассредоточенные по безлюдным регионам страны, наносят удары по вражеским объектам глубокого заложения, чтобы никто из развязавших эту бойню гадов не пережил своих жертв. Координаты таких объектов разведка добывала в течение последних полутора сотен лет, тщательно обновляя информацию. И, судя по тому, что противник всё ещё бьёт в ответ, у него имеется всё то же самое в достаточном количестве. Обмен ударами идёт всего сутки, всё только началось.

Полковник дошёл до массивного люка, закрывающего вход в командный отсек, и один из стоящих на охране угрюмых спецназовцев открыл перед ним толстую дверь. Полковник безрадостно кивнул в знак приветствия и прошёл внутрь. Эти четверо откачали его после взрыва и тащили на себе до местного лазарета. Они выполняли свой долг, но проявить элементарную благодарность полковник был обязан. В тот час, когда всё началось, он находился на службе, в Москве, в штабе ракетных войск. Как только поступила информация о ядерном обмене на Шельфе, была объявлена тревога, и все заняли места согласно боевому расписанию. Тут же прошёл слух, что из Кремля эвакуируют Президента, вроде как сначала в подземный город под Раменками, а оттуда, если всё станет совсем плохо, в секретный правительственный аэропорт и на Урал. Там, в горах, для Верховного Главнокомандующего выстроен ещё один подземный город, самое надёжное укрытие из всех имеющихся. Знакомые спецы утверждали, что даже новейший «Подземстрой-2» Шрецкого уступает ему в степени защищённости. Правда, многократно превосходит в оснащённости и комфорте в силу «разницы в возрасте», но в бою шансов больше не у того, кто в хорошем костюме, а у того, кто в хорошем бронежилете.

Как только выяснилось, что Пекин и Тегеран сгорели в термоядерном огне и пострадавшие союзники произвели ответные пуски, всем стало ясно, что дело дрянь. Соответствующие службы получили указания начать эвакуацию членов семей военнослужащих, и полковник изо всех сил надеялся, что его жену и детей успеют доставить в бомбоубежище прежде, чем в стране объявят всеобщую эвакуацию и московские дороги встанут в мёртвых пробках. Потом полковнику вручили опечатанный секретный чемодан и отправили сюда, в бункер-дублёр. Содержимое чемодана должно было попасть генералу лично в руки, поэтому полковнику пристегнули чемодан наручниками, выдали четверых спецназовцев в качестве охраны, и он спустился в секретное метро. Ждать отправления пришлось минут десять, в вагонах срочно размещали какой-то груз для бункера, и едва состав тронулся, полковник связался с кабиной машиниста. Он без обиняков заявил, что найдёт способ сгноить машинистов, если они посмеют не подчиниться его приказам, и потребовал развить максимальную скорость. Правила местного дорожного движения его не интересовали, он чувствовал неладное с той секунды, как только оказался под землёй. И предчувствия его не обманули.

Подземный состав не дошёл до места назначения двух километров. По местности, под которой пролегал тоннель, был нанесён удар контактным боеприпасом. Наземный термоядерный взрыв как минимум. Наверное, противник полагал, что в этом районе существует некий секретный объект глубокого заложения. Теперь, после разговора с майором, полковник был уверен, что били именно по той самой запасной шахте. Сто процентов – вражеская разведка засекла её ещё в момент строительства. Скорее всего, какое-то тупоголовое существо, обитающее в интернете и имевшее косвенное отношение к строительству, поделилось информацией со своими подписчиками. Соответствующие спецслужбы противника проверяют всю подобную информацию. Впрочем, отечественные спецслужбы по отношению к противнику делают то же самое. Враги информацию проверили, она подтвердилась, и одной целью в блоках наведения ядерных боеголовок стало больше. Скорее всего, наша контрразведка тоже обратила на это внимание и попыталась слить противнику дезу. И, надо думать, частично им это удалось, потому что удар пришёлся не по шахте, а на километр раньше. Или враги просто промазали. Но били точно по ней, теперь полковник был в этом уверен, и заряд был даже не контактным, а спецбоеприпасом для уничтожения объектов глубокого заложения.

Как бы там ни было, расположенный на глубине в сто двадцать метров тоннель смяло в лепёшку мгновенно. Только благодаря высокой скорости состав, в котором ехал полковник, не расплющило сотнями тонн обрушающейся породы. Состав разминулся с основным обваливающимся массивом на какие-то метры, если не меньше. Они буквально чудом вырвались из-под каменного дождя и не сошли с рельсов. Как ему позже рассказали в лазарете, крыши вагонов были не просто измяты камнепадом, их вдавило внутрь чуть ли не на полметра. Прибывший на конечную станцию состав был похож на гружённые породой шахтёрские вагонетки. Но сам полковник этого не видел. Тоннель схлопнулся с такой силой, что образовавшаяся воздушная волна выбила стекла. Полковник получил сильный удар и остановку сердца. Охрана его откачала и донесла до лазарета. Там оказалось, что с сердцем всё относительно обошлось, а вот в момент падения он всем телом приземлился на локоть и заработал контузию кости. Руку повесили на перевязь, теперь она нещадно болит, и без обезболивающего это совершенно невыносимо. Врач сказал, что через сутки должно быть легче.

– Разрешите? – полковник бросил на генерала вопросительный взгляд и представился по уставу: – Полковник Брилёв!

Сидящий за рабочим столом замученный генерал-лейтенант со следами бессонницы на лице, кивнул и взглядом указал ему на стул перед собой:

– Докладывай, полковник.

– Удар противника пришёлся по району входной шахты, – коротко доложил полковник. – Шахта уничтожена, но напрямую нас не задело. Из-за сильного смещения грунта внешняя полость частично разрушена, местами имеются обрушения. У нас осталось шестьдесят процентов подвески. Любое серьёзное колебание почвы приведёт к её обрыву, но, если внешних воздействий не будет, подвеска продержится от полугода до года. Все основные системы бункера, включая жизнеобеспечение, не пострадали. Даже если бункер рухнет на дно, они не получат разрушительных повреждений. Все неполадки можно будет устранить своими силами.

Полковник на секунду умолк, переводя дух. Противник бил по бункеру с самого начала обмена ударами, но вражеские ракеты не сразу смогли преодолеть зонтик ПВО. Почти двадцать часов бункер принимал непосредственное участие в руководстве боевыми действиями, потом возможности ПВО иссякли, и местность накрыло серией ударов. Несколько воздушных термоядерных взрывов расплющили и сбрили всё, что находилось на поверхности, и не менее двух боеприпасов, специально предназначенных для поражения защищённых объектов глубокого заложения, сработали точно в районе входной шахты. Прямого попадания удалось избежать, но смещения грунтов оказались настолько мощными, что внешняя полость едва не схлопнулась. Бункерная капсула чуть не оторвалась и опасно накренилась, из-за чего большая часть личного состава оказалась сбита с ног и получила ушибы. Сам полковник тоже упал и опять на больной локоть. В тот миг от боли в глазах потемнело так, что он решил, будто освещение вырубилось. Мучения были настолько сильны, что он катался по полу и выл от боли. Подоспевшие медики вкололи ему наркотическое обезболивающее, и только так смогли прервать его страдания. Два часа он приходил в себя, потом получил приказ возглавить ремонтные работы. К счастью, серьёзных повреждений оборудования не произошло, серьёзных травм среди личного состава тоже оказалось немного, и поставленную задачу удалось выполнить достаточно быстро.

– По нашим расчётам, – продолжил Брилёв, – противник считает нас уничтоженными. Если мы не демаскируем себя в течение двух суток, уничтожать нас будет уже некому. Мы сможем выслать за пределы бункера инженерную группу, которая проникнет в уцелевший отрезок тоннеля секретного метро. В километре от нас есть старая грузовая шахта, у нас есть основания считать, что она уцелела. Через неё мы сможем установить физический контакт с поверхностью.

– Если доживём, займёшься этим! – подытожил генерал и немедленно вернулся к изучению электронного карт-планшета, выложенного почти во всю стену.

Полковник проследил его взгляд. Стратегическая карта мира, испещренная условными обозначениями целей и объектов на дружественных и вражеских территориях, была укрупнена в наиболее важных участках земного шара. Судя по индикации и множеству хорошо знакомых пиктограмм, абсолютно все известные цели как у нас, так и у них, подверглись массированным ударам многократно, в несколько этапов, и считались уничтоженными. Однако обмен ударами продолжался. Значит, в действительности поражены не все объекты противника. Кому-нибудь могло повезти так же, как этому бункеру, что у них, что у нас. И так же, как мы, противник успел рассредоточить мобильные пусковые комплексы по безлюдным районам своих стран, и теперь наносил удары оттуда.

Генерал отдал несколько приказов, и группа оперативного управления, занимающая рабочие места по обе руки от генеральского, усилила активность в эфире. Судя по тому, что видел сейчас Брилёв, у нас уцелели почти все пусковые установки, замаскированные под обычные железнодорожные составы, постоянно крейсирующие по необъятной российской глуши. Именно их огнём сейчас управлял генерал.

– Разрешите обратиться? – негромко произнёс Брилёв, дождавшись, когда генерал-лейтенант ненадолго замер в своём кресле.

– Давай, – не по уставу ответил тот, скрывая нервозность в голосе.

– Какова обстановка? – прямо спросил полковник. – Что там, наверху? Шансы есть?

– Шансы на что? – Генерал обречённо закрыл глаза, но тут же посмотрел на Брилёва и меланхолично продолжил, не дожидаясь ответа: – На победу? Все уже проиграли. Победителей нет. От крупных городов остались лишь развалины. Если огромную радиоактивную свалку размозжённого бетона можно назвать развалинами. Все известные стратегические объекты уничтожены, сейчас идёт уничтожение неизвестных. Инфраструктура цивилизации перестала существовать. Спутники сбиты или выведены из строя, МКС и Лунный посёлок не подают признаков жизни и не отвечают на вызовы. Может, уничтожены, а может, пытаются выжить, потому что понимают: если они ответят, от них потребуют разведданные и целеуказания. То есть после первого же такого ответа по ним ударят все, кто ещё способен это сделать. А способных ещё полно, противник продолжает наносить удары, значит, сумел сохранить какую-то часть сил и средств. Поэтому сейчас мы ровняем им малые города, незначительные населённые пункты и безлюдные территории, пытаемся максимально накрыть любые районы, в которых могут находиться пусковые установки. Они делают то же самое. Кто раньше подавит силы противника, тот и уцелеет. Сейчас главное – выжить.

– Приблизительный уровень потерь известен? – Брилёв понизил голос ещё сильнее. – Есть возможность связаться с эвакуационным управлением? Я хочу узнать, что стало с семьёй…

– Связи нет почти ни с кем, – генерал жестом заставил его замолчать, украдкой косясь на задёрганный личный состав. Мол, не лей масло в огонь, здесь у всех семьи наверху остались. – Центральный КП не отвечает, Москва тоже, связь с ПВО пропала два часа назад, все штабы молчат. Может, уничтожены, а может, со связью проблемы, потому что оборудование разбомбило, и уровень наведённых взрывами помех постоянно растёт. Рассредоточенные по захолустьям подразделения пусковых установок сообщают о больших потерях, глобальных пожарах и непрекращающихся ударах, все запрашивают координаты безопасных районов, в которые можно выйти, а их нет. Связи со Ставкой Верховного нет. С Генштабом тоже. О союзниках я даже не вспоминаю. Управление войсками нарушено и с каждым часом становится всё хуже. Многие подразделения оказались без связи из-за потерь и помех, и их соседи, с которыми связь ещё осталась, сообщают, что видят стартующие ракеты на горизонте там, где горизонт ещё просматривается. Значит, они наносят удары согласно самым первым приказам, отданным с началом войны. Их ракеты атакуют уже поражённые цели, и это хорошо, потому что на текущий час уничтожить удалось явно не всё. Какая-то часть атакованных целей уцелела. Как мы. И чем быстрее получится их подавить, тем больше шансов выжить и сохранить хотя бы кого-нибудь. На наши частоты выходят остатки подразделений других родов войск, сообщают о потере связи со своим командованием, просят помощи и спрашивают, что им делать. Иногда сигналу удаётся пробиться до бункера в Уральских горах, и мы совместными усилиями пытаемся вывести уцелевших из-под ударов. Но полностью безопасных территорий нет, и для того, чтобы их создать, необходимо уничтожить оставшиеся у противника силы прежде, чем у нас не останется своих. Так что иди, полковник, и готовь бункер к возможной атаке. Противник действует аналогично, и по нам могут ударить ещё.

– Есть, – негромко ответил Брилёв, поднимаясь, и на мгновение задержался: – Верховный до Уральского бункера не добрался?

– На Урале его нет, – ответил генерал. – В самом начале его доставили из Кремля в Раменки, это всё, что я знаю. На территории Москвы связи нет вообще ни с кем, все коммуникации нарушены, разорваны даже подземные кабельные линии. Понять, что там происходит, невозможно. Вокруг нас не отвечает никто. Единственные в нашем районе, кого было слышно в эфире более-менее недавно, это «Подземстрой-1», но толка от них никакого, это сугубо гражданский объект. Они сообщили, что быстро теряют мощность связи, и молчат уже часов пять. И это хорошо, потому что единственное, чем они занимались, это засоряли эфир своей паникой. Как только всё утихнет, попытаемся послать разведку в Москву. Хотя бы проверить убежища, в которые эвакуационные команды должны были вывезти семьи личного состава. Займись предварительной подготовкой!

– Товарищ генерал, удалось восстановить связь с Уралом! – доложил один из операторов. – Сигнал нестабильный, сильные помехи!

Генерал жестом велел Брилёву идти и поспешил подключиться к сеансу связи. Полковник покинул командный отсек и направился в свой кабинет. В штатное расписание этого КП он не входил, хотя прежде ему довелось прослужить здесь больше года, и потому генерал вверил ему управление вопросами внутренней службы. Фактически для этого в бункере имелись соответствующие должностные лица, для которых Брилёв стал ещё одной прослойкой между командованием и подчинёнными, но это лучше, чем вообще не иметь никаких задач. Не занятая работой психика быстро перегружалась тяжёлыми мыслями, и ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому надо загрузить работой себя и своих новых подчинённых. Полковник собрал совещание из вверенных ему должностных лиц, расставил задачи и принялся лично разбираться в деталях предстоящей операции по выходу на поверхность.

– Если входная шахта уничтожена, то вместе с ней уничтожен подземный ангар. – Брилёв совместно с начальником инженерной службы изучал спецкарту местности. – Рассчитывать найти технику в Звёздном Городке малореально, вряд ли от него что-то осталось. Какие есть варианты?

– Кроме Городка можно поискать вот тут, – майор указал на отметку.

– Танкисты? – усомнился полковник. – Их пять лет назад законсервировали. Техники там много, но вся старого образца, на двигателях внутреннего сгорания. Электрической тяги не имеется. Топлива там нет, это стопроцентно, мы ничего не заведём.

– Топливо можно принести с собой, – произнёс майор. – У нас автономный запас почти шестьдесят тонн, возьмём пару бочек солярки, это почти двести километров хода для двух БМП, хватит дойти до Москвы и обратно.

– Тащить на себе две бочки по двести литров? – полковник покачал головой. – Там почти пять километров пешком, не считая километра, который придётся идти по тоннелю, возможно, частично засыпанному.

– К шахте пойдём налегке, – объяснил майор. – Пока механики разберутся с двигателями подъёмника, остальные расчистят путь, если потребуется. Потом вернутся в бункер за топливом и довезут его к шахте на дрезине. Моя служба заранее соберёт тележку, чтобы наверху не пришлось бочки таскать, катить телегу всё же проще. Пять километров по уничтоженной местности с таким грузом пройдём часа за два-три. Но это всё равно быстрее и надёжнее, чем посылать группу в Москву пешком. У нас имеется запас антирадиационных препаратов и скафандров из расчёта на весь списочный состав. Можно собрать разведгруппу в количестве до двадцати человек, будет кому тащить. Антирад гарантированно действует в течение семи с половиной часов. В зависимости от индивидуальных особенностей организма этот срок удлиняется на период от пятнадцати до двадцати пяти минут. Хватит, чтобы выйти из зоны опасного заражения. Можно провести разведку в два этапа: найти технику, заправить и перегнать к шахте. Вернуться в бункер и провести детоксикацию последствий употребления антирада. На следующие сутки выдвинуться в Москву. Так у нас будет больше времени на преодоление опасных зон. Передозировки антирада лучше избегать, это приводит к разрушению внутренних органов. Если сидеть на антираде больше двух циклов, то после отмены препарата гарантированно придется полежать в госпитале. Наш лазарет неплохо оснащён, может, и справится. Я уточню у медиков.

– Выясните их возможности в плане максимальной загрузки, – велел Брилёв. – Наверняка нам придётся перевозить сюда из Москвы чьи-нибудь семьи. Этим людям может потребоваться медицинская помощь. Сколько человек мы сможем разместить, если потеснимся?

– Смотря как потесниться, – пожал плечами майор. – Можно устроить спальные места на каждом шагу, включая коридоры. Тогда человек пятьсот поместится. Только проблема не в этом. Наши запасы рассчитаны на три месяца, исходя из штатной численности личного состава. Продукты, топливо, медикаменты, воздушная кубатура помещений, мощность установок по очистке и регенерации воздуха и тому подобное. Чем больше здесь окажется людей, тем быстрее всё это закончится.

– Что вы предлагаете? – полковник с подозрением посмотрел на майора. – Бросить семьи на произвол судьбы и забыть о них? Стандартные бомбоубежища рассчитаны на трое суток автономии. Максимум на пару недель! Серьёзная медицинская помощь там вообще не предусмотрена!

– Семьи половины личного состава бункера, – в глазах майора неожиданно появился стальной блеск, а в голосе явственно зазвучали нотки ненависти, – проживали на территории жилого массива, принадлежащего Звёздному Городку. Согласно инструкции, при объявлении сигнала «Атом» их эвакуировали в местное бомбоубежище. Крайний раз работы по его модернизации велись полвека назад, во времена строительства этого бункера. Но в отличие от нас, оно не зарыто на глубине в полтора километра. Связь с ним осуществлялась по подземному телефонному кабелю. Спустя пять часов после начала войны убежище перестало отвечать на вызовы. Ещё через тридцать семь минут оттуда позвонила женщина. Она умирала, её речь звучала невнятно и сбивчиво, но дежурный по узлу связи узнал по голосу свою жену. По Звёздному Городку ударили контактными боеприпасами. Бомбоубежище оказалось под эпицентром наземного термоядерного взрыва. Если верить её рассказу, через какое-то небольшое время был второй взрыв, приблизительно на месте первого. Впрочем, умирающая женщина могла ошибаться. Но убежищу хватило и одного удара. Половина тех, кто в нём находился, сгорели заживо мгновенно, большую часть остальных раздавило обрушением. Те, кто не погиб сразу, умерли от облучения. Неразрушенные остатки убежища погребены под землёй на глубине двадцати метров, но живых там нет. Воздух выгорел почти полностью, и жена дежурного по узлу связи говорила, что ей трудно дышать. К счастью, она умерла от облучения прежде, чем от удушья. С телефонной трубкой в руке, во время едва разборчивого разговора. Но успела сказать мужу, что оба их ребёнка погибли без мучений, мгновенно, даже испугаться не успели. Дежурный позже сказал, что она соврала. Он почувствовал это по голосу. Она не хотела, чтобы он страдал ещё сильней, чем будет. Моя жена и сын тоже были в том бомбоубежище. И семьи ещё шестидесяти трёх офицеров. Остальные надеются, что их семьям повезло больше. Но беда даже не в том, что их семьи находились на территории Москвы, и эвакуационные команды, если они вообще успели, эвакуировали их в разные бомбоубежища согласно территориальному признаку. Беда в том, что после того, как межконтинентальные баллистические и прочие ракеты противника, шедшие в первой волне, произвели разделение боевой части на отдельные маневрирующие боеголовки, по Москве ударило более трёхсот зарядов по одним данным, и чуть менее пятисот по другим. ПВО перехватило порядка девяноста процентов целей, после чего перестало существовать, а обмен ударами продолжается. Поэтому личный состав нашего КП выполняет свой долг с неподдельным энтузиазмом, и люди готовы в зубах тащить приказы боевым частям и даже на своём горбу волочь их пусковые установки куда угодно, если бы только была такая возможность.

– Мне жаль, – Брилёв поспешил погасить зарождающийся конфликт, – искренне. Моя семья осталась в Москве, я даже не знаю, успели их эвакуировать или нет. Мы тут все в одной лодке. Но это не значит, что надо опускать руки.

– Не значит, – мрачно согласился майор, несколько успокаиваясь. – Но, если мы хотим перевезти сюда гражданских, нам нужно наладить обеспечение. Поставки всего необходимого с поверхности. А там, на поверхности, это «необходимое» ещё предстоит разыскать. Даже если наверху не всё сгорело в огне, тяжёлой строительной техники у нас нет, разгребать завалы нечем. Поэтому необходимо произвести разведку складов стратегических запасов, ближайшие склады «Росрезерва» вот здесь, – он сделал отметку на карте. – И выяснить, что случилось с «Подземстроем-1».

– С «Подземстроем»? – переспросил Брилёв. – Это четыреста километров от нас. Потратим много топлива. На стратегических складах его нет, компенсировать будет нечем. Хотя там должна быть техника на электрической тяге.

– В том числе пожарная и спасательная, – добавил майор. – Что там есть точно, я не знаю, но эта информация есть у генерала.

– Я её получу, – заявил полковник. – Я правильно понял, вы предлагаете в первую очередь провести разведку складов «Росрезерва»? Это в противоположной стороне от города.

– Да, – подтвердил майор. – Их надо взять под свой контроль как можно быстрее, чтобы избежать разграбления, самозахвата или мародерства, если они получили повреждения, из-за которых доступ к складам оказался открыт. Получив склады, мы получим средства к длительному существованию. Можно будет организовать спасательные работы и продумать вопросы размещения выживших. Если «Подземстрой-1» уцелел, то они смогут принять у себя на порядок больше людей, чем мы. Их бункер рассчитан на сто лет, если там возникнет паника, они могут запереться и все эти сто лет никого не впускать. Но если в нашем распоряжении будут стратегические запасы, паники можно избежать. Если люди поймут, что им не угрожает голодная смерть из-за перенаселения, то вместо самоизоляции окажут помощь уцелевшим.

– Логично, – согласился Брилёв. – Представьте мне свои соображения подробно, в письменном виде. Подготовьте рапорт как можно скорее.

– Сейчас на это нет времени, – возразил майор. – Инженерный отдел бункера невелик, у меня всего шесть человек, включая меня. Работы выше головы: надо изготовить тележки для транспортировки топлива, приготовить бочки, проверить исправность дрезины. Состав, на котором вы сюда прибыли, всё ещё стоит у платформы. Если из-за частичного обрушения бункерной полости его окажется невозможно отогнать в тупик, дрезину до свободных путей придется нести на руках. Это несколько тонн, никаких сил не хватит, даже если использовать механические усилители конечностей. Поэтому мы попробуем поставить её на временный колёсный ход. Разрешите заняться рапортом после того, как станет ясно, что со складами «Росрезерва». Так будет больше пользы.

– Разрешаю, – полковник скрыл раздражение. Майор оказался наглым и самоуверенным, позволяет себе слишком много: перечит, перебивает, не соглашается. Позже этот вопрос надо будет поднять перед генералом. Если майора бесит, что у него появился ещё один начальник, то это его личные проблемы! Пока же гнобить майора он не станет, похоже, майор оказался неплохим спецом, его можно использовать с толком. – Идите, занимайтесь подготовкой!

– Есть, – негромко ответил майор и, прежде чем уйти, добавил: – И ещё одно: нам надо понимать, что конкретно мы будем искать в Москве. У меня нет адресов бомбоубежищ и объектов Гражданской Обороны. Может, командование располагает такой информацией?

– Я займусь этим, – пообещал полковник.

Майор вышел, и Брилёв потянулся к карману за пузырьком с обезболивающим. Боль в контуженной руке усилилась, и он принял двойную дозу. Военврач бункера предостерегал от таких действий, но какая теперь разница?! Мир сгорает в термоядерном огне, тут бы лишний день прожить. Так что одной проблемой со здоровьем больше, одной меньше – это уже неважно. Полковник запил таблетки остатками воды из бутылки и несколько секунд разглядывал опустевшую ёмкость. Надо произвести инспекцию складов бункера и выяснить, что имеется в их распоряжении и в каком состоянии. По опыту службы ему было хорошо известно, что записи в руководящих документах не всегда отражают истинное положение дел. Не хватало ещё, чтобы какие-нибудь ОЗК оказались разукомплектованы, антирадиационные препараты просрочены или пара-другая коробок с сухим пайком тайно вскрыта и разворована личным составом, являющимся любителями рыбалки или охоты. Или торговли всем этим в интернете.

Инспекторская проверка продлилась до ночи, но крупных проблем не выявила. Чтобы не остаться один на один с мрачными мыслями, полковник разбирался с мелкими недочётами вроде несовпадения размеров скафандров радиационной защиты с индивидуальными размерами двух или трёх чрезмерно полных старших офицеров. За этим занятием его застал начальник инженерной службы.

– Мы изготовили две телеги для транспортировки бочек с топливом, – доложил он. – При необходимости на каждой уместится по две бочки. В телегу можно впрячься по четверо, этого хватит. В крайнем случае, кто-то ещё может толкать её сзади, человека два-три. Группа для действий на поверхности сформирована. Прошу разрешения на включение в её состав бойцов вашей охраны.

– Разрешаю, – полковник вспомнил о четырёх спецназовцах, сопровождавших его с секретным чемоданчиком. Его охраной они числились сугубо номинально, как только он попал в лазарет, генерал забрал их и назначил в охрану командного отсека. Чтобы не бездельничали. Потому что они с Брилёвым здесь лишние. Планировалось, что после доставки чемоданчика все пятеро вернутся в Москву, в командный бункер РВСН. Но всё сложилось иначе. – Что ещё сделано?

– Из того, что можно сделать внутри бункера, – всё, – ответил майор. – Осталось проверить дрезину и выяснить состояние путей. Для этого необходимо выйти из бункера во внешнюю полость.

– Собирайте личный состав у входного шлюза, – приказал полковник. – В полной выкладке. Я проведу проверку боевой готовности. Группа покинет бункер, как только это позволит обстановка. Через двадцать минут начинаю смотр. И обеспечьте меня локальной радиосвязью!

Майор удалился, и Брилёв направился в командный отсек. Санкционировать выход из бункера может только генерал, и он не сделает это до того, как станет окончательно ясно, что обмен ударами прекратился. Рисковать людьми никто не будет, и это правильно. Но доложить обо всём лучше заранее.

– Что у тебя? – генерал-лейтенант обнаружился ещё более замученным, с явными следами передозировки транквилизаторами. Значит, спать так и не ложился. Отметок на стратегической карте, обозначающих уничтоженные цели и потерянные подразделения, стало раз в десять больше.

– Все системы бункера функционируют штатно, – доложил Брилёв. – Мною разработан план спасательной операции с целью эвакуации семей личного состава из районов с высокой степенью опасности. Для повышения эффективности спасательных мероприятий необходима информация о точном местоположении бомбоубежищ…

С десяток секунд генерал слушал Брилёва, потом прервал и устало произнёс:

– Одобряю. Как только всё это прекратится, сделаем, что сможем. Подготовьте подробный план.

Генерал-лейтенант отвернулся и занялся разговором с одним из операторов боевых постов. Брилёв окинул взглядом карт-планшеты, тщательно оценивая обстановку. Какие-то мобильные ракетные подразделения ещё держались, немного, и все за Уралом. Железнодорожных ракетных комплексов уже не было, либо отстрелялись полностью, либо были уничтожены. Противник засыпал территорию страны термоядерными ударами тщательно и в несколько слоёв. Мы ответили тем же. Арсенал у нас был меньше, но с учётом того, что союзники тоже выпустили всё, что у них было, врагам должно было достаться ещё сильнее, чем нам. Понять бы ещё, что творится наверху… Брилёв поймал на себе злой генеральский взгляд и направился к выходу. Едва мощный люк захлопнулся за его спиной, один из стоящих на охране спецназовцев спросил:

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! Что там, наверху? Кто-нибудь уцелел?

Брилёв обернулся и хотел ответить, как вдруг бункер тряхнуло, словно получивший удар мяч, раздался тяжёлый оглушительный грохот, и всех расшвыряло в разные стороны, словно кегли. Полковник врезался во вспучивающуюся пузырём стену, черепную коробку и повреждённый локоть пронзило болью, и он потерял сознание.

* * *

Взрыв, едва не стоивший ему жизни, на самом деле произошёл далеко от их станции. Так впоследствии объяснил Порфирьев. Если бы били по «Смоленской», то прицельный удар контактным термоядерным боеприпасом уничтожил бы станцию полностью. Скорее всего, били по стратегическим объектам глубокого заложения, расположенным неподалёку, под Кремлём и Киевской площадью. Мощные взрывы вызвали катастрофические смещения грунтов, и прилегающие к ним подземные тоннели схлопнулись, словно бумажные. Те, что находились несколько дальше, частично обвалились, частично оказались полузасыпанными. Их убежище тоже пострадало. Станция «Смоленская» избежала обрушения, потолочные своды дали несколько крупных трещин, но в целом выдержали. Станция «Плющиха» обрушилась, и сотни людей были раздавлены тоннами рухнувшей породы. Что стало с теми, кто успел разместиться внутри вагонов, неизвестно, переход на «Плющиху» во второй половине своей протяжённости полностью засыпан обрушением. Если судить по тому, что произошло на самой «Смоленской», то все они погибли.

Потому что уходящие от «Смоленской» тоннели Синей ветки расплющило вместе со стоящими в них составами, наполненными эвакуированными людьми. Уцелели лишь участки протяжённостью в несколько десятков метров, непосредственно примыкающие к платформам. Порфирьев назвал это «относительным везением». Сказал, что могло быть хуже, потому что потенциальные цели для вражеских ударов расположены в опасной близости. Мол, с самого начала он был уверен, что тоннели не выдержат, потому что проходят через опасные зоны, вопрос был в том, выдержит ли станция и то, что к ней примыкает. Поэтому и не хотел уходить слишком далеко от платформ.

Его расчёты частично оправдались. Когда на поверхности начались первые термоядерные взрывы, все, кто ещё был на улице, бросились к метро, искать спасения. Полицейское оцепление хотело жить не меньше остальных, да и не сдержать им такую толпу. Мгновенно вспыхнула жестокая, животная давка, управляемая только одним рычагом – инстинктом выживания. Сотни людей были затоптаны насмерть ещё до того, как непосредственно над высоткой МИД разорвался воздушный термоядерный боеприпас. Обезумевшая толпа хлынула в метро, размазывая друг друга по полу и стенам. Самые слабые погибли прямо в толпе, сдавленные со всех сторон. Рвущийся к эскалаторам людской поток принёс с собой множество трупов, умерших от невозможности сделать вдох и сломанных ребер, проткнувших внутренние органы. После начала паники в метро не попало живым ни одного ребёнка, но жуткий кошмар на этом не закончился. Толпа смела ограничители, барьеры турникетов и рамки металлодетекторов, и ринулась вниз по эскалаторам и по наклонным плоскостям между ними, налетая на обломки укрепленных там осветительных ламп. В считаные секунды спуск превратился в кровавое, хаотичное и жуткое падение: люди спотыкались об упавших, падали сами, катились вниз по телам кричащих от боли затаптываемых несчастных. Половина добравшихся до платформ получила травмы различной степени тяжести, многие погибли.

Остальная людская масса хлынула на платформу и внутрь стоящих на ней составов. Безжалостная животная давка вспыхнула и здесь. Тех, кто разместился у края платформ, сбрасывало на рельсы, оказавшихся в западне внутри вагонов детей вминало в металлические стены. Почти во всех вагонах оконное стекло не выдержало давления и вылетело наружу, что спасло многих. Вместо того чтобы быть раздавленными, люди выпадали из вагонных окон, получая травмы, но сохранив жизнь. Где-то в этот момент прямо над входом в метро произошёл термоядерный взрыв, и людской поток прекратился. Говорят, камеры наружного наблюдения зафиксировали взрыв над высоткой МИД прежде, чем сгорели. Антон сомневался в том, что всё было именно так, ведь камеры должны смотреть сверху вниз, да и застройка вокруг входа на станцию выше, чем здание самой станции, но какая теперь разница? Может, были ещё какие-нибудь камеры, или даже картинка с веб-камер, установленных на мидовской высотке. Одно было ясно точно: наверху взорвался термоядерный заряд, и все, кто ещё был на поверхности, сгорели заживо. Ударная волна размозжила вход в метро, и больше сверху никто не спускался. Эскалаторы очистились от рвущихся вниз людей и оказались залиты кровью и заполнены телами затоптанных. Давка на платформе начала стихать, а потом всё вокруг вздрогнуло, словно началось землетрясение, и потолок с громким хрустом треснул.

Говорят, в тот миг толпа замерла, и давка прекратилась окончательно. И в резко наступившей тишине был хорошо слышен хруст ломающихся стен, душераздирающие крики и грохот обрушающихся сводов на соседней «Плющихе». Из перехода ударила волна пыли и земляного крошева, и все попадали, кто куда. Многие полезли под вагоны, чтобы укрыться от обвала, но почти сразу тоннели начали схлопываться и обрушаться, и из их глубины тоже хлынули воздушные массы, несущие частицы грунта и осколки камня. Кого-то посекло, кто-то получил баротравму, у кого-то не выдержало сердце, многие потеряли сознание. Тряска продолжалась несколько часов, то пропадая, то начинаясь вновь, количество и длина трещин на потолках и стенах увеличились, и люди с ужасом смотрели на сыплющиеся из них земляные струйки.

Участок тоннеля, где стоял состав, в котором укрылся Антон с семьёй, испытал частичное обрушение. Вагоны засыпало обвалом, но надёжная конструкция, в которую инженерами был заложен запас прочности на случай возможных катастроф, выдержала деформационные нагрузки. Вагоны местами покорёжило, но все остались живы. Тем, кто находился внутри составов, стоящих глубже по ходу протяжённости тоннеля, повезло меньше: тоннели раздавило в лепёшку вместе с вагонами. Когда Антон очнулся, единственное, что он сумел разглядеть, были руки Порфирьева, перевязывающие ему разбитую голову. Их вагон оказался частично засыпан обрушением и погружен во тьму, озаряемую фонариками личных коммуникаторов. В первые минуты все пытались выбраться из вагонов и пробираться назад к платформам, но Порфирьев сказал, что спешить смысла нет. Раз вагоны не раздавило сразу, значит, обрушения минимальны, и можно оставаться на месте.

– Если по нам прилетит прямое попадание, погибнут все, – без особых эмоций заявил он Антону. – И те, кто в вагонах, и те, кто на станции. Станция сложится даже раньше тоннеля, у неё объём больше. А тут хоть какая-то крыша над головой. Мелкие камни не страшны. Вычистим вагон и останемся здесь. Если кто из соседей уйдет, то будет больше места. И воздуха.

Не все, кто его слышал, последовали этим рекомендациям, но Дилара согласилась сразу же. И впоследствии оказалась права. После того как все, кто посчитал нужным, выбрались из вагона и начали пробираться по захламленным путям к платформам, Порфирьев принялся выбрасывать за борт весь мусор: выдавленные стёкла, куски облицовки, каменные обломки. Оставшиеся последовали его примеру, и места в вагоне действительно стало больше. Когда Антон задал ему вопрос, почему вместо того чтобы выбираться отсюда, он занимается сомнительным благоустройством, тот ответил с нескрываемой насмешкой.

– Ядерная война, – грубый голос копошащегося в полутьме амбала звучал ещё более зловеще, – вопреки представлению гражданских знатоков, длится дольше, чем показываемый в тупых киношках эпический момент вырастания ядерных грибов над цветущим мегаполисом. Действительность может оказаться чуть более длительной. Дня два-три или даже четыре, до тех пор, пока воюющим сторонам будет чем стрелять или пока не закончатся сами стреляющие. Если уж дело дошло до ядерной мясорубки, то каждый попытается сделать так, чтобы противник не просто понёс много большие потери, но и лишился любой возможности если не выжить, то хотя бы нанести отсроченный удар. Ты же не хочешь, чтобы какой-нибудь американский генерал, обезумевший от жажды мести в силу того, что его семья и прочие радости жизни сгорели в термоядерной геенне, отсиделся где-нибудь в подземном бункере и выпустил по тебе и твоим детишкам ракету-другую через пару месяцев после того, когда ты будешь убежден, что всё закончилось, поэтому покинешь убежище и будешь пытаться отстроить хоть какой-то быт?

– Не хочу, – Антон болезненно поморщился, ощупывая забинтованную голову.

– Вот и никто не хочет, – Порфирьев вернулся к вышвыриванию каменных обломков за борт. – Ни мы, ни они. Поэтому все будут бить друг по другу до последнего, то есть ещё долго. Воздушные взрывы превратят в руины объекты вражеской инфраструктуры и выжгут местность, на которой могут скрываться мобильные пусковые установки и прочие силы и средства противника. Контактные удары разворотят в раскалённую труху стратегические цели, находящиеся на поверхности, но слишком хорошо укреплённые для того, чтобы погибнуть от воздушных взрывов. Воздушный ядерный взрыв самый разрушительный, но это касается не всего, созданного пытливой инженерной мыслью. В мире достаточно объектов, требующих персонального подхода к уничтожению.

Амбал отправил в разбитое окно помятое оконное стекло, сплошь истрескавшееся и сложившееся едва ли не в гармошку, и продолжил:

– А для того чтобы противник не пережил всё это внутри сверхглубоких бункеров, существуют спецбоеприпасы, разрушающие объекты глубокого заложения на глубине до километра и более. И каждый уважающий себя участник ядерного апокалипсиса обязан такими боеприпасами воспользоваться. Зря что ли изобретали, производили и ставили на вооружение? Так что сидеть нам здесь ещё долго. И лучше позаботиться о комфорте здесь, раз уж это место оказалось нашим. Там, на станции, комфорта может быть гораздо меньше.

Но истинное положение дел оказалось намного ужасней. Станция превратилась в подземную западню. Сопряжённые со «Смоленской» перегоны засыпало обрушениями, в тоннелях, примыкающих к станции, фактически уцелело по полтора состава, соседнюю «Плющиху» раздавило обвалом, единственный выход на поверхность был разрушен и представлял собой сплошное нагромождение обломков здания. Вариантов выбраться из подземного мешка не было, каких-либо запасных шахт или лифтов, ведущих на поверхность с пятидесятиметровой глубины, также не имелось. Три с лишним тысячи человек находились в подземной ловушке, угрожающе содрогающейся от приходящих извне тяжёлых вибраций. Но это было только начало всех бед.

После того как станцию перестало трясти и землетрясения из постоянных стали периодическими, уцелевшие работники метрополитена и сотрудники полиции попытались восстановить порядок и наладить временный быт. Сразу же оказалось, что среди спасшихся людей имеется много раненых и ещё больше нуждающихся в мелкой медицинской помощи. Больше полусотни человек получило переломы и травмы различной степени тяжести во время жестокой давки, ещё полтора десятка покалеченных людей удалось вытащить из-под завала, под которым оказалась погребена половина перехода на станцию «Плющиха». Врачей среди выживших не нашлось, но обнаружилась женщина-педиатр и четыре или пять младших медицинских работников, которые вместе с дежурным фельдшером станции взяли на себя заботу о пострадавших. Раненых разместили в служебных помещениях, но имевшихся на станции медикаментов на всех не хватило, и из-за проблем с перевязочным материалом медработники обратились к людям с просьбой помочь, кто чем может. В итоге на бинты пошли простыни, но нехватку медикаментов преодолеть не удалось. Без антибиотиков многим раненым становилось всё хуже, и помещение для отдыха станционного персонала превратили в подобие реанимационной палаты.

Другой проблемой стало обилие трупов. Изуродованные давкой тела устилали окровавленные ступени эскалаторов, беспорядочной кучей лежали у их подножия, в раздолбанных обрушениями составах погибших было ещё больше. Порфирьев, закончив расчищать свою часть вагона, вылез наружу и минут десять лазал там с мощным фонарём в руках. Антон ещё тогда подумал, что амбал вряд ли успел собрать все свои вещи после объявления эвакуации. Наверняка этот рюкзачище был подготовлен им заранее, это вполне в духе асоциала-мизантропа. Значит, у Порфирьева имеются какие-либо полезные вещи, и Дилара права, нужно держаться к нему поближе и не раздражать. Если верить офисным слухам, Порфирьев тайно является то ли расистом, то ли нациком, в общем, ненавидит нерусских, но тщательно это скрывает. Впрочем, теперь Антон в этом сильно сомневался. Если судить по взглядам, которыми он зыркает на людей, и напрочь отсутствующей теплоте в манере общения, Порфирьев ненавидит вообще всех, и скрывает это совсем не тщательно. Хорошо, что асоциальный брутал держит себя в руках, но кто знает, как долго так будет продолжаться? Поэтому лучше его не раздражать, сейчас главное – выжить, а в условиях отсутствия цивилизации лучше всех выживают кровожадные хищники. Хотя лично Антон чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы рядом вместо Порфирьева были бы братья Дилары. При первой же возможности надо связаться с её родственниками.

– Прошу внимания! – злобный рык вернувшегося в вагон Порфирьева никак не коррелировал с понятием «прошу». – Мужчины, кто не боится крови и трупов, прошу собраться у вагона! Нужно собрать погибших и перенести как можно дальше. Неизвестно, сколько нам придется здесь просидеть, когда трупы начнут разлагаться, мы тут дышать не сможем. От них надо избавиться сейчас, пока это несложно.

Сказать, что его слова шокировали обитателей вагона, было бы преуменьшением. На зов Порфирьева откликнулось всего двое мужчин, но амбал прошёл по вагонам до самой платформы и насобирал довольно большую команду. Выяснилось, что весь состав, которому принадлежал их вагон, более-менее выдержал частичное обрушение. Погибших в вагонах не было, но среди тех, кто на момент камнепада находился за бортом, почти всех убило или ранило. Многие испытали настолько сильный шок, что долго не могли заставить себя выползти из-под вагонов, куда чудом забились прямо под падающими сверху обломками. Три часа команда добровольцев выносила на платформу раненых и собирала тела погибших. Трупы относили как можно дальше в тоннель перегона, туда, где стоял третий по счёту состав. Его ближние вагоны сильно деформировало, дальние расплющило вместе с тоннелем, погибших было большинство. Мертвецов складывали непосредственно у границы обвала, и Порфирьев заявил, что позже, если потребуется, придётся вручную сложить нечто вроде баррикады между захоронением и жилой зоной, чтобы хотя бы частично снизить распространение трупного запаха.

Пока Порфирьев занимался уборкой тел, Антон с Диларой закончили обустраивать свою часть вагона. В процессе этого они перезнакомились с товарищами по несчастью, и все собрались на обсуждение сложившейся ситуации. Многие получили царапины и ушибы, не у всех имелась еда, с водой было ещё хуже. Поэтому было решено отправить активистов к администрации станции и выяснить, что сотрудники метрополитена планируют предпринять дальше. Антон, как инженер-механик, был избран старшим вагона и с двумя активистами направился к платформе. Освещения в тоннеле не было, в некоторых вагонах ещё горели уцелевшие осветительные приборы, но машинисты берегли аккумуляторы, и напряжение подавалось минимальное. Чтобы не споткнуться о лежащие всюду тела и обломки, Антон включил фонарик коммуникатора. Световое пятно выхватило из полумрака бездыханное тело со следами множества подошв на окровавленной сорочке, и Антон невольно отвёл глаза. В этот момент всё вокруг вновь затряслось, сверху посыпалось земляное крошево, и все трое бросились к дверям ближайшего вагона. Но распахнутые двери оказались заблокированы вырванной лавкой, за которой заняли оборону какие-то люди, и внутрь вагона их не пустили. Пришлось в ужасе спасаться от обрушения под вагоном, в лотке между рельсами. К счастью, обвала не произошло. Землетрясение продолжалось секунд двадцать, после чего всё стихло.

Выбравшись из-под вагона, Антон со спутниками столкнулись с несколькими полицейскими, с тихой руганью стряхивающими с себя земляную пыль. Оказалось, что полиция выясняет положение дел, чтобы понять истинную картину случившегося на станции. Активистов хотели было отправить назад до особого объявления, но узнав, что по специальности Антон инженер-механик, старший из полицейских выдал им одного из своих людей, и тот повел всех к начальнику станции. Попав на платформу, Антон пришёл в ужас от увиденного. Пол в кровавых разводах, поверх которых на чем придется разместились сотни людей. Места не хватает, стоящие у платформ составы переполнены, отовсюду несут тела, не понять, живые или мёртвые, какие-то люди ходят по залитым кровью эскалаторам и стаскивают со ступеней тела погибших, и у подножия эскалаторов образовались целые штабеля из мертвецов… Психика не выдержала настолько чудовищного зрелища, и Антона вырвало. Заметив, что его накрывает тошнота, из сидящей и лежащей на платформе толпы выскочили двое и схватили Антона под руки. Но вместо того чтобы помочь, они грубо стащили его на пути, не обращая внимания на протесты сопровождающих.

– Смотри, куда блюёшь! – зло процедил один из них. – Там люди с детьми сидят!

С этими словами они оставили содрогающегося от приступа рвоты Антона и влезли обратно. Кто-то из толпы посоветовал возмущающимся спутникам Антона заткнуться и катиться отсюда, пока их всей толпой не заставили вычищать следы рвоты. Активисты обратились к сопровождающему их полицейскому, но тот лишь отмахнулся. Пришлось подчиниться большинству. Антон попытался отдышаться, но сделать это не получалось. Здесь, на рельсах у платформы, всё было загажено рвотными массами, и вонь от них провоцировала новые приступы тошноты. Он понял, что не первый, кого стошнило при виде растерзанных трупов. Незанятого составами места у платформы было немного, все, кого тошнило, старались добраться досюда, и восстановить дыхание тут невозможно. Активисты тоже это поняли, и Антону помогли забраться на платформу. Там ему стало легче, и полицейский повёл их дальше.

Попасть в офис дежурного по станции оказалось нелегко. Всё было забито людьми, желающими попасть к начальству станции, их громкие нервные требования сливались в непонятный гвалт, ещё более усиливающий паническую напряжённость и всеобщую истерию. Выяснилось, что как такового начальника станции нет, управление взяли на себя двое: капитан полиции и кто-то из старожилов станционного персонала. Полицейский пытался успокоить рвущихся к нему людей, призывал соблюдать порядок, что-то записывал на одном листе, составлял какие-то списки на другом и устало твердил одну и ту же фразу:

– Граждане, возвращайтесь на свои места! Чтобы организовать выдачу воды и прочую помощь, мы должны знать точное количество людей и их состояние! Бессмысленные перемещения сильно усложняют нам эту задачу! Возвращайтесь на свои места и ждите появления сотрудников полиции и метрополитена! Они проведут перепись граждан и составят списки с учетом ваших комментариев! На основании этого мы сможем начать распределение воды!

Новый приступ землетрясения прервал его слова, но на этот раз трясло совсем слабо, и это лишь придало сил орущим на него людям. Все наперебой требовали для себя и своих семей кто врача, кто воды, кто сухой паёк, который, по их мнению, должен храниться на станции на случай катастроф, кто-то желал получить мобильную связь или доступ в сеть. Некий очень полный мужчина, красный от возмущения, стирал со лба пот и одновременно тыкал в капитана какими-то корочками, обещая огромные проблемы, если ему с семьёй сейчас же не предоставят отдельное помещение. Остальных воплей в звенящем гвалте было не разобрать, и Антон растерялся, не зная, что делать дальше. Сопровождающий их полицейский куда-то пропал в этой толпе, активисты оказались более решительными и вклинились в ряды требующих, заставляя капитана внести их фамилии в какие-то списки у него на столе, назначение которых вряд ли понимали сами. Антона оттеснили к стене, и он потерял капитана из виду.

– Идите за мной! – кто-то взял его за рукав, громко шепча в ухо. – Сюда!

Пожилой человек в штатском крепко держал его за руку и решительно пробирался через толпу к выходу. Антон поспешил следом и с трудом выбрался из служебных помещений.

– Вы инженер-механик? – негромко поинтересовался человек, отводя его подальше.

– Да, это я, – Антона невольно передернуло при виде детского трупа, который проносили мимо двое добровольцев. Похоже, ребёнок мучительно погиб в давке, и его тело только что сняли со ступеней эскалатора. – А вы кто?

– Я Артур Рамзанович, дежурный по станции «Смоленская», – представился собеседник. – Сейчас мы вместе с капитаном полиции исполняем обязанности администрации. Мне указал на вас один из его сотрудников.

– Где ваша униформа? – Антон с подозрением разглядывал собеседника. – Если вы дежурный?

– Я её специально снял, – объяснил тот. – Только что. Чтобы мы могли поговорить. Иначе люди не дадут мне этого сделать. Вы видели, что творится в диспетчерской! Позже я надену её снова, так легче добиться от людей понимания. Как ваше имя, молодой человек?

– Антон Овечкин. Можно просто Антон. Скажите, Артур Рамзанович, что происходит? Когда прибудут спасатели? Разве нас не должны перевезти в специально предназначенные для ядерной войны убежища? Как долго мы будем здесь находиться?

– Пойдёмте поговорим в другом месте, – старый диспетчер повел его ко входу в противоположный тоннель. Пару минут они шли молча, лавируя между сидящими и лежащими на платформе перепачканными пылью людьми, потом углубились в тоннель и зашли в узкую неприметную дверь. За дверью обнаружилось техническое помещение, заставленное гудящим оборудованием. Антон узнал трансформаторы и мощные аккумуляторные сборки. На первый взгляд всё работало нормально. Раз освещение на станции едва теплится, значит, персонал специально экономит энергию. То есть центрального питания нет, станция расходует собственный аварийный запас.

– Центрального питания нет, вы используете аккумуляторы? – уточнил он.

– Да, это так, – подтвердил старый диспетчер. – У нас хорошие ёмкости, их меняли десять лет назад. При рациональной экономии имеющегося запаса хватит на две недели. Но у нас проблема с воздухом для дыхания. Он закончится гораздо раньше.

– У вас же должна быть вентиляция! – Антон ужаснулся услышанному. – Она вышла из строя?! Дайте мне посмотреть! Я специализируюсь на системах связи, но, может, смогу что-то сделать!

– Оборудование в порядке, – Артур Рамзанович тоскливо скривился. – Шахты воздухопровода завалило. Похоже, их просто не стало, всё забито грунтом на многие метры, мы пытались расчищать, но это бесполезно. Переход на станцию «Плющиха» обвалился приблизительно на середине, там сплошной завал от пола до потолка. Кабельная связь с «Плющихой» не функционирует, автоматика сообщает об обрыве всех ведущих туда проводов. Похоже, станция полностью схлопнулась. От нас уходят четыре тоннеля, по паре в каждую сторону, все их перегоны тоже обрушились, мне сказали, вы об этом знаете. Вы молодцы, первыми наладили эвакуацию трупов, это было очень грамотное решение, мы сейчас делаем то же самое. Но сейчас речь не об этом. Из-за обрушений в тоннелях нет конвекции. Выход на поверхность также завален. Мы находимся в каменном мешке, в котором рано или поздно закончится кислород. Три с половиной тысячи человек умрут от удушья.

– Надо что-то делать! – Антон с трудом подавил панику. – Свяжитесь с МЧС! С правительством!

– Связи нет, – оборвал его старый диспетчер. – Проводные линии не работают. Скорее всего, порваны физически, потому что сигнала нет. Нашему аварийному радиопередатчику никто не отвечает, мы слышим только мощные помехи. Может, внешняя антенна перестала существовать, поэтому нас не слышат. Может, это из-за помех, и надо ждать, когда они пропадут…

Станцию затрясло вновь, Антон бросился в угол и инстинктивно сжался. Старый диспетчер схватился рукой за стену, в его глазах вспыхнул страх, но он сумел сохранить самообладание. Секунд через двадцать тряска прекратилась, и Артур Рамзанович продолжил:

– Помехи пропадут после того, как всё это закончится, вам наверняка это известно лучше моего. Мы не знаем, когда это произойдет. Центральные коммуникации, водопровод и энергосети не работают. У нас собственная артезианская скважина и, как я уже сказал, неплохая аккумуляторная ёмкость, так что водой и электричеством мы обеспечены. Но продуктов у нас нет.

– Как?! – воскликнул Антон, вскакивая. – А как же запас на случай катастрофы?! Метрополитен – это же объект Гражданской Обороны, тут должны быть запасы!

– Никто не верил в возможность ядерной войны, – старый диспетчер болезненно закрыл глаза. – Никаких запасов давно не делается. Нет даже помещений для них. Лет сорок назад или около того, во время реконструкции станции, их перестроили под технические нужды. У нас есть буфет для сотрудников станции, но он не сможет накормить и десятой части всех здесь скопившихся. Мы раздадим всё, что у нас имеется, но голод неизбежен. Вслед за голодом нас ожидает удушье.

– Мы обречены? – Антон почувствовал, как у него холодеет внутри. – Шансов нет? Неужели ничего нельзя сделать? Дайте мне посмотреть ваш передатчик, может, я смогу связаться с МЧС!

– Вы обязательно его осмотрите, но сейчас не это главное. Постарайтесь держать себя в руках, мы возлагаем на вас большие надежды! – Артур Рамзанович бросил на него суровый взгляд. – У нас очень мало технических специалистов! Сегодня суббота, и так случилось, что почти все штатные техники были на плановых выходных. На станции оказались всего два техника, и оба они не являются инженерами. Как только нам удастся восстановить здесь хоть какой-то порядок, мы обратимся к людям, может, кто-то из пассажиров, – он торопливо поправился, – я хотел сказать, из граждан, является востребованным специалистом, это очень поможет всем нам! Но пока я знаю только о вас, и потому прошу помочь нашим техникам!

– Чем я могу им помочь? – нервно возразил Антон. – Вы же сказали, что вентиляционные шахты засыпаны или вообще раздавлены! Надо что-то делать! На сколько нам хватит воздуха?

– Не знаю, – честно признался старый диспетчер. – Я не специалист. Обычно воздух в тоннелях обновляется несколько раз в час. За вентиляцией на станциях следит другая, отдельная система. Сейчас это уже неважно, мы лишились всех вентиляционных шахт. Единственный выход, который мы видим, это пробиться на поверхность. Судя по всему, здание станции наверху разрушено, близлежащие дома тоже. Выход завален, и нам придется разбирать завал своими силами, или прокопать в нём проход, как угодно, лишь бы получить приток воздуха.

– А если там радиация? – вновь возразил Антон. – На поверхности ядерная война! Там всё может оказаться смертельно радиоактивно! И мы собственными руками впустим радиацию сюда! У меня дети, я не хочу рисковать!

– Предлагаете своим детям смерть от удушья? – психанул Артур Рамзанович. – Ну, так ступайте к ним и сидите там, пока не умрёте! Мы обойдёмся без вас!

– Вы меня не так поняли! – Антона мгновенно охватил страх оказаться в чёрных списках у местной администрации. – Не надо горячиться! Я просто волнуюсь за свою семью, я же муж и отец! Я сделаю всё, что в моих силах! Что от меня требуется?

– Я тоже муж и отец, – с тяжёлой гримасой на лице произнёс старый диспетчер, – и дед. – Он трагически вздохнул: – Ваша семья, по крайней мере, здесь и с вами. Где находится моя семья, я не знаю. Когда пропала связь, они были на пути к ближайшему метро…

Артур Рамзанович умолк и пару секунд думал о своих проблемах. Но быстро взял себя в руки:

– На поверхности может быть радиация, вы совершенно правы. Полицейские считают, что она будет там неизбежно. Но без выхода на поверхность мы обречены, даже если бы не потеряли воздухоснабжение. Нам нечем кормить людей, у нас нет связи, мы отрезаны от всего мира, и нас медленно затапливает. Без подъёма на поверхность нам не подать сигнал бедствия.

– Затапливает?! – вновь похолодел Антон. – Как затапливает?! Почему?!

– Потому что большая часть метрополитена залегает ниже уровня окружающих рек, – ответил старый диспетчер. – Грунтовые воды постоянно просачиваются через тоннельную обделку. Так было всегда. На нижних технических уровнях размещены водоотливные установки, которые откачивают поступающую воду. Из-за землетрясений наши насосы перестали функционировать. Техники пытаются их починить, но пока это им не удаётся. Поэтому хотим попросить вас помочь им в ремонте. За последний час приток воды усилился вдвое и продолжает увеличиваться, поэтому сейчас это первоочередная задача.

* * *

С насосами Антон провозился почти три часа. Ему выдали рабочую спецовку и отвели в нижние технические уровни, где он вместе со станционными техниками в полумраке аварийного освещения бился над поначалу неразрешимой задачей. Насосы запускались, но через минуту вырубались, и никто не мог понять, в чём причина. В конце концов стало ясно, что оборудование исправно и отключается потому, что удаляемая вода никуда не уходит. Где-то там, под землёй, отводящий трубопровод тоже был завален обрушением. Решив, что хуже уже не будет, Антон с остальными вырубили блок аварийного контроля, и насосы перестали отключаться. Водоотливное оборудование вывели на максимум мощности, чтобы создать в засыпанном трубопроводе избыток давления и таким способом прочистить засор. Все были уверены, что насосы сгорят, но в итоге вода начала медленно уходить. Один из техников сказал, что вода уходит гораздо медленнее номинальных значений, и предположил, что избыток давления либо пробил засор лишь частично, либо и вовсе его не пробил, а вызвал разрыв поврежденного трубопровода. Сейчас вода изливается куда придется, но даже так скорость затопления выше скорости откачки. Если ничего не изменится, через трое суток нижний технический уровень будет затоплен полностью, и вода начнет поступать в тоннели. Однако сделать большего было уже невозможно, и с этой информацией все трое вернулись к начальству.

За прошедшее время ситуация на станции изменилась. Полицейские и сотрудники станции собрались в кучу и с применением электрошокеров выдворили из служебных помещений всех орущих и требующих. Кто-то из возмущённых схватился за травматический пистолет, и к нему применили оружие. Преступник получил ранение в бедро и был заперт в какой-то технической каморке. Затем администрация починила громкую связь и во всеуслышание объявила о сложившейся ситуации: станция погребена под землёй, притока воздуха нет, продуктов тоже. В настоящий момент готовятся способы решения этих проблем, до того времени всем настоятельно рекомендуется оставаться на своих местах, принять лежачее положение, не кричать и как можно меньше двигаться. Так воздуха хватит намного дольше. Объявление вогнало людей в тихую панику, но беспорядки и вопли прекратились. Все последовали совету диктора, и на станции повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь тихим шёпотом и негромкими разговорами полицейских, ведущих перепись населения.

За помощь с водоотливными установками Антону выдали немного продуктов из буфета. Полицейский, который контролировал этот процесс наряду с буфетчицей, сразу и предельно сурово велел Антону никому не рассказывать о награде. Оказалось, что капитан полиции принял решение не выдавать еду просто так. В силу малых продуктовых запасов, ими будут кормить только тех, кто работает на станции, то есть полицейских, сотрудников и добровольцев. Поэтому всем остальным было рекомендовано экономить собственные запасы. Тех, кто лишился вещей в давке или из-за обрушений, полиция вносила в отдельный список, обещая выдать немного еды. После этого объявления к администрации обратились несколько женщин, сообщивших, что они являются работниками продуктового магазина. Гастроном находится в соседнем с метро здании, на углу, прямо напротив высотки МИД, и в ночь перед катастрофой получил крупную партию различного продовольствия. Всё лежит на складе в подвальном этаже магазина, и если туда удастся проникнуть, то можно накормить тысячи людей. Администрация объявила о том, что отправляет специальную команду наверх, к выходу, которая выяснит, насколько сильно там всё завалено. На основании их данных будет составлен план действий по организации выхода на поверхность. Это известие быстро распространилось по станции, и дух выживших заметно возрос.

– Папа! – Давид первым заметил приближение отца. Сын высунулся из окна. – Ты где был?

– Давид, не кричи! – зашипела на него Дилара. – Ты слышал, что сказал диктор? Мы должны экономить воздух! – Она обернулась к влезающему в вагон мужу: – Что случилось? Мы тебя потеряли! Ты говорил с администрацией?

– Меня назначили главным инженером, – Антон не без гордости слегка повысил голос, чтобы слышали все обитатели вагона. К сожалению, Порфирьева на месте не оказалось, и это несколько смазало эффект. – Я был внизу, на техническом уровне. Там стоят насосы, отводящие грунтовые воды, которые поступают в метро. Они вышли из строя, но я восстановил их работоспособность. В ближайшие трое суток нам ничего не угрожает.

– А что потом? – поинтересовался кто-то из обитателей вагона. – Через трое суток?

– К тому моменту мы свяжемся со спасателями, и нам окажут помощь, – уверенно заявил Антон. – Я осмотрел аварийный передатчик, слава богу, он тут есть. Передатчик исправен, для установления связи необходимо лишь поднять на поверхность внешнюю антенну. Штатную уничтожило взрывом. В настоящий момент администрация станции проводит изучение завала, преграждающего путь на поверхность.

– Мы слышали объявление, когда ходили на станцию за водой, – Дилара кивнула на пустое место, образовавшееся там, где раньше размещался рюкзачище асоциального брутала: – Порфирьев пошёл в эту команду добровольцем.

– Уверен, они решат эту проблему, – Антон перешагнул через семейный скарб, ограждающий их угол от остальных, уселся рядом с женой и положил принесённый с собой пакет в детский чемоданчик Давида. – На станции три с половиной тысячи людей. У нас сотни мужчин, при необходимости мы разберём завал вручную и выйдем на поверхность. Волноваться не о чем.

– Многие считают, что там радиация, – осторожно возразил собеседник. – Без воздуха мы задохнёмся, но, если просто так откроем доступ на поверхность, оттуда сюда начнёт поступать радиоактивная пыль. Получается, что у нас нет выбора, но ничем хорошим это не закончится.

– Не пугайте детей! – Дилара бросила на него рассерженный взгляд. – Им и так страшно!

– Не стоит поддаваться панике раньше времени, – авторитетно заявил Антон. – Мы не знаем, что конкретно происходит на поверхности. Как только поймём, будем строить дальнейшие планы. Для этого и организована смотровая команда. Просто так открывать сюда доступ радиации и подвергать опасности жизнь людей никто не будет. У нас пока достаточно воздуха, и нужно продолжать его экономию.

– Мама, я хочу кушать! – маленькая Амина полезла к матери на колени.

– Потерпи немного, ещё рано, – ласково произнесла Дилара, беря дочурку на руки. – Вечером покушаешь, а пока тебе надо поспать.

– Не хочу спать! – начала кукситься Амина. – Я устала спать! Уже вечер! Пора кушать!

– Зайка, не капризничай, – Дилара достала платок и оттёрла со щеки дочурки грязное пятнышко. – Я же говорила, что вечер наступит вечером, а сейчас темно потому, что тут добрые джинны играют в прятки. Поэтому они включают свет совсем чуть-чуть…

– Не хочу чуть-чуть! – Амина капризно дёрнула головой, отстраняясь от платка. – Скажи джиннам, чтобы они отправили нас домой, а то я пожалуюсь дедушке Ахмету, и он их накажет!

– Амина, зая, – Антон сунул руку в спрятанный в чемоданчике Давида принесенный пакет и достал оттуда полученный в станционном буфете круассан. – Добрые джинны сейчас заняты, но они просили передать тебе это!

Маленькая дочурка радостно ухватилась за лакомство и принялась жевать, мгновенно забыв о капризах. Наблюдавший за манипуляциями отца Давид пододвинулся ближе и потребовал:

– И мне! Я тоже хочу есть!

Он полез в чемодан за пакетом, и Антон едва успел незаметно для остальных накрыть пакет ладонью, не позволяя сыну достать его наружу. Давид извлёк из пакета второй круассан и сразу же откусил половину. Пока проголодавшиеся дети молча жевали, Антон бросил на жену внимательный взгляд, мол, не задавай вопросов при посторонних. Дилара всё поняла и откинулась на сиденье, принимая более удобное полулежачее положение.

– Блин, он чё, со свининой?! – опешивший Давид включил фонарик коммуникатора и разглядывал торчащий из надкусанного круассана кусок ветчины. – Аллах за это меня не накажет? Пап, а чё, других не было? Ну, там, с джемом каким-нибудь хотя бы?

– Ешь! – Дилара попыталась спасти положение. – В экстремальных условиях это не грех!

Но было уже поздно. Сразу несколько обитателей вагона поняли, в чём дело, и с дальней лавочки поднялась женщина лет пятидесяти.

– Вы принесли еду? – Она торопливо пробиралась к их углу. – Вам её выдали в администрации? Они уже начали выдавать продукты? Они сказали, что покормят тех, кто остался без багажа! У меня с собой ничего нет, я ехала в этом поезде в тот момент, когда объявили эвакуацию! Поезда остановили и начали составлять в тоннелях, чтобы размещать людей с поверхности! Я так и не вышла из метро, у меня даже не было возможности собрать себе немного еды!

Она подошла к Антону с Диларой, и Дилара напряглась, крепче прижимая к себе Амину. Она отвернулась от женщины, загораживая собой жующего круассан ребёнка, и косо буравила подошедшую враждебным взглядом.

– Это наша еда! – угрожающе заявила Дилара. – Мы принесли её с собой, из дома!

– Пожалуйста, скажите, где выдают продукты! – взмолилась женщина, жалобно глядя на Антона и не обращая внимания на Дилару. – Я со вчерашнего обеда без еды, а уже полдень! У меня больной желудок, сутки на одной воде – это очень больно! У меня заканчиваются таблетки! Пожалуйста, скажите, куда мне обратиться? У меня острые боли!

– Мне выдали два круассана для детей за ремонт водоотводящего оборудования, – нехотя признался Антон. – Это решение администрации. Они сказали, что вскоре начнут обеспечение продуктами таких, как вы. Вы состоите в списках лишившихся вещей? Скоро к вам подойдут сотрудники метрополитена…

Но женщина уже не слушала. Она вылезла из вагона и исчезла в полумраке тоннеля. Несколько человек торопливо последовали её примеру и поспешили следом. Минут через десять со стороны платформы послышался неясный гвалт, быстро переросший в крики и массовый шум. Кто-то из обитателей вагона высунулся в окно, пытаясь разглядеть, что происходит, и Антон подошёл к выходу. Он ухватился за помятый край дверного проёма и выглянул наружу. Но понять, что творится на станции, не получалось. В тоннеле царил полумрак, до платформы было не меньше пятидесяти метров, и увидеть что-либо конкретное не удавалось. Из разных вагонов состава вылезло с десяток любопытствующих, но идти на станцию решились не все. Трое или четверо, в темноте разобрать не удалось, вроде направились к платформе, остальные остались стоять на путях. Пройдя около половины пути, они остановились, похоже, встретились с кем-то, идущим навстречу. Стояли они не больше пяти секунд, после чего, судя по запрыгавшему свету фонариков их наручных коммуникаторов, бегом бросились дальше. Повстречавшийся им человек продолжил движение к составу, и вскоре Антон смог разглядеть здоровенный силуэт Порфирьева. Тот шёл к их вагону и по пути что-то отвечал стоящим на путях людям, которые немедленно спешили забраться внутрь состава.

– Что случилось? – Антон встретил его вопросом от имени всех обитателей. – Что там происходит? Мы слышим шум и крики! Начались беспорядки?

– Кто-то заявил, что администрация тайно раздаёт продукты из буфета, – без особых эмоций изрёк Порфирьев, в одно движение забираясь в вагон вместе с рюкзачищем. – Толпа ломанулась туда. Администрация объявила, что продукты будут выдаваться в первую очередь неимущим, у кого не было возможности взять с собой сухой паёк из дома. – Асоциальный брутал с явным злорадством и нескрываемым пренебрежением добавил: – Конечно же, бедными и несчастными сиротками оказались абсолютно все, включая тех, кто не сразу смог вылезти из нагромождений своих чемоданов. Сначала толпа образовала подобие очереди, потом прошёл слух, что продуктов мало и на всех не хватит. И все бросились отвоёвывать для себя кусок. Полицию смели за секунду, сейчас там давка и анархия.

Он одной рукой потянулся к креплениям рюкзака, стягивающим лямки на груди, и стало видно, что в другой руке брутал сжимает стандартный пятилитровый баллон с питьевой водой. Порфирьев расстегнул крепление лямок и поставил баллон с водой на лавку посреди вагона:

– Угощайтесь, кому надо. – Он направился в свой угол. – Только много не хлебайте, смотрите, чтоб всем хватило. Когда ещё в следующий раз получится за водой сходить…

– Вы были в гастрономе на поверхности? – оживился кто-то из мужчин, хватая баллон.

– Как у тебя всё просто, – иронически хмыкнул Порфирьев, снимая рюкзак. – Вода местная, из скважины. В администрации выдали за разведку завалов. За пару минут до разгрома буфета. Повезло уйти оттуда вовремя.

Словно в подтверждение его слов со стороны станции послышались глухие хлопки выстрелов.

– Полиция применила оружие! – испуганно воскликнула одна из женщин, терпеливо ожидающая своей очереди напиться из пошедшего по рукам баллона. – Там всё так плохо?!

– Ещё хуже, – с совершенно наплевательским видом уточнил Порфирьев, прислушиваясь: – Это не только полицейские пистолеты, палят все кому не лень. Чтобы не превратить эвакуацию в столпотворение и давку, полиция отключила металлоискатели на входе в метро, вот и результат. Советую не покидать вагона, пока всё не стихнет. Если кому надо по нужде, топайте в конец тоннеля, где складывали мертвецов. Только заходите подальше, не то тут очень скоро будет вонять так, что дышать станет нечем раньше, чем начнут разлагаться трупы.

– Это кощунство! – возразил Антон. Вообще, конечно, сейчас не до сантиментов, но Порфирьев должен понимать, что это не его избрали старшим вагона, а Антона. – Мы оказались в кризисной ситуации, но мы не звери в джунглях! Олег, выбирай выражения!

– Мёртвым уже всё равно, – Порфирьеву, судя по выражению лица, было плевать на слова Антона и на самого Антона. – А если тебе хочется уточнить что-нибудь насчёт зверей, то сходи сейчас на станцию. Либо так, либо не действуй мне на нервы.

Он уселся на своё место и принялся копаться в своём рюкзачище. Антон ощутил сигнал от инстинкта самосохранения и не рискнул продолжать спор с неадекватным громилой в одиночку. Он окинул взглядом утопающий в полумраке вагон, ища поддержки, но только что получившие от брутала воду люди не желали вступать с ним в конфронтацию.

– Скажите, что удалось выяснить насчёт завала? – широкобёдрая фигуристая брюнетка лет двадцати пяти, пожалуй, самая молодая из обитателей вагона, подошла к импровизированному закутку Порфирьева и протянула ему опустевший баллон. – У нас есть шансы?

– Кто его знает… – Порфирьев неопределённо пожал плечами. – Я бы сказал, что есть. При наличии элементарных инструментов можно попытаться проделать в завале проход. Народа на станции полно, рабочих рук хватит. Но что там, наверху, случилось конкретно над нами, непонятно. Если рухнуло только здание самой станции, то выберемся быстро. Станция старая, строилась ещё в ту пору, когда конструкция надземных сооружений специально продумывалась, в том числе из расчёта возможного обрушения в результате бомбардировки. Там особо нечему нас заваливать, купол рухнул, и всё. Лом, кирка, лопата и несколько часов терпения нас спасут. Вот соседняя «Смоленка», по Голубой ветке, расположена под жилым зданием. Если оно сложилось, то без экскаватора снаружи можно и не выкопаться.

– Повезло, что мы оказались на Синей ветке, – просто так протиснуться между рюкзачищем Порфирьева и вещами семьи Антона было невозможно, и девушка остановилась напротив Олега. – Но почему вы так неуверенно отозвались о наших шансах?

– Наша станция расположена внутри квартала, и почти все окружающие здания выше нас, – ответил тот, не сдвигаясь с места. Похоже, предложить девушке присесть он совершенно не собирался. – Если эти дома обрушились, их обломками могло накрыть рухнувшее здание станции. Частично так и произошло, потому что наверху, у завала, я сквозняков не нашёл. Это значит, что нас завалило плотнее, чем просто рухнувшим куполом. Хотя в этом тоже есть свои плюсы.

– Какие? – удивилась девушка. Она предпочла не замечать полное отсутствие такта со стороны Порфирьева и демонстрировала позитив и дружелюбие.

Антон почувствовал, как жена украдкой пинает его ногой по туфле, и посмотрел на Дилару. Та саркастически прищурилась, указывая взглядом на девицу, типа, тёлочка подмазывается к более выгодному мужику, ищет место потеплее, и тут же незаметно скосила глаза в глубь вагона, мол, гляди. Антон осторожно проследил её взгляд и увидел, как компания из троих молодых мужчин, с которыми девица появилась в вагоне во время эвакуации, смотрит на свою попутчицу хмурыми взглядами. Один из молодых людей глядел с плохо скрываемой злостью, и это не укрылось от Антона даже в полумраке.

– Наверху радиация, – тем временем отвечал Порфирьев, скользя по собеседнице равнодушным взглядом оценщика, промышляющего на каком-нибудь древнеримском рынке рабов. – Жёсткое излучение, выделяющееся в момент термоядерного взрыва, это поток нейтронов и гамма-лучей, исходящих из зоны взрыва. Оно смертельно на дистанции в среднем трёх километров, в зависимости от мощности заряда. Поражающее действие проникающей радиации основано на ионизации живых клеток и молекул, приводящей к гибели. При подрыве нейтронных боеприпасов нейтроны составляют до восьмидесяти процентов жёсткого потока, что практически не оставляет шансов для человека и прочих живых организмов. Но длительность действия проникающей радиации ограничивается, как правило, пятнадцатью-двадцатью секундами. А различные препятствия на пути излучения уменьшают его интенсивность. Например, десятисантиметровый слой бетона или тридцатисантиметровый слой дерева уменьшает радиоактивный поток в два раза. Двухметровый слой грунта срезает проникающую радиацию почти полностью, а на нашей глубине она вообще не страшна. Но кроме проникающей радиации есть ещё радиоактивное заражение местности, и в нашем случае оно гораздо опасней.

Слушающая Порфирьева девица уже не выглядела источником позитива, и Антон понял, что весь вагон молчит и напряжённо слушает объяснения брутала, из-за чего глухой гвалт и хлопки выстрелов, доносящиеся со станции, стало слышно отчётливее. Похоже, беспорядки там были далеки от окончания.

– Но… – неуверенно произнесла девица, – мы же погибнем без воздуха… Если на поверхности радиация, может, лучше попытаться раскопать один из тоннелей и пешком добраться до соседней станции?

– До какой именно? – поинтересовался Порфирьев. – И кто сказал, что там будет лучше, чем здесь? С одной стороны у нас станция «Киевская», в том районе имеется секретный бункер связи. Бункеру больше ста лет, из наших противников о нём не знает только ленивый, и не факт, что там, на площади Европы, сейчас безопасней, чем здесь. С другой стороны станция «Арбатская». Вся подземная секретная и не только инфраструктура, связанная с Кремлём, находится к ней гораздо ближе, чем к нам. Надо быть клиническим оптимистом, чтобы надеяться на то, что по Кремлю все забудут стрельнуть сотню-другую раз. Лично я очень сомневаюсь, что из прилегающих к нам станций есть место более безопасное, чем наше.

– Но рядом с нами МИД! – не выдержал тот самый мужчина, что с ревностью следил за широкобёдрой черноглазой красоткой. – Это вы называете безопасным соседством?

– Министерство иностранных дел во время ядерной войны бесполезно, – флегматично парировал Порфирьев. – Оно не руководит пусками и не назначает цели. Выкапывать для не несущих боевой нагрузки бюрократов мощный хорошо защищенный бункер нет смысла. Их эвакуировали по секретному метро куда следует, согласно соответствующим инструкциям. Вход в секретное метро в здании МИД есть, что ещё надо? Так что шансов у нас побольше будет, чем у соседей. И потом, никто не знает, как сильно завалены тоннели. Может, завал длиной в десять метров, а может, тоннели сложились по всей своей протяжённости. Единственный реальный шанс выбраться – это через выход.

– Но там же радиация! – возразил мужчина. – Вы хотите сказать, что мы обречены и просто должны выбрать, от чего именно умрём?!

– Радиоактивное заражение, по сути, это пыль, – Порфирьев был спокоен, словно на смене в офисе, и Антон отметил про себя, что это его спокойствие внушало людям обманчивое ощущение. За этой маской они не сразу замечали асоциальную личность. – Радиоактивные вещества выпадают на землю из облака ядерного взрыва. Когда температура светящейся области взрыва падает приблизительно до тысячи семисот градусов по Цельсию, область перестаёт светиться и превращается в такое грязно-тёмное облако, к которому с поверхности поднимается пылевой столб. Всё это в совокупности и образует грибовидную форму. Облако движется по ветру, и из него выпадают продукты деления ядерного горючего, то есть плутония и урана, а также непрореагировавшая его часть, плюс радиоактивные изотопы, образующиеся в результате воздействия нейтронов на грунт. Всё это распадается, испуская ионизирующие излучения, которые и есть тот самый поражающий фактор. То есть, если грубо, радиация приходит с пылью, выпадающей из облака ядерного взрыва. Это называется радиоактивные осадки, и основная их масса выпадает из облака за десять – двадцать часов после взрыва, в зависимости от мощности. После первых взрывов прошло уже больше суток, так что уровень радиации над нами может оказаться смертельным. Но попытаться получить чистый воздух для дыхания здесь мы можем.

– Как? – девица задала этот вопрос одновременно с Антоном, и Порфирьев посмотрел на него.

– На станции есть вентиляционное оборудование. И даже системы фильтрации, антиаллергенные. Их установили ещё лет двадцать назад, я спрашивал у местного персонала, пока мы ковырялись в завалах. Можно собрать из подручных средств воздуховод и вывести его наружу. Забирать оттуда воздух, прогонять через фильтры и запускать сюда. Фильтров хватит надолго, хватило бы электричества.

– Здесь хорошие аккумуляторные сборки, я видел! – заявил Антон. – Водой и электричеством мы обеспечены! Запаса хватит до прибытия спасателей! Но из чего мы сделаем воздуховод такой длины?! Станция находится на глубине пятидесяти метров!

– Ты же инженер-механик, – Порфирьев пожал плечами. – Ты и думай. Различного технического барахла здесь полно, наверняка есть способ выйти из положения. Абдуллаев сказал, что тебя назначили главным инженером. Вот и действуй.

– Кто такой Абдуллаев? – Антон увидел, что взгляды всех присутствующих обратились на него.

– Капитан полиции, который сейчас здесь за главного вместе с дежурным по станции, – объяснил Порфирьев и многозначительно кивнул в сторону глухо щёлкающей выстрелами станции: – Если, конечно, он удержит власть. Советую всем занять свои места и пообедать, если есть чем. Раз толпа громит буфет, то еда очень скоро станет дефицитом, и появятся желающие отобрать пищу у ближнего своего. Может быть, и воздух тоже.

С этими словами Порфирьев демонстративно отвернулся от девицы, всем своим видом показывая потерю интереса ко всем присутствующим, и принялся копаться в своём рюкзачище.

– Вы получаете удовольствие, запугивая людей? – похоже, брюнетка не привыкла к столь равнодушной реакции на свою роскошную внешность, её это задело, и она решила съязвить.

– А как же! – немедленно съязвил в ответ Порфирьев, извлекая из недр своего рюкзака небольшой свёрток из фольги. – Но не сейчас. Вентиляции у нас пока ещё нет. А палят там, на станции, от всей души. Задымление от выстрелов не способствует комфортному дыханию, и я искренне надеюсь, что эти дебилы догадаются не жечь покрышки в качестве протеста, и вообще не станут разжигать костры. Там дышать уже тяжелее, чем в тоннелях. Скоро они поймут, что это надолго, если не навсегда, и тогда кто-нибудь пожелает переехать к нам. И нам придётся потесниться, но это не беда, москвичам ведь не привыкать, да?

Асоциальный брутал развернул фольгу, обнажая небольшой самодельный бутерброд.

– Но сильно волноваться не стоит, мигранты не останутся здесь навсегда! – В его голосе зазвучал энтузиазм. – Задымление начнёт проникать и сюда. Конечно, всё равно чистого воздуха у нас будет больше, чем на станции, но лишь до тех пор, пока не начнут разлагаться трупы. После этого процессы миграции потекут в обратном направлении.

Порфирьев умолк и принялся с воодушевлением поглощать бутерброд. Учитывая соотношение собственных размеров с размерами бутерброда, последний оказался съеден в два укуса, и здоровенный жлоб аккуратно свернул оставшуюся от него фольгу. Он сунул фольгу в рюкзак, застегнул замки и устроился полулёжа так, чтобы держать в поле зрения входы в вагон. Разочарованная девица бросила на него недовольный взгляд и вернулась к своей компании. Её спутник, стараясь говорить как можно тише, немедленно обрушился на неё с упрёками. Но девица в истеричной манере заткнула его в два предложения. До Антона донёсся обрывок её фразы:

– …так лучше слушай, что он говорит, нам тут сидеть непонятно сколько!

На этом спор закончился, и компания принялась ковыряться в своих чемоданах, шурша пакетами. В полумраке вагона было видно плохо, но еда у них, похоже, была из магазина. Десяток одинаковых сэндвичей, явно фабричных. Видимо, успели перед эвакуацией зайти в магазин и сделать покупки до того, как магазин закрылся. Наверное, живут рядом с магазином…

Обитатели вагона последовали примеру компании, распаковывая свои запасы, и Дилара принялась делать гамбургеры из продуктов, наскоро рассованных по пакетам во время торопливых сборов. Антон окинул взглядом семейные запасы пищи: несколько лавашей, отрезок говяжьего карбоната, грамм триста бараньей вырезки со специями, пара пакетов с долмой и самсой… Четверым людям надолго не хватит, но кто же знал, что ужасающая катастрофа действительно произойдет! Необходимо как можно скорее расчистить выход на поверхность и решить проблему с воздухом и пищей, но идти на станцию сейчас опасно! Надо дождаться, пока там всё утихнет.

* * *

Утихло всё гораздо быстрее, чем он ожидал. Всё вокруг сильно задрожало, где-то снаружи раздался треск, и началось землетрясение. Люди хватались за поручни и вжимались в скамьи, те, кто мог, забивались по углам, доносившийся со станции гвалт и шум быстро стихли. С потолочных сводов тоннеля хлынули потоки земляной пыли, и Антон усадил детей на пол, подальше от выбитых окон. Дилара сунула Антону пустой пластиковый пакет, приказав использовать его для сына в качестве капюшона, и прижала к себе дочурку. Маленькая Амина утонула в объятьях упитанной мамы, оказываясь в безопасности, но на спину Диларе сыпалось земляное крошево, и Антон схватил второй пакет, пытаясь закрыть жене хотя бы голову. Землетрясение продолжалось почти полминуты, потом резко стихло, но никто не шевелился.

– Повезло, – в мёртвой тишине раздалось негромкое рычание Порфирьева. – Но это ещё не всё.

Он вылез из импровизированного укрытия, образовавшегося между помятым углом вагона и спешно приставленным к нему под наклоном рюкзачищем, снял капюшон и принялся отряхиваться.

– Будет ещё трясти? – спросила Дилара, проверяя состояние детей.

– ПВО больше нет, и все наносят повторные удары по стратегическим объектам друг друга, – ответил Порфирьев. – Трясти будет ещё больше, чем когда всё началось. Если переживём, то я скажу, что у нас появились шансы.

– Нас может засыпать, как тот поезд, который стоял дальше нас? – испуганный Давид смотрел на него одним глазом и тёр рукой второй, в который всё-таки попала пыль.

– Может, – флегматично ответил асоциальный брутал, не утруждая себя бережным отношением к детской психике. – Но пока не засыпало, паниковать рано. Не трусь. Ты же мужик. Матери лучше помоги.

– Я не боюсь! – Давид попытался придать своему голосу храбрые интонации. – Я просто так спросил! – Он шагнул к Диларе и стряхнул с её спины земляное крошево. – Просто давно уже землетрясений не было! Думал, больше не будет! Это из-за ядерных взрывов, да? По нам стреляют?

– Не по нам, – Порфирьев закончил отряхиваться, очистил свою часть скамьи и уселся на неё, как прежде. – По другим объектам. Но они не так далеко от этого места, как хотелось бы. До нас доходят колебания грунта, поэтому трясёт. – Он пару раз махнул ладонью перед лицом, разгоняя медленно оседающую пыль: – Если так дальше будет сыпать, надо бы сделать повязки на лицо, чтобы пылью не дышать.

Опасность миновала, и вагон немного ожил. Антон понял, что тряски не было уже давно, с тех самых пор, как он встретился с Артуром Рамзановичем, и тот отправил его на помощь техникам. Люди решили, что обстрелы позади, и никто не ожидал, что ядерный кошмар ещё не закончен. Обитатели вагона, а их осталось не менее пятидесяти, выглядели подавленными и сильно испуганными, и было слышно, как компания фигуристой брюнетки спорила о том, не безопаснее ли будет перебраться на станцию, пока тоннель не обвалился. Мнения разделились, в итоге двое из них решили сходить к платформе и выяснить, что там происходит.

Вернулись они через двадцать минут в сопровождении двоих новичков, молодых людей спортивного вида с характерными чёрными бородами. Антон в первую секунду даже решил, что это двое из братьев Дилары нашли их, но был разочарован. Оказалось, что он обознался из-за плохого освещения. Новички показали пятна крови на грязной одежде и сообщили, что полиция применила оружие по голодающим людям, пытавшимся всего лишь добыть себе немного еды. Убито более двадцати человек, и теперь полиция ищет крайних, а людям запрещено подходить к служебным помещениям без разрешения. Лично их это глубоко возмутило, и они покинули платформу. Приятели брюнетки заявили, что пострадавших от полицейского произвола необходимо приютить, а после прибытия спасателей призвать к ответу убийц в полицейской форме. Новички разместились в их компании, окружающие потеснились, но возмущений не последовало. Новые соседи имели с собой такой же баллон питьевой воды, как ранее приносил Порфирьев, и все остались в той или иной степени довольны.

Проблемы начались через час. Сначала мимо их вагона потянулись какие-то люди с трупами на плечах. Оказалось, что это выносят убитых со станции. Тела проносили вдоль составов и складывали в конце тоннеля у завала, там, где и прежде. Потом появились полицейские. Трое вооружённых офицеров и две женщины в запачканной форме сотрудников метрополитена обходили вагоны, обновляя списки выживших. На вопрос Антона, почему трупы складывают именно в их тоннеле, ведь тоннелей четыре, полицейский ответил, что этот тоннель самый длинный, в других места намного меньше. Выглядели полицейские неважно: лица и кисти рук в ссадинах, форма грязная и местами порванная, у одного перевязан лоб. Стражи порядка не скрывали злости и разговаривали грубо, но разумных границ не переходили. Они объявили запрет на разжигание огня, курение и любые виды задымления, и сразу схватились за оружие, едва заметили кровь и слишком грязную для обитателей вагона одежду новичков. Но компания брюнетки вступилась за своих новых друзей, заявив, что гарантирует их порядочность. Потом полицейские узнали Порфирьева и переключились на него. Оказалось, что это он собрал и возглавил команду, проводившую разведку заваленного выхода.

– Так ты здесь живёшь? – пока остальные продолжили осмотр состава, один из полицейских задержался в вагоне и скептически осмотрел его закуток. – Может, к нам переберёшься? У нас людей не хватает.

– Потери? – коротко осведомился Порфирьев.

– Оперов в штатском затоптали насмерть, – полицейский зло скривился. – У троих на телах нашли ножевые раны, из их оружия убили пятерых наших. Ещё четверо ранены, не ходячие. Станционных сотрудников пинали толпой, буфет разгромили, буфетчицу то ли затоптали, то ли ударили головой об пол, в общем, не выжила. Кладовку вычистили под ноль, даже пустых лотков не оставили, там нашли труп ещё одного из работников станции, тоже толпой забит. Дежурному по станции выстрелили из травмата в лицо несколько раз, старика удалось вытащить, но он почти сразу умер. Половина персонала с ушибами, лица расцарапаны в кровь, бабы из толпы зверствовали покруче некоторых мужиков.

– Как отбились? – Порфирьев бросил косой взгляд на новичков. – Землетрясение помогло?

– Помешало, – полицейский с ненавистью сплюнул в окно. – Когда все поняли, что нам конец, Абдуллаев приказал открыть огонь на поражение. Мы отработали беглым огнём по напирающей толпе, и сразу же начали отстреливать тех, у кого в руках было оружие. Но всех перебить не успели, начало трясти. Сейчас порядок восстановлен, толпа в узде и сидит тихо! Кто рыпнется, получит пулю! Мы даже нашли и подобрали всё украденное у убитых табельное оружие, но на руках у толпы полно травматов, а три с половиной тысячи человек не обыщешь. Нас осталось мало, людей едва хватает на охрану входов в служебные помещения и поддержание порядка в очереди на выдачу воды. А ещё надо как-то наверх прокопаться, еды нет совсем, в буфете даже оберток не осталось. У нас никто не ел с утра, жрать хочется, сил нет. Пока голод водой запиваем, но наверх всё равно вылезать надо, иначе тут такое начнётся, когда у толпы еда закончится, лучше не представлять.

– На-ка, вот, – Порфирьев достал из своего рюкзачища пластиковый пакет и протянул полицейскому. – С мужиками поделиться не забудь.

– Обидеть хочешь? – слабо возмутился тот, открывая пакет. – Ого! Пельмени?! А как же ты?

– Я такое нечасто ем, – отмахнулся Порфирьев и сразу же уточнил: – Не люблю баранину. Обычно они лежат в морозилке про запас. На случай, если вдруг еды не успел купить или готовить долго, а есть хочется. Когда тревогу объявили, я не стал их дома оставлять, вот и забрал с собой оба пакета. Только варите как следует, они вторые сутки в рюкзаке лежат, мало ли что, вдруг испортились.

– Разберёмся, – довольно заявил полицейский. – Все не испортятся! Если что, фельдшер вылечит, у нас сейчас медикаментов больше, чем продуктов! – Он ещё раз косо посмотрел на новичков и вновь предложил Порфирьеву: – Может, всё-таки переселишься к нам? У нас в дежурке комфорта больше.

– Дымно там у вас, – вяло отмахнулся Порфирьев. – После стрельбы дышать нечем.

– Климат-контроль ещё работает, – полицейский тщательно свернул пакет и перехватил его в левую руку, оставляя себе возможность в случае необходимости правой рукой быстро выхватить из оперативной кобуры автоматический пистолет. – На станции дышать тяжело, это да. Но это проблемы тех, кто всё это устроил! А у нас воздух уже нормальный, только кислорода становится меньше, дышать тяжелее, чем здесь.

– Вот видишь, – философски изрёк Порфирьев. – Так что я пока здесь останусь. Если что потребуется – я тут. Когда соберётесь на поверхность прокапываться, не забудьте позвать. Помогу рыть.

– Как только закончим восстановление порядка, сразу начнём собирать команду, – сообщил полицейский. – Техники уже готовят инструмент. Через час позовём, готовься.

– Добро, – Порфирьев кивнул и полез на своё место, перешагивая через скарб Дилары.

Полицейский направился к выходу из вагона, но Антон немедленно преградил ему путь:

– Господин полицейский! У меня двое маленьких детей, им необходимы лучшие условия для размещения, чем здесь! Вы должны разместить нас в дежурном помещении!

– Я тебе ничего не должен, шайтан тебя задери! – полицейский недобро сверкнул чёрными глазами, и его голос из дружелюбного стал злобным. – Твои дети с тобой, радуйся! У меня трое, но я даже не знаю, что с ними стало! Потому что всё это дерьмо застало меня на службе, и я забочусь о таких, как ты! И молю Аллаха, что кто-нибудь позаботится о моих детях! Сиди, где сидел, тут воздуха больше!

Он хотел покинуть вагон, и Антон не решился спорить, столкнувшись со столь не прикрытой враждебностью со стороны стража порядка. Но Дилара гневно ткнула мужа рукой в бедро, требуя проявить твёрдость, и Антон предъявил веский аргумент:

– Я главный инженер станции! Меня назначил капитан Абдуллаев! Это я починил водоотводящее оборудование! Я требую встречи с Абдуллаевым!

– Ну так иди к нему и сам решай! – огрызнулся полицейский, выпрыгивая из вагона. – Раз ты главный инженер, что ты тут сидишь? У нас воздух заканчивается!

– Иди, помоги людям, – вкрадчиво произнесла Дилара, бросая на мужа в полумраке незаметный остальным взгляд, мол, ступай и порешай всё как надо! – Мы подождём здесь.

Она принялась успокаивать захныкавшую Амину, и сопровождаемый взглядами обитателей вагона Антон выбрался наружу.

– Воды принеси! – Следом за ним высунулась Дилара, протягивая пустой пятилитровый баллон.

Антон забрал баллон и двинулся к станции, поглядывая в незакрывающиеся двери помятых камнепадом вагонов. Везде царил полумрак, в котором слабо угадывались силуэты людей, сидящих на скамьях или лежащих на полу. Некоторые были заняты мелкой вознёй, но большинство сохраняло неподвижность, заботясь о сохранении кислорода. Трупы со станции носить перестали, и Антон добрался до платформы в одиночестве, несколько раз запнувшись о валяющиеся на земле обломки. На самой платформе царило уныние, кровавых пятен и брызг на стенах стало заметно больше, пол засыпан земляным крошевом, на путях возле краёв платформ, не занятых составами, скапливался мусор. Люди вокруг выглядели подавленными, редкие разговоры велись шёпотом, кто-то пытался чистить на себе испачканную одежду, многие косились на полицейский патруль, расположившийся у входа в технические помещения. Полицейские демонстративно держали руки на висящих на груди пистолетах-пулемётах и скользили по заполненной народом платформе полными подозрений взглядами. Антон взобрался на платформу и двинулся к патрулю вдоль состава, стараясь не наступать на оборудованные из чего придётся лежанки. Дышать здесь и вправду было ощутимо тяжелее, чем в тоннеле, сильно пахло порохом, потом и мочой.

В этот момент станцию вновь затрясло, и он машинально рванулся к дверям ближайшего вагона. Но двери оказались закрытыми, и Антон бросился под арку прохода, но там всё было занято людьми, и свободного места не оказалось. Пришлось прижаться к одной из опорных колонн, сжимаясь в позу эмбриона и закрывая руками голову. Немногочисленные разговоры на платформе сменились тихой руганью, люди в молчаливом страхе замирали, вжимаясь в пол, и старались закрыться от сыплющейся пыли чем придётся. Из запертого вагона послышался детский плач, тут же подхваченный детьми из других вагонов, и от рыдающего многоголосья у Антона зазвенело в ушах. Тряска продолжалась секунд двадцать, сопровождаясь сыплющейся сверху земляной пылью, но всё обошлось и на этот раз. Землетрясение прекратилось, и родителям удалось успокоить рыдающих детей. Несущийся отовсюду плач начал стихать, Антон поднялся и принялся стряхивать землю с волос и одежды. Он прикрыл глаза рукой, чтобы защититься от пыли в случае чего, и осмотрел потолочный свод. Его пересекало несколько крупных длинных трещин, земляное крошево сыпалось оттуда, но камней или обломков отделки сверху не падало, так что всё могло быть гораздо хуже.

Рядом раздался глухой детский кашель, и Антон оглянулся. Стоящие у платформы составы не испытали на себе действие обвалов, и многие окна вагонов сохранили стёкла в целости. Сейчас все вагоны были заполнены людьми с детьми, многие из которых были совсем маленькими, видимо, поэтому двери в вагоны закрыли, чтобы оградить детей от давки. Но в закрытых вагонах воздуха было ещё меньше, без центрального питания кондиционеры не работали, штатные аккумуляторы составов за прошедшие сутки полностью разрядились. Чтобы не задохнуться, обитатели полностью уцелевших вагонов выдавили несколько окон, предназначенных для аварийной эвакуации. В одно из таких окон попала земляная пыль, и кашлял наглотавшийся ею ребёнок лет четырёх-пяти. Чернявая девочка сидела на руках у полной матери, и получившаяся картина настолько напоминала Дилару с Аминой на руках, что Антон невольно ускорил шаг, спеша добраться до полицейского капитана. Дойдя до патруля, он представился, и ему разрешили пройти в дежурное помещение полиции.

– Рад, что вы не пострадали в ходе беспорядков, – капитан Абдуллаев с окровавленной повязкой на лице сидел за пультом дежурного. Полицейский офицер кивнул на единственный неполоманный стул: – Присаживайтесь. Вы нашли способ решить нашу проблему с воздухом?

– Я?! – опешил Антон.

– Вы инженер-механик? – Абдуллаев ощутимо напрягся, и в его глазах сверкнуло подозрение. – Или вы ввели нас в заблуждение относительно своей специальности?

– Нет! – поспешно заверил его Антон. – Я инженер-механик, совершенно верно! Я же починил водоотводящие насосы! – Судя по взгляду полицейского, его это уточнение никак не впечатлило, и Антон поспешно добавил: – У меня есть предложение! Мы можем попытаться создать воздуховод из подручных средств и протянуть его на поверхность, как только в завале будет расчищен проход! Воздуховод надо совместить с местными системами очистки воздуха, здесь же установлен мощный антиаллергенный комплекс! Это избавит нас от опасности подвергнуться воздействию радиоактивной пыли с поверхности!

– Я в этом не разбираюсь, но если можете сделать это – сделайте! – заявил Абдуллаев. – Вас отведут к техникам, они в вашем распоряжении. Дайте знать, если что-нибудь понадобится.

– У меня жена и двое маленьких детей, дочери четыре года! – сообщил Антон. – Мы разместились в вагоне стоящего в глубине тоннеля состава. На нас обрушился обвал, вагоны повреждены, стёкол нет, я получил травму! – Он коснулся своей повязки на голове. – За вагонами сложено множество трупов, они скоро начнут разлагаться! Моя семья нуждается в безопасном месте, где можно разместиться! Я слышал, у вас в дежурном помещении есть…

– У нас в дежурном помещении, – грубо оборвал его капитан полиции, – как у всех остальных на станции, заканчивается воздух для дыхания. Решите проблему – продолжим разговор. До тех пор безопасных мест нет, удушье будет везде одинаково! Сержант! Проводите нашего главного инженера к техникам и проследите, чтобы им оказывалось всяческое содействие в работе!

На этом разговор закончился, и Антона отвели к техникам. Техники были всё те же, с которыми он возился с системой водоотведения, но обнаружились они в другом техническом помещении, находящемся на одном уровне со станцией.

– Внизу уже по колено воды, – объяснил один из них. – Без резинового комбинезона не пройдешь. Скоро насосы зальёт, и всё перегорит к чёртовой матери! Может, трупы туда перетащить? Пока гнить не начали? Притопить их в насосной и запереть, пока ещё можно!

– Это же кощунство! – опешил Антон. – Надругательство над покойными!

– Ты когда-нибудь запах разлагающегося трупа нюхал? – один из техников, немолодой светловолосый мужчина с многочисленными седыми прядями в голове и следами застарелых шрамов на лице, скривился, словно был недалеко от приступа рвоты. – У меня сосед руки на себя наложил. Он был в разводе, жил один, никто его не хватился. Через неделю жена пришла, скандалить из-за просроченных алиментов, она и нашла. После того как она открыла дверь, вонь на площадке стояла такая, что ещё сутки вдохнуть было нельзя, сразу выворачивало наизнанку. А квартиру год продать не могли, потому что запах не получалось вывести. Если от трупов не избавимся, никакая вентиляция не поможет.

– Тогда предлагаю решить это после выхода на поверхность! – предложил Антон. – Если мы установим связь со спасателями, нас должны будут эвакуировать в надёжное, специально предназначенное место. А погибшим потребуется опознание! Если всё будет затягиваться, то поступим, как вы предлагаете.

– Лишь бы не было поздно, – пожал плечами техник. – Если нижний уровень затопит целиком, в насосную уже не попадём. А просто так топить трупы – эта отравленная вода нас же потом и зальёт.

– Давайте сосредоточимся на текущей проблеме, – Антона передёрнуло при мысли о разлагающихся трупах. – Предлагаю собрать воздуховод и протянуть его на поверхность.

Антон изложил смысл задуманного, но техники отмели этот вариант сразу же.

– Такой длины воздуховод мы не соберем, – второй техник, чем-то похожий на первого, только гораздо более молодой, безнадёжно махнул рукой. – Не из чего. Мы на глубине в пятьдесят метров, спусковая шахта наклонная, так что воздуховод нужен чуть ли не вдвое длиннее! Это нереально.

– Тогда уж лучше запереть гермоворота, – подхватил старый техник. – Прорезать в них отверстие и воздуховод вывести от него. Фильтровентиляционную установку целиком туда не перетащить, она здоровая и негабаритная. Но её можно разобрать, снять основные узлы и собрать на месте что-то подобное. Думаю, заработает.

– Но гермоворота внизу, – Антон нахмурился. – Сразу после эскалатора, так ведь? Разве мощности фильтровентиляционной установки хватит, чтобы затягивать сюда воздух с поверхности?

– Вряд ли, – согласился старый техник. – Но нам вообще ещё повезло, что эти гермоворота есть. Их оставили после очередной реконструкции лет восемьдесят назад. С целью удешевления строительства в начале двадцать первого века нормы Гражданской Обороны были исключены из требований, предъявляемых к устройству метрополитена. Соответствующие помещения на старых станциях упразднили и переоборудовали для иных целей, новые станции вообще с тех пор не имеют в проекте ничего подобного и строятся по принципам объектов мелкого заложения. Нам эти ворота оставили для колорита, развлекать пассажиров и туристов своим видом. Придется повозиться, чтобы привести их в действие, так просто они не закроются, когда начался этот ад, мы попытались. Бесполезно. А для того чтобы воздух с поверхности доходил досюда, там, вверху, надо будет установить вентиляционную установку, нагнетатель, короче. Соберём прямо в проходе, нужные детали снимем с местной вентиляции, теперь она бесполезна. Короче, новая конструкция будет затягивать воздух с поверхности и нагнетать внутрь. Эскалатор длинный, пыль будет оседать в верхней его части. Должно получиться… наверное. Как думаешь, Антон?

– Я специализируюсь на монтаже профессиональных систем связи, – на всякий случай напомнил Антон, чтобы не оказаться крайним, если что-то пойдёт не так. – Но попробовать нужно! Время идёт, воздуха остаётся всё меньше. Идём?

– Идём, – согласился молодой техник. – Только воды сначала набрать надо. Есть хочется сильно, так хоть водой живот залить… У тебя, случаем, перекусить чего-нибудь не найдётся? Наш буфет зверьё разнесло в кровавый хлам вместе с буфетчицей. Жаль её… противная была тётка, но не так же!

Он с нескрываемой злобой сплюнул, и Антон тотчас вспомнил полицейского, разговаривавшего с Порфирьевым в их помятом вагоне. Тот тоже не скрывал ненависти. И откуда только берутся такие люди? Разразилась жуткая катастрофа, надо быть ближе друг к другу, а они культивируют вражду!

– Нет, я с собой ничего не брал, – ответил Антон, стараясь быть как можно более тактичным. – У меня жена и двое маленьких детей, я всё оставил им.

– Правильно, – одобрил старый техник. – Детям сейчас тяжелее всех… – Он потёр кулаком живот, поморщился и кивнул молодому: – Володя, иди за водой. Мы за инструментом. Начнём с гермоворот, там и встретимся.

Допотопные гермоворота, без преувеличения являвшиеся антиквариатом середины аж позапрошлого, двадцатого века, сохранились на удивление хорошо. Старый техник заявил, мол, качество в те давние времена было совсем другим, не чета нынешнему. Антон не стал спорить, но отнёсся к этому заявлению крайне скептически. Какое может быть качество полтора века назад, когда и половины нынешних технологий не существовало?! Просто в своё время гермоворота хорошо реставрировали, это и есть истинная причина. Как бы то ни было, герметичности ворота не утратили, и спустя полчаса возни их удалось привести в рабочее состояние. Ворота закрыли, и Антон с важным видом объяснил собравшимся зевакам, что теперь станция в безопасности и приток радиации с поверхности ей не угрожает. Осталось сделать самое главное, но быстро выяснилось, что для этого нужно много чего демонтировать в разных местах и перетаскивать в одну кучу. Втроём было не справиться, и Антон отправился к Абдуллаеву просить разнорабочих.

Постовой полицейский пускать его в дежурное помещение наотрез отказался, требуя убираться вон и возвращаться через пятнадцать минут. Пришлось переходить на повышенные интонации и упрекать полицейского в том, что с каждой упущенной минутой воздуха становится всё меньше. План сработал, и его громкие возмущения услышали за дверью. Она открылась, и на пороге показался Абдуллаев. За его спиной было видно полицейских, собравшихся вокруг стола дежурного. У каждого имелась одноразовая пластиковая тарелка, из которой они поглощали варёные пельмени. Ещё несколько таких тарелок стояли в центре стола, видимо, были приготовлены для тех, кто в данный момент находился на посту или на патрулировании. В каждой тарелке Антон насчитал ровно по пять пельменей, и не приходилось сомневаться, что полиция использовала подачку Порфирьева.

– Что надо? – грубо поинтересовался Абдуллаев, загораживая собой обзор. – А, это ты… – Он посторонился: – Заходи! Вы уже закончили? Мы оставили вам поесть. Нас тут угостили хорошие люди. – Полицейский капитан указал на тарелки в центре стола: – Одна твоя!

– Спасибо! – Антон устремился было к столу, но, войдя в дежурку, заметил в углу Порфирьева, копающегося в своём рюкзачище. Амбал выкладывал из него какое-то снаряжение, по виду военное, и молча смотрел на Антона косым взглядом. Антон остановился и заявил: – Я не голоден! Отдайте мою порцию голодающим детям!

Асоциальный брутал никак не отреагировал на этот более чем прозрачный намёк. Наверное, не хватило мозгов понять. А вот у Абдуллаева хватило.

– Обязательно отдадим, – его голос потяжелел, и в глазах опять вспыхнула злоба. Не приходилось сомневаться, что несчастные голодающие дети ничего не получат. – Зачем пришёл?

– Нам нужны разнорабочие! – Антон сделал вид, что не заметил метаморфозы. Зачем злить ещё одного недалёкого жлоба! – Чтобы собрать новую систему вентиляции и очистки, нужно перенести много тяжёлых узлов! Мы теряем драгоценное время, нам нужны помощники.

– Иди на платформу, к эскалаторам! – велел полицейский капитан. – Будут тебе помощники!

Он бесцеремонно выпроводил инженера вон и захлопнул дверь у него перед носом. Пришлось возвращаться к гермоворотам. После дежурного помещения с полноценным освещением и очищенным климатической установкой воздухом платформа представляла собой удручающий контраст. Полумрак, тяжёлый запах сгоревшего пороха, смешавшийся с вонью человеческих экскрементов, доносящийся из вагонов детский плач. После отказа водопровода туалеты забились в первые же часы и были заперты, чтобы не распространять зловоние. Теперь люди ходят в глубь тоннелей, туда, где сложили покойных, но не все. Многие боятся трупов, да и маленьким детям не объяснишь…

Голос диктора зазвучал неожиданно, и Антон непроизвольно присел, принимая его за грохот взрыва. Диктор объявил о начале работ по обустройству вентиляционной системы, сообщил о необходимости помощи в переноске узлов и деталей, и предложил добровольцам подойти к главному инженеру станции Антону Овечкину, ожидающему возле эскалаторов. Дышать становилось всё тяжелее, и долго убеждать людей не пришлось. К Антону подошли человек двадцать, и он начал формировать из них команды грузчиков. Пока он делал это, к гермоворотам явился Порфирьев, облачённый в боевое снаряжение спецназа, Антон видел что-то похожее на интернет-каналах, посвящённых армейской тематике. Только вместо оружия в руках у асоциального брутала был отбойный молоток автономного типа, что делало его ещё больше похожим на неуравновешенного маньяка-убийцу. Следом за Порфирьевым двигались десять человек в защитных скафандрах с эмблемами метрополитена. Вновь зазвучал голос диктора, объявившего о начале работ по преодолению завала и предложившего физически сильным добровольцам принять участие в перетаскивании обломков. Несколько активистов, пришедших к Антону, сразу же перешли к Порфирьеву, что не могло не вызвать вполне оправданного возмущения.

– Не рано ли вы собираете людей? – Антон подошёл к Порфирьеву. – Система очистки воздуха ещё не готова! Это может быть опасно!

– Ну так готовь, а не болтай! – немедленно заявил в ответ кто-то из людей в скафандрах, и Антон узнал одного из полицейских. – Чтобы не было опасно!

– Мы не знаем точно, насколько сильно нас завалило, – Порфирьев был спокоен, если, конечно, кто-то был в курсе, что его вечно злобный рык означает спокойствие. – Может, прокопаемся наверх за час, а может, за сутки. Лучше начать сейчас, пока люди не ослабели от голода и нехватки кислорода. – Он обернулся к увеличивающейся толпе добровольцев: – Непосредственно на выкапывании будут работать только люди в скафандрах, они снабжены счётчиками Гейгера. Не имеющие защитного снаряжения будут оттаскивать крупные обломки из зоны расчистки. Нам требуется тридцать человек. Всем будут выданы респираторы и перчатки.

– А хватит десяти человек для раскопок? – поинтересовался кто-то из добровольцев.

– Больше скафандров нет, – поморщился полицейский. – Зато респираторов полно.

– Сто штук – это не полно, – возразил ему другой человек в скафандре, кто-то из сотрудников станции, Антон уже видел его прежде. – Раньше скафандров вообще не было, по инструкции в случае ЧП пассажиров немедленно эвакуируют на поверхность. Это по новым нормам ввели, лет пять назад.

– Это когда МЧС на новое снаряжение переходило? – со знанием дела усмехнулся доброволец. – То-то я смотрю, у вас скафандры предыдущего поколения! У нас таких даже на складе не осталось. Вот, значит, куда их дели!

– Вы спасатель? – оживился полицейский.

– Пожарный, – уточнил доброволец. – Я вообще из Нижнего, в отпуске сейчас. Заехал к другу, а тут началось… Могу подменить кого-нибудь, когда устанете, если больше скафандров нет.

– А это снаряжение тоже по новым нормам ввели? – многозначительно поинтересовался Антон, указывая на затянутого в боевой комплект Порфирьева. – Похоже на снаряжение спецназа! Такое в магазинах не продают!

– Я его подло выкрал из закромов Родины, – насмешливо сообщил Порфирьев. – Всё равно его делали персонально для меня, и по размеру оно не подходило никому. А если б кому и подошло, то вряд ли он согласится таскать снаряжение, три года бывшее в употреблении. Так что я посредством подарочной бутылки коррумпировал начальника вещевой службы, и он замял моё преступление. Из классовой ненависти к диванным борцам за справедливость. – Он слегка приподнял отбойный молоток: – Но на всякий случай я врежу этой хренью по башке любому, кто станет проводить расследование моих преступлений. Местная полиция мною уже подкуплена.

Несколько полицейских в скафандрах негромко заржали, явно понимая больше, чем остальные собравшиеся, и на этом обсуждение закончилось. Порфирьев потребовал открыть гермоворота и увёл всех наверх. Антон проводил недовольным взглядом поднимающихся по неподвижным эскалаторам людей, собрал своих активистов и направился к техническим помещениям.

* * *

Создавать из подручных средств новую вентиляционную систему оказалось сложнее, чем предполагалось изначально. Пришлось демонтировать много чего и много где, разные узлы не желали стыковаться друг с другом и требовали серьёзной доработки. Что-то резали, что-то варили, что-то ломалось в процессе демонтажа, и приходилось искать заново. Особо проблематично было проводить сварочные работы. Чтобы хоть как-то снизить задымление и риск отравления, всё перенесли за гермоворота, к подножию эскалаторов, потом ворота задраили, и лишь после этого начали варить. Образовывающийся в результате едкий дым поднимался по эскалаторной шахте вверх, но за два часа работы проводивший сварку старый техник всё равно надышался продуктами горения, и ему стало плохо. Его отнесли к фельдшеру, и сварку продолжил его более молодой коллега. Вскоре сверху начали спускаться люди, разбирающие завал. Антона и техника покрыли трёхэтажным матом за то, что теперь там, наверху, нечем дышать и ни черта не видно. Троих добровольцев несли на руках, они были без сознания с явными симптомами отравления угарными газами. Их тоже отнесли к фельдшеру, и сварочные работы пришлось прекратить.

К исходу пятого часа работ голод терзал Антона настолько сильно, что питьё воды спасало едва на пару минут. Он уже сильно жалел, что столь неосмотрительно отказался от еды там, в полицейской дежурке, и даже покинул работы под мелким предлогом на пять минут. Он торопливо добрался до своего вагона и пожаловался жене:

– Диля, я умираю от голода! Дай мне что-нибудь поесть, иначе некому будет обеспечить станцию чистым воздухом!

Но жена не поддержала шутку. Она недовольно поморщилась и с тяжёлым вздохом полезла в чемодан, ковыряться в полупустых пакетах.

– У нас почти ничего не осталось, – хмуро сообщила Дилара, собирая для него крохотный сэндвич. – После ужина детей будет кормить нечем! Ты решил вопрос с администрацией? Когда нас переселят в помещение, где имеются хотя бы кровати?

– Пока лучше оставаться здесь, – Антон растерянно смотрел на выданный ему сэндвич. Даже на его совсем не могучей ладони таких могло бы уместиться три. – Сейчас тут больше воздуха и просторнее.

– Уже не так просторно, – шепотом произнесла жена, кивая в сторону компании брюнетки.

Антон проследил взгляд супруги. В рядах компании прибыло. Ещё двое мужчин и молодая женщина, на вид ровесница Дилары. Места на лавках всем не хватило, и оба мужчины сидят на полу. Вся компания бросает на Антона и его семью злые взгляды.

– Почему они на нас так косятся? – тихо уточнил Антон. – Ты с ними конфликтовала?

– Уже два раза, – ответила та. – Они считают, что мы отхапали себе слишком много места, и требуют подвинуться. Пока Порфирьев был тут, все сидели молча, но с тех пор прошло несколько часов, и они становятся всё наглее! Я даже боюсь вывести детей в туалет! Вдруг вернусь, а наши места заняты!

– Я пришлю сюда полицейских, – ещё тише произнёс Антон. – Они порешают. Никуда не уходи!

Он побежал обратно на станцию, на ходу дожевывая сэндвич, но от столь малой порции есть хотелось ещё сильней. Сейчас, когда он обратил внимание на другие вагоны, было хорошо заметно, что населения в них прибавилось. Дышать на станции стало совсем тяжело, и люди перебирались в тоннели, рассчитывая найти там больше воздуха. Но обильно рассыпанные на путях обломки красноречиво свидетельствовали об опасности обвалов, и никто из вновь прибывших оставаться вне составов не хотел. Люди забирались в вагоны и теснили их прежних обитателей. Пока актов агрессии не было, но Антон, пока бежал вдоль состава, услышал злобную перебранку, доносящуюся из второго вагона. Конфликты возникали не только у его жены.

По мере приближения к платформе кислорода в воздухе становилось меньше с каждым шагом, и бежать стало невозможно. Антон быстро задохнулся и несколько секунд стоял на месте, восстанавливая дыхание. Легче стало лишь немного, и он побрёл дальше, вытирая грязным рукавом спецовки выступивший на лбу пот. Толстую рабочую куртку ему выдали техники, работать в летней поло-безрукавке, из голубой давно превратившуюся в грязно-серую, было небезопасно. Но сейчас в плотной ткани спецовки было неимоверно жарко, и Антон с тоской думал о предстоящем продолжении работ. Там, возле режущей горелки и сварочного аппарата, не только дышать нечем, но и по температуре настоящая баня. Впрочем, на платформе дела обстояли немногим лучше. Никто не стоял на ногах, обитатели станции лежали, разговоров не велось, в гнетущей тишине слышалось лишь тяжёлое дыхание множества людей.

К Абдуллаеву Антон явился, втайне надеясь, что предложенную ему порцию ещё не съели и ему удастся поесть ещё хотя бы чуть-чуть. Но реальность, конечно же, оказалась безжалостна. Тарелок на столе уже не было, кислорода фактически тоже. Охлажденный климат-системой воздух был беден настолько, что находящиеся в дежурке полицейские лежали на топчанах, столе и прямо на полу, чтобы не тратить последние крохи кислорода. Антон побоялся, что в таком состоянии стражи порядка не пожелают заниматься проблемами его семьи. Поэтому он, когда жаловался полицейскому капитану на произвол новых обитателей своего вагона, особо упирал на то, что страдают его малые дети, и это не дает ему возможности эффективно работать над созданием воздуховода. Абдуллаев воспринял его жалобу серьёзно и отправил с Антоном патруль. Трое вооружённых полицейских коротко и доходчиво объяснили компании брюнетки, кто здесь главный.

– Это его семья, – один из стражей порядка указал новичкам на Дилару с детьми. – Он, – палец полицейского переместился на Антона, – делает так, чтобы у нас снова появился воздух. – Полицейский окинул компанию злобным взглядом: – Вы воздух тратите, и пользы от вас никакой. Тупые вопросы есть?

Спорить с плохо скрывающими злость вооружёнными полицейскими, несущими на лицах кровоподтёки недавних беспорядков, никто не рискнул, и Антон, окинув вагон победным взглядом, гордо удалился. Вернувшись к гермоворотам, он обнаружил там целое столпотворение, из-за чего пробиться к эскалаторам оказалось непросто. Потом кто-то его узнал, и толпа вяло расступилась. Оказалось, что сверху спустились двое из людей в скафандрах и рассказывали о достигнутом успехе.

– Мы прорылись на поверхность, – голос одного из них звучал устало. – Почти шесть часов долбили мешанину из обломков стен и бетонных перекрытий. Нас сильно завалило, весь квартал наверху превратился в месиво. Проход получился кривой и под сильным уклоном, градусов в сорок, в длину метров десять. Выводит на груду развалин, над которыми ещё одна груда, мы словно из горной пещеры вышли.

– Вы добрались до гастронома? – поинтересовался кто-то.

– Куда там! – человек в скафандре опёрся на перила эскалатора. – Наверху не видно ни черта, кругом сплошная стена пыли, сумерки и счётчики Гейгера зашкаливают. Пока мы осматривались, где-то далеко на горизонте что-то полыхнуло так, что стало светлее, чем днём, аж по глазам резануло! Я успел увидеть только свалку из обломков вокруг. Там везде настоящие горы обломков высотой в пару этажей. Олег сразу же велел всем возвращаться, пока ударная волна не пришла. Нам двоим сказал спускаться на станцию, говорит, мы первые наружу вышли, больше всех облучились, нам теперь сутки нельзя выходить.

– Ещё раз повторяю! – так же вяло произнёс его напарник. – Уходите за гермоворота! Здесь нельзя находиться! С поверхности с воздухом поступает радиоактивная пыль. Сейчас наши делают из подручных средств заглушку для норы, чтобы перекрыть её, пока система фильтрации не заработает…

– За гермоворотами дышать нечем, – без всяких эмоций возразили ему.

– Вот главный инженер! – кто-то указал на Антона. – Когда очистка воздуха заработает?

Все обернулись, буравя Овечкина тяжёлыми взглядами, и он поспешил объясниться:

– Мы не могли проводить сварочные работы, это вызывало задымление и съедало кислород! В остальном у нас всё готово! Осталось лишь прорезать отверстие в гермоворотах и закрепить в нём воздуховод!

– А как же нагнетатель там, наверху? – Один из людей в скафандрах огляделся. – Где он?

– Размеры норы нужны, – ответил за Антона молодой техник. – У нас есть несколько разных, сейчас Петрович оклемается, снимем подходящий. Давайте, расходитесь! – Он потянулся за резаком. – Буду отверстие в гермоворотах резать, раз наверху есть, куда дыму уходить.

– Кто-нибудь, принесите воды, – попросил один из людей в скафандрах. – Надо со скафандров радиоактивную пыль смыть, чтобы на станцию не тащить.

Вялая толпа начала медленно расходиться, и молодой техник принялся за работу. Дышать очень быстро стало нечем, и он едва не потерял сознание. Ему пришлось снять маску и лечь на пол, чтобы сделать передышку. В этот момент появился старый техник в сопровождении фельдшера, с ведром воды и щёткой. Фельдшер принялся отмывать людей в скафандрах, а старый техник заменил молодого. Пока он заканчивал отверстие, сверху по залитым засохшей кровью эскалаторам начала спускаться команда Порфирьева.

– Кто будет устанавливать наверху нагнетатель? – Густо покрытый пылью амбал не стал приближаться к незащищённым людям и жестом остановил всю свою команду на нижних ступенях эскалатора. Его грубый голос, пробиваясь через спецназовский шлем с интегрированным противогазом и прозрачным забралом, звучал и вовсе маниакально, словно звериный рык.

– Я, – старый техник посмотрел на плохо шевелящегося напарника и перевёл взгляд на Антона: – Антон мне поможет.

– Док! – Порфирьев обернулся к фельдшеру, возящемуся возле первых двух людей в скафандрах. – Отмой их так, чтобы они могли отдать скафандры Овечкину и Петровичу. Без скафандров наверх нельзя. Там ещё происходят взрывы, мы пока рыли, слышали шесть раз. Воздух забит радиоактивной пылью, после запуска нагнетателя за гермоворота выходить без защиты нельзя.

Он перевёл взгляд на Антона и кивнул на только что законченное отверстие в гермоворотах:

– Когда будет готово?

– Осталось только укрепить, – Антон со страхом косился на фельдшера, помогающего облучённым людям вылезать из наскоро помытых скафандров. – У меня нет опыта работы в таком снаряжении! Боюсь, я не смогу его использовать! Будет лучше, если я займусь установкой воздуховода в гермоворота!

– Сможешь, куда ты денешься, – усмехнулся кто-то из команды Порфирьева, и Антон узнал всё того же полицейского, который невзлюбил его из-за тех дурацких пельменей. – Все смогли, и ты сможешь!

– Я тебе помогу, – пообещал Порфирьев. – Снаряжайся!

– У меня дети! – Антон, побледнев, отшагнул назад. – Кто о них позаботится, если что?!

– А у меня нет детей, – с откровенно наплевательскими интонациями парировал Порфирьев. – Так что мне твоих аргументов не понять. Одевай скафандр и пошли, пока твои дети не умерли от удушья.

– Я пойду, – слабо произнёс молодой техник, с трудом поднимаясь на ноги. – Пусть он остаётся и подключает фильтровентиляционную установку. Всё уже готово, осталось только к отверстию в воротине её присоединить.

– Загерметизировать не забудь, – Порфирьев вперил в Антона тяжёлый взгляд и сразу же потерял к нему интерес, обращаясь к молодому технику: – Перчатки не снимай. Будешь надевать скафандр, голыми руками его поверхности не касайся.

Антон заторопился заняться работой, чтобы не провоцировать взвинченных неадекватов, и скрылся за гермоворотами. Состыковать узлы самодельной фильтровентиляционной установки, собранной из разношерстных агрегатов, получилось не сразу, но в конце концов он справился. Створу ворот, в которой было прорезано отверстие, соединённое с воздуховодом, Антон отключил от механизма раскрытия ворот и застопорил наглухо. Вторую створу он ограничил в движении, чтобы случайно не распахнулась полностью. После того как наверху заработает нагнетатель, область эскалаторов станет заражённой, но ведь выходить наружу всё равно придётся. За едой в развалины гастронома, и связь со спасателями установить надо. Поэтому чем меньше будет распахиваться створа ворот, тем меньше радиации попадет на станцию.

Пока он занимался наладочными работами, техники надели скафандры и утащили наверх самодельный нагнетатель. Порфирьев и ещё несколько полицейских в скафандрах ушли с ними, остальные долго отмывали друг друга, постоянно требуя больше воды. Отработанную воду сливали прямо внутрь эскалатора, разобрав часть ступеней, и фельдшер вызвал себе в помощь пару сотрудников станции, чтобы те приносили ещё воды. Помощники носили воду в чём придётся, и набирали её внизу, на техническом уровне. От них Антон узнал, что нижний технический уровень затоплен едва ли не по грудь, водоотводящее оборудование не подаёт признаков жизни, а воду они зачерпывают, стоя на лестничных ступенях. Один из помощников сказал, что его едва не укусила здоровенная крыса, неожиданно вынырнувшая прямо возле ног. Но из-за нехватки кислорода двигаться приходилось медленно и нетвёрдо. Крысу поймать не удалось, и она убежала куда-то в тоннели. Кто-то немедленно заявил, что как только станет легче дышать, её нужно поймать и зажарить. Второй возразил, что в конце тоннелей сложены трупы, и, если крыса обожрётся мертвечины, есть её нельзя. От сильно возросшего кислородного голодания мысли в голове Антона текли вяло и путано, жжение в голодном желудке требовало хотя бы напиться, и он отстранённо подумал, что некоторые люди слишком быстро готовы скатиться до уровня животных. Они всерьёз обдумывают вопрос употребления в пищу крысы, когда на самом деле нужно отправить команду Порфирьева в развалины гастронома, откапывать вход в подвалы, полные продуктов.

Наконец, самодельная фильтровентиляционная установка заработала, и на её шум с платформы потянулась толпа. Люди надеялись получить немного свежего воздуха, но без нагнетателя наверху из вентиляционного сопла поступал лишь запах недавно проведенных сварочных работ. Потом сверху спустился Порфирьев с техниками. Они сообщили, что нагнетатель установлен, велели принести аккумуляторную сборку, которую Антон тащил из аккумуляторной вместе с тремя полицейскими, и чтобы не задохнуться, на пути в полсотни шагов пришлось сделать пять остановок. Порфирьев унёс сборку наверх один. Полицейские поудивлялись, какой он сильный, мол, в снаряжении спецназа нет механических усилителей конечностей, какие имеются в штурмовых комплектах, и лишь у Антона хватило мозгов понять, что амбал такой бодрый потому, что не испытывает кислородного голодания. Там, наверху, воздуха полно. Поэтому он и вызвался там работать, чтобы здесь не страдать. А радиация ему нестрашна, потому что фотохромный комплект спецназа имеет от неё какую-то степень защиты, Антон читал об этом в интернете. И в этот комплект входит некоторое количество антирадиационных препаратов, которые Порфирьев наверняка украл вместе с самим комплектом. Так что непонятно, чего он там так долго возится.

Вскоре нагнетатель был запущен, и низкий вой его лопастей было хорошо слышно даже здесь. Порфирьев и остальные спустились вниз, наскоро отмылись, и амбал велел запирать гермоворота, заявив, что более тщательную очистку надо проводить где-нибудь внутри отдельного помещения. Петрович отвел их куда-то в служебную часть станции, а возле сопла фильтровентиляционной установки вновь возникло столпотворение. Места всем желающим не хватало, и вспыхнула драка, в результате которой дерущиеся чуть не опрокинули установку. Установка вырубилась, но это отрезвило не всех. Закончилось всё тем, что полицейские применили оружие. Два выстрела заставили толпу сбавить обороты, но тут оказалось, что полиция стреляла не в потолок, а сразу на поражение, выбрав жертву по собственному усмотрению. Увидев на полу труп, толпа быстро затихла. Явившийся на место Абдуллаев заявил, прожигая всех полным ненависти взглядом, что вторых кровавых беспорядков не допустит, и приказал всем убираться на свои места и ждать, пока воздух на станции не посвежеет.

Мощности у самодельной вентиляции было достаточно, и через час дышать на платформе стало ощутимо легче. В составах для пассажиров с детьми открыли двери, народ приободрился, и проблема голода вновь вышла на передний план. Множество активистов собрались на платформе и потребовали у полиции вызвать на разговор местную администрацию. Администрацией оказались Абдуллаев, станционный фельдшер, какая-то возрастная дама из числа уцелевших сотрудников станции и старый техник. При этом Абдуллаев почему-то не стал начинать беседу до тех пор, пока отправленный им посыльный не вернулся вместе с Порфирьевым, которого в тот момент осматривали медики. Антона, к его немалому возмущению, Абдуллаев звать не стал, но многие обитатели платформы своими глазами видели, кто запускал вентиляционную установку, и потому активисты пригласили его самостоятельно. Тем более что Антон всё это время провозился с установкой, устраняя последствия драки и работая над повышением надёжности устройства, которое работало с настораживающими перебоями.

– Нам нечем кормить детей! – заявила одна из активистов, как только собрание началось. – Многие из малышей за последние сутки не ели ничего, кроме воды!

Плотная толпа, тесно сгрудившаяся напротив дюжины полицейских, за спинами которых опасливо замерли с десяток сотрудников метрополитена, бурно подтвердила её слова.

– Да ладно, – Абдуллаев смотрел на неё с нескрываемой враждебностью. – А что, продукты из буфета уже закончились?

– Я не имею отношения к тем, кто разграбил буфет! – с вызовом заявила женщина. – Я с детьми…

– Я тоже не имею к ним отношения! – резко перебил её Абдуллаев. – И мои дети остались где-то там! – Он ткнул пальцем вверх. – Мы здесь на службе! У нас не было возможности собирать чемоданы и продукты! Мы питаемся в буфете, и мы сразу же приготовились отдать всё, что у нас есть, тем, у кого нет ничего! Но вы разграбили буфет! Всё! Продуктов нет! Нам тоже нечего есть!

– Вы что, собираетесь вечно ставить это людям в упрёк?! – возмутилась женщина. – И детям тоже?

– Не вечно! – Абдуллаев неожиданно сбавил тон. – А только до тех пор, пока не смогу отдать тела четырнадцати растерзанных толпой людей ИХ детям! Вообще я забыл сказать всем вам спасибо за то, что вместе с буфетом вы не разнесли артезианскую скважину. Так бы у нас ещё и воды не было!

– Господа, господа! Соблюдайте ясность мышления! – Антон решил, что ему пора вступить в разговор. – Так мы никогда не достигнем взаимопонимания! Господин капитан! Всем известно, что прямо рядом с нами есть большой гастроном, в подвалах которого имеются продукты…

– Рядом с нами? – Абдуллаев театрально заоглядывался. – Где?! Не вижу!

Толпа возмущенно зашумела, выкрикивая требования перестать издеваться над людьми, и из неё выступила ещё одна женщина. Антон узнал в ней одну из продавщиц гастронома, которые вчера рассказывали о подвальном складе продуктов.

– Вы прекрасно знаете, где он! – обличающе воскликнула она. – Перестаньте паясничать! Гастроном на углу! Возле здания МИД! Двадцать метров от метро до служебного входа!

– Ну так вперёд! – немедленно подхватил Абдуллаев. – В магазин! Кто вам мешает?!

От неожиданности толпа опешила, не ожидая такого ответа. На пару секунд все умолкли, потом активистка хмуро спросила:

– И нас отсюда выпустят?

– Да пожалуйста! – всплеснул руками Абдуллаев. – Хоть сейчас! Разве вас кто-то держит?! Только предупредите заранее, чтобы мы нагнетатель отключили, а то он нору перегораживает!

– Но там опасно! – попыталась возразить активистка. – А у нас нет скафандров!

– Ничем не могу помочь, – Абдуллаев довольно похоже изобразил беспомощность. – Скафандры являются собственностью государства, а я являюсь лицом, материально за них ответственным! Не имею права разбазаривать государственное имущество! Никто, кроме сотрудников станции, скафандры не получит! Не хватало ещё, чтобы какой-нибудь участник кровавых беспорядков использовал скафандр, чтобы уйти от ответственности! Государственное имущество будем оберегать всеми доступными способами! – Он красноречиво положил руку на торчащую из кобуры рукоять пистолета. – Второй раз преступникам расплаты не избежать!

– Как представители власти, вы должны заботиться о нас! Вы можете предложить нам другой выход? – подытожила активистка. – Кроме смерти от голода либо от радиации на поверхности?

– Мы заботимся! – парировал полицейский капитан. – Несмотря на то, что вы хотели нас убить, и половину тех, кто о вас заботился, растерзали заживо! Вот! – Он ткнул рукой в гудящую фильтровентиляционную установку. – Проблему с кислородом уже решили!

– Когда же вы планируете решить проблему с едой? – не отставала активистка.

– Как только появится возможность, так сразу! – Абдуллаев начал терять терпение. – Или вы думаете, что нам есть не хочется?!

– Вы могли бы хотя бы объяснить людям, что планируете делать это! – активистка тоже уловила нездоровый блеск в глазах полицейского капитана и попыталась сгладить угол.

– А вы поставите нам за эту новость лайки? – Абдуллаев издевательски усмехнулся. – Извините! Мы были заняты и забыли оббежать всех со словами: если у вас закончилась еда из буфета, ради которой вы убили четырнадцать человек, то не беспокойтесь! Мы обязательно достанем для вас продукты из гастронома наверху, и вы сможете растерзать нас прямо в тот момент, когда мы будем спускаться на станцию с коробками в руках!

– То есть поход за продуктами планируется? – Антон поспешил замять тему.

– Умирать от голода мы не собираемся! – полицейский капитан посмотрел на него как на идиота. – Как только появится возможность, мы попытаемся добраться до магазина! А пока всем придётся потерпеть! Нас осталось слишком мало, чтобы вытирать сопли трём с половиной тысячам человек, поэтому предупреждаю сразу: всем соблюдать порядок! Виновные в нарушении приказа будут исключены из списков на раздачу продуктов! Всё, совещание окончено!

Абдуллаев развернулся и направился прочь. Его полицейские двинулись следом, часто оглядываясь и не убирая рук с оружия. Уцелевшие сотрудники станции поспешили за ними, и перед активистами остались только фельдшер со старым техником.

– Я попробую объяснить, – фельдшер тяжело вздохнул. – Скафандры, имеющиеся в распоряжении полиции, не являются антирадиационными. Это снаряжение МЧС, оно от всего понемногу, в том числе и от ионизирующего излучения, но лишь в небольшой степени. Все, кто выходил сегодня на поверхность, получили дозу облучения. Им нужно отдохнуть хотя бы сутки, а первой паре я бы вообще не рекомендовал выходить в опасную зону в течение года. Они получили слишком большую дозу облучения, их состояние ухудшается. У нас не больница, а всего лишь небольшой медпункт для оказания первой помощи в экстренных случаях. Биорегенераторов нет, медицинское оборудование самое элементарное, медикаментов не хватает. За сутки умерли одиннадцать человек, все, кто получил тяжёлые травмы из-за давки и обвалов. Состояние остальных стабильно тяжёлое, и даже пострадавшие не столь сильно не могут встать на ноги из-за нехватки воздуха и пищи. У нас все служебные помещения заполнены больными, нижний уровень затоплен, и площадей не хватает!

– Как затоплен? – ужаснулась активистка.

– Водой, как ещё, – поморщился старый техник. – Грунтовые воды откачивать некуда, все трубопроводы расплющило, как дальние тоннели. Но топит слишком сильно, раньше было гораздо меньше. Целостность метро нарушена, и вода из городских рек начала поступать внутрь. Через два дня в наших тоннелях будет мокро. Надеюсь, вода всё-таки будет уходить сквозь завалы дальше, на перегоны, и быстро нас не затопит. В таком случае пара недель у нас есть.

– Необходимо как можно быстрее подать сигнал бедствия! – воскликнула женщина, и толпа вновь забурлила. – Главный инженер! – Она обернулась к Антону. – Я слышала, как вы говорили про антенну, которую нужно поднять на поверхность! Сделайте это! Возьмите у Абдуллаева скафандр или у кого-нибудь из его головорезов!

Женщина поискала глазами Порфирьева и обнаружила его задумчиво разглядывающим счётчик Гейгера возле фильтровентиляционной установки:

– Олег! Вы же имеете влияние на Абдуллаева! Попросите его выдать главному инженеру скафандр! Или, может быть, вы сможете сами вынести антенну? У вас же есть своё снаряжение!

– Скафандр ему не поможет. – Порфирьев отошёл от установки. – Там, наверху, ядерные грибы растут один за другим. Контактных ударов в нашем районе давно не было, но воздушные продолжаются. Уровень ионизации атмосферы слишком высок. Сигнал не пробьётся.

– К сожалению, это так! – поддержал Порфирьева Антон. Перспектива оказаться в хлипком, не предназначенном для этого, уже использованном и фонящем скафандре, наверху, в облаках радиоактивных веществ, приводила его во вполне обоснованный ужас. – Нужно дождаться, когда обстрел прекратится и уровень помех снизится! Пока же можно сосредоточить усилия на добыче продуктов из гастронома! Абдуллаев не доверяет посторонним, но он мог бы послать нескольких своих людей в качестве охранников, а в остальные скафандры одеть активистов! До магазина рукой подать, они смогли бы проверить его!

– Собственно, он так и хотел, – ответил фельдшер. – Я был против, но он сказал, что люди голодают и нужно действовать…

– Тогда почему он передумал? – вскинулся Антон.

– Потому что я его отговорил, – неожиданно прорычал Порфирьев, нависая над Овечкиным.

Под злобным взглядом асоциального брутала Антон почувствовал себя в опасности и не рискнул спорить, предпочтя попятиться. Оказавшись в толпе, он несколько воспрял духом, но активистка опередила его с вопросом:

– Но зачем? Это ведь не самая плохая идея…

– Мы прокапывали нору на поверхность шесть часов, – Порфирьев лишь покачал головой. – За это время слышали грохот шести взрывов, а вспышку седьмого первая пара копателей видела своими глазами. И если бы не толстая пылевая завеса, наверняка осталась бы без глаз, хоть взрыв был довольно далеко. Там, наверху, вокруг нас сплошные руины в десяток метров высотой, и видимость метра два от силы. Маловероятно, что в подвал гастронома можно проникнуть за пару минут. А посылать людей на многочасовые раскопки в таких условиях нельзя. Если не произойдет взрыва прямо над головой, так расплющит ударной волной от взрыва подальше. Вокруг нашего района полно стратегических объектов. Нужно дождаться, когда всё закончится.

– Но кто знает, когда это произойдёт? – возразил Антон. – Ты ведь тоже не специалист в этом!

– Я не штабист-ракетчик, – согласился Порфирьев, – хотя вряд ли есть хоть кто-нибудь, кто знает точно. Но существуют теоретические планы и так далее. Я бы выждал ночь и ещё одни сутки.

– За это время кто-нибудь из детей может погибнуть от голода! – воспротивился Антон.

– За двое суток при наличии воды от голода не умирают, – Порфирьев был невозмутим. – Первая неделя голода в экстремальной ситуации проходит для человека без особых последствий. Через три-четыре дня даже чувство голода притупляется, потому что организм начинает воспринимать голод как неизбежность. Так что сейчас людей больше терзает не отсутствие еды, а чувство голода само по себе. Зато от радиации умирают ещё как. Поэтому не советую подходить близко к вашей вентиляционной установке. – Он показал всем дисплей счётчика Гейгера, демонстрирующий настораживающие цифры: – Фильтры задерживают радиоактивную пыль, и она испускает ионизирующее излучение. Держитесь на расстоянии.

Все как один попятились подальше от гермоворот, и на этом разговор завершился. Порфирьев вернулся в вагон, и Антон хотел поступить так же, но его задержали активисты. Они достали через фельдшера счётчик Гейгера, определили безопасное расстояние вокруг вентиляционной установки, после чего заставили Антона устроить вокруг неё предупредительное ограждение. Антон хотел перепоручить это техникам, но их забрал фельдшер, сказал, что они тоже получили дозу облучения, поэтому нуждаются в медосмотре и отдыхе. Пришлось самому лазать по служебным помещениям и собирать ограждение из всего подряд, что оказалось не жаль косо смотрящим на него полицейским.

В вагон Антон вернулся за час до полуночи. Порфирьев спал в своём углу, забросив ноги на рюкзачище и растянувшись по лавке во все метр девяносто пять. Даже в полумраке аварийного освещения, которое в целях экономии сделали ещё слабее, был хорошо заметен контраст занимаемой амбалом жилой площади и утлых клочков вагонных сидений, на которых ютились остальные обитатели. Кроме Порфирьева в полный рост на лавках спали только Давид с Аминой, но это же дети, так и должно быть! Даже Дилара вынуждена спать на полу между лавками детей и Порфирьева! Здоровенный жлоб должен был уступить ей своё место! Но асоциального брутала проблемы женщин и детей не интересовали, это Антон уже понял. Но оставаться безучастным он не мог, поэтому разбудил Порфирьева и изложил ему свою позицию. Амбал открыл глаза, велел ему катиться к чертям и продолжил спать. Возмущённый Антон настоял на своём, требовательно тряся Порфирьева за плечо, за что получил армейским ботинком по голени и с минуту корчился от боли, скрючившись на грязном полу.

– Пожалуйся на него полицейским! – тихо прошептала Дилара, косясь на спящего амбала.

– Они не станут ничего делать, – с трудом отдышался Антон. – Он их прикормил, как собачонок! Они ему потакают во всём! Абдуллаев вообще неадекват, такой же, как он! Они все заодно!

– Тогда какого шайтана ты его злишь?! – ещё тише возмутилась жена, бросая на Антона взгляд, полный недовольства и недоумения одновременно. – С сильными надо дружить, а не враждовать, если хочешь выжить! Где ты видишь сейчас цивилизованное общество?!

– Но рано или поздно всё это закончится… – промямлил Антон, съёживаясь под суровым взглядом жены. – И законность восторжествует…

– Когда?! – Дилара начала тихо психовать. – Когда закончится и восторжествует?! Мне детей кормить нечем! Сейчас! Ты меня вообще понимаешь?! У меня остался один сэндвич размером с детский коммуникатор, утром я разделю его между Аминой и Давидом, а потом всё! Ты принёс еду?!

– Продуктов ни у кого нет, все голодают, – Антон опустил глаза. – Надо идти к гастроному, но там, наверху, ещё взрываются ядерные ракеты. Порфирьев сказал, что надо ждать сутки, пока всё не прекратится. До тех пор выходить на улицу опасно, можно попасть прямо под взрыв. Все ему поверили, хотя он в этой области не профессионал!

– А кто здесь в этой области понимает больше? Ты что ли? – шепотом парировала Дилара. – Тогда накорми своих детей! Они постоянно просят кушать! Сделай что-нибудь! Только не вздумай лезть на поверхность! Если ты умрёшь, нас отсюда вышвырнут! – Она бросила полный ненависти взгляд в сторону компании брюнетки: – Эти только и ждут такой возможности!

– Завтра я потребую от Абдуллаева переселить нас в служебные помещения! – заверил её Антон. – Вентиляцию я сделал, воздуха там теперь достаточно, пусть выполняет обещание!

– Только не зли его, как Порфирьева! – немедленно вставила Дилара. – А то сделаешь только хуже! Понял? – Она подвинулась ближе к скамье, на которой спали дети: – Ложись, спи!

Антон умостился между женой и скамьёй Порфирьева, с опасением разглядывая нависающее сверху здоровенное плечо амбала. Если жлобу весом в сто с лишним килограммов приспичит встать ночью, и он наступит на Антона, то травмы не избежать. Правда, за прошедшие двое суток Дилара заметно похудела, и, если прижаться к ней крепче, то на полу останется место для ступни сорок седьмого размера. Лишь бы асоциальный неадекват не наступил на Антона специально.

День третий

– Товарищ капитан первого ранга… – испуганный шепот моряка-подводника вывел командира подводной лодки из тяжёлого забытья. – Виктор Алексеевич… очнитесь! Скорее!

Командир ракетоносца с трудом открыл глаза и попытался унять противную боль, тихо и монотонно грызущую голову. Полученное в результате удара сотрясение мозга наложилось на нехватку кислорода, и избавиться от болезненной дезориентации не удавалось. Вокруг по-прежнему царил полный мрак, дышать стало ещё трудней, сильный крен на правый борт и дифферент на нос не изменились, из-за чего подводный крейсер находился под косым наклоном, и ходить можно было только держась за стены или оборудование.

Подводный ядерный удар противника всё-таки достал отстрелявшийся ракетоносец. Как лодку не раздавило водными массами, оставалось загадкой, но стало ли от этого легче – вопрос спорный. Командир крейсера пришёл в себя через несколько часов после удара и понял, что вверенная ему лодка умерла. Электричества не было, система аварийного питания не функционировала, ничего не работало, отсеки подверглись затоплению, почти весь экипаж погиб. Лодка находится на глубине порядка километра в неуправляемом состоянии, и её сносит куда-то не то подводным течением, не то пришедшими в движение под воздействием ядерной катастрофы водными массами. Ракетоносец до сих пор не затонул лишь потому, что сразу после удара несколько чудом уцелевших подводников пытались бороться за живучесть. В седьмом отсеке командир БЧ-5 капитан-лейтенант Ритайлин в тот момент был ещё жив и принял на себя командование крейсером. Он начал продувку всех балластных цистерн, намереваясь произвести экстренное всплытие. Но почти сразу один из его матросов сообщил о сильном пожаре в седьмом и восьмом отсеках, больших потерях и отказе реактора, после этого связь с ними прервалась и больше не появлялась. Подводники начали продувку балласта, но аварийное питание вырубилось, и люди остались один на один с бушующим пожаром.

В отсеки быстро прибывала вода, и все, кто уцелел, загерметизировались во втором отсеке, где находился центральный пост и жилые помещения. Это оказалось единственным местом, где горстке уцелевших удалось потушить пожар своими силами, в остальных отсеках пожар залило забортной водой. Из офицеров, кроме капитана крейсера, не выжил никто, центральный пост превратился в забрызганное кровью кладбище, заполненное телами подводников, погибших от черепно-мозговых травм, внутренних кровотечений и отравления продуктами горения. Пришедший в сознание командир ракетоносца провел перекличку личного состава и насчитал два десятка мичманов и старшин-контрактников. Всё, что осталось от огромного экипажа. Первый отсек предположительно выгорел полностью и сейчас затоплен водой. Отсеки с третьего по пятый также затоплены, судьба отсеков с шестого по восьмой неизвестна. Но раз лодку несёт течением, скорее всего, воды там нет, всё выгорело в результате пожара. Почему лодка не упала на дно – загадка, но глубина, на которой она находится, является предельной, и любое увеличение давления, не говоря уже о столкновении, приведет к тому, что крейсер просто лопнет.

Два десятка подводников оказались заживо похоронены в стальном гробу, лишённом энергии и заполненном едким дымом. Чтобы не задохнуться, приходилось не снимать дыхательных аппаратов, и чтобы сделать глоток воды, необходимо было предварительно вдохнуть поглубже, и только потом снимать маску. Передвигаться по наклонённой подрагивающей лодке было тяжело, химические патроны регенерировали кислород всё хуже, абсолютная беспомощность давила на нервы. Командир крейсера приказал всем двигаться как можно меньше и беречь силы. Как только лодку перестанет тащить, будет предпринята попытка добраться до аварийных колоколов и покинуть корабль. Все понимали, что это невозможно, аварийные колокола вышли из строя в результате деформации, иначе не имело смысла ждать, когда лодку разобьёт о подводные скалы, океаническое мелководье или ещё обо что-нибудь. Но так у личного состава была хоть какая-то надежда. Сутки все провели лёжа, прислушиваясь к скрежету корпуса, медленно проворачивающегося под давлением водного потока то в одну, то в другую сторону. Ежесекундное ожидание столкновения или разрушения лодки выматывало нервы, и на вторые сутки никто уже не включал аварийные ручные фонари. В темноте всё воспринималось не так остро и не приходилось видеть мёртвое обожжённое оборудование, лишний раз подчёркивающее полную безысходность.

Уцелевшие разместились на койках, пристегнув себя ремнями, и большую часть времени спали или лежали в полубессознательном состоянии, вызванном недостатком кислорода. Самому капитану крейсера приходилось тяжелее всех, сотрясение давало о себе знать, но медперсонал погиб, и всё, что сумел сделать для него один из подводников, это принести обезболивающие таблетки. Каждый раз, открывая глаза, командиру ракетоносца приходилось дожидаться окончания головокружения. Вот и сейчас резкость вернулась к зрению запоздало, и он с трудом сумел различить силуэт своего подчиненного.

– Что… – капитан подводного крейсера поправил маску дыхательного аппарата. – Что случилось, старшина? Мы тонем?

– Там кто-то есть! – ещё тише зашептал подводник, и его голос с трудом пробивался через маску.

– Где есть… не слышу… – командир лодки попытался сесть так, чтобы не сползти с наклонённой койки. – Говори громче.

– Там кто-то есть! – повторил старшина. – По отсеку ходит что-то! В кромешной тьме! Я слышал, как оно открывает и задраивает люки!

– Кто-то из наших пошёл на камбуз, – командир лодки заставил себя не обращать внимание на зловещий скрежет, издаваемый корпусом, сжатым тисками тысячетонных водных масс. – За водой.

– Камбуз в другой стороне! – упорно шептал старшина. – Никто туда не ходил, я обошёл всех! За ночь умерли ещё четверо, может, это оно их убило! Это точно не человек, это что-то другое! Оно очень большое, но двигается в темноте запросто и бесшумно, его не разглядеть, я видел только глаза, кроваво-красные, словно лазер! Я проследил за ним до задраенного люка в третий отсек, и оно прошло через него, словно бесплотный дух! Я сначала подумал, что крыша едет, галлюцинации начались… Но сейчас оно снова здесь! На центральном посту!

– Пойдём посмотрим, – командир крейсера встал на ноги и ухватился за стену каюты, чтобы не упасть на накренившемся полу. Он включил фонарь, и тусклый свет садящихся аккумуляторов слабо осветил капитанскую каюту. Командир крейсера добрался до личного сейфа, извлёк из него табельный пистолет, дослал патрон в патронник и обернулся к старшине: – Показывай!

Сейчас, когда люди доживают свои последние часы, а может даже минуты, и с каждым пробуждением в живых оказывается всё меньше раненых подводников, капитан подлодки не видел смысла оскорблять недоверием своих последних подчинённых. У старшины – галлюцинации, вызванные сотрясением мозга и недостатком кислорода. Тут досталось всем, каждому сейчас нелегко, и собственное состояние является этому более чем красноречивым подтверждением. Надо просто произвести осмотр второго отсека вместе со старшиной. Подводник убедится, что увиденной им угрозы нет, и ему станет легче. Капитан крейсера обязан заботиться о своём личном составе, и сейчас, в обстановке беспомощного ожидания неизбежной смерти, он должен сделать хотя бы что-то. Его подводники молодцы, настоящие солдаты! Каждый понимает, что обречён, но все держатся. На борту никакой паники, ни психозов, ни истерик. А осмотреть последний живой отсек будет нелишне, для командира подводного ракетоносца это более подходящее занятие, нежели лежать, пристегнувшись к кровати в ожидании гибели.

Капитан первого ранга с пистолетом в одной руке двинулся по накренённому полу, хватаясь другой рукой за стены и что придётся. Сопровождающий его главный старшина старался держаться рядом и освещал путь почти разряженным фонарём. В жёлтом свете тускнеющих светодиодов перенёсшая пожар заполненная дымным маревом лодка выглядела удручающе, и командир крейсера старался не думать о том, что их ждёт в ближайшие дни или часы. Подводный ракетоносец и его экипаж полностью выполнили свой воинский долг. Крейсер погиб в бою, и уцелевшие подводники даже перед смертью не осрамили гордое звание русского военного моряка. Вот так. Лучше пусть будет немного пафосно, зато без нытья и паники.

– Вон там я его видел крайний раз! – лихорадочно прошептал главный старшина, направляя тусклый луч вдаль, в сторону задымлённых операторских мест центрального поста.

В этот миг капитан первого ранга боковым зрением уловил что-то огненно-красное в противоположной стороне и резко развернулся. Позади него в кромешной тьме стояло нечто невидимое. Разглядеть Это в темноте не удавалось, одно ощущалось ясно – Оно было большое, очень большое, и непонятно, как Оно умещалось в корабельных коридорах. Кроваво-красная пара глаз вперила в командира крейсера пронзающий взгляд, и офицер почувствовал, что его видят насквозь, вплоть до мельчайшей клетки тела. На секунду он оторопел, не в силах шевельнуться, как вдруг всё вокруг вспыхнуло красным, отвыкшие от света глаза обожгло резью, и капитан первого ранга зажмурился, закрывая лицо сжимающей пистолет рукой.

– Аварийное освещение заработало! – воскликнул главный старшина. – Товарищ капитан первого ранга! Виктор Алексеевич! Аварийное врубилось!

– Ну вот, а ты говорил – монстры с красными глазами, – командир крейсера тёр слезящиеся глаза прямо через маску дыхательного аппарата. – Это осветительные лампы пытались включаться…

Он понял, что бестолково трёт прозрачный пластик, и, усиленно моргая, убрал пистолет в карман.

– Поднимай людей, старшина! Личному составу собраться на центральном посту! Будем разбираться, что в наших силах.

К тому моменту, когда пошатывающиеся подводники собрались вокруг своего командира, заработала система очистки и регенерации воздуха.

– Системы электрохимической регенерации воздуха работают! – доложил один из подводников. – Концентрация угарных газов после пожара слишком велика, очистка не справится с этим. Но она работает. Нам бы проветрить лодку хотя бы раз!

Он угрюмо замолчал, и в этот момент ожила громкая связь.

– Внимание всем, кто меня слышит! Говорит командир БЧ-5 капитан-лейтенант Ритайлин! Приготовиться к экстренному всплытию! Повторяю! Мы будем пытаться всплыть! У нас серьёзные перебои с питанием, но шансы есть! Всем, кто меня слышит! Приготовиться к экстренному всплытию!

Связаться с командиром БЧ-5 не удалось, система связи была повреждена, и центральный пост мог только слушать. Капитан ракетоносца срочно распределил оставшихся подводников по местам, и все замерли в ожидании развязки.

– Нас перестало крутить… – негромко произнёс главный старшина.

– Крен и дифферент выравниваются! – выкрикнул кто-то ещё. – Мы всплываем!

Капитан первого ранга понимал, что не знает, как всё это стало возможным, но крейсер действительно всплыл. Лодка достигла поверхности и тонуть не собиралась. Больше тратить время на размышления о чудесах и научно-технических совпадениях он не стал. Первым делом были открыты внешние люки и организовано проветривание, потом приступили к разгерметизации задраенных отсеков. Сразу же начали выясняться необъяснимые вещи: в затопленных отсеках воды оказалось чуть выше, чем по щиколотку, оба корпуса крейсера сильно деформированы, но при этом сохранили герметичность. Из седьмого отсека выбрался командир БЧ-5 капитан-лейтенант Ритайлин и трое подводников. На этом хорошие новости закончились и начались плохие.

Выживших больше не было, отсеки заполнены обезображенными трупами погибших. Крейсер выгорел изнутри почти полностью, если бы не затопление пылающих отсеков, то пожар прекратился бы только с полным выгоранием кислорода. Но отсеки затопило, огонь исчез, а как потом из затопленных отсеков исчезла вода – совершенно непонятно. Ритайлин предположил, что её выдавило давлением через подтекающие сальники, которые после удара не держат герметичность на больших глубинах, а тут, на поверхности, давления нет, и герметичность сохраняется. Это предположение было чистой воды болтологией, все это прекрасно понимали, но спорить никто не стал. Лодка находится в открытом океане в полубеспомощном состоянии, сейчас не до теорий.

– Двигаться в надводном положении мы можем, – докладывал Ритайлин по итогам почти двухчасовой авральной проверки. – Максимум на среднем ходу, но лучше на малом. Доступа к реактору нет, он в аварийном состоянии, автоматика всё заблокировала. Туда не попасть, если только резать люки. Водомётный движитель восстановлению не подлежит. Гребной вал на последнем издыхании, может отказать в любую минуту. Системы погружения-всплытия вроде работают. «Вроде» – это максимум, что можно сказать. Как они отреагируют на погружение, я не знаю. Мониторинга нет. Приборы, шинопроводы, проводка – всё выгорело или пришло в негодность. Торпедный отсек выгорел целиком, если бы не затопление, то торпеды точно бы рванули, их расплавило температурой. Отсеки с третьего по пятый – это один сплошной выгоревший металлолом. В общем, всё, что мы можем, это плестись на малом ходу в надводном положении. Максимум – рискнуть погрузиться на безопасную глубину, чтобы пережить шторм.

– Ступай к радисту, – приказал командир крейсера. – Посмотри, что у них.

Капитан-лейтенант ушёл, и командир подводного ракетоносца выбрался на мостик. В лицо задул морской ветер, но капитан первого ранга впервые в жизни не смог назвать его свежим. Накрывающий волнующийся океан воздух был пыльным, и к запаху морской соли примешивался слабо заметный запах гари. Видимость в запылённом воздушном пространстве составляла порядка одной морской мили, линии горизонта видно не было, в мутном сером небе угадывалась нижняя кромка низко висящих грозовых облаков. Скоро начнётся шторм, и в таком состоянии крейсеру нельзя оставаться в надводном положении. Но никто не знает, что произойдет с лодкой в подводном… Полумёртвый ракетоносец скорее всего не переживёт погружения. Непонятно даже, куда идти. Штурман погиб вместе со всей БЧ[3] и всем её оборудованием. Неизвестно, ни в какую сторону двигаться, ни даже точное место положения крейсера…

– Товарищ капитан первого ранга! – Из люка на мостик вынырнул капитан-лейтенант Ритайлин в сопровождении одного из подводников. – Радист принимает сигнал «SOS»! Эфир забит мощными помехами, связи нет, спутников тоже, кроме треска не слышно вообще ничего, так что это должно быть где-то совсем близко! Похоже, они где-то прямо по курсу!

– Малый вперёд! – приказал командир крейсера, и капитан-лейтенант кивнул своему матросу.

– Есть малый вперёд! – матрос исчез обратно в люке.

– Где мы находимся, Виктор Алексеевич? – Ритайлин протянул командиру морской бинокль.

– Если б я знал, Слава… – капитан первого ранга приник к биноклю. – Если б я знал…

Несколько секунд он безрезультатно всматривался в пылевую завесу, потом крейсер пришёл в движение и неторопливо пополз куда-то вперёд.

– Взгляни, – командир ракетоносца вернул бинокль капитан-лейтенанту.

– Не видно ни хрена, – тихо чертыхнулся тот, разглядывая волнующуюся водную поверхность. – Если пыль не осядет, то даже по звёздам не сориентируемся! Пыль наверняка радиоактивная… и шторм приближается… а у нас гребной вал вот-вот отдаст душу дьяволу! Полный набор счастья…

Он на несколько секунд умолк и неожиданно заявил:

– Вижу красный огонь! Там, впереди, в пылевой толще! Похоже на сигнальный фальшфейер!

– Собери спасательную команду! – приказал капитан ракетоносца. – С оружием!

Ритайлин убежал и через несколько минут вернулся с четвёркой вооружённых подводников. За это время крейсер подошёл к источнику сигнала достаточно близко, и десяток спасательных плотов, болтающихся на быстро свежеющей волне, находились от подлодки в сотне метров.

– Там полста человек, может, больше, – наскоро подсчитал капитан-лейтенант. – Будем спасать? Не бросать же их посреди океана… шторм идёт, погибнут все…

– Европейцы… много женщин… – капитан оглядывал терпящих бедствие в бинокль. – Это сто процентов не наши. Но оружия у них не вижу. Спасаем! Заодно, может, хоть скажут, где мы находимся. Слава, ты с ними осторожнее, их больше, чем нас, вдвое.

– Понял, Виктор Алексеевич, будем глядеть в оба! – Ритайлин во главе спасательной группы выдвинулся на верхнюю палубу и занялся приготовлениями к подъёму с воды терпящих бедствие.

Крейсер лег в дрейф, и люди на плотах усиленно гребли, кто вёслами, кто руками, пытаясь добраться до спасительной громады подводного ракетоносца. Команда Ритайлина поднимала выживших на борт, но оказавшись на верхней палубе, спасённые боязливо жались друг к другу и опасались идти дальше. Командир крейсера видел, как Ритайлин о чём-то говорил с пожилым моряком в иностранной морской форме гражданского покроя, и тот, в свою очередь, успокаивал спасённых. Пока подводники доставали из воды оставшихся людей, капитан-лейтенант вернулся к своему командиру.

– Это норвежцы, – доложил он. – Экипаж научного судна, океанологи. Ядерный конфликт застал их в открытом море во время проведения исследовательских работ. Они легли на обратный курс, но их зацепило подводным ядерным ударом. Пароход получил тяжёлые повреждения, учёные и команда боролись за живучесть, непрерывно подавая сигналы бедствия. Пароход затонул, погибло почти сто человек. Остальные провели на аварийных плотах почти сутки и следили за тем, чтобы плоты не разнесло волнами друг от друга. Они сначала приняли меня за своего из-за светлых волос и глаз, потом увидели, что мы русские, и боятся, что мы их расстреляем. Война же идёт.

– Российские подводники не вымещают зло на гражданских людях, – усмехнулся командир крейсера. – Скажи им, что мы тоже терпим бедствие, нам не до обмена претензиями. Мы даже не можем гарантировать, что выживем.

– Товарищ капитан первого ранга! – закричал с верхней палубы один из подводников, указывая вдаль. – Шторм!!!

Командир ракетоносца вскинул бинокль. На расстоянии одной морской мили, на пределе видимости, из пылевого тумана вываливался многометровый морской вал.

– Все вниз! – заорал капитан первого ранга, срываясь с места. – Слава! Вниз! Готовь срочное погружение! Я сам с ними разберусь!

Ритайлин скрылся в люке, и командир подводного ракетоносца бросился на верхнюю палубу. Спустя несколько секунд он бесцеремонно хватал спасённых и запускал их в сторону люков, не тратя драгоценное время на вежливость и долгие объяснения.

– Все вниз! – кричал он по-английски, придавая ускорение очередному норвежцу и успевая тыкать рукой в сторону приближающегося вала. – На нас идёт шторм! Кто не успеет – умрёт!

Едва спасённые оценили опасность, необходимость в убеждении отпала мгновенно. Все бросились за подводниками, и внешние люки удалось задраить до прихода вала. Подводный крейсер начал срочное погружение, и в этот момент на него обрушился удар тысячетонного водного тарана. Полумёртвый ракетоносец швырнуло на бок, капитан первого ранга не удержался на ногах и ударился о переборку. Травмированный сотрясением головной мозг обожгло болью, и он потерял сознание.

* * *

Ночь прошла ужасно. Антону постоянно снилась еда, маленькая Амина хныкала во сне, обитатели вагона перемещались в потёмках, заставляя Дилару испуганно просыпаться. Жена судорожно толкала его в бок, призывая прийти на помощь, он дёргался, принимая сидячее положение, но конфликтов не происходило. Просто страдающие от голода люди пытались заполнить пустой желудок водой, вода быстро заканчивалась, и обитатели с пустыми ёмкостями в руках уходили на станцию. Там к пункту розлива воды образовалась очередь даже несмотря на ночь, и потому возвращались они не сразу. Стоило Антону забыться тяжёлым сном, как кто-то то возвращался, то уходил, и к утру он чувствовал себя совершенно разбитым. В конце концов, ему удалось уснуть более-менее надолго, но спустя пару часов его разбудила жена.

– У нас закончилась вода, – Дилара сунула ему в руки пустой баллон Порфирьева.

Пришлось подниматься и идти на станцию, тем более что Порфирьева в вагоне уже не было. Жена сказала, что он ушёл часом раньше, и стоило выяснить, чем занимается брутальный мизантроп. Подозрения Антона полностью подтвердились. В дежурку Абдуллаева его не пустили, и стоило ему возмутиться, как постовой полицейский грубо вытолкал его вон из служебной части станции на платформу. При этом на самой платформе не было ни одного стража порядка и ни одного сотрудника метрополитена. В том, что все они собрались в дежурке, он не сомневался, и оказался прав. Минут через десять полицейские начали выходить, и на его вопрос, что происходит, было сказано, мол, служебное совещание. Потом Антона позвал постовой, и ему разрешили войти.

В дежурке не было никаких следов еды, но в воздухе стоял запах разогретых мясных консервов, и изнывающий от голода человек просто не мог его не почувствовать. Вторым доказательством служил оказавшийся в углу дежурки рюкзачище Порфирьева, ставший чуть менее набитым. Только сейчас Антон понял, что в таком здоровенном рюкзаке может уместиться много чего, и это может быть не только краденое снаряжение спецназа и сменный комплект нижнего белья с чистыми носками. В добавок к этому там может быть, например, десяток килограммов консервов! Ведь Порфирьев мизантроп и асоциал, да ещё бывший спецназовец, он неоднократно воевал, имел ранения, наверняка был контужен, короче, всё это, конечно же, сказалось на его мозгах. У него поствоенный синдром! То есть он всех ненавидит и за каждым углом подозревает угрозу. А с таким диагнозом он реально мог на полном серьёзе готовиться к ядерной войне заранее. И когда объявили эвакуацию, он просто надел форму, взял рюкзачище со всем готовым и пошёл в метро! Он обеспечен всем необходимым! А полицию прикармливает, потому что хочет власти! Его же выперли из армии за какую-то там литературу, то есть он нацик, а такие всегда хотят власти!

– Что хотел? – Абдуллаев прервал его размышления вопросом в лоб.

– Я организовал вентиляцию и очистку воздуха! – напомнил ему Антон, стараясь говорить как можно более деликатно. В свете выяснившихся подробностей рассчитывать на помощь марионеток Порфирьева не приходилось. – Вы обещали переселить мою семью в подходящее помещение!

– Я такого не обещал, – полицейский капитан явно был добр после приёма пищи и грубить не стал. – Я обещал продолжить разговор на эту тему. И мы разговариваем.

– Так я могу рассчитывать на ваше содействие?

– К сожалению, нет, – Абдуллаев развел руками. – Нам некуда переселить вашу семью. Все служебные помещения заполнены ранеными. Кроме того, попавшим под облучение людям медики потребовали выделить отдельную площадь. У нас было немного места, но мы переселили туда педиатра и медсестёр. Они добровольцы, из пассажиров, но без них наш фельдшер не справится. Пациентов слишком много и скоро станет ещё больше, как только мы начнем раскопки гастронома. Поэтому до завтра им нужно выписать тех, кто не нуждается в постоянном присутствии врача. Только так мы сможем освободить место для новых облучённых. Поговорите с техниками, они живут в слесарке, может, там есть место. Вы же там бывали!

Антон пробовал дискутировать, но Абдуллаеву было откровенно плевать на аргументы, и спустя пять минут полицейский капитан выставил его за дверь. Антон, тяжёло вздыхая, направился за водой. Перевозить семью в слесарку нереально, там места столько же, сколько в их углу в вагоне, только ещё установлено оборудование и всё завалено запчастями, образовавшимися в результате изготовления фильтровентиляционной установки. И дышать трудно, потому что штатную вентиляцию пустили на детали для нагнетателя. Наверняка у Абдуллаева есть место, он просто не хочет помогать Антону, потому что Порфирьев настраивает полицейских против!

Очередь за водой оказалась действительно длинной, и Антон увидел в ней Порфирьева. Точнее, возле неё, потому что полстанции считало амбала авторитетом в области происходящего, и вокруг него собралось пару десятков людей, задающих вопросы. Пока Порфирьев отвечал, кто-то из очереди проявил тот ещё подхалимаж и сбегал для амбала за водой.

– Я не знаю, когда всё это закончится, – вещал Порфирьев, – на практике ядерной войны не было. Но есть теоретические расчеты, согласно которым обмен ударами будет продолжаться порядка трёх суток. За это время воюющие стороны опустошат свои ядерные арсеналы, и наносить удары станет нечем. На практике от любой теории возможны отклонения, но в целом это так. Завтра утром можно будет попытаться вновь выйти на поверхность. Через час я поднимусь к выходу, проверить нагнетатель, заодно послушаю, что там и как. Без причины туда лучше не ходить, нагнетатель вместе с воздухом загоняет в шахту эскалаторов радиоактивную пыль, так что любое открытие гермоворот неизбежно несёт на станцию частичное заражение. Если зайти и выйти быстро, то много внутрь не попадёт, с незначительными дозами радиации организм справится, но радиация имеет свойство накапливаться во внутренних органах. Так что лучше не рисковать.

Поговорив пару минут, Порфирьев поблагодарил людей за воду, забрал свой баллон и пошёл прочь. От Антона не укрылось, что амбал направился не в свой тоннель, и он решил проследить за вызывающим подозрения бруталом. Чтобы не потерять его из вида, Овечкин попросил очередь пропустить его вперед всех, так как он торопится по служебной необходимости. Люди узнали главного инженера, и его пропустили. Наполнив ёмкость, Антон устремился за Порфирьевым. Чтобы не спугнуть амбала, он держался поодаль и делал вид, что осматривает стены, колонны и потолки на предмет определения степени прочности. К сожалению, эффект от этого оказался обратный. Окружающие замечали его пристальный интерес к конструкциям, начинали нервничать и шли с расспросами. Пришлось успокаивать их, объясняя, что осмотр профилактический и фатальных повреждений не выявлено. Порфирьев всё это заметил, но, видимо, не понял истинной подоплёки и продолжил своё занятие.

Амбал сначала прошёл по платформе, исподлобья разглядывая поселившихся на ней людей с подозрительно пристальным вниманием, после чего отправился в тоннели. Каждый из них он прошёл целиком, вплоть до завалов, заглядывая во все вагоны. И столь же пристально разглядывал их обитателей. Его узнавали, задавали вопросы насчёт войны, в основном одни и те же. Он отвечал, делился водой с теми, кто просил, и шёл дальше. Смысл его действий был Антону неясен, как не было ясно, почему все считают его авторитетом в области происходящего. Только из-за того, что видели его в секретном боевом снаряжении?! Ну и что! Войной руководят генералы, а не полевые офицеры, ворующие у государства собственную амуницию! Но всё-таки, что он задумал? Уж очень странно себя ведёт… Полиция с ним не спорит, ко всему произошедшему он оказался готов, слишком спокоен и зачем-то изучает людей, которые даже не знают, спаслись они от смерти или только получили отсрочку. Надо держаться к нему поближе, чтобы не пропустить что-нибудь жизненно важное. Тем временем Порфирьев обошёл всех, попутно раздав всю воду, и вернулся к очереди.

– Наберёшь мне воды? – амбал всучил пустой баллон последнему в очереди. – Оставь его у дежурного. Я схожу наверх, осмотрю нагнетатель, потом заберу.

Человек согласился, мол, ему всё равно стоять, и Порфирьев ушёл переодеваться. Антон поспешил отнести жене воду, чтобы успеть к открытию ворот, но едва не опоздал. Дилара устроила ему разнос за долгое отсутствие и пришлось оправдываться. Но больше всего возмущало то, что его, главного инженера, никто даже не позвал на открытие гермоворот, а ведь он должностное лицо! К воротам Антон успел в последнюю минуту. Облачённый в своё секретное снаряжение Порфирьев стоял возле подвижной створки, и старый техник готовился её отворить. Поглядеть на это собралось полплатформы, но преградивший им путь молодой техник никого не подпускал близко.

– К воротам не приближаться! – громко объявлял он. – Сейчас откроем воротину и хапнем радиоактивной пыли! Так что чем дальше, тем безопасней! Ты тоже не подходи, – техник снизил тон, обращаясь к Антону, – без скафандра лучше не рисковать!

Петрович ловко поманипулировал кнопками, и створа гермоворот распахнулась меньше чем на полметра. Порфирьев в одно движение проскользнул в образовавшуюся щель, и старый техник немедленно захлопнул воротину. Через пятнадцать минут люди начали волноваться, потому что за это время можно было трижды подняться по эскалатору и спуститься обратно. Ещё через десять минут послали за Абдуллаевым, и прибывший на место полицейский капитан всерьёз забеспокоился. Он велел кому-то из полицейских надевать скафандры, и в этот момент Порфирьев вернулся. Петрович вновь приоткрыл дверь, протянул ему ведро и щётку, и снова запер. После чего все ждали, когда Порфирьев проведёт первичную очистку и зайдёт внутрь.

– Ты почему так долго не возвращался? – вооружившийся перчатками, Петрович забрал у Порфирьева опустевшее ведро с торчащей оттуда щёткой. – Мы думали, не случилось ли чего!

– Наверху был взрыв, – Порфирьев разгерметизировал шлем и поднял забрало, – наверняка не один. Нора кривая, но ударная волна всё равно дошла. Нагнетатель опрокинуло, он крутил впустую. Пришлось отключать, расчищать место, устанавливать обратно и снова запускать. Пока возился, слышал ещё один взрыв. Где-то недалеко, потому что вой ударной волны пришёл почти сразу. Ударило у нас за спиной, так что на этот раз ударная волна в нору не затекла, и нагнетатель работает нормально. Придётся его периодически проверять. Но на поверхность выходить всё ещё нельзя.

Абдуллаев отправил Порфирьева к фельдшеру на осмотр, и здоровяк ушёл. Пока страдающие от голода люди с тяжёлыми вздохами обсуждали безрадостную новость, старый техник достал счётчик Гейгера и произвёл замеры в районе гермоворот.

– Фон увеличился, – объявил он. – Но, если близко не подходить, то не страшно. А вот от вентиляционной установки фонит сильно, фильтры насобирали радиоактивной пыли! Советую всем держаться от ворот подальше, если придётся постоянно открывать их для проверки нагнетателя, заражения не избежать! Володя! – он обратился к своему молодому коллеге. – Сходи за моющим средством, попробую пыль с пола смыть!

Молодой техник ушёл, но приближаться к гермоворотам никто не захотел. Наоборот, по платформе мгновенно разнёсся слух, что вентиляционная установка излучает радиацию, а из ворот при открытии поступает заражённая пыль. Ближайшая к воротам часть платформы резко опустела, и несколько десятков людей со скарбом в руках потянулись в тоннели, искать себе новое место. Антон понял, что угроза передела жилых площадей усугубляется, и поспешил вернуться к семье. К счастью, в их вагоне новичков не прибавилось, и ослабевшие от голода люди претензий не предъявляли, ограничиваясь злыми взглядами. Большая часть таковых была направлена на пустующую скамью Порфирьева, и Антон подумал, что лучше занять её до прихода амбала, чтобы не нервировать людей видом пустой лавки. В итоге он случайно заснул на месте Порфирьева, и вернувшийся асоциальный неадекват грубо сбросил его с лавки прямо во сне. Разнообразием вариантов решения данная проблема не блистала, и Антону пришлось стерпеть оскорбление молча.

К полудню общая ситуация стала ухудшаться. В стоящих на станции составах у ослабевших детей начались голодные обмороки, и двоих малышей не удалось привести в чувство. Несмотря на все усилия педиатра, один из них умер спустя час, и врач объявила, что виной тому стала совокупность разрушительных факторов: голод, плохой воздух, перегруженный зловонием разлагающихся мертвецов и экскрементов, слабое здоровье малыша и инфекция лёгких, которая развилась на фоне всего перечисленного. Всего в состоянии болезни находятся сейчас почти три десятка детей, и без еды их организмы долго не продержатся. Кроме того, так как станция является почти замкнутым пространством, риск заболевания как других детей, так и взрослых со слабым здоровьем, резко возрастает. Это сообщение всколыхнуло почти не передвигающихся обитателей станции. Сразу выяснилось, что в той или иной мере проблемы со здоровьем имелись у каждого ещё до начала войны, и потому люди ощущают ухудшение своего состояния. Страдающие от голода обитатели станции собрались на вялый, но многочисленный митинг, к которому присоединились те жители тоннелей, кому хватило места на платформе. Активисты вынудили полицейских вызвать Абдуллаева, и сотни людей больше умоляли, чем требовали, сделать хоть что-нибудь для них и их находящихся на грани детей. Абдуллаев послал за Порфирьевым и отправил его наверх, к нагнетателю, проверить обстановку. Асоциальный брутал подчинился и ушёл, но на этот раз вернулся быстро.

– Нагнетатель развернуло немного, но он устоял, пока работает, – сообщил Порфирьев, получая от Петровича через приоткрытую воротину ведро с водой и щётку. – Я, когда его поправлял, слышал взрыв, где-то со стороны Кремля. Как близко – сказать не могу, но наружу сейчас выходить нельзя, надо подождать ещё.

– Люди голодают, – тихо ответил Абдуллаев. – Начались болезни. Двухлетний ребёнок умер, ещё один не приходит в сознание, остальные на ногах не стоят. Среди взрослых много сильно ослабевших, остальные в панике. Я отправлял людей в тоннели – ловить крыс, но не нашли ни одной. Зато видели погрызенные трупы. Мертвецы разлагаются, в тоннеле встречного направления со стороны «Киевской», он после обрушения самый короткий, запах мертвечины резко усилился, народ пытается перебираться подальше от тупика, но места не хватает. Нижний уровень затоплен полностью, Петрович говорит, что завтра утром вода появится здесь. Толпа в панике, нужно что-то сделать, чтобы предотвратить хаос.

– Подожди хотя бы до вечера, – пробубнил через шлем-маску Порфирьев. – Шансов будет больше, и облучённые хоть немного восстановятся. Пока можно раздать детям респираторы.

– До вечера умрёт ещё кто-нибудь, и всё может покатиться на хрен, – Абдуллаев скривился. – Было уже несколько конфликтов, когда одни нападали на других, потому что думали, будто у тех в личных вещах имеется спрятанная еда. Нужно идти сейчас, пока у нас сил больше, чем у остальных. Придётся рискнуть. Возьму тех, кто не был наверху, и сам поведу. Когда вернёмся, попробуем затопить трупы. Среди уцелевших есть родственники погибших, и договариваться с ними будет проще, когда у людей появится еда.

– Как хочешь, – Порфирьев пожал плечами. – Я сказал, а как поступить, дело твоё. Я с вами не пойду. Если принесёте продукты, то на долю не претендую. Я останусь здесь. Если что случится, то, может, хоть вынести кого из вас смогу. Аварийные маяки включите сразу, как только пройдёте мимо нагнетателя. Там, наверху, мощные помехи, но так хоть какой-то шанс будет.

– О'кей, – хмуро согласился Абдуллаев, явно недовольный отказом Порфирьева.

Но принуждать жлоба капитан не стал. Он сообщил собравшимся, что попытка добраться до гастронома состоится прямо сейчас, и велел своим людям надевать скафандры. Общественность в некоторой степени воспряла духом, и все с надеждой ожидали развития событий. Порфирьев не стал снимать снаряжение, и даже не стал заходить внутрь станции, так и оставшись снаружи гермоворот. Минут через десять Абдуллаев увёл экспедиционную команду наверх, и все приготовились ждать. Более двух часов ничего не происходило, потом сверху спустился один из полицейских. Он не стал снимать скафандр и первым делом вызвал Антона. Вместе с Овечкиным к приоткрытым гермоворотам рискнули приблизиться человек десять активистов, спеша узнать новости.

– Абдуллаев послал меня к тебе за антенной! – заявил Антону полицейский прямо через гермошлем. – Мы добрались до гастронома, нашли место, где должен быть склад, пытаемся раскапывать! На поверхности настоящий ад! Кругом одни развалины, сплошная свалка в несколько метров высотой, пока не видели ни одной уцелевшей стены. Вместо воздуха стена пыли до самого неба, счётчик Гейгера зашкаливает, кругом темно, как будто сейчас не два часа дня, а десять вечера. Дальше двух-трёх шагов ничего не видно и холодно. Особенно, когда ветер налетает. Термометр на скафандре показывает плюс семь. Короче, непонятно, сколько ещё копать, поэтому давай свою антенну, установим её на улице и попытаемся с кем-нибудь связаться. Может, с антенной получится, потому что по ближней связи скафандров ни черта не разберёшь, сплошные помехи!

– Я не знаю, где она… – растерялся Антон, но его спас старый техник.

– Сейчас принесу! – заявил Петрович, торопливо направляясь к ведущей в служебные помещения двери. – Я её в слесарку перетащил, как нижний уровень заливать начало.

– Ядерные взрывы ещё продолжаются? – уточнил Антон, бросая взгляд через приоткрытую воротину на Порфирьева, разлёгшегося на ступенях одного из эскалаторов и сливающегося с ними в силу мимикрии спецназовского снаряжения.

– Мы слышали три удара с разлётом где-то в полчаса, – ответил полицейский. – Где-то далеко…

Станция задрожала, вибрируя с возрастающей интенсивностью, и сверху посыпались ручейки грунта и облачка земляной пыли. Народ испуганно попадал, кто на корточки, кто прямо на пол, в вагонах зазвенел детский плач. Антон в ужасе сжался в комок, изо всех сил вжимая голову в плечи, и полицейский в скафандре бросился наверх.

– Куда?! – вскочивший Порфирьев схватил его за локоть и резким рывком осадил назад. – Ложись! Где-то рядом ударило!

– Там наши! – полицейский услышал, как наверху низкий вой нагнетателя сменился грохотом падающей конструкции, и невольно пригнулся. Землетрясение продолжалось, и он спешно упал на ступени, прижимаясь к бортику.

– Я знаю, что там ваши! – Порфирьев присел на корточки, хватаясь рукой за стенку эскалатора. – Ждём, когда перестанет трясти, и идём искать! Володя! – он нашёл взглядом молодого техника: – Неси отбойный молоток, если есть, или что-нибудь ещё! Если нору завалило, будем прокапываться!

Молодой техник, пригибаясь, побежал следом за старым и скрылся за служебной дверью. Спустя полминуты трясти перестало, и Порфирьев поднялся на ноги, отряхиваясь от насыпавшегося сверху земляного крошева. В воздухе на станции висел пылевой туман, и многие люди ещё не поняли, что землетрясение прекратилось. Пока кашляющие и отплёвывающиеся от пыли обитатели убеждались, что опасность миновала, вернулись техники с инструментом. Отбойного молотка не нашлось, оба забрала команда Абдуллаева, пришлось обходиться обычным ломом, зато внешняя выносная антенна была в порядке, и Порфирьев с полицейским, забрав всё, поспешили наверх по засыпанным землёй ступеням мёртвого эскалатора. Их не было больше часа, потом появился полицейский с телом в скафандре на плечах.

– Только прокопались! – задыхаясь сообщил он, сгружая тело возле ворот. – Нашли одного!

– Где Олег? – фельдшер и старый техник с ведром и щеткой выбежали за гермоворота и бросились к бездыханному телу, игнорируя радиационную опасность. Антон рванулся было им на помощь, но выйти за ворота решиться не смог.

– Ушёл к магазину, искать остальных! – полицейский коротко отдышался и пошёл вверх по эскалатору, помогая себе руками. Было видно, что он вымотан и подъём даётся ему нелегко, но страж порядка не стал отдыхать и упорно забирался всё выше.

Ещё час сверху не спускался никто, и оправившиеся от угрозы люди со страхом смотрели на запертые техниками гермоворота. Среди обитателей станции начала разгораться пока ещё тихая паника, люди шептались, что все погибли, и теперь выжившие лишились скафандров и возможности добраться до пищи. Кто-то обвинил активистов в том, что это они спровоцировали гибель команды Абдуллаева, и вспыхнувший обмен претензиями быстро перешёл в крик.

– У меня дети! – возмущалась активистка. – У меня дочь от голода умирает! Я не могла ждать!

– А теперь из-за тебя и твоих детей от голода умрут все! – орал на неё в ответ какой-то тип.

Активистка возопила что-то в порыве негодования и влепила типу пощечину, но тот не растерялся и ударил в ответ. Активистка была полной женщиной и устояла на ногах, но удар, видимо, получился очень болезненным, потому что вместо дальнейшей драки она схватилась за лицо и отпрянула. На её защиту немедленно встали другие активисты, но неожиданно оказалось, что у ударившего женщину подонка сторонников даже больше. От неминуемого разгула неконтролируемой агрессии всех спас громкий стук в ворота. Старый техник бросился открывать, и конфликт потух.

За воротами оказался Порфирьев с полицейским. У каждого на плечах имелось по телу. Порфирьев сгрузил с себя раненого и сразу же побежал вверх по эскалатору, донельзя измотанный полицейский задержался, чтобы восстановить немного сил.

– Нашли всех, – ему не сразу удалось восстановить дыхание, – Олег разыскал, по аварийным маякам… Сигнала почти не разобрать в помехах… Кто-то вроде живой… – Он продолжал тяжело дышать. – Остальные – не знаю…

Неожиданно полицейский резким рывком распахнул гермошлем и согнулся в приступе рвоты.

– Где главный инженер? – отплевавшись, он пошарил вокруг взглядом. Воспалённые глаза вкупе с землистым цветом лица выглядели жутко, и Антон нерешительно шагнул вперед, замирая. – Мы поставили антенну, иди, вызывай помощь… Если она есть…

Сверху спустился Порфирьев с очередным телом на плечах, и оба полезли наверх. Антон поспешил к аварийному передатчику, но за полчаса не смог вытащить из эфира ничего, кроме жесточайшего треска помех. От этого занятия его отвлекла сотрудница станции, сообщившая, что его ждут люди. Антон вышел на платформу и столкнулся с тысячами глаз, направленных исключительно на него. Оказалось, что за это время все тела были доставлены на станцию, и выяснились страшные подробности.

Из девяти человек выжил только один, и он находился при смерти. С его слов следовало, что в самый разгар раскопок гастронома их район накрыло ядерным взрывом. Вспышка произошла в небе, где-то рядом, и ночная темнота мгновенно стала ослепительной. Выжившему не повезло, он оказался лицом к взрыву, и у него мгновенно сгорела сетчатка глаз. От боли он рухнул навзничь, не удержался на развалинах и провалился в какой-то пролом. Последнее, что ему запомнилось, был грохот второго взрыва, тоже произошедшего рядом. Он потерял сознание и больше ничего не знает.

Порфирьев сказал, что на самом деле оба взрыва произошли не рядом, иначе от погибших не осталось бы тел, а у них были целые скафандры, и аварийные маяки не утратили работоспособность. Благодаря этому их удалось разыскать в развалинах. Фельдшер заявил, что всех убило жесткое излучение обоих взрывов. Умерли они не мгновенно, успели попрятаться под обломками до прихода ударной волны, но жесточайший поток нейтронов и гамма-лучей погубил людей меньше чем за минуту. Все ждали от Антона надежды на спасение, но ему пришлось сообщить плохие новости.

– Передатчик работает, внешняя антенна функционирует, но уровень помех на поверхности катастрофический! – Антон прилагал все усилия, чтобы выглядеть как можно более убедительным. Оказаться крайним в глазах паникующей толпы может быть равносильно смертному приговору. – Я уверен, что мощные передатчики МЧС принимают наш сигнал, но мы не в силах услышать их ответ. Я двадцать раз передал в эфир сигнал бедствия с точными данными: где мы, сколько нас, и что нам необходима срочная помощь. Я буду делать это каждый час, уверен, нас услышат!

– Главное, чтобы не требовалось спасать самих услышавших, – скептически изрёк Порфирьев, к тому моменту уже снявший своё снаряжение. – Пока наверху всё не закончится, наружу выходить нельзя. Я отдохну пару часов, и пойду чинить нагнетатель. Заодно послушаю, что там творится.

– Тебе надо отлежаться хотя бы сутки, – возразил фельдшер. – Пусть кто-нибудь другой идёт. А тебе постельный режим на двадцать четыре часа. И ещё, что-то надо с разлагающимися трупами делать, пока не заработали эпидемию кишечной инфекции.

– К нагнетателю я схожу, – заявил старый техник. – Скафандры уцелели, отмою один, возьму инструмент и схожу. Мне сподручнее будет.

– Трупы затопим на нижнем уровне! – заявил один из полицейских Абдуллаева, тот самый, что участвовал в выкапывании норы вчера и постоянно норовил третировать Антона. Он повысил голос: – Слушайте, все! Вода и воздух у нас есть! Как только закончатся взрывы, мы выйдем наружу и продолжим раскопки магазина! Продукты будут! А сейчас всем разойтись по своим местам, соблюдать порядок и сохранять спокойствие! Мне нужны добровольцы для затопления трупов! Добровольцы наряду с пассажирами с детьми будут первыми получать продукты!

День четвёртый

– …кто-нибудь меня слышит? Ответьте! – Ингеборга закончила фразу, которую она повторяла последние десять минут, и устало сняла с себя гарнитуру. – Ничего. Одни помехи.

– Может, рация не работает? – робко предположила Светлана. – Вторые сутки никто не отвечает!

– Передатчик в порядке, – возразила Ингеборга. – И антенна исправна, тестирование показывает положительные результаты, ты же видела.

– Тогда почему нам не отвечают? – Светлана пыталась подавить возрастающий страх.

– Не слышат, – Ингеборга вывела эфир на динамики настенной видеопанели, и маленькое помещение заполнила какофония треска и шипения. – Помехи ужасные. Весь эфир этим забит.

– Это когда-нибудь прекратится? – по обыкновению сжавшаяся в глубине кресла Кристина с жалобной гримасой потёрла уши. – Инга, сделай потише… у меня от этого уже тихая истерика…

– Отец говорил, что помехи возникают из-за сильной ионизации атмосферы, – Ингеборга убрала громкость до едва слышной. – От ядерных взрывов в воздухе остаются тонны радиоактивной пыли, она является источником ионизирующих излучений. Пыль со временем должна оседать, и связь должна наладиться. Вроде как ядерный гриб должен за сутки распадаться, удары прекратились вчера, так что, наверное, уже скоро уровень помех должен падать. На всякий случай я оставлю передатчик включённым в режиме сканирования. Если он что-нибудь засечёт, мы услышим.

– Давай ещё раз посмотрим на поверхность? – попросила Светлана. – Вдруг там появились спасатели? А мы не слышим их из-за помех…

– Давай, – согласилась Ингеборга. – Если хочешь, сходи сама, я выведу изображение на экран, мы с Кристиной отсюда поглядим. Там ничего сложного, подойдёшь к перископу, возьмёшься за ручки, щёлкнешь тумблером камеры – и можно смотреть. Он прокручивается вокруг своей оси на триста сорок градусов, но угол обзора широкий, так что будет видно всё. Справишься?

– Попробую, – Светлана направилась к люку, ведущему в тамбур аварийного выхода. – Только, можно, пожалуйста, не закрывать за мной дверь? Мне страшно оставаться там одной!

– По правилам нельзя оставлять люк в тамбур открытым, – вздохнула Ингеборга. – В случае разгерметизации из-за этого весь бункер подвергнется заражению. Давай договоримся: только один раз, хорошо? Сейчас люк не закрываем, чтобы ты могла спокойно посмотреть, но больше так делать не будем. Решено?

– О'кей, – с видимым облегчением согласилась Светлана. – Я быстро! Только посмотрю, и всё!

Ингеборга разгерметизировала люк и распахнула перед подругой тяжёлую металлическую створу. Аварийный тамбур она решилась вскрыть вчера около полуночи, после того как почти четыре часа крохотный бункер не испытывал ни тряски, ни даже слабых вибраций. Видимо, обмен ударами наконец-то закончился, но кто даст гарантию?! Было очень страшно, и попасть под очередной ядерный взрыв с открытым бункером совсем не хотелось. Она тщательно воспроизвела в памяти все процедуры по выходу из бункера, в которые отец играл с ней, словно в игры, когда дочь была ещё ребёнком. В ту пору это было увлекательно, игра в прятки в настоящем подземном бункере, щёлканье рубильниками, подъём перископа, словно на подводной лодке, и примерка всамделишного скафандра, тогда ещё великоватого по размеру… Кто мог подумать, что всё это придётся повторять совсем не в игровых условиях…

Основной выход из бункера завалило обрушившимся домом, это было ясно сразу, отец часто говорил, что в случае глобальной катастрофы такое наверняка произойдёт. Поэтому у бункера имелся аварийный выход, выводящий на территорию приусадебного участка. Там, наверху, он был стилизован под небольшую клумбу и располагался достаточно далеко от дома. На всякий случай крышка наружного люка была совмещена с домкратом, чтобы её можно было поднять, даже если сверху упадёт дерево, лес-то рядом.

Отец оказался прав в обоих случаях. Дом разнесло вдребезги, основной выход был погребён под развалинами, ограду приусадебного участка снесло подчистую, сам участок оказался завален изломанными деревьями. Поднять крышку внешнего люка благодаря домкрату оказалось не так сложно, а вот сдвинуть вбок, чтобы открыть клапан перископа, получилось не сразу. Крышку придавило сразу несколькими рухнувшими деревьями, домкрат работал на подъём хорошо, а вот вбок сдвигал плохо, и облачённой в неудобный скафандр Ингеборге пришлось провозиться с этим почти час.

– Ты собралась на поверхность? – ужаснулись подруги, увидев, как она достает из специального шкафа скафандр радиационной защиты.

– Нет, на улицу я не полезу, – Ингеборга привычно надевала снаряжение. – Страшно. Вдруг там что-нибудь взорвётся прямо у меня над головой! Я распечатаю аварийный выход, выдвину перископ, измерительный блок с датчиками и внешнюю антенну для передатчика. Выходить не буду.

– А радиация не начнёт поступать сюда через открытый люк? – испугалась Кристина.

– Люк двойной, – объяснила Ингеборга. – Там устроен небольшой шлюз. Сначала я выйду в тамбур, потом открою внутренний люк в шахту. Зайду туда, закроюсь. Потом поднимусь по лестнице где-то до середины, там средний люк. Открою, выйду, закроюсь. Дальше уже внешний люк. Его предстоит отодвинуть совсем чуть-чуть. Он по размерам больше, чем входная шахта, потому что закрывает не только вход, но и перископный клапан. Там же, рядом с клапаном, сложена антенна и измерительный блок. Антенна выдвигается руками, измерительный блок просто выкладывается рядом с люком на поверхность, он соединен с бункером толстым экранированным кабелем. В общем, внешняя крышка не будет открыта, а только немного сдвинется, прямого доступа в шахту не появится. Если герметичность всё же окажется неполной, то дальше среднего люка отравляющие вещества не проникнут. За внутренним люком есть ванны с растворами для дегазации и дезактивации скафандров, так что в тамбур я вернусь уже чистая.

Подробное объяснение успокоило подруг, и Ингеборга расконсервировала аварийный тамбур. С первого взгляда стало ясно, что отец обслуживал его незадолго до гибели, и всё оборудование находится в идеальном состоянии. Она без труда провела все необходимые манипуляции, повозиться пришлось только с внешней крышкой, придавленной расколотыми деревьями. В конце концов ей удалось освободить крышку, и она даже решилась распахнуть люк. Крышка начала послушно подниматься, Ингеборга увидела открывающийся взору непроглядный мрак, встроенный в скафандр счётчик Гейгера зашёлся в панической трели, и инстинкт самосохранения возобладал. На улице огромная радиация, и если сейчас где-нибудь в небе произойдёт ядерный взрыв, она мгновенно сожжёт себе сетчатку. Девушка прекратила открытие люка, и, опустив голову как можно ниже, достала из небольшой ниши измерительный блок. Она торопливо выложила его на поверхность, запихнув под какой-то крупный древесный обломок. Так надёжнее, хотя бы ураганом не должно сдуть, отец говорил, что после ядерных взрывов сорванные со своих мест огромные объёмы воздушных масс будут хаотично возвращаться обратно, и ураганные ветра будут возникать часто…

Выдвигать антенну пришлось немного дольше, зато с перископом возиться не потребовалось. Сместившаяся в сторону внешняя крышка обнажила резину перископного клапана, и он оказался исправен. Значит, перископ выдвинется без проблем. Ингеборга торопливо опустила внешнюю крышку, запирая выходную шахту, и спустилась вниз, стараясь унять разбушевавшееся волнение. Всё получилось, словно во время привычной детской игры, только на улице темно, а так никакой разницы. Ничего не взорвалось, она не пострадала, всё хорошо. Осталось лишь отмыть скафандр, но это несложно, на поверхности побывала лишь правая рука, да и то на пару секунд, сильно загрязниться он не успел. Для надёжности она очистила снаряжение со всей тщательностью, после чего вернулась в бункер.

– Почему так долго?! – обе подруги встретили её у запирающего аварийный тамбур люка. – Тебя не было почти час! Мы думали, что-то случилось!

– Внешнюю крышку придавило рухнувшими деревьями, – Ингеборга достала счётчик Гейгера и ещё раз проверила чистоту скафандра. – Долго освобождала, домкрат вбок плохо двигает.

– Что там, наверху? – встрепенулась Светлана. – Ты видела кого-нибудь?

– Я не рискнула открыть люк, – Ингеборга убрала скафандр в шкаф. – Приоткрыла чуть-чуть, но там кромешная тьма, всё завалено разломанным лесом, и счётчик Гейгера зашкаливает. Но теперь у нас есть радиосвязь, измерительные приборы и перископ. Сейчас попробуем вызвать помощь!

Но докричаться до кого-либо так и не удалось. В эфире, кроме ужасающего шума помех, не было ничего, и за минувшие сутки ничего не изменилось. Приборная панель заработала, и её показания только подтвердили самые худшие опасения. Уровень радиации на улице был запредельный, даже в противорадиационном скафандре и под антирадом человек будет накапливать дозу радиоактивного заражения с угрожающей скоростью. Температура упала до плюс четырёх, гелиограф констатировал сильную запылённость атмосферы, которая продолжала расти, каждые полчаса на поверхности вспыхивали штормовые ветра, начинающиеся и прекращающиеся неожиданно и едва ли не мгновенно, дважды шёл дождь, и в этот момент уровень радиации зашкаливал до леденящих душу значений.

Утром Ингеборга выдвинула перископ и попыталась осмотреться. Запылённость воздуха бросалась в глаза сразу, горизонта видно не было, но окружающая местность ещё просматривалась. Со стороны Нижнего Новгорода наблюдалось громадное серо-чёрное облако пыли, взметнувшееся непроницаемой стеной от земли до неба, от дома не осталось даже стен, всё смело многочисленными взрывами, лес превратился в россыпь обугленных искорёженных разломанных пней, всюду валялись выдранные из земли обожжённые корневища и древесные обломки. Выше полутора метров над землёй перископ не поднимался, но даже этой высоты хватало, чтобы рассмотреть дачный посёлок. О том, что он здесь был, не говорило ничего. Кругом обломки леса, кое-где из-под них видны части раздробленных фундаментов, и всё. Нет даже разбитых электромобилей, видимо, всё унесло ударными волнами… Кругом пустота и разруха, постепенно тонущая в сгущающейся пылевой завесе.

Чтобы не пропустить появления спасателей, было решено опускать перископ только во время урагана, чтобы не повредить оптику. В остальное время его труба была выдвинута, и Ингеборга подходила к его окулярам каждый час, когда уставала сидеть за радиопередатчиком, тщетно вызывая помощь. Оптика перископа была совмещена с видеокамерой, её изображение можно было вывести на видеопанель, и когда Ингеборга производила осмотр окрестностей, Светлана с Кристиной видели то, что видела она. С одной стороны, это всё упрощало. С другой – усиливало уныние. Поэтому сейчас Ингеборга решила отправить к перископу Светлану, пусть займёт себя наблюдением. Ничего наверху она не увидит, но хоть не будет просто сидеть на одном месте, исполненная ужаса.

– Тумблер не нажимается! – торопливо подошедшая к перископу Светлана нервно давила на рычажок экранированного тумблера.

– Не ломай, – мягко ответила Ингеборга, стараясь не пугать подругу ещё сильнее. – Включается в другую сторону. Молодец! Камера включилась! Берись за рукояти, смотри в окуляр и медленно проворачивайся вокруг своей оси. Как почувствуешь, что дальше не идёт, значит, ты достигла ограничителя. Поворачивайся в другую сторону.

Подруга послушно выполняла указания, и по экрану поползла знакомая картина засыпанных пылью лесных обломков. Нервозность Светланы снизилась, и она внимательно оглядывала окрестности, всматриваясь в каждый кусок бетона, сохранившийся на месте дачного посёлка.

– Там что-то шевелится! – неожиданно воскликнула Кристина, указывая на край экрана. – Света! Давай левее! Там что-то есть! Под обломками деревьев, которые на кирпичной трухе навалены!

Картинка сместилась в указанную сторону, и Светлана сообщила, что тоже видит движение. Все, затаив дыхание, вглядывались в кучу шевелящихся обломков. Неожиданно оттуда вылез окровавленный человек, и стало видно вход в подвал, оставшийся от одного из дачных коттеджей. Человек вскочил на ноги и нетвёрдой походкой побежал, спотыкаясь на захламлённой поверхности.

– Надо его позвать! – нервно вскрикнула Светлана.

В следующую секунду из подвала показался ещё один человек с оружием в руках. Он высунулся из лаза наполовину, увидел убегающего и вскинул охотничье ружьё. Дважды бесшумно полыхнули выстрелы, тело убегающего изогнуло прямо на ходу, и он упал навзничь. Стрелявший выбрался из лаза и поковылял к убитому.

– Он… Он его убил… – оторопела Светлана.

– Что он делает? – Кристина смотрела, как убийца тяжело взваливает труп на плечи и, шатаясь, тащит его обратно. – Он хочет спрятать труп?

Убийца добрался до лаза, сбросил тело наземь и принялся заталкивать его внутрь. Похоже, в подвале был кто-то ещё, и он помогал охотнику запихивать в лаз жертву, потому что труп втянулся внутрь слишком легко и быстро.

– Их там двое? – неуверенно произнесла Светлана. – Или больше? Зачем им труп?

– Они хотят его съесть, – нервно выдохнула Кристина. – Ты что, не видишь, как они двигаются? У них упадок сил! Они там сидят четвёртые сутки, как мы здесь, только у нас есть продукты, а у них нет! Поэтому убитый был в крови! Они хотели убить его прямо там, чтобы не выходить на поверхность! Но он вырвался и попытался убежать! Всё ещё хочешь их позвать?!

– Мы никого звать не будем! – тихо взвизгнула Светлана. – Даже если они не каннибалы, они убийцы! С оружием! А мы молодые девушки! Я не хочу выяснять, что придет в голову убийцам, когда они нас увидят и узнают, что мы тут в безопасности! Инга! У тебя есть оружие?

– Есть травматический пистолет, – Ингеборга смотрела, как убийца залезает в подвал и закрывает лаз изнутри чем-то, отсюда непонятным. – Но против ружья он нам не поможет. У папы было гражданское оружие, но после гибели родителей его пришлось сдать в полицию. Так по закону положено…

– Надо сидеть тихо и не высовываться! – заявила Кристина. – На улице радиационное заражение в полтысячи рад, и непонятно, на сколько ещё оно увеличится! Раз они открывают свой подвал, значит, туда проникает радиация, они скоро умрут сами! Инга! Ты можешь спрятать перископ? Вдруг они будут выходить ещё и заметят нас!

* * *

– Мама, я хочу кушать! – заплаканная Амина теребила испачканный рукав матери.

– Сейчас, зайка моя, потерпи минутку, – Дилара копалась в пустых пакетах, тщетно пытаясь отыскать немного еды. Последние крохи закончились ещё утром, если бесконечный однообразный полумрак, слабо освещённый тускло тлеющими световыми панелями, можно было назвать утром. Сейчас поздний вечер, скоро наступит ночь, но визуально ничего не изменится. В целях экономии электроэнергии освещение нужно держать на минимуме. Техники даже предлагали полностью вырубать освещение на ночь, но участившиеся кражи свели на нет этот вариант. Многие пытались использовать темноту для того, чтобы пошарить в вещах соседей в поисках пищи. Продукты закончились почти у всех, и это «почти» стало предметом яростных конфликтов. Один такой вспыхнул три часа назад в соседнем вагоне и закончился дракой. Прибывшая на место полиция обнаружила труп и абсолютное отсутствие свидетелей при полном вагоне людей. Вещи убитого оказались разграблены, на полу валялись обрывки упаковки то ли чипсов, то ли чего-то в этом же роде. Полиция не добилась ни от кого ничего, махнула рукой и ушла, обязав обитателей вагона самостоятельно затопить труп. Через час подобное преступление произошло в другом тоннеле, после чего заместитель Абдуллаева собрал всех своих людей и увёл на поверхность, заканчивать раскопки магазина. Порфирьев хотел пойти с ними, но полицейские ему отказали. Велели соблюдать указания медиков и восстанавливаться после облучения. И эвакуировать их самих, если что-то пойдёт не так. Все прекрасно понимали, что дело тут не столько в медицинских рекомендациях, сколько в том, что уходящие на поверхность боятся повторить судьбу своих предшественников, и потому хотят иметь хоть какую-то страховку…

Найти что-либо в пакетах шансов не было, Дилара перетряхнула их дважды, но не обнаружила даже крошек. В ожидании еды Амина жалобно захныкала, и в глазах жены вспыхнула паника. Она бросила на Антона злой взгляд, словно это он был виноват во всём, хотя распределением еды Дилара занималась сама, и вообще, это именно она собирала еду перед тем, как идти к метро. Могла бы взять больше продуктов! Антон потупился и невольно вжал голову в плечи, ожидая упрёков, но вместо голоса жены раздался грубый голос Олега.

– Держи, – замызганная ручища Порфирьева протянула ребёнку что-то непонятное, зажатое в здоровенном кулаке. – Только жуй хорошо, а то быстро закончится. Понятно?

Амина торопливо закивала, обеими руками поднося ко рту полученное угощение, и Антон разглядел половинку обычного твёрдого пряника. Вторую половину Порфирьев молча протянул Давиду, после чего принялся есть второй такой пряник.

– И нам, пожалуйста! – Антон постарался придать своему голосу как можно большую болезненность, чтобы вызвать у жлоба угрызения совести. Он не требует от Порфирьева накормить всех страждущих, но с ним и с женой он должен поделиться. Хотя бы потому, что они в немалой мере являлись для него и работодателями, и коллегами по работе, а теперь являются коллегами по несчастью.

– Ты не ребёнок! – отрезал Порфирьев. – Обойдёшься.

Антон почувствовал, как Дилара незаметно дергает его за рукав, и перевел глаза на жену. Та гневно нахмурилась, явно требуя от него замолчать.

– Спасибо, Олег, – произнесла она подчёркнуто благодарным голосом. – Как ты думаешь, когда полиция доберётся до магазина и принесёт продукты, на сколько их хватит? Здесь столько народа… все взвинчены… детей с собой в очередь брать страшно, вдруг начнётся давка, а без них продукты будут выдавать только на одного…

– Пусть сначала вернутся, – негромко прорычал Порфирьев. – Там видно будет.

– Доступ к продуктовому складу почти расчищен, магазин рядом, взрывов на поверхности не слышно уже больше трёх часов, – Антон старался говорить успокаивающим тоном, чтобы не усугублять испуг у и без этого сильно напуганных детей. Им более чем достаточно тех ужасов, свидетелями которых они стали. Несчастные малыши и так постоянно вздрагивают при любом резком звуке, даже от рычаще-агрессивного голоса Порфирьева. – Они вернутся быстро! Гастроном большой, запасов там много, всем хватит!

– Я хочу пахлаву! – Амина на секунду отвлеклась от пряника. – И хашламу! – Она посмотрела на мать: – Мама, ты будешь готовить хашламу? И хачапури!

– Чуть позже, зайка, – Дилара ласково поправила дочурке испачканную блузку. – Как только принесут продукты, я обязательно приготовлю что-нибудь вкусненькое!

Судя по кривой ухмылке, плохо заметной в полумраке полуразбитого вагона, Порфирьев его уверенности не разделял и вообще в лучшее не верил, что для такого мизантропа-асоциала, как он, совершенно неудивительно. Антон посчитал нецелесообразным продолжать разговор на эту тяжёлую для ребёнка тему и ободряюще улыбнулся дочурке. Та сосредоточенно жевала пряник и слушала тихий шёпот матери. Дилара рассказывала дочурке сказку о добрых джиннах, живущих в глубоких тёмных пещерах, которые делают побывавших у них в гостях детей богатыми и счастливыми, а потом возвращают по домам.

– А когда джинны разрешат нам вернуться домой? – переспросила Амина, не переставая жевать, и скривилась: – Здесь плохо пахнет! Я не хочу богатство, я хочу домой! Можно мне вернуться раньше?

– Я передам джиннам твою просьбу! – немедленно пообещала Дилара. – Они сейчас спят, но утром я с ними обязательно поговорю! Кушай, зайка моя!

Жена продолжила рассказывать сочиненную на ходу сказку, и Антон невольно повторил недовольную гримасу дочурки. Вонь мочи и человеческих экскрементов ощущалась всё сильнее. Он закрыл глаза, стараясь не обращать внимания на отвратительный запах, и попытался удобнее устроить перевязанную голову на гнутом участке уцелевшей вагонной скамьи. Шишка от ушиба отозвалась слабой болью, напоминая о событиях трёх последних суток, и Антон приказал себе не паниковать. Их всех спасут, наверняка уже скоро. Каждые два часа он по тридцать минут проводил за передатчиком, слушая жесточайший треск сплошного фронта помех и транслируя в эфир просьбы о помощи. МЧС должно было его услышать, у них мощное оборудование! Наверняка спасатели выдвинулись к ним, как только прекратились ядерные взрывы. Если там, наверху, сплошные завалы, то это объясняет, почему МЧС ещё не здесь. Спасатели продвигаются медленно, но уже скоро они досюда доберутся, и всё нормализуется. О том, как именно будет выглядеть эта нормализация, он предпочитал не думать.

– Слышь, мужик! – голос одного из бородачей компании брюнетки звучал с демонстративным вызовом и агрессией. – Кончай жрать в одиночку! Поделись с общественностью, ты тут не один!

Антон открыл глаза. За последние сутки запас энергии в аккумуляторных ёмкостях станции сократился до шестидесяти процентов. Нагнетатель и фильтровентиляционная установка потребляли постоянно, энергия заканчивалась быстрее, чем ожидалось, и техники снизили подачу питания на аварийное освещение до минимума. В полутьме лица виднелись не чётко, но по силуэтам Антон точно определил, что сейчас у Порфирьева будут проблемы. Молодые люди очень напоминали братьев Дилары, а те всегда выглядели именно так, когда собирались наказать какого-нибудь негодяя, на которого жаловался Антон. Вот и сейчас мужская часть компании брюнетки только на первый взгляд мирно сидела на своих местах. От внимательного взгляда Антона не укрылось, что все они напряжены, словно сжатые пружины, и их расслабленные позы обманчивы.

– Мне для общественности ещё по развалинам лазать, – Порфирьев дожевал пряник и смотрел на молодых людей, не скрывая неприязни и пренебрежения. – Если хочешь есть, иди магазин раскапывать или трупы топить. Там людей не хватает. И продукты им будут выдавать в первую очередь. А сидеть тут и клювом щелкать можно и без еды, сил хватит.

– Мне вы тоже посоветуете радиоактивные камни ворочать? – холодно поинтересовалась брюнетка. – Или разлагающиеся трупы таскать?

– Тебе я посоветую заткнуться, – лениво ответил Порфирьев, – и не отнимать еду у тех, кому она нужна для обеспечения выживания всех остальных. И тебя в том числе.

– Как он смеет! – взвизгнула брюнетка, обжигая своих спутников гневным взглядом. – Руслан?!!

– Да ты охренел! – взревел один из бородачей, вскакивая. Вся компания тут же повторила его движение. – Ты как с девушкой разговариваешь, ишак?! Сейчас мы тебя научим вежливости!

Семеро мужчин, страдающих от голода и возмущенных хамством и несправедливостью, являлись грозной силой, и Антон понял, что рискует попасть под жернова за то, что его семья занимает слишком просторную по нынешним меркам жилую площадь. Он вскочил, собираясь объяснить общественности, что совсем не на стороне Порфирьева и полностью разделяет всеобщее негодование его поведением, но было уже поздно.

– Сидеть, шакал! – рявкнул на него бойфренд брюнетки. – С тобой потом разберёмся!

– Не пугайте детей, побойтесь Аллаха! – взвизгнула Дилара, прижимая к себе Амину и Давида. – Мы тут ни при чём! Не трогайте нас!

Но компанию брюнетки в данный момент интересовали не места на вагонных скамьях, а рюкзачище Порфирьева. Семеро мужчин бросились на амбала, и в узком полутёмном пространстве помятого вагона это выглядело так, будто на Порфирьева ринулся весь вагон. Они за секунду преодолели пятиметровое расстояние, заставляя сидящих на лавках людей в страхе вжиматься в стены и лавки, и пинками расшвыряли чемоданы Дилары, отгораживающие их угол. Первыми до Порфирьева добрались двое бородачей. Они с разбега бросились в драку, но амбал оказался на ногах ещё быстрее. Его руки провели серию быстрых движений, отражая четыре или пять ударов подряд, и ребро широкой ладони Порфирьева стремительно рассекло воздух. Удар пришёлся одному из нападающих в шею, что-то хрустнуло, и бородач упал, пропадая под ногами остальных. Порфирьев ловко заблокировал следующую атаку, молниеносно подставляя под удар локоть, и кулак второго бородача врезался ему в локтевую кость. Нападающий вскрикнул, отдёргивая руку с обмякшим кулаком, и тут же попытался пройти Порфирьеву в ноги. Здоровяк запрыгнул на скамью, одновременно уходя от захвата и ударов подоспевших противников, и борец промахнулся.

– Мешок хватайте! – рявкнул он, выпрямляясь, и тут же попытался зайти Порфирьеву за спину.

Ближайшие к Порфирьеву двое нападавших вцепились в его рюкзачище, и здоровяк ухватился за лямки, стремясь не отдать рюкзак врагам. Он рванул поклажу на себя с такой силой, что оба противника не удержались на ногах. Один из них упал, второй споткнулся о первого и был вынужден выпустить рюкзак. В этот момент к Порфирьеву подоспели остальные, и у двоих из них в руках тускло сверкнули ножи. Дилара, забравшаяся на свою лавку, в ужасе отпрянула от размахивающих оружием молодых людей и, не удержавшись, выпала из лишённого стёкол окна наружу вместе с Аминой, которую держала на руках. Антон едва успел схватить за руку сына и чуть было не получил ножом в живот. Порфирьев вырвал рюкзачище из рук противников и орудовал им, словно дубиной. Чтобы не дать врагам ударить себя ножами, он наносил им удары рюкзаком, стараясь выбить оружие. Кто-то попытался снова вцепиться в рюкзак, но здоровяк, проведя круговой удар рюкзаком, неожиданно нанёс ему удар ногой точно в височную область. Противник упал, и пару секунд яростно ревущие матерящиеся молодые люди не могли дотянуться до Порфирьева.

В следующее мгновенье раздалось клацанье затвора, и Антон увидел, как борец неуклюже вскидывает зажатый в левой руке пистолет. Порфирьев среагировал мгновенно, но выстрел предотвратить не смог. Он лишь успел бросить взгляд на оружие и дёрнулся в сторону. Бородач целился в голову и промахнулся. Левшой он не был, орудовать пистолетом левой рукой ему было неудобно, и он не стал стрелять в голову ещё раз, а просто ткнул стволом Порфирьеву в корпус. Оказавшемуся в углу здоровяку уходить было уже некуда, и он сжался, подставляя под удар правую сторону грудной клетки. Громыхнул выстрел, и в эту же секунду Порфирьев вместе со своим рюкзачищем выпрыгнул в покорёженное окно.

– За ним! – взревел бородач, отталкивая плечом напирающих на него товарищей. – Не уйдёт!

Молодые люди бросились в окно, и пространство перед скамьёй опустело. Антон спрыгнул с лавки и рванулся к дверям. Выскочив наружу, он подбежал к Диларе. Та сидела, прижавшись спиной к вагонному колесу, сжавшись в ком и не выпуская из рук рыдающую дочурку.

– Диля! Ты в порядке? – Антон ринулся к ней. – Что с Аминой!

– Она не пострадала, – жену трясло от шока, – испугалась сильно. Я ног не чувствую! Где Давид?!

С другой стороны вагона один за другим раздалось три или четыре пистолетных выстрела, и Антон с женой одновременно сжались. Амина заплакала сильней, как вдруг её плач заглушил грохот выстрела, гораздо более мощного. Дочурка в ужасе вздрогнула, прижимаясь к матери и закрывая глаза, и грохочущие выстрелы начали бить один за другим, отсчитывая короткие равные промежутки. После пятого грохочущего выстрела стрельба прекратилась, и Антон, пригибаясь, бросился обратно в вагон, за сыном. Давид обнаружился на скамье Порфирьева. Сын стоял на коленках лицом к помятому окну, забившись в угол, и осторожно выглядывал наружу.

– Дядя Олег! – Давид, не отворачиваясь от окна, протянул руку и указал на лежащего на полу бородача, получившего удар самым первым. – Тут один ещё шевелится!

– Не подходи к нему, – рычащий бас Порфирьева сменился клацаньем сменяемого магазина.

– Давид! Скорее ко мне! – Антон бросился к сыну, стараясь не наступить на обоих поверженных молодых людей. – Надо укрыться! Быстро!

– Не надо! – воинственно заявил сын, вырываясь у него из рук. – Дядя Олег всех убил! Папа, добей этого козла! – Он пнул бессознательного спутника брюнетки, получившего в ходе драки удар в висок. – Он назвал тебя шакалом и постоянно наезжал на маму, когда вас не было!

– Давид! – опешил Антон. – Что ты такое говоришь?! Нельзя убивать людей! Преступниками должна заниматься полиция!

– А дедушка Ахмет говорит, что если какой-то шайтан хочет убить тебя или твоих близких, то ты имеешь право сам его убить! – запальчиво заявил сын. – Потому что ты мужчина, а мужчина отвечает за свою семью!

– Что?! – в первую секунду Антон не нашёл, что ответить, но отвечать в итоге не пришлось.

– Я ахметов не люблю, – в дверях раздался злобный рык, и в вагон влез Порфирьев с карабином в руках. – Но на этот раз твой дед абсолютно прав. К окружающим должно относиться так, как они относятся к тебе.

Вооружённый амбал подошёл к лежащим на полу пострадавшим и носком армейского ботинка пошевелил их одного за другим. Спутник брюнетки не шевелился, бородач дёргался, словно его шея испытывала судороги, но других признаков жизни не подавал.

– Этот не жилец, – Порфирьев наступил бородачу ногой на шею и с силой провернул ступню. Раздался хруст, и бородач затих. Амбал опустился на корточки возле второго противника и коснулся пальцами сонной артерии. – А этот очухается. Жаль.

Он встал, и Антон торопливо развернул Давида так, чтобы сын не видел акта кровавой расправы.

– Ты чё?! – возмутился Давид, вырываясь. – Пусти!

Сынишка торопливо обернулся, не желая пропустить самое интересное, но Порфирьев не стал добивать лежащего без сознания. Вместо этого он направился в глубь вагона прямиком к брюнетке.

– Не подходи! – закричала та, вскакивая, но запнулась о многочисленные вещи и упала. – Не приближайся! Не смей вторгаться в личное пространство! – Но вооружённый амбал уже нависал прямо над ней, и брюнетка заорала: – Не трогай меня! А-а-а-а!!!

Она издала пронзительный бесноватый визг, который наверняка было слышно не только на станции, но и в конце противоположного тоннеля. Порфирьев брезгливо скривился и вдруг нанёс ей короткий, но тяжёлый удар армейским ботинком в солнечное сплетение. Брюнетка захлебнулась криком и судорожно сжалась, не в силах сделать вдох. Её сжало в позу эмбриона и конвульсивно потряхивало, она тщетно хватала ртом воздух, но не сводила расширенных от ужаса глаз с вооружённого жлоба. Порфирьев поморщился с таким видом, будто пнул ногой кучку фекалий и вымазал в них обувь, и негромко произнёс:

– Ты, наверное, считала, что если из-за твоих кривляний погибнут люди, тебе ничего не будет?

Здоровяк приподнял над ней ногу, словно примеряясь раздавить плохо заметного впотьмах таракана, и секунду задумчиво стоял в такой позе. Глаза брюнетки расширились ещё сильней, и она забилась в молчаливой истерике. Но Порфирьев вернул ногу на место.

– Радуйся, что все вы чужаки, – заявил он. – Таких не жаль. Не буду устраивать цирк на глазах у детей, некоторые дети и без того слишком кровожадные. Как оклемаетесь со своим дружком, соберёте трупы, унесёте на собственном горбу на станцию и там затопите. Спросите, где, и вам покажут. Попробуешь отлынивать – я тебя убью. Как с трупами закончите – пшли вон из этого тоннеля. Увижу после этого тебя ближе, чем в десятке метров, – убью очень больно. Вопросы есть?

Брюнетка, наконец, смогла сделать вдох и, хрипло дыша, закивала, торопясь подать знак, что всё поняла. Порфирьев вернулся в свою часть вагона, схватил за ногу её спутника и оттащил к ней поближе. Потом поднял тело бородача, вышвырнул его в помятый дверной проём и выглянул следом, впиваясь взглядом в собирающуюся толпу.

– Расходитесь! – нараспев зычно произнёс он издевательским тоном маньяка. – Здесь не на что смотреть! Всё интересное уже закончилось!

Ослабевшие от голода люди поняли, что конфликт исчерпан, и разбрелись кто куда. Кто-то вернулся в свои вагоны, кто-то побрёл в сторону платформы с пустыми ёмкостями для воды в руках. Выяснять подробности произошедшего лишённые сил обитатели станции не имели ни энергии, ни желания. Порфирьев вылез из вагона и отправился к месту бойни за своим рюкзачищем.

– Живая? – Он увидел сидящую возле колёсной пары Дилару. – Можно возвращаться внутрь.

– Ног не чувствую. – Дилару нервно потряхивало, отчего она прижимала к груди дочурку слишком сильно, но маленькая Амина была в шоке и молча терпела, изо всех сил зажмурив глаза.

– Её вытолкнули из окна! – Антон пролез между стеной вагона и тушей Порфирьева. – Она ударилась спиной!

Он подбежал к жене и попытался поднять её, но пышная фигура супруги оказалась слишком тяжела для оголодавшего Антона. Из вагона выпрыгнул Давид и попытался помочь отцу.

– Дочь забери! – наблюдающий за их тщетными потугами Порфирьев шагнул к Антону. – А ты сгоняй за вагон, постереги рюкзак! – велел он Давиду. – Справишься?

– Там же трупы! – воспротивился Антон, принимая из рук жены дочурку. – Он же ребёнок!

– Справлюсь! – воинственно заявил Давид, срываясь с места, и юркнул в просвет между вагонами.

– Жеребёнок? – Порфирьев скептически поднял брови. – А с вида впотьмах на человека похож. Хотя тебе, конечно, виднее. Отойди, не мешайся под ногами!

Амбал перевесил карабин за спину, подхватил Дилару на руки и занёс в вагон. Там он уложил её на лавку лицом вниз и с полминуты ощупывал ей позвоночный столб по всей протяжённости.

– Серьёзных повреждений нет, – подытожил он, помогая Диларе перевернуться на спину. – У тебя сильный шок, нервы шалят. Отлежись, ноги скоро заработают. Такое иногда бывает. – Он скосил глаза на нетвёрдо поднимающегося на четвереньки выжившего приятеля брюнетки: – Уполз отсюда!

Тот явно соображал лучше, чем двигался, потому что всё понял и прямо на четвереньках прополз мимо разбросанных чемоданов. Порфирьев обжёг взглядом брюнетку, торопливо опустившую глаза, и покинул вагон.

– Дорогая, как ты? – Антон с дочуркой на руках присел на краешек скамьи рядом с Диларой.

– Где Давид? – жена подняла голову и испуганно вглядывалась в полумрак в поисках сына.

– С ним всё в порядке! – Антон поспешил успокоить жену. – Он сейчас подойдёт! Я позову!

Овечкин выглянул в окно, за которым Порфирьев хладнокровно убил пять человек, но разглядеть толком ничего не смог. С этой стороны состава освещения было ещё меньше, и даже тела убитых удавалось разглядеть лишь частично. Антон позвал сына, но ответ пришёл из-за спины. Он обернулся и увидел Давида, забирающегося внутрь. Позади него стоял Порфирьев с рюкзачищем в одной руке и свободной рукой помогал ребёнку влезть в высокий вагон.

– Давид! – Дилара приподнялась навстречу сыну, и тот поспешил к ней. – Ты не ранен?

– Нет! – сын обнял мать и торопливо зашептал ей на ухо длинную скороговорку не по-русски, из которой Антон понял только фразу «убил всех шайтанов» и слова «дедушка Ахмет». Судя по тому, что Давид с гневным выражением лица указывал то в сторону брюнетки и её уцелевшего спутника, то в сторону отца, было ясно, что сын недоволен позицией отца.

– Давид! – Антон поспешил негромко, но твёрдо пресечь кровожадность сына. – У тебя нездоровый интерес к насилию! Монополия на применение силы принадлежит государству! Для этого существует полиция и суды…

– Оставь его в покое! – тихо зашипела на мужа Дилара. – Сходи на станцию и посмотри, вернулась ли твоя полиция! И принеси, наконец, своим детям что-нибудь поесть!

Пришлось подчиниться, и Антон побрёл к выходу, косясь на Порфирьева. Он полулежал на своей лавке с карабином под рукой и с болезненной гримасой на лице ощупывал правую грудную мышцу, куда пришёлся выстрел. Значит, у бородача был травмат. Жаль! Все проблемы у Антона из-за этого тупого нацика, а тут ещё не хватало, чтобы собственный сын осуждал его и бросал восхищенные взгляды на психопата-убийцу!

– Дядя Олег, – донёсся позади громкий шёпот Давида. – Откуда у вас карабин?

– Из рюкзака.

– Крутая пушка! Самый лучший ствол для практической стрельбы, в полном обвесе! – восторг в голосе сына вызвал у Антона всплеск негодования, и он, выйдя из вагона, незаметно притаился возле дверей, прислушиваясь. – Я знаю! У маминых братьев такие же! Как вы его пронесли в метро?

– В рюкзаке.

– Но там же металлоискатели! – не отступал сын. – Почему они ствол не засекли?!

– Секрет, – прорычал Порфирьев. – На, держи пряник, угости сестру и помассируй матери позвоночник. Мне надо отдохнуть. Посторожишь тут всё, если я посплю?

– Без проблем! – мгновенно ответил Давид. – Вам сильно больно? Можно я ствол этого шайтана себе возьму? Чтобы маму защищать, а то отец совсем лох!

– Давид! – одёрнула сына Дилара. – Не смей так говорить про собственного отца!

– А чего он такая тряпка?! – возмутился сын, и его тирада неожиданно превратилась в выплеск наболевшего. – Тебя не защищает, говорит, что дедушка Ахмет не прав, хотя он прав! И вообще, у нас в семье ты главная, а у всех братьев главный отец! Они надо мной смеются, говорят, что это потому, что он русский, а я полурусский, поэтому тоже вырасту лохом, как папаша! Но дядя Олег русский, и он не лох! Он дерётся круто и всех шайтанов завалил, а одному вообще горло ногой раздавил, прямо как Джон Чёрная Глыба из «Космических рейнджеров» в третьем сезоне!

– Завязывай, – устало прорычал Порфирьев. – Твой отец очень о тебе заботится. Просто делает это по-своему, как умеет. Скоро он научится, вот увидишь. Теперь всё не так, как раньше. Слабые не выживут, так что он быстро станет сильным. И ты тоже. А сейчас я бы поспал. Покараулишь?

– О'кей! – согласился Давид. – А ствол мне можно?

– Боевой пистолет не игрушка, – произнёс Порфирьев. – Случайно выстрелишь в мать или себе в ногу, что тогда? Пока опасности нет, пусть будет у меня.

– Он боевой?! – изумился сын. – Но в вас же попали! На вас броник, да? Скрытого ношения!

– Так ты покараулишь, профессионал военного дела, или мне самому тут за всем следить?

– Спите! Всё под контролем! – заявил Давид. – Можно мне ещё пряник? Не себе, для мамы?

– Всего два осталось, – ответил амбал. – Пока побережём. Если с поверхности продуктов не принесут, одним поделюсь.

– Если за продукты начнётся драка, отец не вывезет, – вздох Давида не скрывал разочарования. – И нам ничего не достанется.

– Достанется, – усталости в голосе Порфирьева стало ещё больше. – Он главный инженер, вместе с техниками следит за вентиляцией, запасом энергии и гермоворотами. Его обделять не станут.

На этом разговор завершился. Голос Порфирьева умолк, Давид с минуту о чём-то тихо шептался с матерью, потом тоже замолчал. Антон, кипя противоречивыми чувствами, осторожно отошёл от помятых дверей и двинулся на станцию. Там выяснилось, что о кровавой расправе все уже в курсе, но волнует это людей мало, и потому дальше обсуждений дело не пошло. Кто-то сказал, мол, пусть полицейские разбираются, когда вернутся с поверхности, всё равно сейчас никого из них нет. Кто-то заявил, что предъявлять претензии вооружённому до зубов спецназовцу, на всю голову пробитому, чревато летальным исходом, и предложил забыть обо всём до более благоприятных обстоятельств. А некоторые и вовсе заявили, что это даже хорошо, что Порфирьев убил тех шестерых. Во-первых, претендентов на продукты из гастронома стало меньше, а, во-вторых, если они ради пары пряников не побоялись атаковать амбала Порфирьева, то запросто могли бы отбирать добытую на поверхности еду у более слабых. В целом общественное мнение было на стороне Порфирьева, и Антон хорошо видел, что многие придерживаются этой позиции из конъюнктурных соображений, а не потому, что действительно так считают. В памяти тут же всплыла возмущённая тирада сына о наболевшем, и он с тяжёлым осадком на душе встал в очередь за водой.

Отстоять пришлось больше часа. Едва Антон с наполненным баллоном в руках вышел на платформу, раздался глухой стук в гермоворота, почти не слышный из-за шума фильтровентиляционной установки. Дежуривший у ворот старый техник принялся открывать, и Антон поспешил подойти ближе. Открывающаяся воротина вызвала всплеск активности на заполненной лежащими людьми платформе, и страдающие от голода обитатели вагонов потянулись ближе. За прошедшее время блок фильтров вентиляционной установки набрал столько радиоактивной пыли, что вкупе с пылью, попавшей внутрь гермоворот в результате нескольких выходов на поверхность, фон вблизи ворот стал опасным настолько, что техники не приближались к ним без особой причины. Довольно большое пространство перед воротами было огорожено и оставалось пустым, и быстро нарастающая толпа напирала на импровизированное ограждение. Несколько самодельных барьеров упало, и передние ряды оказались выдавлены задними в опасную зону, но это никого не остановило. Люди резонно опасались, что продуктов на всех не хватит.

Наконец, подвижная воротина отворилась на ставшее стандартным небольшое расстояние, и в образовавшуюся щель заглянул полицейский в скафандре, принявший командование после гибели Абдуллаева.

– Петрович, скажи медикам, пусть готовятся принимать пострадавших, – полицейский одно за другим забирал у старого техника заранее приготовленные щётки и вёдра с водой. – У нас двоим совсем хреново. И остальным ненамного лучше.

– Нашли продукты? – выкрикнул кто-то из толпы, выражая общий интерес.

– Прокопались на склад, – болезненно ответил полицейский, морща посеревшее до землистого цвета лицо. – Взяли немного, сил уже не было. Наверху не видно ни черта, темно, сплошная пыль и холодно. Кто пойдёт за продуктами, пусть смотрят под ноги и двигаются по нашим следам, их в пыли и грязи хорошо видно, если светить фонарём вниз. Там вокруг развалины, сплошная свалка, так что много провалов, будьте осторожнее.

– Вы хотите сказать, что больше туда не пойдёте? – громко уточнил активист.

– Может, позже… – полицейский запнулся и исчез за воротами. Оттуда послышалось щёлканье распахиваемого гермошлема и звуки сухой рвоты.

– Они получили сильное облучение! – к гермоворотам от служебной двери бежал фельдшер в сопровождении двух санитарок. – Их надо немедленно поместить в медпункт!

– Стой! – Петрович преградил им дорогу. – За ворота не лезь! Сейчас отмоются, сами зайдут!

Несколько минут ослабевшая продуктовая команда смывала со скафандров радиоактивную пыль, потом нетвёрдыми движениями пробралась внутрь станции. Четверо человек несли на руках двоих своих товарищей, у четверых в руках были картонные коробки, заполненные наскоро набросанными упаковками с продуктами. Но двигались они совсем плохо, и потому передали коробки фельдшеру и медсёстрам, велев немедленно унести всё в дежурку. Носильщики продуктов сразу же заторопились к служебным дверям, и толпа хлынула за ними. Громкий звук выстрела заставил всех, кроме носильщиков, замереть на месте.

– К дверям не подходить! – серое лицо заместителя Абдуллаева было покрыто красной сыпью, заметной даже в тусклом аварийном освещении. Полицейский наполовину освободился от скафандра и держал пистолеты в обеих руках. – Второй раз предупреждать не буду!

– Когда будут раздавать продукты? – одна из активисток бросала красноречивые взгляды на полицейских, с трудом сбрасывающих с себя скафандры и сразу же хватающихся за оружие.

– Эти – никогда! – отрезал зам Абдуллаева. – Это для нас, техников, больных и медперсонала.

– Остальным умирать с голоду? – окрысилась активистка. – Может, тогда сразу перестреляете?!

– Нас всего десять, – вяло ответил полицейский, с трудом шевеля языком. – Двое уже не на ногах. Мы откопали вход в магазин, теперь на поверхности не нужно облучаться часами. Пятьдесят метров до продуктов и обратно, даже по развалинам это не так долго. Склад действительно большой, там темно, но видно, что много всего есть. Вас три с половиной тысячи. Много мужчин… – Он пошарил тускнеющим взглядом вокруг и наткнулся на Антона: – Вот главный инженер Овечкин. У него получите скафандры, как только потребуется. Составьте несколько команд, путь ходят за продуктами по очереди. Берегите скафандры, без них наверху долго не протянуть…

Полицейский покачнулся, его руки, сжимающие пистолеты, неуправляемо повело в разные стороны, и двое ближайших коллег торопливо бросились к нему. Они осторожно отобрали у него оружие и увели внутрь служебных помещений, где уже скрылись медсёстры с продуктами. Оставшиеся вместе с медиками взвалили на себя раненых и потащили следом. Последний из полицейских обернулся к Антону и заплетающимся языком произнёс:

– Скафандры надо отмыть, прежде чем выдавать… Мы не смогли их хорошо почистить, от них фонит сильно… Будете надевать, следите, чтобы радиация внутрь не попала. Используйте перчатки… если есть.

Станционный персонал удалился, Петрович закрыл гермоворота и принялся на вытянутых руках раскладывать валяющиеся на полу скафандры. Антон насчитал шесть экземпляров и вдруг увидел, что все присутствующие смотрят сейчас только на него. От неожиданности он запнулся и замер, не зная, что сказать.

– Что теперь делать? – одна из активистов сделала шаг к нему. – Господин главный инженер? Вы вообще контролируете ситуацию? Или так и будете смотреть на меня глазами несчастного котёнка?

В голове у Антона возник голос жалующегося на отца Давида, и это вывело его из ступора.

– Всё под контролем, – осторожно заявил он, чтобы не провоцировать ненужных обострений агрессивным или безапелляционным тоном. – Сейчас мы отмоем скафандры от радиоактивной пыли, и они снова станут безопасными. За это время надо составить списки продовольственных команд. Мне нужны добровольцы, как можно больше! Для начала составим три команды по десять человек, остальные будут на замене в случае необходимости! Пусть активисты составят списки, согласно которым будет осуществляться выдача продуктов!

– Их уже дважды составляли! – заявил кто-то из толпы. – Сначала Абдуллаев, потом его зам!

– Значит, я схожу за ними! – немедленно поправился Антон. – Всё будет сделано цивилизованно, продукты получит каждый, никто не будет забыт или обделён! Родители с детьми обслуживаются в первую очередь!

– В первую очередь обслуживаются продовольственные команды! – агрессивно заявил один из активистов. – Если я вернусь с поверхности такой же, как они, – он ткнул рукой в сторону запертых дверей в служебные помещения станции, – то хочу гарантированно получить свои продукты!

Мгновенно вспыхнули споры, мнения разделились, имеющие детей встали на одну сторону, не имеющие – на другую, все требовали, кричали и распалялись, быстро нагнетая атмосферу до критической. Прекратилось всё неожиданно. Из медпункта появились санитарки с оставшимися четырьмя скафандрами в руках. Скафандры передали Петровичу, после чего одна из них сообщила:

– Там, наверху, смертельно опасная зона, уровень радиации огромный. Эти скафандры противопожарные, а не противорадиационные, их недостаточно для нормальной защиты. Двое ребят, которых принесли на руках, минуту назад скончались. Остальным всё хуже. Поэтому те из вас, кто пойдёт наверх, должны делать всё как можно быстрее, и находиться на поверхности как можно меньше. Подниматься на поверхность нужно не чаще раза в сутки, чтобы организм мог восстановиться хотя бы немного. Так что чем больше будет команд, тем лучше.

Санитарка ушла, но её речь возымела действие. Люди осознали степень опасности, и разговор пошёл в более конструктивном ключе. Было решено составить списки всех, кто в состоянии идти за продуктами и одновременно имеет подходящий размер одежды применительно к скафандрам. Из них будут составлены команды. Все продукты будут складироваться в один из вагонов, который очистят от пассажиров, и каждый сможет контролировать прозрачность выдачи и хранения.

– Мне помощники нужны! – бесцеремонно протолкавшийся через толпу Петрович прервал совещание активистов. – У меня уже руки отваливаются! Один я, что ли, буду скафандры отмывать?

Стало ясно, что планы необходимо скорректировать, но возиться с радиоактивной пылью желающих не нашлось. Тогда Антон выдвинул предложение о создании команды очистки и выделении им повышенных норм продовольствия. Добровольцы тут же нашлись, но идея о повышенных нормах вызвала одобрение далеко не у всех, и обсуждения продолжились с новой силой.

* * *

Первый выход за продуктами прошёл без проблем. Продовольственная команда вернулась ровно через полчаса, нагруженная коробками. Вся станция с нетерпением ждала, когда они проведут первичную очистку скафандров, чтобы войти внутрь и отдать снаряжение специально собранным людям для тщательной очистки. Наконец, носильщики с коробками в руках прошли через приоткрытые гермоворота под дружные аплодисменты собравшихся на платформе обитателей станции. Активисты немедленно занялись распределением продуктов, и вторая команда, с нетерпением ожидающая окончания процедуры очистки скафандров, выясняла у первой нюансы.

Первопроходцы заявили, что ничего суперсложного в походе в магазин нет. Да, на улице темно, как ночью, в воздухе пыль, и ничего не видно, но при включённом фонаре видимость составляет порядка трёх метров, и этого вполне достаточно. Идти действительно приходится по вершине обширного завала, из-за темноты и пыли границ которого не видно, но следы станционных сотрудников и полицейских, проложивших путь к гастроному, виднеются отчетливо, в пыли пробита целая борозда, не ошибёшься. Надо лишь смотреть под ноги внимательно и не отставать друг от друга. Единственная проблема – холод. Температура на улице упала до плюс четырёх, и без зимней одежды там не побродишь, но скафандры имеют обогрев и держат внутри температуру градусов в пятнадцать, так что если не задерживаться, то эта проблема не стоит остро. Чувствуют они себя нормально, никаких признаков недомогания нет, медицинская помощь не требуется. Вообще, самое главное – осторожно нести коробки по норам. Оба лаза, что в метро, что в гастроном, проделаны под большими углами, кругом торчат обломки бетона и штыри арматуры, и можно запросто запнуться и всё рассыпать.

Вторая команда ушла и вернулась с добычей, за ней то же самое успешно проделала третья. Все подтверждали слова полицейских о том, что на магазинном складе действительно много различной продукции, и перетаскать всё оттуда на станцию не хватит и десяти ходок. Освобождённый под продуктовый склад вагон постепенно наполнялся продовольствием, и настроение обитателей станции заметно повысилось. Взаимная напряжённость пошла на убыль, люди стали терпимее друг к другу, чему в немалой степени способствовала полная прозрачность: активисты на глазах у всех производили распределение продуктов, так же как у всех на глазах находился сам продовольственный вагон. Никто не имеет и шанса войти в него незамеченным и украсть что-либо у общественности. Как и подозревал Антон, порядок можно поддерживать и без полиции, элементарными цивилизованными нормами. Он даже обратился к активистам с просьбой включить его вне очереди в состав четвёртой продовольственной команды, так как у него жена и двое маленьких детей, но неожиданно получил отказ. Ему напомнили слова полицейского о том, что те принесли продукты для персонала станции, а он главный инженер, и значит тоже является представителем персонала.

Обескураженный Антон вспомнил голодные глаза дочурки, и его общественный энтузиазм заметно снизился. Он работает на общее благо почти три часа, даже не отнёс собственной семье воды, а его до сих пор не считают за своего! Это оскорбительно! Но спорить с общественным мнением было бесполезно, и Антон попросил одну из активисток его заменить, сославшись на необходимость разобраться с питанием для собственной семьи. Он подхватил баллон с водой и поспешно направился к служебной двери. Охраны за ней уже не было, и Антон беспрепятственно добрался до дежурного помещения полиции. Там он застал Порфирьева, склонившегося над лежащим на топчане замом Абдуллаева. Всё пространство помещения было превращено в лазарет, облучённые люди неподвижными телами лежали на топчанах, столах и даже на полу. Измученный фельдшер с бледной от нервного перенапряжения женщиной-педиатром ходили от одного топчана к другому, в тесном помещении перешагивая прямо через лежащие на полу человеческие фигуры, и Антон с ужасом осознал, что пол дежурки временно превратился в морг.

– Зачем вы так долго оставались на поверхности? – тихий рык Порфирьева, видимо, должен был быть шепотом. – Я же говорил, не выходите дольше часа, дождитесь меня!

– Один ты там бы не справился и за сутки, – голос полицейского был едва слышен. – И так, и так нам пришлось бы выходить надолго… Только во второй раз сил было бы меньше… А тут опять больной умер без еды… Так что надо было раскапывать сразу… Ты сходи туда, пока они всё не вынесли, принеси продуктов… Мы всего четыре коробки притащили, сил уже не было… Двоих пришлось на руках нести… как они там?..

– Нормально. Док с ними работает, – соврал Порфирьев. – Ты спи, тебе отдых нужен, медики мне уже кулаками грозят! А за продуктами я схожу, не волнуйся.

Он хотел было отойти, но больной нетвёрдым движением нащупал его руку, останавливая:

– Олег… Аллах скоро призовёт меня к себе… чувствую это… Ты в бога не веришь, но я тебя как брата прошу… отнеси меня… тело… наверх. Положи на правый бок лицом к кибле… – он с трудом указал направление, – туда… и оставь. Не хочу гнить в канализации… Я тебе с неба спасибо скажу…

– Добро, – согласился Порфирьев. – Сделаю. Только ты сперва выспись. Если выздоровеешь, то мне не придётся тебя полсотни метров вверх тащить и в кромешной пыли эту вашу киблу искать. И тогда я тебе отсюда спасибо скажу! По рукам?

– По рукам… – обескровленные губы полицейского с трудом растянулись в улыбку, и он закрыл глаза.

К нему подошёл фельдшер с инъектором в руке и сделал укол. Медик вколол больному половину содержимого, после чего подошёл к другому пациенту и ввёл тому остальное той же иглой.

– Док, почему вы не сменили иглу? – опешил Антон. – Это же нарушение всех правил!

– У нас почти не осталось игл, – фельдшер аккуратно надел на инъектор защитный колпачок. – Приходится экономить. У них одна группа крови, поэтому лучше так, чем никак. Безыгольный инъектор сломался вчера, не выдержал интенсивности применения. Медикаменты тоже на исходе. Господин Овечкин, проследите, чтобы никто не выходил на поверхность дольше, чем на час в сутки! Вскоре нам будет нечем оказывать им медицинскую помощь.

– Мы передали всем ваше предупреждение… – Антон ошарашенно смотрел на мертвые тела.

– Это твоё, – Порфирьев кивнул на стоящую в углу полупустую коробку. Внутри лежали три банки консервов и несколько упаковок с продуктами. – Мужики разделили на всех поровну… – он на секунду умолк, – но теперь продуктов больше. И к утру станет ещё больше. Иди, корми семью. Потом надо будет поговорить, так что возвращайся, когда закончишь.

Из служебной двери Антон выходил с тяжёлым чувством. Он вдруг понял, что вчера трое полицейских и шестеро сотрудников станции погибли, попав под взрыв, а из тех, кто сегодня заканчивал начатое ими раскапывание доступа в гастроном, уже умерли двое, ещё как минимум столько же при смерти, а остальные в тяжёлом состоянии. На станции не осталось полицейских, а из сотрудников метрополитена уцелели лишь несколько женщин, фельдшер и пара техников. Кроме этого, все служебные помещения превращены в заполненный больными лазарет, в котором ежедневно умирают пациенты. Как только он накормит семью, то обязательно проведёт ещё час за передатчиком. Взрывов на поверхности не было всю ночь, помех должно стать меньше, и МЧС должно его услышать.

До вагона Антон добирался, подгоняемый острым чувством голода, помноженным на ожидание приближающегося приёма пищи. Пробраться через заполонившую станцию толпу было нелегко, приходилось в прямом смысле проталкиваться вперёд, и он очень опасался, что кто-нибудь из толпы попытается выхватить у него коробку. Антон её предусмотрительно закрыл, чтобы не подвергать людей соблазну, но всё равно каждому ясно, что у него там. К счастью, всё обошлось. Все тщательно следили за всеми, и справедливость соблюдалась единогласно. Выбраться из толпы Антону удалось где-то на полпути к своему вагону, зато дальше людей не было вообще, и он перешёл на бег. Трупа бородача, выброшенного Порфирьевым из дверей, на земле не было, и Антон, затолкав коробку в вагон, влез следом. Брюнетки и её спутников в вагоне тоже не оказалось.

– Папа! – Давид встретил его появление восторженным возгласом. – Ты принёс еду?!!

– Конечно! – авторитетно заявил Антон. – А ты как думал? Я главный инженер, я распределяю среди людей скафандры для выхода наружу! – Он обвёл взглядом сильно опустевший вагон: – Почти никого! То-то на станции не протолкнуться!

– Все ушли туда в надежде получить продукты, – подтвердила Дилара, торопливо распаковывая коробку. – Что тут? Чипсы… кукурузные звездочки… Рыбные консервы… крекеры… банка тушенки… это что… карбонат вроде… надеюсь, не пропал ещё… консервированные оливки? Ладно, сойдёт! – Она быстро рассовывала содержимое коробки по пакетам и чемоданам. – Остальное потом. Дети, сейчас будем кушать! Дорогой, открывай банки!

– У меня нет консервного ножа! – только сейчас Антон понял, что консервы вскрывать нечем. – Давай попробуем твоим кухонным. Надеюсь, он не сломается.

– Вот! – Давид выхватил из кармана заляпанных джинсов совсем не консервный нож. – Этот не сломается! Только лезвие вытереть надо!

– Откуда у тебя это?! – изумился Антон.

– Забрал у ишака, которого дядя Олег завалил! – воинственно заявил сын. – Возьми себе, пап, у меня ещё один есть! У мужчин должно быть оружие, чтобы защищать семью!

– Мама, мне холодно! – жалобный голос Амины оборвал Антона на полуслове, и он не успел отчитать сына за жаргон. – Хочу чай!

– Сначала надо покушать, зайка моя, а потом папа принесёт тебе чая! – Дилара ласковым голосом успокаивала дочь, надевая на неё лёгкую курточку. – Ты же хочешь кушать?

– Да! – закивала дочурка, переводя взгляд на отца: – Ты принесёшь пахлаву с чаем?

– Я пока не знаю, – Антон бросил на жену умоляющий взгляд. – Но я постараюсь!

– Папа постарается, зая! – Дилара протёрла нож убитого и сунула его мужу: – Открывай банки!

Оказалось, что открывать консервную банку ножом очень неудобно, нож резал жесть вкривь и вкось, рука соскальзывала, и Антон дважды чуть не порезался. Пока он мучился, жена понизила голос так, чтобы не слышала увлечённо хрустящая крекерами Амина.

– Половина коробки – полуфабрикаты, которые нужно готовить, – прошептала она. – Но у нас нет огня. И здесь становится холоднее, Амина мёрзнет. Мы должны как-то греться!

– В метро нельзя разводить костры! – возразил Антон. – Это вызовет задымление и отравление!

– Об этом знают даже дебилы! – оборвала его жена. – Все смотрят новости, и все в курсе, как из-за пары метров затлевшего провода останавливают движение и эвакуируют целые станции! Но без кипятка я не сварю спагетти, которые ты принёс! И не сделаю Амине чай! Ты же инженер, придумай что-нибудь! Сделай электроплиту! И нам нужна хоть какая-то тёплая одежда, хотя бы одеяла! Я взяла детям пару кофт и ветровки, но говорят, что на улице уже четыре градуса! Такой одежды у нас нет! Найди что-нибудь! Поговори с администрацией, ты же с ними работаешь! Здесь, на станции, наверняка есть какие-нибудь пледы или что-то такое! И принеси Амине горячее питьё, она уже шмыгает носом! Не хватало ещё, чтобы она заболела!

После еды Антон почувствовал себя гораздо лучше и одновременно сильно уставшим. Он выпросил у Дилары два часа на сон, но проснулся через час от озноба. Во сне температура тела понижается, и без одеяла кому-то может показаться прохладно даже в тепле. Антон, как подобает коренному москвичу и интеллигенту, особой морозоустойчивостью никогда не отличался, и сейчас, спросонья, остро чувствовал, что температура на станции понижается. Пожалуй, надо забрать оставленную в слесарке спецовку, выданную ему техниками. Антон старался не надевать её лишний раз, чтобы не провоцировать эмблемами метрополитена обитателей станции. После кровавого кошмара, связанного с жестоким подавлением разграбления буфета, многие относились к администрации негативно. Но теперь его все знают в лицо, так что эмблемы не важны, зато в спецовке будет ощутимо теплее.

Вернувшись на станцию, он обнаружил, что толпа, скопившаяся на платформе и подступах к ней, стала не такой непроходимой, как раньше. Выяснилось, что активисты прекрасно справляются без него, за это время в магазине побывали ещё три команды, и в данный момент там находится следующая. Многие обитатели станции уже получили продукты, и на Антона, как на главного инженера, отовсюду посыпались требования снабдить людей кипятком и возможностью приготовить пищу. Кроме того, люди жаловались на понижающуюся температуру и спрашивали, получен ли ответ от МЧС. Антон пообещал заняться всем этим немедленно и отправился искать техников. Они обнаружились в слесарке, спящими среди россыпи использованных запчастей.

– Отопление станции производится от городских сетей центрального отопления, – в ответ на вопрос Антона сообщил старый техник, болезненно потирая виски. – А от них ничего не осталось, как от остального водопровода. Для сохранения тепла использовались тепловые завесы, но они стояли наверху, на входе на станцию, теперь там сплошной слой руин, сам знаешь. Можно попытаться использовать отопительные системы вагонов, но они электрические, это оставит нас без энергии за сутки. Тёплых вещей на станции нет, откуда бы они тут взялись, мы метрополитен, а не магазин. Есть несколько пледов в комнате отдыха, но их использовали в качестве подстилок, когда размещали раненых в служебных помещениях. Медпункт совсем маленький, там и десяти человек не поместилось, а их теперь полсотни.

– Что же делать… – Антон тщетно пытался найти выход. – Если температура на поверхности упала до плюс четырёх, то вскоре холод доберётся сюда! Людям нужен обогрев, они уже просят кипяток, чтобы сделать чай и сварить полуфабрикаты! Может, сделаем специальные места для разжигания огня, и от них отведём вентиляцию за гермоворота?

– Два костра на три с половиной тысячи человек? – грубый рык Порфирьева за спиной заставил Антона вздрогнуть от неожиданности. – И народец убьёт друг друга в очередях! В результате станет меньше ртов. Это твой хитрый план по решению проблемы перенаселения?

– Что? – опешил Антон. – Нет! Мы сделаем костровую зону на станции и в каждом тоннеле! Этого хватит на первое время…

– А на второе? – грубо уточнил Порфирьев. – Если МЧС, на которое ты так рассчитываешь, задержится? Или не придёт вовсе? Кстати, у тебя хватит материала, тянуть вентиляцию с пяти разных точек?

– Нет у нас никакого материала, – отмахнулся Петрович. – Если только вагоны разбирать и из гибких материалов попытаться накрутить самодельных труб. Но не факт, что получится. А даже если получится, то столько вентиляций, один чёрт, сожрут всю нашу энергию. Не за сутки, так за двое.

– И что ты предлагаешь? – насупился Антон. Судя по глазам молодого техника, здесь все не на его стороне. – Бросить людей на произвол судьбы?

– Я предлагал тебе прийти на разговор пару часов назад, – парировал здоровяк. – Ты не пришёл.

– Я… – Антон понял, что пока занимался семейными проблемами, забыл о словах Порфирьева, и попытался оправдаться: – Так получилось! Я просидел за передатчиком! Пытался вызвать помощь!

– Значит, у тебя есть шапка-невидимка, – Порфирьев округлил глаза с видом ребёнка-дебила, обрадованного первыми словами любимой сказки. – Потому что я сидел рядом целый час, но так и не смог тебя заметить. Ну и как? Вызвал?!

– У меня дети мёрзнут, – Антон насупился ещё сильнее. – Амина просит горячий чай… Как мне объяснить четырёхлетнему ребёнку, что я не могу её согреть? А макароны, которые принёс, чтобы её накормить, нет возможности сварить!

– Не продолжай, а то я сейчас заплачу, – Порфирьев скорчил жалобную мину. – У тебя есть конкретные предложения? Без невыполнимых прожектов?

– Нет, – потупился Антон, – но я ищу выход…

– Он за воротами, – здоровяк удивлённо приподнял брови. – Тебе показать? Я думал, ты в курсе.

– Это совсем не смешно, – возразил Антон, стараясь выбирать неконфликтные интонации. – Три с половиной тысячи людей находятся в катастрофическом положении, граничащем с гибелью…

– Послушай меня внимательно, – безразличным тоном перебил его Порфирьев. – И молча. Нам очень повезло. С самого начала. Попытайся подумать, иногда это помогает.

Во-первых, нас не раздавило смещением грунта за трое суток ядерных ударов. Это при том, что мы между Кремлём и «Киевской». И там, и там расположены стратегические объекты глубокого заложения, по которым противник каждые сутки наносил прицельные удары спецбоеприпасами, в этом можешь не сомневаться. Станция «Плющиха» была ближе к «Киевской», и её раздавило. «Смоленскую» по Голубой ветке тоже, это наверняка, потому что они приблизительно на одной линии и уровне. Примыкающие к нам перегоны расплющило, нас отрезало от внешнего мира, но не раздавило. И почти не засыпало, и это при том, что рядом была высотка МИД, по которой тоже били прицельно, хоть и стандартными термоядерными боеприпасами воздушного взрыва. И при всём при этом нора, которую мы прорыли, чтобы выбраться на поверхность, имеет длину всего-то десять метров. Но она кривая, я пробивал путь в обход непреодолимых препятствий, так что истинный слой обломков над нами вдвое меньше.

Во-вторых, здесь, на станции, оказались в наличии самые современные инструменты, которые позволили нам прокопаться через этот самый слой обломков. Мы орудовали отбойными молотками, беспроводными, с хорошими аккумуляторами, и никого из нас не завалило при этом, потому что по счастливому стечению обстоятельств в процессе прокапывания ни разу не прошло оседание обломков или обрушение потерявших баланс остатков конструкций. А такое при разборе завалов не редкость. Помимо этого, у нас были обычные ломы, кирки, лопаты и даже тележки, правда, проехать им было негде, и мы таскали их на руках, переделав под носилки.

В-третьих, эта станция имеет собственную артезианскую скважину. Поэтому тут все обеспечены питьевой водой и не мрут как мухи от жажды или отравления грязной водой, которая уже затопила технический уровень.

В-четвертых, на станции есть собственная аккумуляторная ёмкость, благодаря которой мы до сих пор имеем освещение и вентиляцию, и почти трое суток сопротивлялись затоплению грунтовыми водами, которые нас всё равно побеждают.

В-пятых, в нашем распоряжении оказалось аж десять аварийных скафандров, и, хотя это универсальные скафандры МЧС, а не специализированная антирадиационная защита, в некоторой мере от радиации они всё-таки защищают. Без них люди умерли бы от высокого радиационного фона гораздо раньше, чем смогли бы прокопать нору в магазин.

Порфирьев сделал короткую паузу, задумчиво разглядывая Овечкина, после чего закончил:

– Можно продолжать дальше, но время дороже. Подытожим: если бы ядерная война случилась, скажем, лет сто назад, где-нибудь в начале двадцать первого века, мы бы не выжили. Даже успев укрыться в метро, на текущую минуту мы бы либо умерли уже, либо находились при смерти от удушья и голода, в кромешной тьме и по пояс в грязной воде вперемешку с разлагающимися трупами. На деле же нам сильно повезло, но наше везение не будет вечным. Что бы ты ни сделал, энергия закончится, и вентиляция прекратится. И умирающие от удушья люди сами распахнут гермоворота. И впустят сюда радиоактивную пыль. Рано или поздно она их медленно убьёт. Склад в магазине так или иначе опустеет, и людям придётся скатиться до каннибализма, либо выходить на поверхность в поисках других магазинов. Скорее всего, произойдёт и то, и другое, просто не со всеми и не сразу, но речь не о том. Выход на поверхность означает смерть. Там, над нами, не просто эпицентр термоядерного взрыва. Там наслоение множества эпицентров, каждый из которых осыпался на поверхность тоннами радиоактивных веществ. Даже в спецскафандре долго не проживёшь. Без него – тем более. И так на всей территории Москвы, абсолютно везде. Ты видел, что стало с мужиками, которые задержались на поверхности слишком долго. Полчаса назад умерло ещё двое. Док говорит, что остальные не доживут до полудня, а уже утро.

Здоровяк вновь умолк на мгновение и подвёл черту:

– В начале разговора ты сказал, что здесь три с половиной тысячи людей находятся на грани гибели. Это не так. На самом деле все они неминуемо погибнут. Они были обречены с самого начала. Можно надеяться на помощь МЧС, но я не знаю, кто спас само МЧС, чтобы оно могло спасти нас. Единственный, призрачный, но всё-таки шанс, который я вижу, выглядит так: надо попытаться отыскать настоящее, специализированное бомбоубежище и переселить туда хотя бы какую-то часть людей. Проблемы две: найдём ли мы что-то подобное, и если найдём, то захотят ли тамошние жильцы нас впускать. В самом крайнем случае можно рискнуть выбраться за пределы города как можно дальше. Там радиоактивный фон будет меньше. Возможно, нам удастся найти место, где он не опасен. Но поход за пределы города переживут далеко не все, так что для начала нужно попробовать поискать уцелевшие убежища.

– Но как мы их найдём? – Антон был потрясён услышанным. – Кто знает, где они есть?

Не может быть, чтобы всё было до такой степени фатально! Да, Москва – это столица, ей, без сомнения, досталось, но есть другие города, помощь придёт оттуда, надо только продержаться до её появления! И вот тут приходилось признать, что определенная правота в словах Порфирьева есть. Когда придёт помощь? Неизвестно. А энергии хватит на пару суток, если организовывать отопление. А его придётся организовать, другого выхода нет.

– Надо опросить людей, – ответил Порфирьев. – После объявления эвакуации, на порталах районных управ были выложены схемы объектов Гражданской Обороны, в которые рекомендовалось переместиться местному населению. Кто-то мог запомнить какие-то объекты, которые не относятся к системе метро. Я помню один, бомбоубежище на Комсомольском проспекте, по прямой отсюда меньше трёх километров, по дороге четыре с половиной. Как по руинам – не знаю. Но туда точно нужно сходить. Если кто-нибудь вспомнит что-то ещё, составим карту и план действий.

– Я поговорю с активистами! – заявил Антон. – Мы организуем сбор информации!

– Заодно организуй сбор скафандров, – добавил Порфирьев. – Мне нужно три добровольца. Пойдем вчетвером. На поверхности видимость не превышает трёх метров, ориентироваться тяжело. Если с одним разведчиком что-нибудь случится, двое других будут его нести, а четвёртый возьмёт на себя ориентирование. Заодно подменит кого-нибудь в случае усталости.

– Сейчас организую! – Антон устремился к выходу, но остановился. – Надо что-то сказать людям на тему отопления и кипятка. Сейчас меня засыплют вопросами, люди переживают за своих детей! Из магазина вынесли массу различных ёмкостей, в которых можно кипятить воду и варить макароны, но кипятить не на чем!

– Поковыряемся в вагонах и в помещениях, – Петрович вновь потёр виски с болезненной гримасой. – Насобираем проводов, снимем кабель. Используем стандартную проводку на станции и в тоннелях, протянем от них провода. Соберём примитивные кипятильники. Они же будут обогревателями. Большего нам не сделать. А если и сделать, то лучше не надо, а то останемся без электричества. Ёмкости и так уже наполовину пусты.

* * *

С планом Порфирьева сразу начались проблемы. Сначала никто не хотел отнимать у продовольственных команд сразу три скафандра, потом выяснилось, что никто не помнит никаких важных адресов. Правда, позже нашлись несколько человек, у кого персональные коммуникаторы были слишком дешёвыми и потому недостаточно мощными. С интерактивной картой в сети они работали медленно, поэтому их владельцы скачали карту себе. Аккумуляторы у них давно разрядились, но если техники предоставят возможность их зарядить, то карту можно будет увидеть. Добровольцев для выхода на поверхность на несколько часов тоже не нашлось, судьба полицейских более чем красноречиво свидетельствовала об ожидающих таких людей перспективах. Вызвался идти только старый техник, который прямо заявил, что сильно облучился из-за того, что в первое время в одиночку отмывал скафандры, чувствует себя неважно, и потому лучше идти ему, так как терять нечего. Но против его кандидатуры выступил Порфирьев.

– Если он упадёт посреди дороги, – здоровяк обвёл собравшуюся толпу пристальным взглядом, – то станет обузой. Его придётся нести обратно, и операцию придётся свернуть. Это бессмысленно.

– Бросьте меня там, – отмахнулся старый техник. – Мне будет уже всё равно.

– Мне будет не всё равно, – невозмутимо парировал Порфирьев. – Этот вариант отпадает. Нужны люди, способные пройти шесть километров по развалинам без привалов и передышек. Чем быстрее вернёмся, тем меньше облучимся.

– Если дадите время отъесться, я пойду, – выступил из толпы пожарный из Нижнего Новгорода, тот самый, что предлагал Порфирьеву помощь в раскопках норы на поверхность. – Сейчас с голодухи желудок режет так, что ноги не держат. В таком состоянии я далеко не уйду.

– Почему вы не записались в продовольственные команды? – возмутилась одна из активисток.

– Я записался, – ответил пожарный. – Но я живу в тоннеле, в дальнем вагоне. Пока узнал, что идет запись, пока дошёл, пока через толпу пролез – короче, я там в предпоследней команде, мне ещё долго ждать своей очереди. Пусть кто-нибудь со мной поменяется, что ли?

Желающие поменяться нашлись, но ещё двоих добровольцев не было, и нужное количество всё равно не набиралось. В итоге Порфирьев устало махнул рукой.

– Ладно, хоть один, уже что-то. Меняться смысла нет, только время зря потеряем, пока ты будешь после магазина отлёживаться. Пойдём, я найду, чем тебя накормить. Заодно объясню, что и как. – Он обернулся к Антону: – Ты пойдёшь с нами, так что планируй свои дела заранее.

– Я?! – Антон спешно засеменил за удаляющимися амбалом и пожарным. – Я не могу! Мне нельзя рисковать! У меня дети! Кто о них позаботится, если со мной что-то случится?!

– Подумай о том, что с ними случится, если ты не пойдёшь, – на лице Порфирьева на краткий миг мелькнула брезгливая гримаса. – Если мы найдём надёжное убежище, нам предстоит самое трудное: убедить их принять нас. Ты инженер-механик, а в специализированном убежище хватает достаточно сложных механизмов. Не факт, что все штатные специалисты по ремонту, обслуживанию и так далее успели добраться до места работы. Пробки были огромные, очереди ещё больше, времени оказалось слишком мало, а тут ещё выходные. Никто не ожидал. У них может быть дефицит кадров, восполнить который в их интересах.

– Это слишком долгое пребывание в радиоактивной среде! – Антон пришёл в ужас. – Я получу смертельную дозу радиации и умру, как полицейские!

– Не умрёшь, – в голосе Порфирьева зазвучали нотки успокоения. – Долго не живут только хорошие люди. Тебе ничего не грозит. Обещаю: на этот поход тебя точно хватит! И потом, вдруг мы найдём по дороге что-нибудь полезное. Поможешь собирать-разбирать. Толку от тебя будет больше, чем от остальных. Эта станция расположена в центре города, в наши дни это очень дорогой район, производства тут нет. В результате из трёх с половиной тысяч народа, укрывшегося вместе с нами, нет ни одного технического специалиста. Продавцы, менеджеры, бюрократы, представители искусства, бизнеса и так далее. В общем, нахлебники всех мастей. Гайки крутить некому. Вот есть один пожарный, да и тот приезжий, случайно к нам затесался.

– Пусть идет Петрович! – изо всех сил отбивался Антон. – Он же хотел! Или Владимир! Он не инженер, но у него практики больше! Я специалист по монтажу сложных систем связи, ты знаешь!

– С Володей я поговорю, – согласился Порфирьев. – Насчёт Петровича уже всё сказано. Так что одного человека всё равно не хватает. Собирайся!

– Нет! – сильно побледневший Овечкин попятился. – Мне нельзя! Я могу погибнуть! У меня дети!

– Как хочешь, – Порфирьеву надоело возиться с Антоном. – Тогда вали отсюда к своим детям.

Овечкин поспешил покинуть платформу и направился в медпункт. Там имелся единственный на всю станцию электрический чайник, переданный из комнаты отдыха в распоряжение фельдшера ради ухода за ранеными. Микроволновая печь, кофемашина и чайный комбайн буфета оказались полностью разбиты во время разграбления и последовавшей за ним перестрелки, и другого способа вскипятить воду не осталось. Сам чайник до сих пор не стал предметом новой давки лишь потому, что после кровавой трагедии в буфете Абдуллаев заявил, что полиция будет применять оружие без предупреждения по каждому, кто попытается без разрешения переступить через порог служебной части станции. По идее, где-то должна быть плита для разогрева пищи, ведь как-то же полицейские сварили пельмени Порфирьева! Но где именно, Антон не знал. Наверняка она электрическая и портативная, и полиция её прячет, чтобы не нагнетать обстановку. Остаётся надеяться, что сейчас, когда все полицейские умерли или при смерти, она не окажется утерянной.

Плита нашлась там же, где и чайник, в медпункте. Переносная, двухконфорочная, с питанием от электросети. Медицинские сёстры что-то кипятили на ней для больных, и обе конфорки были заняты. Антон долго упрашивал их позволить ему вскипятить воды для своих детей, но медики в итоге выставили его за дверь. Сказали, мол, если позволить одному, то прибегут все остальные. Детей на станции по паре десятков в каждом вагоне, и все они ничем не хуже детей Овечкина. Медики предложили ему идти и придумать решение проблемы для всех, а не только для себя, и Антону пришлось уйти ни с чем. Тогда он вернулся в слесарку, чтобы наскоро собрать кипятильник из подручных средств и вскипятить воды самостоятельно. Там он обнаружил, что Петрович уже собрал нечто подобное, и оба техника пили горячий чай, одновременно мастеря кипятильники «на поток» из чего придётся.

– Это полный треш! – Антон сокрушённо разглядывал ворох оголённых проводов, опутывающих всевозможные железки, вручную скрученных с сетевыми кабелями. – Будет полно замыканий и несчастных случаев! И куча пострадавших!

– Проведём инструктаж по технике безопасности! – оптимистично заявил старый техник. – Народец нынче, конечно, совсем тупой пошёл, им собственные мозги заменяет кнопка голосового поиска на коммуникаторе. Но я верю в их инстинкты! Жить захотят – будут соблюдать технику безопасности добровольно и без принуждения!

– Может, не надо так сильно провода оголять? – Овечкин с сомнением наблюдал, как Петрович снимает изоляцию. – А если ребёнок случайно коснётся?

– Объясним взрослым, чтобы следили за детьми и не подпускали их к кипятильникам, – старый техник зубами содрал изоляцию с очередного толстого провода. – Лучше так, чем если из-за замыкания проводка загорится. Прежде чем ликвидируем задымление, полстанции отравится. Давай займись коммуникаторами! – он указал на несколько сложенных в кучу персональных наручных коммуникаторов, собранных у обитателей станции. – Надо зарядить и вытащить из них карту бомбоубежищ. Компьютер у нас вон там!

Над этой проблемой Антон бился два часа. Зарядить коммуникаторы было делом несложным, зарядное устройство имелось, оно было стандартным и подошло ко всем устройствам. А вот перетащить из них информацию на стационарный компьютер оказалось не так просто. Производители коммуникаторов были разные, каждый продвигал собственную операционную систему и всю предлагающуюся к ней электронную среду и прочее обеспечение. Как обычно, производители сделали всё, чтобы их устройства не признавали конкурирующие аналоги, и Антон столкнулся с неразрешимой проблемой. Был бы у него доступ в сеть, он бы быстро нашёл там всевозможные эмуляторы и стыковочные оболочки, понаделанные разнокалиберными хакерами в огромных количествах как раз для этих целей. Обычно это занимало минуту-другую, но сейчас, без интернета, проблема оказалась нерешаема в принципе. Пришлось ограничиться только теми устройствами, которые принадлежали производителю имеющегося компьютера, благо таких нашлась пара штук. Следующей головной болью явилась сама карта. Что с ней делать? Оставить в коммуникаторе? Но это не военное или специальное оборудование. Без надёжного экранирования оно не будет работать в условиях сильного ионизирующего излучения. Распечатать на бумаге? И получится либо небольшой лист с непонятными отметками, либо здоровенный плакат, который надо будет таскать с собой по развалинам. Антон решил, что дальнейшие действия будет предпринимать после того, как уточнит детали у Порфирьева, вскипятил воды в обнаружившейся пустой консервной банке и понёс её дочурке.

Он вышел на платформу, держа дымящуюся банку прикрученной обрывками провода к длинной отвертке, и принялся осторожно пробираться через поредевшую толпу. Многие уже получили свою долю продуктов и разошлись, количество людей, ожидающих очереди, уменьшилось, но платформа всё ещё была переполнена. Кипяток в его руках увидели тотчас же, и пришлось заверить всех, что через два часа все тоннели будут обеспечены общественными кипятильниками. До своего вагона удалось добраться без конфликтов, и Антон торжественно вручил жене дымящуюся банку.

– Амина, зайка! – он обнял дочурку. – Папа принёс тебе чая! Сейчас мама достанет пакетик с заваркой, и ты попьешь горячего!

– Ты принёс пахлаву? – дочурка тянулась к кружке, в которой Дилара заваривала чай.

– Нет ещё, моя милая, но скоро обязательно принесу, – заверил её Антон.

– Ты собрался на поверхность? – насторожилась жена. – В магазин за продуктами? Будь осторожен! – Она перешла на шёпот: – Столько людей погибло от радиации! Не задерживайся там ради пахлавы, я объясню Амине, что её не будет, придумаю что-нибудь! Возвращайся как можно быстрее!

– На поверхность я не собираюсь, – успокоил её Антон. – Я не такой дурак! И у меня техническое образование. Прекрасно понимаю, что там происходит. И последствия, ожидающие тех, кто вернулся оттуда и считает, что раз ничего не почувствовал, то значит не получил никакого ущерба. Нашу долю продуктов принесли оттуда полицейские, я же главный инженер, член администрации станции. Так что идти на поверхность в ближайшее время не придётся, Порфирьев сказал, что лишние продукты ещё есть. Правда, этот больной психопат хотел потащить меня туда против моей воли! Еле сумел отбрыкаться!

Он рассказал жене об идее Порфирьева насчёт поиска бомбоубежища, но Дилара неожиданно набросилась на него с упрёками. Она всучила Амину Давиду, велев ему поиграть с сестрой на пустующей скамье Порфирьева, и увлекла мужа в другой угол.

– Иди с ним! – тихо шипела жена, косясь на детей. – Какого шайтана ты отказался?! Это наш шанс выбраться отсюда и выжить!

– Да ты что?! – опешил Антон, понижая тон почти что до беззвучного. – Ты не понимаешь, что там творится! Все, кто пробыл на поверхности больше четырёх часов, умерли или при смерти! И скафандры не помогли! Пусть идут те, кто без мозгов, они не отдают себе отчёта в том, что их ждёт! Пусть слоняются по поверхности сколько надо, найдут бомбоубежище, проложат к нему короткий путь, короче, сделают, как с гастрономом! Вот тогда можно будет рискнуть!

– Ты хоть понимаешь, какая толпа тогда захочет рискнуть?! – яростно шептала в ответ Дилара. – Три с половиной тысячи бросятся спасаться в убежище! Ты уверен, что там хватит места на всех?! Ты уверен, что мы с двумя маленькими детьми успеем добежать туда в числе первых?! Ты уверен, что кто-нибудь из наших детей выживет после такого перехода по поверхности, где умирают даже полицейские в скафандрах?!

– Но никто не знает, сколько продлятся поиски! – Антона начала захлёстывать паника. Неужели Дилара хочет пожертвовать им даже не ради детей, а лишь из-за призрачной надежды?! – Я могу погибнуть прежде, чем мы дойдём до бомбоубежища! Вдруг его тоже завалило, как нас, и придётся ещё раскапывать вход!

– Послушай меня! – Дилара пододвинулась к мужу вплотную. – Порфирьев мизантроп и нацик, но он не тупой! Он не собирается умирать, иначе просто захватил бы здесь власть и сидел до смерти! Гарантирую, он умер бы последним! Но ты вспомни, как он себя вёл! Он с самого начала планировал выжить, и делал это на полном серьёзе! Чуть не устроил конфликт с полицией, чтобы попасть на эту станцию, а не на ту, которую раздавило в лепёшку, потом не остался на платформе, а пошёл в глубь тоннеля, и избежал давок и драк! Мы живы благодаря тому, что делали, как он!

– Почему ты решила, что «Смоленка» по Голубой ветке обязательно погибла? – попытался возразить Антон. – Только потому, что он так сказал?

– Потому что те, кто ходил в гастроном за продуктами, ни разу не встретили там никого из других мест! – продолжала горячо шептать жена. – Им ведь тоже надо что-то есть! И гастроном от них почти так же близко! Раз они до сих пор не пришли за продуктами, значит, или умерли, или не смогли выкопаться, что одно и то же! Порфирьев собирается выжить! Он спустился сюда, потому что не имел возможности или времени добраться до настоящего бомбоубежища, он ведь живёт тут, рядом! Он с самого начала знал больше других! Он запасся продуктами, оружием, серьёзным снаряжением, за кражу которого положен срок! Потому что сразу знал, что идёт сюда, в метро, только для того, чтобы пережить бомбардировку, а потом ему придётся перебираться в более надёжное место! Ты должен идти с ним, чтобы он тебе доверял! Тогда мы выживем!

– Но, если он хочет использовать попутчиков в качестве пушечного мяса? – возразил Антон. – Если они нужны ему как раз для того, чтобы прокопаться к заваленному бомбоубежищу?

– Тогда бы он взял больше людей! – не отступала Дилара. – И инструмент для раскопок! И уж точно не звал бы с собой тебя, потому что вокруг хватает мужчин покрепче и порешительней! Подумай сам! Вот он возьмёт с собой других и найдёт бомбоубежище. Что потом? Зачем им там я со своими детьми? Или какой-нибудь другой сраный менеджер или скрипач? Продукты проедать? Порфирьев тебе прямо сказал: ты можешь заинтересовать их! Вас немного, один – убийца-профи, это сейчас очень полезная специальность, если ты обратил внимание! Второй – пожарный, третий – техник, четвёртый – инженер-механик! Все так или иначе могут способствовать выживанию! Вас впустят хотя бы поговорить! А там Порфирьев договорится с ними, я уверена. Или убедит, или перережет, но в бомбоубежище его примут! И тебя вместе с ним! А раз это бомбоубежище, значит, там есть медицинские препараты против радиации, медикаменты для лечения облучения, и специальные скафандры! Может, даже детские! Ты возьмёшь их и вернёшься за нами! И спасёшь нас! Я бы сама пошла с Порфирьевым, но он просто меня не возьмёт! Ты должен идти!

– Но… – Антон растерянно осмысливал сказанное женой. – Но если ты ошибаешься? Если он просто бросит нас там, как только найдёт убежище? Или я погибну от облучения? Кто позаботится о вас? Ты не справишься одна с двумя маленькими детьми!

– Матери-одиночки как-то справляются! – возразила Дилара. – Значит, и я смогу! Переберусь на станцию, разрыдаемся втроём, стоя на коленях перед твоими активистами, вымолим место в вагоне и право на продукты, как положено всем, кто живёт в вагонах на платформе! Какая разница?! Всё равно мы здесь обречены! С тобой или без тебя, мы все умрём. Ты хоть представляешь, что здесь начнётся, когда будут съедены все продукты из гастронома или сядут аккумуляторы, питающие станцию? Я не идиотка! Физика всегда давалась мне плохо, но я прекрасно понимаю, что хаос начнется, как только закончится электричество! Насколько нам его хватит? На неделю? На две?

– На четверо суток, – потупился Антон. – Если сидеть без отопления и кипятка. Но общественность требует кипятильники… Это увеличит расход энергии вдвое.

– Всё рухнет через два дня?! – Дилара похолодела. – Так быстро?! И ты ещё рассуждаешь?! Беги к нему, пока он не нашёл тебе замену! А если уже нашёл, то умоляй, чтобы передумал! Позови меня, я сама у него в ногах валяться буду, вместе с рыдающими детьми!

– Всё не так плохо… – Антон попытался успокоить дрожащую от нервного срыва жену. – Я соберу ветряк, может, получится собрать даже несколько! Установим их на улице, наладим производство энергии…

– Ты сам в это веришь? – перебила его Дилара. В полумраке её глаза сверкали полубезумным блеском. – Ты точно его соберёшь? Он заработает? Этого хватит на всю станцию? А ты в курсе, что нас затапливает? Своди детей в туалет, туда, в конец тоннеля, к обвалу! Там под ногами уже хлюпает, и это не человеческие экскременты! Люди говорят, что максимум через две недели станцию зальёт полностью!

– Всё будет хорошо! – Антон обнял жену и прижал к себе, пытаясь успокоить. Говорить ей о том, что станцию затопит гораздо раньше, он не стал. Ей и так хватает потрясений. – Мы что-нибудь придумаем! Я обязательно найду выход…

– Выход наверху! – Дилара вырвалась из его объятий. – Он там! Другого нет! Мы должны попасть в настоящее безопасное место, это единственный шанс! И попадёт туда тот, кто будет первым! Беги к Порфирьеву! – Она подтолкнула его к выходу, возбуждённо дыша. – Нет! Не беги! Иди спокойно, чтобы никто не заподозрил! Спаси нас! Спаси своих детей! Докажи, что ты настоящий мужчина!

– Мама, что случилось? – Давид заметил странные движения матери. – Папа опять налажал?

– Не смей так говорить об отце! – строго одёрнула его Дилара, мгновенно переходя на уверенный тон. – Наоборот! Это я от радости! Он у нас покруче многих! Скоро всё будет хорошо, папа над этим работает прямо сейчас, правда, дорогой?

– Именно! – Антон с важным видом поднялся. – Через пару часов все будут обеспечены кипятком и возможностью варить еду. Но это только начало. Мы последовательно решим все проблемы. А сейчас мне пора. Заботься о маме и сестре, пока меня нет! Мы договорились?

– Я и так о них забочусь, – насупился сын.

– Давид! – Дилара требовательно посмотрела на него.

– Договорились! – поспешно подтвердил сын. – Папа, если пойдешь на поверхность, попроси у дяди Олега ствол! Там могут быть мутанты! Стреляй только в голову, а то патронов не хватит, они очень живучие и у них полно резистов!

Перед тем как искать Порфирьева, Антон на всякий случай сходил к обвалу в конце тоннеля. Вонь человеческих испражнений, приевшаяся за прошедшие дни, там была настолько жуткой, что пришлось закрывать нос полой спецовки. Но Дилара не ошиблась. В ямках и углублениях между россыпей обломков и земляных кучек, насыпавшихся из трещин сверху во время землетрясений, стояла вода. Грунт под ногами был мокрый, каменные обломки влажные, по стенам кое-где сочились мутные капли. Несколько минут Антон вглядывался в полумрак, изучая обстановку, потом вонь стала невыносимой, и он поспешил на станцию. Порфирьев нашёлся в дежурке полицейских, возле тела зама Абдуллаева. Ноги покойного были связаны обрывком провода, и в настоящий момент здоровяк привязывал к телу руки.

– Зачем это? – Антон остановился рядом.

– Так нести легче, – ответил тот, не оборачиваясь. – Особенно вверх.

– Ты что, собрался выносить его на поверхность?

– Я обещал. – Порфирьев привязал одну руку и принялся за вторую. – Ещё бы не перепутать направление на эту их киблу. Там пыль стеной, не видно ни хрена… Чего тебе?

– Я пойду с вами, – Антон попытался придать своему голосу решительное выражение, но получилось не очень. – Я подумал и пришёл к выводу, что ты прав. Я должен идти.

– А что так? – Здоровяк привязал вторую руку и принялся затягивать несложный узел с длинными усами. Видимо, планировал развязать, когда закончится похоронная процедура.

– Я осматривал обвал в нашем тоннеле. По стенам сползают водяные капли. Нас затапливает не только снизу. Даже если мы решим проблему электроэнергии, станция обречена.

– Это было ясно с самого начала, – Порфирьев закончил с телом и осторожно переложил его на пол. – Иди, готовься. Выходим через час.

– Как?! – Антон не ожидал такого поворота событий.

– Пешком. Через гермоворота, дальше вверх по эскалаторам, – с усмешкой объяснил здоровяк. – Только не зови меня «кэп», ненавижу, когда так коверкают моё воинское звание.

– Я имел в виду, почему так быстро… – оправдался Овечкин.

– Надо вернуться засветло. Видимость на поверхности – полная задница даже днём. А ночью ещё и температура упадёт. Там и без того плюс четыре. Так что надевай всё что есть. Перекуси, посети туалет и много не пей, на улице сортиров не будет. Через полчаса чтобы был здесь, полностью собранный. Умчался!

* * *

Выходить на поверхность, где каждая лишняя минута грозила смертью от облучения, было нереально страшно. Антон не мог унять нервную дрожь уже тогда, когда пришло время надевать скафандр. Кто даст гарантию, что скафандр исправен после стольких побывавших в нём людей?! А вдруг его недостаточно тщательно отмыли и в складках снаряжения осталась радиоактивная пыль? Чтобы хоть немного успокоить себя, Антон взял у Петровича счётчик Гейгера и обследовал скафандр. И пришёл в ужас, потому что счётчик показал повышенный фон!

– Мне… – Антон нервно сглотнул, отступая от разложенного на полу снаряжения. – Мне нужен другой скафандр! Этот экземпляр опасен, он излучает!

– Да сколько там того излучения! – издевательски заявил Порфирьев, делая простецкую рожу недалёкого колхозника. – Ерунда! Превышение нормы всего ничего! Сильно не пострадаешь.

– На поверхности смертельная радиация! – Овечкин побледнел, как полотно. – Как я смогу выжить там в радиоактивном скафандре?! Дайте мне другой экземпляр!

– Другие ещё хуже, – Петрович со вздохом покачал головой. – Я отобрал три самых чистых, с минимумом царапин и потёртостей. Когда толпа пользуется общим снаряжением, никого особо не волнует его сохранность. Каждому лишь бы сбегать себе за жратвой, а что достанется тем, кто пойдёт после, наплевать. Два скафандра уже порвали, кто-то зацепился за острый обломок или кусок арматуры, в норах этого добра полно… Порвали скафандры и даже не сказали об этом. Команда очистки нашла прорехи, когда отмывала, и я залатал, как смог. Так что это лучшее из того, что есть.

– Тогда дайте мне чистящий раствор, я сам промою скафандр! – потребовал Антон.

– Не поможет, – возразил Петрович. – Во-первых, моющие средства давно закончились, моем обычной водой. Во-вторых, пыли снаружи скафандра нет, я всё вылизал, и даже фильтры заменил. Фонит изнутри, немного пыли попало туда из-за того, что люди, вернувшиеся с поверхности, не особо заботятся о том, чтобы снять скафандр идеально. Их больше волнует коробка с продуктами, которую они принесли. Вот её отмывают тщательно. Так что меньше, чем сейчас, скафандр фонить не станет. Целиком его наизнанку не вывернешь, надо расшивать несколько швов, но тогда мы его не соберём. Я сделал всё что мог.

– Надевай, не ной! – навис над Антоном Порфирьев. – Это мелочи, самое страшное впереди. Гарантирую: как только ты посмотришь на счётчик Гейгера наверху, сразу забудешь о такой мелочи, как слегка повышенный фон внутри скафандра.

– Я рискую заработать онкологию… – Овечкин дрожал как лист на ветру. – Или лейкемию…

– И это мелочи! – заверил его здоровяк. – Пока всё это разовьётся, пока достигнет терминальной стадии – времени пройдёт уйма! Ты сперва проживи столько! Давай, не тяни резину!

Он отобрал у Антона счётчик Гейгера и подтолкнул инженера к скафандру. Внутрь снаряжения Овечкин забирался, словно в печь крематория. Сердце заходилось в паническом ритме, руки не слушались, и Порфирьев, уже облачённый в снаряжение спецназа, с театрально-маниакальной рожей лично застегнул на Антоне скафандр-убийцу. Пожарный из Нижнего и техник Владимир надевали свои скафандры молча, и Овечкин понял, что пока он ходил к семье в вагон, чтобы попрощаться и поесть, они выбрали для себя скафандры получше, а самый плохой оставили ему! Именно так всё и было! Оставалось надеяться лишь на то, что превышение фона не было кардинальным…

– Аккумуляторы зарядили? – пока группа надевала снаряжение, Порфирьев негромко уточнял детали у Петровича. – Рации наверху почти бесполезны, слишком мощные помехи, но лучше так, чем никак. Ты нашёл трос?

– Тросов нигде нет, – поморщился Петрович. – Но я расковырял проводку в разбитом вагоне. Снял оттуда два куска гибкого провода, метров по пятнадцать каждый. Хватит?

– Маловато, – поморщился здоровяк, забирая у него скрученный вручную моток провода. – Но лучше, чем ничего. А что с молотками?

– Собрал четыре штуки из обрезков труб, – Петрович указал на стол, где лежали подобия молотков, с продетыми в просверленные дыры проводами вместо ременных петель. – Пойдёт?

– Пойдёт, – оценил Порфирьев. – Там особых изысков не требуется.

– Может, твою батарею зарядим? – Старый техник встревоженно смотрел на вооружённого амбала. – Пневмоусилители конечностей жрут прорву энергии! Я служил, помню ещё!

– Нет у меня пневмоусилителей конечностей, – ответил Порфирьев. – И экзокорсета нет. Только электроника связи и навигации в шлеме, пара приборов и автономная рация. Они много не потребляют, аккумуляторы я уже подзарядил.

– То есть как это нет? – изумился Петрович. – В армии же сейчас, это, типа, экипировка будущего и всё такое! Твёрдый корсет и усилители конечностей! Всякие тросы, пластиковые направляющие и микромоторы, всё размещено вдоль тела, внутри штурмового комплекта! Здоровенная батарея, от которой всё это запитано, одновременно является защитой спины…

– Это мимикрирующий фотохромный комбинезон для специальных мероприятий, – Порфирьев мягко прервал старого техника. – В нём нет экзоскелетных элементов. Они требуют прорву энергии, тут ты прав, и здоровенная батарея разряжается за день. Поэтому требуется либо иметь запасной комплект, либо своевременно осуществлять ротацию подразделений в бою. Такое может позволить себе пехота и иже с ними. Спецназ работает в тылу противника, зачастую несколько суток, а то и недель. Таскать с собой кучу барахла в виде запасных батарей и зарядных комплектов невыгодно. Поэтому у нас ничего этого нет. Зато автономия высокая. Вместо батареи у меня гибкая фляга. Тонкая, зато тоже во всю спину. И воды много вмещает, и падать на спину можно смело даже на камнях и без рюкзака. Всё выполнено из облегчённых и нешуршащих материалов, и способно удержать пистолетную пулю в упор.

– А как же запреградное поражение?

– Там есть небольшая амортизационная подкладка. – Порфирьев болезненно скривился. – Частично гасит энергию. Получается больно, но терпеть можно. Главное, что живой и невредимый. Проблема в другом: там всё на синтетических волокнах основано, а волокно не защищает от ножа. Нож волокно не разрезает, а попросту раздвигает. Так что колющие удары лучше не пропускать.

– А как же «Чешуя»? – Петрович нахмурился. – Я служил в две тысячи восемьдесят первом, и у нас уже был такой броник! «Чешуя-1А» назывался! Такие чешуйки из углепластика, внахлёст расположены, специально от ножа и легкого стрелкового оружия!

– Сейчас уже есть «Чешуя-7Б». – Здоровяк принялся проверять своё снаряжение. – Но всё это тяжёлое, для скрытных спецопераций не применяется. У нас каждый килограмм на счету. Свою «Чешую», если честно, я тоже спёр. Но в один рюкзак всё не вмещалось, так что пришлось взять в метро только самое необходимое. Добраться бы до дома, да только вряд ли от него что-то осталось…

– Постой, а как же ты бегал вверх-вниз по эскалаторам, когда мужиков из-под взрыва выносил?! – старый техник удивлённо смотрел на Порфирьева. – Без усилителей? Восемь ходок подряд!

– Семь, – поправил его здоровяк. – Не привыкать. Правда, после пятого раза стало совсем тяжко, пришлось отдыхать по минуте… За два года немного потерял форму… Всё собирался поднажать с тренировками, да времени на ежедневные занятия не оставалось. Денег не хватало, жильё обходилось слишком дорого, приходилось брать больше работы. Кто ж знал, что всё так произойдёт.

– Это точно. – Петрович снова вздохнул. – Никто не знал… Ну что, выходите?

– Выходим, – подтвердил Порфирьев. – Все сюда! – Он протянул руку, и Антон увидел у него на ладони четыре пузатые бело-красные овальные капсулы. – Берите по одной! Капсулу разгрызть, внутри противная жидкость, жидкость тщательно проглотить и зажевать капсулой!

– Что это? – Антон взял капсулу и вгляделся в нанесённую на неё скупую маркировку. – Антирад?

– Да, – здоровяк раздал препараты и принялся жевать свою дозу. – Через десять минут начнет действовать. Существенно повысит сопротивляемость организма радиации, у нас будет семь с половиной часов, чтобы вернуться. После этого нужно будет отлежаться минимум сутки, и пить воды литров по пять в день. Чтобы нивелировать побочные эффекты, которых у антирада тыща пицот. А вообще, две передозировки – это частичное разрушение внутренних органов. Три – гарантированное. Четыре – смерть. Но гибель организма происходит не сразу. Последствия наступают где-то через неделю, и поначалу кажется, что всё нормально и ничего не произошло. Поэтому после каждого применения необходима специализированная медпомощь, которой у нас нет. И антирада, можно сказать, тоже уже нет, так что герметизируемся и уходим! Время дорого.

– Но, как же карта? – спохватился Антон. – Я вытащил её из коммуникатора в комп, и всё!

– Я её посмотрел, – Порфирьев повесил на грудь свой карабин. – Там только три стоящие отметки, остальное всё метро или неглубокие подвальные помещения. За семь часов сходить ко всем трём не успеем, поэтому постараемся дойти до двух ближайших. Может, повезёт.

Пока кашляющий Петрович открывал створу гермоворот, Порфирьев обвязал каждого проводом, связывая всех членов группы друг с другом отрезками метра по четыре. Наблюдавшие за его действиями обитатели станции из числа тех, кто уже побывал на поверхности, данный поступок одобрили. Они со знанием дела делились с окружающими подробностями о крайне плохой видимости и множестве провалов, поджидающих экспедицию наверху.

– Петлю надеть на руку и не снимать! – Здоровяк раздал всем молотки. – Чтобы не потерять в случае чего. Проходя мимо приметных руин, делайте на них отметины. Специально останавливаться не надо, каждый нанёс по удару на ходу – уже хорошо. Будет легче искать путь назад. Если кто-то упадёт, натяжение троса скажет об этом остальным. Поднимаем и идём дальше. Если связь будет, я дам указания по ходу движения. Если нет, всем делать, как делает впереди идущий! Я иду первым, за мной Владимир, дальше Овечкин, Александр – замыкающий.

Группа вышла за гермоворота, и воротина с негромким скрипом захлопнулась за ними, отрезая путь на станцию. После приёма антирада к Антону вернулась уверенность, нервозность почти улеглась, напоминая о себе лишь непроизвольной дрожью в кончиках пальцев, и он осмотрелся, вникая в особенности скафандра. Защитное снаряжение МЧС имело стандартный набор датчиков, анализирующих состояние окружающей местности, и предоставляемые ими данные выводились на небольшую индикационную область, расположенную в нижних углах лицевого щитка гермошлема. Температура, давление, радиационный фон, уровень мощности встроенной радиостанции, ёмкость заряда батареи скафандра, ещё какие-то пиктограммы, пока неактивные и потому малопонятные. Термометр показывал плюс четырнадцать, холоднее, чем на станции. Там было на пять градусов выше. Радиационный фон здесь выше гораздо, без средств защиты появляться нельзя. Это понятно, нагнетатель сверху затягивает сюда килограммы радиоактивной пыли, да и первичная очистка скафандров играет свою роль.

В настоящий момент за гермоворотами никого не было, очередная продовольственная команда отправилась наверх недавно, но следы активности обитателей станции виднелись повсюду. Разобранные ступени двух эскалаторов, через которые куда-то внутрь сливалась использованная для первичной очистки скафандров вода. Всё вокруг в пыли и грязи, заляпанной водяными потёками, кругом отпечатки подошв, куски продуктовых упаковок и обрывки сильно затёртых губок для мытья посуды. В углу валяются щётки и лежит поддон из-под какого-то оборудования. Антон от души надеялся, что вся эта радиоактивная вода, сливаемая внутрь эскалаторного механизма, не растекается там, внизу, по станции. Впрочем, его вагон стоит в тоннеле, так что опасности нет.

– Пошли! – головные телефоны скафандра ожили голосом Порфирьева. – Если кто устанет на лестнице, сообщайте. Сделаем передышку.

Здоровяк взвалил на себя тело умершего помощника Абдуллаева и двинулся вверх по мертвому эскалатору. Группа отправилась следом и вскоре покинула слабо освещённую зону гермоворот, окунаясь в кромешную темноту. Луч нашлемного фонаря скользил по перилам и разбитым осветительным лампам, забрызганным засохшей кровью, и быстро рассеивался в донельзя запылённом воздухе. Разглядеть удавалось едва десяток метров пространства, и казалось, что уходящие во тьму ступени будут длиться бесконечно. Подниматься вверх по неподвижному эскалатору своими силами оказалось очень утомительно. Где-то на середине лестницы ноги налились свинцом и не желали шевелиться, мышцы жгло, лёгкие словно ходуном ходили, дыхание сбилось, воздуха не хватало. Когда ты движешься на эскалаторе, он не кажется таким бесконечным! Пришлось пожаловаться на слишком длинный подъём и попросить привала. В ответ Порфирьев сказал, что в глубине станции её ценность, но издеваться над Антоном не стал и привал разрешил. За всего лишь минуту нормально отдохнуть не удалось, и жжение в ногах продолжилось едва ли не сразу, но добраться до верха этой передышки хватило.

Дальше Антона ждал изрядный шок. Выхода на улицу как такового не существовало. Эскалаторы упирались в сплошное месиво из рухнувших кирпичных стен, бетонных перекрытий и обломков всевозможных отделочных материалов. Когда луч нашлемного фонаря упёрся в нагромождение развалин, в первую секунду Антон подумал, что всё это может в любой момент рухнуть вниз по эскалаторам прямо на него. Однако пробка из разновеликих обломков, закупорившая выход, похоже, держалась достаточно плотно, раз не обвалилась, пока в ней пробивали нору отбойными молотками. Вход в нору Антон заметил не сразу. Свет из неё не шёл абсолютно, но закреплённый перед какой-то дырой нагнетатель свидетельствовал о её местоположении. В настоящий момент нагнетатель был несколько сдвинут в сторону, чтобы не закрывал вход, и его вращающиеся лопасти затягивали воздух не столь эффективно. Антон отметил, что вскоре это даст о себе знать внизу, на станции, когда там вторично упадёт уровень кислорода, но пока перенос продуктов из магазина на станцию важнее.

– Полупустой! – молодой техник склонился над аккумулятором, от которого к нагнетателю тянулся совсем не штатный кабель питания. – Ещё трое суток, и всё! Надо бы подзарядить!

– Вернёмся – подумаем, – ответил Порфирьев. – Было бы чем подзаряжать. Через нору двигаться осторожно, смотреть в оба, ни за что не задевать и не отставать! Не забываем, что мы привязаны друг к другу, не оборвите связку по недосмотру. Заодно потренируетесь следить за дистанцией.

Здоровяк с телом на плечах проскользнул мимо нагнетателя, отворачиваясь от пылевого ветра, поступающего из норы, и исчез внутри. Следом забрался Владимир, и Антон поспешил, опасаясь отстать. Внутри видимость упала до пары шагов. Нагнетатель создавал тягу, тяга тащила пылищу, нора ступенчато уходила вверх под сильным наклоном, петляя в обход каких-то здоровенных обломков. Идущего впереди видно не было, о его присутствии сообщало только световое пятно от фонаря, тонущее в пыльной норе. Теперь неудивительно, почему скафандры приходится очищать сначала первично, а потом тщательно. Стоило отключить нагнетатель, чтобы избежать двойной работы! Правда, тогда начнутся проблемы с воздухом…

Но как только Антон выкарабкался на поверхность, стало ясно, что отключение нагнетателя ничего не изменит. Поверхность представляла собой нечто, что Антон сам для себя охарактеризовал как молчаливое царство ада. Хронометр показывал полдень, но было темно, словно в вечерние сумерки. Кругом стояла сплошная стена пыли, от ног и ввысь, сколько хватало фонаря, луч которого рассеивался в пяти-шести шагах. Понять, что находится дальше этого расстояния, было абсолютно невозможно, зато то, что находилось ближе, исключало двоякое толкование. Антон стоял посреди свалки из обломков, края которой терялись в пылевой завесе, и гора обломков ещё больших размеров находилась у него за спиной. Именно оттуда он и вышел, множество следов, отпечатавшихся в грязной пыли, вели к плохо заметной норе, пробитой из метро.

– Как же мы найдем бомбоубежище? – вопрос Владимира, повторяющий мысль Антона, утонул в шипении помех. – Тут можно пройти десять метров и уже заблудиться! Олег, ты слышишь меня?

Ответом ему был неровный треск помех, отдалённо похожий на фразы, но разобрать что-либо было совершенно невозможно. Индикатор встроенного в скафандр счётчика Гейгера застыл на отметке девятьсот девяносто девять рентген в час, и Антон предпочёл не думать, является ли это действительным уровнем радиации или просто счетчик может отображать только трёхзначные числа. Термометр показывал плюс четыре, датчик давления не работал. Судя по компасу, север был везде, спутниковых сигналов и сетей связи не существовало, уровень помех зашкаливал.

– Сигнал не пробивается дальше пяти метров, – грубый рык Порфирьева вынырнул из помех. – Может, когда отойдём дальше, связь станет лучше. Пока идём, сигналы передавать при помощи троса. Два рывка – сигнал «стой!». Три рывка – сигнал «продолжаю движение». Непрерывное натяжение – сигнал «нужна срочная помощь». Вопросы?

– Нет вопросов, – ответил за всех пожарный, хотя вопросов у Антона было немало.

– Олег! – Овечкин шагнул ближе к технику, чтобы Порфирьев гарантированно его услышал. – Почему вокруг сплошная пыль? Ты говорил, что облако ядерного взрыва оседает за полдня, в крайнем случае, за сутки! Здесь всё пронизано ионизирующим излучением! Оно смертельно опасно! И создаёт мощные помехи для радиосигнала!

Антон шагнул ещё и неожиданно натолкнулся на Порфирьева. Оказалось, что здоровяк стоит прямо перед ним, но его снаряжение мимикрировало и сливается с пылевой завесой. Вряд ли фотохромный комбинезон полноценно маскируется в таких условиях, но того, что есть, вкупе с плохой видимостью и сумерками, было вполне достаточно, чтобы не заметить Порфирьева в двух шагах. Мёртвого тела при нём уже не было, и единственное, что выдавало присутствие спецназовца, был укреплённый на руке фонарь.

– Стой! Запутаешься в канате, – амбал отшагнул от Овечкина, подхватывая провисший канат, сплетённый из двух проводов. – Я понятия не имею, сколько здесь было взрывов. По всей Москве несколько сотен – это как пить дать. Скорее всего, воздух над городом забит пылью до самой стратосферы, и так быстро она не осядет. Может, осадками частично вымоет или ветрами раздует. Ждать не будем, этого может и через неделю не произойти. Действуем по плану. Шагом марш!

Его силуэт исчез в пыльной взвеси, чуть погодя с места сдвинулся техник, и Антон зашагал следом, помня о необходимости держать визуальный контакт и следить, чтобы канат не провисал слишком сильно и не цеплялся за обломки по пути. Поход через руины был одновременно безлико однообразным и очень опасным. Вокруг разлился сплошной океан пылевой взвеси, и Антон понял, что совершенно не представляет, где находится, уже спустя сотню шагов. Никаких ориентиров не было видно. Ни зданий, ни дорог, ни деревьев – под ногами тянулась бесконечная свалка из развалин, и чтобы не сломать ногу, случайно наступив вместо обломка в плохо заметную щель или провал, приходилось не отрывать взгляда, направленного под ноги. Тусклое пятно света от нашлемного фонаря ползло по кривому полю обожжённых обломков, густо засыпанных пылевой грязью, и в глубине серой мути полузасыпанные провалы, острые обломки и мятые штыри рваной арматуры были почти не видны. Чтобы не отстать и не травмироваться, Антон шёл, не поднимая головы, и тщательно всматривался в то, на что ставит ноги. Из-за этого он почти перестал смотреть вперёд, на спину идущего перед ним техника, и несколько раз пропустил изменение направления движения. Лишь натяжение каната, увлекающего его куда-то в сторону, а не прямо, сообщало ему о допущенной ошибке. Приходилось срочно догонять, и в итоге он больно ударился о какие-то крупные обломки, вынырнувшие у него на пути из океана пыльных сумерек.

От удара Антон отшатнулся, но тут же запнулся об обломок расколотого бетонного перекрытия, выпирающего из общего месива развалин под ногами, и упал спиной на россыпь битого кирпича. Гермошлем уберег голову от травм, но ушибленная лопатка болела ещё минут десять, несмотря на то, что перед выходом на поверхность Антон надел на себя всё, что имел, включая спецовку техников. Из-за падения канат, соединяющий его с идущим впереди техником, натянулся, автоматически подавая сигнал «нужна помощь», и группа быстро собралась на месте падения. Антону помогли встать, после чего Порфирьев осмотрел его скафандр и сообщил об отсутствии повреждений. Путь продолжился, но теперь Антон решил идти, выставив одну руку вперед, и часто переводил взгляд из-под ног на спину техника и обратно. Это уберегло его от последующих столкновений, которые иначе оказались бы неминуемыми. Неожиданные препятствия в виде огрызков размозжённых конструкций появлялись из сумерек пылевой мути внезапно и в самый неподходящий момент.

Спустя час пути в сознании стала разрастаться паника, вызванная очевидной безысходностью происходящего. Он шёл в неизвестном направлении, спотыкаясь и запинаясь, рискуя переломать ноги, куда-то сквозь океан пылевой взвеси, утопающей в вечернем полумраке. Вокруг не видно ничего, кроме сплошной стены пыли, которую луч фонаря даже не в состоянии пробить. Всё, что можно разглядеть, это бесконечная свалка развалин под ногами, из которой то тут, то там, словно призраки, выплывают и исчезают более крупные руины. Толком не видно даже тех, кто идет впереди и позади него! Факт их присутствия подтверждается световыми пятнами фонарей и непровисающими канатами связки. Компас не работает, навигации нет, связи нет, кругом смертельная радиация. Коммуникатор, который он положил в карман скафандра в надежде, что на поверхности получится найти сеть, вышел из строя из-за сильного ионизирующего излучения. Если они заблудились и ходят по кругу, то вряд ли смогут это понять! Есть все шансы даже не найти дорогу назад! Осознав это, Антон вспомнил требование Порфирьева наносить на встречающиеся ориентиры метки, и принялся бить молотком по всему, мимо чего проходил. Но это никак не успокаивало, и ещё через полчаса он не выдержал. Овечкин остановился и натянул канат, требуя совещания.

– Что стряслось? – расплывающийся в пыльном сумраке силуэт Порфирьева почудился Антону не там, где он обнаружился на самом деле в следующую секунду. – Почему остановились?

– Как ты определяешь дорогу? – нервно поинтересовался Антон. – Куда мы идём? Ничего не видно! Мы заблудились и ходим кругами!

– Вроде нет, – грубое рычание здоровяка было задумчивым, словно он вглядывался в карту.

– «Вроде»?!! – опешил Антон. – Что значит «вроде»?!!

– «Вроде» значит, что мы сможем вернуться назад на станцию, если ты об этом, – рык Порфирьева стал ещё более задумчивым, будто разговор с Антоном отвлекал его от других дел. – А вот насчёт бомбоубежища я в точности не уверен.

– Это как? – вклинился в переговоры пожарный. – Мы неправильно идём?

– Компас не работает, спутников не обнаружено, геопозиционирование тоже не пашет, – тоном философа изрёк здоровяк. – В общем, навигатор бессилен. Я иду по гирокомпасу, точнее, при помощи тех его функций, которые работают в этих условиях.

– Ты движешься по карте? – понял пожарный. – Приблизительно? Гироскоп фиксирует направление движения?

– Да, – подтвердил Порфирьев. – У меня на лицевой щиток выведена карта местности. Я проложил курс к нужной точке, и мы идём по нему. Гироскоп чувствует отклонение от прямой, это позволяет не сходить с курса. Проблема в том, что компас не видит север из-за сильной ионизации. Поэтому карту я сориентировал на глаз. По памяти. Насколько точно получилось, неясно. Нужно найти один, а лучше два стопроцентных ориентира, и тогда можно будет привязать карту к местности достаточно точно. Но наш маршрут фиксируется, так что обратно дойдем по своим следам.

– Где мы сейчас? – молодой техник огляделся, скользя лучом нашлемного фонаря по смутно выступающим из пылевого сумрака руинам. – В смысле, как думаешь, где мы?

– Если с картой я не ошибся, то должны быть на Комсомольском проспекте, в районе бомбоубежища, – ответил Порфирьев, продолжая вглядываться в свою карту.

– Это точно не проспект! – нервно возразил Антон, пиная торчащий из месива руин обломок потолочного перекрытия. – Под ногами должен быть асфальт, а не развалины зданий! Мы где-то внутри кварталов!

– Асфальт под тобой на глубине нескольких метров, если не расплавился и не выкипел, – голос здоровяка перестал быть задумчивым, видимо, он закончил возню с картой. – Посмотри на обломки внимательно. Под слоем пыли почти всё оплавлено. За трое суток город перепахало сотни раз. Ты видишь хоть одно здание? Хоть один фронтон или полстены? Мы прошли напрямик, от станции до нужного места на проспекте, это почти три километра. Мы пересекли Садовое кольцо и несколько крупных улиц, а также прошли сквозь десяток кварталов, но ты ощутил разницу? Ты видел хоть что-нибудь из всего этого? Самые высокие препятствия не превышали двух-трёх метров, зато горы обломков встречаются повсюду, и нам трижды пришлось огибать очень длинные многометровые нагромождения. Если ты не понял, то от зданий не осталось даже крупных фрагментов уже через сутки бомбардировки. Остальные два дня тут всё попросту перемешивалось. Видимо, противник бил контактными зарядами, чтобы уничтожить подземную инфраструктуру после того, как уничтожена наземная. Наверное, мы обходили края воронок, потому и разница в рельефе такая большая.

– Может быть, – согласился пожарный. – Но думаю, дело не только в этом. Город стоит на подземных коммуникациях. Под улицами всё изрыто канализацией, подземными переходами, тепловыми сетями и водоснабжением, кое-где под землю убраны мелкие речки. Всё это обвалилось, рухнуло и просело. Образовались гигантские рвы по всему городу, которые ударные волны забили обломками. Получилось сплошное месиво, но рельеф всё равно неровный.

– Как же мы тогда будем искать бомбоубежище? – Антон понял, что вот эта бесконечная свалка из обломков строительных материалов, распростёршаяся под ногами, и есть Москва со всеми её величественными зданиями, тысячами жилых домов и всего того прочего, что делало город городом. – Если мы даже не можем понять, где находимся?

– Отыщем ориентиры, – напомнил Порфирьев. – Пока ты не остановился, я шёл к набережной. По идее, через сто-двести-триста метров мы должны выйти на Фрунзенскую набережную, или как там её теперь. За ней Москва-река, дальше Нескучный сад. Всё это не могло засыпать обломками полностью, потому что за рекой нет домов, там парковая зона. Значит, набережную мы должны отыскать. Там и привяжемся к местности.

– Тогда почему мы сразу не пошли к Смоленской набережной? – полученные объяснения немного успокоили Антона, и ему удалось взять себя в руки. – Она же гораздо ближе к нашему метро!

– А ещё она гораздо ближе к метро «Киевская», – ответил амбал. – В том районе под землёй секретный бункер, я тебе об этом уже говорил. По нему отстрелялись спецбоеприпасами, так что идти в ту сторону я не рискнул. Ты забыл, что случилось со станцией «Плющиха»? Она выходила как раз туда, на Смоленскую набережную.

– Так ведь на Фрунзенской стоит здоровенный комплекс Министерства обороны! – насторожился молодой техник. – Какое-то там управление национальной обороны, как-то так! По нему наверняка тоже долбанули! Это же где-то недалеко!

– Вот я и думаю, как бы нам случайно не наткнуться на то, что от него осталось, – ответил амбал. – Кто знает, что там сейчас творится…

– Пошли дальше, пока время есть! – заявил техник. – Мы два часа на улице, осталось ещё пять с половиной, значит, у нас на поиски три с половиной часа!

– Два часа, – поправил его Порфирьев. – Полчаса – резерв на непредвиденные обстоятельства, и час – на переговоры с жителями бомбоубежища, если найдём. Видится мне, что это будет самое трудное.

На этом совещание закончилось, и группа пошла дальше. Минут десять всё происходило как прежде: бесконечная свалка обломков под ногами и сплошной океан пыли вокруг, из грязного сумрака которой выныривают мутные очертания обломков покрупнее. Потом неожиданно начался ветер. Полный штиль сменился сильным штормовым порывом, ударившим в грудь с такой силой, что Антон потерял равновесие и оказался на четвереньках. Судя по тому, что связующий канат не натягивался, а световое пятно впереди оказалось у самой земли, молодой техник тоже упал или опустился на землю, чтобы не быть сбитым с ног.

– Что это? – закричал он в рацию. – Что происходит?

Но вместо ответа услышал лишь оглушительный треск помех. Воздух вокруг быстро превратился в пыльную бурю, видимость упала полностью, и по лицевому щитку гермошлема застучали мелкие камни. Поверхность скафандра приняла на себя несколько тупых ударов, и Антон понял, что агрессивные воздушные массы несут с собой массу разновеликих обломков, которые могут разбить лицевой щиток или нанести травму. Он распластался на поверхности развалин, но бугрящаяся всевозможными обломками свалка строительного мусора не позволяла ему надёжно укрыться. Удары приносимых штормовым ветром камней становились всё чаще и ощутимее, и Антон заозирался, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. В паре шагов правее в клубящихся бурунах грязевой пыли он разглядел какой-то крупный обломок. Если залечь за ним, он послужит щитом против бьющих в лицо камней! Антон подскочил на четвереньки, с трудом сопротивляясь ветру, и пополз к укрытию. Когда до камня оставалось не более полуметра, он почувствовал, как канат, связывающий его с замыкающим, натянулся и не даёт продвинуться дальше. Овечкин оглянулся и увидел, что провод каната зацепился за какой-то торчащий из обломков штырь и натянулся как струна. Антон попытался сдать назад, чтобы ослабить натяжение и освободить канат, но в эту секунду ветер швырнул в лицо целое облако крошева, и лицевой щиток сотрясло громким звонким ударом. В первый миг Антон подумал, что гермошлем расколот, и у него внутри всё оборвалось от ужаса. Но лицевой щиток выдержал, и Овечкин не стал испытывать судьбу на прочность. Он рванулся изо всех сил, стремясь достичь укрытия, и опутанный канатом штырь вывернуло из месива обломков вместе с метровым куском какой-то балки. Антон впечатался в выпирающий из общего месива обломков огрызок бетонной плиты, за которым надеялся укрыться, и вдруг почувствовал, как то, на чём он лежит, с хрустом падает куда-то вниз. Он рухнул вместе с кувыркающимися обломками в темноту и от сильного удара потерял сознание.

Очнулся он от ощущения животного ужаса. Жуткий, воистину первобытный страх сковал тело, заставляя Овечкина инстинктивно затаить дыхание и прикинуться мёртвым. Несколько секунд он не решался пошевелиться и открыть глаза, вслушиваясь в завывания ветра и скрежет каменного крошева, бьющего во что-то металлическое и совсем близкое. Острое чувство ужаса начало притупляться, и Антон решился приоткрыть глаза. Взгляд упёрся в железное месиво, в котором он с трудом узнал расплющенный в лепёшку крупный автомобиль. Оказалось, что Овечкин лежит на спине, на дне двухметровой ямы, и луч нашлемного фонаря упирается в остатки автобуса, вертикально торчащие из груды обломков. Яма возникла в результате обрушения обломков в пустоту, образовавшуюся между раздавленными всмятку автомобилями, остатки которых виднелись среди куч строительного мусора. С трёх сторон стены ямы были отвесными, четвёртой стеной была металлическая лепёшка того самого автобуса, и по её смятой в гармошку поверхности можно было попытаться вылезти. Вылезать в сердце шторма было страшно, но яму на глазах засыпало каменным крошевом, и оставаться внизу было ещё страшнее, тело уже было наполовину погребённым.

– Помогите!!! – Антон закричал в рацию, что есть силы. – Я провалился!!! Помогите!!!

Грохочущее шипение помех исключало даже призрачную возможность услышать в эфире хоть что-нибудь, и он нашарил руками связующие канаты. Оба они оказались оборванными, и стало ясно, что помощи ждать неоткуда. Вряд ли хоть кто-то сдвинется с места до тех пор, пока не закончится ураган, а за это время его похоронит в этой яме заживо. Нужно выбираться наверх, забиться в любую складку местности и надеяться на лучшее. Антон выполз из наполовину поглотившей его тело кучи каменного крошева и земляной пыли и попытался карабкаться по расплющенному автобусу. Перчатки и сапоги скользили по засыпанному пылью оплавленному металлу, и бьющий в спину штормовой ветер не позволял удержаться. Овечкин дважды срывался, завывая от отчаяния, как вдруг понял, что ветер уже не бьёт в спину. Видимо, направление потока воздушных масс сменилось, потому что вокруг ямы ураган бушевал яростно, но внутрь его порывы попадать перестали. Спеша воспользоваться удачей, Антон с остервенением принялся карабкаться по расплющенному скелету автобуса в третий раз. Добравшись до поверхности, он рванулся, стремясь отпрыгнуть подальше от края ямы прежде, чем ураган сорвет его с оплавленной металлической стены и швырнёт обратно вниз. Овечкин на четвереньках ринулся прочь, как вдруг понял, что ураган по-прежнему не бьёт ему в спину, словно позади на пути ветра появилось некое препятствие. Он обернулся, пытаясь понять, в чём дело, и ослабевший страх охватил его с новой силой.

Позади, у противоположного края ямы, стояло нечто. Мощная, трёхметровая человекообразная фигура массой не менее полутонны, затянутая в бесформенное подобие не то балахона со штанами, не то комбинезона с накидкой, на вид выполненное из грубой мешковины. Одеяние закрывало существо полностью, лишь на лице через мешковину ярко просвечивало кроваво-красное свечение глаз. Ураган бил существу в спину, но оно словно не ощущало столь ничтожного воздействия. Штормовые порывы, с легкостью несущие целые потоки камней и мелких обломков, оказывались не в силах преодолеть зловещую фигуру, заслонившую своим силуэтом Овечкина. Кроваво-красное свечение глаз усилило интенсивность, словно просвечивая насквозь, и Антон почувствовал исходящую от существа ненависть и жажду убийства. Он чётко осознал, что нечто питает ненависть именно к нему, и сознание вновь накрыло волной первобытного ужаса. Мгновение существо просвечивало его источающим потоки ярости взглядом, и вдруг исчезло, растворившись в потоках урагана. Мощный штормовой порыв немедленно ударил Антона в грудь, сбивая с ног, и он с криком полетел куда-то в пыльное месиво. От сковавшего тело страха Овечкин не почувствовал боли от падения на обломки кирпича и бетона. Он судорожными движениями забился в какое-то углубление между двумя размозжёнными балками и замер, изо всех сил стремясь выглядеть мёртвым.

Ураган продолжался ещё минут двадцать и закончился так же неожиданно, как начался. Шторм стих мгновенно, и Антон не сразу понял, что всё закончилось. Несколько минут он продолжал лежать неподвижно, и у него перед глазами стоял пылающий ненавистью кроваво-красный взгляд.

– Овечкин! Овечкин! Приём! – зашипевший эфир сменился голосом Порфирьева. – Смотрите внимательней, он должен быть где-то здесь. Раз из ямы выбрался, значит, руки-ноги целы. Далеко уйти под таким ураганом он не мог. Овечкин! Приём!

– Я здесь! – Антон очнулся от ступора и подскочил, выбираясь из-под целой кучи крошева. Оказалось, что пока он лежал, его засыпало полностью. Повезло, что не забились фильтры. – Я тут!

– Спокойно, спокойно! – кто-то схватил его за руку, и Антон увидел пожарного. – Тебя нашли! Опасность миновала. – Пожарный повысил голос: – Олег, он со мной! – И уточнил: – Ты как, не пострадал? Стой ровно, я осмотрю скафандр! Острую боль чувствуешь? Головокружение? Тошноту?

– Нет, – Антон почувствовал, как расслабляется скрутившаяся в нервный жгут психика. – Испугался сильно. – Он понял, что из-за стрессовой ситуации с падением в яму едва не заработал тяжёлый нервный срыв. – Даже галлюцинации начались. Какие-то монстры внутри урагана привиделись…

– Неожиданно ветерок ударил, – негромко прорычал в ответ Порфирьев. – Меня чуть не сдуло с какого-то обрыва. Если б не ураган, я сам бы с него упал. Шёл прямо в пропасть. Еле успел забиться за какой-то обломок, чтобы летящим гравием не било. Пока лежал, чуть параноиком не стал: ощущение было такое, будто рядом кто-то есть и меня в упор разглядывает.

– Это нервы шалят, – догадался Антон. Известия о том, что не одному ему было страшно под смертельно опасным ураганом, как ни странно, подействовали на психику успокаивающе.

– Это точно, – согласился Порфирьев. – Но нет худа без добра. Пока я головой вертел, пытаясь увидеть жуткое нечто, случайно заметил обрыв. Смотрю, а прямо передо мной, в полуметре, сразу за обломком, где я прячусь, поток ветра с камнями вперемешку бьёт откуда-то снизу, да ещё под крутым углом. Оказалось, я двух шагов до обрыва не дошёл.

– Скафандр целый, – пожарный закончил осмотр. – Ободрался сильно, но герметичность не нарушена. Но оба связующих каната оборваны, ничего не осталось.

– У нас есть запасной, – пятно света, вынырнувшее из пылевой взвеси, оказалось молодым техником. – Петрович сделал два. Олег, ты где?

– Слева, – прорычал Порфирьев, смутным силуэтом проявляясь возле Овечкина. Он протянул технику моток провода: – Привязывай!

– Если впереди обрыв, может, это кратер? – предположил Антон. – Приближаться туда опасно!

– Москва-река это, – здоровяк принялся рукавом протирать лицевой щиток шлема, и Антон разглядел небольшую протирку, интегрированную в рукав снаряжения. – Точнее, её русло. Воды я не видел, пылищи вокруг стало ещё больше, дна не разглядеть.

– То есть набережная где-то рядом? – Овечкин огляделся, но луч фонаря привычно растворился в пылевой завесе, не пронзив и трёх метров пространства.

– Мы на ней стоим. Вернее, над ней, на груде обломков, – уточнил Порфирьев. – На самой набережной стоял ты, когда был в яме. Кучи железной квашни там, внизу, это автотранспорт, который стоял вдоль набережной на момент начала войны. Похоже, в то время здесь образовалась большая пробка. Понять бы ещё, где конкретно мы находимся…

– Надо двигаться вдоль реки! – заявил Антон. – Влево! Я тут неоднократно гулял с семьёй, там, дальше, есть стеклянный мост. Он ведет с набережной, через реку, в Парк Горького. Даже если он разрушен, мы найдём остатки береговых конструкций!

– Где-то здесь управление национальной обороной, или как там его, – напомнил молодой техник.

– Думаю, оно осталось правее, – Антон подошёл к краю ямы, из которой выбрался, и вгляделся в расколотый каменный блок, виднеющийся на дне: – Да, это определённо набережная! Это бортик, непосредственно отделяющий пешеходный тротуар от реки. Получается, что мы стоим на верху слоя обломков высотой в три метра! Какие чудовищные разрушения… мы до сих пор не видели ни одного остова от здания, а ведь тут было множество высоких домов…

– Пошли! – поторопил Порфирьев. – Мы выбиваемся из графика. Ты уверен, что нам налево?

– Да, – подтвердил Антон. – Мост где-то недалеко!

Здоровяк убедился, что связующие канаты надёжно закреплены, и двинулся в указанную сторону. Его силуэт растворился в пропитанных пылью сумерках через пару шагов, следом пошёл молодой техник, и Антон, привычно выставив вперед одну руку, направился за ними. Видимость по-прежнему была близка к нулевой, и он часто озирался, опасаясь рухнуть в очередной провал, незаметный в месиве обломков под ногами. В целом идти стало легче, крупные обломки, которые приходилось перешагивать или обходить, встречались реже, всё, что лежало под ногами, было расколото на мелкие куски. Скорость группы возросла, но уже через пять минут Антон увидел, что идущий впереди молодой техник остановился.

– Что случилось? – Овечкин поравнялся с Владимиром и едва не натолкнулся на расплывчатый силуэт Порфирьева, оказавшийся рядом. – Почему мы остановились? Мы нашли мост?

– Мы нашли кратер, – прорычал здоровяк, указывая под ноги.

Антон склонил голову и увидел, как в шаге впереди поверхность развалин резко уходит вниз под сильным уклоном. Он запоздало понял, почему обломки под ногами были такими мелкими, и с ужасом смотрел на оплавленное каменное месиво, не сразу заметное под толстым слоем радиоактивной пыли.

– Вот он, национальный центр управления обороной, – произнёс Порфирьев, возясь с какими-то кнопками, расположенными под защитным щитком на левом предплечье. – Теперь у нас есть вторая точка на карте… так… Готово! Надо топать отсюда, да побыстрее!

– Мы получили смертельную дозу радиации? – Антон похолодел, осознавая, что означает оказаться на краю воронки от сверхмощного термоядерного взрыва, произошедшего день или два назад. – Антирад не спасёт от такого излучения!

Он задохнулся, бессильно глядя на три девятки, отображающиеся на индикаторе встроенного в скафандр счётчика Гейгера. Если бы эти чёртовы скафандры были специализированными, они бы узнали о смертельной угрозе заранее, по возрастанию радиоактивного фона!

– Раз мы ещё не попадали, значит, шансы есть! – рыкнул Порфирьев. – За мной, бегом марш!

Он развернулся и исчез в пыльном сумраке. Антон бежал что есть сил, спотыкаясь на обломках и огибая торчащие из каменного крошева расплющенные конструкции. Понять, из чего они и что это было прежде, не удавалось, и ему было плевать. В голове панически билась одна мысль – оказаться подальше от эпицентра взрыва как можно скорее. Но через пять минут непрерывного бега он выдохся настолько, что не смог перепрыгнуть очередной крупный обломок и упал. Благодаря натяжению троса группа узнала о падении, его нашли и поставили на ноги.

– Я… больше… – Антон хватал ртом воздух, чувствуя бешеную аритмию, – …не могу… ноги жжёт и легкие… сейчас лопнут…

– Минута отдыха и идём дальше, – Порфирьев замер, изучая карту на собственном лицевом щитке. – Нужно отойти ещё дальше, мы слишком близко. Нам бы третью точку… По идее, бомбоубежище должно быть где-то вот тут… Сейчас попробуем найти, если не получится за час, то возвращаемся.

Минута прошла, словно десять секунд, но едва переставляющему ноги Антону не позволили отдохнуть дольше. Порфирьев повёл группу шагом, но даже так идти было слишком тяжело. Дыхания не хватало, перед глазами плыло, в голову гулко била кровь. Овечкин подумал, что, возможно, это даже не усталость, а последствия облучения, и он умирает от радиации. Его захлестнула паника, и он снова упал, запнувшись об огрызок какой-то крупной бетонной детали.

– Овечкин, это ты так хрипишь в эфир? – рычащий вопрос Порфирьева опередил Антона, собравшегося заявить всем, что он больше не может идти.

– Я не хочу умирать! – сорвался на крик Овечкин. – Не хочу! Я больше не могу! Не могу!!!

– Что именно ты не можешь? – Расплывчатый силуэт амбала возник из пыльного полумрака.

– Ничего не могу! Дышать, идти, ломать ноги об эти развалины! – крик Антона превратился в истеричный визг. – Оставьте меня в покое!!!

– Ты уж определись, – Порфирьев рычал по обыкновению насмешливо, – что именно выбираешь. А то ты и умирать не хочешь, и делать то, что требуется для выживания, тоже. Так не получится!

– Я получил смертельную дозу облучения!!! – закричал Антон. – Я не могу идти! Я задыхаюсь, у меня отнимаются ноги, глаза слезятся! Это ты притащил меня сюда! Я умру из-за тебя!

– Тебя вырвало? – туша Порфирьева нависла над Овечкиным, и в лицевой щиток ударил луч фонаря. – Смотри на свет! Кровотечения нет… Тебя трясёт? Чувствуешь тремор? Покажи губы и дёсны… слизистые чистые… Тебя лихорадит? Бросает то в жар, то в холод?

– Нет! – Антон оттолкнул от себя руку здоровяка, сжимающую фонарь. – Я не могу больше идти! Мне нечем дышать! Ноги меня не слушаются!

– Ты просто дохляк, – с издевательской насмешкой прорычал Порфирьев. – Слабак. И тюфяк. Так понятно? Силёнки у тебя закончились, вот ты и разлёгся. Что, в сети комменты штамповать не так тяжело, да? А теперь слушай внимательно: тяжёлого радиационного поражения у тебя нет. Мы все получили повреждения, но как долго протянем, будет ясно только после того, как перестанет действовать антирад. Так что умереть прямо сейчас ты можешь только в одном случае: если останешься валяться тут, в радиоактивной пыли. Вставай и иди! До бомбоубежища метров двести, дойдём – отдохнёшь, пока мы будем искать вход! А если тебя это не устраивает, то я вытряхну тебя из скафандра, чтобы добро не пропадало, и лежи, где хочешь и сколько душе угодно. Выбирай!

С этими словами Порфирьев припечатал его ладонью к земле, придавливая всей тушей, и другой рукой принялся теребить защёлки скафандра.

– Я пойду! – в ужасе забился Овечкин, тщетно пытаясь отбросить от застежек руку амбала, оказавшуюся вдруг гораздо сильнее, чем прежде. – Я могу идти! Не надо!!! Я согласен!!!

– Другое дело! – одобряюще прорычал амбал, поднимаясь. Он схватил Антона за руку и рывком поставил на ноги. – Полегчало? Пришёл в себя? Теперь пошли, чем дальше от кратеров, тем лучше!

– Что значит «от кратеров»? – Антон, вздрагивая от избытка адреналина, ощупывал застежки скафандра. Оказалось, что Порфирьев теребил их для нагнетания атмосферы и расстегивать не собирался. – Их там несколько?

– Наверняка больше одного, – амбал быстрыми движениями проверил связующие канаты. – Стратегические объекты хорошо защищены и, как правило, имеют подземную часть не меньшую, а то и побольше, чем надземную. Согласно современной доктрине по ним положено наносить несколько ударов различного типа, в том числе направленными боеприпасами, предназначенными для разрушения объектов глубокого заложения. Я тебе об этом уже рассказывал. Там, на набережной, нас не зажарило радиацией за две секунды. Значит, это были кратеры от таких вот направленных взрывов. Основной удар ушёл в глубину. Скорее всего, это были даже не сами кратеры, а воронки от оседания грунта. Кратер находится дальше или ниже, даже не знаю, как правильно сказать. Короче, топаем отсюда!

Он вновь растворился в полумраке пылевой взвеси, и группа ускорила шаг. От экстремальной эмоциональной встряски Антона била адреналиновая дрожь, но идти стало легче. Минут пятнадцать он брёл через океан пыли вслед за мутным световым пятном молодого техника и сосредоточенно следил за тем, чтобы наступать на обломки, хотя бы с виду кажущиеся надёжными. Потом Порфирьев остановился, и группа собралась возле него.

– Бомбоубежище должно быть где-то здесь, – шипение помех по-прежнему было беспрестанным, но на расстоянии вытянутой руки голос Порфирьева звучал громко и чётко. – По двум точкам привязывать карту к местности не так надёжно, как по трём, поэтому точнее уже не будет. Так что начинаем искать отсюда.

– Как искать? Что именно? – Антон оглядел безликую свалку обломков, распростёршуюся в сумрачной пылевой взвеси. – Мы на вершине развалин! Вход погребён под ними, как набережная или наша станция! Может, мы прямо сейчас над ним стоим, и даже не знаем об этом!

– Ищем вентиляционную шахту. Или то, что может её заменять – любую крупную дыру в грудах обломков, в которую может пролезть человек в скафандре, – объяснил здоровяк. – Это старое бомбоубежище, новых в центре города не строили вот уже лет сто. Раз оно действующее, значит, его реконструировали и модернизировали. Но замкнутым циклом оно точно не обладает, чтобы установить такое, его пришлось бы полностью перестраивать и расширять. Это очень дорогая технология, никто не будет её применять к небольшому бомбоубежищу, которому в обед сто пятьдесят лет! Значит, у них должны быть вентиляционные шахты, хотя бы одна. Её наверняка засыпало, если не разрушило. Они должны были столкнуться с той же проблемой, что и мы, – нехватка воздуха. Чтобы не задохнуться, они выходили на поверхность и либо расчистили старый воздуховод, либо устроили новый. Со стороны это должно выглядеть как приличная дыра среди развалин.

– Не свалиться бы в неё в этой чёртовой пыли! – произнёс пожарный, осматриваясь. – Не видно ни черта! Мы заблудимся раньше, чем что-то найдём!

– Не заблудимся, – Порфирьев подошёл к Антону и убедился, что его канат надёжно закреплён. – Растянемся в цепь и будем ходить по радиусу, как луч по экрану радара. Александр стоит на месте и вращается вокруг своей оси, как береговой маяк. Остальные ходят вокруг него на дистанции визуального контакта. Смотреть под ноги! Тем, кто идёт по большому радиусу, следить за сохранением строя! Тем, кто на малом радиусе, не ускоряться, иначе большому радиусу придётся двигаться слишком быстро, это опасно. Как только опишем полтора круга, останавливаемся. Я становлюсь центром вращения, Александр – точкой максимального радиуса. Описываем вторые полтора круга, снова меняем центр вращения, и так далее. Прочешем полосу в сто метров, потом продвинемся немного вперед, и повторим в обратную сторону. Так, змейкой, осмотрим квадрат сто на сто. Если они выходили на поверхность, мы найдем выход. Лишь бы не пролететь с привязкой карты… Кратер, по которому мы привязывались, всё-таки слишком приблизительный ориентир. Запросто могли ошибиться метров на сто-двести…

Искать пришлось долго, и сразу же начались трудности. Двигаться по радиусу привязанными друг к другу не позволяли руины. Из бесконечного поля обломков торчало множество оплавленных и размозжённых конструкций, и связующие канаты быстро упирались в непреодолимые препятствия. От связки пришлось отказаться, но из-за сильных помех рации замыкающего и головного не слышали друг друга, и все фразы передавали по цепи. В итоге решили делать так, как задумано, только вместо канатов следить за световыми пятнами друг друга и постоянно вести перекличку. Если кто-то не ответил, значит, стоп. И двигаться туда, где последний раз видели свет его фонаря. Антон подумал, что если потеряется сам Порфирьев, а его фонарь погаснет или выйдет из строя, то обнаружить тело, облачённое в мимикрирующее снаряжение, будет практически невозможно.

Прочёсывать месиво из развалин, накрытое океаном пылевой взвеси и погружённое в сумерки, оказалось гораздо тяжелее, чем просто идти куда-то следом за впереди идущим. Мало того что россыпи обломков представляли собой самый настоящий урбанистический кочкарник, на котором можно переломать ноги запросто, стоит только запнуться или неправильно оценить надёжность какого-нибудь куска кирпичной кладки и бетонного обломка, на который собираешься поставить ногу. Помимо этого, каждую секунду существовала угроза потеряться. Бесконечное море обломков изобиловало выпирающими грудами строительного мусора и торчащими конструкциями. В некоторых таких предметах Антону удавалось узнать смятые в лепёшку троллейбусы и электромобили, но большинство идентифицировать не удавалось. Испытав на себе ярость термоядерных взрывов, несущих в момент вспышки окружающему пространству миллионы градусов температуры и миллионы атмосфер давления, основная масса городских объектов стала неузнаваема.

И среди всего этого Антону приходилось кружить, продираясь через бесконечную пылевую завесу, спотыкаясь и перелезая через крупные обломки, цепляясь за почти невидимые в сумраке штыри торчащей арматуры и стараясь не обращать внимание на кроваво-красную троицу девяток, застывшую на индикаторе счётчика Гейгера. Овечкин поневоле вспомнил источающий ненависть взгляд монстра, привидевшегося ему во время урагана. Всё вокруг несёт смертельную угрозу, неудивительно, что у него возникли галлюцинации! Скорее, впору удивляться, что они так быстро прошли и больше не повторяются. Это потому, что организм мобилизовал все силы, чтобы выжить. Главное – не думать о том, что будет потом, когда антирад прекратит действовать. Это совсем небезопасный препарат, его изобрели в конце двадцать первого века и применяют только в силовых структурах и экстренных службах. Потому что побочных эффектов у него полно, а полезный только один. Что-то он читал на эту тему давно, ещё в студенческие годы. Почти всё забылось, но Антон хорошо запомнил, что после применения антирада человеку необходима медицинская помощь.

Он в очередной раз бросил взгляд по сторонам, убеждаясь, что видит световые пятна Владимира и Александра, и вновь опустил глаза под ноги. Не упасть бы! Ноги вновь гудят от усталости, глаза слезятся от перенапряжения, а вокруг по-прежнему одни смертельно радиоактивные руины. Спустя час поисков Антон был уверен, что предложенный Порфирьевым способ поиска крайне бестолков и изначально обречён на неудачу, но возмущаться он не стал. Перед глазами постоянно всплывала картина, как он, срываясь и соскальзывая, упорно карабкается по размозжённому всмятку автобусу, стремясь выбраться из ямы. Жажда жизни оказалась настолько мощной, что он даже перестал чувствовать ураганный ветер, неоднократно сбрасывавший его обратно в яму. Этот урок он усвоил: хочешь выжить – надо что-то делать. Порфирьев асоциальный брутал, неотёсанный мизантроп, солдафон и нацик, но Дилара права – он с самого начала собирается выжить и делает для этого всё. И это ключ к успеху! Сделать всё, чтобы выжить! Теперь Антон это понимал. Можно просто отказаться от поисков, заявив, что план амбала отстой, и вернуться в метро, но тогда бомбоубежище точно его семье не светит…

Россыпь строительного мусора под его ногами с металлическим скрежетом промялась и рухнула вниз. Антон с криком пролетел пару метров и упал на что-то железное, присыпанное мелким строительным мусором. От удара почки пронзило болью так, что потемнело в глазах и перехватило дыхание.

– Антон! Ты где?! – затрещал помехами эфир. Пожарный Александр заметил его исчезновение. – Я тебя не вижу! Что случилось?!

– Я тоже его не вижу! – сквозь шипение эфира раздался голос молодого техника. – Олег! Антон пропал! Я слышал крик по рации! Мы остановились, ждём тебя!

– Я провалился! – Антону удалось сделать вдох.

– Опять?! – рык Порфирьева пробился через треск эфира. – Овечкин, у тебя мания проваливаться в разные экзотические отверстия, в простонародье именуемые задницей? Ну как? Остался доволен?

– Яма была накрыта каким-то куском жести, – Антон поднялся на четвереньки и попытался отдышаться, осматриваясь. – На него насыпали мелкого мусора… Но устанавливали изнутри, – он поднял голову: – Лист меньше, чем диаметр ямы. Я вижу подпорки, на которых он держался!

– Замри! – прорычал в эфире амбал. – Ты сейчас смотришь вверх?

– Да… – Антон застыл на месте.

– Я вижу твой луч света! – сообщил здоровяк. – Стой как стоишь, сейчас мы к тебе выйдем!

Спустя полминуты в нависающей над ямой пылевой полутьме замелькали лучи фонарей, и Антон увидел подходящие к краю силуэты техника и пожарного. Порфирьева видно не было, из-за чего казалось, что фонарь в его руке плывёт в воздухе сам по себе.

– Как самочувствие? – лучи трёх фонарей скрестились на Овечкине. – Руки-ноги целы?

– Вроде да, – Антон пошевелил конечностями. – Спина болит! Второй раз так падаю! Сбросьте мне провод! Я сам не вылезу, тут метра три, и нет выпирающих обломков!

– Отойди правее! – велел Порфирьев, и луч его фонаря сместился под ноги Антону.

Овечкин послушно отшагнул в сторону, и вдруг фонарь полетел прямо на него. Антон отшатнулся, упираясь в стену из нагромождения обломков, и понял, что Порфирьев сам спрыгнул к нему в яму. Плохо заметный силуэт амбала спружинил, приземляясь, и легко выпрямился, свидетельствуя о том, что прыжки с трёхметровой высоты для него в порядке вещей.

– Зачем ты сделал это? – Антон недовольно покачал головой. – Сказал же: отсюда самому не выбраться! Теперь им придётся вытаскивать нас двоих!

– Яму действительно закрыли изнутри, – вместо ответа Порфирьев осмотрел собранные из чего попало подпорки, укреплённые чуть ниже краёв ямы. – Сверху это можно было бы выполнить понадёжнее… – Он перевел взгляд на Антона: – Что это значит, господин инженер-механик?

– Те, кто это сделал, выбирались отсюда другим путем, – догадался Антон. Он завертел головой, осматривая стены ямы: – Здесь должен быть выход!

Луч нашлемного фонаря скользил по сплошному месиву из раздробленных кирпичных и бетонных конструкций, из которого выпирали обугленные и оплавленные обломки непонятного назначения. В одной из стен ямы Антон разглядел кусок бетонной плиты, плашмя застрявший среди прочего мусора. Порфирьев удовлетворённо прорычал:

– А вот и дверь! – Амбал вцепился в обломок плиты. – Ну-ка, навались! Опрокинем!

– Думаешь, вход за ней? – Антон ухватился за торчащий из расколотого бетона кусок арматуры.

– Где же ещё ему быть! – Порфирьев упёрся ногами в землю. – Смотри, как аккуратно яму расчистили, тут не ошибёшься! Взяли! И! Раз!

Плита поддалась совместным усилиям и рухнула наземь, заставляя обоих отпрыгнуть.

– Лестница! – Антон осветил обнаружившуюся за плитой нору в рост человека, на полу которой лежала раздвижная приставная лестница. – Проход упирается в тупик! А, нет! Он поворачивает!

– Они, как и мы, были вынуждены огибать непреодолимые препятствия, – Порфирьев осветил бетонную стену. – Это, наверное, фундамент или что-то подобное. – Он поднял голову: – Саня, Володя! Оставайтесь пока там, всем в яму лучше не лезть! Антон, давай установим лестницу сразу. Мало ли что. Вдруг выбираться придётся в спешке.

Лестницу приставили к краю ямы, и Порфирьев полез исследовать нору. Антон последовал за ним, но долго пробираться по норе не пришлось. После поворота нора расширялась, переходя в спускающуюся вниз широкую бетонную лестницу, и спустя несколько метров заканчивалась выпирающими из месива обломков мощными дверьми.

– Это не вентиляция! – Овечкин осветил исцарапанные двери, покрытые толстым слоем пыли. – Это вход в бомбоубежище! – Он забарабанил кулаком по массивной створе: – Эй! Открывайте!

Реакции не последовало, и Антон принялся стучать с удвоенной силой. Минут пятнадцать он долбил по дверям руками и ногами, но ничего не происходило.

– Может, они нас не слышат? – он остановился и перевёл дух.

– Может, не слышат, – согласился Порфирьев. – Это внешние двери, за ними, по идее, должны быть ещё. Но наверняка видят. – Он осветил небольшую защитную полусферу видеокамеры, незаметно запрятанную среди нависающих над головой обломков, образующих потолок норы. – Камера рабочая, её устанавливали после всех взрывов.

– Эй, там! – Антон встал под камеру и замахал руками. – Мы знаем, что вы нас видите! Открывай!

Он потратил на призывы ещё пять минут, после чего к ним со стороны входа протиснулся пожарный.

– Не пускают? Может, там у них что-то случилось, и они не могут открыть ворота? – поинтересовался он, оглядывая двери. – Надо же, какое старьё! Такое так просто не взломаешь… Тут даже отбойный молоток не возьмёт! Наверное, даже противовзрывная защита есть!

– Если бы ворота заклинило, они долбили бы нам в ответ, как сумасшедшие, – устало произнёс Порфирьев. – Всё у них там работает. Не хотят они нас пускать, вот и вся причина. Видать, выкопались на поверхность, увидели, что произошло, и поняли, что ждать помощи не приходится. По крайней мере, ждать её быстро – уж точно. Наверняка они расчистили вентиляцию, которую мы не нашли, а потом замаскировали всё, чтобы не быть заметными.

– Но, почему?! – возмутился Антон. – Это же бесчеловечно! Это преступление! Это бомбоубежище, они обязаны спасать людей!

– А ты подай на них в суд, – усмехнулся амбал. – Как видишь, теперь каждый за себя. Забыл, как толпа насмерть затаптывала метрополитеновцев ради сэндвича из буфета? Эти, – он кивнул на наглухо задраенные ворота, – скорее всего, тоже за продовольствие опасаются. Может, у них перенаселение, как у нас. А может, просто не хотят лишних ртов. Я ожидал, что никто не захочет нас принимать к себе, но, признаться, надеялся, что с нами хотя бы поговорят. И мы сможем доказать им свою полезность.

– Открывайте, подонки!!! – Антон схватил обломок кирпича и заколотил им по воротам. – Впустите нас! У меня дети! Вы не имеете права!

Он долго стучал в ворота, кричал и жестикулировал под видеокамерой, но ничего не изменилось. В конце концов Овечкин психанул и в ярости замахнулся кирпичом, собираясь разбить видеокамеру.

– Не стоит, – Порфирьев перехватил его руку и отобрал обломок. – Так ты точно не внушишь им доверия. – Он отбросил кирпич и пошёл к выходу: – Надо уходить. У нас время заканчивается.

– Как уходить?!! – опешил Овечкин. – Просто так, взять и уйти?! После всего?! Я останусь тут, и не уйду, пока они не откроют!

– «Вы видите Эда», – продекламировал Порфирьев. – «Эд мёртв». Долго ты собрался здесь просидеть? Они могут не открывать от двух недель до двух месяцев, обычно маленькие бомбоубежища рассчитаны где-то на такой срок.

– Тогда надо найти и перекрыть им вентиляцию! – продолжал психовать Антон. – Быстро откроют! Без всяких уговоров!

– Это закончится стычкой и кровью, – вздохнул пожарный. – Такому никто рад не будет.

– Согласен, – прорычал амбал. – Это крайняя мера, и её нужно оставить на крайний случай. Предлагаю оставить им записку. Овечкин, накарябай что-нибудь прямо на воротах, только без нервов. Убеди их, что без нас им никуда, и что мы вернёмся через сутки. Давай, в темпе! И уходим.

Антон схватил осколок какой-то оплавленной железяки и принялся карябать на дверях послание.

– Готово! – заявил он спустя три минуты, отступая на шаг и перечитывая написанное. – Я указал, что являюсь инженером-механиком, что среди нас есть техники, военнослужащие, медсёстры и педиатр! И что у нас с собой имеется немного продуктов!

– Насчёт военнослужащих, наверное, зря, – оценил Порфирьев. – Не напугались бы. А вот про продукты это ты правильно написал, такое, по идее, должно их несколько успокоить. Если они и боятся чего-то, то это перенаселения и голода. Ладно, уходим! Через сутки вернёмся и посмотрим, что из этого вышло.

Всю обратную дорогу Антон неистово колотил молотком чуть ли не по каждому крупному обломку, встречающемуся на пути. Остальные участники группы тоже набивали отметины, и если выбоины на развалинах за сутки не засыплет пылью целиком, то найти дорогу к бомбоубежищу будет достаточно просто. До района станции метро группа добралась без происшествий, но недалеко от входа Порфирьев свернул вправо.

– Зайдём в гастроном, – прорычал он в эфир. – Возьмём продуктов для себя и раненых, если там ещё что-то осталось. Другой возможности может не быть.

Возражений не последовало, и группа направилась по проторенной сотнями ног тропе. Маршрут к магазину угадывался сразу: пыли на развалинах почти не было, кругом следы и придавленные камнями обрывки всевозможных упаковок, которыми продовольственные команды отмечали дорогу. Света нашлемного фонаря вполне хватало для уверенного движения от одной отметки к другой, и Антон подумал, что ничего сложного в походе за продуктами нет. Особенно после того, что ему довелось пережить только что. Перед самым входом в нору, спускающуюся в магазин, вновь начался ураган. К счастью, здесь он не был настолько сильным, как там, на набережной, и с ног не сбивал. Пылевая буря мгновенно стала непроницаемой для взгляда и света, но Порфирьев, видимо, хорошо помнил дорогу, потому что сумел проникнуть в нору на ощупь. Остальные просто зашли следом, и Антон во второй раз оценил пользу связующих канатов. Идея, показавшаяся ему поначалу глупой и показушной, на самом деле могла не просто облегчить путь, но и спасти жизнь.

В норе из-за пыльной бури видимость тоже была отвратительной, и спускаться пришлось на ощупь. Антон дважды едва не упал, сначала споткнувшись об осколок бетонной плиты, торчащий из россыпи развалин под ногами, а потом ударившись плечом о выступающий из стены норы фрагмент расколотой кирпичной кладки. От падений спас полученный опыт, Овечкин оба раза успевал ухватиться за стену. Можно было только догадываться, как тяжело пришлось полицейским, когда они пробивали эту нору. А ведь у них не было антирада. Или был? Антона вновь охватил страх. А вдруг они поумирали не от длительного облучения, а от побочных эффектов антирада?! Ведь после его употребления человеку требуются медицинские процедуры, провести которые на станции метро невозможно! От страха Овечкина вновь затрясло, и он приказал себе не ныть и взять себя в руки, обещая выяснить этот вопрос у Порфирьева или фельдшера. Сейчас нельзя поддаваться панике! Всё уже позади! Если запаниковать вновь, Порфирьев точно не возьмёт его с собой в бомбоубежище! Этот аргумент подействовал, и психику удалось удержать под контролем, хотя руки трястись так и не перестали.

– Мы внутри, – сообщил Порфирьев. – Развязываемся и ищем продукты. У нас есть полчаса.

На складе царила кромешная тьма, и Антон тщательно освещал нашлемным фонарем каждый метр пространства. Найти что-либо долго не удавалось. Кругом валялись разорванные упаковки и порванные коробки из-под товара, громоздились опрокинутые стеллажи и возвышались кучи обломков, осыпавшиеся из проломов в потолке. Местами стены были выдавлены внутрь смещением грунта, не приходилось сомневаться, что от самого магазина наверху не осталось ничего, но подвальный склад каким-то чудом уцелел в большей своей части. Которую продовольственные команды вычистили под ноль. Неудивительно, что их группа не встретила тут никого. Склад абсолютно пуст.

– Тут ничего нет, – выразил общее мнение молодой техник спустя двадцать минут непрерывных поисков. – Всё вынесли подчистую!

– Я нашёл холодильную камеру с рыбой, – сообщил пожарный. – Воняет так, что даже через фильтры чувствуется. В остальном – хоть шаром покати.

– Возвращаемся, – подытожил Порфирьев.

* * *

За семь часов их отсутствия на станции многое изменилось. К запаху отходов человеческой жизнедеятельности, пропитавшему спёртый воздух, прибавилась сильная влажность вкупе с запахами чая и варёных макаронных изделий. Старый техник сумел организовать людям места для кипячения воды, задействовав для этого систему освещения. От каждого осветительного прибора теперь свисала кустарная проводка, заканчивающаяся самодельным кипятильником. В комплекте с кипятильником шло некое подобие металлической подставки, собранной из чего придется. На подставках располагались ёмкости с водой в момент кипячения и укладывались кипятильники в то время, когда кипятить было нечего. В результате подставки служили чем-то вроде радиатора отопления. К кипятильникам стояли очереди, очередь за водой из скважины стала ещё длинней, народа на платформе вновь прибавилось. Причина этого стала ясна, едва Антон приблизился к платформе настолько, чтобы видеть незанятую составами часть путей. В тоннелях стояла вода, контактный рельс был почти затоплен, всюду плавали обрывки всевозможных упаковок и порванной пластиковой посуды.

Термометр скафандра показывал, что температура на станции упала до плюс пятнадцати и не приходилось сомневаться, что приток холодного воздуха с поверхности будет только увеличиваться. Замерзающие люди уже надели на себя всё, что оказалось под рукой, от ветровок до самодельных накидок, изготовленных из содранной с вагонных скамеек обивки. Плотно заполненное людьми пространство платформы и стоящих возле неё вагонов напоминало кадры репортёров, сделанные на свалке в какой-нибудь захудалой стране третьего мира: грязь и множество мусора, среди которого копошатся одетые кто во что нищие.

Возвращение группы вызвало на станции всплеск активности. Множество активистов собрались по ту сторону ворот и выкрикивали вопросы, не дожидаясь, пока группа закончит первичную очистку. Зайдя внутрь, первое, что увидел Антон, были скафандры, валяющиеся в углу, недалеко от гермоворот. Следующее, что бросилось в глаза, был вагон, приспособленный под продуктовый склад. На его крыше сидели и стояли десятка полтора мужчин и женщин, среди которых он узнал добровольцев, подрядившихся охранять продукты. В руках они держали самодельные дубины, изготовленные из снятых с вагонов поручней. Похоже, охрана склада была усилена, но в тусклом свете аварийного освещения покрытые четырёхдневной щетиной люди с железяками в руках выглядели агрессивно, и больше походили на захвативших вагон беглых уголовников.

– Иди, прокомментируй общественности результаты, – Порфирьев пренебрежительно кивнул Антону на выкрикивающую вопросы толпу. – Потом зайди в дежурку, надо поговорить.

– Ты не хочешь разговаривать с людьми, которые так на тебя надеются? – нахмурился Антон.

– Я не давал никому согласия на то, чтобы они на меня надеялись, – издевательски парировал амбал. – У нас же свободная страна, так ведь? Особенно теперь! – Его лицо сделалось усталым: – Мне нужно снаряжение очистить. Оно ещё пригодится. И тебе советую сделать то же самое. Не отдавай скафандр никому. Можешь наврать, что захочешь. Скоро толпа поймет, что поторопилась побросать скафандры. Даю триста против одного, что после крайнего выхода их даже не чистили.

Порфирьев оказался прав. Едва общественность услышала об обнаружении бомбоубежища, за скафандры едва не возникла драка. Каждый желал идти туда через сутки, и за право первой очереди мгновенно разгорелась яростная борьба. Какие только аргументы ни выдвигались: одни заявляли, что им не хватило продуктов, потому что их продовольственные команды были последними в списках и им ничего не досталось. Поэтому право идти в бомбоубежище принадлежит им. Другие возражали, что имеют прав не меньше, потому что входили в состав команд очистки, и возились с радиоактивной пылью ради всеобщего блага. Остальные заявляли тем и другим, что это не является аргументом, потому что собранные в гастрономе продукты разделяются на всех, а команды очистки и вовсе имеют увеличенный рацион. Активисты с дубинами немедленно взяли скафандры под охрану, невзирая на идущее от них излучение, и Антон вместе с остальными членами группы получил требование снять скафандры и передать их в собственность общественности. Что характерно, никто не требовал отобрать у амбала спецназовское снаряжение. Общественность уважает частную собственность! Или все в курсе насчёт шести трупов, которые при жизни пытались отобрать у Порфирьева рюкзачище. Интересно, где он его спрятал, прежде чем покинуть станцию?

– Эти скафандры нельзя использовать! – заявил Овечкин, остро понимая, что его могут лишить возможности идти к бомбоубежищу. Зря он рассказал про зарубки на руинах, которыми отмечен маршрут! Многие решили, что смогут дойти до цели без проводников или возьмут в проводники Порфирьева, если он окажется в состоянии идти.

– Почему это нельзя? – с подозрением вопросила одна из активисток. – Кто это решил?!

– Мы попали под радиоактивный ураган! – мгновенно сымпровизировал Антон. – Фильтры забились, воздуховоды утратили герметичность, мы едва не задохнулись, пока спускались в метро! Систему воздухоснабжения необходимо отремонтировать! Мы с техниками займемся этим, как только пройдём медосмотр.

– Точно! – немедленно подхватил кто-то из активистов. – Они пробыли на поверхности семь часов! Им нужна медицинская помощь, они получили серьёзную дозу радиации! Им ещё долго будет нельзя выходить на поверхность, иначе они погибнут! Они должны нарисовать нам карту! Пусть начертят план, мы сами дойдём! Я могу быть проводником, я делал онлайн-карты для крупных интернет-компаний, я отлично разбираюсь в планах местности! Этим людям больше нельзя рисковать, мы не можем допустить, чтобы они погибли! Я готов взять скафандр главного инженера после ремонта! Сколько вам потребуется на ремонт всех трёх скафандров, господин Овечкин?

– Я… – Антон едва не запаниковал. – Я смогу сказать точно после того, как проведу тщательный осмотр и ревизию запчастей! Что-то у нас должно было остаться, но прямо сейчас я не могу гарантировать что-либо! Ураган сбил нас с ног, нас протащило по острым обломкам несколько метров, меня сбросило в яму! Пока я не могу быть уверен, что не нарушена герметичность, а внутренние датчики контроля вышли из строя из-за сильной ионизации окружающей среды. Как только я всё проверю, то сообщу! Информация будет через пять часов!

– Отлично! – заявила активистка. – До тех пор будем считать, что в нашем распоряжении семь скафандров! Предлагаю обсудить списки и провести лотерею! Бросим жребий! Если что, на остальные скафандры проведём дополнительную жеребьёвку!

Толпа заголосила, внося различные предложения наперебой и пытаясь перекричать друг друга. Антон с остальными членами группы поспешил удалиться в служебные помещения, не снимая скафандров. Войдя внутрь, он увидел, что служебные помещения заняты людьми, отношения к ним не имеющими. Выяснилось, что пока группа была на поверхности, в медпункте умер последний из тяжело облучившихся полицейских. Из мужской части станционных сотрудников остались только фельдшер с Петровичем, который чувствовал себя плохо и на ногах стоял неважно. Поэтому фельдшер обратился к активистам с просьбой помочь затопить трупы. Активисты помогли, но в процессе захоронения поняли, что в служебных помещениях освободилась жилплощадь, и объявили её своей. Кое-кто даже пытался разыскать оружие полицейских, но потерпел неудачу. Фельдшер сказал, что вроде всё оружие спрятал Абдуллаев незадолго до того, как перестал ходить, но где именно, он не сказал. Наверное, у полицейских имеется скрытый сейф, обнаружить который пока не удалось. Активисты опросили Петровича, но тот заявил, что дежурное помещение находилось в ведомстве МВД по метрополитену, и ему туда нельзя было заходить без приглашения. Поэтому он не знает, где именно искать сейф, хотя слышал о том, что он где-то есть.

В общем, в служебных помещениях всё, что не было отведено под больных и раненых, оказалось занято активистами. Свободной осталась только слесарка, в которой обнаружился Петрович, вычищающий снаряжение Порфирьева. Сам здоровяк сидел на стуле в другом конце помещения и всякий раз, когда Петрович закрывал глаза от недомогания или непонимающе смотрел на тот или иной незнакомый элемент снаряжения, порывался вскочить и помочь старому технику.

– Сиди, я сказал! – недобрым тоном осаживал его старый техник. – Сам разберусь! Мне уже всё равно, а ты здоровье-то побереги! Скоро понадобится! И вас касается! – Он бросил на вошедших хмурый и больной взгляд: – Снимайте скафандры, несите сюда и проваливайте в дальний угол!

Все подчинились, и Антон уселся рядом с Порфирьевым на полуразобранный кожух вентиляционной установки системы климат-контроля. Здоровяк сунул руку в карман и извлёк оттуда какой-то небольшой предмет.

– На, держи, – он протянул Овечкину маленькую картонную коробочку в пластиковой обертке.

– Пахлава?! – удивился Антон, читая надпись. – Ты нашёл её в магазине?

– Тут нашёл, – невесело поморщился тот. – У мужиков, в коробке с продуктами. Им уже всё равно.

– Где теперь их продукты? – Овечкин вспомнил, что активисты вычеркнули его из списков на раздачу продовольствия. – Их забрала общественность?

– Пыталась твоя сраная общественность! – ответил за Порфирьева Петрович. – Да я спрятал. Так и не нашли. Больных покормлю лишней пайкой! Может, ещё кого, если заслужит! – Он смерил взглядом тихо ухмыляющегося Порфирьева: – Я не про тебя! Ты-то и без меня не пропадёшь! Я про внучка своего непутёвого!

– А что я?! – обиженно возмутился молодой техник. – Что я сделал не так на этот раз?! Я с Олегом пошёл, как ты велел! Нашли мы запертые наглухо двери в бомбоубежище, в котором мы на фиг никому не нужны! Ты доволен?

– Поговори мне ещё! – Петрович подобрал со станины газовый ключ и погрозил им Владимиру.

– Владимир ваш внук? – удивился Антон.

– Непутёвый! – сердито повторил Петрович, показушно замахиваясь ключом на молодого родича. – До двадцати лет дорос, а ума так и не нажил! Если бы я его не пристроил сюда, к себе под бок, так бы и слонялся по паркам с пивком да со своими дружками-алкашами из технаря! Хорошо хоть учёбу закончил и не выперли!

– Сколько можно меня пилить?! – устало воспротивился молодой техник. – Целый год одно и то же! Я пить завязал, хорошо работаю, мне премии начисляют! Если бы не это дерьмо, накопил бы денег на университетское образование за пару лет!

– Деньги тебе вряд ли теперь понадобятся, – резонно возразил Петрович. – Раньше надо было учиться! Теперь будешь выживать тем, что умеешь!

– Толку-то от моих умений… – уныло протянул Владимир. – У нас электричества осталось на два дня. А что потом? Я думал, может, и вправду ветряк попытаемся собрать… только это бесполезно. Там такие ураганы, что его разнесёт на куски на фиг! Больше суток не простоит.

– Ты им ещё не сказал? – Петрович перевёл взгляд на Порфирьева.

– Нет, – подтвердил тот. – Сначала пусть от антирада оклемаются. Ещё неизвестно, кто как перенесёт побочку. Вот очухаются, тогда и поговорим. – Он встал и невесело поморщился: – Всем к фельдшеру! Может, хоть витаминов каких-нибудь уколет, всё ж лучше, чем ничего…

Антон заявил, что торопится повидать семью, поэтому первым должен посетить медпункт, и вперёд всех вышел из слесарки. Обгонять его никто не стал, и это радовало. Ещё вчера фельдшер при нём говорил, что медикаменты заканчиваются, так что, кто раньше придет в медпункт, у того шансов получить помощь больше.

В медпункте ситуация оказалась ещё более удручающей. Ещё несколько больных, получивших тяжёлые травмы от обрушений, умерли от отсутствия высококвалифицированной медицинской помощи, состояние остальных было в лучшем случае стабильным. На вопрос об их судьбе фельдшер лишь бессильно развёл руками, мол, все, кого можно было поставить на ноги, уже выписаны. Правда, некоторые пытались симулировать болезнь, чтобы остаться жить в служебных помещениях, а не возвращаться на грязную платформу, но медсестры пожаловались активистам, и особо хитрозадых вытолкали взашей. Остальным пострадавшим без серьёзных операций будет становиться только хуже. Серьёзных медикаментов больше нет, перевязочный материал давно закончился, его наскоро стирают, кипятят и используют вновь. Антон получил инъекцию глюкозы, на этом оказание медицинской помощи завершилось. Овечкин покинул ставшие переполненными служебные помещения, с трудом протиснувшись по заполненному самодельными лежанками коридору, и направился в свой тоннель. Идти пришлось по щиколотку в воде, лоферы промокли насквозь, и он чуть не потерял один башмак, пока забирался в вагон.

– Мама, папа вернулся! – Давид заметил отца ещё на подходе и высунулся из помятого оконного проёма. – Папа, осторожно! Не задень провод! Нам сделали кипятильник!

Провод, протянутый в окно от ближайшей аварийной лампы, едва тлеющей из-за режима максимальной экономии электричества, в полусумраке тоннеля был почти незаметен, и Антон проследил его взглядом. Самодельная проводка шла к центру вагона и заканчивалась уже знакомым кипятильником, укомплектованным кривой металлической подставкой, изготовленной из кожуха какого-то прибора. В данный момент кто-то из обитателей вагона кипятил чай в металлической кружке-крышке от термоса, и всё пространство вокруг подставки-обогревателя было заставлено мокрой обувью.

– Папа пришёл! – маленькая Амина бросилась к нему на шею. – Ты принёс мне пахлаву?

– Конечно! – Антон победным жестом извлёк из кармана упаковку с лакомством. – Я же обещал!

Дочурка взвизгнула от восторга, схватила упаковку и принялась сосредоточенно распечатывать обёртку. Оказалось, что принесённые с поверхности новости уже известны каждому, и обитатели вагона скучились вокруг Овечкина, пытаясь услышать подробности. Его засыпали вопросами, но сказать больше, чем уже сказано, было сложно.

– Нам не открыли, – сокрушенно рассказывал Антон. – Даже разговаривать не стали. Вообще не подали признаков жизни! Я почти час ломился в их ворота! Оставил им записку прямо на двери, сказал, что среди нас есть техники, медики и педиатр! В бомбоубежище наверняка есть дети, это сильный аргумент! Мы должны вернуться через сутки за ответом. Я даже написал, что у нас есть продукты, чтобы они там не пугались!

– Активисты говорят, что продуктов осталось на два дня, – в голосе Дилары сквозила неприкрытая тревога. – Потом есть будет нечего. Есть мнение, что экономить нужно уже сейчас, тогда удастся растянуть запасы вдвое. Но после этого всё равно голод. А ещё нас затапливает! Ты можешь сделать с этим что-нибудь? Ты же чинил систему водоотведения!

– Насосы сгорели, – Антон бессильно поморщился. – Они на нижнем техническом уровне, он затоплен целиком. Но я посмотрю, что можно предпринять! – торопливо добавил он, глядя в наполненные страхом глаза жены. Сообщать о том, что через двое суток на станции закончится электричество, он не решился. – Только поем немного и отдохну часок, ноги еле шевелятся!

– Сначала сходи за водой! – Дилара протянула ему пустой пластиковый баллон. – Обувь ты всё равно уже промочил. Пока будешь отдыхать, высохнет возле печки. Черпать воду из-под ног медики запретили, она снизу поступает, а там трупы затоплены!

Пришлось возвращаться на станцию. Чтобы не стоять в ставшей ещё более длинной очереди за водой, Антон обратился к людям. Он заявил, что обязанности главного инженера заставляют его работать постоянно, и он не располагает временем стоять в очереди. Особенно теперь, когда ему необходимо чинить вышедшие из строя скафандры. В очереди нашлись недовольные таким использованием служебного положения в личных целях, но в итоге Антона пропустили. Он набрал воды, про себя отметив, что без электричества артезианская скважина перестанет давать воду, и направился обратно. Мысль о том, что у Порфирьева с Петровичем есть какой-то план, не давала ему покоя. Овечкин пробирался по платформе ко входу в тоннель и разглядывал полутёмные вагоны, заполненные обитателями с детьми. Смрад, доносившийся изнутри ранее, смешался с вонью остального воздуха и ощущался уже не так остро. Даже постоянный детский плач словно стал тише и глуше, войдя в привычку. Вместо звона в ушах теперь он вызывал гул. Этот гул глухо и тяжело бил в барабанные перепонки почему-то изнутри, неожиданно превращаясь в тихое рычание Порфирьева:

– На самом деле все они неминуемо погибнут. Они были обречены с самого начала…

Внезапно Антон ощутил острую боль в желудке, голова закружилась, в глазах всё помутнело, расплываясь до неузнаваемости, и он рухнул на колени, скрученный приступом сухой рвоты. Голову пронзило, словно раскалённым ломом, мозг бросило в жар, и дышать стало тяжело, словно на станции вновь заканчивался кислород. Он застонал, пытаясь непослушными руками нащупать пол, но скованное болью сознание потеряло контроль над конечностями. То голова, то лёгкие, то желудок, то всё сразу испытывали спазмы, сменяющиеся приступами рвоты и лихорадкой. Кости ломило, суставы ныли зудящей болью, мышцы отзывались резью на каждое движение, будто были утыканы иглами. В какой-то момент Овечкин понял, что находится не на платформе, а в медпункте, где-то на полу, и над ним склонились фельдшер с педиатром. Потом его опять накрыло жаром и приступами тошноты, и перед глазами стояла сплошная муть, сквозь которую кто-то вливал ему в рот воду, голосом Дилары требуя, чтобы он пил. Жестокая ломка продолжалась несколько часов, после чего Антону стало легче, и вымотанный организм провалился в сон, больше похожий на затяжной обморок.

День пятый

Очнулся он на полу слесарки. Рядом то ли спал, то ли лежал без сознания молодой техник, чуть дальше обнаружился пожарный. Он тоже лежал на какой-то грязной упаковочной бумаге, но его глаза были открыты.

– Что… – Антон облизал пересохшие губы, – …со мной? Мы облучились, да?.. Я умру?..

– Обязательно! – сзади раздался рык Порфирьева, и Антон попытался повернуть голову. Каждую клетку тела ломило нещадно, и движение пришлось прекратить. – Ты умрёшь однозначно! – Амбал навис над ним с нарочито злобной рожей. – Но, к сожалению, не сейчас! На этот раз ты выживешь, хоть и не заслужил! У вас отравление продуктами распада, побочный эффект антирада. Интоксикация, если короче. Это пройдёт.

Здоровяк вышел, и пожарный посоветовал Антону спать, сказал, так отравление пройдет быстрее. Антон закрыл глаза, пытаясь вспомнить всё, что когда-то читал об антираде. Сложный химический препарат, состоящий из нескольких передовых компонентов. В результате их воздействия организм на определенное время приобретает способность сопротивляться радиации. Какая-то часть живых клеток поглощает ионизирующее излучение, не пропуская его дальше. Потом клетки разрушаются, и организм начинает отторгать продукты их распада. Этот процесс очень токсичен и без специализированного медицинского вмешательства может привести к отравлению. Что и произошло. Ну, или как-то так… Антон не был уверен в том, что запомнил всё правильно, но теперь уже всё равно… Он вновь провалился в тяжёлый сон, сопровождающийся жгучей мышечной болью.

Проснулся он от ощущения прохлады на лбу. Овечкин открыл глаза и увидел Дилару, укладывающую ему на голову мокрую тряпицу. Оказалось, что она с детьми переехала жить в коридор возле слесарки после того, как Антон попал в медпункт. В саму слесарку её не пустили, Петрович наотрез отказался впускать детей в помещение с оголенными проводами, фонящими скафандрами и россыпью всевозможных небезопасных инструментов. Тем более что свободного места в слесарке не осталось, всё занимали запчасти, а на полу разместили Овечкина и остальных членов группы. Но Дилара решила, что в данный момент не до жиру, и лучше жить в тесном коридоре, поближе к сильным мира сего, чем в просторном вагоне, находящемся в полузатопленном тоннеле на отшибе. Тем более что уровень воды за это время поднялся ещё на пару сантиметров, вода была холодная, и Амину к отхожему месту приходилось носить на руках, чтобы не простыла, а Давид соорудил себе непромокаемые обмотки из опустевших продуктовых пакетов.

– На, поешь, – жена поднесла ему ко рту ложку, и Антон послушно открыл рот.

– Сколько времени прошло? – он жадно жевал безвкусное варёное тесто, словно ел не наскоро сваренные в пустом кипятке спагетти, руками переломанные в мелкую соломку, а изысканную пасту в дорогом итальянском ресторане. – Кто-нибудь уже пошёл к бомбоубежищу?

– Нет ещё, – Дилара скормила ему вторую ложку. – Сейчас утро, сутки ещё не прошли, все ждут, когда настанет время, и карту. Вы все слегли без сознания, и рисовать её было некому. Ещё спрашивают, что с вашими скафандрами, Петрович говорит, что починить их уже нельзя, но все ждут, когда ты очнешься и проверишь их лично.

– Порфирьев… – Антон проглотил пищу и потянулся губами к третьей ложке. – Не нарисовал им карту? Он же в порядке, я видел…

– Он ведёт себя странно, – жена понизила голос, косясь на запертую дверь. – Ему было плохо всего пару часов, он слёг позже всех и раньше всех пришёл в норму. Я слышала, как он сказал фельдшеру, что у него есть небольшая степень адаптации, ему уже доводилось принимать антирад. Но я думаю, у него был антидот! Потому что для всех он тоже лежал пластом, типа ему тоже плохо, а Петрович приказал мне никому ничего не рассказывать, иначе сама себе хуже сделаю. Они что-то задумали! Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Не совсем, – признался Антон, дожевывая пищу. – Я не в курсе подробностей, но я в теме! Порфирьев сказал, что они обо всем расскажут после того, как мы оклемаемся.

– Он знал, что вам будет так плохо! – сделала вывод Дилара. – И не хотел раскрывать тайну тем, кто останется здесь умирать! У него есть план, как выжить, я чувствую это! И этот план не для всех!

– Где он сейчас? – Овечкин потянулся за следующей порцией. – Порфирьев?

– Ходит по станции, охотится на привидения, – ухмыльнулась жена.

– То есть? – не понял Антон.

– Брюнетку помнишь, из-за которой нас чуть не убили? – Дилара зло скривилась. – Она теперь живёт где-то на платформе. Ночью она завизжала как резаная, на весь мир, блин! Это она умеет! Народ повскакивал, подняли тревогу, думали, что кто-то ворует продукты из вагона. Она сказала, что проснулась ночью типа отойти. И увидела какого-то монстра, одетого в мешковину, с кроваво-красными светящимися глазами. Он типа три метра ростом, огромный и всё такое. Шёл посреди платформы, она даже подумала, что он прямо по спящим людям шагает. Он её увидел и типа посмотрел на неё так, что она поняла, что он хочет её убить. Испугалась и заорала. Монстр, кто бы сомневался, сразу исчез. Точнее, она говорит, что не сразу, а через несколько секунд. Сначала смотрел, как она орёт от ужаса, типа наслаждался. А потом растворился в воздухе.

– И что было потом? – Антон замер, забывая жевать, и ощутил ползущий вдоль позвоночника холодок.

– Сначала эту тупую овцу высмеяли, – Дилара вновь поморщилась, – но потом кто-то заявил, что буквально за пять минут до этого видел что-то очень похожее у себя в тоннеле. Но решил, что это его глючит с перепоя, потому что его продовольственная команда притащила из гастронома спиртное, и они выпили на ночь. В общем, у всех возникло подозрение, что кто-то сделал себе маскировочную накидку из мешковины и ворует продукты, пока все спят. Активисты собрали патруль и обыскали станцию, но никого не нашли. Продукты пересчитали, всё на месте.

– А Порфирьев при чём? – Овечкин сглотнул, не прожевывая.

– Ну, сначала кто-то решил, а вдруг это он, – жена пожала плечами. – У него же мимикрирующее снаряжение. Активисты заявились сюда, но у него алиби, и он сразу заявил, что его снаряжением никто воспользоваться не мог, потому что там какая-то защита на электронику по рисунку сетчатки глаза. Тогда кто-то другой предположил, что здесь, на станции, может быть кто-то ещё, у кого есть такое же снаряжение, но он держит это втайне, чтобы похищать продукты.

– Чушь какая-то, – усомнился Антон, убеждая себя, что всё услышанное не более чем совпадение. Нервы у людей взвинчены, условия вокруг схожие и смертельно опасные, наверняка нет ничего странного в том, что несколько человек видят похожие галлюцинации.

– Порфирьев тоже сказал, что вряд ли, – подтвердила Дилара. – Мол, специальное снаряжение можно использовать с большей пользой, нежели просто воровать продукты. Но поискать негодяя не отказался. Вроде как такое снаряжение имеет возможность распознавать аналоги. В общем, он оделся и теперь лазает по тоннелям в поисках привидений. Для успокоения особо нервных. А их полно, потому что после того как эта тупая овца рассказала свою сказку, кто только чего не вспомнил! Глюки хлынули, как из-под крана!

Порфирьев вернулся через час и сразу отправил Антона чинить аварийный передатчик. После изнурительного похода мышцы отзывались болью на каждое движение, больно было даже просто шевелиться, а ходить так и вовсе пытка, но никто не пожелал войти в его положение. Пока их группа занималась поисками бомбоубежища, а после все лежали в лихорадке с отравлением продуктами распада, активисты посадили за передатчик нескольких добровольцев. Добровольцы должны были сменять друг друга и круглосуточно вызывать помощь. В общем, рацию сломали, и ни один из них не смог сказать, как, когда и в чью конкретно смену это произошло. Пришлось проводить ремонтные работы в едва освещённом помещении. К счастью, непосредственно приёмо-передающее оборудование передатчика не пострадало, сгорел сенсорный блок, посредством которого подавались команды на увеличение-уменьшение громкости, а также на изменение несущей частоты. Антону удалось выставить частоту вручную раз и навсегда и запустить передатчик. Он сообщил об этом активистам, и те немедленно потребовали от него отчёт о состоянии поврежденных скафандров. Пришлось делать максимально убедительное выражение лица и с интонациями абсолютной честности врать, что система воздухообеспечения скафандров сгорела из-за чрезмерно долгого пребывания в условиях слишком агрессивной среды, на которую рассчитана не была. Поэтому в настоящий момент он ищет способы ремонта и запчасти, которые можно для этого использовать.

Активистов это объяснение удовлетворило, они велели ему продолжать работать и собрались для обсуждения предстоящего похода в бомбоубежище. В руках у них Антон заметил план местности, нарисованный маркером на куске упаковочного картонного ящика, на который был нанесён маршрут движения от норы станции до норы бомбоубежища, с указанием ориентиров и приблизительной протяжённости отрезков пути между ними в метрах. Судя по тому, что подобных картонок было несколько, активисты уже размножили карту и всерьёз готовятся к походу. Ведущееся на повышенных тонах обсуждение доказывало, что сдаваться они не собираются. Общественность не исключала, что запершиеся в бомбоубежище люди могут не захотеть впускать к себе новых обитателей, и многие активисты наперебой предлагали различные меры принуждения, от блокады вентиляционной шахты до подкопа при помощи отбойных молотков. Потом кто-то обратил внимание на прислушивающегося Овечкина, и ему чуть ли не хором велели идти чинить скафандры, которые сейчас дороже, чем на вес золота.

* * *

В служебные помещения Антон вернулся в расстроенных чувствах и сразу за дверью был встречен женой.

– Где ты пропадаешь?! – с тихим недовольством прошептала она. – Порфирьев отправил меня за тобой! Они устроили тайное собрание, идём скорее! Вдруг это предлог, чтобы обсудить что-то важное без нас! Я попросила одну из медсестёр присмотреть за детьми, так что давай быстрей!

В слесарку Антон с Диларой входили нарочито спокойно, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто жил на полу в коридоре и всегда видел дверь. Овечкин даже сказал жене что-то на тему ремонта скафандров, мол, у меня после отравления руки ещё трясутся, поможешь держать обшивку. Переступив порог, Антон впился в присутствующих подозревающим взглядом, но обнаружить что-либо подозрительное не смог. Все были в сборе и молча ждали, пока Дилара запрёт дверь изнутри. Неожиданно заговорщиков оказалось больше, чем представлял Овечкин: Порфирьев, Петрович, его внук Владимир, пожарный Александр, фельдшер и женщина-педиатр. Эта новость застала его врасплох, и Антон остановился на полпути.

– Активисты обсуждают поход в бомбоубежище, – на всякий случай заявил он, чтобы подчеркнуть, что заодно с заговорщиками, а не с толпой. – У них есть план местности с маршрутом. Они планируют перекрыть вентиляционную шахту в бомбоубежище, если их не пустят, или пробить отбойными молотками подкоп!

– Карту я им нарисовал, – пожал плечами Порфирьев. – Пусть пользуются. Не жалко. А насчёт перекрыть кислород – это же твоя идея.

– Я им такого не говорил! – оправдался Антон. – Я так подумал сгоряча, там, перед воротами…

– Значит, кто-то ещё подумал сгоряча здесь, точно так же, – подхватил Порфирьев. – Садитесь! – он указал на расстеленный на полу замызганный плед, заменявший Антону больничную койку. – Пора поговорить. Времени осталось мало. – Амбал дождался, пока они усядутся, и заявил: – Мы уходим отсюда. Вы можете пойти с нами, если захотите. Но риск погибнуть по дороге – очень высок.

– Без антирада до бомбоубежища не дойти? – Антон замер, лихорадочно собираясь с мыслями. Скафандров три. Здесь семеро, не считая Порфирьева, ему скафандр не нужен. Значит, кто-то пойдёт без скафандра, обречённый на верную смерть! И они, конечно же, попытаются оставить без скафандра именно его, Овечкина! – Но мы можем перемещаться по очереди! Первая тройка доберется до бомбоубежища и снимет скафандры перед воротами! Ты мог бы отнести их сюда!

– Антирад есть, на десять человек его хватит, – голос Порфирьева звучал негромко и без всяких эмоций. – Но речь не о том. Мы не пойдем в бомбоубежище.

– То есть как?! – опешил Антон. – Почему? Ты же сам сказал, что нам нужно спасаться там!

– Я был неправ, – амбал обратился к Петровичу: – Начни ты.

– Ну… – Петрович закашлялся сухим надрывным кашлем, и Антон перехватил направленный на старого техника обречённый взгляд фельдшера. – В общем, так… – Петрович отдышался: – Завтра в час дня, это самое позднее, наш запас электроэнергии закончится. Полностью. Свет погаснет, фильтровентиляционная установка вырубится, кипятильники станут металлическим мусором. Где-то в это же время сдохнут аккумуляторы нагнетателя и скафандров, если их не зарядить. Артезианская скважина, откуда мы берём питьевую воду, тоже перестанет работать. Впрочем, воды к тому времени будет уже по колено, может, и повыше. Так что смерть от жажды нам не грозит, скорее от отравления. Вчера я слышал, что продуктов вроде как осталось дня на четыре, так что через трое суток закончатся и они. Вот, собственно, всё. А ещё у нас закончились фильтры для скафандров, сегодня вставил последние.

– Но разве не поэтому мы разыскивали бомбоубежище?! – воскликнул Антон.

– Поэтому, – согласился Порфирьев. – Но оно нас не спасёт. Они нас не пустили, это раз, и они выходили на поверхность, это два. О чём это говорит?

– Бомбоубежище маленькое или переполнено, – Антон поморщился. – Поэтому они расчистили вентиляционную шахту и замаскировались, чтобы никого не принимать.

– Верно, – подтвердил здоровяк. – Скорее всего, у них такое же перенаселение, как у нас. Как и сюда, толпа в бомбоубежище ломилась до последней секунды. Наверняка ворота закрывались уже после того, как наверху начались первые взрывы и обрушения. Город перепахан множество раз, ни домов, ни улиц, сплошная свалка из гор обломков. Такое от одного удара не получается, даже от самого мощного. В общем, там у них толпа, численность которой гораздо больше того, на что бомбоубежище рассчитано. Наверняка дефицит продовольствия и режим жёсткой экономии. Лишние рты им ни к чему, особенно если таковых негде разместить, потому что народа и так, словно селёдок в консервной банке.

– Но они могут взять хотя бы детей… – робко предположила Дилара и осеклась.

– Вряд ли, – Порфирьев покачал головой. – Суди сама: если с землёй сравняли только Москву, а остальная страна выжила, то рано или поздно сюда придут спасатели и вернётся закон. И их посадят за оставление людей в опасности, повлекшее за собой гибель тысяч человек. Эти самые дети расскажут следователям о том, что их родителей и прочих бросили снаружи на жестокую смерть. А так можно не открывать ворота вообще, и в случае чего сказать, что никто не знал о выживших. Ворота двойные, за ними тамбур или даже шлюз, услышать крики и стук невозможно.

– Но они видели нас через камеру! – возразил Антон.

– Камеру можно потихоньку убрать, – отмахнулся Порфирьев. – Или просто отключить в целях экономии энергии. И сказать, что её включали только перед выходами на поверхность, чтобы оценить обстановку за воротами. Всё остальное время она не работала, и никто никого не видел. Кроме того, наша доблестная общественность, скорее всего, сама разобьёт им камеру от злости уже сегодня. Короче говоря, чтобы потом не сесть, им лучше всего не открывать, и вообще не знать, что происходит за воротами. Но дело даже не в этом. Допустим, они нас впустили. Что дальше?

– Проблему голода можно попытаться решить посредством поиска продуктовых магазинов… – Антон торопливо размышлял над словами Порфирьева, но логика подсказывала, что бомбоубежище лишь отсрочка неизбежного. – Но нас так много, что надолго никаких магазинов не хватит… Без холодильников погребённые под развалинами продукты скоро испортятся, как та рыба в гастрономе.

– Наверху плюс четыре. Наверняка скоро станет ещё холоднее. – Порфирьев обращался к нему, но исподлобья оглядывал всех. – То, что ещё не протухло, вряд ли пропадет. Скорее, замёрзнет. Но ты прав, никаких магазинов на такую толпу не хватит. Производства пищи в бомбоубежище нет. Оно рассчитано на то, чтобы переждать сильную бомбардировку. Максимум – сохранять жизнь уцелевшим до прихода спасателей, то есть на срок от нескольких дней до нескольких недель. В общем, рано или поздно голод неизбежен. И истощение запасов энергии, которое вырубит им воду и вентиляцию. У них всё как у нас, разве что затопление им не грозит.

– Это ещё вопрос, – Антон тяжело вздохнул. – Если из-за смещения грунтов у них в стенах появились трещины, как здесь, в тоннелях и на станции, то, может быть, их тоже начнет понемногу затапливать. Они совсем рядом с рекой, то есть внутри бассейна грунтовых вод. При наличии энергии решить проблему затопления труда не составит. Но как только она закончится, всё рухнет. – Он поднял голову и посмотрел на Порфирьева: – Что ты собираешься сделать?

– Я хочу дойди до Раменок, – произнёс амбал. – Там, под землёй, есть целый секретный город на пятнадцать тысяч человек. Его регулярно модернизируют, так что сейчас, может быть, вместимость там даже больше. А где поместились пятнадцать тысяч, там и для лишней пары десятков место найдётся. Город способен существовать в режиме полной автономности в течение тридцати лет. Там есть всё необходимое для долгого существования. Поэтому их будет гораздо проще убедить впустить нас. Если сможем дойти.

– Но как мы найдём вход? – подала голос женщина-педиатр. – Это же секретный город!

– Лет сто назад он таким был, – машинально ответил Антон. – Сейчас в интернете есть всё. Я как-то был на одном портале, там энтузиасты занимаются исследованием подземной Москвы. Видел там видео про этот секретный город под Раменками. Даже входы показывали. Там всё засекречено, конечно. Входы замаскированы под разные здания, как бы не имеющие отношения к спецслужбам, но на самом деле все знают, что это там. Но это было до того, как город превратился в море обломков! Мы сможем найти вход?

– Думаю, да, – Порфирьев устало потёр бровь. – После того как мы нашли бомбоубежище, карта привязана к местности надёжно. У меня есть координаты двух точек входа, этого должно хватить. Главное, пробиться через завалы в подземные тоннели. Нам потребуется инструмент.

– Один отбойный молоток я для вас организую, – сообщил Петрович. – Он поломался, когда после Абдуллаева заканчивали рыть нору в гастроном, но я смог починить. Больше ничего нет.

– Должно помочь, если повезёт, – оценил Порфирьев. – Обломки будем руками таскать. Жить захочешь – справишься. Главное – дойти до места. Сейчас нам нужно определить, как рассказать обо всём этом людям. Потому что идти придётся долго. По прямой дотуда почти восемь километров, значит, в действительности будет не меньше десяти. Это часа четыре, быстрее по сплошным развалинам не получится, тем более с детьми. За это время можно умереть от радиации или как минимум получить высокую дозу облучения. У тех, кто захочет пойти, не будет средств защиты. Так получилось, что в своё время я запасся антирадом, правда, времени прошло много, и у препаратов частично истёк срок годности, но сейчас не до жира. Но я никак не рассчитывал, что антирад потребуется тысячам человек. У меня есть препараты для десятерых. Плюс три скафандра. Два из них получат Владимир и Александр, это моё условие. Мне нужны люди, которые будут помогать в обеспечении передвижения всей группы. Одному мне везде не успеть. Я пойду впереди, могу провалиться или сорваться, видимость наверху никакая, пока мы искали бомбоубежище, я чуть не упал в реку, а Овечкин провалился в яму. В общем, без страховки впереди идущий запросто может до Раменок не дожить. И мне будет спокойней, если меня будут страховать люди, с которыми я уже побывал на поверхности. Итого, остаётся один скафандр.

Порфирьев указал на защитный комплект, отдельно лежащий на станине электронного верстака:

– Вот этот. В нём с нами ходил Овечкин. Скафандр очищен, аккумулятор заряжен, фильтр заменён на новый. – Он обвёл взглядом присутствующих: – Решайте, как поступить дальше. Кто пойдёт, брать ли детей и, если брать, то во что их закутать.

– Я пойду без скафандра, – неожиданно заявил Петрович, вновь сбиваясь на кашель. – Он мне уже не нужен. Не дойду так не дойду, а если дойду, то меня там подлатают. Раз это секретный город для правительства, то с медициной там всё в порядке. Биорегенераторы последних моделей и всё такое… Пусть кто-нибудь из медиков берёт скафандр. Или мать с детьми.

– Он на мне не застегнётся! – нервно воскликнула Дилара, разглядывая лежащий неподалёку скафандр. – Ему можно расширить размер?

– Нет, – ответил пожарный. – Это старая модель предыдущего поколения. Её не сделать шире.

– Мне ростовка слишком велика, – фельдшер безысходно вздохнул. – Я его не надену. И я останусь здесь. Не могу бросить больных.

– Им уже ничем не помочь, – произнёс Порфирьев. – Ты сам об этом говорил. Смысл оставаться?

– Смысла нет, – подтвердил фельдшер. – Но я останусь. Я кабинетный работник, у меня лишний вес, одышка и гипертония. Боюсь, что до Раменок не дойду, тем более по развалинам. Останусь с больными, поддержу их психологически в последние минуты… И буду надеяться, что нас впустят хотя бы в бомбоубежище… или пришлют спасателей из-под Раменок.

– Насчёт бомбоубежища я бы иллюзий не питал, – Порфирьев сделал скептическую гримасу. – Но на всякий случай у вас остался коммуникатор с картой объектов ГО, я привязал карту к местности, так что, если кто захочет, сможет попытать счастья. А вот если сможем попасть в подземный город, то там должны будут организовать спасательную операцию… надеюсь.

– Будем надеяться вместе, – подытожил фельдшер и перевёл взгляд на Овечкина: – Господин главный инженер уступит скафандр даме?

– В скафандре я буду более полезен общественности, чем без него! – возразил Антон.

Перспектива многочасового пребывания среди смертельно опасной радиации без скафандра серьёзно испугала Овечкина. Он был там, на поверхности, и не в полусотне шагов от спасительной норы, в подвале магазина, а в самом что ни на есть сердце радиоактивной опасности! И он отлично понимает, что ждёт экспедицию! Даже несмотря на то, что он был в скафандре и под антирадом, он всё равно получил опасную дозу облучения, фельдшер сразу об этом сказал!

– Я уже облучился на поверхности, и без скафандра радиация меня убьёт! – добавил он.

– Скафандр тебя особо не защитит, – возразил пожарный. – У него есть защита, но при таких уровнях радиации этого мало. Основная надежда на антирад…

– Я тоже смогу принести больше пользы в скафандре, чем без него! – заявила женщина-педиатр. – С нами пойдут дети! Им потребуется помощь! Они будут подвергаться смертельной опасности!

– Доктор! – Дилара с тревогой переводила взгляд с педиатра на остальных и обратно. – А дети смогут перенести такой переход? Они не погибнут из-за облучения? Я где-то читала, что детям до четырнадцати лет нельзя использовать антирад, он слишком токсичен!

– Нельзя, – подтвердила педиатр. – Но без антирада они погибнут однозначно. Детскому организму такое облучение не пережить. Но если остаться здесь, и нас не впустят в бомбоубежище, то они погибнут всё равно. Без электричества у нас не будет вентиляции, отопления и чистой воды. Скорее всего, смерть наступит от отравления водой или от поступающей с поверхности радиации раньше, чем от голода и переохлаждения. Поэтому я настаиваю на своём плане: мы должны вернуться к бомбоубежищу в назначенное время, а если там не откроют, то после этого можно идти в Раменки! У меня тоже дети, и я не хочу рисковать ими!

– Вы уверены, что ваша любимая общественность отдаст вам скафандр после того, как узнает, что в бомбоубежище все сделали вид, что там никто не живёт? – поинтересовался Порфирьев. – До бомбоубежища я вас доведу, просто скажем толпе, что педиатр есть наш входной билет, и потому её нужно показать в скафандре, чтобы те, кто сидит по ту сторону видеокамеры, не заподозрили, что им привели живой труп или вообще пытаются обмануть.

– Давайте потребуем для педиатра ещё один скафандр! – предложила Дилара. – У активистов! Пусть предоставят! На станции больше двухсот детей! Педиатр нужен всем! Я уверена, что со мной согласится большинство! А инженер-механик такой же входной билет, как педиатр, ты же сам говорил это! Ему тоже нужен скафандр!

– Как хотите, это вам решать, – без эмоций ответил здоровяк. – В идеале в скафандрах должны быть оба, но я сейчас не об этом. Я о том, чтобы вообще не идти к бомбоубежищу. Надо уйти без ненужной огласки. Если дойдем до Раменок, то приведём сюда помощь. Она потребуется и здесь, на станции, и в том бомбоубежище, и даже в другом, которое есть на карте. Но сначала до Раменок необходимо дойти. Желающих может оказаться много, а антирада у меня на десятерых. Остальные две с половиной тысячи живыми не дойдут. Значит, им придётся остаться здесь. И они совершенно объяснимо могут не поверить в успех нашего похода в Раменки, и не захотеть отдавать нам скафандры. Мы должны уйти прежде, чем за них разгорится драка.

– А если она не разгорится? – вскинулась женщина-педиатр. – Если общественность поймёт?

– Поймёт, как это было с буфетом? – уточнил Порфирьев. – Я проверять не хочу. Поэтому мы здесь и собрались. Чтобы решить, кому достанется третий скафандр.

– При чём здесь скафандр?! – возмутилась женщина-педиатр. – У меня двое детей! Для них скафандров нет, а побочные эффекты антирада могут убить их после того, как сам препарат спасёт детей от радиации! Прежде чем рисковать жизнями детей, мы должны попытаться доставить детей в бомбоубежище!

– С таким же успехом их можно оставить здесь, – возразил здоровяк. – Чтобы дойти до Раменок, у нас есть семь с половиной часов – время действия антирада. Там нами займутся врачи, потом я приведу сюда спасателей. Всё это можно сделать за сутки или чуть дольше. К этому времени тут ещё будет электричество. Ну, или оно закончится совсем недавно.

– Тогда я не понимаю, к чему это тайное собрание! – женщина-педиатр воззрилась на амбала.

– К тому, что я был на поверхности, – Порфирьев коротко кивнул в сторону молодого техника, пожарного и Овечкина. – И видел, что там произошло. Столицу уничтожили по всем правилам теории ядерной войны: снесли всё, что было на поверхности, надземными взрывами, чтобы уничтожить инфраструктуру, коммуникации, здания и прочие объекты на поверхности. Контактными ударами разрушили хорошо укреплённые объекты подвального типа. Спецбоеприпасами достали до стратегических объектов глубокого заложения. И всё это было как минимум продублировано. Я уверен, что наши ракетчики сделали с противником то же самое, даже больше, потому что территории их стран по площади меньше нашей, и прятаться им сложнее, но нам от этого не легче. Москва – это один большой эпицентр десятков или сотен термоядерных взрывов. От зданий не осталось даже остовов, только горы развалин разной высоты, из которых торчат особо прочные обломки. Всё. Главный инженер! Как это может повлиять на наш поход в Раменки?

– Как угодно негативно, – хмуро ответил Антон. – Мы можем не найти вход в подземный город под слоем развалин в десяток метров глубиной. Или найти, но подземные тоннели окажутся расплющенными, как наши тоннели в метро. Или вообще не дойти до него, если путь преградят воронки, потому что без специализированных скафандров через них мы не пройдем даже под антирадом, это верная смерть.

– И что вы хотите этим сказать? – педиатр перевела угрюмый взгляд с Овечкина на Порфирьева.

– Если мы не найдем подземный город, то последний шанс выжить, который останется, это как можно скорее выбраться из Москвы, – объяснил тот. – Покинуть зону сплошных эпицентров. Вы же медик, доктор, вам известно, что такое доза облучения в четыреста рад.

– Это лучевая болезнь средней тяжести, – ответила педиатр. – Её крайний верхний предел.

– Свыше четырёхсот рад начинается уже тяжёлая стадия лучевой болезни, – подхватил Порфирьев. – А свыше шестисот – крайне тяжёлая. Фактически, это летальный исход, если без современной медицинской помощи. Так вот, на поверхности сейчас везде от четырёх тысяч рад и выше. Вблизи воронок до семи тысяч. Единственный шанс выжить – выйти за пределы Москвы. Туда, где нет радиации. Если начнётся ядерная зима, то температура очень скоро упадет до зимней, а зимой опустится до полярной. За городом можно хотя бы костры жечь и топливо для них добывать. И как-то попытаться наладить выживание.

– Но это же путь в десятки километров! – ужаснулась педиатр. – Пешком! По сплошным завалам! Без скафандров и антирада при такой радиации никто не дойдёт живым!

– Об этом я и говорю, – устало произнёс Порфирьев. – У меня есть антирад на десятерых. У вас есть то ли один, то ли восемь скафандров, тут уж я не знаю, сами решайте. Я доведу вас до Раменок. Если повезёт попасть в подземный город, то оттуда организуют спасательную операцию и всех спасут. Будем надеяться, что они в этом заинтересованы. В конце концов, там укрылось правительство, а рано или поздно правительству потребуется население. Но если подземный город найти не удастся, мы не будем возвращаться сюда. Попытаемся выйти из города и выжить.

– А как же остальные?! – опешил Антон.

– Никак, – ответил Порфирьев. – Остальные останутся здесь и со временем погибнут. Или могут попытаться на свой страх и риск пойти с нами. Чего ты от меня хочешь? Я не волшебник. У меня есть десять доз антирада, я их отдам. Это всё, что я могу сделать. Не факт, что мы сумеем выбраться из города живыми или не умрём от облучения через пару недель после этого, но сидеть тут сложа руки я не буду. У тех, кто ходил со мной к бомбоубежищу, уже по семьдесят рад облучения, это две трети предельной месячной нормы. А мы ещё не начинали путь. – Он на миг умолк и закончил: – Решайте! Желательно так, чтобы толпа не поубивала друг друга за эти десять доз.

– Вы предлагаете нам выбрать, кому спастись, а кому погибнуть? – ужаснулась педиатр. – Выбрать десять человек из трёх с половиной тысяч?

– Если у кого-то есть идея лучше, то пусть предложит, – парировал Порфирьев. – Мне без разницы. Я всё сказал: мне нужны два человека в помощники. Я их назначил. Остальные места вакантны. Дальше ваше дело. Кто-то может остаться тут по собственному желанию, наверняка существуют такие, кто уверен, что в метро можно жить долгие годы.

– Тогда давайте подождём несколько суток! – Овечкин попытался найти хотя бы какой-нибудь выход из безвыходного положения. – На поверхности ураганы! За неделю они раздуют пылевую завесу над городом, и радиации станет меньше! Если мы все сплотимся, то неделю продержимся, даже если нас не пустят в бомбоубежище!

– Через неделю тут всё затопит до самой поверхности, – Петрович скривился. – И мы все окажемся на улице! Надо запаковывать детей во что придётся и как можно тщательнее. И уходить отсюда, пока силы есть.

– Ураганы раздуют пыль, – с этим Порфирьев спорить не стал. – Но она никуда не исчезнет, просто радиоактивный очаг станет ещё шире. К этому моменту лучше быть подальше от Москвы. Вы как хотите, а я выхожу через час. Кто со мной?

Оба техника и пожарный молча подняли руки, и Антон растерянно посмотрел на жену. Дилара бросила мимолетный косой взгляд на женщину-педиатра, не поднявшую руки, и многозначительно посмотрела на мужа, мол, чего сидишь сиднем, не тупи!

– Мы идём с вами! – заявила Дилара, хватая скафандр Антона. – Мы забираем скафандр! Я лично получу второй скафандр для педиатра у активистов, чтобы она могла добраться до бомбоубежища! Все родители с детьми встанут на мою сторону, уверена! Как надо одеть детей, чтобы у них был шанс выжить на поверхности? У меня осталось полно пустых пластиковых пакетов, из них можно собрать накидки, я видела у вас скотч…

– Там лежит, – Петрович указал рукой на выдвижной ящик, – вместе с изоляторами. Я помогу. Неси пакеты и всё что есть. Сделаем из них изолирующую подкладку и приклеим к старым пледам, на которых вы спали. Обивку со стульев снимем, проводами рукава и штанины замотаем. Где-то у меня чехол был, токарный станок закрывать, фартук для грязных работ и старый списанный рабочий комбез… Есть несколько строительных касок и респираторы… Соорудим защитные костюмы! Иди за детьми!

– Обещайте, что вы действительно пойдёте искать подземный город! – потребовала женщина-педиатр. – И приведёте помощь! Что вы не бросите нас здесь на смерть!

– Я мог бы просто уйти без объяснений, под любым предлогом, – спокойно ответил Порфирьев. – Например, проверять нагнетатель. И таким же способом забрал бы с собой тех, кто мне нужен. Например, под предлогом испытаний отремонтированных скафандров. Вышли на десять минут и не вернулись. Вместо этого я хочу попытаться помочь всем. Но необходимо реально оценивать риски и понимать, какие у нас шансы. Поэтому я сразу предупреждаю, что поведу людей в Раменки, но если не найду подземный город, то возвращаться не стану, а буду пытаться покинуть Москву. Я поведу всех желающих, сколько их наберётся. Но выбирать попутчиков, помимо выбранных, не буду.

– Надо собирать людей на общий митинг, – женщина-педиатр поднялась и направилась к дверям. У самого выхода она обернулась к Диларе: – Вы подвергаете своих детей смертельной опасности. Не могу гарантировать, что ваши дети перенесут антирад без последствий. Надеюсь, вы это понимаете.

– Понимаем, – Дилара передала скафандр Антону. – Но мы готовы пойти на риск!

Педиатр покинула слесарку, и Порфирьев негромко произнёс:

– Снаряжайтесь. Те, кто пойдут в Раменки в скафандрах, должны выйти наверх до того, как обо всём узнают остальные. На всякий случай, во избежание ненужных конфликтов.

Старый техник выдал Владимиру и Александру скафандры, и те принялись немедленно надевать снаряжение. Дилара скользнула по ним взглядом и потащила мужа за дверь.

– Пойдём, поможешь с детьми! – заявила она и обернулась к Порфирьеву: – Он на минуту!

Тот кивнул, и супруги оказались за дверью. Дилара захлопнула её за собой и быстро зашептала:

– Одевай скафандр и не отходи от него ни на шаг! Не вздумай с ним спорить и делай, как он говорит! Ты понял?!

– Диля, ты уверена? – Антон обеспокоенно смотрел на обитающих в коридоре людей, пытающихся прислушиваться к их разговору. – Там, наверху, смертельно опасно…

– Здесь мы умрём! – ещё тише прошептала она, перебивая. – Ты же инженер! Скажи, у нас есть шансы? Если во всей стране так, как здесь, а не только в Москве? Если в бомбоубежище нас не пустят, не в это, и ни в какое другое, кто нас спасёт?

– Теоретически, спасатели из малых городов, которые не подверглись бомбардировке… если такие есть, – ответ Антона больше предназначался самому себе, нежели жене. – Но к тому времени, когда они доберутся до нас, мы погибнем. Нам нельзя оставаться здесь, в метро. Вот если нас впустят в бомбоубежище…

– А если нет? – снова перебила его Дилара. – Если не впустят? Что, если они действительно отгородились от всего мира, ничего не слышат и даже не включают ту камеру? Что тогда? Сколько мы проживём? Без тепла, еды, света, с отравленным воздухом и водой? Неужели ты не видишь? Порфирьев умирать не собирается, я тебе об этом уже говорила! У него есть план, и он что-то знает, раз собрался спасать своих! Я сразу поняла, как только вошла в слесарку! Они все четверо одинаковые: светлоглазые и светловолосые! Видел, какая у них щетина? Соломенного цвета! Я раньше думала, что Порфирьев красится в блондина, потому что больной на голову нацик! А он на самом деле блондин. И те трое, они почти такие же, даже старик, хоть он сильно седой! Ты видел такие бороды ещё у кого-нибудь на станции? Я – нет! Чёрных и рыжих полно, а соломенных нет! Этот чертов нацик собрал своих, и ты в их числе, на остальных ему плевать!

– У меня волосы тёмные, – возразил Антон. – У педиатра и фельдшера тоже. Людей со светлыми глазами и чёрными волосами я видел на станции и помимо нас. И светловолосых женщин тоже видел. Если ты права, то принцип, по которому он выбирал, мне непонятен.

– Какая разница?! – Дилара закатила глаза. – Если тебе так важно, спроси у него! Только потом, когда он нас отсюда выведет! А блондинов тут больше нет, можешь мне поверить! У всех корни тёмные, я внимательно смотрю на каждого человека с того момента, как он отшил ту визгливую брюнетку! Сейчас главное, что он не бросил тебя здесь! А вместе с тобой и меня, и наших детей! Поэтому бегом к нему и не вздумай всё испортить какой-нибудь глупостью! Ты понял?! От тебя зависит моя жизнь и жизни Амины с Давидом! Что ты стоишь?! Давай! Возвращайся! Я тут сама справлюсь!

Она побежала за детьми, и Антон поспешно вернулся в слесарку. Все уже наполовину были снаряжены, и ему пришлось поспешить, надевая скафандр. Пока Петрович помогал гражданским герметизировать скафандры, Порфирьев возился со своим рюкзачищем. Интересно, где он его прятал? Антон бывал в слесарке неоднократно, и осмотрел все шкафы и ниши. Рюкзака там не было, но сейчас он в руках у Порфирьева, а из слесарки тот не выходил. Здесь либо имеется тайная ниша, либо за одним из шкафов есть дверь в ещё одно помещение, о котором Антону не сказали. Значит, не доверяют. Дилара права, теперь ему от Порфирьева лучше не отходить.

Тем временем Порфирьев частично сложил свой рюкзак, который теперь был втрое меньше, чем изначально, и вручил его молодому технику. Тот надел рюкзак, амбал выдал всем по капсуле антирада и велел выходить. Выход из служебных помещений облачённой в скафандры группы вызвал у людей мгновенный интерес, и толпа у гермоворот образовалась прежде, чем Петрович начал их открывать. Стремясь избежать осложнений, Антон заявил первое, что пришло в голову:

– Проводится проверка отремонтированной системы воздухоснабжения! Я должен протестировать скафандры в реальных условиях! – и торопливо выскочил за гермоворота.

Следом вышли молодой техник с пожарным, Порфирьев с карабином на груди остался внутри. Воротина захлопнулась, и все трое, морщась от боли в ноющих мышцах, принялись подниматься по ступеням мёртвого эскалатора. После вчерашнего похода мышцы ног ужасно болели, и, прежде чем группа добралась до нагнетателя, пришлось отдыхать трижды. Здесь все уселись на ступени в ожидании Порфирьева и остальных. Антон сверился со счётчиком Гейгера и наскоро провёл в уме расчёт. Выходило, что там, внизу, у гермоворот, уровень радиации составляет двадцать рад в час, что в три раза выше, чем за гермоворотами, и в пять раз выше, чем на станции. Но тут, на уровне нагнетателя, уже триста пятьдесят рад в час. И продолжает расти. Значит, растёт и внизу. После истощения запасов электричества фильтровентиляционная установка станет бесполезна, и рано или поздно гермоворота придется открыть, чтобы не умереть от удушья. Какой уровень радиации будет к тому моменту внизу, перед воротами, можно только гадать… Антон подошёл к аккумулятору, питающему нагнетатель, и посмотрел на индикатор заряда. Петрович ошибся. Видимо, не учёл, что вращающиеся механизмы забились пылью, и на их проворачивание уходит больше энергии, чем на чистую работу. Аккумулятор опустеет уже завтра утром. Отсюда надо уходить. И лучше всего сейчас, до того, как здесь начнётся хаос.

* * *

Станцию удалось покинуть только через два часа вместо запланированного одного. За это время уровень радиации в районе нагнетателя повысился на семь пунктов, а температура упала до плюс двух по Цельсию, и это очень убедительно доказывало правоту Порфирьева. В ожидании его затянувшегося появления Овечкин нервничал, опасаясь кровавой резни на станции, но всё обошлось. Порфирьев появился в сопровождении огромной толпы наглухо замотанных кто во что людей, и выяснилось, что задержка произошла из-за того, что пришлось ждать, когда все желающие подготовятся к выходу. Толпа оказалась заранее разбита на три части, и Порфирьев сразу принялся направлять людей по маршрутам. Четверо облачённых в скафандры и десяток туго укутанных в самодельные защитные накидки с касками и респираторами активистов первыми вышли из норы вслед за Порфирьевым, остальные остались ждать на засыпанных радиоактивной пылью ступенях эскалаторов.

– Они пойдут искать второе бомбоубежище, – объяснила Антону жена. – Антирада у них нет, но есть спиртное, они считают, что оно частично выведет радиацию из организма.

– Это же очень спорный вопрос! – возразил Антон. – Это не доказано!

– Но и не опровергнуто, – голос Дилары в респираторе звучал глухо, – они решили рискнуть. Петрович закачал им в навигатор карту с объектами ГО, а Порфирьев как-то там по-своему привязал её к местности. В итоге они посчитали, что шансы есть, потому что туда-обратно можно успеть за два часа, если всё пройдет хорошо.

– Остальные пойдут к первому бомбоубежищу? – Овечкин окинул взглядом ждущую на четырёх эскалаторах толпу. – Это не преждевременно, идти туда таким большим количеством? Мы же не знаем, откроют они или нет!

– Туда идут пятьдесят человек, – Дилара проверила, хорошо ли закупорена самодельная накидка, в которую Петрович укутал Амину. – Остальные с нами.

В каске и респираторе, скреплёнными скотчем с прозрачными пластиковыми пакетами, заменяющими лицевой щиток, опутанная проводами вместо ремней и завязок дочурка, закутанная в толстые обмотки, была похожа на зловещего чёрного пингвина. Стоящий рядом Давид выглядел ещё ужаснее, и Антон понял, что терпеливо ожидающие шанса спастись люди, заполнившие эскалаторы, напоминают ему толпу нищих бездомных бродяг с какой-нибудь радиоактивной свалки за полярным кругом. Наверное, там это выглядит как-то так…

– Как это с нами? – он подумал, что ослышался. – Но нам же идти много часов по смертельно опасной радиоактивной местности! Они же погибнут без скафандров и антирада!

– Порфирьев сказал, что если не придется ничего обходить, то идти будем порядка восьми километров. Если повезёт, то сможем дойти за два-три часа. – Дилара строго велела дочурке прекратить хныкать, и продолжила: – Многие решили, что за это время не успеют погибнуть. А в Раменках им окажут квалифицированную медицинскую помощь. Раз это секретный правительственный город, то там есть всё. В общем, много людей не захотели ждать спасения, не все доверяют властям. А кто-то не доверяет Порфирьеву, хотя я думаю, что это уже перебор. Он правду сказал: хотел бы уйти со своими, ушёл бы, и никто бы даже не понял. Короче, уйти со станции хотело народу ещё больше, но респираторов было только сто. Поэтому всё так сильно задержалось – люди делали себе защитную одежду из того, что было под рукой. Там, на станции, не осталось вообще ничего, что можно использовать в качестве одежды, всё пошло на накидки, даже обивка.

– Он дал вам антирад? – Антон проводил взглядом Порфирьева, появляющегося из норы.

– Да, – подтвердила Дилара. – Самым первым. Он про нас не забывает, смотрит в нашу сторону время от времени, я вижу. Остальные тоже это видят, и к нам никто не лезет.

– Первая группа ушла искать второе бомбоубежище! – громко прорычал Порфирьев, стремясь докричаться до всех. – Сейчас выходит вторая группа, которая идёт в Раменки! Замыкающим в ней пойдет главный инженер Овечкин, вот он! – Амбал указал на Антона. – За ним выходит третья группа! Впереди идущим третьей группы от Овечкина дальше чем на два шага не отставать! Замыкающими идут люди в скафандрах! Напоминаю ещё раз! Идём в колонну по одному, не растягиваться, спину того, кто идёт впереди, видеть постоянно! Через каждые пять шагов оглядываться и убеждаться, что видите идущего за вами! Если вы его не видите, немедленно останавливаться и громко кричать: «Стой! Не вижу следующего!» Детей держать за руки, на руках не нести! Дорог и тротуаров больше нет, видимость минимальна, идти придётся по сплошным обломкам, потерять равновесие и споткнуться – это в порядке вещей. С ребёнком на руках вы будете падать постоянно, мы об этом уже говорили! До бомбоубежища три километра, мы постараемся пройти это расстояние за час! Маршрут петляет вокруг нагромождений развалин, но он проверен, так что путь известный, и накладок не будет! Петрович, Володя! Выводите вторую группу!

Оба техника полезли в нору, за ними потянулись замотанные кто во что люди, и Антон спросил жену, оглядывая терпеливо ждущую своей очереди людскую массу:

– Кто-то не пожалел собственных детей и потащил их в Раменки? Через смертельную радиацию?

– Никто в Раменки с детьми не идёт, – тихо объяснила Дилара, переключаясь на проверку герметичности самодельного снаряжения Давида, – только мы! Порфирьев наотрез отказался брать ещё детей, сказал, не выживут без антирада, а антирад в первую очередь нужен взрослым, которые будут помогать всем остальным. И педиатр заявила, что антирад для детей опасен. Короче, никто не рискнул. С детьми идут в бомбоубежище, некоторые считают, что если те, кто там заперся, увидят через камеру несчастных страдающих детей, то у них появится дополнительная мотивация открыть.

– Сколько всего людей в нашей команде? – уточнил Антон.

– Сорок человек в самодельном снаряжении, вас трое, в скафандрах, и Порфирьев, – ответила жена. – Итого сорок четыре. Больше скафандров нам не дали. Решили, что четыре возьмут те, кто пошёл искать второе бомбоубежище, остальные наденут активисты третьей группы. Они будут перемещаться между первым бомбоубежищем и станцией и провожать в убежище тех, кто остался ждать в метро. Если в бомбоубежище откроют. А если не откроют, то они будут искать вентиляционную шахту. Найдут и закупорят, так что рано или поздно ворота всё равно откроются.

– Всем, кто в скафандрах! – снова раздался рык Порфирьева. – Включить рации! Снаружи мощные помехи, связь цепляет метров на пять, так что носителям скафандров не разбредаться и держаться плотными группами, как я объяснял! Будете искать потерявшихся, если такое произойдет! Прежде чем начать поиски, привязаться друг к другу проводами! Там не видно ни хрена, сами не потеряйтесь!

– Помоги надеть! – Дилара протянула Антону что-то вроде издырявленного рюкзака.

– Что это? – Овечкин пытался понять назначение странной конструкции. – Детская переноска?

– Петрович сделал, – жена развернулась к нему спиной и подставила руки под лямки. – Амину нести. Порфирьев сказал, что сама она не сможет по развалинам идти.

– Это действительно так, – Антон нацепил на жену лямки. – Там только ноги ломать! Сплошное месиво из обломков, под ноги нужно смотреть каждую секунду! А почему она на спине?

– Так Порфирьев велел. Сказал, что падения назад в основном происходят на скользкой поверхности, а при движении по сильно пересечённой местности падают в основном вперёд, из-за того что спотыкаются. Поэтому нести ребёнка лучше на спине. И при падении на спину человеку инстинктивно легче успеть перевернуться на бок, чем при падении лицом вниз. Ещё он сказал, что там вместо земли обломки, много острых краёв, и в случае опасности просто упасть на живот, если Амина на груди – закрыть её собой не получится. Ребёнок получит травму. Поэтому на спине надёжнее…

– Овечкин, выходи! – в головных телефонах скафандра зарычал Порфирьев. – Вторая группа уже на улице, ждём только тебя! Не трать время! Сначала доведём третью группу до бомбоубежища, потом встанем на свой маршрут. Каждая минута в цене!

– Но это же крюк! – заявил Антон. – Зачем делать это, если мы всё равно не собираемся оставаться в бомбоубежище? Ты дал им карту, они дойдут туда без нас! Я тщательно отмечал весь маршрут, там каждый шаг в зарубках! А мы уже потеряли два часа антирада из семи с половиной!

– С нами они дойдут туда гораздо быстрее, – объяснил Порфирьев. – У них вообще нет антирада, так что чем скорее доведём, тем больше у них шансов. Сейчас два часа дня, через пять с половиной часов будет около восьми. Это всё ещё световой день, так что холоднее не станет. От бомбоубежища до Раменок, по прямой, порядка пяти километров. Если сумеем быстро перейти реку, то времени хватит. Давай уже, шевелись!

Оказавшийся рядом пожарный помог Антону и Диларе провести детей через почти вертикальные участки норы, и спустя минуту они оказались снаружи. Сразу же выяснилось, что за прошедшие сутки на поверхности стало ещё хуже. Индикатор термометра показывал плюс один, солнечного света почти не было, и царящий вокруг сумрак отличался от ночной тьмы совсем незначительно. Зато видимость улучшилась вдвое, это Антон определил сразу, как только огляделся. Луч нашлемного фонаря увязал в сплошной пылевой завесе не через четыре шага, как вчера, а вдвое дальше. Теперь в свете фонаря можно было разглядеть два здоровенных нагромождения обломков, между которыми тянулась тропа от норы станции к норе гастронома. Овечкин приказал себе не паниковать. Да, всё хуже, чем он надеялся. Если видимость улучшилась, значит, ветра раздувают океан радиоактивной пыли над Москвой. Но раз при этом ухудшилось освещение и продолжает падать температура, значит, пылевое загрязнение простирается вверх на многие километры. Возможно, до самой стратосферы. Это свидетельствует о том, что ужасный кошмар, творящийся с Москвой, происходит очень много где. Иначе тепла и солнечного света с каждыми сутками становилось бы больше, а не меньше. Но паниковать нельзя, на него смотрят дети!

– Папа! – Давид с подозрением всматривался в пылевой мрак. – Здесь есть мутанты? Ты видел монстров? У тебя ствол есть? У меня мама нож отобрала!

– Мне он нужнее, чем тебе! – заявила Дилара. – Ты ещё маленький!

– Да?! – запальчиво воскликнул сын. – Почему тогда ты раньше говорила, что я уже большой? Что я сильный и всё такое?! Если так, тогда отдай мне мой нож! Я его сам добыл!

– Давид, уступи маме, ты же мужчина! – вмешался Антон. – Ты сильнее, чем она, поэтому нож ей нужнее, чем тебе!

– Бред! – отрезал Давид. – Как я без ножа буду драться с мутантами?! Голыми руками я их не разорву! Я не такой сильный, как Олег! Ты сам-то с ними справишься без оружия?! Ты вообще драться не умеешь!

– Тут нет никаких мутантов, – Антон решил проявить твёрдость и сделал голос ниже и грубее. – Я вчера здесь всё изучил. Тут никого нет, но часто налетают ураганы и среди обломков попадаются скрытые ямы, в которые можно провалиться! Поэтому приглядывай за мамой внимательно!

– Володя! – вышел в эфир Порфирьев. – Как принимаешь меня?

– Сл… шу! – зашипел в ответ молодой техник. – П… мехи сильн… е! Но понять м… жно!

– Тридцать шагов вперед! – приказал здоровяк. – Надо освободить место для третьей группы!

Человеческая вереница пришла в движение и медленно углубилась в пылевую толщу. Вскоре Порфирьев выстроил всех и ушёл в голову колонны, исчезая в пыльном сумраке. Антон помог жене укрепить дочурку в переноске, и спустя минуту разношёрстная людская змейка потянулась вперёд. В этот раз идти было проще. Увеличившаяся дальность видимости и большое количество народа позволяли получать хоть какое-то представление о том, куда идёшь и что вокруг. Теперь Антон мог различить выпирающие из многометровых груд строительного мусора обломки мощных балок и размозжённые в лепешку остовы троллейбусов и электрокаров общественного транспорта. Взрывы, превратившие город в свалку обломков, были столь мощны и многочисленны, что не просто сминали в комок многотонные машины или разрушали небоскрёбы. Всё вокруг было раздроблено на куски и со страшной силой перемешано в сплошную массу урбанистического хлама, опознать в котором те или иные техногенные устройства или конструкции было почти или вообще невозможно. Зато зарубки, оставленные накануне вдоль маршрута следования, луч фонаря высвечивал отчётливо даже с учётом густо осевшей сверху пыли.

Не приходилось сомневаться, что с этой пылью оседают радиоактивные вещества, и уровень радиации вокруг наверняка стал ещё больше. Антон предпочёл не думать об этом, но кто-то из активистов достал счётчик Гейгера, и тот зашёлся в истеричном писке зуммера. Активист немедленно выключил его и засунул в складки одежды.

– Что он показал? – идущая рядом женщина попыталась увидеть дисплей прибора, но не успела.

– Ничего, – заявил активист. – Он сломан! Пищит непрерывно, а на дисплее ноль! Не работает!

Скорее всего, активист солгал, но никто не стал вдаваться в подробности. Так людям было легче надеяться на лучшее. Овечкин окинул взглядом тех, кого позволял рассмотреть луч нашлемного фонаря. Колонна двигалась молча, люди шли, не поднимая глаз, сосредоточенно высматривая, на что поставить ногу в мешанине обломков и рваной арматуры. Молча шагали, молча спотыкались и падали, также молча помогали друг другу подняться и шли дальше. Антон в который раз огляделся и в который раз был вынужден признать, что не понимает, где находится. Москвы больше нет. Осталось только название и утопающее в пыльном сумраке бесконечное месиво из обломков, то громоздящееся грязными оплавленными горами, то проседающее столь же грязными и оплавленными рвами и вмятинами. Несколько раз колонна разрывалась на поворотах между такими вот перепадами рельефа, и люди кричали «Стой!», следуя установленным правилам. Крик передавали по цепи, все останавливались, потом появлялся Порфирьев, который забирал с собой облачённых в скафандры активистов и начинал поиски потерявшихся. Их быстро находили, целостность колонны восстанавливали, и молчаливая вереница продолжала движение, петляя среди бесконечных россыпей останков столицы.

До бомбоубежища добрались за час, но ещё полчаса ушло на то, чтобы уместить в норе всех желающих. Видеокамера, обнаруженная Порфирьевым накануне, исчезла, и кто-то из активистов заявил, что это неоспоримое доказательство того, что обитатели бомбоубежища выходили наружу. А значит, они прочли оставленное Овечкиным сообщение, и к назначенному сроку, то есть вечером, откроют ворота. С ним согласились не все, кое-кто считал, что камеру убрали специально, потому что открывать не собираются, а пришлые её однозначно разобьют, когда это поймут. И вообще, для тех, кто сидит в бомбоубежище, без камеры лучше, типа нет камеры – никого не видим, ни о чём не знаем, открывать некому, ни в чём не виноваты, если что. В конечном итоге было решено долбить в ворота камнями и ждать результата, параллельно проводя осмотр окрестностей на предмет поиска вентиляционных шахт. Как бы то ни было, информация о том, что внутри бомбоубежища есть люди и они живы, ободрила набившихся в нору переселенцев. Восемь человек из числа тех, кто собрался идти с Порфирьевым в Раменки, изменили своё решение и остались у дверей бомбоубежища. В надежде на то, что так у них больше шансов выжить. Уровень радиации внутри норы был втрое ниже, чем на поверхности, и никто не стал чинить им препятствия. Порфирьев пересчитал свою группу, выстроил людей и отдал команду двигаться дальше.

Овечкин вновь был назначен идти замыкающим, ему в напарники здоровяк выделил мужчину и женщину из числа активистов, которые получили антирад. Мужчина, судя по чертам лица, имел армянские корни, на вид ему лет тридцать пять, в прошлом явно был спортсменом. Его тучная оплывшая фигура ещё хранила силу, он тяжело дышал из-за лишнего веса, но двигался всё равно легче остальных и часто помогал людям перелезать через завалы. Женщина была моложе его лет на пять, может, чуть больше. Вроде русская, хотя в респираторе не понять. Кажется, Антон видел её среди активистов ранее. Привлекательная рыженькая особа с узкой талией и модными широкими бёдрами и эффектными большими чёрными глазами. Она была, пожалуй, даже симпатичнее той брюнетки из их вагона, которую чуть не убил психованный Порфирьев. Рыженькая обладает очень активной жизненной позицией, постоянно участвовала во всех обсуждениях, запомнилась своеобразным громким голосом. Сейчас не понять, она это или не она, все замотаны во что придётся, в несколько слоёв. Но та была без пары, значит, или они сошлись недавно, или просто работают вместе по жребию. Вторая пара активистов, получивших антирад, была старше, но тоже разнополой и тоже сборной. Им Порфирьев поручил идти в голове колонны вместе с Петровичем и следить, чтобы группа не сбилась с пути.

Сам Порфирьев шёл в десяти метрах впереди всех, прокладывая путь, молодой техник и пожарный шли за ним в пяти шагах, и все трое были связаны тросом. Эта предосторожность оказалась нелишней и сегодня. Дважды месиво обломков под ногами Порфирьева обваливалось в скрытые полости, и амбал проваливался вниз, повисая на тросах. Оба раза Владимира и Александра сбивало с ног внезапным рывком, но они вовремя хватались за торчащие отовсюду обломки и останавливали скольжение. Порфирьева вытаскивали и проверяли целостность снаряжения, он сообщал, что до переломов благодаря подвеске долететь не успел, отряхивался и начинал искать другой путь, в обход опасного места. Спустя пять минут после второго такого падения налетел ураган, и все попадали там, где шли, стараясь забиться за любые выступающие обломки. Штормовой ветер нёс с собой облака мелких камней и строительного крошева, и замерший за обломком толстой бетонной балки Антон слышал, как летящие на угрожающей скорости потоки небольших обломков бьют по поверхностям защищающих людей касок. Если кто-то и кричал от боли, то в пронзительном завывании урагана услышать это не представлялось возможным…

В памяти возник образ громадного монстра с пылающим кроваво-красным взором, и Антону вновь стало страшно. Он понимал, что его страхи есть плод воспалённых нервов, и заставил себя думать о детях, это должно помочь. Как они пережидают ураган? Дилара с детьми шла в центре колонны, отсюда её не было видно, и он надеялся, что она успела укрыть детей за каким-нибудь крупным обломком. Сейчас, когда видимость улучшилась вдвое по сравнению со вчерашним днем, луч нашлемного фонаря отчётливо высвечивал множество таких препятствий вокруг. Неудивительно, что Порфирьев ведёт группу далеко не по прямой линии. Приходится обходить не только высокие горы обломков, но и огибать отдельно торчащие, которых на пути полно. Но в то же время их можно использовать как препятствие на пути ураганного ветра, несущего мелкие камни, как сейчас, поэтому на значительное расстояние от них лучше не удаляться…

Ураган закончился внезапно, и Антон не сразу это понял. Где-то неподалёку появился Порфирьев, его силуэт, сливающийся с окружающим пыльным мраком, разглядеть не удавалось, но голос в эфире стало слышно отчётливо. Вместе с ним пришёл пожарный, они подняли всех на ноги и устроили перекличку. Все, кроме одного, обнаружились быстро. Люди сильно испугались, но в целом не пострадали, однако потерявшегося не могли найти минут десять. Всё это время колонна стояла, Порфирьев разрешил людям сидеть, запретив при этом сходить с места. Антон воспользовался неподвижностью колонны, заявил в эфире, что ему необходимо проверить семью, и направился к жене. Дилару он нашёл на положенном ей месте, успокаивающую детей, и прибыл как раз вовремя, потому что конфликт с сыном был в разгаре, и маленькая дочурка устало хныкала в заплечном рюкзаке Дилары, жалуясь на мёрзнущие ноги.

– Отдай мне мой нож! – требовал Давид. Ребёнок был бледен, как полотно, и пытался отобрать оружие, которое Дилара держала в руке, отведя за спину, чтобы не позволить сыну схватить. – Я буду отбиваться от монстров! Ты не сможешь! У тебя Амина!

– Нет никаких монстров, тебе показалось! – в голосе Дилары смешались страх и раздражение. – И вообще, я сильнее тебя! Поэтому нож будет у меня!

– Это я сильнее! Папа при тебе сказал! – Давид вцепился матери в руку, вырывая рукоять ножа.

– Давид, уступи! – строго заявил Антон, приближаясь. – Мы уже говорили об этом! Тут нет никаких монстров! Оставь мать в покое, ей и так тяжело!

– Есть! – запальчиво воскликнул сын. – Я сам видел! Он огромный и весь в мешковине! Похож на здоровенного человека, только в сто раз мощнее! У него глаза красные и светят, как лазер! Он шёл через ураган и всех ненавидел! Я сразу понял! Скажи ей, пусть отдаст мне нож! Надо рассказать Олегу, у него есть ствол!

– Нет здесь никаких монстров, Давид, – Антон вновь ощутил холодок страха, текущий вдоль позвоночника. – Это распространенная галлюцинация. Во время пыльной бури люди такое часто видят. Как мираж в пустыне. Спорим, монстр исчез, как только посмотрел на тебя?

– Он на меня не смотрел! – Давид не перестал спорить, но мать в покое оставил. – Я прятался за обломками, и он меня не заметил! Он прошёл мимо, вон там! И ушёл в сторону Олега!

– Может, это и был Олег? – Овечкин заставил себя говорить спокойно. – Он проверял, всё ли в порядке! У него же крутое снаряжение спецназа, оно сливается с пылью, вот тебе и привиделось!

– Надо у него спросить! – немедленно заявил сын. – Вызови его по рации! Заодно предупредим!

– Олег, ответь Антону! – громко заявил Овечкин, незаметно отключая рацию. – Олег! Ответь Антону! Что? Да, на связи! Помехи сильные, слышу тебя очень тихо! Давид видел монстра во время урагана! Что? Да-да, три метра ростом, в мешковине, человекообразный, килограмм пятьсот весом, очень здоровый, глаза кроваво-красные и светятся! Именно так, ты всё точно описал! Что? Стандартная галлюцинация пыльных бурь? Ты уверен? О'кей! Понял тебя, Олег! Принято! Отбой! Конец связи!

Овечкин присел на корточки перед сыном и незаметно включил рацию, чтобы Давид услышал шипение эфира, и всё выглядело максимально правдоподобно.

– Ты тоже его видел? – незамысловатый спектакль возымел действие и успокоил ребёнка.

– Нет, мне Олег рассказал, – важно объяснил Антон. – Я не видел, у меня крепкая психика!

– А у меня слабая? – поник Давид. – И у Олега тоже?

– Олег много воевал и много пережил, – Овечкин придал голосу нотки непоколебимого спокойствия. – Ему пришлось нелегко, поэтому его нервная система иногда перенапрягается, и в момент пылевой бури может галлюцинировать. У тебя с психикой всё отлично, просто ты ещё не вырос полностью. Скоро она станет такая же мощная, как у меня!

– Владелец мощной психики! – сквозь треск помех прорвался рык Порфирьева. – Бегом на своё место в колонне! Ждём только тебя! Почему не отвечаешь на вызовы?

– Я разговаривал с сыном! – поспешил оправдаться Овечкин, вскакивая. Он хлопнул Давида по плечу: – Мне пора! – И побежал вдоль людской вереницы в хвост колонны: – Вы нашли последнего?

– Нашли, – без энтузиазма ответил Порфирьев. – Его убило ураганом. Крупный камень попал в лицо, между каской и респиратором, его отбросило в сторону и нанизало на торчащий кусок арматуры. Пока ураган длился, он умер. Вставай замыкающим, начинаем движение! Смотри в оба, сейчас будем переходить реку, возможны оползни.

– Оползни? – переспросил Антон. – Ты опасаешься, что мост не выдержит?

– Моста я не нашёл, – размытый силуэт Порфирьева вынырнул из пыльного сумрака рядом с Овечкиным. – Его больше нет. Воды в реке тоже. Русло сильно захламлено обломками, в некоторых местах засыпано почти полностью. Я наткнулся на один такой гребень, по нему и перейдём.

– Если весь город подвергся такому разрушению, – Антон прикинул в уме карту области, – то шлюзов на московском канале больше нет. Что осталось от подземных коммуникаций – нельзя даже представить. Вода могла уйти куда угодно. Но потом она вернётся, если вся река не выкипела до самых истоков.

– Кто её знает, – Порфирьев неопределённо пожал плечами. – От мостов точно ничего не осталось, можно даже не искать. Так что надо переходить здесь, пока есть возможность и штиль.

Он дал Овечкину несколько указаний и исчез. Спустя минуту колонна двинулась сквозь утопающий в полумраке океан пылевой взвеси, и Антон сосредоточился на движении. Группа недолго шла вдоль набережной, скрытой под трёхметровым слоем обломков, двигаясь вдоль обрыва, ведущего к руслу, потом резко изменила направление под прямым углом и принялась карабкаться вверх по склону завала, перегородившего речной канал. В тёмном пыльном сумраке луч фонаря не доставал до дна русла, и понять, что там, не получалось. Лишившееся воды русло там, куда проникал взгляд, действительно было обильно захламлено корявыми головешками сильно выгоревших деревьев вперемешку с обломками зданий, вывороченными корнями, смятыми в узлы столбами, расплющенными электрокарами всевозможных размеров и множеством другого оплавленного до неузнаваемости хлама. Всё это густо засыпало грунтом и пылью, и пробираться по завалу приходилось почти на четвереньках, помогая себе руками. Где-то впереди, в десятке метров от Антона, раздался громкий хруст, и крик падающего человека утонул в грохоте срывающихся со склонов обломков. Крик перерос в душераздирающий вопль боли, видимо, попавший под оползень человек уже лишился респиратора, но сразу захлебнулся на высокой ноте. Несколько секунд ещё слышался звук падающих камней, ударяющихся не то о дно русла, не то о скопившиеся поверх него обломки, потом всё стихло. Вскоре вереница продолжила движение, и Антон увидел Порфирьева с пожарным, которые за руки перетаскивали людей через место провала.

До противоположного берега удалось добраться без новых потерь, но двигаться дальше оказалось невозможно. Всё вокруг представляло собой сплошное месиво из начисто выгоревших обломков деревьев, торчащих среди россыпи буераков, образовавшихся на месте вырванных с корнем древесных стволов. В недалеком свете нашлемного фонаря всё это уходило вверх под опасным углом и терялось в забитом пылью сумраке. Овечкин подумал, что где-то здесь должны быть Воробьёвы горы, наверное, это они и есть. Порфирьев объявил привал и ушёл искать подъём. Пока его не было, люди стали жаловаться на озноб и слабость, и пожарный с техниками попытались развести костёр, но не смогли разжечь огонь. У кого-то из людей нашлась зажигалка, но обугленные головешки, торчащие отовсюду в изобилии, не загорались, а растопочного материала не было. Потом вернулся Порфирьев и сообщил, что нашёл подъём, но к этому месту движется пожар, и надо торопиться.

Минут пятнадцать человеческая вереница ползла вверх по извилистому маршруту, потом где-то справа начало светлеть, и ситуация изменилась. Температура стала расти, к пылевой завесе прибавился едкий дым, видимость упала, люди через респираторы ощущали запах гари. Грязно-оранжевое световое пятно быстро заняло всю правую сторону склона сверху донизу, и треск надвигающегося пожара свидетельствовал о его быстром приближении лучше любых объяснений. Люди рвались вверх по склону, выбиваясь из сил, двое или трое сорвались, но одного успели поймать за руку, остальным повезло зацепиться за какие-то обломки. Оказавшись наверху, группа продолжила бег, стремясь выбраться из опасной зоны, но вновь начался ураган, и пришлось срочно прятаться прямо под ударами стихии.

На этот раз штормовой ветер ударил ещё более неожиданно, чем до этого, и люди падали наземь прямо там, где находились. Антон успел заметить, как пару помогающих ему активистов опрокинуло навзничь, но большего разглядеть не смог. Поток каменного крошева хлестал по лицевому щитку скафандра, и Овечкин пополз к ближайшему крупному камню, оказавшемуся рядом. Ураган свирепствовал меньше десяти минут, но выстудил скафандр настолько сильно, что на индикаторной панели вспыхнула пиктограмма включённого режима обогрева. Термометр показывал минус пять, и Антон переживал за детей. Их одели и утеплили как смогли, но кто сказал, что это надёжно? На прошлом привале Амина жаловалась, что у неё мерзнут ножки, она ведь сидит в рюкзаке и совсем не двигается! Нужно найти способ развести костёр и обогреть замерзающих людей, но пока бушует пылевая буря, невозможно даже пошевелиться…

Ураган сменился полным штилем не более чем за секунду, показания термометра выросли до минус одного, и сразу же начался снегопад. Бушевавший позади пожар задуло штормовым ветром, и со стороны угасшего пожарища потянулись облака сизого дыма, быстро накрывая всё вокруг. С неба крупными хлопьями сыпалась сплошная грязь, ничем не напоминающая снег, и частично таяла, покрывая бесконечные россыпи развалин чавкающей пластилиновой кашицей. Антон вскочил на ноги, понимая, что его засыпает смертельно опасными радиоактивными веществами, и бросился искать семью. Через два шага он наткнулся на свою пару активистов, вяло шевелящихся среди покрывающихся влажной грязью обломков. Задерживаться возле них Овечкин не стал, от одной мысли, что его жена и дети могут сейчас находиться в таком же положении, ему стало дурно, и он с разбега перепрыгнул пытающиеся подняться фигуры. Антон бежал вдоль людской вереницы, ища глазами Дилару. На ногах не стоял никто, некоторые смогли подняться на четвереньки, остальные ещё только пытались освободиться от слоя грунта и мелких камней, насыпанных на них ветром. К счастью, благодаря внезапности урагана, колонна даже не успела рассыпаться, и Антону удалось добраться до жены быстро. Дилара сидела на дне неглубокой ямы и прижимала к себе плачущую Амину, пытаясь укрыть её между собой и обломком какой-то расколотой кирпичной кладки. Рядом ползал Давид и сосредоточенно осматривал обломки, выискивая всё деревянное.

– Папа! – Сын первым заметил Антона. – Надо развести костёр! Амине холодно! И маме тоже!

Зубы Давида красноречиво стучали, дочурка рыдала, и Дилара без всяких предисловий отправила его к Порфирьеву, просить помощи. Овечкин заверил семью, что сейчас всё решит, и бросился в голову колонны, на бегу вызывая Порфирьева. Но из-за радиоактивных осадков ионизация окружающей атмосферы усилилась, радиосигнал не пробивался через помехи, и никто ему не отвечал. Добравшись до первой пары активистов, он обнаружил их шатающимися, но уже на ногах. Порфирьева нигде не было, людей в скафандрах тоже, активисты занимались тем, что поднимали сильно ослабевшего Петровича.

– Где Порфирьев? – Антон подбежал к старому механику и схватил его за грудки. – Где остальные, которые в скафандрах?!

– Отпусти его! Мешаешь! – Женщина-активист бесцеремонно оттолкнула Овечкина.

– Порфирьев ушёл за тобой, – ответил активист-мужчина. – Остальные ищут дрова. Впереди…

– Овечкин! – рычание Порфирьева пробилось через оглушительный треск эфира, и Антон понял, что вышел на достаточное расстояние, раз слышит его голос. – Пройдёшь прямо по курсу группы пять метров и потом ещё три направо! Увидишь крупную яму, посреди которой готовится костёр! Всех людей своди туда и рассаживай вокруг кострища! Как принял?

– Я тебя услышал! – Овечкин вскочил на ноги. – Я найду!

– Возьми свою пару помощников и выводи людей в порядке их расположения в колонне, от хвоста к голове! Ни в коем случае не разрывай колонну и не начинай эвакуацию с головы! Иначе кто-нибудь заблудится! Видимость упала, меня рядом нет, тросами никто не связан! Ты понял?

– Понял! – Антон бросился к семье. Что бы там ни возомнил о себе Порфирьев, он сначала позаботится о семье, а потом со спокойной душой займётся остальными! Семья – это главное!

Овечкин добрался до ямы, помог Диларе вывести детей и повёл их в указанное место, обещая, что всё будет хорошо. Двое людей, находящихся в колонне позади Дилары, устремились следом, попутно к ним присоединялись другие, и к затерянной среди россыпей обломков яме Антон вывел едва ли не треть всей колонны. Яму он нашёл сразу, она действительно оказалась довольно большой, видимо, подвал какого-то сооружения, с которого сорвало перекрытия, размозжило стены и частично засыпало грунтом. Большего не понять, вокруг поистине паническое однообразие: везде, куда через сумрачную пылевую завесу дотягивался свет фонаря, виден бесконечный океан всевозможных обломков, перемешанных во внушающую ужас кашу. Разница только в высоте нагромождений, где-то они выше, где-то ниже, и среди выпирающих из океана грязной пыли гор не сразу замечаешь зияющие провалы.

В центре ямы обнаружилась куча разнообразного хлама, судя по внешнему виду, являющегося горючим, но больше никого не было: видимо, Порфирьев и остальные ушли за следующей партией дров. Овечкин велел спасённым людям рассаживаться вокруг готовящегося костра, усадил семью поближе и побежал за остальными, попутно сообщая Порфирьеву о том, что успешно эвакуировал часть людей.

Бежать через сплошной поток опускающегося сверху грязного снега, чавкающего под ногами радиоактивным пластилином, было не только тяжело, но и опасно. Луч нашлемного фонаря пронзал грязный снегопад едва на пару шагов. В любой момент можно было поскользнуться, оступиться, споткнуться или налететь на торчащий обломок. Чтобы не получить травму, Антон перешёл на шаг и осторожно двинулся дальше, подавая голосовые сигналы.

– Эй! Меня кто-нибудь слышит? – громко повторял он. – Отзовитесь! Это Овечкин! Эй!

Однако никто ему не отвечал и навстречу не попадался. Судя по ощущениям, он уже должен был добраться до углубления, в котором укрывалась от урагана Дилара с детьми. Антон осмотрелся. Это место где-то тут, значит, ещё дальше должны быть остальные участники их команды, которые двигались в колонне за Диларой. Он прошёл ещё десяток метров, но ни углубления, ни людей не обнаружил. Наверное, он принял немного правее, когда шёл сюда, надо скорректировать отклонение и выйти к нужному месту. Овечкин сделал поправку и продолжил поиски, но вновь не смог найти искомое. Минут пятнадцать он блуждал в потёмках перемешанного с дымом грязного снегопада, сыплющегося сплошной стеной, потом налетел ветер, и Антон упал в пластилиновую грязь, спасаясь от удара урагана. На этот раз урагана не случилось. Ветер был сильным, яростно швыряясь облаками грязного радиоактивного снега, но не настолько, чтобы создать поток летящих камней. Всё стихло столь же внезапно, как обычно, и Овечкин поднялся на ноги. Он сделал пару шагов в заполненную грязным снегопадом тьму и понял, что не знает, куда идти.

– Олег! Олег! Это Антон! – Овечкин старался говорить спокойно. – Как слышишь меня?

Эфир надсадно трещал и шипел, но ничего похожего на ответ Антон не расслышал.

– Это Антон Овечкин! Я заблудился! Помогите! – закричал он, лихорадочно соображая, что делать. Куда идти? Надо приблизиться к той яме на дистанцию устойчивой радиосвязи, вот только если он пойдёт не в ту сторону, то сам уйдёт от спасения! Нужно идти по следам!

Но ветер и снегопад быстро уничтожали отпечатки ног, а следопытом он не был. Овечкин пытался перемещаться расширяющимися кругами, так вроде действуют при поиске чего-либо важного, но время шло, а найти путь к яме с костром не получалось. Он подумал, что костёр давно разгорелся, и его пламя должно быть видно. Антон вертелся вокруг своей оси, до боли в глазах всматриваясь в падающие потоки грязных хлопьев, но всё равно не видел ничего. Несколько раз ему казалось, что он замечает какой-то отблеск, и Овечкин бросался туда, но всякий раз оказывалось, что это свет нашлемного фонаря отражается от падающей с неба грязи. Антон пробовал двигаться с выключенным фонарём, но никаких признаков огня не разглядел, только заблудился ещё сильнее, и больше выключать фонарь не решался.

Внезапно очередной обломок под его ногой не выдержал веса и резко просел вниз. Нога провалилась на полметра, заставляя Антона закричать от страха, он почувствовал резкую боль в тазобедренном суставе и упал, налетая грудью на какой-то обломок. От сильного удара лёгкие свело, и он не сразу сумел высвободить застрявшую в расщелине ногу. Боль в суставе не позволяла встать, Антон растянулся на спине, подгибая неуклюже вывернутое бедро, и взмолился о помощи, изо всех сил крича в эфир. Двадцать минут непрерывного плача и жалобных стенаний показались ему вечностью, и ушедшая вразнос психика не сразу осознала, что в забитом помехами эфире едва слышно звучат человеческие голоса.

– Его стало слышно лучше, – голос пожарного утопал в трескотне помех. – Правильно идём.

– Выключайте фонари, – Порфирьева было слышно чуть более отчётливо. – Найдём его по свету.

– А если он к нам спиной? – Кажется, молодой техник был к нему ближе всех.

– Нет, – в голосе Порфирьева слышалась усталость. – Это же диванный боец, чемпион по комментам или кто он там, в сетях. Он уже травмировался или просто отчаялся. Теперь лежит на своей дохлой спинке и глубокомысленно светит фонарём в радиоактивные облака. Мы должны увидеть луч, смотри по сторонам внимательно!

– Вон он! – немедленно откликнулся молодой техник. – Я вижу свет!

– Не иди к свету, Володя! – глубокомысленно изрёк Порфирьев. – Мало ли что! Свет во тьме – это подозрительно! Вдруг попадёшь в рай прежде, чем мы найдём этого дебила.

– Я здесь!!! – заорал Овечкин. – Я вас слышу!!! Это я!!!

– Заткнись! – велел Порфирьев. – Не засоряй эфир. В нём сейчас и без тебя сложно.

Где-то через полминуты к озирающемуся Антону вышел молодой техник с привязанным к поясу канатом. Следом за ним по канату вышел пожарный, потом появился Порфирьев. Овечкин порывался благодарить всех за спасение, но Порфирьев злобно повторил приказ заткнуться и склонился над ним, больно ощупывая повреждённую ногу.

– Вывих, – определил он. – Вправим, и сам пойдёт. Саня, помоги зафиксировать сустав!

Пожарный навалился на Антона, больно придавливая его к земле, Порфирьев вцепился в вывихнутую ногу и с диким хрустом провернул её, вставляя сустав на место. От жуткой боли Овечкин взвыл, теряя остроту зрения, но тут же получил удар в солнечное сплетение и задохнулся.

– Заканчивай орать, – негромко заявил Порфирьев, не скрывая злобы. – От твоего бабского нытья в ушах звенит. Надоело. Встал и пошёл! Ждать не будем. Второй раз искать – тоже.

Он развернулся, и его расплывающийся силуэт растворился в грязном снегопаде. Следом ушёл пожарный, потом молодой техник. Антон, хватая ртом воздух, подскочил и поковылял следом, припадая на отзывающуюся болью ногу. Луч нашлемного фонаря слабо высвечивал в грязном сумраке спину Владимира, и Овечкин изо всех сил старался не отставать больше, чем на шаг. К яме с пылающим костром они вышли через три минуты. Пожирающий грязные снежинки огонь горел ниже уровня поверхности, и разглядеть его отблески было трудно даже неподалеку от краёв ямы, не то что в десятке метров, и Антон понял, что не имел шансов заметить свет костра даже с выключенным фонарём. Порфирьев и остальные спустились в яму, молча развязались и улеглись отдыхать.

Антон хотел было поговорить с ними, но вдруг увидел, что чуть ли не все остальные смотрят на него с ненавистью и злобой, и спешно отыскал глазами свою семью. Это оказалось несложно, Дилара с детьми сидели там, где он их оставил, но вокруг них не было никого, словно никто не пожелал находиться рядом с ними. Вдобавок к этому собственный сын глядел на него с явной враждебностью, и Овечкин решительно захромал к семье, выяснять, в чём дело.

* * *

– Я спасал вас! – горячо оправдывался Антон. – Семья прежде всего! Это самое главное! – Он вонзил в жену негодующий взгляд, исполненный оскорблённого достоинства: – Ты что, хотела, чтобы я бросил тебя в той канаве с замерзающей Аминой на руках?

– Не ори так! – злобно зашипела на него Дилара. – Я хотела, чтобы ты нас спас! Организовал обогрев! Вытащил из этого кошмара! Отвёл в подземный город! Что угодно, лишь бы наши дети выжили! Но я не хотела становиться врагом для всех вокруг! Теперь все смотрят на нас с ненавистью! Рядом никто не садится!

– В первую очередь я заботился о семье! – не сдавался Овечкин, глубоко возмущённый тем, что собственная жена ставит ему в упрёк её же спасение. – Любой на моём месте поступил бы так же!

– Мне нет дела до любых! – тихое шипение жены сквозило страхом и злобой одновременно. – Нам объявили бойкот! Нам! Ты понимаешь?! Тебе, мне и твоим детям! Не каким-то там любым! Я не хочу получить нож в спину или «случайно» упасть с очередного обрыва вместе с детьми! Из-за тебя погибли двое, а все остальные облучались лишний час, пока шли поиски! Пока Порфирьев со своими искал тебя, мне чуть ли не все высказали, что нам на всех плевать, потому что мы получили антирад!

– Они должны быть благодарны за то, что я для них сделал! – насупился Овечкин, бросая косые взгляды на скучковавшихся поодаль людей. Ответом ему была молчаливая ненависть. – Я чинил водоотводные насосы, собирал вентиляцию, работал с передатчиком, искал бомбоубежище…

– А люди говорят, что ты врёшь! – как всегда запальчиво вскинулся Давид. – Насосы не помогли, станцию всё равно затопило! Вентиляцию собирали техники, ты только разговаривал! Помощь к нам не пришла, работа с передатчиком – отстой! А бомбоубежище искал Олег! Ты просто рядом был!

– Как ты разговариваешь с отцом?! – возмутился Овечкин. – Тебя там вообще не было! Ты не видел! Не знаешь, как было на самом деле! И они все тоже не видели! Я забочусь обо всех!

– Ты не послушался Порфирьева! – Дилара развернула жалующуюся на перегрев дочурку другим боком к костру. – Ты должен был вывести всю колонну сюда, к костру, в порядке очереди, от последних к первым! Он сказал, что это заняло бы пять минут! Те, кто стоял в колонне впереди, являлись бы указателем направления для тех, кто находился позади! А ты забрал нас из середины! Все, кто шёл перед нами, это увидели и пошли следом! Ты разорвал колонну, и оставшиеся позади заблудились! Они не получали антирад, все сильно ослабели, многих оглушило ураганом, всё в дыму, потом пошёл грязный снег, он засыпал следы! Пока люди поднялись на ноги и очистились, видимость пропала, идти стало некуда! Они кричали, просили о помощи, но слышали только друг друга, поэтому спешили на звук и блуждали ещё сильнее! Порфирьев с остальными собирал их больше часа, за это время мы были бы уже у входа в подземный город! Кругом смертельная радиация, для людей без антирада это огромный срок! Двоих так и не спасли! Они ослабели настолько, что, когда нашли какие-то следы, припорошенные снегом, не смогли понять, что идут по ним в противоположную сторону! Потом они сбились с пути и упали в какой-то провал! Одного проткнуло арматурой, другой умер от падения! Их даже не удалось достать, Порфирьев сказал, слишком глубоко и видно плохо, лучше не рисковать. И пошёл искать тебя! Хотя люди предлагали тебя бросить, потому что из-за тебя уже погибли двое и ещё двадцать могут погибнуть из-за лишнего часа облучения! Вот тот козёл пообещал зарезать Амину, если его баба сдохнет от радиации!

– Я сам его зарежу! – подскочил Давид, выхватывая нож. Он всё-таки добился от матери оружия. – Пусть только подойдёт! – Он понизил голос: – Мама! Я хочу в туалет…

– Терпи! – огрызнулась Дилара. – Здесь нельзя расстегиваться, не то детей никогда не будет!

– Ты рассказала об угрозах Порфирьеву? – при известии о возможном убийстве Антона охватил страх. В памяти всплыли искорёженные яростью лица молодчиков, бросающихся на Порфирьева в тесном вагоне, и мелькающие возле самого лица ножи. – Это нельзя так оставить!

– Не рассказала, – Дилара поморщилась. – Он, как всех нашёл, сразу пошёл искать тебя.

– Я сам с ним поговорю! – заявил Антон, поднимаясь с покрытого свежевыпавшими грязевыми хлопьями камня. Кажется, это был расколотый фрагмент бетонной лестницы, под грязью видны оплавленные ступени. – Преступника надо разоружить!

Он обошёл костёр с противоположной от преступника стороны, стараясь не смотреть в глаза людям, провожающим его полными ненависти взглядами. Порфирьев уже был на ногах и помогал молодому технику поднимать на ноги Петровича. Старику стало хуже, и стоял он нетвёрдо.

– Может, ещё немного отдохнём? – негромко спросил пожарный, кивая Порфирьеву на сгрудившихся возле костра измученных людей. – И десяти минут не прошло.

– Чем дольше мы здесь, тем больше доза облучения, – хмуро ответил амбал. – Они ослабеют ещё сильней. Лучше уже не будет, только хуже. До первого входа в подземный город два километра. За час дойдём, если повезёт. С поверхности надо уходить как можно скорее. Здесь фон запредельный, и продолжает расти вместе с осадками.

– Олег! – Овечкин подошёл к Порфирьеву и понизил голос, незаметно указывая на преступника: – У этого человека нож! Он угрожал Диларе убить Амину! Его надо разоружить и связать!

– Ну, разоружи и свяжи, раз тебе надо, – ответил амбал. – Я тебя за руки не держу.

– Я?! – такого поворота Антон не ожидал. – Но у меня нет оружия! Дай мне ружьё!

– Давай я лучше дам тебе в рыло, – предложил Порфирьев. – Так будет более по заслугам.

– Ты что, на его стороне?! – Овечкин понял, что для неадекватного социопата, контуженного в разных войнах, угроза убийством есть в порядке вещей. – Я спасал свою семью! Это самое главное!

– Мне плевать на твою семью, – рык Порфирьева звучал устало и почти миролюбиво, – для меня двадцать два человека весят больше четырёх. Если для тебя твоя семья настолько дороже остальных, что ты забываешь о людях, даже не задумываясь о последствиях, то забирай свою семью и катись отсюда.

– Что?.. – Антон ошарашенно попятился. – Ты что… куда мы пойдём?..

– Куда хочешь, – пожал плечами Порфирьев. – На все четыре стороны. Ты же образованный, интеллигентный человек, интеллектуал, лидер сетевых мнений. Я уверен, ты быстро найдёшь спасение. Проваливай, пока из-за тебя и твоей семьи не погиб ещё кто-нибудь.

– Ты… ты же это несерьёзно, да? – Овечкина обуял ужас. – Это у вас в армии так принято шутить в экстремальной обстановке… я читал…

– Я не шучу, – Порфирьев был спокоен. – Для вас так будет даже безопасней. – Он кивнул на потенциального преступника: – Нож не только у него. Ножи есть у всех, мы позаботились об этом перед выходом. Все, кто пошёл с нами без антирада, это семейные пары. Ты разве не видишь, что мужиков и баб поровну? Я не сортировал, кто из них друг с другом давно, а кто сошёлся уже на станции, но у меня есть подозрение, что своей семьёй дорожишь не только ты. Из-за лишнего часа облучения кто-то из них может вскоре умереть. И желающих отомстить прибавится. Так что забирай семью и убирайся. Отбирать оружие у каждого я не собираюсь, оно выдано людям для выживания.

– Я всё понял, этого больше не повторится! – срывающимся от страха голосом заверил его Овечкин, невольно косясь на озлобленных людей. – Я лишь хотел позаботиться о своей семье…

Он скорее почувствовал, чем разглядел вспышку ненависти в глазах окружающих и осёкся. В этот момент прибежала Дилара с хнычущей Аминой на руках и принялась умолять Порфирьева о прощении, активно пеняя на мужа. Амбал брезгливо отмахнулся, сообщил, что если Овечкин ещё раз нарушит приказ, то его вытряхнут из скафандра и точно выпнут к чёртовой матери вместе с семьёй, и объявил, что пора продолжать путь. Но подняться на ноги смогли не все. Три человека так и остались лежать рядом с костром, и осматривавший их пожарный констатировал смерть. Видимо, у них имелись какие-то проблемы со здоровьем, и сильное облучение стало последней каплей.

Группа двинулась дальше, но теперь держать прежний темп не удавалось. Людей часто рвало, многие испытывали сильное головокружение, все предельно ослабли, и колонна шла медленно. Порфирьев разбил всех на пары и велел держаться за руки и помогать друг другу, но чаще получалось наоборот: кто-то из пары падал и увлекал за собой напарника. Лица людей посерели, покрылись сыпью, на слизистых оболочках начали вспухать язвы, у многих начались кровотечения из носа и дёсен. С трудом переставляющая ноги вереница преодолевала два километра пути через развалины почти час, потом вновь ударил сильный ветер. Среди беснующихся облаков грязно-серого снега видимость мгновенно упала до ноля, и Порфирьев остановил группу. Все забились за крупные обломки и сжались в комок, чтобы сохранить немного тепла.

Температура вновь упала до минус пяти, и Антон с невольным ужасом думал о том, как тяжело сейчас приходится Диларе с детьми, особенно его крохотной дочурке. У него скафандр с подогревом, а их защищают лишь обмотки из всевозможного тряпья и пластиковых пакетов. Он порывался было добраться до семьи, чтобы хотя бы закрыть их собой от ветра, но понял, что в сплошной круговерти грязного снега не уверен, что точно определил направление движения. Не видно ни черта, можно проползти от жены в двух шагах и не заметить. Если он потеряется ещё раз, то асоциальный мизантроп Порфирьев вряд ли станет его искать. Конечно! Это же ставит под угрозу жизнь других людей! Какого чёрта, спрашивается, эти самые «другие люди» попёрлись с ними в Раменки без антирада?! Они прекрасно знали, что на поверхности смертельная радиация, все видели, что стало с полицейскими, которые копали нору в гастроном пять часов или сколько там… Неважно! Люди должны отдавать себе отчёт, на что пошли! И Антон правильно сделал, что в первую очередь позаботился о собственной семье! Во-первых, это семья! Это святое! Во-вторых, у него дети! А это будущее! Им предстоит поднимать мир из руин! В-третьих, он и вся его семья получили антирад! Они точно выживут, в отличие от безмозглых суицидальных добровольцев! Поэтому их надо спасать в первую очередь! Он всё сделал правильно! Он прав! Прав!!!

Сильный ветер бушевал минут десять, после чего стих почти мгновенно, что стало нормой. Но Овечкин к этому ещё не привык, и некоторое время продолжал укрываться за парой крупных обломков. Там его нашёл пожарный и велел вместе с активистами поднимать людей на ноги. Поднять удалось не всех. Две женщины обессилили настолько, что идти уже не могли, и их было решено нести на себе. Мужчины-активисты, получившие антирад, взвалили их на себя, женщины-активисты шли рядом и поддерживали тела, чтобы частично облегчить ношу мужчинам. Антон остался один, и ему пришлось безостановочно перемещаться вдоль колонны из хвоста в голову и обратно, следя за тем, чтобы колонна вовремя останавливалась, если кто-то упал, и не разрывалась из-за этого. Измождённые люди постоянно спрашивали его, как долго ещё идти, и он, с ужасом глядя в покрытые кровавыми язвами серые лица, обещал выяснить всё у Порфирьева. Всякий раз, проходя мимо Дилары с детьми, он вглядывался в их глаза, но, к счастью, антирад делал своё дело, и внешних признаков радиационного поражения у его семьи не наблюдалось.

Грязно-серый снегопад закончился, и беспорядочный рельеф бескрайнего месива обломков вновь пошёл вверх, с каждым десятком метров увеличивая крутизну склона всё сильнее, и обессилевшие люди стали падать один за другим. Взбираться вверх на ногах им не хватало сил, и все карабкались на четвереньках. Активисты с больными женщинами на плечах сильно отстали, и Овечкин заторопился в голову колонны, на ходу выкрикивая в эфир предостережения и требование остановиться. Но оказалось, что голова колонны уже не двигается. Антон взобрался на вершину склона и налетел на расплывающийся в пылевом мраке силуэт Порфирьева, возникший у него на пути.

– Не дёргайся! – осадил его амбал, которого столкновение даже из равновесия не вывело. – Сбросишь нас в кратер к такой-то матери!

Антон выглянул из-за его мощной туши и замер, вглядываясь в освещённый мутным заревом пыльный сумрак. Они стояли на гребне громадного отвала, округлые края которого терялись в пылевом океане, уходя далеко в стороны. Судя по характерным обводам, это был кратер, точнее, гигантский кратер, дна которого не было видно из-за пылающего где-то глубоко внизу мощного огненного фонтана. Местность за кратером была охвачена огромными пожарами, пожиравшими утопающую в пыли территорию кусками, словно гигантские огненные брызги упали в пыльный океан, поглотивший бесконечное месиво обломков. Пожары были настолько мощны, что освещали площадь в несколько гектаров, и сквозь протянувшуюся от земли до неба пылевую завесу можно было разглядеть россыпь гигантских воронок с огненными фонтанами где-то в районе дна и бушующий вдалеке огненный смерч грандиозных размеров.

– Пришли, – коротко произнёс Порфирьев.

– Что это? – Антон расширившимися от ужаса глазами смотрел на исторгающие пламя гигантские воронки, не желая верить увиденному.

– Раменки, – ответил амбал.

– Но… – Логика подсказывала, что всё кончено, но психика не желала соглашаться с неизбежным, – …это же кратеры… там смертельная радиация… Нужно скорее найти вход в подземный город…

– Не сомневаюсь, что если ты прямо сейчас съедешь на заднице на дно и спрыгнешь в дыру внутри, из которой вырывается пожар, то, как только закончишь падать, окажешься в городе, – хмуро изрёк Порфирьев. – Если в процессе этого не зажаришься, не испаришься и не разобьёшься, то даже сможешь увидеть то, что от него осталось.

– Отсюда нужно уходить, – негромко заявил пожарный. – Огненный смерч движется в нашу сторону. Рано или поздно он будет здесь. Олег, здесь радиационный фон намного выше, чем позади?

– Тебе лучше не знать, – буркнул Порфирьев, разворачиваясь к измождённым людям, жмущимся друг к другу позади облачённых в скафандры фигур. – Уходим! Спускаемся к подножию воронки, она защитит нас от пожара.

Внизу выяснилось, что обе женщины, которых несли на руках, потеряли сознание и не подают признаков жизни. Остальные едва стояли на ногах, их часто рвало, из-за чего респираторы приходилось снимать, и самодельные гермошлемы быстро потеряли герметичность. Чтобы не падать на каждом шагу, люди пытались подбирать любые обломки, которые можно использовать в качестве посоха или клюки, но это помогало слабо. Многие жаловались на расплывающуюся картинку перед глазами и говорили, что не могут разглядеть впередиидущего. Порфирьев собрал всех в кучу, велел пожарному и молодому технику помогать активистам тащить находящихся без сознания и начал привязывать остальных друг к другу обрывками провода.

– Что нам теперь делать? – одна из активисток, та, что моложе, помогала Порфирьеву резать провод на куски и старалась скрывать охватившую её панику. – Мы не попадём в подземный город?

– Подземного города больше нет, – Порфирьев затянул очередной узел на одном из покрытых радиационными язвами людей. – Нужно выбираться из Москвы. Отсюда до МКАД семь километров, если напрямик. Но напрямик не пройти, ты видела. Пойдем севернее, в обход. Это крюк в два-три километра, итого десять. У нас осталось полтора часа, люди ослабли, можем не успеть. Через полтора часа действие антирада закончится, поэтому нужно заранее найти укрытие, в котором можно переждать интоксикацию.

– Кругом одни обломки, даже развалин нет, – голос женщины дрогнул. – Где искать укрытие?!

– Подальше от центра, – амбал привязал друг к другу ещё одну пару, – городским окраинам наверняка досталось меньше ударов, там будет, где спрятаться. Всё! Начинаем движение!

Он направился в голову колонны, и сквозь оглушительный треск эфира донеслось:

– Активисты и все кто в скафандрах ко мне!

Антон поспешил к Порфирьеву и добрался до него первым, обогнав четверых активистов. Здоровяк дождался, когда к нему подтянутся молодой техник и пожарный с телами на плечах, и произнёс как можно громче, чтобы слышали все:

– В трёх километрах отсюда есть старый бункер. Он давно заброшен, наполовину затоплен и не заперт. По нему никто не стрелял, он никому не нужен. Сейчас мы дойдём дотуда, там передохнём и обогреемся. В бункере есть старые запасы антирадиационных медикаментов, срок годности, наверное, истёк, но они изготавливаются с большим запасом прочности, так что нам хватит для оказания всем медицинской помощи. Если кто упадёт – дотащим, это недалеко. Поставим всех на ноги и выйдем из города в чистую зону, где нет радиации. Там решим, что делать дальше. Это всё. Доведите информацию до людей, пока будем идти.

Группа продолжила движение, и спустя пару минут все были оповещены о старом бункере. Эта информация сильно обнадёжила людей, и колонна пошла заметно быстрее. Некоторые пары даже улыбались, хрипло переговариваясь друг с другом. Спустя десять минут пожарный и молодой техник выдохлись, и Порфирьев велел им передать находящихся без сознания активистам. В этот момент выяснилось, что обе женщины мертвы, их аккуратно уложили среди обломков, и скорость движения колонны увеличилась ещё сильнее.

Минут сорок удавалось идти без задержек, потом люди обессилили окончательно и стали падать прямо на ходу. Порфирьев распределил всех, кто уже не мог стоять на ногах, между активистами и людьми в скафандрах и приказал тащить их на себе. Антону досталась какая-то женщина, её взвалили ему на плечи, и он едва переставлял гудящие от перенапряжения ноги. Сам Порфирьев тоже нёс на себе кого-то, и даже ухитрялся искать путь сквозь пылевой мрак прямо с телом на плечах, но это не помогло. Антон едва не упал от измождения, протащив на себе бездыханное тело метров триста, и в эту секунду кто-то из идущих впереди людей покачнулся. У опирающегося на обломок какой-то железки человека подкосились ноги, и он рухнул словно подкошенный прямо перед Овечкиным. Антон споткнулся о него и упал сверху, роняя тело. Связанные проводом люди остановились, и Антон вызвал Порфирьева. Тот не услышал, был слишком далеко, но услышал пожарный, который и продублировал вызов. Пока амбал с телом на плечах добирался до образовавшейся сутолоки, вновь начался снег, и ударил штормовой ветер.

Свирепый поток каменного крошева врезался в людей, сшибая их с ног, и всё вокруг утонуло в сплошном океане из мчащихся сонмов пыли и грязного снега. Антон спрятал голову под телом женщины, которую тащил, и замер, вздрагивая под ударами мелких камней. Через десять минут всё стихло, но за это время Овечкина занесло почти тридцатисантиметровым слоем пыле-грязевого крошева, и выбраться удалось не сразу. Выкопавшись, он обнаружил, что женщина умерла. Антон попытался привести в чувство того, кто упал ему под ноги, но это ему не удалось. Ещё один человек лежал чуть дальше по ходу движения колонны и тоже не подавал признаков жизни. Самодельные гермошлемы, собранные из пластиковых пакетов, строительных касок, скотча и респираторов, давно потеряли то, что заменяло им лицевые щитки, и нашлемный фонарь высвечивал серые, словно грунт под ногами, лица, обезображенные кровавыми язвами и опухолями воспалённых слизистых оболочек. Овечкин тряс людей одного за другим, стремясь привести в чувство, но всё было тщетно.

– Пойдём, – в безбожно трещащем эфире зазвучал рык Порфирьева. – Тут живых нет.

Антон повернул голову и разглядел расплывчатый силуэт амбала, склонившийся над одним из тел. Здоровяк поднялся, растворяясь в пыльном сумраке, и Овечкин поспешил следом, не спуская глаз со светового пятна его фонаря. Порфирьев останавливался через каждые два-три метра, склоняясь над очередным полузасыпанным грязным снегом телом, возился несколько секунд и двигался дальше. Глядя на усеянный трупами путь, Антон почувствовал, как его начинает бить нервная дрожь, и где-то в глубинах сознания ядовитой каплей саднит усиливающаяся с каждым найденным телом жуткая мысль.

– Кто-нибудь выжил? – выдавил из себя Овечкин, замечая впереди световые пятна нашлемных фонарей. – Из тех, у кого не было скафандров?

– Те, кто получил антирад, – негромкий рык Порфирьева тонул в шипении помех.

– И всё?.. – Антон растерянно смотрел на Давида, осматривающего потрясённым взглядом вереницу мёртвых тел, теряющуюся в сумрачном океане пыли. – Петрович ещё жив!

– Ему я тоже дал антирад. Препарат был просроченный, я не стал сообщать об этом всем.

– Но… – сын в ужасе посмотрел на отца, и Овечкин поспешил опустить глаза. – Почему остальные… то есть… в смысле… почему они… умерли все… сразу…

– В городе запредельная радиация, – Порфирьев проверил последнего из мертвецов и выпрямился. – Их самодельная защита лишь отсрочила неизбежное. Люди продержались, сколько смогли.

– Они… – Антон судорожно сглотнул, – умерли из-за меня?

– Если бы мы добрались до подземного города, то так бы и было, – ответил здоровяк, сверяясь с картой на своем лицевом щитке. – Все, кто умер, не дойдя до города, или уже внутри, были бы на твоей совести. Но подземный город оказался уничтожен, спастись им было негде, и один час уже ничего не изменит. За это время мы бы не вышли за пределы Москвы так далеко, где радиации нет. Так что ты оказался ни при чём.

– Они могли бы дойти до заброшенного бункера… – потрясённо прошептал Овечкин, невольно опускаясь на обнаружившийся рядом обломок оплавленной кирпичной кладки. – Нам осталось чуть-чуть… Двадцать человек… Они могли успеть, если бы не я …

– Нет никакого заброшенного бункера. – Порфирьев закончил работать с картой. – Саня, Володя! Привязываемся! Пойдём впереди, как раньше. Петрович! Следи, чтобы остальные держали дистанцию! Овечкин – замыкающий! Если начнете отставать, сразу выходи в эфир! Держать впереди идущих в поле зрения постоянно!

– Как это, нет никакого бункера?! – ошеломлённо переспросил Антон.

– Вот так, – ответил амбал. – Я его выдумал.

– Но зачем?!

– Чтобы люди не теряли надежду перед смертью и могли уйти спокойно, без страха и паники, – рык Порфирьева зазвучал громче: – Всё! Выдвигаемся! У нас мало времени!

Он растворился в сумрачной пылевой взвеси, и спустя несколько секунд группа двинулась вперёд. Антон пробирался через обломки, бросая взгляды на смутно виднеющиеся впереди силуэты жены и сына, считал истекающие минуты и ежесекундно бросал взгляд на счётчик Гейгера. Три девятки, застывшие на индикаторе с момента выхода со станции метро, не изменялись ни разу, заброшенный бункер оказался мифом, время действия антирада стремительно истекало. Кто-то из активистов, кажется, бывший спортсмен, взял Давида на руки, и Овечкин похолодел.

– Давид! – он рванулся вперёд, стремясь догнать основную группу: – Что с ним?!!

– Я устал, – хмуро признался сын, держась за плечи активиста. – Идти трудно. Ноги болят!

– Я понесу его несколько минут, – успокоил Антона активист. – Пусть отдохнёт немного.

– Овечкин, что у вас там? – зашипел помехами голос Порфирьева. – Почему отстаёте?

– Давид выбился из сил, его несут на руках! – объяснил Антон. – Надо сбавить скорость! Сколько у нас осталось времени до окончания действия антирада?

– До гарантированного – четыре минуты, – ответил амбал. – Останавливаемся! Все – ко мне!

Группа собралась возле Порфирьева, и он извлёк из своего снаряжения маленькую плоскую коробочку с литерной маркировкой. Здоровяк щёлкнул фиксатором, и Овечкин увидел капсулы с антирадом, уложенные в мягкие гнёзда амортизирующего материала.

– Каждому по одной! Съесть прямо сейчас! – приказал Порфирьев. – Делать, как в прошлый раз: капсулу разгрызть, жидкость проглотить, капсулу тщательно разжевать и тоже проглотить!

– Почему ты не сказал, что у тебя есть ещё антирад? – Антон торопливо пересчитал капсулы. – Двенадцать штук! Можно было бы спасти ещё двенадцать человек!

Порфирьев аккуратно закрыл коробочку и внезапным ударом вогнал кулачище Овечкину в печень. Антона отбросило назад на шаг, он схватился за вспыхнувший болью бок и просипел:

– За что?! – В следующую секунду печень словно взорвалась жесточайшими мучениями, и он рухнул на покрытые грязным снегом обломки, корчась от нестерпимой боли.

– За тупость, – лаконично ответил Порфирьев и вновь открыл коробку с антирадом: – Берите!

– Ты знал, что подземный город под Раменками уничтожен? – Петрович протянул руку, взял одну капсулу и отправил её в рот.

– Догадывался, – амбал быстро раздавал капсулы всем остальным. – Когда мы нашли Центр Управления Национальной Обороной в виде группы уходящих под землю кратеров, стало ясно, что Раменки могут не перехватить всех вражеских ударов. Антирад действует семь с половиной часов гарантированно, дальше зависит от индивидуальных особенностей организма. У меня сопротивляемость держится семь пятьдесят две. Сколько у вас – не знаю, поэтому ешьте сейчас. Лучше не рисковать. За семь с половиной часов из Москвы не выйдешь, сразу было понятно, что возникнут препятствия, задержки, всё затянется. Поэтому я рассчитал всё, что имелось, и честно сказал, что у меня есть лишние десять доз. Овечкин! Хватит кривляться! Вставай и жри свой антирад! Не то умрёшь ещё, а у тебя дети!

Люди спешно разобрали капсулы и принялись просовывать их под респираторы и лицевые щитки скафандров. Дилара покосилась на тяжело дышащего Антона, с трудом поднимающегося с земли, и вытащила из коробки три капсулы.

– Дети смогут это… – её голос звучал почти спокойно, но в глазах царил страх, – перенести?

– Не знаю, – честно признался Порфирьев. – Может, не смогут. Но так хоть какие-то шансы есть, а без антирада они гарантированно погибнут. Без антирада мы все погибнем. Как только начнётся интоксикация, нас скрючит так, что живыми уже не очнёмся. При таком уровне радиации никто не выживет, – он кивнул в пыльный сумрак, в толще которого остались трупы двадцати человек. – Больше антирада нет. За семь с половиной часов мы должны выйти из Москвы и добраться до местности, где нет радиации. Передозировка антирада опасна для жизни, но, может быть, кому-нибудь из нас повезёт. Или найдём медицинскую помощь. Овечкин! Твоё время на исходе!

– Иду… – Антон, превозмогая боль, подошёл к Порфирьеву и забрал предпоследнюю капсулу. Он понизил голос до шёпота, чтобы не услышал Давид, и с обидой заявил: – Зачем ты так?! При детях!

– Я могу задать тебе тот же вопрос, – судя по голосу, Порфирьеву было в высшей степени плевать.

Спорить с психованным мизантропом не имело смысла, действие антирада могло завершиться в любую секунду, и Антон не стал медлить. Он открыл лицевой щиток скафандра, индикаторная панель вспыхнула пиктограммой разгерметизации, и по спине невольно пробежал холодок страха. Овечкин торопливо сунул капсулу в рот, захлопнул гермошлем и поспешил убедиться, что после того как маленькая Амина съела препарат, маска респиратора плотно облегает лицо дочурки.

– Олег! – Давид сосредоточенно жевал антирад, игнорируя терпкую горечь. – А детские скафандры бывают? Как для меня? И для Амины?

– Не видел, – Порфирьев захлопнул коробку с оставшейся капсулой и убрал в подсумок, незаметный на сливающемся с окружающим сумраком снаряжении. – Но, может быть, где-нибудь и есть. Не бойся, Петрович хорошо вас укутал, в несколько слоёв. Не скафандр, конечно, но под антирадом продержитесь. Нам бы за город выбраться поскорее. Должно быть место, по которому не стреляли. У нас семь с половиной часов, чтобы его найти. Вперёд!

* * *

Час пути прошёл в полной тишине, прерываемой лишь короткими фразами переклички, которую Порфирьев устраивал каждые пять минут. Амбал убеждался, что все ещё на ногах, и эфир вновь замолкал. Люди сильно устали, Давида несли по очереди, но Порфирьев по-прежнему не позволял Овечкину двигаться рядом с семьёй.

– Хочешь идти с семьёй – отдавай скафандр кому-нибудь и иди, – заявил он в ответ на просьбу в эфире. – Пусть кто-то другой идёт в защите, тепле, со светом и с радиосвязью и следит за тем, чтоб никто не отстал и не потерялся.

Тут же на Антона набросилась Дилара, явившаяся к нему прямо с Аминой за спиной.

– Ещё раз ты его разозлишь, я выцарапаю тебе глаз, клянусь! – зашипела она на мужа. – Ты чего добиваешься?! Один раз нас уже чуть не выгнали из-за твоих кривляний! Мы без него не выживем! А он без нас запросто! Им без нас будет даже легче!

– Мы сейчас все в одной лодке, – угрюмо пробурчал Антон, на время отключая рацию. – Я инженер-механик, я ему нужен! Он сам сказал, что меня пустят в любое убежище! Иначе он не стал бы брать нас с собой!

– Да? – шепот Дилары стал язвительным. – Почему тогда тебя не пустили в то бомбоубежище? Если ты такой ценный?!

– Может, у них катастрофическое перенаселение и голод, – Овечкин старался не смотреть на идущую впереди жену, чтобы не злить её ещё сильней. – Или у них имелся такой специалист.

– А если у других он тоже будет? – немедленно подхватила Дилара. – Ты что, не понимаешь, что Порфирьев просто использует любые варианты, лишь бы выжить?! Ты видел, что он не стал есть свой антирад?! Он хочет использовать его только после того, как истекут его индивидуальные семь часов пятьдесят две минуты. Значит, в случае неудачи он проживёт дольше всех нас минут на сорок! За это время можно найти спасение! Он выживет, я знаю! Он всё для этого делает! И я тоже хочу выжить! И чтобы выжили мои дети! А чего хочешь ты?! Чего ты добьёшься своими тупыми придирками?! Какого шайтана ты там ляпнул?! Я вознесла хвалу Аллаху за то, что он не отдал кому-то там этот антирад, и препарат достался моим детям, а ты этим недоволен?!

– Он унизил меня на глазах у сына! – завёлся Антон, но сразу же съёжился, увидев, как семенящая полубоком Дилара замахивается на него рукой.

– Заткнись! – она не стала его бить и испуганно вгляделась в сторону головы их ставшей совсем небольшой колонны. – Кто-нибудь может услышать! – Жена секунду всматривалась в виднеющиеся в пыльном сумраке спины. – Ты сам его спровоцировал! А знаешь, что первым делом сказал Давид, когда все разошлись по местам? Он не заявил, что Порфирьев шайтан, а ты герой, нет! Он сказал, что если бы Порфирьев отдал этот антирад другим людям на станции метро, мы бы сейчас умерли! И спросил, почему его собственный отец желает нам смерти!

– Не может быть! – вскинулся Овечкин. – Он не мог такого сказать! Ты утрируешь!

– Давиду восемь лет, а не восемь месяцев! – воскликнула жена. – Он не аутист! Он всё понимает!

– Я должен с ним поговорить! – Антон рванулся вперёд, но Дилара немедленно его остановила.

– Что ты ему скажешь?! – она оглянулась на измотанную Амину, спящую беспокойным сном в заплечной переноске, и её шепот зазвучал ещё тише. – Что ляпнул чушь, не подумав? Потому что завидуешь Порфирьеву из-за того, что это он спасает всех, а не ты, и люди слушаются его, а не тебя?! Вот этого восьмилетний ребёнок точно не поймёт! Делай своё дело! Я сама ему всё объяснила!

Овечкин хотел возразить, но заметил, что пробирающиеся через бесконечную свалку обломков люди остановились, и к нему спешит один из активистов. Оказалось, что он пропустил перекличку в эфире из-за того, что выключил рацию, и Порфирьев, не дождавшись ответа, остановил группу. Дилара пришла в ужас и порывалась бежать к Порфирьеву, вымаливать прощение, но всё обошлось. Амбал лишь запретил выключать рацию, запретил разговоры не по делу, чтобы не сбивать дыхание, и велел продолжать движение. Вскоре вновь начался снегопад, видимость ухудшилась, и группа измотанных людей молча брела по бесконечной свалке обломков, упорно борясь за собственные жизни.

Вскоре грязный снегопад усилился, и смесь бурых, сизых и чёрных хлопьев вяло сыпалась с неба сплошным океаном. Дважды налетал сильный ветер, превращающий всё вокруг в одно большое месиво клубящейся снегогрязи, и группе приходилось останавливаться и дожидаться возвращения штиля, потому что при вытянутой вперед руке не было видно даже пальцев. Оба раза ветер бушевал недолго, и люди продолжали движение, но пробираться через бесконечную свалку обломков становилось всё труднее – грязный снегопад скрывал поверхность, и люди часто спотыкались.

Потом наступила ночь, и стало ещё хуже. Забитый пылевой взвесью полусумрак превратился в полный мрак, температура упала до минус десяти, грязный снегопад не прекращался, ветер приходил всё чаще. Не имевшие скафандров люди и дети замерзали, особенно страдала маленькая Амина, тихий плач которой рвал Антону нервы на части, но Порфирьев не позволял группе останавливаться. Овечкин даже рискнул поговорить с асоциальным психопатом, чтобы попросить о привале и обогреве, но тот отказал, едва услышав.

– Если не выйдем в безопасное место вовремя, умрём все, – заявил он, не останавливаясь. – Антирада больше нет. И без того непонятно, кто из нас выживет после передозировки. Идут радиоактивные осадки, фон продолжает расти, хотя я думал, что выше уже некуда… Пока найдём топливо под снегом, пока разведём огонь – это время может оказаться решающим. Надо идти вперёд, пока можем. Как только выйдем туда, где нет радиации, то обогреемся.

– А если Амина умрёт от холода раньше?! – вскинулся Антон. – На это тебе тоже плевать?!

– Оставайся и разводи костёр, – отмахнулся психопат. – Делай что хочешь. Мы идём дальше.

Овечкин попытался воззвать к человечности остальных, но никто не встал на его сторону. По глазам жены Антон видел, что ей безумно больно от страданий дочурки, но был не в силах предпринять что-либо. Он даже хотел подобрать что-нибудь подходящее для изготовления факела и держать его рядом с Аминой, чтобы ей стало хоть немного теплее, но был вынужден быстро признать своё поражение. В пыльной темноте, под слоем грязного снега, ему не удалось отыскать ничего, что могло вспыхнуть быстро, а обломки обугленных деревяшек и оплавленных пластиков не загорались от зажигалки. Слабенький аккумулятор зажигалки быстро разрядился, и спираль накаливания потускнела, свидетельствуя о потере температуры нагрева. Овечкин понял, что не знает, каким способом Порфирьев разжигал костёр, и от идеи с факелом пришлось отказаться.

Бесконечные мытарства по бескрайнему месиву обломков продолжались, и скорость движения людской вереницы падала вместе с истощающимися остатками их сил. В какой-то момент под ногами Порфирьева вновь осело нагромождение битого оплавленного кирпича, и он провалился по пояс, повисая на связующих канатах. Один из них не выдержал нагрузки и лопнул, из-за чего амбала чуть не сбросило куда-то внутрь образовавшегося провала, но второй канат выдержал. Молодой техник с пожарным попытались вытащить болтающегося на весу Порфирьева, но сильная усталость не позволила им сделать это. Вытянуть его удалось только вчетвером, и Овечкин тянул за сплетённый из проводов канат изо всех сил. В эту секунду он ясно осознал, что без Порфирьева не сможет спасти себя и семью. Он даже не понимает, в какую сторону держать курс в ночном мраке поглотившего всё вокруг океана пылевой взвеси. Порфирьева удалось вытащить из провала наполовину, затем тот ухватился за какой-то прочный обломок и выбрался сам.

– Полметра до торчащей арматуры не долетел, – устало пробурчал здоровяк, поднимаясь на ноги. – На ней нанизано чьё-то тело в химзащите. Кто-то прошёл здесь до нас сутки назад.

– Там неглубоко? – Петрович подавился тошнотой, но удержал приступ рвоты. – Туда можно спуститься? У него осталось что-нибудь полезное?

– Всё забрали, – ответил Порфирьев. – Я осветил труп фонарём, ничего не видно. Он не один шёл, кто-то спускался к нему сразу после падения. Я видел следы.

– Там можно укрыться и развести костёр? – Овечкин сделал шаг к плохо заметному провалу и остановился, не решаясь приблизиться к грозящему осыпаться месту. – Хотя бы на десять минут?

– Туда лучше не спускаться, – Порфирьев отошёл от провала на пару метров и принялся связывать оборвавшийся трос. – Я пока над трупом висел, сработал датчик предупреждения о химической опасности. Что-то там не так. Наверху такого не было. Думаю, отравляющее вещество находится на поверхности его химзащиты, а у нас семь человек в самодельных скафандрах. Надо уходить.

Измотанные люди продолжили движение, и под ногами вновь потянулась засыпанная грязным снегом свалка обломков. Идти становилось всё тяжелее, люди часто спотыкались, ноги соскальзывали с неровных поверхностей осколков размозжённых конструкций, кто-то не замечал торчащих из-под снега препятствий и налетал на них, словно слепой на уличную урну. Люди падали, Овечкин подавал сигнал в шипящий помехами эфир, группа останавливалась. Упавшим помогали подняться, ставили на ноги, и группа шла дальше. В завывающем порывами ветра пылевом мраке, кипящем чёрной снежной грязью, Антон так и не смог понять направление движения, и хаотичные данные компаса путали его ещё сильнее. Кроме перекличек, никто не произносил ни слова, и даже маленькая Амина ослабела настолько, что ей не хватало сил на плач.

– Стой! – сквозь трескотню помех прорычал Порфирьев. – Погасить фонари!

– Что случилось? – Антон вырубил фонарь и оказался в кромешной тьме. – Ты что-то видишь?

– Тепловизор даёт отметку, – прошипел эфир. – Похоже, впереди костёр. И что-то ещё…

Его голос смолк, и Овечкин на ощупь бросился в голову маленькой колонны, спотыкаясь о невидимые обломки.

– Скорее туда! – Он пробрался мимо Дилары с детьми и ободряюще прокричал семье: – Это могут быть спасатели! Надо подать им сигнал! – Антон добрался до пожарного с молодым техником, нашарил рукой идущий от одного из них трос и по нему дошёл до расплывающейся во мраке фигуры Порфирьева: – Где они?! Я ничего не вижу… Надо выстрелить в воздух!

– Подожди, – осадил его Порфирьев. – Подозрительно как-то… Отметка костра чёткая и крупная, но поодаль есть что-то ещё… то ли помехи на тепловизоре, то ли несколько человек рассыпались в темноте. Похоже на засаду с приманкой. Останьтесь здесь, я обойду и посмотрю поближе…

– Какая засада?! – воскликнул Антон. – О чём ты говоришь?! Мы в Москве! Здесь все свои! – Он повысил голос, убеждаясь, что Давид его слышит: – Если боишься, я сам пойду! Говори, куда идти!

– Туда, – Порфирьев указал рукой направление. Овечкин устремился в указанную сторону, но амбал схватил его за локоть, удерживая на месте: – Возьми фальшфейер! Через пять метров отвинтишь крышку, он загорится. Если это засада, то лучше не приближаться туда тайно.

– Отпусти! – Антон вырвался и выхватил у амбала фальшфейер. – Какая, к чёрту, засада, ты совсем уже спятил! – Он сорвал с фальшфейера защитный колпачок, и оттуда хлынул фонтанчик дымного красного огня. Антон задрал его вверх, врубил фонарь и побежал, спотыкаясь на бугристой россыпи грязных обломков: – Эй!!! Помогите!!! Эй!!! Вы слышите меня?!!

– Всем лечь! – Овечкин услышал позади приглушённый возглас Порфирьева и прибавил шаг.

– Эй!!! – Антон размахивал фальшфейером. – Кто-нибудь!!! Помогите!!!

Где-то впереди, метрах в ста или около того, пыльная темнота озарилась вспышками выстрелов, и на Овечкина обрушился град пуль. Что-то выбило у него из руки фальшфейер, и тот, кувыркаясь, отлетел в сторону. Антон не успел даже вскрикнуть, как что-то ударило его в грудь, вызывая острую боль в лёгких, и в ту же секунду второй удар обрушился на лоб, вызывая сильную боль в голове, резь в глазах и потерю картинки. Овечкин со сдавленным криком сжался, осел на колени и зажмурился, инстинктивно закрываясь от летящих навстречу пуль.

– Падай! Овечкин! Падай! – зарычал в головных телефонах Порфирьев. – Не шевелись! Если они тебя видят, пусть считают убитым! Всем замереть и не двигаться! Не кричать и в эфир не выходить!

Скрючившийся в позе эмбриона Антон, суча ногами, забился за какой-то расколотый бетонный обломок и застыл, вздрагивая от звука множества бьющих рядом ударов. Обстрел длился около минуты, затем прекратился, и всё стихло, погружаясь в пыльный мрак. Фонарь не работал, кругом повисла тишина, и Овечкин понял, что всё ещё жив. Боль в груди и рёбрах прошла, дыхание восстановилось, но из-за бешено колотящегося сердца и сковавшего тела страха он не сразу это осознал. Надо осмотреть себя, но вдруг его шевеление спровоцирует новый обстрел?! Антон решил не двигаться, пока его не позовут в эфире, но вдруг Порфирьева и остальных убили? Нужно проверить жену и детей, но рации у них нет, а без освещения он может проползти мимо! Не зная, как поступить, Овечкин не двигался с места, пытаясь выглядеть убитым, но вскоре в горле начало першить, и он закашлялся. Минут пятнадцать он пролежал на месте, борясь с постоянно подступающим к горлу кашлем, потом где-то неподалёку во тьме замаячил отсвет фонаря, и в шипящем эфире раздался рык Порфирьева:

– Всем включить фонари! Саня, Володя – поднимайте людей! Овечкин! Выползай!

Позади Антона вспыхнули мутные пятна нашлемных фонарей, и он, откашливаясь, попытался выбраться из-за своего укрытия. Появление расплывчатого силуэта рядом с собой он не заметил, лишь почувствовал, как ему помогают подняться на ноги, и невольно зажмурился от внезапно ударившего в лицо источника света.

– Вроде цел, – голос, звучащий на фоне сильных помех, был незнакомым. – Фонарь на шлеме разбило пулей. Голову не зацепило, гермошлем не разбился, тепловизор не показывает кровотечения. Повезло.

– У него блок фильтров пробит, – ответил незнакомцу Порфирьев. – Пуля застряла внутри. Овечкин, почему кашляешь? В горле першит? Словно пыли наглотался?

– Д… – Антон вновь закашлялся. – Да… И голова кружится.

– Контузило от удара по фонарю, – определил Порфирьев. – Пройдёт. Нужно проверить, что у него с блоком фильтрации. Хотя бы фильтр заменить.

– Нет у нас таких фильтров, это гражданский комплект, – бьющий в глаза источник света сместился ему на грудь, и щурящийся Антон увидел пулевое отверстие, из которого лениво высыпалась какая-то мелкая чёрная субстанция, не то порошок, не то труха. – У нас вообще ни хрена нет, даже для себя! Собирай своих и возвращаемся! Быстро! С ним будем в палатке разбираться!

Луч света заспешил в другую сторону, и Овечкин разглядел солдата, облачённого в штурмовой комплект. Исцарапанные механические пневмоусилители конечностей и помятый в нескольких местах экзокорсет были надеты поверх армейского скафандра радиационной защиты, покрытого разводами грязи и копоти. Вооружённый боец старался светить под ноги, не направляя фонарь слишком далеко, его настороженный взгляд, наоборот, всматривался в утопающий в ночном мраке океан пылевой взвеси. Получив от Порфирьева короткий сигнал, солдат поспешил туда, откуда в Овечкина летели пули, и все заторопились следом.

Метров через семьдесят группа вышла к костру, сложенному из деревянных обломков внутри измятой железяки, в которой с трудом угадывался кузов от самосвала, но солдат, не останавливаясь, провёл всех мимо. Ещё дальше, метрах в тридцати от костра, обнаружилось несколько наскоро вырытых среди обломков углублений, в трёх из которых засели такие же вооружённые бойцы. В паре десятков шагов за их позициями из пыльного мрака выплыла здоровенная гора железобетонных обломков, между которых было отрыто что-то вроде тупика, внутри которого Овечкин заметил большую прорезиненную палатку армейской расцветки. Толстые стены палатки не пропускали свет, однако внутри стояла маленькая переносная печь с гибким дымоходом, выведенным куда-то вглубь развалин, чтобы рассеивать дым, и было достаточно тепло. В палатке лежали ещё четверо военных, двое в штурмовых комплектах, двое без таковых, все в армейских антирадиационных скафандрах. Последние оказались старшими офицерами, были больны и выглядели плохо.

Пока Овечкин и остальные размещались вокруг печи, Петрович принялся хлопотать над его пробитым блоком фильтрования воздуха, и Порфирьев вступил в разговор с офицерами. Насколько Антон понял, военные приняли их за врагов и открыли огонь. Пока они обстреливали Овечкина, Порфирьев обошёл их с тыла, обнаружил палатку и объяснил, что огонь ведётся по своим. Ну или как-то так. Судя по ведущемуся разговору, военные были из подземного города под Раменками, и отогревающиеся люди прислушивались к вялому голосу одного из офицеров.

– ПВО удавалось нас прикрывать часов двадцать или около того, – офицер был облачён в противогаз с панорамным шлемом, из-за чего слышно его было глухо, и приходилось напрягать слух. – Потом ПВО перестало существовать, и нас накрыло. Половина города была уничтожена сразу, другая попыталась загерметизироваться, но на следующие сутки по нам нанесли ещё один массированный удар. Размололи почти всё, город фактически сложился. Ещё через несколько часов прилетели боеголовки с отравляющими веществами, и всё, что не засыпало и не расплавилось, затянуло химией, поджигающей всё на своём пути вплоть до бетона и металлов, и какой-то дрянью, разъедающей лёгкие и скафандры предыдущего поколения.

– Химическое оружие вроде уничтожили ещё в двадцать первом веке? – нахмурился Порфирьев.

– Мы уничтожили, – подтвердил офицер, зло скривившись. – Согласно чёртовым Конвенциям, под контролем наблюдателей со стороны наших всевозможных сраных партнёров. А они, видимо, оставили себе про запасец кое-что. Или создали новое, теперь уже похрен. Короче, все, кто уцелел, попытались выбраться на поверхность, пока не поздно. Сотни три выживших, всего пять или шесть групп, уцелевших в разных частях подземного города. Но оказалось, что штатных выходов больше не существует, и выползти можно только одним способом – через проломы от ядерных взрывов. Мы нацепили на себя всё, что можно, приняли антирад, послали вперед спасательную технику, чтобы облегчить выход… – Он слабо махнул рукой: – Почти все погибли во время подъёма от радиации или падений. У меня до верха доползли только те, кто имел альпинистскую подготовку и штурмовой комплект поверх антирадиационного скафандра и натянутой на него ради большей надёжности химзащиты. Которую потом пришлось выбросить, эта химическая гадость въелась в неё и начала медленно разъедать снаряжение. Всего восемнадцать человек, почти шесть часов вылезали. Из остальных на поверхность не поднялся никто. Противник высадил боевых роботов, которые проникли в город через кратеры и перебили выживших во время подъема.

– Боевых роботов? – Порфирьев недоуменно сдвинул брови. – Я о таком не слышал.

– Я тоже, – офицер вновь скривился. – Нет таких технологий. В смысле, все были в этом уверены. Но, выходит, у них есть. Перед тем как начать подъём, ближайшая к нам группа сообщила, что видит среди подземных развалин каких-то плохо заметных человекообразных существ крупного размера с лазерными элементами вместо глаз, видимо, системы обнаружения и наведения. Противник не замечал соседей, и те приняли решение уничтожить его, воспользовавшись элементом внезапности. Больше на связь они не выходили.

– Странно как-то, – оценил Порфирьев. – Не было ни у кого таких технологий, и вдруг появились и роботы, и средства их доставки, да ещё так, что разведка без понятия. Ошибки быть не может? Задымление, пыль, помехи… Могли напутать.

– Сначала я тоже так подумал, – офицера скрутило в кашле, и несколько секунд он потратил на то, чтобы отдышаться. – Но мы столкнулись с ними здесь, на поверхности. Как вылезли, начали выходить из города, потеряли несколько человек из-за оползней и оседаний обломков. Действие антирада заканчивалось, я принял решение о передозировке, чтобы покинуть зону максимальной опасности. Но как только мы вышли за МКАД, столкнулись с этой красноглазой дрянью. С тех пор она нас отсюда не выпускает.

– Мы за МКАДом? – не удержался Антон. – Но где же она?! Вокруг не видно ничего похожего!

– А за чем, по-твоему, спрятана наша палатка? – ухмыльнулся офицер. – Что, не узнал?

– Ты же сказал, что за городом будут безопасные территории… – Овечкин перевёл на Порфирьева полный ужаса взгляд.

– Он тебе так сказал? – офицер издал хрипящий полуистеричный смех. – Значит, он такой же наивный крестьянин, как ты! Нет больше безопасных территорий! Нигде нет! Над планетой прошёл «грибной» дождичек! Ха-ха-ха-кх… – хрр… – Он опять зашёлся в кашле и, отдышавшись, закончил спокойным тоном: – Теперь так везде. Разница только в уровне радиационного фона. У нас он смертельный или почти смертельный, а у них только смертельный! – Офицер мстительно ощерился: – Территория у них поменьше! Так, как у нас, по захолустьям не расползёшься!

– Они застали нас врасплох? – хмуро уточнил Порфирьев.

– Не волнуйся, капитан! Тут все застали всех врасплох! – заверил его офицер. – Как только стало ясно, что ядерные ракеты из Шельфа поджарили наших союзников, все, кто только имел ядерные силы, объявили тревогу и полную боевую готовность. Мобильные ракетные комплексы покинули районы базирования до того, как спутники зафиксировали пуски первой волны! Пока всё это летело туда-сюда и пробивало системы противоракетной обороны, все средства, какие только можно, были рассредоточены вдали от населённых пунктов с той или иной степенью эффективности. Пока авиация осуществляла ядерные пуски и в процессе этого испарялась в воздухе в огне ядерных зенитных устройств, полмира приготовилось пострелять! В ход пошло всё, от баллистических ракет шахтного базирования и всякого хлама вроде старых крылатых ракет, до новейших гиперзвуковых систем, размещённых на подлодках, замаскированных поездах и мобильных комплексах! Пока мы не сожгли друг другу все спутники, я даже видел, как перехватываются первые волны и достигают целей вторые! Голливуд отдыхает! Как шарик не раскололся на куски – это загадка! Наверное, яйцеголовые теоретики как всегда ошиблись! Короче, эвакуировать население не успел никто, зато отстреляться успели все!

– Господин офицер, что случилось с правительством? – спросил Антон. – Где Президент?

– А хрен его знает! – нездорово прыснул тот. – Его эвакуировали в Раменки ещё до обмена ударами. Должны были вывезти в подземный город под Уральскими горами. Не знаю, как там всё прошло, но из Раменок его увезли. Остальные зажарились под землёй вместе с нами!

– Вы здесь уже трое суток? – поинтересовался Порфирьев. – Снаряжение удерживает радиацию?

– Ни хрена оно её не удерживает! – доселе молчавший второй офицер зло скривился, и тут же затрясся в сухом кашле. – Без антирада из палатки не выползешь. Пара часов – и ты труп. Поэтому мы пережидаем откат антирада здесь. По очереди. Но всё это хрень! Спецпалатка понижает ионизирующее излучение в пять раз, это последнее чудо научной мысли, изделие «База-2М». Она выполнена по принципу скафандра радиационной защиты, только в ней слоёв больше раз в десять, везде освинцованные нити и другая хренотня. Весит два центнера, вдвоём на пневмоусилителях волокли! Но защиты один хрен не хватает! Просто внутри палатки организм накапливает радиацию медленнее. Поэтому все мы сдохнем на недельку попозже!

– Неужели нигде не осталось безопасного места?.. – с плохо скрытым ужасом произнесла Дилара.

– Почему же нигде! Осталось! – первый офицер злорадно ощерился. – В Африке, в Австралии, в Антарктиде! Туда не стреляли! Правда, через месячишко-другой ураганы раздуют всё это радиоактивное дерьмо равномерно по всей планете, и безопасно не будет нигде, но это потом!

– А поближе ничего нет? – хмуро уточнил Порфирьев.

– Поближе? – полубезумный-полуиронический оскал сполз с лица старшего офицера. – Поближе у нас есть только два варианта: быстрая смерть и медленная смерть. Вся Московская область – один бесконечный эпицентр, даже тут, на окраинах, фон заоблачный. За городом будет поменьше раз в десять, но это всё равно смерть. Либо от облучения, либо от передозировки антирада, смотря что наступит раньше. Ты до сих пор не понял, капитан?! Мир сгорел в термоядерном огне! На планете начинается радиоактивная ядерная зима, хрен знает, на сколько лет! Те, кому не повезло умереть быстро, подохнут медленно, в мучениях.

– Но как же подземные убежища? – пораженно воскликнул Овечкин. – Противоатомные бункеры!

– Их раздолбали в первую очередь, – вяло ответил второй офицер. – Мы им, а они нам. Тупое стадо баранов, именуемое гражданами, ради пары лайков выкладывало в сеть что угодно, в том числе и данные по местонахождению секретных объектов, полученные случайно или от каких-нибудь друзей, или родственников, имевших к ним отношение… короче, от таких же тупорылых скотов! Все серьёзные объекты вычислялись и брались на мушку сразу же! Радует только то, что за бугром демократией и свободой слова всё было загажено в сто раз сильнее, и у нас об их секретных объектах имелось информации ещё больше! Хрен кто уцелел, гарантирую!

– Я хотел добраться до «Подземстроя», – произнёс Порфирьев. – «Подземстрой-1» под Новгородом, это полностью гражданский объект, его показывали всем подряд, мол, крутой отель, только под землёй, на безопасной глубине и так далее. По нему могли не бить.

– Стандартными зарядами били везде, – первый офицер болезненно зажмурился и потерся затылком о брезент своего ложа. – Нельзя оставлять необстрелянным ни одного клочка территории, после объявления полной боевой готовности мобильные пусковые установки могут быть где угодно. Так что так, как вокруг, теперь везде, что у нас, что за океаном… Но спецбоеприпасами для долбёжки объектов глубокого заложения по первому «Подземстрою» могли и не ударить. Мы пришли к такому же выводу. Но пока выйти из Москвы не удалось, куда бы мы ни пошли, везде натыкаемся на этих долбаных роботов. Они вооружены чем-то тяжёлым, автоматы и гранатомёты против них малоэффективны, другого оружия у нас нет. Противник ведёт непрерывный поиск, мы сталкиваемся с ним ежедневно. У меня из семнадцати человек осталось семеро. Нас до сих пор не нашли только благодаря ложным целям из костров. Мы расчистили место внутри завала, поставили антирадиационную палатку и разместили обманки вокруг. Противник часто проверяет костры, но нас пока не нашёл. Вам повезло, что вы не наткнулись на них, пока шли сюда.

– Они преодолели нашу систему шифрования? – уточнил Порфирьев. – Радиоканалы взломаны? Вы проводили сканирование эфира? На каких частотах они поддерживают связь? Если это роботы, то они должны обмениваться данными со спутниками.

– Нет больше спутников, – по нездоровому лицу офицера скользнула скептическая усмешка. – Мы сожгли их друг другу в первую очередь. Когда на МКС и Луне это увидели, то наложили в штаны так сильно, что вырубили связь и прикинулись космическим мусором, чтобы не получить проездной на тот свет! Но даже если кто-нибудь из них осмелеет до такой степени, что решится поинтересоваться здоровьем любимого дитятка, то его ждёт печаль! Уровень помех, наведённых ионизирующим излучением, и толщина пылевого слоя в атмосфере запредельны. Радиоволны не пробиваются через всё это дерьмо. В десяти метрах уже ни черта не слышно.

– Всё равно они должны обмениваться данными, – повторил Порфирьев. – Меж собой уж точно. Как-то же они понимают, кто из них где находится, какая территория обследована, какая нет и где искать противника. Иначе бы они не смогли вас блокировать. А если есть обмен данными, значит, его можно засечь.

– Канал наверняка защищён, – возразил офицер. – Нам нечем его взламывать. И спецов нет.

– Взлом не нужен, – Порфирьев скосил глаза куда-то вовнутрь своего шлема, видимо, на хронометр. – Достаточно отсканировать их канал связи. Кругом мощные помехи, поэтому возникновение активности на канале противника будет свидетельствовать о его приближении. Это даст возможность не быть застигнутыми врасплох. На каком расстоянии они засекают цель?

– Ты под антирадом? – вместо ответа спросил офицер. – Сколько ещё он будет действовать?

– Пять часов у всех, – ответил Порфирьев. – У меня на сорок минут дольше.

– Повышенная переносимость? – Офицер вновь осклабился. – Умрёшь последним, если роботы не пристрелят. Слушай сюда, капитан! У меня разведчиков нет. Серьёзного оборудования для сканирования тоже. И фотохромного снаряжения. У тебя есть. Вот и сходи на разведку. Может, выяснишь что-то полезное или найдёшь выход из этой ловушки. Если цель защищена от тепловизора, то видят они плохо, мы всегда замечали их раньше, чем они нас. Так что есть вполне реальный шанс, что тебя не заметят. Если выведешь нас отсюда, то подумаем, как добраться до «Подземстроя». Это почти пятьсот километров, пешком не дойдем даже с палаткой. Но есть идеи.

– Как они выглядят, – Порфирьев поднялся на ноги, – эти роботы?

– Поговори с лейтенантом, – второй офицер закрыл глаза. – Все, кто видел их близко, уже ничего не расскажут. Из тех, кто выжил, лейтенант видел их лучше всех. – Он повысил голос, выходя в эфир: – Лейтенант! Зайди в палатку!

– Всё, – Петрович что-то защёлкнул на груди Антона и отступил на шаг. – Большего без станка и инструмента я не сделаю. Фонарь голыми руками не починить, и лампочки тоже нету. Нужен новый фильтр, этот я залатал скотчем, насколько его хватит, не знаю. И доктору бы тебе показаться. Как бы не отравился порошком, который из пробитого фильтра высыпался.

– Не отравится, – успокоил его офицер, лениво косясь на заплатку из куска брезента, закрывающую пулевое отверстие в скафандре Овечкина. – Фильтр делался с учетом того, что его порошок может попасть в носоглотку. Биологически он не опасен. А вот радиоактивная пыль, которую он поглотил, совсем не безвредна. Так что с лёгкими у тебя могут начаться проблемы. Но медиков у нас нет, так что старайся дыхание не сбивать, чтобы не перегружать фильтр.

Офицер потерял к проблемам окружающих интерес и тоже закрыл глаза. Тяжёлый полог палатки захрустел липучками, и внутрь, пригибаясь, вошёл боец в штурмовом комплекте. Судя по голосу, это он вёл сюда их группу. Порфирьев подал ему какой-то знак, они отключили рации и заговорили напрямую, усаживаясь рядом. Антон прислушался, стараясь уловить тихий разговор. Амбал выяснял у лейтенанта подробности о противнике, тот рассказывал, и Овечкина вновь охватил страх.

– Я был от него в тридцати метрах, – объяснял лейтенант. – С такого расстояния его не разглядеть. Но в тот момент он двигался точно на свет ложной цели, и две огневые точки сообщили, что видят его отчетливо, могут пропустить мимо и атаковать с тыла. Я ни черта не видел, тепловизор его не берёт, ночник показывает сплошную пыль и на вдвое меньшем расстоянии. В общем, отдал приказ огневым точкам действовать по обстановке. Секунд через двадцать они открыли огонь, и робот ударил в ответ чем-то тяжёлым, понятия не имею чем. Наверное, термобарическими, потому что осветило всё, как днём, и его самого тоже. Пылища кругом стеной, так что увидеть можно было только силуэт. Робот имеет человеческие очертания, высота три метра, вес не меньше полтонны, в головной надстройке размещена пара лазерных элементов. Самих лучей не видно, наверняка они вне видимого диапазона, но глаза робота светятся кроваво-красным, их можно заметить, если они направлены в твою сторону.

Лейтенант криво усмехнулся.

– Так я их и заметил. Сразу после нас накрыло ударом. Может, нас спасла гора обломков, за которой я распределил людей… Может, робот бил не прицельно, а отработал на подавление… Короче, нас перемешало с бетонным хламом, и я потерял ещё одного. Двоих пришлось выкапывать, оба с контузиями, но уцелели, только экзокорсеты и усилители конечностей переломало. Теперь носим оставшиеся штурмовые комплекты по очереди, кто восстанавливается после антирада, отдаёт свой комплект другому. Это всё. От обеих огневых точек остались лишь обугленные камни и лужицы расплавленного металла. Робот ушёл.

– Он вышел из боя потому, что получил повреждения, или потому, что не смог засечь ваше точное местоположение? – задал вопрос Порфирьев.

– Сначала я думал, что из-за повреждений, – лейтенант покачал головой. – Мы попытались уйти, воспользовавшись возможностью, но прошли меньше полукилометра и натолкнулись на ещё одного. Пробовали обойти, сначала слева, потом справа. Но на пути всегда оказывался один из них. Думаю, их много, и выход из строя одного робота не остановил бы противника. Больше похоже на то, что они нас не заметили. Хладагент в экзокорсетах ещё держится, и тепловизоры нас не видят. Датчики металла бесполезны, это же город, среди обломков полно металла. Сплошная стена пыли затрудняет им обзор сильней, чем нам.

– Можешь показать на карте, где был бой? – Порфирьев завозился с интерфейсом своего комбинезона. – И где происходили другие контакты с противником?

– Бой был тут, – лейтенант коснулся небольшой панели управления где-то на внутренней стороне левой руки, просовывая палец между металлических направляющих усилителя руки. – Принимаешь?

– Принимаю, – ответил Порфирьев. – Точка получена.

– А видели мы их везде, – лейтенант не стал больше возиться с передачей данных. – Стоит отойти от ложных целей на полста метров в любую сторону, как впереди, в темноте, появляются красные глаза. Так что фонарь лучше не включать не только ради маскировки. В темноте робота можно обнаружить раньше.

– Понятно, – изрёк Порфирьев. – Спасибо за помощь. Есть что-нибудь ещё?

– Да, – кивнул лейтенант. – Противнику может оказывать помощь один из наших, в смысле бывший. Собственно, вы потому и попали под раздачу, засада приняла вас за него.

– У вас был предатель? – уточнил амбал. – Его взяли в плен или сам сдался?

– Там всё как-то странно произошло, – в голосе лейтенанта мелькнула неуверенность. – Мы его толком не знали, он из ФСО, чей-то телохранитель. Выходил из Раменок в составе нашей группы. Выживших, кто к нам присоединился, было вдвое больше, чем своих, и почти всех я до этого не видел. Его тоже. Высокий, глаза светлые, вот и всё, остальное в гермошлеме не видно, да я его особо и не разглядывал. Он в головном дозоре шёл, когда мы в первый раз с роботами столкнулись. Тогда ураган налетел, камни величиной с гравий потоками несло, все забились кто куда и залегли. Когда всё стихло, его на месте не оказалось, а боец, который шёл с ним в паре, ничего не видел. Попробовали искать, разбились на группы. Через полчаса группы вернулись, одна из них доложила, что видела в свете пожара на другой стороне кратера две фигуры: его и робота. Шли рядом, судя по движениям, разговаривали, руки у него были свободны и оружие на месте. Но штурмового комплекта уже не было. Поисковики пробовали привлечь их внимание выстрелами, но те зашли в тень и пропали из вида. Это всё.

– Действительно, странно, – задумчиво согласился Порфирьев, поднимаясь. – Ладно, пора идти, время дорого!

Он покинул палатку, лейтенант вышел следом, и потрясённый Антон несколько секунд обдумывал услышанное. Роботы-убийцы! Это была не галлюцинация! Он видел такого робота! И Давид его тоже видел! Хорошо, что робот их не заметил… Но что тогда видела та визгливая брюнетка на станции метро?! Там каждый метр платформы был занят лежащими людьми, не заметить никого робот просто не мог! Но он никого не убил, и вообще, его так и не нашли. Может, у брюнетки всё-таки была галлюцинация? Да и как робот мог проникнуть на станцию, не открывая гермоворот? Все тоннели расплющило и засыпало, Антон осматривал их лично, когда следил за Порфирьевым. Кстати, Порфирьев ничего не сказал о том случае с брюнеткой и её ложной тревогой, а ведь это он два часа подряд искал монстра по всей станции. Конечно, может, амбал не стал об этом говорить потому, что не поверил той брюнетке и считал её рассказ бредом. Пожалуй, пока Антону тоже лучше помалкивать. Но что-то во всём этом не так, он это чувствует…

* * *

Порфирьев вернулся через полтора часа. Всё это время группа просидела в палатке, отогреваясь у походной печки, и никто не произнёс ни слова, только маленькая Амина жаловалась на голод и боль в пустом животике. Кто-то из военных выдал людям по маленькой банке армейских консервов и показал, как пользоваться отхожим местом, обнаружившимся в дальнем углу палатки, отгороженном встроенной в конструкцию ширмой. Военный с кривой ухмылкой посоветовал не выходить наружу ради отправления естественных надобностей, если кому-то ещё дороги собственные половые органы, и велел Антону после всех вынести резервуар с отходами на улицу, опорожнить и установить обратно. Овечкин подчинился, справедливо рассудив, что с военными лучше отношения не портить, так как с ними шансы выжить намного больше, нежели с психованным нациком, убивающим людей направо и налево. Антон обдумывал, стоит ли рассказать офицерам об убийстве Порфирьевым шестерых гражданских людей, но оба офицера всё это время провели в болезненном сне, и будить их он не решился. Кто знает, как они отреагируют на его информацию? В конце концов, они же военные, значит, в какой-то мере все заодно… В интернете много говорилось о круговой поруке в спецслужбах. Потом в палатку вошли Порфирьев с лейтенантом, и стало не до этого.

– Я пробил направление на область, – сообщил Порфирьев старшему офицеру. – Общая высота поля обломков в километре отсюда понижается приблизительно до метрового уровня. Ещё через два километра начинают попадаться участки незахламленной местности. Всё оплавлено, земля выжжена, обугленные обломки деревьев частично выкорчеваны, много расплющенного хлама, но идти легче, и видимость лучше. Радиационный фон значительно ниже, приборы показали уровень заражения в семьсот рад, но ветра раздувают накрывшее город пылевое облако, и фон медленно возрастает. Надо уходить сейчас, пока там не стало, как здесь.

– Что с роботами противника? – прервал его старший офицер.

– Я никого не видел, – ответил Порфирьев. – Пробовал сканировать эфир, мощные помехи, больше ничего. Следов тоже нет, на улице идёт густой снег. Это нам на руку, скроет наши следы.

– Сворачиваем базу! – офицер подскочил, и его коллега принялся с трудом подниматься на ноги.

– Без антирада наружу нельзя, – вялым голосом напомнил он своему начальнику. – Нам ещё двенадцать часов восстанавливаться до следующего приёма. Здоровья может не хватить, если принять его прямо сейчас.

– Мёртвым здоровье не требуется! – хрипло ответил тот. – Роботы блокировали нас со всех сторон, рано или поздно найдут. Если сможем выйти из кольца, у нас появится шанс.

– У нас три с половиной часа осталось, – подала голос Дилара, баюкая дочурку. – У нас передозировка, нам больше нельзя принимать антирад! Дети могут не выдержать!

– У детей тоже передозировка? – Старший офицер посмотрел на Дилару странным взглядом, мельком покосился на Антона и остальных гражданских и добавил: – Вылетело из головы… – Он обернулся к Порфирьеву: – Капитан, выведи нас за три часа как можно дальше. База разворачивается за двадцать минут, так что успеем. Но потом придётся сутки сидеть в палатке, пока не пропадёт интоксикация, нести охранение будет некому, все набьются в палатку, хоть голыми руками бери! Найди место для базы!

Военные свернули спецпалатку минут за десять. Два бойца в экзокорсетах подхватили усилителями конечностей здоровенный ящик с упакованной «Базой», остальные рассредоточились согласно приказам Порфирьева. Частоты военных гражданским скафандрам были недоступны, и старший офицер, оказавшийся генерал-майором, велел всем временно перейти на аварийные частоты МЧС.

– В случае контакта с противником гражданским лицам залечь за ближайшим укрытием и не двигаться, – хрипло звучал в шипящим эфире его больной голос. – Сохранять радиомолчание и ждать особых указаний! Остальному отряду вести боевой радиообмен на семнадцатом канале! Основная частота предположительно дискредитирована предателем, пользоваться ей запрещается! Капитан! Командуй!

– Лейтенант, двоих бойцов в головной дозор, двоих в тыльный! – зарычал Порфирьев. – Дистанция до ядра группы – десять метров. Остальные – в ядро группы. Боковое охранение выставлять не будем, людей нет, а гражданские сделают только хуже. Следи, чтобы гражданские не отставали и не растягивались, и не ломали построение! В случае необходимости бей Овечкина больно, он любит тупить и нарушать приказы. Освещение не включать! Идти по снежному следу! В эфир выходить только в экстренном случае! Головняку внимательно слушать условные сигналы!

Порфирьев ушёл вперед, быстро растворяясь в пыльном мраке, и вскоре отряд начал движение. Полчаса все брели сквозь грязный снегопад, и наконец-то оказавшийся рядом с семьёй Антон помогал жене вести детей. Дилара по-прежнему несла маленькую Амину в рюкзачной подвеске за спиной, и Овечкин шёл позади неё, чтобы подстраховать в случае падения на спину, и держал за руку Давида. Разговаривать военные запретили, чтобы роботы противника не обнаружили отряд по звуку голосов, если у них имеются чувствительные микрофоны, и пришлось подбадривать сына жестами.

– Ложись! – внезапно затрещал эфир голосом кого-то из бойцов головного дозора. – Контакт! Молчать и не двигаться!

Минут пять все лежали, замерев и не шевелясь, словно сами являлись обломками. Потом маленькая Амина захныкала, жалуясь на холод и тошноту. Дилара шёпотом успокаивала дочурку, но та плакала всё громче. Жена в ужасе уговаривала её замолчать, убеждая то ласково, то сердито, но страдающий ребёнок продолжал плакать. Неожиданно из заснеженного пылевого мрака выполз лейтенант и зажал Амине рот, одновременно указывая Диларе куда-то во тьму. Возглас возмущения застыл у неё в горле, и жена расширившимися от ужаса зрачками смотрела на кроваво-красный отблеск пары глаз, плывущих в десятке метров справа на высоте трёх метров. Самого робота видно не было, но Антон мгновенно узнал его систему наведения, которую тогда, на Фрунзенской набережной, он принял за красные глаза монстра. Робот бесшумно сместился шагов на двадцать, уходя в сторону города, и кроваво-красный парный отблеск исчез в ночной пыли. Отряд пролежал, не шелохнувшись, ещё десять минут, и маленькую Амину едва не засыпало грязным снегом.

– Продолжаем движение! – прорычал в эфире Порфирьев. – Держать темп!

Он повёл отряд настолько быстро, что Давид несколько раз споткнулся и быстро выбился из сил. Антон понёс его на руках, но сам едва не упал, спотыкаясь на плохо заметных под снегом обломках. Тогда он посадил сына на шею, шагать стало легче, но травмированный тазобедренный сустав начал болеть, усталость быстро взяла верх, и Овечкин выдохся. Один из мужчин-активистов заметил это и понёс Давида вместо него, но спустя километр тоже устал и отдал ребёнка второму. Потом из сил выбилась Дилара, и хромающий за ней Антон не успел подхватить споткнувшуюся жену. Дилара упала лицом вперед, изо всех сил пытаясь обезопасить дочурку, и ударилась каской о запорошенный грязью обломок кирпичной кладки. К счастью, каска приняла на себя основную силу удара, и жена не пострадала. Рюкзак с плачущей от страха Аминой Антон повесил на себя, Дилару поставили на ноги, и Порфирьев дал две минуты на отдых. После чего вновь погнал отряд сквозь грязно-снежную кутерьму в изматывающем темпе.

Пробираться по бесконечной свалке обломков, скользя по чёрному снегу и спотыкаясь о незаметные в темноте препятствия, было предельно тяжело. Грязный снегопад не прекращался, сильный ветер хлестал измождённых людей струями бурых снежинок, перемешанных с поднявшейся с поверхности пылевой грязью, и его порывы то били в лицо, затрудняя движение, то в спину, заставляя спотыкаться. Потом ветер мгновенно стихал, и в забитом помехами эфире звучал рык Порфирьева, заставляющего всех ускорить шаг. После полуночи температура упала ещё сильнее, термометр показал минус двенадцать, маленькая Амина страдала от холода, и её плач, не прекращаясь, глухо звучал из-под респиратора. Давид, которого по очереди несли активисты, замёрз без движения, и генерал-майор велел ему идти самостоятельно, чтобы хоть немного согреться. Генерал взял его за руку и вёл за собой, подбадривая рассказами о том, как наши ракетные войска уничтожали врагов, обрушивших на нас термоядерную геенну. От быстрого шага и постоянного преодоления мелких препятствий, Давид быстро выдохся, но терпел изо всех сил, и даже что-то уточнял у генерала задыхающимся голосом.

– Мы точно победили, товарищ генерал-майор? – Давид с шумом втягивал воздух, дыхание через респиратор тяжело давалось изможденному ребёнку. – От нас остались одни обломки…

– И ещё остались мы! А от них вообще ничего не осталось, – ободряюще хохотнул задыхающийся генерал. – И никого! На наши последние пуски уже никто не ответил. Последнее слово осталось за нами, так что мы победили, так и знай!

Столь длинная фраза окончательно сбила генералу дыхание, и он остановился, сгибаясь и тяжело дыша. Второй старший офицер перехватил руку Давида, увлекая ребёнка за собой, и генерал жестом остановил лейтенанта, бросающегося к нему:

– Сам пойду! Не отвлекайся! Тащите груз, без припасов мы все тут передохнем!

Навьюченный лейтенант продолжил движение, и генерал поплёлся следом, спотыкаясь на запорошенных обломках, под грязным снегом, чем-то напоминающих беспорядочный болотный кочкарник. Давид вцепился в руку своего провожатого, теряя равновесие, но удержался на ногах и с усталой хрипотой спросил:

– Товарищ генерал… – ребёнок пытался отдышаться на ходу. – А мы можем убить этих роботов? Мы же победили! Почему мы убегаем?

– Я полковник, – уточнил второй старший офицер. – Хрен с ними, с роботами… Тупые железки на аккумуляторах! Питание закончится – сами попадают. Жаль боеприпасы тратить. Сейчас покинем их район, и нет проблем. Потом, когда время будет, вернёмся и пустим их на запчасти. О'кей, парень?

– О'кей! – довольно просипел Давид, пытаясь шагать быстрей.

Больше продолжать разговор ни у кого не хватило сил, и оставшееся время предельно вымотанные люди шли в полной тишине. Время от времени выбившиеся из сил солдаты менялись местами с другими бойцами, передавая грузы прямо на ходу и исчезая в пыльном мраке. Сначала это никак не влияло на скорость отряда, но потом вымотались и они, и последние полчаса все едва ползли по замороженному океану обломков, нетвёрдо переставляя ноги. От запредельной усталости Овечкин уже не чувствовал ног, давно не понимал, где находится, и даже слабый плач Амины в рюкзачной подвеске за спиной слился с хрипом собственного дыхания и перестал различаться слухом. Антон брёл куда-то сквозь грязную ледяную тьму, уткнувшись невидящим взглядом в петляющую среди многочисленных препятствий цепочку свежих следов под ногами, мозг словно одеревенел, и курс держало не столько сознание, сколько инстинкт выживания.

– Осталось двадцать девять минут, – усталый рык Порфирьева в трещащем эфире зазвучал отчётливо, и Антон понял, что тот где-то рядом. – Надо разворачивать базу.

Овечкин поднял глаза, утыкаясь в спину идущих впереди солдат в экзокорсетах, и увидел, как они опускают на неровную поверхность ящик со спецпалаткой. Отряд остановился, и люди безвольно опустились на грязный снег, не в силах стоять на ногах.

– Сколько… – сбивчивое дыхание генерала едва слышалось среди шипения помех, – мы прошли?

– Тринадцать километров, – ответил Порфирьев, и его расплывчатый силуэт появился возле возящегося над лежащим генералом лейтенанта. – Гражданские сильно вымотаны, поэтому быстрее не получилось.

– Мы тоже… – сипло произнёс генерал, – не железные… Штурмовые комплекты только у шестерых… лейтенант… что с аккумуляторами?

– Часов на восемь хватит, – ответил лейтенант, – потом всё. Запасных больше нет, заряжать нечем.

– Ставьте палатку, и все внутрь, – приказал генерал. – Комплекты от питания отключить. Если от интоксикации не передохнем, будем разбираться, что делать дальше… Капитан, местность вокруг безопасная? Нам в палатке сутки сидеть безвылазно… роботы не найдут?

– Снегопад сильный, через час не будет видно ни следов, ни палатки, – ответил Порфирьев. – Слой обломков здесь тонкий, тут лесок был или парк, много обугленных древесных обломков, среди них есть чистое место, мы сейчас около него. Проследить за нами они не смогут, если только случайно не натолкнутся, но тут я ничего поделать не могу. – Он сделал паузу и неожиданно спросил, понижая голос: – Товарищ генерал, а это точно роботы противника?

– А чьи ещё? – Генерал, кряхтя, тяжело поднялся в сидячее положение и принялся стряхивать рукой снег с лицевого щитка скафандра. – У нас таких нет. Я даже не знаю, чьи они именно. Америкосовские или япошек, может, бундесверовские… у натовцев с робототехникой всегда было не одинаково. А почему ты спрашиваешь?

– Он вышел из темноты прямо на меня, – ещё тише произнёс Порфирьев. – Просто появился из ниоткуда в двух шагах. Посмотрел на меня сверху вниз и прошёл мимо. Я подал условный сигнал, отряд залёг, он прошёл вдоль вас и потерялся.

– Не засёк он тебя, – лейтенант помог генералу встать. – У тебя фотохромный комбинезон, я тебя с расстояния в два метра почти не различаю, а они видят хуже, чем мы. У них лазерное зрение, и сплошная пылевая завеса быстро рассеивает луч. Датчики сердцебиения при таком уровне ионизации бесполезны, защита против тепловизора у тебя есть. Поэтому он тебя не разглядел. Они атакуют всех, кого засекают, мы потеряли десятерых.

Мгновение Порфирьев молчал, задумавшись, потом кивнул во мрак грязного снегопада:

– Место под палатку в пяти метрах отсюда. Я покажу. Лучше продолжить радиомолчание.

Он шагнул в снежную кутерьму, за ним направились солдаты с грузом, и эфир затих. Базу развернули быстро, после чего все зашли в палатку и плотно закупорились изнутри. Порфирьев хотел поставить на подступах мины и сигнальные ловушки, но ничего этого у военных не оказалось, и вся надежда была на мрак, снегопад и плохую видимость. Порфирьев заявил, что у него есть ещё сорок минут, поэтому он выйдет наружу и замаскирует базу подручными средствами хотя бы как-нибудь, вокруг должен быть мусор, который можно применить в этих целях. Он покинул палатку, остальные занялись запуском фильтровентиляционной установки и развёртыванием прочей внутренней обстановки.

Пока разжигали походную печку и отапливали палатку, у маленькой Амины началась истерика. Дочурка заходилась в надрывном плаче, жалуясь на жуткую боль в пальцах рук и ног, и охваченная ужасом Дилара не знала, как облегчить её страдания. Медикаментов не было, врачей тоже, колоть четырёхлетнему ребёнку боевые армейские транквилизаторы никто не решился. Лейтенант сказал, что это нервные окончания отходят от сильного переохлаждения, всё пройдёт само, но не быстро. Амина продолжала разрываться от плача, потом у Давида началась интоксикация, и для Антона с Диларой начался сущий ад. Дочурка билась в истерике, сына скрутило в приступах рвоты, его температура подскочила до сорока, дыхание давалось с трудом, Давид тихо стонал, едва слышным голосом сообщая о сильной головной боли, и снова трясся в рвотных позывах. Потом интоксикация началась у активистов и Петровича, следом попадали на пол молодой техник с пожарным, корчась в мучениях, и приступ рвоты скрутил Дилару. Антон бросился к жене, моля солдат о помощи, но у военных один за другим тоже началась интоксикация. Полковник с генералом срывали с них шлемы, чтобы не забрызгало рвотными массами, и Овечкин видел вокруг лишь множество хрипящих людей, содрогающихся от тошноты или катающихся по полу от боли среди сорванных с голов противогазов, гермошлемов и респираторов.

Он метался между женой и детьми, пытаясь вытирать им лица и удержать бьющихся близких от соприкосновения с горячими стенами печки и столкновения с другими страдающими, но это помогало мало. Давид задыхался, Амина плакала не переставая, Дилара просила пить, но он не знал, где взять воду. Военных ломало от боли, полуживые старшие офицеры тряслись в кашле, отхаркиваясь кровью, всюду стояли надрывные стоны, кто-то хрипел, потеряв сознание, и Антон с ужасом увидел, как маленькую Амину начинает тошнить, а её глаза закатываются. Последнее, что он запомнил, была острая ломота в костях и тяжёлая головная боль, обрушившиеся на него внезапно. Ставшие ватными ноги безвольно подкосились, желудок пронзило резью и вывернуло наизнанку. Овечкин упал, содрогаясь от сухой рвоты, и понял, что его пылающие огнём лёгкие не могут сделать вдох. Он то судорожно хватал ртом воздух, то пытался стошнить что-то едкое, заполнившее внутренности, не желающее выталкиваться наружу, то вновь пытался сделать вдох. Перед застланными мутной пеленой глазами появился расплывчатый силуэт, и Овечкин понял, что в палатку вернулся Порфирьев.

– Олег… – надсадно прохрипел Антон, вспоминая подозрения жены. – Дай мне антидот…

– Нет никакого антидота, – Овечкин почувствовал, как чья-то рука укладывает ему на лоб что-то холодное. – Антирад разрушает клетки организма. Тут биорегенератор нужен. Терпи. Ты был в скафандре, должен выжить…

Голову вновь обожгло изнутри, легкие сковало судорогой, и Антон провалился в наполненное горячечным бредом беспамятство.

День шестой

Сложенный из обрывков упаковочного картона костёр быстро занялся пламенем, выхватывая из окружающего мрака замызганный пол станционной платформы, и стоящие вокруг люди потянули к огню озябшие руки. С десяток ближайших к костру людей выключили фонарики своих коммуникаторов, на заднем плане множество небольших световых лучей пришло в хаотичное движение.

– Загорелся! – констатировал кто-то из темноты. – Надо собрать больше костров! Одного на всех не хватит! Один костёр разожжём у входа в вагон с продуктами, чтобы никто не вошёл туда незамеченным!

– Картона надолго не хватит! – возразил ему другой активист. – Нужно топливо посерьёзнее!

– Разберём вагоны, там должен быть горючий материал! – предложил ещё один.

– Вытаскивайте мебель из служебных помещений, – заявил фельдшер. – Там всё из деревоплиты, гореть будет. Кто-нибудь, помогите вынести больных к костру! Самостоятельно им не выйти!

Ответом ему была тишина, никто не желал делить место у огня с кем-то ещё. Фельдшер тяжело вздохнул. Аккумуляторные ёмкости станции опустели под утро, раньше ожидаемого срока. После того как оба техника покинули станцию и ушли вместе с Порфирьевым, никто за режимом энергопотребления не следил, и все бросились заряжать свои коммуникаторы. Кто ради карт местности, кто ради фонарика, кто просто без объяснения причин… В результате две тысячи пользователей создали дополнительную нагрузку на последние остатки энергии, и к утру она иссякла. Через несколько часов на станции стало холодать, дети в вагонах требовали еды, и активисты решили развести костёр. Все понимали, что это вызовет задымление, которое приведёт к отравлению угарными газами, и на разведение огня решились не сразу, надеясь на штурм бомбоубежища.

Второе бомбоубежище найти так и не удалось, активисты несколько часов блуждали по окутанным пыльным мраком развалинам, потом у тех, кто был без скафандров, начались признаки радиоактивного поражения, и команда вернулась назад. На обратном пути оказалось, что без навигатора на незнакомой местности не умеет ориентироваться никто, а карта привязана приблизительно, с ошибкой в пять-десять метров. Из-за этого поисковая команда прошла мимо станции, не заметив норы в забитом пылью сумраке. Пока поняли, пока вернулись, пока нашли старый маршрут и вышли к норе, половина тех, кто не имел скафандров, умерли от радиации. Их тела оставили недалеко от норы, остальные вернулись живыми, но доза облучения оказалась настолько велика, что они умерли к полуночи.

Местные активисты изучили принесённые ими данные, наложив зафиксированные маршруты на карты, и пришли к выводу, что погибшая команда всё-таки побывала на месте второго бомбоубежища, но не смогла его найти. Потому что бомбоубежище погребено под пятиметровым слоем обломков, и в отличие от первого, вход туда никем не откапывался. Из чего был сделан вывод, что второе бомбоубежище либо погибло, либо похоронено заживо, и туда не добраться. Активисты надели освободившиеся скафандры и ушли к первому бомбоубежищу. Через два часа они вернулись с обнадёживающими новостями. Запершиеся в бомбоубежище подонки не желают впускать гибнущих людей, и все те, кто понадеялся на их помощь и пошёл туда без антирада и скафандров, уже умерли. Но те, кто был в скафандрах, сумели обнаружить вентиляционную шахту и засыпали её обломками и мусором намертво. Приток воздуха в бомбоубежище прекратился, это гарантированно, и теперь осталось лишь дождаться, когда подонки откроют ворота. Как только это произойдёт, активисты ворвутся в бомбоубежище и потребуют, чтобы всё население станции было немедленно переселено туда и обеспечено средствами защиты для передвижения.

Вернувшиеся активисты подчеркнули, что для успешного давления на подонков из бомбоубежища трёх человек может оказаться недостаточно, и потому они вчетвером должны присоединиться к ним. И им желательно иметь оружие. В служебных помещениях был объявлен обыск с целью обнаружения полицейских пистолетов и пистолетов-пулемётов, спрятанных Абдуллаевым неизвестно где. Всё было перевёрнуто с ног на голову, вытряхнуто и вывернуто наизнанку, но найти оружие так и не удалось. Кое-кто даже набросился на фельдшера с обвинениями в сговоре с ныне покойными полицейскими, и его едва не избили толпой. К счастью, среди активистов нашлись здравомыслящие люди, которые за него заступились. В общем, оружия не нашли, и четверо активистов в скафандрах отправились обратно к бомбоубежищу, обещая вернуться в скором времени и всех спасти.

С тех пор никаких известий от них не было, и фельдшер понимал, что надежды нет. Даже если в норе, которая ведёт в то бомбоубежище, уровень радиации в десять раз ниже, чем на поверхности, за прошедшие сутки все семеро активистов получили смертельную дозу. Даже несмотря на наличие скафандров. Поэтому они либо умерли, и их трупы лежат сейчас там, в норе, перед закрытыми воротами бомбоубежища, либо они добились своего, и их впустили внутрь. Только возвращаться за кем бы то ни было сюда, на станцию, они не собираются. Узнать, что именно произошло, уже не удастся никогда. Но надежда умирает последней, и на погрузившейся во мрак быстро остывающей станции три с лишним тысячи человек до сих пор ждут помощи. В конце концов, запаса продуктов хватит ещё на двое суток, если экономить, и какой-то шанс есть…

Температура на оставшейся без отопления станции быстро понижалась, вырубившаяся вентиляция красноречиво напоминала о приближающемся дефиците кислорода, артезианская скважина без электричества не работала, уровень затапливающей тоннели воды был почти по колено, измученные дети плакали, прося еды и тепла. Людей охватил страх, и погружённая во тьму станция озарилась светом персональных коммуникаторов, при помощи которых активисты собирали в кучу рваный упаковочный картон для растопки. Но обрекать себя на газовую камеру и зажигать огонь несколько часов никто не решался. Последней каплей стал отказ нагнетателя, установленного наверху. Его аккумулятор иссяк, и гул лопастей стих, сообщая об отключении устройства. После этого кто-то заявил, что держать гермоворота закрытыми нет смысла, это лишь ускорит наступление нехватки кислорода. Единственный выход – это открыть гермоворота и разжечь костры. Огонь позволит обогреться и разогреть пищу, дым от костров будет выходить через ворота, подниматься вверх и уходить через нору на улицу. Более холодный воздух, пригодный для дыхания, будет опускаться вниз, что позволит людям дышать. Нагнетатель больше не работает, радиоактивная пыль не будет идти на станцию сплошным потоком и частично осядет на длинных эскалаторах. Всё это в совокупности даст людям возможность пережить несколько дней, а за это время из бомбоубежища придёт помощь. Или ещё откуда-нибудь. Аварийный передатчик работает ежедневно вот уже почти неделю, так что МЧС в курсе их проблемы и знает, где искать.

Вряд ли кто-то не понимал, что всё это иллюзии, но люди стремились выжить и потому предпринимали любые попытки. Гермоворота открыли, центральный костёр сложили ближе к выходу, чтобы дым выходил сразу, и после нескольких неудачных попыток разожгли. Огонь разгорается, принося тепло, дым валит в распахнутые ворота, идущая оттуда радиация невидима и не ощутима, и кому-нибудь может показаться, что ещё не всё потеряно…

– Люди, помогите мне вынести больных, – тоскливо повторил фельдшер, окидывая людей просящим взглядом: – я один не смогу…

– Мне нужно обогреть и накормить ребёнка! – ответила ближайшая женщина. – Я не могу сейчас вам помочь!

– Отогреемся, поедим, потом вынесем! – поддержал её какой-то мужчина. – У меня пальцы окоченели, в руках ничего не держится!

Остальные ответы были в этом же роде, и фельдшер устало побрёл в медпункт, зябко кутаясь в заляпанный грязью медицинский халат. Становится всё холоднее, ему бы самому не помешает отогреться… Позади послышались множественные шаги, и он обернулся, надеясь увидеть помощников. Оказалось, что спешившие следом люди торопятся добраться до мебели, чтобы пустить её на растопку. Лежащих на столах и кушетках обессилевших больных перекладывали на пол, через тех, кто уже лежал на полу, перешагивали, словно через мусор, и тащили мебель к выходу. Негабаритные столы разламывали прямо на месте, в темноте наступая на пациентов. Кто-то из них издавал слабые стоны, но большая часть находилась без сознания, и отстранённо наблюдающий за разгромом мебели фельдшер подумал, что в сознание им не прийти уже никогда. Быть может, для них это даже к лучшему…

* * *

Терзающая бессознательное тело жажда усилилась, и Антон с трудом разлепил воспалённые веки, прислушиваясь к непонятному монотонному голосу. Мутная пелена перед глазами прояснилась, и он увидел потолок спецпалатки, освещённый тусклым светом. Монотонная бубнилка оказалась шумом портативной фильтровентиляционной установки, и Овечкин попытался сесть, с мучительной гримасой сопротивляясь боли, терзающей все имеющиеся у тела мышцы. Взгляд натолкнулся на какой-то расплывчатый силуэт, и несколько секунд Антон непонимающе смотрел на непонятное существо, переходящее от одного лежащего человека к другому. Потом он понял, что видит Порфирьева, всё ещё облачённого в своё секретное спецназовское снаряжение. В руках у него был какой-то грязный пакет, из которого тот доставал какие-то тряпки и укладывал их на лбы больным людям. Судя по покрывающей пакет испарине, амбал принёс его с улицы. Видимо, таким способом он охлаждал сложенные внутри тряпицы для холодных компрессов. В палатке было достаточно опрятно, следы рвотных масс вычищены, вокруг стояла тишина. Люди были распределены по палатке, все спали либо находились без сознания.

– Олег… – Овечкин повысил голос, привлекая внимание Порфирьева, но тут же схватился за голову. Звук собственной речи больно ударил по гудящему мозгу, и Антон зашептал: – Дай воды…

– Фляга возле печки, – ответил тот, продолжая возиться с больными. – Много не пей, воды мало.

Овечкин нашёл взглядом печку и замер, замечая замершую возле входа жену. Дилара сидела на прорезиненном полу, неподвижная, словно истукан, и смотрела невидящим взглядом на объёмистый сверток метровой длины, лежащий рядом. Чуть поодаль от неё, тоже на полу, спал Давид, и сиплый присвист его неровного дыхания тонул в тихом гуле фильтровентиляционной установки.

– Диля? – Овечкин заторопился к жене. – Как ты себя чувствуешь? С тобой всё в порядке? – Он подхватил армейскую флягу с водой, лежащую возле печки. – Пить хочешь?

Антон торопливо отвинтил крышку и протянул флягу Диларе, но та не шелохнулась. Тогда он сделал глоток сам. Тёплая вода отдавала какой-то химией, но едва организм ощутил во рту влагу, пить захотелось настолько сильно, что Овечкину стоило огромных трудов остановиться и не осушить полупустую флягу целиком.

– Надо дать воды Амине, – он заставил себя оторваться от горлышка и поискал глазами дочурку.

Амины нигде не было, и он осмотрел палатку ещё раз. Его взгляд вернулся к лежащему возле жены свёртку, он увидел остекленевший взгляд Дилары и всё понял.

– Что… – Антон запнулся от ужаса. – Как это… Не может быть… этого не может быть… Развяжите её! Она без сознания, она может задохнуться! Ей необходим воздух!

Овечкин бросился к свёртку, вцепляясь в измазанный грязью брезент, и попытался развязать узел.

– Не надо… – тихо произнесла Дилара бесцветным голосом, не двигаясь с места. – Не тревожь её… Ей было очень больно… Не развязывай… не хочу видеть…

Она вновь умолкла, не переставая смотреть в никуда, и Антон замер, не в силах отпустить свёрток. Он упал на колени, уткнувшись в свёрток головой, и зарыдал.

– Убери голову, – негромко прорычал Порфирьев. – Брезент фонит.

– Что?.. – Овечкин посмотрел на него мутным взглядом, и вскочил, вспыхивая ненавистью: – Это ты виноват! Ты! Надо было оставаться в метро! Убью, сволочь!!!

Антон бросился к ближайшему спящему военному и схватил его автомат. Порфирьев резким движением выхватил боевой нож и мощным броском отправил его в голову Овечкина. Прежде, чем Антон смог что-либо понять, тяжёлая ножевая рукоять врезалась ему в лоб, и он упал навзничь, роняя оружие и хватаясь за раскалывающуюся от боли голову.

– Я тебя за собой силой не тащил, – флегматично изрёк Порфирьев, укладывая на лоб Петровича очередной холодный компресс. – Сами пошли.

– Капитан… – очнувшийся генерал поднял голову и хрипло просипел: – Не убивай его. Инженер-механик может пригодиться. Нам потребуется техника, иначе все передохнем.

– Я в курсе, – безразлично ответил амбал. – Ему рукоятью прилетело. Жить будет.

– Дети умерли? – Генерал откашлялся, и его голос стал внятным. – Не пережили интоксикацию?

– Девочка умерла, – сообщил амбал без тени эмоций. – Парнишка выжил.

– Повезло, – генерал опустил голову. – Думал, оба умрут. Передозировку антирада без биорегенератора не каждый взрослый пережить может. Радуйся, инженер… есть чему. Все, кто остался в метро, не проживут и пары суток. Капитан, сколько мы уже здесь?

– Четырнадцать часов.

– Значит, ещё десять – и можно выходить. – Генерал с трудом огляделся: – Ещё потери есть?

– Больше нет. – Порфирьев сделал паузу и добавил: – На этот раз. У нас больше нет антирада.

– У нас есть, – генерал закрыл глаза, – поделимся… Попить бы… есть вода?

– Талая. Я отфильтровал и провёл обеззараживание. На вкус дрянь, зато пить можно. Понемногу.

Здоровяк скользнул взглядом по отброшенной Овечкиным незакрытой фляге и достал ещё одну, уложенную между спящими больными. Порфирьев передал её генералу, и тот жадно приложился к горлышку. Он сделал несколько глотков и отдышался, с сожалением взвешивая флягу в руке.

– Как ты выходишь за снегом без антирада? – поинтересовался он. – У тебя защита слабая.

– Я не выхожу, – ответил Порфирьев. – Входной полог приоткрываю, просовываю руку и нагребаю снега. Там сыплет, как из ведра.

– Облучишься, – безразлично констатировал генерал, завинчивая флягу.

– Другой воды нет, – Порфирьев пожал плечами. – Народ как от интоксикации отходить стал, все пить просить начали. Надо было что-то делать. Без воды никто на ноги не встанет. Ваш лейтенант сказал, где химия для обеззараживания лежит, а снега за бортом хватает. Вы говорили, что если выберемся из блокады роботов, то у нас есть шансы. Куда пойдём?

– Считаешь, что уже выбрались? – генерал закашлялся. – Тринадцать километров – не гарантия.

– Роботы за нами не пошли, – Порфирьев переместился к следующему больному. – Может, неинтересны мы им. Или не нашли они наш след вовремя, а потом его снегом засыпало. Если они работают в заданном квадрате, то без оснований уходить из него не будут. Нам ещё десять часов тут сидеть, так что, если нас найдут, мы об этом узнаем.

– Это точно, – ухмыльнулся генерал. – Ты говорил, что к «Подземстрою» хотел идти. Это правильное решение. По нему глубинными не били, по крайней мере, пока не пропали остатки связи, такого не было. Есть шанс, что «Подземстрой» уцелел. Там собственный реактор, замкнутый цикл, гидропоника, медблок – лет на сто этого хватит.

– Дотуда почти пятьсот километров, – поморщился Порфирьев. – Я думал, что за Москвой есть незараженные территории. Планировал выйти туда по кратчайшему, и со временем добраться до «Подземстроя». Но если сейчас везде, как здесь, то пешком не дойти. Нужен транспорт повышенной проходимости. Я не знаю, где такой взять. Вокруг одни ошмётки. Можно попытаться поискать воинские части, но вряд ли от них осталось больше.

– От них осталось меньше, – генерал сплюнул кровью, посмотрел на кровавый сгусток и криво ухмыльнулся. – Но выход имеется. Неподалёку есть склады «Росрезерва». Если идти в обход Москвы, то до них километров шестьдесят с лишним. Напрямик пятьдесят.

– Через город нельзя. – Порфирьев положил на лоб лейтенанту последнюю холодную тряпицу. – Ещё один такой переход, и никакой антирад не поможет. Лучше лишнюю десятку в обход. Дойдём за пятнадцать часов, это два перехода под антирадом. Там есть техника?

– До начала ударов была, – генерал пожал плечами. – Если склады не разнесло, то найдём. Планы хранилищ и коды доступа у меня есть. На четыреста километров запаса хода хватит, при благоприятных обстоятельствах можем за один присест добраться. Если не заблудимся.

– Не заблудимся. – Порфирьев подошёл к Овечкину, пытающемуся вытирать кровь с рассеченного лба, и принялся подбирать валяющееся рядом оружие. – Главное до Нижнего добраться, дальше я дорогу найду.

– Ты там был? – уточнил генерал. – В «Подземстрое»?

– Два раза. – Здоровяк подхватил свой нож и сунул его в ножны на груди. – Когда работу искал. – Он поднял автомат, проверил постановку на предохранитель и положил оружие рядом с владельцем. – Пытался в охрану устроиться.

– И как? – Генерал принял сидячее положение и посмотрел на кучу гермошлемов, противогазов и респираторов, сложенных на небольшом настиле.

– Не взяли. – Порфирьев вернулся на своё место и уселся рядом с рюкзаком.

– А что так? – Генерал выбрал из кучи свой шлем.

– Не прошёл по конкурсу, – безразлично ответил здоровяк. – Меня из армии по статье уволили.

– Забей, – вяло отмахнулся генерал. – Гэрэушников туда всё равно не берут, Шрецкий предпочитает работать с ФСБ. Из ваших в «Подземстрой» только одного взяли, да и то только во второй, который в глуши под Новосибирском. Пропихнули через Москву из уважения перед заслугами. Я видел личное дело. Это полный отморозок, на нём живого места нет, списали к Шрецкому чуть ли не из госпиталя. У тебя карта работает? Как лейтенант очнётся, возьми у него координаты складов. Только у нас карта к местности не привязана. С тех пор как спутники накрылись, навигации нет.

– Я привязал, – Порфирьев улёгся на рюкзак, как на подушку, – пока мы из Москвы выбирались.

– Значит, дойдём, – подытожил генерал. – Если повезёт, и техника там уцелела, то антирада хватит до самого «Подземстроя». – Он посмотрел на поднимающегося Овечкина: – Очухался? Флягу подбери, там ещё вода осталась.

– Я вам не позволю… – Антона охватил приступ головокружения, и он запнулся.

– О, хоспади… – лениво произнёс генерал, болезненно скривившись. – А силёнок-то хватит?

– Осторожнее, товарищ генерал, – Порфирьев с тревогой нахмурился, – он поставит вам дизлайк! Он лучше всех в нашем офисе умеет делать это! У него три тысячи фолловеров.

– Твою мать… – генерал вяло выпучил глаза. – Это всё меняет… Успокойся, инженер. Твою дочь уже не вернуть. Иди, побудь с женой. Ей сейчас тяжело.

– Я вам не позволю, – твёрдо повторил Антон, отдышавшись, – рисковать жизнью моего сына. Он может не перенести вторую интоксикацию, он до сих пор не пришёл в себя…

– Нормально всё с ним, – перебил его Порфирьев, недовольно морщась. – Очнулся он, попил и уснул. Как проснётся, покормим. Успеет восстановиться.

– Замолчи! – яростно зашипел на него Антон. – Это ты её убил! Ты! Тебе плевать на мою семью! Думаешь, я не помню, как тыкал этими словами мне в лицо?!! – Он обернулся к генералу: – Я не позволю вам убить моего сына! Он останется здесь, с матерью! Мы дойдем до складов, возьмём технику и вернёмся за ними!

– К тому времени они умрут от облучения, – возразил генерал.

– Не умрут! – взъярился Антон. – В палатке они смогут дождаться нашего возвращения!

– Без палатки умрём мы, – генерал хмуро посмотрел на Порфирьева: – Капитан, ты зафигачил ему по башке слишком сильно.

– Мы можем рискнуть! – надвинулся на генерала Антон. – Без женщины и ребёнка мы сможем идти быстрее! Мы доберёмся до складов за один переход! Это спасёт им жизнь!

– Когда начался обмен ударами, – генерал равнодушно смотрел на Антона, – моя семья была со мной. Её эвакуировали заранее, как положено. В полном составе: жена, обе дочери, их мужья, три внука, они чуть младше твоих детей. После того как подземный город разнесло в клочья, погибли все, кроме двоих, самых маленьких. Их замуровало под землёй, вплотную к эпицентру одного из взрывов. Я послал туда людей. Десять человек в антирадиационной защите и единственный уцелевший трактор. Они прорывались в эпицентр больше часа, но всё-таки докопались и вытащили моих внуков вместе с трупом их матери. Детей доставили ко мне. Медиков в живых не осталось, и через восемьдесят четыре минуты мои трёхлетние внуки умерли у меня на руках. Ещё через час умерли все те, кого я отправил на их выкапывание. В итоге я потерял двенадцать человек вместо двух.

Генерал сделал паузу и посмотрел на Овечкина с такой ненавистью, что тот невольно отшатнулся.

– А ведь я с самого начала знал, что так будет, – лицо генерала исказила гримаса не то злобы, не то боли. – Дети попали под гамма-излучение, антирада им тоже никто не дал. Они не погибли сразу лишь потому, что оказались дальше всех от эпицентра на какие-то десять метров обрушившейся породы. Но их мать, пока выбиралась туда, где хоть как-то цепляла внутренняя связь, облучилась насмерть. А ведь ей пришлось проползти всего двенадцать метров: шесть туда и столько же обратно. Я всё это понимал, но всё равно отправил людей на смерть. В итоге, когда мы начали выбираться на поверхность, нас не просто было на десять человек меньше, чем могло бы быть. Если б хотя бы некоторые из той десятки сумели дойти досюда, у нас было бы больше бойцов, больше оружия, больше припасов и оборудования, потому что всё это тащат на себе люди. Взрослые и сильные. И мы бы не пили сейчас радиоактивную воду, приготовленную из ядовитого снега, который в полевых условиях полностью не очистить никакой химией.

Генерал вновь замолчал, и его взгляд опустел:

– Ты помнишь лозунг «Всё лучшее – детям!», инженер? Конечно, помнишь! Так вот, это принцип всех времён, кроме одного: кроме такого, как сейчас! Во времена катастрофы, охватившей весь мир, дети не выживают. Это не просто слабое звено. Это обуза, оттягивающая на себя силы и средства. Если погибнут дети, но выживут взрослые, мир ещё может возродиться. Взрослые найдут чистое место или забьются в какой-нибудь вонючий угол, и если не передохнут, то у них ещё могут быть дети. Если повезёт. Но если погибнут взрослые, то дети не выживут. Без взрослых у них нет шансов. Даже сидя в этой палатке, твои жена и сын умрут. От голода, жажды или заражения, когда сдохнут аккумуляторы фильтровентиляционной установки, или их найдут роботы.

– Мы могли бы оставить с ними кого-нибудь! – попытался спорить Антон.

– Уж не тебя ли? – генеральская рука потянулась к кобуре, он вытащил пистолет и направил его Овечкину в голову. – В этой тёплой палаточке? А мы все пойдём подыхать ради твоей семьи, так?

– Я не имел в виду себя! – Антона охватил страх. – Я пойду вместе с вами…

– И вместе с нами подохнешь, – оборвал его генерал. – Потому что без палатки мы умрём на марше. Пройти почти семьдесят километров за семь с половиной часов невозможно. Ты забыл, как мы ползли сюда по этой свалке обломков? За три часа мы прошли тринадцать километров и чуть не выплюнули внутренности! С тех пор за бортом стало ещё холоднее, ещё темнее, а вместе со снегом выпало ещё больше радиоактивного дерьма! Вскоре смертельный фон будет везде, даже в Африке, по которой не стреляли. Так что у предлагаемого тобой суицида только один финал: мы пройдём километров тридцать-сорок, после чего у нас начнётся интоксикация, и нас убьёт радиация. Поэтому слушай внимательно, инженер! Что там тебе сказал капитан? Ему плевать на твою семью? Так вот, он наверняка соврал, потому что вытаскивал вас из города и тратил на вас драгоценный антирад. А мог бы взять трёх баб помоложе, и был бы прав! Но вот мне действительно плевать на твою семью! Хочешь – идёшь с нами и подчиняешься беспрекословно. И я никогда не слышу от тебя даже писка прежде, чем ты получишь команду разговаривать. Не хочешь – забирай жену с ребёнком и проваливай к чёртовой бабушке! А ещё лучше, проваливай вместе с сыном, а жену оставь здесь, вдруг мы доживём до спасения, тогда она кому-нибудь пригодится! Выбирай, или пристрелю на хрен!

Генерал взвёл курок, и Овечкин услышал сухой щелчок постановки оружия на боевой взвод. Он панически закрылся руками и зажмурился, тихо умоляя взбешённого генерала не стрелять.

– Он инженер-механик, – безразличным тоном напомнил Порфирьев, и сжавшийся Антон, открыв наполненные ужасом глаза, заметил, как рука здоровяка словно между делом ложится на пистолет, неизвестно откуда оказавшийся в его распоряжении. – Он ещё понадобится.

– Знаю! – рявкнул генерал, ставя своё оружие на предохранитель. Порфирьевского движения он не заметил, а когда обернулся к капитану, руки того уже лежали на груди. – Поэтому мы его не убьём. Но ты бы знал, как меня достали эти гражданские нытики в мирное время! Жила б страна под ружьём, глядишь, сейчас бы половина выжила! А мы вместо строительства противоядерных убежищ и ракетных шахт под каждым домом, занимались чем? – Он вновь посмотрел на Овечкина: – Сокращали воинскую повинность и ужимали военный бюджет, зато строили вам, сетевым выблюдкам, парки с ажурными тротуарчиками, развязочки для личных машинок, всевозможный шлак для развлечений и вылизывали задницу вашему долбаному интернету! Лишь бы стадо было довольно и не драпало за рубеж ради хорошей жизни! Выгляни из палатки, инженер! Вот он, результат! У тебя есть тридцать секунд, чтобы сделать выбор! Иначе вместо тебя я пристрелю твоего щенка, и раздражитель исчезнет сам собой! Время пошло!

– Я… – Антон судорожно сглотнул, опуская руки и выпрямляясь.

– Что «ты»?! – зарычал на него генерал, но снова закашлялся и сплюнул кровью.

– Согласен на все ваши условия… – тихо произнёс Овечкин. – Только спасите мою семью…

– Ты что, совсем тупой?! – генерал сверкнул карими глазами, от воспаления кажущимися красными, словно у зомби. – Я какого хрена тут распинаюсь?! Дети, сколько бы их нам ни попалось на пути, обеспечиваются в последнюю очередь, ты понял?! Если мы сумеем выжить и добраться до безопасного места, дети вновь будут иметь максимальный приоритет! Но до тех пор всё будет подчинено выживанию! Вот и все условия! Это ты понял?!

– Да, – поспешно согласился Антон. – Я всё понял и со всем согласен…

– Тогда флягу подобрал и пошёл вон! В свой угол! – генерал убрал пистолет в кобуру и улёгся на лежанку, забывая об Антоне. Проснувшиеся от его криков солдаты проводили Овечкина усталыми взглядами, но никто не демонстрировал злобы или агрессии, ослабевшие люди с безразличием закрывали глаза и вновь погружались в сон. Антон уселся рядом с женой, молча взял её за руку, и его глаза застыли на завёрнутом в грязный брезент трупе дочурки.

День седьмой

Лежащий рядом человек зашёлся в натужном кашле и нетвёрдым движением протянул руку:

– Доктор… помогите…

В слабых отсветах догорающего костра его покрытое кровавыми язвами лицо с полопавшимися сосудами глаз выглядело подобно резиновой маске. Хрип умирающего человека вновь сменился режущим кашлем, и рука больного бессильно упала на заляпанный грязью мрамор.

– Сейчас… – фельдшер с трудом поднялся на четвереньки, нащупывая стоящий возле костра пластиковый электрический чайник с вырванной крышкой, использующийся для растопки льда. – Дышите… спокойно… Я сделаю компресс… Вам станет легче…

Фельдшера скрутило рвотными судорогами, но желудок давно был пуст, и несколько секунд он хрипел и кряхтел, исторгая из себя редкие капли кровавой слизи. Наконец, ему удалось отдышаться, и фельдшер нашарил лежащую рядом тряпку. Он смочил тряпку водой из чайника и положил её на лоб умирающему. Это не спасёт больного, и никак не облегчит его страдания, но, может быть, хоть немного успокоит в его последние часы. Фельдшер обвёл мутным взглядом поражённых язвами глаз станцию, но из-за застилающей взор пелены не смог разобрать ничего, кроме неярких пятен догорающих костров. Есть ли возле них кто-то живой, он не понял, и вновь опустился на пол, принимая лежачее положение.

Станция превратилась в кладбище несколько часов назад, но фельдшер искренне жалел, что не ушёл позавчера с Порфирьевым или с командами активистов. Так бы уже умер где-нибудь в развалинах, и ему не пришлось быть свидетелем творившегося здесь жуткого кошмара. Три с лишним тысячи человек умирали медленно и мучительно. Сначала из-за обилия разожжённых костров станцию очень быстро затянуло угарным дымом, который не успевал выходить через распахнутые гермоворота. Дети и родители, обитавшие в вагонах, получили отравление первыми. Многие взрослые, пытаясь выбраться, теряли сознание прямо на ходу, роняя детей и падая. Кто-то запоздало пытался тушить костры, кто-то пытался выбегать на эскалатор в надежде найти глоток воздуха, но там дыма было ещё больше, и люди умирали, корчась на резиновых ступенях. Какая-то часть обитателей спрыгнула с платформы на залитые льдом пути, оказываясь ниже уровня задымления. Там ещё было чем дышать, и это спасло какую-то часть несчастных, в том числе фельдшера.

На холодном льду пришлось пролежать несколько часов, пока костры окончательно не прогорели, и концентрация дыма позволила не умереть от удушья. Кашляющие и задыхающиеся люди сильно замёрзли, у детей началась лихорадка, позже температура начала подскакивать у взрослых. Без света костров в ход вновь пошли фонарики коммуникаторов, но ослабевшие люди часто поскальзывались на льду и падали. Несколько тучных женщин получили переломы конечностей, пожилой полный мужчина упал с платформы на лёд путей и сломал ключицу. Фельдшер метался между всеми, пытаясь оказывать помощь, но был не в силах что-либо сделать. Ни медикаментов, ни перевязочного материала, не из чего даже сделать шину. Он как мог фиксировал поломанные конечности и больше убеждал людей в том, что помог, нежели помогал.

К тому моменту, когда дышать на станции стало легче, температура упала до минус двенадцати, и люди начали терять сознание от переохлаждения. Большинство из них так и остались лежать в темноте, и их беспамятство перешло в смерть. Выживших осталось несколько десятков, они собрали остатки топлива и вновь разожгли костры. На этот раз костры вынесли за гермоворота, к подножию мёртвых эскалаторов. Огонь запылал, дым пошёл вверх, и поначалу дышать было чем. Но места возле костров на всех не хватило, и очень быстро за возможность отогреться вспыхнула драка. В ход пошли ножи, хлынула кровь, в ушах у фельдшера звенели крики ярости и боли… Он ушёл вглубь платформы, спотыкаясь о мертвые тела, но зайти в заполненные обезображенными агонией трупами вагоны не решился. Поэтому просто сел где-то под одной из декоративных станционных арок, сжался в комок и закрыл глаза.

Там его нашли активисты через час или полтора. Он ещё не успел умереть от переохлаждения, но сознание уже плыло куда-то, скованное ледяной анестезией. Его оттащили к костру, напоили кипятком и отогрели. Оказалось, что поножовщина завершилась победой сильных над слабыми. Слабые или ушли, подобно фельдшеру, замерзать заживо вглубь станции, или остались сидеть вдали от костра, надеясь хоть на малую толику тепла. Несколько более решительных сумели выхватить из костра пару горящих головешек и скрылись где-то в тоннелях. Если головешки не погаснут, они разожгут там свои костры. И погибнут от отравления угарными газами прежде, чем эти костры догорят. Что произошло с ними потом, фельдшер так и не узнал, из тоннелей никто не вернулся. Те же, кто вышел победителями из схваток за огонь, попытались приготовить пищу. В приспособленном под склад вагоне ещё оставались какие-то продукты, но воды больше не было, и потому было решено нарубить и растопить льда, для чего из покрывающего пути ледяного панциря ножами выдолбили несколько ледяных кусков.

Но после приёма наскоро приготовленной пищи у людей началась рвота, многих бросило в жар. Кто-то решил, что это из-за того, что растопленная вода пришла снизу, с технического уровня, где затоплены трупы, и это послужило причиной отравления. Люди вспомнили о фельдшере и отправились его искать. Так он лишился возможности умереть, увидев лишь часть кошмара. Придя в себя, фельдшер попытался оказать людям помощь, но вскоре понял, что отравление не основная причина трагедии. Может, что-то действительно попало в воду из могильника, но это уже неважно. У окружающих стали проявляться признаки радиоактивного поражения, и фельдшер осознал, что настал финал их злоключений. Почему-то ему оказалось суждено стать свидетелем этого финала до самого конца, и едва ли не каждый из умирающих в мучениях людей прошёл через его руки. Кровавые раны от недавней поножовщины, кровавые язвы от радиационного поражения, кровавая рвота, кровавый надсадный кашель, хриплое сипение умоляющих о помощи голосов – всё смешалось для него в один мрачный чудовищный кошмар, утопающий в удушливой вони вновь заполняющего станцию дыма.

Ноги уже не держали фельдшера, и он ползал по усеянному стонущими и хрипящими умирающими людьми полу на четвереньках, делая что-то автоматически, словно робот, и уже не понимая, что именно. Какая разница… ему не спасти никого, поэтому он будет создавать у умирающих хотя бы иллюзию помощи. В надежде, что хотя бы кому-то эта иллюзия облегчит мучения. Сколько так продолжалось, фельдшер не помнил. Двадцать минут или двадцать часов – затуманенное монотонной болью сознание прояснялось только тогда, когда тело пронзало острой болью, вызванной судорогами кровавой рвоты. В какой-то момент дышать стало нечем, и боль в носоглотке, ядовитой спицей отдающая в пылающие огнём лёгкие, заполнила его сознание целиком. Фельдшер собрал последние крохи сил, поднялся на четвереньки и пополз вверх по мёртвому эскалатору. Первый десяток засыпанных грязью ступеней дались ему очень тяжело, потом карабкаться стало легче.

Неожиданно он ощутил, что больше не чувствует усталости, и тучное рыхлое тело стало лёгким, словно ему вновь было двенадцать, как тогда, в детстве, когда он единственный раз гостил у деда в глухой уральской деревушке. Дед рассказывал, что некогда в деревне было триста дворов с лишком, но было это при царе Горохе, а сейчас осталось всего четыре дома, да и те не развалились только потому, что признаны каким-то там комитетом какими-то там объектами культурного наследия. Двенадцатилетнему городскому мальчишке всё это было до лампочки. Скорость интернета в деревне была отвратительная, и отдых ему не понравился. Ездить к деду ещё он категорически и наотрез отказался, и с тех пор ни разу там не был и никогда не вспоминал ни о деревне, ни об упёртом деде. Странно, что давно забытое ощущение всплыло в его сознании именно сейчас… Фельдшер долго карабкался по бесконечной лестнице, потом полз по норе, пробитой в нагромождении обломков, но всё-таки выбрался на поверхность. Вокруг было темно, с забитых пылью небес густым потоком шёл серо-чёрный снег, и не было видно ничего, кроме теряющихся в грязном сумраке россыпей урбанистических обломков. Зато тепло и есть чем дышать. После удушливой станционной вони и вгрызающегося в конечности холода здесь, на улице, было очень комфортно. Фельдшер отыскал на бугристой мешанине руин более-менее ровную поверхность, улёгся на спину и с удовлетворением закрыл глаза, вяло укоряя себя за то, что не догадался выползти сюда раньше.

* * *

До самого выхода Антон просидел возле трупа дочурки, не проронив ни слова. Он не притронулся к еде и проигнорировал флягу с водой, которую Дилара попыталась поднести к его губам. Давиду действительно стало лучше, он выспался и выглядел нормально, необходимость заботы о ребёнке вывела из ступора жену, но сам Овечкин зашевелился только тогда, когда все начали собираться в путь. Он взял протянутые Порфирьевым капсулу антирада и гермошлем, принял препарат и загерметизировался. Затем поднял свёрток с телом Амины и покинул палатку. Пока военные сворачивали базу, он отошёл от всех на несколько шагов и руками разрыл в заснеженных грязью обломках небольшую ямку. Овечкин осторожно уложил туда детский трупик и принялся закладывать его обломками. Сложив подобие надгробия, он попытался сделать погребальный крест, но не смог найти ничего подходящего. Пришлось оставить всё так, как есть, и несколько минут Антон стоял перед холмиком, глядя, как нехитрую могилку засыпает грязно-серыми хлопьями снегопада.

Потом за ним явился Порфирьев и отвел к остальным. Амбал поставил Антона возле жены и велел беречь аккумуляторы, заряд которых опустился ниже половины ёмкости. К тому времени база была свёрнута, оборудование и припасы распределены между людьми, и Антон увидел валяющуюся на месте бывшей стоянки пару штурмовых комплектов. Он огляделся и понял, что из шести комплектов военные взяли с собой только четыре, видимо, старались экономить оставшийся запас энергии. Без усилителей конечностей тащить по бездорожью двухсоткилограммовый ящик со спецпалаткой будет невозможно.

Идти было трудно. Грязный снегопад не прекращался, и всё вокруг было засыпано толстым слоем серо-бурой грязи, ветер то налетал, то сменялся штилем, то вновь бил в грудь свирепыми порывами. Доходящие до середины голени сугробы скрывали обломки и рытвины, видимость не превышала трёх шагов, термометр показывал минус пятнадцать. Те, у кого не было скафандров, начали мёрзнуть и старались идти быстрее, чтобы согревать себя движением. Маленький Давид не успевал за ними, и Антон усадил сына себе на плечи. Из-за этого Овечкин быстро выдохся, а оставшийся без двигательной активности Давид стал замерзать, и ему приходилось периодически идти самостоятельно, и скорость отряда падала. В эфир сразу же выходил Порфирьев, сообщая, что при такой скорости отряд не сможет достичь складов «Росрезерва» за два перехода, и все ускорялись, сипя хриплым дыханием.

Жажда выжить гнала людей вперёд, и за семь часов привал был объявлен лишь однажды, когда отыскивающий дорогу Порфирьев сообщил в эфире, что ему нужно несколько минут, чтобы найди обход вокруг встретившейся на пути массивной груды обломков. За весь путь Овечкин ни разу не увидел ничего, что могло бы напоминать дома или строения, вокруг простиралась всё та же засыпанная снежной грязью свалка, лишь её высота с нескольких метров упала до нескольких десятков сантиметров. По торчащим из грязно-бурого снега обугленным древесным обломкам и выкорчеванным обгорелым пням можно было сделать вывод, что раньше на этом месте был лес, если только всё это не принесло взрывными волнами и ураганами откуда-то ещё.

К утру впившаяся в каждую клетку тела усталость выдавила из сознания все мысли, и Антон уже не думал ни об умершей дочурке, ни о собственных шансах. Он просто пробирался куда-то сквозь грязную снего-пылевую взвесь, поддерживая за руку жену и тяжело дыша, и не сводил глаз либо с сына, которого нёс на себе то один, то другой член отряда, либо с ползущей под ногами тропы. Как Порфирьев бессменно идёт впереди всех и пробивает дорогу, было непонятно, да и безразлично. Надо идти, пока есть куда, и дышать, пока пылающие огнём легкие ещё могут делать вдох. Семь часов пути слились в одну нескончаемую молчаливую пытку, и Овечкин не сразу понял, что остановившийся отряд слишком долго не продолжает движения. Оказалось, что время уже почти десять, незначительное просветление вокруг является дневным светом, действие антирада близко к завершению, и военные разворачивают базу.

День восьмой

В тусклом свете аварийного освещения приборные панели отбрасывали длинные тени, из-за чего накренившийся пол казался наклонённым сильнее, чем на самом деле. Командир стратегического ракетоносца, привычно придерживаясь за мёртвое оборудование, пробирался в седьмой отсек по пустым корабельным коридорам. Выгоревшие отсеки были покрыты густым слоем копоти, сначала размешанной морской водой, а позже застывшей везде грязной коркой. Здесь бушевал пожар такой силы, что многое не просто выгорело полностью. В некоторых местах оплавился даже металл. Система пожаротушения не сработала ни разу, огонь погас оттого, что отсеки залило забортной водой целиком, и загадка того, куда и каким образом эта вода делась потом, так и осталась загадкой. Командир крейсера был опытным подводником, он провёл в море добрый десяток лет и прекрасно понимал, что по всем законам лодку должно было разломить на части. Но этого почему-то не произошло. Более того, почти развалившийся крейсер сумел пережить удар мощнейшего шторма.

Штормовой вал едва не добил полумёртвую лодку, но крейсер снова каким-то чудом выдержал. Все системы вновь отказали, и в первые минуты все были уверены, что на этот раз ракетоносец идёт ко дну. Всё, что осталось от БЧ-5, во главе с Ритайлиным пыталось реанимировать систему продувания балласта или хотя бы оживить аварийное питание, чтобы предотвратить забор воды в балластные цистерны. Как это им удалось, в точности не поняли даже они сами, но аварийное питание заработало. Правда, из остальных систем не запустилось почти ничего, крейсер оказался неуправляем и застыл посреди водной толщи на глубине порядка двухсот метров, точнее определить не удалось. Повреждения, полученные лодкой в момент вражеской атаки, никуда не делись, и крейсер вновь висел с теми же креном и дифферентом на нос, из-за чего ходить по покатому полу можно было только помогая себе руками. Из хорошего было то, что на этот раз не вырубились системы жизнеобеспечения и на лодке имелся воздух, питьевая вода и горячее питание.

Среди спасённых норвежцев случайных людей не оказалось, все были либо моряками, либо учёными, нашёлся даже судовой врач. Врачу отдали на откуп пост медицинской помощи, моряки поступили в распоряжение подводников, из учёных командир крейсера сформировал пару вспомогательных команд. Быстро выяснилось, что починить на лодке ещё что-либо невозможно. С тех пор крейсер, как в прошлый раз, безвольно висит под наклоном в океанской толще, и воды тащат его куда-то. Разве что теперь подлодку не покручивает вокруг своей оси то туда, то сюда, как раньше. И это уже большой плюс. Поначалу норвежцы здорово испугались, осознав, что рано или поздно крейсер разобьётся о подводные скалы или береговой шельф. Но со временем человек привыкает ко всему, даже к ожиданию ежесекундной смерти. Нервное напряжение понизилось, и командир ракетоносца озадачил всех работой, чтобы не сидели наедине с деструктивными мыслями.

Крейсер осмотрели, собрали тела погибших и сложили их в первом отсеке, отсек задраили. Доктор оказался опытным специалистом и быстро поставил на ноги раненых и пострадавших. Биорегенератор на ПМП[4] вышел из строя в момент ядерного удара, но это ему не помешало. Док заявил, что все, кто мог погибнуть, уже погибли, остальных же он намерен спасти, несмотря на дальнейшие перспективы подводного крейсера. За прошедшие шесть суток капитану стало значительно легче, головокружения прошли, головных болей и тошноты не ощущалось третий день. Поэтому капитан первого ранга ежедневно проводил обход личного состава и беседовал с людьми. Норвежцев это успокаивало, подводникам прибавляло уверенности в себе. Каждый был уверен, что Ритайлин сумеет реанимировать систему продувки балласта и лодка обязательно всплывёт. Сам капитан-лейтенант с оставшимися подчинёнными бился над этой задачей круглосуточно, но шансов не было. Однако сдаваться подводники не собирались, и каждый день после завершения обхода капитан крейсера пробирался к ремонтной группе Ритайлина, чтобы поддержать механиков добрым словом.

– У вас странная фамилия, Александр, – молодой женский голос, говорящий на английском со скандинавским акцентом, тихо донёсся из-за очередного закопчённого люка, и капитан первого ранга направился туда. – Ри-тай-лин! Разве это русская фамилия?

Командир ракетоносца улыбнулся. Мисс, или фрекен, как там правильно, Эрика Ольсен, двадцать четыре года, биолог, светлоглазая блондинка с неожиданно приятным личиком, чего от скандинавов с их довольно грубыми чертами лица ожидаешь не часто. Четвёртые сутки хлопочет вокруг нашего командира БЧ-5 в качестве добровольца. Носит обед всей его группе, стоически преодолевая трудности хождения по накрененным палубам, и даже пытается чем-то помогать. Но без соответствующей квалификации помощница больше мешалась, и в итоге ей приказали ничего не трогать. Капитан первого ранга заглянул в заклинивший в распахнутом положении деформированный люк. Худенькая мисс Ольсен была почти не видна среди разобранных механизмов, в которых копался чумазый от сажи Ритайлин.

– Это давняя история, – командир БЧ-5 сосредоточенно возился с одним из узлов системы продувки балласта, пытаясь вручную починить оборудование, одного взгляда на которое было достаточно, чтобы понять, что оно подлежит замене. – Наша родовая легенда. Почти сто семьдесят лет назад мой предок попал в детский дом в возрасте четырёх лет. Дело было в Таллине, тогда шла Вторая мировая война, никаких данных о его родителях найти не удалось. Ребёнка надо было как-то записывать в метрики, и кто-то из воспитателей дал ему фамилию «Риталлин», то есть «Родом Из Таллина», тогда аббревиатуры были в моде…

Капитан-лейтенант замолчал, с натугой затягивая какой-то узел динамометрическим ключом, сверился с показателем индикатора и продолжил:

– Ребёнок подрос и поступил в Нахимовское училище, он хотел стать офицером-подводником. Там в канцелярии при оформлении документов произошёл казус. В те давние годы документы оформлялись письменно, чернильными перьями. Писарь допустил кляксу, она размазалась, но никто этого не заметил. Документы пошли по инстанциям, и кто-то из тамошних бюрократов истолковал запачканную кляксой первую букву «л» как «й». С тех пор предок стал Ритайлин. С него началась наша династия русских офицеров-подводников. Вот так всё и произошло.

– Интригующе! – с улыбкой оценила норвежка. – Я тоже являюсь представителем морской династии! В детстве я почему-то побаивалась моря, и отец всегда говорил, что мы ведём род от древних воинов-викингов, море – наша стихия, и древние боги хранят нас в походах. В результате я стала морским биологом. Это не совсем моряк, но с океаном связано напрямую…

Она осеклась, замечая входящего командира крейсера, и Ритайлин попытался вылезти из внутренностей ремонтируемого агрегата, чтобы принять строевую стойку.

– Вольно! – капитан первого ранга махнул рукой и произнёс по-русски: – Сейчас не до формальностей. Есть сдвиги?

– Бесполезно, – Ритайлин недовольно поморщился. – Мы всё перепробовали трижды. Я вообще не понимаю, как при таких внутренних повреждениях лодка не развалилась на куски в первую же секунду после ядерного удара. Тут металл в узлы скрутило, такое не починить. У меня уже галлюцинации из-за этих железок начались, какие-то громадные человеки с кроваво-красными лучами вместо глаз чудятся за спиной…

Что-то громко хлопнуло, отзываясь металлическим лязгом и прерывая его на полуслове, из недр полуразобранного агрегата хлынул фонтан мелких, словно пыль, водяных капель, обдавая всех присутствующих, и капитан-лейтенант изумлённо уставился на бьющую под давлением жидкость.

– Оно заработало! – выпалил он. – Заработало! – Ритайлин промчался мимо командира ракетоносца и выскочил в закопчённый люк. – Все сюда! Система заработала! Начинаем проверку!

Спустя полчаса подводный крейсер начал всплытие и оказался в надводном положении. Перископ был разбит ещё в первый день термоядерной катастрофы, поэтому командир крейсера приказал открыть верхний люк и решил лично осмотреть море с мостика при помощи бинокля. Всем, кто не был задействован на вахте, разрешили выйти на верхнюю палубу, и люди потянулись на воздух. Капитан первого ранга убедился, что гражданские соблюдают технику безопасности и никто не свалится с верхней палубы в воду, после чего поднёс к глазам морской бинокль. В первую секунду он подумал, что окуляры бинокля запачкались пылью, но быстро понял, что пыль тут ни при чём. На подернутом пылевой завесой горизонте слабо виднелись очертания суши.

– Земля! – Командир ракетоносца схватил за локоть вахтенного матроса: – Командира БЧ-5 сюда!

До суши добирались почти два часа. Сначала умер гребной вал, и идти пришлось по инерции, потом крейсер сел на мель, и оставшееся расстояние преодолевали на аварийных плотиках. Плотов уцелело всего четыре, на всех их не хватило, поэтому пришлось сделать несколько рейсов, чтобы перевезти личный состав и необходимый для выживания груз.

– Где это мы? – Ритайлин взял автомат на изготовку и с подозрением вглядывался в сторону виднеющегося среди невысокой тропической растительности маленького посёлка. – Пальмы какие-то… Нас выбросило в Калифорнию? Мы на территории противника!

– Для Калифорнии здесь как-то слишком спокойно, – командир крейсера оглядывал пыльный горизонт. – Следов ядерных взрывов не видно и пыли совсем мало. Идём в посёлок, там разберёмся.

Судовой врач-норвежец вызвался сходить в поселение на разведку, заявив, что это позволит избежать ненужных эксцессов. Группа из пяти невооруженных человек ушла к посёлку, но вскоре вернулась ни с чем.

– Мы в Австралии, – ошарашил всех судовой врач. – Посёлок пуст. Мы слышали объявление из радиоприёмника в магазине, это запись, она повторяется постоянно. Правительство призывает граждан покинуть береговую линию и двигаться в пункты эвакуации, срочно организованные в центре материка.

– Нам туда нельзя, – скривился капитан первого ранга. – Мы для них враги.

– Совершенно необязательно! – заявил военврач. – Мы не можем бросить на произвол судьбы тех, кто спас нас от верной смерти! Мы скажем, что вы наши соотечественники, экипаж научного судна! Нас выбросило на мель в прибрежных водах, и мы чудом уцелели! Вряд ли кто-нибудь будет устраивать серьёзную проверку в первые же минуты, а дальше нам всё станет ясно. Господа офицеры, убедительно прошу вас не отказываться!

– Терять нам нечего, – пожал плечами командир ракетоносца. – Можно и рискнуть. Мнения?

Он окинул взглядом своих уцелевших подводников. После того как их в слепом беспомощном положении протащило под водой двенадцать тысяч километров и не разбило о скалы, мели и шторма, секретный рейд по враждебной территории никого не испугал.

– Рискнём, – ответил за всех Ритайлин. – Тут от нас хотя бы что-то зависит. Вот бы ещё транспортом обзавестись и узнать, куда ехать.

– В посёлке мы видели школьный автобус, – сообщил судовой врач. – Он оборудован навигатором, но, к сожалению, завести его нам не удалось. Вероятно, он сломан.

– Починим, – улыбнулся командир БЧ-5. – Школьный автобус – с закрытыми глазами!

* * *

Разница между обычной интоксикацией и интоксикацией передозировки ощущалась существенно. Пережить обычные мучения Антону удалось быстрее, разве только его стал преследовать сухой кашель. Но это происходило не часто, и Антон попытался облегчить страдания жене и сыну. Без медикаментов и врачебной помощи все его усилия сводились к укладке на пылающие жаром лбы холодных компрессов и смачиванию потрескавшихся губ воняющей химией водой. Но хотя бы так, всё же лучше, чем ничего… Этот приступ сын перенёс легче, все остальные тоже, лишь генералу и Петровичу стало хуже. Генерал всё чаще кашлял кровью, а старый техник долго не приходил в сознание, а когда очнулся, несколько часов не мог встать на ноги. После того как все отоспались и восстановились, оказалось, что продуктов у отряда осталось на два приёма пищи, и генерал принял решение за предстоящие сутки устроить кормёжку только один раз, за пару часов до выхода. Сутки прошли в лежачем положении, ноющая боль в мышцах стихла, и следующий переход начался легче предыдущего.

В остальном ничего не изменилось. Всё такой же холод, сумрак и сплошная пылевая взвесь от земли до неба, поглотившая засыпанные грязным снегом россыпи обломков. Разве только снегопад прекратился, и видимость улучшилась. Полдень посреди ядерной ночи отличался от полуночи лишним десятком шагов просматривающейся дистанции. Антон брёл следом за парой активистов, машинально перешагивая крупные обломки, и пытался понять, что стало с планетой. С момента катастрофы прошла неделя, но буйство ураганов и сильных ветров, терзающих землю ежечасно, разогнало пылевую завесу лишь едва. Значит, океаны пыли, упирающиеся в небо, есть не только в Москве. С учётом постоянного падения температуры приходилось признать, что генерал, скорее всего, прав. Так сейчас везде, и вскоре пылевая завеса распространится по всей планете, даже там, где не взрывались термоядерные заряды. А это означает ядерную зиму на многие годы… И, если «Подземстрой-1» окажется разрушен, их ждёт неминуемая смерть. Впрочем, обречены оказались все. И те, кого ядерные удары застали на улице или в собственных квартирах, и те, кто спустился в метро, и те, кому посчастливилось урвать место в бомбоубежищах. Как выяснилось, не уцелели даже сильные мира сего и их приближённые, заранее укрывшиеся в специализированных секретных бункерах и городах… Антон поймал себя на мысли, что последний факт доставляет ему неприкрытое злорадное удовлетворение.

Спустя четыре часа непрерывного карабканья по грязным обломкам люди сильно устали, но Порфирьев не стал объявлять привал. Он сказал, что до складов осталось километров десять и их лучше пройти как можно быстрее, чтобы иметь запас времени. Который наверняка пригодится там, на месте. Спорить никто не стал. Аккумуляторы были на последнем издыхании, наземные постройки складов наверняка разрушены, и в том, что внутрь придётся прокапываться, никто не сомневался. Все молча продолжили движение, лишь маленький Давид выбился из сил, и его опять начали нести на плечах поочерёдно. К складам вышли ровно через два часа, но дальше всё обернулось неожиданным образом. Порфирьев остановил отряд, объявил полную боевую готовность и исчез в пылевом полусумраке. Вернулся он через полчаса, и офицерский состав собрался на совет.

– Здесь кто-то уже побывал, – Порфирьев не стал делать из своего доклада секрета, и его грубый голос рычал среди шипения помех. – Несколько дней назад. Серьёзный отряд, с техникой. Грейдер у них точно был. Пришли оттуда, – он указал на юго-восток. – Здесь, на поверхности, ничего не осталось, но склады подземные, похоже, частично обрушились, но точно не полностью. Они разгребли развалины и прорылись внутрь.

– На том направлении имеется несколько стратегических объектов глубокого заложения, – произнёс генерал. – Ближайший из них – это командный пункт-дублёр, запасной КП РВСН в районе Звёздного Городка. Но вряд ли это они. Если нас разнесли в клочья, то их должны были уничтожить ещё раньше. И такой техники в их распоряжении нет. Может, танкисты… Но как они пережили бомбардировку… Они ещё там?

– Нет, – прорычал Порфирьев. – Они вскрыли склады, что-то оттуда забрали, перегородили вход бетонными блоками и ушли в сторону Владимира. Но внутри кто-то есть. Какие-то другие люди приходили сюда после них, но до нас. Они не смогли отодвинуть блоки и попытались попасть внутрь через проломы, образовавшиеся на поверхности. Я видел привязанные верёвки. Не уверен, что они ещё живы.

– Бери людей и осмотри вход, – приказал генерал. – Мы должны попасть внутрь!

Вход в склады представлял собой здоровенную яму с одним пологим склоном, зияющую посреди ставшего привычным месива обломков. Похоже, до катастрофы здесь размещалась обширная инфраструктура с подъездными путями автомобильного и железнодорожного транспорта, ангарами, офисами, погрузочными площадками и множеством прочих необходимых строений. Ядерная дробилка размолотила всё это в груду раздробленного хлама, и как минимум один из нанесённых по складам ударов был контактным. Кратер от взрыва частично засыпало потоками обломков и последующими радиоактивными снегопадами, но сам удар размозжил только часть подземных хранилищ. Те, кто пришёл сюда с техникой несколько дней назад, пробили грейдером дорогу через груды обломков и откопали вход. Уходя, они закрыли внутренние ворота и подперли их несколькими массивными обломками бетонных балок. Балки удалось убрать, потратив на это остатки ресурса аккумуляторов усилителей конечностей, и военные остались без штурмовых комплектов. Однако внутрь складов отряд всё же проник.

Радиоактивный фон внутри подземных хранилищ был ниже, чем на поверхности, но всё равно оставался опасным, и генерал приказал развернуть базу прямо посредине ближайшего полупустого помещения, оказавшегося консервационным ангаром. Пока активисты при помощи двух бойцов разворачивали базу, остальные военные ушли на разведку складов. Вернулись они минут за десять до начала интоксикации, и Порфирьев обрисовал положение дел.

– Склады сильно разрушены, половина хранилищ обвалилась или засыпана. Если там что-то уцелело, то без тяжёлой техники туда не прокопаться. Те, кто пытался спускаться по верёвкам через проломы, попали в обвалившуюся часть складов. Выбрались они оттуда или нет, я не знаю. Что они там нашли, если вообще нашли, непонятно. Герметичность остальных помещений нарушена, радиоактивная пыль поступает сюда с поверхности вместе с воздухом. Везде полно трещин, я видел несколько сильных сквозняков, под которыми лежат сугробы в метр высотой. Опасный уровень радиации, без антирада нельзя.

– Внутри палатки безопасно, – перебил его генерал. – Если бы не радиоактивная грязь, которую мы натаскали, можно было бы даже снять скафандры. Суммарно палатка плюс хранилище экранирует ионизирующее излучение почти полностью. Вы нашли транспорт и продовольствие?

– Те, кто здесь побывал, забрали всю спасательную технику, – Порфирьев поморщился. – Раз они ушли в сторону Владимира, то, думаю, они в «Подземстрой» двинули. Направление то же. Сюда они приходили за техникой и продуктами. Кто-то из персонала к тому времени был ещё жив, ворота не взломаны, им открыли изнутри. Из ангаров уцелел только этот. Здесь осталось несколько колёсных грузовиков, но по развалинам они далеко не уйдут. С продуктами проще, мы нашли хранилища с консервами и крупами. От них немного фонит, но, думаю, в основном это пыль на упаковке. В общем, их там полно, и есть можно, если больше нечего. Ещё мы нашли хранилище противорадиационного снаряжения.

– Там есть детские скафандры? – вскинулась Дилара.

– Нет, – покачал головой Порфирьев. – Хранилище небольшое, видимо, только для персонала. Его выпотрошили подчистую. Вынесли всё, кроме одного ящика с антирадом. Его уронили в процессе разгрузки, он разбился, упаковки с препаратом разлетелись, собирать никто не стал. Видимо, им хватило остального. Мы подобрали всё, что не высыпалось из ящика, остальное я брать не решился. Антирадиационных скафандров нет, всё забрали. Есть десяток старых эмчээсовских, точно таких же, как ваши из метро.

– Зато они новые, с полным зарядом и запасными фильтрами! – заявил пожарный. – Мы можем одеть всех, кто без скафандров, остальным заменим фильтры и аккумуляторы! Антону нужно скафандр поменять, пока он без лёгких не остался!

– На кой нам скафандры, – генерал закашлялся, – если с транспортом полный провал?

– Не полный, – прокряхтел Петрович, заходясь в кашле следом за генералом. – Тут меж грузовиков есть армейский вездеход на воздушной подушке. Старый, я на таком работал, ещё когда служил. Он на пятнадцать человек рассчитан, нас девятнадцать, но, думаю, вытянет, если небыстро.

– Не рабочий он, – Порфирьев недовольно выдохнул. – Я пробовал, не заводится. Если б заводился, то его бы тоже забрали.

– Ну, это он у тебя не заводится, – заявил старый техник. – А как у меня – так это мы ещё посмотрим! Лишь бы аккумуляторов хватило. На одном заряде с таким перегрузом полтыщи километров не пройдем… Эти, которые до нас тут были, аккумуляторы с грузовиков сняли?

– Не сняли, – ответил здоровяк. – И это странно.

– Тут наверняка имелись запасные, заранее приготовленные к погрузке, – предположил генерал. – Не было смысла возиться с демонтажем и терять время. Они тоже были под антирадом, тут каждая минута дорога.

– Или они планировали вернуться, – Порфирьев на мгновение задумался. – Поэтому не стали разукомплектовывать вездеход и грузовики, и входные ворота подпёрли. Чтобы посторонние не проникли. Окрестные жители стопроцентно в курсе, что здесь склады «Росрезерва». Если кто-то выжил, то первым делом попытался добраться досюда. Отсюда и верёвки там, наверху, у проломов.

– Догадки будем строить потом, – подвел итог генерал. – В первую очередь необходимо понять, есть у нас транспорт или нет.

– Если не помру от интоксикации на этот раз, то к вечеру поймём, – Петрович натужно откашлялся и с кряхтеньем улёгся на обрезиненный пол спецпалатки. – Хреново мне становится…

Все последовали его примеру, и Антон присоединился к Диларе, молчаливо готовящей для Давида нехитрую лежанку из чего придётся. С момента смерти дочери жена не произнесла и десятка фраз, все они адресовались сыну. Овечкин пробовал с ней поговорить, но Дилара не отвечала на вопросы и словно не слышала слов. Вскоре у Давида началась интоксикация, и жена, как могла, пыталась облегчить его страдания, беззвучно обливаясь слезами. Антон старался помочь, но Дилара дёргаными жестами не подпускала его к сыну. Но спустя пять минут её саму скрутило интоксикацией, и Овечкин заботился о них обоих. За этим занятием его застал приступ, и всё утонуло в испепеляющем голову жаре и жестоких судорогах.

День девятый

Медленно проворачивающийся перископ показывал вокруг целину из грязно-бурого снега, покрывающую устланные обломками леса окрестности полуметровым слоем. Частые ураганные ветра отутюжили снежную грязь, замуровав неровности, и местность вокруг казалось ровной, словно чумазая тундра. За прошедшие дни концентрация пыли в воздухе сильно возросла, и видимость упала до двух десятков метров от силы, а во время грязно-серых снегопадов ничего не было видно уже в пяти метрах от перископа. Ингеборга на мгновение задержала взгляд там, где последний раз было видно труп убийцы. Три дня назад он выбрался из подвала и побрёл куда-то, сильно шатаясь и волоча за собой по снегу охотничье ружьё. Убийца прошёл метров десять, потом упал в снег и какое-то время вяло шевелился. Потом затих, и с того момента его тело так там и лежит. Его сильно занесло снегом, но окоченевшая рука ещё долго торчала из образовавшегося сугроба. Потом воздух забился пылью ещё сильнее, видимость упала, и больше трупа не видно. Что стало с другими обитателями подвала, было понятно, но думать о подробностях их смерти не хотелось.

Вскоре начался снег, и Ингеборга оставила перископ в покое. Во время снегопада он бесполезен. Если не признавать очевидную истину – при видимости в двадцать метров он бесполезен в принципе. Заметить спасателей не удастся, даже если они уже, прямо сейчас, работают на месте дачного посёлка. Её домик стоял на отшибе, на самой опушке леса, и расстояние до ближайшего коттеджа превышало сотню метров. Вряд ли кто-либо из спасателей будет искать её, даже если увидит изображение домика на карте или схеме посёлка. Никто ведь не знает о существовании самодельного бункера, а от самого домика не осталось и следа. Больше надежд на радиопередатчик. Если будет проводиться спасательная операция, то спасатели должны выходить в эфир… Вот только шансов на то, что она будет, с каждым днём всё меньше. Но если сидеть сложа руки, то их точно никогда не найдут.

– Инга? Ты куда? – сидящая за передатчиком Кристина увидела, как Ингеборга достаёт из шкафа противорадиационный скафандр.

– Хочу выйти на поверхность, – объяснила та. – Надо добраться до посёлка и поставить там какой-нибудь знак. Чтобы спасатели смогли нас найти, если здесь начнётся спасательная операция.

– А если этот знак найдут какие-нибудь негодяи? – из спальни показалась испуганная Светлана.

– Я сделаю табличку, на которой укажу аварийную частоту, – Ингеборга задумалась, из чего можно собрать задуманное. – У спасателей будет рация, они выйдут на связь, и с такого расстояния мы их услышим. И объясним, как нас найти. Если табличку найдут другие, без рации она им ничем не поможет.

– Вдруг у них тоже будет рация?! – ужаснулась Светлана. – Если кто-то дожил до сегодняшнего дня, он должен иметь надёжное снаряжение! Рация у него точно будет!

– Придется рискнуть, – Ингеборга достала маркер и направилась в холодильное помещение. В качестве таблички можно приспособить ящик из-под консервов. – Бункер рассчитан на две недели. Если за это время нас не найдут, мы обречены.

– Можно использовать запасы экономнее! – возразила Кристина. – Меньше тратить воды и пищи!

– Можно, – согласилась Ингеборга. – Но у нас всё равно сядут аккумуляторы. После этого вырубится установка регенерации воздуха и водная скважина. Если бы отец был жив, он попытался бы выставить на поверхности ветряной генератор. Но я сама этого не сделаю. Генератор лежит в разобранном виде, я не умею его собирать, и не знаю, как эксплуатировать. И не факт, что он нам поможет, потому что такими ветрами, как сейчас, его быстро разобьёт.

– Что же нам делать?.. – Светлану вновь стала охватывать паника.

– Не паниковать – это в первую очередь! – решительно заявила Ингеборга. – А во вторую, попытаться что-нибудь предпринять. Для начала я оставлю спасателям сообщение в посёлке. Потом подождем пару дней, заодно подумаем, какие есть варианты. Может, за это время уровень помех упадет, времени после взрывов прошло много, должны же они когда-нибудь пропасть! Нас услышат спасатели, приедут в посёлок, обнаружат табличку, и это всё упростит.

– А если нет? – нервно переспросила Светлана. – Если ничего это не произойдёт? Что тогда?!

– Попробуем добраться до «Подземстроя», – ответила Ингеборга. – Он относительно недалеко от нас, восемьдесят километров всего.

– Столько за один цикл антирада не пройти, – Кристина нервно поджала губы, стараясь не поддаваться охватывающей Светлану панике. – В теории можно попытаться пройти это за два цикла. Пятнадцать часов при средней скорости движения человека пешком в пять километров в час. Это семьдесят пять километров. Можно идти чуть быстрее, но получится ли держать такой темп пятнадцать часов подряд, без остановки, да ещё по таким буеракам?

– Передозировка антирада опасна! – возразила Светлана. – Вы не хуже меня знаете, что после этого нужен биорегенератор!

– Он в «Подземстрое» есть, – произнесла Ингеборга, возвращаясь с пустым картонным ящиком. – Целых три. Если дойдём, есть шанс пройти лечение и отделаться испугом, без тяжёлых последствий.

– Я столько не пройду! – из глаз Светланы потекли слёзы. – Я не спортсменка! Это ты постоянно на своём фитнесе скачешь, а я нормальный человек! Кристина! Скажи ей! Ты ведь тоже не дойдёшь!

– Жить захочешь – сама себе удивишься, – с тяжёлым вздохом заявила Кристина. – Но, Инга, она права. Мы вряд ли дойдём. Ты уверена, что мы не заблудимся по дороге в «Подземстрой»?

– Я не уверена, что не заблужусь по дороге в посёлок, – призналась Ингеборга. – Там ничего не видно! Поэтому и хочу сходить, попробовать, как там можно передвигаться. Заодно оставлю послание спасателям и посмотрю, вдруг где-то осталась какая-нибудь уцелевшая машина. В посёлке было много богатых коттеджей, там хватало дорогих внедорожников. Если повезет и я найду машину, то попытаемся доехать.

– По засыпанному снегом месиву из разбитых деревьев? – возразила Кристина. – Инга, не ходи никуда! Только зря облучишься! Ты же осматривала посёлок в перископ, пока его ещё было видно! Не было там ни фига – ни машин, ни домов! Тебе придётся идти фиг знает куда! Там пыль стеной! Если заблудишься, то погибнешь! А как же мы без тебя?! Мы тут ничем пользоваться не умеем!

– Всё со мной будет хорошо, – успокоила подруг Ингеборга. – У меня хороший скафандр, последняя модель, высшая степень защиты от радиации, папа большие деньги за них отдал. Приму антирад, в сумме получится нормально.

– Какое там «нормально»?! – ужаснулась Светлана. – Мы тут все медики, не только ты! Этого не хватит! Ты всё равно будешь получать облучение! Там слишком опасно!

– Мне пройти метров двести туда, и столько же обратно, – возразила Ингеборга. – Это самое большое двадцать минут. За это время сильно я не облучусь. Больше суточной дозы точно не получу. Больше проблем будет с интоксикацией от антирада.

– И оно тебе нужно? – подхватила Кристина. – Зря гробить здоровье в двадцать лет? Инга, не ходи! Давай подождём ещё несколько дней, если нас не спасут, то пойдём все вместе, хоть не так страшно!

– Да нас попросту не найдут в такой пыли, ты что, не понимаешь? – устало вздохнула Ингеборга. – Никто не знает, что здесь бункер! А от дома даже развалин не осталось! Сюда никто не придет! Я просто дойду до посёлка, оставлю послание прямо на развалинах и вернусь! Двадцать минут – и всё! Лучше помогите это послание составить, пока я одеваться буду.

Этот аргумент оказался убедительным, и через полчаса Ингеборга поднималась по лестнице аварийного выхода с тяжёлой коробкой в руках. На крышке и боках коробки маркером указали аварийную частоту и нанесли просьбу о помощи, внутрь наложили пустых консервных банок, чтобы ящик не унесло ветром. Идти с ним было неудобно, но пройти две сотни метров вполне можно. Ингеборга сглотнула горький привкус антирада и положила руку на рычаг домкрата, собираясь открыть верхний люк. Крышка распахнулась без лишних проблем, и она выбралась наружу.

Там проблемы начались сразу же. Из-за глубокого снега захламленность местности было видно плохо, и Ингеборга споткнулась уже на втором шаге, как только закрыла за собой внешний люк. Ей удалось удержаться на ногах, но коробку она выронила.

– Инга! Что с тобой?! – срывающийся голос Кристины завибрировал в головных телефонах.

– Споткнулась, – Ингеборга подняла коробку. К счастью, та не порвалась и не рассыпалась. – Всё в порядке! – Она помахала рукой глядящему на неё раструбу перископа. – Я пошла дальше! Поддерживайте со мной связь, как договаривались, раз в минуту.

– О'кей, – подтвердила Кристина. – Мы за тобой приглядываем. Света глаз с тебя не спускает!

– Это радует, – Ингеборга осторожно нащупала ногой поверхность под снегом и сделала шаг.

Идти через полуметровый снег оказалось очень тяжело. Глубокие сугробы замедляли и утомляли сами по себе, а скрытые под ними обломки деревьев были видны далеко не всегда. Тут же выяснилось, что вокруг нет никаких ориентиров, и направление на посёлок она представляет себе сугубо приблизительно, по памяти, относительно общей планировки дома. Определив, куда нужно идти, Ингеборга двинулась вперёд. За следующие десять метров она упала трижды, и, если бы не массивные боты скафандра, как минимум одно растяжение ей было бы обеспечено. Ящик мешался ужасно, не позволяя помогать себе руками, и она пыталась прижимать его к телу одной рукой, чтобы задействовать вторую. Это помогло лишь отчасти, и вскоре она упала вновь.

– Инга! – вышла на связь Кристина, громко шипя эфиром. Помехи неприятно давили на уши, но голос подруги был слышен отчётливо. – Ты падаешь на каждом шагу! Ты в порядке?

– Пока да, – Ингеборга отдышалась и потянулась за обронённым ящиком. – Тут снег выше колен, и сплошные капканы под ним! Еле продираюсь…

На то, чтобы продвинуться на двадцать метров, ушло минут пять. За это время коробка изрядно пострадала, и стало ясно, что ещё столько же падений она не выдержит. Ещё неприятнее было то, что связь с бункером сильно ухудшилась. Голос Кристины сливался с треском помех, и разобрать её слова можно было не всегда. Ингеборга собралась с силами и продолжила движение. Возвращаться назад, пройдя лишь двадцать метров – ради такого не стоило выходить вообще. Поэтому она дойдёт!

Ещё через пять минут ей удалось увеличить пройденное расстояние вдвое, но связь с бункером полностью пропала где-то на половине этого пути. Торчащего позади перископа больше не было видно в забитом пылью воздухе, и дальше пришлось карабкаться в полном одиночестве. Термометр показывал минус пятнадцать, счётчик Гейгера демонстрировал смертельно опасные значения радиационного фона, эфир шипел и трещал, ноги постоянно запинались о невидимые под снегом препятствия, ящик выпадал из рук. Но хуже всего была полная потеря ориентации на местности. Компас не работал, показывая север то везде, то нигде, электроника скафандра сбоила. Понять, правильно ли она идёт, не получалось. После очередного падения ящик всё-таки порвался, и несколько банок высыпались наружу. Пришлось прижимать коробку дырой к себе и ковылять ещё медленнее.

За последующие двадцать минут она так и не наткнулась ни на что, что напоминало бы развалины посёлка, хотя, судя по времени двести метров должны были остаться позади. Не могла же она за полчаса пройти меньше? Если только она не идет по кругу… Ингеборга обернулась и проследила цепочку собственных следов. Вроде ровная, хотя, как тут отследишь, если дальше двадцати метров ничего не видно. Она побрела дальше, пытаясь прикинуть правильность курса. Может, принять немного левее? Вроде как правши при движении машинально смещаются вправо, если лишены ориентиров… так в пустынях люди и плутают… Ингеборга сделала небольшую поправку и продолжила пробираться через глубокий снег.

На третьем шаге нога снова провалилась куда-то, зацепляясь за невидимый обломок, и она полетела лицом в сугроб. Лицевой щиток ударился обо что-то твёрдое, и Ингеборга увидела прямо перед собой торчащую из сугроба заледенелую человеческую руку. Она вскрикнула, отшатываясь, но не смогла освободить ступню. Пришлось барахтаться, разгребая сугроб, и извлекать ногу из ловушки. Оказалось, что она споткнулась о труп того самого убийцы, за которым они следили через перископ. Наконец ступню удалось освободить, и Ингеборга принялась искать в грязном снегу коробку. Найти её удалось не сразу, а когда всё-таки удалось, выяснилось, что коробка порвалась окончательно и весь мусор из неё высыпался. Пока она думала, что же делать, начался снегопад, ударил сильный ветер, и видимость резко упала почти до ноля. Внезапно Ингеборга отчётливо поняла, что если её следы занесёт снегом прежде, чем она сумеет вернуться в бункер, то обратную дорогу ей уже не найти никогда.

Девушка с размаха нацепила порванную коробку на заледеневшую руку трупа, словно флаг на древко, и поспешила назад по собственным следам. Вопреки ожиданиям, глубокая борозда, пробитая ею при движении через полуметровые сугробы, заметалась грязно-серым снежным месивом буквально на глазах, и вспыхнувший внутри страх подгонял её ещё сильней. Из-за этого она стала спотыкаться и падать чаще, чем когда шла сюда, и с каждым падением паника возрастала всё больше. В какой-то момент ветер усилился до ураганного, и её сбило с ног без всяких невидимых препятствий. Дальше пришлось ползти на четвереньках, перебираясь через мешанину обломков, но добраться до бункера она так и не успела. Мощные порывы ветра бросали ей в лицо целые облака грязного снега, от собственных следов не осталось даже лёгких углублений, видимость – ноль, в эфире ничего, кроме оглушительного треска помех.

Она заблудилась!!! Ориентиров нет! Следов нет! Связи нет! Это смерть!!! Приступ паники обрушился на неё, словно девятый вал, и Ингеборга упала на нагромождение обломков, скрытых грязно-бурой снежной толщей. Она сжалась в комок и зарыдала, отчаянно колотя руками оказавшийся перед лицом расщеплённый обломок рухнувшего дерева, как будто он был виноват во всех её бедах. Внезапно истерика в одно мгновение сменилась ощущением пронзительного взгляда, будто прожигающего насквозь. Девушка дёрнулась, резко оборачиваясь назад, и замерла. В десятке шагов от неё, в центре бушующего снегопада, возвышалось мощное человекоподобное существо с пылающими кроваво-красными глазами. Затянутое в какую-то белую мешковину, трёхметровое, с полтонны весом, существо пронзило её взглядом насквозь, словно видело всё, от малой клеточки до самых потаённых мыслей, и… И в следующий миг наваждение исчезло. Ингеборга судорожно вдохнула, хватая ртом воздух, и приказала себе взять себя в руки, пока психика не пошла вразнос окончательно.

Так дело не пойдёт. Паника не приводит ни к чему хорошему. Отец не уставал повторять, что главное в любой ситуации сохранять ясность мышления. Она вспомнила, как он шутливо отчитывал её за какую-то мелкую неудачу в школе: «Запомни, даже если тебя съели, у тебя всё равно имеется как минимум два выхода! Но если не будешь развешивать нюни по каждому пустяку, то тебя не съедят!» Нужно перестать ныть и собраться. Аккумуляторов скафандра хватит на сутки. Снегопад и ветер должны закончиться гораздо раньше, сейчас ни то, ни другое долго не длится. Надо дождаться штиля и осмотреться. Обогрев работает, поэтому самое разумное сейчас – не двигаться. Она находится на тропе, пусть даже от тропы ничего не осталось, но ей известно направление движения хотя бы на ближайшие двадцать метров. Без паники. Она сможет. Всё не так уж фатально.

Снегопад закончился через час, и Ингеборга поднялась на ноги. Лежать под снежным потоком она не рискнула, чтобы не быть засыпанной целиком, и от долгого сидения в неудобной позе спина неприятно затекла. Но это ерунда. Видимость появилась, надо искать дорогу домой.

– Кристина, это Ингеборга, как меня слышишь? – она вышла в шипящий эфир.

Ответа не последовало, и девушка воспроизвела в памяти направление движения. Она шла в ту сторону. Упала головой по направлению движения. Видимость до снегопада была примерно такой же, как сейчас, и на этом расстоянии её след был ровным. Значит, сейчас можно пройти двадцать метров, и это точно будет правильным курсом. Она начала пробираться через древесно-снежную грязь, тщательно отмеряя расстояние. Убедившись, что двадцать метров остались позади, она вновь вышла в эфир.

– Кристина, это Ингеборга. Приём! Кристина, как слышишь меня? Ответь! Приём!

Ответа по-прежнему не было, и она решила пройти ещё двадцать метров прежним курсом. Будем надеяться, что это не станет отклонением в другую сторону. Продравшись через следующий двадцатиметровый отрезок, она снова попыталась вызвать бункер. Не получив ответа, она прошла ещё пару метров, как вдруг сквозь треск помех донеслось:

– И… га! … где?! – голос Кристины было почти не разобрать. – Гд… … ы?! … чилось?!!

– Кристина, я тебя едва слышу! Продолжай говорить! Слышишь?! Не замолкай! Я найду вас по голосу! Пусть Света ищет меня в перископ! Как поняла меня?

Она повторила свои слова ещё дважды, напряжённо вслушиваясь в ответ. Кристина слышала её плохо, но более мощный передатчик бункера принимал сигнал всё же получше слабенькой рации скафандра, и подруге удалось понять её слова. Ингеборга вытоптала в снегу крупную метку, отмечая текущую точку, и двинулась прежним курсом. Оказалось, что она удаляется от бункера, потому что голос Кристины очень быстро затерялся в треске помех. Пришлось вернуться к отметке и попробовать движение в другую сторону. Нужное направление она обнаружила с третьего раза. Выходит, где-то она всё же сбилась с пути. Но теперь, когда с каждым метром передатчик базы звучит громче, держать правильное направление стало легче. Ингеборга всматривалась в пыльный воздух, надеясь заметить поднятый перископ, но с первого раза всё-таки прошла мимо цели. Голос Кристины начал звучать хуже, и стало ясно, что она удаляется. Пришлось развернуться, добраться до точки наиболее уверенного приёма и ходить вокруг неё расширяющимися кругами, привычно пробивая путь через грязную толщу и спотыкаясь на обломках. На втором витке она заметила перископ, который, конечно же, оказался совсем не там, где ожидалось. Ещё десять минут ушло на то, чтобы добраться до него, очистить люк и попасть внутрь. На тщательную очистку скафандра ушло ещё полчаса.

– Мы думали, ты погибла! – сильно перевозбужденные подруги встретили её у люка в тамбур. – Тебя не было больше двух часов! Сначала ты полчаса не отвечала на вызовы! А потом начался ураган!

– Повезло, что это был не ураган, а просто очень сильный ветер. – Ингеборга устало вылезала из скафандра. – Так бы фильтры могли забиться. Снегом следы занесло, я чуть не заблудилась. Пришлось дожидаться, когда всё закончится. Еле вышла в зону связи.

– Ты ненормальная! – взвизгнула Светлана, повисая у неё на шее. – Я думала, всё, ты уже не вернёшься! Никогда больше так не делай!

– Там, наверху, по-другому не получится, – устало улыбнулась Ингеборга.

– Ты что-нибудь видела? Машины или следы? – уточнила Кристина. – Оставила сообщение?

– Сообщение я оставила. Остальное… – она грустно махнула рукой. – Куда там! Я смогла дойти только до трупа. Полчаса на это ушло. Там снег полметра, под ним куча обломков, постоянно падала.

– Значит, до «Подземстроя» за два цикла антирада мы не дойдём? – поникла Кристина.

– Если на поверхности везде так, как у нас, то и за десять циклов не дойдем. – Ингеборга потащила скафандр в шкаф. – Но есть плюс! Можно попробовать на лыжах! Так даже быстрее будет. Вот только лыж у нас нет. Надо подумать, из чего их можно сделать.

– Потом подумаешь, – Кристина направилась к аптечке. – Сейчас надо выяснить, какую дозу ты получила. И приготовить всё к предстоящей интоксикации.

* * *

– Надо провести ходовые испытания, – Петрович устало тёр больные глаза. – На ход я его поставил, потроха отрегулировал, осталось посмотреть, потянет ли он такую толпу, да ещё с грузом.

За последние сутки старый техник сильно сдал. Кашель мучил его почти непрерывно, вместо мокроты выходили мелкие кровавые сгустки, лицо посерело, на белках глаз под зрачками расплылись маленькие кровавые язвы. После того как отряд оправился от интоксикации, стало ясно, что самочувствие ухудшилось у всех, кто не имел скафандров, но в целом это выразилось в более затяжном недомогании. Генерал сказал, что в «Подземстрое» должны это вылечить, по крайней мере, на это есть серьёзные шансы. На что Петрович криво ухмыльнулся, заявляя, что им вдвоём дожить бы до этого «Подземстроя», и генерал, которому тоже стало заметно хуже, велел лейтенанту обеспечить всех скафандрами. Солдаты принесли из разграбленного хранилища всё, что там имелось. Петровича одели в скафандр, и он вместе с Порфирьевым и молодым техником ушёл чинить снежный вездеход.

На это ушёл весь день, в течение которого пожарный занимался подгонкой новых скафандров. На этот раз все размеры были большими, и снаряжение досталось всем, даже самым крупным, Диларе и бывшему спортсмену-армянину. Антону новый скафандр был широковат, и пожарный больше часа мастерил уплотнительные накладки, вырезая их из поврежденного пулями старого комплекта. Дилара умоляла Александра подогнать скафандр для Давида, но разница в размерах была слишком велика. Пожарный провозился несколько часов, пытаясь подрезать, утягивать, перематывать и тому подобное, но так и не смог добиться полноценного решения. В конце концов ему удалось добиться грубой подгонки, но он сразу заявил, что получившаяся конструкция далека от идеальной герметичности, шина обогрева тоже нарушена в нескольких местах, поэтому надевать весь этот суррогат нужно прямо на обмотки, в которые закутан Давид, а потом увязывать и закреплять ещё раз. Но даже такое решение для Антона с Диларой было огромным облегчением. Ребёнка будет защищать полноценный гермошлем с профессиональной системой дыхания, это гораздо надёжнее простой строительной каски, соединённой с респиратором посредством скотча и прозрачных пластиковых пакетов. Пока Антон обучал сына пользоваться встроенной в скафандр рацией, в эфир вышел Порфирьев и объявил, что всем необходимо подойти в полупустой ангар, к вездеходу на воздушной подушке. Оказалось, что техникам удалось завести машину.

– Все залезайте в кузов, – велел Петрович. – Места там мало, а ещё мы туда загрузили аккумуляторы с грузовиков, и его стало ещё меньше. Заодно разберётесь, как всем там поместиться. Стёкла в окнах не повыдавливайте! И не забудьте оставить место под ящик с палаткой! Остальное сложим в короба внешней подвески, вдоль бортов есть такие… под инструмент предназначены, только инструмента нет, его забрали до нас. Зато есть плюс: кузов отапливается, если хорошенько задраиться, так что если аккумулятор от перегруза быстро садиться не будет, то включим отопление. Сильно не согреет, но до пары градусов выше нуля обеспечить можно.

Генерал тут же приказал всем экономить заряды скафандров и объявил погрузку. Люди набились в вездеход, как селёдки в банку, и сидеть пришлось в буквальном смысле друг на друге. Чтобы уместиться, оба активиста взяли на колени своих спутниц. Дилара была значительно тяжелее Антона, и усадить её на себя он не смог, поэтому уступил ей место на лавке. Жена взяла на колени сына, Овечкин уселся на пол. Генерал сказал, что потом тут будет стоять ящик со спецпалаткой, так что в дороге сидеть на ледяном стальном полу ему не придётся, можно уместиться на ящике, если пригнуться. Кабина вездехода оказалась совсем маленькой, и после того как туда влез бугай Порфирьев, старый Петрович едва поместился за элементами управления. Генерал заявил, мол, водитель и штурман – в кабине этого достаточно, и велел трогаться с места. Вездеход взвыл, нагнетая воздушную подушку, оторвался от пола и пополз по ангару. Петрович резюмировал, что машина сильно перегружена и жрёт ресурс за двоих, но идти будет. После этого началось свёртывание лагеря.

Вездеход выполз из ямы, заменяющей складам вход, в шесть вечера. Лишившиеся энергии штурмовые комплекты военные оставили внутри, и ворочать обломки бетонных балок было нечем. Поэтому ворота просто затворили поплотнее, и Порфирьев подпёр их каким-то обломком, на вид весившим под центнер. Зачем это вообще надо было делать, Антон не понимал, но генерал приказал, Порфирьев подчинился, никто вопросов задавать не стал… Да и плевать. После смерти дочурки ему вообще плевать на всё. Спасти бы сына… но в одиночку ему этого не сделать, так что пусть генерал творит, что пожелает, лишь бы не бросался на ребёнка.

Двигаться по заснеженному полю обломков пришлось медленно. Всё, на что оказался способен старый перегруженный вездеход, это тридцать километров в час с какими-то крохами. Генерал потребовал увеличить скорость, но Петрович сразу ответил, что это максимум.

– Если рвать движку ещё сильнее, – хриплый голос старого техника прерывался кашлем, из-за чего некоторые слова тонули в шипении помех, – …о просто угробим машину! Нам ещё… чень повез…, что снег так долго шёл, и ветра сильные! Снежные занос… …тично сгладили рельеф! По голым обломкам мы на воздушной подушке бы не прошли, слишком много высоких препятствий. Мож… …тому они и не стали возиться со снегоходом – наверное, снега тогда ещё было мало. Да и не надо нам быстрее, и так видимость хреновее некуда…

Стало ясно, что за один переход до «Подземстроя» добраться не получится, и в салоне повисла угрюмая тишина. Антон вспомнил слова генерала о том, что проехать предстоит четыреста семьдесят километров, это при условии, что Порфирьев действительно найдёт дорогу и им не придётся плутать. Овечкин скользнул взглядом по окнам. В боковых видимость лучше, чем в окнах задних дверей. Вездеход идет спиной к Москве, и огромное облако радиоактивной пыли, поглотившее столицу, даже в пылевых сумерках выглядит темнее, чем такая же пыльная взвесь вокруг. Счётчик Гейгера показывал уровень заражения за четыреста рад, без антирада гарантированная смерть, а ведь они уже за пределами Москвы…

Вездеход содрогнулся, налетая на препятствие, и заглох. Стиснутых теснотой людей изрядно тряхнуло, раздалось клацанье соударяющихся гермошлемов, но других проблем не возникло. Тихо матерящийся Петрович сообщил, что они врезались в какие-то выкорчеванные корневища крупного размера, которые были засыпаны снегом, и он их не сразу заметил. К счастью, двигатель завёлся, и путь продолжился. За последующие четыре часа сильно стемнело, и подобные столкновения стали нормой. Люди даже приноровились дремать от одной остановки до другой. Потом Петрович заявил, что видимость резко падает, и остановил машину.

– Так мы вообще никуда не доедем, – хрипло прокашлялся старый техник. – Свет прожектора теряется в пыли в трёх метрах! Быстрее пяти километров в час я ехать не рискну.

– Впереди город, – прорычал в эфире Порфирьев, – мы подъезжаем к Владимиру. Над ним пылевое облако, как над Москвой. Надо объезжать, пока не упали в какой-нибудь кратер. Ветер с юга, так что лучше с юга и объезжать, там видимость будет лучше.

Ничего не оставалось, как возвращаться назад до тех пор, пока видимость не вернулась к прежнему уровню, после чего вездеход повернул южнее и принялся закладывать крюк. На огибание города ушло почти два часа, к полуночи это удалось, но потом почти час петляли, пытаясь выровнять курс. Двигались до последнего, и разворачивать базу начали лишь тогда, когда до окончания действия антирада оставалось двадцать пять минут. Порфирьев сказал, что по его расчётам до Нижнего осталось километров сто семьдесят, а до «Подземстроя» на сотню километров дальше. Но если Нижний тоже придётся огибать, то он даже не берётся предполагать, как долго они будут добираться от самого города до цели. Потому что «Подземстрой-1» располагался в лесистой местности, и какая там сейчас проходимость – неизвестно. Остаётся надеяться, что на воздушной подушке пройти можно.

Известие о том, что добраться до «Подземстроя» не выйдет и за следующий переход, усилило гнетущее состояние, и на лицах распахивающих гермошлемы людей застыло выражение мрачной безысходности. Давид тихо плакал, жалуясь на то, что больше не хочет страдать от интоксикации, потому что ему очень больно, а ещё потому, что он боится за мать, чтобы она не умерла, как сестра. Антон старался подбодрить сына, расспрашивая его о впечатлениях от нахождения в скафандре, и уловка сработала. Но почти сразу у Давида начался приступ рвоты, потом скрутило Дилару, и вскоре изматывающие страдания захлестнули его самого.

День десятый

К утру терзающая Антона боль начала спадать, лихорадка ослабла, и плавящая мозг сорокаградусная температура тела упала до нормальной. Овечкин с трудом разлепил опухшие веки, но воспалённые глаза видели лишь размытую муть. Спустя минуту резкость восстановилась, и Антон, кривясь от боли в шевелящихся глазах, осмотрел полутёмную палатку. Взгляд упёрся в расплывчатую фигуру Порфирьева, протирающего какой-то замызганной тряпкой лоб Давиду, и Овечкин испуганно дёрнулся, порываясь добраться до сына. Но обессилевший организм оказался не в состоянии двигаться, и Антон лишь судорожно вздрогнул.

– Живой он, – негромко прорычал Порфирьев, замечая шевеление. – Очухается.

Здоровяк разложил тряпку на лбу ребёнка в виде компресса, после чего достал флягу и подошёл к Антону.

– Пей! – Металлическое горлышко упёрлось Антону в губы.

Овечкин принялся глотать воняющую химией воду, но перенесший несколько часов постоянных судорожных сокращений пищевод отзывался болью на каждый глоток, и много выпить не удалось. Порфирьев ушёл возиться с больными, и Антон закрыл глаза, погружаясь в сон.

Проснулся он далеко за полдень и первым делом устремился к Давиду. Сын был более-менее в порядке и ещё спал, рядом спала Дилара, остальной отряд уже бодрствовал. Люди сидели или лежали, кто-то очищал испачканный рвотными массами гермошлем, двое солдат ковырялись в ящике с продуктами, извлекая консервы для предстоящего приёма пищи. Гул фильтровентиляционной установки звучал громче обычного, и Антон понял, что её фильтры забиты пылью, что вызывает перегрузку устройства. Он спросил у лейтенанта, есть ли запасной комплект фильтрационного блока, но тот лишь покачал головой. Всё, что было, уже использовано. Овечкин вернулся в свой угол и до полуночи не отходил от жены с сыном, всячески пытаясь поддержать их хоть как-то. Он проверял надёжность подгонки скафандра Давида, объяснял значения известных индикаторов, выяснял у пожарного значение неизвестных, учил сына проверять целостность скафандра матери со стороны спины, где она сама не сможет провести проверку. Давида это ободрило, и сын сосредоточенно вникал в подробности, запоминая детали. Дилара сначала тихо плакала, забившись в угол спиной ко всем, потом успокоилась и поела. Глядя на возню Антона с сыном, она стала реагировать на вопросы, и Овечкину удалось вовлечь её в разговор.

До часу ночи они занимались друг другом, потом генерал объявил, что сутки прошли, и приказал сворачивать базу. Людям раздали антирад, и все начали быстро собираться. Петрович с Порфирьевым отправились заводить вездеход, и очень скоро выяснилось, что на улице уже минус двадцать и он не заводится. Пока они возились с машиной, базу свернули, отряд погрузился в вездеход, и все сидели там в ожидании запуска двигателя. К тому моменту, когда техники реанимировали вездеход, был потерян почти час действия антирада, и в забитом людьми кузове повисло тягостное молчание.

День одиннадцатый

К окраинам Нижнего Новгорода удалось выйти за пять часов. Хронометр скафандра показывал половину восьмого утра, вечные сумерки за бортом немного просветлели, и видимость увеличилась до десяти – пятнадцати метров. Но даже при такой невеликой дальности поглотившее город пылевое облако угадывалось сразу. Там, впереди, дневной полусумрак превращался в темно-серую, почти чёрную мглу, словно вездеход приближался к границе дня и ночи. Порфирьев сообщил, что они начинают объезжать город заранее, и отключился. Антон попытался размять затёкшее от длительного сидения в одной позе тело и заёрзал на ящике со спецпалаткой, бросая взгляды в бронированные окна бортов и задних дверей. До самого города они ещё не доехали, это, по-видимому, пригороды, потому что уровень засыпанных грязным снегом россыпей обломков повышался незначительно. В этих местах до обмена ударами было немного домов, либо все они не являлись многоэтажными. Понять больше было невозможно, всё размозжено до состояния мусора, самый крупный обломок не превышает пяти метров в длину, в вертикальном положении вообще ничего не осталось, не считая торчащих кусков арматуры и смятых оплавленных металлических балок. Если окружающий жуткий пейзаж и отличается от московского, то только высотой этой бесконечной свалки. Там, в Москве, она была гораздо выше…

Порядка часа вездеход полз в объезд Нижнего Новгорода, потом начались проблемы. Машина вышла к Волге, но вместо реки обнаружилось сплошное нагромождение ледяных торосов. Генерал заявил, что под множеством термоядерных взрывов река испарилась, вода начала возвращаться не сразу, и из-за падения температуры замерзала слоями. Слои льда расширялись, давя друг на друга, ломались и выпирали на поверхность, образуя ледяные противотанковые ежи. На воздушной подушке по ним не пройти, надо искать обход. Петрович повел машину вдоль берега, петляя между россыпей обугленных обломков древесных стволов, запорошенных бурой снежной грязью, и ещё сорок минут ушло на поиски переправы. Люди бросали хмурые взгляды на хронометры скафандров, отсчитывая оставшееся до интоксикации время, и не спускали глаз с окон, пытаясь разглядеть подходящее место.

– Роботы! – внезапно выкрикнул кто-то из активистов, указывая в окно. – Слева от нас!

Все резко обернулись к его окну, и Антон с ужасом увидел пылающие кроваво-красным светом глаза, плохо заметные в глубине пылевой толщи.

– Вправо! – генерал бросился к перегородке, отделяющей кузов от кабины. – Гоните вправо! Быстро! Слева по борту роботы противника!

Вездеход заложил крутой вираж, уходя вправо, и двигатель натужно взвыл, выжимая из себя больше, чем был способен. Машина прошла десяток метров и подпрыгнула, ударяясь о невидимое препятствие. Раздался хруст ломающегося дерева, и вездеход устремился дальше. От удара Антона едва не сбросило с ящика, он развернулся лицом к правому борту, принимая устойчивое положение, и тут же заметил кроваво-красное свечение вдали за бортом.

– Роботы справа! – закричал он. – Я вижу одного! Он приближается!

– Давай влево! – выкрикнул генерал. – Он нас сейчас засечёт!

– Нельзя влево! – нервно перебил лейтенант. – Наткнёмся на первого! Он ещё здесь! Сближается!

– Петрович, держи между ними! – прорычал Порфирьев. – Если повезёт, проскочим!

– Там же берег! – выдохнул старый техник. – Упадём с обрыва!

– Они сейчас выйдут прямо на нас! – голос мечущегося между окнами генерала сорвался на крик.

– Держитесь! – заорал Петрович. – Обрыв!

Вездеход вылетел с обрыва и рухнул вниз. От страха у Антона внутри всё оборвалось, внутренности словно окатило ледяной водой, он ударился гермошлемом о низкий потолок, но падение тут же закончилось. Вездеход упал в снег, проседая на полметра, под днищем что-то отчаянно заскрежетало, машина затряслась, словно готовясь развалиться на части через секунду, и в то же мгновение ринулась дальше, переходя на ровный ход.

– Вырвались! – тяжело дыша, ликовал Петрович в шипящем эфире. – Прошли точно между ними! Кажется, тут берег невысокий и можно пересечь русло! Между торосов есть почти ровная полоса, но всё снегом завалено, сливается, в этой чертовой пылище ни черта не видно! Не было счастья, да несчастье помогло! С берега бы не заметили…

Петрович зашёлся в надсадном кашле, и вездеход начал рыскать на курсе.

– Осторожно! – рявкнул Порфирьев. – Врежемся! Отпусти штурвал, я держу! – Машина пошла ровнее, и голос Порфирьева зазвучал вновь: – Где они? Вы их видите?

– За нами никого! – Лейтенант приник к окну задней двери. – Они не спускались с обрыва!

– Значит, не успели нас засечь, – генерал с облегчением выдохнул, и Антон невольно сделал то же самое. – Если не увидят наш след, то пройдут мимо и уйдут в противоположную сторону.

– Давай руль, – хрипло просипел Петрович. – Я в порядке… Откуда они здесь? Их что, по всей стране высадили, или они за нами от самой Москвы идут? Они дошли сюда вперёд нас!

– Тогда они накрыли бы нас на складах «Росрезерва», – возразил генерал. – Мы там сутки просидели без всякой маскировки, с незапертыми воротами, заходи кто хочешь! Думаю, это другие. Скорее всего, их высаживали для зачистки Звёздного Городка. Они там никого не нашли, зато обнаружили склады «Росрезерва» раньше нас, увидели следы тех, кто там побывал, и пошли за ними. Дошли до Нижнего, потеряли след, теперь ходят кругами, не могут найти.

– Мы их за собой к «Подземстрою» не приведём? – влез в эфир Порфирьев.

– И что теперь, подыхать что ли?! – зашипел на него генерал. – Главное – успеть под землю спуститься, туда они не пролезут! Такого оборудования у них нет, так что не достанут! Будут слоняться вокруг входа, пока батареи не сядут, там же и попадают! Потом поднимемся и заберём себе, для изучения! Если перепрограммируем, то ещё пригодятся!

– Снег пошёл! – Антон указал в окно, в которое порывы ветра швыряли кипящие облака грязных снежинок. – Теперь нас точно не найдут! Мы уже пересекли реку?

– Ещё нет. – Петрович коротко откашлялся. – Видимость ноль, придется сбросить скорость.

– Сорок минут до интоксикации! – напомнил генерал. – Вытаскивайте нас отсюда и ищите место под базу!

Минут десять вездеход полз через бурлящее месиво грязной пурги, потом ветер резко стих, и Петрович увеличил скорость до максимально возможной. Двигатель надрывно ревел, машина тряслась, пропеллеры воздушной подушки завывали угрожающими нотами. Но остановиться было негде, кругом простирались обломки обугленных пней и завалы разорванных в куски деревьев, между которыми в опасной близости лавировал вездеход. Когда до интоксикации осталось двадцать минут, генерал приказал останавливаться прямо здесь, но старый техник повел машину дальше.

– Неизвестно, что под снегом под нами, – прокашлял Петрович. – Можем остановиться так, что уже не поднимемся. Если обломки деревьев воткнутся меж нагнетающих воздушную подушку лопастей, как палка в велосипедные спицы, то всё! Руками мы машину с них не снимем! Дальше придётся пешком идти!

Из кладбища древесных обломков, некогда бывшего лесом, вездеход вырвался через семь с половиной минут. Похоже, они вышли на территорию какого-то загородного посёлка, или это были дачи, теперь уже безразлично. Антон узнал ставшую привычной россыпь обломков, занесённых полуметровым слоем грязного снега. Ни одного остова от зданий не осталось, но невысокие куски разбитых кирпичных стен и смятые в оплавленные комки фрагменты кровельного материала кое-где торчали из-под снежной грязи. Похоже, этим местам досталось гораздо меньше взрывов, чем крупным городам, но этого оказалось достаточно, чтобы стереть с лица земли небольшие поселения.

– Петрович, давай туда! Левее! – прорычал Порфирьев. – Вон ровное место, для базы хватит! Дальше опять лес, времени двенадцать минут осталось. Успеем развернуться! Минута в минуту ни у кого интоксикация не начинается, я засекал. Останавливайся!

Вездеход заложил небольшой вираж и начал замедляться, но люди уже выскакивали из кузова. Палатку развернули с опережением всех сроков и нормативов, опоздав всего на три минуты. Порфирьев оказался прав, войти внутрь успели все, лишь сам здоровяк задержался у порога, с подозрением вглядываясь в сумрачную пылевую взвесь.

– В чём дело? – лейтенант заметил заминку и вернулся к нему. – Вход запечатывать надо, генерала уже скрутило!

Порфирьев бросил взгляд на корчащегося в приступе рвоты генерала и вновь перевёл его куда-то в глубь пылевой завесы.

– Запечатывай, – сказал здоровяк, переводя карабин из положения «за спину» в положение «на грудь». – У меня ещё двадцать минут, схожу, осмотрюсь. Я войду сам, не впервой.

Расплывчатый силуэт Порфирьева растворился в пыльном полусумраке, и лейтенант закрыл входной полог, тщательно уплотняя липучки системы герметизации. Антон пытался следить за отсутствием Порфирьева по часам, но у Давида сразу же началась интоксикация, потом приступ сразил Дилару, и ему стало не до того. Какое-то время Овечкин пытался облегчить страдания своим близким, затем интоксикация началась у него самого, и всё утонуло в рвотных спазмах и жестокой боли. Очнулся он через несколько часов, все вокруг либо спали, либо ещё бились в лихорадке посреди рвотных луж, которыми была загажена вся палатка. В воздухе стоял противный кислый запах рвотных масс, и Антон понял, что впервые видит базу в такой грязи. Получается, что обычно Порфирьев вычищал всё это, как только приходил в себя, ведь у него интоксикация проходила раньше всех. Значит, он так и не вернулся в палатку. В сознании слабо зашевелился страх. Если Порфирьева убили роботы, то они где-то рядом. Но измождённое мучениями тело обессилило настолько, что вялый страх сменился безразличием, и Овечкин закрыл глаза, погружаясь в спасительный сон.

* * *

– Инга, ты с ума сошла! – Кристина с нескрываемым страхом смотрела на не внушающую доверие конструкцию из багажной сетки, скотча, альпинистского троса и деревяшек от упаковочного ящика. – Мы должны идти в этом восемьдесят километров?! Через смертельную радиацию?!

– Лыж нет. – Ингеборга увлечённо затягивала узлы на самодельной конструкции, заканчивая изготовление снегоступов. – Я так и не смогла найти, из чего их сделать. Самое обидное в том, что в доме они были, в детстве мы с родителями часто ходили по лесу на лыжах. – Она с грустью вздохнула: – В доме они и остались. Я не догадалась спустить их в бункер, когда собирала вещи. Совсем не подумала об этом, кругом было лето… Папа же говорил, что при глобальном ядерном конфликте ядерная зима неизбежна… но я не думала, что такое произойдёт. Казалось, что посидим в бункере день-два, потом правительства договорятся между собой, и всё закончится…

Она решительно отмахнулась от ничего не меняющих обсуждений и подытожила:

– Нормальные снегоступы получаются! На них пойдём вместо лыж! Скорость будет меньше, зато не придется ноги ломать и по колено в снегу брести. Шесть километров в час не разовьём, но четыре точно сможем.

– Это ничего не даст! – возразила Кристина. – Даже два цикла антирада – это пятнадцать часов! То есть шестьдесят километров из восьмидесяти! Это если идти без передышки, а мы так не сможем!

– Значит, дойдём за три цикла, – Ингеборга с невозмутимым видом продолжила затягивать узел.

– Три цикла?! – Кристина ужаснулась. – Это же гарантированные повреждения внутренних органов! Ты забыла?! Мы же изучали антирад! После такого даже биорегенерация не гарантирует стопроцентное выздоровление!

– Я помню, – не стала спорить Ингеборга. – Я, если ты помнишь, изучала радиологические поражения факультативно. Поэтому могу сказать, что шансы есть. Многое будет зависеть от квалификации лечащего врача и индивидуальных особенностей организма, но шансов в любом случае даже больше, чем пятьдесят на пятьдесят.

– Это в нормальных условиях! – воскликнула Кристина. – А нам придётся идти через радиацию безумного уровня! Ты пробыла на улице три часа и при этом получила недельную дозу облучения даже под антирадом и в специализированном скафандре! Подумай, что будет с нами после двадцати двух часов перехода по такой местности без еды, воды, отдыха и с тройной передозировкой?!!

– Разве у нас есть выбор? – Ингеборга отложила законченный снегоступ и посмотрела на подругу: – Сегодня одиннадцатый день. Через трое суток у нас закончится энергия. Если начнём экономить прямо сейчас, то это произойдет через четверо. И что тогда? Умрём здесь в темноте или выйдем на поверхность, помутившись сознанием от радиоактивной пыли, и замёрзнем там заживо, как тот мужик из подвала?

– Но мы же не дойдём… – Кристина всхлипнула. – Ты сама-то в это веришь? Ты едва не заблудилась, когда надо было пройти двести метров! А до «Подземстроя» восемьдесят километров! Мы его никогда не найдём!

– Я не хочу сидеть сложа руки и ждать смерти, – Ингеборга принялась за изготовление второго снегоступа. – Если останемся здесь, то через сутки после обесточивания системы регенерации воздуха умрём от дыхания радиоактивной пылью. И все прекрасно это понимают, мы же медики. Так не лучше ли эти же сутки потратить на попытку добраться до «Подземстроя»? Если нас туда пустят и там найдётся врач, мы, может быть, даже выживем. Биорегенераторы там есть!

– Единственное, в чём я не сомневаюсь, так это в том, что нас впустят! – печально улыбнулась Кристина. – Три молодые красивые девушки с медицинским образованием! Мужчин там наверняка больше, чем женщин, так что пустят обязательно! И будут лечить изо всех сил! Только нам туда не дойти! Мы заблудимся в этом радиоактивном кошмаре и умрём в мучениях!

– Вы как хотите, а я здесь не останусь, – упрямо заявила Ингеборга. – Кто желает, может умереть здесь с комфортом. А я пойду в «Подземстрой». Как только в аккумуляторном отсеке останется энергии на двадцать минут, так и выйду. Возьму с собой навигатор, проложу маршрут офлайн и пойду. Если повезёт, то дойду. Если нет – значит, нет. Зато я попыталась!

– Навигатор наверху работать не будет! – Кристина попыталась привести аргумент. – Ты же сама рассказывала, что компас не видит, где север!

– Я всё равно пойду, – не сдавалась Ингеборга. – Если ты остаёшься, то не мешай готовиться, у меня четыре дня на всё про всё…

– Девочки! – сидящая в кресле напротив видеопанели Светлана вышла из отрешённого состояния, и её взгляд из безучастного стал настороженным. – Я что-то слышала! – Она бросилась к радиопередатчику: – Там были голоса! Только что!

Находящийся в режиме сканирования передатчик по-прежнему был совмещен звуковым каналом с видеопанелью, и Светлана вывела громкость на максимум. Маленькое помещение заполнил треск помех, сквозь который неожиданно пробился грубый мужской голос:

– Петрович, давай туда! Левее! – неизвестный мужчина почти рычал, из-за чего все мгновенно почувствовали угрозу. – Вон ровное место, для базы хватит! Дальше опять лес, времени двенадцать минут осталось! – Мужской голос рычал всё отчётливее. – Успеем развернуться! Минута в минуту ни у кого интоксикация не начинается, я засекал! Останавливайся!

– Можно выходить! – Тот, кто ответил рычащему, надрывно закашлялся и вышел из эфира.

В эфире сразу же зазвучало множество голосов, в основном мужские, среди которых иногда слышались женские реплики. Судя по отрывистым фразам, люди разворачивали какое-то мобильное убежище рядом с вездеходом, на котором они приехали.

– Это спасатели? – Светлана бросилась к люку в тамбур аварийного выхода. – Я посмотрю в перископ!

Она вцепилась в перископные рукоятки, забывая закрыть за собой люк, и принялась вертеться вокруг оси, пытаясь увидеть прибывших. Совмещённая с оптикой камера выводила на видеопанель грязную целину из серо-чёрного снега, раскинувшуюся вокруг и теряющуюся в забитом пылью воздухе. Серо-бурые снежинки густым потоком вяло опускались из грязно-серой мути, заполонившей небо, ветер стих недавно, но для девяти тридцати утра начала сентября было слишком сумрачно. Никаких новых объектов вокруг не прибавилось, лишь уровень снежного покрова увеличился, если судить по торчащим из-под снежной грязи обугленным обломкам лесных пней.

– Ничего не вижу! – нервно выдохнула Светлана. – Где они? Долбаный снег, как назло! Надо выйти в эфир и позвать их!

– А вдруг это не спасатели? – настороженно возразила Кристина. – Ты слышала самый первый голос?! Так должен говорить серийный убийца! Если они спасатели, то почему не вызывают нас на аварийной частоте?! Инга же оставила им послание!

– Может, они его не нашли, – предположила Ингеборга. – Там видимость плохая, а во время снегопада рацию слышно вдвое дальше, чем видно местность. Слышите? У них заканчивается цикл антирада, они опаздывают!

– У них сейчас начнётся интоксикация! – Кристина настороженно вслушивалась в звучащие в эфире полупанические фразы неизвестных людей. – Они что, собираются переждать её в какой-то палатке?! Они же все умрут!

– Может, это специальное убежище, у военных и у спасателей такие есть, – возразила Ингеборга. – Там тот, рычащий, назвал кого-то лейтенантом. Наверное, это военные или МЧС… Надо выйти и посмотреть! – Она решительно направилась к шкафу за скафандром.

– А если это какие-нибудь вооружённые отморозки?! Дезертиры, например?! – ужаснулась Светлана. – Они могут тебя схватить! Давайте лучше сначала свяжемся с ними по рации!

– Если это отморозки, то тогда они точно нас найдут! – Ингеборга принялась надевать скафандр. – Они ездят по поверхности, значит, знают, что рация берет метров на двадцать с небольшим! Как только они нас услышат, то поймут, что мы где-то близко! Их много, если начнут прочёсывать местность, то могут отыскать вход! А так я выйду и посмотрю осторожно, кто это. Надо только дождаться, когда у них интоксикация начнётся. В таком состоянии они несколько часов в бреду проваляются, наверняка можно будет в их палатку заглянуть, никто даже не поймёт! Как раз снег идёт, мои следы засыплет, пока их состояние стабилизируется!

Через пятнадцать минут стало ясно, что неизвестные успели развернуть свою базу едва ли не секунда в секунду. Какую-то часть людей интоксикация скрутила сразу, остальные выпадали из эфира один за другим, и вскоре радиопередатчик не слышал ничего, кроме жесточайших помех. Для гарантии было решено выждать ещё пятнадцать минут, но тут начался ветер, порыв ударил прямо в перископ, и его залепило снегом. В добавок оказалось, что трубу перископа заклинило, и она не поворачивается. Видимо, ветром притащило ледышку или обломок ветки, который свалился с окружающих перископ сугробов прямо в перископный клапан и там застрял, такое однажды уже случалось. Но на этот раз, похоже, обломок был большой, или их оказалось несколько, потому что датчик аварийного люка вспыхнул сигналом отказа верхней крышки.

– Блин! – Ингеборга, поморщившись, смотрела на индикаторную панель. – Внешнюю крышку заклинило! Похоже, домкрат сломался! Придётся вручную открывать. Надо выходить сейчас, вдруг с крышкой придётся долго возиться… Надо всё успеть, пока у них интоксикация!

Она убедилась, что скафандр надет согласно всем правилам, и направилась к аварийному выходу. Пожалуй, сразу принимать антирад не стоит, сначала нужно выяснить, что с внешней крышкой. Если она заперта и не открывается, то придётся тащить сюда инструмент и возиться с домкратом, а это время. Может, даже много времени… Ингеборга вошла в шлюз, заперла за собой внутренний люк и полезла по лестнице к среднему. Но едва она распахнула его створу, как из открывшегося прохода на неё прыгнуло что-то большое и расплывчатое, срывая с лестницы. Девушка с криком рухнула вниз, то, что атаковало её, упало сверху, и от сильного удара из груди вышибло весь воздух. В глазах потемнело, и она несколько секунд пыталась сделать вдох. Ей удалось отдышаться, помутневшее зрение вернуло четкость, и она испуганно замерла.

Оказалось, что она сидит на полу, прислонённая спиной к внутреннему люку, средний люк уже задраен, а в лицевой щиток её гермошлема упирается пистолетный ствол, за которым виднеется здоровенный мужик в расплывающемся в глазах снаряжении. Плохо видимая через боевой шлем злобная рожа красноречиво говорила сама за себя лучше всяких слов.

– Вообще я планировал постучаться, – угрожающе прорычал мужичина, и она узнала его голос, тот самый, что прозвучал в эфире самым первым. – Но дверь очень удачно открылась сама.

– Вы… – Ингеборга сглотнула, переводя взгляд с дульного среза на его владельца. – Вы кто?..

– Твой рыцарь в сияющих доспехах, твою душу так, прекрасная незнакомка! – ещё злее прорычал тот.

– Д… – она чуть не поперхнулась от страха. – Доспехи у вас… не сияют…

– А ты поднеси к ним счётчик Гейгера! – посоветовал мужичина. – Сразу пересмотришь свою позицию! Где мы находимся? Сколько людей в бункере? Чем вооружены? Лучше отвечай по-хорошему, от души советую.

– Это наше семейное убежище… – пролепетала девушка. – Его папа построил… давно. Нас тут трое, я и две моих подруги. У меня травматический пистолет есть… только он внутри остался…

– А папа твой где? – исполненным подозрения рыком поинтересовался мужичина.

– Погиб год назад. Вместе с мамой. – Ингеборга тоскливо вздохнула. – Он бы меня одну на поверхность не выпустил…

– И был бы прав! – заявил мужичина и одним движением поставил её на ноги. – Вставай! Открывай люк и зови всех, кто есть в бункере! Лицевой щиток не поднимай! Шевелись!

Он подтолкнул её к запорному механизму и отошёл на несколько шагов назад, меняя пистолет на автомат. Мужичина взял автомат на изготовку, словно собирался расстрелять всех, кого увидит за люком, и Ингеборга остановилась.

– Вы нас убьёте?

– А как же! – зарычал он. – Но сначала попью водички! Открывай уже, у меня мало времени! Я ведь могу и сам открыть!

Пришлось подчиниться. Он действительно мог бы открыть внутренний люк сам, потому что изнутри его никто не запирал… Ингеборга отворила тяжёлую створу и едва не столкнулась с подругами. Те не сразу заметили расплывчатый силуэт мужчины и сами распахнули люк ещё шире.

– Меня взяли в заложники! – громко произнесла Ингеборга, стараясь сохранять спокойствие.

– Всем отойти назад! – злобно рычащий мужичина красноречиво клацнул предохранителем. – Стоять посреди помещения, чтобы я видел! Близко не подходить!

Светлана с Кристиной оторопели, бледнея от страха, и в ужасе попятились, не сводя с него глаз.

– Рыжая! – прорычал мужичина, прицеливаясь в Кристину. – Зови остальных! Бегом марш!

– Тут… – Кристина сжалась в комок, невольно закрываясь руками, и слова застряли у неё в горле. – Тут больше никого нет…

– Вашу же мать! – мужичина покачал головой, опуская оружие. – Три молодые бабы в крохотном самодельном бункере? Вы серьёзно?!

– Так получилось… – Ингеборга пожала плечами. – Что теперь с нами будет?

– Запритесь понадёжнее и не подавайте признаков жизни! – рычащий мужичина повесил оружие на грудь. – Будет лучше, если пока о вас никто не узнает. Люди изо всех сил стремятся выжить, как бы чего не вышло… Я как очухаюсь, выйду на связь. Аварийные частоты принимаете?

– Да, – подтвердила Ингеборга. – У нас старый передатчик МЧС…

– Отлично! – перебил её мужичина, разворачиваясь. – Всё! Бегом! Закроешь за мной! Я ваш верхний люк вскрыл, потом починю, так что запирай наглухо всё, что есть! И перископ опусти, демаскирует! Быстрее! Шевелись!

Он развернулся и побежал к лестнице. Ничего не понимающая Ингеборга устремилась за ним, как вдруг мужичина споткнулся, его неуклюже повело в сторону, и он упал на колени, судорожным движением распахивая шлем. Его скрутило приступом желчной рвоты, он попытался устоять на четвереньках, но не смог и тяжело рухнул на бок, переворачиваясь на спину.

– Не успел… – прохрипел мужичина, конвульсивными рывками срывая с себя шлем. – Не подходите… ко мне… от меня фон сильный… – он попытался отплеваться, но его вновь скрутило рвотой, потом затрясло. – Запритесь…

Его голос перешёл в надсадное сипение, голова безвольно упала, опухшие веки закрылись, тело подрагивало мелкой дрожью.

– У него интоксикация! – Ингеборга бросилась к лежащему. – Кристина, тащи аптечку!

* * *

Ингеборга закончила осмотр незнакомца и принялась складывать медицинский инструмент в отдельную коробку. Надо будет почистить всё спецрастворами, чтобы убрать следы радиации, и прогнать через стерилизатор. Оказывать первую помощь, будучи в скафандре, да ещё пациенту, облачённому во что-то подобное, ей ещё не приходилось, но в целом ничего непреодолимого в этом не оказалось. Шлема на нём нет, добраться до шеи можно, материал его снаряжения прокалывался иглой в районе бедра, так что и диагност, и инъектор можно было применять вполне эффективно, хоть и не очень удобно. Надо бы помыть его снаряжение спецрастворами, чтобы смыть радиоактивную пыль и уменьшить ионизирующее излучение. Он здоровенный и тяжёлый, придется переворачивать туда-сюда… Вот только можно ли такое снаряжение мыть? По идее, наверняка. Это же военное снаряжение… Она поправила положенную под голову пациента подушку, забрала коробку с мединструментом и покинула аварийный шлюз.

– Как он? – подруги встретили её вопросом.

– Спит. – Ингеборга распахнула шлем. – Он измотан и облучён, я бы запихнула его в биорегенератор немедленно, но жить он будет. Как выспится, ему станет легче.

– Интоксикация прошла у него всего за два часа? – удивилась Кристина.

– У него адаптация, это сто процентов! – уверенно констатировала Ингеборга. – Он военный из какого-нибудь спецназа, по снаряжению понятно. Я так и не смогла разобраться, как его раздеть. По хорошему его бы занести внутрь и избавить от радиации, которую излучает его же снаряжение.

– Внутрь? – Светлана опасливо покосилась на запертый люк в аварийный тамбур. – Лучше пусть там лежит! Так между ним и нами хотя бы одна дверь есть! Вдруг он убийца?! Или сексуальный маньяк! Ты забрала у него оружие?

– Для сексуального маньяка он какой-то не очень сексуальный, – Ингеборга лениво прыснула. – А вот насчёт убийцы спорить не буду. У них там, в спецназе, белых и пушистых не бывает. Особенно сейчас, когда наша необъятная Родина где только не поучаствовала… Но если мы хотим, чтобы он отвёз нас в «Подземстрой», то отношения лучше не портить. Поэтому я не стала забирать у него оружие. Сложила в угол то, что нашла. Но не уверена, что нашла всё.

– Почему ты уверена, что он станет нам помогать? – Светлана не скрывала пессимизма.

– Потому что он уже нам помог, – ответила за Ингеборгу Кристина. – Ты же слышала, он велел запереться и не подавать признаков жизни! Значит, понимал, что у нас могут возникнуть проблемы, если о нас узнают остальные. Он мог бы убить нас, но не стал. Значит, он может нам помочь. Для надёжности его можно обольстить. Тактично. Кто-нибудь из нас наверняка в его вкусе, у нас тут выбор по высшему классу, то-то он удивился, когда увидел!

– Их там полно, судя по тому, что мы слышали в эфире, – Светлана скептически поморщилась. – Всех обольщать предлагаешь?

– Только самого главного, – Кристина прищурилась. – Или самого сильного. Это в крайнем случае, если по-другому не получится. Предлагаю начать с того, что мы медики. Это сейчас наверняка дефицит.

– Мы всего три курса окончили, – фыркнула Светлана. – Офигенные медики!

– Это лучше, чем ничего, – возразила Кристина. – И потом, Инга постоянно зависает на тысяче факультативов, может, она и не ведущий хирург, но что-нибудь сумеет. Да, Инга?

– Что-нибудь сумею, – Ингеборга иронически улыбнулась. – Если ты про медицину.

– Ну не про обольщение же, – Кристина вернула ей иронию и двусмысленно прищурилась: – Ты же у нас ЭТИМ никогда не занималась. Так что я сугубо о медицине!

– Ладно. – Ингеборга уложила медицинский инструмент в стерилизатор и нажала кнопку запуска. – Пока вы не начали его обольщать, пойду, попытаюсь отмыть ему снаряжение. Он у нас на сутки завис, не меньше, не держать же его там постоянно. Не то он устроит нам в тамбуре санузел.

– Если что, он мой! – хихикнула Кристина. – Люблю экзотику, а он натуральный блондин! Ни разу не видела мужика с настоящей соломенной щетиной!

– Да фиг тебе, – беззлобно заявила Ингеборга. – Я тут его отмывать буду, а он тебе достанется? Иди тогда сама его очищай! И вообще, он сказал, что он мой рыцарь в радиоактивных доспехах!

– Каждому своё! – Кристина прыснула вновь. – Шучу, не обижайся, зая! Если от него не будет зависеть наше выживание, то я его тебе уступлю, обещаю! Могу даже дать пару советов!

– Не сомневаюсь! – Ингеборга направилась обратно в тамбур.

– Вы тут хихикаете, – Светлана скорчила пессимистическую мину, – а он проснётся и нас всех убьёт. Вот смеху-то будет!

– Увидим, – заявила Ингеборга, закрывая за собой люк. – Без него нам всё равно жить оставалось суток пять, так что не очень страшно.

Отмывать снаряжение оказалось сложнее, чем она думала. Мимикрирующий материал постоянно сливался то с полом, то с моющей губкой, то с грязью, которую она пыталась оттирать. Пришлось чуть ли не каждое движение согласовывать со счётчиком Гейгера, но в итоге ей удалось очистить всю площадь снаряжения, за исключением нижней части. Чтобы добраться до неочищенной поверхности, Ингеборга попыталась перевернуть незнакомца на живот, за что немедленно получила пинка и была послана куда подальше. Правда, здоровяк очнулся, понял, что происходит, и успокоился. И даже сам перевернулся в нужное положение, после чего сразу отключился. Бедро, по которому он приложился ногой, ныло очень болезненно и довольно долго, из-за чего заниматься очисткой было немного неудобно и ещё немного обидно. В итоге она провозилась больше двух часов, а потом ещё полчаса занималась очисткой собственного скафандра, испачкавшегося в процессе всего вышеописанного.

Незнакомец проспал до позднего вечера и очень удивился, узнав, что его снаряжение полностью вычищено. Он сказал, что смысла в этом не было, потому что всё равно выходить на поверхность, однако Кристина с обворожительной улыбкой указала ему на ошибочность подобного мнения. Меньше радиоактивной пыли – меньше облучения, кому как не медикам знать, что в деле охраны здоровья важна и учитывается каждая мелочь. Незнакомец сразу же уточнил, действительно ли они медики, на что получил утвердительный ответ, и стало ясно, что Кристина была права. Медиков в их отряде не было вообще, даже таких, как они, начинающих. В процессе разговора Кристина технично строила ему глазки, но реакция незнакомца оказалась неожиданной, хотя, если подумать, совершенно предсказуемой. Он спросил, где тут расположен туалет.

Беззвучно хихикающая Ингеборга, незаметно корча несколько недовольной Кристине насмешливые рожицы-дразнилки, отвела его в санузел, разрешила принять душ, выдала полотенце и велела после водных процедур явиться на медосмотр. Проводить который, естественно, с умными рожами собрались все трое. Пока незнакомец снимал изрядно попахивающий потом армейский камуфляж, выяснилось, что он капитан Порфирьев, зовут его Олегом, а на поверхности в спецпалатке осталось ещё восемнадцать человек, включая трёх женщин и восьмилетнего ребёнка. Потом он снял форменную футболку, и все невольно примолкли. Капитан Порфирьев был перевит мышцами, словно знаменитый атлет, вот только поверх впечатляющей мускулатуры обнаружилось с полдюжины застарелых послеоперационных шрамов и россыпь посиневших гематом. С первого же взгляда было понятно, что перенесённые операции были тяжёлые, от простых шрамов после биорегенератора следов почти не остаётся. Капитан побывал в жестокой передряге, и не раз. Тонкий, почти неразличимый шрам, обнаружившийся на шее под нижней челюстью, объяснял рычание его голоса. А вот гематомы были относительно свежие.

– Это… недавние кровоизлияния, – Ингеборга невольно потянулась за инъектором. – У вас сильные ушибы мягких тканей! И не всё заживает так, как должно. Это следы от пуль?!

– Неделю назад, пока в метро сидел, попал под раздачу почти в упор, – Порфирьев поморщился. – Место было узкое, не смог уйти с линии огня полностью. Снаряжение удержало пули, но защита от запреградного поражения тут не самая лучшая. Её частично сократили ради облегчения общего веса, повышения подвижности и общей мобильности. – Он недовольно скривился: – Радиационная защита тоже хуже специализированной. Если выключить свет, наверное, начну светиться.

– Вам же больно двигаться… – Ингеборга осторожно осматривала внутримышечные гематомы, делая подкожные инъекции общеукрепляющего препарата. – Если бы у меня был биорегенератор, я бы смогла свести последствия облучения к минимуму… Надо осмотреть рёбра…

– Третье снизу справа сломано, – отмахнулся Порфирьев. – Остальные уцелели. Само заживёт. В первые сутки совсем хреново было, а теперь уже болит не так сильно.

– Вы получили большую дозу облучения, – возразила Кристина, делая томные глаза. – В таких условиях само может заживать очень долго! Мне придётся вас понаблюдать!

– У нас Петрович получил сильную дозу облучения, – Порфирьев нахмурился. – И генерал выглядит хреново. Вот им бы медицинская помощь была кстати, так что лучше их понаблюдай. – Он поднялся, отворачиваясь от прячущей недовольство Кристины: – Где у вас передатчик? Надо связаться с базой и обсудить дальнейшие действия. Сейчас самое время. Пока все отходят от антирада, никто сюда не бросится, едва услышав. Сможем всё обдумать.

Добравшись до передатчика, Порфирьев выставил нужную частоту и вышел в эфир. Ответили ему не сразу, видимо, люди наверху ещё спали после тяжёлой интоксикации.

– Олег? – голос говорившего звучал слабо. – Ты где? Мы думали, ты умер снаружи!

– Я нашёл самодельное укрытие, – ответил Порфирьев. – Володя, разбуди генерала! Есть разговор.

– Генерал умер, – прозвучал ответ. – И Петрович тоже.

– Петрович?! – Порфирьев болезненно поморщился. – Как?

– Не пережил интоксикацию, – ответил собеседник. – Генерала, похоже, добила радиация. Он вроде оклемался, а потом заснул и не проснулся.

– Что с остальными?

– Остальные живы. Сейчас все спят. Ты там как?

– Лучше всех, – негромко буркнул Порфирьев, с лица которого не сходило выражение искренней печали. – Как все проснутся, вызови меня на этой частоте. Там всё и обсудим.

День двенадцатый

Новгородская область, 80 километров от места расположения входа в «Подземстрой-1», самодельный семейный бункер, 10:00, время московское

– Итак, повторим ещё раз, – облачённый в своё снаряжение Порфирьев обвёл взглядом сидящих в креслах девушек. – Через пятнадцать минут наш отряд сворачивает базу. Трёх женщин и ребёнка мы перемещаем к вам. Вездеход подойдёт вплотную к люку, и они спустятся сюда. Им точно не нужно принимать антирад?

– За две минуты без антирада в условиях местной радиации они получат такие же повреждения, как от интоксикации, – ответила Ингеборга. – Нет смысла менять шило на мыло.

– Понятно, – продолжил Порфирьев. – Итого вас здесь получится семеро. Запасов у вас грубо на трое суток, до «Подземстроя» восемьдесят километров. Это часа три на нашем вездеходе. За один цикл успеем добраться дотуда и выяснить, что там. Даже хватит времени вернуться. Тащить туда всех сразу не имеет смысла. В вездеходе нет места, движок еле тянет. Если «Подземстрой» уцелел, то мы за вами вернёмся. Вряд ли медики сейчас валяются на дороге пачками. Думаю, в «Подземстрое» все будут только «за». Особенно если там мужиков окажется больше, чем баб, хотя бы на три человека. Ну, а если «Подземстрой» уничтожен… – Он развёл руками: – Делать нечего… Мы всё равно сюда вернёмся, один чёрт, больше некуда. Тогда и будем думать, как быть дальше. Устраивает?

– Как уже было сказано, – произнесла Кристина, многозначительно глядя на Порфирьева, – особого выбора у нас нет.

– Его сейчас ни у кого нет, – лениво отмахнулся от неё здоровяк. – Наш механик рад уже только тому, что мы можем оставить у вас четверых пассажиров. Так больше шансов не угробить движок где-нибудь на полпути к цели. Если всем всё понятно, то готовьтесь к приёму пациентов, так ведь у вас говорят? У них дозы облучения побольше моей будут.

Всё необходимое было приготовлено ещё вчера, осталось только надеть скафандры. В бункере их было три, но скафандр отца был всем велик, и потому решили, что встречать и отмывать гостей будут Ингеборга со Светланой, которой скафандр матери подошёл по размеру. Кристина станет принимать тех, с кого снимут снаряжение и находящееся под ним радиоактивное тряпьё, и размещать в лечебном стационаре. Его, как могли, организовали в помещении тамбура, который до обрушения дома являлся главным входом в самодельный бункер. Пока Кристина помогала Светлане надевать скафандр, Порфирьев подозвал к себе Ингеборгу.

– Пойдём, покажешь мне ваш самодельный лазарет, – прорычал он. – Я не уверен, что там хватит места для всех.

Он направился в основной тамбур, и она поспешила следом:

– Если вы верно описали антропометрические данные пациентов, то места хватит. Я же говорила!

Они зашли в тамбур, и Порфирьев, нахмурившись, обвёл скептическим взглядом крохотное помещение, застеленное импровизированными лежанками.

– А люк закрывать как будешь? – грубо поинтересовался он. – Вдруг у кого-то инфекция?

– Но… – Ингеборга попыталась возразить, мол, при чём тут инфекция, да и вообще, разве это имеет отношение к люку, но увидела суровый взгляд Порфирьева, буравящий её в упор, и не стала спорить. – Люк закроется, если надо, постели ему не мешают.

– Да? – Порфирьев покосился на стальную створку. – Покажи!

Ингеборга вздохнула и принялась закрывать люк. Задраив запорный механизм, она обернулась к Порфирьеву и увидела в его руке пистолет.

– Что у тебя под спортивным костюмом? – он шагнул к ней, оказываясь чуть ли не вплотную.

– Бельё… – она испуганно попятилась, но наткнулась спиной на стену. – Почему вы спрашиваете…

– Возьми! – Порфирьев протянул ей пистолет. – Надень что-нибудь под костюм или сделай повязку. Спрячь его на себе и носи всегда. Никому не говори и не показывай. Особенно своим верным подругам. Пользоваться умеешь?

– Папа учил стрелять… – Ингеборга взяла из рук Порфирьева оружие. – По банкам…

– Не бойся, он не излучает. Я носил его под снаряжением. Прячь. И никогда не выкладывай. Спи тоже с ним. Здесь двадцать патронов, патрон в патроннике, осталось только снять с предохранителя. Повторяю, никто не должен про это знать! Ты всё поняла?

– Да… – Она посмотрела на капитана: – Что-то пошло не так?

– Посмотрим, – уклончиво ответил он. – И запомни главное: доставай его только тогда, когда соберёшься в кого-то стрелять. Не пугать, не угрожать, не стрелять в воздух, а именно в конкретного противника. Если не станешь выполнять это правило, пистолет для тебя окажется в лучшем случае бесполезен, в худшем – тебя же из него и убьют. Вопросы?

– Я всё поняла, – Ингеборга спрятала пистолет под спортивный костюм. – А вы…

– Открывай! – потребовал Порфирьев. – Пока твои преданные подруги не подумали, что ты тут высасываешь из меня гарантии своего персонального спасения.

Она открыла люк, и капитан вышел из тамбура, недовольно рыча на ходу:

– Нас семнадцать человек, где собралась размещать остальных, если у тебя четверо занимают так много места? Что, так сложно сдвинуть лежанки вплотную?!

– Я сдвину, – пообещала Ингеборга, направляясь к своему скафандру. Кристина бросила на неё косой взгляд, пряча насмешливую ухмылку, и водрузила гермошлем Светлане на голову.

Закончив снаряжаться, Ингеборга подошла к Порфирьеву. Тот вёл переговоры со своими, его отряд свернул базу и запрашивал координаты убежища.

– Я сейчас выйду к вездеходу, – ответил им капитан и кивнул ей: – Ты будешь ждать у лестницы снизу. Верхний люк я закрою сам. Потом тщательно запрёшь средний и внутренний. Идём!

Они вышли к аварийной лестнице, и Порфирьев поставил ногу на ступень, собираясь начать подъём. Ингеборга шагнула вперёд, оказываясь между ним и лестницей, и посмотрела капитану в глаза:

– А вы… – она на мгновение умолкла, но всё-таки решилась: – …вернётесь за мной?

– Вернусь, – ответил он. – Если останусь жив. А теперь отскочила отсюда!

Порфирьев поднялся по лестнице и исчез за средним люком. Несколько минут в шахте было тихо, потом послышался звук шагов неуверенно спускающегося по ступеням человека, и средний люк распахнулся. Из него показалась очень полная женщина в скафандре старого образца, следом спустился её ребёнок, облачённый в смесь лохмотьев и такого же порезанного скафандра, затем ещё две женщины в аналогичном снаряжении. Ингеборга передала их Светлане, велев начинать очистку с матери, и полезла закрывать люки. Внешний люк был уже захлопнут, она как могла затянула повреждённый запорный механизм, потом тщательно задраила и застопорила средний люк и спустилась к внутреннему.

У внутреннего люка Ингеборга остановилась и посмотрела вверх, куда-то сквозь задраенную освинцованную сталь. В одной из её любимых сказок детства храбрый рыцарь в сияющих доспехах спасал из башни прекрасную принцессу и вручал ей в знак пылкой любви обручальное кольцо. Интересно, в условиях сгоревшего в термоядерном огне мира, в котором ей осталось жить несколько дней, она может считаться принцессой, спасённой из заточения в подземном бункере рыцарем в радиоактивных доспехах, который вручил ей обручальный пистолет? Правда, пистолет вряд ли был обручальным, да и пылкой любви никто не обещал, но доспехи точно были радиоактивными. Впрочем, одно преимущество перед той сказочной принцессой у неё точно есть. Принцесса знала своего рыцаря едва минуту, а она знакома с капитаном целые сутки.

Ингеборга иронически улыбнулась сама себе, вошла в заполненный прибывшими с поверхности людьми аварийный тамбур и задраила люк.

Конец первой части

Каждому своё – 2

«Экстренное руководство к действию! Максимальный уровень секретности. Архивирование запрещено! После ознакомления уничтожить!

Десять стандартных суток назад размещенная в системе Ярило резидентура подтвердила успешное завершение фазы деперсонализации целевого объекта. Все следы нашей деятельности подверглись тотальному разрушению. Марионеточные управленческие группы из числа генетически модифицированных аборигенов ликвидированы в полном составе. Цивилизация на объекте уничтожена. Резидентура сообщила о вступлении в действие второй фазы обработки объекта, подразумевающей поголовное вымирание выживших аборигенов, имеющее целью абсолютное уничтожение любых остаточных признаков нашей активности на объекте. Максимальный приоритет присвоен ликвидации свидетельств генетического вмешательства в ДНК марионеток. Резидентуре поставлена задача по полному обнулению какой бы то ни было информационной составляющей о проводившихся миссиях, сохранение которой не исключено на уровне слухов среди аборигенов, до начала зачистки объекта имевших служебные либо родственные связи с марионетками, а также с их непосредственными приближёнными.

В момент завершения данного доклада связь с резидентурой прервалась. По предназначенным для нештатных ситуаций каналам экстренных систем коммуникаций резидентура на связь не вышла. В определённое для следующего доклада время контакт с агентами не состоялся. Все имеющиеся каналы связи не отвечают на запросы. Системы дальнего обнаружения не фиксируют в системе Ярило наличие объектов резидентской инфраструктуры, включая сооружения максимальной степени конспирации. Проведённое в экстренном порядке внешнее дистанционное сканирование не выявило признаков присутствия в системе Ярило вооружённых или иных сил каких-либо цивилизаций. Однако срочно направленные туда автоматические средства, предназначенные для оказания непосредственной помощи резидентуре, в назначенное время не вышли из гиперпространства и бесследно исчезли. Математическая модель ситуации с вероятностью в 98,83 % считает резидентуру погибшей.

ВНИМАНИЕ! УГРОЗА ВЫСШЕГО УРОВНЯ! В качестве причины гибели с вероятностью в 99,97 % математический анализ определяет негласное вмешательство цивилизации Сияющих. В связи с этим категорически приказывается:

С текущей секунды прекратить всякую деятельность в отношении системы Ярило.

Все имеющие отношение к нашей деятельности на целевом объекте информационные массивы, базы данных и архивы уничтожить немедленно вместе с физическими носителями.

Во избежание использования цивилизацией Сияющих недоступных нам технологий извлечения информации также должны быть немедленно уничтожены:

– Все системы сверхдальней связи и наблюдения, осуществлявшие поддержку резидентуры на целевом объекте, включая оборудование, скрытое в глубоком космосе.

– Все корабли и суда, включая вспомогательные и беспилотные, хотя бы единожды привлекавшиеся к проведению тайных операций на объекте.

– Все имеющиеся в наличии образцы генетически модифицированных аборигенов, включая лабораторных, привилегированных и эвакуированных с объекта в порядке поощрения особей.

– Все оборудование соответствующих лабораторий, включая здания и строения вплоть до фундамента либо выполняющих аналогичную функцию космических конструкций.

Все вышеуказанные материальные средства и объекты после уничтожения должны быть в кратчайшие сроки заменены на аналогичные с инсталляцией всех необходимых лог-файлов, свидетельствующих о долголетней эксплуатации данной техники. В связи с этим для замены использовать оборудование, произведённое максимально давно. Экстренный бюджет, предназначенный для проведения вышеуказанного легендирования, только что распределён между счетами соответствующих ведомств.

С целью предотвращения утечки информации в результате воздействия технологий непреодолимой силы, применяемых цивилизацией Сияющих, указанные ниже сотрудники должны быть подвергнуты процедуре нейронной стерилизации…»

Из экстренного оповещения максимальной степени защищённости, перехваченного разведкой цивилизации Сияющих в системе планет Нод и Эдем Галактики Юр.

Двенадцатый день после всемирной катастрофы, Новгородская область, приблизительный район местоположения входа в «Подземстрой-1», 13.00, время московское

Пропитанные радиоактивной пылью полуденные сумерки, непроницаемой толщей улегшиеся на засыпанную грязным снегом пустошь, сокращали обзор до двух десятков метров, из-за чего окружающая местность обманчиво казалась ровной и относительно неопасной. Непрекращающиеся радиоактивные осадки в виде чёрного от золы и прочих несгоревших частиц порошка мало чем напоминали обычный снег, и всякий раз, когда с неба начинал сыпать сплошной поток, свет ходовых прожекторов словно упирался в грязную стену, преграждающую вездеходу путь. Видимость падала еще сильней, и вездеход сбрасывал скорость до минимальной, стремясь избежать столкновения.

– Ни фига не видно! – Молодой техник, занявший место за штурвалом вездехода вместо умершего Петровича, обращался к сидящему рядом Порфирьеву, но его голос в ближнем эфире был слышан всем набившимся в кузов людям. – Грязь валит сверху сплошной стеной и сливается с грязью на земле, ни черта не разобрать! Не напороться бы! Может, остановимся и переждем снегопад?

– Хрен его знает, когда он закончится, – негромко прорычал в ответ Порфирьев. – Рискуем зря сжечь энергоресурс. Сбрось скорость до минимальной и смотри в оба.

– Не поможет, – вяло возразил молодой техник. – На земле чёрный снег, с неба идет чёрный снег, обуглившиеся обломки пней тоже чёрные… Мы и так плетемся пять километров в час, если сбросить еще, то пешком быстрее будет.

– Пешком ты так быстро тут не побегаешь, – угрюмо прорычал Порфирьев. – Снегопады идут вторую неделю, и ураганные ветра забили этой радиоактивной дрянью любые углубления. Это кажется, что местность вокруг ровная. На самом деле под слоем снега сплошной бурелом, чёрт ногу сломит. Вспомни, как базу возле бабского бункера разворачивали. Каждый раз по двадцать споткнулся, а ведь там была окраина леса. А тут раньше лес был всюду. Без лыж или снегоступов далеко не уйдёшь.

– Я не предлагаю пешком, это я для сравнения, – уточнил техник. – Полчаса кружим в потёмках со скоростью пешехода, я только и делаю, что объезжаю огрызки пней, выскакивающих из грязи перед самыми фарами. Ты говорил, что над «Подземстроем» искусственную гору насыпали, как мы его найдём, если при такой видимости даже гору не увидишь?

– Капитан! – в эфир хрипло вышел полковник, вмешиваясь в разговор Владимира и Порфирьева. – Может, действительно переждем час? Отыщи ровное место, где можно безопасно сдуть воздушную подушку и заглушить движок, так сэкономим аккумулятор! Выходить не будем, отсидимся в кузове, на час штатного обогрева снаряжения хватит.

– Надо продолжать искать, – заявил амбал, – до интоксикации осталось четыре с половиной часа. Если видимость не улучшится за это время, то потеряем сутки. Гора должна быть где-то здесь, я, когда в «Подземстрой» ездил, сам координаты входа замерял, из любопытства. Она невысокая совсем, метров тридцать, зато в поперечнике почти километр. Нам, главное на нее наткнуться, а там пойдем по периметру в любую сторону и в конце концов ко входу выйдем. Лучше так, чем лишняя интоксикация.

– Согласен, – полковник надрывно закашлялся, после чего с равнодушным видом распахнул лицевой щиток армейского шлема и сплюнул кровавый сгусток на металлический пол. – Занимайся!

Полковник мгновение смотрел на сморщившийся на холоде кровавый плевок, потом растёр его ногой, захлопнул шлем и откинулся на спинку лавки, закрывая глаза. Остальные не проронили ни звука, и Антон на несколько секунд отключил микрофоны своего гермошлема, чтобы прочистить горло. С того момента, как Дилару с Давидом и двумя уцелевшими активистками высадили в обнаруженном Порфирьевым частном бункере, свободного пространства в кузове вездехода стало больше, и Овечкину впервые досталось место на лавке. Сидеть на ней было удобней, чем на ящике со спецпалаткой, есть на что опереться спиной, и его многострадальный позвоночник перестал затекать. Но вместо этого неудобства на Антона свалилось новое. Ощущение, будто он надышался песком, возникшее после пробития пулей фильтра скафандра, усилилось, и в горле першило всё чаще. Время от времени это першение доставало его настолько, что Антону приходилось основательно прочищать горло. Громкое кряхтение и откашливания, сопровождающие этот процесс, быстро вызвали раздражение у полковника, и тот велел Овечкину вырубать микрофоны и на время кашля. Как будто его собственный кашель никого не бесил!

Пришлось молча стерпеть очередное унижение и подчиниться. Сейчас, когда Дилара и Давид в относительной безопасности, не стоит накалять немного разрядившуюся атмосферу. Если в «Подземстрое-1» сохранилось верховенство закона, Антон поднимет тему злодеяний и военных преступлений немедленно, едва представится возможность. И добьётся привлечения к ответственности и Порфирьева, и полковника, и вообще всех, кто своими действиями или бездействием способствовал оставлению в опасности Антона и его семьи. В результате чего погибла Амина, едва не был убит Давид, а самого Овечкина фактически лишили гражданских и конституционных прав, регулярно угрожая расправой. Но сначала ему крайне необходимо посетить врача и получить квалифицированную медицинскую помощь. Это усиливающееся першение в горле пугает все сильнее. К счастью, никакой мокроты, тем более кровавой, Антон у себя не обнаружил, наиболее вероятно, что проблема с першением больше психологическая, чем медицинская. В интернете он встречал множество авторитетных статей о том, что люди с тонкой психологической организацией, такие как Антон, часто заболевают на нервной почве. Сомневаться в этом не приходилось, достаточно вспомнить мать – исполненная трудностями жизнь сделала ее хронически больным человеком.

Поэтому как можно быстрее посетить врача для Антона очень важно. Важнее, чем остальным, потому что они переносят происходящее гораздо легче, ведь им не приходится заботиться о детях и у них нет признаков заболеваний. За исключением отхаркивающегося кровавыми ошмётками полковника. Если он не повторит судьбу генерала, Антон готов пропустить его вперёд себя, а вообще в «Подземстрое» должно быть несколько врачей и уж точно больше одного биорегенератора, это же специализированное противоатомное убежище, построенное по последнему слову научной мысли. Что-то такое попадалось ему на глаза в интернете на эту тему, но было это давно и вскользь, поэтому в памяти не сохранилось. Антон даже хотел спуститься в тот самодельный бункер вместе с женой и сыном, когда выяснилось, что там имеются медицинские работники. Буквально на несколько минут, чтобы пройти хотя бы поверхностный медосмотр и заодно убедиться, что его семья будет в бункере в безопасности. Но Порфирьев не позволил ему сделать это, заявив, что у них нет на это времени, потому что все, кроме женщин и Давида, примут антирад, их счётчик начнёт тикать, и никто не станет терять драгоценные минуты ради соплей Овечкина. И вообще, он провел там сутки и сам всё уже проверил. В тот момент Дилара, вместе со всеми слушавшая их переговоры, бросила на Антона полный боли и раздражения взгляд, и ради благополучия жены и ребенка он не стал спорить. Сейчас главное – выжить и добраться до «Подземстроя». Когда угроза гибели останется позади, Антон обратится к правосудию и к общественности и призовет к ответу негодяев.

Несколько секунд Овечкин пытался прокашляться, болезненно кривясь от щиплющих ощущений в раздражённом сухим кашлем горле. Наконец, это ему удалось, и Антон, переводя дух, бросил взгляд в иллюминатор. За толстым бронестеклом стояла сплошная взвесь из серо-бурой пыли, не то утопающей в мрачных сумерках, не то топившая их в своем бесконечном чреве. Овечкин скосил глаза на показания дозиметра. Счётчик Гейгера показывал триста рентген в час, и это внутри вездехода, что же тогда за бортом?

– Радиационный фон вырос! – cообщил Антон в эфир, окидывая сидящих вокруг людей тревожным взглядом. – Возможно, мы приближаемся к эпицентру одного из взрывов!

Ему не ответили, и никто не обратил на его слова ни малейшего внимания. Овечкин запоздало понял, что не включил выключенные перед откашливанием микрофоны, и завозился с управлением. Сидящие по обе стороны от него активисты открыли глаза, почувствовав его шевеления, и бросили на Антона вопросительные взгляды. Он включил микрофон, но ответить не успел.

– Фон за бортом опять вырос, – в ближнем эфире зазвучал голос молодого техника. – Две тысячи рентген в час, было же шестьсот. И продолжает расти! Мы случайно к кратеру не приближаемся?

– Может, и так, – устало ответил Порфирьев. – Кто его знает? Уткнёмся в отвал – схожу посмотрю. Вообще возле кратера фон должен быть гораздо выше, поэтому, если зашкалит, повернём обратно и попытаемся объехать с другой стороны. Нам нужен хоть какой-нибудь ориентир.

В памяти мгновенно всплыла картина изрытого пылающими кратерами пространства на месте секретного подземного города в Раменках, и Антона охватил страх. Если «Подземстрой-1» уничтожен, они обречены на мучительную смерть!

– Какова вероятность, что враги могли сознательно уничтожить «Подземстрой-1»? – срывающимся голосом спросил он, скользя испуганным взглядом по хмурым лицам военных.

– Да хрен его знает, – лениво ответил полковник, открывая наполненные безразличием глаза. – Зависит от того, что у них оставалось после нанесения основных ударов по приоритетным целям. Я б пальнул.

– Но это же гражданский объект! – ужаснулся Овечкин. – Из него никогда не делали секрета, там мог побывать любой желающий и убедиться, что это сугубо мирное убежище!

– Думаешь, что в сугубо мирное убежище не пойдут спасаться сугубо милитаристские подразделения? – к безразличию во взгляде полковника прибавилась насмешливая ирония. – Или высокие моральные принципы не позволят кому-то спрятать в районе гражданского объекта пару мобильных пусковых установок?

– Но это же ставит под удар собственных граждан! – оторопел Антон. – Неужели мы это сделали?

– Официально – нет, – полковник надрывно закашлялся. – Размещение военных объектов в непосредственной близости от объектов Гражданской Обороны не приветствуется. Но на что пойдет расчёт какого-нибудь мобильного пускового комплекса, чтобы выжить, когда на него отовсюду сыплются ядерные заряды, я не знаю. – Он меланхолично пожал плечами. – Кто-нибудь мог попытаться таким способом выйти из зоны поражения и избежать смерти. А потом отстреляться по противнику. Кроме того, наши заокеанские партнёры регулярно пользуются старым и нехитрым приемом. У них на каждой войне рядом с хотя бы одной военной базой обязательно отыщется какой-нибудь лагерь беженцев. Не в качестве живого щита, конечно, нет, упаси Господи, просто так случайно получилось, людишки как-то сами собой набежали. Ты же не думаешь, что с такими собственными методиками они будут свято верить в нашу непогрешимость?

Полковник вновь зашёлся в кашле, открыл шлем и сплюнул на ледяной пол очередной кровавый сгусток. Он захлопнул шлем, и Антон подавленно выдавил, вспоминая придуманный Порфирьевым полузатопленный бункер, якобы располагавшийся в трёх километрах от погибших Раменок:

– То есть… у нас нет шансов? Мы ищем ради поисков? Чтобы не терять надежду?

– Ну почему же, – полковник закрыл глаза и снова принял полулежачее положение. – Мы рассчитываем на то, о чём ты сказал. Что все желающие направили своих шпионов в «Подземстрой-1» ещё на стадии строительства и убедились, что ничего стратегического и вообще военного там нет. Поэтому «Подземстрой» обстреляют по стандартной схеме, воздушными ядерными боеприпасами, и не станут тратить на него глубинные. В крайнем случае, ударят контактным по горе. Но это уже очень плохо, потому что запросто может вызвать обрушение входа, и тогда без тяжёлой техники внутрь не попасть. Короче: доберёмся – увидим. Не паникуй раньше времени, инженер.

Он замолчал, и Антон вновь сверился с дозиметром. Фон продолжал расти, что неоспоримо свидетельствовало о приближении к эпицентру термоядерного взрыва. Вопрос в том, надземный это был взрыв или подземный… И сколько времени они смогут потратить на поиски при такой радиации? А если она убьёт их прежде, чем они смогут вернуться в тот самодельный бункер? Ведь действие антирада не проходит бесследно. С каждой интоксикацией организм изнашивается все сильней. Им всем давно требуется профессиональная медицинская помощь, особенно Антону и его семье!

Мысли Овечкина вновь закружились вокруг состояния здоровья своего, жены и сына, и следующие двадцать минут он молча истерил на эту тему, мысленно предъявляя претензии то Порфирьеву, то полковнику, то умершему генералу. Каждый из них сделал неправильно всё или почти всё, а ведь от этого зависело выживание Антона и его семьи, но самое страшное в том, что он всё ещё продолжал зависеть от психопатов в военной форме. Неадекватность Порфирьева никогда не вызывала у Овечкина сомнений, а полковник сам только что с ледяным равнодушием палача заявил, что нанёс бы удар по сугубо гражданскому бункеру. И кто сказал, что он не сделал чего-то подобного? Он же из подземного города в Раменках, значит, откуда-то из высших эшелонов армейского командования, то есть вполне мог руководить боевыми действиями! И стрелять по гражданским объектам врага вместо военных! Не исключено, что именно потому наша страна получила такие чудовищные разрушения! Вместо борьбы с настоящими противниками такие вот психопаты в погонах запускали ядерные ракеты по мирным целям!

– Ветер стих, – голос Владимира прервал его молчаливую истерику. – Видимость увеличивается, можно поднять скорость. Едем прежним курсом?

– Закладывай дугу справа налево, – откликнулся Порфирьев. – Попробуем сделать круг диаметром в километр, пока снега нет. Если успеем вернуться на свои следы, у нас будет гарантированно обследованная точка на местности. От неё будем отталкиваться дальше.

Винты вездехода взвыли сильнее, и машина заложила долгий вираж. Несколько минут Овечкин смотрел на проплывающие мимо обугленные обломки деревьев, торчащие из-под чёрного снега, словно кривые заскорузлые огрызки. Если здесь и вправду был лес, то его или выкорчевало полностью, или переломало под корень. Остались лишь размозжённые остатки самых толстых деревьев, выпирающие из снега от силы на метр. Все остальное превратилось в пепел, горелую труху и обугленные фрагменты непонятно чего, беспорядочно захламившие земную поверхность, но невидимые под полуметровым слоем снега. Идти здесь пешком ещё опаснее, чем по руинам Москвы. Там слежавшиеся обломки хотя бы состоят из бетона и металлов, они более-менее плотно сцеплены друг с другом. А тут изломанные прогоревшие деревяшки, которые могут в любую секунду надломиться под тяжестью человеческого тела. Он вспомнил, как угодил ногой в подобную расселину, когда заблудился в Раменках и вывихнул ногу. Порфирьев вправил вывих, но нога до сих пор ныла и начинала болеть от долгой ходьбы. Наверняка неуравновешенный мизантроп специально сделал вправление нарочито грубо, чтобы таким образом навредить Антону…

– Впереди что-то есть! – прозвучал в эфире рык Порфирьева. – Местность начинает повышаться. Володя, давай туда, только аккуратно. Надо понять, гора это или отвал кратера.

Все разом просунулись и прильнули к иллюминаторам, стремясь разглядеть приближающуюся прямо по курсу чёрную муть, темнеющую в серой пылевой взвеси.

– Три тысячи рентген в час, – с нескрываемым страхом произнёс молодой техник, переводя взгляд с приборной панели на дорогу и обратно. – Три триста! Три четыреста пятьдесят! Три семьсот! Четыре тысячи!

– Назад! – велел Порфирьев. – Уходи на передел видимости, пойдём вдоль горы.

– Это гора? – Овечкин почувствовал, что от страха и напряжения у него взмокли ладони. – С таким радиационным фоном?!

– Обломки пней из-под снега торчат, – ответил Порфирьев. – Не похоже на отвал…

– Контактным по вершине ударили, – заявил полковник. – Там, наверху, эпицентр, но высота небольшая, поэтому тут фон растёт. Раньше в этой местности серьёзных высот не было. Гору насыпали над «Подземстроем», так что другой такой здесь быть не может. Похоже, ты всё-таки нашёл её, капитан. – Он попытался сдержать кашель и натужно продолжил: – Честно – думал, что не найдём. Ошибёмся на десяток километров, проедем мимо, да так и подохнем в поисках. Давай, капитан, дело за малым! – Полковник тяжело закашлялся и просипел сквозь надрывный хрип: – Осталось найти вход… если он есть.

Минут тридцать вездеход полз вдоль подножия теряющейся в океане пыли горы, и в эфире звучало только рычание Порфирьева, корректирующего курс. Машина, вынужденная объезжать торчащие из-под чёрного снега оплавленные валуны и обугленные обломки пней, постоянно сбивалась с пути, то слишком близко прижимаясь к опасной зоне, то чрезмерно удаляясь от подножия в противоположную сторону. Хлама вокруг стало в разы больше, потом, как всегда внезапно, налетел ветер, и скорость упала до пешеходной. В завьюженные чёрным месивом иллюминаторы стало не разглядеть ничего, люди молча сидели на скамьях, и в кузове висела почти осязаемая напряжённость.

– Стой!!! – рявканье Порфирьева сменилось резким торможением. – Обрыв!!!

Вездеход встал как вкопанный, и инерция швырнула сидящих в кузове друг на друга. В силу малой скорости и большой тесноты всем удалось удержаться на своих местах, но сдавленные соседями Овечкин и полковник одновременно зашлись в кашле.

– Что случилось? – Антон услышал в эфире голос лейтенанта. – Мы наткнулись на кратер?

– Не похоже, – с сомнением откликнулся Порфирьев. – Тут фон меньше, чем раньше. Но обрыв почти вертикальный, чуть не рухнули куда-то вниз. Не видно ни хрена, надо ждать, пока ветер стихнет. Пока останемся прямо здесь.

Овечкин попытался разглядеть в иллюминатор преградивший путь обрыв, но за бронестеклом кипел сплошной хаос из грязного снега вперемешку с мелким грунтом. Вскоре ветер резко усилился, и замерший на воздушной подушке вездеход стало сдувать с места, медленно отодвигая назад. Несколько раз молодому технику приходилось приводить машину в движение и возвращаться к краю обрыва, и Антон искренне надеялся, что там, в кабине вездехода, обзор лучше, чем в кузове, и они не рухнут с обрыва из-за ошибки водителя. Потом штормовой ветер прекратился, как всегда внезапно, и некоторое время все ждали, когда осядет поднятое в воздух снежно-земляное грязное месиво.

– Давай вдоль кромки, осторожно, – в телефонах гермошлема зазвучало рычание Порфирьева, и вездеход медленно заложил поворот на девяносто градусов.

Грязно-снежный хаос в иллюминаторах сменился утопающей в сумерках мутной пылевой завесой, сохранявшей видимость на все те же метров двадцать, и Антон понял, что лучше уже не станет. Машина пошла немного быстрее, сидящие в кузове люди прильнули к иллюминаторам, и он напряг зрение. Они действительно нашли какую-то гору и находились сейчас где-то на поверхности ее пологого склона. Из-за ограниченной видимости саму гору было не разглядеть, она терялась в океане пыли и угадывалась по бесконечной чёрной тени в иллюминаторе задней двери. Похоже, склон из пологого становился крутым где-то совсем недалеко. Хорошо хоть не врезались. Наверняка вездеход был оборудован приборами для вождения в сложных метеоусловиях, раз это армейская техника, но если они едва не упали в пропасть, значит, в условиях сильной ионизации воздуха приборы работали плохо или не работали вообще.

Теперь, когда машина шла вдоль обрыва, его кромку было видно достаточно хорошо. Засыпанная чёрным снегом поверхность резко обрывалась вниз, на пятиметровую глубину, напоминая стену каньона. Каньон был узкий, не шире пяти метров, сильные ветра отутюжили его дно до гладкого состояния, и понять, что там, под слоем перемешанного с золой снега, было невозможно.

– Это гора треснула от ядерного взрыва? – тихо спросил кто-то из активистов, судя по голосу, бывший спортсмен, армянин. – Склоны отвесные и уходят куда-то далеко. Наверное, пополам гору развалило!

– Разлом искусственный, – ответил молодой техник. – На противоположном склоне видны следы работы грейдера. Наверное, он глубокий, раз до сих пор грунтом не занесло.

– Его выкопали недавно, – прорычал в эфире Порфирьев. – Поэтому не занесло. Но всё равно засыплет с такими ветрами… – Он на секунду умолк и задумчиво продолжил: – У тех, кто опередил нас на складах Росрезерва, был грейдер. Возможно, это они и есть. Нужно найти начало этого каньона. Наверняка они пытались прорыться ко входу в «Подземстрой».

– Если им это удалось, то мы найдём вход в конце каньона, – хрипло просипел полковник. – Капитан! Съезжайте на дно и двигайтесь по каньону до упора! С тех пор наверняка прошло несколько суток, вход занесло ураганами, придётся откапывать! Сколько у нас энергии? Хватит запитать землеройку?

– Полтора аккумулятора у нас, – ответил за Порфирьева молодой техник. – Только землеройки нет. В штатном контейнере вездехода пусто, наверное, они же ее и забрали. Есть пара лопат, лом, багор и лебёдка.

– И отбойный молоток, – напомнил пожарный, указывая на лежащий под сиденьем инструмент, – с полным аккумулятором. Как-нибудь прокопаемся, вряд ли вход засыпало больше чем на два метра. Хватило бы времени. У меня двести восемь минут до интоксикации осталось.

– Вон въезд, – негромко произнес Порфирьев водителю. – Съезжай осторожнее, хрен его знает, какая там глубина и что под снегом.

Вездеход спустился со склона и заложил вираж, оказываясь перед входом в каньон. Машина осторожно втянулась внутрь, и стало хорошо заметно, что за прошедшее со времени раскопок время глубина каньона явно уменьшилась. Чёрные сугробы у подножия стен были почти на метр выше уровня дна посреди каньона, что свидетельствовало о том, что под воздействием ураганов его действительно засыпает грунтом.

– Где они оставили свою технику? – подал голос лейтенант. – Все уместилось в ангарах бункера?

– Вообще у «Подземстроя» был здоровенный паркинг, – ответил Порфирьев. – Под горой, рядом со входом. Думаю, что туда влезет даже грейдер, только если вход пришлось откапывать, то паркинг тоже должно было засыпать обрушением.

– Доедем – увидим! – просипел полковник. – Давайте быстрее, пока штиль!

Молодой техник увеличил скорость, и завывание лопастей усилилось. Вокруг сильно потемнело, и поднятая вездеходом грязная пыль вновь закрыла иллюминаторы. Машина прошла с полсотни метров и остановилась.

– Что там? – полковник подался к перегородке, отделяющей кузов от кабины. – Нашли вход?

– Тупик, – констатировал водитель. – Каньон заканчивается.

– Может, вход под нами? – с надеждой предположил Овечкин. – Его занесло грунтом и снегом!

– Угу, – промычал Порфирьев. – Вместе с грейдером и всеми остальными. Надо возвращаться. Должен быть другой путь.

– Ты уверен, капитан? – полковник подавил кашель. – Может, инженер прав?

– Если они ушли вниз, то под нами должна быть шахта лифта и что-то вроде люковых ворот горизонтального типа над ней, – ответил амбал. – Я такого в «Подземстрое» не видел, там вход был вертикальным, но даже если так, то куда делась техника?

– Они забрали её с собой, нет? – фыркнул Овечкин.

– И грейдер тоже? – в рычании Порфирьева послышалась усталость. – Зачем он им под землей? Ураганы засыплют каньон доверху так или иначе, они это прекрасно понимают. Грейдер имеет смысл оставить снаружи, и не просто бросить, а хоть как-то законсервировать. Снять аккумуляторы, накрыть чем-нибудь, а ещё лучше – собрать вокруг него ангар прямо рядом с выходом. Хотя бы элементарный.

– Может, у них не было на это времени! – возразил Антон. – Людям могла срочно требоваться медицинская помощь! Может, они сделают это позже!

– Возвращайтесь! – полковник проигнорировал Овечкина, словно того не существовало. – Продолжайте искать!

– Я тут не развернусь, – настороженно заявил молодой техник. – Места слишком мало, я такие вездеходы раньше не водил… И задом сдавать… я не уверен…

– Меняемся местами! – прорычал Порфирьев. – Я поведу!

Амбал распахнул дверь, но вместо прыжка в снег ловко вскарабкался на крышу кабины и в два шага оказался над водительской дверью. Молодой техник таким пируэтам обучен не был и просто выпрыгнул из кабины, намереваясь оббежать вездеход по кругу. Обманчиво прочная на вид толща из землистого снега и золы провалилась под его ногами, и Владимир по колено зарылся в радиоактивную труху. Он с трудом побрел в обход машины, пытаясь шагать по глубокому снегу, но на половине пути споткнулся обо что-то невидимое и упал. Что-то помешало ему подняться сразу, и молодой техник завозился в грязном снегу, бормоча тихие ругательства.

– Что там у тебя? – Порфирьев влез в кабину прямо с крыши и теперь выглядывал из водительской двери. – Володя?

– Тут что-то есть! – недовольно ответил молодой техник, пытаясь подняться. – Под снегом! Обломок дерева, что ли… Нога застряла! Грёбаные обломки…

Наконец ему удалось нащупать твёрдую опору, и молодой техник рывком освободил ногу. Вместе с ногой из-под чёрного снега вылезло что-то еще, и он пригляделся к неожиданной находке.

– Лыжа! – заявил Владимир. – Обломок короткий, но с креплениями! Тут что-то ещё…

Техник выдернул обломок лыжи, отбросил его в сторону и принялся копаться в чёрном снегу.

– Твою мать!!! – он резко отпрянул. – Труп!!! Олег, тут мертвец!

– Оружие есть? – Порфирьев выпрыгнул из кабины и направился к молодому технику.

Фотохромный комбинезон спецназовца слился с грязно-землистым снегом, и силуэт амбала растворился в сумерках. Лишь пятно нарукавного фонаря выдавало его местоположение.

– Нет вроде… – Молодой техник нерешительно ощупывал ногой пространство возле трупа.

Порфирьев добрался до мертвеца и принялся быстрыми движениями откапывать тело. Он обыскал закоченевшее тело, подобрал лыжную палку и пошарил ею вокруг, словно щупом.

– Вот его рюкзак, – амбал выдернул из-под снега полупустой рюкзак и бросил его технику. – Забери, посмотрим, что там. Лыжи порублены, костёр он, что ли, пытался из них сложить… А вот и топор. – Порфирьев отыскал в чёрной снежной грязи туристический топорик и тоже сунул его Владимиру: – И лыжные палки забери. Вдруг пригодятся. Всё, пошли в кабину, время идет!

– Что за труп, капитан? – хрипло вышел в эфир полковник. – Кто-то из тех, которые с грейдером?

– Нет. – Порфирьев влез на водительское сиденье, и его стало лучше видно. – Они опережают нас где-то на неделю. Когда они уходили из Росрезерва, такого снега ещё не было. А этот на лыжах шёл. Он тоже «Подземстрой» искал. Видать, наткнулся на этот отрытый каньон, как мы, и решил, что это вход. Добрался до тупика, дальше сил не хватило. Пытался разжечь костёр, но умер раньше.

– Замёрз? – равнодушно уточнил полковник.

– Думаю, от облучения, – ответил амбал. – У него глаза открыты, оба белка в язвах и на лице нарывы. Гражданский он, без антирада шёл.

Вместо ответа полковник снова зашёлся в надрывном кашле, и Антон подавил желание прочистить горло. Першит все сильнее, но это не значит, что у него такие же проблемы, как у полковника! Он надышался техническим порошком из пробитого фильтра, порошок безвреден, об этом генерал говорил, так что это скоро пройдёт! Он не обречён, нет! Не нужно паниковать!

Вездеход взревел двигателями и резко провернулся на месте, выполняя разворот на сто восемьдесят градусов. Овечкин опасливо сжался, ожидая удара, но машина закончила маневр на узком пятачке, не задев нависающих стен. Вездеход помчался обратно и вскоре выскочил из каньона на открытое пространство. Вокруг заметно посветлело, и Антон посмотрел в иллюминатор, пытаясь увидеть в бескрайней пылевой взвеси хоть что-нибудь, кроме оплавленных валунов и обугленных обломков пней. Порфирьев сбавил скорость и повёл машину вдоль подножия горы, петляя между полузасыпанными радиоактивным снегом препятствиями. Минут десять ничего не менялось, включая смертельно опасный уровень радиоактивного излучения, потом вездеход резко остановился.

– Что у тебя, капитан? – Полковник бросил взгляд в иллюминатор, но ничего не увидел и подался к окошку в перегородке между кузовом и кабиной.

– Вижу грузовики. – Порфирьев внимательно вглядывался в пылевую взвесь. – Там стоит техника.

Антон пытался проследить его взгляд, но смог заметить лишь невнятные темные пятна, угадывающиеся в океане пыли.

– Военная? – напрягся полковник.

– Та, что я вижу, нет. Судя по силуэтам. А что там дальше, не знаю. Лучше пока оставаться тут, я схожу, гляну, что там. Не хватало еще, чтобы нас и здесь перепутали с противником и долбанули из чего-нибудь тяжёлого.

– Ты там повнимательнее, – просипел полковник. – Владимир, садись за штурвал! Если силуэты начнут двигаться, сразу уводи нас поглубже в пыль!

Порфирьев покинул кабину, растворяясь в пылевом океане, и в памяти Овечкина мгновенно вспыхнули кроваво-красные лазерные лучи системы наведения вражеского робота-убийцы. Он чуть не погиб из-за того, что военные приняли его фальшфейер за отсвет глаз боевого механизма врагов! Антон почувствовал страх. Роботы-убийцы едва не обнаружили их вездеход на окраине Нижнего Новгорода, а вдруг они добрались сюда?! Мы ускользнули от них там, на замёрзшей реке, но что, если они всё-таки нашли наши следы?! Роботы не страдают от интоксикации, им не требуется пережидать сутки между циклами антирада, они могли опередить нас, если им известны координаты «Подземстроя-1», а они всегда были в открытом доступе!

Осознание смертельной опасности, поджидающей его где-то совсем рядом, в глубине океана пыли, вызвало приток адреналина, и Овечкин почувствовал, как внутри перчаток скафандра дрожат пальцы. Он убедился, что сидящие в кузове люди смотрят во все иллюминаторы, и роботы-убийцы не смогут подойти к вездеходу незамеченными, но легче от этого не стало. Кто знает, сколько их там?! Вдруг роботы окружат их со всех сторон, как тогда, на берегу?!

– Господин полковник, – Антон попытался скрыть страх и говорить спокойно. – Вражеские роботы могли добраться сюда раньше нас?

– «Товарищ полковник», – вяло поправил тот и закашлялся. – Теоретически – да. Их вообще могли высадить здесь сразу после ядерной атаки. Практически – вряд ли. Чтобы высаживать роботов на каждом углу, их должно быть огромное количество. Такое наша разведка точно не прошляпила бы. Скорее всего, роботов у противника было немного, это суперсекретные разработки, они не могут быть массовыми по определению. Они шли за кем-то из Москвы до окраины Нижнего, но раз там потеряли цель, то выйти сюда уже не должны. Иначе давно были бы здесь, а не бродили по берегу. И раз мы сутки провели в палатке возле семейного бункера и остались живы, значит, нас они тоже не засекли. В общем, скоро узнаем, как только ваш капитан вернется.

Овечкин хотел было заявить, что Порфирьев уж точно не его капитан, но не стал. Это же военные, какая разница, кто из них откуда, принципиально они все заодно, особенно когда надо притеснять гражданских. Лучше не усугублять.

Порфирьев вернулся через двадцать минут. Заметить его приближение никто не смог, и все, кто увидел внезапно распахивающуюся пассажирскую дверь кабины, вздрогнули от напряжения и неожиданности. Кто-то из солдат даже схватился за оружие, но в тесноте заполненного людьми кузова толком не успел ничего сделать.

– Тут везде пусто. – Капитан захлопнул дверь и обернулся к окошку во внутренней перегородке. – Я нашел два крытых грузовика, самосвал, трактор с ковшом, тягач с грузоподъёмной стрелой, промышленную землеройную установку и медицинский грузопассажирский вездеход. Стандартная техника МЧС, с эмблемами Росрезерва, на электрическом ходу. И две дизельные БМП старого образца. Со всех машин сняты аккумуляторы и боезапас, топливо слито, медицинский вездеход вычищен подчистую, даже носилок нет. Технику составили аккуратно, но её сильно занесло грунтом, значит, стоит уже несколько суток. Грейдер я не видел, но там, дальше, начинается ещё один отрытый каньон. Думаю, он ведёт к входу в «Подземстрой». Надо ехать туда, пешком слишком трудно, снег глубокий, под ним много обломков, без лыж только ноги ломать. И непонятно, сколько придётся идти, если начнётся ураган, то еще и видимость упадет полностью.

– Раз у них было дизтопливо, – полковник сипло захрипел, но удержался от кашля, – то сами они вышли из какого-либо стратегического объекта. Дизтопливо оставалось только там, для обеспечения автономного питания. Значит, их бункер уничтожило не полностью, кто-то выжил и даже смог подняться на поверхность. Я знаю всех офицеров, командующих стратегическими объектами, от которых реально добраться до наших складов Росрезерва. Так что проблем не будет. Найди вход в «Подземстрой», дальше я сам все решу.

Вездеход тронулся, и среди сидящих в кузове людей возникло радостное оживление. Обречённые на смерть почувствовали, что спасение близко, и на лицах впервые за много дней появились улыбки. Антон подумал, что раз военных из стратегического объекта запустили в «Подземстрой», то никаких проблем с выживанием там нет, и их самих тоже запустят с лёгкостью. Ничего решать по военной линии не потребуется, потому что обитатели «Подземстроя» руководствуются элементарными нормами морали, гуманизма и милосердия. При чём тут офицеры, командовавшие стратегическими объектами, непонятно. Тем более что «Подземстрой» – абсолютно гражданский объект, и управляют им гражданские менеджеры, которым количество звезд на армейских погонах безразлично, как и самому Овечкину. Но излагать это дуболомам в военной форме Антон не стал, зачем портить поднявшееся настроение и конфликтовать с полуживым полковником и всей его тусой. Тем более что скоро они сами во всем убедятся.

Машина проползла вдоль выстроенной в ряд техники, и Овечкин посмотрел в иллюминатор. Технику действительно сильно занесло перемешанным с грязью чёрным снегом, грузовики утопали в нём до бамперов, а более приземистая военная техника оказалась засыпана едва ли не наполовину. Раз поблизости не видно отвалов грунта, который вынимали, когда рыли каньон ко входу в бункер, то логично предположить, что эти отвалы раздуло ураганами. Вот почему технику так сильно засыпало всего за неделю. Но это значит, что сам каньон тоже могло засыпать достаточно обильно, и Антон забеспокоился, хватит ли им времени, чтобы откопать вход. До интоксикации осталось менее трёх часов, а у них нет механических средств для рытья, только лопаты. Впрочем, он готов рыть руками, лишь бы добраться до спасительного бункера. Ему срочно требуется медицинская помощь, а после этого он получит в «Подземстрое» высококачественное противорадиационное снаряжение и вернётся за своей семьей!

– Вон там, бери левее, – тихий рык Порфирьева в ближнем эфире указывал водителю путь.

– Где… а, вижу! – откликнулся молодой техник, и вездеход заложил поворот. – В этой пылище ни фига не видно, чуть мимо не проехал… Как ты тут ориентируешься?!

– Опыт, – пожал плечами амбал. – Когда идёт бой в городе, такой, что аж дома складываются, вокруг бывает вообще сплошная стена из пыли, даже приборы ни хрена не пробивают. Покруче, чем сейчас. Но работать как-то надо. Приноровился за пять лет. Сбрасывай скорость, я дальше этого места не заходил.

Вездеход вполз в искусственный каньон и пошёл медленнее. Стены каньона быстро шли вверх, вокруг сильно стемнело, и свет обоих ходовых прожекторов растворялся в пыльном мраке в двух десятках метров от машины. Антон пытался смотреть через окно в перегородке между кузовом и кабиной, но там уселся полковник и закрыл собой обзор почти полностью. Пришлось глядеть в боковые иллюминаторы, за которыми тянулась покрытая грязным снегом неровная поверхность стен. Кажется, этот каньон был даже у́же предыдущего, видимо, его рыли в большей спешке, скорее всего, у людей заканчивался цикл антирада. Вблизи хорошо заметны следы работы землеройной техники на поверхности стен и неоднородная структура самого грунта. Каньон был прорыт не через гору, а через какое-то месиво из грунта, смешанного с оплавленными и расколотыми валунами, камнями разного размера и обилием обугленных древесных обломков. За прошедшие дни щели и трещины в стенах плотно забило крошевом из золы, снега и мелкого грунта, но разглядеть неоднородность завала, через который прорыли каньон, было ещё можно.

– Там что-то есть! – заявил в эфире молодой техник, и все, не сговариваясь, потянулись к окну в перегородке. – Путь перекрыт!

Он сбросил скорость до минимума, и вездеход, завывая пропеллерами, подполз ближе.

– Вот и грейдер, – констатировал Владимир, разглядывая мощную стальную машину, выхваченную из пыльного полумрака светом ходовых прожекторов. – Им заткнули проезд как пробкой… Я таких раньше не видел…

– Это ИМР. – Капитан вгляделся в засыпанный толстым слоем зольного снега стальной корпус с уложенными на крышу в походное положение телескопической стрелой и ковшом. – Инженерная Машина Разграничения. Служит для разминирования, прокладки колонных путей, проделывания проходов в завалах… Может перевозить десант, имеет бронирование, защиту от радиации и систему фильтрации воздуха. Ею они и раскопали вход в Росрезерв.

– Там, перед ней, в снегу, лежит что-то… – молодой техник вытянул шею, вглядываясь в торчащие из грязного снежного месива неясные очертания.

– Трупы. – Порфирьев потянулся за карабином. – Останавливайся, я пойду посмотрю.

Капитан покинул кабину, и Антон попытался наблюдать за его действиями через плечо полковника. Смотреть в окно кабинной перегородки на происходящее за лобовым стеклом было очень неудобно, полковника потряхивало от удушливого кашля, из-за чего он перекрывал обзор почти целиком. Но на этот раз вездеход остановился почти вплотную к препятствию, и в залитой светом ходовых прожекторов пыльной взвеси можно было разглядеть расплывчатый силуэт Порфирьева. Амбал несколько минут копался в грязном снегу, откапывая и осматривая заледеневшие трупы, потом влез в кабину путепрокладчика, но пробыл там совсем недолго, после чего направился вглубь рукотворного каньона и исчез в кромешной пыли. Вернулся он быстро, не прошло и пяти минут. Его сливающийся с окружающей грязью силуэт мелькнул в свете прожекторов, и дверь в кабину распахнулась.

– Нашёл вход? – полковник встретил его вопросом.

– Нашёл. – Порфирьев, вместо того чтобы вызвать всех наружу, забрался внутрь вездехода и захлопнул за собой дверь. – Противовзрывная плита ворот сразу за путепрокладчиком, в десяти шагах. Это точно он. Я эту плиту видел, когда в «Подземстрой» приезжал. Ворота тогда специально держали закрытыми и открывали перед каждым посетителем. Чтобы произвести впечатление, видимо. Сейчас плиту засыпало метра на полтора. Похоже, грунт к ней примёрз, так она может и не открыться. Но там примерно половина – это снег вперемешку с грязью, откопаем быстро. А вот дальше всё может пойти по-разному.

– Трупы умерли не своей смертью? – полковник уловил смысл раньше Овечкина.

– Пулевые ранения, – хмуро подтвердил Порфирьев. – Следов радиационного поражения нет. Их там, под снегом, больше двух десятков, много женских. Почти все в офисных костюмах, какие-то вроде даже в недешёвых. Все без верхней одежды. Их убили в чистом месте, скорее всего, там, в бункере. Потом тела вышвырнули на поверхность. Далеко нести не стали, вытащили за путепрокладчик и побросали. Может, торопились, а может, не хотели возиться. Потому что на путепрокладчик времени потратили больше: аккумулятор снят, топливо и жидкости слиты. Он дизельный, тоже старого образца и армейской расцветки. Похоже, взят из консервации в какой-то воинской части.

– Трупы гражданских менеджеров возле входа в бункер, – полковник скривился, но сумел подавить судорожный кашель. – Вряд ли в «Подземстрое» произошёл вооружённый переворот. Значит, бункер захватили те, кто откопал вход.

– Но зачем?! – ужаснулся Антон. – Ведь их же впустили внутрь! Зачем они это сделали?!

– Я откуда знаю? – Полковник бросил на него брезгливый взгляд. – Может, характерами не сошлись. Есть только один способ выяснить. Там есть наружное наблюдение? Средства связи?

– Штатные системы наблюдения снесло вместе с защитными кожухами, когда вход засыпало, – ответил Порфирьев. – Раньше это были здоровенные ворота в бетонной толще, над которой насыпали искусственную гору. Теперь тут все завалено так, что нашим предшественникам пришлось целый каньон отрыть, чтобы добраться до входной плиты. Раньше возле неё был внешний пропускной пункт, но сейчас нет ничего. Полузасыпанная вертикальная стальная плита в конце каньона и всё. Долбиться в неё бесполезно, там шлюз, за которым лифтовая шахта вниз. Сам бункер на километровой глубине, оттуда никто не услышит. Надо покричать в эфире на аварийных частотах, у них же есть радиосвязь, должны услышать.

Полковник перевёл взгляд на Овечкина:

– Если внешнее оборудование уничтожено, наружных антенн у них больше нет. Насколько реально, что они нас услышат с такой глубины?

– Сложно сказать, – Антону мгновенно стало страшно. Они добрались до убежища, но могут не попасть внутрь! Такое уже было в Москве! Он изо всех сил постарался не паниковать и торопливо заявил: – Бункер строился как полностью изолированный объект, значит, внешние системы связи связывались с внутренними по беспроводным каналам. Там, за шлюзом, должно быть установлено приёмо-передающее оборудование. Пострадать оно было не должно. Нас должны услышать!

– Ближний эфир они точно слышат, – задумчиво прорычал Порфирьев. – По крайней мере, до захвата точно слышали.

– С чего ты взял? – Полковник натужно прочистил горло и распахнул шлем. – Потому что есть… – он сплюнул кровью и захлопнул лицевой щиток, – первый каньон?

– Его рыли в неправильном месте, – подтвердил капитан. – У них стопроцентно с самого начала были точные координаты входа, но копали они наугад, ориентируясь приблизительно. Думаю, из-за погрешности в привязке карты к местности. У них ведь тоже навигация не работает. Они выбрались из своего командного пункта, спутников нет, компас бесполезен, навигаторы – мусор. Пришлось привязывать карту к местности вручную, как нам. На глаз в такой каше без ошибок не привяжешься. На расстоянии в четыре с лишним сотни километров отклонение получится значительным. Мы почти час петляли, пока на гору натолкнулись. Они тоже не сразу вышли в нужную точку. И рыть начали с ошибкой. Наверняка все это время выходили в эфир. В какой-то момент их услышали и ответили. Они запеленговали сигнал, поняли, что роют не там, где надо, бросили первый каньон и переместились сюда. Значит, с этого места радиосвязь точно должна цеплять. Если её не отключили после захвата.

– Вряд ли, – полковник снова скривился. – Зачем оставлять себя без ушей, когда вход в бункер демаскирован? Добрались одни – смогут добраться и другие. Сюрпризы никому не нужны. Капитан, бери людей и откапывай ворота. Я буду работать в эфире. Сколько времени нужно на раскопки?

– У нас только две лопаты, а снег снаружи вперемешку с грунтом. – Порфирьев поискал глазами пожарного. – Отбойный молоток есть. За час справимся. Может, раньше, если ураган не начнется. Но если не попадём внутрь до интоксикации, то придётся выбираться из каньона. Он слишком узкий, базу здесь не развернуть.

– Откапывай вход, – решил полковник. – У нас есть два часа сорок три минуты. Если всё затянется, то за час до интоксикации отойдём подальше и там развернёмся. Вопросы?

– Вопросов нет, – ответил капитан. – Но, если ворота начнут открываться, в этот момент всем лучше находиться за путепрокладчиком. Пули его не пробьют. А там – как повезёт.

Все, кроме полковника, полезли наружу, и Антон невольно вздрогнул, глядя, как цифры на дисплее счётчика Гейгера подпрыгивают до значения «999» и застывают на нём, словно нарисованные. Эпицентр ядерного взрыва находится в угрожающей близости, здесь смертельная радиация, если застрять тут надолго, то никакой антирад не поможет. Он вспомнил вереницу безжизненных тел, так и не поднявшихся на ноги после штормового ветра там, в Москве, в завьюженных грязным ядовитым снегом Раменках, и поспешил за остальными. Ему необходимо попасть в «Подземстрой», они должны его впустить! Должны!

Протиснуться между стеной каньона и путепрокладчиком оказалось труднее, чем на первый взгляд. Грунт под толщей грязного снега смёрзся в покатую поверхность, и Антон несколько раз упал, поскользнувшись. Пришлось помогать себе руками, чтобы выбраться из чёрного месива. Показания термометра упали до минус двадцати трёх, индикатор системы обогрева горел постоянно, и пиктограмма заряда аккумулятора демонстрировала треть емкости. Энергии всё меньше, количество перенесенных интоксикаций всё больше, першение в горле усиливается с каждым часом, а утолять голод и жажду приходится пропитанной химией водой и консервами, извлечёнными из радиоактивной упаковки. Если потребуется, он откопает этот грёбаный вход руками, лишь бы его впустили внутрь! Даже если «Подземстрой» захвачен какими-то спятившими вояками – плевать! Он вытерпит, главное – выжить!

Вход в бункер выглядел удручающе. Заполненный пылевой взвесью сумрачный каньон упирался в грязную стальную стену, ровную, без каких-либо кнопок, видеокамер и прочих устройств связи. Металлическая толща, выпирающая из доходящего до колен чёрного снега, и ничего больше. Собравшиеся перед глухой стеной люди молча смотрели на непреодолимую преграду, шаря по исцарапанной поверхности лучами нашлемных фонарей, но, кроме стали, не находили ничего. Если бы не техника, брошенная у входа в каньон, и стоящий за спиной путепрокладчик, Антон бы подумал, что они действительно стоят перед стеной, и никаких ворот тут нет. У кого-то из активистов возникли такие же мысли, и он тихо поделился ими с остальными. В ответ лейтенант сообщил, что они точно нашли вход, сомнений быть не может.

– Это противовзрывная плита. – Лейтенант попытался расчистить автоматным прикладом небольшой участок поверхности на стыке стального листа и земляной толщи, но смёрзшийся грунт оказался слишком твёрдым, и ему удалось лишь отколоть небольшой кусок. – Сами ворота находятся за ней. Если внешнюю конструкцию деформирует взрывом или тектоническим смещением, то плиту можно вытянуть внутрь, зато ворота уцелеют, герметичность не нарушится. Раз плита на месте, значит, деформации не было. То есть сам бункер точно не разрушен. Его только завалило сильно, сами по себе ворота шире, чем тут раскопано.

– Здесь раньше было открытое место, – подтвердил Порфирьев. – Эта плита выходила во внешнее пространство: огороженная территория, подъездные пути, КПП, автобусная остановка, разгрузочный ангар для грузовиков с товарами. Теперь здесь слой грунта в пять метров. Тех, кто откапывал вход, навели на цель очень точно. Без помощи изнутри они не смогли бы безошибочно прокопаться к воротам. В первый раз у них не получилось, потому что на тот момент им еще не удалось установить связь с бункером. Потом связь появилась, и их сориентировали правильно. Значит, нас тоже должны услышать.

– «Подземстрой»! «Подземстрой!»! – радиосканнер скафандра вывел на головные телефоны гермошлема хрипение полковника на аварийной частоте. – Я – полковник Менделеев, Генеральный штаб Министерства обороны Российской Федерации! Прием!

Ответа не последовало, и полковник принялся монотонно вызывать «Подземстрой», часто прерываясь на кашель. В эти секунды в эфире стоял лишь треск сильных помех и ничего больше. Перед глазами Антона развернулась знакомая картина: мрачный каменный мешок в нагромождении развалин, вокруг радиоактивная пыль, впереди наглухо запертые ворота в бомбоубежище, за которыми никто не подаёт признаков жизни, хотя не вызывает сомнений, что там, за воротами, есть люди, и они смотрят на Антона через наскоро установленную видеокамеру… И вот сейчас он снова стоит перед убежищем, в шаге от спасения, но путь к выживанию ему вновь преграждает стальная стена. Нервы не выдержали, и Овечкин, спотыкаясь в перемешанном с золой снежном месиве, бросился к стальной плите.

– Открывайте! – заорал он, колотя ногами по грязному исцарапанному металлу. – Слышите?! Вы не имеете права! Открывайте немедленно! Здесь люди ждут спасения!

– Инженер, заткнись! – сквозь забитый помехами эфир пробился голос полковника. – Не засоряй эфир! Капитан, озадачь его, пока он не свихнулся, и проследи, чтобы не ныл на аварийной частоте!

– Овечкин, иди сюда! – зарычал Порфирьев. – Поможешь таскать носилки! Потом тебя сменят. Саня, давай отбойный молоток, бери Овечкина и за носилками! – Он перевёл взгляд на активистов: – Несите лопаты, будете выгребать грунт! Лейтенант, дай мне одного бойца, будет работать ломом, остальных забирай и занимай позицию за путепрокладчиком. Если двери начнут открываться, держать выход на прицеле! Без команды не стрелять!

Лейтенант кивнул, оставил ему бойца и увёл остальных солдат за путепрокладчик. Люди, спотыкаясь в глубоком снегу, побрели за инструментом, и амбал окликнул молодого техника:

– Володя! Садись за штурвал вездехода и не вылезай оттуда! Если нам начнут открывать, не жди особого приглашения, сразу вырубай прожекторы и сдавай назад хотя бы на десяток метров.

– Я не смогу задом сдать, – молодой техник поморщился. – Здесь ещё у́же, чем там, в первом тоннеле. Да ещё темно! Врежусь! Может, ты сразу вездеход развернёшь мордой на выезд? И пусть так стоит. По прямой я на габаритных огнях отползу!

– На нём задних прожекторов нет, – возразил амбал. – Без света будем копаться вдвое дольше, а в скафандрах аккумуляторы садятся. Тогда просто выруби все огни и заглуши движку. Всё, давай в кабину! – Он обернулся к Антону: – Овечкин! Не стой столбом, хватай носилки и вперёд!

Порфирьев бесцеремонно подтолкнул Антона в сторону тащащего носилки пожарного, отчего Овечкин едва не упал в грязный снег, поднял отбойный молоток и направился к стальной плите ворот.

Следующие полчаса Антон таскал носилки от орудующего отбойным молотком Порфирьева к путепрокладчику, скрепя зубами от усталости, злобы и постоянно растущего нервного напряжения. Идти через глубокий снег по скользкому грунту было нелегко без всяких носилок, а с ними выматывало так, что он взмок от напряжения. Амбал велел им с пожарным высыпать грунт в две кучи возле стен, чуть впереди путепрокладчика, чтобы получалось что-то вроде брустверов. Сказал, мол, если из лифта откроют огонь, то пули должны увязнуть либо в путепрокладчике, либо в этих кучах и не долететь до вездехода, потому что, если вездеход умрёт, а в бункер их не пустят, то всё, пиши пропало. И Антон послушно надрывался, тихо беснуясь от ненависти к военным. Сначала они устраивают на планете ядерный кошмар, потом один из них унижает его на глазах сына и лишает дочери. Потом этот ублюдошный генерал едва не расправился с Антоном и его семьей, хорошо, что подох, туда ему и дорога, а теперь выясняется, что ещё какие-то подонки в форме захватили «Подземстрой», устроили там кровавую расправу и теперь не пускают его в бункер. Он, будучи остро нуждающимся в медицинской помощи, надрывается с этими долбаными носилками, а пятеро здоровых жлобов с автоматами разлеглись за долбаным путепрокладчиком, типа «заняли позиции», и ни фига не делают! Но он всё равно выживет им всем назло! Лишь бы только эти сволочи там, за воротами, впустили его внутрь!

Усиливающееся першение в горле вызывало нарастающий страх, от частого откашливания гортань воспалилась и болезненно отзывалась даже на кряхтение, головная боль, успокоившаяся после полученной в метро травмы, снова напомнила о себе. От отчаяния Антон решился попросить Порфирьева отпустить его отдохнуть, и тот даже согласился, но в эту секунду, как всегда внезапно, налетел ураганный ветер, и у тупика их рукотворного каньона вспыхнул чуть ли не торнадо из грязи и мелких камней. Все попадали, кто где стоял, и Антон с пожарным укрылись носилками как смогли. Овечкин сжался в комок, но полностью уместиться под носилками двум взрослым людям невозможно, и разогнанные ветром камни больно били по торчащим из-под них частям тела. Материал скафандра смягчал удары, но температура под ветром сильно упала, и лежащий без движения вспотевший Антон быстро замёрз. По окоченевшему телу летящие камни били болезненнее, от холода начался озноб, сухой кашель усилился, раздражённое горло отдавало резью. В довершение всего этого никто не отвечал на вызовы полковника, не умолкающего в эфире ни на минуту, и это было самое страшное. Через десять минут ветер наконец-то стих, и измученный Антон, пошатываясь, побрёл к вездеходу.

– Куда? – Порфирьев схватил его за локоть и направил обратно к носилкам. – Работать кто будет?

– Мне надо отдохнуть, – вяло возмутился Овечкин. – Ты сам разрешил!

– Ты уже отдохнул! – прорычал амбал. – Таскай давай! – Он вновь загремел отбойным молотком.

Пришлось подчиниться и таскать дальше. Сам амбал долбил заледеневший грунт без устали, словно робот, и Овечкин понял, что за прошедшее время они откопали ворота больше чем наполовину. До интоксикации два часа, времени хватит, но что потом? Если их не впустят до истечения этого срока, то за сутки сидения в палатке тут всё засыплет заново и снова придется рыть. Ещё через пятнадцать минут до Порфирьева наконец-то дошло, что люди валятся с ног, и он вышел в ближний эфир.

– Лейтенант, смени нас, – прорычал он. – Тут немного осталось. Оружие не снимать!

Услышав эти слова, Антон бросил носилки и поплёлся в сторону вездехода. Ему никто не мешал, и он оглянулся. Оказалось, что Порфирьев остался у входа и разговаривает с лейтенантом. Они обсуждают что-то на тему, кто где занимает оборону, когда ворота откроются. Потом амбал взял карабин в руки и залёг за дальней кучей грунта, выпадая из света прожекторов вездехода. Его силуэт расплылся, растворяясь в пыли, и Антон потерял Порфирьева из вида. Вот и пусть там сидит. Надо ещё полковника к нему подсадить, чтобы не грелся в тёплом кузове! Военные все это устроили, вот пусть и расхлёбывают! Чтобы договориться с маньяками, нужны другие маньяки, или как там говорят…

После троп, проторённых в снежной грязи от ворот до отвалов грунта, вновь пришлось идти через глубокий снег, и выбившийся из сил Антон несколько раз упал. Добравшись до вездехода, он с трудом влез в кузов и в изнеможении рухнул на сиденье. Отдыхающая смена забралась в машину, двери захлопнули, и три девятки на счётчике Гейгера превратились в три шестерки. Овечкин несколько секунд глядел на зловещую цифру, но уровень радиации не менялся, и в горле вновь запершило. Чтобы отвлечься от панических мыслей, он закрыл глаза и прислушался к монотонному голосу полковника. Сразу после урагана он дополнил свой примитивный армейский текст более разумной информацией, но ответа всё равно не было.

– «Подземстрой», «Подземстрой», прием! Я – полковник Менделеев, Генеральный штаб Министерства обороны… – Полковник в очередной раз надрывно закашлялся, выходя из эфира.

Он привычным движением распахнул шлем, сплюнул кровавый сгусток и растёр ногой. Антон открыл глаза и посмотрел на пол. Стальное покрытие под ногами полковника было покрыто грязно-красными разводами.

– …Российской Федерации! – Полковник захлопнул шлем, продолжая вызов. – «Подземстрой», мы знаем, что вы нас слышите! Мы находимся перед вашими внешними воротами! До окончания цикла антирада остался один час сорок две минуты! Нам требуется помощь! Под моим командованием находится двадцать человек, включая шестерых женщин и одного маленького ребёнка. У нас имеются высококвалифицированные гражданские специалисты: три медика, инженер-механик, техник и сотрудник пожарной охраны МЧС. В нашем распоряжении вездеход на воздушной подушке на электрической тяге в исправном состоянии. Мы откопали вход… – полковник снова зашёлся в кашле, – …теперь вы можете открыть ворота. «Подземстрой», ответьте! Приём!

Он замолчал, болезненно кривясь, и перевёл дух. В кузове повисла гнетущая тишина, уставшие люди молча сидели на своих местах, никто ни с кем не разговаривал. Все напряжённо вслушивались в шипение забитого помехами эфира, и ничто, кроме выживания, сейчас людей не интересовало. О чём тут говорить, когда ты стоишь в шаге от спасения, уткнувшись носом в стальную стену, и твоя жизнь полностью зависит от тех, кто за ней сидит. Почему они не отвечают? Они не могут нас не слышать! Это не какое-то там заштатное бомбоубежище возрастом в полторы сотни лет, в подвале московской многоэтажки, которое чинуши от Гражданской Обороны сохранили для галочки! У них там всё есть! По последнему слову техники! Они в безопасности! Что им стоит впустить каких-то двадцать человек, если убежище рассчитано на тысячи?! А вдруг у них вышла из строя система связи, и они действительно нас не слышат?!! Нет! Такого не может быть! Антон с трудом подавил панику. Он специалист в этой области и прекрасно знает, что подобное оборудование надёжно и так быстро из строя не выходит. «Подземстрою-1» всего три года, их система связи наверняка от лучшего производителя, рекламная кампания, которую проводили бизнес-структуры Шрецкого, уделяла особое внимание тому, что каждый элемент бункера исключительно надёжен и выпущен изготовителями с мировым именем. Там даже гарантия не закончилась! Просто так сломаться она не может, если только заводской брак, но «Подземстрой-1» функционирует три года, за это время такое давно бы вылезло наружу, и бракованное оборудование заменили бы по гарантии! Они должны нас слышать, должны! Просто полковник неубедителен, бубнит свою армейскую бредятину, заходясь в кашле через каждые два слова! Вести переговоры должен он, Антон Овечкин! Его интеллект, красноречие и успешный опыт сетевого хедлайнера позволят ему заинтересовать их! Он приведёт веские аргументы, грамотно обоснует свою позицию, авторитетно полемизировать с оппонентами – это его конёк, он успешный лидер мнений…

Бубнящий свой монолог полковник в очередной раз зашёлся в душащем кашле на полуслове, и в образовавшейся паузе на аварийной частоте внезапно зазвучал чужой голос.

– Полковник, как принимаешь меня? – сигнал говорящего пробивался через помехи, но был слышен вполне отчетливо. – Это «Подземстрой», приём!

– «Подземстрой»! Принимаю тебя тихо, но уверенно! – оживился полковник. – Мы перед вашим входом! Откройте ворота!

– Не торопись, полковник, – в голосе собеседника звучала ирония. – Сначала выведи в эфир кого-нибудь из своих медиков. Я хочу убедиться, что это не блеф.

– Что? – полковник оторопел от неожиданности, но сразу взял себя в руки: – Медиков рядом нет, это женщины, мы оставили их в погибающем бункере, планировали вернуться за ними, как только убедимся, что «Подземстрой» уцелел…

– Ну так возвращайтесь, – заявил собеседник. – Вы только что в этом убедились. Мы подождём.

– У нас через полтора часа заканчивается цикл антирада! – возразил полковник. – Мы не успеем вернуться за это время! Нам нужно переждать интоксикацию!

– Ну так переждите, – постоянное шипение помех делало демонстративное равнодушие собеседника ещё более холодным. – У тебя же есть «База», полковник. Используй ее.

Ошарашенный диалогом Овечкин потрясённо переводил взгляд с полковника на окружающих и обратно. Там, в «Подземстрое», знают, что у них есть спецпалатка… Значит, они слышали радиопереговоры полковника и Порфирьева… То есть всё это время они слышали нашу мольбу о помощи, но не реагировали! И наверняка не собирались отвечать вообще, но полковник упомянул о медиках, и их это заинтересовало. Там, внутри, засели какие-то монстры в человеческом обличье! Антон судорожным движением переключил рацию на аварийную частоту, но полковник его опередил:

– В чём проблема, «Подземстрой»? – полковник явно сдерживал кипящую злобу. – Впустите нас, мы переждём интоксикацию в безопасном месте, и после этого вернёмся за медиками. Их бункер в восьмидесяти километрах, это почти два с половиной часа езды!

– На таком расстоянии от нас нет никаких бункеров, – перебил его собеседник. – Я из штаба РВСН, полковник! Мне можешь не рассказывать.

– Это маленький семейный бункер! Мы наткнулись на него по пути… – Полковника вновь скрутило в приступе кашля, и Овечкин не выдержал. Он вышел в эфир на аварийной частоте и заорал:

– Впустите нас немедленно! Вы не имеете права! Это противозаконно! Вы обязаны нас впустить!

– Овечкин, заткнись! – зарычал в эфире Порфирьев, но Антон не собирался подчиняться.

– Немедленно открывайте! – продолжал требовать он. – Нам срочно требуется медицинская помощь! У меня отравление из-за пробитого фильтра! Полковник кашляет кровью! Моя жена и ребёнок нуждаются в лечении! Я требую, чтобы за ними немедленно отправили спасательную команду! Вы слышите?! Немедленно! Открывайте! Пока мы добирались сюда, у меня погибла четырёхлетняя дочь! Мы потеряли двоих людей! Вы не имеете права не пускать нас! Это преступление! Оставление в опасности! Я…

– Овечкин, заткнись! – с неприкрытой издёвкой заявил собеседник, повторяя фразу Порфирьева. – Противозаконно? Не имею права? Ты что, потерял зрение в момент взрыва?

– У меня все в порядке со зрением! – выкрикнул Антон. – Я хорошо вижу! Особенно трупы здесь, перед входом, в гражданских костюмах с пулевыми ранениями!

– Даю тебе одну секунду, чтобы навсегда уйти из эфира, – в голосе собеседника зазвучала угроза, – иначе условием вашего пропуска в бункер будет твой труп с пулевыми ранениями.

– Что… – Овечкин запнулся на полуслове.

В этот момент дверь в кузов распахнулась, и в вездеход влетел Порфирьев с карабином в руках. Амбал сходу ударил Антона прикладом в солнечное сплетение, и его скрутило от боли. Овечкин рухнул на грязный пол, хрипя от невозможности сделать вдох, и Порфирьев произнёс на аварийной частоте:

– Всё, он вышел из эфира.

– Полковник, что там у тебя за бардак? – осведомился собеседник. – Ты вообще своих людей контролируешь или у тебя там каждый дрючит, как хочет?

– Люди измотаны, – хмуро ответил полковник, кивая Порфирьеву на Антона. – «Подземстрой» наш единственный шанс выжить. Все вывернулись наизнанку, лишь бы добраться сюда.

Амбал кивнул в знак понимания, поднял корчащегося на полу Овечкина и усадил обратно на сиденье. Он отключил Антону микрофон и уткнулся лицевым щитком шлема в его лицевой щиток.

– Не беси его! – тихое рычание Порфирьева донеслось до Овечкина, словно из бочки. – Если он нас не впустит, подохнем все! Ты что, не понимаешь?! Это его техника стоит снаружи, это он откопал «Подземстрой». Раз он из штаба РВСН, то лучше нас знает, что мир превратился в ад. Какими законами ты собрался его стращать, дебил?! Заткнись и думай о жене с сыном!

Едва восстановивший дыхание Антон закашлялся и смог только сдавленно закивать в ответ. Тем временем полковник продолжал переговоры:

– Это был гражданский. Он инженер-механик. До того как он прибился к нам, его не впустили в какое-то бомбоубежище. В результате его маленькая дочь умерла от передозировки антирада. Сейчас у него не выдержали нервы, сорвался. Он ценный специалист. Впустите нас хотя бы на время интоксикации. Как оклемаемся, поедем за медиками…

Полковник зашёлся в кашле, и собеседник вновь воспользовался возникшей паузой.

– Послушай меня, полковник, – заявил он. – Не ты один чудом уцелел в ядерном огне, не только вы добирались сюда, выворачиваясь наизнанку! Если бы не мы, вы бы сейчас катались на своем вездеходике в ожидании смерти по пятиметровому слою грунта, под которым похоронило вход в «Подземстрой»! Это сейчас везде снег, а когда мы сюда добрались, тут всё было усеяно трупами тех, кто дошел до «Подземстроя» после обмена ударами! Так что нам обязаны все, и вы в том числе.

– Мы ни на что не претендуем, – возразил полковник, – мы лишь хотим выжить…

– Не перебивай! – угрожающе перебил его собеседник. – Тут все хотят выжить! Людям вообще свойственно это желание! И ради его исполнения они готовы на всё что угодно, в том числе рассказывать любые сказки, особенно душераздирающие. Но у нас тут непростая ситуация. Бункер принял более чем вдвое больше народу, нежели был рассчитан. Системы жизнеобеспечения сильно перегружены, особенно тяжело с продовольствием. Из-за этого уже возникали столкновения, результат которых ты видишь там, за путепрокладчиком. С медициной проблемы еще серьёзнее: врачей нет, и на пять тысяч человек всего одна медсестра. Мы даже не можем выйти в эфир, чтобы попытаться установить связь хоть с кем-нибудь, потому что всё внешнее оборудование перестало существовать, а внутренние системы связи едва пробивают радиоактивную толщу. В условиях высокой ионизации связь не цепляет дальше километра. Итого: нам нет смысла запускать к себе два десятка полумёртвых психов с оружием и на нервах, которым лишь бы попасть внутрь, а оттуда их уже живыми не выпнешь. Но я дам вам шанс! Ты ещё слушаешь меня, полковник?

– Слушаю, – зло сплюнул тот. – Тебя все слушают!

– Вот и чудесно! – без тени иронии оценил собеседник. – Потому что это всех касается! Сейчас вы уезжаете отсюда и возвращаетесь с медиками. Но в бункер вас никто не пустит до тех пор, пока наша медсестра не протестирует ваших медиков в эфире и не подтвердит, что они те, за кого себя выдают! А не какие-нибудь долбаные менеджеры или бухгалтеры из районной поликлиники, ни хрена не соображающие в медицине, но очень желающие выжить! У нас тут и так баб на сорок процентов больше, чем мужиков, так что невелика потеря. Но если вы действительно хотите попасть в бункер, несмотря ни на что, то у меня есть для вас боевое задание. Под Москвой, относительно недалеко от Звездного Городка, расположены склады Росрезерва. Но ты и сам знаешь, полковник, вы ведь там побывали после нас, не так ли?

– Побывали, – полковник скривился от сдерживаемой ярости, но вида не подал. – Это почти пятьсот километров отсюда. Нам может не хватить запаса хода.

– Хватит, – заверил его собеседник. – У вас полтора аккумулятора, или ты забыл? Я не понял, полковник, вам надо в бункер или вы уже передумали?

– Не передумали, – полковник держал себя в руках, но по бушующей во взгляде злобе Антон понял, что он записал собеседника в смертельные враги. – Что нужно сделать?

– На складе 11Б, шестая секция, есть стационарный ретранслятор для установки связи через орбиту. Привезите его сюда, и пусть ваш инженер его развернёт и подключит, раз самый умный. Короче: мне нужна связь и медики. Привезёте – добро пожаловать в «Подземстрой». Нет – советую дожить свои последние дни на складах Росрезерва. Там хоть продукты есть. Ну так как?

– Я должен посоветоваться со своими людьми, – прокашлял полковник.

– Советуйся, – равнодушно разрешил собеседник. – У тебя пять минут.

Собеседник покинул эфир, и полковник приказал всем собраться в вездеходе. Лейтенант с солдатами появились через минуту, и полковник велел выключить рации. Он распахнул шлем, сплюнул кровавым сгустком и обвёл всех взглядом:

– Что будем делать? Этот мудак хочет нас использовать без каких-либо гарантий. Не уверен, что он не попытается убить нас после того, как мы дадим ему то, что он хочет. Но если мы не попадем внутрь, нам так и этак конец.

– Это не человек, а чудовище, – тихо произнёс Антон. – Ради собственного выживания он готов жертвовать людьми с легкостью…

– Не он один, – зарычал Порфирьев и уставился на Овечкина полным презрения красноречивым взглядом. Мол, забыл, как из-за тебя погибали люди? Антон потупился, и амбал заявил: – Надо ехать за ретранслятором. Смысл сидеть просто так? Даже если мы вернёмся в самодельный бункер к бабам, долго не проживём. Там энергии осталось на четыре дня.

– Может, сначала попытаемся привезти сюда девушек-медиков? – предложил кто-то из активистов. – Если они пройдут тест этой медсестры, то нас запустят без ретранслятора.

– А если не пройдут? – Порфирьев скептически поморщился. – Там три сопливые студентки, закончившие третий курс мединститута. Хотя одна вроде что-то соображает… Но надеяться на удачу я бы не стал. Что такое три курса? Тем более для медика. Только время зря потеряем и настроим этого ушлепка против себя еще сильнее. Предлагаю сразу притащить сюда ретранслятор и их вместе с ним. Так шансов будет больше.

– Согласен. – Полковник посмотрел на молодого техника: – Вездеход дойдёт туда и обратно?

– Если ничего не сломается – дойдёт, – пожал плечами тот. – Но вроде не должно. Петрович говорил, что это старая проверенная модель, у него моторесурс пятьсот тысяч километров, если движку не рвать, то должен дойти.

– О'кей. – Полковник перевёл взгляд на Овечкина: – Инженер, справишься с ретранслятором?

– Это моя специальность, – тоскливо ответил Антон, содрогаясь от одной только мысли о том, что близкое спасение вдруг оказалось недосягаемо далеко. – Я этим каждый день занимался. Справлюсь.

– Сможешь сделать так, чтобы без тебя он не заработал? – полковник буравил Овечкина глазами. – Если после запуска ретранслятора нас вместо бункера угостят свинцом?

– Смогу, – подавленному Антону идея полковника неожиданно понравилась, и его боевой дух резко подскочил. – Я отрегулирую настройки – и без меня он вообще не запустится! Придётся перепрошивать прошивку полностью! Для этого нужен специалист с оборудованием и кодами допуска с завода-изготовителя, такого нет даже у дилеров! Ни фига они его не запустят!

– Капитан, как думаешь, сколько у него людей? – полковник обернулся к Порфирьеву. – У нас есть шансы отбиться, если он захочет нас убрать?

– Судя по технике, которую он сюда привёл, человек тридцать у него точно было с самого начала, – задумчиво ответил амбал. – Скорее всего, сюда людей с ним пришло больше, кого-то они подобрали на складах Росрезерва. Там ворота не были взломаны, значит, их открывали изнутри, а внутри мы живых не нашли. Всех, кто там уцелел, он забрал с собой. Поэтому в курсе, где что лежит. Вряд ли в штабе РВСН каждый мудак наизусть знает содержимое ближайших складов Росрезерва. Может, ещё по дороге кого-то нашли, кто его знает.

– Этот бы никого подбирать не стал! – с ненавистью заявил Антон. – Проехал бы мимо!

– В общем, воевать за него будут человек сорок. – Порфирьев проигнорировал Овечкина, словно того не существовало. – На меньшее я бы не рассчитывал. Для нас это слишком много, тем более без штурмовых комплектов, которые у него наверняка есть. С нашими силами штурмовать бункер бесполезно, даже если они откроют ворота нараспашку. Всё, что мы можем, это отдать свои жизни подороже, если до этого дойдет.

– Я тебя услышал, – закашлялся полковник. – Значит, особого выбора у нас нет. Но если останемся живы, я найду способ раздавить эту гниду! Собирайте инструмент и выдвигаемся. Пока ещё осталось время, надо отойти отсюда подальше и найти место для базы.

Лейтенант с солдатами отправился за брошенным возле ворот инструментом, Порфирьев и молодой техник полезли в кабину, полковник вышел в эфир и вызвал «Подземстрой». Пару минут ему никто не отвечал, и Антон испугался, не отказался ли этот бесчеловечный монстр от своего предложения. Но кашляющий полковник лишь презрительно ухмылялся, мол, меня на пушку не возьмёшь, и продолжал монотонно бубнить в эфире ничего не выражающими интонациями.

– Что ты решил, полковник? – голос зловещего собеседника зазвучал в шипении помех.

– Мы согласны на твои условия, – ответил тот. – Мы привезём ретранслятор и медиков, всё сразу. Этого хватит, чтобы попасть внутрь?

– Вполне, – подтвердил собеседник. – Я назначу круглосуточное дежурство на узле связи, если твои люди вернутся, то тратить время на ожидание им не придётся.

– Повтори еще раз, где находится ретранслятор.

– Склад 11Б, шестая секция. И там рядом есть ещё контейнер с запчастями для водоподъемного оборудования. Тот же склад, двенадцатая секция. Его тоже захвати. Учти, он весит тонну. Сколько у тебя штурмовых комплектов?

– Ни одного, – полковник ухмыльнулся. – Мог бы спросить прямо.

– Я и спросил прямо, – парировал собеседник. – Контейнер действительно весит тонну, он мне нужен, так что твоим людям придётся придумать, как его погрузить. Ты записал номер склада?

– Записал, – зашёлся в кашле полковник.

– Тогда отдай запись своему капитану, – велел собеседник. – Я вижу, он у тебя сообразительный. И выходи из машины. Ты остаёшься здесь.

– В смысле? – рука полковника замерла на полпути к лицевому щитку.

– В прямом. Я слышу, как ты пытаешься выплюнуть свои лёгкие. Эту поездку ты не переживешь, так что мы забираем тебя внутрь, один биорегенератор сейчас свободен. Мы не звери, полковник, мы просто пытаемся выжить. Заодно послужишь обоюдной гарантией. Твои люди будут знать, что у нас всё честно, а у меня будет больше уверенности в том, что у них в дороге не сорвёт крышу от отчаяния, и они вернутся сюда хотя бы с запчастями. Сразу предупреждаю, я поставил за воротами пулемёты и пару осколочно-фугасных зарядов направленного взрыва. Если после того как ворота откроются, мои люди увидят перед ними больше одного силуэта, всё это будет приведено в действие, наша сделка расторгается, я отключаю радиосвязь и забываю о вашем существовании. Вопросы есть? – в голосе собеседника зазвучала насмешка: – Или тебе опять нужно посоветоваться со своими людьми?

– Вопросов нет. – Полковник распахнул шлем и презрительно сплюнул кровью. – Через пять минут буду у ворот. Один.

Он постучал в окно кабинной перегородки и знаком подозвал к себе Порфирьева. Амбал вернулся в кузов, но полковник лишь молча указал ему на кресло и дождался прибытия остальных. Убедившись, что все в сборе, он отключил рацию, надсадно прокашлялся и произнёс:

– Привезите этот грёбаный ретранслятор с запчастями. Даже если он не заработает, вас впустят внутрь. Я об этом позабочусь. Зря он меня запустил, это было ошибкой. Вскоре власть в «Подземстрое» может поменяться. Мне за неё бороться не привыкать. Уверен, что там, внизу, найдётся много недовольных этим куском дерьма. Недаром перед путепрокладчиком лежат трупы. Сказку о столкновениях за продовольствие пусть рассказывает кому-нибудь другому. Капитан, назначаешься старшим. Уводи отсюда людей, не обостряй ситуацию зря. Он должен быть уверен, что всё контролирует. Это упростит мне задачу. Работай!

Полковник вышел из вездехода и с трудом побрел в сторону ворот, спотыкаясь в глубоком грязном снегу. Антон проводил взглядом его силуэт, исчезающий за путепрокладчиком, и с трудом подавил в себе панику. Через несколько минут полумёртвый полковник будет в безопасности, а ему предстоит напичканный смертью путь в пятьсот километров и обратно. Но другого шанса спастись у него нет, в «Подземстрое» засел полностью неадекватный людоед, не знающий других аргументов, кроме убийства! Даже отмороженный мизантроп Порфирьев по сравнению с ним приветливый добряк! Хотя наверняка с удовольствием убьёт Овечкина, если людоед из «Подземстроя» в обмен на это запустит его в бункер! Антон вспомнил равнодушные взгляды военных в тот момент, когда покойный генерал целился ему в голову. Любой из них убьёт его ради собственного спасения, не задумываясь! Все его беды из-за военных! Все беды в мире из-за военных! Если бы не их патологическая жажда убийства, никто бы по «Подземстрою» не стрелял! Никто бы вообще ни в кого не стрелял! Наверняка они даже не дали политикам возможности договориться и решить конфликтную ситуацию на Шельфе дипломатическим путём! Какой-нибудь такой же генерал столкнулся лбом с каким-нибудь таким же людоедом из «Подземстроя», и каждый дал другому одну секунду на безоговорочное подчинение! В результате мир сгорел в ядерном огне! Но даже после этого они продолжают убивать ради того, чтобы упиваться властью! Почему убийцы и садисты всегда берут верх над цивилизованными интеллектуалами?! Почему всегда выживают именно они?! Что ещё должно произойти, чтобы в людях наконец-то возобладал разум?!!

– Овечкин! – Глухое рычание Порфирьева вырвало Антона из истеричных раздумий. – Рацию можешь включить! – Капитан говорил не в эфир, и по болезненной гримасе было видно, что сильно повышать голос является для него мучительным процессом. – До особой команды всем сохранять радиомолчание, нас будут прослушивать, сколько смогут. – Он включил рацию и объявил: – Все по местам! Выдвигаемся!

Амбал покинул кузов, забрался в кабину, и гудящие винты вездехода надрывно взвыли. Машина провернулась вокруг своей оси, оказываясь кабиной в сторону выезда, и тронулась с места, медленно набирая скорость. В кузове повисла мрачная тишина, пропитанная безысходностью, и Антон смотрел в иллюминатор невидящим взглядом. Как долго и куда они едут, он не следил. Вездеход полз куда-то сквозь бесконечный океан радиоактивной пыли, то останавливаясь и разворачиваясь против вспыхивающего ураганного ветра, чтобы избежать катастрофы, то продолжая движение, как только пыльный шквал затихал. Пропавшая видимость вновь возвращалась в свои двадцать метров, и за иллюминатором плыл однообразный сумеречный пейзаж: перемешанный с золой чёрный снег, полуметровым слоем устилающий холодную пустошь, усеянную обожжёнными обломками пней и обугленными головешками разных размеров, ещё две недели назад бывшими лесом.

Потом Порфирьев разрешил разговаривать, и в ближнем эфире зазвучали тихие голоса, устало матерящие захватившего «Подземстрой» ублюдка. Кто-то обещал убить его при первой же возможности, кто-то опасался, что новый хозяин «Подземстроя» та еще продуманная тварь и прекрасно понимает, что такое желание может у них возникнуть. Поэтому не исключено, что он пожелает убить их первым, ведь оказавшись в «Подземстрое», они будут в его власти. А о том, как он ею пользуется, лучше всего рассказывают трупы за путепрокладчиком. Лейтенант заявил, что такого не произойдёт, потому что в бункере их будет ждать полковник, а он та ещё мразь и интриган, каких поискать, незадолго до начала войны подставил своего бывшего начальника настолько грамотно, что того отправили на пенсию, а полковник занял его место и получил генеральскую должность. Так что это ещё вопрос, кто в конечном итоге будет командовать «Подземстроем». Но их полковник точно не продаст, потому что в борьбе за власть ему потребуются свои люди, без надёжной команды в этом деле никуда. Аргументы лейтенанта всех ободрили, и лишь Антон не проронил ни слова. Какая разница, кто будет сидеть на кровавом троне? Сейчас главное выжить. Дилара права. Выжить можно только рядом с тем, кто сильнее. Желательно сильнее всех. И он выживет. Ради себя и своей семьи. Если для этого необходимо подчиняться Порфирьевым, полковникам или людоедам – он сделает это. Но если когда-нибудь верховенство закона вернётся, он позаботится о том, чтобы все они ответили за свои преступления!

Рычание Порфирьева в эфире заставило Овечкина вздрогнуть, но оказалось, что амбалу не до него. До интоксикации осталось сорок пять минут, и капитан с молодым техником ищут место для стоянки. Несколько раз вездеход останавливался, и амбал вылезал из кабины наружу. Он топтался в глубоком снегу, ощупывая скрытую под ним поверхность, но оставался недоволен, и движение продолжалось. Минут через двадцать относительно ровное место было найдено, вездеход заглушили, и все торопливо принялись разворачивать базу. Спецпалатку установили за какие-то секунды до очередной внезапной вспышки ураганного ветра, и внутрь Антону пришлось забираться на четвереньках, потому что устоять на ногах он не мог. Пока военные торопливо раскочегаривали печь, Порфирьев отозвал Овечкина в угол и тихо прорычал:

– Ты точно справишься с ретранслятором? Или нам надо думать, как выкручиваться? Может, сначала студенток ему привезём? Вдруг повезёт?

– Я справлюсь с любым оборудованием связи, – мрачно ответил Антон. – Я десять лет этим занимаюсь. В ассортименте нашей фирмы были и старые устройства, и самые свежие новинки. Я регулярно проходил тренинги на ведущих заводах-изготовителях, имею сертификаты…

– Понятно, – перебил его Порфирьев. – Значит, шансы есть. Нам бы еще понять, как эту дуру весом в тонну с собой утащить. Ты можешь сделать так, чтобы мы смогли заряжать батареи штурмовых комплектов от аккумуляторов вездехода? Я видел в «Росрезерве» какую-то мастерскую.

– Не знаю, – признался Овечкин, но сразу же поспешил уточнить: – Но я попытаюсь! С этим надо разбираться! Может, и получится!

– Хорошо, – капитан обернулся на чей-то хрип и направился к скрученному интоксикацией солдату.

Антон улегся на свое место и замер в раздумьях. Он подключит этот ретранслятор и сделает, как советовал полковник, – так, чтобы без Овечкина аппаратура связи не заработала. И никто даже не поймет, в чём причина. Это сделает Антона ценным, даже если в «Подземстрое» нет проблем с инженерами. А ценный специалист понадобится любому хозяину, кто бы там ни захватил власть. Соблазн поскорее доехать до семейного бункера и привезти людоеду медиков был очень велик, но теперь Антон точно знал, что этого делать нельзя. Во-первых, Порфирьев прав, студентки-третьекурсницы могут оказаться бесполезными и провалить тестирование, которое будет проводить медсестра, если она окажется опытной, с многолетним стажем. Во-вторых, он хорошо понял образ мышления людоеда. Тот запросто может забрать себе медиков, а остальных убить, посчитав лишними ртами, озлобленными и нелояльными. Тем более в «Подземстрое» сильное перенаселение и женщин гораздо больше, чем мужчин, а Дилара женщина. Нет, так рисковать Антон не будет. Он должен стать ценным ресурсом, и он им станет, главное, чтобы он и его семья оказались в безопасности и выжили. Ему нужен этот ретранслятор!

Несколько минут Овечкин неподвижно лежал, пытаясь не слышать захлестнувшие палатку хрипение и рвотный кашель, потом поднялся и побрел к ширме санузла, обходя корчащихся в тошнотных судорогах людей. Половину отряда уже скрутило интоксикацией, и очередь к походному туалету состояла лишь из трёх человек. Он успеет вернуться на свое место до начала мучений.

* * *

Дисплей автоматического физиотерапевта звякнул и вывел сообщение об окончании процедуры электрофореза. Наблюдающая за процессом медсестра лет сорока встрепенулась с неожиданным для её тучного тела проворством и поспешила освободить укупоренную в процедурную мини-ванну руку обнажённого по пояс Брилёва.

– Вот и всё, Дмитрий Адамович! – с заискивающей улыбкой подобострастно сообщила она, тщательно стирая с его руки медицинский гель. – Как ваш локоть? Согните и разогните руку!

– Гораздо лучше. – Брилёв несколько раз согнул руку в локте. – Немного беспокоит, но острой боли больше нет. Как скоро это пройдет полностью?

– Еще два сеанса, и локоть будет как новенький! – заверила его медсестра.

– Очень на это надеюсь, – Брилёв сдержанно улыбнулся в ответ. – Спасибо, Зарема Викторовна.

– Что вы, что вы! – почти натурально смутилась та. – Это же мой долг как медицинского работника! Если почувствуете недомогание, обращайтесь в любое время! Давайте я вам помогу!

Она словно швейцар подала ему рубашку от полевого обмундирования и заботливо убрала нитку, зацепившуюся за звезду на полковничьем погоне. Брилёв застегнулся, кивнул и вышел из процедурного кабинета. Медсестра бросилась провожать его, но не преуспела. Ожидающая за дверьми охрана сомкнулась вокруг Брилёва, и ей пришлось до самого выхода из медблока идти где-то за спинами бойцов. Скопившиеся у дверей медблока женщины как всегда препирались между собой в ожидании приёма, но едва в коридоре показался Брилёв с охраной, разговоры мгновенно стихли. Люди поспешили расступиться, прижимаясь к стенам, и искоса бросали на него испуганные взгляды, избегая смотреть в глаза. Окружённый десятком вооружённых охранников полковник миновал коридор и направился к лифтовой площадке. Позади послышался голос медсестры, сообщающей о том, что приём нуждающихся в медицинской помощи продолжится через пять минут, и опасливо оглядывающаяся толпа потянулась внутрь медблока.

Обычно Брилёв не выгонял людей из медблока, когда проходил лечебные процедуры. Вполне хватало того, что он приходил туда всегда в разное время и его телохранители блокировали процедурный кабинет снаружи. Но в этот раз его самые надёжные люди выполняли особую задачу, и полковник посчитал разумным усилить меры безопасности. Он взял с собой больше охраны и отправил бойцов очистить медблок к своему приходу. Неожиданности ему не нужны, особенно сейчас. Слухи о появлении у ворот бункера выживших разнеслись по «Подземстрою», вызывая у населения нездоровый ажиотаж, и стоило быть начеку. Было бы наивным думать, что ликвидация полутора десятков заговорщиков полностью избавила его от внутренних врагов. Недовольные будут всегда. Что бы ни делал лидер, его действия всегда будут порождать как сторонников, так и противников. И если не хочешь каждую минуту доказывать очередному выскочке свое право на власть – держи подчинённых в узде. Это правило за годы карьерного роста он усвоил очень хорошо. Не говоря о том, что он уцелел в ядерной мясорубке, после которой сумел спастись из безвыходного положения, будучи обречён на неминуемую смерть, и погибать сейчас, когда всё сложилось настолько хорошо, насколько вообще возможно в теперешних реалиях, он не собирался.

Лифтовая кабина распахнулась, и ожидающие внутри неё охранники расступились, пропуская Брилёва. Часть охраны зашла следом, двери закрылись, и лифт пошёл вверх. Офис директора «Подзезмстроя-1» располагался на первом уровне из трёх, в отдельном административном блоке, который вместе с примыкающими к нему подуровнями теперь был полностью передан людям, составляющим команду Брилёва, и эта часть бункера являлась наиболее лояльной, а значит, наиболее безопасной. В первые дни полковник хотел перенести медблок туда же, но почти сразу выяснилось, что это невозможно по целому ряду причин, в основе которых лежит острая нехватка квалифицированных специалистов. Поэтому ради восстановления здоровья приходится спускаться на второй уровень, что в определенной степени рискованно. Приходится быть начеку, но мёда без дёгтя не бывает.

Лифт достиг первого уровня, охрана вышла первой и соединилась с бойцами, ожидающими у дверей. Вставленная в ушную раковину рация голосом личного помощника сообщила, что всё чисто, и Брилёв покинул кабину. Добравшись до административного блока, полковник миновал охраняемые с обеих сторон гермодвери, по его приказу укреплённые изнутри дополнительной противопульной защитой, и направился в офис директора. Усевшись в свое кресло, он отпустил охрану за дверь, включил настольный коммуникатор и коснулся кнопок вибромассажа и перевода кресла в полулежачее положение. Завибрировавшее кресло начало принимать указанную позицию, и Брилёв по привычке бережно уложил на подлокотник свою многострадальную руку. На экране коммуникатора высветился доклад нового начальника Службы Безопасности о настроениях в бункере, и полковник пробежал глазами пару коротких абзацев. Всё в пределах нормы, недавний захват власти интересует толпу гораздо меньше, чем катастрофическое перенаселение, проблемы с электроэнергией и приближающаяся нехватка продовольствия. Эгоистичное стадо. Они не были на поверхности, не знают, что такое ад, и не боролись за жизнь в лишённых шансов условиях. Этих держать в ежовых рукавицах будет несложно. Брилёв закрыл глаза, и в памяти вновь всплыли события десятидневной давности. Самые страшные в его жизни, но, к счастью, не самые последние.

Второй ядерный удар противника, нанесённый по КП-дублёру в Звёздном Городке, оказался точнее первого. Вряд ли враги сознательно скорректировали точку нанесения удара, к тому моменту ни у них, ни у нас уже не было средств, способных выполнить такую корректировку. Скорее всего, второй удар наносили с отклонением, выполненным наугад, и он оказался точнее просто случайно. Сам по себе и этот удар не был идеальным, иначе бы КП превратился в озеро кипящего металла, но даже такого попадания хватило, чтобы уничтожить его практически полностью.

В сознание Брилёв пришел от резкого спазма в носовых пазухах, и первое, что увидел, была затянутая в перчатку скафандра высшей защиты рука со вскрытой ампулой нашатырного спирта перед носом. Полковник дёрнулся, убирая голову, зрение прояснилось, и он уткнулся взглядом в лицевой щиток гермошлема, за которым обнаружился начальник инженерной службы.

– Это антирад! – майор втолкнул ему в рот бело-красную капсулу. – Жуй! Быстро!

Одеревеневшие нервные окончания обретали чувствительность медленно, и Брилёв не сразу ощутил химическую горечь препарата. Нашатырный ожог в носовых пазухах сменился горячим запахом едкой гари, зрение уловило развороченную до неузнаваемости обстановку и раскалённую докрасна, вздувшуюся пузырем стальную переборку, отделяющую служебную часть КП от отсека управления. Брилёв лежал в двадцати метрах от неё возле лопнувшей стены коридора, освещения не было, и он понял, что принял свечение раскалившейся стали за работу аварийных ламп.

– Вставай! – склонившийся над ним майор нацепил на него маску аварийного дыхательного аппарата. – Быстрее! Фон растёт с каждой секундой! – Он поставил полковника на ноги: – Двигаться можешь?

– Могу, – Брилёв пошатнулся, но устоял. – В глазах плывёт…

– У тебя контузия! – Майор сунул ему в руки ампулу с нашатырным спиртом и литерный пенал с антирадом: – Если начнёшь терять резкость, нюхай ампулу! – Он подтолкнул Брилёва к лежащему неподалеку спецназовцу: – Поднимай их, сразу давай антирад, и на выход! Мы открыли люки, выходите в тоннель как можно дальше!

Майор рывком поправил нанизанную на руку охапку аварийных масок и подхватил лежащий рядом светящийся химический фонарь. Он швырнул фонарь куда-то между расплывающимися в красном мраке телами в фотохромных комбинезонах и скрылся в боковом коридоре. Дыхательный аппарат отфильтровал воздух, удушливое жжение в легких пропало, и полковник побрёл к ближайшему бойцу. Светящийся возле него химический фонарь мешал мимикрирующему снаряжению спецназовца сливаться с полом, и Брилёв разглядел остальных. Все лежали рядом, и полковник понял, что майор нашёл всех и стащил в кучу, но первым привёл в себя его, потому что он был без средств защиты. Спецназовцы в своем снаряжении должны были пострадать меньше, но в момент взрыва их шлемы были распахнуты, значит, они либо погибли, либо очнутся быстро.

В голове шумело, ноги не слушались, и пять шагов Брилёв делал почти полминуты. Добравшись до ближайшей расплывчатой фигуры, он склонился над бойцом и едва не упал. В глазах плыло и было непонятно, реагирует лежащий на нашатырь или нет. Наверное, он мёртв, мелькнула мысль, пробиваясь через заторможенное сознание. Надо выбираться отсюда, пока сам жив. Полковник хотел сделать шаг, но понял, что стоит возле тела на коленях, опираясь рукой с ампулой в пол. Чтобы подниматься было легче, он опёрся ею о грудь лежащего, но вставать получалось медленно. В этот момент спецназовец дернулся, видимо, вдохнул нашатыря, и открыл глаза. Он судорожным рывком убрал голову подальше от ампулы и попытался оглядеться.

– Что за… – Спецназовец узнал Брилёва и попытался оглядеться. – По нам попали!

Он скривился от едкого дыма и нетвердым движением захлопнул лицевой щиток шлема.

– Ешь антирад, – Брилёв протянул ему пенал с ампулой. – Поднимай остальных и на выход!

Спецназовец забрал пенал и ампулу, и с освободившимися руками подниматься стало легче. Полковник встал на ноги и побрёл по покосившемуся коридору в сторону выходного шлюза. Идти в полный рост оказалось невозможно, вверху дыма было больше, голова утопала в нём полностью, и ничего не было видно. Брилёв попытался двигаться, согнувшись, но головокружение от этого усилилось, и его водило из стороны в сторону. В полумраке он задел контуженной рукой за выступ разорванной металлической стены, и локоть взорвался адской болью. Полковник упал, взвывая от жестоких страданий, и потерял ясность сознания, катаясь по полу. Потом кто-то с силой придавил его к горячему металлу, но укола впивающегося в бедро шприц-тюбика с обезболивающим он не почувствовал. Боль отступила, кровавые круги перед глазами прошли, и полковник увидел, что спецназовцы тащат его через распахнутый выходной шлюз. Выход наружу из развороченного КП оказался на высоте в четыре метра над землей, и люди майора сбросили вниз надувной аварийный трап. Брилёва сходу вытолкнули на надувную поверхность, его потащило вниз, разворачивая боком, голова ударилась в мягкий борт, сознание поплыло, и он отключился.

Очнувшись, он обнаружил себя лежащим на грунте рядом со шпалами железнодорожного пути, где-то в тоннеле, ведущем от бункерной полости в сторону Москвы. Его левый рукав был наскоро закатан, на самой руке укреплён блок реанимационной капельницы, индикатор которой сообщал об окончании введения препарата. Брилёв неуклюже поправил на лице маску дыхательного аппарата и попытался сесть. Пространство вокруг оказалось заполнено лежащими без сознания людьми в дыхательных аппаратах с такими же капельницами. Воздух был горячим и мутным, на выезде из тоннеля со стороны КП рваными тенями метались багровые отсветы. Какие-то фигуры в штурмовых комплектах, надетых поверх скафандров высшей защиты, появлялись оттуда с неподвижными телами на плечах, сгружали их на землю и убегали обратно. Над спасёнными возились непонятные мутные тени, то растворяющиеся в темноте тоннеля, то появляющиеся в отблесках бушующего за ним пожара. Одна из теней заметила поднявшего голову Брилёва и начала быстро приближаться к нему.

– Товарищ полковник! – Вблизи размытый силуэт принял очертания спецназовца в фотохромном комбинезоне. – Встать можете? – Он снял с руки Брилёва блок опустевшей капельницы. – Давайте за мной! Надо надеть скафандр!

Боец помог ему подняться и повел к выходу из тоннеля, обходя разложенные в узком пространстве тела. Голова уже не кружилась, к зрению вернулась резкость, болезненные ощущения сменились замедленной реакцией нервной системы, находящейся под действием мощного обезболивающего. Несколько раз полковник запнулся о лежащие тела, но спецназовец удержал его от падения. Добравшись до выхода, боец указал на сваленное возле кучи распечатанных реанимационно-медицинских наборов аварийное снаряжение:

– Надевайте скафандр! Как размер подгонять, знаете?

Его слова не сразу дошли до разглядывающего бункерную полость Брилёва. На несколько секунд полковник замер, обводя растерянным взглядом открывшуюся картину. Полость сильно обрушилась и превратилась в один сплошной завал. Стоящий в тупике железнодорожный состав расплющило вместе с тупиком, из-под огромных валунов торчала вывернутая наизнанку половина последнего вагона. От висящей на сотнях стальных тросов громады командного пункта осталось рваное месиво, больше всего походившее на скомканную фольгу, объятую химическим пламенем. Размозжённый бункер валялся на дне бункерной полости, на две трети засыпанной обрушением, выпирающие из-под завалов элементы рваного корпуса дымились чем-то желтым, дальнюю часть искорёженной конструкции было невозможно разобрать в бушующем шипящем пламени. Верхняя половина незасыпанной бункерной полости была заполнена желтоватым дымом, и объём задымления продолжал расти. Противобункерный боеприпас ударил с противоположной от выхода стороны, ближайшая к взрыву часть КП оказалась сплюснута в лепёшку мгновенно, остальной бункер смяло в гармошку почти полностью. Сектор выхода, полопавшийся и деформированный, оказался единственным относительно уцелевшим сегментом КП. От неминуемой смерти Брилёва спасло то, что за несколько секунд до взрыва он покинул командный отсек, и охрана задраила толстостенный люк, запирающий мощную разделяющую переборку. Но если бы не майор инженерной службы, он все равно был бы мёртв, потому что шипящее жёлтым дымом пламя уже охватило остатки бункера целиком, и объятый огнём надувной аварийный трап с гулким хлопком лопнул прямо на глазах у полковника.

В нескольких метрах от превратившегося в металлический костёр бункера шесть человек в экзокорсетах поверх скафандров высшей защиты торопливо собирали разбросанное вокруг оружие и штурмовые комплекты. Брилёв понял, что всё это извлекалось прямо из огня, пока еще была возможность, и сбрасывалось вниз по аварийному трапу или просто на грунт. Потом огонь выдавил спасателей из бункера, и теперь они складывают то, что удалось спасти, на две телеги, собранные кустарным способом. В эту секунду сознание полковника осмыслило фразу спецназовца, и он бросился к сваленным в кучу скафандрам. Радиация! Здесь смертельная радиация! Ему срочно нужна защита! Раз он не погиб, то ещё не все потеряно! Это телеги, изготовленные инженерным отделом! А те шестеро возле них – и есть инженерный отдел, только они в момент взрыва были в защите, он сам приказал им собраться у выхода в полном боевом для проведения смотра! Они эвакуировали из бункера кого смогли и вытащили защитное снаряжение. Значит, у него ещё есть шанс!

Нужный скафандр обнаружился быстро, и спецназовец помог Брилёву надеть снаряжение. Остальные трое бойцов в двух шагах от него оказывали спасённым медицинскую помощь. Находящимся без сознания людям в аварийных дыхательных аппаратах ставили капельницы с реанимационным препаратом, накладывали повязки на видимые раны и оттаскивали вглубь тоннеля. Раненых и пострадавших было много, кто-то уже пришёл в себя, но большая часть лежала неподвижно, и полковник увидел, как один из спецназовцев, склонившихся над очередным раненым, прекратил реанимационные процедуры. Боец снял с него дыхательный аппарат, подхватил тело и оттащил в сторону, где лежали несколько таких же.

– Сделайте вдох и закройте глаза! – помогающий Брилёву спецназовец держал в руках его гермошлем. – На счёт «три» снимайте дыхательный аппарат, я надену на вас шлем.

Полковник торопливо вдохнул, зажмуриваясь, и боец произнёс:

– Раз! Два! Три!

Брилёв сорвал с себя маску и почувствовал, как подшлемник охватывает голову. Гермокрепления щёлкнули, с тихим шипением стравливая воздух, и в лицо ударила прохладная струя кислорода, вытесняя из гермошлема забортную атмосферу. Полковник выдохнул, но не смог заставить себя вытерпеть положенные перед вдохом секунды и судорожно вдохнул. По слизистым ударило что-то едкое, носовые пазухи и гортань защипало, из глаз брызнули слезы, и он закашлялся.

– Сейчас воздух очистится! – глухо донёсся до него голос спецназовца. – Потерпите пару секунд!

Прохладный кислород быстро заполнил гермошлем, и болезненные ощущения пропали. Брилёв отдышался и открыл глаза. Датчик скафандра показывал стопроцентное функционирование всех систем, и полковник облегчённо выдохнул. Хотя бы так!

Стоящий напротив спецназовец соприкоснулся с ним лобовым щитком и произнёс:

– Рацию – в режим сканирования! Ближняя связь на первом канале, аварийная частота на десятом!

Брилёв нащупал панель управления скафандром, включил рацию и выставил указанный канал:

– На связи!

– Принимаю тебя! – подтвердил боец.

– Абрек! – раздалось в эфире. – Реанимационный раствор, скорее! Есть кислородная подушка?!

Спецназовец обернулся, и полковник увидел инженеров. Двое из них катили к тоннелю груженые телеги, третий бежал к спецназовцам, следом за ним оставшаяся пара тащила на руках шестого, в котором полковник узнал начальника инженерного отдела.

– Что с ним? – Боец бросился к куче снаряжения и выдернул из неё очередной контейнер с реанимационно-медицинским набором.

– Отключился! – ответил подбегающий офицер. – Сильное облучение!

– Тащите его внутрь и снимайте скафандр! – Спецназовец рывками распечатывал контейнер. – Будем ставить капельницу! Капитан, держи подушку!

Он выдернул кислородную подушку, сунул её инженеру и подхватил реанимационный контейнер. Оба ринулись вглубь тоннеля, следом за затаскивающими туда майора офицерами. Начальника инженерного отдела уложили на грунт, поставили кислородную подушку и наполовину освободили от скафандра. Пока спецназовец укреплял на его руке блок капельницы, остальные вкалывали какие-то препараты и орудовали кислородной подушкой, оставшиеся два инженера докатили телеги до входа в тоннель. Они бросились было к майору, но увидели кипящую вокруг него сутолоку и остановились в нерешительности.

– Как это произошло? – Брилёв подошёл к ним. – Он же был в скафандре и под антирадом. Остальные в порядке?

– Более-менее, – ответил один из инженеров, не сводя глаз с пытающихся реанимировать майора людей. – Когда рвануло, нас во все стороны раскидало. Мы у выхода стояли, ждали смотра, в скафандрах и экзокорсетах. Никто не пострадал, но тряхнуло сильно, оклемались не сразу. Саныч первый поднялся и нас поднял. Аварийные системы не работают, бункер деформирован, переборки порвались, радиация растёт, в воздухе едкий дым. Стало ясно, что бункеру крышка. Он сказал, что надо спасать людей, кого ещё можно. Дыхательные аппараты на каждом аварийном посту расположены, их много уцелело, мы вышибли внешние люки и начали искать выживших. Оказалось, что от бункера почти ничего не осталось, пожар распространяется быстро, внутри оставаться нельзя, почти все выжившие без сознания, многие в крови, и непонятно, что с ними. Нужны реанимационные аптечки, а они в лазарете. Мы туда… Но дойти не смогли. Там уже на подступах две тысячи рентген, и с каждым метром растёт чуть ли не на сотню… И просто так не пройдёшь, стены полопались, переборки рваные, пол покорёжило… В общем, мы дошли до трёх тысяч рентген, и Саныч отправил всех обратно. Приказал ждать и пошёл один. Так один всю медицину оттуда и перетаскал. Сказал, что из медиков не выжил никто, от лазарета ничего не осталось, а от их склада осталась едва треть, поэтому уцелело не так много, как хотелось бы… Хорошо, что ваши бойцы обучены первой медицинской помощи, Саныч поручил им откачивать всех, кого вытаскиваем, все равно фотохромные комбинезоны проседают по радиационной защите. Потом мы сразу рванули выносить скафандры и оружие… Склады горят, мы взяли, сколько успели, потом боеприпасы взрываться начали, пришлось уходить. Еле ноги унесли. Как наружу выбрались, Саныч приказал всё собрать, сказал, что надо осмотреть ёмкость с топливом, и упал…

– Твою мать! – чей-то голос в эфире перешёл на трёхэтажную ругань. – Нужно сделать укол адреналина в сердце! Абрек, там есть адреналин?! Должен быть, это же реанимационная аптечка!

– Не нужен ему адреналин, – хмуро перебил его спецназовец с позывным «Абрек». – Умер он.

Тело майора осторожно уложили у края стены, и подавленные инженеры принялись возиться с выжившими. Тех, кто пришёл в сознание, одевали в скафандры, потом скафандры закончились, и люди молча переносили раненых от спецназовцев вглубь тоннеля. Через полчаса всё, чем можно было помочь пострадавшим, было сделано, и Абрек подошёл к сидящему на пустом медицинском контейнере Брилёву.

– Товарищ полковник, посмотрите на меня! – Он посветил ему фонарём в лицо. – Как вы себя чувствуете? Есть тошнота, сухость во рту, жжение в глазах?

– Пока нет, – угрюмо ответил полковник.

– Как вас по имени-отчеству? – неожиданно поинтересовался боец.

– Дмитрий Адамович.

– Спасибо вам, – чёрные глаза Абрека смотрели на него пронзительным взглядом. – От всех нас.

– За что? – не понял полковник.

– Вы вытащили нас из горячей зоны, – хмуро объяснил спецназовец. – И привели в чувство. Вы еле на ногах держались, но нас не бросили. А ведь найти в таком аду трёхсотого в фотохромном комбинезоне не так легко. Могли бы просто уползти спасать свою жизнь.

– Вы спасли меня в поезде, я спас вас в бункере, – ответил Брилёв. – Мы в расчёте.

– Нас было четверо, – твердо заявил Абрек, – а вы один. Это поступок настоящего мужчины.

– Одна жизнь на четверых не делится, – полковник по-отечески посмотрел на спецназовца. – Ты бы поступил так же, сержант.

– Я на контракте четвёртый срок, – ответил боец. – Видел разных людей. Так бы поступили не все.

Он развернулся и посмотрел на остатки командного пункта. Горящий скомканный бункер был почти не виден в грязно-жёлтом дыму, заполнившем бункерную полость на три четверти. Химический дым был легче воздуха и поднимался вверх, благодаря чему в тоннеле его ещё было немного, но бункер продолжал гореть, объём дымового облака рос, всё сильнее заполняя бункерную полость. Вскоре нижняя граница дымной толщи сравняется с верхним сводом тоннеля, и едкая взвесь начнет проникать и сюда.

– Что нам теперь делать, товарищ полковник? – Абрек вновь посмотрел на Брилёва, и тот понял, что на него сейчас смотрят и спецназовцы, и инженеры, и ещё два десятка военнослужащих в скафандрах высшей защиты, собравшихся у входа в тоннель. – Для нас всё кончено?

– Не факт. – Брилёв вспомнил план начальника инженерной службы. Гибель такого опытного и грамотного специалиста – это серьёзная потеря, но вообще это даже хорошо, что он погиб. Со строптивым майором было слишком много проблем, особенно с субординацией. Личный состав быстро бы понял, от кого на самом деле зависит их выживание, и полковник мог бы лишиться власти. А власть нельзя отдавать никому и ни в какой ситуации. Особенно сейчас, когда у кого власть, тот и распоряжается уцелевшими ресурсами. А вокруг Брилёва фактически чужие подчинённые, половина из которых видит сейчас полковника впервые. Нужно немедленно брать управление в свои руки, пока это не сделал кто-то другой.

– Мы ещё можем побороться за жизнь, – заявил полковник. – В километре отсюда находится старая запечатанная шахта, выводящая на поверхность. Если она уцелела, то мы вскроем её и выйдем наружу. Доберёмся до складов Росрезерва, там есть всё необходимое для того, чтобы добраться до «Подземстроя-1». Есть высокая вероятность, что он не пострадал. – Брилёв кивнул на инженеров: – По моему приказу инженерный отдел занимался отработкой этого плана непосредственно перед гибелью КП. Поэтому они в момент удара оказались полностью экипированными и готовыми к действию. Если бы не они, многие из нас остались бы там! – Он ткнул рукой в сторону шипящего пламенем бункера. – Так что шансы есть. Как только получу чёткое представление о том, что у нас осталось, составлю план дальнейших действий.

Личный состав приободрился, и полковник отправил людей выяснять состояние выживших и наличие материальных средств. Вскоре оказалось, что он единственный старший офицер из всех уцелевших. Основную часть командного пункта, включая отсек управления, уничтожило мгновенно. В единственном сегменте, не погибшем сразу, размещался инженерный отдел, служба обеспечения, взвод охраны и относящиеся ко всему этому технические и складские помещения, быстро сожранные огнём. В общей сложности погибло более ста человек, ещё двенадцать получили тяжёлые ранения и без серьезной медицинской помощи вряд ли переживут интоксикацию антирада, до которой осталось чуть более четырёх часов. Медиков нет, медикаменты на исходе, из оставшихся в живых наиболее обученными в этом плане являются его спецназовцы, и они уже сделали все что умели.

В итоге боеспособного личного состава в его распоряжении оказалось тридцать восемь человек, из которых без контузий были только четверо спецназовцев, являющихся опытными сержантами-контрактниками, и пятеро инженеров. Инженеры были молодыми, но толковыми офицерами в званиях до капитана включительно, и благодаря покойному майору дело свое знали. Помимо них, имелось несколько мелких технических специалистов из службы обеспечения, остальные особой пользы не представляли. Разве что контрактники из взвода охраны были неплохо обучены работе со штурмовыми комплектами, что позволяло использовать их в качестве тягловой силы, пока не сядут аккумуляторы экзокорсетов, а после того как сядут, – в качестве носильщиков. Самих штурмовых комплектов в его распоряжении оказалось восемнадцать штук плюс контейнер с запасными батареями, которых хватит на трое суток. Тяжёлого оружия не имелось, стрелкового набралось два десятка единиц, не считая вооружения спецназовцев и инженеров. Со скафандрами дела обстояли несколько лучше, их имелось три десятка, что было больше, чем стоящих на ногах людей, но в итоге выходило, что раненые остаются без средств защиты.

Но тут выяснилась главная проблема: в его распоряжении не имелось ничего, что позволило бы безопасно перенести интоксикацию и обязательный после неё восстановительный период. Иными словами, через четыре часа их всех тут скрутит пополам, и кто после этого доживёт до следующего приёма антирада – непонятно. Зато абсолютно понятно, что если интоксикация застанет их на поверхности, то до следующего приёма антирада не доживет никто. Эта информация выбила Брилёва из колеи, и в тот момент ему с трудом удалось не поддаться нахлынувшей панике. Он упорно искал способы выжить, но по всем расчётам выходило, что их нет. Радиоактивный фон слишком высок для того, чтобы находиться в нём без антирада. Без препаратов за сутки радиация убьёт всех даже в скафандрах высшей защиты. Если пойти на передозировку и принять антирад сразу по истечении первого цикла, то есть через четыре часа, то в его распоряжении суммарно будет двенадцать часов. Что фактически ничего не дает, потому что неизвестно, сколько времени потребуется, чтобы добраться до ведущей на поверхность законсервированной шахты, запустить лифты, вскрыть замурованный выход наверх и добраться до складов Росрезерва, до которых почти двадцать километров. Вряд ли на всё это хватит времени. Более вероятно, что второй цикл антирада закончится где-то на полпути, и это конец. Можно решиться на третий цикл подряд, но это гарантированное повреждение внутренних органов, которое можно не пережить.

– Товарищ полковник, – зам погибшего начальника инженерного отдела подошёл к лихорадочно размышляющему Брилёву, – больше ждать нельзя, скоро дым начнёт поступать в тоннель. Отсюда надо уходить.

– Уходить? – Тихо паникующий полковник с трудом удержался от перехода на крик. – Куда?!

– В шахту, – инженер кивнул куда-то в зияющее темнотой чрево тоннеля. – Если она уцелела.

– И что потом? У нас осталось менее четырёх часов! Выходить на поверхность бессмысленно, у нас нет средств для пережидания интоксикации. Предлагаете идти к Росрезерву под передозировкой?

– Нет, – инженер опасливо покосился на заполняющий бункерную полость океан жёлтого дыма, опускающийся всё ближе к тоннелю. – Если шахту не засыпало, мы закупоримся в ней. Там уровень радиации будет меньше, может, её не будет вообще. Но это если успеем закупориться до того, как дым пойдёт в тоннель, потому что с дымом туда начнут поступать горячие радиоактивные вещества.

– Что вы предлагаете? – Брилёв понял, что у инженеров есть план, и мгновенно взял себя в руки. Их разговор идёт в ближнем эфире, его слышат все, кто в скафандрах.

– Дойти до шахты и первым делом закупориться в ней, насколько это возможно. Переждём интоксикацию. Дождёмся следующего цикла и попробуем вернуться сюда за топливом.

– За топливом? – Полковник бросил взгляд на скомканный бункер. – А от него что-то осталось?

– Не знаю, – неуверенно ответил офицер. – Вообще цистерна хорошо защищена, там подпружиненный каркас, двойная термоизоляция и собственная автономная система пожаротушения. Система не сложная, поэтому надёжная, электроники почти нет, срабатывает при повышении температуры термоизолятора сверх расчётной. Если цистерну не раздавило в момент взрыва, то могла и уцелеть. Она же в нашем сегменте находится, на один уровень ниже входа. Только сейчас туда не подойти, горит всё. Надо ждать, когда пожар закончится.

– Оно сгорит к этому моменту вместе со всей своей системой безопасности.

– Может, и нет, – возразил инженер. – Бункерная полость оказалась замурована под землей ещё после первого попадания. Сейчас концентрация продуктов горения растёт с каждой минутой, а содержание кислорода падает. Я думаю, часов через пять весь кислород выгорит, и пожар прекратится.

– То есть в шахте кислород тоже выгорит, – понял Брилёв. – Автономный запас скафандров рассчитан на сутки. Вы уверены, что нам его хватит?

– Не хватит, – подтвердил инженер. – Но если мы загерметизируемся в шахте, то сможем его сберечь и дышать через внешние фильтры воздухом, который сейчас есть в шахте сам по себе. Оборудование у нас есть, всё, что мы подготовили для осмотра шахты перед попаданием, было собрано у выхода и уцелело.

– Тогда сделайте это! – Полковник поднялся с пустого контейнера и повысил голос: – Всем остальным – общее построение! Уходим к старой шахте!

Люди собрались быстро, Брилёв разбил личный состав на команды, назначил старших и распределил обязанности. Покойный майор заранее предусмотрел для телег возможность передвигаться по рельсам, с помощью экзокорсетов их установили на пути, погрузили раненых и отправили следом за инженерами. Остальные выжившие навьючились тем, что было спасено из огня, и вереница нагруженных людей в скафандрах высшей защиты потянулась вглубь освещаемого нашлемными фонарями мрачного тоннеля.

Идти по тоннелю было трудно и страшно. Лучи света выхватывали тянущиеся по стенам и потолку глубокие трещины, сверху то и дело сыпались струйки земляного крошева, на путях часто попадались обломки обделки потолочного свода. Приходилось останавливаться, очищать рельсы и двигаться дальше. В итоге двигались медленно, и каждую минуту Брилёв ожидал увидеть перед собой глухой завал, навсегда запечатывающий его в каменной могиле на глубине в полтора километра.

Когда добрались до старой шахты, по тоннельному потолку уже струились потёки грязно-жёлтого дыма, и в воздухе медленно разливалась плохо уловимая в темноте муть. Вход в шахту оказался перекрыт толстостенной бетонной плитой, и инженерная команда срезала с её периметра стопорные замки. Плиту удалось отодвинуть, за ней обнаружились железнодорожные ворота и недлинный боковой тоннель, ведущий непосредственно к шахте и установленной в ней грузовой лифтовой платформе. Радиационный фон в старом тоннеле оказался минимален, но дым из тоннеля уже проникал сюда, и показания дозиметра быстро росли. Пока инженеры запирали и герметизировали ворота, уровень радиации вырос до опасного значения, и стало ясно, что находиться с открытыми шлемами или вовсе без скафандров целые сутки тут нельзя. Тогда старший инженерной команды предложил запустить лифт, погрузиться на лифтовую платформу и подняться на ней на безопасную высоту.

– Глубина шахты полтора километра, – объяснил он. – На этой протяжённости должно быть где-то безопасное место. Дым горячий, он частично останется здесь, под потолком, частично уйдет вверх по шахте. Потом остынет, и радиоактивные осадки выпадут вниз. Платформа открытая, что-то на неё, конечно, попадет, но это не так много. Мы поднимемся вверх до высоты, на которой можно снять скафандры хотя бы для того, чтобы по нужде сходить. Может, вообще к самому выходу на поверхность поднимемся.

Но воплотить в жизнь его предложение оказалось невозможно. Законсервированные электродвигатели лифтовой системы были в исправном состоянии, но собственных аккумуляторных ёмкостей у них не имелось, и питание осуществлялось от общей сети железнодорожного тоннеля. При консервации шинопровод в районе бетонной плиты был частично демонтирован, что полностью обесточило шахту, но это ничего не меняло, потому что энергообеспечение тоннеля сдохло с началом обмена ударами. Спасло то, что шахта строилась и эксплуатировалась полвека назад, когда в стране ещё хватало углеводородов. Инженерная команда два часа билась над решением проблемы, ковыряясь в залепленных солидолом механизмах шахты, после чего зам покойного майора, капитан Миронов, обрисовал едва ли не катастрофическое положение дел:

– Тут предусмотрена система аварийного питания на дизель-генераторе безмасляного типа. Он вроде рабочий, но топлива нет. Придётся ждать, когда за топливом пойдём.

Все прекрасно понимали, что если топлива не будет, то тут все и останутся, но другого выхода не было, и полковник приказал готовиться к интоксикации исходя из того, что есть. В дальнем углу бокового тоннеля отрыли яму под отхожее место, людей разместили рядом с дизель-генераторами, где радиационный фон был ниже всего, скафандры перевели с замкнутого цикла на режим дыхания через внешние фильтры.

– Хотя бы кислород здесь есть, и то хорошо, – этими словами капитан инженерной команды завершил доклад об окончании подготовки.

Полчаса все провели в ожидании, а потом начался тот ещё ад. Ранее Брилёву принимать антирад не приходилось, и приступ интоксикации он принял за предсмертную агонию. Жестокие судороги в мышцах, сменяющиеся тяжёлой удушливой рвотой, острая ломота в суставах, резь в глазах, температура под сорок, снова судороги и рвота… Полковник хрипел и бился в конвульсиях посреди десятков таких же страдающих людей, катающихся от жестокой боли в лужах рвотных масс, и мечтал только об одном – скорее умереть. Жуткие страдания вышибли из головы вспыхнувший поначалу животный страх перед смертью, но вскоре и это желание утонуло в бессвязном бреду, невыносимом жаре, сжирающем мозг, и непрекращающихся вспышках боли по всему телу. В какой момент всё это перешло в свинцовое душное беспамятство, он понять не смог.

Очнулся Брилёв через пять часов от ощущения жестокой жажды. В освещённом парой химических фонарей полумраке медленно передвигались какие-то силуэты, кто-то стонал и просил пить, но большинство людей неподвижно лежали вокруг. Окружающее пространство было подёрнуто пылью, перемещавшейся вместе с поворотом головы, и полковник понял, что кто-то надел на него шлем, снятый по рекомендации спецназовцев за пять минут до интоксикации. Брилёв нащупал губами патрубок встроенной в скафандр фляги и принялся жадно пить.

– С водой экономнее, товарищ полковник, – окружающий полумрак прорезал луч фонаря, и полковник увидел рядом расплывающийся силуэт Абрека. – Другой воды у нас нет, только та, что в носимом запасе скафандров. С едой то же самое.

Заставить себя оторваться от водной трубки сразу не получилось, и индикатор на внутренней поверхности лицевого щитка опустился до отметки в пятьдесят процентов.

– Ешьте, – Абрек протянул ему стандартный пластиковый пакетик походного рациона. – Уже разогрето.

Брилёв распахнул шлем. В воздухе ощущалась кислая вонь рвотных масс, но обессилевший организм требовал пищи, и притуплённое голодом сознание почти не реагировало на тошнотворный запах. Полковник взял протянутый пакетик, сорвал пломбу, запечатывающую питьевое отверстие, и в несколько глотков выпил питательную смесь. Чувство голода не уменьшилось ни на миллиметр, и он попытался вытряхнуть из пакетика всё до капли.

– Голод сейчас пройдет, – Абрек забрал у него пустую ёмкость, смял её в комок и вышвырнул куда-то в темноту. – Надо подождать минут пять. Шлем закройте. Фон больше не растёт, но без защиты лучше не находиться.

– Это был ваш паек? – запоздало понял полковник, захлопывая лицевой щиток. – А как же вы?

– У нас носимый запас больше, – ответил Абрек. – Одну порцию можем отдать, не проблема. Но лучше лишний раз не двигаться, так еды требуется меньше. Если по нужде не надо, то спите.

Спецназовец улёгся неподалеку и выключил фонарь. Через несколько минут голод прошёл, и Брилёв заснул с мыслью о том, что это не последняя его интоксикация. В нормальных условиях человека, принявшего антирад, укладывают в биорегенератор и проводят полный перечень необходимых медицинских процедур. Насколько он знал, это проходит безболезненно или почти безболезненно, зависит от того, сколько времени осталось до окончания цикла. Но в любом случае люди не испытывают таких мучений. Он должен выжить и оказаться в «Подземстрое». Любой ценой и как можно скорее. Его психика всегда была чувствительна к боли и этих страданий долго не выдержит.

В тот момент он ещё не знал, что ему предстоит испытать дальше, и потому посчитал, что сутки до следующего цикла антирада прошли тяжело. После интоксикации сильно хотелось пить, и носимый запас воды быстро закончился у всех. Один из контрактников службы обеспечения, получивший во время гибели КП сотрясение мозга, умер во время судорог, несколько раз ударившись головой о бетонный пол. Из двенадцати тяжелораненых семеро не перенесли интоксикацию и умерли в мучениях, ещё трое скончались без воды через несколько часов. Оставшихся двоих одели в скафандры, которых теперь хватало на каждого выжившего, но вскоре у обоих начали проявляться признаки радиоактивного поражения, и их пришлось частично раздевать, чтобы поставить капельницы с реанимационным раствором. Абрек, являвшийся старшим группы спецназа, сказал, что это вряд ли поможет, тем более что реанимационный раствор остался всего один и придётся делить его на двоих.

Через час возникла ещё одна проблема. Индивидуальный суточный рацион, которым были укомплектованы скафандры, каждый тратил, как хотел, следить за этим не было ни смысла, ни возможности, слишком темно. Когда спецназовцы пошли снимать с тяжелораненых капельницы, оказалось, что кто-то, воспользовавшись темнотой, сломал подсумки с носимым запасом на скафандрах раненых и вытащил оттуда упаковки с питательной смесью. Выяснить, кто это сделал, не удалось, и люди начали с подозрением коситься друг на друга. Потом шахту начало мелко трясти, из трещин на потолочном своде посыпалась пыль, и минут тридцать все лежали вдоль стен в ожидании обрушения. Затем капитан Миронов не особо уверенно заявил, что этот удар был нанесён вдали от бункера, и вообще не факт, что это был удар, может, землетрясение, вызванное множеством термоядерных взрывов. Впоследствии тоннель дрожал ещё трижды, и все с плохо скрытым страхом смотрели, как из шахты на лифтовую платформу сыплется земляное крошево и падают мелкие куски грунта. Инженеры утверждали, что в конструкцию лифтовой системы заложен запас прочности и гибкости, позволяющий без последствий переносить подобные колебания, и лифт не должен выйти из строя, раз шахту не сплющило двумя пришедшимися по КП ядерными ударами. Всем отчаянно хотелось в это верить, но к исходу двадцатичетырёхчасового интервала между циклами антирада Брилёв чувствовал себя на грани.

Потом интервал истёк, инженеры отправились вскрывать ворота, и все приняли антирад. Оба тяжелораненых к тому моменту не приходили в сознание вот уже несколько часов и самостоятельно принять препарат не могли. Влить им препарат вместе с водой было невозможно – воды не осталось, в итоге спецназовцы вложили капсулы с антирадом раненым в рот.

– Может, капсулы растворятся, – Абрек не скрывал сомнения. – И препарат всосётся через слизистые рта. Других способов я не вижу.

Вскоре в эфир вышел капитан Миронов и сообщил, что ворота готовы к открытию, поэтому все должны перейти на автономное кислородное обеспечение. Едва металлические створы начали распахиваться, через них повалили густые клубы жёлтого дыма, и небольшой тоннель шахты утонул в едком тумане. Видимость резко упала, радиационный фон скакнул вверх. В основном тоннеле радиации оказалось ещё больше, и покрытые слоем радиоактивной пыли рельсы в лучах фонарей не отбрасывали даже тусклых бликов. Пока личный состав возился с установкой на рельсы самодельных телег, Брилёв заметил опасливо жмущихся позади всех спецназовцев и вспомнил о слабой радиационной защите фотохромных комбинезонов.

– Группа спецназа остаётся возле раненых! – приказал он. – Остальному отряду начать движение!

Инженеры ушли на разведку местности, солдаты в экзокорсетах впряглись в телеги, и все двинулись в сторону КП. За прошедшие сутки осыпавшихся с потолочных сводов обломков прибавилось, и в нескольких местах рельсы пришлось расчищать заново, но по-настоящему серьёзных обвалов не случилось, и километр путей остался позади достаточно быстро. Бункерная полость оказалась заполнена сизо-жёлтым дымом, пожар закончился, и в темноте закопчённый до черноты рваный металл смятого в комок бункера был трудноразличим даже в свете фонарей. От аварийного трапа не осталось ничего, и добраться до расположенного на четырехметровой высоте входного люка оказалось невозможно. Инженеры заявили, что прорежут проход через оба корпуса, всё равно топливная цистерна расположена гораздо ниже входа, и так до неё ближе. С этим они возились больше часа, потом ещё полчаса лазали внутри, и их переговоры в ближнем эфире наполовину состояли из матерной ругани. В конце концов инженеры добрались до цистерны, и капитан Миронов вышел на связь:

– Цистерна уцелела! Мы её не сразу нашли, здесь всё выгорело, коридоры и помещения сильно деформированы, кругом копоть и дым, в темноте всё сливается, трещин и разрывов не видно. А тут ещё цистерну вытолкнуло в складскую полость, так конструкцией предусмотрено: при сильной деформации её выталкивает из гнезда, как двигатель на машине при лобовом столкновении, чтобы не лопнула. Кожух термоизолятора порван, но система пожаротушения сработала, видимо, это и спасло. Сейчас будем бочки искать, там, где мы их оставляли, ничего нет. Весь склад всмятку…

– В системе пожаротушения осталась вода? – перебил его Брилёв. – Вода нужна позарез!

– Система порошковая, – невольно сглотнул инженер. – Нет там воды. Тут вообще ничего нет. Только выгоревший хлам.

Следующий час ушёл на поиск бочек, обнаружить удалось полтора десятка различных металлических ёмкостей, но все они были сильно помяты и вследствие деформации не закрывались. Пришлось вручную изготавливать крышки и заваривать местами порванные корпуса. Полностью восстановить удалось только восемь ёмкостей, потом возились с их наполнением и размещением на телегах. Помятые корпуса уложили друг на друга, скрепили точечной сваркой и для надёжности приварили к самим телегам. Потом двигали получившиеся конструкции к тоннелю, ставили на рельсы, катили к шахте… В итоге, когда отряд оказался у лифтовой платформы, до окончания цикла антирада вновь оставалось четыре часа. К этому времени оба тяжелораненых умерли от радиации, спецназовцы перетащили трупы подальше от лифтов и сидели в углу, забившись в наименее радиоактивное место.

– Фон сильно вырос, – мрачно произнёс Абрек, заканчивая доклад о гибели раненых. – Интоксикацию здесь не пережить. Пока будем без сознания, передохнем от радиации, как они. И если даже поднимемся на лифтовой платформе на безопасное расстояние, то всё равно выживут не все. У нас нет воды, без воды интоксикацию за сутки не перенести.

– Что вы предлагаете? – В памяти мгновенно всплыли недавние мучения, и по спине полковника пробежал холодок страха.

– Надо выбираться на поверхность, искать технику и уходить к складам Росрезерва.

– Мы не успеем сделать это за четыре часа без передозировки! – возразил Брилёв.

– Пойдем с передозировкой, – подтвердил Абрек. – До танкистов пять километров, от них до Росрезерва ещё двадцать. Если найдём технику, успеем. Если не успеем – то всё равно умирать. Но шансы добраться есть. А там вода, продовольствие, медикаменты. Может, даже нет радиации. Одну передозировку пережить можно, это не всегда смерть. В «Подземстрое» есть врачи и биорегенераторы, доберёмся дотуда – вылечат.

Долго обдумывать предложение спецназовца не было смысла. Еды нет, людей и самого полковника мучает жажда, интоксикацию в таких условиях не пережить. Хронометр показывает полдень четвёртых суток, обмен ударами не может продолжаться так долго, судя по обстановке, существовавшей на момент гибели КП, противоборствующие стороны должны были истратить свои арсеналы ещё вчера. Но шахту продолжает периодически трясти, значит, ядерная война вызвала смещения земной коры, и в любой момент лифтовая система может деформироваться до нерабочего состояния. Если уже не деформировалась. С каждым часом шансы остаться здесь навсегда увеличиваются.

– Согласен, – Брилёв покосился на остальной отряд. Все молча слушали эфир, не сводя с полковника взглядов. – Инженерной команде приступить к расконсервации лифтовой платформы! Будем выходить на поверхность!

Дизель-генератор удалось запустить не сразу, но спустя два часа лифтовая система всё же ожила. Отряд погрузился на платформу, и капитан Миронов, перекрестившись, утопил кнопку на панели управления. Раздался лязг подвижных частей, взвыли лебёдки, сбрасывая с себя облака пыли, платформа вздрогнула и поползла вверх, медленно набирая скорость.

Подъём был долгим, нервным и темным. Штатное освещение платформы плохо перенесло консервацию, заработала лишь одна лампа, и толка от нашлемных фонарей было больше, чем от неё. Несмотря на большую глубину, ствол шахты успел заполниться дымом, и в воздухе висела желтоватая муть, концентрация которой возрастала по мере приближения к поверхности, из-за чего видимость ухудшилась ещё сильней. Все пытались смотреть вверх, но лучи фонарей не пробивались дальше пары десятков метров, и неожиданно выскакивающие оттуда металлические сетки защитных перекрытий заставляли Брилёва невольно вздрагивать. По мере приближения лифтовой платформы сетки сворачивались, стряхивая с себя насыпавшееся земляное крошево и мелкие куски грунта, всё это сыпалось на платформу, и люди старались стоять в её центре, прижавшись к телегам с бочками. Несколько раз механика не срабатывала, перегораживающие ствол шахты сетки не сворачивались, и инженеры останавливали платформу за полтора метра от них. Приходилось сидеть на корточках, пока они сращивали оборванные тросики системы натяжения или сворачивали сетки вручную.

Платформа продолжала подъём, но шахта вновь начинала дрожать, и механизмы скрежетали с леденящим душу скрипом, словно в следующую секунду всё развалится, и лифт рухнет вниз с огромной высоты. Через несколько секунд вибрации и душераздирающий скрежет прекращались, чтобы спустя минуту начаться вновь. К тому моменту, когда платформа достигла верхней точки, Брилёва била мелкая нервная дрожь, взмокла спина и дрожали руки. Выходные ворота были отключены от питания, и их пришлось открывать вручную. Минут пятнадцать инженеры срезали стопорные замки и возились с подвижным механизмом, потом створы ворот всё-таки удалось отодвинуть. За ними неожиданно оказалось довольно светло, хотя выход из шахты должен был располагаться в подземном ангаре, закатанном сверху асфальтом, на котором возведён ложный объект. Отряд выбрался из лифта, и первое, что бросилось в глаза, был зияющий в потолке пролом с грудой обломков под ним. Выяснилось, что ложный объект размозжило воздушным ядерным взрывом вдребезги, а местность наверху превратилась в сплошное месиво из обугленных обломков леса и засыпавшей их радиоактивной пыли. Фон мгновенно подпрыгнул за тысячу рентген, но ворота, запирающие ведущий наверх пандус, оказались заблокированы снаружи завалом, и на расчистку выхода ушёл ещё час. К тому моменту, когда отряд оказался на поверхности, до интоксикации оставалось сорок минут, и вся надежда была на то, что за время передозировки антирада они действительно успеют добраться до Росрезерва.

Увидеть вокруг то, во что превратился мир, не ожидал никто. Ни строений, ни леса, ни неба, лишь бескрайний океан пылевой взвеси, покрывающий такое же бескрайнее море раздробленных в хлам обломков. Видимость – метров двадцать, связь цепляет немногим дальше, вечерний сумрак в три часа дня плюс четыре градуса посреди первого сентября, навигации нет, спутников нет, компас не работает, зато дозиметр показывает две с лишним тысячи рентген в час. Людей захлестнула молчаливая паника, не переросшая в активную только из-за того, что жажда выжить оказалась сильнее. Пока инженеры со спецназовцами привязывали карту к местности, лихорадочно разбираясь со способами ориентирования на местности при отсутствии компаса и навигации, прошло ещё десять минут, и нервы у полковника едва не сдали. Но выход из положения всё же был найден.

– Пойдём по гироскопу, – доложил капитан Миронов. – У нас было две точно известных позиции на карте: КП и старая шахта. До танковой части пять километров, не так много, должны дойти, не сбившись. Там привяжемся по трём точкам, это будет полноценная привязка. Главное дойти.

Пять километров шли два с лишним часа. Телеги не могли катиться по поверхности, превратившейся в хаос из всевозможных обломков, и дорогу перед ними приходилось выравнивать, отодвигая крупные обломки и втаптывая в пыльное месиво мелкие. Место, ещё недавно бывшее законсервированной танковой частью, едва не прошли мимо, не найдя в океане пыли ничего похожего на строения. Но тут кто-то из спецназовцев заметил в стороне торчащую из земли груду искореженного металла, которая при ближайшем рассмотрении оказалась смятым в полулепешку танком. Танк раздавило, словно таракана сапогом, и его остов выпирал из толщи развалин, словно сгоревшее дерево. Рассчитывать найти что-либо работоспособное на поверхности было бессмысленно, но согласно штабным данным, у танкистов имелись подземные ангары, и искать надо было именно их. Как это сделать в условиях сплошных завалов, Брилёв не представлял, но на этот раз удача оказалась на его стороне.

Подземный ангар обнаружился неподалеку, его нашли почти сразу, в ходе прочёсывания местности по крупному пролому в земле. Через пролом спустились в полузасыпанную часть ангара, из которой удалось пройти в уцелевшую. Когда лучи фонарей высветили из темноты тяжелую инженерную машину-путепрокладчик, капитан Миронов издал нездоровый вопль и бросился к ней, скользя по пыльному бетонному полу. Другой строительной техники в уцелевшей части ангара не оказалось, обрушение не коснулось всего шести стояночных площадок, на которых обнаружились дизельные БМП старого образца. Находящегося в ангаре НЗ с техническими жидкостями хватило для реанимации только двух машин, но это было огромной удачей уже само по себе. Подгоняемые инстинктом выживания люди вкалывали как проклятые, и через сорок минут техника была на ходу.

– Воды нигде нет, – хмуро доложил Абрек под рёв только что запущенного дизельного двигателя. – Только тосол. Боекомплекта тоже нет, наверное, вывезли при консервации. Повезло, что масла в НЗ оставили. У них срок годности давно истёк, – он посмотрел на трогающийся с места путепрокладчик, – но вроде работает. Мы привязали карту, надо выбираться отсюда, пять часов до интоксикации, фон сумасшедший… – он бессильно скривился.

– Бери своих людей и занимайте места экипажей БМП, – приказал Брилёв. – У вас антирадиационная защита хуже, чем у остальных, поэтому машины без команды не покидать.

– Есть! – Абрек заметно посветлел и направился к БМП, созывая своих бойцов.

Путепрокладчик выкопался из ангара минут за двадцать, следом вышли БМП, и Брилёв распределил людей по машинам. Почти четыре десятка человек согласно ТТХ в трёх таких машинах не разместить, но у жажды выживания свои правила. Люди уплотнились, и мест хватило всем. Сам полковник разместился в десантном отсеке путепрокладчика, за рычагами которого сидел капитан Миронов. Поначалу Брилёв хотел сидеть в кабине рядом с водителем, на месте старшего машины. Контуженный локоть вновь начал мучить его ноющей болью, и хотелось ехать хоть в сколько-нибудь комфортном положении. Но в отличие от штабного и прочего привычного транспорта, место рядом с водителем оказалось местом оператора многочисленного оборудования, и пришлось уступить его одному из инженеров. Не проблема, сейчас главное – выжить, остальное неважно.

Тем более что шансы выросли. Миронов доложил, что карта теперь привязана к местности надёжно, курс к Росрезерву проложен заранее, общий план складов имеется. Теперь всё зависит от дороги. Полковник подумал, что с проблемой ориентирования на местности спецназ справился бы лучше, но они не знакомы с инженерной техникой, и поэтому решение Миронова отменять не стал. Путепрокладчик взревел мощным дизелем и принялся пробивать дорогу через поле засыпанных радиоактивной грязью обломков. Следом поползли БМП, и Брилёв сверился с показаниями дозиметра. Внутри боевой машины уровень радиации был ниже почти впятеро, и он впервые с момента гибели КП почувствовал себя увереннее. Полковник решился на несколько секунд расстегнуть скафандр и добраться до лежащего в форменном кармане обезболивающего. Без воды жевать горькую химическую дрянь было тяжело, очень хотелось пить, слюна выделялась слабо, и препарат долго не начинал действовать. Терпеть боль всегда было для него пыткой, и он успокаивал себя мыслями о том, что теперь осталось недолго.

До Росрезерва двадцать километров, превратившаяся в радиоактивное месиво окружающая местность оказалась путепрокладчику вполне по силам, колонна двигалась со скоростью порядка десяти километров в час. Итого на месте будем через два часа, до интоксикации останется ещё два с половиной, запас есть. Склады подземные, вход в них придется раскапывать, но если в том районе всё так же, как в этом, то долго рыть не придется. Ядерные взрывы размозжили все наземные постройки до состояния строительного мусора и разровняли его по земле неровным слоем. Для мощного путепрокладчика пара метров завалов не проблема. Склады Росрезерва – это стратегический объект, они размещены вне города в относительно безлюдной местности, высота обломков над ними не должна быть слишком большой. А вот во что теперь превратились города и мегаполисы, можно только предполагать. Но и так понятно, что спасательная операция в Москве отменяется, тут бы самим выжить. Впервые с момента гибели КП Брилёв подумал об оставшейся в столице семье и понял, что испытывает противоречивые чувства.

Отношения с женой давно уже были не сахар, за последние десять лет ее манера истерить по любому поводу и выносить ему мозг вообще без повода вымотала его сверх всяких границ. Если раньше, по молодости, он воспринимал это как неизбежное зло, с которым придётся смириться, если хочешь иметь отношения с женщиной, то с тех пор прошло слишком много времени, и всё это его бесконечно утомило. Можно было бы развестись, но это пагубно отражается на карьере. После штаба РВСН Брилёв метил в Генеральный штаб, и чем безупречней была репутация, тем лучше. Сейчас, когда всё полетело в ад, он с удовольствием забудет эту старую разжиревшую стерву, даже если окажется, что её успели эвакуировать. Пусть сидит в московском бомбоубежище в полной уверенности, что овдовела. Спасти бы дочь… Дочь Брилёв любил, несмотря на унаследованную ею от матери истеричность и повышенную нервозность. Всё-таки его плоть и кровь, и внешне она на него похожа, на детских фото и вовсе вылитый отец, особенно благородный каштановый цвет глаз. Остаётся надеяться, что дочери удалось спастись. Но шансы на это лучше не подсчитывать.

Внезапно начался сильный ветер, быстро переросший в настоящий ураган, и по броне путепрокладчика забарабанили камни. Миронов доложил, что видимость упала до ноля, и прекратил движение. Двадцать минут страдающие от жажды люди молча следили за истекающим сроком действия антирада, и нервозное состояние полковника снова усилилось. Он даже потребовал у Миронова оценки возможности продолжать движение сквозь ураган, но это оказалось невозможным. Из кабины не было видно ничего, кроме бушующего за бортом океана радиоактивной пыли вперемешку с золой и грунтом. Потом ураган закончился так же внезапно, как начался, и колонна продолжила движение. От постоянной тряски к ноющему локтю прибавилась головная боль, и полученная контузия напомнила о себе. Брилёв принял ещё одну таблетку обезболивающего, но вместо облегчения получил лишь химическую горечь в пересохшей полости рта. Терпеть было невыносимо, и, чтобы отвлечься, он пробовал вести наблюдение за окружающей местностью через зрительные приборы десантного отделения. Но это не помогло никак, страдающая от болевых ощущений нервная система начала не выдерживать навалившихся на полковника мучений, и он решился вколоть себе противошоковый препарат. Оказалось, что в медицинском пенале его скафандра наркотическое обезболивающее отсутствует, и Брилёв вызвал на связь Миронова, собираясь остановить колонну. Противошоковое должно быть у спецназовцев, нужно вызвать сюда кого-нибудь из них.

– Капитан Миронов! – произнёс в эфир Брилёв, с трудом сдерживая нервный тремор.

– На связи! – откликнулся инженер.

– Где мы находимся? Сколько ещё до Росрезерва?

– Мы где-то в заданном районе, товарищ полковник! Вокруг бетонных и кирпичных обломков стало больше, чем древесных, и уровень радиации растёт. Похоже, по складам нанесли удар.

– Конечно, нанесли, – полковник скривился от пульсирующей боли. – Это же стратегический объект. Но склады зарыты под землю, на поверхности была расположена только вспомогательная инфраструктура. Воздушный ядерный удар они выдержат. Ищите место входа согласно наложенной на карту местности схеме объекта. Абрек, ответь Брилёву. Абрек – Брилёву!

– Абрек на связи.

– Мне нужен противошоковый укол, – сквозь зубы выдавил полковник. – Что-нибудь осталось?

– Найдём. Капитан, останови колонну! Терек, давай к полковнику!

Путепрокладчик прекратил движение, и Брилёв нервно смотрел на десантный люк, ожидая появления спецназовца. Неожиданно в шипящим помехами эфире раздался прерывающийся голос:

– …кто меня слышит? Помогите! Это … зерв! Нас … лило обрушением! Мы на… ся в под… ных складах! Мы вас сл… шим! Пом… ите!

– Это со складов передают! – воскликнул Миронов. – Мы где-то над ними, раз связь цепляет!

Он принялся вызывать склады, ему ответили, и несколько минут инженеры выясняли обстановку. В десантное отделение путепрокладчика влез Терек, помог полковнику расстегнуть скафандр и вколол обезболивающее. Мучительная боль начала отступать, сознание немного помутнело и расслабилось. Брилёв вспомнил, что позывные двух других спецназовцев – Перс и Мангуст. Ни имен, ни фамилий бойцов он не знал, в тот день, когда ему передали их в качестве охраны, все четверо назвали звания и позывные, соблюдая установленный режим секретности. Теперь они считают, что обязаны ему жизнью. Удачно получилось, полезные люди…

Спустя несколько минут Миронов доложил результаты переговоров: по складам Росрезерва нанесли два удара с интервалом в десять часов. Один воздушный, второй контактный. Первый уничтожил всё, что имелось на поверхности, второй частично разрушил сами склады. Непосредственно удар пришёлся с краю, но этого хватило, чтобы порядка четверти складов сгорело в термоядерном огне, ещё столько же раздавило обрушением. В силу большой территории объекта, вторая половина складов уцелела, но оказалась погребена под землей. Обрушение отрезало её от первой половины, но не изолировало герметично. В уцелевшую часть объекта проникает радиоактивная пыль, фон растёт с каждым днем, температура упала до плюс пяти, централизованные системы вышли из строя, нет ни освещения, ни отопления, ни связи. Из персонала выжило всего два десятка сотрудников, из которых треть получила радиоактивное поражение. Двое уже умерли, остальные при смерти. Кто-то из уцелевших сумел активировать аварийный радиопередатчик и с тех пор пытается звать на помощь.

Именно его они сейчас и услышали, потому что оказались практически над ним. Но передатчик находится в служебном помещении одного из складов, сам вход в подземную часть объекта расположен в пятистах метров южнее и представляет собой пологий автомобильный спуск, уходящий ниже уровня земли. Сориентировавшись на местности совместными с персоналом складов усилиями, инженеры определили местоположение входа, пробили к нему путь, и после ещё два часа откапывали въезд всеми имеющимися средствами. С приближением ночи окружающий пылевой мрак сменился почти непроницаемой грязной темнотой, время до интоксикации стремительно истекало, люди находились на грани, и все буквально молились на инженерную команду и путепрокладчик. Если его оборудование откажет сейчас, то все погибнут в двух шагах от спасения. Потому что руками этот завал не разобрать и за сутки, а третья передозировка, на которую неизбежно придётся пойти, чтобы не умереть прямо сейчас, наверняка сделает смертниками всех или почти всех.

Прорыться к воротам в склады удалось за четыре минуты до интоксикации. Ещё две ушло на ожидание их открытия изнутри и перемещение внутрь. Полковник успел лишь увидеть кого-то из местных сотрудников и вместе с ними пройти внутрь какого-то помещения, за стенами которого радиационный фон ещё не достиг опасного уровня. Интоксикация скрутила Брилёва самого первого, прямо на входе, и он рухнул, скрюченный судорогами и задыхаясь в приступе рвоты. Как он не сошёл с ума от жесточайших страданий, осталось загадкой. Таких запредельных мучений Брилёв не испытывал никогда и даже не представлял, что ему может быть до такой степени больно. Нервную систему раздирало на части даже в полубессознательном состоянии, и от безвозвратного помутнения рассудка его спасло лишь заступничество Всевышнего, не иначе. В судорожных конвульсиях, горячечном бреду и нескончаемом океане боли Брилёв тонул почти шесть часов и ещё двенадцать после этого провел в душном тяжёлом забытьи, лишённом снов, но не ощущения потока времени. Очнулся он самым последним из всех, остро ощущая надвигающуюся смерть от жажды, и чётко понял, что второй передозировки антирада не переживёт ни его организм, ни его разум. К счастью, вода на складах имелась в достаточном количестве. Полковника отпоили, накормили и обрисовали сложившуюся обстановку.

Из его отряда интоксикацию не пережил один человек, его обезвоженный организм не выдержал наложившегося на контузию отравления, и спасти его было некому. Медицинской, технической и прочих служб на объекте не осталось, все они размещались в его наземной части и перестали существовать вместе с персоналом. Половина подземной части уничтожена, остальное отрезано обрушениями и потеряло герметичность. Все помещения испещрены трещинами, во многих местах смещение почвы выдавило фрагменты стен и полов, кое-где произошло частичное обрушение потолочных сводов. Восстановить герметичность, закупориться и отгородиться от внешнего мира невозможно, и спустя несколько суток радиационный фон внутри складов будет немногим меньше, чем на поверхности. Электричества нет, центрального освещения нет, водоснабжения нет, отопления нет – ничего нет, и уцелевшие живут за счёт вскрытия стратегических запасов. Но из сохранившихся складов почти все были продовольственными, специально предназначенных для автономного использования энергоёмкостей нет, и выжившие взяли несколько аккумуляторов из резервного фонда, предназначенного для автомобилей уцелевшего ангара спасательной техники. На единственном частично уцелевшем складе материальных ценностей имеется пара биорегенераторов, но они поступили туда с завода, в упаковке и транспортировочном состоянии. Для их развёртывания необходимы квалифицированные специалисты по медицинской технике, а для эксплуатации – медработники. Первых на складах не имелось вообще, из вторых не выжил никто. Уцелели лишь складские сотрудники, в основном женщины, и пара охранников. Технических специалистов не осталось, и вывести из консервации имеющуюся в ангаре спасательную технику никто не сумел.

В итоге решение добираться до «Подземстроя» осталось в силе как единственно верное, и отряд начал готовиться к маршу. Инженерная команда сразу заявила, что можно только предполагать, в каком состоянии находится вход в «Подземстрой», если даже здесь, в относительно безлюдной местности, всё превратилось в сплошную свалку из обломков размозжённой цивилизации. Без серьёзной спасательной техники нельзя даже надеяться на спасение, и потому необходимо взять с собой всё, что только может быть использовано для преодоления завалов и разбора масштабных разрушений. Из ангаров для хранения транспорта уцелел только один, но спасательной техники в нём оказалось достаточно, и инженерная команда вместе с контрактниками техслужбы приступила к её расконсервации. В итоге с собой забрали всё: трактор с ковшом, тягач с отвалом и грузоподъёмной стрелой, мощную промышленную землеройку, самосвал и грузопассажирский вездеход с медицинским модулем. Имелось ещё с десяток крытых грузовиков и вездеход на воздушной подушке старого образца. Но с воздушной подушкой возникли проблемы, вездеход не заводился, да и по расстилающемуся на поверхности месиву обломков он не пройдёт, поэтому его оставили на месте. Из грузовиков взяли два, в них загрузили запасные аккумуляторы, благо вся техника была на электрической тяге, и энергобатарей к ней имелось много. По этой причине аккумуляторы с оставшейся техники решили не снимать. Если «Подземстрою» потребуется продовольствие, сюда придётся возвращаться, и грузовики ещё пригодятся.

К исходу суток всё, что можно было сделать имеющимися силами для подготовки к маршу, было сделано. Запас воды и продуктов погружен, в местном хранилище противорадиационного снаряжения обнаружился антирад, специализированные скафандры и самое ценное – противорадиационные палатки «База-2М», позволяющие разбить лагерь посреди радиоактивной местности. Находящихся в тяжёлом состоянии сотрудников складов разместили в медицинском вездеходе, остальных распределили по технике и по максимуму загрузили оставшееся пространство. Отряд принял антирад и покинул разрушенные склады. На всякий случай Брилёв приказал закрыть ворота как можно плотнее и подпереть их крупными бетонными обломками. Если сюда придётся возвращаться, то чем чище будут склады, тем лучше.

Двигаться пришлось через ночь, но ждать утра, затягивая собственное спасение, Брилёв не решился, и несогласных с этим не было. Колонна начала движение минута в минуту, едва истёк минимально допустимый интервал между циклами антирада, и путепрокладочная техника принялась пробивать дорогу через накрытый ночным мраком океан обломков. Путь к «Подземстрою» прошел однообразно и дался Брилёву очень тяжело. Технику трясло на ухабах, повреждённый локоть болел, контуженная голова гудела, тело ныло, храня память о многочасовых судорогах. Температура за бортом упала до плюс двух, и внезапные ураганные ветра приносили вместе с камнями и зольным грунтом серые снежинки, быстро превращающиеся в радиоактивную грязь. Скорость движения то падала, то вновь возрастала, и свет прожекторов выхватывал из забортной тьмы одну и ту же картину: утопающие в океане пыли россыпи всевозможных обломков. За все время пути в поле зрения не попалось ничего похожего даже на остов здания.

К шести утра шестых суток колонна прошла триста километров, и времени оставалось только на то, чтобы развернуть базу. Пока инженеры спешно подыскивали более-менее ровное место, выяснилось, что, кроме них и спецназовцев, со спецпалатками никто не работал, и установить все три базы не хватает времени. Пришлось бросать всё и разворачивать спецпалатки где придется, лишь бы успеть. Инженеры бросились ставить одну базу, спецназовцы вторую, остальные пытались помогать тем и другим, на ходу пытаясь понять, как это делается. Спастись опять удалось в последнюю минуту, но почти шесть десятков человек в двух палатках уместились с трудом, и начавшаяся интоксикация превратила всё в дьявольский кошмар. Все бились в конвульсиях прямо друг на друге, нанося окружающим удары сотрясающимися конечностями, многие были в крови, в воздухе висела густая тошнотворная вонь, мечущиеся в горячке люди катались в хлюпающих повсюду рвотных массах. От жуткой боли Брилёв потерял способность мыслить, его трясло в жестоких судорогах, потом кто-то из конвульсирующих рядом солдат задел его ногой по голове, всё взорвалось болью, и наступила поистине спасительная потеря сознания.

Очнулся он около полуночи, снова позже всех, и смог лишь вяло порадоваться этому обстоятельству. Палатку уже очистили как смогли, фильтровентиляционная установка была запущена на максимум, но кислая рвотная вонь уже въелась в ноздри и не вызывала тошноту. Разместившиеся в соседней палатке инженеры сообщили, что находившиеся в тяжёлом состоянии люди не перенесли интоксикации и умерли почти сразу. Остальные потери составили две женщины из числа гражданского персонала. Обе сотрудницы складов были немолоды, их организмы не справились с отравлением антирадом. Среди остальных много ушибов и гематом, у кого-то обострилось сотрясение мозга, полученное во время гибели КП. В палатке полковника ушибов и гематом было меньше, но без смертей тоже не обошлось. Погибло двое контрактников из службы обеспечения: первый был сильно контужен и не пережил интоксикацию, второй умер от черепно-мозговой травмы. Перед интоксикацией не все солдаты успели снять штурмовые комплекты, и беднягу убило непроизвольным ударом руки, оснащённой усилителем конечностей. К утру все выжившие более-менее пришли в норму, но одна только мысль о том, что подобный кошмар повторится всего лишь через семь с половиной часов, приводила Брилёва в состояние молчаливой истерики. До «Подземстроя» оставалось порядка двухсот километров, и полковник молился о том, чтобы закончившиеся мучения стали для него крайними.

На сворачивание баз ушло меньше времени, чем на развёртывание, но за сутки температура за бортом упала до минус десяти, начались грязные снегопады, и лагерь занесло радиоактивным снегом. Под его чёрным зольным слоем было плохо видно усыпанную обломками замёрзшую поверхность, люди спотыкались и скользили, и сворачивание спецпалаток шло медленнее, чем хотелось. Продолжить движение удалось ровно в семь утра, когда ночной мрак сменился пыльным дневным полумраком, к тому времени температура воздуха немного повысилась. Около часа колонна пробивалась через промёрзшие россыпи обломков, потом начался очередной радиоактивный снегопад, и скорость упала вместе с видимостью. Опасаясь завязнуть в городских руинах, инженеры перестроили маршрут в обход Нижнего Новгорода, и Брилёв понял, что до истечения цикла антирада колонна может не достичь цели. Он пытался надавить на инженеров, но те хотели выжить не меньше и потому без этого делали всё что могли.

– Город лучше обойти, товарищ полковник! – нервно доложил капитан Миронов. – Так будет быстрее и безопаснее! Мы сделали так с Владимиром. Ещё на подступах было видно висящее над ним облако пыли. Огромное чёрное пятно, которое отчётливо различалось даже в этом океане зависшей грязи! Идти через уничтоженный город слишком опасно, можем наткнуться на кратер или рухнуть в обвалившиеся подземные технические пустоты, в городе их полно. Потеря техники для нас – смерть! Мы обошли Владимир, и это себя оправдало, надо сделать это с Нижним, тут облако над городом ещё обширней! Как только обойдём, до «Подземстроя» останется сто километров!

– Мы успеем добраться до «Подземстроя» до начала интоксикации? – Брилёв постарался скрыть охватившую его истерику. Ему нужен биорегенератор! Он не перенесёт ещё одних таких страданий, жуткая многочасовая боль сведёт его с ума! – Каковы наши шансы?

– Зависит от того, как быстро обойдём город и переправимся через Волгу, – ответил инженер с уверенностью, за которой угадывалась попытка убедить в лучшем исходе самого себя. – Я не знаю, что с рекой. Пока добирались сюда, мы пересекли два русла мелких рек, воды там не было. Нам главное переправиться, дальше проблем не будет.

Но все проблемы начались именно дальше. Город обошли с севера, высота заснеженного слоя обломков и уровень радиации заметно выросли, но путепрокладочная техника справилась, и колонне удалось выйти к реке. Русло Волги оказалось сильно захламлено обломками, воды почти не было, видимо, выкипела в ядерном огне, а та, что начала прибывать после, замерзает слоями и потому возвращается медленно. Колонна потратила полчаса, но смогла отыскать подходящее для переправы пологое место, и мощная техника пробила путь на противоположный берег. Там высота слоя обломков была гораздо меньше, и россыпи техногенного мусора сменились обугленным хаосом переломанных деревьев, с сухим хрустом рассыпающихся под гусеничными траками. За двое суток снегопады засыпали ямы, упростив движение, но если так пойдет дальше, то всё скроется под метровыми сугробами. И риск уронить тяжёлую технику в засыпанную заснеженным древесным хламом полость резко возрастёт.

В район «Подземстроя» колонна вышла за час до интоксикации. По мере приближения к убежищу, радиоактивный фон быстро увеличивался, и людей охватил молчаливый страх. Кто-то из инженеров сказал, что «Подземстрой» без проблем может выдержать контактный ядерный удар и уж точно даже не заметит воздушного, так что бункер должен был уцелеть. Брилёв авторитетно подтвердил, что это именно так, и по гражданским объектам никто не стал наносить удары противобункерными боеприпасами, потому что это не имеет смысла. Эти боеприпасы дорогостоящие, их в разы меньше обыкновенных, а гражданские объекты не несут стратегической угрозы. К тому же над «Подземстроем» в ходе строительства была насыпана искусственная гора, что серьёзно увеличивает его защищённость. Личному составу от его слов стало легче, особенно гражданским, но сам полковник нервничать не перестал, прекрасно понимая, что при наличии хотя бы одного не расписанного по приоритетным стратегическим целям противобункерного боеприпаса противник обязательно ударил бы по «Подземстрою». Он бы сам так поступил. Гражданский бункер не имеет на вооружении ядерных ракет, но кто сказал, что туда не установлены системы управления войсками и там не может быть оборудован запасной КП, в котором укроется командование противника? Причём гражданские заранее об этом вполне могут даже не знать, в нужный момент их просто поставят перед фактом.

Вскоре радиационный фон зашкалил до катастрофического, и стало понятно, что удары по «Подземстрою» наносились не единожды, и как минимум один из них был контактным. Пришёлся он точно по вершине искусственной горы, срезав её наполовину и похоронив вход под тоннами обрушившейся породы. Лес в районе бункера превратился в привычное море обломков, посреди которого находилась массивная земляная насыпь – результат осыпавшейся во все стороны горы. Вход в бункер, ранее находившийся на поверхности, сейчас располагался где-то под ней. Инженеры заявили, что попытаются определить его местонахождение посредством наложения схемы объекта на карту местности, и порекомендовали искать место под лагерь. Эту команду Брилёв отдавал, скрипя зубами от злости и одновременно холодея от страха.

Колонна поползла к предполагаемому месту расположения входа, и глазам личного состава открылось жуткое зрелище. То тут, то там на склонах образовавшейся насыпи лежали обезображенные радиацией человеческие трупы. Где-то поодиночке, где-то группами, вокруг замёрзших костров и просто на голой земле, в собранных из чего попало укрытиях и спальных мешках, в сорванных и скомканных ураганами палатках. Среди летних одежд попадались тёплые вещи, дважды или трижды полковник даже замечал полузасыпанные снегом скафандры разных моделей… Пережившие обмен ударами люди окрестных населённых пунктов пытались дойти до спасительного «Подземстроя» и оставались умирать на склонах раздавленной ядерным взрывом горы, похоронившей под собой вход в бункер. Те, чьи останки сейчас проплывают за бортами боевых машин, приходили сюда в разное время, но все они остались тут навсегда. Скорее всего, оказавшись здесь, среди трупов тех, кто пришел раньше, многие понимали, что найти «Подземстрой» они не смогут и оставаться тут означает смерть. Но у людей уже не осталось сил на обратный путь и было некуда возвращаться. И количество замёрзших трупов увеличивалось. Судя по тому, что через наблюдательные приборы полковник видит их десятки, по всей насыпи их должны быть сотни…

Это зрелище окончательно добило Брилёва, и он понял, что приближающаяся интоксикация может навсегда оставить его на этом жутком кладбище, в каких-то метрах от спасения. Везение не может быть бесконечным, но никто не бывает заранее предупреждён о том, что исчерпал свой лимит. Полковник вышел в эфир и приказал инженерам начать раскапывать вход, как только они закончат определять его координаты, а всем остальным приготовиться к передозировке.

– Может, лучше приступим к раскопкам завтра? – без особой уверенности возразил Миронов. – Ещё одна передозировка – это большой риск… Лучше выйти из горячей зоны, переждать интоксикацию и вернуться…

– Сколько времени мы потеряем только на передвижения туда-сюда? – с нажимом произнес Брилёв. – На сворачивание-разворачивание базы неподготовленными людьми? Кто ещё может погибнуть, не выдержав интоксикации или в результате несчастного случая? Температура воздуха постоянно падает, вы уверены, что сразу заведёте технику, если она простоит сутки на морозе? Сколько энергии мы сожжём, если не глушить ее вообще? На все это могут уйти часы, и в итоге мы имеем все шансы всё равно пойти на передозировку! В «Подземстрое» есть биорегенераторы, и чем раньше мы туда попадем, тем больше у нас шансов! Начинайте раскапывать вход и обеспечьте непрерывную работу в эфире! Внешнего оборудования у «Подземстроя» не осталось, но на небольшом расстоянии их средства связи должны нас услышать, там оборудование мощнее, чем в Росрезерве! Как только мы установим с ними связь, они подготовят медицинский отсек к нашему приему!

Спорить никто не стал. Не пережить очередную интоксикацию боялись все, в том числе инженеры, и усеянные мертвецами склоны лучше любых приказов побуждали людей к действию. На раскопки бросили всю имеющуюся технику, к моменту принятия антирада было прорыто несколько метров тоннеля, и назначенные на радиообмен спецназовцы непрерывно вызывали «Подземстрой» в эфире. Капитан Миронов пытался докладывать подробности разработанного его командой плана раскопок, что рыть вертикальный котлован в условиях постоянных ураганов небезопасно, кроме того, его быстро засыплет ветрами, поэтому тоннель будет представлять собой ров каньонного типа, проведённый к предполагаемому месту входа и углубляемый послойно, и так далее. Вдаваться в технические тонкости Брилёв не стал, предоставив инженерам свободу действий. Пусть делают что угодно, лишь бы он попал в «Подземстрой». После того как они откопали вход в Росрезерв, все убедились, что в этом нет ничего невозможного, тем более теперь в их распоряжении имеется современная техника, а глубина завалов здесь не может превышать десяти метров по их же собственным расчетам. Главное, что полковнику хватило людей, обученных работе с этой техникой.

Но всё вышло не так, как рассчитывалось. Отряд вёл раскопки более трех часов, углубляя ров всё сильней, но вход в «Подземстрой» обнаружить не удавалось. К восемнадцати часам глубина рва в расчётной точке составила четыре метра, длина более пятидесяти, извлекаемый грунт изобиловал обугленными обломками деревьев, расколотыми оплавленными валунами и излучал не меньше, чем сыплющийся с неба чёрный снег. Из-за сильной ионизации атмосферы передатчик «Подземстроя», с трудом пробивающийся через помехи и толщу грунта, услышали не сразу. Несколько визгливый и сильно взбудораженный женский голос вызывал спасателей на поверхности и просил о помощи.

– Спасательная команда! Вы нас слышите? – Судя по голосу, женщине было под пятьдесят, но сдерживать эмоции ей не удавалось, и её фразы получались слишком быстрыми, и сквозь шипение эфира становились понятными не сразу. – Это «Подземстрой»! Мы слышим ваши переговоры! Ответьте! Спасательная команда на поверхности! Ответьте «Подземстрою»! Нам срочно требуется помощь! У нас вышла из строя система охлаждения реактора! Запас аварийного питания почти исчерпан! Продовольственные фермы под угрозой обесточивания! У нас сильное перенаселение, бункер принял более пяти тысяч человек, наши возможности не рассчитаны на такое количество людей! Необходима эвакуация части граждан и экстренные ремонтные работы в реакторе! Но нас завалило обрушением, мы не можем открыть ворота! Спасательная команда, вы нас слышите? Это «Подземстрой»! Мы слышим ваши переговоры…

Следящий за эфиром Терек ответил, и женщина заговорила ещё быстрее:

– Слава богу! О нас наконец-то вспомнили! Первые двое суток военные игнорировали наши просьбы о помощи, потом на горе произошёл ядерный взрыв, и мы остались без радиосвязи! Нам срочно нужна помощь! Система охлаждения реактора вышла из строя, нам пришлось перевести его на холостой режим! Срочно пришлите специалистов! Но вход завалило обрушением, мы не можем выйти наружу! Что происходит на поверхности? Война уже закончилась?

– Всем уйти с аварийной частоты! – рявкнул Брилёв, знаком подавая Тереку приказ молчать. – Перейти на первый канал! Говорить буду я!

Он спинным мозгом почувствовал серьёзные проблемы и сразу понял, что рассказывать «Подземстрою» всё как есть, ни в коем случае нельзя. Если гражданские запаникуют, то могут не открыть ворота, даже если их удастся откопать. Возможно, бункер получится взять штурмом, но это означает разрушение входного шлюза и преодоление лифтовой шахты километровой глубины и взлом нижних ворот. Бункер окажется под угрозой радиоактивного заражения, что неприемлемо. Если понадеяться на здравый смысл администрации и попытаться уговорить их, то всё может сильно затянуться, и Брилёву неизбежно придётся пережить интоксикацию передозировки. Одна только мысль о предстоящей дикой боли вселяла в него животный ужас. Нет! Он попадёт в «Подземстрой» во что бы то ни стало! Ему необходим биорегенератор, и он его получит! Но для этого нужно действовать более тонко.

– «Подземстрой»! – полковник вышел в эфир на аварийной частоте. – Это полковник Брилёв, МЧС! С кем я говорю?

– София Кагановская, заместитель управляющего! – нервозные визгливые интонации говорившей неожиданно напомнили полковнику голос жены во время извечных скандалов, и он сразу же почувствовал острую неприязнь к собеседнице. – Нам срочно нужны специалисты по системе охлаждения реактора! Что происходит наверху? Война уже закончилась?

– Война закончилась, противник уничтожен, – заверил её полковник, – в настоящее время МЧС проводит масштабные спасательные операции! Я немедленно запрошу у штаба специалистов для вашего реактора! Но на их прибытие потребуется время. София, в ходе спасательных мероприятий мы извлекаем из-под завалов множество пострадавших. Вы можете временно разместить пятьдесят человек и оказать им медицинскую помощь?

– Это нереально! – нервно запротестовала женщина. – Наши площади рассчитаны на две тысячи триста человек, мы приняли более пяти тысяч! Номера переполнены, многие спят в служебных помещениях! Необходимо эвакуировать хотя бы пятьсот жильцов, нам негде размещать новых! У нас три биорегенератора, но из медперсонала только дежурная медсестра! Когда всё началось, была суббота, большая часть работников была на выходных, на местах находился минимум технического персонала! Единственный техник, обслуживающий реактор, получил травму, когда пытался чинить систему охлаждения! Мы перевели бункер на аварийное питание, но оно заканчивается! Если реактор не починят в ближайшие дни, наша гидропоника выйдет из строя, животные на фермах останутся без света! Полковник, вы должны как можно быстрее эвакуировать людей и починить реактор! Вы поняли меня?

– Принято, «Подземстрой», оставайтесь на связи! – Брилёв виртуозно скрыл охватившую его ненависть. Ты сидишь там, под землей, в безопасности и даже не представляешь, какой здесь ад и через что нам пришлось пройти, чтобы добраться сюда! Но зато ты лучше всех знаешь, что и кому мы должны! У меня полста человек должны зависеть от твоего решения?! Нет, так сильно рисковать собой он не собирается. Идея представиться спасателем была правильной. Он разыграет эту карту.

– Внимание всем! – полковник перешёл на частоту внутреннего эфира. – У «Подземстроя» серьёзные проблемы, они паникуют, и я не хочу проверять, как они отреагируют на нашу просьбу о спасении! Поэтому для всех мы – спасатели МЧС, прибывшие сюда специально для оказания помощи «Подземстрою-1»! Сейчас главное – попасть внутрь и получить медицинскую помощь! Дальше разберёмся в ситуации и будем действовать по обстановке!

Отряд продолжил земляные работы, но вскоре их пришлось остановить. По указанию инженеров Брилёва Кагановская велела дежурному по радиоузлу поддерживать со спасателями непрерывную связь, и быстро выяснилось, что они роют не там, где надо. Во время нахождения в Росрезерве инженеры привязали карту к местности достаточно точно, погрешность была минимальной, но на удалении почти в пятьсот километров отклонение от расчётной точки оказалось значительным. В результате место расположения входа было определено неправильно, и отряд был обречён на неудачу и последующую гибель.

Пока отряд выводил технику из бесполезного рва, инженеры запеленговали передатчик «Подземстроя», спроецировали его положение на местность и получили от узла связи уточняющую информацию. Погребённый под обвалами вход оказался в полутора километрах дальше по периметру окружности, очерченной вокруг предполагаемой оси входной шахты, и рытьё началось заново. До интоксикации оставалось четыре с половиной часа, и люди работали с остервенением фанатиков, в очередной раз оказавшись в игре наперегонки со смертью.

Когда ножи землеройной установки заскрежетали о сталь противовзрывной плиты, закрывающей входные ворота, до зловещего срока Брилёву оставалось пятьдесят четыре минуты. Ещё полчаса ушло на расширение рва до приемлемого состояния и освобождение плиты от смёрзнувшегося с ней грунта. За пять минут до открытия ворот полковник собрал возле себя спецназ и солдат из взвода охраны:

– Всем боевая готовность! Проверить оружие и боеприпасы! Я не знаю, как нас встретят гражданские, и не хочу рисковать нашими жизнями. У них есть вооружённая охрана, поэтому мы должны быть готовы ко всему. Старший лейтенант! – Брилёв посмотрел на старшего по званию военнослужащего взвода охраны, которого он назначил командовать уцелевшими контрактниками. – Ваш взвод поступает в распоряжение группы спецназа! Они будут осуществлять командование операцией как наиболее опытные боевые специалисты! По возможности всё должно пройти бескровно, но помните, наша главная задача – выжить! – Он кивнул в сторону входа в бункер, возле которого глушила двигатели закончившая работу техника: – Они там не понимают, что здесь творится. А когда поймут – я не знаю, какие проблемы тогда начнутся. Мы выжили исключительно благодаря дисциплине. Страшно было всем, но это не помешало нам действовать сообща. Если будем продолжать быть единым военным подразделением, то выживем и впредь! Вопросы?

Вопросов не было, выжить хотели все, каждый видел усеянные трупами склоны насыпи, каждый помнил о том, как редел отряд после каждой интоксикации, и все слышали нервную реакцию Кагановской. Поначалу всё шло достаточно спокойно, и проникнуть в бункер удалось без серьёзных проблем. Ворота открылись, оттуда появилось двое в противорадиационных скафандрах: старший смены охраны в сопровождении ещё одного охранника. Оба были с оружием, но агрессии не проявляли. Пока они пытались разглядеть, что происходит за светом бьющих им в лица ходовых прожекторов, бойцы уже заняли шлюз. Охранникам объяснили, что прибыли специалисты по реактору, связи и системам обеспечения, их необходимо доставить в бункер для проведения ремонтных работ, а остальным спасателям требуется непродолжительный отдых, осуществлять который лучше в безопасном месте. Стоило старшему смены увидеть показания дозиметра, как он мгновенно согласился со всем и устремился обратно в шлюз.

Но «Подземстрой-1» являлся, по сути, выкопанным на большой глубине подземным отелем, его шлюз был невелик и не смог вместить полсотни человек. Пришлось заводить людей в два этапа. Пока лифты везли вниз первую команду, состоящую из спецназа и солдат в штурмовых комплектах, охранники что-то заподозрили и начали задавать вопросы. Им что-то ответили на тему охраны спасательных команд от мародеров и необходимости экзокорсетов для облегчения разбора завалов, они прекратили расспросы, но не перестали настороженно переглядываться между собой. Попав вниз, первая команда оказалась в помещении для дегазации и дезактивации снаряжения, в котором выяснилось, что из сотрудников соответствующей службы в «Подземстрое» есть только один – женщина предпенсионного возраста, бывший радиолог с какой-то АЭС. Остальные в день ядерной катастрофы были выходные и в бункер попасть не успели. Пришлось самостоятельно возиться с кабинами очистки, и на это ушло драгоценное время.

Пока первая команда занималась дезактивацией снаряжения, местные охранники бросили скафандры и попытались быстро покинуть помещение. Одному из них это удалось, второго схватили спецназовцы. Тот начал возмущаться, но Абрек молча обыскал его и достал из кармана пластиковую карту служебного пропуска.

– Тут всё на замках, – он кивнул полковнику на дверь, за которой только что скрылся старший смены. – Без пропуска они не откроются. Мы должны оказаться внутри быстро, пока тут всё не заблокировали. Потом дочистимся.

– Сделайте это! – приказал Брилёв, сверяясь с хронометром шлема. – Мне до интоксикации осталось двенадцать минут, теперь не до спектаклей!

Выскользнуть из западни им удалось за какие-то секунды до блокировки дверей. Старший смены успел связаться с диспетчерской и отдать приказ перекрыть все входы и обесточить лифтовую шахту, по которой в эту минуту двигался лифт с остальными людьми Брилёва. Двери заблокировали, но бойцы уже ворвались в пункт управления шлюзом. Обнаружившаяся там женщина-оператор начала верещать и встала в позу, отказываясь подчиниться приказу полковника разблокировать лифт. Брилёв пытался заверить ее, что произошло недоразумение, охрана неверно истолковала ситуацию, это неудивительно, ведь все пережили ужасное потрясение, но в лифте находятся специалисты, в которых так нуждается бункер, и они приступят к ремонтным работам немедленно. Но оператор поверила старшему смены, и убедить её не удалось. Как пользоваться системой управления шлюзом, никто не знал, и Брилёв уже хотел приказать применить к ней силу, как вдруг в операторскую явилась Кагановская в сопровождении двух женщин-охранников и того самого старшего смены.

Кагановская потребовала объяснений, и полковнику, чтобы избежать стычки, пришлось обрисовать реальное положение дел. Но до интоксикации ему оставалось семь минут, где находится медицинский пункт и как долго до него идти, он не знал, а ведь ещё требуется снять снаряжение и одежду, лечь в биорегенератор плюс медики должны запустить и настроить оборудование. Брилёв каждой клеткой тела ощущал стремительно истекающее у него время и потому объяснял скороговоркой, сообщая лишь самую важную информацию. Кагановскую это не устроило, и она потребовала подробностей. Полковник пытался объяснить, что у него и его людей передозировка, время тает с каждой минутой, и всем требуется медицинская помощь, после которой Кагановская получит и подробные разъяснения, и помощь в ремонтных работах, потому что у него в отряде есть высококвалифицированные инженеры и техники, которых сейчас скрутит интоксикацией передозировки прямо в лифте.

– У меня осталось пять минут! – закончил Брилёв, изо всех сил сдерживая паническую ярость. – Отведите нас к биорегенераторам, после этого наш разговор продолжится!

– Наш разговор будет продолжаться до тех пор, пока я не решу! – властно заявила Кагановская, не сдвигаясь с места. – Откуда мне знать, что вы не выдумали историю с передозировкой, чтобы протащить в мой отель ещё больше своих головорезов?! До тех пор пока я не получу исчерпывающих объяснений, никто никуда не пойдёт! Сейчас все вы сдадите оружие, а после этого ответите на вопросы мои и моих людей! И если в процессе разговора у кого-то из вас действительно начнется интоксикация, этот человек будет доставлен в медицинский пункт!

В этот момент последние крохи терпения полковника лопнули, и инстинкт выживания ринулся наружу. Брилёв схватился за пистолет, буквально выдирая его из подпружиненных зажимов углепластиковой кобуры скафандра, и со звериной яростью всадил в жирную тушу Кагановской полдюжины пуль. Её охранницы вскинули оружие, едва поняли, что он делает, но спецназовцы среагировали гораздо быстрее. Автоматные очереди вспороли строгие костюмы охранниц, выгрызая из тел кровавые ошметки ткани, и их трупы мешком рухнули на пол. Старший смены опередил свою смерть на секунду, отбросив оружие и задрав руки вверх. Хронометр скафандра показал четыре минуты до интоксикации, и Брилёв с пистолетом в руке и перекошенным от ярости лицом развернулся к оператору шлюза. Та обмочилась от ужаса, но других проблем с ней не возникло. Зрелище безжалостной расправы отрезвило её мгновенно, и спустя несколько секунд лифт с оставшимися людьми Брилёва продолжил спуск.

– Веди в медпункт! – Полковник бросился к старшему смены и уткнул ему в лицо пистолетный ствол. – Бегом! У меня меньше четырех минут! Абрек, у вас интоксикация начинается позже, если я не успею, убей эту падаль!

Старший смены всё понял и рванул по коридорам с завидной скоростью. Терек с пятёркой бойцов остался удерживать операторскую, остальные устремились следом за полковником. Спецназ и десяток солдат в штурмовых комплектах, громыхая оружием, бежали по коридорам, распугивая появляющихся обитателей бункера, и вокруг быстро опустело. Медпункт оказался на втором уровне «Подземстроя», пришлось ждать лифт и бежать ещё быстрее. Возле биорегенератора Брилёв очутился секунд за тридцать до интоксикации, сдирая с себя снаряжение и одежду на глазах у насмерть перепуганной медсестры.

– Запускайте оборудование! – полковник не заметил, как перешёл на крик. – У меня передозировка антирада! Через несколько секунд начнется интоксикация! Абрек! – Он впился в спецназовца взглядом: – Ложись в соседний! Их ещё два! Нельзя, чтобы скрутило всех! Нас возьмут голыми руками!

– Не возьмут, – Абрек с ненавистью посмотрел на старшего смены, и тот непроизвольно съёжился. – У меня ещё десять минут. Успею принять меры. Ложитесь, Дмитрий Адамович! Долг платежом красен. Перс, Мангуст! Залезайте в соседние! Док, ставьте ускоренную программу! Потом долечите!

– Я… – немолодая медсестра испуганно тыкала пухлым пальцем в сенсоры панели управления, – я не знаю, как это делается! Это сложная процедура, чреватая осложнениями, её нельзя выполнять без лечащего врача! Я всего лишь дежурная медсестра! Все были на выходных! Я могу запустить только стандартную процедуру! Она займёт час…

– Запускай уже! – рявкнул Брилёв, бросаясь на выдвинувшееся из недр биорегенератора ложе.

Он опоздал буквально на две секунды. Ложе уже задвигалось внутрь тубы биорегенератора, когда полковника скрутило судорогами и тело пронзило жестокой резью. Брилёв взвыл, давясь бросившимися к горлу рвотными массами, как вдруг все прошло. Погруженное автоматикой в сон тело расслабилось, и полковник провалился в лишённое ощущений беспамятство.

Биорегенератор со своей задачей справился отлично, и спустя час Брилёв открыл глаза, чувствуя себя вполне сносно. Только контуженный локоть продолжал ныть, и полковник недовольно скривился. У него не было времени рассказать медсестре об этой травме, придётся решать эту проблему позже. Едва ложе покинуло биорегенератор, по ушам резко ударил глухой звук выстрела, полковник подскочил на ноги и упал, споткнувшись о содрогающегося в конвульсиях солдата. Рука угодила в размазанную по полу рвотную лужу, и Брилёв вскочил, панически озираясь. Медкабинет был заполнен бойцами его отряда, корчащимися в жестоком приступе интоксикации, отовсюду доносились душераздирающие стоны, сдавленный хрип и полубессознательное подвывание. Медсестры и прочих гражданских лиц нигде не было, из-за закрытых дверей доносились глухие звуки одиночных выстрелов и размеренных ударов металла о металл. Несколько секунд паникующий Брилёв не понимал, что происходит и что делать, потом мечущийся взгляд наткнулся на сложенное на медицинском столе собственное снаряжение, и полковник устремился одеваться. В этот момент медицинский компьютер подал сигнал об окончании лечебной процедуры, и два соседних биорегенератора распахнулись, выпуская из себя ложа с пациентами. Брилёв узнал Перса и Мангуста.

– Перс! Ты как? – Почти голый Мангуст буквально сорвался с ложа, схватил ближайший валяющийся на полу автомат и ринулся к входной двери, на ходу принимая положение для стрельбы.

Он перешагнул через корчащихся людей, занял позицию в стороне от дверного проема и, удерживая оружие одной рукой, быстро приоткрыл дверь. Едва дверная створа распахнулась на десяток сантиметров, боец был готов открыть прицельный огонь по всему, что обнаружится за ней. Второй спецназовец соскочил с ложа и тоже схватил автомат.

– Вроде нормально. – Он скользнул взглядом по бледному от испуга Брилёву и тоже метнулся к двери: – Что там?

– Они ломают люк в подуровень! – ответил Мангуст, опуская автомат и шаря глазами по переполненному людьми помещению, находящемуся за дверьми кабинета с биорегенераторами. – Но люк ещё держится! Вот Абрек с Тереком!

Оба спецназовца бросились за дверь и вскоре появились с извивающимся от жуткой боли Абреком на руках. Спецназовец хрипел, пуская кровавую пену, его закатившиеся глаза сверкали белками, покрытое болезненным потом лицо было пунцовым от жара.

– Товарищ полковник! Помогите уложить его в биорегенератор! – Мангуст с автоматом метнулся к дальней стене медицинского кабинета.

Едва натянувший штаны Брилёв побежал к Персу и принялся помогать ему освобождать конвульсирующего Абрека от снаряжения. Тем временем Мангуст добрался до небольшой двери, ведущей в какое-то служебное помещение медкабинета, и отодвинул подпирающий её стол. Спецназовец резко распахнул дверь, одновременно отпрыгивая в сторону, и вскинул оружие, ожидая нападения. Вместо нападения оттуда послышались жалобные причитания перепуганной женщины, умоляющей не убивать её.

– Никто тебя не убьёт! – Мангуст исчез внутри и тут же появился, таща за собой полуживую от страха медсестру. – Запускай биорегенераторы!

Пока медсестра, трясясь от ужаса, готовила оборудование к приёму новых пациентов, они втроём уложили в биорегенераторы Абрека, Терека и Миронова. Медицинская машинерия поглотила больных, начиная курс лечения, и все устремились одеваться. Пока Перс с Мангустом лихорадочно натягивали на себя боевое снаряжение, Брилёв велел медсестре заняться остальными страдающими людьми. Но насмерть перепуганная медсестра, дрожа от ужаса, сообщила, что любое фармакологическое вмешательство сейчас только усугубит разрушительное воздействие передозировки, а противошоковые препараты и вовсе будут способствовать остановке сердца и нарушению когнитивной функции. Помочь им может только биорегенератор, но их всего три, других нет. Придётся загружать в них больных по очереди, иного выхода нет. Чтобы никто не умер до того, как это произойдёт, она поставит им капельницы с витаминизированным раствором, чистящим кровь.

Сделать это оказалось сложнее, чем сказать. Укрепить на руках бьющихся в конвульсиях людей блоки капельниц было непросто, а уже укреплённые блоки то сообщали о невозможности введения иглы из-за сильной тряски, то о прекращении вливания препарата по той же причине. Перс и Мангуст, как только снарядились в полное боевое, выскочили из медкабинета держать оборону, и помогать медсестре пришлось Брилёву. Весь следующий час он, не разгибаясь, ползал от одного сотрясающегося в беспамятстве человека к другому, выполняя указания медсестры, потом из биорегенераторов вышли Абрек, Терек и Миронов, и стало легче.

– Ваш цикл антирада – семь часов тридцать одна минута, – торопливо снаряжающийся Абрек объяснял ему, что произошло. – У остальных больше на несколько минут, тут у кого как, от организма зависит. Мы успели собрать всех наших в медицинском подуровне, некоторых пришлось на руках затаскивать. Старший смены местной охраны сумел сбежать, воспользовался начинающимися проблемами. В общем, мы заняли подуровень, выгнали всех чужих и заблокировали входной люк. Медсестру я запер в подсобке, чтобы не испортила биорегенераторы или не поубивала всех, пока будем в отключке. Главное было пережить самое опасное время – пятьдесят минут, когда в сознании не будет никого. Эти, – он кивнул в сторону выхода из подуровня, – поняли, что мы не врали на тему передозировки, и хотят взять нас, пока мы беспомощные. Сразу было ясно, что они захотят сделать это, поэтому перед тем, как запереться, я поставил перед люком противопехотную мину, чтобы задержать их. Мину обезвредить нельзя, но раз они долбятся в люк, значит, расстреляли её издалека. Переборка там толстая, но люк не особо мощный, если начнут резать, то вскроют. Вообще странно, что уже не начали. Надо продержаться несколько часов, пока люди вернутся в строй. Не знаю, сколько у них охраны, но у нас штурмовые комплекты и боевое оружие, так что сделаем их. Если успеем накопить силы.

Где-то через полчаса охрана попыталась вырубить в медицинском подуровне освещение, но медотсек имел отдельный контур аварийного питания, и обесточивание основной сети охране ничего не дало. Взломать замок им также не удалось. Ещё через полчаса поверхность люка начала нагреваться, и Абрек сообщил, что противник, судя по всему, всё-таки раздобыл оборудование и пытается срезать люк. На это ушло минут двадцать, но к тому моменту вместе со спецназовцами оборону держали четверо инженеров в штурмовых комплектах, и первый штурм удалось отбить. Абрек выставил облачённых в экзокорсеты офицеров в первую линию обороны, заявив, что служебное оружие не сможет пробить защиту штурмового комплекта, ибо это и является основным требованием к служебному оружию. Охранников оказалось почти пятьдесят человек, и едва крышка люка с грохотом рухнула на пол, в медицинский подуровень полетели светозвуковые гранаты и шашки со слезоточивым газом. Вслед за ними на инженеров обрушился настоящий картечный ливень, но боевое снаряжение действительно выдержало, и пока инженеры делали все, чтобы уберечь от вражеской картечи лицевые щитки, спецназ слаженным огнём отбросил штурмующих за ближайший изгиб коридора. Несколько боевых гранат, брошенных вслед, поставили точку в первом бою.

Но охрана на этом не остановилась и через час предприняла вторую попытку. Они вырубили освещение на подступах к потерявшему люк медицинскому подуровню и забросали все наскоро изготовленными дымовыми шашками. Видимость пропала, и охрана сымитировала второй штурм, используя ложные тепловые цели, собранные из подручных средств. Несколько минут стороны вели друг по другу стрельбу вслепую, потом Абрек приказал прекратить огонь, потому что понял замысел противника. Они ждут, когда у нас закончатся боеприпасы, чтобы атаковать наверняка. Чтобы перехватить инициативу, было принято решение о дерзкой контратаке. Инженеры вырубили автономное аварийное освещение, и спецназ ринулся в бой в кромешной тьме, руководствуясь показаниями приборов и собственным боевым опытом. Противник был застигнут врасплох, понёс потери и бросился бежать. Старший смены понял, что происходит, и попытался принять меры. Освещение в прилегающих к медицинскому подуровню коридорах срочно включили и попытались заблокировать все двери и люки, чтобы отрезать спецназ от остального бункера. Чтобы не попасть под огонь превосходящего противника, спецназу пришлось быстро отступить обратно в медицинский подуровень, но главная цель была достигнута. Охрана потеряла полтора десятка человек убитыми и ранеными и на штурм больше не решалась.

Несколько часов отряд Брилёва находился в заблокированной части второго уровня, с каждым часом восстанавливая ряды бойцов, потом выяснилось, что их сектор закупорили со всех сторон и отключили подачу воздуха. Старший смены выдвинул полковнику ультиматум с требованиями сложить оружие и сдаться. На что Брилёв ответил, что воздуха ещё много плюс автономный режим скафандров высшей защиты, в общем, времени у них хватит, чтобы превратить медицинский подуровень в свалку бесполезного мусора и навсегда оставить бункер без медпомощи и медикаментов. Понятно, что запасы медикаментов имелись на складах «Подземстроя-1» в достаточном количестве, но потеря биорегенераторов и единственного медицинского специалиста станет для бункера фатальной. А зря. Могли бы и договориться, потому что у Брилёва действительно имеется высококвалифицированная инженерная команда и несколько неплохих техников.

Старший смены взял время подумать, и полковник использовал это с максимальной пользой. К тому моменту, когда охрана вышла на связь, всё было готово к решительным действиям. Старший смены выразил готовность обсудить условия компромисса, и Брилёв предложил встречу тет-а-тет: с одной стороны он, с другой – администрация бункера. Разговор будет происходить перед входом в медицинский подуровень, освещение там плохое, почти все осветительные приборы разбило пулями, но зато территория нейтральная и открытая. Старший смены согласился, и в назначенное время его люди вошли в подуровень. Несколько охранников убедились, что Брилёв, к тому моменту облачённый в штурмовой комплект, стоит в обговоренном месте без оружия, и доложили своему начальству. За несколько минут до этого спецназовцы в фотохромных комбинезонах заранее заняли позиции недалеко от входных люков, и проверявшие место встречи охранники не смогли их обнаружить. Растворившиеся в полумраке бойцы умело меняли местоположение в зависимости от дистанции до противника и в результате не только остались незамеченными, но и сумели приблизиться к выходным люкам, блокирующим сектор.

Как только старший смены в сопровождении двух упитанных женщин в деловых костюмах зашёл на нейтральную территорию, спецназ открыл огонь, и солдаты в штурмовых комплектах бросились в атаку. Администрацию смело пулями, Абрек со своими сразу же захватил входной люк и удерживал его до подхода основных сил. Блокада была прорвана, и спустя пять минут лишившийся руководства деморализованный противник сдался. Охрана признала Брилёва хозяином бункера и просила только двух вещей: пощады и оказания медицинской помощи своим раненым. Так «Подземстрой-1» стал принадлежать Брилёву.

– Центр, ответь Абреку! – укреплённый в ушной раковине микротелефон закрытого радиоканала зашипел голосом командира группы спецназа. – Центр – Абреку!

– Центр на связи!

– Запускай нас!

Полковник Брилёв отвлёкся от воспоминаний и вернул проводящее массаж кресло в сидячее положение. Спецназ возвращается, и Абрек произнёс условную фразу «Запускай нас». Это значит, что всё в порядке. На случай, если на поверхности окажется засада, пленившая бойцов и пытающаяся под их прикрытием проникнуть в бункер, была заготовлена другая фраза: «Открывай! Мы заходим». В этом случае нападавших блокируют в помещении для обработки скафандров и уничтожат прицельным огнем. Там для этого всё подготовлено.

Спустя пятнадцать минут Абрек со своими людьми вошёл в кабинет полковника, и Брилёв поднялся им навстречу, указывая на роскошные кресла:

– Присаживайтесь. Как все прошло?

– Без проблем. – Абрек уселся в ближайшее кресло, и его фотохромный комбинезон слился с чёрной кожей сиденья. – Этот Менделеев действительно был один. Он даже дождался, пока их вездеход отойдет подальше, и только тогда вышел на связь. Мы убрали его тихо. Тело вынесли из рва и зарыли в снегу. Скафандр сняли, знаки различия срезали, так просто его не найдут, а если даже случайно будут проезжать мимо и натолкнутся на труп, то в темноте и на ходу точно его не узнают. Его скафандр и документы мы принесли с собой, потом можно будет показывать его людям. – Абрек протянул Брилёву бумажник и удостоверение личности офицера. – Он действительно тот, кем назвался.

– Отличная работа, – похвалил Брилёв, разглядывая документы. – Он меня не знал, слишком большая шишка, метившая в шишки ещё большие. А вот я о нём наслышан. Подлая тварь, пролез в Генштаб на генеральскую должность по головам сослуживцев и подставил своего предшественника. Если бы не война, через пару лет поднялся бы ещё выше. Удачно влился в команду президентского фаворита. Такую сволочь сюда пускать было нельзя. Нам интриги и кровавые бунты не нужны, мы не для того выжили во всем этом дерьме. Спасибо, мужики!

– Не за что, – негромко ответил Абрек. – Для всех работали, и для себя в том числе. Что будем делать с остальными, если вернутся? Про медиков они наверняка наплели.

– Будем действовать по ситуации. Насколько я понял, они там не все из Раменок, какие-то гражданские оказались вместе с ними случайно. – Брилёв недовольно нахмурился: – Нам нужна эта скважина. Если они не вернутся за неделю, всё равно придется за ней ехать. Будет очень непросто собрать такую экспедицию, никто не захочет покидать бункер и так рисковать. Проблемы обеспечены. Так что люди Менделеева – это шанс сделать опасную работу чужими руками. К тому же у нас сильное перенаселение, проблемы с продовольствием ещё предстоит порешать, лишние рты только обострят положение. Вот пусть и докажут свою ценность. А если кого-то сильно возмутит тот факт, что полковника Менделеева не удалось спасти, несмотря на все наши усилия, то вышвырнем его на поверхность. Ну и мало ли, вдруг их басня о медиках окажется правдой хотя бы частично. Нам очень нужен врач. Если наладим связь, то попытаемся выяснить, кто ещё выжил. Может, где-то есть врачи, до которых реально добраться. Если потребуется, не задумываясь, вышвырну отсюда полтыщи жирных коров ради одного врача!

– Только не всех, – ухмыльнулся Перс. – Если до этого дойдёт, можно я буду проводить отбор?

Все тихо засмеялись, и полковник, улыбаясь, подтвердил его полномочия. Перс оказался любителем женских пышностей формата «сайз-плюс», и его чёрные глаза буквально пылали при виде молодых женщин с плоскими животами и необъятными бедрами.

Спецназовцы направились в медпункт на выведение из организма антирада, и провожающий их Брилёв подумал, что с этим у Перса и остальных проблем нет. Что очень удачно, ведь его люди довольны, и это облегчает ему процесс руководства. Но вот в перспективе проблем станет больше.

Как только «Подземстрой-1» был захвачен, полковник переименовал его в «Центр» и начал разбираться с тем, что же оказалось в его распоряжении. Первое, что выяснилось, новостью не было: бункер перенаселён, система охлаждения реактора вышла из строя, аварийное питание иссякает. При подробном изучении оказалось, что положение дел не столь катастрофичное, но проще от этого не стало.

Снабжение «Подземстроя-1» водой осуществлялось из блока скважин, пробуренных в область залегания подземных вод, расположенных ниже уровня бункера. В процессе строительства бункер и лифтовая шахта получили мощную защиту от обводнения, и всякое затопление исключалось. Как следствие, исключалась и возможность добраться до грунтовых вод иными способами, помимо использования штатного блока скважин. Система водяного охлаждения реактора также получала воду из данного блока, имеющихся мощностей которого с необходимым запасом хватало на все нужды бункера. Но под воздействием сотрясших планету тысяч ядерных взрывов, тектонические слои пришли в движение, и смещение почв началось даже в традиционно безопасных в сейсмическом плане регионах. После ядерной катастрофы «Подземстрой-1» почти сутки испытывал вибрации разной силы, к счастью, не имевшей критического значения. Бункер и лифтовая шахта перенесли их без последствий, а вот блок водных скважин не пережил смещения почв. Шахты раздавило в лепёшку, из всего блока уцелела лишь одна, и та вскоре перестала давать воду. Оставшийся без охлаждения реактор пришлось заглушить, и бункер перевели на резервный запас мощности. Который за прошедшие дни иссяк почти полностью вместе с резервным запасом питьевой и прочей воды. Дежурный техник, в обязанности которого входило следить за управляющим компьютером реактора в отсутствие штатных инженеров «Подземстроя-1», пытался что-то там чинить, но, не имея нужной квалификации, не справился со сложным оборудованием, получил травму и заявил, что не может произвести ремонт своими силами.

Эту проблему инженерная команда Брилёва решила за сутки. Люди Миронова подняли со складов всё имеющееся техническое оборудование, что-то там с чем-то совместили и выяснили, что уцелевшая скважина не сложилась, а лишь забилась. В ходе нескольких попыток инженеры сумели создать в скважине избыточное обратное давление и пробили засор. Водоснабжение восстановилось, но одна скважина была не в состоянии полноценно заменить весь блок, и требовалось либо увеличивать её пропускную способность, либо пробивать другие на месте схлопнувшихся. Ни для первого, ни для второго варианта средств не имелось, и потому воду приходилось экономить. Новая администрация Центра ввела лимиты на подачу воды, но в целом восстановление водоснабжения и энергопитания сильно подняло авторитет команды Брилёва среди обитателей бункера.

Полковник презрительно усмехнулся. Если стадо вовремя поить и кормить, оно быстро забывает обиды. И так же быстро вспоминает их, если сытная жизнь вдруг пошла наперекосяк. С этим была связана вторая глобальная проблема. Бункер был сильно перенаселён, и имеющиеся продовольственные запасы быстро иссякали. Согласно проектным мощностям, «Подземстрой-1» был рассчитан на две тысячи жильцов и триста человек обслуживающего персонала, и расположенные на третьем уровне продовольственные фермы были не в состоянии воспроизводить пищу на толпу, превысившую расчётные нормы более чем вдвое. Если быть точным, теперь под началом Брилёва находятся пять тысяч сто семь человек, включая его самого. Мало того что без введения в ближайшие дни лимитов на выдачу продовольствия обойтись невозможно, так еще с гидропоникой биоферм, несколько дней проработавших почти без воды, начались какие-то заморочки. Что-то там то ли завяло, что ли зачахло, в общем, требует дополнительной культивации и времени на восстановление.

И на всё это накладывается проблема третья, но по важности не уступающая первым двум, если вообще не превышающая – острая нехватка кадров. Брилёв с тоской закатил глаза. Ему достался подземный отель с пятью тысячами бесполезных туристов, среди которых практически нет квалифицированных специалистов. И не просто потому, что война началась в выходной день, это было ещё не всё. В эти роковые выходные весь топ-менеджмент первого «Подземстроя» улетел со Шрецким в Новосибирск, готовиться к торжественному открытию «Подземстроя-2». На его открытии ожидалось присутствие Президента, и туда рванули все, кто хотя бы теоретически мог получить выгоду от появления на мероприятии подобного уровня. В результате чего в «Подземстрое-1» осталось лишь второстепенное руководство. Но и это ещё не всё. Последний уик-энд человечества был последним уик-эндом августа, через три дня должен был начаться учебный год. И все, у кого имелись дети соответствующего возраста, воспользовались длительным отсутствием начальства, чтобы заняться своими семейными проблемами. Даже те, у кого вообще не было детей. Большая часть персонала была на выходных, чуть ли не все остальные взяли отгулы, трехдневные отпуска за свой счет или просто отпросились негласно, так или иначе договорившись с мелкими менеджерами. Так, например, поступил дежурный врач, который, естественно, вернуться в бункер не успел. Как и все прочие такие же. В итоге на момент начала обмена ударами в «Подземстрое-1» имелось лишь несколько дежурных специалистов далеко не самых высоких квалификаций, вроде простой медсестры или контролёра за функционированием реактора. Который и техником-то являлся весьма приблизительно, потому что реактор был полностью автоматизирован и за всем следила электроника.

Единственными специалистами с хорошей квалификацией, оставшимися в бункере, были охранники. Как раз они своё дело знали, и в их квалификации полковник убедился лично. Если бы не наличие в его распоряжении спецназа и штурмовых комплектов, ещё неизвестно, чем бы закончился его прорыв в бункер. Но охранники не инженеры и не механики, чинить реактор или гидропонику они не умеют, так что в итоге нужных специалистов в «Подземстрое-1» почти не имелось. Зато имелось неимоверное количество бесполезных нахлебников, три четверти из которых являлись женщинами и ещё свыше трёх сотен детей в придачу.

Брилёв удобнее уложил больной локоть на подлокотнике и вывел на коммуникатор свежую сводку о численности и составе населения бункера. Сводку закончили составлять вчера, две сотни мелких менеджеров, сплошь состоящих из женщин репродуктивного возраста, в мыле носились по бункеру и проводили подробную перепись населения. После уничтожения Кагановской и её команды оспаривать власть Брилёва никто не хотел, и его приказы исполнялись беспрекословно. Конечно, недовольных хватало, но ни на что, помимо тихого бормотания по углам, они были не способны. Полковник невольно ухмыльнулся. Равноправие – великая вещь! Можно, сославшись на законы военного времени, расстрелять или отходить дубинкой любую бабу, лишь бы без видимых признаков беременности, и это будет воспринято с пониманием, если факт преступления налицо. Сто лет назад такой расстрел породил бы массу недовольных, а сейчас – без проблем. Равноправие! К тому же сейчас в бункере нет беременных, и это плюс. Но скоро они неизбежно появятся, и это станет проблемой, гораздо большей, чем кажется на первый взгляд. Как здесь вообще оказалось столько баб?! Да ещё бесполезных!

Впрочем, объяснение этому нашлось быстро. Все оказалось более чем прозаично: основную часть персонала «Подземстроя-1» составляли мелкие менеджеры всех мастей. Термоядерного апокалипсиса никто не ждал, все апартаменты бункера были распроданы ещё три года назад, сразу после ядерного конфликта между Индией и Пакистаном. Чтобы продолжать генерировать прибыль, «Подземстрой-1» стал продавать услуги. Владельцам апартаментов предлагались всевозможные акции, побуждающие провести в бункере несколько дней: от обучающих программ по выживанию в лесу до лечебных терренкуров по сосновому бору и романтических уик-эндов со скидками на услуги ресторанов и спа-салонов. Вследствие этого подавляющее большинство сотрудников «Подземстроя-1» являлось всевозможными маркетологами, рекламщиками, пиарщиками, продажниками, официантами, поварами, аниматорами, косметологами, экскурсоводами, операторами клининговых систем, людьми на всевозможных стойках рецепции и так далее. И почти все, если не вообще все, эти должности занимали женщины репродуктивного возраста, ибо на женщин клиенты реагируют более благожелательно. Какое-то количество мужчин среди персонала имелось, но, если не учитывать охрану, таковых было меньшинство, из которого чуть ли не все в эти роковые выходные отлынивали от работы по различным причинам.

Зато охране улизнуть не удалось, потому что в день катастрофы в «Подземстрое-1» скопилось довольно много владельцев жилья. В империи Шрецкого были хорошие маркетологи, едва на Шельфе ООН начался конфликт и напряжённость стала расти, они воспользовались возникшим ажиотажем. В бункере были немедленно запущены эксклюзивные акции для клиентов, предлагающие протестировать апартаменты и всё с ними связанное в режиме, максимально приближенном к реальности. На воскресенье даже было назначено шоу: бункер должен был быть заперт, отрезан от всего мира, и жильцы проведут сутки в условиях полной автономии. На эту уловку поддались не все, но большая часть апартаментов оказалась занята своими владельцами. Жилплощадь в «Подземстрое» по карману только состоятельным людям, многие из них являлись активными бизнесменами и лично в бункер не явились. Зато воспользовались возможностью и прислали на шоу свои семьи или близких родственников. В результате среди постояльцев мужчин тоже оказалось гораздо меньше, чем женщин и детей, разве что женщины в основном были гораздо старше местных сотрудниц.

Финальным штрихом стало объявление в стране осадного положения и всеобщей эвакуации. Менеджеры бункера бросились обзванивать клиентов. Конечно же, все заявили, что явятся как можно скорее и запретили отдавать свои апартаменты кому бы то ни было. Кагановская, согласно инструкции, отправила в органы Гражданской Обороны доклад, что свободной жилплощади нет. Но там посчитали, что абсолютно все жильцы добраться до бункера не успеют, а даже если и успеют, то место в убежище найдётся. По крайней мере, пока не прекратятся взрывы. Поэтому «Подземстрой-1» должен принять всех, кто успеет до него добраться, разместить согласно имеющимся возможностям, а через сутки избыток жильцов будет эвакуирован в другие убежища. «Подземстрой-1» был включён в список рекомендованных убежищ, и к нему ринулись толпы стремящихся выжить людей. Успели только самые сообразительные, кто рванул раньше всех, и самые везучие, кто в момент начала всего этого находился ближе всех. В основном ими стали обитатели ближайших к бункеру дачных посёлков. И большая их часть оказалась автоледи с детьми, являющимися матерями-одиночками, проводившими выходные на даче у себя или таких же подруг. Мужчин было гораздо меньше, основной мужской поток хлынул из города, но завяз в пробках, и ядерные удары застали его где-то на полпути к бункеру.

В итоге на момент закрытия внешних ворот «Подземстрой-1» принял более пяти тысяч человек и вопил в эфире о помощи. Потому что прущая в ворота толпа не иссякала, лифты не справлялись, но никто не решался запереть вход и оставить толпу на улице. Потому что в случае их гибели запросто можно получить за это срок. Закончилось всё тем, что противовзрывную плиту опустила автоматика, зафиксировав приближающуюся боеголовку. Кого-то этой плитой раздавило, и даже не одного, и после первого взрыва охране пришлось приподнимать её и подручными средствами выталкивать останки наружу. Потом район бункера снова накрыло, и пребывающему в ужасе персоналу стоило больших трудов как-то разместить принятую паникующую людскую массу. Владельцы апартаментов отказывались размещать у себя нахлебников, вспыхнуло несколько конфликтов, и людей расселили по незанятым жилплощадям и подсобным помещениям в изрядной тесноте. Администрация верещала в эфире, жалуясь на свою нелёгкую судьбу, в ответ им обещали расселить избыток людей через сутки или двое. Вскоре вопли «Подземстроя» стали просто игнорировать, что совсем не удивило Брилёва, ибо к тому моменту в живых уже не осталось никого, кого могла бы интересовать судьба частного бункера. Потом по «Подземстрою» нанесли контактный удар, всё наземное оборудование и прочее хозяйство испарилось в ядерном огне, вход засыпало раздавленной горой, и оставшийся без связи бункер оказался отрезан от мира. Но по-прежнему ожидал появления спасательных команд и расселения избытка населения.

Брилёв вновь усмехнулся. Какая детская наивность! Кто бы знал тогда, чем все закончится… Он, штабист-ракетчик, лучше многих понимал, что такое ядерная война, но даже он не предполагал, что мир попросту перестанет существовать. Хотелось бы знать, что происходит сейчас в Австралии, по ней вроде не стреляли. Теоретически там должна сохраниться цивилизация. А вот практически… Если трясёт даже регионы, ранее считавшиеся сейсмически стабильными, значит, в океане сейчас бушуют поистине гигантские цунами. Прибрежные города будут стёрты с лица земли, если уже не стёрты, ядерная зима стремительно охватывает планету, и скоро к ней присоединится зима календарная. Через несколько недель тьма, радиация и лютый холод будут повсюду. По уму надо наладить связь с МКС или с Лунными шахтами, они-то точно уцелеют, если не погибнут от голода. Если на поверхности планеты ещё остались места, где можно жить, то обнаружить их можно только с орбиты. В общем, связь бы не помешала, хотя это не приоритет. Приоритет – вода и пища. Эту проблему нужно решить как можно скорее. Потому что в обозримом будущем численность населения в бункере начнет расти.

Ибо тут полно баб в, мать их, репродуктивном возрасте! И мало мужиков. Все очень скоро станут этакими султанчиками с гаремами. А его люди и вовсе уже нарасхват, потому что от них зависит выживание всех. То есть рядом с ними всегда тепло и сытно, а бабы во все времена ищут местечко потеплее. Надо сыграть на равноправии, это частично облегчит обстановку. Конечно, половые и материнские инстинкты вся эта моральная чушь не заглушит, и плодиться они все равно будут. Но при грамотной манипуляции законами можно заранее оградить своих людей от бремени заботы о каждой ушлой бабе, пожелавшей привязать к себе мужика ребёнком. К сожалению, запас контрацептивов в бункере оказался ничтожным. В хранилищах их вообще нет, потому что эта блажь не имеет отношения к выживанию. Что-то имелось в торговых автоматах, но эти крохи разворовали ещё до появления людей Брилёва. Какие-то функции на данную тему могут выполнять биорегенераторы, но он уже проконсультировался с медсестрой, и её ответ оказался вполне ожидаем: ресурсы, которые уйдут на подобные процедуры, разумнее использовать для лечения заболеваний.

Но в бункере и так сильное перенаселение и нехватка воды и пищи. Всплеск рождаемости поставит и без того тяжёлую ситуацию в угрожающее положение. Над решением этой проблемы придётся поломать голову, пока же Брилёв примет экстренные меры. Выпустит закон об Особом Положении, на период действия которого каждая женщина, принявшая решение родить, самостоятельно обеспечивает своего ребёнка. Ни отец ребёнка, ни администрация бункера никакой ответственности за её решение не несут и никакой помощи ей оказываться не будет. И на период Особого Положения нужно запретить браки. Половые связи запрещать бесполезно, да и не нужно, его люди должны быть всем довольны и сохранять лояльность. Зато Особое Положение заранее отрезвит какую-то часть населения. Проблемы лучше предвосхищать, чем запоздало расхлебывать их последствия.

Чтобы Особое Положение дало больше плюсов, чем минусов, оно должно быть установлено не бесконечно, а на вполне конкретный срок с вполне конкретными целями. И цели эти будут в высшей степени благородными: за данный срок решить проблему с водой и продовольствием, и, возможно, с перенаселением. Инженерная команда сейчас работает над способами решения. Кто-то из уцелевших сотрудников Росрезерва сообщил, что на складах имеется ретранслятор дальней связи и, самое главное, саморазвёртывающаяся водная скважина. За прошедшие двадцать лет МЧС часто использовало такое оборудование, и оно неплохо себя зарекомендовало. В транспортировочном состоянии оно представляет собой контейнер весом в тонну, который доставляется на место предполагаемого бурения. Оборудование распаковывается самостоятельно, автоматика сама бурит скважину и устанавливает водоподъёмную систему. Нужно только задать программу. Раз контейнер не раздавило обрушением, то вопрос с водоснабжением можно решить достаточно быстро. Гораздо тяжелее найти желающих покинуть бункер ради экспедиции к Росрезерву.

Поэтому появление Менделеева с его вездеходом явилось настоящей удачей. Пусть привезут скважину и ретранслятор заодно. Если жить хотят, то справятся, недаром же добрались сюда живыми. Само по себе это не так уж сложно. Наверху почти метровый слой снега, они на воздушной подушке, что всё сильно упрощает, «База» у них есть, энергии достаточно, стремления спастись не занимать. Дорогу знают. Доехали один раз – доедут и второй. А если в процессе этого их станет меньше, то это тоже плюс. Опять же тех из них, кто всё-таки уцелеет и вернется со скважиной, он обязательно запустит в бункер. Во-первых, все должны знать, что он не чудовище. Во-вторых, они ещё пригодятся. Потому что возвращаться в Росрезерв придётся ещё не раз, и это понятно уже сейчас. Там, на складах, серьёзные запасы продуктов. Что-то подверглось облучению, но это решаемый вопрос. В конце концов, сомнительными продуктовыми наборами можно обеспечивать бесполезных жильцов, а востребованных специалистов кормить продуктами с биоферм. В общем, экспедиции на склады Росрезерва неизбежны, и людям необходимо показать, что это возможно и не смертельно.

Конечно, навсегда эти продукты проблему нехватки пищи не решат. Но позволят выиграть время, за которое инженеры и техники смогут расширить биофермы и увеличить их количество. На это потребуются материалы и площади, которых сейчас нет. Что-то можно добыть, разобрав неактуальные материальные ценности бункера, что-то можно попытаться отыскать в руинах Нижнего Новгорода. Теоретически так. Над практическим решением предстоит работать специалистам, и вот тут ещё одна проблема – их катастрофически мало.

В большом количестве взяться им было неоткуда даже при самом благоприятном раскладе. Хорошее образование сейчас стоит дорого, а трудоустроиться далеко не просто даже с ним. В наши дни всё роботизировано, сложное производство требует минимум человеческого участия, и тратить немалые средства на серьёзное образование при невысоких шансах найти работу хотят далеко не все. Ещё двенадцать суток назад рынок труда был довольно незамысловат: пятьдесят процентов трудоспособного населения живут на пособие и не так уж плохо себя чувствуют, одновременно жалуясь на нехватку денег и невозможность похудеть. Из второй половины серьёзных квалифицированных специалистов меньшинство, большинство же являются представителями бюрократии, шоу-бизнеса и сферы услуг. Работать за зарплату стало совсем непопулярно, зато каждый или почти каждый регулярно пробует себя в интернет-бизнесе. Количество всевозможных форексов, сетевых брокеров, онлайн-магазинов и магазинчиков, продавцов виртуальных услуг, блогеров и комментаторов, зарабатывающих на рекламе, и прочих интернет-предпринимателей выросло до совершенно неисчислимых размеров. Но после обмена ударами интернет перестал существовать вместе с цивилизацией, и зарабатывающие головой высокоинтеллектуальные личности мгновенно превратились в тупое бесполезное стадо беспомощных нахлебников.

Этот факт полковник планировал обратить на пользу. Острая нехватка специалистов послужит одним из оснований для введения Особого Положения. Жителям Центра будет объявлено, что для успешного выживания необходимо создать дополнительные биофермы и системы жизнеобеспечения. Для их размещения требуются площади. Для того чтобы комфортно расселить ютящихся в тесноте жителей, также требуются площади. Для того чтобы когда-нибудь отменить Особое Положение, нужно обеспечить жильем тех, кто ещё не родился, и для этого тоже требуются площади. Площади можно получить путём перепланировки бункера и, если потребуется, его подземного расширения. Это очень объёмный фронт работ, и реализовать его имеющимися у команды Брилёва силами невозможно. Поэтому Центру требуются соответствующие специалисты, получить которых можно только одним способом – подготовить своими силами. С этой целью будет организовано обучение, те, кто пожелает работать на благо Центра, будут обеспечиваться в первую очередь, иметь расширенные продовольственные нормы, ну и так далее. Пора вводить давно забытые, но отлично зарекомендовавшие себя в давнем прошлом, методы: «Не можешь – научим, не хочешь – заставим» и «Кто не работает – тот не ест».

Это сработает. У них нет другого выбора, будут работать, никуда не денутся. Впрочем, у полковника выбора тоже особо нет. Его личное выживание напрямую зависит от выживания бункера. А чтобы выживание было комфортным, ему требуется власть. Власть обеспечивают люди, и чем больше у него будет лояльных людей, тем лучше. Накормить до отвала всех не получится, да и не нужно. Разумнее держать на привилегированном положении самых полезных, это будет способствовать их лояльности. И нельзя расслабляться, рука всегда должна быть на пульсе событий, чтобы вовремя купировать появляющиеся угрозы. Для этого необходимо создать сеть тайных осведомителей… В общем, работы непочатый край, но это решаемые задачи.

Брилёв принял более удобную позу и принялся работать над параграфами Особого Положения. Больной локоть неприятно заныл, и полковник скривился. Всё, что он задумал, так или иначе реализуемо, но вот с медицинской помощью проблема действительно неразрешима. В бункере нет врачей, а эта старая корова всего лишь медсестра, да еще не самая умелая. Кого ещё оставят дежурить в выходной день, когда начальства нет и не будет и можно взять отпуск на трое суток? Ответ очевиден. Хорошо хоть, что она со стажем и в состоянии выставить биорегенераторам заложенные в память стандартные программы лечения. Жаль, что слова Менделеева о имеющихся у него медицинских работниках оказались блефом. Сказку о семейном бункере Брилёв распознал с самого начала. Зачем набиваться в вездеход толпой в полтора десятка рыл, когда у тебя есть бункер? Для разведки хватило бы трех-пяти человек, ехать же, типа, недалеко! Да и кто бы отправился в опасный поиск без медика в то время, когда их имеется целых три? Чушь. История Менделеева о медиках ничем не отличается от истории самого Брилёва о спасателях МЧС. Но попытка была неплохая. Полковник поправил ноющий локоть и углубился в работу.

День тринадцатый

Медицинский диагност вывел на дисплей результаты анализа крови, и взволнованная Дилара вытянула шею, пытаясь разглядеть данные через плечо высокой Ингеборги.

– Что это значит? – встревоженно спросила она, глядя на подсвеченные красным цветом показатели, густо пестрящие в столбце цифр.

– Данные анализа крови, – ответила Ингеборга. – Я же объясняла.

– Я помню! Но вчера красных цифр было меньше! – Дилара перевела взгляд на насупленного Давида, молча лежащего на импровизированной больничной постели в импровизированном лазарете. – Это очень плохо? Это из-за температуры? Давид, как ты себя чувствуешь?

– Нормально! – недовольно заявил ребенок. – Голова иногда кружится и тошнит. Можно, я уже встану? Мне надоело лежать, все тело ломит уже! Здесь слишком жарко!

– Лежи! – Дилара удержала порывающегося встать сына и принялась влажной салфеткой стирать ему испарину со лба. – У тебя температура тридцать восемь и шесть! Ты простудился! Тебе нужен отдых и постельный режим!

– Мне душно! – возразил Давид, поднимаясь. – Я хочу в туалет!

– Пойдём, я тебя отведу! – Дилара склонилась над сыном, собираясь взять его на руки.

– Ты чё?! Пусти! – Давид возмущённо отталкивал ее руки. – Я сам! Я мужчина! Я уже взрослый, ты сама говорила! Иди баб за руку води!

– Нельзя так называть женщин! – возмутилась Дилара, пытаясь помочь сыну встать. – Да, ты взрослый, но ты сейчас болен, поэтому слаб, и нет ничего позорного в том, что я тебе помогу! Вспомни отца, он тоже взрослый мужчина, но ничего не имеет против, если я ухаживаю за ним, когда у него недомогание!

– Потому что отец лох и тряпка! – Давид злился все сильнее, не на шутку отбрыкиваясь от материнских рук. – А я не такой! Я сильный! И когда вырасту, буду ещё сильнее! Как твои братья! Или даже как Олег! Он вообще никогда не ноет! В него из боевого пистолета шайтан в упор стрелял, а он даже не поморщился, хотя это стопудово офигенно больно! Да ещё потом всех шайтанов завалил! Я тоже таким буду! Пусти, блин! Я тебе не баба!

– Я что тебе сказала насчет баб?! – возмутилась было Дилара, но в этот момент у Давида из носа пошла кровь, и она в ужасе потянулась к нему с салфеткой. – Всё-всё! Я тебя не трогаю! Не трогаю! У тебя кровь пошла, дай вытру!

– Я сам! – Давид отобрал у неё салфетку и принялся вытирать нос. – Это вообще фигня! Сейчас пройдёт! Отпусти, сказал! – он дёрнулся, отодвигаясь от её руки. – Мне в туалет надо!

– Я просто встать тебе помогаю! – не сдавалась Дилара. – Тебе сейчас нельзя много ходить, тебе доктор прописал постельный режим! – Она обернулась к Ингеборге за помощью: – Ведь так?

– Пусть сходит, – Ингеборга внимательно наблюдала за Давидом. – Тут недалеко, он справится. Если голова закружится, остановись и держись за стену, пока не пройдёт. Это недолго. Сможешь?

– Легко! – воинственно прогнусавил Давид, прижимая к носу окровавленную салфетку. – Блин, чё-то кровь не останавливается…

– Пойдём вместе! – Дилара попыталась перейти на тон, не терпящий возражений. – Давай руку!

– Отстань! – дёрнулся ребёнок. – Я сам! Мне даже Инга разрешила! А она врач!

– Он сможет, – мягко произнесла Ингеборга, мельком бросая на Дилару многозначительный взгляд. – Только, Давид, давай договоримся: когда ты вернёшься, то ложишься в постель, и я поставлю тебе капельницу. Я такую Олегу ставила, когда у него была интоксикация. Он разрешал.

– О'кей, – немедленно согласился ребёнок, бросая на мать победный взгляд. – Договорились!

Давид, пошатываясь, вышел из превращённого в лазарет тамбура и поковылял к санузлу, придерживаясь за стену одной рукой и сжимая возле носа салфетку другой. Дилара проследила за ним полным тревоги взглядом и посмотрела на Ингеборгу:

– Инга, что с ним? Это серьёзно? Он выздоровеет?

– Диагност показывает лейкоз, – Ингеборга понизила голос. – Уровень лейкоцитов быстро растёт, и внешне симптомы совпадают. Я сделаю, что в моих силах, но ему нужен биорегенератор.

– Лейкоз?! – Дилара побледнела. – Это рак крови?! Из-за облучения, да? Это можно вылечить?!

– В наших условиях – нет. Но в «Подземстрое» есть биорегенераторы, если там хороший врач, то шансов много, – попыталась успокоить ее Ингеборга. – По статистике лечение лейкемии оказывается успешным в восьмидесяти процентах случаев. Главное – попасть туда поскорее.

– Мужчин нет уже больше суток, – по лицу Дилары потекли слезы. – Порфирьев сказал, что туда три часа езды! Они должны были вернуться через шесть-семь часов, до интоксикации! Я боюсь, что с ними случилось что-то страшное! Там, на поверхности, настоящий ад…

Она увидела возвращающегося Давида и принялась торопливо вытирать слёзы.

– Надо подождать ещё немного, – Ингеборга отложила диагност и достала капельницу. – Наверху ужасная видимость, а когда начинается снегопад, так и вовсе лучше не двигаться, чтобы не заблудиться. Я, когда на поверхность выходила, потом еле нашла дорогу обратно. Несколько раз мимо входа проходила в пяти метрах, но не смогла его заметить. Они могли потратить слишком много времени на поиски «Подземстроя». Поэтому не успели вернуться до окончания цикла антирада и были вынуждены пережидать сутки. Они приняли препарат вчера в десять утра, если грубо, то интоксикация началась в семнадцать тридцать, потом сутки отдыха. – Она посмотрела на хронометр наручного коммуникатора: – То есть им до нас ехать ещё часа два.

– Думаешь, они ничего не нашли? – Дилара перешла на испуганный шёпот. – Их могли не пустить внутрь! Как нас не пустили в бомбоубежище в Москве! На сколько здесь хватит энергии? На сутки?

– Мы экономим, – Ингеборга кивнула на приглушённое освещение приспособленного под лазарет тамбура. – Поэтому часов на пятьдесят, может, чуть больше…

– А если «Подземстрой» взорвали враги? – похоже, Давид всё же услышал фразу матери. – Как подземный город в Раменках! – Он нетвёрдым шагом переступил люковый порог. – Или на них напали роботы! Они из автоматов не пробиваются, а крутых пушек у наших нет!

– Здесь нет роботов! – Дилара устремилась к сыну, подхватывая его за руку. – Они сюда не добрались, так и остались на том берегу Волги! А «Подземстрой» расположен очень глубоко, в сто раз глубже, чем подземный город в Раменках! И над ним целая гора насыпана! Его нельзя уничтожить!

– А генерал говорил, что можно… – больной ребенок потратил на самостоятельный поход слишком много сил и уже не сопротивлялся материнской помощи. – Если заряд будет специальный.

Дилара принялась укладывать Давида, и Ингеборга вспомнила возвышающуюся посреди радиоактивного бурана мощную трёхметровую фигуру с пылающим алым огнем взором. В тот миг она сочла это галлюцинацией, результатом сбоя в охваченной паникой психике. Но если это действительно был вражеский робот, то ей очень повезло, что он её не заметил. Хотя тогда было предельно ясно, что он не просто заметил, а видит её чуть ли не насквозь. Наверное, это все же галлюцинация, иначе вражеский робот её бы убил. Пожалуй, об этом лучше никому не рассказывать, чтобы не пугать напуганных людей ещё сильнее.

– Я думаю, они добрались до «Подземстроя», – она придала своему голосу уверенный тон, – попали внутрь и получили медицинскую помощь. Но врачи не отпускали их назад до тех пор, пока не истёк минимально допустимый суточный интервал между циклами антирада. Потом они выехали за нами, но еще не доехали. Нужно подождать. – Ингеборга показала Давиду блок капельницы: – Наш договор помнишь?

– Помню, – утомлённый ребёнок вытащил из-под одеяла руку и подвинул её ближе к девушке, зябко поёжившись. – Холодно!

– Сейчас пройдёт. – Ингеборга укрепила на его руке корпус капельницы, и его индикатор сообщил об успешном введении иглы пациенту. – Это из-за температуры, но мы её быстро собьём. Попробуй пока поспать, хорошо?

– О'кей. – Давид потёр воспалённые глаза свободной рукой и спросил: – А у нас энергии хватает?

– Хватает! – поспешила заверить его Дилара, поправляя одеяло. – На двое суток ещё! А они вернутся через два часа! Ты как раз выспишься!

Давид закрыл глаза, и Ингеборга продолжила обследование остальных пациентов. За прошедшие сутки ей удалось улучшить их состояние и даже частично выровнять показатели биохимии крови. Очень пригодились знания, полученные на углублённом факультативе по радиологическим поражениям, на посещении которого в свое время так настаивал отец. Она пошла на этот факультатив после первого семестра, и её не хотели брать, заявляя, что для первокурсницы данная программа преждевременна. Отцу даже пришлось встречаться с деканом, но на этом препоны закончились. Факультатив был платный, и отказываться от денег институт не стал. Чтобы идти в ногу со всеми, Ингеборге пришлось серьёзно заняться самостоятельным обучением. Но терапия радиологических поражений подразумевала интенсивную биорегенерацию, и пришлось брать второй факультатив, уже по работе с биорегенератором. А биорегенерация – это в основной своей массе травматология и роботизированная хирургия.

В общем, одно тянуло за собой другое, потом третье, четвёртое и так далее. В результате свободного времени у неё не осталось совсем, и быстро пришлось менять план учебных занятий. В деканате препятствовать не стали, позволив ей заниматься по индивидуальному платному учебному плану, и за три года она серьёзно продвинулась в обучении, намного опередив сокурсников. Правда, всё это время её жизнь шла по одному и тому же кругу: сон – учёба – спортзал – учёба – сон, без перерывов на отпуска и каникулы. Единственным временем для отдыха были выходные в конце недели, ради которых она уезжала из Москвы сюда, в их маленький, но бесконечно уютный семейный домик на краю леса. Родители даже забеспокоились, не слишком ли она усердствует в обучении, и не раз предлагали ей воспользоваться очередными каникулами и слетать куда-нибудь на тёплое море отдохнуть. На море, конечно, хотелось, но Ингеборга твёрдо решила, что не будет понижать интенсивность обучения до тех пор, пока не освоит всю свою учебную программу. Ещё год, и её индивидуальный план будет полностью отработан, вот после этого можно будет наградить себя отдыхом. Всё равно придётся составлять новый индивидуальный план по интернатуре и ординатуре, и его утверждение у университетского руководства, скорее всего, будет непростым, так что время на отдых найдётся. Родители одобрили её позицию, особенно радовался отец, очень гордившийся её не по возрасту серьёзными успехами.

А потом пассажирский лайнер, на котором мама и папа летели в отпуск, взорвался в результате проведённого исламистами теракта, и понятный и добрый мир Ингеборги разбился вдребезги. Наполненное болью тоскливое одиночество, отравленное острым чувством несправедливости, едва не раздавило её тягу к жизни. Чтобы отвлечься от захлестнувших печальных мыслей, она сосредоточилась на учебе и попыталась полностью отгородиться от окружающего мира. Занятия, тренировки, забота о доме, в котором ещё осталась крохотная толика погибшего семейного тепла. Тренировки особенно выручали: час на беговой дорожке с наушниками на голове позволял выплеснуть агрессию, накапливающуюся на весь мир, слишком злобный, несправедливый и двуличный, чтобы вновь казаться добрым и радостным. Особенно тяжело было держать себя в руках при виде представителей всевозможных мусульманских народов, которых в Москве было подавляющее большинство, сколько она себя помнила. Везде мерещились террористы…

В такие минуты очень помогала медитативная йога, успокаивающая внутренний шторм и дающая возможность взглянуть на всё со стороны трезвым взглядом. Спустя полгода после трагедии Ингеборга научилась жить заново и даже наладила почти угасшие отношения с подругами. Жизнь продолжается, так говорил отец, если у него или у матери случались какие-то неприятности. С этой мыслью она пригласила Кристину и Светлану на свой день рождения сюда, в последний кусочек, оставшийся от её некогда идеального мира. Хотелось доказать всем и самой себе, что жизнь действительно продолжается. Но всё вышло совсем не так, как мог бы подумать кто угодно…

– Инга, – одна из пациенток, только что прошедшая анализ крови, скосила глаза на спящего Давида и понизила голос почти до неслышного: – У нас у всех… будет так же, как у него?

– Он ребёнок, – тихо ответила Ингеборга. – У него не такой сильный организм, как у взрослого. Переохлаждение, недоедание, нехватка питья, радиация, несколько интоксикаций подряд, включая передозировку, частый приём антирада, который сам по себе очень вреден, – тут не каждый взрослый выживет, если иммунитет ослаблен или здоровье не очень. Я бы сказала, что он ещё очень хорошо всё это перенёс. У вас ситуация намного лучше. Биохимия крови плохая, но диагност не видит лейкоза, что уже обнадёживает. Во что всё это может развиться со временем, сейчас сказать сложно, вам всем требуется биорегенеративная терапия. У меня есть некоторый запас медикаментов и несложное медицинское оборудование, это позволит вам восстановиться в какой-то мере. Но в «Подземстрое» вас наверняка вылечат, там есть биорегенераторы и квалифицированные врачи.

Это объяснение ободрило женщину, и Ингеборга покинула ставший лазаретом тамбур. После осмотра стоило провести дезинфекцию и обслуживание медоборудования, и девушка направилась к стерилизатору. Сидящая в кресле Кристина встретила её взглядом, плохо скрывающим страх:

– Их до сих пор нет… а вдруг он просто бросил нас тут? Добрался до «Подземстроя» – и всё!

– Нет, – уверенно ответила Ингеборга, укладывая приборы в выдвижной лоток стерилизатора. – Он вернётся. Они же оставили нам своих женщин и ребёнка.

– И что? – нервно фыркнула Кристина. – Я со всеми познакомилась! Ты в курсе, что они знают друг друга всего несколько дней? Там единственная настоящая семейная пара – это Дилара с Антоном. Только этот Антон ничего не решает! Всем рулит генерал и Олег. Или кто там у них теперь вместо генерала… Им там на нас вообще наплевать, они нас даже не видели!

– Он вернётся, – с безапелляционным спокойствием повторила Ингеборга. Она закончила загрузку и коснулась сенсора на панели управления стерилизатором. Лоток с тихим жужжанием втянулся в основное устройство, стерилизатор закрылся и зашипел, начиная процедуру очистки.

– Почему ты так уверена? – Кристина пыталась держать себя в руках.

– Он сказал, что вернётся, если останется жив, – объяснила Ингеборга, отходя от оборудования.

– О да! – Кристина издала нервный смешок. – И ты ему поверила! Ты вообще понимаешь, как это глупо звучит? Ты поверила мужику, которого увидела впервые в жизни! С таким подходом я вообще удивляюсь, как это у тебя их не было ни одного! Должно было быть больше, чем у всех девчонок нашей группы, вместе взятых!

– Обижать меня необязательно, – Ингеборга нахмурилась. – Я не знаю, почему я ему верю. Может, потому, что, когда до смерти остаётся лишь несколько дней, хочется надеяться на лучшее?

– Прости, – Кристине удалось совладать с собой, она забилась поглубже в кресло, обняла себя руками и поникла. – Мне очень страшно… Нас стало семеро, вода и еда заканчиваются, энергии осталось на двое суток, а их всё нет! Даже если они не успели вернуться и пережидали интоксикацию в своей палатке, то должны были пойти на следующий цикл антирада два часа назад!

– Мало ли что могло случиться в дороге, – возразила Ингеборга. – Там что угодно могло их задержать. Что нам мешает подождать ещё сутки? Тем более энергии хватит на двое!

– А вдруг они погибли? – тихо всхлипнула Кристина. – Вдруг «Подземстрой» уничтожен?

– Предлагаешь покончить с собой прямо сейчас? – Ингеборга устало покачала головой. – Зачем накручивать себя ещё сильнее? Нам и без того страшно. – Она подошла к подруге и бережно прижала её к себе. – Всё будет хорошо… Давай верить в это, пока ещё есть надежда! Сойти с ума от истерик и обречённости мы ещё успеем. – Ингеборга погладила Кристину по волосам. – Хорошо?

– О'кей, – всхлипнула та, обнимая ее в ответ. – Тебе хорошо, ты сильная… на тебя столько бед свалилось, а ты не истеришь, не паникуешь и даже постоянно чем-то занимаешься. Я вот всегда считала, что я сильнее всех… а сейчас умираю от страха… Я очень хочу жить!

– Я сильная? – Ингеборга грустно улыбнулась, вспоминая шесть месяцев молчаливой депрессии, ощущения абсолютной несправедливости окружающего мира и видения врага в каждом черноволосом прохожем. От последнего чувства она так и не успела избавиться полностью. – Я лишь пытаюсь выжить. Отец говорил, что во время тяжёлых эмоциональных потрясений самый главный враг человека – это безделье, потому что оно подталкивает тебя утонуть в океане жалости к самому себе. Нужно что-то делать, чтобы не сломаться и не потерять ясность мышления, чтобы понимать, что жизнь продолжается. Продолжается назло бедам. После того как родителей не стало, я всё чаще вспоминаю его слова… – она на мгновение умолкла, но тут же добавила: – Поэтому не хочу сидеть сложа руки. И двинуться крышей раньше времени – тоже. Кристи, последи за стерилизатором, ладно? Мне хотя бы умыться и руки помыть, я весь день пациентами занималась.

– О'кей, – повторила подруга, отстраняясь от неё и вытирая слезы. – Я всё выложу и проверю оборудование. Иди прими душ, вода ещё есть… – Она провела рукой по спине Ингеборги. – Значит, мне не показалось! Это медицинский корсет? Я видела, как ты его доставала из кладовой. У тебя проблемы со спиной?

– Устаёт немного, – ответила Ингеборга. – Лежанки пациентов размещены на полу, приходится много времени проводить склонившись. Спина затекает.

– И животик растет? – Кристина иронически улыбнулась. – Даже сто подходов на пресс не помогают? Я заметила, что ты поправилась! Комплексуешь? – Она печально вздохнула: – Какая теперь разница… можешь не париться с этим корсетом. Никто не оценит… – В глазах Кристины внезапно зажёгся неподдельный интерес: – Ты реально веришь, что он вернётся и отвезёт тебя в «Подземстрой»!

– Ну, во-первых, не сто подходов на пресс, а сто повторений, – улыбнулась Ингеборга. – Сто подходов в день я бы не выдержала. А во-вторых, у нас ещё есть двое суток, мы же об этом только что поговорили! Зачем опускать руки раньше времени! Тут нет возможностей для серьёзной тренировки, отец много раз собирался установить в бункере беговой тренажёр, но так руки и не дошли. Тренажёр дорогой, много денег уходило на мою учебу, в настоящую ядерную войну никто не верил… В общем, в корсете мне как-то спокойнее.

– Планируешь обольстить блондина? – Кристина понимающе прищурилась. – Рекомендую не спешить. Если они всё-таки вернутся за нами, то в «Подземстрой» ты попадёшь и так. А там расклад сил наверняка другой, и найдётся персона повлиятельнее. И не одна.

– Ну вот, тебе уже лучше! – улыбнулась Ингеборга. – А говоришь, что умираешь от страха! Что у нас со Светой? Она спит?

– У неё началась тихая истерика, я дала ей успокоительное и уложила в постель, – подтвердила Кристина. – Кстати, у нас заканчиваются седативные препараты. В хранилище есть ещё?

– Только транквилизаторы для серьёзных случаев, – Ингеборга покачала головой. – У нас в семье ни у кого не было проблем с психикой, поэтому отец заполнял бункер медикаментами, исходя из гипотетических ситуаций, связанных с мировыми катастрофами. Если бы он мог, то точно установил бы здесь биорегенератор! Но такое оборудование стоит дороже, чем весь наш бункер.

– Без успокоительного Света не может, – вздохнула Кристина. – Завтра всё закончится, придётся давать ей снотворное. Ты используешь его для наших пациентов?

– Пока нет. Их организмы сильно измотаны, наблюдаются нарушения работы внутренних органов, анализы крови ужасные… – Ингеборга грустно поморщилась. – Без биорегенератора я мало чем могу им помочь. Провожу общеукрепляющие процедуры, медикаментозную детоксикацию и так далее. Под воздействием всего этого их организмы пытаются восстанавливаться, поэтому они постоянно спят без всякого снотворного. Мне даже приходится будить их, чтобы напоить, купирование последствий приёма антирада требует обильного питья. Пойду приму душ и заодно разберусь, что у нас с водой. Подежуришь в эфире?

– О'кей, – согласилась Кристина. Её настрой заметно улучшился, в голосе уже не слышалось панических ноток. – Иди, я тут сама справлюсь.

Едва переступив порог санузла, Ингеборга остановилась и недовольно огляделась. Санузел бункера особыми размерами не отличался и включал в себя только самое необходимое. Но даже эта небольшая площадь сейчас была изрядно запачкана и забрызгана, в воздухе стоял неприятный запах, зеркало несло отпечатки рук и засохшие брызги зубной пасты, в раковине, душевой кабине и на полу виднелись женские волосы тёмных и рыжих оттенков. Она вспомнила, что провозилась с пациентами весь день, и не заходила сюда с самого утра. Кто бы мог подумать, что за это время санузел покроется грязью. Пришлось отложить водные процедуры и взяться за тряпки, швабру и моющее средство.

– Ты почему не закрываешься? – заглянувшая в санузел Кристина застала её за мытьем пола. – Ого! Инга, ты чего это вдруг? Нам всё равно отсюда уезжать!

– Пока мы ещё здесь! – Ингеборга тщательно вымывала замызганный пол возле унитаза. – Незачем жить в грязи, словно животные. Людям никогда не стоит забывать о том, что они люди!

– Если за нами вернутся, то к полуночи мы будем в «Подземстрое», – парировала Кристина. – А если нет, то через двое суток всё это будет уже неважно. Так не всё ли равно?

– Мне – нет! – Ингеборга взялась за дезинфектор и потянулась к крышке унитаза.

– Ладно, не обижайся, – примирительно протянула Кристина. – Я понимаю, это твой бункер, а тут набежали какие-то непонятно кто и ведут себя, словно в общественной уборной. Мне они тоже не нравятся, особенно эта Дилара, она реально наглая… А почему ты отмываешь всё это сама? У нас же есть робот-уборщик!

– У него аккумуляторы сели, не хочу заряжать, энергии и так совсем мало. В эфире тишина?

– В эфире очень громко, – Кристина болезненно поморщилась, – помехи трещат так, что в ушах звенит. Но голосов нет. Стерилизатор я разгрузила. Нужно сделать ещё что-нибудь?

– Пока нет. Пациенты под капельницами, но их ещё рано снимать, я сама потом этим займусь.

Ингеборга принялась обрабатывать унитаз, и Кристина поспешила покинуть санузел, запирая за собой дверь. Минут через двадцать уборка была окончена, и Ингеборга окинула сверкающий санузел взглядом победителя. Приглушённое в целях экономии энергии освещение несколько скрадывало белизну отдраенных до идеальной чистоты поверхностей, но это неважно. Главное, что вокруг снова чисто и уютно, как было всегда. Девушка коснулась сенсора, управляющего распылением ароматизатора, и осталась довольна результатами проделанной работы. Теперь можно заняться собой. Она убедилась, что дверь в санузел надёжно заперта, и принялась раздеваться. Ингеборга сняла свитшот и принялась расстёгивать медицинский корсет с укреплённым под ним пистолетом. Она осторожно достала оружие и мгновение держала его в руках, вспоминая обстоятельства, при которых стала его владелицей. Не обручальное кольцо, но зато толка от него побольше будет.

Девушка взяла пистолет в боевой хват и прицелилась в стаканчик с зубными щетками. В такую цель, да ещё с такого расстояния, она точно попадет, отец научил. Но вот стрелять в живого человека… Очень бы не хотелось. Но капитан дал ей оружие не просто так. Тем более в такой тайне. Значит, у него имелись на то основания. И у неё нет причин ему не верить. А вот верить – есть! И это не только его обещание вернуться за ней, если останется жив. Вторую причину она держит в руках прямо сейчас! Зачем капитану давать ей оружие, если ему на неё плевать и вообще он планирует забыть о ней, едва покинув её крохотный бункер? Может, с точки зрения Кристины, это тоже не основание, но лично ей этого достаточно. Что-то, находящееся где-то в глубинах сознания, далёкое, непонятное и непознаваемое, подсказывало ей, что этот покрытый шрамами здоровяк с грубыми манерами, злобным голосом и недобрым колючим взглядом на самом деле единственный, на чью помощь она может надеяться. Странное чувство. Может, это у нее ассоциативное? Капитан натуральный блондин, светлоглазый и высокий, как её отец. Правда, отец был ростом сто восемьдесят восемь, а капитан не меньше ста девяноста пяти, и мышц на нём целая громада, но общая аналогия, несомненно, есть. Возможно, дело в этом… Обычный детский стереотип, психология, и не более того.

Ингеборга отложила оружие, закончила раздеваться и зашла в душевую кабину. В условиях пониженного потребления энергии давление воды было слабым, но при желании вымыться было вполне можно. Она принялась за дело, стараясь не затягивать процесс, чтобы минимизировать энергозатраты, но мыслей от этого меньше не стало. Верить в то, что её наивная доверчивость по отношению к незнакомому человеку вызвана детскими стереотипами, почему-то не хотелось. Вот, например, почему-то принято считать, что в отношениях между мужчиной и женщиной притягиваются противоположности. И приводить пример с магнитами, мол, плюс от плюса всегда оттолкнётся. Но люди же не какие-то магнитики. Вот ей уже двадцать, но ни разу никто не понравился, хотя как раз противоположностей вокруг всегда было полно. Одни противоположности. Это если смотреть на внешность. Да и не на внешность тоже… У мамы с отцом всегда были общие интересы, и внешне они на противоположности никак не тянули, но всё у них было прекрасно. Этим может похвастать далеко не каждая пара, и Ингеборга, глядя на окружающие ее неоспоримые противоположности, не раз ловила себя на мысли, что боится не найти такого счастья, какое было у ее родителей. Хорошо, когда тебя действительно притягивают противоположности… А если нет? Да ещё вокруг почему-то не имеется себе подобных? Что делать тогда?

Она закончила водные процедуры, вытерлась и принялась одеваться. Прежде чем спрятать под корсетом пистолет, Ингеборга аккуратно стёрла с затворной рамы упавшую туда капельку. Не хотелось бы принять желаемое за действительное, ведь такую необъяснимую уверенность она ощущает первый раз в жизни. С другой стороны, если капитан не вернётся, то через двое суток запас энергии иссякнет, системы жизнеобеспечения вырубятся, и кто знает, что тут произойдёт за те дни, в течение которых она будет умирать. Очень может быть, что капитан сделал для неё очень многое уже одним лишь этим подарком. Надо быть благодарной хотя бы за это. Ингеборга спрятала оружие под одеждой и наскоро просушила волосы полотенцем. Долго возиться с ними нет смысла. Волосы у неё толстые, прямые и тяжёлые, сохнут быстро и почти не путаются. Даже завивку не держат, так что можно расчесаться позже, а сейчас пора снимать капельницы с пациентов. Девушка убедилась, что оставила за собой порядок, и покинула санузел.

В импровизированном лазарете было тихо, все, кроме Дилары, спали, и Ингеборга увеличила интенсивность вентиляции. Это ускорит разрядку аккумуляторов, но воздух в больничной палате всегда должен быть чистым, это азы здравоохранения. Надо устраивать здесь интенсивную вентиляцию хотя бы на пять минут в час. Девушка сверилась с наручным коммуникатором, на который были выведены основные параметры управления бункером, и задала фильтровентиляционной установке соответствующую программу. В ответ компьютер сообщил о сильном износе блока фильтров и порекомендовал заменить их не позднее чем через двенадцать часов. Ингеборга невольно вздохнула. Запасной блок фильтров остался всего один.

– Что-то не так? – Исподволь наблюдающая за ней Дилара насторожилась. – Что случилось?

– Пока ничего, – Ингеборга склонилась над Давидом и принялась осторожно снимать опустевшую капельницу со спящего ребёнка. – Завтра утром надо будет менять блок внешних фильтров. Остался последний. Они очень быстро выходят из строя. Я думала, что одного фильтра хватит на весь срок службы бункера и менять его вообще не придётся. Но там, наверху, сплошной океан радиоактивной пыли… фильтр умирает очень быстро. Я думаю, можно ли как-то его почистить или ещё что… Но от использованных фильтров так фонит, что мне приходится выбрасывать их на поверхность.

– Ты не веришь в то, что наши мужчины вернутся? – тихо прошептала Дилара, косясь на сына.

– Верю, – так же тихо ответила Ингеборга. – Просто хочу быть готова к худшему, чтобы не оказаться застигнутой врасплох. Но я очень надеюсь, что они вернутся.

– У тебя красивые волосы. – Дилара внимательно осмотрела шевелюру Ингеборги от корней до поясницы и скользнула взглядом по золотистым бровям и ресницам. – Ты натуральная блондинка?

– Да, – Ингеборга сняла капельницу с Давида и принялась снимать второй блок с руки Дилары. – Волосы от мамы достались, у нее тоже были длинные и тяжёлые. Отец носил короткую стрижку, но цвет у него был такой же. Мне не в кого быть тёмной.

– Редкость, – констатировала Дилара, заботливо поправляя сыну одеяло. – Последний раз я видела натуральную блондинку десять лет назад, в две тысячи сто первом, когда ездила в тур по Скандинавии. Все блондинки, которые попадались мне в Москве, на поверку оказывались грамотно окрашенными в дорогих салонах.

– Я тоже не встречала, – согласилась Ингеборга, осторожно перебираясь вдоль спящих людей к следующему пациенту. – В университете я одна такая была. В смысле, некоторые девушки иногда красились в блондинок, но это сейчас не модно, рыжий цвет считается гораздо более привлекательным, а чёрный – харизматичным. Других натуральных блондинок не было, так что последние два года я одна во всем универе иду вразрез с модой.

– Значит, за нами обязательно вернутся, – удовлетворённо произнесла Дилара, наблюдая за тем, как она снимает очередную капельницу. – Лишь бы они не погибли в пути.

– То есть? – не поняла Ингеборга. – Какая тут связь?

– Никакой, – Дилара улыбнулась. – Я просто пытаюсь поддерживать позитивное настроение. Успокаиваю себя различными способами. Сейчас вот вспомнила библейскую историю про Ноев ковчег. Там тоже были собраны твари божьи всех цветов.

– Мои родители были атеистами, я тоже. – Ингеборга пожала плечами. – Религии меня никогда не интересовали, я плохо разбираюсь в теологических эпосах.

– Ну, я мусульманка, так что на знатока христианских притч тоже не претендую, – улыбнулась Дилара. – В общем, не заморачивайся, это мне так, к слову пришлось. Они там все спаслись во время всемирной катастрофы, и я тоже хочу. Главное, чтобы мужчины выжили, – настроение Дилары заметно поднялось, – они нас здесь не бросят, в этом у меня нет никаких сомнений! Скорее бы они вернулись, Давиду нужна биорегенерация… я очень нервничаю! Уже потеряла дочь, не могу потерять еще и сына…

Она поникла, теряя былой энтузиазм, и её тёмные глаза от горя потемнели ещё сильнее.

– Инга! – На пороге импровизированного лазарета появилась взволнованная Кристина. – Они вернулись! Олег вызывает тебя в эфире, это его голос!

К радиопередатчику они ринулись втроём, не сговариваясь, и Ингеборга увеличила громкость:

– Олег, это Ингеборга! Приём!

Сквозь шипящий густыми помехами эфир донёсся треск, быстро переросший в рык капитана:

– …останавливайся тут. До входа метров десять, слышимость будет нормальная.

– Да! Мы вас слышим! – Ингеборга ощутила, как с плеч падает гора и растворяются тщательно сдерживаемые страхи. – Я сейчас разблокирую люки! Мне нужно три минуты – скафандр надеть!

– Отставить скафандр, – устало прорычал Порфирьев. – И люки тоже отставить.

– Вы не будете спускаться? – Ингеборга подумала, что капитан не хочет терять время на лишнее хождение туда-сюда и потому хочет ждать всех наверху. Она торопливо добавила: – Сколько у нас есть времени? Нам нужно одеть людей в скафандры, и я бы хотела обесточить бункер перед уходом!

– Никого одевать не надо, – ошарашил всех Порфирьев, – вы остаётесь в бункере. Слушай внимательно! Мы нашли «Подземстрой-1» и даже смогли связаться с ним. Но всё оказалось совсем непросто. «Подземстрой» перенаселён более чем вдвое, у них дефицит продовольствия и жилых площадей. По крайней мере, так нам объяснил их новый хозяин. Судя по двум десяткам трупов с пулевыми ранениями, которые свалены в кучу недалеко от входа в «Подземстрой», хозяин этот настроен вполне серьёзно. Он выставил нам ультиматум: мы попадём в «Подземстрой» только после того, как привезём ему со складов Росрезерва ретранслятор для установления связи через спутники и какие-то запчасти. Выбора у нас нет, поэтому мы отправляемся обратно на склады. Отсюда до них чуть меньше четырёхсот километров, за один цикл антирада мы пройдём чуть больше двухсот. Если всё пойдёт нормально, то через тридцать семь часов будем там. Ещё через сутки выдвинемся обратно с грузом. Скорость движения скорее всего будет меньше, но постараемся добраться досюда за два цикла. То есть ещё тридцать семь часов. Переждём у вас интоксикацию, и все вместе двинемся в «Подземстрою». Сколько у вас осталось энергии?

– На пятьдесят часов… – потрясённо ответила Ингеборга. – Нам не хватит…

– Хватит! – оборвал ее капитан. – Вам нужно продержаться девяносто восемь часов. Обесточь всё, кроме фильтровентиляционной установки и отопления. Освещение и электроприборы отключить от сети. Оставь по одной аварийной лампе в каждом помещении и включай освещение только там, где находятся люди. Подачу энергии на отопление держи на минимуме, чтобы не замерзать в теплой одежде. Наденьте на себя всё, что есть, и отрегулируйте нагрузку на сеть. Водопотребление сократить до питьевого, остальные нужды должны быть минимальны, никаких купаний, обесточивай скважину всякий раз, когда она не используется. Рацию включишь к исходу девяносто пятого часа. Подумай, на чём ещё можно сэкономить. У тебя энергии на пятьдесят часов, нужно продержаться меньше сотни, то есть необходимо сократить энергопотребление всего лишь вдвое. Учитывая, как роскошно вы там живете, у тебя получится. Захотите выжить – потерпите четыре дня. Это не четыре недели без мытья и освещения. Вопросы есть? Каждая минута, которую мы тут тратим, это полкилометра, не пройденные к цели.

– Только один вопрос! – заторопилась Ингеборга. – У меня два женских скафандра на троих! Кристине не в чем выходить из бункера, когда вы вернетесь!

– Привезём, – ответил капитан. – На складах что-то оставалось. Хватит, чтобы добраться до «Подземстроя». Как у вас обстановка? Только в темпе! – Его голос зазвучал тише: – Володя, поехали!

– В целом всё нормально, – скороговоркой выпалила девушка, – но состояние ребёнка ухудшается, ему требуется биорегенерация!

– Помоги ему, чем сможешь, – откликнулся Порфирьев. – Мы вернёмся как можно скорее. Хозяин «Подземстроя» забрал к себе нашего полковника, тот обещал, что к нашему приезду решит все вопросы. Ребёнка положим на лечение самого первого. Дилара нас слышит?

– Да!

– Овечкин! – рычание капитана всё сильнее утопало в помехах. – Давай! Только быстро!

– Дилара! – в треске помех зазвучал возбуждённый мужской голос. – Как там Давид?

– Он держится и не сдается, но ему срочно требуется серьёзное лечение! – выкрикнула Дилара. – Антон! Олег! Сделайте что-нибудь! Я не могу его потерять!

– Я всё сделаю, обещаю! – Вездеход удалялся, и голос Антона стал почти неразличим в треске помех. – Я установлю ретранслятор! Для меня это просто, ты же знаешь! Мы попадём в «Подземстрой», клянусь! Без меня они не смогут…

Вездеход вышел из зоны приема, и в эфире не осталось ничего, кроме громкого шипения помех.

– Нас не пускают в «Подземстрой»? – на пороге спальни стояла бледная от страха Светлана. – Они убивают всех, кто приходит к ним за спасением? Мы обречены, да?

– Конечно, нет! – Ингеборга обернулась к ней и увидела, что все обитатели ее маленького бункера, за исключением ребёнка, стоят в главной комнате и вслушиваются в каждый звук эфира.

– Если бы нас не хотели пускать, – она выключила радиопередатчик, – то никто бы не стал даже разговаривать с ними. Ну, или даже их попытались бы убить. Раз послали за ретранслятором, значит, он им очень нужен, и нас запустят в обмен на него. Они же взяли к себе какого-то полковника!

– А если они убьют нас после того, как мы привезём им этот ретранслятор?! – нервно воскликнула Светлана. – Они используют нас в своих интересах, а потом мы станем им не нужны! А этот полковник нас просто бросит! Кто это вообще такой?!

– Без Антона ретранслятор не заработает, – уверенно заявила Дилара. – Он инженер-механик, специалист по профессиональным системам связи. У него два десятка различных дипломов и сертификатов! Мы работали вместе десять лет, я не знаю никого лучше него!

– Они смогут доехать до этих складов и вернуться? – Кристина изо всех сил сдерживала охватившую ее панику. – Уровень радиации на поверхности с каждым днём увеличивается! Температура падает, кругом сплошная стена из пыли, в перископ даже днём ничего не видно!

– Порфирьев сказал, что смогут, – Дилара повысила голос, – значит, смогут! Он всегда выживает, в этом я убедилась. Он вернётся за нами, раз обещал! – Её взгляд мимолетно скользнул по Ингеборге, но тут же переместился на остальных: – Он своих не бросает, в этом я тоже убедилась! Так что, если мы хотим дожить до их возвращения, нужно сделать всё, как он сказал!

Дилара обернулась к Ингеборге и подытожила:

– Инга, что и где тут нужно отключить? Если нужна помощь – говори, что делать! Я с тобой!

День пятнадцатый

– Антирад принять! – негромко скомандовал Порфирьев, и люди принялись разжёвывать бело-красные капсулы, готовясь покинуть спецпалатку.

Химическая горечь препарата так и не стала для Овечкина привычной, и неприятный привкус каждый раз долго ощущался во рту, напоминая о мучениях, которые предстоит пережить через семь часов и тридцать девять с половиной минут. Антон скосил глаза на индикаторную панель лицевого щитка, убеждаясь, что таймер начал обратный отсчёт, и принялся собирать общий мусор, оставшийся после приёма пищи.

– Выходим! – приказал амбал, и люди торопливо потянулись на улицу.

Очередной цикл антирада начался, теперь на счету каждая минута, и чем быстрее лагерь будет свёрнут, тем больше времени останется на движение к цели. Овечкин с ободранным кулем в руках вышел из палатки и отошёл на десяток шагов, с трудом пробиваясь через сугробы грязного, почти чёрного снега. За прошедшие сутки сугробы стали ещё выше, теперь они доходили ему до основания бедра, и в царящей вокруг тьме через них приходилось пробиваться в буквальном смысле. Нагромождения обломков под снегом никуда не делись, и чтобы не споткнуться, Антон ощупывал ногой поверхность под ступней прежде, чем перенести на нее вес тела. После того вывиха в Раменках сустав уже не болел, но повторения травмы совсем не хотелось. А тут ещё этот куль с мусором, который приходится тащить… В прошлый привал Антон вот так же выносил мусор, запнулся и уронил пакет. Одна из находившихся внутри пустых банок прорвала его стенку, и теперь складывать туда мусор стало сложнее. Больше его нельзя ронять, не то порвётся еще сильнее и станет бесполезным. А других ёмкостей под мусор не останется, и придётся выносить всё руками, а это гораздо дольше и противнее. Овечкин отошёл от палатки, несколькими движениями разрыл сугроб, создавая яму, и принялся вытряхивать в неё содержимое куля.

Мусорщиком его назначил Порфирьев. В наказание за длинный язык, едва не сорвавший переговоры полковника с людоедом из «Подземстроя». Антон воспринял это унижение стоически. Могло быть хуже, лейтенант предлагал сделать Овечкина вечным ответственным за опорожнение и очистку биотуалета. Но Порфирьев неожиданно не согласился, чего Антон от него никак не ожидал. Амбал сказал, что пока это слишком, но если Овечкин не поумнеет, то обязательно. Пока же биотуалет по-прежнему вычищали по очереди те, у кого интоксикация заканчивалась позже всех, а Антон стал мусорщиком. В какой-то мере это даже хорошо. Физически он слабее всех, а заниматься мусором гораздо легче, чем сворачивать-разворачивать базу наперегонки со смертью. Спецпалатка очень тяжёлая, любая из её плоскостей весит десятки килограмм, а ведь ещё надо возиться с фильтровентиляционной установкой, печкой, тем самым биотуалетом и содержащим припасы контейнером. Овечкин опорожнил куль, свернул его в скатку и поспешил обратно, пробираясь по собственным следам.

Хронометр показывал начало третьего ночи, и в сплошном океане пылевой взвеси силуэт вездехода не был виден даже с этого расстояния. Солдаты уже свернули базу и в настоящий момент укладывали её элементы в транспортировочный контейнер, остальные откапывали вездеход. Антон сориентировался по расплывчатым световым пятнам фонарей и сумел добраться до машины, упав всего один раз. Хорошо, что сейчас нет ни ветра, ни снегопада, значит, вездеход заведут быстро, Порфирьев с Владимиром сразу отправляются делать это, как только антирад начинает действовать. Овечкин забрался в пассажирский отсек, уселся в свой угол и понизил интенсивность обогрева скафандра. Энергии в батарее осталось десять процентов. Её надо беречь, чтобы не остаться без обогрева совсем, а также без связи и датчиков скафандра. Порфирьев прав, надо как-то найти способ зарядить аккумуляторы скафандров и штурмовых комплектов. В экзокорсетах солдаты смогут таскать грузы быстрее и эффективнее, а без обогрева дело будет вообще дрянь, потому что штатный обогрев вездехода едва справляется с тем, чтобы держать в пассажирском отсеке температуру чуть выше ноля. И очень скоро она станет ниже, потому что морозы за бортом усиливаются.

Ситуация на поверхности ухудшается с каждым днём, и это становилось все более заметно. Антон вспомнил минувшие сутки. От самодельного бункера он отъезжал с тяжёлым сердцем. Давиду требуется биорегенерация, значит, он сильно пострадал от облучения, антирада и интоксикаций. Девушка-медик, с которой поддерживал связь Порфирьев, наверняка сделала всё, что в её силах, ведь там Дилара, а она способна добиться от кого угодно чего угодно. Но чего можно ожидать от студентки-третьекурсницы? В первую секунду Антон порывался броситься за сыном и требовать от Порфирьева везти его и студенток в «Подземстрой» немедленно, но здравый смысл пересилил, и он взял себя в руки. С тех пор как на его долю выпало столь много страданий и злоключений, он перестал спешить с действиями. Слишком много враждебных факторов скопилось вокруг него, в том числе человеческих. Очередная ошибка может стоить жизни ему или его семье, и на первый план выходит необходимость семь раз отмерить. Травить тяжелобольного ребёнка антирадом и радиацией, чтобы добраться до «Подземстроя» и выяснить, что студентки-недоучки не представляют особой ценности – нет, так рисковать жизнью сына он не станет. Антон слишком хорошо помнит, что такое антирад для крохотного детского организма…

Он не возразил Порфирьеву ни слова, когда вездеход начал удаляться от самодельного бункера, и лишь пытался ободрить жену, пока цепляла связь. Но ионизация атмосферы усилилась, и связь пропала быстро. В таких условиях ретранслятор может не пробить океан пыли, поглотивший планету. Всё будет зависеть от мощности оборудования и толщины пылевого слоя. Если МКС не погибла в ходе обмена ударами, то можно надеяться хотя бы на одностороннюю связь, позволяющую принимать передачи с орбиты. Если по Австралии не стреляли, значит, там нет такого запыления. Вскоре ветра донесут пылевой океан и туда, но это значит, что концентрация пылевого слоя понизится, и шансов восстановить связь станет больше. Но это же означает, что планете уготована ядерная зима на неизвестный срок, в течение которого температура на поверхности сильно упадёт. Уже сейчас за бортом минус двадцать пять, а ведь это начало сентября. Что будет в январе? Если термометр опустится ниже минус шестидесяти, ретранслятор работать не будет, он не рассчитан на такие температуры. Но к тому моменту Антон и его семья будут в безопасности, так что с этой проблемой сейчас можно не спешить.

Вездеход начал заполняться людьми и грузами, и Овечкин принялся помогать размещать ящики. Двигатель машины надрывно взревел, возмущаясь запуску на усиливающемся морозе, и в окошке кабинной перегородки показался молодой техник, забирающийся на водительское сиденье. Порфирьев убедился, что все заняли свои места, захлопнул дверь в пассажирский отсек и побежал к кабине, пробираясь через глубокий снег. С минуту водитель прогревал двигатель, потом вездеход начал набирать скорость, и Антон уставился в иллюминатор невидящим взглядом. После отъезда от самодельного бункера они старались держать максимальную скорость, и некоторое время это даже удавалось. Потом вездеход добрался до Волги, и Порфирьев неожиданно приказал остановиться и заглушить двигатели. Овечкин ужаснулся от такой растраты драгоценного времени, но возмутиться не успел. Солдаты во главе с лейтенантом приготовили оружие и приникли к иллюминаторам, пытаясь обеспечить круговой обзор. Антон мгновенно вспомнил пылающие в пыльном мраке кроваво-красные глаза и зловещую громаду вражеского робота, и понял всё без всяких объяснений. Машина стояла без движения минут пятнадцать, потом начался грязный снегопад, ударил сильный ветер, и Порфирьев сам повёл вездеход. Под молчаливые сигналы зашкаливающего дозиметра машина полчаса пробиралась через сплошную кутерьму из чёрного снега, золы и пыли, потом буран закончился, и оказалось, что всё обошлось. Амбал заявил, что им удалось незамеченными выйти из района, в котором вражеские роботы действовали в прошлый раз. Самое страшное осталось позади, и вездеход попытался набрать максимальную скорость, чтобы убраться оттуда подальше.

Снегопада не было почти два часа, за это время удалось пройти значительное расстояние, но потом за бортом окончательно стемнело, и видимость упала до опасно мизерного значения. Держать скорость стало невозможно, и до окончания цикла антирада вездеход полз через вереницу сменяющих друг друга грязно-чёрных снегопадов. Место для стоянки удалось найти в самый последний момент, и все ринулись разворачивать базу, стремясь опередить безжалостно приближающуюся интоксикацию. Антон вместе с другими гражданскими активистами судорожно утрамбовывал площадку под основание спецпалатки и думал, что состязания наперегонки со смертью стали частью его жизни. Базу развернули после истечения стандартных семи с половиной часов, но за минуту до того, как интоксикация добралась до своей первой добычи. Потом Антон катался по полу, пожираемый жестокими мучениями и невыносимой болью, затем спал, пытаясь отойти от всего этого. Постоянная жажда требовала утоления, приходилось просыпаться, глотать горькую от химических очистителей воду, брести к биотуалету и снова проваливаться в беспамятство. Если к антираду и возникает адаптация, то явно не в его случае. Боль мучила его всё дольше, тяжёлый сон затягивался, вечное першение в горле быстро воспаляло гортань, делая болезненным разговор и даже глоток воды.

Он должен попасть в «Подземстрой», должен! Эта аксиома преследовала Антона словно мантра. Без серьёзной медицинской помощи смертельная опасность угрожает не только Давиду. Впрочем, попасть в убежище хотят все, и все, даже военные, начинают понемногу понимать, что без Антона им это не удастся. Он замечает, как они, очнувшись от тяжёлого забытья после интоксикации, первым делом ищут его взглядом. Убеждаются, что жив. И во время приема пищи ему первому дают порцию, хотя это и выглядит как бы случайно. Это правильно. Он есть входной билет, его надо беречь. Тем более что больше беречь нечего. В буквальном смысле. Всё, что у них осталось, они везут с собой, женщины пока в безопасности, а вокруг нет ничего, что хоть как-то напоминало бы остатки цивилизации. Когда Антон впервые выбирался из метро на поверхность, он ожидал увидеть разрушенные дома, остовы зданий, перевернутый обгорелый автотранспорт, не исключено, что и обезображенные трупы… Всё оказалось иначе. Страна была перепахана тысячами ядерных взрывов в несколько волн, трое суток термоядерные грибы всех видов вскипали всюду, многократно выжигая одни и те же многострадальные территории. На поверхности не осталось ничего, кроме бесконечной свалки раздробленных, обугленных и оплавленных скомканных обломков, усыпавших все слоями разной толщины. Где-то под этими толщами медленно умирали тысячи людей, погребённых в мелких убежищах, подземных этажах и просто в подвалах. И выход на поверхность лишь ускорит эту смерть. Второй раз Антон преодолевает расстояние между подмосковными территориями и «Подземстроем», и второй раз в иллюминаторах нет ничего, кроме засыпанных чёрным радиоактивным снегом свалок обломков. А ведь до войны здесь повсюду были густонаселённые территории, тут везде должны иметься не то что дома, а целые мини-города!

– Не успеваем, – негромкий рык Порфирьева в ближнем эфире заставил Антона открыть глаза.

Выходит, он спал сидя и даже не понял, как уснул. Хотя до этого провёл сутки в спецпалатке. Во всём теле ощущалась усталость, будто сна не было вовсе и уже давно. В горле немедленно запершило, и Овечкин закашлялся сухим хрипом. Гортань вспыхнула болью, и он скривился, пытаясь подавить кашель.

– Антон! – окликнул его кто-то. – Возьми воды, попей!

Один из солдат протягивал ему бутыль. Овечкин кивнул в знак благодарности, опасаясь вызвать кашель ответом вслух, и распахнул гермошлем. Горькая вода обожгла раздражённую сухим кашлем гортань, но вскоре стало легче, и Антон осторожно выдохнул, торопливо захлопывая лицевой щиток. Даже внутри вездехода уровень радиации такой, что никто не рискует пить воду без добавки очищающих препаратов. Хотя это не талый снег, а бутыли со складов Росрезерва. Которых осталось ещё меньше, чем энергии в аккумуляторах…

– Если прибавлю скорость, то рискуем врезаться, – в головных телефонах послышался тихий ответ молодого техника. – Итак идём быстрее, чем стоит. Я еле успеваю препятствия обруливать.

– Давай я поведу, – произнес Порфирьев, и вездеход начал останавливаться. – У меня курс прямо перед глазами выведен, мне проще. Как раз светает и снег не идёт, должно получиться быстрее.

– Движку только не посади, нам еще обратно ехать и груз тащить, – Владимир невесело вздохнул: – Как мы обратно поедем? С большой загрузкой такую скорость не удержать. Можем не успеть вернуться за два цикла.

– Посмотрим. – Вездеход замер, и капитан полез меняться местами с техником. – Сначала нужно всё найти и погрузить, там видно будет, какую скорость сможем держать. Сейчас надо туда успеть, иначе выхватим интоксикацию за пару километров до Росрезерва.

– Мне что делать? – Владимир занял пассажирское кресло, и вездеход тронулся.

– За приборами следи. У меня курс на лицевой щиток выведен, я буду смотреть на него и в лобовое, на дорогу. Времени разглядывать приборную доску не будет. Если датчики начнут показывать перегрузку, говори сразу.

Машина набрала скорость и пошла сквозь слабо светлеющий океан пыли. Антон бросил взгляд на хронометр. Семь утра. Пять часов пути позади, осталось ещё два с половиной, из которых хотя бы двадцать минут стоит оставить для развёртывания базы. А ведь ещё придётся открывать ворота, их наверняка изрядно занесло снегом и грунтом. И там бетонный обломок под центнер весом, которым Порфирьев по приказу генерала подпёр воротину вместо замка. В целесообразности этого действия Антон сомневался ещё тогда и, естественно, оказался прав. Военные любят усложнять жизнь всем, и себе в том числе. Непроходящая усталость не отпускала, и Овечкин закрыл глаза. Смотреть на один и тот же угрюмый сумрачный пейзаж не хотелось, но полноценный сон не шёл, и следующие два часа он провёл в нездоровом полузабытьи. Но в таком состоянии першение в горле не переходило в болезненный кашель, и Антон был рад хотя бы этому.

– Далеко ещё? – голос лейтенанта в головных телефонах гермошлема вывел Овечкина из зыбкой дремоты. – Двадцать пять минут до интоксикации.

– Километр, – откликнулся Порфирьев. – Через две минуты будем перед воротами.

– Опаздываем, – констатировал лейтенант. – Нам ещё ворота откапывать.

– Быстрее нельзя, – возразил капитан. – Тут много валунов и битого бетона, на них сугробы из чёрного снега, всё сливается с сумерками. В прошлый раз мы отсюда выползали очень медленно.

Слой обломков вокруг с каждым десятком метров становился толще, и окружающая местность стала повышаться. Вездеход полз по бугристой чёрной поверхности, огибая длинный завал, и Овечкин узнал дорогу, пробитую ко входу в Росрезерв новыми хозяевами «Подземстроя-1». За прошедшие дни ее сильно занесло грунтом и снегом, но на воздушной подушке всё ещё было можно пройти. Дорога под уклоном уходила вниз, к подземным воротам, и если там, возле них, глубина заноса хотя бы такая же, то за двадцать минут никак не получится откопать вход в две лопаты да ещё установить спецпалатку. Антон хотел было заявить о том, что они не успели и потому необходимо приступить к развёртыванию базы прямо здесь, чтобы не терять времени, но передумал. Все его дельные советы всегда воспринимаются военными в штыки и заранее обречены на игнор. Лучше промолчать. В конце концов, это не ему разворачивать базу наперегонки с интоксикацией, а со своим мусорным мешком он справится.

– Слишком сильно засыпало! – ожидаемо воскликнул лейтенант, не отрывая глаз от иллюминатора. В его голосе сквозила досада: – Тут больше метра грунта нанесло! Не успеем откопать, у нас всего две лопаты! Надо разворачиваться и выезжать обратно, дорога слишком узкая, на ней база не уместится! Двадцать одна минута осталась!

– Не успели, – согласился Порфирьев. – Дойдём до ворот – и обратно! Надо посмотреть, что там.

– Вон они, на месте, – угрюмо заявил молодой техник. – Вот млин же, совсем немного опоздали… – Его тон мгновенно изменился на настороженный: – Тут кто-то был после нас! Ворота откапывали!

– Похоже, не заперто, – капитан всматривался в освещённые ходовыми прожекторами ворота. – Лейтенант! Возьми бойцов, проверь! Аккуратно!

Солдаты торопливо выгрузились из вездехода, взяли оружие наизготовку и двинулись к заснеженным створам ворот. Несколько секунд лейтенант осматривал стыки, потом отдал короткую команду, и солдаты попытались открыть ворота. Тяжёлые створы поддавались с трудом, но ворота всё же открывались, и лучи ходовых прожекторов упёрлись в обнаружившуюся за ними баррикаду.

– Там кто-то есть! – Лейтенант, вскинув автомат, напряжённо вглядывался через прицел вглубь скрытого баррикадой ангара. – Что-то мелькнуло в глубине!

– Времени нет, будем заходить! – решил Порфирьев. – Баррикаду собрали из контейнеров со складов продовольствия, если надавим вездеходом, она должна поддаться! Лейтенант! Работай!

Капитан двинул машину вперёд, вездеход медленно подполз к баррикаде, упёрся в нее, и его винты взвыли, увеличивая мощность. Машина сильно задрожала, натужный вой двигателей усилился, и сложенные в баррикаду ящики дрогнули. Вездеход дёрнулся вперед, опрокидывая препятствие, и оказался внутри ангара. В образовавшийся пролом устремились солдаты, и в глубине погруженного в темноту пространства одна за другой засверкали вспышки выстрелов.

– Ложись! – рявкнул Порфирьев, ныряя под приборную панель.

Сидящий на пассажирском сиденье Владимир последовал его примеру, и Овечкин увидел следы попаданий на лобовом стекле. Залегшие солдаты открыли огонь, в этот момент Порфирьев вырубил свет, распахнул дверь и рывком исчез в воцарившейся тьме. Военные перешли на свой канал, недоступный гражданской рации, и с минуту залегшие на полу пассажирского отсека люди не слышали ничего. Потом где-то вдалеке глухо ударил одиночный выстрел, и залегшие за вездеходом военные зашевелились.

– Чисто! – зарычал Порфирьев на общей частоте. – Володя, заводи вездеход в ангар! Лейтенант, закрывайте ворота и разворачивайте базу! Я схожу осмотрюсь!

Спецпалатку установили на прежнем месте, там, где она стояла в первый раз. За прошедшее время уровень радиации внутри складов сильно вырос, грязные сугробы под трещинами стали выше, черного снега по углам прибавилось. Находиться здесь без скафандров смертельно опасно, но всё же общий фон был значительно ниже, чем на поверхности, и пережидать интоксикацию внутри палатки было гораздо менее рискованно. Осознание этого прибавляло оптимизма, насколько оптимизм вообще возможен в этом аду, и Антон вместе с остальными рвал жилы, разворачивая базу на скорость. Вопреки обыкновению, это даже вызвало у него некое злорадство над смертью. Пожалуй, он зря считал, что постоянное развёртывание спецпалатки в последние секунды рано или поздно закончится тем, что они не успеют и погибнут посреди запредельной радиации в жестоких мучениях. А может, всё будет иначе! Самоотверженные тренировки должны приводить к совершенствованию навыков! Они натаскаются разворачивать базу быстрее предельных нормативов и тем самым отберут у костлявой пару-другую лишних минут! Вот так-то!

Порфирьев вернулся, когда личный таймер Овечкина показывал четыре минуты до начала интоксикации. Оба гражданских активиста уже корчились в рвотных судорогах, и Антон на пару с пожарным Александром пытались растащить их дальше друг от друга, чтобы не столкнулись во время спазмов. Солдаты торопливо растапливали печь и запускали фильтровентиляционную установку, лейтенант с автоматом в руках не сводил взгляда с выхода.

– Что там? – он опустил оружие, увидев скользнувший в палатку расплывчатый силуэт.

– Я заблокировал выходы из ангара, как смог. – Порфирьев снял с себя карабин и аккуратно положил у стены, там, где по негласному расписанию находилось его собственное место. – Должно хватить на пару часов, пока оклемаюсь.

– Сколько их? – Судя по реакции лейтенанта, военные с самого начала понимали, что неизвестных злоумышленников больше одного, и Антон испуганно замер, прислушиваясь к их разговору.

– Сейчас осталось не меньше трёх, включая двухсотого, – ответил капитан. – Раньше было больше, я видел замёрзшие трупы. Судя по следам, остальные прячутся в разных складах. Может, разбежались, увидев нас. А может, конфликтуют друг с другом. Поставить бы ловушку на пару дверей, но у меня ничего нет.

– Можно гранату установить, – лейтенант достал из подсумка ребристый металлический шарик.

– Не хочу рисковать, – покачал головой Порфирьев. – Как бы осколками базу не повредило. Рискнем обойтись без ловушек. Я двери ящиками подпёр, сейчас контейнером от базы подопрём входной полог. Думаю, они не сразу рискнут вылезти из укрытий, пока осмелеют, кто-нибудь из нас успеет очухаться.

Лейтенант помог Порфирьеву перетащить к входному пологу здоровенный контейнер, и все разошлись по своим местам. До самого начала интоксикации Антон не сводил взгляда со входа, ежесекундно ожидая появления врывающихся бандитов, потом его скрутило жестоким приступом, и всё вокруг утонуло в безумной боли, привыкнуть к которой он так и не смог. Мечущемуся в судорожной лихорадке Овечкину казалось, что в этот раз страдания длятся чудовищно долго, растянувшись на все сутки целиком, и тяжёлое жаркое беспамятство, пришедшее на смену бесконечной череде резей, спазмов и рвотных удуший, он воспринял как манну небесную.

День шестнадцатый

Первое, что увидел Антон, придя в себя, был незнакомый человек в грязном скафандре без шлема, сидящий возле походной печки с кружкой в руках. Скафандр на нём был точно такой же, как у Антона, но из-за сильно отросшей щетины человек походил не на сотрудника МЧС, а на какого-нибудь одиозного исламского террориста-смертника. Угрюмое лицо с болезненной гримасой только усиливало это впечатление, и Овечкин невольно огляделся в поисках каких угодно средств защиты. Прояснившееся сознание узнало сидящих напротив неизвестного гражданских активистов, и Антон невольно выдохнул с облегчением.

– Это наш инженер-механик, Антон Овечкин, – один из активистов, бывший спортсмен-армянин, который помогал нести Давида, указал неизвестному на Овечкина. – На него вся надежда. – Судя по позам всех присутствующих, они вели разговор с незнакомцем. – Антон, ты в порядке?

– Бывало и лучше, – Овечкин, кряхтя, поднялся и скривился от ноющей боли в мышцах, перенесших многочасовые судороги. – Но я в порядке.

– Знакомься, – активист указал ему на неизвестного: – Это Иван Вахидович, ему чудом удалось выжить, больше тут никого не осталось. Мы должны взять его с собой в «Подземстрой».

– Рад знакомству! – Иван Вахидович протянул Антону руку, и они обменялись рукопожатием. – Ваши друзья рассказали мне о вашей миссии. Даже не знаю, что сказать. Наверное, вам повезло, что завладевшие «Подземстроем» люди не отказались впустить вас в убежище, а лишь потребовали услугу в обмен на спасение. По сравнению с тем кошмаром, который мне пришлось пережить, это не столь страшно…

Сильная жажда заставила Антона прервать разговор. Он извинился и принялся искать питьевую воду. Оказалось, что вся вода закончилась, и все ушли на склады, искать новые запасы и требующееся «Подземстрою» оборудование. В одном из складов они и обнаружили Ивана Вахидовича. Порфирьев отправил активистов сопровождать его в палатку, остальные продолжили поиски. Овечкина, который вышел из интоксикации последним и к тому времени не проснулся, капитан велел не будить.

– Воду скоро принесут, – подытожил активист. – Пока придётся потерпеть.

– Я могу поделиться с вами чаем, – Иван Вахидович торопливо протянул Антону свою кружку. – Я уже согрелся, здесь тепло, гораздо теплее, чем на складах…

– Спасибо, – Овечкин взял кружку и в несколько глотков выпил горячий напиток.

Он с сожалением посмотрел в опустевшую кружку, отдал её новенькому, оказавшемуся взрослым человеком лет пятидесяти, ещё раз поблагодарил его и побрел к ширме биотуалета.

– Как вам удалось выживать так долго? – продолжился разговор активистов со спасенным.

– Когда объявили эвакуацию, я был на работе, – ответил Иван Вахидович. – Я администратор в клубе спортивной стрельбы, это недалеко, в двадцати километрах отсюда. У нас своё стрельбище из трёх секторов, богатый выбор оружия для спортивной и стендовой стрельбы, демократичные цены… По выходным всегда наплыв посетителей… Так было и в этот раз…

Рассказчик умолк и продолжил безучастным тоном:

– Наша оружейная комната была оборудована на базе бывшего бомбоубежища. Говорили, что оно осталось ещё со времен позапрошлого века, со Второй мировой войны. Не знаю, так ли это, но я лично видел чугунные элементы системы отопления, на заводских клеймах которых стояла дата «1961». Бомбоубежище числилось как объект ГО, и администрация клуба была обязана содержать его в исправном состоянии. Раз в год для проверки даже приезжал инспектор из ГО, находивший массу недочётов. Представители владельцев обычно давали ему взятку, и он закрывал глаза на мелочи. Сейчас я счастлив, что хоть крупные недостатки устранялись…

Он замолчал, испуганно косясь на выходящего из-за ширмы Овечкина, словно ожидал внезапного нападения, но понял, что угрозы нет, и заговорил вновь.

– Сразу после объявления эвакуации клуб прекратил свою работу и попросил посетителей сдать оружие. Многие постоянные клиенты приезжают на стрельбище со своими ружьями, поэтому большой очереди в оружейную не возникло. Какая-то часть посетителей пожелала уехать и покинула территорию клуба, остальные спустились в бомбоубежище. Мне пришлось срочно закрывать дела, и когда я оказался под землей, там уже скопилось довольно много народа. Охрана по рации сообщала, что на территорию постоянно прибывают посторонние люди, потому что наше бомбоубежище оказалось в списке рекомендованных объектов, и все, кто был в пределах досягаемости, устремились сюда. Сначала мы принимали всех, чтобы избежать проблем с властями и правоохранительными органами, но потом убежище заполнилось согласно нормативам, и охрана закрыла ворота перед носом у возбуждённой толпы. Тем, кому не хватило места, было предложено отправляться в другой из ближайших объектов ГО, но этой рекомендации последовали не все.

Иван Вахидович печально вздохнул.

– Информацию о том, что наше убежище заполнилось и потому закрылось, оказалось невозможно опубликовать. Наши посты в интернете не дали результата, а все линии связи с государственными административными учреждениями оказались перегружены, и на все наши попытки связаться отвечал робот-автоответчик. В общей сети объектов ГО наше бомбоубежище продолжало отображаться как активное, и с каждой минутой людей за воротами становилось больше в разы. В какой-то момент нервы у людей не выдержали, и толпа принялась крушить всё вокруг. Мы даже хотели открыть ворота, чтобы охрана смогла вмешаться, но начальник охраны заявил, что лучше этого не делать. Охранников чуть больше двух десятков, а наверху, судя по тому, что показывают камеры видеонаблюдения, бесчинствует не меньше двух тысяч человек. Такую толпу охране не удержать, и в бомбоубежище не вместить, поэтому без стрельбы и жертв наверняка не обойдется. Мы пробовали вызывать полицию, жали на тревожные кнопки, звонили на горячую линию и так далее, но ответа либо не было, либо нас встречал автоответчик с просьбой оставаться на линии. А потом, как нам тогда казалось, начался кошмар.

Рассказчик поёжился, непроизвольно сжимаясь в комок от жутких воспоминаний.

– Наши видеокамеры обращены в противоположную от Москвы сторону, и в первые полчаса мы не видели ядерных взрывов. Небо по всей протяжённости горизонта полыхало вспышками разной интенсивности, словно отблески салюта, невидимого из-за густого тумана. Начальник охраны сказал, что это ПВО сбивает вражеские ракеты. Как только это началось, толпа на поверхности буквально обезумела. Часть людей бросилась бежать, остальные принялись громить клуб с утроенной силой, кто-то пытался поджигать мебель, другие пытались взламывать ворота в бомбоубежище. Камеры наружного наблюдения разбили, ведущие наружу провода перерезали. Уцелела лишь беспроводная панорамная камера высокого разрешения, укреплённая на самой высокой точке клуба, обычно с её помощью мы записывали рекламные ролики… Она и показала первый ядерный взрыв. Произошёл он довольно далеко от нас, камера даже не сгорела. После сильной засветки оборудование вырубилось, но после перезагрузки картинка восстановилась, и мы увидели огромный огненный гриб на горизонте. И надвигающуюся прямо на нас ударную волну. Зрелище было жутким и завораживающим одновременно. Громадный воздушный таран, занимающий весь экран видеопанели от края до края, мчится тебе в лицо, пожирая лес, насыпные валы, ограждающие стрельбища, полевые строения клуба, машины посетителей, мечущихся в ужасе людей и врезается прямо в глаза…

Он сделал паузу и грустно усмехнулся.

– Но оказалось, что самое страшное впереди. После взрыва изображение пропало, вместе с ним пропало представление о том, что происходит на поверхности. Бомбоубежище находилось на глубине десяти метров, звуки от взрывов до нас не доходили, и мы ориентировались по подземным толчкам и вибрациям стен. Судя по ним, война продолжалась трое суток. За всё это время нам так и не удалось связаться с кем бы то ни было. Зато быстро выяснилось, к чему приводят взятки, с помощью которых устраняются недостатки в содержании бомбоубежищ, переданных на обслуживание частным фирмам. Согласно нормам, наше бомбоубежище было рассчитано на триста человек и четырнадцать суток автономии. Но в действительности всё оказалось не так. Сверх нормы мы приняли всего троих, так что перенаселения у нас практически не было, но вот всё остальное… Запасы медикаментов не обновлялись лет десять, и всё, кроме пары аптечек, которые регулярно предъявлялись проверяющим, оказалось давно просроченным. Скафандров и вовсе оказалось на десять процентов жильцов, остальные шкафы были пусты, потому что закупать никому не нужное снаряжение на свои деньги владельцы клуба не захотели. Запасы воды составляли половину от номинала, потому что половина ёмкостей начали протекать от старости давным-давно, но вместо дорогостоящей замены их просто отключили от водоснабжения, выкрасили заново и объявили новенькими. Собственная водная скважина убежища вышла из строя лет пятьдесят назад, но чинить ее было невыгодно, и потому новую скважину пробили в стороне от бомбоубежища, там, где располагался главный корпус клуба. От новой скважины к старой провели замаскированную трубу, и для всех проверяющих скважина бомбоубежища оставалась действующей. Уже через час после первого взрыва водоподъёмное оборудование клуба перестало существовать, и нам пришлось перейти на расходование запасенной воды.

Иван Вахидович скривился.

– Вода эта хранилась в цистернах непонятно сколько времени, на дне цистерн скопился толстый слой осадка, и использовать оказалось возможно не весь объем воды. Запасы продовольствия тоже соответствовали номиналу только в отчётах, реальное положение дел оказалось угрожающим. Половина просрочена, что-то вскрыто и разворовано любителями охоты и рыбалки из числа сотрудников. Единственное, что находилось действительно в рабочем состоянии, это система обеспечения воздухом. Её проверяющие осматривали всегда, и то ли не рисковали брать взятки на эту тему, то ли нам просто повезло. Но наша радость была недолгой. Воздушные шахты не продержались и двух суток. Их разбило и засыпало по всей протяжённости, и подача воздуха с поверхности прекратилась. Воздушная система имела режим аварийного функционирования, когда выработка кислорода осуществляется методом химической реакции, как на подводных лодках и стратегических военных объектах. Но запас химических реагентов был минимален, и его хватило лишь на десять дней. Ещё хуже дело обстояло с энергией. Номинально аккумуляторы были рассчитаны на две недели, но в действительности руководство выдавало за новые аккумуляторные сборки давно устаревшее оборудование. Старые аккумуляторы потеряли ёмкость и на поверку имели вдвое меньший запас энергии.

Рассказчик издал трагический вдох.

– Проблемы начались уже на седьмые сутки. Вода стала заканчиваться, из продовольствия остались только просроченные упаковки. Мы попытались ввести режим экономии воды и даже организовали фильтрование осадка в цистернах, чтобы использовать максимально большее количество имеющейся в ёмкостях воды. Но многие просроченные продукты оказались испорченными, и бомбоубежище захлестнула череда отравлений. Скудный запас медикаментов быстро иссяк, и помочь пострадавшим стало нечем. Медпункта в бомбоубежище не имелось, штатных фельдшеров клуба в тот роковой день на работе не было. Одна была выходная, другая негласно отпросилась, мотивируя это необходимостью подготовить ребенка к школе в последние перед началом учебного года выходные, – Иван Вахидович вновь вздохнул. – Я сам её отпустил…

Он скорбно покачал головой и продолжил:

– Хотя вряд ли её присутствие могло что-либо изменить… За сутки отравилось более двухсот человек, медикаментов хватило едва на четверть из них. Интернета нет, связь не работает, а установленный в бомбоубежище радиопередатчик оказался старше меня, и никто не умел использовать столь старое оборудование. Хотя его удалось включить, и он даже заработал, мы пытались разобраться в нём, просили в эфире о помощи, но кроме жесточайших помех услышать что-либо не смогли… Помочь отравившимся было нечем, туалеты быстро забились, и ещё через день бомбоубежище захлестнуло зловонием. Мы пытались увеличить интенсивность работы вентиляции, но это помогло мало, совсем несоразмерно с потраченным запасом энергии. Люди делали себе лицевые повязки, многие стали запираться в отсеках и кубриках, но вентиляция везде общая, и это тоже почти не помогло… Больше всего пострадали дети, среди посетителей клуба их не было вообще, но среди размещённых согласно плану эвакуации их оказалось около шестидесяти, все разных возрастов, я видел нескольких годовалых младенцев… Их родители паниковали, требовали качественных продуктов, а где их взять?! Мы распределяли среди людей то, что имелось. Но многие решили, что мы скрываем неиспорченные продукты для себя, а людям отдаем испорченное, и вообще, это наша вина, что в бомбоубежище нехватка воды и просроченные продукты.

Иван Вахидович умоляюще посмотрел на внимательно слушающих его людей.

– Я всего лишь администратор клуба, я никогда даже понятия не имел, что надо делать с бомбоубежищем! Им занимались топ-менеджеры и представитель владельца, по уик-эндам они выходные… За три года работы я спускался туда всего дважды, я не имел к нему отношения! Тем более что там была обустроена оружейная, которой заправляла служба безопасности, пропускной режим был очень строгим, проблем с оружием никто не хотел! Но нам никто не поверил. Толпа попыталась захватить продовольственный склад. Кого-то из охранников растерзали живьем, остальные взялись за оружие, полилась кровь, появились первые жертвы… Толпа отступила, но на этом ничего не закончилось. В момент эвакуации многие посетители клуба спускались в бомбоубежище прямо с огневых рубежей, и свои ружья они несли с собой. Охрана изъяла всё оружие под расписку и закрыла его в оружейной комнате. Ночью после неудавшегося штурма продовольственного склада умерло сразу несколько отравившихся детей, это вызвало ещё большую бурю. Среди людей возник заговор, и на следующую ночь заговорщики устроили восстание против администрации. Больше сотни людей набросились на охрану сразу везде, почти все охранники оказались забиты насмерть. Несколько уцелевших заперлись в оружейной комнате и отстреливались от нападающих. Мне чудом удалось выжить. Когда начались кровавые расправы, я бросился бежать и спрятался на складе средств радиационной защиты, в шкафу со скафандрами. Я забрался в один из скафандров, и меня не нашли. Пришлось просидеть там почти сутки без еды и воды. За это время толпа разгромила продовольственный склад и убедилась, что других продуктов, кроме давно просроченных, там нет. Одних это отрезвило, других, наоборот, озлобило ещё сильней. Первые разбрелись по кубрикам, унося с собой, кто что успел заполучить. Вторые устроили осаду оружейной комнаты. Какое-то время шла перестрелка, потом у осаждающих закончились патроны, и они решили взять охрану измором. Продуктов в оружейной не было, воды тоже, и уцелевшие охранники стали страдать от голода и жажды. В конце концов они решились на прорыв. Следующей ночью они неожиданно вырвались из оружейной, вооружившись до зубов, и проложили себе кровавый путь через осаждающих. Охрана прорвалась на продовольственный склад, но нашла его полностью разграбленным. Тогда они пробились к цистернам с водой. Поначалу им никто не препятствовал, и они сумели раздобыть немного грязной воды, перемешанной с осадком.

Пока охранники сливали воду в питьевую канистру, обнаружившуюся там же, заговорщики оправились от шока и устремились в оружейную. Оружия и патронов там оставалось достаточно, они взломали оружейные шкафы, и через час в бомбоубежище хозяйничали десятки вооружённых людей, от страха и отчаяния готовых на все. Они устремились выбивать охрану из водного склада, но уцелевшие охранники понимали, что такой результат неизбежен, и к тому времени отступили. Они добрались до склада, в котором прятался я, и едва не застрелили меня, в первую секунду приняв за одного из заговорщиков. Мы похватали столько скафандров, сколько успели, вынесли их в шлюз и заперлись там. Шлюзовую переборку пришлось опускать под обстрелом, одного охранника тяжело ранило, позже он скончался… Мы вручную заблокировали шлюз и остались сидеть в тесном пространстве. С одной стороны дверь, ведущая к разъярённой толпе, с другой – дверь, ведущая на сожранную ядерной войной поверхность. Еды нет, воздух в замкнутом пространстве рано или поздно закончится, единственная аварийная лампа с каждым часом тускнеет всё сильнее. Кто-то из охранников сказал, что энергии в бункере осталось на полдня, а то и меньше, и надо выходить на поверхность.

Мы пришли к выводу, что другого выхода у нас нет, и стали готовиться к этому. Нас в тот момент было семеро, раненый охранник уже умер, а скафандров оказалось больше десятка. Мы вытащили из лишних скафандров фильтры и попытались с их помощью очистить от осадка добытую охранниками воду. Это удалось не сразу, фильтры предназначались для очистки воздуха, и воду не пропускали совсем, пришлось что-то там разбивать, дробить, пересыпать, делать ещё что-то… Я не специалист по выживанию, я по образованию маркетолог, я лишь делал, что велели те, кто понимал в этом больше. В итоге наши усилия увенчались успехом, мы смогли утолить жажду и обеспечить себе небольшой запас воды. Пока мы делали всё это, из-за шлюзовой переборки доносились звуки ужасной вакханалии… Выстрелы, женские крики, вопли о помощи, яростная ругань, снова выстрелы… Не знаю, чем там всё закончилось. Запасшись водой, мы надели скафандры и вручную открыли входные ворота. Это было жуткое зрелище…

Лестница, ведущая наверх, была усеяна мёртвыми телами в два слоя. Было совсем темно, пришлось включить фонари, и я на какое-то время потерял дар речи. Снаружи оказалось очень холодно, обезображенные радиацией трупы окоченели и в лучах фонарей напоминали упавшие манекены для декораций к фильмам ужасов. Дозиметры сразу же показали смертельно опасный уровень, и Анатолий Аллахвердиев, он с молчаливого согласия остальных стал у нас лидером, велел всем срочно принять антирад. Мне препарат не лез в горло посреди этого леденящего душу кладбища… Подниматься по лестнице пришлось, шагая прямо по трупам, и я дважды падал, поскальзываясь на заледеневших телах. Вблизи их лица выглядели ещё ужаснее, эти люди умирали в мучениях… Дверь на поверхность не открывалась, пришлось стрелять в замки, петли, куда-то ещё… Меня дважды чуть не задело рикошетом… Когда её выломали, оказалось, что мы завалены обломками обугленных деревьев. Какие-то из них удалось отодвинуть, и я полз наружу, словно змея по узкой норе. Страх застрять или зацепиться за что-нибудь и вызвать обрушение, гнал меня вперёд через ночную тьму, и я не сразу понял, что сыплющаяся сверху чёрная труха – это снег.

Выбравшись на поверхность, мы несколько минут стояли, не зная, что делать. Всё оказалось совсем не так, как представлялось внутри бомбоубежища. Вокруг не было ничего, кроме засыпанного чёрным снегом моря обугленных обломков леса. Ни развалин строений клуба, ни пусть даже разбитых машин, ни остатков полевой инфраструктуры – вообще ничего… Мы просто вылезли из дыры в земле, расположенной посреди мёртвой свалки. Всё исчезло, сметённое ядерными взрывами. Даже земляные валы, ограждавшие стрельбище, были сильно разбиты и частично осыпались. Навигационное оборудование не работало, компас показывал какую-то чушь, рации брали метров на двадцать, в эфире стоял нескончаемый треск помех. Термометр показывал минус двадцать, показания дозиметра застыли на цифре «999», потому что его табло имело только трёхзначное значение, и об истинном уровне опасности можно было только гадать.

Стало ясно, что помощи ждать неоткуда. Если даже она и будет, то мы до неё дожить не успеем. Тогда Анатолий Аллахвердиев сказал, что наш единственный шанс – это добраться сюда, в склады Росрезерва. Здесь наверняка можно укрыться, получить помощь или дождаться спасательной операции. Он сказал, что ему приходилось бывать на этих складах несколько лет назад, когда он проходил службу в силовых структурах, поэтому знает, где искать вход. Все согласились.

Иван Вахидович потёр красные от воспаления глаза и вдруг схватился за нос, пытаясь остановить внезапно хлынувшую кровь. Кто-то из активистов подобрал лежащую неподалеку тряпицу, которую использовали для холодного компресса, и подал её рассказчику. Тот пробормотал слова благодарности, одновременно пытаясь вытирать кровь и соорудить из тряпицы что-то вроде медицинского тампона. Кровь не останавливалась дольше минуты, за это время пришлось сменить одну тряпицу на другую, а после оттирать сильно заляпанный пол спецпалатки. Сильно побледневшего Ивана Вахидовича уложили рядом с печкой, но через пару минут ему стало легче, и он даже смог закончить рассказ.

– Двадцать километров досюда мы шли больше десяти часов, – после кровотечения голос рассказчика звучал слабее, и приходилось вслушиваться в сливающиеся воедино шипящие звуки. – Сутки без еды дались тяжело всем, сил было мало… Продвигаться через засыпанный снегом бурелом было настоящим мучением. Всё утопает в океане пыли, обугленные обломки сливаются с чёрным снегом, всюду бесконечный полумрак… Часто налетали настоящие бураны, сбивающие с ног, их приходилось пережидать лёжа, но один из нас всё равно погиб. Ураганом принесло острый обломок дерева, которым несчастного буквально пригвоздило к куче смёрзшегося грунта, за которой он укрывался… Чтобы не умереть прямо посреди пути, мы решились на передозировку антирада… Но даже так едва не погибли. Мы заблудились и прошли мимо складов. Спасло чудо – я запнулся в темноте, упал с невысокой заснеженной насыпи и не смог встать. Сил совсем не осталось, и я звал на помощь по рации. Мои спутники услышали и пошли искать. Оказалось, что я лежу в колее, явно пробитой тяжёлой техникой несколько дней назад, уже после того, как война закончилась. Мы пошли по ней и сначала вышли в другую сторону, потом повернули обратно и, в конце концов, добрались до ворот. Их сильно занесло снегом вперемешку с грунтом, пришлось откапывать. Под ним обнаружился тяжёлый бетонный блок, препятствующий открытию ворот, и нам вшестером с трудом удалось его отодвинуть. Все это время на наши вызовы в эфире никто не отвечал, но мы всё ещё надеялись получить здесь помощь…

Иван Вахидович нащупал стоящую рядом кружку из-под чая, но понял, что воды нет, и устало обмяк прямо с кружкой в руке.

– Потом мы попали внутрь… – продолжил он. – Склады оказались разбиты, всюду обрушения, людей нет. Кто-то побывал тут раньше и вынес все медикаменты. Из транспорта только несколько грузовиков, которые не пройдут и ста метров по этой свалке обломков, да и те без аккумуляторов. Продовольствия и воды много, но вся вода замёрзла и требует топления. Анатолий Аллахвердиев заявил, что здесь мы не погибнем от радиации, если будем оставаться в скафандрах, замёрзшую воду можно растопить, пищу приготовить – словом, мы должны оставаться здесь. Если спасательная операция всё же начнётся, о складах обязательно вспомнят в первую очередь. Но сначала необходимо принять меры на случай, если из бомбоубежища за нами явятся заговорщики. Чтобы не быть застигнутыми врасплох, мы возвели баррикаду… Развели огонь при помощи пороха из ружейных патронов… Попытались наладить быт…

Он болезненно закрыл глаза.

– Мы ждали интоксикации, но всё равно она явилась для меня неожиданностью… Я даже не представлял, что это настолько мучительно… Как я пережил это – не знаю. Когда пришёл в себя, увидел в нескольких сантиметрах от своего лица перекошенное посмертной судорогой лицо мертвеца с остекленевшими глазами… – один из моих спутников не выдержал мучений, и нас осталось пятеро. С тех пор мы пытались выживать, но, видимо, наши скафандры все-таки не способны защитить от радиации полностью. Спустя сутки умер ещё один человек, потом между Аллахвердиевым и остальными охранниками произошёл конфликт. Я в этот момент был в одном из складов, добывал консервы, и даже не знаю, что послужило причиной. Я застал их яростно дерущимися, в крови и с чем попало в руках. Оба других охранника были против Анатолия, но Аллахвердиев являлся каким-то единоборцем, не то боксером, не то борцом, он сумел вырваться и бросился за оружием. Остальные устремились за ним, но не успели. Аллахвердиев убил одного из них и погнался за вторым, непрерывно стреляя. Я испугался за свою жизнь и спрятался на складах. С тех пор я скрывался там, не решаясь выйти. Слышал, как Анатолий звал меня, и это было ещё страшнее, судя по голосу, он совершенно обезумел. Иногда он стрелял, а может, это был тот, второй охранник, я не помню его имени… Так я и прятался, пока меня не нашёл ваш военный. У меня чуть не случился инфаркт, когда прямо передо мной темнота обрела форму и вывернула мне руку… Очень болезненный прием, сустав до сих пор ноет…

– Это пройдёт, – рык Порфирьева заставил Ивана Вахидовича подпрыгнуть на лежанке. Капитан вошёл в палатку с двадцатилитровым баллоном замороженной воды в одной руке и карабином в другой. – Вся вода помёрзла, придётся растапливать, – он передал раздувшийся от обледенения баллон активистам и перевёл взгляд на Антона: – Пойдём! Мы нашли ретранслятор и запчасти. Они действительно лежат там, где обещал наш таинственный доброжелатель. Но с ними придётся повозиться. Шлем не забудь.

– Я готов! – Антон торопливо поднялся на ноги, но был вынужден остановиться из-за сильного приступа головокружения. – Чёрт… Олег, есть вода?

– Только такая, – капитан хмуро кивнул на замороженный баллон. – Придётся потерпеть.

Он покинул палатку, и Овечкин побрёл следом, на ходу надевая гермошлем. Снаружи оказалось темно, стоящий неподалеку вездеход был заглушен, его прожекторы не работали, и Антон включил нашлемный фонарь. Вспыхнувший луч выхватил из полумрака лежащий у стены труп бородача в простреленном скафандре, и Овечкин невольно заозирался:

– Олег! Здесь где-то должен быть ещё один! Иван Вахидович говорил, что их оставалось трое!

– В соседнем складе третий, – не оборачиваясь, ответил капитан. – Двухсотый он. Этот, – он кивнул на труп у стены, – нашёл его раньше нас. С чего начнём, с запчастей или ретранслятора?

– С ретранслятора! – уверенно заявил Антон. – Я должен его увидеть!

– Как скажешь. – Порфирьев принял влево, пропуская идущих навстречу солдат.

Трое бойцов тащили замороженные баллоны с водой, четвёртый и пятый несли контейнер с продуктами, позади них обнаружились лейтенант и молодой техник с наскоро сооружёнными из какого-то чехла носилками, груженными парой штурмовых комплектов.

– Нашли? – не столько спросил, сколько констатировал Порфирьев.

– Нашли, – подтвердил лейтенант. – Этот урод, который чуть не прострелил нам лобовое, пытался их надевать, не понимая, что аккумуляторы пустые. Походу, крыша у него и правда съехала. Не смог надеть, забросил в пустой ящик из-под консервов и затолкал в угол склада. Короче, отдельно стоящий в углу ящик бросился в глаза сразу.

Антон посторонился, пропуская военных, и прибавил шаг, догоняя Порфирьева. Несколько минут они шли по широкому коридору, и луч фонаря выхватывал чёрные сугробы, прилепившиеся к покрытым грязным инеем стенам. Потолочные своды над головой пересекали угрожающего вида трещины, кривыми змеями теряющиеся во мраке тоннеля. Расположенные по обеим сторонам тоннеля ворота, ведущие на склады, несли на себе следы деформации и уже не запирались, в одном месте двери вовсе были выдавлены и валялись на полу, и направленный в чёрный зев ворот луч фонаря упёрся в нагромождение обрушившихся бетонных перекрытий.

– Сюда, – капитан свернул в наполовину распахнутые ворота склада, оказавшегося последним в череде дверей. Метрах в двадцати после него центральный тоннель заканчивался глухим завалом, бетонное месиво которого было усыпано мелким слоем бурого снега, красноречиво свидетельствуя об отсутствии герметичности.

Склад, в котором находился ретранслятор, оказался очень большим и сильно обрушившимся. Больше половины помещения было погребено под тоннами каменистого грунта, остальная часть относительно не пострадала, но стеллажи сильно засыпало разлетавшимся в момент обрушения земляным крошевом. Понять, что из хранящихся на них материальных ценностей пострадало, а что уцелело, можно было только после расчистки оных, и Антон серьёзно забеспокоился о судьбе ретранслятора. Где-то в глубине незаваленного пространства мелькал луч нашлемного фонаря, видимо, кто-то пытался рассматривать стоящие на стеллажах контейнеры, но Порфирьев свернул в противоположную сторону и вскоре остановился перед массивным контейнером.

– Вот он, – произнёс капитан. – Если это он. Тяжёлая хреновина, её сюда погрузчиком ставили.

– Да, это то, что надо! – Антон принялся сгребать земляное крошево с поверхности контейнера. Луч нашлемного фонаря высветил табличку с описанием груза, и Овечкин протёр её затянутой в перчатку рукой: – Профессиональный спутниковый ретранслятор для эксплуатации в труднодоступной местности! Их используют во время прокладки различных дорог и трубопроводов через дикие суровые территории, спасатели пользуются ими, когда вылетают в районы, сильно пострадавшие от природных катастроф, на полярных станциях тоже применяется эта модель, она имеет дополнительную теплоизоляцию и систему внутреннего обогрева. Неудивительно, что в стратегический резерв поместили именно её! Странно, что тут только один экземпляр!

– Может, и не один, – Порфирьев красноречиво ткнул рукой в огромный завал, похоронивший под собой большую часть склада, включая основную часть этого стеллажа. – А что, нам одного не хватит? Или его разбило обрушением? На вид вроде целый.

– Внешних повреждений не вижу, – подтвердил Антон. – Значит, пострадать он не должен. Уверен, он в порядке и справится с нуждами «Подземстроя», если толщина пылевого слоя в атмосфере позволит это в принципе! Я работал с таким оборудованием неоднократно, наша компания вела оптовую торговлю этой серией и даже являлась официальным дистрибьютором! Его надо перенести к вездеходу, чтобы я смог произвести пусковые тесты. Для этого потребуется хорошее освещение!

– Для этого потребуется пара штурмовых комплектов, – поправил его капитан. – Тут указано, что он весит триста килограмм. Я столько не утащу. Все местные погрузчики находились в ангаре для погрузочной техники, его раздавило обрушением. На все склады нет ни одного. Даже поломанного. Есть автоматические ленточные транспортёры и кран-балки, но они требуют центрального питания. Оно находилось где-то там, – он неопределенно махнул рукой в сторону уничтоженной ядерными ударами половины подземного складского комплекса. – Теперь от него ничего не осталось. Зато у нас остался последний аккумулятор для вездехода. Даже если мы сумеем запитать от него кран-балку или ленту транспортёра, это сожрёт столько энергии, что назад может оказаться ехать не на чем. Проще попытаться зарядить батареи экзокорсетов. Там усилители конечностей, это поможет.

– Зачем такие сложности? – усомнился Антон. – Нас больше десятка, сообща мы перенесем его вручную! Надо только организовать наклонную плоскость, чтобы спустить контейнер со стеллажа, но эту проблему я решу!

– Да? – без особого энтузиазма изрёк Порфирьев, указывая на свет нашлемного фонаря, виднеющийся возле другого конца стеллажа. – Ну, тогда заодно реши и вон ту. Идем!

Приблизившись к возящемуся возле стеллажа человеку, Антон узнал в нем пожарного. Александр копался со сложным массивным механизмом, находящимся внутри только что разобранного транспортировочного контейнера. При свете фонаря пожарный тщательно изучал агрегаты устройства, вскрывал и вновь закрывал какие-то блоки, проверял на прочность какие-то узлы и часто сверялся со спецификацией, выбитой на стальном борту механизма. Увидев Порфирьева с Овечкиным, Александр выпрямился и кивнул на спецификацию.

– Значит, это всё-таки не запчасти, – произнёс капитан, направляя свет фонаря на выбитый текст.

– Как я и говорил, – подтвердил пожарный. – Это саморазвертывающаяся водяная скважина. У нас была такая, предназначалась для экстренного обеспечения водой в условиях отсутствия источников водоснабжения. Правда, при мне её не запускали ни разу, но теоретическую подготовку я проходил. Это относительно новая разработка, её десять лет назад внедрили или около того. Она полностью автономна, там компьютер управляет всеми процессами. Он через интернет связывается с базой данных гидрологических служб и сообщает, в каком месте лучше всего разворачиваться. Устройство перемещают на указанный участок, обычно вертолетом ставят или грузовой стрелой, дальше оно само начинает бурение и последующую установку водоподъёмного оборудования. Через три часа скважина в состоянии дать первую воду, она обычно с песком и глиной, но для пожаротушения хватает. Если нужно совсем чистую, то нужно забуриваться глубже, и времени уйдёт больше.

– Наш таинственный доброжелатель может хотеть разобрать её на запчасти? – уточнил капитан.

– Только если он идиот, – фыркнул Александр.

– Может быть, он считает, – предположил Овечкин, – что оборудование разбито обрушением?

– Эта сторона склада не пострадала от обрушения, – возразил пожарный. – Контейнер был в пыли и грязном инее, но цел и невредим. Это я его вскрыл, чтобы понять, как запчасти до вездехода дотащить. Он просто не хотел говорить нам, что это такое!

– Сдаётся мне, – задумчиво произнес Порфирьев, – что в «Подземстрое» не всё хорошо с водоснабжением… И на самом деле нас послали сюда именно за этой скважиной.

– Если это для него так важно, – Антон вновь ощутил страх за своё будущее, – почему он не послал за ней своих людей? Зачем было устраивать весь этот фарс с ретранслятором? А вдруг мы не возьмём запчасти и привезём только ретранслятор?! Или вообще погибнем в дороге вместе со скважиной! Что тогда?!

– Он опередил нас с прибытием в «Подземстрой» от силы на неделю, – капитан рассуждал вслух, – может, даже меньше… Не исключено, что не все его люди полностью вылечились на текущий момент, хотя… Думаю, тут все проще: представь, что мы попали в «Подземстрой», и там не было никаких новых хозяев. Просто попали и всё. И тут выясняется, что надо возвращаться сюда, на склады, за пятьсот километров, и желательно поскорее. Как думаешь, тебе было бы легко собрать людей в такую экспедицию?

– Но мы можем погибнуть на полпути вместе с этой скважиной! – не сдавался Антон. – Или привести только ретранслятор! Он же всячески заострил на нем внимание!

– Погибнуть мы можем, – Порфирьев не стал спорить. – Нам ещё обратно добираться, и всё может быть. Но раз мы однажды сумели добраться отсюда до «Подземстроя», то сможем и второй раз. Он внимательно слушал наши переговоры, прежде чем вышел на связь. Он знал, что у нас есть «База», вездеход на воздушной подушке и запасной аккумулятор. Мы не психуем сверх меры и сохраняем организованность. И, конечно же, не забудем взять запчасти, мы же хотим выжить, а он конкретно сказал, что запчасти ему тоже нужны. Когда на кону жизнь, никто не забудет о том, что позволит её спасти. И потом, почему ретранслятор – фарс? Ясно же, что связи с миром у него нет. Он заинтересован в том, чтобы её наладить. Хотя бы потому, что хочет понимать, что ему грозит в перспективе за те трупы перед путепрокладчиком. Вот и решил убить двух зайцев.

– Он может убить нас после того, как мы привезём ему скважину? – дрогнувшим голосом поинтересовался Антон. – Раз он не хотел сказать правду сразу?

– Не знаю, – пожал плечами капитан. – Может, наверное… Но зачем тогда он забрал полковника? Смысл с ним возиться? Да и потом, погляди, сколько здесь продуктов… Может, ещё что-то полезное завалялось где-то тут. Если он не обманул нас насчёт перенаселения, то продукты могут ему потребоваться. Выгоднее не убивать нас сразу, а пустить в бункер при условии, что мы обязуемся ездить сюда, когда прикажут.

– А если это обман, и никакого перенаселения нет? – нервно воскликнул Овечкин.

– Тогда может быть всякое, – Порфирьев криво усмехнулся. – Поэтому мы примем меры, какие в наших силах. Ты сделай так, как хотел полковник – чтобы ретранслятор без тебя не заработал. А мы заминируем скважину, чем сможем. Если нас убьют, то всё это действительно сгодится лишь на запчасти.

– Я сделаю это! – Антон не столько ответил Порфирьеву, сколько пообещал людоеду из «Подземстроя». – Но для этого необходимо запустить ретранслятор заранее!

– Запустим, – согласился капитан. – Как только перетащим всё это к вездеходу. Думай, как это организовать. Скважина весит тонну даже без контейнера. Саня, у неё есть колёсики какие-нибудь?

– Нет, – пожарный покачал головой. – Наоборот, самозаглубляющиеся якоря для закрепления на грунте, чтобы избегать смещения в момент бурения. Можно поискать телегу, вдруг она здесь есть… или собрать волокушу… если мы сумеем её отсюда снять! Но в вездеход она не влезет. Надо делать прицепные сани. Соединительный трос возьмём с лебёдки вездехода, он стальной, выдержит нагрузку и побольше, а вот остальное… Нужно смотреть, что здесь есть.

– Сейчас полвторого ночи, – подытожил Порфирьев. – В девять тридцать мы должны выехать, иначе самодельный бункер сильно рискует. На всё про всё у нас семь часов.

Мысль о том, что каждый потерянный час может стать для Дилары и Давида роковым, мотивировала к решительным действиям, и Антон взялся за дело с максимальным рвением. Втроём с пожарным и молодым техником они проверили все оставшиеся в транспортном ангаре грузовики и, рискуя жизнью, облазили все уцелевшие стеллажи в техническом складе. В сохранившейся части складского комплекса такой был всего один, остальные содержали продукты питания, и Овечкин пришёл к выводу, что предположения Порфирьева не лишены оснований. Если людоед из «Подземстроя» имел точное представление о том, что здесь уцелело, а он его имел, потому что спас здесь какое-то количество сотрудников, то вполне мог планировать пополнение запасов бункера за счёт транспортировки продовольствия отсюда. Это ободрило Антона. Значит, у людоеда есть основания не убивать их сразу. То есть в бункер он их запустит. А это главное. Потому что без Антона ретранслятор работать не будет, значит, в случае повторных экспедиций они состоятся без него. Благо опытных людей хватает. Жаль, что у него мало времени, стоило бы разобраться в этой скважине серьёзно, чтобы можно было претендовать на место специалиста по ее эксплуатации. Это бы сильно упрочило его позиции. Наверняка на это место будет претендовать пожарный, но это не проблема. Пожарный знает скважину сугубо теоретически, то есть на уровне «на что нажать, чтобы заработало». Как только у Антона появится больше времени, он разберётся в ней досконально и будет способен проводить ремонт и техническое обслуживание. Недаром он инженер-механик, а не какой-то держатель брандспойта, пусть даже сейчас они все автоматизированы.

Поиски увенчались успехом лишь частично. Ни погрузчиков, ни телег, ни готовых прицепов найти не удалось, зато обнаружился контейнер с техническим инструментарием. С помощью резаков и сверлильных манипуляторов удалось разобрать ленточный транспортёр и из его деталей изготовить самодельную телегу. Над изготовлением зарядного устройства, позволившего зарядить батареи штурмовых комплектов от аккумулятора вездехода, Антон бился почти три часа. В итоге получилось нечто ужасное, хреново совместимое и долго заряжающее, но проблема все-таки была решена. За час батареи обоих штурмовых комплектов накопили что-то около десяти процентов заряда, и Порфирьев сказал, что этого должно хватить. Солдаты притащили ретранслятор под ходовые прожекторы вездехода, и Антон принялся за самое главное. Ретранслятор, как и ожидалось, был новеньким, и при первом запуске система сама предложила ввести данные администратора и установить перечень ограничений. Чтобы исключить всякую случайность, Овечкин трижды перепроверил все настройки вплоть до самых тонких, установил максимальную степень безопасности, доступ к любому функционалу исключительно по данным собственной биометрии и запретил системе хранить резервные копии паролей и прочих данных, служащих для восстановления допуска в случае непредвиденной смены администратора. Теперь обойтись без Антона можно только в одном случае: если у кого-то окажется предоставленное заводом-изготовителем оборудование для перепрошивки всей системы. Такого не было даже у них на фирме, о «Подземстрое» можно даже не переживать. До выезда оставалось ещё два часа, и Овечкин поспешил на помощь остальным.

Пока его не было, молодой техник с пожарным при посильном содействии остальных ухитрились снять с заброшенных грузовиков элементы кузовов, разобрать несколько ленточных транспортёров, и в настоящее время они вели сварочные работы, изготавливая кузов прицепных саней. Отдельно от всех, в дальнем углу ангара, возились Порфирьев с лейтенантом, мастеря что-то из проволоки, жести и десятка разнообразных ручных гранат. Овечкин позволил себе осторожно выразить опасения относительно столь опасной близости, в которой военные проводят манипуляции со взрывчатыми веществами, на что Порфирьев с гипертрофированной серьёзностью ответил:

– Бомба безопасна. Слово даем!

Кто-то из солдат объяснил, что мины-ловушки, которые планируется спрятать внутри механизма саморазвертывающейся скважины, будут приведены в боевое положение непосредственно перед воротами «Подземстроя», и это успокоило Антона. Ему поручили организовать перемещение скважины со стеллажа на самодельную тележку и доставить груз к вездеходу. Порфирьев выделил ему в подчинение всех солдат, включая облачённых в экзокорсеты, но с решением этой проблемы все равно пришлось повозиться. Оборудование весом в тонну, для перемещения которого требуется погрузчик, не так-то просто снять со стеллажа, пусть даже оно уложено на высоте в полметра. К тому моменту, когда команда Антона всё-таки доставила телегу с грузом в ангар, кузов саней был полностью готов, и шла установка полозьев. Тут мнения разделись. Одни считали, что полозья должны быть узкими, как лыжи, другие заявляли, что узкие полозья провалятся в глубокий снег, поэтому надо делать широкие. Первые возражали, что широкие полозья будут вызывать больше трения, то есть сопротивление скольжению станет выше, и скорость движения упадет. Овечкина, как инженера-механика, попросили рассчитать оптимальную ширину полозьев, и все воззрились на него, абсолютно уверенные, что ничего сложного для инженера в этой задаче нет.

Он пытался аргументированно объяснить, что решение данной проблемы лежит вне плоскости его специализации, но ему резонно заметили, что у остальных подготовка и того хуже. Полчаса Антон вёл целый мозговой штурм, применяя всё, что только имелось в памяти, включая университетскую программу. Если бы сейчас у него имелся интернет, он бы всё решил за пять минут! Но интернет перестал существовать вместе со всеми своими базами данных, а других вокруг не имелось. В итоге сделанные Овечкиным расчёты показали, что ширина каждого из полозьев должна быть не менее пятисот миллиметров, и молодой техник с пожарным серьёзно поникли.

– Если такой полоз наскочит на скрытый под снегом валун, – хмуро сообщил Владимир, – то точно лопнет. А всех валунов нам никак не объехать. Там днём темно, как вечером, а когда начинается буран со снегом – и вовсе ни фига не видно. Я даже на воздушной подушке иногда врезаюсь во что-нибудь. Сломаем полозья – застрянем надолго. Придётся чинить прямо там.

– Делайте обычную волокушу, – прорычал Порфирьев. – Пусть на брюхе ползёт. Только морду ей закруглите, чтобы на сугробы взбиралась, и что-нибудь под груз подложите, чтобы не повредить его снизу в случае удара.

– Так наша скорость значительно упадёт! – запротестовал Антон. – Мы будем добираться до женщин слишком долго! У них каждый час на счету!

– Если придётся заваривать разбитый полоз на улице, по пояс в снегу, да ещё через каждый километр, то времени потратим ещё больше, – парировал капитан. – У тебя есть решение лучше?

Взвесив «за» и «против», пришлось признать, что более оптимального решения в столь сжатые сроки найти невозможно. Времени оставалось меньше часа, сани срочно доработали, ещё раз проверили сварные швы и занялись погрузкой. Пока укладывали и закрепляли груз, цепляли трос, разливали по флягам питьевую воду, сворачивали спецпалатку, а потом бегали в разорённое хранилище противорадиационного снаряжения за едва не забытым скафандром для кого-то из девушек семейного бункера, опоздали на двадцать минут, и когда Порфирьев приказал принять антирад, было уже около десяти утра. Овечкин самым первым занял своё место в вездеходе и с досадой скривился, сверяясь с хронометром.

– У нас проблемы, – в ближнем эфире раздался настороженный голос молодого техника.

– Это точно, – недовольно подхватил Антон. – Должны были выехать в полдесятого, а уже десять!

– Это фигня, – оборвал его Владимир. – Олег, посмотри на индикатор аккумулятора! Мы слишком много потратили на изготовление саней и все остальное!

– Твою мать… – невольно прорычал Порфирьев. – На сколько нам этого хватит?

– Раньше хватило бы на шестьсот километров, – ответил молодой техник. – Может, чуть больше. Но нам через семь с половиной часов сутки в палатке сидеть. Печка и фильтровентиляционная установка сожрут ещё процентов десять, потому что других источников питания у нас давно не осталось.

– Не понимаю, в чём проблема! – Антон бросил многозначительный взгляд через окно кабинной перегородки, мол, вот это точно фигня! – До «Подземстроя» четыреста семьдесят километров, с учётом всех объездов не наберется и пятисот, нам хватает в любом случае! Может, уже поедем?! Время дорого!

– Поедем… – Порфирьев, похоже, не слушал Антона, задумавшись о чем-то другом. – Открывайте!

Он кивнул стоящим возле ворот солдатам в штурмовых комплектах, и те распахнули створы. За сутки выезд заметно засыпало грязным снегом, и вездеход, поднимая вокруг себя клубы чёрных снежинок, вышел наружу под противный скрежет ползущей позади волокуши. Ворота затворили, снова зачем-то подпёрли бетонным обломком, и обратный путь наконец-то начался.

Едва завывающий винтами вездеход вышел на поверхность, Антона опять начало мучить першение в горле. Он с тоской отметил, что после того как оправился от интоксикации, горло его не беспокоило, и вновь изо всех сил старался сдерживать мучительный кашель. Это удавалось не всегда, и давящийся сухим, рвущим гортань кряхтеньем, Овечкин ловил на себе испуганный взгляд Ивана Вахидовича. После приёма антирада тот совсем поплохел: каждые полчаса жаловался на пугающе интенсивное сердцебиение, участившиеся судороги в конечностях и затруднённое дыхание. Последнее часто сопровождалось хрипом, и в эти минуты они с Антоном хрипели оба, словно страдали от одной и той же болезни. Но в целом Овечкин выглядел многократно лучше, и это в какой-то мере ободряло Ивана Вахидовича, надеявшегося на то, что если Антон справляется с недугом, то и у него самого есть шансы. Чтобы облегчить страдания, пожарный велел Ивану Вахидовичу улечься на пол и дышать как можно более размеренно, особенно в момент сильной тахикардии. Потом на Антона навалилась усталость, и он забылся в зыбком сне, трясущемся вместе с натужно ревущим винтами вездеходом.

– Надо сбавить обороты, – сквозь лишённое сновидений полузабытьё пробился голос молодого техника. – Четвёртый час идём на повышенных! Мы тратим слишком много энергии!

– Куда еще сбавлять? – с досадой прорычал в ответ Порфирьев. – Еле-еле держим тридцать километров в час! Если пойдём ещё медленнее, не успеем к бабам за два перехода!

– А если не пойдём, то останемся без энергии за полсотни километров от «Подземстроя»! – возражал Владимир. – Нам и так, и этак придётся сутки между циклами антирада пережидать, когда мы доберёмся до самодельного бункера! На это тоже нужна энергия! У них там её точно не будет!

– Волокуши создают дополнительную нагрузку на двигатель, – хмуро произнёс Порфирьев. – Там полторы тонны вместе с грузом. И нас тринадцать человек плюс «База», которая тянет за двоих. Вездеход рассчитан либо на пятнадцать пассажиров, либо на соответствующий груз, а не на всё сразу! Что бы мы ни делали, расход энергии всё равно будет высоким. Так что не нагнетай. Следи за двигателем, если индикаторы начнут входить в красную зону, будем останавливаться. Сожжём движок – нам крышка!

После этой информации Антон заснуть больше не смог. В пассажирском отсеке вибрирующего от перегруза вездехода повисло тягостное молчание, нарушаемое шипением помех в эфире, и никто не произносил ни слова. Даже стенающий от очередного приступа судорог Иван Вахидович терпел боль молча, с мучительной гримасой пытаясь разогнуть сведённую ногу. К семнадцати ноль-ноль было пройдено только сто девяносто километров, и Порфирьев сообщил, что попытается отыграть еще десять километров. Он увеличил скорость, но индикаторы состояния двигателя быстро вспыхнули тревожными сигналами, и наверстать удалось лишь пять. Капитан остановил машину, и все ринулись разворачивать базу быстрее, чем это возможно. Это удалось сделать спустя полминуты после того, как интоксикация вгрызлась в Ивана Вахидовича, оказавшегося несчастливым обладателем самого маленького срока действия антирада из всех. Но тридцать секунд вне спецпалатки его не убили, несчастного затащили внутрь, и каждый бросился готовиться к неумолимо приближающимся мучениям.

Эта интоксикация далась Антону тяжелее предыдущей. Он едва не умер от жесточайших страданий и едва не сошел с ума от непрекращающейся боли. Забыться тяжёлым сном ему удалось только через шесть с лишним часов непрерывных мучений, и ещё двенадцать часов он не мог проснуться. Во сне его мучала сильнейшая жажда, переполненный мочевой пузырь пронзало острой резью, в сознании роились уродливые сюрреалистичные кошмары. Последний из них заставил Овечкина проснуться в холодном поту, но уже спустя несколько секунд он не мог вспомнить ничего из того, что привело его во сне в такой ужас. Пожалуй, так сильно он страдал только после передозировки, остальные интоксикации проходили в тяжёлых мучениях, но все же не до такой степени. Антон с трудом поднялся на ноги и увидел протянутую ему флягу с водой.

– Пей, – держащее флягу мутное пятно обрело очертания знакомого здоровенного силуэта.

Овечкин что-то промычал в знак благодарности, вцепляясь во флягу, и принялся судорожными глотками вливать в себя воду. Мочевой пузырь снова прорезало болью, и Антон со стоном оторвался от питья. Не в силах распрямиться полностью, он побрел к ширме биотуалета, не выпуская фляги. Когда же у него наступит адаптация к антираду… Сколько можно страдать…

Вернувшись, Овечкин увидел, что пришёл в себя не самым последним. Иван Вахидович и оба гражданских активиста ещё спали тяжёлым сном, а кто-то из солдат очнулся минуту назад и бредёт к биотуалету ему навстречу, тоже сжимая в руках флягу. Антон посторонился, пропуская измученного солдата, и направился к походной печке, возле которой сидел лейтенант и раздавал продовольственные концентраты из распахнутого контейнера. Пока Овечкин поглощал выданную порцию, проснулись остальные выжившие, и обошлось без смертей. После еды на Антона опять напало першение в горле, и он с тоской подумал, что с момента термоядерной катастрофы заканчиваются семнадцатые сутки, а ощущение такое, будто он мучается семнадцатый месяц.

Чтобы не терять времени, сворачивать базу начали минута в минуту, но задержаться всё же пришлось. За сутки прицеп сильно замело, и пришлось выгребать из него смесь золы, грунта и грязного снега, чтобы не тащить за собой лишний груз. Пока половина отряда занималась этим, солдаты в штурмовых комплектах упаковали в контейнер «Базу» и погрузили её в вездеход, остальные помогали Порфирьеву и Владимиру устанавливать аккумулятор и заводить машину. Завести вездеход получилось не сразу, но капитан заявил, что для минус двадцати семи вездеход завёлся очень даже неплохо, и путь продолжился.

– На сколько у нас осталось энергии? – спросил лейтенант, едва вездеход тронулся с места.

Все смолкли, ожидая ответа. Не приходилось сомневаться, что лейтенант своим вопросом опередил каждого из остальных на какие-нибудь секунды.

– Непонятно, – буркнул Порфирьев. – Вроде должно хватить один в один… Но кто его знает, как оно выйдет… с таким перегрузом. Как пройдём половину пути, станет ясно.

Вездеход надрывно взвыл и пополз через сумрачный океан пыли. Через два часа окончательно стемнело, и усыпанная чёрным снегом радиоактивная свалка за бронестеклом иллюминатора слилась с серой грязью пылевой взвеси. Порфирьев пытался держать прежнюю скорость, но вскоре вездеход дважды столкнулся с незаметными во мраке заснеженными валунами. Второе столкновение оказалось довольно сильным, и Антон, давившийся в этот момент кашлем, в кровь прикусил язык. Движущийся за машиной прицеп по инерции догнал уткнувшийся в препятствие вездеход и ударил его в корму, прижимая к валуну. Трос запутался, Порфирьеву и солдатам в экзокорсетах пришлось выходить наружу и распутывать его по пояс в снегу. Потом налетел буран, температура воздуха упала до минус тридцати пяти, и вода в салоне начала замерзать. Порфирьев сказал, что усилить отопление невозможно, энергии и так не хватает, поэтому он рекомендует всем утолить жажду сейчас, пока вода ещё не заледенела, потому что растопить её получится только тогда, когда они доберутся до самодельного бункера.

Но спустя ещё два часа стало ясно, что добраться до него до окончания цикла антирада шансов нет.

– Ночь, буран, сильный перегруз… – капитан обречённо вздохнул, – нужную скорость не удержать. Движок жрёт слишком много и норовит сдохнуть. К началу интоксикации мы в лучшем случае выйдем к Волге. Никак не успеваем пересечь её и найти место для базы.

– Ты хочешь сказать, что придётся пережидать интоксикацию на этом берегу? – оторопел лейтенант. – Там же роботы! В этот раз мы их не видели, но кто сказал, что их больше нет?!

– Женщины рассчитывают, что мы вернёмся через девяносто восемь часов, – перед глазами Антона встал леденящий душу образ: Дилара с остекленевшим, направленным в никуда взглядом, сидит внутри спецпалатки перед небольшим брезентовым свертком… Давиду срочно нужен врач, а Дилара даже не подозревает, что помощи не будет ещё не менее двадцати пяти часов! – Если мы задерживаемся на сутки, у них хватит энергии?

– Не знаю, – угрюмо прорычал Порфирьев. – Зависит от того, как будут экономить. Но это ещё не все. Нам энергии точно не хватит, как ни экономь.

– То есть как?! – Антон похолодел.

– А вот так, – устало ответил капитан. – Интоксикацию мы встретим где-то в районе берега. Сутки в палатке сожрут почти всё, что есть в аккумуляторе. Того, что останется, хватит на дорогу до женщин. Но от них до «Подземстроя» ещё восемьдесят километров. Из которых мы пройдём максимум половину. Всё. На большее энергии не хватит.

День восемнадцатый

В тусклом свете запитанной по минимуму аварийной лампы стен погруженного во мрак жилого отсека не было видно, из-за чего казалось, будто вокруг не существует ничего, кроме установленного рядом с креслом радиопередатчика.

– Слышно что-нибудь? – Бледная от страха Кристина появилась из темноты, щуря воспалённые от слез глаза. – Они уже должны быть здесь!

– Пока ничего. – Ингеборга сняла с себя наушники и протянула подруге: – Посидишь на связи?

– О'кей, – всхлипнула та, усаживаясь рядом. – Я больше не могу лежать… Думаешь, они вернутся? Все сроки прошли ещё час назад! У них сейчас интоксикация, если они вообще живы…

– Надежда умирает последней, – Ингеборга попыталась улыбнуться подруге. – Может, их что-то задержало в пути, и они не успели до нас добраться. Значит, они вернутся на следующем цикле антирада.

– Это ещё сутки, – Кристина снова всхлипнула. – Нам не хватит кислорода! Здесь уже тяжело дышать! Ещё несколько часов, и придется открывать входной люк, иначе разовьётся гипоксия! А это кома и смерть…

– Сутки мы должны прожить, – Ингеборга сжала подруге ладонь. – Продержимся здесь, сколько сможем, потом наденем скафандры и откроем люк. Так можно прожить даже дольше.

– У меня нет скафандра, – тихо заплакала Кристина. – Я умру от радиации…

– Наденешь мой. – Ингеборга прижала её к себе, изо всех сил пытаясь не поддаваться панике.

Аккумуляторные ёмкости её маленького бункера опустели пять часов назад. Несмотря на все усилия, дотянуть до указанного мужчинами срока не удалось, слишком много энергии было потрачено до этого. Пока какие-то крохи энергии ещё были, всё было более-менее нормально. Все хотели выжить, и режим строжайшей экономии удавалось соблюдать. Все, кроме холодильной камеры, отопления и фильтровентиляционной установки, было обесточено. Потом, когда стало ясно, что энергии всё равно не хватает, отрубили и холодильник. Даже подачу воды включали три раза в сутки, чтобы можно было посетить туалет, приготовить еду и пополнить запасы питья. Из освещения оставили только одну лампу, для остального использовали дисплеи личных коммуникаторов и два ручных фонарика. Проблемы были только со Светланой, которую окончательно захлестнула истерика. Страх перед смертью у неё оказался настолько силен, что Светлану приводило в ужас всё, от рискованных перспектив до необходимости находиться в темноте и сводить активность к минимуму. Она отказывалась сидеть без света, требовала включить лампы, пыталась запираться в санузле, визжала и царапалась, когда её вытаскивали оттуда. Дилара даже влепила ей пощёчину, но этим только усугубила истерику.

Пришлось вколоть Светлане транквилизатор, только так удалось её успокоить. С тех пор Светлана постоянно требует новую дозу, не желая дожидаться, пока закончится действие предыдущей, и паническая истерия вновь захлестнёт её с головой. Она ухитрилась выкрасть весь запас препарата и наотрез отказалась его возвращать. Заявила, что, как медик, хорошо понимает все последствия приёма сильных транквилизаторов и потому будет осторожной. Чтобы не усугублять и без того тяжёлую ситуацию, мешать ей не стали. Пока она вроде бы держала слово и принимала препарат более-менее осторожно… Ингеборга пыталась наблюдать за ней, но Светлана почти всё время проводила в кровати и либо спала, либо молчаливо смотрела в потолок безучастным взглядом, отказываясь от беседы, и просила оставить её одну.

С другими было легче. Пациентки, выжившие сначала в московском метро, потом посреди совершенно безумных показателей радиации, приобрели опыт борьбы за жизнь и держались с завидным упорством. Одна из них была младше Дилары на четыре года, другая, наоборот, старше на этот же срок, обе любили высказать свое мнение, но в целом соглашались с лидерством Овечкиной. Сама же Дилара с самого начала заняла позицию на стороне Ингеборги и помогала ей во всём, ни разу не претендуя на власть, хотя двадцатилетняя Ингеборга оказалась самой младшей из всех. Это несколько удивляло, но Ингеборге было не до размышлений на подобные темы, и она списала всё на хорошее воспитание и трезвомыслие Дилары. Овечкина очень переживала за сына, и Ингеборга искренне жалела, что не может сделать для ребёнка больше, чем уже сделано. Когда мужчины не вернулись в срок, это сильно подкосило стойкость Дилары и остальных, но выработавшийся рефлекс выживать помогал им справляться с паникой. Как сказала Дилара, они уже дважды выбирались из ситуаций, в которых шансов выжить почти не было, и надеются выбраться вновь.

Кристина поначалу вообще держалась лучше всех. Не унывала, спокойно переносила неудобства и даже строила планы. В первую же ночь, проснувшись от желания пить, Ингеборга застала её в центральной комнате. Кристина увлечённо качала пресс при свете наручного коммуникатора.

– Кристи, ты решила обзавестись новым хобби? – Ингеборга сонно потёрла глаза.

– Я решила обзавестись новым поклонником, – на полном серьёзе ответила подруга, переходя от пресса к приседаниям.

– Ты серьёзно? – Ингеборга шутливо насупилась: – Рыцаря в радиоактивных доспехах не отдам!

– Да кому он нужен. – Кристина размеренно дышала, про себя отсчитывая повторения. – Зря смеешься! Слышала, что рассказал этот твой Олег? В «Подземстрое» появился новый хозяин, который держит убежище в кулаке! А я планирую держать в кулаке его самого! Раз уж мы выжили в этом кошмаре и нам предстоит прожить в бункере долгое время, может быть, даже много лет, то я хочу жить там с максимально возможным комфортом!

– Не боишься, что место дамы сердца этого хозяина уже занято? – Ингеборга добралась до бутылок с водой. – Или за него сражаются несколько десятков претенденток?

– Не боюсь! – Кристина закончила подход и отдышалась. – Мне к конкуренции не привыкать! И побеждать в ней тоже не в новинку! Я молода, красива и умна! Вряд ли кто-то из конкуренток сможет похвастаться тем же! Мой опыт показывает, что обычно из этого набора качеств конкурентки обладают только какими-нибудь двумя! Уверена, у меня высокие шансы! Надо только доточить мелочи! Инга, какое упражнение ты делаешь, чтобы живот был плоским? Мы тут совсем запустили себя, даже ты!

– «Хлопушку»… – Ингеборга невольно поправила пижаму, чтобы скрывающий оружие медицинский корсет под ней не бросался в глаза. – Ложишься на спину, вытягиваешься в струнку, руки выпрямлены за головой, тоже на полу лежат. Одновременно поднимаешь прямые руки и ноги так, чтобы они встретились вверху, точно на перпендикуляре середины тела. Как бы схлопываешься пополам. Поэтому и «Хлопушка». Сотни раз в сутки достаточно. Можно начинать с нескольких подходов, потом сводить к двум. Это сугубо женское упражнение, очень хорошо делает живот плоским.

– Так? – Кристина легла на спину и воспроизвела полученные инструкции.

– Почти. Следи, чтобы точка схлопывания рук и ног находилась именно на перпендикуляре к середине тела. Ты схлопываешься то ближе к голове, то ближе к тазу, это вызывает недоподъем то рук, но ног. А смысл в том, чтобы сложиться чётко пополам.

– О'кей. – Кристине удалось выполнить упражнение правильно. – Блин, тяжело! И ты делаешь это по сто раз в день? Как ты вообще умудрилась пополнеть?

– Так получилось, – Ингеборга неопределенно пожала плечами и поспешила вернуться в спальню.

Решительный настрой Кристины продержался до последнего дня, но как только аккумуляторные ёмкости маленького бункера опустели и вырубилась фильтровентиляционная установка, боевой дух покинул подругу. Около часа она ещё держала себя в руках, потом в убежище стало холодать, и Кристину охватила паника. Тёплой одежды у них со Светланой не было, никто не думал брать такое на летний день рождения, и обеим девушкам пришлось кутаться в спальные одеяла. Ингеборга пыталась поделиться с подругами своей немногочисленной одеждой, но её тряпки были им малы по размеру и велики по росту, и толком помочь не удалось. Светлана, несмотря на протесты подруг, приняла ещё одну дозу транквилизатора, надела на себя всё, что имелось, и улеглась в кровать. Ингеборга каждый час заходила в спальню, проверить, всё ли с ней в порядке, и каждый раз заставала подругу неспящей. Светлана лежала на спине, безучастно глядя в темноту, и на вопросы отвечала меланхолично и заторможенно. Чтобы хоть как-то отвлечь Кристину от панических мыслей, Ингеборга попросила её присмотреть за Светланой, но это помогло слабо. Кристина то сидела, то лежала на своей кровати, закутавшись в одеяло, и почти всё время молча рыдала. В конце концов, она заявила, что безразличный угасший вид Светланы действует на неё угнетающе, и выволокла свой матрас с постелью в центральную комнату. К тому времени Ингеборга извлекла из отцовского скафандра аккумулятор и соединила его с лампой аварийного освещения. С тех пор это был единственный в бункере источник света, и все обитатели убежища, за исключением безучастной ко всему Светланы, перебрались ближе к нему. Лежанки с постелями разместили вдоль стен, но в тусклом свете максимально приглушённого освещения они тонули в поглотившей бункер тьме, и видно было лишь того, кто сидел в кресле возле радиопередатчика.

Дежурить в эфире выпало Ингеборге, остальные не были знакомы с подобными устройствами связи, и рисковать случайно сбить настройки или сделать не так еще что-нибудь никто не захотел. Вот уже пять часов Ингеборга вслушивалась в эфир, но в наушниках не было ничего, кроме бесконечного треска и шипения помех. Час назад у мужчин истёк срок второго цикла антирада, и стало ясно, что в ближайшие двадцать четыре часа помощи ждать неоткуда. Это окончательно подкосило Кристину, и с того момента она тихо рыдала в подушку. Самая взрослая из пациенток безрезультатно пыталась её успокоить, и всё закончилось нервным окриком Дилары. Та заявила Кристине, что прожить сутки в условиях нехватки воздуха можно только в одном случае: если все станут потреблять его как можно меньше.

– Хватить рыдать! – зло прошипела она. – Замолкни и возьми себя в руки! Не можешь перестать дергаться – сядь на транки, как Светлана! Ей помогло и тебе тоже поможет! Если ты хочешь умереть от удушья, то я не хочу! Я хочу выжить и спасти сына! Успокойся и дыши ровно!

За прошедшие дни Давид сильно ослабел и почти всё время спал болезненным сном. У него участились приступы тахикардии, спонтанные кровотечения стали длиться дольше, появилась ломота в суставах, повышенную температуру тела надолго сбить не удавалось. Оставшийся без электропитания диагност стал бесполезен, но и так было ясно, что лейкоз прогрессирует. Дилара всё время проводила возле постели сына и отходила лишь тогда, когда сон ребенка из болезненного переходил в спокойный. Требовать от неё вежливости в момент Кристининой истерики было глупо, к тому же она была права.

– Ты должна держаться, Кристи, – Ингеборга попыталась встать на сторону Дилары как можно мягче, чтобы не сломать подругу окончательно. – Нам нельзя сдаваться! Мы можем бороться, у нас ещё есть шансы! Мы продержались четверо суток, продержимся ещё одни! Главное, не паниковать.

Сказать, что это успокоило Кристину, было бы неправдой. Но она перестала захлебываться рыданиями, улеглась неподвижно, и её дыхание стало более ровным. Ингеборга подумала, что это лучше, чем ничего, потому что помочь подруге чем-то большим она не могла. Ей самой было безумно страшно. Пока время до начала интоксикации у мужчин оставалось, она не сомневалась в том, что они появятся с минуты на минуту. Но потом время истекло, и паника едва не взяла верх над силой воли. Воздуха на сутки не хватит, вскоре придётся открывать входной люк, это в считаные минуты приведет к заражению и охлаждению бункера. Какое-то время можно находиться в скафандрах, они с подогревом, но сколько именно? Батареи в скафандрах пациентов разряжены более чем наполовину, на сутки в режиме постоянной работы системы обогрева их не хватит. Скафандр Давида и вовсе собран из обрезков, там шина отопления функционирует только в грудном отделе. В каком состоянии фильтры, непонятно, это старые модели, с которыми Ингеборге сталкиваться не приходилось. Отец для бункера купил самые современные образцы, различия во внутренней начинке существенны. И его скафандр слишком велик всем… Что делать? Идти к «Подземстрою» самой и вымаливать помощь? Бессмысленно, ей не дойти. Попытаться развернуть имеющийся в кладовке ветряк? Она пробовала заняться этим ещё в первую неделю после катастрофы, чтобы понимать, что есть в её распоряжении. Мало того что ветряк тяжёлый, так он ещё в разобранном состоянии, никто не знает ни как его собирать, ни как устанавливать. Можно попытаться проветривать бункер, потом запираться, чтобы не хватать с поверхности слишком много радиоактивной пыли и холода… Когда воздух вновь начнет заканчиваться, проветривать вновь… Но если батареи скафандров сядут, то придётся разводить костер, чтобы не замерзнуть заживо, а это значит, что люк уже не закроешь. Иначе смерть от отравления угарными газами наступит быстрее, чем они успеют выбраться на поверхность. Где их тоже ожидает смерть.

Единственное, что оставалось, это продержаться как можно дольше и надеяться, что помощь все-таки придет. Один раз капитан обещал вернуться и не обманул. И Дилара заявляла, что он их не бросит. Значит, он обязательно вернётся, надо только суметь дожить до этого. Липкий противный холодок страха, придавленный сапогом силы воли, мерзко извивался в глубине сознания и нашёптывал, что мужчины погибли, ни капитан и никто другой сюда уже не вернутся. Иначе они были бы здесь вовремя. Чтобы не позволить панике вырваться на свободу, Ингеборга закрывала глаза и вспоминала отца, с его любимой присказкой про два выхода, «даже если тебя съели». Нельзя сдаваться, ни в коем случае нельзя, даже если очень страшно. Тем более, если очень страшно! Большой страх имеет большую силу, если позволить ему взять верх, то загнать его обратно вглубь сознания может не получиться. А паника в ситуации, когда жизнь висит на волоске, это неминуемая гибель. И сейчас, успокаивая прижавшуюся к ней Кристину, Ингеборга изо всех сил старалась не растерять собранную в кулак волю. Лучше верить в чудо, чем не верить. Он придёт, он обязательно придёт, не может быть, чтобы они встретились на оставшемся от мира радиоактивном пепелище просто так, случайно, без всякого смысла. И борьба за выживание тут ни при чём! То есть она ещё как при чём, но не только она…

– Ты отдашь мне свой скафандр? – Кристина, вытирая слёзы, посмотрела на неё недоверчивым взглядом. – А как же ты?

– Надену отцовский, – Ингеборга помогла подруге надеть наушники. – Ходить в нём не получится, но просто лежать и дышать я вполне смогу.

– Но ты же достала из него батарею… – рука Кристины запуталась в проводе от наушников, и девушка, нервным рывком освобождаясь из случайно затянувшейся петли, едва не затянула провод узлом.

– Вставлю обратно, – Ингеборга ненавязчиво остановила дёрганые движения Кристины и принялась распутывать узел. – Не рви, только сильней затянешь. Давай я сама распутаю. Проводные наушники не так удобны, но зато питания меньше расходуется.

Несколько секунд Кристина вслушивалась в эфир, потом с плохо сдерживаемой нервозностью стянула наушники и отдала их Ингеборге:

– Не могу! Так ещё хуже! Этот бесконечный треск словно разъедает мне мозг! Там никого нет! Никого… Нас никто не вызывает…

– Может, попробуем выйти в эфир? – на границе светового пятна появилась Дилара. – Попытаемся сами их вызвать? Если они не доехали до нас совсем немного, то должны услышать!

– Потратим зря энергию, – Ингеборга тяжело вздохнула, забирая у подруги наушники. – Приём требует меньше, чем передача. А кроме этой батареи у нас больше ничего нет. Я бы хотела сохранить её для скафандра. Через несколько часов нам придётся открывать входной люк, после этого без скафандров будет нельзя. Если бы мужчины были где-то поблизости, мы бы их услышали. Раз этого не произошло, значит, мы не сможем услышать их ответ, даже если они услышат наш передатчик. Надо подготовить скафандры, пока ещё есть время.

– У тебя есть скотч? – Дилара с тоской посмотрела во мрак, туда, откуда слышалось неровное дыхание ребенка. – Без скотча на Давиде скафандр не укрепить. Его собирали из кусков…

– Есть, – Ингеборга отложила наушники и поднялась с кресла. – Я помогу. Буди Давида…

– Там что-то было! – нервно воскликнула Кристина, хватая наушники. – Я что-то слышала!

Она натянула на себя наушники, на мгновение замерла и вдруг истерично закричала:

– Мы здесь! Мы здесь!!! Я вас слышу!!! Олег!!! Сюда!!! У нас заканчивается воздух!!!

– Кристи, не кричи! – Ингеборга сорвала с подруги наушники. – Они тебя не слышат! Передатчик работает только на приём!

Пока Ингеборга торопливо манипулировала сенсорами, выставляя необходимые параметры, вокруг неё собрались все обитатели бункера, включая болезненно кривящегося Давида. Чуть позади него Ингеборга заметила Светлану, кутающуюся в одеяло с нервным блеском в глазах. Но хотя бы не в истерике, это уже хорошо. Ингеборга вышла в эфир и выпалила:

– Олег! Это Ингеборга! Слышу тебя хорошо! Вы где?

– Где-то рядом, – грубое рычание капитана отчётливо звучало на фоне сильных помех. – Что у вас? Энергия закончилась?

– Пять часов назад, – подтвердила девушка. – У нас заканчивается воздух! Почему вы не вышли на связь раньше?

– Потому что раньше мы досюда не доехали. Надевай скафандр и открывай люк!

– Как не доехали… – Ингеборга опешила, понимая, в чём дело. – Вы что, на передозировке?!

– Иначе было никак. Шевелись давай! Времени в обрез! Всем надеть скафандры и принять антирад! Выезжаем, как только вы погрузитесь!

– Разве вы не будете… – Ингеборга хотела уточнить, но рычание Порфирьева стало злобным:

– Побежала к люку, я сказал! Овечкин! Объяснишь им, что к чему, я в бункер! Лейтенант, подай скафандр для третьей бабы! Он где-то в твоем углу…

Дальнейших переговоров Ингеборга не слышала. Она передала наушники подбежавшей Диларе и устремилась к шкафу со скафандрами. Пока Дилара торопливо сообщала мужу о состоянии сына и повторяла окружающим его слова, объясняющие суть происходящего, она надела скафандр и выскочила в тамбур. Торопливо задраив внутренний люк шлюза, девушка поспешила к лестнице и принялась за средний. Здоровенный расплывчатый силуэт капитана вновь оказался сразу за ним, но на этот раз его было видно лучше из-за стандартной упаковки со скафандром в руках.

– Мы думали, что вы не успели добраться до нас, и теперь появитесь только через сутки! – выдохнула она, невольно ощущая жуткую радость при виде злобной капитанской физиономии.

– У нас слишком тяжёлый груз, – хмуро прорычал в ответ здоровяк. – Двигаться пришлось медленнее, чем планировалось. Мы не успели сюда вовремя, и на отдых между циклами антирада энергии тоже не хватит. Либо мы доедем до «Подземстроя» на передозировке, либо переждём сутки и встанем с пустыми батареями километрах в пятидесяти. Выбора особо не было.

– Шесть с половиной часов до интоксикации, – быстро подсчитала Ингеборга. – В «Подземстрое» три биорегенератора и квалифицированные врачи, чем скорее доберёмся до них, тем больше шансов свести последствия интоксикации к минимуму! Это для Кристины? – Она подхватила упаковку со скафандром и развернулась, торопясь вернуться в бункер. – Мы быстро! Хватит десяти минут!

– Стой, – Порфирьев поймал её за локоть и развернул к себе. Он коротким движением выключил ей рацию и шагнул навстречу. Их лицевые щитки соприкоснулись, и капитан негромко произнес: – Подарок с собой?

– Да, я сделала всё, как вы сказали, – подтвердила Ингеборга. – К счастью, мне не пришлось им воспользоваться. А что случилось?

– Пока ничего. Но скоро может. – Порфирьев сделал небольшую паузу: – В «Подземстрое» сильное перенаселение. Нам заявили, что там пять тысяч ртов с лишним, это больше чем вдвое превышает их расчётную вместимость. Семьдесят процентов этого количества – женщины. Так что дрожать от восторга при вашем появлении они не планируют. Судя по нашим наблюдениям, у них там какие-то проблемы с водоснабжением. И я думаю, что с продовольствием тоже. А если даже и нет, то скоро возникнут, учитывая перенаселение. И самое главное: их хозяин заявил, что из медиков у них лишь одна медсестра. Он даже хотел пустить нас в бункер без ретранслятора при условии, что вы действительно окажетесь квалифицированными медиками. Для этого он планировал провести вам тестирование в эфире. Их опытная медсестра должна была задавать вопросы, вы – отвечать. В случае вашего провала все мы остаемся на улице навсегда. Либо так, либо за ретранслятором и водной скважиной, за полтысячи километров. Мы не стали рисковать и выбрали второй вариант. Но имей в виду, если вы и дальше будете объявлять себя медиками, на вас будут возлагать надежды. И разочарование может привести к разным последствиям, которые я предсказывать не берусь. Пока будете собираться, подумайте, что будете рассказывать о себе. Всё, иди! Надо поторапливаться, потому что оставшиеся восемьдесят километров ещё предстоит пройти. А мы сейчас возьмём на борт ещё полтонны перегруза.

– Всего одна медсестра?.. – Ингеборга никак не ожидала услышать такого. – Там же серьёзный медицинский отсек… Его рекламировали даже, когда продавали жилплощадь… Я даже видела этот ролик, три биорегенератора последней модели… Несколько врачей, один даже кандидат наук!

– Как только попадёшь туда, задашь им разоблачающие вопросы! – Капитан бесцеремонно развернул ее к люку и подтолкнул к ступенькам: – Ускоряйся! Я буду встречать людей здесь и провожать к машине, наверху ночь, ветер и сильный снегопад. Ты будешь выходить крайней. Люки задраивай тщательно, это место лучше оставить незаражённым.

– Зачем? – удивилась девушка. – Тут энергии нет вообще! Разве сюда кто-то будет возвращаться?

– Всякое бывает, – прорычал капитан и включил рацию: – Овечкин! Места подготовили?

– Да! – последовал возбуждённый ответ. – Но сидеть придётся друг на друге! Ты можешь взять Давида в кабину? К себе на колени?

– В случае чего мне выскакивать придётся, – с сомнением ответил капитан. – И пули в лобовое полетят в первую очередь, если что-то не так. Лучше взять кого-нибудь другого. Только чтобы места много не занимал, там всего одно пассажирское сиденье. Посмотрим, кто из женщин покомпактнее.

Уточнение про пули в лобовое стекло привело всех в замешательство, и оказаться в кабине никто не захотел. Пока все помогали друг другу надеть скафандры, Ингеборга с Диларой снарядили Давида, и мать с ребёнком покинула бункер первой. Остальные пациентки изложили свое общее мнение, что молодые девушки стройнее всех и меньше весят, поэтому в кабине должна ехать какая-то из них. При этом все смотрели на Кристину со Светланой, так как они были заметно ниже Ингеборги. У Светланы едва не началась истерика, когда Кристина заявила, что полнее её в бёдрах и потому весит больше, а значит, в кабину ей нельзя. Взвинченная психика Светланы мгновенно нарисовала ей картину жуткой смерти, и Ингеборге пришлось вмешаться.

– Я поеду в кабине! – Она подхватила Светлану за плечи и встряхнула, останавливая поток причитаний. – Я пятьдесят семь килограмм вешу, это меньше всех! Надеюсь, что никому колени не отдавлю! Пора выходить, у нас мало времени!

Услышав это, Светлана сумела взять себя в руки, и Ингеборга передала её Кристине. Все вышли в тамбур, Ингеборга задраила бункер, потом открыла шлюз, и пятеро женщин едва уместились за его внешним люком. По ведущей к среднему люку лестнице можно было подняться только по одному, и несколько минут Ингеборга ждала, пока все доберутся до выхода. Последняя из женщин скрылась за дверью среднего люка, и девушка взялась за кремальеру нижнего, убеждаясь, что бункер надёжно заперт. Как всё странно случилось в её жизни… Пока она была ребёнком, то никогда не думала, что у других детей нет собственного бункера, в котором можно так увлекательно играть с мамой и папой. Когда она была подростком, никогда не думала, что этот бункер может стать для неё больше, чем игрушкой. Когда бункер спас её от смерти, она не думала, что будет покидать его вот так, при свете нашлемного фонаря, прорезающего кромешную тьму, торопливо и испуганно, оставляя всё в беспорядке и надеясь на что-то лучшее, но непонятно, какое именно…

– Ты чего зависла? – быстрый шорох спускающихся по лестнице ног не был слышен через гермошлем скафандра, и Ингеборга запоздало развернулась, услышав знакомый рычащий голос.

– Извините… – она грустно вздохнула. – Никогда не думала, что буду уходить отсюда вот так…

– Потом настрадаешься, – перебил ее капитан, и девушка поняла, что он вновь разговаривает с ней напрямую, без радиоэфира. Она торопливо отключила микрофон и спросила:

– Что случилось?

– Ничего, – ответил тот. – Я не видел ни у кого из вас вещей. Вряд ли в «Подземстрое» нас ждет сладкая жизнь, так что если можешь собрать что-то за пять минут, то действуй. Больше времени нет.

– Спасибо! – воскликнула Ингеборга, торопливо хватаясь за только что затянутую кремальеру. – Я быстро! Только самое необходимое! Я успею!

Она распахнула люк, вбежала в тамбур и принялась открывать дверь в бункер. Пока девушка возилась с дверью, капитан зашёл следом, закрыл за собой люк в шлюз и задраил кремальеру.

– Выноси вещи сюда, – велел он оглянувшейся Ингеборге. – Я дальше не пойду, чтобы радиоактивную грязь внутрь не тащить.

Луч его фонаря посветил вокруг, нащупал контейнер с приспособлениями для ручной дегазации и дезактивации скафандров, и капитан уселся на него, словно на стул. Ингеборга справилась с дверью и бросилась собирать вещи. Бегать в потёмках с фонариком по знакомому с детства бункеру было не привыкать, в те годы они с отцом часто играли здесь в прятки, и она невольно вспомнила старые игры. Отец обычно прятался от неё в кладовке, там, где сейчас лежат чемоданы подруг и её сумки. На мгновение ей очень захотелось вновь найти его там, но до такой степени чудес уже не бывает… Ингеборга подхватила чемоданы, добежала до спальни и побросала в них вещи Светланы и Кристины, собрав всё, что удалось найти в свете фонаря. Вроде бы всё собрала, потом сами разберутся, где чьё. Она потащила чемоданы в тамбур, и тамбурная дверь отворилась перед её лицом. Стоящий за порогом капитан осветил чемоданы в ее руках:

– Всё?

– Это девчонок, – торопливо заговорила Ингеборга. – Можно мне ещё две минуты? Свои вещи я соберу быстрее, честно!

– Время ещё есть, – неожиданно согласился тот. – Собирай. – Он забрал у неё чемоданы. – И перископ опусти. Верхний люк попытаемся закрыть поплотнее.

Девушка побежала обратно, и несколько минут собирала дорожную сумку. Вообще вещей у неё было на две, отец учил всегда иметь под рукой всё необходимое, заранее уложенное и приготовленное к спуску в бункер. Это должно храниться в отдельной сумке, чтобы в случае чего можно было сразу взять её и сбросить вниз. Вторая сумка предназначалась для вещей, которые ты тоже хочешь взять с собой в убежище, но их предстоит собрать непосредственно перед спуском. Собственно, так она и поступила в тот день. Но сейчас тащить обе сумки Ингеборга не решилась. Времени в обрез, люди под передозировкой, вездеход перегружен, ребёнку нужно как можно скорее в биорегенератор… в такую минуту нельзя думать только о себе. Была бы возможность, она б полбункера с собой увезла, а так… Ингеборга затолкала в дорожную сумку самое необходимое и устремилась в тамбур. Дверь в него оказалась закрыта, но капитан снова распахнул её при её приближении. Наверное, слышал шаги.

– Давай! – он подхватил сумку и неожиданно протянул ей какой-то брезентовый сверток. – Спрячь за фильтровентиляционной установкой. С другой стороны от фильтра, чтобы нельзя было наткнуться на него случайно. Поняла где?

– Да, – Ингеборга взяла свёрток. Он оказался увесистым, словно в него поместили что-то металлическое. – Это зачем?

– Пусть будет, – туманно изрёк капитан. – Чтобы не везти с собой лишний груз.

Она побежала в технический отсек и торопливо спрятала свёрток, куда было сказано. На ощупь он был очень похож на то, как ощущался её пистолет, спрятанный под медицинским корсетом, только размерами больше. Не может быть, чтобы в «Подземстрое» всё было настолько плохо, что капитан не исключает вероятности вернуться сюда, в лишённый энергии бункер. Наверное, он поступает так просто на всякий случай. Какая-нибудь спецназовская привычка быть готовым ко всему, даже к тому, чего не произойдет. Отец ведь тоже построил этот бункер, готовясь к тому, что никогда не произойдет… Ингеборга бросилась к выходу, ожидая, что опять закрытая дверь в тамбур снова распахнется при её приближении, но дверь оказалась заперта. От неожиданности девушка опешила, но в следующую секунду замок открылся, и дверь распахнулась.

– Это была очень страшная шутка! – Ингеборга перевела дух. – Я чуть не поверила!

– Я машинально замок закрыл, – извиняющимся тоном ответил капитан. – Сам не заметил. Запирай всё тщательно, я перенесу вещи.

Он потянулся за чем-то в темноту, и Ингеборга увидела объёмистый армейский рюкзак. Порфирьев забросил его за спину, подхватил её сумку и принялся забираться вверх по лестнице так, будто двигался налегке, а не с одной свободной рукой и кучей багажа. В темноте она не заметила, что он был с рюкзаком, когда встретил её там, за средним люком шлюза. Неудивительно, рюкзак был меньше, чем мощный силуэт капитана, но раз он дал ей свёрток, значит, был и рюкзак, в руках-то у него в тот момент ничего не имелось. Не проще было принести только свёрток, а не тащить ради него на себе целый рюкзак? Или это было сделано для конспирации… Тревожное ощущение… Такое чувство, будто термоядерные взрывы закончились, но война продолжается. Ей всегда казалось, что выживание должно сплотить людей, а выходит как-то по-разному…

Пока Ингеборга один за другим задраивала люки, капитан вернулся уже без рюкзака за спиной и вытащил наверх чемоданы. Оказавшись на поверхности, она увидела свет прожекторов, пробивающийся через забитый пылью и грязным снегопадом ночной мрак едва на пару десятков метров. Завывающий винтами вездеход на воздушной подушке стоял шагах в пятнадцати от бункера, и от входа к его борту вела пробитая в чёрном снегу борозда глубиной в метр. Большего в пыльном мраке разглядеть не удавалось, и девушка оглянулась, ища лучом нашлемного фонаря силуэт капитана, неразличимый в ночной тьме.

– Я должна ехать с вами в кабине… – неуверенно произнесла она. – Мне идти туда?

– Угу, – расплывчатое пятно появилось в свете фонаря, вручную запирая входной люк крышкой. – Рядом с водителем только одно кресло, так что садись туда. Возьмешь меня к себе на колени.

– Вас?! – сделавшая шаг к вездеходу Ингеборга запнулась от неожиданности. – Я вас не удержу…

– Тогда тебе придётся подождать, чтобы я уселся первый, – философски заявил Порфирьев, и его нечёткий силуэт, выпрямившись, снова исчез из вида. – Иди к машине, я за тобой! Под ноги смотри!

Девушка заспешила к вездеходу, стараясь не споткнуться на засыпанных чёрным снегом обугленных древесных обломках. Добравшись до борта машины, она услышала приказ Порфирьева ждать на месте и остановилась. Капитан с чемоданами в руках сошёл с тропы и растворился в темноте. Ингеборга посветила в его сторону и увидела прицеп, стоящий позади вездехода. Похоже, его сварили наскоро, собрав из подручных средств, толстые сварочные швы и мятые борта совсем не походили на заводскую продукцию. В луче фонаря мелькнуло расплывчатое пятно, и чемоданы один за другим полетели куда-то внутрь прицепа. Через несколько секунд Порфирьев оказался рядом и довел её до двери в кабину. Капитан взобрался внутрь, втиснулся в кресло, едва вместившее облачённую в боевое снаряжение мощную фигуру, и затянул за собой Ингеборгу. Он усадил девушку к себе на колени, захлопнул дверь и коротко кивнул водителю:

– Поехали! – После чего посмотрел на неё и насупился: – Ты соврала подругам насчет пятидесяти семи килограмм. Тут под семьдесят!

– Я же в скафандре… – невольно ужаснулась Ингеборга. – Он десять килограмм весит!

– Ну-ну, – без тени доверия ответил Порфирьев. – Учти, если отсидишь мне ноги, будем меняться.

– Я… – Ингеборга с неподдельным страхом представила, что будет, если ей на колени усядется здоровенный мужичина в снаряжении, общим весом килограмм за сто двадцать. – Я на подлокотник пересяду… я помещусь, если пригнуться…

– Сиди уже, – капитан издал тихий рык, видимо, являющийся негромким смехом. – Володя, тут левее на два градуса! Сейчас будет большой валун, в прошлый раз мы его справа объезжали.

Вездеход натужно взвыл и пополз сквозь непроглядный мрак, забитый пылью и сыплющимся с небес бесконечным потоком чёрного снега. Вскоре налетел буран, видимость упала метров до пяти, и скорость снизилась. Ингеборга посмотрела на хронометр скафандра. Два тридцать ночи. До интоксикации мужчинам остаётся шесть часов. Полноценная процедура купирования последствий передозировки – это час биорегенерации. В «Подземстрое» три биорегенератора, значит, в идеале требуется пять часов. Вряд ли они успеют добраться до убежища за час. Но можно применить ускоренную процедуру, она вдвое короче. Это позволит ликвидировать наиболее угрожающие факторы интоксикации и избежать необратимых последствий. А после провести пациентам полноценный курс лечения. То есть на первое время требуется тринадцать получасовых биорегенераций, при наличии трёх устройств это два с половиной часа. Если они смогут доехать до «Подземстроя» за три часа, то в запасе будет ещё тридцать минут. В общем, времени хватает.

Но всё оказалось совсем иначе. Донельзя перегруженный вездеход еле полз через непрекращающийся буран, надрывая двигатель, и водитель всё чаще кивал Порфирьеву на индикаторную панель приборного интерфейса. Ингеборга пыталась проследить его взгляд, но понять, какой именно из множества пестрящих красными значениями индикаторов он имеет в виду, не могла. Все данные били тревогу, свидетельствуя об опасной перегрузке, и скорость, едва превышающая отметку в двадцать километров в час, говорила сама за себя. За два часа удалось пройти чуть более половины пути, и кто-то в ближнем эфире спросил, можно ли ехать быстрее.

– Если прибавим скорость – сожжём движку, – ответил водитель. Он напряжённо всматривался в лобовое стекло, то и дело переводя взгляд на приборы.

Все понимали, что чем меньше скорость, тем меньше времени остаётся до интоксикации, причём не только мужчинам, но и всем остальным. Давиду вновь стало плохо, и Дилара занервничала, пытаясь скрыть беспомощность за тщетной возней с ребёнком. Помочь затянутому в обрезки скафандра сыну она не могла ничем, и лишними движениями только усиливала ужасную тесноту в пассажирском отсеке, до отказа набитом сидящими друг на друге людьми. Вскоре стало плохо человеку, которого мужчины обнаружили на складах Росрезерва. Он жаловался на пугающе сильную тахикардию, потом ему свело судорогой голень, и он мучительно взвыл, не имея возможности распрямить ногу в жуткой тесноте. Кто-то выключил ему микрофон, но через окошко кабинной перегородки было видно, как несчастный трясётся всем телом. Через какое-то время он потерял самообладание от боли и начал рваться прочь из машины, его сдавили отовсюду, лишая возможности дёргаться, и человек потерял сознание. Кто-то, сидящий то ли рядом с ним, то ли прямо на нём, проверил датчик биомониторинга и сказал, что несчастный ещё жив. Это немного разрядило обстановку, и жалующийся на тяжесть в груди Давид забылся тяжёлым сном. Следом уснул муж Дилары, его постоянный сухой кашель-кряхтенье прекратился, и в ближнем эфире остался лишь густой треск помех. Ингеборга убрала громкость до минимума, треск превратился в убаюкивающее шипение, и она в очередной раз постаралась сменить позу.

– Что на этот раз? – недовольно прорычал Порфирьев напрямую, вне ближнего эфира.

– Я подвинуться хотела, – обиженно ответила девушка. – Чтобы вам ноги не отсидеть.

Вместо ответа капитан сгрёб её в охапку, устроил на себе по одному ему понятному принципу и велел сидеть так. «Так» оказалось полулежа на его груди, окно в кабинной перегородке из этого положения было уже не увидеть, взгляд упирался в плечо водителя, и Ингеборга закрыла глаза.

– Может, срежем? – тревожные интонации в голосе водителя заставили её проснуться.

– Мы там не ездили, – с сомнением ответил Порфирьев. – Хрен его знает, что там! Если завязнем, то энергии уже ни на что не хватит!

– Аккумулятор опустеет через километр! – возразил водитель. – А осталось ещё два! Пешком придется идти! Этот мудак из РВСН не поверит, что мы привезли ему всю эту хрень!

– Срезай, – хмуро согласился капитан. – Только быстро, тут фон высокий. Смотри в оба! Склоны усыпаны валунами, эпицентр где-то недалеко, когда гору раздавило, она в эту сторону расползлась.

Индикатор дозиметра показывал две с половиной тысячи рентген в час, и сон как ветром сдуло. Это здесь, внутри кабины?! Сколько же тогда за бортом!

– Где мы? – тихо прошептала Ингеборга, вглядываясь в дрожащий свет ходовых прожекторов, неровно ползущий по утопающей в пыльном мраке чёрной снежной поверхности. Похоже, вездеход шёл под наклоном, по какому-то склону, перпендикулярно линии понижения, словно собирался срезать объезд напрямик.

– Чёрт! Прицеп сползает вниз! – Водитель судорожно орудовал элементами управления. – Какого хрена?! Наклон же не сильно крутой!

– Груз слишком тяжелый! – Порфирьев резко обернулся к боковому иллюминатору, пытаясь разглядеть что-то снаружи. – Съезжай вниз! Быстрее, пока волокушу не перевернуло! Скорости! Скорости!

Вездеход взвыл и ринулся куда-то вбок и вниз. Внезапно машина сотряслась, подпрыгивая, и резко замедлилась, будто кто-то посадил её на поводок и мешает мчаться вперёд.

– Ещё быстрее! – рявкнул капитан. – Разгоняй ее и снимай нагрузку с двигателей! Дойдём вниз по инерции! Только бы она не врезалась во что-нибудь!

– Там камень! – испуганно выкрикнул водитель. – Впереди!

– Правее! Правее, блин! – рычал Порфирьев. – Полный ход!!!

– Держитесь! – выкрикнул водитель, закладывая вираж. – Сейчас перевернёмся!!!

Вездеход рванулся куда-то в сторону, словно срываясь с поводка, инерция вдавила Ингеборгу в капитана, но в следующую секунду машину вновь рвануло с ужасной силой и закрутило вокруг оси. Перегрузка швырнула сидящих в пассажирском отсеке людей друг на друга, в ближнем эфире раздались крики боли и хрипение сдавленного толпой человека, не имеющего возможности сделать вдох. От страха Ингеборга вжалась в Порфирьева, словно в спасительный амортизатор и съёжилась в комок. Беспорядочно вертящийся вездеход стащило с уклона и ударило обо что-то металлическое. Раздался скрежет, и вращение прекратилось.

– П… – водитель нервно подавился словами, – пронесло! Нас не разбило волокушей?

– Вроде нет, – хрипло ответили ему из пассажирского отсека. – Она об нас остановилась!

– Вылезай! – Порфирьев оторвал от себя Ингеборгу. – Мне надо наружу, трос распутывать!

Капитан распахнул деверь и вытолкнул её из кабины. Не удержавшись на ногах, девушка упала в чёрный снег, но выпрыгнувший следом Порфирьев поставил её на ноги и затолкал обратно.

– Садись и жди команды! – произнёс он, захлопывая дверь в кабину. – Выпрыгнешь, когда скажу! Володя, давай вперед метров на пять! Самый малый ход!

Вездеход медленно прополз на десяток шагов и остановился. Ингеборга приникла к боковому окну, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи. Пока оставшееся от Порфирьева пятно фонаря что-то делало в пыльном мраке, грязный снегопад прекратился, наступил штиль, и видимость немного улучшилась. Капитан, точнее, свет его фонаря, обнаружился где-то на грани видимости, и Ингеборга разглядела волокушу, развёрнутую поперёк движения вездехода. Похоже, они находятся у подножия какого-то пологого склона. Кроваво-красные цифры дозиметра показывали фон почти в две тысячи рентген в час, и девушка непроизвольно вытянула шею, стремясь разглядеть, двигается ли капитанский фонарь.

– Где мы? – она повторила вопрос, оглядываясь на водителя.

– Возле «Подземстроя», – ответил тот. – Метров пятьсот осталось, если напрямик.

– Почему здесь такая высокая радиация? – Ингеборга невольно сравнивала суммарный уровень защиты антирада и скафандра. Выходило, что капитан предельно рискует, особенно учитывая повреждения, неизбежные при передозировке. – Тут был ядерный взрыв? «Подземстрой» повредило?

– Уцелел вроде, – водитель, повинуясь приказу Порфирьева, протянул вперёд ещё метра на три. – Гору, которая была над ним, раздавило, словно сапогом! Мы слишком близко подошли к эпицентру, зато должны успеть дойти до входа, пока двигатель ещё работает!

За окном, в пыльном мраке, пятно света, означавшее Порфирьева, двинулось к машине, и Ингеборга открыла дверь. Она выпрыгнула из кабины, стремясь выиграть для капитана несколько секунд, и по бёдра увязла в чёрном снегу. Расплывчатый силуэт спецназовца проскользнул мимо, Порфирьев забрался в кабину и рывком втащил её следом за собой.

– Сколько осталось энергии? – Он втиснулся в кресло, бросая взгляд на индикаторы. – Одна сотая процента?! Это на сколько?

– Не знаю! – ответил водитель. – Вообще на километр, но кто поймёт, сколько там на самом деле осталось! Тут после запятой только два знака, а эта единица вторую минуту горит!

Капитан обернулся к ней, собираясь что-то сказать, но Ингеборга проворно влезла ему на колени, захлопнула дверь в кабину и прижалась к его груди, чтобы не мешать головой обзору.

– Можно ехать! – произнесла она.

– Освоилась! – констатировал водитель.

– Угу, – подтвердил капитан. – И четырёх часов не прошло. Вперед, средний ход! Может, дотянем.

Минуты две машина ползла сквозь пыльную ночь, потом в свете ходовых прожекторов показались какие-то неясные силуэты, и Ингеборга настороженно вгляделась в темноту.

– Там что-то есть! – она указала на проплывающий мимо трактор, на треть занесённый смесью обожжённого грунта и грязного снега. – Экскаватор какой-то!

– Это техника нашего неизвестного доброжелателя, – угрюмо объяснил Порфирьев. – Которой он откопал «Подземстрой». Володя, давай в каньон, пройдём столько, сколько сможем.

– Откопал?! – нервно переспросила Дилара. – «Подземстрой» был засыпан?

– По горе нанесли ядерный удар, – закряхтел в ответ её муж. – Её раздавило, и вход оказался погребён под пятиметровым слоем грунта. Этот человек со своими людьми взял на складах Росрезерва спасательную технику, добрался сюда и откопал вход. После чего возглавил «Подземстрой»… – Овечкин явно хотел сказать что-то ещё, но передумал и сменил тему: – Олег! Нужно вызвать его на связь! Я должен понимать, где разворачивать ретранслятор. Если поставить его на открытом месте, то ураганы быстро приведут его в негодность. Его разобьёт камнями! Пусть скажет, что он хочет! И мне требуется энергия! Чем запитать ретранслятор? Нужен доступ в беспроводную сеть «Подземстроя», чтобы обеспечить соединение!

Он вновь подавился сухим кашлем, и Ингеборга печально вздохнула. У него повреждены лёгкие. Наверняка у остальных тоже имеются повреждения, и наверняка серьезные. После того что они перенесли, иначе быть не может. А в «Подземстрое» не оказалось врачей! Ей бы получить возможность воспользоваться биорегенераторами… Всего на свете она не умеет, но многим из них помочь сможет…

– Проезд слишком узкий, – водитель обернулся к Порфирьеву. – Я не уверен, что втащу сюда прицеп! Олег, может, ты поведёшь?

– Я с прицепами работал не больше твоего, – прорычал капитан. – Давай попытаюсь, выбора всё равно нет. Овечкин! Вызывай этого хорошего человека сам! Я – за руль!

Ингеборга не стала дожидаться особого приглашения, открыла дверь и выпрыгнула из кабины. Индикатор дозиметра вновь взлетел к отметке в две тысячи рентген в час, и девушка инстинктивно шагнула ближе к машине. У неё очень хороший скафандр плюс антирад, успокоила она сама себя. Если не задерживаться здесь, то ущерб здоровью не будет значительным, последствия можно купировать специализированной терапией, это ей по силам.

– «Подземстрой»! «Подземстрой»! – в эфире раздался голос мужа Дилары. – Я инженер Овечкин! Мы привезли ретранслятор и водную скважину! Как слышите нас! Прием!

Рядом с Ингеборгой в чёрный снег спрыгнул Порфирьев, и она вдохнула, собираясь спросить, где в этом пыльном мраке находится вход в убежище. В эту секунду завывание вездехода резко прекратилось, свет ходовых прожекторов погас, и машина утонула в ночном мраке. В наступившей тишине несколько мгновений тлели габаритные огни, потом погасли и они.

– Что случилось?! – испуганно воскликнула Дилара, и в темноте пассажирского отсека один за другим начали вспыхивать нашлемные фонари, коротко озаряющие ночную темноту в момент касания иллюминаторов.

– Всё, – угрюмо ответил Порфирьев. – Аккумулятор сдох. Больше энергии нет. Дальше пешком.

– «Подземстрой»! – взвился Овечкин. – Ответьте! У нас катастрофическая ситуация! Закончилась энергия! До интоксикации осталось два часа! Мы добирались до вас на передозировке! Нам срочно требуется помощь! «Подземстрой»! Ответьте! Мы привезли ретранслятор и водную скважину! Мы выполнили ваши условия!

– Ещё нет, – властно зашипел в эфире незнакомый голос. – Ретранслятор должен быть запущен и подключен.

– Для этого требуется питание и доступ в сеть «Подземстроя»! – нервно воскликнул Овечкин. – У меня этого нет! Дайте мне это, и я подключу ретранслятор! Это моя специальность!

– Согласно докладу моих инженеров, и то, и другое ты можешь получить, если запустишь ретранслятор прямо у входных ворот, – насмешливо ответил незнакомец. – Точки беспроводного доступа к электропитанию и сети бункера установлены прямо за ними, их мощности вполне хватит, чтобы зацепить ретранслятор через ворота и противовзрывную плиту.

– Но мы не сможем дотащить туда ретранслятор! – в голосе Овечкина звенели панические нотки. – У нас полностью закончилась энергия! Вездеход заглох возле стоянки вашей техники!

– Ты же разговариваешь со мной в эфире, – безразлично возразил собеседник. – Значит, в скафандрах у вас энергия еще есть. Вас двадцать человек, вы легко сможете донести его на руках.

– Запустите хотя бы женщин и ребёнка! – Овечкин едва не захлебнулся словами. – Он тяжело болен, ему срочно нужна помощь!

– У меня тут пять тысяч сто семь человек, – в голосе незнакомца зазвенел металл. – Из них семьдесят процентов – женщины. Из которых половина – репродуктивного возраста. Здоровые, необлучённые и неотравленные. Мы не испытываем недостатка в женщинах, Овечкин. Их девать некуда. Я содрогаюсь от ужаса, как только представлю, сколько детей они нарожают, если не держать ситуацию под контролем. И заметь – эти дети не будут тяжело больны. Ты всё понял?

– Не спорь с ним, – устало прорычал Порфирьев. – Сделаем, как он хочет. Все, кроме женщин, к машине! Попробуем дотащить ретранслятор на руках. Может, успеем.

– Капитан! – насмешка в голосе незнакомца стала явной. – Ты мог бы сэкономить время, если б сделал это сразу. Ты доверил эфир не тому человеку.

– Дай мне поговорить с полковником, – рычание Порфирьева не выражало ничего, кроме рычания.

– Запустите ретранслятор – поговоришь.

– Полковник не дожил до нашего возвращения? – равнодушно изрёк капитан. – Понимаю. Он был совсем плох. Я вызову тебя, как только мы будем готовы. Конец связи!

В эфире раздалась какая-то возня, и Ингеборга напрягла слух. Ей показалось или кто-то ещё находился рядом с безжалостным хозяином «Подземстроя»? Как будто этот кто-то был достаточно далеко от микрофона, но что-то сказал этому человеку, и тот быстро прервал связь… В детстве, когда отец учил её ориентированию в лесу, он контролировал её действия по рации, и, если мама находилась неподалеку и что-то говорила ему в этот момент, в наушниках Ингеборги слышалось нечто похожее. Только сейчас эфир наводнён помехами, и разобрать слова постороннего не вышло.

– Залезай в кабину, – хмуро прозвучал над головой голос Порфирьева, и расплывающийся в ночи могучий силуэт помог ей взобраться на осевший борт лишившегося воздушной подушки вездехода. – Там предусмотрена защита от радиации. Немного, но лучше, чем ничего.

Он захлопнул за ней дверь, и Ингеборга осталась одна. Вокруг было абсолютно темно, она включила нашлемный фонарь, но не увидела ничего, кроме мёртвой приборной панели и сплошной стены пыли за лобовым стеклом. В эфире раздался негромкий плач, характерный для тихой истерики, и девушка обернулась к окошку в кабинной перегородке.

– Пустите меня внутрь… – полубезумным шёпотом умоляла Светлана, сглатывая слезы. – Я больше не могу… Пустите меня… – она внезапно сорвалась на крик: – Пустите!!! Я больше…

Кто-то, судя по массивному силуэту, Дилара, вцепился в Светлану, нащупал панель управления скафандром и отключил ей рацию. Характерный щелчок оборвал вопль на полуслове, и в эфире вновь воцарилось шипение помех. Потом зазвучали мужские голоса, и Ингеборга молча слушала, как мужчины пытаются извлечь из волокуш тяжёлый ретранслятор. Судя по радиопереговорам, устройство весило триста килограмм, чтобы вытащить его, пришлось выломать борт. Энергии для резаков не было, поэтому солдаты стреляли в жестяную поверхность из автоматов, потом выдирали из неё кусок при помощи усилителей конечностей. Этот же кусок постелили на снег, сверху уложили ретранслятор и привязали к тросу. Солдаты в экзокорсетах впряглись в трос и тащили устройство ко входу в «Подземстрой», несколько человек толкали контейнер сзади, остальные шли впереди, пробивая колею в глубоком снегу. Вскоре мужчины исчезли из вида, но их переговоры продолжились. Потом мимо вездехода прошли несколько фигур в военном снаряжении, и Ингеборга по голосам в эфире поняла, что капитан повёл лейтенанта и ещё кого-то к контейнеру с водной скважиной. Долгое время обе мужские группы что-то делали отдельно друг от друга, потом Порфирьев куда-то исчез, затем вновь появился. Когда до интоксикации остался час, все собрались возле вездехода, и капитан вызвал «Подземстрой».

– Ракетчик! – рык Порфирьева звучал устало и глухо. – Мы развернули ретранслятор.

Несколько минут в эфире стоял лишь треск помех, но ни капитан, ни остальные не проронили больше ни звука.

– Мои инженеры видят его в сети, – наконец ответил незнакомец. – Но система запрашивает биометрический пароль. Где он?

– У Овечкина, – равнодушно прорычал Порфирьев. – Это его биометрия.

Секунд двадцать незнакомец не отвечал, видимо, советовался со своими инженерами, потом заговорил вновь:

– И ввести его можно только с нашей стороны, – он усмехнулся. – Капитан, откуда такое недоверие за час до интоксикации с передозировкой?

– Возникло за час до интоксикации с передозировкой, – голос капитана звучал пугающе безразлично.

– Я всего лишь требую честного соблюдения нашего уговора, – тон хозяина «Подземстроя» стал враждебным. – Ни больше, ни меньше. Но если вы больше в нём не заинтересованы – дело ваше.

– До интоксикации остался час, – всё так же безразлично ответил Порфирьев. – Мы развернём базу, но энергии у нас нет, фильтровентиляционную установку не запустить, отопление тоже. Долго мы не проживём. Учитывая, что у тебя нет врачей, даже если ты запустишь нас внутрь, скорее всего, кто-нибудь всё равно умрет. Поэтому – да, ракетчик, мы больше не заинтересованы в договоре. Поэтому я даю тебе пять минут на размышление.

– Да ну? – голос хозяина повеселел. – И что потом?

– Потом ты останешься без скважины, – по-прежнему равнодушно прорычал капитан.

– Ты её спрячешь? – хозяин не скрывал насмешки. – Надёжно?

– Я её взорву, – коротко объяснил спецназовец. – Надёжно.

В эфире вновь возник едва слышный шум, и на связь вышел другой голос.

– «Варяг», это ты? – угрюмо уточнил он.

– Я, – невозмутимо ответил Порфирьев. – Кто ты – мне наплевать.

– Я «Абрек», – новый голос зазвучал ещё угрюмее. – Спецназ РВСН. Я стрелял с тобой в финале на соревнованиях среди спецподразделений в восьмом году. Тебе привет от «Мангуста».

– Я рад, что вы оба выжили, Андрей Исмаилович. – Интонации Порфирьева не изменились.

– Не лезь в бутылку, Варяг, – тон собеседника стал мягче. – Давай договоримся!

– Давай, – безразлично согласился капитан. – Вы забираете всех наших и ретранслятор в придачу. Может, кто-нибудь из них ещё выживет. У нас тут три студентки меда, две бестолковые, но одна вроде соображает, даже что-то там окончила экстерном по биорегенераторам. Так что я напоследок рекомендую их все-таки взять. Лучше, чем ничего. Потому что скважину твой хозяин не получит.

– Не дури, Варяг, у вас же договор…

– А я передумал, – перебил его Порфирьев. – Я больше не хочу в «Подземстрой». Я устал от таких тварей, как он. Слишком много их было в моей жизни. Всё, он наказан. Я остаюсь здесь. И скважину я взорву. Но ты можешь попытаться отбить её у меня. Отыграешься за проигрыш в финале.

В эфире мгновенно зазвучал голос хозяина «Подземстроя»:

– Ты чего, капитан?!! – На этот раз он был предельно дружелюбен, взволнован и искренне опечален: – Опомнись! Не надо ничего взрывать! Мы запустим всех! Я погорячился, признаю! У меня тоже нервы на пределе, не выдержал! Откуда я знал, что вы не блефуете насчёт интоксикации? По нашим расчётам, у вас должно было быть почти шесть часов! Сейчас мы откроем ворота!

– Я дал тебе пять минут, – ответил Порфирьев. – Осталось три.

– Боже мой, ты что, спятил?! – ужаснулся хозяин. – О людях своих подумай! Что толку было их спасать, если мы все тут умрем без воды! Кто-нибудь, образумьте его! Овечкин! Где ты, твою мать, когда нужен?!

– Олег… – осторожно прошептал Антон. – Может, хватит?.. Мы уже достигли взаимопонимания…

– Пусть сначала запустит всех внутрь и поместит в медотсек хотя бы ребёнка. А там я подумаю.

Хозяин «Подземстроя» тихо выругался, ещё раз заявил, что никого не собирается и не собирался бросать на произвол судьбы, это были нервы, не более, и вообще, они сами виноваты, глупо играть в игру «нашла коса на камень» в ситуации, когда у всех жизнь висит на волоске. На этом он передал связь кому-то из своих помощников и вышел из эфира. Помощник был само участие, сообщил, что лифт и встречающая команда уже поднимаются к поверхности, и попросил всех собраться у ворот. Порфирьев велел людям выполнять полученные указания и снова исчез в темноте. Пока солдаты вытаскивали из пассажирского отсека находящегося без сознания Ивана Вахидовича, Ингеборга вылезла из кабины, споткнулась обо что-то под толстым слоем снега и налетела на незаметный в ночи силуэт капитана.

– Под ноги смотри, – Порфирьев удержал её от падения. – Пошли, заберёшь вещи. Подруг возьми!

– Вы же не останетесь здесь, правда? – Ингеборга с тревогой всматривалась в его лицо, но в сливающемся с окружающей темнотой шлеме разглядеть что-либо было невозможно. – У вас меньше часа до интоксикации! И передозировка!

– Здесь кроме меня ещё двенадцать человек, у которых меньше часа до интоксикации и передозировка, – без особых эмоций парировал капитан. – Биорегенераторов на всех не хватит.

– Я попытаюсь помочь всем! – с жаром воскликнула девушка. – Если сделать все правильно! Это сложно, но вполне осуществимо! Я защищала курсовой проект по способам биорегенеративной терапии радиологических поражений как раз на эту тему! Если мне разрешат работать с …

– Если разрешат – тогда и увидим, – перебил её Порфирьев, растворяясь в темноте. – Не отставай! Времени мало. Забирайте свои тряпки и топайте к воротам. – В его голосе зазвучала ирония: – Советую тащить всё самостоятельно, чтобы ничего не пропало, раз там пять тысяч рыл набилось вместо двух. Ракетчику, небось, непросто!

Ингеборга отыскала Кристину со Светланой, испуганно жмущихся возле борта вездехода, и увлекла их за собой. Заметить капитана уже не получалось, но от вездехода до волокуши вела широкая колея, протоптанная мужчинами, и добраться до цели оказалось несложно. Порфирьев обнаружился возле вырезанной в борту волокуши дыры, подал девушкам вещи и приказал пошевеливаться. Кристина со Светланой, неуклюже сжимая чемоданы, поспешили обратно, Ингеборга шла следом, часто оглядываясь, чтобы убедиться, что капитан двигается за ней. Он здесь не останется, невольно убеждала она себя, его просто разозлил этот урод из «Подземстроя», что неудивительно, потому что её он тоже разозлил! Сейчас Олег успокоится, и всё будет хорошо…

Идти по дну прорытого к входу в «Подземстрой» каньона было не так страшно, как по утопающей в океане радиоактивной пыли пустоши, усыпанной скрытыми под черным снегом обугленными обломками. Луч фонаря скользил по неровным стенам, освещая всё сильнее уходящие вверх стены, и это давало ощущение хотя бы какой-то безопасности. По крайней мере, тут не заблудишься, если тебя собьёт с ног ураганом… Каньон оказался довольно длинным, и дорожная сумка с вещами становилась тяжелее с каждым пройденным десятком метров. Вообще эту сумку можно было надеть на спину, как рюкзак, но в неудобном скафандре проделать такое оказалось слишком трудно, и девушка сосредоточенно тащила поклажу, не отрывая взгляда от пятна фонаря, ползущего под ногами.

Вскрик Кристины, раздавшийся в головных телефонах, заставил её остановиться.

– Там рука! – в ужасе воскликнула подруга. – Там человеческая рука торчит из-под снега!

Кристина, схватив в охапку свой чемодан, испуганно пятилась назад, едва не наступая на столь же напуганную Светлану. Луч нашлемного фонаря подруги выхватывал из темноты массивный силуэт какого-то крупного строительного механизма на гусеницах, возле которого обнаружилось скопление сугробов. Из одного из них торчала окоченевшая женская рука в деловом костюме, и можно было разглядеть дорогой маникюр в офисном стиле, выполненный по последней моде в среде бизнесвумен. Светлана тоже увидела мёртвую руку и издала истеричный вопль, но с выключенной рацией её крик пробивался через гермошлем невнятным приглушённым визгом. Она едва не бросилась назад, как вдруг по ушам ударил суровый окрик:

– Стоять! – злобный рык Порфирьева заставил подруг замереть на месте. – Обходи справа! Чего уставилась? Трупов не видела, что ли, медик, твою мать! Тебе ж сказали: в «Подземстрое» перенаселение! Баб девать некуда! Поэтому самых бесполезных девают сюда! Шевели ногами, не то тоже тут останешься!

Обе девушки, спотыкаясь, бросились в узкий проход между строительной техникой и стеной каньона, туда, откуда виднелся свет многочисленных фонарей, и Ингеборга поспешила следом, испуганно оглядываясь. Судя по количеству сугробов, тут лежат не меньше трёх десятков тел!

– Пожалуйста, держите оружие в положении «за спину»! – объявил помощник хозяина «Подземстроя». – Во избежание трагедии! Мы открываем ворота! Соблюдайте спокойствие!

Пробравшись между земляной стеной и мощной гусеницей механизма, Ингеборга оказалась на небольшом пятачке утоптанного ногами пространства, упиравшегося в здоровенный лист стали. Посреди тупика располагался разложенный в рабочее положение ретранслятор, занявший больше половины всего места, вокруг него тесно сгрудились остальные. Мощная стальная стена с низким гулом поползла куда-то в сторону, обнажая створы ворот, над которыми вспыхнул тонкий ряд осветительных панелей. Ворота разошлись, открывая путь внутрь, и Ингеборга увидела шлюзовую камеру, пустую и довольно обширную, но всё же совсем не такую большую, как рисовало воображение.

– Прошу всех зайти внутрь! – голос помощника хозяина «Подземстроя» звучал в эфире гораздо громче. – Шлюзование невозможно при открытых внешних воротах!

Люди устремились внутрь, она на всякий случай взяла Порфирьева за руку и потянула за собой. Капитан молча зашёл за ней, так же молча вытащил руку из её ладони и отошел в угол. Ингеборга торопливо отключила рацию, стремясь догнать его и поговорить, но Порфирьев жестом остановил её на полушаге. Он провёл себе рукой по животу, ощупывая целостность снаряжения, кивнул ей на вход, мол, иди вперёд, и продолжил осматривать себя. Ингеборга порывалась возразить и в следующий миг поняла, что на самом деле имел в виду капитан. Учитывая трупы возле входа в бункер… Девушка подхватила сумку и поспешила ближе к подругам. Ворота пришли в движение, отрезая людей от смертельно опасной внешней среды, и шлюзование началось. Шлюз окатило хлёсткими струями сжатого воздуха, исчезающими в мощных вытяжках вместе с забортной пылью, и внутренняя стена шлюза разошлась в стороны. За ней обнаружился пропускной пункт с виднеющейся позади широкой лифтовой площадкой. Судя по размерам и количеству дверей, лифтов было два: грузовой и пассажирский. Оба открыты, и их освещение являлось единственным источником света на пропускном пункте. Остальные осветительные приборы оказались выключены, и Ингеборга не сразу заметила полтора десятка солдат, затаившихся вдоль теряющихся в полумраке стен. Все солдаты были облачены в экзокорсеты и держали спасённых людей на прицеле.

– Сохраняйте спокойствие! – ещё раз призвал голос помощника. – Это необходимая мера предосторожности! Вход в бункер с оружием запрещён! Первыми проходят медики и родители с детьми! Прошу указанных лиц подойти ко мне!

Из темноты вышел военный в штурмовом комплекте и остановился перед хорошо освещёнными лифтовыми кабинами. Кристина со Светланой, не сговариваясь, бросились к нему, следом поспешила Дилара с сыном на руках, за ней торопился её муж. Ингеборга перехватила дорожную сумку и направилась за ними. Военный убедился, что у Овечкина нет оружия и потребовал от девушек открыть чемоданы. Он окинул взглядом багаж, увидел женское тряпье и велел проходить в пассажирский лифт. Все быстро погрузились, лифт закрылся и двинулся вниз, почти неощутимо набирая скорость.

* * *

– Вы уверены, что без него не обойтись? – Брилёв, не скрывая досады, принимал доклад от начальника инженерной команды, только что спустившейся с поверхности. – Разве нельзя взломать взрыватели? Подавить инициирующий импульс? Заморозить элементы питания?

Трое инженеров и четвёрка спецназовцев тридцать секунд назад закончили очистку снаряжения и стояли напротив него в помещении для снятия скафандров.

– Он не пользовался электроникой, – капитан Миронов покачал головой. – Там применена механическая схема инициации подрыва, изготовленная из подручных средств. И это самое опасное. Непонятно, что он там сделал. Мы не подрывники. В темноте, на морозе, под снегопадом, – он скривился, – туда лучше не лезть. Костей не соберёшь.

– Если затянуть скважину в шлюз? Осторожно. Подать хорошее освещение? – предложил Брилёв.

– Слишком опасно, – вместо Миронова ответил Мангуст. – Это может оказаться ловушкой, заряды сработают при перемещении. Я видел там шесть гранат, подвешенных в разных местах парными связками. В каждой одна осколочная и одна термобарическая. И везде запалы со следами механических воздействий. Он их перебрал вручную и понатянул там всего, чёрт ногу сломит. Варяг по ловушкам спец. И ловушек по-любому больше, наверняка я видел не всё. Если рванет, то скважина превратится в металлолом. Пусть сам разминирует.

– Вы хорошо его знаете? – полковник перевёл взгляд с Мангуста на Абрека. – Кто он такой? Как с ним договориться? Наверняка его можно держать в узде, как-то же Менделеев с ним управлялся! Или это был полностью его человек? Он будет стремиться отомстить?

– Нет, мстить он точно не будет, – Абрек снял шлем и прицепил его на пояс. – На Менделеева ему плевать. Я разговаривал с их лейтенантом, он говорит, что группа Менделеева встретила Варяга случайно. Он пережил обмен ударами в метро, потом станция начала загибаться, он взял с собой группу гражданских и попытался сначала дойди до подземного города в Раменках, а после выбраться за пределы Москвы. Где-то в районе МКАД они натолкнулись на людей Менделеева. Лейтенант задвинул какую-то странную историю про натовских боевых роботов, которые высадились в Раменках и перебили там всех, кто выжил во время гибели города. Роботы разыскивают и уничтожают выживших, и они якобы даже шли за нами от Росрезерва до Нижнего, но потеряли след на берегу Волги. Там люди Менделеева видели роботов крайний раз. Похоже на бред, но они все рассказывают это, а времени выяснять подробности не было.

– Позже выясним, – Брилёв коротко отмахнулся. – Когда выйдут из медотсека, времени будет предостаточно. Сейчас меня интересует скважина. У нас воды осталось на двое суток. Так что с этим Варягом? Как его по фамилии? Парфенов?

– Порфирьев, – поправил Мангуст. – Олег Олегович. Я тогда в ГРУ служил, только-только на второй контракт подписался. Отправили на боевые в Гвинею, на базу сводного отряда спецназ. Порфирьев там командовал отдельной группой, в неё только опытных брали. Он уже тогда был капитаном. Он по убеждениям конкретный нацик, только не отмороженный, а сам себе на уме. Его сколько начальство ни дрючило, он всегда вёл себя тихо, со всем соглашался и делал по-своему. Мужики говорили, что быть ему вечным капитаном, потому что нацику карьеры не видать, а увольнять его начальство не хочет, ибо спец хороший. Его группа всегда входила в тройку самых результативных во всей группировке. Я в Гвинее год провоевал, потом у тамошних сепаратистов откуда-то появились ядерные снаряды к САУ, и такое началось… Я свалил оттуда при первой же возможности. Мы с Абреком по соревнованиям были знакомы, встретились в Москве случайно, а его часть как раз людей набирала. Я подал рапорт о переводе, он посодействовал, меня взяли. С тех пор я в РВСН. Я даже не знал, что Варяга из армии напнули. Походу, всё-таки где-то закосячил.

– Отлично, – скривился Брилёв. – Он ещё и националист. – В голосе полковника зазвучала ирония: – Высокий среброглазый блондин, истинный ариец, характер стойкий, нордический! А почему «Варяг», а не какой-нибудь «Нибелунг» или «Тор»? Поскромничал?

– Варягом его мужики прозвали, – объяснил Мангуст. – Это ещё до меня было. Вроде по началу он взял позывной «Рус», но народ окрестил «Варягом», так и прижилось.

– «Врагу не сдается наш гордый ‟Варяг”»? – полковник поморщился. – Откуда он вообще взялся на мою голову… я думал, блондины и мамонты вымерли… А тут их заявилось сразу четверо! Хотя… учитывая его убеждения, это даже хорошо, есть рычаг воздействия. Думаю, мы договоримся. Он разминирует скважину. Без него трогать ничего не будем, риск слишком велик. Снимайте снаряжение и отправляйтесь в лазарет избавляться от антирада.

– У нас ещё пять часов, – Абрек сверился с хронометром. – Если после разминирования придётся избавляться от Варяга, то избавляться от антирада рано.

– Сразу его убивать нельзя, – Брилёв отрицательно кивнул. – Это может настроить против нас кого-нибудь из его людей. Особенно эту Снегирёву, она явно в нём заинтересована. Нам лишние затаившиеся враги не нужны, и без них нас полбункера ненавидит. Избавляться от всех – слишком невыгодно, специалистов и так не хватает. Особенно медиков. Дадим людям возможность социализироваться в новой обстановке. Посмотрим, кто и как себя поведёт.

– Снегирёва – это кто? – уточнил Абрек. – Одна из студенток, которых он привёз?

– Такая же белобрысая, – со вздохом подтвердил полковник. – Неожиданно оказалось, что она разбирается в биорегенераторах несравнимо лучше нашей медсестры. У нас в медотсеке уже зреет конфликт интересов. Зарема Викторовна смотрит на неё волком.

– Они же вроде третьекурсницы? – Абрек недоверчиво нахмурился.

– Две другие закончили третий курс медицинского университета, – Брилёв коснулся сенсоров наручного коммуникатора, вызывая нужные файлы. – А вот Снегирёва у них местный вундеркинд, занималась по индивидуальной программе, одобренной руководством ВУЗа. Углубленно изучала травматологию, радиологические поражения и биорегенерацию. Досрочно прошла какую-то там сертификацию… – Он быстрыми движениями листал документы. – Она предоставила мне копии, как только зарядила свой коммуникатор. Вряд ли это подделка. Снегирёва Ингеборга Игоревна, двадцать лет, уроженка Нижнего Новгорода, биометрия подтверждена. Она очень активно ставит на ноги своих спутников, несмотря на передозировку. Пока что умер только один, но его сюда принесли на руках уже в коме.

– Сейчас посмотрим, – ухмыльнулся Абрек. – Нам как раз туда нужно!

Инженеры принялись снимать снаряжение, и Брилёв занялся обдумыванием сложившейся ситуации. Всё резко ухудшилось сутки назад, когда из-за непрекращающихся подвижек земной коры перестала существовать последняя водная скважина «Подземстроя». Сами по себе подземные толчки не были сильными, большая часть из них гасилась стенами бункера и фиксировалась только приборами. Ощутимых вибраций случилось всего четыре, но скважине хватило двух. Судя по всему, она, как и предыдущие, просто схлопнулась целиком. Подача воды прекратилась, и над бункером нависла катастрофа. Инженерная команда лихорадочно разрабатывала варианты добычи воды, но все они оказывались нереализуемы в силу отсутствия оборудования. Полковник криво ухмыльнулся. В этом подземном отеле ни хрена нет! Какое-то курортное оборудование вместо серьёзных профессиональных систем, положенных стратегическому объекту глубокого заложения. Всё строилось изначально рассчитанным на то, что по гражданскому объекту не будут бить противобункерными боеприпасами, а все остальное на километровой глубине не страшно. Какие-то допуски на смещения грунта закладывались, но те, кто их рассчитывал, даже представить не могли, что в этом районе возможны землетрясения или подвижка тектонических плит. Короче, водоснабжение умерло, запасов воды осталось на два дня, вновь введены жесточайшие лимиты и отключен реактор.

Возвращение этого Варяга произошло как нельзя кстати, потому что Брилёв уже начал готовить экспедицию на склады Росрезерва, и с этим уже возникли проблемы. Выжить хотели все, но идти полтысячи километров в одну сторону и столько же обратно, по смертельно опасной местности не хотел никто. Радиация, ночь, сплошная пылевая завеса, постоянные ураганы, мороз, приближающийся к отметке в минус тридцать днем и зашкаливающий за неё ночью. Но главная проблема – как добраться? Своего транспорта у «Подземстроя» не осталось, все расплющило вместе с ангарами и паркингом раздавленной ядерным взрывом горой. На неё уронили заряд не меньше двадцати мегатонн, а то и больше, и это не считая воздушных ударов. Всё, что есть в его распоряжении, он привел сюда сам. Но БМП и путепрокладчик дизельные, остатки топлива с них, конечно, слили, но хватит их километров на сто от силы. Остальная спасательная техника на электрическом ходу, их аккумуляторы можно зарядить от реактора или его резервных ёмкостей, но она колесная, не столь мощная и без путепрокладчика будет идти к Росрезерву очень долго. Если не переломается в пути. И если экспедиция не погибнет в дороге. Выбора не было, без скважины тут всем конец, но даже так собрать людей удалось только при одном условии: сначала все дождутся, когда вернутся люди покойного полковника Менделеева, или хотя бы истекут сроки их возвращения.

Все сроки истекли часов за двенадцать до появления Варяга, и Брилёв уже просчитывал варианты силового подавления паники и беспорядков, которые неминуемо вспыхнут в бункере через двое суток. Он должен выжить до возвращения своей экспедиции, а это очень малопонятный промежуток времени. Значит, нужно организовать запас воды и энергии суток на десять. Сделать это для пяти тысяч человек абсолютно невозможно, поэтому нужно сделать это только для самых избранных. Половина его людей уйдёт в экспедицию, остальные нужны здесь, чтобы оборонять вход в бункер и технический подуровень. Значит, придётся распылять силы между первым и третьим этажом. И ещё как-то законсервировать медотсек, без него никак. А это второй этаж. В итоге людей требуется больше, чем у него есть, и придётся привлекать много местных. В желающих недостатка не будет, но их лояльность совершенно не ясна. Как они поведут себя, когда толпы оставшихся без воды, освещения, отопления и вентиляции людей ринутся на штурм запечатанных отсеков, в которых укроются отобранные им счастливчики? Без стрельбы и крови не обойтись. Потом и вовсе предстоит сущий кошмар, если возвращение экспедиции затянется, и несколько тысяч местных обитателей умрут от изложенных выше проблем. Всё это кладбище придётся вычищать. Правда, есть и плюсы: он избавится от бесконечной прорвы бесполезных нахлебников, не имеющих ни нормальной специальности, ни какой-либо иной конкретной ценности.

Тайный процесс отбора полезных людей шёл полным ходом, этап составления списков был завершен на семьдесят пять процентов, и в этот момент дежурный по узлу связи засёк в эфире переговоры людей покойного Менделеева. На радостях Брилёв хотел запустить их в бункер даже без согласия на постоянные экспедиции к Росрезерву, как задумывалось первоначально. Чтобы не показаться уязвимым, он потребовал подключения ретранслятора, и на этом всё бы закончилось. Но этот истеричный даун Овечкин начал ныть о стремительно надвигающейся интоксикации, передозировке и закончившейся энергии. Это сразу же вызвало подозрения. Срочно проведённые расчеты показали, что они должны были принять антирад совсем недавно, в их распоряжении ещё часов шесть, и запаса энергии примерно на столько же. Полковник почувствовал обман. А был ли ретранслятор вообще? Скважина была, это понятно, потому что он приказывал им привезти запчасти, и раз они знают о скважине, значит, добрались до складов и увидели так называемые запчасти своими глазами. Значит, основная проблема решена. Осталось лишь предельно ясно дать понять, чьи приказы здесь выполняются беспрекословно, чтобы не создавать прецедентов. У него меньше пятидесяти человек, на которых можно положиться, против пяти тысяч остальных, и любая демонстрация слабости исключена.

Сейчас-то понятно, что в расчётах не учли, что их вездеход не рассчитан на такую перегрузку, это сожрало гораздо больше энергии, и хорошо, что двигатель вообще выдержал. Они возвращались со значительно меньшей скоростью, чем ехали сюда. И там, на складах, не оказалось больше заряженных аккумуляторов, что заставило их сжечь на ремонтных работах остатки энергии. Когда Брилёв покидал склады, там оставались грузовики с заряженными батареями. Кто же знал, что они сами же забрали оттуда все, что было можно, и потратили. В общем, Брилёв проявил необходимую твёрдость, добиваясь исполнения своего приказа, и тут этот, твою мать, «гордый ‟Варяг”», пошёл на принцип и взбесил его. А что он хотел?! Ты кто такой, чтобы диктовать условия? Кому из нас надо в бункер? Брилёв сразу же вспомнил наглого майора, начальника инженерного отдела КП-дублера, и посчитал необходимым поставить зарвавшегося капитана на место. Да, это было неграмотное решение, эту проблему надо было решать иначе, тихо и без шума. Как с Менделеевым, например. Но непрекращающееся нытье в локте и усилившиеся головные боли вследствие полученной контузии не способствуют безукоризненному психологическому равновесию.

Хорошо, что Абрек узнал этого Варяга по характерному голосу. Брилёв до последнего не сомневался в том, что капитан блефует. Но Абрек с Мангустом, когда услышали о заминированной скважине, пришли в ужас. Оба в один голос заявили, что этот долбаный Варяг взорвёт её абсолютно реально, и даже вместе с собой, если потребуется. Пришлось срочно принимать меры. Брилёв в этой ситуации потерял лицо. Конечно, сейчас никто этого не заметил, все, и он в том числе, молятся на эту водную скважину. Но потом, при случае, найдутся те, кто обязательно вспомнит это. Брилёву, как опытному карьеристу, такие вещи объяснять не нужно. Однако не было бы счастья, да несчастье помогло. Капитан действительно привёз с собой медиков. Точнее, одного толкового медика, остальные годились разве что на должность ассистенток для Заремы. Ожидать серьёзной квалификации от двадцатилетней блондинки с внешностью куклы Барби нулевых годов прошлого века было смешно, но Брилёв лично наблюдал за её действиями с первых минут появления и имел возможность сравнить это с действиями Заремы, которые он видел в первые часы собственного появления в «Подземстрое».

Имеющаяся у Снегирёвой подготовка бросилась в глаза сразу. Как только студентки и семья Овечкиных покинули лифт и оказались в помещении для обработки скафандров, выяснилось, что Снегирёвой знакомо это оборудование. Пока инженеры помогали остальным провести необходимые процедуры, она самостоятельно зашла в свободную кабину и воспользовалась пультом ручного управления. Снегирёва в чёткой последовательности провела себе обеспылевание, дегазацию, дезактивацию и контрольную очистку самой кабины перед выходом наружу. При этом действовала она заметно быстрее его инженеров, что свидетельствовало о большей имеющейся практике. На вопрос, где она получила соответствующую подготовку, Снегирёва ответила, что в рамках углублённого курса по борьбе с радиологическими поражениями изучала эксплуатацию оборудования для противорадиационной обработки скафандров. Сразу после этого она с помощью дистанционного манипулятора переместила весь принесённый багаж в экранированный шкаф для опасных предметов, заявив, что всё это ехало сюда в открытых санях вместе с ретранслятором и она сама очистит сумки, когда появится время. А сейчас ей нужно как можно скорее попасть в медицинский отсек, чтобы подготовить биорегенераторы к приему пациентов с интоксикацией.

Это было любопытно, и Брилёв не стал препятствовать. Зарема пыталась встать на дыбы, увидев в своих владениях сопливую девчонку, но полковник пресёк это одним лишь изменением выражения лица. Сейчас важно выяснить, что оказалось в его распоряжении, а проблемы бабской зависти и конкуренции могут подождать. Медсестра поняла, что рискует, и мгновенно заткнулась, ожидая провала соплячки, но Снегирёва разочаровала её очень быстро. Она активировала биорегенераторы, провела проверку состояния оборудования и сразу приступила к постановке задач искусственному интеллекту. Все свои действия она озвучивала, словно преподаватель перед студентами на практическом занятии, и первое, что оценил Брилёв, это ее знание методики ускоренного противодействия интоксикации. Полковник хорошо помнил, что Зарема подобными знаниями не обладала, ссылаясь на то, что данные операции находятся в компетенции дипломированного врача. И это ускоренное противодействие было первым, с чего начала Снегирёва.

– Процесс ускоренной детоксикации не в состоянии полностью вывести антирад из организма пациента, – блондинка давала объяснения, не отвлекаясь от манипуляций с системами управления биорегенераторами. – Но он позволяет удалить накопившие радиацию клетки и продукты их распада, а также провести частичную регенерацию новых клеток взамен только что утерянных. Таким образом разрушительное воздействие интоксикации полностью купируется. Это позволяет выиграть время в экстремальных ситуациях, сходных с нашей, когда пострадавших гораздо больше, чем имеющихся в наличии биорегенераторов. Впоследствии всем пациентам, прошедшим ускоренную терапию, должен быть проведён полноценный курс лечения.

Она закончила приготовления и коснулась финального сенсора. Тубы биорегенераторов с характерным жужжанием синхронно выдвинули из себя ложа для пациентов, и Снегирёва посмотрела на полковника Брилёва:

– Предлагаю начать с ребёнка и инженера Овечкина. У Овечкина осталось меньше часа, у ребёнка более двух, но у него как минимум вторая стадия лейкемии, и наличие антирада в организме может привести к необратимым последствиям.

– Малыша требуется серьёзно лечить! – немедленно вскинулась Зарема, почувствовав возможность дискредитировать конкурентку. – Какие полчаса?! О чём вы говорите, девушка?!

– О двух десятках людей с истекающим циклом антирада, – совершенно спокойно ответила Снегирёва, – из которых тринадцать человек находятся в состоянии передозировки. Полный курс лечения ребёнка займет более двадцати суток, не меньше трети которых пациент так или иначе будет проводить в биорегенераторе. Учитывая острый дефицит оборудования, я не буду начинать долгосрочное лечение прямо сейчас.

– Что?! – возмутилась Зарема, – Ты собралась рисковать жизнью ребёнка?! И это говорит врач?!

– Итак, товарищ Первый, – Снегирёва полностью проигнорировала Зарему и вперила взгляд в Брилёва. – Кто будет третьим пациентом? У всех остальных, здесь присутствующих, есть ещё два часа. За это время я могу избавить от интоксикации двенадцать человек.

– Дмитрий Адамович! – возмущённо начала Зарема. – Дети – это святое! Я требую немедленно…

Злобный взгляд полковника заставил её осечься.

– Требовать здесь могу только я, – медленно и угрожающе спокойно произнёс Брилёв. – Для всех остальных, желающих требовать, организован специально предназначенный гайд-парк. Он находится за внешними воротами Центра.

Побледневшая от страха медсестра невольно отшагнула и торопливо опустила глаза. Несколько секунд Брилёв размышлял, внимательно разглядывая Снегирёву. Она назвала его по позывному. Этот позывной дал ему Абрек, когда они выбрались из подземной западни на поверхность. Для упрощения координации позывные тогда были назначены всем. Возможно, его гарнитура работала слишком громко, и блондинка услышала, как к нему обращаются в эфире подчинённые. А может, у неё есть практика не только работы с противорадиационным оборудованием, но и с устройствами скрытой радиосвязи. Отсюда и натасканный слух. Не много ли экзотических умений у двадцатилетней блондинки? Откуда она? Из самодельного бункера? Который случайно нашёл офицер ГРУ? Точно случайно? Точно самодельный? Он неоднократно слышал о женщинах-агентах ГРУ. Не каких-то там брутальных феминистках с избытком самомнения вместо мозгов и с автоматом, из кожи вон лезущих, чтобы доказать своё призрачное равенство с мужчинами. Наоборот. О специалистках высокого уровня, женственных и утончённых, при виде которых в голове никогда не возникнет мысль об агентах, шпионах и прочих спецслужбах, потому что в этот момент голова будет занята чисто мужской реакцией на красивую и удивительно комфортную в общении леди. Такие и вытаскивают из потерявших бдительность влюблённых жертв спецслужб информацию, услуги и немалые средства. Если Снегирёва оттуда, то это очень опасно.

С другой стороны, он может принимать муху за слона из-за взвинченных нервов. Снегирёва сероглазая натуральная блондинка, вряд ли такая заинтересует спецслужбы. Слишком непопулярный цвет. Можно покрасить, но зачем? Вокруг хватает рыженьких очаровашек. Грудь у неё однозначно есть, это видно даже через мятый спортивный костюм, но это ещё не всё необходимое. У неё недостаточно широкий таз для модной фигуры. Недостаточно объёмные бёдра. Нет модных выпирающих скул. Слишком высокий рост. Она под метр восемьдесят, это выше многих мужчин, например выше его самого. Находиться рядом с женщиной, которая выше тебя, некомфортно. Обе ее подруги гораздо больше подходят под стандарты сегодняшней красоты, особенно рыженькая. Либо Снегирёву готовили как экзотический вариант для некой конкретной цели, либо всё это полковник надумал. Вон, ее подруги полуживые от страха, а брюнетка и вовсе на транках, этот стеклянный взгляд Брилёв узнал сразу, годы семейной жизни с непрекращающимся выносом мозга дали ему огромный опыт. Полковник не без злорадства подумал, что его старая стерва к этому дню уже должна была умереть в мучениях, если, конечно, вообще пережила обмен ударами, и это подняло ему настроение.

Итак, что мы имеем… Если все три девушки из инкубатора ГРУ, то ради выживания будут вести оперативную игру так, что позавидуешь. Это несомненно. Симптомы регулярного приёма транквилизаторов могут быть искусно симулированы. Этакие слабые беззащитные няши, остро нуждающиеся в спасении и поддержке. Их нежность и беззащитность на фоне сильной коллеги заметна гораздо лучше. А этот Варяг вполне мог быть их силовым прикрытием. Этакий спящий агент, активизирующийся только при наличии экстренной ситуации. Поэтому и самодельный бункер оказался недалеко от «Подземстроя», и Снегирёва прекрасно подготовлена к нештатным ситуациям, и Варяг, двигаясь от Росрезерва, совершенно случайно сделал крюк, сильно сместившись относительно прямого маршрута, и совершенно случайно бункер обнаружил. И, что самое интересное, ныне почивший полковник Менделеев, матёрая штабная крыса с зубами тигровой акулы, ничего не имел против. Офицер Генштаба посреди мёртвой столицы случайно столкнулся с офицером ГРУ, а потом они оба случайно столкнулись с уцелевшим бункером, в котором случайно томились две прелестные беззащитные девушки и их экзотического вида подруга со случайно полученной подготовкой, идеально соответствующей сложившейся ситуации. И ничего лишнего: ни мам, ни пап, ни бабушек с дедушками, ни страдающих от радиации детей. Вот по чете Овечкиных сразу видно, что они обычные бесполезные людишки. Правда, сам Овечкин об этом ещё не знает.

В том, что Снегирёва уже поняла, что местная медсестра ей не конкурент, сомневаться не приходится. А даже если еще не поняла, то поймёт очень скоро. Если Варяг её силовое прикрытие, то убрать его сейчас было бы крайне неграмотно. Она может затаить месть и ударить в самый опасный момент. Например, что-нибудь перенастроить в медицинском оборудовании. Эта тупая корова Зарема даже не поймёт, что убила Брилёва не из-за сбоя в работе автоматики, а в результате тонко продуманного плана. И как в ГРУ успевают так быстро готовить агентов? Они же совсем молодые. Без НЛП и прочих гипнотических промываний мозгов не обошлось, это однозначно. Подытожим: чтобы понять, кто есть кто, разумнее всего взять паузу, сделать вид, что никаких подозрений нет, и пронаблюдать, кто и что будет делать дальше.

– Действуйте по озвученному вами плану, – Брилёв прервал начавшую затягиваться паузу. – Третьего пациента выберете самостоятельно.

– Тогда я прошу доставить сюда человека, которого наши мужчины спасли на складах Росрезерва, – отреагировала Снегирёва. – Он уже без сознания, и я серьёзно опасаюсь, что могу не успеть ему помочь. Его зовут Иван Вахидович, это всё, что я знаю.

Она указала Овечкину на один из биорегенераторов и принялась помогать его жене раздевать ребёнка, попутно бросая на полковника косые взгляды:

– Прошу прислать сюда остальных как можно скорее. Биорегенераторов на всех не хватит, мне придётся оказывать им помощь параллельно, исходя из имеющихся средств. Искренне надеюсь, что ваша медсестра не будет нам препятствовать, потому что мы не знаем, где тут что лежит.

– Не будет, – полковник сделал выражение своего лица непроницаемым. – Наоборот. Зарема Викторовна окажет вам всяческую поддержку. Это в её интересах. – Он обернулся к помощнику и коротко распорядился: – Проследи!

Полковник в сопровождении охраны вышел из помещения биорегенераторов.

– Кристина, Света, помогите Диларе! – донеслось из-за спины. – Зарема Викторовна, нам потребуется уложить семнадцать пациентов! Где у вас стационар?

Покинув медотсек, Брилёв вернулся к блоку противорадиационной очистки. К тому моменту его люди уже разоружили прибывших с поверхности, им заканчивали проведение обработки и выводили в помещение для снятия скафандров. Полковник велел усилить охрану, доставить всех в медотсек и не снимать с них наблюдения до особой команды. Солдаты увели всех, кроме Варяга, который обнаружился в дальнем углу, в таком же, как у спецназовцев Брилёва снаряжении. Перед ним стоял Абрек со своими бойцами, и фотохромные комбинезоны всех пятерых стремились принять оттенок стен, из-за чего разобрать, кто есть кто, полковник сумел только ориентируясь по росту.

– Кончай ядом дышать! – недовольным тоном говорил ему Мангуст. – Ну, погорячились, с кем не бывает! Тебя ж пустили в Центр, не заковали и не закрыли! Что ты уперся?!

– А чего меня закрывать? – Варяг оказался здоровенным бугаем ростом под два метра или около того. И совершенно белобрысым, со светло-соломенной щетиной, почти такого же оттенка, как коса Снегирёвой. Занятно, ещё одно совпадение?

– У меня через час интоксикация с передозировкой, – продолжил белобрысый бугай. – Далеко не убегу. Просто не верю я вам. И полковнику вашему тоже. Уберёте меня, как Менделеева этого. Да и хрен с вами, устал я от всего этого. Вот и разминируйте сами, вы же спецназ!

– Менделеев сам умер! – возразил Абрек. – Я тебе говорю! Не пережил интоксикации! Я тебе его скафандр покажу! Чистый и неповреждённый! Мы даже документы его сохранили! Сам посмотришь! Не тупи, Варяг! Сними ловушки! Мы не сапёры, млин!

– Как выпендриваться, так вы – спецназ РВСН! – пренебрежительно усмехнулся блондин. – А как ловушки снимать – так сразу «мы не сапёры»! Так и говорили бы сразу, что вы – подразделение охраны и разведки. А то – спецназ, спецназ! Понаплодили, блин, спецназов.

– Обидеть хочешь? – огрызнулся Мангуст. – Я с тобой в одном отряде служил! Забыл?

– Что вас обижать-то? – прорычал Варяг. – Вас природа обидела. А тебя, Мангуст, я помню. Ты из спецназа свинтил, как только в Гвинее стало по-настоящему жарко.

– Потому что я не дурак, – с готовностью подтвердил Мангуст. – И понимаю, что ядерный взрыв – это реально слишком жарко! Это такой переборчик! Лучше быть живым охранником и разведчиком, чем мёртвым крутым спецназовцем! Надеюсь, теперь и ты это понимаешь!

– Что ты перед ним оправдываешься? – разозлился Абрек. – Слышь, Варяг, тут все в одной лодке! Воды нет, без этой скважины все сдохнут, и ты, и мы, и твои люди! Зачем ты их спасал тогда?

– Если б воды не было, вы бы нас в Росрезерв без подготовки не отправили, – отмахнулся блондин. – У нас ни прицепа, ни оборудования, вездеход маломощный, энергии мало, половина людей вообще гражданские, в дерьмовых скафандрах МЧС старого образца! Что ты мне впариваешь, Абрек?! Кто ж так отправляет за вещью, от которой жизнь зависит?

– Это была моя ошибка! – Брилёв с охраной подошёл к спецназовцам. – В тот момент наша водная скважина ещё функционировала, и я не оценил степень опасности. Никто не ожидал, что этот район станет сейсмически активным. Водную шахту раздавило смещением грунта, теперь воды нет и ситуация критическая. Я был не прав, и я это признал! Сними ловушки, капитан, не губи всех!

– Если интоксикацию переживу – сниму, – устало прорычал Варяг. – Сейчас я туда не пойду. Голова болит всё сильнее, руки потряхивает, в глазах иногда темнеет. Самому бы не взорваться.

– Их вообще снять можно? – с подозрением напрягся Мангуст.

– Можно, – подтвердил капитан. – Если постараться. Только смотри, чтобы ветра не было, когда внутрь полезешь.

– Заберите у него снаряжение и наденьте наручники, – приказал Брилёв. – Для начала руки сковать спереди, а дальше я посмотрю на твое поведение, капитан. В твоих интересах, чтобы оно не заставило меня пожалеть о мягкости меры пресечения. Заприте его до интоксикации, в медотсеке всё равно очередь.

Варяга увели, полковник вызвал Миронова и поставил инженерам и спецназу задачу: осмотреть водную скважину и принять меры к разминированию. Раз её можно разминировать в принципе, значит, инженеры справятся. У них самое передовое оборудование новейшего поколения, в том числе рассчитанное на противодействие попыткам противника взломать сеть командного пункта. В команде Миронова только лучшие специалисты с высочайшим уровнем подготовки, другим доверять системы, от которых зависит управление ядерным потенциалом целой страны, никто бы не стал. Так что неразрешимых проблем возникнуть не должно. Инженер взял с собой людей, необходимые приборы и в сопровождении спецназовцев отправился на поверхность заниматься скважиной и ретранслятором.

Они провозились там больше двух часов, и вот сейчас оказывается, что разминировать установленные Порфирьевым ловушки никто из людей Брилёва не в состоянии. Более того, его инженеры взломали электронику ретранслятора, и теперь его можно запустить без Овечкина. Достаточно лишь использовать цифровой вариант его отпечатков пальцев и сетчатки глаза, который инженеры без проблем получили, пока тот лежал в биорегенераторе, просто подключившись к искусственному интеллекту медицинского оборудования. А вот снять смастеренные вручную ловушки, в которых нет ни грамма электроники, инженеры не могут. И его спецназовцы тоже. Невооружённым глазом видно, что они испугались того, что увидели, и не хотят рисковать своими жизнями. Брилёв тоже не заинтересован рисковать надёжными людьми, а особенно скважиной. Придётся менять планы и заручаться поддержкой Варяга раньше, чем хотелось бы. Это не так эффективно, как было бы после изучения нюансов взаимоотношений между всей командой покойного Менделеева вообще и внутри группы блондинов в частности. Но и так понятно, что эти трое – рычаг для воздействия на капитана, учитывая его недалёкие убеждения.

– Мы закончили. – Миронов сложил скафандр в транспортировочный рюкзак и подхватил его за лямки. Приказом Брилёва оставлять оружие и снаряжение вне административного блока было строжайше запрещено, но следить за выполнением этого точно не требовалось. Никто из его людей не рискнёт оказаться от своего снаряжения дальше, чем полуминутной досягаемости.

– Пока занимайтесь по своему плану, – велел полковник. – Через два часа жду вас в медотсеке.

Инженеры ушли, и Брилёв перевёл взгляд на спецназовцев. Те не снимали свои доспехи никогда, и в этом он был всецело с ними согласен. Эти четверо – его самый ценный аргумент. Их боится весь бункер, и стоит расплывчатым силуэтам появиться хоть где, пространство вокруг мгновенно пустеет.

– Чисто! – удовлетворённо оценил Абрек, впритирку шагая вокруг своих людей. – Дозиметр показывает стандартный фон Центра.

– Ну хоть на очистительном оборудовании Шрецкий не сэкономил, – фыркнул Перс. – Еще бы пару скважин на склад завёз, так всё вообще было бы о'кей.

– Идём в медотсек, – полковник кивнул спецназовцам. – Поговорим с этим стойким-нордическим. Заодно оценим результаты бурной деятельности Снегирёвой и её подруг. Если Зарема не перегрызла глотки всем троим.

Кто-то хохотнул, кажется, Терек, и Брилёв следом за охраной вышел в коридор. Хронометр показывал десять пятьдесят утра, и на втором уровне было многолюдно. Перенаселённый бункер проснулся, и люди высыпали в коридоры, выяснять новости. В условиях жёсткой экономии энергии все системы Центра, не относящиеся к жизнеобеспечению, были отключены. В том числе сеть общего пользования, о чём полковник позаботился в первую очередь. Не хватало ещё, чтобы недовольные координировали свои действия в сети либо прочие бараны распространяли среди толпы слухи, страхи и домыслы. Информация о появлении людей с поверхности уже облетела Центр, но судя по ничего не понимающей толпе, никто из них ещё толком не знал, хорошо это или плохо. Люди требовали разъяснений от представителей службы безопасности, те лишь беспомощно разводили руками, так как знали не больше остальных. Сильный перекос в гендерном составе населения в сторону женщин вынудил Брилёва доукомплектовать поредевшую службу безопасности за счёт добровольцев-женщин, но доверять новичкам, являвшимся обитателями бункера, было бы преждевременным и небезопасным решением. Поэтому до выяснения истинной степени лояльности местных охранников полковник держал службу безопасности в неведении. Пока это решение себя оправдывало, утечек информации почти не наблюдалось.

Единственным каналом утечки, сливающим информацию толпе, оставалась медсестра Зарема. Непосредственно в курс дела относительно конфиденциальных данных её никто не ставил, но хитрая толстуха не упускала возможности навострить ухо. Борьба за жизнь тяжело далась Брилёву и его команде, состояние здоровья выживших в ядерном кошмаре людей требовало продолжительного лечения, которое затягивалось из-за низкой компетенции медсестры. В силу этого люди полковника, включая его самого, до сих пор регулярно посещали медотсек ради получения различных процедур. Сначала Брилёв считал, что Зарема слышит некоторую информацию из разговоров пациентов между собой либо кто-то из его людей сознательно рассказывает ей лишнее. По приказу полковника инженеры тайно подключились к искусственному интеллекту всего медицинского оборудования, в котором имелись датчики звука или изображения, и начали наблюдение за медотсеком.

Причина утечки выяснилась сразу. Никто из его людей целенаправленно медсестре информацию не сливал. Во время проведения процедур люди часто засыпали, и толстуха, не мудрствуя лукаво, расспрашивала полусонных пациентов. Кто-то отвечал, кто-то нет. Из тех, кому требовалась биорегенерация, некоторые забывали отключить радиосвязь перед тем, как лечь в биорегенератор. Зарема старательно этому способствовала, под предлогом медицинской необходимости торопя людей. Если человек забывал выключить связь, толстуха просто надевала на ухо его гарнитуру и слушала внутренний эфир команды Брилёва, пока пациент спал в биорегенераторе. Получив доклад инженеров, полковник провёл работу с личным составом и объявил Зареме выговор. Но толстуха была единственным на весь бункер медработником, и давить на неё было неразумно. Фактически она была неприкасаемой, и прекрасно об этом знала. И хотя пока Зарема не переходила рамки, три дня назад она более чем понятно дала ему понять, что с ней придется считаться. В тот день Брилёв велел ей набрать в обучение людей, чтобы иметь хоть какую-то замену медсестре в случае ее болезни, но она отказалась. Толстуха прямо заявила, что не будет рисковать и пускать к сложнейшему медицинскому оборудованию людей, не имеющих ни малейших познаний в данной сфере. Если кто-нибудь сломает что-то даже случайно, бункер останется без оборудования, и извиняться или сожалеть будет поздно. Поэтому она займётся обучением когда-нибудь позже, когда у неё появится больше времени на поиск и отбор подходящих кандидатур.

Так что появление студенток было выгодно вдвойне. Если Снегирёва займет место Заремы, то последней придется заплатить за свою заносчивость. И весь бункер об этом узнает. Когда у тебя пятьдесят человек против пяти тысяч, ты не можешь позволить себе демонстрировать слабость. Даже если захочешь! А Брилёв такого желания не испытывал. Кроме того, Снегирёва явно компетентнее толстухи, и если менять одного неприкасаемого на другого, то лучше, чтобы это был действительно ценный специалист. И у Снегирёвой есть подруги, тоже медики. Даже если сейчас они полный ноль, натаскать их Снегирёва не откажется. Это займёт время, но так или иначе произойдёт. Как только они осознают всю ценность своей профессии, сами бросятся обучаться. Если, конечно, они не шпионки из инкубатора ГРУ. В этом случае, по идее, они уже должны всё уметь. Недаром же им выбрали легенду студенток меда, а не какого-нибудь журфака, последнее сейчас несравненно более престижно. Брилёв усмехнулся. Было! Было престижно.

Теперь весь этот мусор бесполезен. Судя по свежим данным, в бункере свыше тысячи человек во время недавней переписи в графе «специальность» поставили отметку напротив пункта «журналист, профессиональный блогер, специалист по социальным сетям». Больше отметок было только в пунктах «интернет-предприниматель» и «сфера услуг». Девяносто пять процентов обитателей Центра фактически бесполезные проедатели продуктов. Именно этот факт серьёзно облегчает ему процесс удержания пятитысячного стада в узде. Каждый из них понимает, что стоит только пискнуть, как его вышвырнут на поверхность без всяких скафандров и антирадов. Потому что его ценность чуть меньше, чем ноль. Более того, остальная толпа будет – если будет! – сожалеть о нём очень и очень тихо. Потому что в бункере острая нехватка воды, еды, энергии и жилплощади. А в таких условиях, как известно, чем меньше народа – тем дольше проживёшь. Все будут только рады уменьшению поголовья, одновременно дрожа о том, чтобы не стать следующим. Идеальная обстановка для поддержания порядка, если бы только не тот факт, что проблемы со всем вышеперечисленным касаются всех, в том числе самого Брилёва и его команды. Но сейчас у него появилась возможность исправить это.

Лифтовая кабина замерла на втором этаже, двери разошлись в стороны, и охрана вышла в коридор, держа руки на оружии. В центральном коридоре было многолюдно, женские голоса сливались в негромкий гвалт, и на первый взгляд казалось, что мужчин вокруг нет вообще. Стоило Брилёву покинуть лифт, как монотонный гвалт начал быстро стихать, и спустя пару секунд сменился полнейшей тишиной. Заметив нечёткие силуэты спецназовцев, окружающих полковника внутри кольца охраны, люди спешили отойти подальше или оказаться ближе к стене, если отойти было некуда. Абрека и его бойцов в бункере боялись даже больше, чем самого Брилёва. После того как по его приказу Мангуст застрелил возмущённую тётку, явившуюся качать права прямо посреди центрального коридора, на глазах у значительного скопления людей. Кстати, это произошло недалеко от входа в медотсек. Тётка самоуверенно растолкала охрану и пёрла на Брилёва, словно бульдозер. Она не наступила полковнику на ногу только потому, что Мангуст остановил её, упёршись рукой в плечо.

– Руки прочь, подонок! – рявкнула на него тётка, гневно отшвыривая руку спецназовца. – Уважай мое личное пространство! Не то я заставлю тебя сделать это!

Мангуст ничего не ответил и не предпринял действий, но с места не сдвинулся. Тётка презрительно обронила в его сторону что-то уязвляющее и набросилась на Брилёва с обилием требований. Она заявила, что является юрисконсультом какого-то там градоначальника не то Нижнего Новгорода, не то более мелкого населённого пункта поблизости, и потребовала немедленного отчета о положении бункера, количественного состояния запасов, прекращения привилегированного обеспечения команды Брилёва, сложения им незаконно захваченных полномочий, проведения выборов, расследования и наказания виновных в кровавом столкновении, а также назначения более квалифицированной администрации и чего-то ещё. Самоуверенная стервозная наглость с нотками истерии наверняка позволяли ей прошибать стены, и на какой-то миг Брилёву даже показалось, что он смотрит на свою жену. Но тётка не учла самого главного: долгие годы истерик и головной боли, неразрывно связанные с современной семейной жизнью, переполнили чашу терпения полковника. Брилёв равнодушно выслушал всё до конца, после чего коротко и ясно изложил, что мир погиб в ядерном огне, на данный момент нет никаких свидетельств о том, что выжил ещё кто-нибудь, припасы на исходе, бункер на грани гибели и переполнен бесполезным с точки зрения выживания населением. Поэтому он, как лидер действительно ценной команды специалистов, взял на себя управление бункером и в данный момент пытается спасти всех, в том числе и её. Все действующие ранее законы отныне считаются утратившими силу, как только будут решены вопросы выживания, Брилёв предоставит Центру новые. До тех пор правила всего два. Первое: его слово – закон. Второе: всё, что не разрешено конкретно, – запрещено.

Тётка едва не лопнула от возмущения и попыталась устроить выборы прямо на месте, громким визгливым голосом призывая толпу занять её сторону. Многие, а может, немногие, полковнику было плевать, начали выражать ей свою поддержку, и от полуистеричных бабских воплей, несущихся отовсюду, у Брилёва заныли контузии не только головы, но и многострадального локтя.

– Заткните её! – бросил он в ближний эфир, кривясь от отвращения.

Но результат его приказа оказался для полковника неожиданным. Взбешённый Мангуст в мгновение ока снёс тётку ударом приклада и вторым ударом проломил ей височную область. Комбинация ударов была проведена настолько быстро, что никто, включая Брилёва, даже понять ничего не успел. Ещё одна тётка, стоявшая ближе всех, издала истеричный визг, словно резаная свинья, и Мангуст мгновенно прострелил ей голову. Разваленный пулей череп брызнул кровью и ошметками мозговой ткани, заляпывая окружающих, и толпа в ужасе бросилась бежать. Абрек, вооружённый бесшумным оружием, забрал у одного из солдат автомат и дал в потолок длинную очередь, усиливая панику. Стадо рассосалось в считаные секунды, для полковника до сих пор было загадкой, по каким щелям они забились так быстро, но от многоголосого визга ещё полминуты зазвенело в ушах, хотя вокруг давно стояла мёртвая тишина.

Больше никаких проблем с недовольными не возникало, но выводы Брилёв сделал. Впредь с чиновниками необходимо быть осторожнее. Эта старая жирная дура была либо глупа, либо слишком самоуверенна, либо и то, и другое. Другие могут оказаться гораздо умнее и расчётливей. Такие как своевременно почивший Менделеев есть не только в армии. Кто-нибудь подобный мог оказаться здесь, в бункере, и совсем не торопился демонстрировать свои намерения. От всех чинуш предстоит тихо избавиться, оставлять ненужные риски он не будет. Но это позже, сейчас надо решать насущные проблемы, напрямую связанные с выживанием, и покладистость толпы являлась непременным условием этого.

За минувшие дни инцидент, как положено, оброс слухами, и завербованные осведомители докладывали забавные вещи. Численность убитых возле медотсека с каждым днём росла, и уже приближалась к отметке в сто человек. При этом спецназовцы Брилёва расстреливали людей направо и налево, не щадя детей и беременных женщин. Вообще в тот день погибло всего двенадцать человек, все были затоптаны толпой, ломящейся в панике по упавшим единомышленникам. Среди затоптанных оказался один ребёнок, а беременных не имелось вообще. Их, кстати, изначально не было в бункере, но бабские сплетни не могли обойти стороной тему беременности, чего ещё ожидать от женских мозгов? В общем, Абрек и его бойцы отныне вселяют ужас в толпу, и это очень удобно. Во-первых, под рукой есть страшилка для стада. Во-вторых, на фоне кровожадного образа спецназовцев образ самого Брилёва выглядит менее жестоким, и если со временем это укрепится, то впоследствии, как вариант, можно сыграть в доброго царя.

– Чисто! – в ближнем эфире прозвучал доклад Арарата.

«Араратом» был старший лейтенант, командир взвода охраны КП-дублера. На его вопрос, почему именно «Арарат», Абрек, ухмыляясь, ответил, мол, потому что армянский и трёхзвездочный. Старлей действительно был этническим армянином и возражать не стал. После захвата бункера его солдаты стали ВБР, Взводом Быстрого Реагирования, аналогом местной ФСО, которую он и возглавил. Разделение силовых структур на разные ветви – это залог успеха, тут Брилёв был полностью согласен с действующим Президентом. Точнее, с ещё недавно действующим. Судя по тому, что он слышал в КП-дублёре, из Москвы Президент вылетел, а до Урала так и не добрался, так что вывод относительно его судьбы был очевиден. Теперь, когда у него появился ретранслятор, можно попытаться выяснить, кто вообще уцелел, кроме Центра. Заодно будет ясно, до какой степени можно дойти в нелёгком деле устроения своей власти.

Возле входа в медотсек снова было многолюдно. Кто-то пришёл на приём, но большей частью тут скопились любопытные. Догадаться, что первым делом прибывших с поверхности людей поместят на лечение, было несложно, и самые деятельные явились за информацией прямо сюда. Бойцы Арарата в медотсек никого не впустили, но разгонять толпу приказа не было, и люди остались сплетничать неподалеку. В отличие от центрального коридора, здесь мужчин хватало, и солдаты Арарата не выпускали из рук оружия. При виде приближающегося Брилёва со свитой толпа вжалась в стены, и многие поспешили удалиться.

– Объяви, что сегодня медотсек закрыт на спецобслуживание, – велел полковник выскочившему навстречу помощнику и, не останавливаясь, прошёл внутрь.

Дежурившие в приёмном покое бойцы в штурмовых комплектах выполнили воинское приветствие, Брилёв ответил кивком и сбавил шаг, осматриваясь. Трое из людей покойного Менделеева лежали здесь, уложенные на собранные из больничного постельного белья подстилки. Все были без сознания и страдали от сильной лихорадки, кто-то конвульсивно подёргивался, в воздухе знакомо воняло кислым запахом рвоты, но жестоких судорог ни у кого не наблюдалось. Больные были частично раздеты, на руках у каждого виднелись блоки капельниц и какие-то малознакомые полковнику реанимационные приборы.

– Почему они здесь? – Брилёв обернулся к догоняющему его помощнику.

– Доктор Снегирёва сказала разместить тут тех, кто находится в очереди на биорегенерацию, – доложил тот. – Здесь она оказывает им первую помощь. Когда освобождается биорегенератор, человека оттуда переводят в стационар, а отсюда забирают следующего.

– Доктор Снегирёва? – полковник скрыл ухмылку. – Почему нет… Лишь бы лечила.

Один из солдат распахнул перед ним дверь, и Брилёв направился в помещение биорегенераторов. Там обнаружилась неожиданная картина. Помещение несло следы бурной деятельности, всюду виднелись вскрытые короба от медицинской техники, распечатанные контейнеры с препаратами, различные приборы были разложены на столах и приготовлены к действию. Самих студенток нигде не было, зато в углу обнаружилась Зарема, прикованная наручниками к креслу, на котором сидела.

– Что здесь происходит? – поинтересовался Брилёв. – Где Снегирёва?

– Дмитрий Адамович! – вскинулась медсестра. – Это возмутительно! Она изменила пароль доступа к искусственному интеллекту биорегенераторов! Это привилегия главврача! Я пыталась предотвратить это самоуправство, а ваш дуболом пристегнул меня наручниками! Что за обращение с медицинским специалистом?!

– Ты ее пристегнул? – Брилёв перевел взгляд на помощника.

– Так точно! – помощник указал на биорегенераторы: – У Снегирёвой и её ассистенток истекал цикл антирада, они сейчас там! Доктор сказала, что запрограммировала БР на ускоренную процедуру, через полчаса она закончится, и они продолжат работать с больными. До того момента никаких настроек менять не нужно, всё выставлено, как положено.

– Вам-то откуда знать, молодой человек?! – возмутилась Зарема. – Увидел голых девок и растёкся, словно мёд по лавашу!

– Я тут два с половиной часа, как было приказано! – в голосе помощника ясно зазвучала злость. – Видел, как двенадцать человек избавились от интоксикации прежде, чем она началась! Видел, как Снегирёва обработала тех, кто не успел в БР! Их там корчит, но совсем не так, как ломало меня после передозировки! Я чуть не подох тогда, и не я один! Что-то у тебя не получилось облегчить наши страдания так, как это сделала она!

– Это субъективное ощущение! – воскликнула Зарема. – Каждому больному в момент приступа кажется, что он при смерти и ему хуже всех! Чуть что все пеняют на врача!

– Да она ни хрена не шарит в биорегенераторах! – психанул помощник. – Хрена она тут несёт?! Товарищ полковник, спросите у бойцов, которые на охране стоят! Нам тут всем есть с чем сравнить! Как только Снегирёва со своими уснули в БР-ах, эта, – он раздражённо кивнул на медсестру, – ломанулась к компьютерам что-то там мутить! У неё ни хрена не получилось, потому что она не врубается, что именно там сделала Снегирёва! Так она попыталась перезагрузить систему! Нельзя перезагружать ИИ в момент работы биорегенераторов, это элементарные вещи! Короче, я её пристегнул, чтобы чего не случилось. Доктор через пять минут выйдет из БР, пусть сами разбираются!

– Я разберусь! – Брилёв железным тоном властно выделил слово «Я». – Арарат! – Он обернулся к внимательно прислушивающейся к разговору свите: – Медсестру в карцер! Наручники не снимать! Передайте начальнику службы безопасности мой приказ: будет подавать голос – применять электрошокер!

– Есть! – Арарат козырнул и отдал приказ паре своих бойцов.

Те схватили голосящую Зарему, вымаливающую прощение и клянущуюся во всем подряд, и выволокли прочь. Полковник скрыл торжествующую улыбку. С толстухой можно было обойтись мягче и при этом добиться того же эффекта. Но грех не воспользоваться ситуацией. Пусть заплатит за то, что посмела диктовать условия. При необходимости можно обвинить ее в попытке убийства трех человек. Но это в крайнем случае. Медиков всё равно не хватает. Поэтому он её выдрессирует и будет держать на коротком поводке в назидание остальным. В том числе студенткам.

Панели управления биорегенераторами одновременно вспыхнули индикацией окончания процедуры, и массивные тубы синхронно выдвинули ложа с пациентками.

– Зачётные сиськи! – глубокомысленно изрёк Абрек, разглядывая поднимающуюся с ложа Снегирёву. – И влажные трусики! – Он довольно хихикнул: – Это мы удачно зашли!

Её биорегенератор оказался ближе всех, и десяток мужиков с интересом изучал анатомические особенности девушки, на которой из одежды были только одноразовые больничные шорты, предназначенные для нахождения пациентов внутри биорегенератора. По окончании процедуры биологический раствор, заполняющий биорегенератор, откачивался, и пациент подвергался сушке. Но полностью высушивать одноразовое белье не имело смысла, и потому после выхода из тубы шорты несли в себе какую-то часть влаги и местами прилипали к телу.

– Жопа маловата, – пожаловался Перс. – Вкаченная какая-то. Не люблю биться о камни. Вот у брюнеточки мой размерчик! Аппетитная штучка! – Он издал скабрёзный смешок: – Товарищ полковник, что-то мне нездоровится! Мне срочно нужен доктор!

Студентки похватали с вешалок медицинские халаты, и Брилёв уловил разницу в их поведении. Снегирёва и брюнетка натянули на себя тряпки как можно скорее, их рыженькая подруга проделала то же самое чуть медленнее, без нервной суеты. Это позволило разглядеть её молодое тело несколько более подробно, и по тихим комментариям в ближнем эфире полковник понял, что не он один остался доволен увиденным. Очаровательная красотка с курчавыми рыжими локонами, обрамляющими аристократически выпирающие скулы, с благородным каштановым, как у него самого, цветом глаз и сексапильным сочетанием тонкой талии и будоражаще широкой тазовой области, переходящей в волнительно крупные бедра. Небольшая упругая грудь подчёркивала идеальность фигуры, соответствующей самым высоким стандартам современной мировой культуры. Хотя грудь, скорее всего, сделанная, уж слишком модная у нее форма. Его дочь пару лет назад сделала себе такую, и после долгих уговоров полковнику пришлось согласиться на эти расходы. С грудью у дочери с юных лет наблюдался какой-то анатомический дефект, не страдать же молодой и полной сил девушке… Кто же знал, что всё так обернется…

– Нам нужно одеться… – неловко заявила Снегирёва, торопливо запахиваясь в тонкий халат, оказавшийся ей не по росту коротким. – Что-то случилось?

– Возможно, – уклончиво ответил Брилёв, провожая взглядом рыженькую, быстро исчезающую в кабинете дежурного врача. – Одевайтесь. Я подожду. Но попрошу не задерживаться.

Блондинка скрылась в дверях соседнего кабинета следом за своими подругами, и в эфире вновь зазвучал тихий шепот обменивающихся впечатлениями бойцов. Нескольких человек впечатлило качество груди Снегирёвой, но в остальном блондинка безнадёжно проигрывала подругам уже только потому, что была блондинкой да ещё недостаточно округлой в нужных местах. Насчёт остальных студенток мнения сильно разделились, но в целом пальма первенства была отдана рыженькой. Рыженькие всегда харизматичнее, с этим полковник не мог не согласиться, хотя Перс до последнего отстаивал брюнетку.

– Где Варяг? – властный тон Брилёва прервал досужие пересуды.

– В карцере, в отсеке службы безопасности! – доложил Арарат. – У него интоксикация!

– Как на это отреагировала Снегирёва? – полковник перевел взгляд на помощника.

– Просила отвести её к нему для оказания неотложной медицинской помощи! – доложил тот. – Я не стал препятствовать. Послал с ней двоих бойцов. – Он вышел в ближний эфир: – Архар!

– На связи! – Брилёв узнал голос солдата, стоящего на охране в приёмном покое.

– Что делала доктор Снегирёва в карцере с арестованным? – задал вопрос помощник.

– Вкалывала ему что-то, – ответил солдат. – То ли три, то ли четыре укола. Поставила капельницу и еще какую-то фигню. СБ жаловалась, что он им весь карцер заблевал, а воды нет, и автоматический уборщик не работает. Просили увеличить им квоту на пять литров для уборки. Я бы больше трёх не дал, они половину растащат! Там всего одна лужа с блевотиной была, куда им пять литров!

– Принято, Архар! Отбой! – помощник вопросительно посмотрел на Брилёва. – Доставить арестованного сюда?

– Доставьте! – кивнул полковник.

Из дверей смежного кабинета появилась Снегирёва всё в том же медицинском халате, надетом поверх мятого спортивного костюма. Следом за ней показались её подруги.

– Вы можете подождать ещё несколько минут? – невеселый и совсем недружелюбный взгляд блондинки скользил по вооружённой свите Брилёва. – Мы бы хотели поместить в биорегенераторы пациентов. Людям очень больно, каждая минута дорога. Вам же известно, что такое интоксикация с передозировкой.

– Известно, – полковник проследил, чтобы в его голосе не звучало холодности. – Сделайте это. Но один биорегенератор оставьте свободным.

Снегирёва помедлила, её взгляд стал ещё более хмурым, и она посмотрела Брилёву в глаза:

– Прошу доставить в медотсек капитана Порфирьева. Он чаще других находился под воздействием жесткого излучения. Ему досталось больше остальных. Все мы выжили во многом благодаря ему…

– Его уже несут сюда, – прервал ее полковник. – Свободный БР предназначается для него. Проведите необходимые процедуры. Максимум через час он должен быть на поверхности и разминировать водную скважину.

– Ему нельзя сейчас принимать антирад! – ужаснулась Снегирёва. – Нужно выждать хотя бы сутки! Организм может не выдержать еще одного отравления препаратом!

– Исключено, – Брилёв вновь придал голосу властные интонации. – Он заминировал скважину. И сделал это так, что невозможно провести разминирование без риска подрыва. Мои люди могут рискнуть своими жизнями, но я не могу рисковать жизнями всего бункера. Без воды все погибнут, вы, как медик, знаете, что будет, лучше меня!

– Всем, кто вернулся с поверхности, включая вас и ваших людей, – запальчиво возразила блондинка, – нельзя находиться в условиях жёсткого излучения минимум год! И это несмотря на все возможные медицинские процедуры! Я же прошу у вас всего лишь сутки!

– Я понимаю ваши мотивы, – Брилёв бросил на неё внимательный взгляд и уточнил: – Как профессионал профессионала. Но у нас нет этих суток. Скважина просто брошена на поверхности, посреди открытой местности. В любую секунду ее может повредить ураганом, ветра часто бывают настолько мощными, что несут с вершины разрушенной горы целые потоки камней. Закладки, установленные Порфирьевым, находятся в боевом положении и могут сработать от сильного удара или смещения саней, в которых лежит скважина. Они должны быть обезврежены как можно скорей.

– Это ваша вина, – пыл Снегирёвой заметно угас, но она продолжала буравить Брилёва глазами. – Вы вынудили нас так поступить!

– Возможно! – полковник не стал спорить. – Но всё это свершившийся факт, отменить который невозможно. Возможно лишь исправить! Повторяю, мы рискуем потерять скважину, а вместе с ней все шансы на выживание, каждую секунду! Я не могу рисковать жизнью пяти с лишним тысяч человек ради одного! Вы прекрасно меня понимаете, Ингеборга Игоревна, вы ведь тоже не стали рисковать жизнями двух десятков человек ради жизни одного ребёнка, не так ли?

– Мне нужен час, – её голос стал бесцветным. – И трое суток после того, как он вернётся с поверхности. – Взгляд Снегирёвой на мгновение потух, и она с нездоровым безразличием добавила: – Если он умрет, я не буду больше никого лечить.

– Вы ставите мне ультиматум? – Брилёв напрягся. Между ними точно есть связь. Любовная исключается, они знакомы всего сутки. Значит, профессиональная. Он исподволь окинул взглядом остальных студенток. Если это действительно инкубатор ГРУ, то сейчас все должны стать на её сторону. Или разыграть что-то более тонкое.

– Оценивайте это, как хотите, – в её глазах ясно читались тоска и разочарование, в голосе сквозила печаль. – Мне все равно. У вас есть медсестра. Вон, девочки помогут, мы в одном университете учились… – Снегирёва ничего не выражающим взглядом посмотрела на молчаливую толпу вооружённых бойцов в полном боевом снаряжении: – Если бы я знала, что вместо убежища попаду в подземную тюрьму, то осталась бы в своём бункере.

Несколько секунд Брилёв обдумывал ответ, лихорадочно перебирая в голове варианты. Итак, она ясно даёт понять, что в случае ликвидации Варяга отказывается от сотрудничества. Применять к ней силовые методы неразумно, она может сделать вид, что сломалась, а потом убить полковника прямо в биорегенераторе. Причём совершить это через полгода или год, когда все уже забудут о конфликте. С другой стороны, сотрудничество возможно, иначе зачем ей намекать на это столь прозрачно? Если бы они задумали ликвидацию полковника и его людей, то, наоборот, пожертвовали бы пешкой ради того, чтобы Брилёв ни о чём не подозревал. Или Варяг не пешка? После смерти Менделеева командование шпионской ячейкой перешло к нему? Интересно, это заложено в мозги девушек посредством гэрэушных техник промывки мозгов или они просто следуют инструкциям? Мир погиб, от страны остался только «Подземстрой», и если доживать в нём всю оставшуюся жизнь, то почему бы не находиться всё это время на вершине пирамиды, а не у её подножия? Он сам так поступил! И на их месте он тоже держался бы друг за друга и следовал инструкциям. Возможно, у студенток имеется высококлассная подготовка, но одного у них точно нет – опыта. Он должен использовать это в своих интересах.

– Вы провели в Центре едва три часа и не выходили за пределы медотсека, но уже составили обо всём точное впечатление, – Брилёв тяжело вздохнул и грустно поморщился. – Нет здесь никакой тюрьмы. Мы просто пытаемся выжить, и я надеялся, что с вашим появлением нам это удастся. Всем нам – нам с вами! Я не хочу смертей. Я хочу сохранить пять тысяч жизней. Что я должен сделать, чтобы вы спасли скважину и не позволили всем погибнуть?

Его бойцы расступились, уступая дорогу появляющимся в дверях охранникам, и те вкатили в помещение биорегенераторов носилки с Порфирьевым. Капитана уже не крутило лихорадкой, но, судя по тяжелому дыханию и сухой корке на растрескавшихся губах, его состояние было не лучшим. Блок капельницы был опустошён и горел индикатором извлечённой из тела пациента иглы, укреплённый на другой руке диагност показывал россыпь красных значений. Несколько кроваво-красных пиктограмм тревожно пульсировали, требуя принятия немедленных мер, и Снегирёва поспешила к носилкам.

– Укладывайте его сюда! – она указала охранникам на свой биорегенератор и обернулась к подругам: – Девочки, готовьте следующую пару! – Блондинка посмотрела на Брилёва и повторила: – Мне нужен час сейчас и трое суток после! И вы даете слово, что не выгоните меня из медотсека, пока я не проведу полный курс лечения всем, кто получил ускоренную терапию!

– Согласен! – кивнул полковник. – Спасите пять тысяч человек, и вам будет оказано любое содействие. И ещё одно: у меня семь сотрудников вернулись с поверхности. У них пять часов до интоксикации. Вы можете оказать им помощь оперативно?

– Через час я закончу все ускоренные процедуры. – Снегирёва торопливо переместилась к панели управления биорегенераторами и принялась задавать оборудованию программу действий. – И смогу заняться вашими сотрудниками. Только… – Она досадно поморщилась. – Все мы провели в скафандрах много суток подряд. Люди давно не принимали водных процедур…

– Вам и вашим ассистенткам будет предоставлена возможность принять душ, – заверил ее Брилёв. – Остальным придётся дождаться восстановления водоснабжения. Для этого требуется скважина.

– Я не об этом, – вздохнула блондинка. – Мы дождёмся восстановления водоснабжения вместе с остальными. Пациент в биоререгенераторе в обязательном порядке подвергается биологической обработке. На дезинфекцию давно не мытых тел ушло слишком много раствора. Для смешивания нового объёма оборудованию потребуется вода, но её подача ограничена. Из-под крана едва текло, хватило только руки помыть. Можно подать воду в смеситель компонентов? Не хотелось бы укладывать ваших людей в старый раствор. Искусственный интеллект может отказаться запускать процедуру, если посчитает биосреду недостаточно чистой.

– Сколько нужно воды? – нахмурился полковник.

– По сто литров на каждый аппарат, – ответила Снегирёва.

– Триста литров! – Помощник Брилёва тихо чертыхнулся. – У нас всего двадцать тонн осталось! Через час плановая раздача воды в жилых площадях, по литру в руки, сразу же лишимся двадцати пяти процентов. Завтра вечером уже не хватит на всех. И так на технические нужды из реактора забираем…

– Дайте ей триста литров! – полковник коротким жестом прервал помощника. – Я не буду экономить на своих лучших людях. С вечера выдавать населению по половине литра в руки. – Он устало вздохнул: – Нам очень нужна эта скважина. Всем нам! Что-нибудь ещё?

– Здесь стационар на десять коек, – блондинка скорчила гримаску, мол, в этом я не виновата. – А у меня шестнадцать пациентов. Шестерых придется укладывать на полу. Я не знаю, где разместить ваших людей, им после процедуры требуется отдых.

– У них есть где разместиться, – заверил ее Брилёв. – После лечения они получат выходной и будут следовать всем вашим рекомендациям. Если возникнут вопросы, они самостоятельно прибудут сюда и обратятся к вам вне очереди. Это приемлемо?

– Да, конечно, – немедленно согласилась Снегирёва. – Я же пробуду здесь трое суток! Они могут заходить в любое время…

– Я искренне надеюсь, – полковник вновь тяжело вздохнул, – что вы пробудете здесь гораздо дольше. И у пяти тысяч человек наконец-то появится достойное медицинское обеспечение. – Он обернулся к помощнику: – Вызовите меня, когда Варяг покинет биорегенератор.

Следующий час ушёл на подготовку к предстоящему выходу на поверхность. Сначала была сформирована команда из десяти человек, в основном для того, чтобы не спускать глаз с Варяга и держать для его удобства выносное освещение. Возглавить команду Брилёв приказал одному из своих инженеров, которые в тот момент допрашивали Овечкина. Последний, когда увидел, что ретранслятор отлично работает без его участия, сильно испугался и утратил весь свой блогерско-интеллектуальный боевой дух. Овечкин быстро сообразил, от кого зависит его дальнейшее будущее и чуть ли не мгновенно попытался переметнуться. Чтобы заработать очки в глазах новых хозяев, он принялся сливать на Порфирьева весь компромат, какой только имел, и инженеры вызвали полковника, чтобы тот не пропустил столько интересного. Исповедь Овечкина записали, и Брилёв взял копию на личный коммуникатор, чтобы иметь возможность проанализировать информацию более тщательно. Подробности, выяснившиеся в ходе допроса, полковнику понравились. Пожалуй, его первоначальный план относительно Варяга вполне осуществим, такого человека можно использовать с ощутимой выгодой. Что делать с Овечкиным – пусть решают инженеры. Если бы не острый дефицит специалистов, Брилёв бы избавился от гражданского нытика. Шкуры никому не нужны, слишком ненадёжный элемент, в любой момент могут переметнуться туда, где им выгоднее. Впрочем, создать ему выгоду будет несложно, и на крючке из страха, алчности и чувства собственного превосходства над окружающим большинством гражданский инженер-блогер-стукачок будет сидеть намертво. Была бы польза. Будет она или нет – должен определиться Миронов, полковник дал ему на это двое суток.

За всеми этими выяснениями чуть не упустили главное. Скважина весила тонну и имела крупные габариты. Миронов запоздало заявил, что она никак не пролезет мимо запирающего вход в бункер путепрокладчика, и пришлось устраивать целую эпопею. Увеличивать количество людей в предназначенной для выхода на поверхность команде, поднимать наверх ГСМ для путепрокладчика, откапывать его, заправлять жидкостями на морозе в минус двадцать семь, запускать двигатель и выводить из каньона. Параллельно Брилёв велел избавиться от трупов, чтобы не накапливались перед входом, и осмотреть вездеход Варяга. К тому моменту, когда с поверхности доложили, что в вездеходе поменяли аккумулятор и его удалось завести, на связь вышел помощник и сообщил, что Снегирёва выпускает Варяга из биорегенератора. Полковник явился в помещение биорегенераторов в сопровождении спецназовцев и пятёрки телохранителей и, чтобы исключить ненужные сюрпризы, заранее усилил охрану медотсека. Там сейчас девятнадцать человек, из которых шестеро – вышколенные бойцы из охраны президентского города в Раменках, если верить Овечкину. Это не считая головореза-профессионала из спецназа ГРУ.

Когда полковник вошёл, Варяг заканчивал одеваться, а Снегирёва, бросающая на него частые взгляды, стояла возле центрального интерфейса ИИ медотсека и обсуждала с помощником Брилёва подачу воды в смеситель компонентов. Пара вооружённых бойцов в штурмовых комплектах замерли по углам и следили то за Варягом, то за студентками, возящимися с какой-то медицинской мелочовкой.

– Как себя чувствуешь, капитан? – полковник приблизился к Варягу, и двое его телохранителей немедленно зашли Порфирьеву за спину.

– Нормально, – бугай смерил их равнодушным взглядом и перевёл его на Брилёва. – Воды дайте, пить хочется. И можно выходить наверх.

– У меня к тебе предложение, – полковник краем глаза заметил, что Снегирёва бросила свое занятие и внимательно слушает их разговор. Её подруги сделали то же самое. Грубовато для шпионов. – Разминируй скважину и давай забудем о нашем конфликте. Я хочу предложить тебе должность в моём Центре.

– Я разминирую и без должности, – безразлично ответил блондин и кивнул в сторону Снегирёвой: – Мне уже сообщили, что здесь пять тысяч человек получают по литру воды утром и вечером. Не бойся, полковник, я сниму ловушки.

– Не сомневаюсь, – без тени иронии произнёс Брилёв. – Особенно после того, что мне о тебе понарассказывали.

– Бессовестно врут. – Варяг был невозмутим и по-прежнему безразличен.

– Послушай, капитан, – Брилёв был само терпение и дружелюбие. – У меня не хватает людей. В бункере пять тысяч девяносто три человека. Теперь уже пять тысяч сто двенадцать, это вместе с вами. И едва ли не все они бесполезны.

– Я очень надеюсь, – с серьёзной рожей изрёк бугай, – что ты сейчас не предложишь мне работать за пять тысяч нахлебников.

– Чувство юмора – это хорошо, – оценил полковник, – особенно в наше непростое время. Вижу, что не зря начал этот разговор. Ты хорошо подготовлен. Не теряешь самообладания. Сохраняешь трезвость мышления в экстремальной обстановке. Способен принимать эффективные решения. И не церемонишься ни со слюнтяями, ни с отбросами. А это сейчас едва ли не основное достоинство.

Больше доверия во взгляде блондина не стало, он сделал туповатую рожу и обиженно заявил:

– Они первые начали!

– Я в курсе, – Брилёв проигнорировал иронию. – И о твоих ультраправых взглядах тоже уже наслышан. Мне это не мешает, если будешь корректен. Я не против видового разнообразия, если всё в пределах закона.

– А судьи кто? – на этот раз Варяг даже не пытался скрывать смеси иронии с недоверием. – Крайний раз благодаря широте этих пределов закона я вылетел из армии и чуть не сел.

– Забудь! – полковник многозначительно улыбнулся. – Здесь будут свои законы. Очень скоро. Как только наладим водоснабжение и запустим реактор. Они будут просты и понятны каждому. Даже тому, кто не захочет их понимать. Кто не работает – тот не ест. Бесполезные нахлебники обеспечиваются хуже всех, ценные сотрудники – лучше всех. Никакого равенства, никакой терпимости! Законы выживания не бывают мягкими, иначе выживание не состоится! Из чего вытекает, что закон всегда будет принимать сторону более полезного индивида. Это мотивирует бесполезных либо активно заняться полезной для Центра деятельностью, либо тихо забиться в угол и там подохнуть. Нежелающих делать ни то, ни другое вышвырну на поверхность. В бункере перенаселение, биофермы не справятся с содержанием такой толпы, так что миндальничать ни с кем не будем. К тому же у нас тут семьдесят процентов женщин, так что, как говорил незабвенный Георгий Константинович, бабы нарожают.

– Жуков такого не говорил, – буркнул Варяг. – Это хрень.

– Не придирайся, – отмахнулся Брилёв. – Смысл ты понял. Мне нужны люди, на которых я могу опереться. Представители технических и прочих специальностей, благодаря которым мы можем выжить, почти полностью сосредоточены в моей команде. И частично в твоей. Шансов прожить долго и, может быть, даже счастливо у всех нас будет больше, если мы станем делать общее дело, вместо того чтобы таить обиды и ставить друг другу палки в колеса. Я не заинтересован в твоей смерти, капитан. Мне нужны квалифицированные специалисты и решительные командиры, способные их возглавить.

– Я офицер спецназа, – Варяг скользнул насмешливым взглядом по молча слушающим людям Абрека. – Настоящего! У меня нет гражданских навыков. Разве что баранку крутить, но по «Подземстрою» не ездят автомобили. Ты предлагаешь мне должность палача?

– Заканчивай стеб, капитан, – полковник приподнял руку в останавливающем жесте. – Пора поговорить серьёзно. Ты же знаешь, что я хочу тебе предложить. Ты сам говорил это Овечкину на складах.

– Потрошить Росрезерв до полного опустошения? – взгляд блондина стал хмурым. – Рано или поздно вездеход сломается за пару сотен километров до ближайшего укрытия, и все погибнут.

– Один раз я допустил ошибку, – Брилёв досадно поморщился. – Второй раз я этого не сделаю. Экспедиции будут готовиться тщательно. Принимай должность командира Экспедиционного Корпуса – и через неделю я жду от тебя подробных предложений.

– Экспедиционный Корпус? – Варяг приподнял брови. – А почему не армия? Не многовато ли?

– Поначалу звучит громко, согласен, – дружески улыбнулся Брилёв. – Но со временем я рассчитываю, что это будет серьёзная структура. У нас тут ни хрена нет! Это, мать его, подземный отель! В котором не хватает жилплощади. А нам нечем даже разрезать игральные столы в местном абсолютно легальном казино, чтобы переделать его в дополнительные номера. Нам потребуется масса всего, чтобы не выживать от проблемы до проблемы, а наладить полноценную стабильную жизнь на многие годы. Ты ещё не в курсе, но мы запустили ретранслятор без вашего Овечкина. Всё, что он показал, это то, что атмосфера планеты забита радиоактивной пылью настолько, что сигнал не пробивается через неё вообще! Даже если кто-то кроме нас и выжил, установить с ними связь получится очень не скоро! Так что придётся выживать своими силами. Для этого необходимо оборудование, которого у нас нет. Но его можно взять в Росрезерве и найти в развалинах ближайших населённых пунктов. Я хочу, чтобы ты занимался этим. Решительности тебе не занимать, техника у нас имеется, адаптация к антираду, опыт работы на поверхности и люди у тебя есть!

– Ему нельзя подвергаться воздействию жёсткого излучения хотя бы год! – настороженно заявила Снегирёва. – И всем остальным тоже! Это создает дополнительную угрозу здоровью!

– В этом плане все наши надежды на вашу компетентность, Ингеборга Игоревна, – Брилёв лишь покачал головой. – Боюсь, нам придётся выбирать из двух зол меньшее. Без поставок извне мы обречены. Уже через полгода работающие на износ биофермы начнут разрушаться в силу того, что их биологический ресурс не успевает восстанавливаться. Посылать наверх представителей местного бесполезного стада бесполезно по определению. Мало того что они заблудятся и погибнут, так еще потеряем драгоценную технику и снаряжение. Прямо сейчас, пока мы разговариваем, мои люди находятся на поверхности и готовятся к приёму скважины: заправляют технику, выставляют освещение, путепрокладчик уже отогнали, путь к воротам очищен. Ваш вездеход завели, его, кстати, надо будет загнать в каньон, чтобы ураган меньше бил камнями. Как видите, рискуют все. Я же сказал – специалистов катастрофически не хватает. Я планирую наладить профессиональное обучение, но до тех пор, пока оно принесёт результаты, рассчитывать приходится только на свои силы. Ну так как, капитан?

– Я подумаю, пока буду снимать ловушки, – голос Варяга вновь ничего не выражал. – Но я не могу решать за остальных. Это не мои люди, мы случайно оказались вместе и с тех пор пытались выжить. Я даже по именам не всех знаю.

– Это я беру на себя, – заверил его Брилёв. – Уверен, они не откажутся, когда узнают, что от них зависит выживание всего Центра. Кроме того, хоть ты в это не веришь, я умею быть благодарным.

Варяг неопределённо кивнул и поинтересовался, где он может получить назад своё снаряжение. Полковник приказал Арарату обеспечить капитана всем необходимым, и оба офицера покинули медотсек. Помощник доложил о том, что предназначенная для биологического раствора вода полностью закачана, и Снегирёва велела своим подругам готовить к процедуре новых пациентов. Пока трое спецназовцев раздевались, одаривая студенток шуточками вроде предложения лечь в биорегенератор вместе с больным, чтобы лично пронаблюдать за его состоянием, блондинка пыталась выяснить, сколько еще человек в ближайшее время вернётся с поверхности и как можно увеличить вместимость переполненного стационара.

Брилёв отвечал на её вопросы и параллельно обдумывал сложившееся положение дел. Варяг согласится, в этом нет сомнений. Людей он не любит, так что работа вдали от толпы должна его устраивать. Он однозначно не трус, поэтому сама по себе угроза радиации его не остановит. Если он доверяет квалификации Снегирёвой, то за своё здоровье должен быть более-менее спокоен. По крайней мере пока в медотсеке имеется хотя бы один исправный биорегенератор. Кроме того, там, на поверхности, он будет сам себе начальник, а для таких независимых, как капитан, это всегда большой плюс. Осталось выдать ему лакомство в виде поощрения, чтобы баланс между кнутом и пряником был соблюдён. На этот счет у полковника имеется решение: Варяг получит в качестве жилплощади президентский люкс. В единоличное пользование. Как минимум половина бункера сочтёт данное обстоятельство несправедливым, и это позволит извлечь выгоду сразу в нескольких ситуациях. После того как будут решены безотлагательные проблемы, Брилёв обмозгует детали.

* * *

– Кристина, подмени меня на минуту, – Ингеборга покосилась на Брилёва. Хозяин «Подземстроя» вместе с помощником отошли от неё подальше и что-то обсуждали в радиоэфире. – Мне надо в туалет.

– Там вода закончилась, – пожаловалась подруга, подходя ближе. – Запах стоит ужасный!

– Даже хуже, чем от нас? – уточнила блондинка, запуская программу очередной биорегенеративной процедуры. – После пяти суток в скафандрах без возможности умыться?

– Хуже, – Кристина брезгливо поморщилась. – Сейчас сама увидишь. Что мне надо делать?

– Ничего! – Ингеборга сделала строгое лицо. – Твоя задача: ничего не трогать и следить, чтобы никто другой ничего не трогал! Если компьютер вдруг покажет сбой процедуры, выставь паузу.

– Задача не из лёгких! – Кристина вслед за подругой сделала очень серьёзное лицо. – Мне будет непросто, но я справлюсь. – Она коротким движением глаз указала в сторону полковника и его помощника и очень тихо добавила: – Инга, сейчас всё зависит от тебя! Если ты чего-то не знаешь, делай вид, что знаешь! Тут реально нет медиков! Мы можем стать на вес золота!

– Делаю, что в моих силах, – блондинка пожала плечиками. – Но я не могу вообще не отходить от биорегенераторов.

– Да-да, иди! – Кристина вновь бросила взгляд на Брилёва. – Я всё поняла, за всем прослежу!

Ингеборга вышла из операционной в смежное помещение и закрыла за собой дверь. Это врачебный кабинет, здесь находится дежурная смена лечащего персонала, когда у неё нет работы. Отсюда есть отдельный выход в стационар, а ещё здесь имеется отдельный санузел, чтобы медработники не пересекались с пациентами в столь деликатной ситуации. Девушка поспешила к столу дежурного врача и, тщательно стараясь не шуметь, открыла самую широкую из выдвижных полок. Весь ее объём занимал свернутый второпях медицинский корсет, и Ингеборга принялась торопливо снимать с себя халат и мятый свитшот спортивного костюма.

Когда подошел к концу цикл антирада, единственным решением было провести ускоренную процедуру детоксикации себе и подругам, чтобы сразу после продолжить оказывать помощь остальным. Внутрь биорегенератора пациент укладывается в одноразовых больничных шортах, и раздеваться пришлось тут. Помощник Брилёва не спускал с них глаз, и хорошо ещё, что не стал следить за ними здесь. Самым трудным оказалось вытащить из корсета пистолет так, чтобы девчонки не заметили, и спрятать его в ящике. Раздевшись, они натянули на себя медицинские халаты и вернулись к биорегенераторам. Помощник полковника встретил их полным подозрений взглядом и не оставляющим никаких вариантов тоном отказался выходить или отворачиваться. Пришлось снимать халаты и укладываться в биорегенераторы прямо при нём. Кристина проделала эту процедуру так, что плотоядный интерес в его глазах вспыхнул с такой силой, что прожектор бы позавидовал. Саму Ингеборгу больше волновала толстая медсестра. Если она побежит в кабинет и станет рыться в их вещах, то может найти пистолет. Ничем хорошим это не обернётся.

К счастью, всё закончилось гораздо лучше, чем опасалась девушка. Когда процедура ускоренной детоксикации закончилась, толстуха оказалась в наручниках, а операционная была заполнена вооружёнными до зубов солдатами во главе с Брилёвым. Все, понятное дело, с профессиональным интересом разглядывали полуобнажённых девушек и отвешивали комментарии. Её, как обычно, признали слишком белой и слишком худой, несмотря на родной третий размер. Это нормально. Мода на фигуры в фитнес-стиле возникает периодически и быстро сходит на нет, глобальные же тенденции вот уже лет сто на стороне пышных объемов. Последние лет пять на пике вообще был размер «сайз плюс». Ей даже проще – меньше внимания. Она и так-то не очень любила заводить знакомства, окружающее общество было слишком непохоже на её маленькую, но бесконечно уютную семью, и его представители редко вызывали тёплые чувства. А после гибели родителей ей и вовсе хотелось стать невидимкой. Одним словом, реакция солдат её устроила, но вот одеваться пришлось в спешке, и она не решилась надевать корсет на глазах у подруг.

Теперь это нужно исправить, пока выдалась минута! Ингеборга избавилась от одежды, нацепила медицинский корсет и принялась затягивать его на нужную величину. Закончив подгонку, девушка выхватила из ящика пистолет, привычно спрятала его на животе под корсетом и принялась одеваться. Перед глазами постоянно стоял разговор Брилёва с Порфирьевым. Хозяин «Подземстроя» из холодного равнодушного диктатора вдруг стал вдумчивым руководителем, не чурающимся признавать собственные ошибки. Ингеборгу поначалу это очень обрадовало, даже несмотря на то что полковник озвучил довольно жёсткие законы, которые собирался ввести. Но вот взгляд Порфирьева её сильно насторожил. Капитан новому хозяину «Подземстроя» не верил, она чувствовала это отчётливо. Это недоверие быстро передалось ей, и Ингеборга поймала себя на мысли, что от Брилёва неощутимо тянет чем-то столь же тёмным, как его глаза. И теперь она опасается за капитана ещё сильней, чем раньше. Если Порфирьев не вернётся с поверхности… То она этого так не оставит! Она пальцем не пошевелит ради Брилёва и его команды, а если её попытаются заставить, то придется воспользоваться подарком. Остаётся надеяться, что ничего этого не случится…

Девушка застегнула халат и вернулась в операционную. Брилёв обнаружился возле Кристины, оба стояли у экранов системы мониторинга, и подруга с видом уверенного в себе маститого врача объясняла ему значение одной из кривых, ползущих по экрану.

– Это график общей длительности сеанса, – палец Кристины скользил вдоль кривой линии. – Он показывает, в какой стадии процедуры находится пациент на текущую секунду. Детоксикация – это совокупность сложных биохимических процессов, затрагивающих как непосредственно кровь, так и клетки жизненных органов, уже успевшие накопить радиацию. Но сама по себе ускоренная детоксикация не может вывести из организма антирад. Как вам известно, антирад не является безопасным лекарственным средством и имеет массу негативных побочных эффектов…

Увидев Ингеборгу, Кристина сделалась ещё серьёзнее:

– Извините, Дмитрий Адамович, но мне нужно заняться подготовкой следующего пациента. Если у вас остались вопросы, поговорите с Ингеборгой Игоревной. У неё есть пара свободных минут.

Кристина обернулась к Ингеборге так, чтобы Брилёв не видел её лица, и скорчила паническую гримасу, мол, скорее спасай! Пришлось идти к ним и общаться с полковником. Однако особой настойчивости новый хозяин «Подземстроя» не проявил. Он лишь уточнил, как скоро биорегенераторам потребуется новая поставка воды и вскоре ушёл, оставив всё того же помощника для координации. Помощник пообещал всем в скором времени горячую пищу, отправил солдат сторожить стационар, а сам сел подальше и занялся разговорами в радиоэфире.

– Ты снова надела корсет? – Кристина подошла к Ингеборге и понизила голос: – Хочешь казаться поаппетитнее? На кого планируешь произвести впечатление? На Брилёва?

– У меня спина затекла, – Ингеборга встретила взглядом Светлану, торопящуюся присоединиться к шептанию подруг. – Наверное, давно не тренировалась, вот мышцы и ноют. Брилёв и прочие меня не интересуют, у меня уже есть злобный рыцарь в радиоактивных доспехах. – Она посмотрела на Кристину: – Ты вроде планировала держать местного хозяина в кулаке? Зачем тогда меня позвала?

– Это не так делается! – ещё тише зашептала Кристина, косясь на помощника. Тот был занят переговорами и не слышал их негромкой беседы. – Тут нужно действовать тонко, сохранять интригу, быть девушкой-загадкой, волнующей, манящей, но недоступной! А он полез ко мне с расспросами на медицинскую тему! Хотел выяснить уровень моих знаний! Что я должна была ему сказать?! Что не все студентки, проучившиеся три года в меде, фанатеют от индивидуальных учебных программ и получают физиологическое удовлетворение от досрочного изучения университетского курса? Что после трёх лет стандартного обучения никто не умеет работать с биорегенераторами или проводить сложные операции, потому что для этого надо учиться хотя бы семь лет? Что я в практическом плане, скорее всего, знаю меньше, чем эта старая корова Зарема?! Что этот сраный патан[5] меня бесит?! Ты серьёзно?! Что ещё мне оставалось делать?!

– Рано или поздно они поймут, кто на что учился, – испуганно прошептала Светлана. – Инга! Научи нас пользоваться биорегенератором! Пока они не знают, что мы не умеем!

– Шутишь? – Ингеборга удивлённо подняла соломенные брови. – Это шестилетний курс! Я его три года с двумя факультативами грызла! И это с учётом того, что я год готовилась к поступлению в мед! Ещё когда в школе училась!

– Да знаю я! – воскликнула Светлана и тут же умолкла, косясь на хозяйского помощника. – Надо выучить хотя бы стандартные программы! Они заложены в память согласно приказам Минздрава!

– Но… – блондинка недоуменно нахмурилась. – Перечень же на третьем курсе изучают… Сразу на двух предметах: на основах хирургии и на медицинской кибернетике…

– Да кто запоминал эту фигню, ты что?! – Светлана округлила глаза. – Это же стандартный перечень, он в интернете есть! За секунду можно найти! Смысл его зубрить? Тем более что если не будешь выбирать специализацию по БР, то он на фиг не нужен, а если будешь – то всё равно придётся изучать углублённо, и ещё успеешь! А теперь интернета нет, что делать?!

– Я поняла, – вздохнула Ингеборга. – Будем изучать, как только появится время. Сейчас ничего менять не будем, нас ждет наплыв пациентов с поверхности. Стандартный курс детоксикации после приема антирада заложен в ИИ биорегенератора, я покажу, что и как. Но в процессе сеанса компьютер самостоятельно меняет параметры лечения в зависимости от конкретных факторов вроде времени нахождения антирада в организме и индивидуальных особенностей пациента, поэтому без меня старайтесь процедуру не запускать. Потом подучите, станет легче. Я скажу Брилёву, что без вас мне не справиться. Я действительно не могу успеть везде одна, кто-то должен заниматься пациентами в стационаре.

– Скажи ему, чтобы привели эту тётку, – скривилась Светлана, – пусть она утки выносит!

– В стационаре нет никого, кто не мог бы самостоятельно дойти до туалета! – оборвала ее Кристина. – Кроме ребёнка, но за ним мать ухаживает! А если вдруг одному-двум пациентам станет хуже, то пару раз сами вынесем, не поломаемся! На фиг нам здесь эта Зарема?! Наша ценность сразу упадет! Она-то поймёт, что мы с тобой в БР не соображаем! Она сразу пыталась нас отсюда вышвырнуть! Света, очнись! Здесь женщин в три раза больше, чем мужчин! Пока что наша единственная неоспоримая ценность – это то, что мы медики! Мы должны использовать это!

– Потом будете строить коварные планы по захвату мира, – Ингеборга посмотрела на хронометр. – Сейчас сеанс закончится, надо пациентов выпускать. Света, сходи в приёмный покой, посмотри, сколько там человек. Кристи, поговори с ним, – она указала взглядом на хозяйского помощника. Тот закончил переговоры и внимательно разглядывал шушукающихся девушек. – Спроси, может он организовать нам попить? И пациенты, когда проснутся, будут просить воды. После детоксикации всегда пить хочется.

Подруги разошлись, и она вернулась к интерфейсу управления биорегенераторами. Пока лечение шло по плану, находящиеся в биорегенераторах люди провели на поверхности менее трёх часов, и особых сложностей с ними не возникало. Но вскоре сверху вернутся еще полтора десятка человек, это пять часов работы трем биорегенераторам плюс в очереди ожидают четыре человека. Всем потребуется полноценный курс лечения, а ведь у нее ещё девятнадцать пациентов, включая её саму, которые получили лишь ускоренный курс. Чем дольше они будут его ждать, тем сложнее окажется процесс лечения. При этом нужно выделить один биорегенератор для Порфирьева, иначе он может получить необратимые повреждения внутренних органов, а ведь ещё есть маленький ребенок. Полная диагностика, проведённая во время ускоренной детоксикации, выявила у него третью стадию лейкоза, и Ингеборга сомневалась, что её знаний хватит для успешного лечения. Она обязательно сделает все, что в её силах, но лечить такую сложную болезнь ей никогда не доводилось. Ей вообще никогда не доводилось лечить на практике. Если бы сейчас у неё было время, она бы жутко перепугалась, что не справится с тем, для чего требуется опытный врач со стажем. Но времени бояться не оказалось, каждую секунду нужно делать массу работы, забот хватало и без этого.

– В приёмной те же четверо, – вернулась Светлана. – Трое инженеров и один в таком же сливающемся со всем подряд снаряжении, как у Олега. С поверхности ещё никто не вернулся.

– Надо составить график загруженности биорегенераторов, – Ингеборга нахмурилась. – У нас слишком много пациентов. Как только они все явятся сюда, тут будет столпотворение. Нужно избежать неразберихи, чтобы никого не забыть.

– Питьевую воду сейчас принесут, – Кристина подошла к подругам. – Пока только для нас, с пациентами будут разбираться позже, когда они начнут просыпаться. Всё будет зависеть от сроков восстановления водоснабжения. Карен спрашивает, когда и где мы хотим пообедать. Он может отвести нас в ресторан.

– Его зовут Карен? – Светлана прищурилась и посмотрела на помощника Брилёва. – А он ничего. Немного староват, но это можно пережить.

– Ему тридцать три, – Кристина понизила голос. – Он просто выглядит старше своих лет.

– Ты уже выяснила! – в голосе Светланы проскользнул холодок. – Тебе не многовато кандидатов?

– Этот твой, если хочешь, – успокоила её Кристина. – Я нацелилась на самого главного. Пока не станет окончательно ясно, что шансов нет вообще, на других переключаться нельзя. Это закон. Иначе тебя обойдёт какая-нибудь соперница поумнее. На самые лакомые куски всегда много желающих, тут или всё, или ничего.

– Скажи, что мы поедим здесь, во врачебном кабинете, – вмешалась Ингеборга. – Сейчас поместим в биорегенераторы следующих пациентов, и можно будет поесть, пока с поверхности не вернулись остальные.

– Девочки, может, лучше в ресторан? – выражение лица Светланы стало несчастным. – Нам тут вкалывать неизвестно сколько! Я уже забыла, как выглядит цивильная обстановка! Хотя бы полчасика посидим…

Кристина поспешно поднесла руку к губам, призывая ее замолчать, и совсем тихо прошептала:

– Какой ресторан?! Какие полчасика?! Забудь! Мы сейчас зарабатываем себе репутацию! Мы молодые, но компетентные специалисты! Незаменимые! Очень ценные, ответственные и серьёзные! Мы не думаем о себе, если где-то есть пациенты, нуждающиеся в нашей помощи!

– Потом займетесь конспирологией! – Ингеборга указала на вспыхивающие на панелях управления биорегенераторами индикаторы окончания сеанса. – Сейчас выпускаем пациентов и готовим следующих!

Покинувшие биорегенераторы спецназовцы Брилёва чувствовали себя превосходно и сразу же об этом заявили, попутно продолжив изречение скабрёзных шуточек. Светлане или Кристине, или обеим сразу, у Ингеборги не было времени прислушиваться, даже предложили стать чьими-то «любимыми женами» в «султанских гаремах» и так далее. Ей самой столь сомнительного юмора досталось меньше. После того как бойцы не увидели от неё никакой реакции кроме сугубо медицинских вопросов о состоянии, ощущениях сухости на слизистых ротовой полости, жжении в пазухах носа и так далее, мужской интерес к ней ослаб. Было заметно, что блондинки впечатляют солдат не столь сильно, как тёмные. Конкретных жалоб на здоровье ни у кого не оказалось, и Ингеборга попыталась сделать пометки в историях болезней. Которых в медотсеке не оказалось, несмотря на то что данные пациенты уже проходили здесь лечение. Пришлось срочно заводить новые файлы. Пока она этим занималась, спецназовцы оделись и покинули операционную.

– Ну как? – донёсся из приемного покоя сонный голос. Похоже, проснулся четвёртый боец, дремавший в ожидании своей очереди.

– Да вообще офигенно! – ответили ему. – Как после диспансеризации в окружном госпитале! Блондинка реально соображает! Не то что Зарема! У меня после её сеанса два дня башка… – Входная дверь закрылась, заглушая дальнейший разговор.

Ингеборга устало вздохнула. Хоть какой-то обнадёживающий показатель, если не считать, что этим пациентам не требовалось никаких уникальных методик. Она подготовила оборудование к следующей процедуре, и биорегенераторы приняли очередных пациентов. В приёмном покое остался один из инженеров Брилёва, от которого Ингеборга узнала, что все они также здесь уже бывали. Историй болезни у них ожидаемо не оказалось, и некоторое время пришлось возиться с открытием новых файлов. Пока она занималась бюрократией, люди Карена принесли в медотсек пищу, и Ингеборга отправила подруг во врачебный кабинет обедать. Есть хотелось сильно, особенно после того, как об этом зашёл разговор, но она как чувствовала, что потом на возню с файлами времени не будет. Так и оказалось. Она только собралась закрыть последний документ, как помощник Брилёва сообщил о прибытии с поверхности первой партии людей.

Пришлось срочно составлять график очерёдности приёма новых пациентов с учётом постоянно нарастающих отрицательных эффектов антирада у тех, кто лежит в стационаре в ожидании полноценного лечения. Когда пообедавшие подруги вышли из кабинета, сообщая, что её порция сейчас остынет, пришлось лишь махнуть рукой: в приёмном покое десять человек, вскоре придут ещё… Четверть часа ушло на составление очереди, потом стало немного проще, и Ингеборга посадила Кристину со Светланой за составление историй болезни на всех прибывающих пациентов. Она уже хотела сбегать перекусить, как вдруг в помещение биорегенераторов ввались двое солдат в штурмовых комплектах с её дорожной сумкой и чемоданами девчонок в руках.

– Абрек приказал почистить ваши чемоданы, – сообщил один из них, составляя всё рядом с биорегенератором. – Всё очищено, радиационный фон не превышает местного показателя, можете забирать! Целостность не нарушена, но в чужие личные вещи мы не лазили, так что как откроете – проверьте.

Он выложил на её сумку счётчик Гейгера и собрался уходить.

– Минуту, молодой человек! – окликнула его Ингеборга. – Пожалуйста, занесите всё во врачебный кабинет! Здесь операционная! – Она перевела на помощника Брилёва укоризненный взгляд: – Карен! Вы не могли бы сделать так, чтобы сюда больше никто не входил в снаряжении? Здесь вообще должна быть стерильная чистота, а не такой бардак, как сейчас! Я прошу вас связаться с Первым и передать мою просьбу зайти сюда! Если он хочет полноценных результатов работы медицинского персонала, то пусть окажет нам содействие в возвращении этому месту статуса операционной! Это не казарма, при всём моём уважении!

– Я в состоянии решить эти вопросы в рамках своих полномочий, – помощник Брилёва нахмурился, из-за чего стал выглядеть ещё тёмнее и ещё взрослее, и начал действовать.

Через минуту вещи стояли во врачебном кабинете, в операционной было пусто, в полутёмный приёмный покой подали электричество, и вся активность переместилась туда. Светлане и Кристине подключили рабочие места, Карен уселся рядом, и девушки продолжили работу с новыми пациентами. Судя по рассказам вернувшихся с поверхности, для приёма водной скважины всё готово, дорога расчищена, препятствия убраны, даже пришлось снять двери с грузового лифта, чтобы саморазвёртывающийся контейнер скважины пролез внутрь по габаритам. Но работы по разминированию ещё продолжаются, потому что на улице темно, ветер резко усилился, и часто вспыхивают бураны. С раздавленной горы ветром несёт потоки камней, и каждый раз приходится прерывать работу до следующего штиля. Вроде бы Порфирьев снял то ли три, то ли четыре ловушки, и осталось совсем немного.

– Инга, иди, поешь, пока сеанс не закончился, там давно остыло все! – укоризненно нахмурилась Кристина. – Сейчас Олег вернётся, и ты вообще не пообедаешь! Мы тут справимся!

– Спасибо, – Ингеборга поспешила к двери. – Я в операционной кварцевание запущу, пока есть возможность. Проследи, чтобы никто не входил.

Кристина согласно кивнула, и она вошла в помещение биорегенераторов, закрывая за собой дверь. Две минуты ушло на то, чтобы разобраться, где здесь запускается процедура дезинфекции, после чего Ингеборга наконец-то добралась до врачебного кабинета. Пара блюд, накрытых сервировочными куполами, ждали её на столе рядом с опустошёнными тарелками подруг. Все конечно же давно остыло, но после пяти суток, проведённых на полуфабрикатах в режиме жёсткой экономии, холодная пища из ресторана показалась невиданно вкусной. Расправиться с обедом получилось как-то слишком быстро, и Ингеборга потянулась за стоящей здесь же маленькой бутылочкой питьевой воды. Надо было есть помедленнее, все равно в операционной идет кварцевание. Она обеспокоенно прислушалась. Если в процессе биорегенерации возникнут осложнения, искусственный интеллект должен подать звуковой сигнал. Пока всё было тихо, но лучше иметь в этом больше уверенности. Вообще есть специальные профессиональные приложения для персонального коммуникатора, позволяющие лечащему врачу принимать данные с биорегенератора. Но для сопряжения больничного оборудования с личным устройством требуется разрешение главврача и соответствующий допуск к больничной сети. Судя по всему, главврач здесь она, и она же администратор местной медицинской сети, так что разрешение и допуск можно получить самой у себя. Как только закончится кварцевание, она этим займётся.

Её взгляд упал на сложенные в углу вещи. Где-то у неё была мини-гарнитура для беспроводной связи с коммуникатором. Это удобно, чтобы не смотреть на руку всякий раз, когда медицинское оборудование присылает оповещение, не требующее реакции. Например, что до окончания сеанса той или иной процедуры осталось пять минут. Особенно актуально, если речь идет не о биорегенерации, а о чём-то гораздо менее сложном. Но Ингеборга не помнила, бросила она гарнитуру в сумку или нет. Сборы были очень спешные. Девушка подошла к сумке и принялась осматривать содержимое. Несмотря на заверения производителей о непромокаемости новых суперсовременных замков-молний, лежащие в самом верху тряпки всё-таки были мокрые. Если это раствор для дезактивации, которым проводят очистку от радиоактивной грязи, то ещё ладно. Можно отстирать в другом химрастворе. Должна же в отеле быть химчистка. А вот если это растаявший радиоактивный снег, то всё может быть хуже. Ингеборга взяла оставленный солдатом счётчик Гейгера и провела над вещами. Вроде фон нормальный.

Она начала быстро перебирать тряпки в поисках гарнитуры и внезапно наткнулась на незнакомый свёрток, лежащий на самом дне. Небольшой брезентовый свёрток был точно не её, у неё такого не имелось, но что-то знакомое в нем… Точно! Почти такой же свёрток она спрятала под фильтровентиляционной установкой по приказу Порфирьева. Так вот почему люк в тамбур оказался закрыт! В тот момент она успела испугаться… А ведь капитан затворял за ней люк каждый раз… Девушка торопливо расстегнула чемоданы подруг и разгребла вещи. Похожие свёртки обнаружились на дне каждого из них. Мгновение она неподвижно размышляла, вспоминая последний жест Порфирьева, обращённый к ней в шлюзе «Подземстроя», после чего достала оба брезентовых свертка. Догадаться, что в них лежит, по характерной тяжести было несложно. Ингеборга спрятала всё у себя в сумке, аккуратно застегнула чемоданы и поспешила в приёмный покой. Там царило приподнятое настроение, и Светлана с порога сообщила ей, что Олег все разминировал, и скважину сейчас заводят в шлюз. Подруга обменялась улыбками с Кареном, тот несколько секунд вслушивался в радиоэфир, потом удовлетворённо кивнул и устало произнес:

– Скважина в лифте. С тех пор как мы добрались сюда, сейчас впервые можно сказать, что шансы на выживание перестали быть призрачными.

Месяц спустя

Безжалостно стегающий скафандр потоками чёрного снега буран прекратился внезапно, но Овечкин ещё несколько секунд не покидал укрытия. За прошедшие недели он так и не привык к тому, что ураганные ветра в забитой радиоактивной пылью атмосфере начинаются и заканчиваются внезапно. Сегодня сорок восьмой день после катастрофы, теперь все отсчитывают время от неё, и это действительно удобнее. Потому что по старому стилю сейчас середина октября, полдень, но вокруг темно, как ночью, постоянные снегопады, сплошь состоящие из радиоактивных осадков, и почти минус сорок. А внутри бункера вообще нет деления на день и ночь, потому что системы жизнеобеспечения работают круглосуточно, и все рабочие графики выстроены вокруг этого. После отмены дней недели и введения сменного режима по схеме «смена через три», люди стали быстро забывать старую систему счисления времени. Антон и сам уже не помнил, какой сегодня день. Вроде пятнадцатое октября… или шестнадцатое… теперь уже неважно. Даже хронографы скафандров перепрограммированы на новый стиль, и электронный циферблат чётко показывает, что сейчас восемнадцатые сутки второго месяца, девять часов тридцать три минуты Первой смены, до окончания рабочего периода осталось два с половиной часа. И это плохо, потому что оставшегося времени ему не хватит, чтобы сделать всё так, как он планировал. Долбаные бураны случаются слишком часто, и на их пережидание уходит слишком много времени!

– Перекличка! – прорычал в эфире Порфирьев. – Личному составу доложить о состоянии в порядке очерёдности!

В эфире зазвучали женские голоса малознакомых Антону строителей, и он прислушался. Вроде буран прошёл без эксцессов. Иногда поток мелких камней попадает в котлован, и кому-нибудь может достаться, если человек находился не в кабине техники.

– Тех в норме! – очередь дошла до Владимира.

Молодому технику присвоили позывной «Тех». Выдачей позывных у Брилёва занимался Абрек, говорят, это занятие его очень веселит и радует. Судя по генерируемым им позывным, это, во-первых, действительно так, а во-вторых, он брутальный болван, утративший всякие рамки по причине смешения избытка тестостерона и вседозволенности. Но спорить с Абреком не рисковал никто. За такое можно запросто оказаться избитым, а если ты не ценный специалист, то и убитым. Людей, к которым Абрек относился уважительно, можно было пересчитать по пальцам. Брилёв и его инженерная команда не в счёт, от них зависит жизнь всего Центра, это небожители, к которым без разрешения того же Абрека и подойти-то нельзя. А кроме них кровожадный отморозок уважал своих подельников, у которых являлся лидером и которые всегда и во всём были с ним заодно; Снегирёву, потому что единственный на пять тысяч человек врач был неприкосновенным существом, которого уважали все без исключения, равно как и без выбора; и Порфирьева. Причём Антон даже затруднялся определить, что послужило большей причиной для этого уважения: тот факт, что капитан-амбал-нацик-мизантроп был ещё большим отморозком, или тот, что все они носили одинаковые фотохромные комбинезоны спецназа. Однозначно одно: одинаковое снаряжение, одинаковое человеконенавистничество и одинаково зашкаливающий до отметки «Мега-ЧСВ» тестостерон их всех очень роднят. А еще Порфирьев оказался в прошлом каким-то там чемпионом каких-то там спецназовских турниров на тему уничтожения людей, и вся вооружённая хунта Брилёва брала у него уроки убийства гражданского населения, потому что больше в бункере уничтожать некого.

– Саныч в норме! – голос Александра пробился через всплеск помех.

Пожарного Абрек назначил «Санычем», потому что тот оказался Александром Александровичем. И хотя никто ни разу не назвал его ни Санычем, ни даже Сан Санычем, Абрека это не остановило. На такие мелочи, как желание самого носителя позывного ему было вообще плевать. Хотя нет, неправда. Абрек с удовольствием следил за соблюдением установленных правил радиообмена и с удовольствием наказывал за их нарушение. Согласно регламенту, после пожарного была очередь Овечкина, и он, скрыв тяжёлый вздох, доложил:

– Овен в норме!

Когда ему впервые огласили его позывной, Антон возмутился и потребовал прекратить издевательства. На что Абрек заявил, что если ему не нравится «Овен», так будет «Бараном», один хрен и то, и другое – одно и то же, это раз, и точно отражает уровень мозгов Овечкина – это два. Антон пытался жаловаться Брилёву, но тот даже не пожелал выслушать его, когда помощник доложил ему суть проблемы. Поначалу Антон твёрдо решил игнорировать издевательства и дважды проигнорировал позывной «Овен», и всю смену называл себя в эфире «Овечкин». Но после того как за нарушение правил радиообмена Абрек оштрафовал его на пятьдесят процентов пищевого довольствия, он был вынужден подчиниться диктату силы. Весь оставшийся месяц они с Диларой сидели на продовольственных нормах, предназначенных для безработных, и жена едва не запилила его насмерть. Давид проходил тяжёлый курс лечения и нуждался в усиленном питании, и Дилара упрекала Антона в эгоистичном эгоцентризме чуть ли не каждую минуту. Взывать к её разуму оказалось бесполезно. Она не хотела слышать ни о том, что эгоцентризм и есть крайняя форма эгоизма и потому эгоистичным быть не может, ибо тавтология, ни о том, что он был возмущен несправедливостью и пытался отстаивать свои законные права. Потому что не признает самоуправство военной хунты, отменившей Конституцию и заменившей все прочие законы на свое Положение об Особом Положении.

– Ты только вслушайся в это! – Антон с жаром пытался апеллировать к её здравому смыслу: – Положение о Положении! Это же бред! Они все там полные идиоты! Возомнили себя цезарями!

– Это ты идиот! – Дилара была готова наброситься на него чуть ли не с кулаками. – Причем тощий! У них власть! Они решают, кто будет жить лучше, кто хуже, а кто не будет вообще! Почему ты так ничему и не научился?!! Мы спаслись из абсолютно безвыходной ситуации! «Смоленка» была забита людьми! Все погибли, а мы нет! Мы добрались сюда, и теперь мы в безопасности! Ты – Инженер Экспедиционного Корпуса, ценный специалист, у тебя двойные нормы обеспечения! Привилегии, которых нет у девяноста пяти процентов населения Центра! Это дурацкое ПОП, заменившее нам законы, на твоей стороне! Чем ты недоволен?!! Какой-то ерундой! Позывной не понравился?! И из-за этого твой больной ребенок должен голодать?! Ты точно овен, блин!!!

– До окончания месяца осталось всего семь дней, – не сдавался Антон. – На новый месяц штраф не распространяется! За это время Давида не выпишут из медотсека! Его там хорошо кормят!

– Ты хоть читал этот ПОП, которым так возмущён?! – взвилась Дилара. – Он ребёнок! Иждивенец! Он обеспечивается по самой низкой норме! Потому что у нас перенаселение, и рожать детей запрещено до особого разрешения! А если кто родит, то будет обеспечивать ребенка сам, как хочет! Центр не даст на это даже хлебной крошки! Более того, отцу ребёнка запрещено оказывать помощь родившей наперекор запрету! Если он будет уличён в такой помощи, его продовольственная норма будет урезана вдвое, а сам он может быть наказан вплоть до увольнения! НО! На тех, у кого уже есть дети, эти ограничения не распространяются, если только они не заведут новых до снятия запрета. Для таких, как мы, введены специальные иждивенческие нормы! Они положены ребёнку. Это меньше всех, но ребёнку хватит, всё равно родители будут делить с ним свою норму! Но если ребенок госпитализирован, он попадает в статус больного! Больные обслуживаются по нормам, установленным Снегирёвой! Она как-то там рассчитала, сколько чего нужно больному, чтобы он выздоравливал, и Брилёв не стал с ней спорить! Он сделал по-другому! Разница в обеспечении больного ложится больному же в кредит! После выздоровления кредит нужно отрабатывать, а если работы нет, то тебя переводят на ту самую иждивенческую норму, самую маленькую, которая даже меньше, чем норма безработного! И ты сидишь на ней до тех пор, пока кредит не закроется! И отказаться от лечения нельзя! За распространение инфекций и тому подобное запросто могут вышвырнуть на поверхность без скафандра, потому что это приравнивается к попытке покушения на жизнь всего населения бункера! Каждый обязан следить за своим здоровьем! Но речь сейчас не об этом, а о том, что детям не положено кредитов, потому что они дети и не могут зарабатывать! Поэтому их кредит автоматически списывается с матери! С матери, Антон, ты меня слышишь?! Излишки, которыми кормят Давида, пока он болен, вычитают с меня! Но пока у тебя была двойная норма, этого не ощущалось! А теперь ощущается! Я есть хочу! Мне мало двух приёмов пищи в сутки! Мы не в спецпалатке пытаемся не умереть от интоксикации посреди радиоактивной свалки! Почему я должна терпеть лишения из-за твоего эгоистического гонора и эгоцентричных сентенций?!

– Но… – Антон предпочёл не указывать жене на несоответствие её последнего утверждения законам логики. – Я не знал, что обеспечение ребенка вычитается с матери… У меня не было времени прочесть это дебильное ПОП подробно… Думал, это касается только матерей-одиночек… Про запрет на рождение ребёнка вообще не знал! Почему он так сделал?! Это же преступление!

– Потому что Брилёв гораздо хитрее, продуманнее и умнее тебя, хоть ты и думаешь, что всё наоборот! – Дилара смотрела на него с нескрываемым разочарованием. – Он сразу понял, что раз здесь мужиков всего тридцать процентов, а женщин семьдесят, то что из этого может выйти! И принял меры, чтобы избежать ещё большего перенаселения и повального иждивенчества по всяким беременностям и уходу за ребёнком, которое нас точно убьёт! А заодно перетянул на свою сторону всех мужиков, потому что ему нужна рабочая сила, и не просто, а лояльная и безотказная! Поэтому женская часть Центра в бешенстве от этого ПОПа и сразу же окрестила Положение «Попой»! Причем полнейшей! Моя по сравнению с ней будет, как у Снегирёвой! Но кто бы там чем ни возмущался, решает тот, у кого власть и сила! А она у Брилёва и его команды! Только у него есть технические специалисты! Если завтра все они не проснутся, сожранные во сне женскими проклятиями, бункер вымрет через пару месяцев! Поэтому попасть в команду Брилёва мечтают все! Он, естественно, в первую очередь берет мужиков, потому что мужики не могут перестать работать по причине беременности или не выйти на смену из-за тяжелого ПМС или жутко болезненных месячных! Но даже мужчин Брилёв берет не сразу и не всех подряд! Все кандидаты проходят профотбор! И только потом распределяются по учебным группам! Стажёры в плане обеспечения ничем не отличаются от безработных, но все бегут в эти группы наперегонки! Потому что надеются со временем стать специалистами! А у специалистов полуторные нормы! У Инженеров – двойные! И Брилёв уже объявил, что впоследствии, потом, когда будет решён вопрос с расширением биоферм, лучшие специалисты будут получать тройные нормы! Сейчас тройных норм нет ни у кого! Считается, что даже Брилёв и его головорезы обеспечиваются двойными. Ты в числе избранных! Какого шайтана ты делаешь?!! Хочешь всё испортить?!! Тебе мало того, что все вояки, с которыми мы оказываемся в одной команде, очень быстро начинают тебя недолюбливать, если не хуже?!! Поумней уже наконец! Подумай о сыне, в конце концов!!!

В тот вечер истерика Дилары закончилась далеко за полночь, но к неприятному удивлению Овечкина продолжилась на второй день и во все последующие, вплоть до окончания месяца. Всякий раз, когда Дилара возвращалась из медотсека и заставала мужа свободным от смены, шквал упрёков продолжался. Такой токсичной Антон ещё не видел жену ни разу, и он впервые за годы семейной жизни стал сознательно задерживаться на смене, хотя никакой производственной необходимости в этом не имелось, и вообще, сверхурочных в Центре не существовало. Карен, первый помощник Брилёва, говорил, что потом оплата сверхнормативного времени появится, но это произойдёт тогда, когда будет чем эту переработку оплачивать. Пока же бункер сидит в режиме экономии. Вроде бы в глобальных планах даже заложено увеличение нормы для безработных, исключительно из соображений гуманизма и человеколюбия. Насколько перлы о гуманности и человеколюбии соответствуют действительности – это Антон считал тем ещё вопросом. А вот режим экономии надуманным не был. Запасы продуктов истощились к концу первого месяца, и с тех пор бункер питается за счёт собственных биоферм.

Вообще именно так всё и было задумано согласно проекту «Подземстроя-1». Подземное убежище создавалось полностью автономным и должно было прокормить само себя посредством имеющегося хозяйства. Проблема в том, что рассчитано оно на две тысячи жильцов и триста человек персонала, а в действительности пытается прокормить пять тысяч человек и чуть больше сотни сотрудников, приносящих реальную для выживания пользу. Ресурс биоферм не успевает возобновляться. Если не принять экстренные меры, то биофермы попросту будут проедены целиком. А дальше – голодная смерть. Брилёв меры предпринимал, но всё шло совсем не так быстро, как следовало бы, по мнению Антона. Это потому, что военные допускают слишком много глупых ошибок. Простейший пример: зачем его, инженера-механика, специализирующегося на профессиональных средствах связи, заставили согласиться на должность Инженера в Экспедиционном Корпусе Порфирьева, а на должность начальника узла связи поставили какого-то прапорщика даже без высшего образования? Ответ очевиден: Брилёв назначает специалистов не по уровню квалификации, а по степени преданности. А с таким подходом ожидать высокой эффективности от происходящих в Центре процессов не стоит.

Полковник даже Порфирьеву дал больше, чем Овечкину, а ведь Порфирьев чуть не взорвал водную скважину, из-за чего все были бы уже мертвы на сегодняшний-то день. Более того, асоциальный нацик ещё раздумывал, а снимать ли ему ловушки или не надо, а соглашаться ли на должность командира Экспедиционного Корпуса или нет, а тренировать ему войска Брилёва или обойдутся… И после всего этого Порфирьеву простили всё и выдали в качестве жилья, внимание, президентский люкс, а ему, Овечкину, какую-то тесную каморку, наскоро переделанную в жилплощадь из косметологического кабинета. У него в санузле даже ванны нет, а душевую кабину заменяет наскоро повешенная пластиковая ширма, за которой на стене кое-как укрепили так же наскоро проведенный водопроводный шланг. Даже душевой лейки нет! Это на семью из двух человек и больного ребенка! А Порфирьеву – президентский люкс, восемьдесят квадратных метров, одному! Говорят, десяток автоматчиков прикладами вышибли оттуда нескольких женщин, являвшихся ранее сотрудницами пиар-отдела «Подземстроя», а потом их же загнали туда отмывать всё до блеска. И Абрек лично принимал у них работу. Несчастные женщины вылизали там всё до стерильного состояния, чтобы не угодить под кровавую расправу.

Соседка Овечкиных рассказывала, что незадолго до прибытия в бункер Антона и его спутников, Брилёв чуть не лишился власти. Женщина-юрисконсульт из Кремля, из администрации Президента, объявила ему вотум недоверия и почти заняла его пост. Брилёв понял, что через пять минут окажется за решёткой, и приказал своим головорезам открыть огонь по беззащитным людям. Все с радостью подчинились, а Абрек лично расстрелял более ста человек, среди которых оказалось несколько детей и все беременные женщины «Подземстроя». Они специально собрались вместе, чтобы поддержать своего кандидата на пост главы Центра. После такого неудивительно, что никто не рискует перечить брилёвским палачам. Ну так и отдал бы президентский люкс Абреку! Но нет, своих головорезов Брилёв предпочитает держать при себе, на первом уровне. А президентский люкс на втором. Поэтому туда поселили Порфирьева. Он более достоит такой жилплощади, потому что возглавляет Экспедиционный Корпус, ему предстоит проводить длительные экспедиции на поверхности, и вообще он выходит туда каждые сутки, это в разы больше всех, он тратит на общее благо свое здоровье и вылезает из биорегенератора, только чтобы поесть и поспать. В этом самом президентском люксе. Все так, спору нет, только Антон будет рисковать в экспедициях жизнью не меньше, и у него семья, которой просторная жилплощадь пригодилась бы больше! Тем более, если Порфирьев приходит в номер только спать! Только спать можно и в условиях поскромнее! Просто Порфирьев – военный, а Антон – нет, вот и вся причина! Эта идиотская полукриминальная круговая порука у силовиков переходит все грани разумного. Брилёв лучше отдаст президентский люкс самому проштрафившемуся вояке, чем самому образцовому гражданскому. Идиотизм!

– Группе продолжить работы! – рык Порфирьева утонул в очередном всплеске помех. – Сегодня сворачиваемся раньше. Через девяносто минут общий сбор в центре котлована. Овен – Варягу!

– На связи, – вздохнул Антон, вылезая из-за кожуха ретранслятора, служившего ему укрытием.

– Когда закончишь кожух?

– Половину шва доварить осталось. – Овечкин оценивающе разглядывал металлический шатёр, смонтированный вокруг ретранслятора. Луч нашлемного фонаря высвечивал забитый пылью воздух, и приходилось напрягать зрение, чтобы надёжно разглядеть нужные мелочи, находящиеся всего в полуметре. – Потом возьмусь за внутреннюю кинематику. Сегодня система раздвижки купола точно не заработает, слишком много времени из-за буранов потеряно.

– Доваривай шов и спускайся, – приказал капитан. – Тебе на сегодня хватит. Продолжишь в следующую смену. Как принял?

– Принял тебя хорошо! – Антон нащупал занесённый чёрным землистым снегом резак.

От полученного приказа настроение поднялось, и Овечкин с энтузиазмом принялся доваривать незашитый шов. Сегодня радиационный фон выше обычного, уровень помех скачет, дозиметр показывает две триста рентген в час вместо обычных тысячи девятьсот. Бураны постоянно приходят со стороны эпицентра, и хоть он находится на несколько десятков метров выше, если сравнивать превышения над уровнем моря, но всё равно смертельно опасной пыли сюда попадает катастрофически много. Спасибо, хоть скафандр выдали современный. Правда, он один на четверых, экипировки не хватает, и в экспедицию всё равно придется отправляться в своем старом МЧС-овском снаряжении. Инженеры Брилёва рассчитали, что старых скафандров будет достаточно для того, чтобы находиться внутри техники или складов Росрезерва, так как появляться на улице придётся только для развёртывания базы. Овечкин вот уже почти месяц ломал голову, как бы перейти из Экспедиционного Корпуса на должность, не требующую покидания бункера, но пока все его усилия оказывались тщетны.

Инженерная команда Брилёва устроила ему в первые дни целую серию тестов, по результатам которых высоко оценила его профессиональную подготовку и одновременно отказалась принять Антона в свои ряды. Капитан Миронов – с капитанами Овечкину явно не везёт, начиная с покойного Абдуллаева, – заявил, что для его команды у Антона слишком узкая специализация. Такого набора знаний, как у них, он не имеет, связи, как таковой, в условиях высокой ионизации атмосферы нет и так далее. Овечкин криво усмехнулся. Конечно, он не имеет такого набора знаний! Он не потомственный военный, блин! Ему никто не оказывал протекцию в поступлении в самые престижные учебные заведения для избранных! Его тянула на своих хрупких плечах мать-одиночка! И она дала ему самое лучшее образование из того, что вообще было в её силах! Да, Антон не был победителем школьных и студенческих олимпиад, как вся без исключения команда Миронова, не был медалистом и не был отобран для работы на супер-пупер важном государственном объекте! И он даже в глаза не видел то оборудование, с помощью которого они так запросто взломали и его пароли, и заводскую защиту прошивки ретранслятора. И он не умеет одновременно взламывать электронные цепи, управлять путепрокладчиком, раскапывать заваленные обрушением убежища и перезапускать систему охлаждения их ядерного реактора! Он не стоглавая гидра, он инженер-механик! Пусть не такой крутой, как элитные вояки, но тоже неплохой! Он в состоянии в совершенстве освоить ту же водную скважину, например! Если ему дадут на неё техническую документацию или позволят аккуратно покопаться в устройстве.

Но скважину военные, конечно же, объявили величайшим стратегическим ресурсом Центра и никого не подпускают к ней на выстрел. В буквальном смысле. Антон даже не знает, где её хранят. Но и помимо скважины в бункере хватает мест, где он мог бы пригодиться: холодильные камеры, система вентиляции, аккумуляторные емкости, система бесперебойного питания, оборудование беспроводных сетей бункера, хоть информационной, хоть электрической, для передачи питания на тот же ретранслятор. Освещение, электроника, запорные механизмы шлюзов и люков в гермопереборках, да много где! Но вместо этого его засунули в Экспедиционный Корпус! Корпус, блин, – четыре десятка человек! Вот и весь Корпус! Впрочем, как раз количественный состав можно было легко увеличить раз в десять, но дальнейшее увеличение численности невозможно из-за того, что достигнут лимит снаряжения. Больше, чем десять скафандров высшей защиты Брилёв выдавать отказался. Сказал, что это тщательно просчитанный максимум, и будет выдающимся подвигом, незамедлительно щедро вознаграждённым, если ЭК в ходе своих экспедиций отыщет ещё.

Но при остром дефиците высококвалифицированных технических специалистов инженерная команда Брилёва всё равно взвалила всё на себя, а его запихали сюда. Типа, в ЭК должен быть хотя бы один инженер-механик, в экспедициях необходим эксперт, который будет осматривать найденное оборудование, реанимировать технику и прочее. И прямо заявили, что лучше бы ему не отказываться. А тут ещё эта долбаная адаптация вылезла… Овечкин вздохнул еще раз. После прибытия в «Подземстрой» вся их команда состояла под пристальным наблюдением Снегирёвой почти неделю. Блондинка оказалась соображающим специалистом, чего никто не ожидал в силу её возраста и внешности, и уровень медицинского обслуживания в Центре существенно вырос. Пока что единственным человеком, которого она не смогла спасти, оставался покойный Иван Вахидович, но он реально был никакой ещё там, на складах Росрезерва, в кому впал до прибытия в «Подземстрой», и биорегенератор зафиксировал клиническую смерть пациента, едва его поместили внутрь. Антон видел это собственными глазами, потому что укладывался на ложе биорегенератора как раз в тот самый момент. Позже, когда Овечкин покидал устройство, подруги Снегирёвой сообщили ему, что организм Ивана Вахидовича получил необратимые повреждения вследствие наложения множества негативных факторов: возраст, проблемы со здоровьем, свойственные каждому современному человеку, последствия передозировки антирада и собственно его приёма, длительное нахождение в условиях повышенного жесткого излучения и так далее. Спасти его не удалось. Сама Снегирёва в тот момент занималась следующей тройкой пациентов и была слишком занята, чтобы давать комментарии.

Как бы то ни было, но остальных людей, пришедших с поверхности, блондинка поставила на ноги вполне эффективно. Но из-за отсутствия больничной практики она не была уверена в каких-то врачебных нюансах, и потому все попутчики Овечкина прошли через биорегенератор в общей сложности четырежды, а Порфирьев и вовсе раз десять. Прямо скажем, состояние здоровья после этого реально улучшилось. Пропали головные боли и это ужасное першение в легких, истрепавшее Антону все нервы, и даже ноющая боль в суставе, грубо вправленном Порфирьевым. Хотя состояние легких Антона до сих пор внушало Снегирёвой какие-то опасения. Но даже это не остановило Брилёва. Овечкина в добровольно-принудительном порядке назначили в ЭК штатным Инженером, определили двойные нормы довольствия и сразу же выпнули на поверхность воплощать в жизнь какой-то безумный план Порфирьева. Антон даже обдумывал вариант симуляции боли в лёгких, и тут, после первого же возвращения, выясняется, что у него появилась адаптация к антираду. Не такая, как у Порфирьева, но интоксикация теперь проходит легче и заканчивается быстрее. Эта новость окончательно подписала ему приговор.

Так Антон оказался на должности Инженера ЭК. Помимо него в состав ЭК вошли все, с кем он добирался до «Подземстроя», за исключением женщин. С женщинами все было сложнее. Во-первых, их отказался брать Порфирьев. Капитан сразу заявил, что «бабы для такой тяжёлой работы не нужны», чем заметно напряг Брилёва. Полковник упирал на подавляющее численное превосходство женского населения и был не согласен отказываться от столь объёмного ресурса. В итоге был достигнут компромисс: в состав дальних и опасных экспедиций женщины включаться не будут, но в строительные бригады ЭК Порфирьев их брать соглашается. При условии компетентности кандидаток. Капитан условия принял, но гражданские активистки, спасшиеся вместе с ними из московского метро, в состав ЭК так и не вошли. Их забраковала Снегирёва по состоянию здоровья, которое оказалось невозможно восстановить полностью. Сутки, проведённые посреди смертельной радиации без скафандров, сделали свое дело, и женщинам требовалось находиться под наблюдением врача. То же самое Снегирёва отнесла и к активистам-мужчинам, хоть их здоровье пострадало меньше. Но тут Брилёв неожиданно отказался пойти ей навстречу и предложил мужчинам самостоятельно сделать выбор. Оба активиста попросили время подумать и на следующий день согласились работать в ЭК. За те сутки с ними побеседовал Абрек, и вопрос, насколько добровольным было их согласие, представлялся Антону крайне туманным. Наверняка головорез надавил на активистов по приказу Брилёва. С другой стороны, отказываться от двойных норм и отдельного жилья, пусть даже суррогатного, станет не каждый.

В результате под началом Порфирьева оказалось девять человек: молодой техник, пожарный, Овечкин, лейтенант и пятеро его солдат. Для поездки на склады Росрезерва даже больше, чем нужно. Но капитан развил такую активность, что людей потребовалось раз в десять сверх этого количества. Он заявил, что больше полагаться на везение нельзя, и если экспедиция не хочет погибнуть в пути из-за непредвиденных обстоятельств, у нее на вооружении должно быть хотя бы два транспортных средства. Гонять колесную технику через метровый слой зольного радиоактивного снега, под которым скрыта бесконечная свалка обломков, за пятьсот километров – занятие бесполезное. Ни к чему, кроме быстрого выхода техники из строя, это не приведет. Дорогу придётся пробивать в условиях непрекращающихся буранов и холодов за минус тридцать. Первый же десяток километров такой дороги занесёт целиком прежде, чем будет закончен второй. Возможно, с гораздо более мощным армейским путепрокладчиком всё это было бы проще, но путепрокладчик дизельный, и топлива к нему осталось мало. Другого транспорта на воздушной подушке, помимо старого вездехода, у Центра не имеется, поэтому Порфирьев поставил перед инженерной командой Брилёва вопрос «что можно сделать?».

Заносчивые уникумы полковника ожидаемо заявили, что необходимо переводить имеющуюся в наличии технику на зимний ход, что очень улыбнуло Овечкина. О да! Гениально! И главное, никто бы не догадался! Осталось только технически расписать, как сделать это! Порфирьев задал инженерам тот же вопрос. Те какое-то время размышляли, после чего ответили, что единственный более-менее осуществимый вариант, это переделать технику на электрической тяге в аэросани. Но это потребует серьезной переделки машин. Какие-то работы можно будет выполнить в мастерской Центра, но она невелика, и в конечном итоге саму переделку придётся производить на поверхности, потому что ни одна из единиц техники не влезет даже в шлюз. Кроме того, переделать, скорее всего, получится всего один грузовик, максимум, два грузовика, потому что на большее не хватит ресурсов. Для серьёзных масштабов требуются профессиональные станки, которых в подземном отеле изначально не планировалось.

Результатом всего этого стал созданный Порфирьевым план работ, который Брилёв утвердил через секунду после того, как прочёл, даже не став обдумывать человеческую стоимость предложенного. Конечно! Зачем переживать за здоровье людей, если рисковать жизнями будут гражданские? Их же полно, но, самое главное, они же не военные, то есть не свои, так что наплевать! Тем более что добровольцев нашлось достаточно, двойные нормы хотели все, да и отдельное жильё имелось далеко не у каждого. Вот и пусть эти безголовые аутисты рискуют вместо Антона, раз не желают включать мозг и понимать, на что идут. Но и тут его ждала проблема: среди добровольцев нет высококвалифицированных технических специалистов. Их вообще нет в бункере, только инженеры Брилёва. Даже те немногие штатные техники «Подземстроя», не блиставшие высшим технологическим образованием, уже влились в его команду и всем довольны. Найти себе замену среди остальных Овечкин не смог. В эпоху глобальной роботизации промышленных процессов пятьдесят процентов работоспособного населения сидит на пособии по безработице и не имеет высшего технического образования за ненадобностью. Дешевле и выгоднее получить специальность, которая позволит найти заработок в сети или даже организовать в интернете собственный бизнес. Для последнего высшее образование вовсе не требуется.

Поэтому Антон стоит сейчас здесь, в ледяной темноте, на склоне раздавленной термоядерным взрывом горы, по колено в чёрном радиоактивном снегу и доваривает последний шов на обшивке механического купола, укрывающего ретранслятор. Это тоже идея Порфирьева. Капитан, ознакомившись с предложениями инженерной команды, начал ни много ни мало глобальное строительство на поверхности. Он заявил, что Центру необходимо место для хранения техники, для установки станков, которые ещё даже не найдены, для проведения ремонтно-механических работ и вообще – пригодится. Последнее основание – это вообще полнейший фейспалм. Неудивительно, что полковник одобрил. Один мудрейший вояка согласовал план другого мудрейшего вояки. Маэстро! Туш! Порфирьев объявил набор добровольцев, имеющих опыт работы со строительной техникой, и даже кого-то набрал.

Поначалу народ опасался работать в условиях смертельной радиации, но люди Брилёва грамотно разыграли карту «двойные нормы обеспечения». Для соискателей был выпущен электронный буклет, размещённый в информационной сети Центра, в котором разъяснялись подробности. В частности, указывалось, что работы будут проводиться посменно, в специализированных противорадиационных скафандрах, вкупе с антирадом обеспечивающих необходимую защиту. После смены сотрудники будут получать всю необходимую медицинскую помощь, доктор Снегирёва лично проводит сеансы биорегенерации всем, вернувшимся с поверхности. И, самое главное: при наличии навыков работы с соответствующей техникой, при заполнении строительных вакансий женщинам отдаётся приоритет. В общем, добровольцев нашлось больше сотни. И среди них даже обнаружились такие, кто действительно умел работать на бульдозере или экскаваторе. Из них укомплектовали строительную бригаду, которую разбили на четыре смены по десять человек, и работы начались.

Всю технику Брилёва реанимировали и бросили на раскопки. Порфирьев заявил, что ангар должен быть крытым и надёжно защищать размещённые внутри материальные ценности от ветра, снега и скачков радиоактивного фона. Что, в общем, было правильно, с этим Антон не спорил. Но решать технические проблемы пришлось именно ему, и это заставляло нервничать. Приходилось перепроверять все расчёты по нескольку раз, потому что сразу понятно, кого вояки в случае чего сделают крайним. Ну не одного из своих же! Расчёты показывали, что наиболее оптимальным местом расположения ангара будет пространство, непосредственно прилегающее к входу в бункер. Тут еще цепляет беспроводная сеть и кое-как передаётся беспроводная зарядка аккумуляторов. Последняя, правда, являлась совсем сырой новомодной технологией, и за пределами двухметрового расстояния от противовзрывной плиты уже не работала, но даже это было лучше, чем ничего. В идеале можно было бы использовать выносной усилитель сигнала – врезать его в цепь сразу за плитой, но такого оборудования в бункере не оказалось. Поэтому аккумуляторы для техники затаскивали внутрь, подвергали противорадиационной обработке, потом спускали аж на третий уровень, заряжали в технической лаборатории и поднимали обратно. И это всё равно оказывалось быстрее, чем заряжать их на улице от едва сочащегося через противовзрывную плиту сигнала. Зато ретранслятор стоял возле неё и нормально работал, ему энергии хватало.

Но Порфирьева это, конечно же, не устроило. Он велел поднять ретранслятор над каньоном, чтобы стены не блокировали сигнал. В ответ на резонное замечание Антона о том, что на склоне горы ретранслятор быстро умрет от камней и буранов, капитан приказал ему закрыть оборудование защитным куполом. Да ещё сделать его раздвижным и оборудовать системой оповещения о начавшемся буране, чтобы ретранслятор можно было закрывать и открывать дистанционно. Для этих целей Овечкину выдали со склада электромотор, разрешили использовать резак, привезённый со складов Росрезерва, и позволили взаимодействовать с мастерской Центра. Остальное – твои проблемы. Делай как хочешь, а ещё не забывай, что ангар роют по твоим расчётам, так что успевай предоставлять их вовремя. Антон в который раз вздохнул. Нет, вообще задача интересная, если бы не радиация, холод, тьма, бураны и эта оскорбительная армейская диктатура. Иногда, когда настроение не было испорчено очередной порцией негатива, он даже увлекался работой. Все-таки это челлендж, вызов, дающий возможность испытать максимум своих способностей.

Антон закончил варку шва и ещё раз оглядел получившийся купол. Для собранного вручную из чего попало это выглядит очень даже неплохо. Почти два метра в высоту и столько же в диаметре. Двенадцать смен тяжёлой и полной опасности работы! И не просто какая-то полубессмысленная трата металла с КПД паровоза, а оригинальное инженерное решение! Корпус купола в закрытом состоянии оберегает ретранслятор от повреждений, а в распахнутом состоянии является дополнительной активной антенной площадью. Вот что значит рука профессионала! Правда, механизм раскрытия-закрытия ещё предстоит смонтировать, но его составляющие уже готовы, и собирать можно будет, находясь внутри купола, не отвлекаясь на бураны. Это позволит закончить монтаж гораздо быстрее. Потом останется доработать систему обогрева, отрегулировать датчик давления ветра, тоже, кстати, самодельный и не менее оригинальный, и прокопать неглубокую траншею под электрический кабель. Последнее будут делать уже менее квалифицированные специалисты, тратить время Инженера на рытье канав не станет даже Порфирьев.

Вообще капитан стал больше ценить Антона после того, как Овечкин разработал проект ангара, учтя все его прихоти. Получилось, кстати, очень недурно, Антону самому понравилось. Правда, Миронов заявил, что материалов для монтажа двускатной крыши, являющейся самой для себя ребром жёсткости, в Центре нет, но Порфирьев неожиданно встал на сторону Овечкина. Сказал, мол, будем искать, потому что ангар в любом случае должен быть просторным. Если мы хотим прожить долго, то организация внешнего технического хозяйства неизбежна. Потому что в подземном отеле ни хрена нет. С этим спорить никто не стал, потому что фраза «в этом отеле ни хрена нет» давно стала крылатой не только среди военных.

Убедившись, что швы проварены добротно, Антон навалился на раздвижную стену всем телом и с трудом задвинул ее в закрытое состояние. Для надёжности он запер купол на временную щеколду, наспех приваренную на стыке подвижных стен, собрал инструмент в переносной контейнер и нащупал на поясе крюк страховочного троса. Овечкин отстегнулся от страховки и принялся осторожно спускаться вниз по склону. Склон в этом месте хоть не крутой, но особо пологим его точно не назовешь, в темноте запросто можно поскользнуться на заледенелом грунте. Он так падал раз двадцать, это неприятно даже в скафандре. Хотя для работ на склоне ему выдали скафандр максимальной защиты, армейский суперсекретный, принадлежащий кому-то из людей Брилёва. Здесь даже имеется внутренний цикл снабжения кислородом, и Антону официально разрешили не пользоваться внешними фильтрами из-за проблем с лёгкими.

Луч фонаря рассеивался в висящем над чёрной поверхностью океане радиоактивной пыли и расплывчатым пятном скользил по грязному снегу. Овечкин смотрел под ноги, не поднимая взгляда, до тех пор, пока не добрался до основания горы. Строительную технику, медленно снующую туда-сюда в районе выезда из каньона, разглядеть не удавалось, видимость на поверхности слишком мала для этого, но световые пятна фар и ходовых прожекторов на дистанции в пятнадцать метров различались вполне уверенно. Антон сообщил в эфире о своём приближении, чтобы не оказаться под колёсами какого-нибудь самосвала, и направился к въезду в каньон. После начала строительных работ каньон расширили вдвое, а на выезде из него выровняли широкую площадку. В планах Порфирьева было сделать весь каньон крытым, чтобы не заносило ветрами, и въездные ворота должны выходить на ровную местность, чтобы бураны сами чистили её от заносов. Поначалу Овечкин отнёсся к этому скептически, но, поработав на поверхности, пришёл к выводу, что это может сработать. Воздушные массы перемещались хаотично, бураны приходили с разных направлений, как таковой розы ветров не существовало, и ураган, сегодня прошедший в одном направлении, завтра мог бушевать совсем в другом. В таких условиях открытая площадка действительно может самоочищаться. Пусть не целиком, но экономия сил и средств вполне реальна.

Добравшись до въезда, Антон пропустил проезжающий мимо самосвал, груженный только что извлечённым грунтом, и пошёл в сторону входа в бункер. Согласно установленным правилам, все пешие передвижения по каньону осуществлялись максимально близко к стене и только навстречу движению транспорта, чтобы водитель мог заранее заметить свет нашлемного фонаря. Здесь, внутри каньона, радиоактивный фон был ощутимо ниже, чем на склоне над входом в «Подземстрой». Видимо, сказывался тот факт, что прорыт он был после выпадения значительной части радиоактивных элементов из облака взрыва. А может, причина была в другом, в этом Овечкин не разбирался, тут приходилось признать превосходство умников Брилёва. Они же считали, что после накрытия ангара и каньона крышей, радиационный фон внутри данной области можно понизить ещё сильнее. А если залить стены и пол бетоном, а на крыше сделать двухметровую отсыпку грунта, то и вовсе свести радиацию к минимуму, при котором внутри ангара станет возможна производственная деятельность без антирада, в одних скафандрах.

Не исключено, что они правы. Антон даже не стал спорить, когда Миронов выдал им с Порфирьевым технические рекомендации инженерной команды. Овечкин лишь скромно поинтересовался двумя вещами: где взять бетон и как обеспечить устойчивость крыши, на которую Миронов предлагает уложить столько тонн грунта. Тот лишь пожал плечами и заявил, что это-де только рекомендации. Если ЭК найдет бетон и перекрытия под крышу, ими можно будет воспользоваться. Пока же этого нет, никто не против использования плана Овечкина, который предусматривал изготовление для ангара и ведущего к нему каньона двускатной крыши.

Впереди в темноте забрезжил свет фар, и Антон невольно прижался к стене плотнее, пропуская идущий навстречу грузовик с грунтом. Найти бетон и перекрытия! Юмористы, блин! Тут бы найти материал для двускатной крыши, которая, кстати, может быть изготовлена много из чего, лишь бы прочность позволяла выдерживать удары мелких камней, мчащихся со скоростью бурана. И то сейчас это лишь планы! Нигде даже деревьев нет, всё выгорело до состояния обугленных головешек! Был бы лес, тогда перекрытия дёшево и сердито делаются из бревен. А когда от леса остались одни обломанные пни, как тогда?! Впрочем, сейчас уже и пней не осталось, чёрные снегопады почти не прекращаются, всё засыпано метровым слоем грязного месива, вокруг реально чёрная Арктика, окутанная пыльным мраком. Грандиозная свалка из раздробленных обломков скрылась под снегом, и это ещё сильнее угнетает Антона. Мало того что не видно, что там, под снегом, и риск угробить колёсную технику возрастает на порядок, так ещё непонятно, где искать всё то, что должен искать Экспедиционный Корпус. Не копать же наобум! Хочется верить, что какая-то информация есть у Брилёва, потому что Порфирьев сразу сказал, что не знает других мест, кроме складов Росрезерва. Придётся искать материал для крыши там, но чтобы туда добраться, нужен транспорт, переделка которого требует наличия ангара, который, в свою очередь, нуждается в крыше. Решать проблему этого замкнутого круга тоже заставят Овечкина, Антон уже предчувствовал это.

Пыльная тьма вдали просветлела, и вскоре он добрался до котлована. Здесь копошилась техника, ведущая земляные работы, остальные машины использовались в качестве освещения, и было довольно светло, хотя видимость в условиях сплошного океана пыли все равно не превышала двух десятков метров. По этой причине котлован под ангар рылся шириной пятнадцать метров, длину пока решили ограничить тридцатью, потому что это была минимальная площадь, на которой можно было разместить всю имеющуюся технику за исключением БМП. На них места уже не хватало, но Порфирьев сказал, что толка от боевых машин один чёрт никакого. Они старые, дизельные и без боекомплекта. Если сгодятся на что-то, то только на запчасти к путепрокладчику, а этим можно будет заняться во вторую очередь.

Антон вышел в эфир и сообщил, что заходит в котлован. Порфирьев отдал приказ, и возящаяся в узком пространстве техника замерла, пропуская человека. Овечкин добрался до центра будущего ангара, нашёл глазами вездеход на воздушной подушке и поспешил к кабине. Порфирьев сидел за штурвалом, в чужом скафандре высшей защиты, заметно являвшимся ему по росту прямо впритык, и руководил работами. Капитан, как все старшие начальники, не входил ни в какую рабочую смену и появлялся на работе ежедневно, пользуясь собственным графиком. Выходные начальству назначались отдельным приказом, составлявшимся помощниками Брилёва, но так как абсолютно всё начальство являлось доверенными людьми полковника, то от перенапряжения никто из них не страдал. Исключение составлял, конечно же, Порфирьев. Он появлялся на поверхности каждую третью смену, как только истекали сутки между циклами антирада, а остальные смены сидел в диспетчерской и руководил работами оттуда, ориентируясь по данным с видеокамер работающей техники. Зачем было так надрываться, Антон не понимал. Умнее было бы поберечься, тем более когда предстоит экспедиция в Росрезерв, и не одна.

– Я закончил кожух. – Овечкин поставил контейнер с инструментом в ноги у пассажирского кресла и полез в кабину. – Теперь будет легче. Планирую закончить за три смены.

– Возвращайся в бункер, – кивком остановил его капитан. – Сегодня бураны со стороны эпицентра, фон слишком высокий. Ступай в медотсек, диспетчера я предупрежу. Снегирёву тоже. Инструмент отдай техникам, пусть зарядят аккумуляторы.

– Спасибо! – обрадовался Антон. – Это очень кстати! А мне не снизят отработанные часы?

– Не снизят, – прорычал Порфирьев. – Давай шевелись! Не задерживай, нам надо закончить план за семьдесят минут, сегодня всем лучше убраться отсюда пораньше!

Пока Овечкин спешил к воротам, капитан связался с диспетчером, и противовзрывная плита поползла в сторону, скрываясь в бетонной толще. Антон вошёл в шлюз, махнул рукой камере видеонаблюдения, и запирающиеся ворота заглушили рёв моторов продолжившей работы техники. Сегодня неплохой день! Даже лифтовую шахту во время спуска трясло всего один раз, да и то вибрации были незначительными. Он их даже не почувствовал. Понять, что шахту трясёт, можно было по вспыхнувшему на сенсорной панели лифтовой кабине предупреждающему индикатору. Система сообщала о вибрации шахтного ствола и снижении скорости спуска согласно требованиям безопасности. Из-за этого лифт добирался до бункера значительно дольше, и внутри кабины противорадиационной обработки скафандра Овечкин оказался только через десять минут.

– Господин Овечкин! – сотрудница службы радиологического контроля с взволнованным выражением лица суетилась возле компьютерного интерфейса системы управления очисткой. – С вами всё в порядке? Диспетчер сообщил, что вы получили сильную дозу облучения!

Пункт радиологического контроля организационно входил в состав входного блока, подчинялся дежурному диспетчеру и располагался сразу за шлюзовыми камерами. Территориально он состоял из трёх помещений: помещения дезактивации, в котором, собственно, и находились кабины противорадиационной обработки, помещения контролёров, отделённого от дезактивационной толстой прозрачной стеной из освинцованного стекла, и помещения для снятия скафандров. В дезактивационной имелось пять кабин для очистки и шкаф для хранения радиоактивных предметов, которые нельзя оставлять на поверхности, но не имеет смысла подвергать очистке. Подобного инструмента было полно, изготовленный для галочки шкаф не мог вместить и трети, поэтому основную массу носимого оборудования приходилось оставлять в шлюзе. Из-за этого внутренняя шлюзовая камера походила на барахолку подержанного инструмента, украденного гастарбайтерами, разбежавшимися при приближении полиции.

Кабины, внутри которых проводилась противорадиационная обработка скафандров и прочих предметов, имели как ручную, так и автоматическую систему управления. Пользоваться ручной панелью, находясь внутри скафандра под струями различных очищающих порошков и жидкостей, было очень неудобно, и этот вариант предназначался для крайних случаев. В нормальном режиме кабины управлялись контролёрами, наблюдающими за процессом как визуально, через прозрачную разделительную стену, так и посредством видеонаблюдения. Данные с соответствующих датчиков выводились на компьютерные панели, процесс был полностью автоматизированным, и присутствие человека-контролёра требовалось для принятия решений в нестандартных ситуациях. Таковые случались нередко, но никакой сложностью обычно не отличались, что-то вроде того, как сейчас: Овечкину необходимо отнести на зарядку резак и пару других устройств, которые уже помещены в соседнюю кабину, и система запрашивает у контролёра подтверждение на обработку нестандартного объекта. Потому что кабин для обработки оборудования в «Подземстрое-1» не имеется. Не предусмотрено проектом. Бункер создавался как автономный самодостаточный объект, которому не требовались работы на поверхности. Если бы не пять тысяч сто двенадцать человек вместо двух тысяч трехсот, то он таким бы и был. А так – так мы имеем мем «в этом отеле ни хрена нет».

– Надеюсь, до этого не дошло, – Овечкин немного расставил в стороны руки и ноги, принимая предписанную для процедуры позу, и внутри кабины засвистел сильный воздушный поток. Началось обеспыливание, первая стадия очистки. – Но сегодня бураны со стороны эпицентра, и без того смертельно опасный фон сильно подскочил, поэтому мы вынуждены сократить время пребывания на поверхности. Я работаю в самой опасной зоне, соответственно вернулся первым. Остальное выяснится в медотсеке.

– Я очень переживаю за вас, господин Овечкин! – тон девушки сохранял тревогу. – Мы все волнуемся за строительные бригады, рискующие своим здоровьем ради общего выживания! Но за вас я переживаю особенно: ведь вы Инженер, уникальный специалист, которых очень мало, и вы рискуете жизнью!

– Кто-то должен делать это, – Антон приподнял руки, и контролёр начала вторую фазу: очищение сухим порошком, подающимся под давлением. – Как вы правильно заметили, Инженеров очень мало. Но работы, выполнить которую может только Инженер, очень много. Необходимо идти на риск ради всех. Я уже не говорю об экспедициях.

– Как хорошо, что у нас есть такие герои, как вы! – тоном преданной фанатки воскликнула она. – Это вселяет в меня уверенность в завтрашнем дне! Весь Центр надеется, что вы решите проблему с продовольствием! Я всё понимаю, но всё равно очень переживаю за вас, господин Овечкин, вы слишком рискуете!

– Можете звать меня Антоном, Наиля, я не против. – Фаза сухой очистки завершилась, и началась жидкостная обработка. Распыляющийся под высоким давлением химический раствор превратил лицевой щиток гермошлема в мутную поверхность, исключая возможность обзора.

– Это будет нарушением Положения об Особом Положении! – заметно испугалась девушка и заученным тоном произнесла: – В радиоэфире обращаться к собеседнику можно только по его уникальному позывному, а в случае отсутствия такового – по фамилии. В процессе служебного, официального и общественного взаимодействия сотрудники Центра обязаны соблюдать субординацию и избегать панибратства. Кроме позывного, допускается обращение по званию, должности, фамилии или комбинации вышеназванных данных. Обращение по имени-отчеству допускается только с официального разрешения вышестоящего начальства! Мы с вами разговариваем сейчас по громкой связи, это приравнивается к радиоэфиру!

– Вы правы, госпожа Гасанкулиева, – Овечкин сделал нарочито серьёзный тон, – не будем нарушать ПОПу.

В кабине началась фаза горячей сушки, финальная стадия процесса очистки, мутный гермошлем вновь стал прозрачным, и Антон увидел улыбающееся лицо контролёра. Девушка оценила шутку, но не рискнула ответить. Что неудивительно. Все переговоры прослушиваются людьми Абрека, и никто не хочет потерять работу или заработать штраф. И хотя ни Брилёв, ни его люди ни разу не признали факт наличия этой глобальной прослушки, весь Центр уверен в ее наличии. Слишком уж быстро Абрек узнаёт обо всем, что происходит в бункере. Ещё менее удивляет желание военных минимизировать информацию о себе, доступную общественности. Обычное желание спецслужб. Они должны знать всё обо всех, а о них не должен знать никто и ничего. Чего ещё ожидать от военной хунты! Из всей команды Брилёва людям известны лишь фамилия самого полковника и начальника инженерной команды капитана Миронова. У остальных есть только позывные и имена, которыми они предпочитают не пользоваться. Прямо какая-то тюрьма, в которой к власти пришли зэки-рецидивисты.

Противорадиационная обработка завершилась, и кабина распахнулась, выпуская Антона наружу. Наиля дождалась, когда он перейдёт в помещение для снятия скафандров, и заторопилась к нему навстречу.

– Давайте, я вам помогу! – она принялась расстегивать на нем скафандр.

– Осторожно! – предостерег её Овечкин, снимая гермошлем. – После очистки на поверхности снаряжения сохраняется налёт химического вещества!

– Я знаю, это же моя работа! – ответила та и показала руки: – Я в защитных перчатках!

– А где ваш респиратор? – уточнил Антон. – Разве работа с прошедшим очистку снаряжением не подразумевает дыхание через респиратор?

– Приборы показывают, что воздух в помещении чист, – девушка заботливо освобождала его от снаряжения. – Вот когда с поверхности вернётся вся смена и в помещении будет находиться много людей, тогда использовать респиратор нужно обязательно. И потом, – она одарила Овечкина обворожительной улыбкой: – Я бы не хотела, чтобы вы видели меня в респираторе чаще, чем без него! Мы с вами пересекаемся только во время смены, знаю, что вы очень занятой человек, но буду рада, если как-нибудь у вас найдётся время побеседовать со мной в неформальной обстановке! – Девушка бросила на него многозначительный взгляд: – Хотела задать несколько вопросов о вашей самоотверженной работе на поверхности, в условиях смертельной радиации! Это поможет мне лучше понимать свою новую специальность, ведь до войны я была в «Подземстрое» всего лишь экскурсоводом. Зато могу провести вам экскурсию по бункеру, надеюсь, это будет полезно для Инженера и увлекательно для вас лично!

Девушка забрала у него скафандр и принялась размещать его в шкафу, предназначенном для снаряжения строительных бригад. Она достала специальную губку, старательно протёрла лицевой щиток гермошлема и между делом добавила:

– Сделаю всё, чтобы вы не остались разочарованы нашей беседой! До свидания, Антон! Надеюсь, медики не найдут у вас проблем!

– Тоже на это надеюсь, – ответил Антон. – До свидания, Наиля.

Овечкин подхватил контейнер с инструментом и покинул пункт противорадиационной очистки. Приятная девушка, отметил он для себя, молодая, симпатичная и фигуристая. Наиля работает контролёром смен десять или около того, и Антону импонировало её неизменно приветливое отношение. Поначалу она даже пыталась улыбаться Порфирьеву, но он смотрит на нее так же, как на всех остальных живых людей – то есть словно мечтает зарезать, и бедная девушка теперь жутко боится асоциального капитана и прячет глаза при его появлении. Антон даже успокаивал её на второй или третьей смене, объяснив, что Варяг всегда такой был, сколько он его знал, и она зря с ужасом ожидает, что капитан потребует её увольнения. С того дня её открытая улыбка провожает и встречает работающих на поверхности людей, и это привносит позитив.

Ещё через пятнадцать минут Антон в прекрасном расположении духа выходил из лаборатории электриков и направлялся в медотсек. Сегодня его смена закончилась досрочно, и у него будет возможность отдохнуть лишний час прямо в рабочем кабинете. Обычно выход на поверхность не превышал пяти часов, таково было требование медиков, но внешние работы занимали вторую половину смены. Первая половина уходила на подготовку снаряжения, оборудования, теоретический разбор предстоящих действий и прочее. Во избежание накладок Порфирьев заставлял строителей перед выходом на поверхность наизусть запоминать, что, где и в каком количестве предстоит выкопать, выровнять, вывезти или, наоборот, насыпать. В итоге медицинскую помощь люди получали уже вне смены, в свободное от работы время, но капитана это, конечно же, не интересовало, а полковника – тем более.

Но имелся и положительный момент. Как известно, помещённый в биорегенератор пациент по умолчанию проходит биологическую обработку. Фактически человек выходит оттуда идеально чистым, нужно лишь смыть в душе следы биораствора, оставшиеся на коже после сушки. Принять душ можно было в душевых кабинах больничного стационара, и расход воды, ушедшей на биорегенерацию и водные процедуры, для сотрудников ЭК был бесплатным. С водоснабжением в Центре перебоев не было, хотя со скважинами постоянно возникали проблемы. Работающим на поверхности строителям в этом плане были предоставлены привилегии, в отличие от всех остальных. Брилёв лично отдал такой приказ после того, как расход воды медотсеком вырос втрое, а очереди на приём – впятеро из-за того, что люди пытались сэкономить на банных процедурах и под всевозможными предлогами стремились попасть в биорегенератор.

Выяснилось это не сразу, потому что при холодной и чёрствой Снегирёвой оказаться на биорегенерации без серьёзных на то причин было нереально, зато отзывчивая и чуткая Зарема часто шла на уступки нуждающимся, особенно женщинам старшего возраста и родителям с детьми. Злые языки утверждали, что за это медсестра брала мзду в виде подарков, но многие говорили, что дарили ей что-то из уцелевших личных вещей от чистого сердца, в знак благодарности. Закончилось всё тем, что перерасход воды достиг слишком странных значений, и Снегирёвой, заявки которой обычно исполнялись по первому требованию, пришлось отвечать на вопросы Брилёва. К делу привлекли инженерную команду, и те быстро выяснили подробности и о повышенном расходе ресурса биорегенераторов, и о повышенном расходе воды для процедур. Зарему посадили в карцер на пятнадцать суток и уполовинили нормы обеспечения на месяц. Вместе с ней пострадало больше сотни взяткодателей, но обошлось без казней, и это уже хорошо. Брилёв заявил, что биорегенераторы не бесконечны, у них есть вполне конкретный ресурс, по истечении которого лечить серьёзные болезни станет невозможно. И вообще, медотсек – это больница, а не общественные бани. С тех пор воду, потраченную на лечение, высчитывали даже с детей и тяжелобольных пациентов.

Кроме работающих на поверхности строителей, что не может не радовать! Антон всегда использовал это обстоятельство для того, чтобы провести водные процедуры в медотсеке, а свою норму воды отдавал Диларе, с которой почти все высчитывалось за лечение Давида. Но двойная норма, да еще полностью сэкономленная, это немало, и воды семье Антона хватало. Дилара даже обменивала излишки соседям на мелкие услуги, но делать это оказалось слишком сложно. Контроль за нормами осуществляла компьютерная программа, находящаяся в руках инженерной команды Брилёва, подача воды регулировалась автоматикой. Чтобы активировать душевую кабину или питьевой кран, требовалось использовать личные биометрические данные. И если система замечала несоответствие данных и появившегося перед датчиками пользователя, ничего не включалось. Из-за этого поделиться с кем-либо собственными нормами можно было, только непосредственно присутствуя рядом с ним. Делать это в публичных местах Антон наотрез отказался, и Дилара с этим согласилась. Не хватало еще, чтобы люди Брилёва узнали об этом и решили, что Овечкину некуда девать воду. Но отказываться от своего бизнеса Дилара не стала, и теперь в их суррогатной квартире постоянно появлялись какие-то женщины с детьми и без таковых, пользующиеся душем. Зачастую Антону приходилось просыпаться прямо во время отдыха после тяжёлой смены или перед таковой, активировать подачу воды для очередной клиентки жены и снова ложиться спать.

Поэтому сегодня он решил не возвращаться домой раньше времени. После биорегенератора он, не торопясь, примет душ во вполне настоящей душевой кабине стационара, а потом поспит пару часов в офисе ЭК. До возвращения на работу Порфирьева его оттуда никто не выгонит, а капитан не появится там прежде, чем пройдёт детоксикацию, так что время поспать точно будет. Антон добрался до входа в медотсек и кивнул двум женщинам-охранникам, дежурившим возле распахнутого люка. Поверхность люка и гермопереборки, в которой он был установлен, несла на себе наскоро заделанные следы от пуль и осколков. Говорят, здесь военная хунта Брилёва вела бои с охраной «Подземстроя-1», когда захватывала бункер. Почти все охранники были жестоко убиты, а уцелевшие перешли на сторону победителей, потому что особого выбора у них не имелось. Как бы то ни было, сейчас СБ укомплектована полностью, и Антон слышал, что полковник планирует увеличение численности охраны в несколько раз. И вроде туда будут брать не только мужчин, но и женщин покрепче. Это было похоже на правду, потому что медотсек всегда охраняли охранники-женщины, если не учитывать вооружённых до зубов солдат в штурмовых комплектах, прибывающих сюда непосредственно перед появлением Брилёва.

Сразу за входным люком начиналось приёмное отделение, в котором дежурила ещё одна пара охранниц, занимая сидячие места в самом дальнем углу помещения. Пространство вдоль стен было занято сиденьями для посетителей, у входа располагалась автоматика формирования электронной очереди, в центре помещения размещались интерактивные информационные панели. У широких дверей, ведущих вглубь медотсека, располагалось рабочее место дежурной медсестры, ныне занимаемое сотрудниками вспомогательного персонала. В целом медотсек был слишком мал для текущих реалий Центра, и работы по его расширению были запланированы на какую-то там очередь.

– Здравствуйте, господин Инженер! – дежурная, улыбаясь, поднялась навстречу Овечкину и открыла перед ним дверь: – Проходите, доктор Снегирёва ожидает вас!

– У вас сегодня мало посетителей, – Антон скользнул взглядом по полной черноволосой женщине с ребёнком лет восьми. В первую секунду, оказавшись в приёмном покое, он едва не принял её за Дилару с Давидом. Сейчас, когда женщина провожает его взглядом, понятно, что это не она. Черты лица этнические, но не похожи, волосы длиннее, и ребёнок оказался старше. Сыграло роль сходство в одежде, Овечкин никак не ожидал встретить кого-то в похожих тряпках. Хотя теперь он видит, что и одежда не очень похожа. И вообще, Давида здесь быть не может, он же лежит в стационаре. Антон невольно выдохнул с облегчением. Значит, потока упрёков сейчас не будет.

– Два часа до окончания смены, – ответила дежурная. – Обычно в это время Ингеборга Игоревна не принимает, приём ведёт кто-то из ее коллег. Но как только станет известно, что доктор Снегирёва вышла на работу раньше, очередь станет больше.

Краем глаза Антон заметил, как мрачный вид женщины с ребёнком сменился на довольный. Женщина явно не была в курсе событий и обрадовалась тому, что из аутсайдера стала первой в очереди к единственному врачу Центра. Он поблагодарил дежурную и вошёл в распахнутую перед ним дверь. Диагностический кабинет был пуст, за столом врача никого не было, и Овечкин остановился, пытаясь понять, куда ему идти дальше. Тут две двери, одна в операционную, другая в лабораторию. В операционную без разрешения и халата лучше не входить, Снегирёва реагирует на это очень болезненно, а в лаборатории ему делать нечего. Но в лаборатории есть то ли диванчик, то ли раскладывающееся кресло, на котором иногда спит кто-либо из медиков, если нет посетителей. Хотя к Снегирёвой это не относится, потому что она вечно чем-то занята. Секунду подумав, Овечкин сделал выбор в пользу сестринской и постучал в закрытую дверь.

– Доктор Снегирёва! – позвал он, соблюдая предписанную форму официального общения. – Это Инженер Овечкин! Можно войти?

– Привет, Антон! – облачённая в медицинский халат Снегирёва появилась из дверей операционной и окинула взглядом пустой диагностический кабинет. – А где Кристина?

– Тут никого не было, когда я вошёл, – объяснил Овечкин.

– Понятно, – вздохнула блондинка. Она указала на ширму в другом краю кабинета: – Переодевайся. Автомат выдачи одноразовой одежды сломался, стопки с полотенцами и шортами лежат там, на стуле, у вешалки.

Места за ширмой было немного, комфортно переодеться хватало лишь одному человеку, и вернувшимся со смены строителям приходилось ждать своей очереди. Это вызывало неудобства и затягивало начало процедуры детоксикации, но сейчас Антон был один и никого ждать не пришлось. Переодевшись в больничные шорты, он надел такие же одноразовые тапочки, взял полотенце и заторопился в операционную, чтобы не замерзнуть. Вообще в бункере поддерживается комнатная температура, но после всех бед и страданий, перенесённых Овечкиным во время пути к «Подземстрою», даже комнатная температура вызвала у него озноб, если находиться без одежды. Снегирёва считала это не лучшим симптомом, свидетельствующим об ущербе, понесённом нервной системой, то ли периферийной, то ли вегетативной, точно Антон не понял. На данный момент вылечить это не удалось, что ещё больше убеждало его в том, что ему не место в ЭК вообще и в экспедициях в частности.

– Как себя чувствует Давид? – Овечкин вошел в операционную, и недавно отремонтированная автоматика затворила за ним дверь. – Дилара говорила, что его скоро выписывают.

– Завтра выпишу, – Снегирёва коснулась нескольких сенсоров, и туба биорегенератора выдвинула ложе. – Держать его дольше нет смысла, биологические показатели не меняются больше недели, биорегенератор не даст ничего сверх того, что уже есть.

– Все так плохо? – Антон поник.

– Наоборот, – Снегирёва неуверенно нахмурилась. – Теоретически все хорошо. Лейкоз удалось купировать полностью, симптомы отсутствуют, показатели в пределах нормы.

– Теоретически? – переспросил Овечкин. – Тебя что-то беспокоит?

– Я не уверена, – Снегирёва печально вздохнула. – Понимаешь, его организм очень ослаблен, показатели действительно в пределах нормы, но именно в пределах. Я бы сказала, что у него нет запаса прочности, если так можно выразиться. И сделать с этим ничего не удаётся. Посоветоваться бы с кем-нибудь… Да только не с кем. Онкологов нет.

– Это чем-то грозит Давиду? – уточнил Антон. – Он станет чаще болеть? Будет подвержен инфекциям сильнее других?

– Не исключено, – тон Снегирёвой не выражал оптимизма, – но с этим мы справимся. Я боюсь рецидива. Полностью излечивать от онкологических заболеваний медицина так и не научилась. В середине прошлого, двадцать первого, века в этой области произошёл крупный прогресс. Были изобретены лекарства от рака и эффективные методики терапии. Лет десять онкологию успешно лечили, и даже считалось, что рак побеждён. А потом внезапно всё рухнуло. Структура онкологических процессов резко изменилась, рак словно приспособился к найденным лекарствам и методикам. Эффективные методы стали бесполезны, и с тех пор средств противостоять раку не найдено. В шестидесятые годы прошлого столетия среди любителей теорий заговоров даже получила широкую популярность версия, что онкология – это такой способ очищения человечества, внедрённый некими высшими внеземными силами. Увидев, что наша медицина нашла средство против рака, злые инопланетные монстры изменили архитектуру заболевания, и если наука отыщет новый способ, то это ничего не решит. Потому что высшие силы изменят эту архитектуру снова.

Она ещё раз вздохнула и пожала плечами:

– Я не конспиролог и не онколог. Я сделала, что в моих силах, диагност не показывает наличие лейкоза. Но лейкемия – это едва ли не единственная форма онкологии, которую достаточно часто удаётся вылечить. Особенно у детей. Беда в том, что в шестидесяти процентах случаев болезнь возвращается, и предсказать это невозможно. Надеюсь, что с Давидом такого не случится.

– Тоже надеюсь на это, – Овечкин согласно кивнул и улёгся на ложе.

Биорегенератор вобрал в себя пациента, и автоматика погрузила его в сон. Проснулся он в прекрасном самочувствии и приподнятом настроении. Его ребёнок здоров, сам он в порядке, в организме лёгкость, смена закончилась раньше, и в ближайшие сутки можно будет не думать о работе – есть повод для хорошего настроения. Овечкин выбрался из биорегенератора и поблагодарил Снегирёву. Та была занята другими биорегенераторами и только кивнула в ответ. Антон покинул операционную и прошёл в санузел стационара. Обычно здесь тоже приходится стоять в очереди, потому что архитекторы «Подземстроя-1» решили, что на десять больничных коек и три биорегенератора вполне достаточно трёх душевых кабин. Вполне возможно, что так оно и было, довоенными нормативными документами на эту тему Антон никогда не интересовался. Сейчас такого количества было явно недостаточно, но в этот раз он закончил смену раньше всех и потому будет первым.

Напор воды сегодня оказался хорош, видимо, сбоев в системе водоснабжения не было с самого утра, и ничто не помешало Овечкину получить удовольствие от настоящего душа. Вдоволь настоявшись под горячими струями, он вытерся, закутался в полотенце, чтобы не мёрзнуть, и поспешно зашагал к выходу. Оказавшись в коридоре, Антон решил на минуту проведать сына и осторожно приоткрыл ведущую в стационар дверь. Давид спал здоровым сном, видеопанель системы мониторинга пациента подтверждала это, и Овечкин решил не будить ребёнка. Завтра он будет дома, и они смогут общаться, сколько угодно. Последнее время сын часто жаловался на то, что устал от затянувшегося лечения, и Антону есть чем развлечь психологически утомлённого Давида. Они прогуляются по бункеру, сыграют в футбол в центральном коридоре, Дилара специально для этого выменяла где-то мяч, а ещё Овечкину удалось починить повреждённый детский коммуникатор и выпросить у Миронова бесплатный доступ к нескольким игровым приложениям развлекательной сети Центра. Это очень обрадует сына. К сожалению, за коммуникатор ему пришлось заплатить продавцу месяцем ежедневных водных процедур, и теперь эта женщина вместе со своим ребёнком каждый день приходит к ним домой принимать душ. Но так продлится ещё двенадцать суток, и это можно пережить.

Возвращаться в диагностический кабинет за одеждой приходилось через операционную, и Антон в который раз подумал, что оптимизация жилого пространства Центра, ведущаяся людьми Брилёва, неизбежна. Вообще из стационара есть ещё один выход, через врачебный кабинет, ранее предназначавшийся для нахождения медицинского персонала в то время, когда у них нет пациентов. Но теперь во врачебном кабинете живёт Снегирёва, и другого пути не осталось. Бункер необходимо подвергнуть масштабной перепланировке, но оборудования не хватает, материалов тем более. Но это ещё не повод организовывать экспедицию по принципу «пойди туда, не знаю куда». Овечкин прошмыгнул через операционную, попрощался со Снегирёвой, колдующей над его биорегенератором, в котором уже находился другой пациент, и вышел в диагностический кабинет. На этот раз Кристина была на месте.

– Здравствуйте, госпожа Соколянская! – поздоровался он.

– Здравствуйте, господин Овечкин! – чопорно улыбнулась та. – Как ваши дела?

– Спасибо, все о'кей! – Антон прошёл за ширму и принялся одеваться.

Эта подруга Снегирёвой ему не нравилась, тут они с женой сходились во мнениях. Вообще Кристина была очень даже секси: красивая, скуластая, рыжая, кареглазая, с курчавыми локонами, широкобедрая и всё такое. Но держала она себя со всеми подчёркнуто холодно, словно это не Снегирёва была тут единственным врачом, а сама Соколянская. Хотя от Заремы все прекрасно знали, что ни Кристина, ни Светлана никакими особыми медицинскими знаниями не обладают и ничем не лучше обычной медсестры. А если учитывать имеющийся у Заремы многолетний опыт, то гораздо хуже. Единственная их ценность – это наличие зачаточного медобразования и дружба со Снегирёвой, ибо блондинка обучает их работе со стандартными режимами биорегенератора. При этом любое серьёзное лечение всё равно проводит Снегирёва, потому что никто не хочет доверять свою жизнь каким-то недоученным напыщенным соплячкам. Но это никак не останавливало полёт самомнения Соколянской, которая вечно находилась в образе снежной королевы и улыбалась исключительно Брилёву. Говорят, в его присутствии она реально преображалась до неузнаваемости: была сама тактичность, обаяние и море позитива. Вторая медичка, Светлана Яковлева, всё же более приятна в общении. Она, конечно же, тоже пыталась пристроиться в местечко потеплее и увивалась вокруг Карена, первого помощника Брилёва, но гонора из неё лезло ощутимо меньше.

Закончив одеваться, Антон швырнул использованное полотенце в корзину для грязного белья, забросил во вторую такую же мокрые шорты с тапками и покинул диагностический кабинет. В приёмном отделении первое, что бросилось в глаза, были целиком заполненные людьми места для ожидания. Желающих попасть на приём к единственному врачу всегда хватало, но сегодня прям как-то совсем много. Овечкин кивнул рабочим своей смены, ожидающим очереди отдельно от остальных, и направился к выходу.

– Господин Инженер! Господин Овечкин! – приятный женский голос окликнул его на выходе, и Антон обернулся. – Можно вас на минутку?

Из медотсека за ним спешила молодая симпатичная девушка знакомой внешности, и он остановился, вспоминая её имя. Пару смен назад он сидел с ней на соседних местах здесь же, в приёмном покое, ожидая очереди на детоксикацию. Людей тогда было немного, в основном рабочие ЭК, и они несколько минут мило поболтали обо всём подряд.

– Здравствуйте… – Антон улыбнулся, – кажется… Аида, если не ошибаюсь?

– Вы запомнили моё имя! – Аппетитная симпатяшка засияла от радости. – Это так мило!

– У меня профессиональная память, я же Инженер, – скромно уточнил Овечкин. – К тому же имя у вас редкое, несложно запомнить.

– Наоборот! – девушка засмеялась. – Все забывают! У меня с этим постоянно проблемы! Я Аида Израилевна Маневич, вроде бы что тут сложного? Но нет, как только мне не достается! Я и Малевич, и Макаревич, и Ада Исраиловна, и Ида Исрафиловна, и как-то ещё, кем я только не была! – Она продолжала весело улыбаться, и её позитив сам собой передался Антону: – Да что мы все время обо мне! Мне даже неудобно как-то! Как вы себя чувствуете, Антон? Вы мне разрешили обращаться к себе по имени, я же не сотрудник Центра… – улыбка погасла на её губах, и в глазах мелькнула грусть. Но в следующую секунду Аида уже не думала о себе: – Вы опять были на поверхности? Вы так сильно рискуете, там же настоящий ад! Я как подумаю, что вы выходите туда каждую смену, так страшно становится! У вас все в порядке?

– Более-менее, – жизнерадостно ответил Овечкин. – Доктору не нравятся мои лёгкие, но сам я чувствую себя в полном порядке. Хотя риск, тут вы правы, очень большой. Я работаю в самой опасной зоне, у меня скафандр высшей степени защиты, секретная военная разработка, но даже в нём и под антирадом опасность настолько велика, что в такие дни, как сейчас, приходится заканчивать смену раньше. А вы почему здесь, Аида? Вам не удалось вылечиться за одну процедуру?

– Не называйте меня на «вы», Антон, – смутилась девушка. – Мне всего двадцать пять, и когда такой серьезный мужчина, как вы, обращается ко мне на «вы», я чувствую себя старой тёткой лет на тридцать пять! Для вас я просто Аида! И я ничем не больна, не подумайте! – Она вновь засмеялась. – Мне повезло записаться в обучающую группу к ИИ! Хочу стать младшим медицинским работником! Сейчас наша группа ждет занятия! Сегодня оно начнётся через десять минут, пока пациенты будут находиться в биорегенераторах!

– ИИ? – Овечкин недоуменно поднял брови. – Это где? Или что? Вы изучаете медтехнику?

– Ну ИИ, – девушка перешла на шёпот.

Она нежным движением взяла его за руку и потянула подальше от стоящих неподалеку охранниц. Аида приблизила голову к уху Антона, случайно упираясь грудью в его плечо, и весело зашептала:

– «ИИ», «Искусственный Интеллект», «Ингеборга Игоревна» – так прозвали доктора Снегирёву! Называть её по имени-отчеству язык сломаешь! Вы только ей не говорите, вдруг она расстроится!

– Тогда я ей расскажу! – рядом с ними раздался злой голос Дилары, и Аида отпрянула назад. – Надеюсь, она оценит!

Возмущённая Дилара стояла неподалеку, и её массивная фигура едва заметно подрагивала от учащённого дыхания. Видимо, она только что появилась, заметила их и поспешила приблизиться как можно скорее и неслышнее. Теперь её чёрные глаза метали гром и молнии, и Антон всерьёз опасался, что жена с кулаками набросится на бедную девушку. Но Аида, вопреки его ожиданиям, оказалась совершенно не испугана, хоть и была вдвое у́же Дилары.

– Как вам будет угодно, госпожа Овечкина, – ледяным тоном процедила девушка, впиваясь в Дилару взглядом, не скрывающим неприязни. – Это прозвище появилось не сегодня, и не я его придумала. Можете поступать, как считаете нужным. – Она перевела взгляд на Антона и обворожительно улыбнулась: – Я пришла от лица всей нашей учебной группы, господин Инженер. Просим провести с нами занятие на тему: «Реальная обстановка на поверхности и условия работы строительных бригад». Нам будет полезно понимать, с последствиями каких именно факторов нам придётся сталкиваться в скором будущем. Доктор Снегирёва сильно загружена и не располагает временем на проведение занятий, напрямую не относящихся к лечебному процессу. Будем очень рады, если вы согласитесь. Можем оплатить ваше время…

– Обратитесь к кому-нибудь другому! – злобно перебила её Дилара. – Инженер Овечкин тоже сильно загружен! У него масса работы, забота о семье и тяжело больной ребёнок!

Жена скользнула злым взглядом по охранницам, наблюдающим за разворачивающейся сценой молча и с явным интересом, схватила Антона под руку и потащила прочь.

– Я тебя везде ищу, а ты заигрываешь с какими-то шлюхами! – разъярённым шёпотом набросилась она на Овечкина. – Почему ты не сказал, что закончил смену раньше?! Тебя люди ждут! Надо активировать подачу воды в душ! Моя норма на сегодня уже закончилась! Завтра выписывают Давида, ты хоть знаешь об этом?!

– Знаю, – вздохнул Антон. – Я разговаривал со Снегирёвой. Она опасается за его здоровье. Организм Давида сильно ослаблен болезнью.

– Тогда вместо того чтобы трепаться со шлюхами, поспешил бы домой! – зашипела жена. – Готовиться к выписке сына! Ребёнок нуждается в массе всего! Мы попали сюда без вещей, в вонючей потрёпанной одежде, которую не снимали восемнадцать дней! Ты что думаешь, оно само собой, из воздуха возьмётся?! Давиду нужна одежда, мне нужна одежда, даже тебе нужна одежда, или ты собираешься всю оставшуюся жизнь ходить в одних и тех же трусах?!

– У нас были деньги, солидная сумма… – начал было Антон, но Дилара с силой одёрнула его.

– Они здесь никому не нужны! – её шёпот стал еще злее. – Безналичный расчет с карты на карту возможен только в сети бункера, он работает, но им никто не пользуется! Потому что за деньги давно ничего не купишь! Поначалу тут ещё продавалось что-то, но всё давно прекратилось! У меня двести тысяч долларов на карте, не считая кредиток, и я ничего не могу купить! Зато излишки воды, которые мы обмениваем на то, что нам нужно, разлетаются как бараны на Курбан-байрам! Откуда по-твоему у тебя взялись сменные джинсы и сорочка?! Откуда у Давида коммуникатор и новенький спортивный костюм?! Вместо того чтобы заигрывать со шлюхами, лучше бы спешил домой! Есть идея, как использовать излишки электроэнергии, каждый день десять процентов пропадает даром! Мы можем пускать к нам клиентов, желающих использовать электроприборы!

– Не думаю, что получится, – Антон с тоской представил, во что превратится его жизнь, если Дилара добьётся своего. – Это сейчас у нас ежесуточно пропадают неизрасходованные десять процентов. Завтра выпишут Давида, ему потребуется энергия, чтобы играть в игры и вообще, расход увеличится. Мы же не будем ограничивать сына в такой малости, как развлечения, после того что ему пришлось пережить!

– Ты что, думаешь, я буду экономить на собственном ребёнке?! – Дилара буквально взъярилась. – Да я все делаю ради него! Но мы можем экономить на себе! Мы взрослые люди, нам легче! Ты не будешь сидеть в сети дома! Что ты вообще там забыл? Новости можно узнать, просто выйдя в центральный коридор!

– Я Инженер! – Антон попытался отбить свою единственную отдушину. – Мне необходим доступ к базам данных! От меня ждут массу технических решений! Мне нужно обмениваться мнениями с коллегами!

– Вот и сиди в сети на работе, если нужно! – Судя по интонации, Дилара уже всё решила. – Ты не всю смену проводишь на поверхности! Тебе хватит времени за глаза! Какие тут базы данных, что ты мне зубы заговариваешь?! В этом отеле ни хрена нет! Ты получаешь техническую информацию, изучая перечень мебели, стоящей на балансе Центра?!

– Здесь достаточно информации для размышления… – было ясно, что спорить бесполезно, но Антон попытался из элементарного отчаяния. – Изучение подробностей помогает найти максимально эффективные способы использования пространства бункера! Центру необходима перепланировка и материалы для неё!

– Этим занимаешься не ты! – оборвала его Дилара. – Ты работаешь на поверхности, строишь ангар! И то, что для этого требуется, у вас уже есть! Потому что Экспедиционным Корпусом командует Порфирьев! А он способен выбить из Брилёва что угодно, лишь бы оно вообще было в Центре! Брилёв никогда ему не отказывает! Потому что полковник хитрая сволочь, он знает, что Порфирьев ему выгоден! Порфирьев тренирует его головорезов, за Порфирьевым на задних лапках бегает единственный врач, Порфирьев способен довести людей из Москвы до «Подземстроя» и метнуться обратно на склады за продовольствием! И при этом выживет сам, сохранит людей и попутно спасёт какого-нибудь оборванца, хотя это уже явно лишнее! Весь Центр надеется, что больше новичков не будет, еды и без них не хватает! Но ты этого на себе не ощущаешь, потому что у тебя двойные нормы! А я постоянно хочу есть!

– Без спецпалатки покойного генерала Порфирьев бы никуда не дошёл, – буркнул Антон.

– А без Порфирьева никто бы никуда не дошёл даже с палаткой! – Дилара посмотрела на него с нескрываемой насмешкой: – Всё ещё завидуешь ему? Зря! Он – лидер, а ты – тряпка! За ним идут люди, хотя они ему на фиг не нужны, а за тобой не идёт никто, хотя ты бы не отказался! Это тебе не в сети высокоинтеллектуальным текстом выпедриваться! Ты хоть способен сам себе признаться, что если бы я не помогла Порфирьеву тогда, на Садовом, возле метро, мы бы давно были мертвы?! И даже если бы мы жили не на Плющихе, а на Старом Арбате и сами по себе попали бы на синюю «Смоленку», но там бы не оказалось Порфирьева, мы тоже были бы сейчас мертвы?! Даже сейчас он сидит на работе каждый день, как только вылезает из биорегенератора, чтобы в итоге все получили продукты из Росрезерва, а ты шляешься по каким-то шлюхам!

– Ты несправедлива к той девушке, – оскорблённый Антон попытался перевести разговор на другую тему. – Она всего лишь подошла ко мне с просьбой от лица коллег…

– А чтобы ты лучше услышал эту просьбу, – желчно подхватила Дилара, – она решила потереться об тебя сиськами! Мне постоянно рассказывают, как вокруг тебя увиваются ушлые тёлки! Проклятые шлюшки, их даже не останавливает ни официальный запрет на заключение браков, ни запрет на рождение детей, ни даже то, что, если она залетит, отец ребёнка не имеет права о нём заботиться! Все хотят присосаться к двойной норме, которая потом, когда вы привезёте сюда продукты, станет ещё больше! Ты прав, я к ней несправедлива! По справедливости, ей надо было выцарапать глаза!

Жена схватила Овечкина за руку, стремясь отобрать наручный коммуникатор, и впилась ногтями в кожу запястья так, что он вскрикнул:

– Диля, перестань! Больно же!

– Всем шлюхам я выцарапать глаза не смогу, их здесь три с половиной тысячи! – с ненавистью прошипела Дилара. – Но я смогу выцарапать глаза тебе! Еще раз ты задержишься на работе, когда работы нет, пожалеешь, клянусь Аллахом! Чтобы теперь через пять минут после биорегенератора был дома! Будешь заботиться о сыне, как подобает отцу! Сегодня я найду покупателей, и с завтрашнего дня мы будем торговать излишком электричества! Давиду нужны кроссовки и ночная пижама! Я слышала, что кто-то продаёт такое очень дорого! Вроде как совсем новое, не юзаное, из местного магазина. Раньше тут были магазины, но их разграбили ещё до нашего появления. А сейчас идём в ресторан! Тебя там ждут после смены, время уже подошло! Заодно меня покормишь, после вычета за Давида моей нормы хватает только на завтрак и ужин! Я есть хочу! Но тебя это не волнует, ты в этот момент со шлюхами шепчешься!

Дилара сорвала с Овечкина коммуникатор и сунула в карман.

– Получишь назад перед сменой! – зло прошипела она.

Жена вновь взяла его под руку, и они направились в сторону лифтовой площадки. Антон смотрел, как Дилара улыбается встречным знакомым, здороваясь то ли с постоянными клиентами, то ли с какими-то уважаемыми людьми, не знакомыми ему по работе в Центре, потом переводил взгляд на собственное запястье, на выступившую из проткнутой ногтем кожи кровь, и думал, что со стороны они по-прежнему выглядят идеальной парой, как девять лет назад.

* * *

Настольный коммуникатор зажёг над рабочим столом голографический план бункера, и первый помощник поспешил укрупнить изображение отсека с бассейном. Одновременно на настенную видеопанель подали картинку с установленных в бассейне камер наблюдения, и Брилёв кивнул помощнику, разрешая начать доклад.

– Ваше приказание выполнено, товарищ полковник! – Карен зажёг лазерную указку и принялся водить её лучом по голограмме. – Помещение бассейна переоборудовано под жилые площади. Вот тут, тут и тут мы установили продольные и поперечные перегородки, что позволило разделить помещение на двадцать номеров. Пока что высота перегородок составляет два с половиной метра, учитывая глубину бассейна, там получились шестиметровые потолки, у нас не хватает материалов, чтобы дотянуть перегородки до самого верха. Инженерная команда рекомендовала ограничиться этой высотой до тех пор, пока не найдём, чем нарастить стены.

– Вертикальные ребра жёсткости и направляющие жёстко соединены с потолком? – Брилёв вгляделся в изображение. – Или просто достают до него?

– Всё закреплено надёжно! – заверил его помощник. – На них висеть можно, я проверял!

– О'кей, – удовлетворённо оценил полковник. – Объявите тем, кто будет туда заселяться, что они имеют право закрыть пространство над своими стенами, если найдут чем. Пусть пока сами о себе позаботятся, если это им мешает. И объявите, что администрация не отказывается от строительства второго этажа в номерах, а берёт паузу в связи с острым дефицитом строительных материалов.

Он несколько секунд разглядывал перестроенный под жилые номера бассейн. Двадцать номеров – это слишком мало. Капля в море. Но бассейн «Подземстроя-1» сам по себе невелик, и даже эти двадцать номеров, по сути, являются утлыми каморками. Позже в них будет возведён второй этаж, а пока сойдёт и так, сейчас не до жиру. Под жилые площади уже переформатировали казино, все магазины и салоны красоты, вчера начались работы по переделке расположенного на втором уровне кинотеатра, на очереди фитнес-центр.

– План застройки фитнес-центра готов? – Брилёв уменьшил масштаб голограммы бункера и принялся думать, где ещё можно взять площади.

– Инженерная команда обещает предоставить его через двое суток, к началу первой смены.

– Почему так долго?

– Возникли проблемы, – первый помощник заметно поник, словно следующей фразой должен был поставить себя между молотом и наковальней: – Спецназ препятствует ликвидации спортзала. И не только они. Там целая оппозиция собралась!

– Кто конкретно? – полковник угрожающе нахмурился.

– Абрек, Мангуст, Перс, Терек, Порфирьев, Арарат, Снегирёва… – Карен развел руками, мол, а что я могу сделать, и добавил: – Ещё весь Взвод Быстрого Реагирования и даже начальник Службы Безопасности, хоть его никто не спрашивал. Говорит, что его люди тоже против.

– Ну, с бойцами понятно, у них в спортзале проводится физподготовка, – Брилёв вздохнул: – А Снегирёвой чего на этот раз не хватает? Вы поставили ей солярий?

– Ещё вчера, товарищ полковник! – подтвердил первый помощник. – Разобрали, перетащили в диагностический кабинет и собрали! Теперь она заявляет, что в кабинете не осталось места, и требует установить его снаружи медотсека, возле входного люка, где охрана стоит!

– Делать ей, что ли, нечего? – Брилёв недовольно скривился. – Ладно, с этим я сам разберусь, всё равно сейчас туда идти. Передай капитану Миронову, чтобы план перестройки фитнес-центра был готов завтра к концу второй смены. С учётом перестройки спортзала. Это очень удобные площади, с ними минимум возни – там уже есть туалеты, умывальники и душевые. Мы не можем отказываться от возможности в кратчайшие сроки получить ещё несколько десятков номеров.

Полковник сделал вдох, собираясь выйти в эфир и вызвать Абрека, но вспомнил, что весь спецназ сейчас на тренировке с Порфирьевым в этом самом спортзале, ставшем камнем преткновения, и коротко бросил помощнику:

– Арарата ко мне!

– Есть! – Карен спешно покинул кабинет полковника, и вставленная в ушную раковину гарнитура донесла до Брилёва его радиообмен: – Арарат! К Первому!

Спустя полминуты помощник доложил о прибытии командира ВБР, и старлей загнул в дверь:

– Разрешите, товарищ полковник? У нас всё готово, люди на позициях, можно идти в медотсек!

Брилёв вышел из офиса, и возле полковника заняли места телохранители. До выхода из административного отсека опасаться нечего, это всего лишь мера предосторожности, тут все свои, в административный отсек могут входить только люди из его команды и несколько человек из команды Порфирьева. С которых в этот момент не спускают глаз его телохранители. Даже Служба Безопасности, включая её нового начальника, не имеет права входа в административный отсек. А вот за его пределами телохранители немедленно создадут вокруг Брилёва плотное кольцо, потому что доверять толпе нельзя никогда, а в сложившихся условиях – особенно.

Надёжнее всего было бы вообще выселить всех ненадёжных за пределы первого уровня, но к сожалению, сделать это немедленно невозможно. Сейчас на втором уровне не хватит места, чтобы разместить ещё две тысячи человек, он и так переполнен. Однако если судить исключительно по квадратуре, то суммарно тысячи четыре туда влезет, если потесниться. Остальных можно разместить в дальнем крыле первого уровня, а административный отсек продлить до его середины, то есть до площадки пожарной лестницы. Со временем второй уровень должен полностью превратиться в жилые площади для ненадёжных. А их всегда будет большинство, хоть через год, хоть через десять. Потому что толпа так устроена: ей что ни дай, всё равно чем-нибудь недовольна. Учитывая всё это, план Брилёва был относительно прост: все население Центра негласно делится на три категории, каждая из которых будет иметь свои подкатегории.

Первая категория – это его личная команда. Она будет состоять из двух подкатегорий: преданные доверенные люди, то есть те, кто пришёл с ним из КП-дублёра, и максимально полезные субъекты, вроде Снегирёвой, Порфирьева и нескольких им подобных.

Вторую категорию составят сотрудники Центра, которые будут являться основной рабочей силой бункера: строители, сотрудники ЭК, работники биоферм, технический персонал, охрана и так далее. Их разделят на три подкатегории: более лояльные, менее лояльные и находящиеся на испытательном сроке.

Третья категория вберёт в себя всех остальных, и Брилёв считал нужным разбить её на четыре подкатегории: потенциальные сотрудники Центра, вечные безработные, иждивенцы и оппозиция. Из потенциальных сотрудников можно будет набирать рабочую силу в случае необходимости, туда же увольнять из Второй категории тех, кто не оправдал доверия. Вечные безработные – это балласт, пользы от которого не будет в любом случае, в силу нежелания работать. Такие будут заявлять, что с удовольствием бы пошли трудиться, но всему виной безработица и так далее. В действительности им работать неинтересно в принципе, и они будут сидеть на пособии до последнего, потому что безработица в Центре будет если не всегда, то ещё очень долго уж точно. До войны в стране на пособии сидело пятьдесят процентов трудоспособного населения, из которых не менее половины не работали принципиально, предпочитая вести мелкий теневой бизнес в сети. С ними придётся бороться самыми жёсткими методами, и первое, что необходимо сделать после того, как проблема продовольствия будет решена, это уничтожить чёрный рынок, расцветший сейчас очень бурно. С оставшимися двумя подкатегориями всё просто, иждивенцы – это те, кто не может работать в силу возраста и состояния здоровья, тег «оппозиция» будет вешаться на личные дела тех, кого уличат в нелояльности руководству Центра.

Все категории и подкатегории будут иметь индивидуальные нормы обеспечения по принципу «чем выше, тем больше». Разве что вторую и четвертую подкатегории Третьей категории следует опустить на самое дно и использовать любые возможности для уничтожения таковых. Сейчас устраивать чистки нереально, слишком много насущных проблем, слишком мало точной информации и лояльных сотрудников.

Для воплощения плана в жизнь предстоит проделать огромный фронт работ. В конечном итоге вся Первая категория должна жить на первом уровне бункера, а Вторая и Третья – на втором. В идеале там, на втором уровне, вообще не должно остаться ничего, кроме жилых номеров. Всё необходимо перенести на первый уровень. Так или иначе это осуществимо, проблемным моментом станет перенос медотсека, потому что сейчас он постоянно задействован, и если его идея с Экспедиционным Корпусом сработает, то дальше интенсивность работы медотсека будет только возрастать. Специалистов по медтехнике у Брилёва нет, в бункере таковых на момент обмена ударами также не оказалось, инженерная команда перегружена работой – короче, заниматься переносом медотсека придётся в последнюю очередь, уже после того, как будет сделано всё остальное и подготовлено место на первом уровне. Собственно, это не так уж страшно, в медотсеке одинаково заинтересованы все, и нападать на него никто не станет. Даже если предположить худший сценарий – бунт на втором уровне, то наверняка волнения не затронут медотсек. Но до такого доводить нельзя. Стоило бы увеличить тайную помощь осведомителям, да не из чего. Ресурсы тают, ситуация ухудшается. Разве что дать им больше воды. Но если у них останутся излишки, они бросятся ими торговать, как делают некоторые хитрозадые личности вроде жены Овечкина. И пока не ясно, какую позицию в этом занимает сам Овечкин: он попросту тряпка и подкаблучник или же тайный оппозиционер и потворствует жене вполне добровольно.

С этой проблемой будем разбираться позже. Овечкин полезен, и терять Инженера невыгодно. Особенно сейчас, когда ЭК готовится к экспедиции в Росрезерв. Увеличивать водную норму осведомителям, пожалуй, он тоже не станет. Если они начнут торговлю излишками, то многие зададутся резонным вопросом «откуда они у них?», это вызовет подозрения и может привести к засветке осведомителей. После возвращения ЭК со складов, когда в Центр поступит первая партия продовольствия, что-нибудь будет можно им подбросить. Пока же неотложных проблем у Брилёва хватает и без стукачей. Особенно сильно это касается биоферм. Нехватку обслуживающего персонала ещё можно выправить путем набора и ускоренного обучения новых сотрудников, но угрожающее истощение биологического материала без поставок извне остановить невозможно.

Сейчас в Центре нет проблем только с водой и электричеством, но даже это не является полностью стабильной ситуацией. Поначалу всё шло очень оптимистично. Саморазвёртывающееся оборудование, доставленное командой Порфирьева со складов Росрезерва, спустили на третий уровень, и через несколько часов новая водная скважина заработала. За следующие сутки было пробурено необходимое количество скважин, и резервные ёмкости бункера закачали водой полностью. Вскоре был запущен реактор и восстановлено водоснабжение. Это существенно укрепило позиции администрации и снизило градус напряжённости. Чтобы не будоражить население, все последующие проблемы со скважинами полковник приказал не афишировать. А проблемы были. Точнее, была всего одна проблема: из-за непрекращающейся сейсмической активности часто происходили смещения грунтов. Под воздействием которых скважины схлопывались, как ладоши во время аплодисментов. Приходилось ждать, когда перестанет трясти, и бурить скважины заново. Пока что это не составляло труда, но в случае поломки оборудования заменить его будет нечем. Радует, что само по себе оборудование было абсолютно новым, с нерастраченным ресурсом.

О текущем ресурсе биоферм такого сказать было уже нельзя. Их персонал в один голос твердил о сокращении поголовья кур и свиней, об истощении грибниц и уменьшении площадей задействованной гидропоники. Чтобы прокормить переизбыток ртов, приходилось тратить часть семенного фонда. Учитывая ускоренный цикл созревания культур и потери от аварийного обезвоживания, это уже сказывалось на общей численности посевов. Рыбная ферма вообще при смерти, так как во время нехватки воды её осушили полностью, и племенные мальки хранились в банках и транспортировочных ёмкостях, из-за чего погибло более половины мальков и водорослей. Чтобы возродить всё это хотя бы до первоначальной численности, биофермам требовалось минимум три месяца работать исключительно на увеличение поголовья и прочего. А если доводить размеры биоферм до количества, необходимого для уверенного обеспечения существующего населения, то кормить это самое население нельзя полгода.

И это при условии, что биофермам есть куда расширяться. Чего, естественно, не было. Поэтому вот уже месяц Брилёв ведёт круглосуточную подготовку к увеличению биоферм. Третий уровень подвергся глобальной перепланировке. Всё, что можно было освободить и пустить под биофермы, было освобождено и пущено. Склады перенесли вплотную к реактору и утрамбовали, как только смогли. Материальные ценности лежали даже в коридорах, и полковнику пришлось отрядить половину Взвода Быстрого Реагирования на патрулирование третьего уровня, потому что полностью доверять Службе Безопасности Центра он не рискнул. Два месяца – это слишком мало, чтобы безошибочно определить степень лояльности каждого. Через год у него наверняка будет в разы больше проверенных людей, но сейчас рисковать нельзя. Любое, даже самое мелкое хищение, как ножом по сердцу. Продуктов не хватает, товаров первой необходимости почти нет, даже нормы обеспечения пришлось вводить по суточному принципу: всё, что потребитель не успел использовать за сутки, сгорает, непотраченные излишки принадлежат Центру и распределяются заново. Это решение оправдало себя в считаные дни. Чёрный рынок резко просел, толпа стала больше зависеть от администрации, и консолидировать ресурсы для норм обеспечения стало легче.

На текущий момент необходимые под расширение биоферм площади были расчищены, но ситуация всё равно оставалась катастрофической. Во-первых, даже с учётом этого расширения, биоферм хватит только на пять с половиной тысяч едоков. Фактически это впритык, если Брилёв хочет реализовать задуманную политику категорий, подкатегорий и соответствующих им норм обеспечения.

Во-вторых, в случае роста численности обитателей Центра, все закончится голодной катастрофой. Учитывая огромный перекос в сторону женского населения, эта катастрофа более чем возможна. Снегирёва ещё пять смен назад сообщила, что запись на процедуру временной контрацепции превысила две тысячи пациенток и продолжает расти. И это при том, что мужчин репродуктивного возраста в бункере чуть больше тысячи. В данной конкретной статистике Брилёва ничего не удивляло, наоборот, он ожидал, что запись будет больше. Вполне возможно, что она уже больше, с тех пор прошло почти трое суток. Но медикаментов для удовлетворения требований всей очереди не хватает уже сейчас. Он лично сравнивал эти цифры с самыми свежими данными, полученными в результате перемещения и ревизии складов. Даже если бросить на это всю имеющуюся медицинскую химию подчистую, обработать получится менее двух тысяч желающих. Но эти химические соединения являются компонентами для гораздо более нужных медицинских препаратов, использующихся в биорегенераторах, и тратить их на такую чушь полковник не собирался. Значит, рано или поздно численность населения увеличится.

И тут наступает в-третьих. В-третьих, их некуда будет девать и нечем будет кормить. Площади бункера исчерпаны полностью. Чтобы расширить биофермы ещё сильнее, необходимо полностью очистить все склады. Куда перемещать хранящиеся там материальные ценности? На первый уровень? Крайне нежелательно. К тому времени там будет жить тысяча человек, весь штат Центра, и они должны жить достаточно комфортно. Чтобы иметь действительно лояльных сотрудников, у них должно быть чем дорожить. После перемещения туда медотсека и элементов сферы обслуживания, минимум которой разумнее сохранить, свободных площадей не останется. Ужиматься на первом уровне очень бы не хотелось, и если вдруг до этого всё же дойдёт, то грамотнее разместить там биофермы. Склады надо выносить за периметр бункера.

Но взламывать внешнюю обшивку бункера и рыть тоннели на километровой глубине слишком рискованно. Инженерная команда пришла в ужас от одного только вопроса на эту тему. Горных специалистов в Центре нет, метростроевцев тоже, хотя последние давно уже бесполезны – метро не строят глубоко вот уже сто лет. Учитывая непрекращающуюся сейсмическую активность, можно получить фатальные проблемы. В лучшем случае останешься без тоннелей и всего того, что туда поместили. В худшем – нарушение целостности бункера может привести к катастрофическим последствиям. Вывод один: склады надо строить на поверхности.

Из этого вытекает в-четвертых: для всего вышеперечисленного у него нет ни материалов, ни оборудования. Порфирьев со своим ЭК выкопал ангар, но накрыть его нечем. Нет ничего, что могло быть использовано в качестве кровельного материала в таком количестве. Теперь котлован приходится регулярно очищать от снега и грунта, наносимого буранами. Туда загнали технику, это уже плюс, нет ураганного ветра, но переделывать грузовики в аэросани в таких условиях оказалось невозможно. Пришлось пойти на крайне неоднозначное действие: две противорадиационные палатки «База-2М» были разрезаны, и из них собрали один большой шатёр. Шатёр установили в центре котлована, внутрь загнали грузовик, и теперь там ведутся слесарные и прочие технические работы. Успешно они завершатся или нет – это вопрос, а вот двух спецпалаток назад не вернуть. Но это ещё далеко не все. Инструмента для работ не хватает, запчастей тоже, приходится пускать на материалы другие машины и подходящее оборудование бункера. Если бы команда Порфирьева не привезла с собой инструменты из Росрезерва, тут вообще бы ничего не сдвинулось с места. Потому что имеющегося в Центре инструментария не хватало для одновременного ведения перепланировки даже на двух уровнях. Поэтому на первом уровне пока толком не делалось вообще ничего, все усилия были брошены на третий, биоферм ради. Кипящее там строительство стало близиться к завершению только десять смен назад, и Брилёв смог перевести часть рабочих на перепланировку второго уровня.

На втором нужно осуществлять расширение жилплощадей как можно скорее, а ведь на третьем уровне ещё надо из чего-то собрать гидропонику и инкубатор. Это требует каких-то там высокотехнологичных комплектующих. Или не высокотехнологичных, полковник в этом не разбирался, но в любом случае инженерная команда доложила, что таковых в наличии недостаточно. Все соответствующие запчасти, найденные на складах, были пущены в дело, но их не хватило, и теперь люди Миронова ищут, что и где можно демонтировать в бункере, чтобы использовать для этого. Ко времени возвращения ЭК со складов Росрезерва обещали проблему решить…

– Товарищ полковник, разрешите обратиться? – Арарат дождался, когда все окажутся в лифте, и лифтовая кабина начнет спуск.

– По поводу спортзала? – Брилёв бросил на него хмурый взгляд. Остальные телохранители ретиво несли службу, но по их коротким косым взглядам было ясно, что этот вопрос интересует не только Арарата.

– Так точно! Дмитрий Адамович, нельзя разрушать спортзал! Это отразится на качестве боевой подготовки личного состава! Мы, наоборот, хотели просить добавить к нему ещё немного места…

– Спортзала на втором уровне быть не должно! – отрезал полковник. – Это существенно снижает вашу боеготовность! Поэтому спортзал будет перенесён на первый уровень. В помещение кинотеатра для ВИП-клиентов.

– Но он же маленький! – разочарованно воскликнул Арарат. – Там места раза в два меньше!

– Это временно, – успокоил его Брилёв. – Когда руки дойдут до первого уровня, перестроим всё как надо. Можешь передать всем заинтересованным лицам. Вопросы?

Вопросов у телохранителей не оказалось, тем более что лифт достиг второго уровня и им пришло время вернуться к работе. Солдаты покинули кабину, и взгляд выходящего следом Брилёва упал на толпу, испуганно толкущуюся вдоль стен центрального коридора. После того как с третьего уровня были выпнуты все лишние люди, не имевшие отношения к рабочим бригадам и обслуживающему персоналу, народа здесь прибавилось. И довольных жизнью среди них, естественно, не наблюдалось. Полковник раздражённо поджал губы: в-пятых, народа в бункере слишком много. Слишком! С этим надо что-то делать.

На эту тему есть одна очень жёсткая и эффективная идея, но это сопряжено с целым перечнем серьёзных проблем. Поэтому обдумывать её нужно после того, как все лояльные и даже не очень лояльные, но очень ценные сотрудники Центра будут переселены на первый уровень, а третий уровень будет надёжно защищен. Как только в распоряжении полковника накопится достаточное количество действительно лояльных жителей, он сможет полностью укомплектовать весь персонал новых биоферм и Службу Безопасности.

После того как это будет сделано, нужно немедленно обезопасить третий уровень от любой, даже малейшей, возможности быть захваченным бунтовщиками, сепаратистами или иными враждебными элементами. Это можно организовать довольно быстро. «Подземстрой-1» состоит из трёх уровней: первый – жилой, с административным отсеком и дорогими номерами. Второй – также жилой, с номерами попроще, если можно применить термин «попроще» к ценам, начинающимся от полумиллиона долларов. Третий уровень – технический, там нет коммерческих жилых площадей. Уровень отведён под реактор, биофермы, склады и системы жизнеобеспечения. Там же расположены помещения для отдыха персонала, что-то вроде хостелов, суммарно на триста человек. Впрочем, хостелы уже демонтированы, на их площадях создаются дополнительные биофермы. Уровни «Подземстроя-1» соединяются друг с другом двумя лифтовыми и одной лестничной шахтой. Лифты находятся на равноудаленном расстоянии, лестница предусмотрена на случай пожара и в обычных условиях не эксплуатируется. Сейчас там всё уставлено запчастями со складов, которым не хватило места на резко уменьшившихся складских площадях.

Выносить на лестницу материальные ценности было опасно, толпа стремилась разворовать всё, что плохо лежит, поэтому выход на лестницу со стороны первого и второго уровней был замурован. Замурованные двери были поставлены под видеонаблюдение, а у опечатанных дверей третьего уровня вдобавок выставлена круглосуточная охрана. Эту ситуацию полковник планировал использовать в дальнейшем для локализации второго уровня. Выход на лестницу со второго уровня будет забетонирован или заложен кирпичом. В крайнем случае, если не удастся отыскать ни кирпича, ни бетона, придётся заварить двери металлом в два слоя. То же будет сделано с выходом одной из лифтовых шахт, и из управляющей этим лифтом компьютерной программы будет изъята остановка на втором уровне. Данный лифт будет напрямую связывать первый и третий уровень, минуя второй. Персонал биоферм и систем жизнеобеспечения будет проживать на первом уровне и работать на третьем, согласно разработанной полковником системы категорий. Попасть на третий уровень со второго будет невозможно, попасть со второго на первый можно будет на единственном лифте, выход из которого будет охраняться мощным блокпостом.

В идеале бесполезное стадо вообще не должно покидать второй уровень, и все операции с ним нужно проводить там же. Но, к сожалению, пока у полковника на это нет ни сил, ни средств. Безработных необходимо лечить, но врач всего один, биорегенераторов лишь три единицы, и пока это никак не увеличить. Снегирёва постоянно задействована на оказании медицинских услуг строительным бригадам, работающим на поверхности, и приёме обычных пациентов, количество которых с каждым днём не становилось меньше. У неё не оставалось времени на обучение врачей, требующего многих часов в течение нескольких лет, и в каких-то областях более серьёзных знаний, чем имела она сама. Пока Брилёв был доволен уже тем, что Снегирёва нашла возможность организовать курсы медсестер. Это лучше, чем ничего, поэтому он обязал Зарему подменять Снегирёву на этих курсах, когда та занята. Толстуха теперь стала сговорчива, раболепна и выполняет команды по первому требованию. Правда, осведомители доносят, что наедине со своими друзьями она высказывается враждебно по отношению к команде Брилёва и к нему лично, но все это на уровне слухов. Лично никто из них такого не слышал, поэтому сейчас не до разбирательств по этому поводу.

Через два-три года, когда у него будет достаточное количество медсестёр, можно организовать на втором уровне отдельный медпункт. Ещё через пару лет более-менее подучить нового врача для второго уровня. Если разгрузить Снегирёву, она сможет натаскать кого-нибудь на элементарный минимум. Но тогда на втором уровне потребуется медтехника, а её нет. Хотелось бы к тому моменту привести со складов Росрезерва биорегенераторы и отыскать остальное в развалинах старого мира. Как только проблема нехватки продовольствия будет решена, его люди запустят среди населения Центра специальную акцию: каждому, кто укажет местонахождение промышленных предприятий, больниц, складов и тому подобное, будет выделено солидное вознаграждение. В случае, если информация подтвердится и ЭК сможет привезти оттуда что-либо ценное. Но пока всего этого нет, лечить безработных придётся вместе с сотрудниками Центра. Чтобы не провоцировать волнений, медотсек будет переноситься на первый уровень самым последним, когда второй уровень будет аккуратно локализован. Вход на лестницу уже замурован, так что его окончательной ликвидации никто заметить не должен, а прекращение остановки одного из лифтов на втором этаже на первых порах объясним поломкой. Чем позже толпа начнёт что-либо подозревать, тем лучше.

Поэтому медотсек на втором этаже очень подходит для маскировки планов. И президентский люкс, в котором живет Порфирьев. Это единственная элитная жилплощадь, расположенная на втором уровне бункера. Остальные ВИП-номера находятся на первом уровне, но в противоположном крыле от административного отсека. Пока Брилёв опасается селить своих людей даже там. Слишком далеко от органов управления бункером, и ещё отсек Службы Безопасности расположен между ними. На данный момент вся его команда вместе с оружием и снаряжением живёт в тесноте административного отсека, чтобы в случае бунта люди в любой момент были под рукой, вместе и в полной боевой готовности. Как только проблемы выживания будут решены, нужно будет принять меры с целью повышения комфортности собственного существования и существования своей команды. Либо переводить управление в ВИП-крыло, либо перестраивать административный отсек так, чтобы жить в нём со всеми подобающими привилегиями и удобствами. Сейчас сложно сказать, что именно более реализуемо, не до этого.

Но в любом случае переезжать на второй уровень он никого из своей команды не отправит, да и никто не рискнет. Толпа настроена к его команде слишком враждебно, и осведомители докладывают, что протестные настроения растут. Само по себе это не проблема, толпа просто хочет есть, как только она будет накормлена, волнения пойдут на убыль. Но это ещё предстоит сделать, и президентский люкс не стоит того, чтобы получить на его пороге нож в спину. Или быть забитым взбунтовавшейся толпой либо какими-нибудь заговорщиками по дороге на смену. Зато капитану люкс подходит как нельзя лучше. Это позволяет достичь нескольких целей сразу, особенно снизить его популярность среди толпы.

После инцидента с заминированной водной скважиной кое-кто из стада стал считать, что с Брилёвым можно разговаривать с позиции силы. Благодаря осведомителям полковник знал имена десятка особо одиозных людей, которых он отнёс к категории потенциальных сепаратистов. Все они были женщинами лет сорока и старше, вокруг которых понемногу объединялись их ровесницы. Среди людей этого возраста раскол был особенно заметен, так как почти все мужчины, а также женщины, имевшие полезную специальность, поспешили вступить в персонал Центра ради увеличенных норм обеспечения и перспектив. Отказываться от этого никто из них не хотел, что вполне понятно. Зато у остальных возрастных женщин никаких перспектив не имелось. Полезных специальностей у них нет. В учебные группы берут в первую очередь молодёжь. Строить глазки мужской части работников Центра и получать от них плюшки в обмен на интимную близость им тоже не светит – в бункере почти три тысячи более молодых и привлекательных, половине из которых нет и тридцати. И многие из этих молодых и привлекательных активно используют такую возможностью. Рассчитывать прикрыться детьми возможность тоже есть не у всех, потому что у большинства из возрастных женщин на момент начала войны дети были уже взрослые и либо не попали в «Подземстрой» вообще, либо в ближайшие пару лет станут совершеннолетними. Одним словом, их собственное положение с каждым годом будет только ухудшаться.

Именно эта прослойка на данный момент являлась наиболее враждебной по отношению к команде Брилёва, и если в бункере начнутся проблемы, то ждать их нужно в первую очередь от них. Для сохранения режима секретности всех, кто был замечен в подозрительных контактах, называли «Группой риска», и этот список ежедневно пополнялся на одну-две фамилии. После того как минирование водной скважины сошло Порфирьеву с рук, группа риска сочла капитана оппозиционером. Кроме того, именно он предложил идею ангара, он же занимался его строительством, и ему же предстояло доставить в Центр спасительное продовольствие со складов Росрезерва. И хотя подобранный им Иван Валидович, или как там его, не выжил, за Порфирьевым закрепилась репутация умелого командира, дорожащего жизнью людей. Отчасти это пошло на пользу, толпа решила, что под командованием Порфирьева у них больше шансов выжить, и желающих работать на поверхности оказалось достаточно. Через полмесяца их имелось уже в десять раз больше необходимого, потому что едва ли не каждый был в курсе, что Порфирьев не берет выходных, лично следит за работами и уводит людей с поверхности, если смертельно опасный фон подскакивает ещё выше.

Всё это хорошо, и не использовать данную ситуацию было бы глупо. Поэтому Порфирьев живёт в президентском люксе на втором уровне. Кроме него на втором уровне живёт только Снегирёва, Овечкин с семьей и женщины, спасшиеся с ними из московского метро. Снегирёва неприкосновенна априори, к тому же она успевает покидать медотсек только на приёмы пищи и двухчасовую тренировку в спортзале. Поэтому было логично позволить ей жить между стационаром и операционной. Спасшиеся из метро женщины по состоянию здоровья бесполезны, а Овечкин размещён там по двум причинам: требуется выяснить его роль в налаженном женой бизнесе чёрного рынка и для контраста с Порфирьевым. Инженер самоотверженно трудится в условиях смертельной радиации, от него многое зависит, у него семья, больной ребенок, но он почему-то ютится в утлой комнатушке, переделанной из коммерческого помещения. А холостой и одинокий Порфирьев купается в роскоши. Это должно наталкивать группу риска на размышления.

Кроме того, вне поверхности Порфирьева стоит держать подальше от оружия и вообще от любых важных управленческих узлов Центра. Он слишком самостоятелен и независим, чтобы не быть опасным в принципе, и дворцовые перевороты, пусть даже гипотетические, Брилёву не нужны. На втором уровне Варяг лишён возможности завладеть оружием и устроить внезапное нападение, а на первом за ним всегда следят. Его президентский люкс просматривается и прослушивается скрытыми камерами, и если в номере появятся какие-то люди, будет полезно узнать, о чём пойдет речь. Если же толпа причислит капитана к людям Брилёва и невзлюбит, как остальных, то в случае бунта или заговора Варяг может стать для сепаратистов громоотводом. Скрытые камеры оповестят о расправе, это позволит людям полковника выиграть время. К слову до сих пор Порфирьев ни разу не пустил к себе никого, даже Снегирёву, что вызывало подозрения.

За прошедшие два месяца Брилёв убедился, что Светлана Яковлева, подруга Снегирёвой, ни к какому инкубатору ГРУ отношения не имеет. Девушка, подобно большинству современного населения, являлась типичным представителем среднестатистической обитательницы мегаполиса. То есть её интеллект был далек от заоблачных высот, но сама она была абсолютно уверена в том, что очень умна вообще и уж точно умнее большинства окружающих в частности. Она с первых дней вела себя с простыми пациентами несколько свысока, чтобы не забывали, кто тут незаменим, но в целом проблем не доставляла. С командой Брилёва она вела себя скромно и сразу же попыталась охмурить его первого помощника, рассчитывая укрепить своё положение. У Карена к тому моменту собрался небольшой гарем из обитательниц бункера, мало чем уступавших Яковлевой, если уступавших вообще. Первый помощник несколько дней не спешил падать в её объятья, потом Брилёв приказал ему разыграть роман с Яковлевой и выяснить всё, что удастся выяснить. Для большей эффективности Карен якобы выбил для неё отдельный одноместный номер, куда Яковлеву переселили из двухместного, в котором она жила вместе со второй студенткой, Кристиной Соколянской. В действительности расселение было задумано Брилёвым давно, и всё прошло по плану. Спустя сутки о Яковлевой было известно всё, вплоть до детских воспоминаний, и первый помощник занялся проверкой её рассказов самым простым способом: все её разговоры записывались, через несколько дней данная тема поднималась вновь, вопросы невзначай повторялись, и полученные ответы сравнивались.

На текущий момент было ясно, что иной ценности, кроме образования на уровне неопытной медсестры, Яковлева не имеет. Карен просил разрешения её бросить, потому что ему надоело играть в моногамию при огромном спросе на влиятельных мужчин, но пока Брилёв не дал ему такого разрешения. Стоит подождать поступления в Центр продовольствия со складов Росрезерва. Это позволит увеличить нормы своим людям, и брошенная Кареном Яковлева сможет пристроиться к кому-либо ещё. Кто-то из охраны полковника не прочь добавить её в свой гарем, но никто не хочет заработанной первым помощником головной боли с моногамными отношениями при таком-то выборе. Но сейчас у его людей не хватит норм обеспечения на ещё одну любовницу, а Яковлева при любом раскладе должна быть под боком у кого-то из проверенных людей. Так она останется на виду, и информация от неё продолжит поступать. Со временем её профессиональная ценность возрастёт, так как Снегирёва натаскивает своих подруг на знание стандартных манипуляций с биорегенераторами. Вот тогда можно будет увеличить ей персональные нормы, и пусть живёт одиночкой, если захочет. К тому времени полковник расставит все точки над i, и как источник информации о подругах Яковлева будет неинтересна.

Со второй студенткой, Кристиной, дело обстояло несколько сложнее. С одной стороны, Яковлева выболтала о ней всё, что знала. Картина на первый взгляд складывалась примитивная: ушлая продуманная девица, поставившая целью выгодное замужество минимум за олигархом. Тусовщица, модница, девушка – сетевой интеллектуал и всё прочее. Никакой угрозы и всё та же минимальная ценность. С другой стороны, со слов Яковлевой, Соколянская задумала заполучить себе под каблук не кого-нибудь, а лично Брилёва, и намерение это возникло у неё ещё до прибытия в «Подземстрой-1». В тот момент, когда никто из них, включая Порфирьева и покойного Менделеева, не знали о том, кому сейчас принадлежит бункер.

Это настораживало полковника. Если предположить, что Яковлева ничего не знает об истинных личностях Снегирёвой и Соколянской, то её могли взять с собой на день рождения для отвода глаз. Два секретных агента ГРУ в момент обострения конфликта на Шельфе ООН получают приказ от начальства прибыть к секретному бункеру и переждать там опасный период. Само по себе это вполне реально. Стратегические объекты РВСН были приведены в состояние полной боевой готовности сразу же после подрыва террористами ядерного заряда на Шельфе. ГРУ могло отдать своим агентам аналогичный приказ, тем более что Яковлева была приглашена на день рождения где-то в тот момент. То есть её действительно могли позвать, чтобы встреча двух агентов не была столь явной. Если предположить, что Соколянскую готовили для обольщения и посадки на крючок кого-то из финансовой элиты столицы, то вся её подготовка должна быть заточена именно на это, а светская жизнь и элитные тусовки предстают в ином свете. Ядерная война перечеркнула планы кукловодов из ГРУ, но вложенная в мозг агента программа никуда не делась. Поняв, что теперь высшее лицо в иерархии окружающего её мира – это хозяин «Подземстроя», агент сменил приоритеты и принялся добиваться цели.

Приходилось признать, что, если бы подозрения не охватили полковника с самого начала, план Соколянской уже был бы успешно реализован. Она вела себя безукоризненно, словно высокоинтеллектуальная утончённая светская львица, недоступная остальным и лично преданная Брилёву. При этом ей всегда удавалось выглядеть сексуально и вызывать у Брилёва совершенно однозначный интерес. Он даже завёл себе ещё одну пару любовниц и между делом дал понять об этом Соколянской. На что она отреагировала нестандартно и заманчиво: в присутствии полковника не подала вида, но наедине со Снегирёвой и Яковлевой заявила, что такой сильный лидер, как Брилёв, должен иметь возможность отвлечься от непрекращающегося стресса, вызванного непрекращающимися государственными делами. Очень жаль, что рядом с ним нет чуткой спутницы, которая могла бы создавать полковнику душевный уют и в то же время с пониманием относиться к незначительным мужским шалостям. Ибо цезарю – цезарево. После этого разговора Брилёв стал на сто процентов уверен, что Соколянская и Снегирёва знают, что Яковлева является каналом утечки информации, а непосредственно Соколянская использует ее для передачи ему своих посылов.

Чтобы получить больше информации для неошибочных выводов, Брилёв разделил студенток и позаботился о том, чтобы они сталкивались друг с другом исключительно на работе. Для эффективности этого манёвра, в отличие от Яковлевой, он поселил Соколянскую в двухместный номер вместе с молодой женщиной, недавно получившей должность замначальника Первой смены в Службе Безопасности Центра. Абрек в беседе тет-а-тет ясно дал понять охраннице, что у неё появился дополнительный шанс доказать свою лояльность высшим чинам администрации бункера. С того момента всё, что говорит и делает Соколянская, становится известным Брилёву. Но пока что Кристина ведёт себя безукоризненно, и это настораживает больше всего. Обычный живой человек не может быть довольным вообще всем. Что-то же её должно напрягать! Охранница в своих докладах указывала, что Соколянская выглядит как по-настоящему влюблённая в Брилёва серьезная девушка. Но полковник, несмотря на сильную заинтересованность, не торопился с выводами. Женщина-агент, натасканная на заманивание сильных мира сего в любовную ловушку, должна выглядеть именно так.

Особенно сильно его подозрения подкрепляли действия связки Порфирьев – Снегирёва. Пожалуй, без них он бы уже позволил Соколянской затащить себя в постель и рискнул закрутить с ней роман. Рыжие интеллектуалки всегда вызывали у него интерес, если были молодыми или красивыми, а тут всё сразу, да еще настолько редкое и тонкое понимание его потребностей! И никакой стервозности. Последнее за годы семейной жизни обрыдло ему до смерти. Он лучше ещё раз своими руками пристрелит бабу, чем позволит женскому каблуку наступить себе не то что на голову – на ногу! И в этом свете Соколянская выглядела притягательно, словно уникальная экзотическая ценность. Но если она из инкубатора ГРУ, то в эту ловушку лучше не лезть. Быть убитым любовницей в собственной постели, да ещё после того, как выжил в таком кошмаре, Брилёв не хотел. И поведение её недавних спутников наводило его на сложные размышления.

Потому что и Снегирёва, и Порфирьев выглядели подозрительно. Снегирёва жила на работе во всех смыслах этого слова. Вместо роскошного люкса на первом уровне осталась жить в каморке для отдыха дежурных врачей. Это было бы объяснимо, не будь у неё выбора, но как раз у Снегирёвой, в отличие от её малополезных подруг, выбор был. Ладно, допустим, это можно списать на её постоянную занятость. Строительные бригады выходили на поверхность каждую смену и проводили там в среднем пять часов. До окончания цикла антирада людям оставалось два – два с половиной часа, этого времени не хватало для оказания полноценной медицинской помощи десятку человек при наличии трёх биорегенераторов. Поэтому Снегирёва лично проводила ускоренную детоксикацию половине смены, что вынуждало её появляться на работе на тот или иной временной период каждую смену, даже если таковая по графику была не её. Пока других медиков нет, Снегирёва официально числится в Первой смене, Кристина – во Второй, Светлана – в Третьей, Зарема – в Четвертой. Но по факту из них всех врачом является только Снегирёва, поэтому работы у неё хватает каждую смену, когда-то больше, когда-то меньше.

Но так или иначе свободные часы у нее есть. И тратит она их странно. Час в сутки Снегирёва проводит в спортзале на беговой дорожке, ещё час сидит в углу в разных позах йоги, обычно спиной ко всем. В оставшееся время она либо спит, либо по мелочи возится по хозяйству в своей каморке, либо идет работать. Для двадцатилетней девушки это, мягко скажем, не характерно. Ни амурных интересов, ни болтовни ради болтовни с другими обитательницами Центра, ни даже элементарного любопытства к происходящему за порогом медотсека. Абрек вообще уверен, что она до сих пор не знает точного плана не то что бункера, но даже второго уровня, потому что её маршрут редко отклонялся от схемы «медотсек – ресторан – спортзал». Ещё более странным являлось то, что согласно рассказам Яковлевой, до войны жизнь Снегирёвой протекала по почти такому же сценарию. С утра до вечера она занималась учёбой по индивидуальным учебным программам, прерываясь на сон и фитнес-центр, личной жизни не имела, по уик-эндам уезжала к родителям.

Которые проживали в какой-то дыре под Нижним, в маленьком домике с самодельным противоатомным бункером под ним. При этом родителей её никто не видел, а за год до войны они и вовсе погибли в результате резонансного теракта. Сам собой возникает вопрос: а были ли родители? Очень похоже на легенду прикрытия. И образ жизни Снегирёвой очень похож на результат промывки мозгов в инкубаторе ГРУ. Тамошним кукловодам требовался результат в кратчайшие сроки, поэтому молодой агент впахивал как проклятый тогда и продолжает впахивать сейчас. Круг интересов двадцатилетней девушки должен быть шире. Особенно сейчас, когда ты самая уважаемая и ценная женщина во всем бункере. Но ни на какие контакты вне работы Снегирёва не идёт. Она редко улыбается, постоянно серьёзная и заметно расцветает только в присутствии Порфирьева. Яковлева сообщает, что у Снегирёвой к Варягу пылкие чувства. Судя по тому, что доводилось замечать Брилёву лично, этот вывод напрашивался сам собой. Однако в номере у капитана доктор никогда не была, видеонаблюдение несколько раз фиксировало её разговаривающей с Порфирьевым в дверях президентского люкса, но дальше дверей капитан её ни разу не пустил.

Что характерно, поведение самого Порфирьева было во многом схожим с поведением Снегирёвой. Всё имеющееся у него время он проводил либо на работе, либо в биорегенераторе, либо спал. В оставшиеся часы практически не покидал спортзала, где тренировался сам или тренировал силовые структуры Центра. В первые несколько дней своего пребывания в бункере Порфирьев развил подозрительную активность. Он ходил по всем помещениям на всех уровнях и разглядывал всё, что имел возможность увидеть, особенно людей. Абрек предположил, что Варяг изучает план бункера и подыскивает сторонников, но вскоре капитан прекратил это занятие. С тех пор он не проявлял любопытства, хотя на третьем уровне почти полностью изменилась обстановка, и вообще не вёл никакого общения, кроме рабочего. Порфирьев был единственным, кто не завёл себе не то что нескольких женщин, а вообще ни одной. Хотя желающих было полно, недвусмысленные взгляды на него бросали десятки девушек. Осведомители описывали штук пятнадцать ситуаций, когда та или иная молодая и привлекательная женщина делала ему прямое предложение открытым текстом. Однако Порфирьев игнорировал и женщин, и мужчин, и даже со своими спутниками, с которыми спасся из московского метро, общался либо на работе, либо в спортзале.

Очень странно. Не говоря уже о его ультраправых взглядах. Где они? Порфирьев не вёл никакой агитации, хотя Брилёв чётко сказал ему, что не будет препятствовать. Сторонников вокруг себя Варяг тоже не собирал, хотя русские в Центре имелись, пусть и не большинство. По логике, желание объединиться, находясь в меньшинстве, должно было подхлестнуть его националистическую активность. Но вся она свелась к тому, что капитан вне конкурса взял в состав строительных бригад ЭК одну женщину, светло-русую с голубыми глазами, выглядящую, прямо скажем, совсем неважно, да ещё с ребенком. Люди Абрека аккуратно навели о ней справки: Елена Ханнанова, в девичестве Тимофеева, тридцать пять лет, уроженка города Красноярск. В Московскую область переехала в студенческом возрасте с целью поступить в престижный ВУЗ. Не поступила, пришлось довольствоваться университетом в Нижнем. Там же вышла замуж за мелкого предпринимателя Ханнанова Исмаила, имеет дочь Снежану двенадцати лет. В момент объявления всеобщей эвакуации находилась на даче относительно недалеко от «Подземстроя-1». Муж был в офисе своей фирмы, решал затянувшуюся проблему с поставщиками, судя по всему, спастись не успел. Порфирьева она до сего момента никогда не видела. Версия о том, что дочь Ханнановой могла быть их общим внебрачным ребенком, отпала сразу же: у девочки чёрные глаза и тёмные волосы, внешнее сходство с Порфирьевым отсутствует, да и с самой Ханнановой оно минимально, основные черты дочь унаследовала от отца. Варяг взял Ханнанову в строительную бригаду, но во время работы из общей массы её никак не выделял, а вне работы не общался с ней вообще.

Все это мало похоже на действия убеждённого националиста, которому развязали руки. Что характерно, рассказы Овечкина подтверждали аналогичность поведения Порфирьева в бытность его охранником в директорском офисе. Там он тоже в основном молчал, был нелюдим, в любовных связях замечен не был, на окружающих смотрел волком. В общем, линия поведения Порфирьева схожа с линией поведения Снегирёвой. Нельзя исключать, что капитану тоже как следует промыли мозги кукловоды из ГРУ, и теперь он выполняет некую НЛП-программу. Только у него она ещё жёстче, чем у Снегирёвой, раз Порфирьев не пытается идти на сближение даже с ней. Видимо, отвечающего за силовое прикрытие агента специально запрограммировали так, чтобы он не лез за рамки своих обязанностей. Что, если подумать, логично. Роман между Порфирьевым или Соколянской, либо Снегирёвой мог бы вызвать проблемы в запрограммированной линии поведения ценных агентов, нацеленных на исполнение конкретного плана.

Пока ситуация со всем этим не прояснится, Соколянскую придётся держать на дистанции. А жаль. Соблазнительная штучка. Даже в условиях избытка женского внимания.

– Мы подходим! – негромко прозвучал в эфире голос Арарата, и ожидающие возле входа в медотсек солдаты в штурмовых комплектах положили руки на оружие.

Посетители, выгнанные из медотсека на время визита Брилёва, стояли вдоль стены, опустив глаза, но так поступили не все. Две молодые миловидные брюнеточки с интересом разглядывали приближающихся телохранителей полковника, стараясь встретиться с ним глазами. В привлекательности и умении подать себя они проигрывали что Соколянской, что уже имеющимся у него любовницам, и Брилёв проигнорировал их попытки. Проходя мимо, краем глаза он заметил, как взгляд одной из них сместился дальше, на идущих позади солдат, и разочарованное выражение её лица сменилось лучезарной улыбкой. Кто-то из телохранителей отреагировал на намёк. Позже надо будет устроить разнос Арарату. Обилие женщин – это хорошо, но дисциплина среди личного состава должна соблюдаться неукоснительно. Баб пусть снимают в свободное от смены время. Брилёв спрятал тяжёлый вздох. Демографического взрыва не избежать. Надо решать проблему перенаселения. Чем раньше, тем лучше.

Полковник миновал пустое приёмное отделение, и двери в диагностический кабинет распахнулись при его приближении.

– Здравствуйте, Дмитрий Адамович! – Кристина встречала Брилёва с обворожительной улыбкой. – Очень рада вашему появлению! Доктор Снегирёва ожидает вас!

– Здравствуйте, Кристина, – полковник сдержанно улыбнулся, окидывая девушку взглядом.

Соколянская встречала его в дорогом коктейльном платье по последней – вот уж воистину! – моде сгоревшей в термоядерном огне столицы. Эффектный дизайн красного платья подчёркивал сочетание пышных бедер и плоского живота, его яркий цвет усиливал рыжий оттенок курчавых локонов, а обнажённые до середины бёдра ноги заставляли взгляд Брилёва разрываться между манящим загаром голой кожи и призывным блеском каштановых глаз. По словам Яковлевой, в этом платье Соколянская отмечала день рождения Снегирёвой. В самодельном бункере студентки находились в лёгкой одежде попроще, в которой добирались до захолустья, где он находился. И в этой же одежде они были перемещены Порфирьевым в Центр, Брилёв хорошо помнил данный момент. Но свои тряпки студентки привезли с собой, Варяг позволил им взять чемоданы. Что само по себе уже является информацией к размышлению. Соколянская платье берегла и надевала исключительно тогда, когда ожидала увидеть полковника. При этом она не забывала подготовить причёску, ради чего дружила с сотрудницей салона красоты «Подземстроя-1», ныне временно безработной. Пожалуй, позже, когда дойдут руки, салоны красоты стоит возродить. Женщин в Центре большинство, так что будет ещё один мотиватор и заодно способ вытягивать из них излишки норм обеспечения.

– Разве сейчас ваша смена? – Брилёв внимательно посмотрел ей в глаза.

– Нет, – голос Соколянской звучал спокойно и подчёркнуто вежливо, на лице застыло выражение деловой серьёзности, при этом в каштановых глазах кипела страсть, и едва заметно вздымающаяся грудь выдавала взволнованное дыхание девушки. – Моя смена начинается через два часа. Я вышла раньше, чтобы в случае необходимости ассистировать Ингеборге Игоревне. Когда за медицинской помощью обращается первое лицо Центра, любые накладки должны быть априори исключены.

Кристина грациозной походкой продефилировала к шкафу, достала оттуда медицинский халат и надела на себя, застёгиваясь на все пуговицы. После чего столь же маняще подошла к двери в операционную и распахнула ее перед полковником:

– Прошу вас, Дмитрий Адамович!

В операционную Брилёв вошёл вместе с Кареном. По просьбе Снегирёвой он не позволял охране заходить в стерильное помещение, но телохранители заранее занимали позиции за дверьми как со стороны диагностического кабинета, так и со стороны стационара, и превратившейся в номер Снегирёвой врачебной каморки. Опасаться в операционной было некого, за исключением самой Снегирёвой, и поэтому полковник всегда брал с собой одного сопровождающего. Обычно это был кто-то из его спецназовцев, но сегодняшний визит к врачу был внеплановый, и вооружённого первого помощника вполне хватит.

– Здравствуйте, док! – Полковник по-хозяйски направился к креслу. – Как дела в медотсеке?

– Добрый день, Дмитрий Адамович. – Снегирёва обнаружилась возле самого дальнего биорегенератора. Судя по показаниям его информационной панели, в настоящее время там находился пациент. – Пока всё в пределах перманентной нехватки оборудования. – Она направилась к нему со своим не сходящим выражением задумчивой серьёзности на лице. – Три биорегенератора и десять койко-мест в стационаре – это слишком мало для наших потребностей. Приходится постоянно выкручиваться не самыми желательными способами.

– Вы о необходимости использования процедуры ускоренной детоксикации? – уточнил Брилёв.

– В том числе, – подтвердила Снегирёва. – Строительные смены работают на поверхности пять часов, и чтобы успеть избавить людей от интоксикации, приходится половину смены подвергать ускоренной процедуре, а после, когда опасность миновала, проводить полную. Фактически мы делаем одну и ту же работу дважды. Это тратит не только личное время сотрудников. Расход ресурса оборудования и медицинских химреагентов тоже повышен.

– У вас есть предложения, док? – Полковник знал, что сейчас услышит, но решил дать Снегирёвой возможность выговориться. Это позволит переложить ответственность на Порфирьева, чтобы у неё не возникало лишних поводов дуться на самого Брилёва.

– Для того чтобы десять человек сразу получили полноценный курс детоксикации, требуется десять человеко-часов, – ожидаемо начала Снегирёва. – Для трёх биорегенераторов это три полных часа плюс ещё час загрузки одного устройства. Если сократить время пребывания на поверхности до трёх с половиной часов в смену, мы получим то, что хотелось бы.

– Понимаю, – кивнул полковник. – Но против этого категорически выступает командир ЭК. Капитан Порфирьев заявляет, что если понизить время работы на поверхности ниже отметки в пять часов, то мы вообще ничего не успеем. Вы не пробовали общаться с ним на эту тему?

– Он меня не слушает, – Снегирёва поникла. – Я пыталась ему объяснять. От отвечает всегда одно и то же: «Отстань, и так времени нет». Я надеялась, что вы сможете на него повлиять. Ему вообще самому первому нужно это сокращение времени пребывания на поверхности! Он там чаще всех! Я не успеваю устранять негативные эффекты. У него костная ткань накапливает радиацию, я неоднократно рекомендовала ему не выходить на поверхность хотя бы неделю, но он игнорирует мои требования.

– Сожалею, док, но тут я бессилен, – Брилёв беспомощно развёл руками. – В плане выживания на поверхности капитан Порфирьев самый опытный специалист в Центре. План предстоящей экспедиции за продовольствием и весь сопутствующий этому комплекс мероприятий почти целиком разработан либо им лично, либо в команде со своими людьми. Никто не может вмешиваться в это, потому что никто не разбирается в этом лучше. Наша общая первоочередная задача – спасти бункер и всё его население. Если капитан Порфирьев требует, чтобы смена находилась на поверхности пять часов, значит, ему виднее.

– Это не может продолжаться бесконечно, – Снегирёва говорила спокойно, но на ее глаза навернулись слёзы. – Рано или поздно его организм не выдержит. Может развиться лейкоз, другая онкология или ещё что-нибудь. Я специализировалась на радиологических поражениях, но я не доктор наук с тридцатилетним стажем. Я не смогу справиться абсолютно со всем.

– Не думаю, что капитан Порфирьев враг сам себе, – полковник постарался проявить максимум участия. – Уверен, он понимает всю степень риска. Но не может иначе, потому что на карту поставлена судьба всех. Я гарантирую вам, что после возвращения из экспедиции он получит запрет на выход на поверхность на десять суток!

– Этого слишком мало. – Блондинка, не теряя спокойствия и серьёзности, стерла выкатившуюся из глаза слезинку. – Но хотя бы так. Спасибо.

– Если обстоятельства позволят, этот срок будет увеличен, – пообещал Брилёв. – Ещё проблемы?

– Три, – подтвердила Снегирёва. – Первая – прежняя. Очередь на БРК – биорегенеративную контрацепцию – превышает наши возможности в несколько…

– Запретить! – полковник поднял ладонь, прерывая Снегирёву. – С этого момента ни одного грамма ценных химических реагентов, требующихся для биорегенерации, не должно быть истрачено на всякую ерунду. Это закон! Нарушители будут караться самым жёстким образом. Пусть проявят изобретательность и предохраняются другими способами. Или прекратят разврат.

– Как быть с семейными парами?

– Точно так же! – отрезал Брилёв. – Мораторий на рождение детей распространяется на всех. Потому что перенаселение убьёт всех, не разбираясь, кто родил в официальном браке, кто в гражданском, а кто в пьяном угаре или просто для себя. Если в процессе раскопок Экспедиционный Корпус найдет запасы медицинской химии в нужном объёме, мы сделаем БРК хоть всем поголовно. Но пока наши ресурсы ограничены, списки на БРК утверждаю я лично. Очередь обнулить, всех желающих направлять с заявлением в администрацию. Через два часа это объявление будет в информационной сети Центра, так что тратить время на объяснения вам не придеёся. Какая вторая проблема?

– Стационар. – Блондинка бросила взгляд на информационную панель биорегенератора и вернулась к разговору: – Десяти коек слишком мало, особенно сильно это скажется после возвращения ЭК со складов Росрезерва. Там людей больше, чем коек.

– К моменту их отправления добавим ещё, – Брилёв кивнул первому помощнику: – Зафиксируй!

– Но помещение стационара рассчитано на десять пациентов, – возразила Снегирёва, – нельзя нарушать норматив соответствия кубатуры воздуха и количества больных!

– Усилим вентиляцию, – пообещал полковник. – Пока другого выхода нет. Позже медотсек будет кардинально перестроен с учётом всех необходимых требований. Мы вернёмся к этой проблеме. Что ещё?

– Спортзал и солярий, – заявила Снегирёва. – Их нельзя разрушать! Люди будут жить в условиях сильно ограниченного пространства непонятно сколько! Организму требуется двигательная активность и ультрафиолет, хотя бы в медицинских целях!

– Сейчас нам в первую очередь требуется расширить биофермы, а после обеспечить людей отдельным жильём, – парировал Брилёв. – До тех пор пока обе эти цели не достигнуты, заниматься более мелкими вопросами контрпродуктивно! Будь моя воля, я бы и бассейн сохранил! Но мы вынуждены в первую очередь заботиться о людях. Как только проблема нехватки жилплощадей перестанет стоять остро, мы найдём, где восстановить спортзал и солярий. До тех пор спортивное и прочее оборудование будет помещено на склад. А для медицинских целей вам предоставили одну кабину солярия.

– Да, и собрали её в диагностическом кабинете, – блондинка сделала непонимающее лицо. – Теперь там нет места! Пациентов снова приходится переодевать в операционной!

– Что вы предлагаете, док? – дипломатично поинтересовался полковник.

– Пусть кабину вынесут за переборку медотсека! К посту охраны. И установят возле неё ширму для переодевания. Охранники проследят, чтобы не было хищения и вандализма.

– Неприемлемо, – возразил Брилёв. – В случае возникновения нештатных ситуаций люк в медотсек будет закрыт, и кабина окажется снаружи, без охраны. Существует угроза потери материальной ценности. К тому же, если в тот момент в кабине будет находиться человек, он может оказаться в опасности.

– Но что такого может произойти? – Снегирёва нахмурилась. – Разве у нас настолько напряжённая обстановка?

– Пока людям не хватает жилья и продовольствия, обстановка не может не быть напряжённой, – полковник с сожалением вздохнул. – Рисковать я не хочу. Как бы цинично это ни прозвучало, высокотехнологичное оборудование теперь ценнее некоторых человеческих жизней. Представьте, док: погиб один человек! Трагедия? Безусловно. А теперь представьте: мы лишились одного биорегенератора! Это уже не трагедия, это катастрофа! А если всех трёх?! Предположим, перед вами встанет выбор: спасти либо человека, либо биорегенератор, что вы выберете?

– Я бы очень не хотела оказаться перед таким выбором, Дмитрий Адамович, – теперь уже Снегирёва печально вздохнула. – Солярий, конечно, не биорегенератор, но я поняла аналогию. Пусть кабина пока стоит в диагностическом кабинете. Но потом мы сможем организовать полноценный спортзал и солярий для всех?

– Однозначно! – заверил ее Брилёв. – Как только решим задачи первостепенной важности, мы вернёмся к этому вопросу. Гарантирую. Ещё проблемы, док?

– Остальное пока удаётся решать, не отвлекая от дел начальника Центра, – блондинка достала диагност. – Давайте перейдём к вашей жалобе. Что вас беспокоит?

– Ночью я проснулся от сильной тошноты. – Полковник скривился, вспоминая подробности ночного пробуждения. – Тошнило до ломоты в костях, меня аж протрясло. Но рвоты так и не получилось. Я встал с кровати и пошёл в санузел, думал, вырвет. Пока шёл, всё прошло. Сейчас я чувствую себя в порядке, но меня беспокоит произошедшее.

Несколько минут Снегирёва возилась вокруг него с диагностом, потом взяла кровь на анализ, но ни прибор, ни пришедшие из лаборатории данные не показали каких-либо отклонений.

– У вас есть хотя бы полчаса? – Блондинка отвернулась от выведенных на монитор результатов. – Я вынуждена поместить вас в биорегенератор. С его помощью я рассчитываю получить более подробную картину. К сожалению, наше диагностическое оборудование ограничено обычной медтехникой уровня районной поликлиники. До войны мне казалось, что «Подземстрой» укомплектован новейшими разработками последнего поколения. Я вроде бы даже слышала об этом в какой-то рекламе.

– Речь шла о «Подземстрое-2», который под Новосибирском, – поправил её Брилёв. – Ради повышения собственных рейтингов и коммерческой привлекательности объекта Шрецкий организовал там суперсовременный медико-научный центр с персоналом, взятым из Новосибирского Академгородка. В местном маркетинговом отделе на этот счёт имеется подробная информация рекламного характера. Отделу продаж была поставлена задача агитировать собственников жилых площадей этого бункера вдобавок приобретать жилплощади в том. Расчёт делался на наличие у них друзей, любовниц, дальних родственников и так далее. Непосредственно «Подземстрой-1» был для Шрецкого пробой пера. Поэтому при всей кажущейся навороченности этого места в нашем подземном отеле ни хрена нет. Мне приходится каждую минуту решать кучу неразрешимых проблем. Но полчаса найду, заранее планировал посетить медотсек.

– Проходите за ширму, раздевайтесь, – Снегирёва указала ему на приготовленную на станине стоящего рядом с ширмой биорегенератора тонкую стопку одноразовой одежды: – Больничные шорты и тапочки там. У нас заканчивается одноразовое бельё, предназначенное для биорегенератора, вскоре с этим надо будет что-то делать.

– Разве пациент не может находиться в биорегенераторе без белья? – Брилёв зашёл за ширму. – Там же стерильно, и проводится полная биологическая обработка пациента.

– Может, конечно, но… – блондинка неуверенно пожала плечами. – Укладываться на ложе и вставать с него придётся полностью голым, это будет доставлять дискомфорт многим пациентам.

– Сейчас не до изысков, – отрезал полковник, переодеваясь в шорты. – Тут бы выжить!

– Не спорю, – согласилась Снегирёва. – Но с одноразовыми тапочками всё равно надо что-то решать. Я не могу отправлять пациентов в душ и обратно босиком.

– Пусть ходят в своей обуви. – Брилёв влез в одноразовые тапочки и направился к открытому биорегенератору. – Сделаем бахилы. Многоразовые. Будут надевать их на входе и сдавать на выходе. Одноразовое белье и обувь больше пациентам не выдавать! – Он коротко бросил помощнику: – Зафиксируй – и в сеть! – Полковник вернулся взглядом к Снегирёвой: – Одноразовые комплекты изъять из общего доступа и использовать только для высших должностных лиц Центра! Это очень занятые специалисты, у них нет времени на возню с бахилами и тому подобной ерундой. Вам все понятно, Ингеборга Игоревна?

– Как скажете, – деловой тон блондинки не изменился, и она указала на ложе: – Укладывайтесь, я постараюсь вас не задерживать.

Из биорегенератора Брилёв вышел спустя двадцать минут, и последовавший за этим отчёт Снегирёвой несколько выбил его из колеи:

– Прямых признаков нет, но судя по косвенным, вы получили сильный удар гамма-излучением несколько недель назад. Вы были на поверхности во время ядерного взрыва?

– Взрыв был подземным, – полковник почувствовал страх за своё здоровье. – Наш КП смяло противобункерным боеприпасом, погибло более ста человек. Всех, кто выжил, вы знаете. Сразу после удара я принял антирад и надел скафандр. По прибытии в бункер Зарема проводила нам курс лечения и заверила, что со всеми всё в порядке. Она обманула?

– Не думаю. – Блондинка покачала головой. – Медсестра пользовалась стандартной программой, заложенной в искусственный интеллект биорегенератора. Мои коллеги, Светлана и Кристина, делают то же самое, и я надеюсь, что со временем смогу подготовить несколько медсестер им в помощь. Но для серьёзной диагностики и проведения индивидуального курса лечения заболеваний высокой степени сложности образования младшего медицинского работника недостаточно. Зарема Викторовна честно сделала, что могла. Недолеченную ионизацию костной ткани я смогла обнаружить только после того, как прогнала через вашу систему кровообращения чувствительные к радиации маркеры. По-хорошему, я должна вас госпитализировать. Но вы наверняка откажетесь?

В первую секунду Брилёв хотел согласиться мгновенно, здоровье дороже возни с неблагодарной толпой. Но сразу же стало ясно, что без него в Центре всё быстро пойдёт кувырком и спокойно лечиться ему всё равно не дадут.

– Я могу совмещать лечение и работу? – Полковник с досадой вздохнул: – У меня просто нет выбора, нужно решить слишком много проблем!

– Можете, – блондинка грустно вздохнула. – Будете проводить в биорегенераторе два часа каждые сутки. Я так пытаюсь вылечить капитана Порфирьева, но он постоянно выходит на поверхность, и всё, что мне удается, это не допускать ухудшения ситуации. Надеюсь, вам на поверхность не надо?

– У меня под землей забот выше крыши, – успокоил ее Брилёв и не смог удержаться от вопроса: – Док, это можно вылечить?

– Вы о Порфирьеве? – Снегирёва подняла на него вновь заблестевшие влагой глаза.

Вот дура, невольно вспыхнул про себя Брилёв, какой ещё к чёрту Порфирьев?! У тебя, что, кроме медицинских нагромождений в голове вообще нет других мозгов?! Что за невезение, единственный врач Центра, самая ценная баба в бункере, не смогла влюбиться в кого-нибудь другого! Кандидатур навалом, и в любом ином случае ею было бы легче управлять! Куда смотрели эти ваши кукловоды из инкубатора ГРУ, когда промывали вам мозги?! Хотя… может, штатный доктор глубоко законспирированной агентурной ячейки и должен быть предан старшему по должности агенту? Это увеличивает целостность основного стержня ячейки? Не исключено. Тогда это объясняет, почему эти двое – высокие сероглазые блондины. Интересно, кого подбирали под кого? Снегирёву под Порфирьева или Порфирьева под Снегирёву? По идее, Снегирёва более ценный специалист… но это сейчас. До войны медиков было полно, а полный перечень способностей Порфирьева неизвестен. В любом случае кукловодам ГРУ пришлось от души поднапрячься – натуральных блондинов в стране давно уже днём с огнём не найдёшь. Да и за пределами тоже. Даже любопытно, под какую такую операцию их готовили?

Полковник придал своему голосу невесёлые, но понимающие интонации, и конкретизировал:

– О нас обоих.

– Вас я рассчитываю вылечить. – Блондинка сделала над собой усилие, и на этот раз слёз не было. – Если вы обещаете не выходить на поверхность хотя бы год, то, надеюсь, всё излечится без последствий. А вот с Порфирьевым всё будет только хуже… – Она умолкла, видимо, чтобы не расплакаться.

– Как уже сказал, сделаю всё, что в моих силах, – повторил Брилёв. – Как только угроза гибели будет устранена, выделю Варягу время на лечение и сокращу частоту его выходов на поверхность. Сейчас я могу идти? Меня ждут дела.

– Спасибо, Дмитрий Адамович, – поблагодарила Снегирёва. – Не забудьте принять душ, остатки биораствора лучше смыть. Жду вас здесь завтра, в это же время. Планируйте два часа терапии.

Мыться в душевой кабине стационара полковнику не нравилось, он вернулся за ширму и принялся одеваться. На первом уровне в его распоряжении есть роскошный номер стоимостью то ли в десять, то ли в пятнадцать миллионов долларов, там имеется не менее роскошное джакузи, так что стоять в общественной душевой кабине не придется. Жаль, что номер пока годится только для развлечений с любовницами и таких вот водных процедур. На данном этапе жить в противоположном от административного отсека крыле уровня слишком рискованно, это уже обсуждалось не единожды. Но с личным комфортом надо что-то решать… нужны строительные материалы, ой как нужны…

– Дмитрий Адамович, – Кристина в наглухо застёгнутом медицинском халате встречала его возле врачебного стола в диагностическом кабинете, – с вашего разрешения я свяжусь с вашим помощником завтра за три часа до сеанса лечения и напомню об этом.

– Сделайте это, – разрешил Брилёв, на секунду останавливая на ней многозначительный взгляд, и тут же прошёл мимо, сосредотачиваясь на укреплении гарнитуры в ушной раковине.

– Абрек – Первому! – потребовал он в эфире.

– Абрек на связи! – ответ пришёл немедленно. – Я возле кабинета. Жду вашего возвращения. Надо поговорить насчёт спортзала, товарищ полковник. Не в эфире!

Брилёв вздохнул и, сурово нахмурившись, велел телохранителям выдвигаться. Добравшись до своего кабинета, он обнаружил там всех четырех своих спецназовцев в полном боевом снаряжении и капитана Миронова вместе с ними. Сидящие в креслах силуэты бойцов сливались со спинками сидений, из-за чего выглядели более угрожающе, чем обычно. Как только полковник зашёл внутрь, Мангуст кивком головы велел Карену очистить помещение и запер за ним дверь.

– Я же сказал, спортзал не ликвидируется навсегда, – Брилёв уселся за свой стол. – Это временная мера. Спортзал будет перенесён на первый уровень, как только найдём место и стройматериалы.

– А как долго это будет происходить? – громко спросил Абрек, жестом подавая сигнал Миронову.

Инженер коснулся пальцем гарнитуры в ухе, что-то коротко и тихо сказал на отдельной закрытой частоте, дождался одному ему слышного ответа и щёлкнул тумблером постановщика помех, недавно установленного в офисе Брилёва. Изначально такого оборудования в «Подземстрое-1» не имелось, но инженерная команда собрала устройство из местной электроники.

– Чисто, – негромко констатировал Миронов. – Можно говорить.

– Только что получены агентурные данные, – так же негромко произнес Абрек. – Группа риска готовит вооружённый переворот и захват бункера.

– Есть подробности? – полковник напрягся. – Сколько их? Откуда оружие? Когда начало?

– Пока известно только в общих чертах, – Абрек зло скривился, – им помогает кто-то из наших, но они шифруют его так тщательно, что осведомителям не удаётся выяснить, кто это.

– Из наших? – Брилёв поморщился следом за спецназовцем. – Это точно? Я считал, что в нашей команде все люди проверенные. Может, кто-то из Службы Безопасности?

– В СБ у них есть свои люди, – подтвердил Абрек. – Но им помогает кто-то ещё. Кто-то, у кого больше информации, чем у охранников. Например, они точно знают, кто именно назначен в состав экспедиции в Росрезерв, график и состав охраны реактора. У СБ нет такой информации.

– Порфирьев или Овечкин? – полковник вопросительно поднял брови.

– Овечкин исключается, – ответил тот, – у него тоже нет такой информации. Порфирьев – может быть, но вряд ли.

– Почему ты так думаешь? – Брилёв перевел взгляд на Миронова. – Инженеры докладывают, что он недавно вывел из строя установленные в его номере камеры. Это может указывать на его причастность, хотя, согласен, слишком грубо.

– Они ему надоели, – весело хмыкнул Мангуст, – он нам сам рассказал, ещё на прошлой тренировке. Говорил, что одну оставил. Ту, которая на входную дверь смотрит. Типа, чтобы нам спокойнее было, когда за ним следим.

– Камера, показывающая вход в его номер, действительно работает, – подтвердил Миронов. – К нему никто не приходит, всё как обычно. Если он встречается с заговорщиками, то делает это где-то в другом месте.

– Тут дело не в этом, – вмешался Абрек. – Группа риска запланировала начать бунт, когда экспедиция будет вне бункера. Через сутки после их отъезда. То есть ни Варяга, ни его людей в Центре не будет. Зачем им оставаться без такой силы? Понятно же, что если Варяг взбунтуется, то хотя бы кто-то из команды Менделеева к нему присоединится, если не все. Мы же заставили их согласиться на роль вечных копателей радиоактивной свалки. Любовью к нам там никто не пылает. Думаю, Варяг тут не при делах. Он себе на уме и на всех ложил. Ему по хвосту что мы, что заговорщики, без разницы. Сливает кто-то другой. Тот, кто знает, что мы отдадим Варягу оружие и свои штурмовые комплекты для экспедиции.

– Хотят использовать время, когда у нас понизится боеспособность? – Брилёв задумался. – Оружия у нас меньше не станет, у людей Менделеева было свое оружие, его они и получат. Ну, выдадим Порфирьеву автомат вместо его спортивного ствола. Штурмовых комплектов у него всего два, выдадим ещё четыре, чтобы ускорить погрузочные работы. Они что, уверены, что минус в четыре экзокорсета и один автомат настолько сильно нас ослабит?

– Мы считаем, что они рассчитывают на минус семь бойцов, включая Порфирьева, – произнес Миронов. – Варяг не с ними. Они рассматривают его и его людей как потенциального врага. Ну, или не исключают такую возможность. Овечкин растрепал всем, какой Порфирьев жестокий убийца, и группа риска не знает, что от него ждать. К тому же он пользуется авторитетом в Центре, люди его уважают за то, что он бережёт своих сотрудников. И то, что на него неровно дышит Снегирёва и ещё сколько-то там баб, тоже всем известно. Группа риска хочет одним выстрелом убить трёх зайцев: пока Варяг будет в Росрезерве, у нас станет на семь бойцов меньше, это раз. Его не будет в бункере, значит, он не сможет, например, призвать людей прекратить бунт, а его наверняка кто-нибудь послушается, это два. И третье – в случае победы группе риска не придётся заново устраивать экспедицию на склады, в которую никто не хочет отправляться.

– Короче, тот, кто сливает стервам инфу, опасается Варяга, – подытожил Мангуст.

– Тогда кто это может быть? – Полковник скользил взглядом по собеседникам.

– Выясняем, – ответил Абрек. – Пока вычислили только пятерых типов из СБ.

– Женщины? – уточнил Брилёв.

– Все мужики, – опроверг его догадку Перс. – Всем за сорок, и все женатые на бабах из группы риска. В смысле, не на тех, кто был в нашем поле зрения, а на других, которые тоже оказались в теме, но специально сидят тихо и не высовываются. До войны они в «Подземстрое» не работали, все попали сюда в день эвакуации.

– Как только появилась инфа от стукачей, – подхватил Абрек, – мы взяли одного. Без шума, после тренировки, прямо в раздевалке. Специально позвали в этот раз СБ на спарринги, типа, вполсилы помеситься для поднятия их уровня. Короче, мы его прессанули, он раскололся. Мужик вроде здоровый, а оказался бесхарактерным подкаблучником. Делает всё, что жена прикажет, она его застроила так, что он её реально боится. Обещал слить всех и всё и умолял избавить его от жены. Так что у нас есть списки главных зачинщиков, надо брать всех, пока жена его не хватилась и эти старые шалавы ничего не заподозрили. А то потом придётся искать всех слишком долго.

– Куда они денутся из бункера? – мстительно ухмыльнулся полковник. – На улицу выбегут?

– Там дело не в этом, – возразил молчавший до этого Терек. – Мы вычислили штук двадцать старых баб и пятерых ихних мужиков. А охранник говорит, что сепаратистов уже больше двухсот, и это точно не все, потому что жена ему всего не рассказывает. Если они затаятся, будем получать диверсии и проблемы очень долго.

– Надо брать верхушку прямо сейчас! – поддержал его Абрек. – Переловить тихо под каким-нибудь предлогом и прессовать, пока всех своих не сольют. Как получим полный список, сразу возьмем остальных! Нужно только решить, как именно и куда будем их заманивать, чтобы не поднять кипиш раньше времени. Инженеры обещали помочь.

– Можно собрать всех в одном месте и заблокировать двери, – подтвердил Миронов. – Например, в медотсек вызвать всех на обследование, там же на БРК очередь стоит. Можно объявить, что, типа, ваша очередь подошла. Скажем, что сбой в системе, и в очереди оказались все, поэтому надо разобраться. Предлог не самый хороший, но если всё сделать быстро, то понять они не успеют. Пришлём приглашения от имени Заремы, она любит подзаработать по-тихому. Наверняка поверят!

– Главное – без подозрений задержать как можно больше зачинщиков, не обязательно всех, – Абрек согласно кивнул. – Потом сравним их показания и получим подробные списки. Даже если первая партия не сдаст всех, во второй будет две сотни стерв, такая толпа точно сольёт оставшихся.

– Две сотни сепаратистов, – Брилёв с досадой покачал головой. – Как мы пропустили это?

– Они продуманные, – фыркнул Терек. – Не ведут агитацию перед всеми подряд. У них фейсконтроль. Всё задумали старые стервы, которым за сорокет, они не привлекают на свою сторону молодых баб. К тем, кому меньше тридцати пяти, вообще не подходят. Типа, слабое звено, вместо участия в драке могут выбить себе тёплое место через постель, да ещё всех продать. Мужиков тоже не агитируют, привлекли только своих мужей, но сколько конкретно – неизвестно. Это самое дерьмовое, потому что реально женатых на настоящих женах тут человек триста с лишним. Многие уже работают в Центре. Если не вычислить их быстро, будет саботаж на биофермах или еще где.

– Товарищ полковник, надо решать быстрее! – поторопил Абрек. – Этого лошка из СБ жена на поводке водит, как узнает, что тренировка закончилась, пойдёт искать.

– Начинайте, – Брилёв перевёл взгляд на инженера. – Действуйте от имени Заремы, только быстро. Взвод Быстрого Реагирования поднимать?

– Без поддержки может не получиться, – Абрек поднялся с кресла. – Хрен его знает, сколько их на самом деле. Огнестрельного оружия у них не так много, вроде пять или шесть стволов, охотничьи или для гражданской самообороны. Некоторые пронесли оружие в бункер, когда в «Подземстрой» ломилась неуправляемая толпа перед самым ядерным ударом. С этими стволами при помощи своих людей в СБ они рассчитывают захватить оружейную комнату охраны и вооружиться оттуда. Предатель в наших рядах должен помочь им в захвате третьего уровня. Они планируют захватить реактор, аварийные ёмкости и распределительную подстанцию. И заблокировать нам доступ к энергии и продовольствию. Пленный говорит, что они там у себя уже создали террористические группы чуть ли не по тридцать рыл на каждого из нас.

– Нас всего четверо. – Перс недовольно поморщился. – Огнестрел из оружейки СБ мы давно забрали, но там есть парализаторы, шокеры, полицейский травмат. Даже если СБ окажется на нашей стороне и не станет мешать арестам, ножей на руках у толпы полно, да и гражданский травмат наверняка у кого-нибудь остался. Мы изымаем по мере обнаружения, но это по-любому не всё. Короче, ВБР надо готовить в полном боевом. Если сейчас вспыхнет резня, вчетвером не вывезем.

– Так! Всем стоп! – Полковник поднял руку, останавливая направившихся к двери бойцов. – Мне нужно подумать! Сколько сепаратистов может собраться в итоге? Максимум?

– В пределах тысячи, – ответил Абрек. – Если посчитать всех, кому за сорок или около того. Но сколько народа к ним присоединится, никак не посчитаешь. Тут же полно баб, а они никогда сами не знают, чего хотят.

– В пределах тысячи… – задумчиво протянул Брилёв. – Когда ещё появится такая возможность…

Несколько секунд он взвешивал варианты, потом вышел из-за стола:

– Отбой операции! Всё сделаем по-другому! Этого вашего арестанта – сюда! Официально, без наручников, и чтобы рыло не в крови! Всем сказать, что идёт за повышением! Абрек, продумай, как установить наблюдение за всеми женатыми мужчинами, кто не завёл себе кучу любовниц открыто. Интенсивность слежки за группой риска снизить! Засветка сейчас не нужна. Того, что мы уже знаем, мне хватит. Работы по изоляции третьего уровня от второго начать немедленно, и чтоб никто ничего не понял! Используйте только наших людей и тех, за кого готовы ответить головой. Сразу после моего разговора с этим вашим безопасником всю инженерную команду ко мне! Через час начинайте по одному собирать у меня всех наших. Официальный предлог – отмечаем наш второй день рождения. Два месяца назад мы выбрались из биорегенераторов живыми и здоровыми. Выполняйте!

* * *

Сеанс лечения завершился, и биорегенератор выдвинул ложе с перевитым мышцами и шрамами пациентом. Порфирьев поднялся, сонно поморщился и пошлёпал босыми ногами в сторону ширмы.

– Не забудьте принять душ, товарищ капитан, – официальным тоном предупредила Ингеборга.

– Дома приму, – не оборачиваясь, буркнул Порфирьев. – Мне тут недалеко. Ты же в курсе.

– Можно, я навещу вас после работы? – столь же по-деловому поинтересовалась блондинка. – Вам необходимо провести дополнительную диагностику.

– Нельзя! – отрезал капитан, исчезая за ширмой. Но высота ширмы была ниже его метр девяноста пяти, и полностью спрятаться от неё Порфирьеву не удалось. – Я буду спать! Не один!

– Дополнительная диагностика в вашем случае неизбежна, – вздохнула Ингеборга. – Вы вообще должны в стационаре лежать хотя бы двадцать одни сутки и никогда больше не выходить на поверхность. А диагност вам вообще стоило бы имплантировать навсегда, жаль, что это невозможно!

– Завтра проведёшь свою диагностику, – могучий капитан влез в камуфляж и направился к выходу. – Во сколько мне сюда зайти?

– К концу Третьей смены, – блондинка проводила его довольным взглядом. – Без опозданий! Я буду планировать под вас биорегенератор на всякий случай!

– Не обещаю, – заявил Порфирьев. – У меня много работы.

Он покинул операционную, и довольный взгляд Ингеборги потускнел. Она грустно вздохнула и принялась изучать результаты сеанса биорегенерации, выведенные на компьютерную панель.

– Ему доставляет удовольствие тебя гнобить, – Кристина подошла к подруге и в знак солидарности взяла её за руку. – Возомнил себя королём! Зачем ты терпишь это? Хочешь совет? Заведи себе кого-нибудь! Лучше всего – из команды Брилёва, кого-нибудь из самых влиятельных! Вот тогда он быстро за тобой забегает!

– Тогда он точно меня пошлёт, – фыркнула блондинка. – Ты плохо знаешь мужчин, Кристи.

– Я?! – Кристина невольно расхохоталась и торопливо прикрыла ладонью рот, оглядываясь на входную дверь. – Ты сама поняла, что сказала?! У тебя никогда не было отношений, но ты-то у нас специалист по мужчинам, сразу видно! Сделай, как я сказала, и он сам к тебе прибежит! Как миленький, вот увидишь! Поверь, я мужиков насквозь вижу!

– Ни секунды не сомневаюсь, что ты видишь насквозь мужиков, – в голосе Ингеборги мелькнули ироничные нотки. – А вот в мужчинах ты разбираешься неважно.

– О да! – всплеснула руками подруга. – Куда мне до настоящих мужчин! Ты из-за своей легкомысленной влюблённости совсем голову потеряла. Это Брилёв – настоящий мужчина! А твой капитан – всего лишь исполнитель!

– Предлагаешь сразиться за Брилёва? – Ингеборга прищурилась, словно обдумывая поступившее от подруги предложение. – А что… шансы есть! Может, он мне не откажет. Из политических соображений.

– Эй-эй-эй! Изи, зая, изи! – Кристина выпучила глаза, имитируя ужас. – Это плохая идея! Я всё поняла, беру свои слова обратно! Бегай за своим блондином, сколько хочешь, я только «за»!

– Я знала, что ты, как настоящая подруга, – Ингеборга улыбнулась, – поймёшь меня и встанешь на мою сторону! Предлагаю больше мою личную жизнь не обсуждать.

– Легко! – немедленно согласилась Кристина. – Тем более что её у тебя нет. И не будет. Потому что с таким отношением Порфирьев поиграется с тобой, пока не надоест, потом переспит и бросит. Мужики любят пользоваться наивными девушками, верящими в то, что в мужчине нужно растворяться, и постоянно так делают!

– Не спорю… – задумчиво протянула Ингеборга, изучая данные биорегенерации. – Не спорю… с мужиками наверняка всё так и есть… – Она с досадой вздохнула и тихо чертыхнулась: – Опять…

– Мужики, мужчины – какая разница! Игра слов! – Кристина закатила глаза, но увидела расстроенный взгляд Ингеборги, направленный на густые столбцы данных, и настороженно спросила: – Что, всё так плохо?

– У него кости излучают. – Блондинка насупилась, в уголках её глаз блеснули слёзы, но она сдержалась. – Только-только я добиваюсь прекращения ионизации костных тканей, он выходит на поверхность, и всё начинается заново. Биорегенератор не всесилен. В любой момент может начаться отмирание клеток костного мозга. И тогда я его не спасу. Я не профессор, блин! Я не знаю, что делать!

– Может, поговорить с Брилёвым? – предположила Кристина. – Пусть даст тебе доступ к базам данных Центра. Там могут быть какие-нибудь медицинские архивы…

– Нет там ничего, – вздохнула Ингеборга. – Я уже просила и Брилёва, и Миронова. Инженеры там всё перевернули для меня. Ничего нет. И не было. Это же отель.

– В котором ни хрена нет, – закончила подруга. – Понятно. Это очень плохо. С Брилёвым такая же проблема? У меня туманные перспективы?

– С ним проще, – блондинка отрицательно кивнула. – Он не выходит на поверхность, остальное я вычищу понемногу. Даже если последствий гамма-излучения не удастся избежать полностью, при регулярном наблюдении и профилактическом лечении лет двадцать он точно проживёт.

– Отлично! – Кристина облегчённо улыбнулась. – Время у меня есть! Остальное – дело техники. С ним оказалось сложнее, чем я думала, но это не проблема. – Она сверкнула каштановыми глазами: – Меня это даже возбуждает! Он придёт к тебе на сеанс лечения завтра, в Светкину смену. Я его встречу как обычно, о'кей?

– Встречай, – Ингеборга пожала плечами. – Я не против, это ваши дела. Главное, в мои не лезьте.

– Всё-всё, не буду! – клятвенно заявила подруга. – Мы же договорились! Что мне делать сейчас?

– С ускоренной детоксикацией я закончила, – блондинка кивнула на два оставшихся биорегенератора, выдвигающих из себя ложа с пациентами. – Остальных укладывай на стандартную процедуру детоксикации. Как закончишь, то же самое проделаешь с теми, кто прошёл ускоренную.

– Всё как обычно, – подытожила Кристина. – Она понизила голос, чтобы не слышали встающие с лож пациенты: – Я справлюсь! Эти кнопочки мы со Светланой уже вызубрили наизусть!

Ингеборга улыбнулась. С тех пор как подруги освоили десяток стандартных процедур, заложенных в память биорегенератора, их ценность в глазах обитателей бункера немного возросла. По крайней мере пациенты уже не боятся ложиться к ним на стандартные сеансы, когда её нет на смене. Это в какой-то мере разгрузило её забитый под завязку график, и появилось время на отдых. Не то чтобы его было много, но лучше, чем ничего. Поэтому необходимо потратить всё с пользой.

Она дала пациентам заключительные рекомендации и направилась во врачебный кабинет, ставший её маленькой квартиркой. Девушка повесила в шкаф белый халат, разделась и движением, уже ставшим машинальным, убедилась, что спрятанный под медицинским корсетом пистолет держится там по-прежнему надёжно. Она тщательно вымыла руки, умылась и занялась подготовкой к предстоящему сражению. Победить в нём еще ни разу не удавалось, но на этот раз у неё появился железный предлог, и она была полна решимости им воспользоваться. Несколько минут ушло на то, чтобы сложить в небольшой пакетик смену чистого белья, полотенце и банные мелочи. Потом Ингеборга переоделась в беговые шорты и утягивающий тренировочный топ, надела поверх самый красивый из аж целых двух имеющихся у нее спортивных костюмов, взяла пакетик и покинула крохотную квартирку.

В диагностическом кабинете было пусто, и Ингеборга задумчиво посмотрела на занимающую почти все свободное пространство кабину вертикального солярия. Она стоит тут больше недели, но времени туда зайти никак не находилось. Надо брать пример с Кристины, та не просто щеголяет перед Брилёвым в коротком платье с загаром на ногах. Загар она ухитрилась организовать ещё до того, как администрация разобрала местный солярий ради увеличения жилых площадей. Правда, в отличие от подруг, у Ингеборги нет платья. Когда она второпях собирала свои вещи, было не до платьев: маленький бункер умер, на поверхности жуткий ад, люди под передозировкой, времени в обрез, что их ждёт дальше – толком неизвестно, какие уж там платья… хорошо, что спортивных костюмов было два и всякая прочая мелочовка оказалась под руками. В спортивном костюме красивым загаром никого не сразишь. Да и времени сейчас, как всегда, нет. Но в следующий раз надо обязательно позагорать хотя бы пару минут, организм не видел солнца почти три месяца. Как только перепланировка бункера завершится, необходимо добиться восстановления солярия и прогнать через него всё население Центра. Ингеборга вышла из диагностического кабинета и оказалась в приёмном отделении.

После официального запрета БРК наплыв посетителей прекратился, и работать стало гораздо легче. Правда, всё равно находились люди, приходившие за лечением не будучи больными, требуя спасения в биорегенераторе от надуманных или немедицинских проблем. Поначалу ей пришлось нелегко с этим контингентом, некоторые отказывались верить в то, что им не требуется медицинское вмешательство, тем более биорегенерация. Всё это были женщины взрослые, и своё недоверие к способностям двадцатилетнего врача не скрывали. Кто-то даже заявил, что она просто не умеет лечить их болезни. На неё подали несколько жалоб, разбираться с которыми пришлось Брилёву лично. Вникнув в суть вопроса, он запретил тратить впустую ресурс уникального оборудования и запас химических реагентов в угоду мнительным пациентам и передал всех их Зареме. Та, к удивлению Ингеборги, не стала смотреть на неё волком, как обычно. Опытная медсестра забрала себе всех мнительных, и с тех пор они посещали медотсек только в её смену. Вместо биорегенерации Зарема вела с ними долгие беседы, заменяя собой психотерапевта, и это избавило Ингеборгу от бесполезных забот. Тем более что имеющаяся у неё подготовка имела к психиатрии минимальное отношение.

Сейчас в приёмном покое было относительно немноголюдно: обычная четвёрка охранников, несколько пациентов, ожидающих своей очереди, и две девушки-стажёрки, наблюдающие за соблюдением правил электронной регистрации. Одна из них сидела за столом дежурной и что-то говорила в ответ на вопрос ближайшей пациентки, вторая стояла чуть поодаль возле Александра, бывшего пожарного МЧС, а ныне сотрудника Экспедиционного Корпуса Порфирьева. На фоне находящихся вокруг темноволосых людей соломенноволосый Александр с недлинной княжеской бородкой чем-то напоминал князя Игоря из одноименной оперы Бородина в окружении половцев.

– Саша, я так рада, что вы приняли наше приглашение! – восторженно шептала ему девушка-стажёр, от избытка чувств сжимая в руках его ладонь. – Мы давно мечтаем узнать из первых рук о реальной обстановке на поверхности и условиях работы строительных бригад! Нам будет полезно понимать, с последствиями каких именно факторов нам придётся сталкиваться в скором будущем! Когда вы сможете провести занятие?

– Ну… – Александр смущённо улыбался. – Завтра, наверное… Я только что ускоренную детоксикацию прошёл, мне ещё стандартный сеанс надо пройти. И поспать бы, уже пятнадцать часов на ногах, и смена сегодня была не из легких. Если не просплю, то завтра проведу… а во сколько у вас занятия, госпожа Маневич?

– Для вас просто Аида! – скромно поправила его девушка. – Могу разбудить вас, если вы не против! Зайду к вам завтра, и решим, во сколько удобнее всего провести лекцию… – Она заметила Снегирёву, и её голос стал тише: – Мне пора вернуться на рабочее место! До завтра, Саша!

Аида торопливо присоединилась к своей сменщице, сопровождаемая недовольными взглядами женщин-охранниц, несущих службу внутри приёмного покоя, и Александр подошёл к Ингеборге.

– Что с Олегом, док? – поинтересовался он. – Получается сделать что-нибудь? Он стал совсем хмурым. Кроме работы ни с кем не разговаривает.

– Понемногу, – вздохнула Ингеборга. – Если бы он перестал выходить на поверхность, было бы больше шансов избежать возникновения фатальных последствий. Но он там постоянно. Может, ты поговоришь с ним? Меня он не слушает.

– Без него всё сильно замедлится, – Александр покачал головой. – Олег на это не пойдёт. Когда он на поверхности, люди работают гораздо эффективнее, потому что не так сильно боятся за свою жизнь. У нас раз десять во время буранов кого-нибудь засыпало грунтом целиком или сбивало с ног и утаскивало метров на сто в океан пыли, если страховка рвалась. Там не видно ни черта, навигация не работает, рация цепляет плохо, помехи жуткие, куда идти – непонятно, вокруг ночь и буран сквозь сплошную стену пыли. Олег всегда всех находит и выводит к воротам. Сейчас место под ангар выкопано полностью, было бы из чего сделать крышу, уже сделали бы. Основные работы идут в шатре, его приходится постоянно откапывать или укреплять, всё вручную, технику вертеть бесполезно, места мало, всё заставлено машинами. В общем, опасностей не так много, но работы меньше не стало. С биоферм чуть ли не вопят о том, что ещё месяц, и ресурсам конец, на поверхности днём минус сорок пять, и продолжает холодать. Надо торопиться, другого выхода нет. Если мороз перевалит за минус шестьдесят, техника может не дойти до Росрезерва. Как только вернёмся оттуда, я обязательно с ним поговорю!

– Спасибо, – поблагодарила она. – Я боюсь, что и после возвращения он не станет меня слушать.

– Убедим его всем ЭК! – Александр ободряюще улыбнулся. – Все будет о'кей, док!

Они попрощались, Александр вышел из медотсека, посылая улыбку девушке-стажёру. Ингеборга направилась следом. В центральном коридоре было людно, после того как на третьем уровне разобрали последнее жилое помещение, второй уровень оказался заполнен людьми до отказа. Даже система вентиляции справлялась не везде, и воздух в помещениях был ощутимо чище, чем в более душном центральном коридоре. Быстро дойти до недалёкой цели не удалось, народа вокруг было много, и каждые несколько шагов кто-нибудь подходил к ней с вопросами. В результате у дверей президентского люкса она оказалась только через пятнадцать минут, хотя могла бы через пять. Под любопытными взглядами шепчущихся женщин, делающих вид, что они просто прогуливаются вдоль стен и за ней совсем не следят, Ингеборга позвонила в дверь и осталась ждать результата. Результата не было больше минуты, и она принялась звонить настойчивей.

– Чего тебе? – в окошке видеофона появилась злая физиономия Порфирьева. – Я же сказал, завтра приду на твою сраную диагностику!

Краем глаза она заметила, как на губах будто бы не слушающих прохожих замелькали довольные улыбки, и уверенно заявила:

– Я по делу! По другому вопросу! Надо поговорить!

– Ну так говори, – лицо Порфирьева стало ещё злее. – Я тебя слушаю!

– Можно, я не буду кричать на весь Центр? – вкрадчиво уточнила Ингеборга. – Это в ваших же интересах!

– Тут нет ничего, что может быть в моих интересах, – буркнул капитан, но дверь всё же открыл.

Порфирьев оказался в одних лишь камуфляжных штанах и босиком. На его мускулистом торсе поблескивали капельки воды, и стало ясно, что её появление заставило его выйти из душа.

– Ну? – Он хмуро скользнул взглядом по старательно прислушивающимся зевакам: – Что надо?

– Можно, мы всё-таки поговорим внутри? – Ингеборга сделала официальное лицо, упёрла руку в бок и слегка приподнялась на носочки, чтобы взгляд в глаза был ближе и выглядел серьёзнее.

– Нельзя! – отрезал Порфирьев. – У меня голая женщина в постели! Мы сексом занимаемся!

Выражение лица блондинки не изменилось ни на грамм.

– Все знают, что вы ни с кем не встречаетесь, – вздохнула она и продолжила совсем тихо: – Впустите меня, а не то я начну говорить прямо здесь. Это, между прочим, касается беговой дорожки, которую вы присвоили…

– Твою мать! – капитан коротко выругался. – Ты чего орёшь?! Тише, млин!

Он схватил её за локоть, грубо завёл внутрь и захлопнул дверь.

– Какого хрена ты припёрлась? – Порфирьев сложил на груди мускулистые руки и грозно навис над Ингеборгой. – Какое ещё дело?

– Вот такое! – Она указала на стоящую у стены беговую дорожку. – Вы присвоили себе беговую дорожку из спортзала!

– Не присвоил, а взял на время! – огрызнулся капитан. – Всё равно зала больше нет, и всё оборудование распихали по складам. Все, кому положено, дали мне на это разрешение! Только не надо орать об этом на каждом углу! У меня тут не фитнес-центр, я сюда никого пускать не собираюсь! Так что тебе надо?

– Я хочу побегать! – Ингеборга насупилась.

– Да хрен тебе! – возмутился Порфирьев. – У тебя что, банан в ухе?! У меня тут не фитнес-центр! – Он вновь схватил её за локоть, собираясь вытолкать взашей. – Давай, бегай отсюда!

– Не пойду! – Она упёрлась спиной в дверь, мешая ему нащупать ручку. – Все, кому положено, дали мне на это разрешение!

– Бред! – Капитан отодвинул её от двери, словно пушинку. – Врёшь! Брилёв бы мне сообщил! Через помощника, или Абрек бы по рации крикнул.

– Давайте спросим у него! – воинственно вскинулась Ингеборга.

– Давай спросим! – Порфирьев отпустил её и направился к журнальному столику, на котором лежала гарнитура рации. Неподалеку от неё имелось бесконтактное зарядное устройство, красный индикатор которого сообщал о ведущейся зарядке.

– Ну, пожалуйста! – Девушка бросилась за капитаном и вцепилась ему в руку. – Мне очень надо! Я в четырёх стенах безвылазно! Спортзал был единственным местом, где я хоть чуть-чуть забывала, что я не медицинский робот! Я без него не выдержу! Я просто побегаю часик и уйду!

– Часик?! – опешил Порфирьев. – А что не сутки?! А ну, вали отсюда!

– Я вас очень прошу! – всхлипнула Ингеборга, пытаясь не плакать. – Я же сохранила ваши вещи…

– А я сказал тебе за это «спасибо»! – Капитан в третий раз схватил её за локоть.

– Я же ничего плохого вам не сделала, – упавшим голосом обречённо произнесла она, роняя слезинки. – За что вы так со мной…

– За то, что ты мешаешь мне принимать душ и спать! – Порфирьев неожиданно потащил её не к выходу, а в сторону ванны: – Полюбуйся, твою душу! – Громко и с желчью заявил он: – Я даже воду из-за тебя не успел выключить! Думал, что-то серьёзное! Столько воды впустую!

– Я… – Ингеборга глотала слёзы, – компенсирую… у меня двойные нормы сгорают постоянно..

– Конечно, компенсируешь! – Капитан подтащил её к работающей душевой кабине. – Куда ты, на хрен, денешься! – Он выключил воду и громко потребовал: – Включай, твою мать!

Девушка подошла к биометрической панели и заново активировала подачу воды за свой счёт. Роскошная душевая кабина громко зашипела бьющими струями, и Порфирьев неожиданно зашептал ей в самое ухо:

– У меня жучок стоит в прихожей. Видео цепляет почти весь зал, в том числе беговую дорожку. Звук не знаю, докуда достаёт. Тут, пока вода шумит, нас точно не слышно. Дальше зала не заходи, старайся быть в поле зрения камеры. Надо, чтобы они всегда видели либо тебя, либо меня.

Он потащил её обратно в зал, иронично заявляя на ходу:

– В следующий раз будешь сначала думать, а потом делать! Вот дорожка, вот выход! Вопросы?!

– Можно мне переодеться? – Ингеборга торопливо стёрла слезинки. – Это моя… праздничная одежда. Я бы не хотела в ней бегать… если можно…

– Иди в баню! – лицо Порфирьева приняло выражение а-ля «Как ты достала, овца!».

Он демонстративно перевёл взгляд на небольшую полусферу системы наблюдения, замаскированную под противопожарный датчик. Секунду капитан словно раздумывал, над кем ему интереснее поиздеваться: над Снегирёвой, заставив её переодеваться под камерой, или над теми, кто через эту камеру смотрит, лишив их данного зрелища.

– Ладно, иди в ванную, – он махнул рукой и уселся на широкий подлокотник роскошного дивана. Видимо, не хотел касаться обивки мокрым телом. – Воду выключи, чтобы зря не текла! И пошевеливайся, я помыться хочу!

Ингеборга воспряла духом и убежала в ванную. Вообще, она могла бы сама догадаться, что за ним следят. На работе за ней тоже следит система видеонаблюдения, этого никто не скрывает. Брилёв сказал, что так безопаснее для неё и спокойнее для всех. Единственный врач все-таки. Правда, не очень понятно, по каким причинам так важно постоянно следить за Порфирьевым, но мало ли. С момента появления в «Подземстрое» она выходит из медотсека только на тренировку и поесть, было не до тонкостей местной политики. Кристина что-то рассказывала на эту тему, но голова была постоянно занята медицинскими вопросами, и Ингеборга всегда слушала эти рассказы вполуха. Наверное, стоит обратить на них больше внимания. Надо будет порасспрашивать её как-нибудь.

Девушка закрылась в ванной и принялась раздеваться. Ванная комната в президентском люксе была шикарная, квадратов двадцать, не меньше. Она больше, чем вся каморка, ставшая теперь её квартиркой, неудивительно, что тут есть вообще всё что угодно. Разве что бассейна нет. Впрочем, в рекламах говорилось, что в «Подземстрое-2», который под Новосибирском, бассейны в номерах есть. И не только в президентском, а вообще во всех элитных ВИП-номерах. Стараясь не терять времени, Ингеборга сняла спортивный костюм и осторожно извлекла из-под медицинского корсета пистолет. Девушка положила оружие на одежду, на всякий случай накрыла его корсетом и поспешила обратно.

– Всё? – Порфирьев скользнул взглядом по её фигуре, одетой в короткие облегающие шорты и спортивный утягивающий топ с поддержкой груди, специально предназначенный для бега, и его взгляд неожиданно стал хмурым и невеселым.

– Да. – Ингеборга сделала шаг к беговой дорожке, на ходу собирая хвост толстой резинкой для волос. – Можно начинать?

– У тебя час. – Хмурый капитан прошёл мимо и скрылся из вида в глубине апартаментов.

Она услышала, как в ванной выключилась душевая кабина, которую она забыла выключить, потом вода зашумела вновь. Дверь закрылась, и слышимость пропала, поглощённая звукоизоляцией. Ингеборга запустила беговую дорожку, выставила разминочную скорость в восемь километров в час и неспешно побежала, доставая из маленького карманчика аудиогарнитуру. В тот день, когда она обнаружила в своей сумке и чемоданах подруг свёртки с оружием, гарнитура к наручному коммуникатору всё же нашлась. И даже обе её части, видимо, в момент сборов она бросила их в сумку автоматически, потому что обычно брала гарнитуру с собой везде. Под музыку бег проходил приятнее, особенно если на душе было слишком тяжело и хотелось отгородиться от окружающего мира целиком и полностью. После гибели родителей такое желание возникало очень часто, и тренировки стали ежедневными, не столько из спортивной необходимости, сколько ради возможности отвлечься от всего. Девушка вставила аудиогарнитуру в ухо и на бегу коснулась сенсора наручного коммуникатора, подключаясь к музыкальной сети бункера. Вот чего в подземном отеле точно полно, так это музыки на любой вкус.

Вообще на дворе двадцать второй век, никто уже давно не хранит музыку, видео и вообще любую информацию на личных устройствах. Все находится в облачных сервисах, расположенных на серверах громадных дата-центров всемирно известных интернет-гигантов. Дата-центрами и точками доступа в интернет мир усеян, как мухомор точечками, и нет никакого смысла хранить что-то на личном устройстве, которое может сломаться, потеряться или быть украдено. Или просто заменено на новое. Зачем новому устройству лезть в облако, чтобы установить на себя оттуда информацию, продублированную со старого, если сразу можно всё получать из облака напрямую? В общем-то так коммуникаторы и появились, придя на смену устаревшим смартфонам. Модная коробочка на руке, подобная старинным наручным часам, стала жутко модной в считаные годы после своего появления. И хотя технология сравнительно молодая, на неё подсел весь мир, разница только в используемых моделях, широта функционала которых напрямую зависит от кошелька владельца.

Очень дорогие коммуникаторы имели даже встроенное воспроизводство голограмм – объёмных изображений, сделанных с применением технологий виртуальной реальности. Но такие коммуникаторы могли позволить себе только очень богатые люди. Обычно подобные устройства были стационарными, что позволяло существенно удешевлять цену за счёт отказа от миниатюризации. Менее дорогие, но тоже не дешёвые наручные модели ограничивались возможностью зажигать над своей поверхностью окошко виртуального экрана, демонстрирующего лицо абонента или найденный в сети ответ на поисковый запрос. Чем дешевле было устройство, тем меньше изысков оно предлагало пользователю. Недорогие коммуникаторы обычно не имели объёмного изображения, открывали голограммы только в двумерном формате, не отличались особой производительностью, мощностью и так далее. Наиболее бюджетные модели вообще не имели собственной памяти и служили исключительно коммуницирующим устройством между пользователем и сетью. Собственно, первые коммуникаторы были именно такими, отсюда название и прижилось, быстро сокращённое прогрессивной молодежью до короткого и всем понятного «комм».

Коммуникатор Ингеборги высокой ценой и массой функционала не отличался, это было простенькое устройство с небольшой памятью, в которой девушка, подобно многим, хранила личные документы первой необходимости: паспорт, регистрационные карточки, сертификаты об окончании обучения и прочие университетские и социальные данные. Места они занимали совсем мало, крохотной памяти недорогого устройства на это хватало, остальная начинка была посвящена скорости работы с интернетом и корпоративными сетями вроде университета или больницы. Почти все деньги в семье уходили на её учёбу, остальное тратилось на родительское хобби выживальщиков, и за дорогими коммуникаторами никто не гнался. В общем, комм у Ингеборги модным не был, что часто вызывало снисходительные взгляды подруг. Но зато он неплохо передавал музыку и даже был приспособлен для этого в какой-то степени. Обычно музыка транслировалась на беспроводную гарнитуру коммуникатора. Этих девайсов до войны в мире было широкое разнообразие на любой вкус и достаток: от крепящихся на воротник золотых брошей и бриллиантовых туннелей в мочке уха, до обычных капелек, надевающихся или вставляющихся в ушную раковину. Ингеборга обычно носила вставляющуюся в ухо капельку, но слушать музыку и прятаться от мира лучше всего было в стереозвуке, и специально для тренировок она обзавелась специализированной гарнитурой. Аудиокапля являлась дополнительным девайсом для основной гарнитуры, звучала отлично, места занимала совсем крохи, главное было не забыть её где-нибудь. Поэтому девушка взяла за привычку носить её с собой везде, где она нужна и где нет. Благодаря этой привычке обе капли оказались с ней сначала в семейном бункере, затем в «Подземстрое».

Выбрав нужный музыкальный каталог, Ингеборга запустила воспроизведение и немного увеличила скорость бега. С коммуникаторами в Центре проблем нет, он тут есть у каждого, и ещё запасы на складах имеются, если верить Светлане, часто передающей подругам рассказы Карена. На момент объявления эвакуации в «Подземстрое» имелся ряд магазинов, в том числе по торговле одеждой и коммуникаторами. Все магазины толпа разграбила ещё до появления Брилёва и его команды, похищенные товары разошлись по рукам, и Служба Безопасности не смогла провести полноценное расследование. Мир погибал в термоядерном огне, чем всё это закончится, никто не знал, бункер перенаселён, положение критическое – не до расследований. Тут бы хаос и панику предотвратить. СБ сосредоточилась на охране складов, биоферм и систем жизнеобеспечения. В любом случае модные, дорогостоящие и навороченные краденые коммуникаторы не особо пригодились своим новым владельцам. Интернета больше нет, и комм связывается только с внутренней сетью «Подземстроя», точнее, теперь уже с внутренней сетью Центра. А в этом подземном отеле, как всем хорошо известно, ни хрена нет.

Строители «Подземстроя-1» в ядерную войну по-настоящему не верили, как не верил в неё никто, и на собственных серверах бункера лежала только местная служебная информация. Сама по себе она была малополезна для обычного обывателя, да ещё люди Брилёва первым делом лишили всех доступа к ней. Теперь доступные для населения виртуальные ресурсы ограничивались всего тремя составляющими: информационной сетью, социальной сетью и развлекательной сетью. Информационная сеть была доступна только для чтения и служила рупором для администрации Брилёва. Иногда администрация проводила в ней опросы, на этом интерактивность заканчивалась. Говорят, раньше через инфосеть можно было записаться на приём в любую службу «Подземстроя», например в медотсек или салон красоты, но пришедший к власти Брилёв эту функцию отменил. Светлана говорила, что Карен объяснял это так: населения в бункере катастрофически много, ресурсов мало, и все записываются сразу везде, чтобы успеть урвать кусок. Из-за этого нехватка и неразбериха только усиливаются. Поэтому теперь желающие получить услуги той или иной службы должны ногами доковылять до соответствующего отсека, записаться в цифровую очередь и возвращаться домой либо к информационным экранам. Как только их заявка будет обработана, в информационной сети списки очередников скорректируются. Методика вроде бы даже оправдала себя, количество записывающихся всюду и везде сильно сократилось, а тщательное наблюдение за записывающимися и за получателями услуг позволило избавиться от тех, кто делал свой личный бизнес на торговле местами в очередях.

Социальная сеть Центра в теоретическом плане ничем не отличалась от любой другой социальной сети, чего нельзя было сказать о практическом положении дел. Администрация контролировала в сети каждую букву, и хоть никто в этом не признавался, все неоднократно имели возможность убедиться, что проверяется абсолютно весь контент, особенно обмен личными сообщениями. Результатом всего этого стал упадок востребованности социальной сети, и свободный обмен информацией переместился из виртуального пространства в центральные коридоры уровней. Теперь центральный коридор – это место для прогулок и общения населения, а социальная сеть используется по большей части техническими специалистами и прочими работниками Центра для обмена профессиональной информацией, которой в бункере остро не хватает. Там же можно немного самообучиться тем, у кого полезной специальности нет вообще. Если, конечно, им хватит норм на оплату электропитания и доступа в сеть, который с приходом Брилёва стал платной услугой. Потому что его администрация ведёт настоящую войну с чёрным рынком, и гайки завинчены везде, где только можно. Сам Брилёв в ответ на жалобы заявляет, что это временная ситуация, которая будет смягчена после того, как Центр решит проблемы выживания и размещения населения.

У самой Ингеборги, не вылезающей из медотсека, от положенных ей двойных норм каждые сутки сгорало больше половины, и экономить на воде или электричестве не требовалась. Поэтому на беговой дорожке можно было позволить себе час соединения с развлекательной сетью, не задумываясь о тратах, что она, собственно, и делала. Тем более что развлекательная сеть «Подземстроя-1» оказалась прямо-таки огромной. Видимо, миллиардер Шрецкий не стал экономить на приобретении лицензий на всевозможную продукцию шоу-бизнеса, заботясь о комфорте своих клиентов. Наверное, это логично, если рассуждать довоенными категориями. Зачем в дорогом подземном отеле нужны собственные серверы, забитые, например, сложной медицинской информацией? Если войны всё равно не будет, медицинский отсек простаивает с момента своего создания, а ни один из трёх биорегенераторов до войны ни разу не принял в себя пациента? Хорошо ещё, что на складах оказался серьёзный запас медицинской химии для биорегенераторов. И то, наверное, лишь потому, что так требовала государственная программа «Подземстрой». Зато развлекательный контент подземному отелю был очень актуален, ведь рекламные, маркетинговые и прочие коммерческие отделы бункера постоянно заманивали в убежище клиентов. Нераспроданных площадей не осталось, но начальство требовало прибылей, менеджерам приходилось вертеться.

Разминочная пятиминутка закончилась, и Ингеборга перешла на основной темп. Пятьдесят минут со скоростью десять километров в час и ещё пять минут заминки лёгким бегом с переходом на шаг на последней минуте. Чистых десяти километров дистанции не выйдет, для этого нужно чуть больше времени, но она выпросила у Порфирьева ровно час, и лучше не рисковать. Не то в следующий раз он её не пустит. А она планировала заявляться сюда отныне ежедневно. До тех пор, пока у вечно хмурого капитана будет стоять эта беговая дорожка. Или до тех пор, пока он не начнёт относиться к ней добрее. И всё-таки, почему он так на неё ополчился? Она вроде не сделала ничего плохого.

Может, она ему не нравится? Но тогда он не стал бы ей ничего дарить там, в её крохотном бункере. Он разочаровался в ней уже здесь? Тогда он, по логике, завёл бы себе здесь девушку. А лучше нескольких, так вся команда Брилёва поступила, благо недостатка в настроенных на близкое общение женщин не наблюдается. Может, капитана разочаровала её фигура? Он так посмотрел на неё сегодня… даже взгляд потяжелел. Но интуиция подсказывала, что дело явно не в фигуре. Порфирьев видел её в спортивном костюме еще там, в семейном бункере. Сразу было понятно, что у неё нет модных сейчас широченных костей таза, объёмистых бёдер в полспины размером и здоровенной задницы, являющейся центром фигуры. Где-то Ингеборга слышала, что военным вроде как нравится большая грудь. Но у неё родной третий размер, хорошей, между прочим, формы, от мамы досталось. Сейчас это редкость, она, как медик, в курсе. Правда, на её ста семидесяти девяти сантиметрах роста, да ещё в утягивающем беговом топике, грудь смотрится меньше, но не до такой же степени, чтобы вообще…

От обиды Ингеборга побежала быстрее, стремясь усиленной нагрузкой выдавить из головы печальные мысли, но мысли не выдавливались и, наоборот, лезли в голову с удвоенной силой. Что же произошло? Он ведь не злой, он… Ну, то есть он ещё какой злой и особой любви к окружающим не испытывает, но к ней он так не относится, это она чувствовала отчётливо. Правда, объяснить свою уверенность не получалось. Просто они с ним вдвоем одинаковые. В смысле они вообще разные, но всё равно одинаковые. Да фиг знает, как это объяснить. Словосочетание «родственные души» звучит глупо, тем более они не родственники, она даже на всякий случай провела тест ДНК, пока он был в биорегенераторе. Он так часто лежит в биорегенераторе, что она чего только не провела… Они не родственники вообще. Её тянет к нему словно магнитом, и логичных причин этому нет. Кристина считает, что это психологическая проблема, основанная на реакции психики на экстремальную ситуацию. Мол, в подсознании Ингеборги укрепился стереотип: Порфирьев спас её от смерти, значит, он герой. Плюс к этому он ассоциируется у неё с отцом, потому что высокий блондин. И на всё это накладывается трагедия потери родителей и отсутствие опыта личной жизни. Итого получается первая любовь, возникшая на болезненном психологическом фундаменте.

С психиатрией Ингеборга была знакома очень обзорно, и разбирать всё это с сугубо медицинской точки зрения – занятие малополезное. К слову, Кристина в психиатрии понимала ещё меньше, так что особого доверия к её версии у Ингеборги не возникало. Что-то уверенно шептало ей где-то в глубине души, что вечно недобрый капитан – это её и не особо заморачивалось приведением доказательств или оснований. Да и поначалу всё складывалось… ну… не так печально, как сейчас. Он даже улыбался ей. Несколько раз. Искренне поблагодарил, когда она тайком отдала ему те самые брезентовые свёртки после того, как выписала его из стационара спустя трое суток почти непрерывного лечения. Капитан был уверен, что свёртки нашли и отобрали, и обрадовался им, словно ребёнок. После этого он несколько дней отвечал ей улыбкой на улыбку, но тогда было полно работы у них обоих. А потом всё как-то очень быстро сошло в мрачные тона. Порфирьев стал с ней таким же хмурым и нелюдимым, как со всеми, и на все ее попытки хоть немного сблизиться отвечал не смертельными, но порой обидными издёвками. Он специально держит её на расстоянии, но почему? Этого понять не удавалось, а отсутствие опыта амурных интриг не позволяло ей выяснить причины каким-то завуалированным способом.

Поэтому Ингеборга решила выяснить всё напрямую: взять и поговорить! Но добиться серьёзного разговора оказалось не так-то легко. То времени нет, из операционной невозможно выйти, то он на поверхности, или на спортивных занятиях, или спит у себя в номере. И говорить с ней не хочет. Она несколько раз сюда приходила, но он ни разу не пустил её внутрь. Открывал дверь, посылал вежливо или не очень, на этом всё заканчивалось. Сегодня она одержала настоящую победу, оказавшись в его жилище, но всё неожиданно обернулось так, что разговор вновь не состоялся. Под жучками людей Брилёва настаивать на такой беседе она не будет, вся эта самодовольная чернявая компания ей очень неприятна. Смотрят на неё, словно на недоступную экзотическую игрушку, и в их тёмных глазках одновременно читается похоть и неприязнь. Если бы она не была единственным врачом, кто знает, чем бы закончились эти чёрные взгляды. Итак, нужно найти подходящее место для разговора! Но это ещё не значит, что она сюда больше не придет. Без беговой дорожки у неё точно крыша съедет от бесконечного однообразия, а так есть возможность побыть рядом с капитаном. Жаль, что в президентском люксе столько помещений. Как бы так вытянуть его сюда, в зал, в следующий раз? Можно было бы поговорить на отвлечённые темы. Даже так что-то могло бы проясниться.

Скорость бегущей под ногами ленты начала замедляться, выводя Ингеборгу из раздумий, и она посмотрела на сенсорную панель беговой дорожки. Выставленное время тренировки подошло к концу, и автоматика сбросила скорость ленты, начиная заминку. Надо же, как быстро… Она надеялась, что капитан вернётся в зал за этот час. Жаль. Спустя пять минут тренировка закончилась, и девушка сошла с дорожки. Блондинка извлекла из ушных раковин гарнитуры, отключилась от развлекательной сети и прислушалась к наступившей тишине.

– Господин Порфирьев? – позвала она. – Дяденька злой капитан! Я всё!

Ответа не последовало, и Ингеборга прошла вглубь капитанского номера. В роскошной ванной было пусто, и Порфирьев обнаружился в спальне. Кровать в президентском люксе была столь же роскошна, как всё остальное, и постеленный на ней недалеко от края односпальный комплект постельного белья на огромной поверхности смотрелся сиротливо и, мягко говоря, бомжевато. Односпального пододеяльника на капитанские метр девяносто пять не хватало, и Порфирьев спал, накрыв голову декоративной подушкой. Из-за чего мягкий свет ночника, включившегося при входе Ингеборги в спальню, не попадал в глаза спящего. Девушка подошла к кровати, осторожно наклонилась над капитаном.

– Злюка! – ласково позвала она, аккуратно убирая с его головы подушку. – Я закончила!

Порфирьев открыл один глаз, смерил её сонным взглядом, сразу стал хмурым и недовольным и угрюмо прорычал:

– Я счастлив за тебя. Теперь потеряйся. Дверь сама захлопнется.

Он закрыл глаза, собираясь спать дальше, и попытался вновь закрыться подушкой.

– Можно мне принять душ? – Ингеборга убрала подушку с капитанской головы так, чтобы он смог нащупать её сразу.

– Дома примешь! – рыкнул Порфирьев, пытаясь нашарить подушку рукой, не открывая глаз.

– Ну, дяденька, ну пожалуйста! – девушка сделала по-детски жалобный голос, но шутка никак не подействовала на капитана, и она печально вздохнула: – Так не хочется грязной влезать в чистую одежду. У меня полотенце своё и гель для душа, я ничего не трону…

– Да иди уже мойся, только отстань! – недовольно перебил её Порфирьев и, не найдя подушки, натянул на голову одеяло.

Из-за недостаточной длины одеяла его ступни оказались открытыми, и Ингеборга осторожно пощекотала ноготками подошву капитанской ноги.

– Твою же душу, что ещё?!! – злобно рявкнул Порфирьев, приподнимаясь на руке.

Под его колючим взглядом Ингеборге стало не по себе, и она с опаской произнесла:

– Вы сказали, что кто-то из нас постоянно должен быть в поле зрения камеры…

Глаза капитана недобро сверкнули, но вдруг сделались грустными и усталыми.

– Иди в ванную, – он сонно потёр веки. – Я разберусь.

Жутко дорогая душевая кабина от известной на весь мир заграничной марки давала прямо-таки восхитительный поток водяных струй, и выходить из неё однозначно не хотелось. В какой-то момент ей даже показалось, что всё, произошедшее с миром, хоть и ужасно, но вполне переживаемо. Лишь бы такие вот приятные моменты, как сейчас, происходили хоть иногда… Но всё хорошее заканчивается быстро, долго длятся лишь гадости. Пора возвращаться к себе, надо подготовиться к работе, да и Порфирьеву нужно поспать. Жаль, что так вышло с этим дурацким видеонаблюдением, так бы она не стала его будить и мешать отдыху. Ингеборга вылезла из душевой кабины, вытерлась и принялась сушить волосы полотенцем. Повозившись несколько минут, она достала из своего пакетика расчёску и привычно расчесала прямые влажные пряди. Готово. Дальше сами высохнут, у неё это происходит быстро, волосы толстые и ровные, почти не путаются, так что особо расчёсываться не требуется. Девушка подобрала несколько упавших волосинок, выбросила их в утилизатор и поспешила одеваться.

Ее спортивный костюм оказался висящим на вешалке, медицинский корсет лежал там же, где она его оставила, на небольшом туалетном столике неподалеку от раковины с зеркалом едва ли не во всю стену. Пистолет обнаружился под корсетом, накрытый небольшим полотенцем. Судя по внешнему виду и едва уловимому запаху смазки, капитан почистил оружие и тщательно протёр его снаружи. Ингеборга быстро оделась, спрятала на себе пистолет и внимательно осмотрела себя в зеркале. Вроде всё в порядке. Девушка подхватила пакетик и заторопилась к выходу. Капитана она нашла в зале, одетым наполовину и спящим сидя в кресле. Ингеборга осторожно коснулась его рукой.

– Я пошла! – произнесла она в ответ на немой вопрос сердито воззрившихся на неё сонных глаз. – Спасибо! Извините, что так получилось, просто другого времени у меня нет, а вас не застать…

– Да-да, на здоровье! – Порфирьев бесцеремонно потащил её к входной двери. – Приятно было увидеться, до свидания, всего хорошего!

– Можно, я завтра сюда сразу с вами приду? – скороговоркой выдохнула Ингеборга, торопясь успеть задать вопрос прежде, чем окажется за порогом. – После сеанса лечения? Чтобы не вытаскивать вас из ванной, как сегодня?

– Посмотрим! – капитан вытолкал её за дверь. – Завтра у меня много работы, не могу планировать прямо сейчас!

Дверь захлопнулась перед её носом. Ингеборга развернулась, собираясь идти к себе, и увидела с десяток заинтересованных взглядов проходящих мимо людей. Она торопливо спрятала улыбку и направилась к центральному коридору. Всё равно это уже лучше, чем остаться на пороге, как раньше. Теперь у неё есть предлог бывать у него ежедневно. Можно представить, какие слухи уже ползают по центральному коридору. Хотя… Порфирьев же не просто так держал её всё время под камерой либо находился там сам. Кто-то из наблюдателей обязательно поделится с приятелями историей, как капитан постебался над ней и выставил в итоге вон. О том, что между ними в номере ничего не было, станет известно через несколько минут. Это вызовет вторую волну досужих обсуждений. Через десять часов начнётся смена Светланы, и на первом же сеансе биорегенерации Ингеборгу будет ждать полный обзор местных сплетен. Пока же можно заняться мелкими делами, а потом выспаться. Волосы к тому времени уже высохнут. Девушка машинально провела рукой по распущенным прядям и остановилась.

– Вот чёрт… – выдохнула она. Резинка для волос осталась в капитанской ванной комнате.

Без резинки на работе очень неудобно, и сама по себе резинка была ценна: она с чипом, регулирующим степень сдавливания, и изготовлена из специального биогеля, не травмирующего волосы. Раньше у нее было две таких, но одну украли прямо из её квартирки-кабинета. С тех пор она запирает дверь на замок каждый раз, когда выходит оттуда… Ингеборга развернулась и поспешила обратно к президентскому номеру. Через несколько секунд она звонила в капитанскую дверь под заинтересованными взглядами прохожих. Дверной видеофон зажёгся сонно-недовольной физиономией Порфирьева, и его взгляд снова стал хмурым:

– Тебе что, понравилось меня доставать?! Убейся об стену! – зло зарычал он, и видеофон погас прежде, чем девушка успела произнести хоть слово.

Ингеборга торопливо зажала пальчиком сенсор звонка, и, едва злобная физиономия вновь появилась на экране, скороговоркой выпалила:

– Я-резинку-для-волос-в-ванной-забыла-пожалуйста-можно-я-заберу-она-очень-нужна-у-меня-последняя-осталась-без-нее-как-без-рук!

К её удивлению, дверь открылась, и капитан угрюмо заявил:

– Забирай!

Она бегом рванула в ванную, нашла резинку и с выражением неподдельной радости и облегчения заулыбалась хмуро взирающему на неё полуобнажённому Порфирьеву:

– Спасибо большое! Я боялась, что вы не откроете и скажите: «Завтра заберёшь!». А мне без неё на работе очень неудобно! – Ингеборга открыла свой пакетик: – А можно я …

– Проваливай отсюда! – зарычал капитан. – Пока я тебе башку не оторвал!

– За что? – весело удивилась она, копаясь в пакетике. – Это же всего лишь резинка для волос…

– Сначала баба забывает у тебя дома резинку для волос, – многозначительно прорычал Порфирьев, – потом тапочки, потом зубную щетку, а потом себя! Умчалась отсюда!

– Эмм… – ошарашенно замерла блондинка, замирая под сердитым взглядом с рукой внутри пакета.

– Что?!!

– Я хотела попросить… – она невольно втянула голову в плечи, – можно оставить у вас беговые кроссовки, чтобы не таскать постоянно…

Порфирьев тихо взревел и бросился к ней. Она инстинктивно попыталась убежать, но могучая ладонь схватила её за шею, больно сжимая пальцы, и капитан потащил Ингеборгу на выход.

– Больно же! – она извивалась, пытаясь вырваться из железной хватки, но так было только хуже. – Вы сломаете мне шею! – девушка усиленно перебирала ногами, чтобы успеть к выходу поскорее.

– Поставишь себе шину Шанца, если что! – рявкнул капитан, выставляя её за дверь.

Дверь захлопнулась, и Ингеборга, тяжело вздыхая, направилась в медотсек, скользя по прохожим хмурым взглядом. Похоже, её депортация из капитанского номера произвела фурор. Судя по лицам, женщин это очень порадовало. Что, спрашивается, тут такого радостного? Она не успела дойти до центрального коридора, как её догнал кто-то из мужчин и галантно предложил свою помощь в решении любой проблемы. Пришлось вежливо поблагодарить и отказаться. Девушка добралась до медотсека, заперлась в своей квартирке и принялась стирать тренировочную одежду в раковине для мытья рук. Сдавать в химчистку смысла нет, там всегда очередь на несколько дней. Даже две очереди, учитывая, что вся администрация Центра обслуживается вне очереди и из неё тоже получается очередь. Так что же всё-таки стало причиной её личных бед? Из-за чего капитан ведёт себя с ней так, как со всеми? Если из-за жучков в его номере разговора не выходит, то она поговорит с ним в медотсеке. Раз шум воды мешает прослушке, то можно поговорить возле душевых кабинок стационара. Завтра же!

Но на следующий день Порфирьев в медотсек не явился. Ингеборга связалась с приёмной Брилёва, чтобы выяснить, в чём дело, и оказалось, что на поверхность сегодня вышли только инженеры и механики Миронова. Они проводят там ходовые испытания грузовых аэросаней, а Экспедиционный Корпус готовится выдвигаться в Росрезерв. Ещё через пять часов с поверхности начали прибывать люди, их оказалось втрое больше обычного, потому что ради устранения последних шероховатостей и выявленных проблем Брилёв бросил на доводку аэросаней всех технических специалистов, так или иначе имевших отношение к этой области. Ингеборга не покидала операционную тридцать часов, и увидеть Порфирьева ей так и не удалось. К тому моменту, когда всем вернувшимся с поверхности сотрудникам была оказана полная медицинская помощь и появилось время поспать, она едва переставляла ноги от усталости. Как она добралась до кровати и улеглась в постель, Ингеборга так и не вспомнила.

Проснувшись, она узнала, что экспедиция под командованием Порфирьева покинула бункер несколько часов назад. От сознания того, что она не смогла попрощаться с капитаном, на неё навалилась печаль, и всю смену Ингеборга провела в грустном расположении духа. Там, наверху, за прошедшее время стало еще опаснее. А ему вообще нельзя выходить на поверхность. Вместо этого он ушёл туда на сто часов, и это если всё пройдет гладко. А если нет? У них ведь медиков нет. Ей бы стоило отправиться с ними, но единственного врача на весь бункер никто не отпустит в такую рискованную поездку.

Следующие сутки медотсек занимался накопившимися за время спецобслуживания пациентами, потом очередь закончилась, и наступило затишье. Брилёв объявил перерыв в работе строительных бригад до возвращения экспедиции, и на поверхность никто не выходил. Новые пациенты в электронную очередь не записывались, что было неожиданно, и из приёмной Брилёва пришел приказ закрыть медотсек на санитарный день, профилактическое обслуживание оборудования и инвентаризацию. На всё это ей выделили сутки, и на её сообщение о том, что для выполнения данных работ хватит и одной смены, Карен ответил, что излишек времени выделен ей специально, потому что всё придётся делать в одиночку.

– Медработники Яковлева и Соколянская будут проводить серию занятий среди персонала биоферм на тему оказания первой медицинской помощи, – голос Карена в гарнитуре коммуникатора звучал буднично и чуть громче обычного. – Мы заберём их у вас, пока медотсек будет закрыт. Зарема Викторовна взяла выходной по личным причинам. Я пришлю кого-нибудь в помощь, если хотите.

– С технической частью я справлюсь. – Ингеборга подумала, что так будет даже проще, не придётся отвлекаться на лишние разговоры. – Но я в роботизированных уборщиках не разбираюсь, а он постоянно сбоит, когда пол моет. После того как в стационаре увеличилось количество коек, он стал путаться.

– Я пришлю людей, они будут двигать койки, – весело заявил первый помощник, – или двигать уборщика, как вам будет удобно, док!

На этом разговор закончился, и Ингеборга занялась подготовкой к профилактическим пускам оборудования. Вскоре появились обещанные помощники. Ими неожиданно оказались двое солдат из Взвода Быстрого Реагирования. Они, как всегда, были при оружии и в далёкой от стерильности обуви и военной форме.

– Вы так перепачкаете больше, чем отмоет уборщик. – Ингеборга нахмурилась. – Надевайте бахилы, я принесу вам халаты. – Она задумчиво смерила их взглядом: – Может, снять с вас форму и прокварцевать…

– Да, док, снимите с меня всё! – немедленно согласился один из солдат. – И откварцуйте меня нежно! Я ваш навеки! – Оба заржали.

– Какой ужас. – Ингеборга с тяжёлым вздохом указала им в сторону приёмного отделения: – Бахилы там. Без них даже не думайте сюда заходить. Надо будет вытребовать у вашего начальства штаны к халатам специально для таких случаев.

– Могло быть хуже, док! – весело заявил солдат. – Мы хотя бы пришли сюда без штурмовых комплектов!

С этим сложно было не согласиться, и она пошла за парой чистых халатов. Вернувшись в приёмное отделение, Ингеборга непонимающе осмотрелась. Девушек-стажёрок не было на месте, вечно распахнутый люк в медотсек оказался наглухо задраен, а все четыре охранницы находились внутри и о чём-то негромко разговаривали с солдатами с серьёзными лицами.

– Зачем вы закрыли люк? – Ингеборга окинула взглядом помещение. – Стажёры вернутся и не смогут войти.

– Все о'кей, док! – заулыбался солдат-весельчак. – Мы их отпустили по домам! Пускай девочки отдохнут, все равно санитарный день! Люк закрыли, чтобы народ не ломился. Вы же знаете, как это бывает: когда времени полно – никого нет! А как только займёшься чем-то важным, так сразу толпа набежит! Тем более вдруг вы всё-таки решите меня откварцевать! Я всегда готов! Но лишние зрители нам не нужны!

Ингеборга лишь покачала головой, отпуская очередной вздох, и вернулась к работе. Несколько часов она возилась в лаборатории, потом в операционной, потом настала очередь стационара. Странно, но возиться с роботом-полотёром вместо солдат пришли две охранницы, но особого внимания Ингеборга на это не обратила. Охранницы были в бахилах и предназначавшихся для солдат халатах, пустые койки тяжёлым грузом не являлись, женщины сохраняли серьёзность и почти не разговаривали. Чего вряд ли стоило ожидать от похотливого весельчака, например. К середине смены все необходимые работы были выполнены, оставалась лишь возня с файлом отчёта, в который диагностические программы должны были свести результаты профилактических тестов имеющегося в медотсеке оборудования. Ингеборга обошла пустые помещения, запустила везде кварцевание и уже собиралась выйти в приёмный покой, чтобы отпустить солдат, как вдруг свет вокруг заморгал и погас. На секунду медотсек погрузился в кромешную тьму, потом тускло вспыхнуло аварийное освещение, и в наступившей тишине она услышала глухие звуки далеких выстрелов. Ингеборга выбежала в приёмное отделение, и первое, что бросилось в глаза, был стол дежурного, которым перегодили задраенный входной люк. Оба солдата с автоматами наизготовку занимали позиции за импровизированной баррикадой, собранной из стульев, и держали на прицеле вход. Четверо охранниц сидели на местах для пациентов чуть поодаль, вне линии огня, с шокерами наготове, и вслушивались в гарнитуры радиостанций.

– Что происходит? – Ингеборга невольно отшагнула подальше от входа.

– Вооружённые преступники устроили бунт, – угрюмо объяснил весельчак. – Террористы убивают людей. Они захватили реактор и биофермы. Основное электропитание отключено, бункер висит на резервном. Силовые структуры принимают меры, чтобы взять ситуацию под контроль. В эфире сообщают о больших потерях.

– Мы можем принять раненых! – Ингеборга прислушалась с пробивающемуся снаружи грохоту выстрелов. – У меня всё готово, троих пациентов можно прооперировать немедленно!

– Второй уровень полностью захвачен террористами, – за солдата ответила одна из охранниц. – Мы отрезаны от всех. Если откроем люк – они пойдут на штурм!

– Не волнуйтесь, док, – весельчак бросил на Ингеборгу короткий взгляд: – Люк и переборка выдерживают плотный обстрел, мы проверили это на себе. Пока по нам не стреляют, но вам лучше уйти к себе.

Примечания

1

Ракетно-артиллерийская боевая часть.

2

Электромеханическая боевая часть.

3

Штурманская боевая часть.

4

Пост медицинской помощи.

5

Патологическая анатомия.

Content

Сергей Сергеевич Тармашев
Крах иллюзий. Каждому своё. Книги первая и вторая

Каждому своё

Пролог

Часть первая

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

День десятый

День одиннадцатый

День двенадцатый

Каждому своё – 2

День тринадцатый

День пятнадцатый

День шестнадцатый

День восемнадцатый

Месяц спустя

Примечания