Фукс Эдуард

История нравов. Буржуазный век

Эдуард Фукс

История нравов. Буржуазный век

© Оформление. ООО «Издательство «Пальмира», АО «Т8 Издательские Технологии», 2017

Вступление

Буржуазным веком называется век современного капитализма, выстраивающегося на возникшей в XVIII столетии экономической системе товарного производства. А современный капитализм, в свою очередь, — это наиболее грандиозное развитие института частной собственности, обусловливающего всю нашу общественную и политическую культуру. Соответствующие этим новым экономическим условиям политические и социальные формы возникли в Англии в эпоху революции 1648 года, завершившейся лишь в 1688 году, а на Европейском континенте — в эпоху Великой французской революции. Оба этих грандиозных переворота сокрушили те государственные и общественные образования, которые были преградой для нового исторически необходимого способа производства, и создали взамен те политические и социальные формы, в которых новый экономический принцип нуждался, как в предпосылках и в рамке для своего успешного развития.

В силу этих своих последствий революции 1648 и 1789 годов носили не только местный английский или французский характер — они были «революциями общеевропейского стиля». Они дали европейскому человечеству совершенно новую внешность, новый вид. «Они были не победой определенного общественного класса над старым политическим порядком, а провозглашением политического порядка для новых европейских обществ. Правда, победила буржуазия, но ее победа была тогда равносильна победе нового общественного порядка, победой буржуазной собственности над феодальной, национальности над провинциальной обособленностью, конкуренции над цехами, дробления над майоратом, власти собственника земли над властью земли над собственником, просвещения над героической ленью, буржуазного права над средневековыми привилегиями» («Новая рейнская газета» от 15 декабря 1848 года).

Этот переворот уничтожил или совершенно пересоздал прежние классы, из которых состояло общество. Вместе с тем с течением времени возникали новые классы с совершенно новыми потребностями, сыгравшие также известную роль в историческом процессе. Все общественное бытие получило таким образом постепенно совершенно новую физиономию. А так как каждому новому периоду общественного бытия соответствует и новая половая мораль, то с этого момента начинается и новая эпоха половой нравственности: возникли и воцарились совершенно новые законы публичной и частной нравственности.

Эпоха абсолютизма провозгласила открыто перед лицом всего мира как свой высший закон культ необузданной и утонченной чувственности. Эта мужественная откровенность, однако, вовсе не была доказательством, что тогда господствовали более свободные и широкие взгляды на половые отношения, чем, скажем, в настоящее время, нет, эта откровенность была только циническим проявлением неограниченности абсолютизма. Господствующие классы XVIII века, придворная аристократия и крупная финансовая буржуазия, еще не стояли лицом к лицу со способными на борьбу другими классами, критика которых могла бы стать опасной для их господства. Вот почему они имели возможность всецело отдаваться во власть своих инстинктов и провозгласить высшим смыслом бытия разнузданный культ этих инстинктов.

В эпоху буржуазной культуры, сменившую абсолютизм, взаимные отношения господства и подчинения совершенно изменились между отдельными классами. Средние и низшие классы стали во всех странах таким фактором, который своей критикой так или иначе влиял на общественную жизнь. Вот почему с этого именно момента законы общественной нравственности должны были получить совсем новую формулировку. Впрочем, не только по этой причине, но и потому, что содержание жизни и потребности нового времени стали совершенно иными.

Буржуазное государство возвело повсюду, где оно осуществилось, подданного из состояния крепостного в степень гражданина, дало ему права, провозгласило равноправие. С боевым кличем «Свобода, равенство и братство» ринулось третье сословие в борьбу с феодализмом, и битва эта увенчалась рядом бессмертных побед. Буржуазное государство свело и женщину с пьедестала, на котором она в продолжение почти полутораста лет стояла в позе официально признанной высшей богини. И это было для нее не унижением, а, напротив, возвышением. Впервые, начиная со Средних веков, женщина стала человеком. Из рабыни, лишенной права иметь свои суждения, из простого орудия наслаждения она все более превращалась в товарища и подругу мужчины. Единственным нравственно допустимым базисом брака во всех классах и всеми классами была признана индивидуальная половая любовь. Связующим людей звеном должна была стать солидарность. Высочайшие психические и физические цели ставились отныне идеалу человеческой красоты. Все формы и ценности жизни, искусство, философия, право, язык, наука — все подвергалось критике и поправкам буржуазного века.

Современное буржуазное государство хотело быть венцом всего предыдущего развития семьи, государства и общества, постройкой, отмеченной в худшем случае лишь некоторыми эстетическими недостатками. Вот почему оно стремилось также и к тому, чтобы сойти за осуществление «истинного нравственного миропорядка». Оно хотело быть конкретным воплощением этой идеи.

Не подлежит никакому сомнению, что уже одно это стремление внесло в европейскую историю огромный запас нравственных мотивов и что эти последние привели с течением времени к такому физическому и духовному возвышению народов, которого даже и отдаленно не достигала ни одна из прежних форм общественного развития. Многие политические и социальные идеалы, ранее бывшие не более как смелыми грезами отважных утопистов, стали осязательной действительностью уже по одному тому, что они стали и остаются знаменем в борьбе миллионов вдохновенных борцов. В области науки и искусства каждый день приносит с собой все новые и все более смелые создания. Во всех сферах духовной жизни царит беспрерывная революция, Revolution in Permanenz.

То же самое приложимо и к преобразованию половой морали и всех связанных с ней областей. И хотя это новое положение вещей нельзя сравнить с победой дня над ночью — все же многообещающая заря поднялась над всем культурным человечеством.

И однако, мы должны оговориться.

Все эти черты, которые могли бы в своей совокупности образовать понятие истинного нравственного миропорядка, — в лучшем случае лишь идеология буржуазного государства, только его искусственный рефлекс, а не его подлинная сущность. Все это только ореол, которым оно окружило свою собственную голову в майские дни, когда новая эра железной поступью ступала по земле, все революционизируя, сокрушая старые формы, наполняя их новым содержанием, когда буржуазное государство — что не подлежит спору — искренно верило, что именно оно — идеальное осуществление всех этих идей. Реальное содержание этой идеологии, однако, очень скоро и безжалостно разбилось о принципиальную несовместимость идеи с практическим базисом эпохи, последней и высшей целью которой было и есть повышение прибыли, это присущий капиталистическому товарному производству основной закон.

Идеалы буржуазного века не могли осуществиться, стать действительностью потому, что освобождение человека — не самоцель для буржуазного государства, а только средство для достижения цели. Человек, как представитель массы, должен был получить свободу, потому что только таким путем можно было заручиться теми силами и рабочими руками, в которых новый экономический принцип все более нуждался для завоевания мира. Все официальные идеалы буржуазного государства должны были поэтому подвергнуться поправкам именно в интересах этой решающей и высшей потребности капиталистического общества. Чем решительнее совершалось это исправление во имя кошелька и власти буржуазии, чем ярче оно противоречило поднятому знамени, чем глубже была пропасть между истинным содержанием вещей и идеологической драпировкой, тем упорнее цеплялась буржуазия за эту последнюю. Она не только хотела быть и остаться высшим осуществлением нравственного порядка, дальше которого идти некуда. Она должна была так поступить: ибо если бы она отреклась от своей идеи, то это было бы равносильно смертному приговору, произнесенному ею же над собою. А на такой шаг способен общественный класс только в том случае, если прошел все возможные стадии развития и в дверь его стучится банкротство.

Самое разительное противоречие между действительностью и видимостью, какое только знает история, — таково конечное последствие этой эволюции и вместе с тем характерная сущность современного буржуазного общества. Единственным средством затушевать истинное положение вещей было лицемерие. Только оно могло скрыть зияющее противоречие между действительностью и идеалом. Черта, отличавшая раньше всегда только отдельные слои общества, стала в эпоху господства буржуазии всеобщей. Место действительности заняла видимость. Был провозглашен диктаторский закон: ты должен казаться нравственным при любых условиях, во что бы то ни стало. В области половой морали возникло, как половая идеология, моральное лицемерие, и оно порой доходило до бесстыднейшего ханжества. Почетом и уважением пользуется тот, кто умеет сохранить эту видимость даже в самых неблагоприятных обстоятельствах. А тот, кто при всей своей личной порядочности пренебрегает видимостью, подвергается опале.

Такова буржуазная мораль в ее поперечном, а не продольном разрезе — последний состоит в постоянных зигзагах этой эволюции.

Осветить половую жизнь и ее отражение в идеологии в разных классах в век господства буржуазии — такова рамка и таково содержание этого тома.

Относящийся сюда документальный материал неисчерпаемо богат и бесконечно многообразнее того, которым историк мог пользоваться для выяснения и для иллюстрации половых нравов предыдущих эпох. Так как в настоящее время каждый класс ведет самостоятельное политическое существование, то каждый класс выражает по-своему свои взгляды и требования относительно половой нравственности. Каждый класс пользуется к тому же почти одинаковой возможностью выражать эти свои взгляды и требования, причем первым и главным средством служит периодическая печать. Газета всюду заняла место так называемого летучего листка. Картина также очень скоро и притом удивительно удачно стала составной частью газеты, сначала в виде самостоятельного приложения, потом как комментарий, дополнение и иллюстрация к тексту. В конце концов картина сделалась во многих случаях важнее текста, исполнявшего лишь роль ориентирующего прибавления.

Влияние газеты, как иллюстрированной, так и состоящей из одного только текста, огромно ввиду ее периодического характера. Отдельная личность получает теперь не только случайные и поверхностные сведения о важнейших событиях и об общем положении общественной и частной жизни индивидуумов, классов и народов, которыми в дни «летучего листка» должны были довольствоваться массы, — нет, теперь все могут рассчитывать на самую детальную информацию при помощи как иллюстрации, так и текста.

Эта широко поставленная информация, это влияние на массы были в значительной степени обусловлены фотографией, облегчавшей, начиная с 60-х годов XIX века, работу рисовальщикам и художникам. Фотография не только расширила до последних пределов сферу подлежащих воспроизведению предметов, но и повысила документальную точность картины, и притом всех картин. Даже художник мог теперь черпать материал для изображения невиданных им предметов уже не в своем воображении, как он это делал раньше очень часто и без всякого стеснения, — фотография давала ему в огромном большинстве случаев необходимые сведения. Да и не мог он теперь поступать так, как прежде, так как фотографические снимки все чаще появлялись на рынке, облегчая публике возможность контроля.

Если, таким образом, сократилась область представлений, почерпнутых из воображения, если ценность этих последних значительно понизилась, то наши пластические представления о предметах стали, несомненно, более точными и более содержательными. А с тех пор как были изобретены открытки, картина заняла вообще господствующее положение. Взоры наши падают ежеминутно на картины, и мы не в состоянии от них бежать. Если бы мы даже стали игнорировать иллюстрированные газеты и открытки, то все же остался бы плакат, иллюстрированная реклама, преследующая нас на всех предметах обихода, чтобы навязать нам свое мнение — и свою мораль.

Последнее также очень важно. Ибо все: газета, картина, открытка, плакат, фотография, предметы обихода — становится в очень значительной степени носителем, посредником, а часто и прямо пропагандистом определенных половых взглядов. И потому все они без исключения — важные документы для характеристики нравов нашего века.

Дать правильное представление о росте богатства этого документального материала было бы одной из главных задач иллюстративной части этого третьего тома. Придется, однако, ограничиться более скромной задачей и составить хотя бы приблизительное о нем представление. Благодаря своему крупнокапиталистическому размаху буржуазный век разбивается на миллионы отражений, и нет никакой возможности уловить их хотя бы отчасти: так точно многообразие жизни и ее проблем может быть охвачено отдельной личностью только в отдельных проявлениях, а не в совокупности. Поднять избранную частицу общей картины на высоту характеристического описания, воссоздать магистральную линию частнокапиталистической культуры — вот отныне то, что еще может сделать отдельный историк.

1. Буржуазный век

Восшествие буржуазии

Идея и действительность

Нравственное лицемерие

Развитие торговли вывело европейское человечество из мрака Средних веков на высоту Ренессанса. Переход от мануфактуры к машинно-фабричному производству в XVIII веке упразднил, в свою очередь, абсолютизм и поставил на его место современное буржуазное общество.

Юный гигант нового способа производства должен был иметь свободу беспрепятственного движения, чтобы развить без остатка свои силы. Он нуждался в таких государственных и общественных формах, которые были бы приспособлены к нему, которые не только не задерживали бы его тенденцию наивозможно большего развития, но всячески способствовали бы ей… В рамках абсолютистского государства эти возможности были ограничены, а в конце XVIII века они оказались и совсем исчерпанными.

Абсолютистское государство не могло больше существовать. Буржуазия, носительница нового способа производства, должна была добиться того, чтобы государство служило исключительно ее интересам, то есть интересам капитала. В форме представительного государства буржуазия завоевала и создала для себя такой политический строй, который более всякого другого соответствовал ее политическому и социальному господству.

Переход от мануфактурного производства к машинно-фабричному, относящийся ко второй половине XVIII века, был, разумеется, не случайностью, а логическим и исторически неизбежным последствием всей эволюции. Развитие техники, изобретение машин, введение пара как двигательной силы не могут считаться конечными и решающими причинами происшедшего переворота — нет, это развитие техники само было лишь результатом вновь назревших потребностей.

Истинные причины экономического переворота лежат гораздо глубже и восходят к более отдаленному времени, а именно к эпохе великих открытий. Открытие новых торговых путей в XV и XVI веках не только привело к накоплению больших богатств в среде купечества — оно быстро и во все возраставшем размере расширило рынок для промышленности тех стран, которые вели морскую торговлю. Сначала для Испании, Голландии и Англии, потом главным образом для Англии, все более становившейся царицей морей. Удовлетворить эти быстро растущие потребности рынка ремеслу оказалось под конец не по плечу. Массовый сбыт предполагал массовое производство.

Вторая половина XVIII века знаменует собой этот поворотный пункт в истории. А эта потребность в массовом производстве сказалась, естественно, прежде всего на производстве таких предметов, которые и раньше изготавливались в особо большом количестве для рынка и даже тогда составляли важнейший предмет торговли, а именно на ткацкой промышленности. В этой отрасли особенно рано обнаружилось, что ремесленники отстают от потребностей рынка. Как известно, первым проявило свою несостоятельность патриархальное веретено. Из-за все возраставшего производства в середине XVIII века оказалось, что «для всех имевшихся в наличии веретен уже недостаточно пряжи, так как один ткач мог привести в движение шесть или восемь веретен. Каждый станок часто и подолгу бездействовал, так как не было нужной пряжи».

Главнейшей потребностью времени стало, таким образом, устройство машины, которая «пряла бы без помощи пальцев» и столько пряжи, сколько нужно станку, чтобы беспрерывно находиться в работе. Так обозначилась главнейшая техническая проблема эпохи. Проблему эту решило изобретение прядильной машины, знаменитой Jenny mule. Она была изобретена и усовершенствована почти исключительно ткачами, которые особенно остро ощущали эту потребность. Брадобрей Аркрайт, которому история необоснованно приписала главную честь этого изобретения, был на самом деле только первым его бессовестным эксплуататором.

Аналогичные потребности вызвали изобретение и усовершенствование паровой машины. В интересах все большего повышения работоспособности прядильной машины она обслуживалась сначала руками, потом лошадьми, наконец, водой, мельничными колесами. Производитель был теперь прикован к определенному месту. Насущнейшая же потребность фабриканта заключалась в возможности производить товар везде, и прежде всего там, где он мог найти самые дешевые «руки» для обслуживания машин и где он не зависел бы от отдельного рабочего. Такую возможность он мог найти тогда только в городе. Изобретенная Джеймсом Уаттом паровая машина и позволяла ставить где угодно механическое веретено, а потом и механический станок, о которых одних только и шла речь.

Так началась та огромная промышленная революция, которая шаг за шагом втягивала в свой круговорот все продукты и все потребности и которая продолжается еще и поныне. Ее успехи становились все более крупными и грандиозными. Она в конце концов совершенно упразднила в области техники слово «невозможно». Во всеоружии техники буржуазия, распоряжавшаяся этими силами, совершила такие подвиги, в сравнении с которыми все сделанное раньше человечеством, даже самое крупное, кажется детской игрушкой. «Буржуазия создала совершенно иные чудеса, чем египетские пирамиды, римские акведуки и готические соборы. Она предприняла совершенно иные движения, чем переселение народов или Крестовые походы».

А совершить все эти подвиги при помощи техники современная буржуазия сумела только потому, что массовое Производство, крупное производство значат не что иное, как гигантскую прибыль, — прибыль в дотоле неизвестных размерах, прибыль, постоянно повторяющуюся и постоянно повышающуюся. Как уже упомянуто во вступлении, вместе с машинным способом производства родился современный капитализм, не знающий пределов для своего колоссального развития. Если деньги представляют собой самый революционный фактор, когда-либо выступавший в истории, — ибо родившийся вместе с ними закон неустанного обмена равносилен принципу беспрерывного движения, а следовательно, и беспрерывной революции, — то современный капитализм есть наиболее грандиозное развитие этого фактора. Другими словами: только в рамках современного капитализма обнаруживается в полном объеме революционизирующее влияние денег. А последствия этого касаются всех элементов, всех сторон жизни. Давно уже нет больше ни единой области мысли, ни единой области жизни, которые не были бы пропитаны потребностями капитализма, которые не находились бы под его властным влиянием: все проявления физического и духовного бытия ныне — его создания.

Так как современное буржуазное государство — это не более чем политическое выражение победы новой формы производства во всех областях товарного хозяйства, то каждое отдельное государство переходило к так называемой конституционной форме правления по мере того, как оно достигало высот экономического развития.

Во главе шла Англия. Иначе и быть не могло. Здесь вся историческая ситуация ранее, чем в других странах, сделала возможным воцарение нового способа производства. По этой только причине здесь и вспыхнула раньше, чем где бы то ни было, буржуазная революция, то есть такая революция, в которой буржуазные интересы торжествовали победу над интересами абсолютизма.

Благодаря своему удобному географическому положению Лондон сделался первым естественным центром мировой торгов ли. Вот почему здесь раньше, чем где бы то ни было, сосредоточилось наибольшее количество крупных купцов и вот почему здесь раньше, чем где бы то ни было, сложились благоприятные для развития крупной индустрии условия. К этому надо еще присоединить завоевание в XVIII веке Индии, облегченное Англии ее ролью властительницы морей, завоевание, открывшее новый большой рынок. Беззастенчивая эксплуатация Индии — в этом прежде всего, и притом в продолжение многих десятилетий, заключалось ее «приобщение» к культуре — дала английской промышленности такой мощный толчок развития, какого не удостоилась никакая другая нация. Баснословнейшие богатства притекали беспрерывно из Индии в Англию, и так как необходимо было эти богатства выгодно «пристроить», то они и дали возможность индустрии, вызванной к жизни всеобщей потребностью в массовом производстве, расширить и усилить свою деятельность в самых крупных размерах.

Все эти причины объясняют нам, почему в Англии раньше и крепче сформировалось буржуазное государство. Они же объясняют и тот факт, что здесь впервые определилась типическая физиономия буржуазии, как физическая и моральная, так и интеллектуальная.

За Англией последовала Франция. Как уже упомянуто во вступлении, она присоединилась в конце XVIII века к хороводу, открытому Англией, и провозгласила начало буржуазной эры на континенте. Ради точности необходимо, впрочем, заметить, что французская революция разразилась вовсе не 14 июля 1789 года, а началась полстолетием раньше и с той поры царила in Permanenz: революция 1789 года была только акушеркой при рождении нового порядка — роль, которую всегда исполняет насилие. Необходимо поэтому сказать так: если буржуазное государство и родилось на континенте в 1789 году, оно было создано не одной только революцией.

Во Франции так же, как в Англии, существовали некоторые благоприятные для развития нового способа производства условия. Наряду с Лондоном Париж был вторым естественным центром мировой торговли. Так возникло и здесь очень богатое купеческое сословие, которому постоянная потребность абсолютизма в деньгах доставляла все новые и все более крупные доходы. С другой стороны, французская индустрия извлекала огромную прибыль из абсолютизма, а именно из колоссального сбыта всевозможных предметов роскоши, в которых господствующие классы нуждались для своей пышной, посвященной наслаждению жизни. Достаточно вспомнить, что многие дамы придворного общества имели сотни роскошных платьев, а Мария-Антуанетта и того больше. Необходимо иметь в виду, что парижская шелковая индустрия и парижские портные были в продолжение целого столетия поставщиками всего европейского придворного общества. Из французских фабрик и мастерских ежегодно отправлялись одному только русскому двору тысячи кусков французского шелка и столько же готовых платьев. После смерти императрицы Елизаветы в ее гардеробе нашлось более 15 тысяч роскошных костюмов, выписанных из Парижа. Поэтому почти вся тогдашняя индустрия изготовляла предметы роскоши.

Раннее возникновение в Англии и Франции центральной власти представляло также своеобразное преимущество для быстрого подъема их промышленности. Это обстоятельство давало, с одной стороны, капиталу возможность пышно развиваться в собственной стране, а с другой — оно служило ему надежной охраной в международных предприятиях, охраной, возбуждавшей дух предприимчивости, так как позволяло рисковать.

Всех этих условий не было в Германии. Германия поэтому встала на путь капиталистического развития позже Англии и Франции. Ей пришлось на шестьдесят лет дольше ступать по удушливому и вонючему болоту открытого и замаскированного абсолютизма. Нет поэтому ничего более неверного и глупого, как частое в устах благонамеренных историков утверждение: только потому, что Франция находилась в более глубоком упадке, чем Германия, там вспыхнула революция уже в XVIII веке. На самом деле имело место как раз обратное. «Немецкий народ, в массе своей со времен Тридцатилетней войны истощенный и разбитый, до мозга костей изнуренный ужаснейшим деспотизмом, не имел сил для революционного подъема, позволившего французской буржуазии покончить с феодально-абсолютистским режимом». Так все обстояло в действительности.

Происходили революции, правда, и в Германии, но только в воздушных сферах фантазии, в области философии и поэзии, и только во сне люди дерзали быть свободными. Сидя за письменным столом в Вене или в скромной комнате в Веймаре, — не в крупном даже городе! — грезил Шиллер о гражданской свободе Германии. Это была простая мечта философа и писателя, которая очень скоро и разбилась о несомненно логическую, хотя и отнюдь не эстетическую действительность.

Макс Мауренбрехер очень удачно описал тогдашнее положение в Германии: «Носители буржуазной мысли в Германии держались того мнения, что они должны осуществить свои идеалы не в борьбе, не насилием, а моральным и эстетическим, словом, чисто духовным воздействием на правителей. Такое мировоззрение не могло, естественно, иметь никаких практических результатов. Если в Германии царило такое противоречие между идеалом и действительностью, если здесь отсутствовало активное стремление к осуществлению идеала, то это объясняется тем, что буржуазные идеалы родились не на немецкой почве, выросли не из немецких условий, а обязаны своим возникновением французскому влиянию. Поэтому нет ничего удивительного, что немецкие поэты и философы в ужасе отвернулись от французской революции и впали надолго в непобедимый пессимизм, когда французская буржуазия стала добиваться своих прав путем не морально-эстетической пропаганды, а грубой силы».

Впрочем, такие писатели, как, например, мужественный Лессинг, которые позволяли себе говорить более сильным и ясным языком, вынуждены были или пойти на службу к мизерной личности, или же эмигрировать, чтобы умереть только духовно, а не к тому же еще буквально с голоду.

Эта печальная историческая ситуация коренится в столь же печальной социальной отсталости Германии. Если ближе всмотреться в эту отсталость, то охватившая Германию летаргия уже не покажется столь удивительной. В конце XVIII века немецкая индустрия еще даже и не родилась. Не существовало здесь ни значительной угольной, ни значительной металлургической промышленности, ткацкое производство еще не носило фабричного характера. Нельзя говорить даже о более или менее развитой мануфактуре. Большинство производств представляли крохотные мастерские, где работал обычно кроме мастера только один ученик, а подмастерье имелся в менее чем половине таких учреждений.

Еще в 1845 году в Пруссии, например, насчитывалось 46 тысяч ремесленных производств, в которых было занято 38,5 тысячи подмастерьев и учеников. На шесть самостоятельных ремесленников приходилось, таким образом, в среднем только пять подмастерьев. Другими словами, не во всякой мастерской имелся подмастерье. Перед нами самая неразвитая форма производства, какую только можно себе представить. Она носит почти еще средневековый характер. Так как в Германии отсутствовали даже зародыши капитализма, то здесь и не могло быть буржуазии, не могло быть и буржуазного класса, серьезно стремившегося к политическим правам. И в самом деле, тогда в Германии были одни только бедные и слабосильные мещане и несколько так называемых «рассвирепевших философов».

Только начиная с 40-х годов XIX века капиталистическое производство начало заметно развиваться и в Германии. Только в эту эпоху абсолютизм мог быть поэтому побежден и могло возникнуть настоящее буржуазное общество. Стало быть, почти на два столетия позже, чем в Англии, и на пятьдесят лет позже, чем во Франции. Расстояние слишком значительное, чтобы Германия могла догнать эти страны. И история буржуазной «свободы» Германии потом доказала, и притом самым трагическим образом, правильность этого положения.

Победа буржуазного общественного порядка над абсолютизмом с какой бы то ни было точки зрения была значительным прогрессом. Не без основания замечено, что лишь вместе с абсолютизмом завершились Средние века, что они умерли вместе с ним и в тот же день. Под Средними веками в данном случае следует понимать эгоистическое господство самого узкого индивидуализма, считающегося только со своими ближайшими личными интересами, отличающегося самым ограниченным горизонтом, не имеющего никакого представления о высоких, мировых идеалах человечества и объявляющего им войну, когда эти последние грозят хотя бы малейшим ущербом его материальным интересам.

Вот почему раньше понятие солидарности, этот источник всякой истинной культуры, почти не было известно и не играло существенной роли ни в жизни общины, ни в международных отношениях. Косо посматривал каждый на своего соседа, каждый видел в другом врага, только и думавшего о том, чтобы занять его место у кормового корыта. Идея солидарности родилась только вместе с буржуазным обществом. Она перестала быть простым чувством сострадания или красивым, исключительным фактом, свидетельствовавшим о том, что «две прекрасные души нашли друг друга». Она впервые стала основным законом существования.

И эта добродетель очень скоро обнаружила свою тайную чудесную силу: солидарность со всеми теми, кто носит образ и подобие человека, сделала революционную армию Франции освободительницей всей Европы. Идея, которая в самом начале буржуазной эры сообщала ее идеалам победоносную силу и обеспечила им длительность победы, привела с течением времени к еще более важным последствиям. Солидарность перешла с середины XIX века в чувство убеждения, что человечество не только постоянно поднимается все выше, но и совершает это восхождение во все более благородных формах.

Классическим доказательством может служить грандиозная освободительная борьба пришедшей к самосознанию трудящейся массы всех стран. Это эмансипационное движение довело чувство солидарности до такой идеальной высоты, до какой оно никогда не поднималось в предыдущие эпохи. Если мы прибавим, что крепкое чувство солидарности всегда родится только из сознания общности материальных интересов, то такое замечание лишь объясняет, а отнюдь не унижает само это чувство. Что человек питается, в этом нет ничего стыдного: стыдно разве то, чем и как он питается.

Не признающее никаких границ чувство солидарности — это идеологическая идеализация буржуазного общества. А так как явления входят в сознание людей всегда сначала в их идеологической идеализации, а не в их материальной сущности, то наступление новой эры приветствовали ликуя, как век осуществления всех упований. Люди были убеждены, что это золотой век. Осуществлен истинно нравственный миропорядок. Отныне есть только люди. Нет больше деления на господ и рабов, на поработителей и порабощенных. Есть только свободные от рождения граждане. Воцарятся добродетели, точно мрачные тени ночи, исчезнут пороки. Рассеются, как дым, нужда, заботы, страх и отчаяние. По стране пройдет богиня богатства, расточая без устали всем и каждому свое благословение. Только во имя великих идеалов будут лихорадочно работать мозги людей. Война станет сказкой времен седой старины, когда человек еще не проникся сознанием своего достоинства и величия. Свобода, братство и равенство будут служить связующим звеном не только между отдельными гражданами в каждой стране, но и между всеми странами земного шара. Во Франции, в стране, подарившей миру эту волшебную формулу, слова эти отныне сияли как огненные письмена в каждой деревне, в каждом городе, чтобы тысячью языков пропагандировать эту истину. Они были девизом, украшавшим каждое официальное здание, каждую официальную бумагу.

Такова была великая и, несомненно, искренняя вера эпохи на заре нового буржуазного порядка. Люди серьезно и честно верили, что только феодализм мешает общему благу и что после его уничтожения непременно должно наступить время всеобщего счастья, время, когда виноград будет созревать для всех. И веру свою они облекли в железные формулы, провозгласив их вечными и неизменными правами человечества. Отныне самым страшным преступлением должно быть признано посягательство на эти вечные права. Всякая даже попытка посягательства вполне оправдала бы новую революцию.

Прежде всего и громче всего раздалась эта гордая фанфара в эпоху объявления Соединенными Штатами своей независимости, когда в 1776 году они восстали против поработившей и эксплуатировавшей их английской метрополии. В этом объявлении[1] говорится: «Все люди равны. У них есть неотъемлемые права, между прочим право на жизнь, свободу и счастье. Чтобы обеспечить людям эти права, были созданы правительства с согласия и с ведома управляемых. Если правительство уничтожает эти неотъемлемые права, то народ обязан переменить или совсем упразднить его. Народ может создать и новое правительство по таким принципам и таким образом, как это кажется ему наиболее выгодным для его безопасности и для его благополучия».

Такими эффектными фразами начиналось объяснение независимости американских штатов. Почему во главу угла было положено провозглашение народного суверенитета и права на революцию, как первого и высшего из всех прав человека, ясно мотивировал автор Декларации Томас Джефферсон уже на склоне лет: «Этот документ должен был сиять миру, как огненный столб, дабы люди разбили те цепи, которыми опутали их шею поповское невежество и суеверие. Пусть люди поймут наконец, что они не родятся с седлами на спине, на которые могут взобраться несколько легитимных всадников, чтобы по желанию пустить в ход шпоры и кнут. Человек обязан развивать свой разум и свои способности, чтобы участвовать в самоуправлении, для которого он родился».

Гордому примеру американцев семнадцать лет спустя достойно последовали французы. Они тем временем усвоили совет Мирабо: «Учитесь у американцев свободе» — и испробовали его на практике. Знаменитая конституция 1793 года открывается следующей Декларацией прав гражданина и человека: «Руководясь убеждением, что во всех невзгодах человечества виноваты были только забвение и пренебрежение естественными правами человека, французский народ решил пояснить в торжественной Декларации святые и неизменные права, дабы граждане имели возможность неустанно сравнивать действия правительства с истинными целями общественного устройства и никогда не позволяли бы тиранам поработить и унижать их, дабы народ всегда имел перед своими глазами основы своей свободы и своего права, правительство — свои обязанности, законодатель — свой долг».

Первые и важнейшие пункты конституции 1793 года гласили:

«1. Целью общественного устройства является всеобщее счастье. Правительство создано для того, чтобы обеспечить людям пользование их естественными и вечными правами.

2. Этими правами являются: равенство, свобода, безопасность, имущество.

3. Все люди равны от природы и перед законом.

4. Закон является свободным и торжественным выражением общей воли. Он одинаков для всех, защищает ли он или карает.

5. Закон может принуждать лишь к тому, что справедливо и полезно обществу, и запрещать лишь то, что ему вредно.

6. Свобода состоит в том, что человек имеет право делать все, что не вредит другому; ее основой является природа, ее правилом — справедливость, ее охраной — закон, а ее моральным ограничением — максима: не делай другому того, относительно чего ты не хотел бы, чтобы оно было сделано тебе».

Таков был язык поколения, освободившего мир от абсолютизма, и этот язык находил свое оправдание в его поступках.

Не менее возвышенной должна была быть и половая идеология, с которой буржуазия вступила на арену истории, тот идеал любви, с которым она мечтала пересоздать мир. Ведь вместе с торжеством буржуазных идей должен был наступить век Истинного нравственного миропорядка. Свободный гражданин не должен подчиняться низким страстям. Необходимо идеализировать любовь, освободить ее из-под власти грубо-чувственного наслаждения, под гнетом которого она находилась в эпоху старого режима[2].

Любовь снова должна была стать естественной. Чистым целомудренным чувством, подобно священному пламени, должна она гореть в людских сердцах. Человек должен любить в другом прежде всего его душу, его ум. Только благородная натура может стать предметом, достойным любви. Красивую внешность отныне любят только ради ее более прекрасного внутреннего содержания. Таковы основные положения новой буржуазной любви, соединяющей теперь противоположные полы, сообщающей жизни более чистое содержание.

В евангелии буржуазной идеологии любви, в «Юлии, или Новой Элоизе», которую Жан-Жак Руссо подарил миру как новое откровение, все эти требования выставлены и обоснованы с огромным красноречием. В своем первом письме к обожаемой им Юлии Сен-Пре, этот новый мужчина, пишет: «Нет, прекрасная Юлия, ваша красота могла, конечно, ослепить мои глаза, но не могла бы она увлечь мое сердце, если бы ее не одухотворяла иная, более могучая красота. В вас я обожаю трогательное сочетание живого чувства и неизменной кротости, нежное сострадание к другим, ясную мысль и изысканный вкус, коренящийся в вашей чистой душе, словом, я обожаю в гораздо большей степени вашу очаровательную душу, чем вашу внешность. Я готов допустить, что вы могли бы быть еще прекраснее, но представить вас душевно еще более привлекательной, представить вас еще более достойной любви мужчины, это, дорогая Юлия, невозможно».

Те же чистые и идеальные представления проникают чувство Юлии, то есть новой женщины. Она пишет Сен-Пре: «Разве истинная любовь не самая целомудренная из всех связей? Разве любовь не самый чистый и самый прекрасный инстинкт? Разве она не проходит мимо низких и гнусных сердец, вдохновляя только великие и сильные души? И разве она не облагораживает все чувства, разве она не удваивает наше существо, не возвышает нас над самими собой?»

Эта чистая любовь, однако, вовсе не хотела оставаться платонической, простой мечтой духа. Источником ее, правда, должна была быть душа, из ее глубины она должна была получать свою лучшую пищу, но только затем, чтобы освятить физиологическое чувство и сделать его таким образом высочайшей из всех страстей. Место галантной фразы должна была занять правдивость и искренность. Страсть должна была всколыхнуть до самого основания все существо любящего, вознести его среди ликований и восторгов к небесам и дать ему таким образом самые чудесные откровения.

На третье письмо Сен-Пре Юлия отвечает признанием, дышащим блаженством упоения: «Тщетно обращаю я свои мольбы к небу. Оно не внимает молитвам слабых. Все служит пищей для пыла, снедающего меня, во всем я должна полагаться только на себя, или — вернее — все отдает меня во власть тебе. Вся природа как будто твоя союзница. Все мои попытки побороть себя не приводят ни к чему. Я склоняюсь перед тобой против воли. И разве мое сердце, оказавшееся неспособным к противодействию, когда оно было во всеоружии, сможет отдаться теперь только наполовину? Ужели мое сердце, неспособное ничего от тебя утаить, смогло бы скрыть от тебя остаток моей слабости?»

Это драгоценное признание возлюбленной возносит Сен-Пре на небо. Блаженство и ликование текут по его душе бурными волнами. Экстаз счастья достигает своих последних границ: «О, небеса! У меня имелась сила сносить горе, дайте мне силы снести блаженство! Любовь, истинная жизнь души, приди и укрепи мое сердце, которое грозит разорваться. Невыразимое очарование добродетели, непобедимая прелесть голоса возлюбленной! Счастье, радость, упоение, как ваши стрелы пронзительны! Кто в силах вынести боль от их ран? Где взять силу, чтобы не утонуть в море блаженства, вливающемся в мое сердце?»

Такое возвышенное чувство имеет только начало, но не конец. Любовь вечна и неизменна. Она уничтожает понятие пространства и времени. Любовь навсегда приковывает мужчину и женщину друг к другу, хотя бы их разъединяли моря и страны. Они стали единым существом. Сердца сливаются в одном ударе, в мозгу — одна мысль. Перед этим законом любви бессильно все на свете.

Юлия пишет Сен-Пре: «Судьба может разъединить наши тела, но не наши души. Отныне мы будем разделять и горе и радость. И подобно магнитам, о которых вы рассказали, в разных местах совершающим те же движения, так нас будут воодушевлять те же чувства, хотя бы мы и находились на противоположных концах света».

Так как любовь столь глубоко срослась с человеческой природой, то для любящего не существует более угнетающей мысли, чем та, что его возлюбленная может быть отнята у него и принадлежать другому. Когда Юлия сообщает Сен-Пре сердцем, истекающим кровью, что отец предназначил ее руку другому, он вскрикивает в отчаянии: «Что ты сказала мне?.. На что ты смеешь намекать?.. Ты проведешь свою жизнь в объятиях другого?.. Другой будет обладать тобою… Ты не будешь больше моей?.. Или, что еще ужаснее, ты будешь не только моей?.. И мне придется претерпеть эту муку?.. Я должен буду видеть, как ты подаришь детей другому… Нет, уж лучше я потеряю тебя совсем, чем буду разделять тебя с другим. Зачем небо не дало мне мужества излить клокочущее во мне бешенство и пустить его в дело! Собственноручно я вонзил бы в твою грудь кинжал, прежде чем позволить тебе унизить себя подобным проклятым, отвергаемым любовью, осуждаемым честью союзом. Прежде чем ты запятнала бы свое целомудренное сердце неверностью, оно истекло бы кровью, а с твоей кровью я соединил бы ту, которая горит неугасающим пламенем в моих жилах. В твои объятия я упал бы и умер бы, прижав мои уста к твоим. Испуская свой дух, я воспринял бы в себя твой последний вздох».

Это язык истинной страсти, находящей в себе силы вызвать на бой целый мир, одинаково великой и когда она торжествует, и когда гибнет.

Так очеловечила и в то же время обоготворила буржуазная идеология любовь, ставшую величайшим переживанием, возвышеннейшим венцом бытия…

Буржуазный век дал всем и каждому право самоопределения, предполагая, в свою очередь, как свое естественное дополнение чувство ответственности. Право немыслимо без обязанностей. Все без исключения обязаны подчиняться принципу: ты должен. Этот закон диктует и любви ее специфические цели. Очищенная в горниле чистой страсти индивидуальная половая любовь должна была найти свое высшее завершение в браке. Таково теперь ее первое и главное назначение. Любовная связь лишь преддверие брака. Тело и душа должны быть связаны узами гармонии на всю жизнь. А высшей целью брака признаны теперь дети. Половой акт уже не является одним только наслаждением, а получает свое освящение и оправдание в желании произвести потомство. Дитя становится целью брака, и не только как наследник имущества и имени, но и как продолжатель идеи человечества, носителем и служителем которого каждый обязан быть. Брак поэтому всеобщая обязанность.

Эта важность брака для государства делает его нравственным учреждением или, вернее, единственной законной формой половых отношений. Отсюда следует прежде всего строгое требование добрачного целомудрия и безусловной взаимной верности обоих супругов. Супруги живут только для детей и друг для друга. Далее из этого положения следует, что всякие незаконные половые сношения становятся для тех, кто в них повинен, позором. Кокетство и флирт с третьим лицом позорит брак.

Прелюбодеяние — не только преступление, совершенное по отношению к личности, но и преступление государственное.

Наслаждение продажной любовью считается на основании той же логики самым презренным, что только есть на свете. Проститутка уже не пикантная мастерица любви, а развратница.

Брак, провозглашенный единственным нравственным способом половых сношений, сделался как бы оплотом государства как нравственного понятия. Брак стал вместе с тем почетным званием, ставившим женатых и замужних высоко над холостыми.

Из этой идеализации буржуазной идеологией брака вытекали, естественно, соответствующие последствия для всех областей взаимного ухаживания, разнообразные требования так называемого публичного и частного приличия в сфере языка, жестов, поведения, светских отношений и т. д.

Нет надобности подробнее останавливаться здесь на этих второстепенных вопросах, так как пока нам важно только установить основные принципы половой идеологии буржуазного общества. А эти последние сводятся исключительно к идеализации брака и его чистоты.

Как политические идеалы буржуазии, так, естественно, и ее идеалы половой жизни выросли из ее особых потребностей, коренятся в этих последних. Только рамки упорядоченного семейного хозяйства могли обеспечить полную безопасность буржуазного существования. Следует помнить также, что авангардные стычки буржуазного века были прежде всего делом мелкой буржуазии.

Великая английская и Великая французская революции были совершены революционерами-мещанами. Из рядов портных и перчаточников вербовал Кромвель свое правительство железнобоких, и из их рядов вышли во Франции члены якобинских клубов. Пролетариат, как самостоятельный класс, организовался лишь постепенно по мере развития промышленной революции, а тогдашние капиталисты пропагандировали, естественно, эпикурейскую[3] философию; собственно они и служили в конечном счете образцом для придворной знати и ее пышного развратного образа жизни.

Буржуазный век открывается, следовательно, преимущественно мелкобуржуазной идеологией.

Необходимо помнить еще одно обстоятельство: буржуазная идеология родилась из борьбы против абсолютизма. Необходимо было заклеймить безнравственность господствующих социальных сил, а этого легче всего было достигнуть тем, что им противополагалась демонстративно собственная, более высокая нравственность.

Эта боевая позиция обусловила внешние формы новых идеалов, их особую формулировку.

Всякая боевая мораль всегда носит демонстративный характер. В дни старого режима любовь была простым развлечением, забавой, игрой, которую играли иногда с целой дюжиной и которая во всяком случае предполагала постоянную смену действующих лиц. Этому флирту теперь демонстративно противополагается глубокая, неизменная страсть, направленная на одну личность. В эпоху старого режима брак находился среди господствующего класса в глубочайшем упадке. Теперь ему противопоставляется идеал чистоты супружеской жизни. Дети были в дни старого порядка мешающим балластом, и от них старались как можно скорее отделаться, доверяя их чужим заботам. Буржуазная идеология, напротив, провозгласила воспитание детей родителями высшей нравственной обязанностью. Мать, сама не кормящая своего ребенка, совершает преступление. Проститутка была в эпоху старого режима высшим божеством, перед которым весь мир, куря фимиам, склонял колени. Буржуазная идеология низводит ее поэтому в степень самого низменного и презренного существа.

Эта сознательная, демонстративная боевая позиция объясняет нам также тот факт, что идейные борцы буржуазии считали свой путь тем более правильным, чем более страстную ненависть возбуждали в господствующих классах их идейные программы. Таков их метод проверки. Руссо требует, чтобы роман, которому эпоха приписывала главную роль в воспитании людей, обладал следующими качествами: «Роман должен подвергать критике принципы светского общества, должен вскрыть всю их ложь и низменность, то есть изобразить их таковыми, какие они есть на самом деле. Если роман будет удовлетворять всем мною выставленным требованиям или если он по крайней мере хочет принести пользу, то по всем этим причинам модники должны осмеять его как глупую химерическую книгу, должны ненавидеть его и ославить его. Так можете вы убедиться, сударь, что мудро именно то, что в глазах света считается глупостью».

Так как люди стояли тогда исключительно на идеологической почве, так как они выводили действительность из идей, вместо того чтобы объяснять идеи действительностью, то господствующая роль принадлежала идеям. Неизбежным отсюда последствием было то, что борцы и законодатели буржуазии хотели быть прежде всего воспитателями. Лучшим средством для этой цели служил, естественно, хороший пример. Все поэтому предлагали примеры для подражания: проповедник приводил их в своих проповедях, писатель изображал их в романах и стихотворениях, художник — на своих картинах. Когда в Англии началась буржуазная реакция против абсолютизма эпохи Реставрации, журнал «Гардиан» писал: «Наша задача состоит в том, чтобы как можно глубже вкоренить в душу людей религию и мораль, представить им высокие образцы любви родителей к детям и детей к родителям, возбудить ненависть к пороку и уважение к добродетели».

По такому же рецепту поступали несколько десятилетий спустя во Франции. Руссо писал о воспитательной роли романа: «Радость охватывает меня при мысли, что двое супругов, которые вместе прочтут этот роман, почерпнут в нем новое мужество, чтобы освежиться после совместных работ, и что перед ними раскроются новые перспективы, как целесообразней использовать плоды своих трудов. Ужели их взоры будут с восторгом покоиться на картине счастливого домашнего быта, а в их душе не возникнет желание подражать такому привлекательному образцу? Ужели очарование счастливого брака тронет их, а они, даже если сошлись не по любви, не почувствуют потребности более тесного и сердечного общения?»

Точно так же поступали и в Германии. Буржуазное самосознание нашло в лице Лессинга своего носителя и проповедника. Для Шиллера театр был прежде всего моральным учреждением. Теми же идеями была проникнута и буржуазная живопись. Хогарт, Шарден, Грёз, первые великие представители буржуазной мысли в области пластических искусств, — все воспроизводили хорошие примеры, противопоставляемые ими плохим, исходившим от господствующих классов старого режима.

Из определенной идеи выводила пришедшая к сознанию буржуазия права человека и гражданина. В идее, следовательно, в более высокой нравственности должны были корениться и самые эти права. Привести соответствующие документы в подтверждение этой более высокой нравственности — такова задача, выполненная вышеуказанным образом ее идеологией.

И на этот раз действительность также оказалась сильнее идей, и притом решительно во всех областях. О грубую логику этой весьма роковой действительности очень скоро разбилась если не форма, то содержание этих идей.

Век всеобщего счастья не мог наступить вместе с победой буржуазии потому, что вышедший из распада феодального общества новый буржуазный порядок не упразднил классовых противоположностей, а лишь «поставил на место старых классов новые и взамен старых создал новые условия порабощения и новые формы борьбы».

В этом простое решение загадки.

Уже французская революция вскрыла отчетливо эти новые классовые противоположности, и притом она вскрывала их все яснее с каждым новым шагом, то есть чем логичнее она развертывалась, а развивалась она последовательнее всякого другого революционного переворота, чем и обусловлены ее великие, ничем не устранимые результаты. Известный этнолог Генрих Кунов, написавший вместе с тем одну из лучших книг о французской революции («Французская пресса в первые годы Великой французской революции»), ясно и точно описал возникновение этих новых классовых противоречий: «Уже в конце 1789 года, менее восьми месяцев спустя после созыва Генеральных штатов, не только представительство третьего сословия в Национальном собрании распалось на разные энергично боровшиеся друг с другом партии, но и среди парижского населения бушевала партийная борьба; и почти каждое из этих разнообразных течений уже имело свою газету, которая для него пишет и борется. Даже низшие социальные слои имеют свои органы. Радикальная интеллигентная мелкая буржуазия и большинство полупролетарской интеллигенции читают „Парижскую революцию“ Лустало; студенты, литераторы, необеспеченные, безвестные художники, начинающие адвокаты читают „Революции Франции и Брабанта“ Камиля Демулена, а интеллигентные рабочие, мелкие мастера, отчасти и интеллигентный пролетариат читают „Друга народа“ Марата.

Противоположность материальных интересов врывается во все буржуазные идеологии, обнаруживая невозможность единой общей идеологии. Еще не кончился 1789 год, и уже газета Марата объявляет себя представительницей интересов рабочих и мелких ремесленников, проповедуя борьбу против финансистов, крупных купцов, рантье, надменных академиков, тогда как „Французский патриот“ Бриссо выступает в качестве представителя почтенной состоятельной буржуазии против неимущей массы.

Классовые противоречия обострялись тем больше, чем дальше развивалась революция, чем больше речь шла уже не об отражении реакционных поползновений, не об обсуждении разных красивых принципов освободительного движения, а об их применении к практическим задачам управления, об их претворении в законодательные проекты. Теперь, когда предстояла задача практически испробовать новые провозглашенные политические принципы, обнаружилось, как разно понимались эти принципы и как их последовательное применение на практике разбивалось о стену разнообразных классовых интересов.

Либеральный конституционализм распадается. Против либерализма Сиейеса выступает якобинство, а от последнего уже в конце 1791 года откалывается фракция жирондистов и партия Дантона. Но и очищенное таким образом якобинство состоит из разных направлений, соответствующих интересам разных хозяйственных групп. Рядом с робеспьеровским направлением стоит, например, более радикальный „маратизм“, приверженцы Марата, а рядом с этим радикально-демократическим направлением поднимается индивидуалистическое течение с анархистским оттенком, представителями которого были Анахарсис Клоотс и Гебер.

Умеренное якобинское крыло завладело государственной властью. Оно господствовало в Комитете общественного спасения, тогда как „ультрареволюционная“ фракция Марата и Шометта главенствовала в парижском городском самоуправлении».

На вопрос о конечной причине этой борьбы историки-идеологи, для которых форма — все, отвечают обыкновенно: эта причина — взаимная зависть вождей. Против такого объяснения Кунов справедливо вооружается: «Это одна из величайших нелепостей. Видеть причину борьбы между Бриссо и Робеспьером в их личном соперничестве может только идеолог, не имеющий никакого представления об экономической подоплеке революции и совершенно не понимающий образа мыслей, противоположного идейного содержания обоих этих политиков. Кто возьмет на себя труд проследить взгляды обоих этих деятелей и их отношение к вопросам времени, тот, напротив, удивится, что они так долго могли идти рядом. В чем же коренятся в таком случае мотивы этой партийной розни, мотивы борьбы отдельных направлений друг с другом? Они коренятся в классовых противоположностях, обусловленных разнообразием экономических условий существования и положением отдельных групп в общем экономическом процессе и вытекавшей отсюда общностью или враждебностью интересов».

Дальнейшая эволюция все более обостряла эти возникшие уже в эпоху французской революции классовые противоположности, как яснее ясного видно в истории всех европейских государств, начиная с середины истекшего столетия. Противоречия, столкнувшиеся в грандиозной революционной драме на склоне XVIII столетия, «не устранены и поныне, так что современная борьба является во многих отношениях лишь продолжением борьбы 1789–1794 годов».

В политических формах, к которым привел отдельные государства в их совокупности грандиозный переворот, сказалось если не раньше всего, то во всяком случае для всех наглядно, что действительность была сильнее идей.

Проблема века состояла в том, чтобы подчинить отныне политическую власть исключительно интересам победоносной буржуазии. Эта цель была в самом деле достигнута. Интересы капитала стали отныне единственными решающими во всех государствах. Однако в политических организациях эта черта везде — за исключением Америки — завуалирована компромиссом с силами прошлого. Государственной формой, лучше всего соответствовавшей бы совершенно изменившимся экономическим условиям, была бы буржуазная республика, парламентарное управление, в котором всегда ясно обнаруживалась бы воля всех и соблюдались бы интересы не отдельных классов, а всех.

Таков и был первоначальный идеал.

Ради этой цели участвовали с никогда не ослабевавшим вдохновением во всех революциях народные массы. И всегда в день победы провозглашалась именно эта цель, в 1793-м, в 1830-м и в 1848 году. Как бы ни были радикальны по существу все эти перевороты, в конце концов, однако, довольствовались тем, что новое вино вливали в старые мехи. Буржуазия приобщала в большинстве случаев к новой форме монархическую власть, а с ней и тот класс, который последняя воплощала, — все еще полуфеодальное дворянство. Правда, путем конституционного строя буржуазия подчиняла своим интересам и дворянство, но она сохранила за дворянством и монархией фикцию власти. Чем слабее чувствовала себя буржуазия, тем более призрачной была эта фикция.

Раньше и ярче, чем в других странах, монархическая власть была подчинена интересам буржуазии в Англии, но именно интересам только буржуазии, а не всего народа. Так называемая славная революция 1688 года получила от буржуазных историков этот почетный эпитет на том основании, что она представляла компромисс между короной и буржуазией, то есть между финансовыми силами, при этом первая соглашалась быть исполнительницей воли парламента, следовательно, воли буржуазии. Хотя потом английская монархия часто и пыталась повернуть колесо истории назад — до сих пор она не смогла внести существенных изменений в продиктованную ей революцией роль. Гладстон мог спокойно бросить в лицо лордам гордое слово: пока я пользуюсь доверием нижней палаты, мое положение прочно.

Во Франции монархия была, правда, в 1870 году совершенно упразднена и официальной носительницей власти стала буржуазия, но до этой эпохи компромиссы следовали за компромиссами, доставлявшими долгое время наибольшие преимущества монархии, так что последняя надолго могла себе присваивать самые ярко выраженные абсолютистские приемы и манеры. Уступки, во Франции лишь временно сделанные силам прошлого, остались в Германии правилом до настоящего времени.

Немецкая буржуазия устроила с абсолютизмом компромисс наиболее плачевный и жалкий. Правда, и она низвела дворянина-юнкера до степени простой преторианской гвардии, все назначение которой сводится к тому, чтобы защищать ее прибыль от посягательств неимущих классов. Но такой порядок вещей вообще коренится в сущности капиталистического века, в котором все подчинено интересам капиталистической прибыли, следовательно, также и самые условия существования короны и юнкерства. Превращение политической власти в служебный аппарат капитала не является, таким образом, подвигом именно немецкой буржуазии. Особый же ее позор в том, что буржуазия позволяет юнкерству исполнять эту функцию унизительным для нее образом.

Немецкое бюргерство предоставило дворянству не только фикцию власти, но и самую власть. Немецкий бюргер не имеет никаких официальных прав на более высокое место в правительственной машине, тогда как последний дворянин имеет это право уже в силу одного своего происхождения. Все более высокие чиновничьи должности, все правительственные места, все высшие военные чины доступны только дворянам. Один только юнкер носит во всей Германии в своем ранце маршальский жезл. За редкими исключениями, конечно, не способности позволяют ему добиться этого жезла, а наряду с происхождением такие важные обстоятельства, как связи, рост, борода и т. д.

Человек бюргерского происхождения, как бы он ни был талантлив, не выйдет за пределы чисто буржуазной профессии. Он может сделаться только коммерции советником, гофратом (надворным советником), регирунгсратом (правительственным советником), в лучшем случае тайным советником. Только в момент крайней опасности ему дается иногда высшее назначение, именно тогда, когда своим умом он должен спасать страну из затруднения, в которое ее повергло феодальное скудоумие. Подобное положение вещей для немецкой буржуазии тем постыднее, что ни одна аристократия так не чуждается культурного прогресса, как именно немецкая. Ни одна аристократия так не бедна талантами, как именно немецкая, даже в тех областях, которые она считает своими, — в области милитаризма и управления! Где мыслители, философы, композиторы, поэты — за исключением Клейста, — вышедшие из ее рядов? Ни в какой другой стране наука, литература и искусство так мало не связаны с дворянством, нашли в его среде такой плохой приют. Где аристократы-меценаты? Где созданные дворянством публичные библиотеки и музеи? Где портретные галереи предков, написанные кистью великих мастеров? Что создано немецким юнкерством в интересах цивилизации? Ничего подобного вы не найдете. Зато нигде не пользовался и не пользуется такой симпатией позорный девиз: «лошади, собаки, женщины».

Что сказано об отсутствии творческих способностей в среде юнкерства, приложимо и к немецким государям. Со времени Фридриха II на немецких престолах не было ни одного государя, имеющего право претендовать на эпитет относительно выдающейся личности. Впрочем, все это не личная вина немецких дворян и государей, а трагический рок, тяготеющий над исторической действительностью Германии (как уже было выяснено в томе «Эпоха Ренессанса»).

Такой же метаморфозе подверглась и идея личной свободы, провозглашенная новым временем во всех странах высшим благом всех и каждого. Правда, ныне нет больше подданных и крепостных. Место их занял гражданин. Но нам дали комментарии к понятию «свобода», комментарии неопровержимые. Девиз «свобода, равенство, братство» получил более выразительное толкование: пехота, кавалерия, артиллерия… Правда, есть у нас право свободного выражения своих мыслей, зато рядом существуют параграфы о государственной измене, оскорблении величества и богохульстве. Правда, имеется у нас право собраний и союзов, — даже в Германии! — зато везде полиции дана дискреционная власть[4] пускать в ход резиновый хлыст или браунинг. Все могут рассчитывать на справедливость, так как перед законом ведь все равны, но это право везде комментируется чисто классовой юстицией, функционирующей с баснословной уверенностью.

Приведенные противоречия — наиболее разительные и наиболее известные примеры этой исторической нелогичности, в которую претворились идеи.

Если вы спросите: где же причина? — то ответ можно облечь в сжатую формулу: всегда и везде страх перед преемником. Этим преемником, перед которым новый век почувствовал страх уже почти в самый час своего рождения, было четвертое сословие, как самостоятельный от третьего сословия класс.

Этот страх перед пролетариатом был, правда, вполне логичен. Из всех вышеописанных классовых противоположностей, родившихся вместе с воцарением буржуазного общественного порядка, самой грозной была с самого начала противоположность, все больше обозначавшаяся между рабочим классом и не одним каким-нибудь другим классом, а всеми общественными классами. И если эта противоположность долгое время и не понималась ясно, она с самого начала чувствовалась самым роковым образом.

Одинаковость положения объединила остальные классы. Она позволила им вдруг уяснить тот фактор, который их всех объединял, понять, что этот именно фактор для них всех самый важный — необходимость защитить свое имущественное право от посягательств пролетариата. Требования пролетариата в этом пункте грозили одинаковой опасностью всем другим классам. Этот пункт и привел к компромиссу между буржуазией, победившей, заметьте, только при помощи пролетариата, и только что низложенной монархией, к компромиссу, восторжествовавшему по всей линии — за исключением Америки. Лицом к лицу с мнимо общим врагом буржуазия искала себе союзников и снова уступила, ценой более или менее ярко конституционно выраженных обязательств и ограничений, политическую власть монархии и дворянству.

И опять нигде страх перед грозным наследником буржуазного общественного порядка не был так велик, как именно в среде немецкого бюргерства. Впрочем, и нигде он не был столь основательным. В Германии, как мы видели, капиталистический способ производства установился позже, чем в остальных крупных европейских странах, после того, как его антагонистический характер уже успел во Франции и Англии очень шумно обнаружиться в ряде исторических движений. Когда немецкая буржуазия выступила на историческую сцену, она не только увидела, что этот наследник уже занял на ней свое место, но и готовится настойчивейшим образом провести в жизнь свои требования. Это обстоятельство и увековечило жалкое положение немецкого бюргерства. Оно привело в первую голову к тому, что объединение Германии не состоялось уже в 1848 году, а далее к тому, что, когда под давлением экономической необходимости это объединение осуществилось, оно совершилось ценой жалкого компромисса между бюргерством и абсолютизмом. Великий исторический момент 1848 года не нашел в Германии буржуазии, способной временно победить феодализм и абсолютизм, не говоря уже о том, чтобы навсегда подчинить их себе. Налицо было лишь поколение, которое уже на другой день после битвы — мы не преувеличиваем — испугалось своей собственной победы и, ломая руки, умоляло побежденного смилостивиться и помочь ему против того, кто его же освободил из неволи.

Так случилось, что немецкая буржуазия добилась в сравнении с английской и французской ничтожной доли политического могущества и лишь очень скромного политического влияния. И здесь, впрочем, речь идет не о личной вине, виной была вышеописанная экономическая отсталость Германии, коренившаяся в конечном счете в последствиях Тридцатилетней войны, изнурившей страну до самого основания и сделавшей ее игрушкой в руках сотни мелких и более крупных деспотов.

Хотя капиталистическое развитие вот уже несколько десятилетий как охватило все страны, а в передовых достигло небывалого расцвета, могущество буржуазии странным образом нигде не возросло. Даже больше. Оно везде значительно пало. Внешним признаком этого упадка стала всюду появившаяся, всюду пускающая корни идея империализма, охватившая даже Америку. И это явление, на первый взгляд, в высшей степени нелогично. На самом же деле эта новейшая фаза развития чрезвычайно логична и вытекает в конечном счете из того же основного мотива капиталистического общества, из желания обеспечить прибыль. Капиталистическая прибыль постепенно получила в общественной жизни такое исключительное значение, что все политические идеалы кажутся буржуазным классам в сравнении с ней пустяком. Буржуазия готова примириться с самой отчаянной реакцией во всех областях — капитализм может, ничем не рискуя, вынести самое тяжелое реакционное бремя, — лишь бы ей гарантировали надолго достигнутую высокую прибыль. Это, стало быть, конечная и неизбежная политическая логика капиталистического развития: идея перекинулась в свою собственную противоположность.

Но что значат все эти политические компромиссы с силами прошлого в сравнении с экономическими, духовными и моральными последствиями современного капитализма? Рядом с последними они кажутся второстепенными. Характерные для этой стороны факты, именно факты, а не их резюме, требуют всестороннего и детального выяснения. Ведь в этих последствиях коренятся особенности половых отношений буржуазного века.

Буржуазия, собственница средств производства и потому представительница капиталистического способа производства, достигла, благодаря все возраставшей прибыли, доставляемой капиталу массовым производством, очень скоро и повсеместно огромных богатств.

Посмотрим, что сделало богатство из отдельных его представителей? Вознесло ли оно их в духовном, душевном и моральном отношении над их прежним уровнем? Пробудило ли оно в них высшие добродетели? Создало ли оно поколение героев? Нет, произошло как раз обратное. Отвратительные денежные машины, лишенные всякого чувства, всякой чуткости, — вот что сделал прежде всего капитал из тех, кто им владел и кто им командовал. Раньше всего и ярче всего обнаружились эти черты у английской буржуазии. Так как английская буржуазия раньше других европейских стран вступила на путь капиталистического производства, то она могла дольше всего развиваться свободно и потому здесь специфический тип буржуазии мог получить свое наиболее характерное выражение. Здесь он и встречается долгое время в чистом виде. Это ничем не ограниченное развитие достигло в период между 1830 и 1840 гг. одной из своих вершин. Посмотрим, как характеризует с психической и моральной точки зрения английскую буржуазию Томас Карлейль, один из лучших знатоков своей эпохи. Он посвятил этой теме довольно пространную брошюру, появившуюся в 1843 году в Лондоне под заглавием «Прошлое и настоящее». Там между прочим говорится: «У нас нет больше Бога. Божьими законами является один только принцип — принцип наивозможно большего счастья…

Так как место старой религии надо было, однако, чем-нибудь заполнить, то нам дали новое евангелие, вполне соответствующее пустоте и бессодержательности века, — евангелие мамоны[5]. От христианского неба отказались, как от сомнительного, от ада — как от нелепости, и вот мы получили новый ад; адом является для современного англичанина сознание, что он „не пробьется“, что он „не заработает денег“.

К странным поистине последствиям привело нас наше мамоново евангелие. Мы говорим об обществе, а стремимся к разъединению, к изоляции. Наша жизнь не взаимная поддержка, а взаимная вражда с соблюдением некоторых военных законов, „разумная конкуренция“ и т. д. Мы совершенно забыли, что расчет наличными — не единственная связь между людьми. „Мои рабочие голодают? — удивляется богатый фабрикант. — Разве я не нанял их на рынке по всем обычаям и правилам? Разве я не заплатил им до последней копейки, что им следовало по договору? Какое мне еще до них дело?“ Поистине, культ мамоны — печальная религия».

Даже между супругами единственная связь, по мнению Карлейля, в 99 случаях — деньги. Гнусное рабство, в котором деньги держат буржуазию, отражается даже на языке. «Не is worth ten thousand pounds» — «Этот человек стоит десять тысяч фунтов», то есть он владеет десятью тысячами фунтов. У кого деньги, тот достоин уважения, он respectable, он принадлежит к отборному обществу (the better sort of people), он влиятелен (influential), и все, что он делает, составляет в его среде эпоху. Дух наживы пропитал весь язык, все отношения выражаются в понятиях, заимствованных из торгового мира, в экономических категориях. Спрос и предложение (supply and demand) — такова, по словам Карлейля, та формула, по которой логика англичанина оправдывает все явления жизни.

В особенности интересно следующее место: «Удивительно, до какой степени умственно пали и извратились высшие классы общества, те слои, которые англичане называют respectable people, the better sort of people. Исчезли энергия, деятельность, содержательность. Земледельческая аристократия охотится, финансовая обложила себя торговыми книгами и в лучшем случае интересуется столь же пустой и бессильной литературой. Политические и религиозные предрассудки переходят по наследству от поколения к поколению. Теперь все достигается легко и нет надобности ломать себе голову над принципами, как раньше; еще когда мы лежим в пеленках, они сами готовыми летят к нам в рот, неизвестно откуда. Чего еще!

Мы получили хорошее воспитание, то есть в школе нас безрезультатно мучили римлянами и греками, во всем прочем мы respectable, то есть собственники стольких и стольких тысяч фунтов, и не о чем нам заботиться, разве о том, чтобы взять себе жену, если таковой еще нет…

А что сказать о том чучеле, которое люди называют „духом“? Куда его пристроить? Все китайски-строго установлено и ограничено — горе тому, кто выйдет за тесные границы, горе, трижды горе тому, кто посягает на почтенный предрассудок, девять раз горе ему, если это предрассудок религиозный. На все существует только два ответа: в духе вигов и в духе тори[6], а самые ответы давно заранее установлены мудрыми обер-церемониймейстерами обеих партий.

Нет надобности предаваться размышлениям, вдаваться в подробности. Все уже готово. Дикки Кобден и лорд Джон Рассел сказали так-то, Боби Пиль или герцог par excellence[7], то есть герцог Веллингтон, сказали так-то — и так будет и останется вовек.

В «образованных кругах» общественный предрассудок диктуется или тори, или вигами, или в крайности радикалами — да и это последнее уже считается не очень respectable.

Пойдите в компанию образованных англичан и скажите, что вы чартист[8] или демократ, — и вас сочтут за сумасшедшего и будут избегать вашего общества. Или заявите, что вы не верите в божественность Спасителя, и все от вас отвернутся. Признайтесь, наконец, что вы атеист, и на другой же день никто вам не подаст руки. И даже в том случае, когда свободный англичанин начнет думать, что случается, впрочем, чрезвычайно редко; когда он сбросит с себя воспринятые вместе с материнским молоком предрассудки, то и тогда у него редко бывает мужество свободно высказать свое убеждение, даже и тогда он для публики надевает маску по крайней мере терпимого мнения и рад, когда может излить свою душу с глазу на глаз».

Таких проницательных и безжалостных критиков, как Карлейль, английская буржуазия находила нечасто, все же он был не единственным. К той же самой эпохе относится не менее отчетливая характеристика, сделанная Фридрихом Энгельсом, бывшим тогда купцом в Манчестере: «Нигде я не встречал такого глубоко деморализованного, такого до мозга костей испорченного эгоизмом, такого разъеденного раком разложения и не способного ни к какому прогрессу класса, как английская буржуазия — я имею в виду здесь преимущественно настоящую буржуазию, либеральную, стремящуюся к упразднению „хлебных законов“. Для нее все на свете существует только ради денег, не исключая и ее самой, потому что она живет исключительно для того, чтобы наживать деньги, для нее нет другого блаженства, как быстрое приобретение, другого горя — как потерять деньги. При такой алчности и жажде наживы никакая мысль, никакое воззрение не могут остаться незапятнанными».

О религиозном лицемерии английской буржуазии тот же Энгельс писал в «Немецко-французских ежегодниках» в 1844 году: «Когда „Жизнь Христа“ Штрауса появилась в Англии, то ни один „порядочный“ человек не отважился ее перевести, ни один видный издатель не дерзнул ее напечатать. Ее перевел, наконец, социалистический преподаватель, человек, занимающий нефешенебельное общественное положение, незначительный социалистический издатель напечатал ее выпусками по одному пенни, а рабочие Манчестера, Бирмингема и Лондона были единственными читателями Штрауса в Англии».

Эта набросанная в 40-х годах XIX столетия характеристика английской буржуазии осталась правильной и для 60-х годов, да и в настоящее время черты ее существенно не изменились к лучшему, разве только более завуалированы.

Важнее же всего следующее: все, что сказано об английской буржуазии, применимо к буржуазии всех стран, где господствует капиталистическая система производства.

Карлейль нарисовал, в сущности, портрет всей международной буржуазии. Вы не найдете здесь ни одного белого ворона. Да и не может этого быть. Указанные черты характера коренятся не в особых качествах английской души, а являются неизбежными последствиями влияния на психику выбивания капиталистом прибыли.

По мере того как отдельные страны вступали на путь промышленного капиталистического способа производства и в зависимости от степени интенсивности, с которой совершался там этот процесс, сообразно особым условиям, в которых эти страны находились, в среде имущих классов вырабатывалась та же специфическая буржуазная физиономия. Это происходило менее ярко в таких странах, где, как во Франции, Италии, Испании, долго еще господствовало ремесло, зато тем ярче и резче в таких странах, как Америка, где крупному машинному производству не нужно было сначала уничтожать старые способы производства, где оно могло свободно развить присущие ему тенденции. Все черты специфически буржуазной физиономии нашли в среде американской буржуазии поистине чудовищное выражение. Такова она там и теперь.

Каждый американец есть не более чем рафинированно устроенная счетная машина, пренебрегающая всякой декоративностью, всякой облагораживающей линией.

Этому влиянию капитализма на отдельных его представителей соответствует аналогичное его влияние на весь общественный организм, так как капиталистическая система производства стала основным базисом всей жизни. Все стало товаром, все капитализировано, все поступки, все отношения людей. Чувство и мысль, любовь, наука, искусство сведены на денежную стоимость. Человеческое достоинство определяется рыночным весом — таков товарный характер вещи.

Всякое другое отношение к предметам и людям считается комическим и в лучшем случае вызывает презрительное сострадание. Само собой понятно, что, с тех пор как деньги выступили на историческую сцену, материальный интерес играл всегда во всем некоторую роль. В этом и заключалось их революционизирующее значение. Всегда существовали браки ради денег, и всегда даже люди науки и искусства стремились к тому, чтобы «заработать». Разница состоит в данном случае в том, что современный капиталистический век отбросил всякие другие соображения и провозгласил единственным мерилом чистый товарный характер вещи: «Сколько стоит?», «Какая будет прибыль?», «Прибыльное ли это дело?».

Все до сих пор сделанные попытки стушевать этот особый характер вещей не привели ни к чему. Увидеть его не дает только нежелание или невежество. И вот люди напали на хитрую мысль провозгласить эту черту естественным свойством вещей. Так оно и есть на самом деле, однако только в обществе, построенном на базисе частнокапиталистического производства. В пределах такого общества подобное воззрение даже и вполне разумно, ибо укрепляет основы этого общества.

Житейской философии капитализма соответствуют, естественно, самые ужасающие методы накопления капитала. Там, где молчат сердце и душа, нет места совести. Если мы хотим вскрыть эти методы, то мы должны вернуться к эпохе первоначального накопления. Происхождение капитализма лучше всего объяснит нам его сущность.

В обеих странах, где раньше всего воцарился капитализм, а именно в Голландии и Англии, генезисом капитализма была торговля рабами. Из бессовестного лишения человека свободы родился современный капитализм. Так мало благородным было его начало. Прибыль, получавшаяся от этого благородного гешефта, была так велика, что в обеих странах очень скоро решили бросить всякие христианские сомнения и открыто обсуждать благоприятные шансы торговли рабами.

В своем «Капитале» Карл Маркс пишет: «Вместе с развитием капиталистического производства в мануфактурный период общественное мнение Европы потеряло последние остатки стыда и совести. Отдельные нации хвастали цинично всякой гнусностью, раз она являлась средством накопления. Прочтите для примера наивные торговые анналы почтенного Андерсона. Здесь во всеуслышание провозглашается высшей государственной мудростью Англии, что она вырвала во время Утрехтского мира у испанцев привилегию, в силу которой она получала право вести торговлю неграми не только между Африкой и английской Индией, но и между Африкой и испанской Америкой. Англия получила, другими словами, право снабжать до 1743 года испанскую Америку ежегодно 4800 неграми. Вместе с тем эта привилегия служила и маской для британской контрабанды. На базисе торговли рабами пышно расцвел Ливерпуль. Торговля рабами была его способом первоначального накопления. И до сей поры ливерпульская „почтенность“ осталась Пиндаром[9] торговли рабами, которая „повышает до страсти коммерческую предприимчивость, воспитывает прекрасных моряков и приносит огромный доход“. В 1730 году торговлей рабами были заняты в Ливерпуле 15 кораблей, в 1751-м — 53, в 1760-м — 74, в 1770-м — 96, в 1792 году — 132».

Там, где туземцы мешали интересам капитала, где, как, например, в Америке, они не годились в рабы, их просто систематически искореняли.

В том же месте «Капитала» Маркс приводит следующие разбойничьи методы и приемы: «Обращение с туземцами отличалось, естественно, особенной дикостью на плантациях, предназначенных исключительно для экспорта, как в Вест-Индии, и в богатых, густонаселенных странах, специально предназначенных для грабежа, как Мексика и Ост-Индия. Но и в колониях, в строгом смысле этого слова, ярко выступал христианский характер первоначального накопления. Трезвые виртуозы протестантизма — пуритане установили в 1703 году решением своего Законодательного собрания премию в 40 ф. за каждый индийский скальп и за каждого взятого в плен краснокожего, в 1720 году премия поднялась до 100 ф. за каждый скальп, а в 1744 году, после того как какое-то племя было провозглашено в районе массачусетского залива бунтовщическим, были установлены следующие цены: за мужской скальп, начиная с двенадцатилетнего мальчика, 100 ф. новой чеканки, за мужского пленного — 105 ф., за взятых в плен женщин и детей — 55, за женский и детский скальп — 50 ф.

Дело было настолько выгодно, что от него ни за что не хотели отказаться и вот ради его пропаганды, на всякий случай, притянули и Господа Бога.

В эпоху расцвета торговли рабами британский парламент просто провозгласил снимание скальпов и натравливание на дикарей жестоких догов „средствами, кои сам Бог и сама природа дали ему в руки“».

Совершенно логично, что класс, выросший из таких материальных низин, извлекавший из них свои лучшие соки, не мог и в своей собственной стране разыгрывать роль филантропа, всем открывающего свои объятия. Это и не пришло ему, разумеется, в голову. Напротив, его самое горячее желание заключалось в том, чтобы и в родной стране пользоваться, хотя и в замаскированном виде, теми методами, которые он без лишних слов пускал в ход в Новом свете. И, конечно, не чем иным, как замаскированным рабством, было в первые десятилетия промышленного развития положение европейских наемных рабочих.

Шедшая вперед гигантскими шагами промышленность выбрала себе на первых порах самого покорного раба. Hands, «руки», привлеченные капитализмом в первую очередь на свои фабрики, были «ручки», бедные маленькие детские ручонки, еще нуждавшиеся в нежном родительском попечении. Их вырвали из лона семьи и приковали с раннего утра до поздней ночи к работе, к маховому колесу прядильной машины, к столу, на котором сортировались лохмотья, и т. д.

Их сковали цепями безжалостней даже, чем черных невольников. Здесь действовала, конечно, не личная злонамеренность отдельных фабрикантов, а сказывалось последствие введения машины, сделавшей излишней мускульную силу. Маркс пишет: «Поскольку машина делает мускульную силу ненужной, она становится средством пользоваться рабочими, лишенными этой мускульной силы или отличающимися незрелым развитием тела, зато обладающими большой гибкостью членов. Женский и детский труд были поэтому первым словом капиталистического применения машин».

Наиболее характерную иллюстрацию к этому положению дает та же Англия, не потому, что в других странах вызванные капитализмом переворот и развитие совершались гуманнее, а потому, что здесь, в силу вышеизложенных причин, сама эволюция отличалась особенным размахом. Поэтому в распоряжении исследователя здесь находится богатый материал. Имеются у нас характерные данные уже для ранней стадии машинной индустрии в Англии. К концу XVIII века относится следующее сообщение Джона Фильдена: «В Дербишире, Ноттингемшире и в особенности в Йоркшире недавно изобретенные машины применялись на больших фабриках около рек, способных привести в движение водяное колесо. Вдруг оказалось необходимым иметь здесь, далеко от городов, тысячи рук. В особенности Ланкашир, когда-то малонаселенный и бесплодный, нуждался теперь в целом населении. Особенный же спрос был на маленькие, ловкие пальцы. И сейчас же возник обычай выписывать учеников (!) из разных мастерских при приходских домах Лондона, Бирмингема и др. Тысячи маленьких беспомощных созданий от семи и до тринадцати и четырнадцати лет отправлялись, таким образом, на север. Мастера (т. е. похитители детей) обычно одевали учеников, обучали и устраивали их в ученическом доме около фабрики. Были приглашены надсмотрщики, которые должны были следить за их работой. В интересах этих надсмотрщиков было как можно больше истомлять детей работой, так как они сами получали тем больше, чем больше продукта они выбивали из них. Естественным последствием была жестокость… Во многих фабричных округах, в особенности в Ланкашире, эти безобидные, лишенные покровительства создания, всецело отданные во власть фабриканта, подвергались душераздирающим пыткам. Их мучили до крайности напряженной работой, их били кнутами, сажали на цепь и пытали с утонченнейшей жестокостью. Часто их морили голодом, а поднятый над ними кнут принуждал их к работе. Были отдельные случаи, когда они кончали с собой. Уединенные, красивые, романтические долины Дербишира, Ноттингемшира и Ланкашира стали жуткими пустынями пыток и — часто — убийств! А фабриканты получали баснословную прибыль, еще более раздражавшую их волчий аппетит. Они ввели ночные работы, то есть изнурив одну группу дневным трудом, они готовили другую для ночной работы. Дневная группа ложилась в постели, только что покинутые ночной сменой, и наоборот. В Ланкашире существует народная поговорка, что постели никогда не простывают».

Уже одно это сообщение подтверждает все, что выше было сказано о детском труде как о труде рабском. Как рабов и покупали детей. Фабриканты обращались или непосредственно, или через посредство агентов в комитеты по призрению бедных в Лондоне и Бирмингеме и просили о присылке им бедных детей. А комитеты всегда охотно шли навстречу таким требованиям, так как они просто освобождали их от необходимости заботиться о пропитании детей. И как безличный товар переходили отныне беспомощные создания из одной «человеколюбивой» руки в другую. Когда в 1815 году сэр Роберт Пиль внес свой билль об охране детей, член парламента Горнер заявил: «Достоверно известно, что с другим имуществом одного обанкротившегося купца была объявлена к продаже и в самом деле продана группа фабричных детей. А два года тому назад перед Судом королевской скамьи разбиралось отвратительное дело. Речь идет о нескольких мальчиках. Лондонский приход передал их фабриканту, а тот в свою очередь передал их другому. Несколько филантропов обнаружили их в конце концов в состоянии полного истощения. Другой еще более гнусный случай был сообщен мне, как члену парламентской следственной комиссии. Несколько лет тому назад один лондонский приход заключил с ланкаширским фабрикантом договор, в силу которого последний обязывался брать на каждые двадцать здоровых детей одного идиота».

О колоссальных размерах применения детского труда в особенности в ткацких мастерских свидетельствует тот факт, что в 1788 году наряду с 26 тысячами мужчин и 31 тысячей женщин работало не менее 35 тысяч детей, значительная часть которых была моложе десяти лет. Но и в других отраслях промышленности детским трудом пользовались в не менее широких размерах, в особенности в вышивании и производстве галантерейных товаров. И не только в таких областях, где требовалась прежде всего легкая рука, — нет, дети должны были исполнять даже тяжелую работу взрослых мужчин. Еще в 1865 году в металлургической промышленности Бирмингема и окрестностей «работали 30 тысяч детей, молодых людей и 10 тысяч женщин, исполняя большей частью очень тяжелую работу».

В сфере домашней промышленности несчастные дети страдали не только от чрезмерно длинного рабочего дня — часто с пяти часов утра до десяти вечера, — но и от самых ужасных условий жизни. Приведем только две иллюстрации из быта производства кружев, где еще вполне царил кустарный способ производства. В докладе образованной в 1864 году английским парламентом комиссии, следившей за детским трудом, говорится между прочим: «В Ноттингеме часто от 14 до 20 детей втиснуто в маленькую комнату не более 20 кв. футов, причем из 24 часов 15 уходили на работу, изнурительную вследствие однообразия и отвращения к ней, на работу, протекавшую среди самых антигигиенических условий. Даже самые маленькие дети работают с напряженным вниманием и с удивительной быстротой и почти никогда не замедляют движений своих пальцев, почти никогда не дают им отдыха. Когда к ним обращаются с вопросом, они не отрывают глаз от работы из боязни потерять хоть одну минуту. Чем более удлиняется рабочее время, тем чаще пускают надсмотрщицы — mistresses — в дело „длинную трость“ в качестве возбуждающего средства. Постепенно дети утомляются, а к концу своего прикрепощения к однообразному занятию, портящему зрение, изнуряющему своим однообразием тело, они становятся беспокойными, как птички. Настоящий рабский труд».

Иные мануфактуристы нанимали ежегодно 3 тысячи таких домашних работников, еще находившихся в детском возрасте, имевших в среднем шесть лет от роду. Впрочем, фабриканты не были так бессердечны, чтобы лишить и более юных возможности зарабатывать деньги. В докладе той же комиссии говорится: «В кружевной мастерской имеется 18 девушек и мастериц, на каждую приходится 35 куб. фут. В другой, где стоит ужасная вонь, 18 человек, на долю каждого приходится 24 ½ куб. фут. В этой отрасли производства применяется труд даже детей, которым два или два с половиной года».

В производстве спичек работали вообще почти только дети, и притом в самом нежном возрасте.

Подобное массовое применение детского труда, да еще при таких ужасных условиях жизни, походило на настоящее избиение младенцев. Таков и был печальный итог. Даже еще во второй половине XIX века применение детского труда было систематическим убийством детей. На сотнях тысяч детских трупиков воздвиг царь свое господство над миром. И рабочие это знали. В возникшей в 1844 году песне бирмингемского поэта Эдварда Питера Мида «Песня о паре» сказалось мрачное настроение рабочего класса:

На свете есть царь, беспощадный тиран,

Не сказки старинной забытый кошмар,

Жестокий мучитель бесчисленных стран…

Тот царь именуется «Пар».

Рука его грозно протянута вдаль,

Рука у него лишь одна,

Но рабскую землю сжимает, как сталь,

И тысячи губит она.

Как бешеный Молох, чудовищный бог,

Он храм свой поставил на грудах костей,

И пламенем вечным утробу зажег,

И в пламени губит детей.

С толпой кровожадных жрецов-палачей

Людьми он владеет, как вождь.

Они претворяют кровавый ручей

В чеканного золота дождь.

Они попирают ногами народ

Во имя Златого Тельца.

Их тешат голодные слезы сирот

И вздохи больного отца.

Предсмертные стоны вокруг алтаря

Им нежат, как музыка, слух.

В чертогах свирепого пара-царя

Там гаснет и тело и дух.

Там царствует ужас, там гибельный ад

В чертогах царя роковых,

Там тысячи мертвых положены в ряд,

Они поджидают живых…

Долой же слепую, бездушную власть!

Вы, полчища белых рабов,

Свяжите чудовища черную пасть

И силу железных зубов!

И слуг его наглых, утративших честь

И совесть продавших давно;

Пускай поразит их небесная месть

С Тельцом Золотым заодно[10].

Что это не поэтическая гипербола, доказывает доклад назначенной в 1840 году парламентской комиссии для расследования вопроса о детском труде. Изданный ею в 1842 году доклад разворачивает, по словам экономиста Нассау Уильяма Сеньора, «самую ужасающую, когда-либо представавшую глазам мира картину алчности, себялюбия и жестокости капиталистов и родителей, картину нужды и вырождения, убийства детей и отроков».

Наряду с рабочей силой детей особым спросом пользовалась, как уже упомянуто, рабочая сила женщин. Женщина не только весьма пригодна для целого ряда производств, она была к тому же гораздо более покладистым работником, нежели мужчина. Женщина всегда находилась в особо подчиненном положении. Кроме тех же причин, которые приковали к машине мужчину, ее связывало с ней и с фабрикой еще одно из самых благородных чувств, не останавливающееся ни перед каким самопожертвованием, — материнская любовь.

Сотни тысяч женщин отправлялись ежедневно на фабрику, тратя на ходьбу несколько часов, только для того, чтобы доставить хлеб детям, у которых не было отца или заработок которого был недостаточен, чтобы прокормить семью. Эта любовь побуждала их брать на себя самую тяжелую и для их пола опасную работу. Ради нее карабкались они, нагруженные тяжестью, по колеблющимся лесам постройки. Ради нее они ни на минуту не отрывались от стучащей швейной машины и быстро скользящей иглы. Ради нее они соглашались на все более продолжительный рабочий день и покорно сносили все притеснения предпринимателей — только бы не лишиться работы.

Относящееся к 1842 году сообщение о положении английских работниц, занятых в модных мастерских, гласит: «Во время фешенебельного сезона, продолжающегося около четырех месяцев, рабочий день, даже в лучших предприятиях, доходит до пятнадцати и даже — в случае спешных заказов — до восемнадцати часов.

В большинстве магазинов рабочее время вообще не установлено, так что девушка никогда не имеет для сна и отдыха более шести, а часто только трех или четырех, иногда даже только двух часов, работая от девятнадцати до двадцати двух часов, а порой — что бывает достаточно часто — всю ночь. Единственным пределом, положенным для их работы, является физическая невозможность держать в руке иглу. Были случаи, что несчастные работницы в продолжение девяти дней ни разу не раздевались, растягиваясь для отдыха на несколько минут на матрасе, куда им приносили еду, нарезанную маленькими кусочками, чтобы они могли ее как можно скорее проглотить.

Словом, эти несчастные работницы принуждаются силой морального рабства — угрозой расчета — «к такой безжалостной и продолжительной работе, которая не по силам и крепкому мужчине, не говоря уже о девушке в нежном возрасте от 14 до 20 лет. Прибавьте к этому спертый воздух рабочего помещения и спален, необходимость при работе постоянно наклоняться, плохую неудобоваримую пищу и т. д.».

Следующее сообщение характеризует положение английских швей: «Швеи обыкновенно живут в крошечных мансардах, в страшной нищете, по несколько человек в одной комнате, в ужасной тесноте, причем зимой одна только теплота тела служит им топливом. Там сидят они, склонившись над своей работой, и шьют с четырех или пяти утра до полуночи, разрушая свое здоровье и рано погибая, не в силах доставить себе самого необходимого для жизни».

Ибо недельный заработок этих измученных созданий составлял всего от двух с половиной до трех шиллингов.

Вспомните «Песню о рубашке» Томаса Гуда: швее возбраняется даже плакать, чтобы слезы не намочили нитку и не помешали шить.

В многочисленных других отраслях производства, в которых были заняты женщины, положение их было не лучше. Везде они были подавлены самыми ужасными, убийственными для здоровья условиями труда: бесконечным рабочим днем, низкой заработной платой, унизительным обращением. Вот почему прикованная к фабрике женщина кончала так же плохо, как и дети, занятые в промышленности. С самого момента своего воцарения царь-пар питался такими же жертвоприношениями как женских, так и детских тел. Чахотка, тифозная лихорадка и в особенности женские болезни убивали преждевременно миллионы работниц.

Новое поколение, которое они носили под сердцем, было уже в материнской утробе заклеймлено печатью нужды. Большинство пролетарских детей голодали уже там. Преждевременные роды были самым обычным явлением. Большинство женщин рожали до срока или рожали мертвых. Если же дети появлялись на свет живыми, то, по статистике города Манчестера, относящейся к 1840 году, 57 процентов умирало до трехлетнего возраста. Из этих 57 процентов две трети умирали уже в грудном возрасте. Это так понятно. Бедные детки должны были дома голодать, тогда как прикованные нуждою матери истекали молоком. В предпринятой им анкете лорд Эстли сообщает, между прочим, о следующих случаях: «М. Г., двадцати лет, имеет двоих детей, младший еще грудной младенец, за которым ухаживает старший. Утром в пять часов она отправляется на фабрику, откуда возвращается в восемь часов. Днем молоко вытекает из ее грудей так, что платье ее насквозь мокро.

Г. В., имеет троих детей, уходит в понедельник в пять часов утра и возвращается только в субботу вечером в семь часов. Приходится так много хлопотать, что раньше трех утра она не ложится. Часто она до костей промокает от дождя и в таком положении должна работать. Она буквально заявила: „Грудь страшно болела у меня, и я была вся мокрая от молока“».

Масса грудных младенцев погибала от опия. Прикованные к швейной машине бедные матери не могли ухаживать за своими младенцами и поэтому вынуждены успокаивать их сонными средствами: теперь машина могла стучать сколько угодно! Выжившие дети страдали обычно по наследству из-за недоедания золотухой и рахитом.

Рабство, собаки-ищейки, снимание скальпов, убийство женщин и детей — таков генезис современного капитализма. И все-таки это еще не все. Свобода, достигнутая рабочим классом в буржуазном государстве, была на самом деле для него равносильна свободе подвергаться эксплуатации, а его равенством было равенство перед голодом и лишениями. Положение мужчин-рабочих было не менее тяжелым и безвыходным. Им также приходилось приносить ужасающие жертвы на алтарь капитализма. Нуждавшиеся в их помощи машины ежегодно калечили сотни тысяч. Ни одна война не поглощает такой массы жертв. Нужда, голод, отчаяние — общая всем доля.

Вышеприведенный парламентский доклад говорит о жестоком отношении родителей к детям. Родители жестоки, однако, только потому, что сами голодали, только потому, что их собственный заработок был недостаточен, а заработок детей, даже если он составлял всего несколько грошей в день, для них насущная добавка. А между тем как масса умирает от голода, богатство собственников производства достигает небывалых размеров. В своей уже процитированной брошюре «Прошлое и настоящее» Карлейль говорит: «Положение Англии считается — и притом с полным основанием — одним из самых грозных и странных, когда-либо существовавших. Англия переполнена богатствами всякого рода и все-таки умирает с голоду. Из года в год цветет и зеленеет всегда с одинаковой пышностью почва Англии, волнуются поля золотой ржи, густо заселена она мастерскими, изобилует всевозможными ремесленными орудиями, в ней пятнадцать миллионов работников, слывущих самыми сильными, умными и трудолюбивыми, когда-либо существовавшими в нашей стране. Работа, сделанная ими, плоды, взращенные ими, лежат повсюду в величайшем изобилии. И вдруг раздается приказ, точно из уст кудесника, приказ, гласящий: не трогайте этих плодов, вы — рабочие, вы — господа-работники, вы — господа праздные. Никто из вас не должен их касаться, никто из вас не должен ими наслаждаться, ибо плод этот заколдованный».

Это положение Карлейль дополняет следующим комментарием, взятым из действительности: «Суд присяжных в Стокпорте (Чешир) рассматривал обвинение, предъявленное отцу и матери, которые отравили трех своих детей, чтобы таким образом обмануть похоронное бюро на три фунта восемь шиллингов, подлежавших выдаче после смерти каждого ребенка. Обвиняемые были осуждены. Власть, говорят, намекает на то, что это не единственный в этом роде случай и что, быть может, лучше не докапываться до истины. Такие примеры похожи на высочайшие вершины гор, вырисовывающиеся на горизонте, — а внизу раскинулась целая горная местность и еще невидимая долина. Отец и мать, носящие образ и подобие человека, спрашивают друг друга, что нам делать, чтобы избежать голодной смерти? Мы низко пали здесь, в нашем подвале, а помощь — где ее найти? О! В голодной башне, где замурован Уголино, совершаются серьезные дела: к ногам отца пал мертвым маленький любимец Гадди. И вот стокпортские родители думают и говорят: „А что если наш бедный маленький голодный Том, целый день с криком просящий хлеба, которому здесь на земле суждено увидеть только горе, а что если он вдруг избавится от нужды, а мы, остальные, были бы спасены!“ Придумано, сказано, сделано! И вот, когда Том умер, когда все деньги были истрачены, очередь доходит до бедного маленького голодного Джека или до бедного маленького Вилли! О, как они обдумывают пути и средства!

В осажденных городах, в дни гибели подпавшего гневу Господа Иерусалима, раздалось пророчество: руки гнусных женщин приготовят себе в пищу собственных детей. Мрачная фантазия еврея не могла представить себе более черной пропасти ужаса. То было последней ступенью падения павшего, Богом проклятого человека — а мы, современные англичане, дошли до этого, хотя и окружены изобилием богатства! Как это произошло? Почему так должно быть?

Все это имело место в 1841 году. Прибавлю еще, что пять месяцев тому назад в Ливерпуле была арестована Бетти Юлес из Болтона, по той же причине отравившая троих собственных детей и двух пасынков».

Наиболее достоверное средство проверки общего положения рабочих классов — исследование жилищных условий. Как только повышается заработок рабочего, как только в его распоряжении больше свободного времени, чем нужно для сна, улучшаются прежде всего жилищные условия. С другой стороны, эти последние тем хуже, чем безотраднее общее материальное положение работника. Рабочий прежде всего экономит на квартире, так как здесь, как ему кажется, он имеет больше всего основания экономить. Раз в его распоряжении только короткая ночь, раз у него не остается времени для семейной жизни, он готов, в случае надобности, довольствоваться для ночного отдыха конурой.

Жалкой конурой вместо жилища и были в продолжение многих десятилетий вынуждены довольствоваться миллионы работников, и только в последнее время в этой области замечается некоторое улучшение.

В 1866 году английский врач д-р Гентер предпринял широкую анкету по поводу жилищных условий, в которой о Лондоне, между прочим, говорится: «Два пункта не подлежат сомнению. Во-первых: в Лондоне существует более двадцати больших колоний, приблизительно в 10 тысяч человек каждая, отчаянное положение которых превосходит все, что только можно себе вообразить, и вызвано оно главным образом плохими жилищными условиями; во-вторых: состояние этих переполненных и разваливающихся домов гораздо хуже, чем двадцать лет назад».

А в другом месте тот же автор говорит: «Не будет преувеличением сказать, что во многих кварталах Лондона и Ньюкастла жизнь походит на ад». Что и в других местностях жизнь рабочих была не лучше, доказывает тот же автор своими данными о жилищных условиях углекопов в Нортумберленде и т. д. Самое выпуклое представление о господствовавших жилищных условиях дает нам, однако, доклад агента одного страхового рабочего общества в Бредфорде. По его словам, расположились на ночлег, ибо слово «жить» здесь уже не подходит, — на разных улицах, в шести комнатах по десяти и одиннадцати человек, в одной комнате — двенадцать, в трех — по тринадцати, в других трех — по шестнадцати, в одной — семнадцать, а в другой — восемнадцать человек. Но и это еще не худшее. Большая часть бесчисленной армии существующего во всех городах люмпен-пролетариата и теперь еще не имеет ночлега, а вынуждена ночевать на площадях, в пустых бочках или ящиках или под мостом.

В изданной в 1910 году Иван Блохом книге испанца Констансио Бернальдо де Кироса «Преступность и проституция в Мадриде» описывается жизнь так называемых гольфос (golfos), то есть босяков: «Они живут в городах, как жили на земле первобытные люди, не сеют, не жнут, грабя то, что лежит на дороге. Часто подобное воровство не сопряжено ни с какими опасностями, как, например, при собирании кочанов капусты, иногда, напротив, оно весьма опасно, например, когда они крадут гранатные трубки и осколки картечи на месте стрельбы, где их подстерегает и часто уносит смерть. Иногда они удят рыбу или ловят ящериц в деревне, крыс и мышей в городе и готовят из них обед тут же в поле или в своих городских трущобах. Более удачливые ищут себе прибежище в харчевнях и ночлежках, в „босяцких отелях“, как их прозвал кто-то, а запоздавшие довольствуются местечком на кирпичном заводе, теплой навозной кучей или ночуют, как настоящие троглодиты, в пещерах, в городе, в пустынных уголках, под воротами или за дверями, где они не спят, а только дремлют, так как каждую минуту их может накрыть не знающая пощады ночная полиция».

Зимой эти беднейшие из бедных находили когда-то убежище в домах, которые тот же автор описывает следующим образом: «Раньше в этих кварталах, на старой улице Комадре, ныне Ампаре, стояла ночлежка, пользовавшаяся дурной славой. Посетители называли ее Домом терпимости толстого дядюшки или гостиницей „Веревка“. Мы говорили с людьми, ночевавшими в этом учреждении. В одной комнате была растянута толстая веревка, на которую посетители клали голову. Веревка исполняла также обязанности будильника. Когда „толстый дядюшка“ видел, что его клиенты не хотят вставать, то он отвязывал веревку на одной стороне стены, так что спавшие падали, больно ударяясь, а он восклицал: „Вставайте же, вставайте!“».

Подобные «ночлежки» существовали не только в Испании, а в середине XIX века также во многих промышленных городах Англии и Франции. Ясное представление о такой парижской ночлежке дает нам рисунок Домье, относящийся к 1840 году.

Если при нормальных условиях жизнь пролетарской массы была часто не чем иным, как медленной голодной смертью, то в периоды кризисов, неизбежных при капиталистическом способе производства, для тысяч и тысяч пролетариев голодная смерть становилась уже прямо неотвратимой и неизбежной судьбой. В продолжение десятилетий голодная смерть была обычным явлением в промышленных городах Англии. Когда в такие моменты, как это имело место в 1866 году во время большого хлопкового кризиса, рабочие находили мужество показать демонстративно свою нужду на улице, то эта массовая трагедия входила по крайней мере как факт в сознание публики, хотя она и не понимала ее причин, и ужас охватывал всех.

Четвертого апреля 1866 года, на другой день после демонстрации безработных и голодных пролетариев, газета «Стандарт» замечает: «Ужасающее зрелище развернулось вчера на некоторых улицах столицы. Хотя тысячи безработных Ист-Энда и не демонстрировали массами и с черными флагами, все же толпа была очень внушительна. Вспомним, какие страдания приходится переживать этой части населения. Она умирает с голоду. Таков ужасный в своей простоте факт. Их 40 тысяч. На наших глазах умирает без помощи с голоду 40 тысяч человек в одном из кварталов нашей чудесной столицы, бок о бок с чудовищнейшим накоплением богатства, когда-либо виданным! Эти тысячи врываются теперь и в другие кварталы. Всегда полуголодные, они кричат нам в ухо о своем горе, а крик их достигает небес. Они говорят нам о своих очагах, заклейменных печатью нужды, говорят нам о том, что для них невозможно найти работу и бесполезно просить милостыню. Требования прихода довели даже местных плательщиков налога в пользу бедных до края нищеты».

В такие периоды кризисов единственным спасением от голодной смерти был для сотни тысяч работный дом. А это «спасение», предлагаемое христианским обществом голодающей массе, состояло в куске хлеба и шести копейках в день, взамен чего приходилось, однако, или щипать паклю, или разбивать камни. О громадном наплыве в эти работные дома и об их переполнении в эпоху большого хлопкового кризиса 1866–1867 годов корреспондент газеты «Морнинг стар» подробно сообщал в январском номере 1867 года: «Мне стоило больших трудов протиснуться к воротам рабочего дома в Попларе, так как его осаждала изголодавшаяся толпа. Она ожидала выдачи хлебных чеков, но время их раздачи не наступило».

О переполнении отдельных помещений работного дома говорится: «В другом месте двора стоял небольшой рахитический деревянный дом. Когда мы открыли дверь, то увидели, что все помещение было переполнено мужчинами, теснившимися друг к другу, чтобы согреться. Они щипали паклю и спорили, кто из них способен, при наиболее скудной пище, проработать больше всех, так как выносливость для них вопрос чести. В одном этом работном доме получали пропитание 700 человек, среди которых было несколько сот, получавших шесть или восемь месяцев назад в качестве квалифицированных рабочих самую высокую заработную плату. Число их было бы вдвое больше, если бы многие, истощившие свои последние денежные средства, не предпочитали закладывать, что у них имелось, вместо того чтобы обращаться за помощью к приходам».

Тот же сотрудник газеты описывает нам и то, что происходило в квартирах безработных. Из целого ряда описаний выбираем два наиболее ужасных: «Потом мы посетили жену ирландца, работавшего на верфях. Исхудалые дети ухаживали за ней. Они выглядели так, как будто сами нуждались в материнском уходе. Девятнадцать недель вынужденного бездействия довели их до такого состояния.

Она заболела от недоедания и лежала одетая на матрасе, накрывшись куском ковра, так как все постельное белье было в закладе.

Рассказывая горестную историю прошедших дней, мать стонала, как будто потеряна вся надежда на лучшее будущее. Когда мы вышли из дома, к нам подбежал молодой человек, прося заглянуть к нему и сделать что-нибудь для него. Молодая женщина, двое хорошеньких ребят, куча закладных и совершенно голая комната — вот все, что он нам мог показать».

Что эта ужасающая массовая нужда, становившаяся в эпохи кризисов уделом всех слоев рабочего класса, в среде известных групп, и, конечно, прежде всего в среде рабочих, занятых в домашней промышленности, длится хронически, что нужда этих последних продолжается и ныне, несмотря на все гуманитарные фразы, в этом должно было признаться даже английское правительство. Свою предпринятую уже на рубеже XX века анкету относительно так называемой «потогонной системы» верхняя палата вынуждена была резюмировать следующим образом: «Едва ли возможно преувеличить это зло! Заработка низших слоев рабочих едва хватает, чтобы хоть как-нибудь просуществовать. Рабочий день так продолжителен, что жизнь рабочего превращается в одну беспрерывную каторгу, жестокую и часто вредящую здоровью. Царящие здесь гигиенические условия вредны не только для рабочего, но и для общественной жизни, в особенности в портновском ремесле, где заразные болезни так легко передаются через платье, изготовленное в пропитанных заразой мастерских. Мы делаем эти замечания в полной уверенности в их правдивости и считаем себя обязанными выразить свое удивление тем мужеством, с которым эти страдальцы переносят свою судьбу. Мы не преувеличиваем вовсе с целью вызвать сострадание к ним».

Приведенные до сих пор факты и документы, свидетельствующие о «приобретениях» рабочего класса в век промышленного переворота и индустриального развития, мы заимствовали из истории Англии потому, что, как уже упомянуто, Англия раньше других стала типической страной капитализма, а не потому вовсе, что таких явлений не было в капиталистическом развитии других стран. Передовая нация всегда показывает отставшим их собственное будущее. Фарисеям-шовинистам следовало бы поэтому быть поскромнее. Несколько фактов о положении немецких рабочих пусть подтвердят эту мысль. Мы преднамеренно возьмем примеры из новейшего времени. Статистические данные для Вены 90-х годов XIX столетия выяснили, что «из ста портных от болезни легких умирало семьдесят два». В одном сообщении берлинских прачек, относящемся к тому же времени, говорится: «Одна прачка сообщает, что раньше она шила на машинке дамские жакетки, но заболела от работы. Теперь она делает петли в мужских рубашках, получая за дюжину 15 пфеннигов. В зависимости от количества заказов ее недельный заработок колеблется между 3 и 4 марками».

Бывший пастор Гере опубликовал в 1906 году брошюру об изученных им условиях жизни и труда кустарей Рудных гор. Из нее мы узнаем следующие цифры о заработке домашних работников. Семья, занятая производством детских игрушек, состоящая из мужа, жены и в среднем двух или трех детей, зарабатывает 350, в лучшем случае 400 марок. Ткачи и прядильщики — 400 или 480 марок, гвоздари — от 450 до 500 марок. Заметим здесь в скобках, что 51 процент всего прусского населения имеет ежегодный заработок ниже 900 марок.

О жизни, которую вынуждены вести кустари Рудных гор, Гере сообщает: «Нужда, никогда не прекращающаяся нужда — вот естественное последствие жалких условий труда для этого несчастного, бедного населения. В год они зарабатывают 350–400 марок, другими словами, в день 1 марку и 7 пфеннигов. А семья — заметьте — часто состоит из более чем пяти голов. Часто на долю каждого члена семьи приходится не более 20 или 30 пфеннигов. Этими деньгами приходится оплачивать жилище, одежду, отопление, освещение и прежде всего питание! Кто сам не видел своими глазами этой жизни, тот не поверит. И, однако, эти люди справляются с такой нелегкой задачей. Только не спрашивайте: как? Это возможно лишь при самой скудной пище. Главные ее предметы: хлеб, льняное масло (не маргарин, который для них слишком дорог, и уж конечно не масло), кофе (само собой понятно, цикорий, а не аравийский) и картофель. Картофель их главная пища. Его едят за ранним завтраком, за обедом и ужином. Главная кулинарная задача жен кустарей, занятых производством детских игрушек, состоит в том, чтобы с неослабевающей изобретательностью придумывать все новые картофельные блюда, дабы сделать картофель вкусным и сносным для стола малотребовательных желудков дорогой семьи. Мясо едят только в исключительных случаях и, разумеется, очень небольшими порциями. Не брезгуют они и кониной. Чаще позволяют себе роскошь покупки селедки. Селедку поэтому называют карпом Рудных гор».

Эти данные подтвердил потрясающим описанием один бедный ткач в собрании, о котором говорил пастор Гере: «Мы, родители и дети, имеем только ту одежду, которая на нас. Недавно постучалась к нам в дверь коробейница, торгующая бельем и другим товаром. Она предлагала то одно, то другое, то и дело сбавляя цену. Мы — жена и я — качали головой, продолжая работать. „Или вам ничего не нужно?“ — спросила наконец торговка грубым голосом. „Мало ли нам нужно, милая! — воскликнула жена. — Нужны нам рубашки, кальсоны, юбки, чулки, полотенца, простыни, всего нам нужно, да нет у нас ни одного гроша, чтобы купить все это“».

Имейте в виду, вышеприведенный заработок кустарей Рудных гор относится не к середине истекшего столетия, когда выведенный из терпения народ сочинил стихи «Палачами являются господа Цванцигеры» (имя фабриканта), а к нашему времени. Еще в наши дни для тысячи семейств кустарей кусок колбасы из конины — настоящее лакомство!

Жилищные условия рабочих больших городов пусть иллюстрируют следующие цифры для Берлина. Из 757 тысяч квартир, зарегистрированных в 1910 году статистическим бюро, 218 тысяч состояли из двух комнат и кухни, 253 тысячи — из одной комнаты и кухни, 40 тысяч — из одной только комнаты, а 5 тысяч — из одной только кухни. Итак: 45 тысяч семейств в современном Берлине должны и ныне еще довольствоваться одной только комнатой, служащей самым разнообразным целям! Так как семья состоит в среднем из пяти человек, то, безусловно, недостаточны и квартиры, состоящие из двух комнат и кухни. Другими словами: более 2/3 берлинского населения (515 тысяч из 757 тысяч хозяйств) ведут еще и в наши дни жизнь, недостойную человека.

Что делается в пролетарской квартире, видно из следующего описания в статье «Зарисовки швейного производства в Гамбурге», помещенной в профессиональном печатном органе портных, в номере от 24 октября 1896 года: «Во дворе на улице Нидерн живет рабочий, работающий на один из первых модных магазинов. Если вы хотите посетить его квартиру, то вы должны сначала пройти узкий полутемный коридор, приблизительно десять метров длины, у входа с улицы он имеет в ширину один метр, в середине 86 сантиметров. Из коридора вы выходите в маленький двор, где находится знаменитый гамбургский дом-задворки. Узкая крутая лестница ведет к лежащей в первом этаже квартире. Лестница настолько крута, что необходимо быть при восхождении очень осторожным, иначе можно легко расшибить колени о ступеньки. Еще опаснее спуск. По словам рабочего, они уже давно привыкли, что дети при этом непременно падают. Когда вы войдете в квартиру, вашим глазам предстанет картина нищеты. Обстановка самая бедная, какую только можно себе представить. Правда, квартира состоит из трех помещений, громко названных комнатами. Комната, служившая мастерской, была занята рабочим столом, машиной и шкапом, оставлявшими свободного места, едва достаточного для двух человек. В другой комнате стояли старый диван, служивший также постелью, комод, стол и пара стульев — для большего числа уже не хватало места. Третья „комната“ не имела окна, была совершенно темной, получая воздух и свет из соседней. Она служила спальней и была так мала, что совершенно заполнялась двумя постелями. Вся квартира была так низка, что среднего роста мужчина мог без труда коснуться потолка. Семья, обитавшая в этой квартире, состояла из шести человек: отца, матери и четверых детей. Как красиво звучит в статистической таблице фраза: „Квартира из трех комнат в первом этаже“. Но и здесь не все то золото, что блестит».

Если тем не менее позволительно утверждать, что под влиянием роста и силы их организаций экономическое положение рабочих повсюду постепенно улучшилось в сравнении с их положением в дни детства капитализма, то, с другой стороны, необходимо заметить, что в таких странах, как Испания и Италия, лишь сейчас вступающих на путь современного товарного производства, господствуют пока допотопные, ужасные формы массовой нужды.

В Испании, например, еще и теперь тысячи людей ночуют из года в год в пещерах, то есть в квартирах, которые беднейшие из бедных вырыли себе при помощи куска железа из песка и камня в окружающих города холмах и горах. Подобные пещеры встречаются в огромном количестве под Мадридом и в других местах. В своей цитированной выше книге Бернальдо де Кирос так описывает эти пещеры, их «роскошь», а также грозящие обитателям опасности: «Главное место этих пещер находится ныне в Матане дел Принсипе Поп, на склоне, ведущем от пустынного и дикого Пассо дель Рейдо возвышенности Аренерос. Там толпа босяков и скитальцев, юных гольфос, бродяг, нищих и проституток поточили поверхность горы, чтобы выстроить себе свои пещеры. Существует два вида пещерных построек: спальня и собственно пещера. Последние иногда так просторны, что могут вместить дюжину и больше людей. Для их постройки, требовавшей немало терпения, гольфос пользовались ложкой или куском олова. Некоторыми такими пещерами, начинающимися от стены квартала, способными вместить целое капральство, они очень гордятся, как шедеврами инженерного искусства. Есть, однако, и немало пещер, разрушенных людьми или стихией.

В этих пещерах можно найти все нужное для жизни: циновки, посуду, даже книги из босяцкого быта. Мы нашли там „Бандитов королевы“ Кондо и Саласара и „Хосе Мариф эль Тельпрапилье“ Фернандеса и Гонсалеса. Впрочем, этому факту не следует придавать особого значения, так как эти книги читаются охотно и простонародьем. У входа в пещеру находится очаг. Здесь стряпают, чистят кухонную посуду и совершают туалет.

Две большие опасности грозят пещерным людям: оползни и наводнения. С ужасом вспоминается смерть „царицы гольфос“, случившаяся вследствие оползня вблизи тюрьмы Модело. Во время страшных ливней опасность сбивает с толку даже храбрейших. С горных вершин низвергаются вниз настоящие потоки, заполняя все дыры, и спастись можно, только скатываясь вниз. Впрочем, это лишь редкие и короткие эпизоды в жизни пещерных людей. В продолжение скольких ночей находит здесь убежище жалкая толпа, живущая в беспорядочном смешении полов и возрастов. Часто заполнены даже отверстия для воздуха, устроенные каким-нибудь начитанным жильцом, узнавшим, сколько кубических метров воздуха нужно, чтобы человек мог дышать».

Путешествующему по Испании иностранцу показывают обыкновенно только пещеры, где ютятся цыгане в Гранаде, да и то обычно лишь ту, где живет цыганский атаман, а эта последняя устроена так, чтобы поразить и выжать как можно больше денег из туристов, и не дает поэтому настоящего представления не только о «пещерах», но даже и об обычных жилищах цыган. При всем том обитатели этих пещер достойны во многих отношениях зависти по сравнению с пролетариатом, втиснутым в узкие и грязные кварталы, насыщенные всевозможными болезнями и отчаянием. Кто, прогуливаясь по улицам Барселоны и Мадрида, заглянет в эти жилища, тот в самом деле бросит взгляд в глубочайшую пропасть нужды.

Как ни ничтожна испанская промышленность, она для женщин и детей настоящий ад. А самый ужасный ад зияет на самом юге Испании, в Андалусии, именно на знаменитой государственной фабрике сигар в Гранаде. Осуждены на вечные муки здесь пять тысяч работниц, las cigarreras, из которых каждая старается изо дня в день скрутить три тысячи сигар. Взорам посетителя этой большой фабрики предстанет ужасающая картина. В узком тоннеле длиной в пятьсот футов сидят четырьмя рядами работницы, тесно прижатые друг к другу, склонившись над столами, где лежит табак. В одном этом тоннеле работают полторы тысячи работниц, столы покрыты многими тысячами фунтов табаку и нет никакой вентиляции, пропускавшей бы свежий воздух.

Датский романист Мартин Андерсен-Нексе нарисовал недавно в книге, описывающей его путешествие по Андалусии, очень наглядно картину этого ада, в котором томятся гранадские женщины — и дети, так как рядом со многими женщинами стоит колыбель, где спит или играет их ребенок. Бедная испанская работница не в состоянии отдать свое дитя кому-нибудь на попечение и потому берет его с собой на фабрику, где оно дышит не солнечным светом, а едкой табачной пылью.

Нексе говорит по этому поводу: «Вот стоит прямо перед нами, почти спрятанная за столами — ужели это правда? — деревянная колыбель. Ее качает бледная женщина с белыми пластырями на висках против головной боли. Коричневая табачная пыль покрывает ее волосы, ложится на белые пеленки и образует круг около раздувающихся ноздрей ребенка. А ребенок спит себе спокойно, несмотря на шум и отравленный воздух. На его щечках играет даже легкий румянец. А судорожно сведенные черты лица матери то и дело пронизывает улыбка, точно яркое солнце осветило кричащим светом белую стену.

Вдоль тоннеля стоят еще и другие колыбели — около сорока. В некоторых дети сидят и играют с табаком, словно уже принимаясь за работу. Я склоняюсь над одним из младенцев, который начинает беспокоиться. Какая-то женщина говорит: „Не узнаешь собственного отца“. Все разражаются хохотом, мать на мгновенье внимательно смотрит на меня и качает с улыбкой головой.

Есть ангелы, живущие в разреженном эфире, есть бактерии, способные существовать только в глубочайших клоаках. Но обладает ли какое-нибудь другое существо такой жизнеспособностью, как человек?

Вот здесь сидят в самой антигигиенической обстановке три поколения женщин и поочередно укачивают четвертое. Нам показали четырнадцатилетнюю мать, протягивающую грудь своему кричащему первенцу, и стошестилетнюю старуху, проработавшую на фабрике последние восемьдесят лет».

Вот несколько десятков документов, показывающих, во что капитализм превратил для рабочей массы идеи гражданской свободы и всеобщего счастья, которые должны были стать действительностью вместе с падением феодализма. Можно было бы привести их тысячами. Ибо в этом и заключается сущность капитализма — а ныне он проник и в самые захудалые уголки, — что наряду с колоссальными богатствами он создает и массовую нищету, нищету в таких размерах и такую безысходную, равной которой еще не бывало в европейской истории. Нужда перестала быть единичным явлением, она стала отныне явлением типическим, неотвратимой судьбой для большинства людей.

Консервативные противники буржуазной эры в тысячах картин изобразили ужасы французской революции, чтобы вызвать отвращение к порожденному ею общественному порядку. Нет сомнения, буржуазное государство родилось из крови, крещение его было настолько кровавым, что новое общество чуть не захлебнулось в крови. Предки наших крупных промышленников, коммерции советников и банковых директоров были не очень щепетильными людьми. И, однако, только невежды или лицемеры могут приходить в «крайнее возмущение» при виде таких ужасов. Все ужасы французской революции, вместе взятые, оказались детской игрой по сравнению с неслышными убийствами, совершенно беспрепятственно совершенными в продолжение десятилетий развивавшимся капитализмом.

Гильотина поглотила в общей сложности около 5 тысяч жертв, а современный капитализм, современные колоссальные богатства выжаты из страдальческой жизни и смерти четырех пятых всего человечества.

Развернутая картина была бы, однако, недостаточно полной, даже больше, она была бы, безусловно, неверной, если бы мы дали приспешникам феодализма возможность с фарисейской гордостью противопоставить промышленному развитию идиллические отношения, характерные будто для земледелия.

Если мы назовем положение сельских рабочих столь же безысходным, а не каким-нибудь более мрачным эпитетом, то такая характеристика будет лишь самой мягкой, какую можно сделать. Здесь жилищные условия также служат уже сами по себе достаточно ярким доказательством. Жилищные условия сельских батраков просто не поддаются описанию.

Приведем лишь три коротенькие, но более чем красноречивые иллюстрации, заимствованные из уже цитированной анкеты д-ра Гентера, относящейся к 1866 году.

Вот пример, касающийся Беркшира: «Дом сдан за 8 пенсов (в неделю); длина 14 футов 6 дюймов; ширина 7 футов; высота кухни 6 футов. Спальня без окон, печи, дверей, единственное отверстие ведет в коридор. Сада нет. Здесь недавно жил отец с двумя взрослыми дочерьми и сыном-подростком. Отец и сын спали на постели, дочери в коридоре. У каждой родился ребенок, когда семья жила здесь, одна из дочерей, впрочем, разрешилась от бремени в работном доме, после чего вернулась».

О Бедфордшире говорится: «Посетили 17 квартир, из них только в четырех более одной спальни, но и эти четыре были переполнены. На односпальных постелях спали трое взрослых с тремя детьми и замужняя чета с шестью детьми».

О Бекингемшире, где как раз царила эпидемия скарлатины, говорится: «Молодая, заболевшая лихорадкой женщина спала в одной комнате с отцом, матерью, незаконным ребенком, двумя молодыми людьми, ее братьями, и двумя сестрами, каждая из которых также имела незаконного ребенка, в общем 10 человек. Несколькими неделями раньше в этом помещении спали 13 детей».

И это вовсе не исключения. Анкета д-ра Гентера изобилует подобными примерами. Подобные факты можно было бы привести и о Германии.

Раз помещик-аграрий предоставляет сельским батракам лишь столько воздуха и пищи, чтобы они не околели, то нет ничего удивительного, если он заботится об их просвещении лишь настолько, насколько это в его интересах. Доказательством может служить речь, произнесенная одним депутатом-аграрием на одном остэльбском собрании против открытия гимназии в деревне.

«Вы, — говорил депутат, — хотите воспитать поколение, которое стало бы нравственным, трудолюбивым и деятельным. Мысль почтенная. Я же не держусь того мнения, будто экономическая мощь народа обусловливается возможно более высоким уровнем образования. Некоторое образование, конечно, необходимо, но слишком большое образование вредно (смех). Как только молодой человек пройдет классическую школу, он проникается ненавистью к физическому труду. В особенности это бросается в глаза нам, сельским хозяевам. Как только работник умеет складывать три да пять, он уже не хочет работать. Начальная школа должна собственно сообщить детям все необходимые сведения. Раз человек, вынужденный существовать физическим трудом, знает Закон Божий, умеет считать, читать и писать, то он так же хорошо проживет свой век, как и образованный. В деревне нужна физическая работа. И я не вижу, почему человек, предназначенный для физического труда, должен отягчать свой мозг знаниями. Он гораздо счастливее, если не знает всей этой премудрости.

Единственное средство против разнузданности молодежи — порка. На учителя, отодравшего как следует ученика, доносят, и потому учителя относятся к таким озорникам равнодушно. Раз исполнительной власти будет дано право энергичного вмешательства, то нам не будут нужны никакие школы. Я остаюсь при своем мнении: миром правит Бог, а людьми дубина».

Эта аргументация ничего оригинального не представляет. То старый рецепт всех тех, кто провозглашает высшим созданным Богом законом, что одни родятся со шпорами, а другие — с седлами на спине. И потому этот рецепт всегда звучал одинаково. В том и заключается ценность приведенной речи, что она культурный документ. Ее преимущество перед другими аналогичными документами состоит лишь в ее недвусмысленной ясности и в новейшей дате.

Логика современного капиталистического развития привела к тому, что идея перекинулась в свою собственную противоположность не только в области политики и экономики, но и в сфере половых отношений.

Необходимо уже здесь показать на нескольких характерных примерах, во что развилась вышеописанная буржуазная половая идеология, любовь-страсть, кульминирующая и исчерпывающаяся в единобрачии. Хотя все эти вопросы будут рассмотрены в дальнейших главах подробнее, все же необходимо сделать несколько предварительных кратких замечаний, так как только из противоречия между первоначальной половой идеологией пионеров буржуазного общества и фактическими половыми отношениями можно вывести сущность капиталистической морали, которую нам и предстоит вкратце охарактеризовать в конце этой главы.

Противоположность, в которую очень быстро превратилась первоначальная идеология буржуазии в области половых отношений, может быть сжато определена так: нет такой формы разврата, нет такой половой извращенности, с которыми мы не встретились бы в период господства буржуазии. Как бы черным по черному вы ни изображали специфические формы разврата, никогда вы не изобразите их достаточно черными. И это одинаково приложимо к обоим полюсам общества, к верху и к низу.

Необходимо, правда, признаться, что все эти ужасные пороки и преступления в области половой жизни не порождены самим капитализмом. Едва ли найдется в век господства буржуазии хоть одна форма разврата, которая не нашла бы своего рафинированного культа уже в эпоху старого режима. Зато капитализм повинен в другом: он придал всему характер массового явления — как беззастенчивому разврату, облеченному богатством, так и нравственному вырождению, к которому приводит нищета.

Развитие капитализма — начнем с первого явления — дало многочисленному и все богатеющему классу капиталистов возможность позволять себе все те дорогостоящие удовольствия, которые раньше были доступны только верхушке финансовой аристократии и богатому придворному дворянству, а кроме них еще только могущественным деспотам. Это значит, другими словами: в настоящее время десятки тысяч могут пользоваться тем, чем в эпоху абсолютизма пользовалось лишь несколько десятков или, в лучшем случае, лишь несколько сотен людей. И ныне, в самом деле, десятки тысяч наслаждаются подобными изысканными эротическими удовольствиями. Вместе с возможностью всем наслаждаться родилась, естественно, и все сызнова зарождается у многих тысяч людей во всех странах и потребность отдаваться самому рафинированному эротическому разврату.

Она и служит решающим мотивом.

С другой стороны, страшная нервная напряженность, в которую повергает большинство бешеная погоня за миллионами, вызывает потребность в сильнодействующих наркозах. Безмятежная пастушеская идиллия уже не способна ни успокоить взвинченные нервы, ни отвлечь их, ни вновь возбудить. Это в состоянии сделать лишь очень изысканное наслаждение. Массовый спрос на рафинированные эротические наслаждения, естественно, привел и в этой области к организации предложения на крупнокапиталистических основах, способной удовлетворить самые далеко идущие требования. Достижение этих особых эротических удовольствий не должно было быть более сопряжено ни с какими трудностями для потребителя — это также было чрезвычайно важным требованием. Люди хотят иметь возможность в любой момент требовать, выразить желание, получить то или другое удовольствие: через неделю, через два дня, в случае надобности — через два часа и в самом изысканном виде.

Любовью поэтому уже давно торгуют, точь-в-точь как хлопком, и доставляют ее так же аккуратно, как хлопок. Только стихийная сила, а отнюдь не люди могут помешать правильному функционированию этого механизма. Необходимой предпосылкой для решения и этой проблемы было то обстоятельство, что капитализм лишил взаимные отношения людей всякого идеального оттенка и свел их к их денежной стоимости. Каждая женщина, равно как и всякий каприз, хотя бы самый гнусный, могут быть переведены на язык денежных знаков. Все имеет свою «цену». Правда, цена порой очень высока, но все же это «цена». Осуществление известного желания отныне вполне зависит лишь от платежеспособности человека. А так как ныне тысячи имеют в своем распоряжении какие угодно суммы для удовлетворения своих капризов, то любой каприз в настоящее время осуществим.

Вот несколько примеров.

Некий богач видит в одном из парижских бульваров, в Булонском лесу, или где-нибудь в другом месте элегантную даму, возбуждающую его любопытство, и он поэтому желает ею обладать. Не жениться, конечно, хочет он на ней, а просто приятно провести несколько часов. И он будет обладать этой дамой, хотя она, вероятнее всего, замужняя и во всяком случае из хорошей семьи. Все, что заинтересованному предстоит сделать, это послать un petit bleu (депешу) по адресу одного из крупных maison de rendez-vous (домов свиданий), коих ныне в Париже имеется от 90 до 100, и заявить заведующей как о своем желании, так и о том, сколько он намерен заплатить. Агентша этого maison de rendez-vous и устроит все прочее в баснословно короткое время.

Что это не вымысел фантазии, доказывают имеющиеся у нас документы. Пространный этюд, написанный по мысли и с помощью умершего несколько лет тому назад начальника парижского сыскного отделения Побаро французским писателем Морисом Тальмейром и недавно опубликованный им, дает нам наглядную характеристику как методов, так и успешной деятельности этих посредниц. В сопровождении высшего полицейского чина, в обязанности которого входило следить за тем, чтобы заведующие этими учреждениями давали интервьюеру достоверные сведения, Морис Тальмейр посетил ряд наиболее видных из этих фирм. Вот два примера в доказательство того, что за известную сумму «любой заказ может быть исполнен». Заведующая одним из наиболее шикарных maison de rendez-vous сообщает следующие данные: «Недавно явился ко мне господин, желавший познакомиться с одной дамой, и заявил, что в случае надобности готов заплатить 14 тысяч франков. Я разыскиваю даму и передаю свою карточку. Она появляется очень не в духе.

— Кто вы, мадам?

— Вы же прочли мое имя?

— Да, мадам, но это имя ничего мне не говорит.

— Так вот, мадам, у меня есть приятель, который очень хочет познакомиться с вами, и он очень щедр.

— Не понимаю, что вы хотите сказать этим и что вам вообще от меня нужно.

— В таком случае простите за беспокойство, мадам… Вы знаете мой адрес?

— Да, мадам.

— Вы позволите мне оставить вам мою карточку… Вы можете мне написать, когда вам будет угодно… До свидания, мадам!

— До свидания!

Неделю спустя я получаю письмо, приглашающее меня в читальню магазина, находящегося вон там, напротив, и я прихожу. Как только дама увидела меня, она подходит и довольно грубо спрашивает:

— Вы были у меня несколько дней тому назад и рассказали мне о чьей-то небывалой щедрости. Я не понимаю, что вы хотите этим сказать. Прошу вас, объясните обстоятельнее!

— С удовольствием. У меня есть приятель, располагающий 14 тысячами франков.

— Хорошо, я подумаю!

— До свидания!

— До свидания, мадам.

Неделю спустя — новое письмо, назначающее мне свидание в том же месте. Прихожу и спрашиваю:

— Ну что? Обдумали?

Она довольно равнодушно отвечает:

— Да, но, по-моему, этого мало.

— Прекрасно, мадам, я переговорю со своим приятелем.

И дело уладилось за 20 тысяч франков».

С этим сообщением вполне совпадает следующий рассказ заведующей другим таким домом. Интервьюер начал с вопроса: всегда ли знает мужской клиент, с какой дамой он имеет дело? Ответ гласил: «Смотря по тому… Обычно имена не произносятся. Когда же речь идет о крупных делах, имя всегда фигурирует, так как им в значительной степени обусловлена цена. Иногда дело вообще зависит исключительно от имени, именно в тех случаях, когда клиент хочет через нас познакомиться с вполне определенной дамой. Иногда нас посылают и к дамам света, то есть к таким, к которым приходится явиться самим. В таких случаях мы действуем двояким образом: или посылаем к ним „ищейку“, или идем сами. Я обычно предоставляю работать моей „ищейке“ (агентше), которую посылаю утром к даме. Такая женщина не вызывает подозрения, она одета, как прислуга, которой дали поручение, и обязана говорить только с мадам. Единственно, чем она рискует, это или ее не примут, или, если примут, то, может быть, спустят с лестницы. Обычно ее принимают, но даже если и прогонят, то и тогда еще не все потеряно.

Все зависит, в сущности, от цены. Конечно, к добродетельным дамам мы подходим иначе, к остальным же вы можете спокойно подойти, раз у вас туго набитый кошелек. Когда дама слышит низкую цену, она иногда краснеет, при высокой, однако, это бывает чрезвычайно редко… В следующий раз я отправляюсь сама. У меня есть манеры. Или я узнаю, у какой портнихи она шьет свои платья, портниху эту я случайно знаю. Я являюсь к ней в тот же час, когда там и дама, вступаю с ней в разговор, восхищаюсь ее туалетом, поддерживаю разговор и присматриваюсь, что можно сделать. Есть и портнихи, которых можно посвятить в тайну. А если портниху нельзя втянуть, то всегда можно найти манекенщицу, которая и скажет, что сами мы сказать не можем».

Интервьюер уточнил: «О чем же надо говорить?» «О деньгах, и только о деньгах, — объяснила заведующая. — Барышня обращает внимание дамы на тот или другой туалет, убеждает ее заказать себе такой же. Когда дама спрашивает о цене, то барышня замечает, что этот вопрос можно так или иначе уладить. Если дама не понимает, то барышня бросает тему разговора, хотя бы временно. Если же понимает — это сразу видно, — то дело обычно тут же и улаживается.

У дамы может быть автомобиль, и это дает прекрасную возможность вступить с ней в отношения. Я являюсь к ней с тысячью извинений: „Простите, ради бога, мадам, но мне столько наговорили о вашем автомобиле. Я тоже хочу заказать себе такой же, и мне хотелось бы посмотреть, какие вы ввели усовершенствования“. — „С удовольствием, мадам, я в восторге, идемте вниз, я покажу вам…“ Знакомство завязывается, становится интимным, и в большинстве случаев дело бывает сделано.

Вообще автомобилизм в настоящее время — одно из лучших средств завязать с кем-нибудь сношения.

Словом, предложите деньги — и вас выслушают. Раз вы можете предложить хорошую цену, то и все средства хороши, чтобы вступить с кем-нибудь в сношения, а если цена низкая, то и лучшие средства бесполезны. Попробуйте предложить 20 тысяч франков — и вы можете быть спокойны: вас не выгонят. А раз беседа завязалась, надо действовать ловко. Говоришь, например: „У меня есть приятель, готовый пожертвовать 20 тысяч франков, но не раньше месяца. Я взяла на себя предупредить вас заранее. Но если вы не прочь. Мои клиенты — очень порядочные люди… Зачем отказываться от жирного кусочка…“»

Третий пример показывает, что магнаты капитала готовы тратить на такие маленькие развлечения и еще гораздо более крупные суммы. Заведующая другим учреждением рассказала интервьюеру о красивой американке из хорошей семьи, которую она доставила одному из своих клиентов. На вопрос о подробностях она заметила: «Это была жена английского фабриканта. Муж не живет с ней, но дает ей ежегодно 100 тысяч франков. Меня прислал к ней богатый американец с поручением просто спросить ее о цене. Она потребовала 100 тысяч, он дал ей 100 тысяч».

Так как большинству мужчин приятнее развлекаться с замужней женщиной, чем с проституткой, то они охотно платят за это удовольствие дороже. Они предпочитают заплатить замужней женщине пятьсот и больше, чем профессиональной проститутке — сто. Поэтому сотни замужних женщин и готовы заниматься систематически такими «делами». Одна устраивает такие дела раз в неделю, другая всего несколько раз в год, третья — как можно чаще. Замужняя женщина, стремящаяся систематически делать подобные «дела», — оборотная сторона, или, лучше, дополнение к вышеприведенным примерам. На свои вопросы относительно этого пункта Тальмейр получил следующие сведения: «Вы можете быть уверены, что maisons de rendez-vous посещаются замужними женщинами гораздо больше и чаще, чем принято думать. О, если бы вы только знали! Каждый раз, когда они находятся в некотором денежном затруднении, они приходят ко мне. Я их банкир. Я знаю даму, имеющую 50 тысяч ренты и всегда нуждающуюся в тысяче франков. Два раза в неделю я остаюсь дома, и тогда они навещают меня. Они рассказывают мне, что им нужно, какое „дело“ им особенно по сердцу. О, если бы вы только их послушали! Когда они приходят в первый раз, они говорят: „Мне хочется устроить в месяц одно только «дело»… Мне очень нужны деньги, но одного довольно… больше не нужно“. По прошествии некоторого времени они приходят к чаю и как ни в чем не бывало говорят: „Боже! Вы же знаете, как я нуждаюсь… я охотно сделала бы в месяц два «дела»“. Проходит еще некоторое время: „Просто не верится, но я не могу свести концы с концами, мне нужно больше денег… сделайте так, чтобы у меня было два «дела» каждую неделю“.

В конце концов она готова ежедневно иметь два „дела“. Все они единодушно требуют одного — высоких цен. Как только деньги на столе, они тут как тут…»

Таким образом увеличивают свой бюджет или достают себе средства содержать любовника женщины самых разнообразных общественных слоев — от почтенной мещанки и жены чиновника вплоть до дамы высшего света. Наведенные Тальмейром справки обнаружили прежде всего тот факт, что в настоящее время существует немало замужних женщин, делающих, как гласит техническое выражение, подобные «дела», ибо этот вопрос он и хотел обследовать и обрисовать в своей книге («Конец одного общества»). Как классическое доказательство приведем разговор автора с упомянутым выше начальником парижского сыскного отделения, во время которого этот последний навел его на мысль об исследовании, продемонстрировав ему несколько ярких случаев, занесенных в полицейские протоколы.

«— Вы бываете часто в обществе? — спросил меня Побаро.

— Никогда.

— Вы, стало быть, не знаете тех, кого там обычно можно встретить?

— Никого!

— Так… Обождите минутку.

Он позвонил и велел вошедшему человеку принести связку протоколов. Связка была внушительных размеров. Он раскрыл ее и вынул большую фотографическую карточку.

— Знаете вы эту даму?

— Нет.

— Вглядитесь как следует.

Карточка изображала молодую женщину в бальном туалете. Она была очень недурна, походила на аристократку, шатеновые волосы были украшены пером цапли, а шея — алмазным ожерельем. Держа в красивой руке раскрытый веер, она стояла, прислонившись к балюстраде на фоне парка.

— Вы видите, это светская дама. Это не деклассированная женщина. Никогда она не фигурировала ни в одном скандале. У нее бывает лучшее общество. Она очень интеллигентна, с интеллектуальными запросами и не без художественного дарования. У нее нет страстей, нет порочных наклонностей, нет никакой морали, хотя она и считает своей обязанностью казаться нравственной.

Она, видите ли, аморалистка и делает, как ныне принято выражаться, „дела“ с крупнейшими своднями, а такое дело обходится в 10 тысяч франков. Такова ее цена. Ежегодно она делает три-четыре таких дела… Две тысячи получает сводня, восемь тысяч — она. Ежегодно дама зарабатывает от 25 до 30 тысяч франков… Такой суммы как раз недостает ей. Она пополняет ее бюджет и освобождает от необходимости жить на свой капитал».

Те же методы увеличения бюджета встречаются, по словам начальника парижской сыскной полиции, также и в средних чиновничьих кругах: «Трудно поверить, какие опустошения производит и к какой деморализации приводит в известных кругах это выражение: „делать дела“. Если бы вы доставили себе удовольствие и провели время от времени часок в бюро швейцаров известных отелей, то вы увидели бы, как там появляется хорошенькая, весьма соблазнительная женщина. С виду она олицетворение добродетели. Это жена служащего в N, мать семейства, образованная, воспитанная и интеллигентная. Словом, обладает всеми преимуществами и выглядит воплощением порядочности. Швейцары дадут о ней самые благоприятные сведения. Так вот! Знаете, что она делает? Она отправляется в maisons de rendez-vous, притом иногда в самые грязные, устраивает иногда в день от трех до четырех „дел“ — о чем, между прочим, знает муж, образцовый чиновник. Может быть, вы когда-нибудь ее встретите, вы вступите с ней в беседу и невольно подумаете: „Какая порядочная дама“. А если вы посмотрели бы на мужа в его бюро, как он обходится с публикой, как он исполняет свою работу, которая словно вся его поглотила, вы бы сказали: „Что за славный человек, какой образцовый чиновник“. А когда вы заглянули бы в их квартиру и увидели бы их вместе, вы все еще держались бы того мнения, что это необыкновенно счастливый брак. И в самом деле! Вы не услышите здесь шума, не бывает здесь скандалов, ничто не могло бы навести на мысль о дурных привычках или низком образе мысли. Все прилично! Постарайтесь глубже заглянуть в эту жизнь, и вы увидите, что я прав. И эта маленькая женщина находит еще время являться к нам и оказывать нам исподтишка услуги».

Остается еще ответить на вопрос: что обязаны исполнять дамы света и почтенные мещанки за те суммы, которые им платят? Ответ гласит: все, что мужская извращенность требует и получает от любой профессиональной проститутки. Эти дамы и мещанки удовлетворяют и исполняет самые извращенные капризы и желания. Иначе ведь и быть не может. На вопрос, какая разница существует между поведением замужней дамы и поведением проститутки, одна из сводней ответила: «Вы не уловили бы никакого различия между ними. Откуда бы ко мне ни являлись женщины, из общества или же с улицы, с того момента, как они приходят ко мне, они все равны и одинаковы. Есть, впрочем, быть может, и разница, но я затрудняюсь сказать, будет ли она в пользу замужних. Если дама из общества порядочна, то я ее не знаю и это тем лучше для нее. Если же она непорядочна, то в наше время уже нет границ ее непорядочности. Профессиональная проститутка иногда чувствует угрызения совести, она раскаивается в той жизни, которую вынуждена вести. Ничего подобного не происходит в душе замужней. Когда я пишу своим кокоткам или актрисам, я часто получаю отказ. Они отвечают: „Нет, это глупая история… Я не в духе…“ Или: „В этот час у меня репетиция… Я играла вчера… Должна выступать сегодня… Завтра — утренник… Нет, благодарствую“. Замужние женщины, и в особенности светские дамы, — те, напротив, готовы примчаться с экстренным поездом и устроить в один вечер два или три дела».

Сам Побаро замечает: «Никто так не готов на все, как светская дама, охотно делающая дела. Вы можете от нее потребовать даже того, что требуется обыкновенно только от самых отъявленных проституток. К ней и идут обыкновенно ради отвратительнейшего удовлетворения половой потребности». Это так же логично, как и готовность замужних женщин. Ибо наивысшая пикантность связи с так называемой порядочной женщиной и состоит для развратного мужчины именно в том, чтобы вести себя с ней, с «порядочной женщиной», как можно неприличнее…

Англия иллюстрирует другую характерную сторону современного разврата, а именно манию лишать девушек невинности. Это удовольствие считается в Англии особым лакомством. Соблазнить девушку, в незрелом к тому же возрасте, — мало ли охотников до «неспелых плодов»! — для большинства платежеспособных мужчин, однако, дело слишком затруднительное. Не говоря уже о том, что они слишком дорожат своим удобством, нет у них для этого ни достаточно свободного времени, ни связей с соответствующими слоями населения. Кроме того, многие желают насладиться этим удовольствием не только раз в жизни и не только раз в год, а, если возможно, — каждые две недели, если не каждую неделю.

Ввиду такого спроса в Англии возникли настоящие предприятия, взявшие на себя заботы о соблазнении девушек, доставляющие в любой момент по определенному тарифу заведомых девственниц, девушек, согласных, чтобы их лишил невинности мужчина, которого она раньше никогда не видала и имя которого так никогда и не узнает. Доставляются девушки и специально для изнасилования, если таково желание клиента. В таких случаях девушка отдается беззащитная в его руки. Так как и в этой области замечается массовый спрос, то торговля девушками получила в Англии характер торговли оптом — со всей безопасностью и со всей выгодой для покупателя. Последний получает какую угодно «марку»: возраст, фигура, цвет лица — все по его желанию. А сверх всего он получает еще медицинское свидетельство о физической нетронутости девушки!

Имеются у нас достоверные сведения и об организации оптовой торговли девушками. То — обстоятельное исследование, предпринятое в 1884 году в сотрудничестве с кентерберийским архиепископом и двумя другими сановниками церкви известным апостолом мира, редактором газеты «Пэлл-Мэлл» м-ром Стедом. Ужасающие результаты своих продолжительных наблюдений он опубликовал в свое время в газете «Пэлл-Мэлл» в ряде статей под заглавием «Девичья дань в современном Вавилоне», произведших, как известно, огромную сенсацию. Свои наблюдения Стед резюмировал следующим образом: «Изнасилование девушек. Говорить об этой теме в духе бесстрастного и философски-спокойного исследования даже наиболее равнодушным и научно-объективным наблюдателям кажется делом нелегким. Однако факты, добытые добросовестным и кропотливым изучением, столь ужасны, а отвращение, ими вызываемое, так подавляюще, что вдвойне важно подойти к теме с величайшим скептицизмом, со скептицизмом, способным победить все — за исключением несокрушимого доказательства. Факт тот, что у нас функционирует система, к обычным проявлениям которой относится лишение девушек их невинности, что эти девушки находятся в большинстве случаев в нежном возрасте и слишком еще молоды, чтобы понять сущность преступления, безвольными жертвами которого они сделались, что эти преступления совершаются почти безнаказанно и что самое это преступление обставляется с такой простотой и целесообразностью, которые покажутся невероятными всем еще не убедившимся в том, как легко могут совершаться преступления.

Некоторых из этих девушек прямо ловят и насильно лишают невинности или при помощи усыпительного напитка, или после более или менее продолжительного противодействия в запертой комнате, где более слабая должна в конце концов пасть жертвою силы. Других продают по всем правилам за столько-то и столько-то, заманивают под разными предлогами в роковую комнату, из которой выпускают только после того, как они потеряли то, что девушкам следовало бы ставить выше жизни».

Несколькими абзацами ниже говорится о безопасности предпринимателей: «Прежде чем приступить к моему исследованию, я имел конфиденциальную беседу с одним опытным чиновником, долго занимавшим пост, позволявший ему знакомиться со всеми фазами совершаемых в Лондоне преступлений. Я спросил его: правда ли, что швейцар порядочного дома, где я хорошо принят, может мне достать в определенное время нетронутую девушку?

— Разумеется, — ответил он не задумываясь. — За какую цену?

Мне вспоминается случай, дошедший до моего сведения в бытность мою чиновником в Скотланд-Ярде. В этом случае сошлись на 20 фунтах. Несколько лиц из Ламбеса изъявили готовность за такую сумму высвободить девушку из дома с дурной репутацией. Такие случаи, без сомнения, не редкость в Лондоне.

— Скажите, пожалуйста, — продолжал я, — добровольно ли или же вынужденно участвуют девушки в таких делах?

Он удивленно взглянул на меня и ответил с ударением:

— Само собой понятно, что они делают это против воли и обыкновенно даже не знают, чего от них хотят.

— Другими словами, вы хотите сказать, — продолжал я, ошеломленный, — что эти девушки подвергаются систематически насилованию, которое карается законом.

— Без сомнения.

— Да ведь такая мысль способна привести в движение ад! — воскликнул я.

— Разумеется, — ответил он. — Но она не приводит в движение не только ад, а даже соседей. Впрочем, крики даже не помогли бы бедной девушке. Подумайте: в случае убийства мужчина или женщина кричит или визжит не более двух минут.

— Да, но ведь стоит же на своем посту полицейский.

— Он не имеет права вмешиваться, даже если что-нибудь услышит. Допустим, что полицейский имел бы право войти в дом, откуда раздается женский крик, — в таком случае полицейские присутствовали бы также неизменно при родах, как и врачи. Раз девушка очутилась в таком доме, она почти беспомощна и ее можно соблазнить совершенно безопасно.

— Но ведь такое изнасилование — уголовное преступление. Ужели она не может подать в суд?

— Как начать преследование виновного? Ведь она его не знает даже по имени. Она, вероятно, не узнала бы его, если бы встретилась с ним. А если бы она его узнала, кто поверит ей? Девушка, лишившаяся своей девственности, является всегда свидетельницей, почти не заслуживающей доверия. Тот факт, что она была в дурном доме, может быть использован как доказательство ее согласия. Швейцар и вся прислуга будут клясться, что она вошла своей волей. Они будут клясться, что девушка никогда и не думала кричать, и ее осудили бы, как искательницу приключений.

— И все это продолжается и поныне!

— Конечно! И так останется, и ничего вы не измените, пока у мужчин есть деньги. Сводни ловки, а женский пол слаб и неопытен».

Следует прибавить, что множество лондонских полицейских находится к тому же в союзе со своднями, что также удалось доказать Стеду.

Некоторое представление о размерах спроса и потребления девичьего мяса дает следующий случай — не исключительный, — приводимый Стедом: «Позвольте привести разговор, единственный в своем роде.

— Я слышал, — заметил я собственнице одной из наиболее крупных и удачливых своднических фирм Лондона, — что спрос на невинных девушек очень упал.

— Наш опыт позволяет нам делать иное заключение, — возразила старшая компаньонка фирмы, женщина недюжинная, отличавшаяся, несмотря на свое отвратительное ремесло, твердым характером, рядом с которым характер палача приятно поражает большей долей порядочности. — По-моему, на рынке замечается, напротив, оживление, и спрос становится все больше. Может быть, пала несколько цена, а это объясняется тем, что наши клиенты отказались от крупных заказов. Так, например, д-р N., один из моих приятелей, раньше брал еженедельно одну девушку за 200 марок, а теперь он берет каждые две недели трех за сумму от 100 до 140.

— Что вы! — воскликнул я. — Вы доставляете ежегодно одному только мужчине 70 девушек?

— Ну да! — ответила она. — Он не отказался бы и от сотни, если бы мы могли достать их ему. Но он требует непременно девушек старше 16 лет».

Достаточно этих трех цитат. Более подробные иллюстрации будут приведены в дальнейшем в соответствующих главах. Здесь мы укажем еще на то, что огромное впечатление, произведенное в свое время на всю Европу этими разоблачениями, не имело никаких практических последствий. Все осталось по-прежнему. Впрочем, одно последствие эти разоблачения все же имели, а именно: вся официальная Англия была весьма шокирована, и цена «девичьего мяса» временно возросла. Должны же были поставщики вознаградить себя за страх, что дело может каждую минуту расстроиться.

Ограничимся здесь приведенными данными о «морали» высшего общества. Дополняющая их картина морали трудящихся масс — насколько эта тема может быть сейчас рассмотрена — в настоящее время значительно отстала от этого образца, однако была до 60-х годов XIX столетия вполне его достойна, если не по внешней форме, то по крайней мере по содержанию. Разврат мог в среде пролетариата облечься, естественно, только в грубую форму, так как здесь он всегда связан с нищетой и грязью, тогда как у так называемого «общества», тратящего на свои удовольствия огромные суммы, он по этой причине обыкновенно отличался и отличается элегантностью.

Между тем как капитализм позволяет имущим наслаждаться множеством самых разнообразных удовольствий, он предоставил пролетаризированной им большой массе только два развлечения, которыми она могла себя вознаградить за возложенную на нее огромную тяжесть труда: алкоголизм и низшие виды разврата. Естественным последствием этого сужения для пролетариата сферы наслаждения было то, что рабочие «сосредоточили все свои душевные силы на этих двух удовольствиях и стали им отдаваться систематически и до крайности, чтобы хоть что-нибудь взять от жизни. Когда человека ставишь в положение, приемлемое лишь для животного, то ему остается только или возмутиться, или погрузиться в животное состояние».

В эпоху, к которой относится эта характеристика рабочего (1844), и притом английского рабочего, английский пролетариат предпочитал выход — погрузиться в животное состояние. Возмущаться он стал гораздо позже, когда в нем проснулось классовое самосознание. Ту же эволюцию прошли и другие страны, где возник и развивался капитализм. Разница лишь та, что в других странах, например во Франции и Германии, этот первый период продолжался не так долго, потому что здесь политическая эмансипация масс почти совпала с моментом их экономической эксплуатации.

Первый толчок к неизбежному половому разврату занятых в индустрии масс дала совместная работа обоих полов и всех возрастов в тесных, чрезмерно жарких помещениях, а это явление имело почти везде место в первый период промышленного развития. Отчасти вследствие жары, отчасти чтобы свободнее двигаться… женщины почти во всех отраслях промышленности одеты лишь в самое необходимое, а в других, например в угольных шахтах, мужчины и женщины работают полуголые. Вся одежда углекопов состоит из одних только штанов и башмаков, а работниц — из рубашки и коротенькой юбки, не стесняющих их движений.

При таких условиях мужчины и женщины, естественно, соблазняют друг друга, тем более что речь идет о людях, не получивших ни интеллектуального, ни нравственного воспитания. Язык и манеры могут в такой атмосфере отличаться только грубостью и испорченностью. А там, где душевное и духовное целомудрие каждую минуту подвергается новым опасностям и насильственно искореняется, там не может уцелеть и целомудрие физическое. Оба пола теряют поэтому свою невинность, как только наступает период возмужалости. Половые сношения совершаются по той же причине на базисе не любви, а почти исключительно разврата. Не только все мужчины, но и бесчисленное количество девушек и женщин сходились в молодости не с одним только, а с целым рядом представителей другого пола; а многие поддерживают такие сношения в одно и то же время со многими.

Любовь здесь только дело случая. Ночная работа представляла поэтому в таких производствах, где работают оба пола, новую сильную опасность для нравственности, ибо во время ночной работы легко соблазнить женщину даже уже в пределах самой фабрики.

Целый ряд статистических данных доказывает, что с введением ночной работы везде поднялась, а в иных случаях и удвоилась цифра незаконных рождений. В первой трети XX века на английских фабриках не было редкостью, если почти половина незамужних работниц постоянно была беременна. Когда женщины не отдавались добровольно, мужчины то и дело бессовестно прибегали к грубой силе. В Лондоне в один 1850 год насчитывалось ровно две тысячи судебных преследований за преступления против нравственности. Не меньшее число осталось, вероятно, без наказания, не считая случаев косвенного насилия, которому подвергала женщин зависимость от работодателя и мастера. Работница зависит от мастера, так как последний может ей дать выгодную работу, и от фабриканта, который может лишить ее места.

В своей книге «Положение рабочего класса в Англии» Фридрих Энгельс говорит: «Само собой понятно, что фабричная зависимость предоставляет в такой же, если только не в большей, степени, чем всякая другая, хозяину право первой ночи — Jus primae noctis. Фабрикант и в этом смысле хозяин над телом и красотой своих работниц. Лишение места является в девяти случаях из десяти или, вернее, в девяносто девяти из ста достаточной угрозой, чтобы сломить противодействие девушек, у которых и без того нет основания отличаться особенным целомудрием».

Фабрика и была на самом деле в сотне случаев вместе с тем и гаремом владельца. То, что было обычным явлением в начальный период фабричной промышленности, когда «большинство фабрикантов были выскочками без образования и без склонности применяться к общественному лицемерию», было не редкостью и сорок — пятьдесят лет спустя и не редкость даже и в настоящее время, как видно из целого ряда судебных процессов.

Об Англии 1884 года Стед пишет: «Часть лондонского общества смотрит на женщин теми же глазами, какими султан смотрит на дам своего гарема. Владельцы магазинов нанимают в служащие обычно самых красивых девушек».

И далее: «У меня есть достаточно данных, позволяющих мне утверждать, что многие магазины, где служат сотни девушек, являются, несмотря на прекрасную организацию, не чем иным, как ужасными передними, ведущими в дом терпимости».

Выше мы особенно подчеркнули ужасающие жилищные условия, от которых и теперь еще страдает большинство рабочего люда, под гнетом которых когда-то был вынужден «жить» весь рабочий класс. Дело в том, что жилищные условия — самый важный фактор в процессе образования общего состояния нравов. Поместительное жилище приводит само по себе к повышению нравственных требований отдельной личности и облагораживает тем самым и ее половую жизнь. Тесное помещение, напротив, имеет своим последствием такую же быструю и систематическую всеобщую деморализацию.

Там, где массы не жили, а только проводили ночь в квартире, — а до 70-х годов это было повсюду обычным явлением, — их половая жизнь могла, естественно, вылиться только в самые отвратительные формы. Таков и был характерный признак половой жизни рабочего класса. Любовь была почти только непристойностью. Люди все время находились вместе, и поэтому не было места чувству стыда. У детей оно не могло развиться, а взрослые, быть может, когда-нибудь и обладавшие им, очень скоро теряли его. Для нужды и в данном случае законы не писаны. Там, где дети и взрослые вынуждены спать вместе, постель к постели, в тесном помещении, дети бывают еще задолго до половой зрелости посвящены во все подробности половой жизни. Половое чувство пробуждается в таком возрасте, когда бы ему еще следовало дремать, а инстинкт подражания побуждает, в свою очередь, незрелых детей делать то же самое, что на их глазах делают родители или женатые и замужние братья и сестры, лежащие рядом с ними в постели.

Беременные двенадцатилетние девочки были тогда явлением обычным. А так как подобные опыты проделывались прежде всего братьями и сестрами, то кровосмешение никогда не было так распространено, как именно в те десятилетия. Матери становились беременными от собственных сыновей, дочери — от родных отцов.

Особенно отталкивающую картину представляли нравы там, где в единственной комнате спали кроме семьи еще и коечники. Усталая, измученная работница, бросившаяся на постель и, полусонная, позволяющая делать с ней что угодно, в большинстве случаев даже не знала, отдалась ли она мужу, брату или парню, снимавшему у них угол. «Не все ли равно?» — апатично ответила одна измученная трудом работница члену парламента на соответствующий вопрос… Совместная работа обоих полов на фабрике представляла, таким образом, благоприятную почву для деморализации, которая и не замедлила обнаружиться.

Все исследования и сообщения о положении рабочих подтверждают это. В докладе парламентской следственной комиссии по вопросу о детском труде, представленном в 1864 году английскому парламенту, говорится: «Нет ничего удивительного, что среди населения, вырастающего в таких условиях, царят невежество и пороки… Нравственность стоит здесь на чрезвычайно низком уровне… Значительное число работниц имеет незаконных детей, притом в таком незрелом возрасте, что даже люди, осведомленные в области уголовной статистики, приходят в ужас».

В своей анкете о жилищном вопросе уже цитированный нами д-р Гентер замечает: «Мы не знаем, как воспитывались дети до нашего века массового скопления бедноты, и надо быть смелым пророком, чтобы предсказать, на какое поведение можно рассчитывать со стороны детей, получающих ныне в стране воспитание, для которого трудно отыскать параллель, воспитание, которое должно сделать их опасным классом, так как дети проводят полночи без сна, в обществе взрослых, пьяные, циничные и сварливые».

А в другом месте он говорит: «Молодые супруги едва ли являются назидательным примером для взрослых братьев и сестер, спящих с ними в одной комнате. И хотя отдельные примеры и не подлежат регистрации, у нас есть достаточно данных утверждать, что великое горе, а часто и смерть становятся неизбежной долей участниц в преступлении кровосмешения».

В Испании это преступление и теперь еще не редкость среди низших слоев пролетариата. В своей уже цитированной нами книге де Кирос пишет: «Мужчины и женщины спят в той же постели, подобно тому как они едят из одной миски. И вот однажды ночью мужчина, подчиняясь инстинкту или находясь в состоянии полуопьянения, видит себя в объятиях дочери, сестры или соседки, когда приходит в себя. Иногда вы наталкиваетесь на сожительство трех или четырех лиц, жены с мужем и любовником или мужа с женой и любовницей. Часты случаи гомосексуализма. Внебрачное сожительство — обычное явление».

Есть целый ряд документов, свидетельствующих об опасности, грозящей нравственности детей на разных производствах.

В Англии всегда особенно подчеркивают опасность в этом смысле быта кирпичников. В подробном докладе парламентской следственной комиссии 1866 года говорится: «Ребенку невозможно пройти чистилище кирпичного завода без величайшего ущерба для его нравственности. Циничная речь, которую он слышит с малых лет, грязные, бесстыдные и непристойные привычки, среди которых он вырастает, одичалый и невежественный, — все это делает его на всю жизнь негодным, испорченным и распущенным. Страшным источником деморализации является и жилище. Каждый бригадир предоставляет в своем доме квартиру и стол семи помощникам. Все принадлежащие и не принадлежащие к его семье — мужчины, мальчики, девушки — спят в одной хибаре. Она состоит обычно из двух, лишь изредка из трех комнат, расположенных в первом этаже, почти без всякой вентиляции. Тела так истощены дневной работой, что никому не приходит в голову соблюдать условия гигиены, опрятность и приличия. Многие из этих домов — образцы беспорядка, грязи и пыли…»

Величайшее зло системы, пользующейся трудом молодых девушек, в том, что она приковывает их обычно с ранних лет и на всю жизнь к самой отъявленной черни. Девушки становятся грубыми, злоязычными парнями, прежде чем природа сумеет научить их, что они женщины. Одетые в жалкие, грязные лохмотья, с обнаженными выше колен ногами, с волосами и лицом, испачканными грязью, они привыкают относиться с презрением к чувствам скромности и стыда. Во время обеденного отдыха они растягиваются в поле или смотрят, как мальчики купаются в соседнем канале. Окончив свой нелегкий дневной труд, они переодеваются и идут с мужчинами в пивную.

Самое худшее, однако, то, что сами кирпичники давно махнули на себя рукой. «Вы с таким же успехом исправите дьявола, как и рабочего, занятого на кирпичном заводе», — заметил один из рабочих местному каплану.

Когда вы читаете подобные сообщения, — мы привели только некоторые характерные среди сотни других! — вы склонны прийти к тому заключению, что половая нравственность не может опуститься ниже. И все-таки возможен и в этой области еще рекорд, и этот рекорд опять-таки побили аграрные условия. Среди английских сельских рабочих держалась вплоть до 70-х годов XIX века поговорка: «Большинство девушек не помнит, были ли они когда-нибудь невинны».

Вышедший из деревни полицейский чиновник, много лет исполнявший обязанности сыщика в худших кварталах Лондона, так характеризует девушек родного села: «За всю свою жизнь полицейского в худших кварталах Лондона я нигде не видел такой грубой безнравственности в таком нежном возрасте, такую дерзость и такое бесстыдство. Они живут, как свиньи. Парни и девки, отцы и матери — все спят вместе вперемешку».

Так называемая английская «артельная система» возводила возможность безудержного разврата в целую сельскохозяйственную организацию. Вот как описывают эту систему: «Артель состоит из десяти, иногда сорока и пятидесяти лиц: женщин, молодых людей обоего пола (от 13 до 18 лет) — мальчики, впрочем, после 13 лет обычно уходят — и детей обоего пола (от 6 до 13 лет). Во главе стоит мастер, обыкновенный сельский рабочий, обычно негодяй, распутник и пьяница, но не лишенный предприимчивости и некоторой сметливости. Он и нанимает артель, работающую под его руководством, а не под начальством арендатора. У последнего он находится на сдельной оплате, и его заработок, обычно немногим превышающий заработок рядового батрака, почти всецело зависит от его умения выжать в наикратчайший срок наивозможно больше труда из подчиненной ему группы работников. Арендаторы сделали открытие, что женщины работают как следует только под мужской диктатурой и, далее, что раз женщины и дети втянулись в работу, то они расходуют свои силы с настоящим безумием.

„Теневые стороны“ системы — переутомление детей и молодежи, огромные перевалы, которые им приходится делать ежедневно на пути к поместьям, отстоящим на пять, шесть, а иногда и семь миль, наконец, деморализация артели. Хотя мастер, или, как его называют в некоторых местах, „погонщик“ (the driver), вооружен длинной палкой, он пускает ее в ход очень редко, и жалобы на жестокое обращение — исключение. Он демократический император или нечто вроде Крысолова из Гаммельна. Он нуждается в популярности среди своих подданных и привлекает их к себе процветающим под его эгидой цыганским образом жизни. Грубая разнузданность, веселая шумливость и циничная дерзость окрыляют артель. Обычно мастер расплачивается в кабаке, из которого возвращается домой шатаясь, поддерживаемый коренастой бабой, во главе шествия, которое замыкают дети и молодежь, беснуясь, распевая насмешливые и скабрезные песни. На обратном пути происходит то, что Фурье назвал „фанерогамией“[11]. Нередко, что тринадцати- и четырнадцатилетние девочки становятся беременными от своих сверстников.

Деревни, поставляющие членов артели, превращаются в Содом и Гоморру (половина девушек из Бедфорда погублена такими артелями), и в них число незаконных рождений превышает вдвое число незаконных рождений во всем королевстве. Уже выше было указано, какова нравственность этих девушек, когда они выходят замуж. Дети их, если только они не устраняют их путем опия, становятся уже от рождения рекрутами артели».

Не нужно быть специалистом в этом вопросе, чтобы знать, что подобные деревенские нравы — не «дела давно минувших дней» и что они повторяются и в других странах. Среди польских и галицийских батраков, наводняющих ежегодно Германию во время жатвы, царят приблизительно такие же нравы, как и в английской артели. Незамужние женщины, стоящие в рядах этих рабочих колонн, возвращаются обыкновенно домой беременными, часто не зная в точности, кто отец будущего ребенка, так как они должны были отдаваться многим мужчинам отряда, если только не всем. Не лучше и положение туземных батрачек. Часто они становятся дичью, за которой свободно может охотиться любой батрак, свой и пришлый. Впрочем, уже в первой книге «Истории нравов» мы привели соответствующие доказательства…

Более низкого уровня морали, чем только что освещенный, никогда не существовало в истории именно потому, что все, здесь приведенное, — не индивидуальное, а массовое явление в эпоху господства буржуазии.

Так низко нигде и никогда не падала «любовь».

Зиявшее между идеей и действительностью во всех областях общественной и частной жизни страшное противоречие нуждалось, естественно, в каком-нибудь коррективе. Речь шла не об отречении от идеала, ибо о первом буржуазия не думала, а второго не хотела. От идеала отказаться она не хотела, а отказаться от действительности она не могла, по крайней мере постольку, поскольку сама в ней участвовала. Ибо действительность, кульминировавшая в столь для нее выгодном распределении имущественных отношений, и обусловленные им возможности безудержного наслаждения жизнью казались ей гораздо заманчивее призывов высокого идеала, осенявшего когда-то первые шаги ее господства.

Необходимым коррективом служила, следовательно, сознательная маскировка существовавшей пропасти. Если в области политики подобным коррективом служит мнимый конституционализм, то в области половых отношений было выдвинуто демонстративное нравственное лицемерие. «Грех» изгнали с улицы за запертые двери. Там он мог делать что угодно, самая же дверь получила нравственную окраску. Все стали наружно нравственными. Но это еще не все. Не только старались сохранить видимость, ее, кроме того, еще подчеркивали, осуждая публично в самых резких словах все то, чем тайком тем усерднее забавлялись и наслаждались. Категорическим нравственным законом буржуазного общества была провозглашена мораль фигового листка, осуждающая не самый разврат, а только его публичность.

Так было найдено средство перекинуть мост через открывшуюся пропасть между идеей и действительностью, после того как выяснилось, что буржуазия и не желает, и не может устранить этого противоречия. К такому коррективу господствующие классы пришли в эпоху господства буржуазии, однако не по собственной инициативе, а под безжалостным гнетом обстоятельств. Как уже было указано во вступлении, буржуазное общество не только хотело казаться воплощением мирового нравственного порядка по рецепту своей первоначальной идеологии, но и должно было так поступить в известный момент исторического развития, иначе его господство подверглось бы крайней опасности.

Каждая специфическая эпоха всегда стремится, без сомнения, к тому, чтобы сойти за высшее осуществление всех возможностей развития. Каждая из до сих пор бывших эпох выдавала себя за воплощение божественного порядка вещей. По крайней мере подобными ссылками каждая обосновывала и оправдывала свое существование и поведение. Однако не каждый режим непременно нуждался в том, чтобы народ верил в эту фикцию. Это всегда зависело от соотношения сил. Абсолютизм мог предаваться безумству и наслаждениям с откровенной циничностью, и его мало заботило, будут ли люди считать его режим дьявольским, а не божественным порядком вещей, так как нравственное негодование масс сравнительно мало подтачивало основы его господства. Это господство покоилось, как мы уже знаем, исключительно на классовой борьбе между восходящей буржуазией и нисходящим феодальным дворянством, позволявшей носителю короны стоять на плечах обоих классов.

Этому «режиму» грозило, следовательно, только неравное развитие могущества этих двух классов, и, как известно, именно это неравное развитие привело в конце концов к его упразднению.

Совершенно иначе обстояло дело в век крупной промышленности. Массы стали везде в значительной степени одним из решающих политических факторов. Из крепостных и подданных массы должны были превратиться в граждан, ибо только так можно было использовать силы, необходимые для нового способа товарного производства. А так как массы превратились в экономически самостоятельный фактор, то их умственная и политическая эмансипация стала неизбежной, была лишь вполне естественным последствием. Можно было осуждать эту духовную и политическую эмансипацию масс, можно было против нее бороться, но нельзя было задержать ее. Это было тем менее возможно, что умственное развитие масс все более становилось одним из важнейших условий беспрерывного технического прогресса и косвенно безостановочного и всестороннего развития капитализма. При помощи безграмотных мужиков и илотов[12] можно еще обработать пашню, но не строить и обслуживать утонченнейшие машины с их точно действующим механизмом.

Приходилось за одно расплачиваться другим: за гигантскую прибыль высокоразвитой индустрии — неудобством постоянной критики созревшим классом.

Ослабить разрушительное действие этой критики можно было только в том случае, если бы удалось — по крайней мере до известной степени — навязать массе сказку о том, что в буржуазии олицетворен истинно нравственный миропорядок. Из этой категорической необходимости и возник закон морального лицемерия. Была сделана уступка форме, с тем чтобы как можно дольше сохранить содержание, а именно владение средствами производства и обусловленную им возможность широко пользоваться удовольствиями жизни.

Этот конфликт зародился во всех странах вместе с буржуазным обществом, потому что его эволюция привела не к устранению противоречий, а только к прояснению всех характерных для этого строя проблем, а также и потому, что мечтательный идеализм буржуазии, как мы видели, очень быстро исчез. Само собой понятно, что этот конфликт обнаружился не сразу. Пролетариат еще должен был сначала осознать себя самостоятельным политическим классом. А этот исторический процесс совершался хотя и безостановочно, но медленно. Только начиная с 40-х годов XIX века пролетариат повсюду становился политическим фактором, с которым господствующим классам приходилось так или иначе считаться.

До 1840-х годов моральное лицемерие было поэтому официальной классовой моралью только в среде мелкой буржуазии, в среде мещанства, то есть там, где в силу узких экономических предпосылок существования оно было в ходу всегда, во все времена. Буржуазия, напротив, жила и вела себя, как истый парвеню, а ведь таким парвеню она и была на самом деле. Она бесцеремонно выставляла напоказ свой свободный образ жизни. Перед кем мы будем стесняться? Кому мы обязаны отдавать отчет? Нам принадлежит мир! Мы можем себе все позволить! Наш денежный мешок — вот наш закон и наша мораль! Так гласила житейская философия буржуазии, выраженная самыми недвусмысленными словами и в самых разнообразных видах.

История английской буржуазии с начала XVIII и до начала XIX века представляет беспрерывный и почти гротескный комментарий, подтверждающий эту житейскую философию.

С шумом и гамом жила себе изо дня в день, пируя и наслаждаясь, английская буржуазия. Буржуазная свобода обнаруживалась в виде беспредельной разнузданности, в виде отказа от всяких общественных условностей. Каждый город походил до известной степени на сплошную матросскую таверну. Все чувства выставлялись напоказ, так как парвеню не любит ничего скрытого и тайного. Он хочет показать свое богатство так, чтобы все его видели. Если он лишен этой возможности, то даже самое изысканное наслаждение не доставляет ему никакого удовольствия.

Вся его физиономия похожа на его манеры. Руки его не холены, туалет небрежен. При всей элегантности костюм его не имеет ничего общего с изысканной линией, свойственной костюму старого режима. Демонстративная кричащая роскошь подчеркивает, что он стоит очень дорого. Костюм служит гротескной оболочкой, как нельзя более соответствующей гротескному содержанию. В особенности это доказывают драгоценности, которые носит или, вернее, которыми обвешивает себя парвеню. Если руки не холены, туалет небрежен, движения неуклюжи и дубоваты, то у него есть зато другая особенность: лицо в большинстве случаев выразительно, костисто, неодухотворенно.

Это люди, которые, несмотря ни на что, «уже размышляют над всеми проблемами, порожденными новым веком». Картины Хогарта и Роулендсона служат тому неопровержимым доказательством.

Так как большинство английской буржуазии состояло из выскочек, то наслаждения, которым она предавалась, отличались все без исключения грубостью и необузданностью. Много ели, много пили и много «любили» — без всякой аристократичности и без всякой изысканности. Наслаждались, так сказать, «уплетая за обе щеки».

За деньги можно купить огромные куски баранины — люди подчеркивали поэтому, что у них деньги, не зная удержу в еде. За деньги можно купить «любовь» — поэтому без проститутки не обходилось ни одно удовольствие. Безбрежным потоком наводняли проститутки все улицы. Люди раскошеливались и брали что нравилось. Здесь дочь, там мать, а то заодно и мать, и дочь. Похищения, особенно замужних женщин, и совращения были обычными явлениями.

Английская разнузданность стала типичной, вошла в поговорку. Ею и отличались повсюду англичане, где бы они ни появлялись. Ни в одной другой стране эти черты выскочки так ярко не выступали в физиономии буржуазии, потому что нигде не было таких благоприятных для их беспрепятственного развития условий, как именно в Англии. По существу, однако, эти люди нового века, которые были в то же время и его царями, были во всех странах одинаковы.

Современник великой революции, Гримо де ла Рейньер, говорит о вынесенных ею на поверхность жизни французских буржуа-парвеню: «В связи с обусловленной революцией переменой в имущественных отношениях людей, в связи с переходом больших богатств в другие руки, чем те, которые ими владели до сих пор, находится увлечение чисто животными наслаждениями. Сердце этих неожиданно разбогатевших парижан подверг лось изменению и стало подобно зобу голубя. Их желание не более как аппетит, их ощущения не более как прихоть».

Другой современник, известный французский бытописатель Луи-Себастьян Мерсье, также подметил черты характера французского парвеню эпохи Директории и Империи: «Нет ничего более несносного, как беседа, которую эти люди ведут за обедом. За чрезмерно обильно уставленным всякими яствами столом говорят только о кухонных рецептах, о талантах того или другого повара, об изобретателе нового сорта рагу, о цене хранящихся в погребке вин, о пиршествах и их пышности. Гостей почти насильно заставляют есть и пить и не дают им покоя своим приставанием».

Похожие сведения имеются у нас и о Германии. В одном своем сочинении уроженец Гамбурга Иоганн Петер Галлас говорит: «Темы бесед в этих кругах — наряды, прически, обеды, разводы, банкротства. Едят за обедом много, после еды играют в bouillotte[13] или совершают прогулку в экипаже, возвращаются к чаю, болтают, не вслушиваясь в вопросы, зевают во весь рот, отправляются, наконец, спать и делают завтра то же, что делали сегодня».

Итак: повсюду новые господа жизни были выскочками с манерами выскочек. Вся разница только в том, что во Франции и Германии все носило более мелкобуржуазный оттенок. Правда, с первого взгляда было видно, что эти люди уже переросли мещанские традиции, но они слишком к ним привыкли, чтобы сразу от них отделаться, когда занялась заря новой жизни.

Перелом — или, если угодно, конец возраста шалостей, конец отрочества буржуазного общества — обозначился прежде всего в Англии, а именно в период между 1820 и 1830 годами. Перелом был такой основательный, что на первый взгляд может показаться, будто опять наступил совершенно новый период: настолько изменилась по сравнению с только что закончившейся эпохой физиономия людей и вещей. На самом деле, однако, содержание изменилось лишь настолько, насколько того требовал новый костюм. Люди просто надели новый фрак — фрак солидного почтенного обывателя, и этот фрак отныне должен был носить каждый, кто хотел считаться членом порядочного общества.

Во Франции и Германии этот перелом не так бросался в глаза, хотя и был не менее основательным, именно потому, что, как уже упомянуто, здесь буржуазия не отказалась вполне от своего прежнего мещанского, обывательского костюма. Здесь людям было достаточно лишь принять серьезное и «степенное» выражение лица, чтобы достойным образом приспособиться к новым условиям жизни.

Происходившая внешняя перемена общественной жизни была, впрочем, ускорена еще одним особым обстоятельством, а именно экономическим положением. Профессия коммерсанта становилась не только все прибыльнее, но и требовала ввиду гигантского прогресса техники и связанного с ним расширения производства все большего и большего напряжения всех сил. К тому же теперь всюду по соседству сидел какой-нибудь бессовестный конкурент. Итак, надо было быть начеку. А если для имущих классов в этом положении везде и всюду не было иного выхода, как отныне демонстративно разыгрывать роль олицетворенной морали, если оказалось недостаточным ограничить прежнюю эпикурейскую жизнь праздничными днями, то в этом виновато было то обстоятельство, что как раз в это время в конторах буржуазии появился пролетариат со своими требованиями господства и настойчиво заявил о своем желании быть на первых порах по крайней мере прилично оплачиваемым компаньоном при разделе им же созданной прибавочной стоимости.

Для мотивировки своих разнообразных требований пролетариату, потерявшему всякое уважение к господам, было, естественно, чрезвычайно важно разоблачить истинную сущность осуществленного будто бы буржуазией нравственного миропорядка. Так как имущие классы оправдывали свое право на политическую опеку над массами их нравственной будто бы малоценностью, то это право могло быть заподозрено, раз массы оказывались все более в состоянии считать более высокую нравственность своей привилегией. При таких условиях господствующим классам оставался один только выход, а именно подновить основательно фасад своей жизни, если они хотели вырвать из рук посягавших на их имущество и на их власть по крайней мере оружие никогда не попадающей впросак критики. Иная тактика была бы равносильна циническому самоотречению.

Это значило бы заранее признаться в своем поражении. А на такой шаг общественный класс способен, как уже было упомянуто во вступлении, только в том случае, если он прошел уже все возможные фазы развития и неизбежно в его дверь стучится близкое банкротство. Тогда он провозглашает своим девизом слова: «После нас пусть разразится потоп». В таком положении буржуазия тогда еще не находилась. Буржуазное общество, напротив, всюду поднималось, как вскоре доказало экономическое и политическое развитие всех государств.

Так недавние откровенные манеры выскочек сменились не менее откровенным моральным лицемерием. Такой метаморфозе подверглась, однако, не только буржуазия, но и все классы буржуазного общества. Все было подчинено этому закону. И не только временно, но окончательно и бесповоротно, вплоть до наших дней. Против господствующей буржуазной морали сознательно и резко протестовали только отдельные индивидуумы, а не целые классы. К такому поведению буржуазное общество побуждало еще одно обстоятельство.

В век капитализма любовь как проблема жизни становилась все более сложной.

Подобно тому как капитализм привел в своем развитии к удивительному многообразию жизни, так выдвинул он и сотни сложных проблем любви, большинство которых разрешимо в рамках частнокапиталистического хозяйства только путем компромисса. Вот почему лицемерие стало для каждого — хотя бы до известной степени — драконовским законом жизни. Можно бороться против господствующего общественного порядка, но нельзя его отрицать, так как «вне» его нет никакой реальности, а есть только идейные построения, которые, как бы логичны они ни были, никогда не могут заменить собой реальности.

«Соблюдайте внешние приличия» — так гласил, следовательно, закон буржуазного общества, которому все и каждый должны были подчиняться. И не только чтобы удостоиться всеобщего уважения, а просто чтобы вообще быть терпимыми в среде так называемого «хорошего общества». Черный сюртук, на руках черные перчатки, на почтенной голове еще более почтенный цилиндр — таковы были для мужчины внешние символы этой новой, истинно буржуазной морали. Они — мундир внешнего приличия. И этот мундир придуман очень целесообразно. Сюртук и цилиндр допускают только степенные движения, а перчатки изолируют чувства, делают равнодушным. Обязательным для женщины мундиром, который она носит публично, служит застегнутое до самой шеи платье. Нарушение законов внешнего приличия карается безжалостным изгнанием из общества, в особенности если виновница — женщина.

Главная сущность внешнего приличия — возможно более решительное исключение из публичного поведения всего полового. Любовь как будто перестала существовать. Люди стали бесполыми. Они не ведут себя, как влюбленные, они не говорят о любви — то есть по крайней мере громко, — они не видят, когда другие ведут себя, как влюбленные. Любовь отрицается. Такое поведение принято называть корректным. Другая характерная черта приличного поведения — стремление избегать в разговоре таких выражений, которые не только содержат, но даже только могут содержать намек на половые отношения. Избегаются и серьезные разговоры о половых вопросах. Говорить об этом с женщиной считается прямо бестактным. Порядочная женщина о таких вещах ничего не знает.

Строго возбраняется точно обозначать те части женского тела и женского костюма, которые действуют эротически возбуждающе. Обо всем этом позволено говорить лишь с «деликатными» намеками. У женщины нет ни бедер, ни икр, есть только ноги! Говорить о бедрах женщины! Fi donc! Подумать только! Груди именуются грудью, в крайнем случае допускается слово «бюст». Живот заменен желудком. Задняя часть тела совсем не существует. Корсет называется лифчиком. Нижняя юбка именуется благородно и прилично «жюпоном». Женщина не беременна, а «в таком положении».

Внешнее приличие требует строго избегать всех тех случаев, которые могли бы благоприятствовать соблазну. Неприлично, если молодой человек и молодая девушка остаются одни в комнате; одинокая женщина, раз она дорожит своей честью, никогда не будет принимать у себя мужчин; ни одна девушка, ни одна порядочная женщина не выйдет вечером одна на улицу. Общаться с мужчинами порядочной женщине вообще разрешается только в присутствии посторонних лиц. Даже жених и невеста имеют до свадьбы право разговаривать и встречаться только в обществе взрослых. Дама, идущая по улице, не должна оборачиваться ни назад, ни в сторону, а идти лучше всего с опущенными вниз глазами, не слишком быстро, не слишком медленно, иначе можно подумать, что она приглашает мужчин познакомиться с ней. Порядочная женщина обязана избегать на улице поднимать юбки. Только проститутки показывают ноги. До 1880-х годов запрещалось показывать даже ступню ног, и потому, когда в моду вошли короткие юбки, они считались неприличными в так называемом «обществе». Если мода и разрешает даме делать большой вырез в бальном платье, то дома показаться постороннему в неглиже, хотя бы и самом скромном, ей строжайшим образом воспрещено.

Можно было бы заполнить целые страницы подобными «требованиями приличия».

Искусство, театр, литература также должны сообразоваться с этой институтской моралью. Нагота находится в опале. Она — бесстыдство. Созерцание нагой статуи, картины с голыми или полуголыми фигурами доказывает, что у человека нечистые желания и помыслы. Приличные люди знают только одетого человека. В романах и драмах, которые читаются и смотрятся приличными людьми, герои любят только самым законным образом. Здесь нет речи об адюльтере, о незаконных детях, о продажной любви. Любовь непременно кончается браком или же в противном случае отчаянием, что брак не состоялся.

Все нарушающие эти правила приличия подвергаются безжалостному гонению: все, поступающие открыто и честно, все, отдающиеся горячей страсти, не обращая внимания на внешние формы. Девушка или женщина, целующая неофициального жениха, незаконного мужа, тем самым уже потеряла свою честь. Молодая девушка, которую поцеловал мужчина, который тогда был ее женихом, уже не может потом выйти замуж за порядочного человека. Всякая добрачная связь женщины считается безнравственной. Забеременевшая девушка на веки вечные лишается уважения всех порядочных людей. Все двери запираются перед нею. Она — отверженная, на которую все указывают пальцами. На девушку-мать же все смотрят как на развратницу, ее незаконное дитя опорочено на всю жизнь. А если женщина пойдет так далеко, что будет открыто исповедовать принцип «свободной любви», то ее сочтут за проститутку, к которой можно относиться только с отвращением и презрением.

Таковы важнейшие и известнейшие параграфы интернационального закона о внешнем приличии. Это, так сказать, его официальная часть. В этой своей форме он всеми признан и всегда на устах всех порядочных людей. Неофициальная часть этого закона, неизбежный выход из дилеммы, касается самого поведения и облечен в следующее категорическое требование: если вы не можете жить целомудренно, то развратничайте по крайней мере тайком. Так гласил когда-то и девиз монахов. Если это требование строго соблюдается, то общество готово при известных условиях закрыть глаза на поведение этих людей. Другими словами: раз соблюдается это требование, то общество разрешает мужчине все, а женщине — очень многое.

Большинство людей охотно сообразует свое поведение с этим правилом. Мужчина имущих классов часто имеет любовницу, но он никогда не пройдется с ней по улице и вообще будет показываться с ней как можно реже. Он чрезвычайно часто сходится с проститутками, но делает это тайно. На улице проститутка и для него — злокачественный и отвратительный нарыв на теле общественного организма. Часто и порядочная дама считает ласки одного или нескольких посторонних мужчин заманчивее наслаждения, даруемого ей мужем. Но она не скомпрометирует ни себя, ни мужа и будет всеми силами стараться, чтобы прислуга ничего не знала. Безусловно, корректная дама, дорожащая «чистотой квартиры», требует обыкновенно, чтобы ее любовник содержал особую квартиру, где можно устраивать не бросающиеся никому в глаза свидания.

Заказывая себе бальное платье, дама будет строго считаться с тем, чего требует в данный момент приличие, принятое модой, и, однако, она устроит так, что любопытство и вожделения осчастливленного партнера будут удовлетворены. С удивительной ловкостью решает она задачу быть голой и в то же время одетой. Камилл Пельтан рисует в своем труде об обществе Второй империи следующую интимную сценку: «Взгляните, например, на эту молодую мать, мечтающую у колыбели ребенка. За ширмой огонь в камине поет чудесную мелодию, в комнату ложатся благодаря матовому, заглушенному к тому же голубыми окнами освещению бледные лунные пятна. В этой очаровательной сумеречной тишине не слышно даже тикания часов. Желая увековечить час незабвенного визита, мадам испортила механизм часов. Окруженная волной воздушного кашемира, она прижимается к мягким подушкам кушетки и, подперев голову украшенной браслетами рукой, полузакрыв глаза, размышляет над моральной геометрией, над вопросом, как устроить так, чтобы ее новое бальное платье позволяло ей казаться голой, тогда как она на самом деле одета. И знаете почему? Какой-то смелый кавалерийский офицер сравнил ее с Венерой Милосской. И вот она хочет доказать, что она может победить и олимпийскую богиню».

Когда между дочерью и претендентом на ее руку завязываются серьезные отношения, почтенная мамаша сделает все, что в таких случаях считается вдвойне обязанностью женщины, дорожащей хорошей репутацией. Никогда не оставит она молодых людей вдвоем, дабы пресечь в корне возможность всяких сплетен. Однако, возвращаясь с бала или из общества домой, она нередко, если их сопровождает ухажер дочки, будет в карете засыпать. Нет такого брака, в котором главную роль не играла бы любовь! Обе стороны воодушевлены самыми благородными намерениями! Девиз жениха всегда гласил: «Я женюсь только по любви, деньги меня не интересуют».

Девиз невесты звучит: «Я выйду только за человека, которого буду уважать, положение его не играет для меня никакой роли, в противном случае я лучше останусь в девушках».

Оба они и руководились в самом деле этими возвышенными принципами. Все знают, что они влюблены друг в друга до безумия. «Они точно созданы друг для друга», — сообщают сияющие от радости родители всякому, желающему слушать. И прибавляют, поясняя: «Он — или она — мог бы сделать гораздо более выгодную партию, если бы он — или она — только захотели. Но он — или она — вбили себе в голову, что свяжут свою жизнь только с нею — или с ним!» Если бы кто-нибудь дерзнул возразить: это просто союз двух имен, соединение двух состояний, все закричат: какая гнусная клевета!

Только изредка, находясь среди своих, когда поза приличия не стоит затрачиваемого на нее труда, случается, что покров цинически снимается и положение вещей обнаруживается в настоящем свете.

В своей книге Пельтан воспроизводит с натуры и такую сцену: «Несколько дней тому назад зашел я в читальню, очень посещаемую сливками Сен-Жерменского предместья. Молодой человек, подобрав ногу до самого подбородка, дожидался кем-то взятого романа из жизни богемы, отстукивая на набалдашнике тросточки каватину Беллини. Вскоре появился другой молодой человек, его приятель по части развлечений, к которому он обратился прямо, без обиняков, с вопросом:

— Сколько принесет тебе женитьба?

— Сто тысяч, — ответил тот.

— Признайтесь, господа, — заметила хозяйка читальни, — что вы предпочли бы приданое без девушки.

— Несомненно! — ответили оба, как один человек.

Оба были молоды и, судя по элегантному костюму и виду, вероятно, также и богаты. В Париже так рассуждают в годы иллюзий все герои польки.

„Сколько принесет мне женитьба?“ — таков лозунг известной части молодежи, для которой брак только источник пополнить истощившийся кошелек, только последнее средство оплатить сапожника и портного.

Став собственником горячо жданного приданого, муж снова принимается за прежний образ жизни со всем пылом счастливого игрока, с тем большим увлечением, чем дольше приходилось из экономии отказываться от удовольствий. Он посещает клуб, кофейни, вечером идет в театр. Рано покидая свой дом, он возвращается поздно, чтобы избежать скуки и жены, один вид которой возбуждает в нем угрызения совести».

Вот несколько примеров, характеризующих моральное лицемерие буржуазного общества в области половых отношений. Эта же самая мораль фигового листка охватывает все стороны жизни буржуазного века. Буржуазное общество ни за что не хочет обнаруживать истинной сущности вещей. Такими же безупречными, как индивидуальная половая мораль, провозглашаются и социальные отношения: «Кто беден и нуждается, тот в этом сам виноват», «Кто хочет найти работу, всегда найдет ее», «Кто делает сбережения, тот всегда выйдет в люди». К тому же, разве мы не заботимся по-человечески о бедных и несчастных? Разве нет больниц для больных, приютов для бездомных, детских садов для детей, сиротских домов для сирот, богаделен для слепых, калек и стариков? Разве мы ежечасно не жертвуем собой для общего блага? Разве мы не члены всевозможных благотворительных обществ? Разве наши жены не устраивают необыкновенно доходные благотворительные базары, Дни маргаритки и других цветов? Наши жены даже целуются и танцуют в пользу бедных! Чего же, в самом деле, еще?

Все это носит, как уже сказано, международный характер, но любопытно то, что за исключением Америки это моральное лицемерие нигде так пышно не процветает, как в Англии. Если немецкая дама не произнесет слова «бедра», то благовоспитанная англичанка поступает неприлично, уже произнося слово «ноги». «Рубашка» и «корсет» совершенно не существуют в ее лексиконе. Не имеет права произносить подобные слова и писатель, в противном случае он подвергается опасности, что его книги и сочинения будут изгнаны из всех читален — а это равносильно его литературной смерти. Пьеса, в которой встречаются такие слова, никогда не будет поставлена. Даже науке воспрещено в Англии свободно обсуждать половые вопросы. Еще несколько лет тому назад в Англии такое значительное исследование, как «Мужчина и женщина» Хавлока Эллиса, было запрещено, как безнравственное, и ни один книгопродавец не дерзал продавать открыто его книгу.

С духом этой институтской морали должно сообразовываться все приличное общество в Англии. Распространенные в респектабельном обществе иллюстрированные издания не только избегают давать изображения наготы, хотя бы самого идеального свойства, не только изображения декольте и retroussé (подобранный подол платья), но и лишают изображаемых людей всех половых признаков, воспроизводят их бесполыми. Только сюртуки и юбки отличают друг от друга представителей обоих полов. Классическим образчиком может служить издававшийся в продолжение 70 лет лондонский «Панч», самый филистерский из всех журналов мира.

Не менее характерен, впрочем, тот факт, что общество, подвергающее такому гонению слово и картину, относится тем более снисходительно к поведению людей. Нет другого более убедительного доказательства, как произведшее в 1870-х годах довольно большую шумиху дело полковника Бейкера. В своей книге «Целомудренная Англия» Эктор Франс сообщает об этом деле следующее: «Полковник Валентин Бейкер находился однажды вдвоем с хорошенькой и кокетливой девушкой в купе вагона. После того как мисс Дикенсон довольно долго храбро флиртовала с не менее мужественным офицером, она сделала вид, что засыпает… Офицер немедленно же воспользовался удобным случаем и осыпал почтенную молодую даму ласками, которые она принимала преспокойнейшим образом. Когда же он в пылу страсти воскликнул громко: „Моя дорогая! Моя прелесть!“, то целомудренная девица, стерпевшая любовные ласки, но очень чувствительная к нежным словам, вскочила и подняла шум. Сбежались люди, бедного офицера арестовали, отправили в тюрьму и разжаловали. Когда десять лет спустя английское офицерство подало петицию о включении в английскую армию Бейкера-паши, отличившегося тем временем на турецкой службе в войне с Россией (1877) и в Египте, то вскоре появилась контрпетиция, подписанная тысячами английских дам, так возмущенно протестовавших, что королева не отважилась дать ход петиции, несмотря на вмешательство принца Уэльского, близкого приятеля Бейкера.

В газетах было напечатано немало забавных криков возмущения, сорвавшихся с женских уст. Одна дама заявила, что в лице мисс Дикенсон оскорблены все английские женщины. Другая была поражена тем, что могли найтись английские офицеры, поздоровавшиеся с Бейкером за руку, когда тот вернулся в Лондон, что они обедали за одним столом с таким отъявленным субъектом. Третья писала, что уже одно его пребывание в Англии наносит оскорбление всем женщинам нации, а четвертая держалась того мнения, что уже одно произнесение его имени — грубая непристойность. Необходимо поэтому запретить говорить о нем».

Подобные факты неудивительны: тайный разврат принимает такие большие размеры, что даже слово — простое слово — грозит изобличить его. Чопорные люди — все без исключения развратники, по крайней мере в воображении. И потому против слов восстают особенно страстно. Так возник другой закон морального лицемерия: то, о чем не говорят, не существует.

Таково приблизительно положение вещей и в Америке, как уже упомянуто. Никто не ведет себя так грубо-грязно, как американец, путешествующий по Европе. Тем чопорнее он зато на родине. Живущий в Нью-Йорке немецкий писатель Баумфельд писал очень метко в одном помещенном в газете «Берлинер тагеблатт» этюде о путешествующих американцах: «Другие люди путешествуют ради отдыха, американец — чтобы перебеситься. То have a good time (хорошо провести время) — значит на самом деле делать то, что дома он не может или не должен делать из чувства самоуважения. Кто часто разъезжал по океану, замечает с удивлением, как быстро улетучиваются под влиянием морского воздуха тот пуританский дух, та псевдомораль, которые делают жизнь в Америке такой несносной. Капитаны, являющиеся на палубе высшей полицейской инстанцией, могли бы из собственного опыта привести немало ценных сведений о том, какой грубой выглядит на самом деле даже самая очищенная society moral (общественная мораль), раз она не сознает над собой никакого контроля. В высшей степени забавно видеть, как даже те янки, которые сначала находят подобное поведение shocking (скандальным), сами потом становятся на сторону согрешивших.

В увеселительных центрах Европы ныне прекрасно знают, что американка требует еще более острых развлечений, чем даже американец. И их подносят ей с той же исправностью, с какой обслуживаются вообще хорошие клиенты. В последнее время я часто имел возможность разговаривать с одним господином из Каира, одним из лучших знатоков тамошней жизни, о невероятном нравственном падении арабов — одной из наиболее чистых в нравственном отношении рас. Он объясняет это явление просто заманчивыми предложениями обладателей долларов, не останавливающихся ни перед какой гнусностью, создавших целые промыслы противоестественных пороков, на которых они поистине помешаны.

Этот характерный факт понятен как реакция против жизни, опутанной неестественными и мнимыми добродетелями. Столь прославленная чопорность этой нации есть по существу что-то извращенное. Душевно порядочные люди не нуждаются в том, чтобы постоянно громко доказывать свое алиби. С естественной уверенностью избегают они всего того, что более всего привлекает путешествующего американца. Прошедшая зимой пьеса Гальбе „Юность“, поставленная в Англии, была единодушно объявлена грубым проявлением тевтонской безнравственности. И это делается теми людьми, которые в Париже краснеют, если оказывается, что они вообще еще способны краснеть…

Из заграничного путешествия американец редко привозит что-нибудь, кроме таких вещей, ради которых он так охотно обманывает бдительную таможню. Только в исключительных случаях он будет говорить о незабываемых красотах природы, о неизгладимых впечатлениях искусства. Зато он знает адреса решительно всех шантанов, ресторанов и роскошных магазинов и любит их громко произносить. А тихо прибавит все те адреса, о которых уже нельзя говорить вслух, как только он вернулся домой».

Каждый, кто знаком с американской жизнью, согласится, что такая характеристика американцев правильна. В некоторых американских штатах поцелуй между мужем и женой считается предосудительным. Оба подлежат в таком случае судебному преследованию, ибо — как мотивировал несколько лет тому назад один судья в Нью-Джерси свой приговор — «приличные люди публично не целуются». Иметь у себя «непристойную литературу» — а под этот термин в Америке подводится добрая половина новейшей литературы, — правда, не возбраняется, зато пересылка по почте такой литературы считается во многих штатах преступлением.

Произведения вроде «Декамерона» Боккаччо относятся, естественно, к числу самых гнусных. В 1909 году бывший судья Ричард Шегард был присужден к невероятному наказанию, к двум годам каторжных работ, за то, что «использовал почту для непозволительных целей», а именно за то, что переслал по почте, как выяснил почтовый сыщик, один экземпляр «Декамерона». На прошении о помиловании, поданном Рузвельту писателями, сенаторами и другими видными людьми, президент написал: «В помиловании отказываю. Жаль, что не могу наказать этого господина пожизненным заключением».

Надо, однако, остерегаться односторонних суждений. Такова не только американская «мораль», к такому идеалу стремятся на всех парусах и в Германии. И ныне более, чем когда-либо. Красноречивым доказательством могут служить народные песни, изданные в последние годы почтенными педагогами для немец кого юношества. В прелестной песне «Там внизу на мельнице» место исчезнувшей возлюбленной занял в школьном издании — дядюшка. В песне о диком охотнике из-за кустов выходит уже не смуглая девушка, а резвый молодой олень. В очаровательной песне «Когда ветерок целует твои щеки и руки, верь, что это вздохи, которые я посылаю тебе» — последние слова переиначены так: «Верь, что это письма, которые я посылаю тебе». Слова: «Что значит мой сон, будто умерла моя милая?» — исправлены так: «Что значит, что падают с деревьев увядшие листья?»

Нет ни одной пропасти между идеей и действительностью, как бы она ни была глубока и широка, которую буржуазное общество не старалось бы и все снова старается тщательно затушевать. И притом весьма успешно. Вводящая в обман кулиса и ныне еще принимается миллионами за подлинную действительность, сделанная из папье-маше мораль — за каменный утес истинной и неизменной нравственности.

Необходимо сказать в заключение еще несколько слов о рамках и границах этого третьего, и последнего тома нашей истории нравов. Так как капиталистическое товарное производство — базис буржуазного государства, то главной рамкой служит, естественно, XIX столетие. XIX век стал для всех стран кульминационной точкой капитализма, подобно тому как кульминационным пунктом абсолютизма для всех стран — кроме Англии — был XVIII век. Однако начало XIX столетия определить довольно трудно, во всяком случае относительно Англии и Франции, где, как мы знаем, буржуазное общество сложилось значительно раньше. А что касается современности, то мы нарочно не ставим здесь никаких границ, так как всегда стремимся показать историческое развитие в его поперечном, а не продольном разрезе.

2. Идеал физической красоты в век господства буржуазии

Буржуазный идеал красоты

Буржуазная действительность

Последствия машинного производства

Каждая новая историческая эпоха создает всегда и свой идеал физической красоты современного человека. Хотя это положение было уже развито и подтверждено доказательствами в двух первых томах, здесь необходимо прибавить еще некоторые дополнения к этому общему тезису.

Было бы, безусловно, неправильным предполагать, что этот идеал существует только в головах людей как идея. Во многих отношениях он осязаем телесно и существование его доказуемо, именно потому, что люди стараются как можно больше приспособиться к этому идеалу красоты, порожденному, правда, идеей, но обусловленному всем комплексом жизненных потребностей, постоянно, как мы знаем, меняющихся. Это приспособление совершается при помощи жестов, движений, поведения, костюма — словом, всего жизненного обихода. Так как не подлежит сомнению, что люди отличаются такими особенностями гораздо отчетливее, чем ростом или телосложением, то отсюда следует, что люди разных эпох должны резко отличаться друг от друга и в этом особом физическом отношении. Так оно и есть на самом деле. Человек эпохи Ренессанса имеет свою особую, только ему свойственную линию, как и человек галантного века и человек современного капиталистического периода. Каждый представляет совершенно непохожий на других тип.

Превращение одного типа в другой никогда не происходит, естественно, очень быстро. Идеал физической красоты, создаваемый людьми, постоянно видоизменяется. На примере пластических искусств человек, умеющий видеть, может очень хорошо уяснить себе эту постоянную смену, так как пластические искусства увековечили, так сказать, тоску и мечту каждой эпохи о красоте, сегодняшней, вчерашней и позавчерашней. Происходит вечная смена, ибо ни один день истории не похож на предыдущий. Сумма условий жизни становится с каждым днем другой, хотя, правда, различие сводится к незначительным оттенкам.

В тонких оттенках и выражается поэтому обыкновенно в эстетической области эта постоянная смена исторического положения вещей. Как бы, однако, ни были незначительными эти оттенки, одно остается бесспорным. Если бы вы захотели в один прекрасный день устранить промежуточные звенья и сравнить современный момент эволюции с ее исходной точкой, то вам пришлось бы констатировать, что из первоначального образа вырос совсем другой идеал. Оглядываясь назад на более или менее продолжительную эпоху, вы далее увидите, что — а это очень важно — начиная с известного момента эти оттенки всегда лежат в одном направлении. Так постепенно складывается совершенно новый идеал, причем тот идеал, которому ныне поклоняются, на который ныне молятся, представляет собой нечто совершенно противоположное, даже враждебное первоначальному образу, перед которым люди когда-то склоняли колени. Но именно эти противоположные линии считаются теперь единственно красивыми, провозглашаются сущностью новой красоты, выставляются как канон будущего.

Поэтому мечта новой эпохи об идеальной красоте принципиально иная, чем та, которая господствовала в более или менее далеком прошлом, так как потребности стали совершенно иными: люди стремятся теперь к иным целям. Факт этот долго остается неосознанным, но в один прекрасный день он все-таки входит в сознание. Как мы уже выяснили в первом томе, это имеет обыкновенно место в революционные эпохи. В этом смысле революционными эпохами считаются такие, когда изменившаяся, неизбежно сложившаяся историческая ситуация входит во всеобщее сознание.

Если же переработка старых идеалов совершается уже не бессознательно, не как результат инстинктивного следования известному закону, а преднамеренно, то она отличается тем большей радикальностью и последовательностью. Люди стремятся к поставленной цели уже напрямик. Вот почему, с другой стороны, эти эпохи вызывают ложное впечатление, будто ими создана новая форма, тогда как на самом деле новая революционная эпоха подводит лишь итог работе давно действовавших сил и в лучшем случае доводит процесс развития к его цели кратчайшим путем.

А цель всегда одна и та же — снова привести в гармонию форму и содержание.

Вот почему и буржуазный идеал физической красоты был создан не французской революцией и не художником-истолкователем Жаком Луи Давидом, а сложился гораздо раньше в Англии, да и был уже подготовлен в своих существенных чертах во Франции. Правда, некоторые наиболее характерные черты и линии он получил лишь в эпоху Великой французской революции потому именно, что последняя очень скоро вступила в сознательную оппозицию завершенному ею прошлому, эпохе абсолютизма.

В своем окончательном виде буржуазный идеал красоты диаметрально противоположен идеалу абсолютизма. Он должен был находиться в таком же резком противоречии к последнему, в каком некогда идеал красоты Ренессанса находился к средневековому идеалу красоты. Ибо снова стояли перед человеком, этим живым орудием истории, иные цели, и снова он должен был сыграть в жизни иную роль, чем прежде.

Так как идеал красоты каждой новой эпохи всегда диктуется интересами политически господствующих или по крайней мере задающих тон классов, то в эпоху абсолютизма красивым считался человек, предназначенный к бездействию и безделью. Все, что во внешнем облике человека напоминало о систематической работе, все, что с виду благоприятствовало ей, считалось некрасивым. Этот паразитический идеал, идеал бездельника, возведенный в идеал человеческой красоты, получил свое наиболее точное и наиболее рафинированное выражение в царствовании Людовика XV. В эпоху рококо он праздновал свой высший и всеми признанный триумф.

В эту же эпоху наметился, однако, и перелом, ибо тогда уже назревала новая эпоха. По мере того как под влиянием ускоренного фабричной индустрией процесса капитализации менялся весь общественный организм, по мере того как распространялись вместе с тем буржуазные идеи, менялся и идеал красоты рококо, превращаясь уже до начала революции в свою прямую противоположность. Эта диаметральная противоположность соответствовала, естественно, совершенно изменившимся потребностям общества. История поставила перед рвавшейся к господству буржуазией самые сложные и трудные проблемы в самых разнообразных областях.

Необходимо было сызнова урегулировать все взаимные отношения между людьми. Решить эти выросшие из исторической ситуации задачи мог лучше всего человек ума и воли, или, вернее, только он один и мог решить эти задачи. Высшей потребностью времени было, следовательно, соединение обоих этих качеств в одном лице, и притом в возможно большем количестве лиц, ибо решение предстоявших очередных задач времени требовало сотрудничества всех.

Эпоха провозгласила поэтому идеалом именно эти линии: ясный, энергичный взгляд, прямую и напряженную осанку, жесты, исполненные силы воли, оттенок самосознания в голосе, руки, способные не только хватать, но и удержать захваченное, ноги, энергично ступающие и твердо стоящие на завоеванной позиции. Таковы были линии, отличавшие отныне тонко организованную, исполненную сильной воли человеческую машину, и эти качества хотя и требовались преимущественно от мужчины, однако должны были до известной степени воплощаться и в женщине.

Другая существенная составная часть нового идеала красоты — душевная красота. Более высокая жизненная цель, не исчерпывающаяся уже одним только паразитическим наслаждением жизнью, сознание, что высшие идеалы человечества лежат не позади, а впереди, — все это предполагает особые качества, а именно свободный, высокий лоб, за которым живут «чудесные, великодушные мысли, подобно орлам, привыкшим купаться в лучах золотого солнца», солнечно-ясный глаз и гордый взор, блистающий откровенностью и великой любовью к людям, наконец, характер, способный страстно увлечься тем, что он признал за правду.

Сочетание в одном лице физической и душевной красоты заметно отличало человека буржуазной эры от господствующего в эпоху абсолютизма типа, так как именно этих линий нет в идеале красоты абсолютизма.

Не менее существенной метаморфозе подвергся в буржуазной идеологии и человек как орудие эротики. В эпоху буржуазного возрождения человечество снова переживало молодость, чувствовало себя во второй раз после Средних веков как бы заново рожденным. Поэтому вновь торжествовало творческое начало: сила, здоровье, жажда деятельности, ибо таковы всегда характерные признаки молодости. Этим качествам соответствовали особые черты и в идеальном образе физической красоты. Тело мужчины и женщины было уже не только, как в эпоху рококо, объектом рафинированного наслаждения, функции которого исчерпывались одним только физическим удовольствием. Половая способность и половое наслаждение подчинены теперь задачам и целям всего человечества.

Так само собой должен был пасть рафинированно-извращенный идеал красоты рококо, считавший самым заманчивым и привлекательным детскую незрелость форм, красоту мальчика и девочки (см. предыдущий том «Истории нравов»). Теперь снова выше всего ценят мужчину и женщину в полном расцвете сил. Мужчина перестал быть игрушкой в руках женщины, он ее бурно-страстный повелитель, на которого она взирает с гордостью и нежностью. Женщина предпочитает мужчину с мускулами, с крепкими ляжками и икрами.

В относящемся к 1799 году «Опыте философии моды» говорится в пикантных выражениях, все еще характерных для эпохи: «Подобно тому как мужчины чувствуют величайшее отвращение к толстой женской шее, так ненавидят женщины тонкие икры. Икры мужчин — истинный термометр их нежности на практике, барометр их физической силы, счеты, на которых они отмечают число данных ими уроков любви, книга, куда они записывают свои расходы на женщин. Поверьте мне, коллеги-мужчины, женщины — лучшие, каких вы только можете себе представить, знатоки икр; взоры их падают вниз, как наши обращаются вверх».

Женщина обязана рожать детей. Она должна поэтому иметь широкий таз. Она должна сама кормить произведенных ею на свет детей, а эта обязанность предполагает наличие полной и крепкой груди. Таковы отныне типы, воплощающие красоту человека. Или, выражаясь кратко: в физической области снова восторжествовала красота целесообразности. Новый человек, таким образом, весьма напоминает человека эпохи Ренессанса, и мы в самом деле находим в его созданном идеологией идеальном образе немало линий, считавшихся достоинствами и людьми эпохи Возрождения. И это совершенно логично, так как современный буржуазный век не что иное, как дальнейшее развитие Ренессанса. Вновь родившийся идеал красоты превосходит, однако, идеал эпохи Возрождения преобладанием в нем элементов духовных и душевных. Этим вообще отличается новый буржуазный идеал красоты от соответствующего идеала всех предыдущих эпох.

И потому этот идеал высший из всех до сих пор порожденных человеческой мечтой о красоте. Он превосходит — это также следует подчеркнуть — даже античный идеал, хотя и не отличается свойственной последнему единственной в своем роде гармонией. Античный идеал красоты, по существу, идеал чисто физиологической красоты — вот почему здесь голова занимает такое же место, как и все остальные члены тела. В новом буржуазном идеале красоты голова, как место мысли, души и чувств, господствует, напротив, над всеми остальными частями тела. Она главенствует над телом, но не в средневековом духе, не в том смысле, что она его порабощает, а в том смысле, что она воплощает особенно ярко все свои естественные цели и функции.

В этом заключается в наши дни торжество духа над телом, если не в жизни, то в идеологии.

Подобно тому как оппозиционное отношение буржуазии к абсолютизму определило собой первую формулировку новой половой идеологии, так было оно и первым фактором, определившим идеал физической красоты. Можно сказать не преувеличивая, что на первых порах некрасивым демонстративно считалось то, что идеализировала и чему поклонялась эпоха абсолютизма. И это касается не только человека, но и вообще всех сторон жизни. По той же причине была предана всеобщему презрению господствовавшая до той поры идеология красоты.

Особенно отрицательно относились к рококо с его воздушными и нежными линиями. Его прямо ненавидели. Насколько глубока была ненависть буржуазии к рококо, лучше всего доказывается тем, что пренебрежение, в которое перешла эта ненависть после того, как уже не приходилось бояться скрывавшегося за рококо политического принципа, длилось более трех четвертей столетия. В продолжение этого долгого периода появлялись во всех странах, и даже во Франции, только отдельные исследователи, пытавшиеся понять и освоиться с миром красоты этой эпохи. Во Франции к их числу относятся, как известно, братья Гонкуры. Этот факт служит доказательством вовсе не неспособности понимания и враждебного отношения к культуре буржуазии разных стран, а огромного антагонизма между буржуазией и абсолютизмом.

Оба эти мира ни в чем не сходились, и потому буржуазия могла разве только удивляться искусству эпохи абсолютизма, но отнюдь не восхищаться им. Восхищаться им буржуазия стала лишь тогда, когда сумела ближе познакомиться с этим искусством. А распространенное ныне повсюду увлечение искусством рококо доказывает, в свою очередь, не только, что утончилось понимание искусства и чувство стиля, а еще в гораздо большей степени то, что между культурой рококо и культурой новейшего капитализма существует немало точек соприкосновения.

Буржуазия, когда-то бывшая борцом, теперь все более становится избалованным сибаритом. И вот ее мечты и симпатии, естественно, обращаются к эпохе, когда сибарит был идеальным человеком.

В качестве относящегося сюда, хотя и не вполне совпадающего с данным случаем, литературного примера можно привести отвратительный культ Гёте, в котором ныне упражняется немецкая буржуазия и который находит свое выражение во все новых все более роскошных изданиях его произведений. Поклоняются не великому революционеру Гёте, творцу Прометея, а эпикурейцу Гёте, или — как выражаются эстеты — художнику жизни. Как технически драгоценные лакомства публика и покупает его произведения. Само собой понятно, что этот культ обставляется всевозможными красивыми фразами вроде: «Немецкая нация обязана чтить своего величайшего сына, и таким (!) путем она, наконец, выполняет эту свою обязанность» или другой подобной ерундой. Что это не более чем ерунда, доказывается контрвопросом: почему те же социальные слои совершенно не поклоняются Лессингу? Ответ очень прост: потому, что Лессинг был гордым борцом. Когда немецкое бюргерство само еще имело политические идеалы и само еще стояло в боевой позе, оно чтило Лессинга и забыло Гёте.

Другим фактором, определившим первоначальный буржуазный идеал красоты, было то обстоятельство, что буржуазия стала господствующим классом только после продолжительной и героической борьбы. Эпоха нуждалась в героях. Каждый хотел быть героем и чувствовал себя в самом деле героем, победителем абсолютизма. Так зародился идеал героической красоты. Так как каждая эпоха стремится найти для своих новых потребностей уже готовые идеи и образы — или для того, чтобы легче популяризировать свои потребности, или потому, что новая идеология создается не сразу, — то она охотно возвращается к таким эпохам и охотно заимствует у таких эпох, когда аналогичное историческое содержание уже выработало аналогичные идеологические формы.

Этим объясняется начавшееся в царствование Людовика XVI и достигшее своего апогея в дни французской революции увлечение античным миром. В Древнем Риме люди нашли то героическое поколение, которым хотели сами быть. Вот почему телесные формы Древнего Рима воспринимались как высшая красота и провозглашались как высшее мерило. Эпоха, нуждающаяся в героях, ежеминутно готовых пожертвовать, не колеблясь, жизнью во имя дела, естественно, относится к противоположному типу с величайшим презрением. Если перед героем преклоняются, то его антипода ненавидят. А именно героических черт был лишен прежде всего и более всего петиметр — юный щеголь старого режима, бывший типическим мужчиной эпохи, так как он особенно ярко воплощал характерный для абсолютизма идеал мазохистского культа женщины.

Новая идеология выступила поэтому прежде всего против этого типа. Против этого женоподобного мужчины раньше всех повели атаку, естественно, в Англии, более других стран пропитанной буржуазным духом. А вместе с ним подверглись осмеянию и нападению и женщины, все еще увлекавшиеся этими «позолоченными игрушками».

В появившейся около 1775 года книге «Размышления о галантности, любви и браке» говорится: «Есть еще один тип мужчин, который следовало бы изгнать из общества тонко чувствующих женщин. Это так называемые Fops (хлыщи) и Fribbles (бездельники), петиметры нашего века. Эти красивые парни состоят из пудры, эссенций и духов. Я спрашиваю, может ли найти образованная женщина удовольствие в обществе такого достойного всякого презрения мужчины? Единственный предмет его забот — его собственная драгоценная особа. Каждое его желание сосредоточено на нем самом, и никогда его мысль не идет дальше его собственного я. Вот, сударыни, достойный предмет для ваших шуток и для вашего остроумия, вот на кого может обрушиться ваша сатира. Fop — мужчина в маске и, как таковой, заслуживает вашего крайнего презрения. И, однако, — увы! Как далеко от презрения ваше обычное отношение к этим позолоченным игрушкам, к этим блестящим ничтожествам! Вместо того чтобы презирать эти „безделушки из шелка“, вы слишком часто пристрастными похвалами и восхищением укрепляете в них их тщеславие».

Когда во Франции вместе с образованием буржуазного государства все более претворялась в жизнь и буржуазная мысль, мужчины подчеркивали это внешне тем, что сравнительно долго прямо разыгрывали силача — противоположность развенчанного петиметра. В одном сочинении о Директории писатель Лакур говорит: «Эти молодые люди стремились к тому, чтобы блеснуть телосложением, крепкими мускулами, красивым ростом, широкой грудью, сильными руками и ляжками. Вот почему они так увлекались цирковыми представлениями, атлетическим спортом, гимнастическими упражнениями».

Как видно, это полная противоположность идеалу эпохи старого порядка. Внешность нового типа еще резче подчеркивалась соответствующим поведением. Гримо де ла Рейньер говорит об этой черте эпохи Директории: «Эти молодые люди на вид очень любезны, но, по-видимому, имеют о правилах приличия и вежливости так же мало понятия, как о грамматике и орфографии. Взгляд их более чем дерзок, манеры их неуклюжи и порывисты, тон — грубо солдатский, а в разговоре они неловки. Никогда не снимая шляпы, даже в коляске, всегда, даже по вечерам, в высоких сапогах, с дубиной в руках, они похожи скорее на погонщиков стада быков. Когда они предоставлены всецело себе и своим вкусам, они только и знают, что ругаться, курить, играть в карты и пьянствовать. К старикам они не чувствуют никакого почтения, к женщинам — никакого уважения».

В Германии протест рвавшейся вперед молодежи против светской культуры абсолютизма также сказался в оппозиции господству петиметров. А выражался этот протест в том, что петиметра, любимца дам, осыпали насмешками, становясь при этом в позу силача. Эта мода — а в Германии дело часто не заходило дальше простой моды — была распространена всюду, в особенности же — что вполне естественно — в среде студенчества, где она и продержалась дольше всего. О своем пребывании в Гисенском университете магистр Лаукхарт сообщает, что все, напоминавшее манеры петиметра, находилось под запретом, то есть прежде всего, конечно, галантный культ дам. «Только немногие студенты в Гисене ухаживают за женщинами, — замечает он, — ибо это считается признаком петиметра, недостойным настоящего бурша (студента)».

Поставленный студенчеством на место идеала петиметра идеал силача не представлял, правда, более высокой культуры. В том же самом месте Лаукхарт говорит: «Кто обвинит гисенских студентов в петиметрстве, тот будет несправедлив. Большинство вело себя — как говорится в песенке — как свиньи». Следует добавить, что гиссенские студенты не были исключением и что увлечение новым типом сильного человека обнаруживалось во всех университетских городах одинаково грубо. Как ни мало привлекателен факт, он вполне понятен. То была в значительной степени неизбежная реакция против элегантной изнеженности мужчин, тем более отвратительной, что она вела к банкротству. Культ сильного человека скрывал в себе все же стремление к возрождению. В нем в карикатурном виде сказывалось сознание, что изнеженное поколение не сможет восторжествовать над враждебным миром. С другой стороны, не следует упускать из виду, что начинавшийся процесс оздоровления Германии иначе чем в карикатурных формах и не мог обнаружиться, так как упадок страны мешал плодотворному проявлению накипевшей в буржуазии силы.

Подобное увлечение физически сильным человеком потом еще несколько раз повторялось в Германии, а именно каждый раз, когда народ предпринимал новую попытку политической эмансипации. Распространившееся после монархически-освободительной войны 1813 года, а также в 1840-х годах так называемое турнерство[14] и было по существу не чем иным. Так как в эти периоды напряжение силы было не совсем бесплодным, так как оно добилось кое-каких фактических результатов, то оно и не обнаруживалось в такой же степени, как прежде, в диком пьянстве и в скандалах. Во все эти периоды тип сильного мужчины, Kraftmensch, с широкой грудью — высший символ мужественности — был также и особо чтимым идеалом красоты боровшихся за свою эмансипацию классов.

Выше было сказано, что в эпоху выступления на историческую сцену буржуазии и женщины превращались в героинь. Первоначально и здесь возрождение началось с того, что женщина хотела во всем быть противоположностью тому, в чем эпоха абсолютизма видела ее красоту. Если век рококо более всего преклонялся перед женщиной с едва распустившейся, как бутон, грудью и с грациозной фигуркой, перед женщиной, напоминавшей фарфоровую статуэтку, то начиная с середины XVIII века английская буржуазия ставила выше всего не пышную, но все же статную фигуру Туснельды[15], суровую красоту женщины, символ цветущего здоровья (см. картины Петерса «Соблазнительная красавица», Эрскина «Туалет Венеры» и в особенности Хоэра «Купающаяся красавица»). Если в картине Петерса еще чувствуется сильное влияние рококо, то «Купающаяся красавица» — воплощение свежести и здоровья. Это уже не те женщины, которые хотели быть прежде всего пикантными орудиями наслаждения. Это поколение, мечтающее удостоиться через любовь почетного титула матери. Грудь этих женщин не только вздымается навстречу ласкающей руке возлюбленного, она вместе с тем пышущий богатством источник жизни. Грудь женщины теперь прежде всего именно источник жизни. Изображаемая ныне искусством грудь женщины всегда напоминает наполненную молоком грудь беременной женщины.

Во всех странах женщинам, приближавшимся к этому идеалу красоты, устраивался настоящий культ. Газеты помещали их подробнейшие описания, а когда они показывались на улице, вокруг них сейчас же собиралась толпа восторженных зрителей. Одним из наиболее характерных примеров такого культа может служить уже упомянутая во втором томе история сестер Ганнинг, двух отличавшихся ослепительной красотой молодых ирландок, прибывших в 1751 году в Лондон и долгое время находившихся в центре всеобщего внимания. Знаменитый Хорас Уолпол пишет в 1751 году (18 июня) сэру Хорасу Пенну: «Здесь говорят только о них. Их считают красивейшими женщинами мира. Когда они появляются в парке или в саду Воксхолл, вокруг них собирается огромная толпа, так что они вынуждены уйти».

Этот культ был отнюдь не платоническим. Не прошло и года — и обе сестры вышли замуж за богатых лордов.

Такую же сенсацию произвела несколькими десятилетиями позже знаменитая леди Эмма Гамильтон, впоследствии любовница адмирала Нельсона. Архенхольц так описывает ее наружность: «Она высокого роста, хорошо сложена, ножки маленькие. У нее крепкие кости, и отличается она поразительной полнотой. У нее бюст Ариадны, тонкие черты лица, изящная форма головы и ушей. Зубы ее не совсем правильны, зато довольно белы, глаза светло-голубые, причем на одном коричневое пятно — недостаток, не портящий, однако, ее красоты и выражения лица. Брови и волосы у нее черные, цвет лица не очень нежный. Выражение лица часто меняется и интересно, ее движения в будничной жизни не грациозны, голос у нее громкий, но приятный».

Гёте также имел возможность видеть леди Гамильтон, а именно когда она находилась с мужем в Италии. Гёте восхищался преимущественно прелестью и грацией ее пластических поз — искусство, в котором она выступила впервые.

Вместе с победой революции и во Франции зарождался аналогичный идеал женской красоты. Любопытно видеть, как даже знаменитейшие художники старого режима, продолжавшие еще работать, подлаживались под этот новый женский идеал. А это доказывает, что есть нечто более мощное, чем прирожденная индивидуальность, а именно общая историческая ситуация.

Во Франции идеал женской красоты получил особый отпечаток героичности, что, впрочем, вполне совпадало с жизнью. Бесчисленное множество француженок были тогда героинями в истиннейшем смысле этого слова. Когда потом республику сменила империя, то героизм превратился в величие. Прекрасным примером может служить анонимная картина «Не забудь меня». Быть может, чище всего обнаруживается царственная линия, которой теперь отдается предпочтение, в интересной во многих отношениях статуе принцессы Боргезе работы Кановы. Женщина хотела быть богиней. Канова воспроизвел здесь поэтому не столько Полину Боргезе как физическое явление, а скорее воплощенную в ней идею величия. Другими характерными в этом отношении примерами могут служить многие помещенные в нашей книге иллюстрации. Все это не смертные женщины, а греческие или римские богини.

Если в рамках рококо беременная женщина производила почти комическое впечатление, так как беременность считалась несчастьем, вызванным неловкостью, то идеология французской революции объявила ее состоянием, достойным величайшего уважения. И потому тогда снова, как некогда в дни Ренессанса, беременная женщина считалась красивой и постоянно изображалась как символ. Счастливый брак изображается символически в виде нежной супружеской четы, причем муж упивается в восторге видом жены, находящейся в последнем периоде беременности.

Подобные сцены изображены целым рядом художников. К числу лучших образцов можно отнести серию картин Сент-Обена «Счастливый брак» и гравюр Шалла «Грот Гименея». Женская грудь, насыщенная молоком, считалась и во Франции очень долго, до последних дней Империи, наиболее красивой.

Совершенно логично, если женщина-мать, идеал эпохи, очень часто появляется с ребенком. Изображения, где мать и ребенок соперничают в красоте и здоровье, были до известной степени высочайшим апофеозом женщины в эту эпоху. Наглядным примером может служить относящаяся к 1799 году гравюра Роулендсона «Мать и дитя».

Другое последствие того же специфически здорового воззрения состояло в том, что тело женщины перестало быть простым соединением груди, лона и бедер, как в эпоху старого режима (см. предыдущий том «Истории нравов»). Теперь женщина снова стала единой и цельной, соединением тела, ума и души. Третьим последствием провозглашения здоровья как высшего идеала красоты было то обстоятельство, что в моду вошел и всячески прославлялся естественный цвет кожи и прежде всего розовый цвет здоровья. Женщина и мужчина не хотели более казаться старыми. Они хотели сиять свежестью. Прекратилось массовое потребление пудры. Исчез также обычай неумеренно румянить лицо, свойственный эпохе старого режима. Если же женщины продолжали еще румяниться, то они красились по крайней мере в цвет здоровья.

Хотя политический переворот совершился в Германии лишь полстолетием позже, все же культура абсолютизма была уже в конце XVIII века превзойдена и здесь. Наполеоновские войны уничтожили к тому же последние ее остатки, всюду распространяя и давая гражданское право идеям революции. Это имело своим естественным последствием, что и в Германии произошли те же перемены, как в Англии и во Франции. Здесь также восторжествовал идеал физического здоровья, идеал целесообразной красоты. Нет более яркого примера, чем Гёте. Гёте и Шиллер знаменовали собой бюргерскую революцию, отраженную в поэзии. А какой здоровый воздух веял на этих высотах, доказывают тысячи стихов, сорвавшихся с певучих уст Гёте. Достаточно привести одно стихотворение, посвященное им Кристель (своей жене Христине Вульпиус): «Часто я бываю в мрачном, угнетенном настроении и кровь тяжело течет в моих жилах. Но стоит мне только увидеть мою Кристель, и все опять хорошо. Я рассматриваю ее со всех сторон и не знаю, почему она мне так нравится. Когда я гляжу в ее черные плутовские глазки под черными бровями, то сердце мое так и тает. Найдется ли другая, у которой были бы такие милые губки и такие круглые милые щечки. А налюбоваться ее круглой грудью — не налюбуешься!»

Это уже язык не галантности, а самой доподлинной здоровой чувственности.

Буржуазное общество никогда до конца не отрекалось официально от первоначальной своей идеологии красоты, возникшей в Англии, а потом совершившей вместе со всеми остальными идеями Великой французской революции победное шествие по всем странам, организовавшимся на основах капиталистического производства, от идеала красоты, основным базисом которого был здоровый, гармонически развитой человек. В наши дни этот идеал чрезвычайно успешно воплотился в процветающем, особенно в Германии, культе наготы (Nacktkultur), представляющем единственное в своем роде явление. «Путем гармонического развития красоты к более высокой нравственности» — так гласит гордая программа современных апостолов этого учения.

В одной из следующих глав нам еще придется вернуться к этому движению, поэтому здесь мы ограничимся одним только упоминанием.

И все-таки: именно в этом официальном поклонении первоначальному идеалу красоты сказалось безусловное господство нравственного лицемерия. Ибо на практике преследовались совсем иные идеалы, и потому в мужчине и женщине ценились совсем иные качества. И прежде всего, естественно, в женщине. Но и в мужчине… Да это и понятно. Тенденции капитализма, развивавшегося в каком угодно другом направлении, только не в сторону усовершенствования человечества в более высоком смысле этого слова, должны были проявиться во всем.

В наш век капитализма царит купец, преимущественно фабрикант. А купец менее всего герой, во всяком случае не герой в античном смысле слова. Он отнюдь не чувствует потребности мужественно рисковать своей жизнью, еще менее, конечно, пожертвовать собой для других. Совсем напротив: он стремится жить, причем как можно более за счет других. Он хочет нажить как можно больше денег. Его собственное Я представляется ему важнейшим фактором в быстро бегущей смене явлений. Так же мало является он вершиной человеческого совершенства, ибо его способности, равно как его успехи, всецело зависят от безусловно одностороннего развития его интересов.

Все односторонне сведено у него к расчету. Все неделовое, все, что не дает ему шансов материальной наживы, относит он в рубрику удовольствий, на которые он тратит разве часть своего свободного времени. К той же категории он относит светскую жизнь, науку, искусство, политику, заботы о здоровье и красоте тела и т. д.

В истории на самом деле никогда более не повторялся столь односторонне развитый человеческий облик. Этот тип купца сделался в буржуазном обществе до известной степени идеалом мужчины вообще. Он вырисовывался все отчетливее и ярче, становился все более господствующим, пока не сделался в наше время единственным, оттеснив на задний план всякий другой мужской тип. В настоящее время, например, никому не придет в голову охарактеризовать Германию, если только он знаком со страной и ее населением, типами ее мыслителей и поэтов. Эти последние могли считаться идеальными образами только в такую эпоху, когда буржуазное государство существовало лишь как идея. Когда оно из идеи превратилось в реальность, его идеальным воплощением должен был стать его представитель, то есть купец.

Чрезвычайно характерная черта этого идеального образа в том, что половая и животная сторона жизни не дали никакого материала для его образования. Купец на вид не более чем чистое соединение логики, цепкой энергии и неутомимейшей деятельности. В машинный век он сам не более чем машина, и, само собой понятно, машина, всегда находящаяся в процессе производства, иначе она ведь не «капитализировалась» бы. А это было бы недочетом, совершенно непримиримым с экономическими основами жизни. При всей своей односторонности это все же очень богатый тип, в высшей степени дифференцированный и сложный. Хорошо функционирующая счетная машина при всей своей простоте, как известно, также одна из наиболее сложных машин, какие только существуют. И потому она как-никак идеал машины. Как уже говорилось, противоположность действительности первоначальному идеалу красоты ярче сказалась в той метаморфозе, которую пережил в течение XIX века идеал женщины, созданный мечтой мужчины этой эпохи. Идеал женской красоты изменился в направлении, противоположном тому, в каком изменился идеал мужской красоты, что, однако, не мешало тому, что и это изменение как нельзя более отвечало потребностям развивавшегося капитализма.

В женском идеале снова на первый план выступает, чтобы остаться господствующей, эротическая линия в отношении как физическом, так и духовном. Развитие капитализма снова сделало женщину предметом роскоши для мужчины господствующего класса, и притом, что вполне естественно, наиболее драгоценным предметом роскоши. А, как известно, предметы роскоши существовали во все времена только для того, чтобы ими наслаждались, и притом наслаждались в материальном смысле этого слова. Воображение поэтому воспринимает как красивые те линии, которые способствуют такому наслаждению, а ими являются, само собой понятно, только эротические красоты женщины! Их и подчеркивают особенно резко.

Потребность имущих классов видеть в женщине снова не более как эротически-лакомый кусочек находила себе опору в фактически не изменившемся общественном положении женщины. Как уже было выяснено в предыдущей главе, победа буржуазного порядка над идеями абсолютизма сделала женщину только в теории равноправным человеком. На самом же деле она находилась в такой же зависимости от мужчины, как и прежде. Только в законном браке имела она и теперь право удовлетворять так называемую потребность природы. Ей приходилось и теперь добиваться любви мужчины теми же способами, что и прежде. Другими словами: если только сам мужчина не домогался ее руки из денежных соображений, она должна была заманить мужчину в свою сеть теми своими качествами, которые его соблазняли как самца, то есть теми эротическими наслаждениями, которые мог рассчитывать найти у нее человек, готовый связать с ней свою жизнь.

Искусство и в данном случае разоблачает эту сокровенную мечту мужчины. Все изображения женщины проникнуты этими тенденциями. Классическим литературным примером может служить гениально-остроумная «Песня песен» Гейне, этот гимн в честь женского тела. Женщина только лакомый кусочек для чувственности, олицетворение наслаждения. Она только красивое тело. Ум и душа ее не играют никакой роли для мужчины, который ищет и находит у нее нечто совсем другое.

Впервые появилась и восторжествовала эта эротическая нотка в новом идеале женской красоты в эпоху Директории, стало быть, в конце XVIII века. В этот период античные богини получили явно выраженный пикантный оттенок древних жриц любви. Такие женщины считались и в жизни наиболее прекрасными. Достаточно указать на г-жу Рекамье, которую неосновательно обвиняли в холодности и нравственном ригоризме, и особенно на г-жу Тайен, развратную подругу Барра. Считался в эту эпоху такой тип наиболее прекрасным и в Англии. Как на доказательство можно сослаться на картины Роулендсона, прославлявшего в своих бесчисленных женских фигурах именно этот специфический идеал женской красоты. Тот же идеал переняла и Германия: создать свой собственный она не могла ввиду своей зависимости от Англии и Франции.

После падения наполеоновской империи наступила реакция в том смысле, что теперь совершенно исчезают величественные фигуры. Место их заняла мещаночка. После мучительных родов, произведших на свет новое буржуазное общество, люди жаждали покоя. Последующая эпоха провозгласила поэтому идеалом женщину, рядом с которой надеялись найти уют, тихое семейное счастье, рядом с которой мужчина не испытывал ни вечного беспокойства, ни великой страсти. Необходимо принять во внимание и то обстоятельство, что благоразумное и степенное мещанство стало тогда надолго — по крайней мере во Франции и Германии — задававшим тон классом. Но то был лишь переходный момент, да кроме того, эпоха подготовительная, эпоха, подготовлявшая почву для собственно современной жизни, когда капитализм достиг своего полного развития и когда соответственно с этим был выставлен новый идеал женской красоты.

Отныне можно было наслаждаться полными глотками, ибо теперь были налицо средства, позволявшие доставлять себе какие угодно наслаждения. И люди в самом деле наслаждались с жадностью и упоением изголодавшихся, а эти люди были вместе с тем, как мы знаем, пышущие силой parvenus. Пышность и роскошь — таков их вкус. Эта историческая ситуация породила пресловутый идеал женской красоты Второй империи во Франции. Женщина представляла собой тогда не только красивое тело, перед которым преклонялись и романтики, но и, кроме того, цветущее и пышное тело, в котором так приятно было потонуть. Эпоха, любящая внешнюю помпу, всегда отдает предпочтение пышному телу, так как последнее назойливо бросается в глаза. Новым идеалом красоты стала женщина с крупными формами, с описанными Гейне формами kolossaler Weiblichkeit (монументальной женственности), женщина с могучим туловищем, крепкой, скорее слишком большой, чем слишком маленькой грудью, грудью, грозящей разорвать корсет, с ослепительными, величественными плечами, с выступающими бедрами и выпуклыми ляжками. То женщина, всюду распространяющая аромат своего тела, приводящая мужчину в возбужденное состояние, женщина, которой он подчиняется, которой он приносит в дар огромные состояния, — словом, женщина-кокотка. Эмиль Золя в образе Нана нарисовал наиболее верный и точный портрет этого женского типа. А новейшие художники — Кабанель, Бугро, Ропс, Виртц, Пелле, Шаплен, Леже и др. — сотни раз изображали ее в своих картинах. В эту эпоху у женщины ищут и от нее требуют тех же наслаждений, как в публичном доме, и потому со всех этих картин на нас смотрят красавицы из публичного дома. Представлена ли женщина на этих картинах одетой, раздетой, голой, с декольте или retroussé, всегда от нее исходит запах дома терпимости. Все они, как выразился однажды Либерман в разговоре с автором этой книги, «точно нарумяненные румянами проститутки».

В Германии наиболее известными истолкователями этого идеала были Вильгельм фон Каульбах, Генрих Лоссов и Ганс Макарт. Большинство созданных этими художниками женских тел носят отпечаток тел публичных женщин. Это, конечно, нисколько не умаляет непреходящей славы последнего, снова внесшего в немецкую живопись сверкающие краски.

Этот идеал салонной кокотки, как его можно было бы назвать, господствовал в продолжение многих десятилетий во всех странах — в Англии и Германии, во Франции и Австрии. Его родиной был, как уже упомянуто, Париж, и отсюда он покорил весь мир. И это очень характерно для истинных причин, определяющих идеал красоты всех эпох. Это не расовые признаки. Ибо если пышное женское тело с полными соблазнительными формами и отвечает вполне расовому венскому типу, то с парижским оно не имеет ничего общего. Парижанка как известный расовый тип, хотя и отличается чувственными округлыми формами, все же стройна. Никогда величественная или помпезная пышность не была ее специфической расовой чертой. И, несмотря на это, именно в Париже возник этот идеал, и здесь особенно громко раздавалась хвала ему в красках и словах.

И это вполне логично.

То был естественно родившийся идеал внезапно разбогатевшей буржуазии, для которой любовь была равносильна наслаждению, которая хотела наслаждаться, не боясь никаких эксцессов. А Париж эпохи Второй империи представлял для этих тенденций не только очень благоприятную, но до известной степени даже единственную в своем роде историческую почву. Начавшийся во Франции при короле-мещанине экономический расцвет доставил французской буржуазии огромные состояния. В эпоху Второй империи этот процесс достиг еще более грандиозных размеров. Так возникли не только необходимые экономические предпосылки, но и самый стимул к роскошной жизни буржуазии. А что эти предпосылки осуществились здесь в таком смелом масштабе, как ни в одной другой стране, объясняется, в свою очередь, особыми условиями наполеоновского владычества.

Наполеоновский режим был правительством незаконным. Пусть он выстраивался на коалиции рясы и сабли, против него была вся роялистская аристократия. Наполеону III приходилось поэтому опираться на разбогатевшую, лишенную всяких политических идеалов буржуазию. При таких условиях он должен был стать покровителем роскоши. Ибо это была единственная форма, в которой он мог подействовать на сердца буржуазных делателей денег, равнодушных ко всему прочему. Характерная для эпохи роскошь должна была достигать своих крайних пределов при дворе Наполеона и отсюда сиять над Парижем, а также и оплодотворять его. Париж должен был стать для всего мира магнитной горой наслаждения и удовольствий. Так оно и случилось, и притом в самом широком масштабе.

Париж Второй империи сделался для всех, кто хотел до дна испить чашу наслаждения, своего рода Меккой. Этой жажде наслаждения и роскоши вполне соответствует вышеописанный по существу грубый и вульгарный идеал красоты. Разврат был для женщины этой эпохи физической потребностью и вместе средством доставлять себе роскошь, без которой она не могла обойтись. Так как в других странах и городах имущие классы не находили тех же благоприятных для удовольствий условий, то там, например в Германии, тип женщины-кокотки и не получил такого же развития.

Этот идеал не исчез вместе со Второй империей, так как аналогичные условия вскоре определились и установились и в других странах. Он продолжал господствовать в слегка смягченном виде до 1880-х годов. Только эпоха так называемого fi n de siècle (конца века) внесла в этот идеал новый и яркий корректив. Чувственные удовольствия все более утончались, и потому место крепкого и здорового заняло все рафинированное, так как только в нем находили новое возбуждение люди сытые и пресытившиеся. Формы женщины должны были, естественно, стать менее полными и крупными. Тип женщины, обнаруживающей здоровый любовный аппетит, производил теперь отталкивающее впечатление. Предпочтение и премия даются теперь артистке любви, умеющей, как волшебница, из ничего создавать целое меню изысканных блюд.

Истинная артистка любви должна иметь очень тонкие нервы. Она поэтому состоит из одних только нервов. Линии тела становились в силу этого не только все деликатнее и капризнее, но и все стройнее. Высшей точкой этого развития становится декадентский вкус, считающий красивой женщину с мало развитыми бедрами и грудью. В настоящее время мы находимся как раз под знаком этого вкуса. Светская дама, отличающаяся не только «вкусом», но и «полными формами», отдается ежедневно в руки массажистки, умеющей смягчить естественную полноту ее бедер, талии и т. д. Или она систематически морит себя голодом, или принимает пилюли, будто бы освобождающие женщину от излишней с точки зрения господствующего вкуса телесной полноты.

Подобные снадобья попадают на рынок, например, под названием «Пилюли Аполлона» — мы ограничимся здесь одним только примером из многих ежедневно встречающихся в отделе объявлений. «Отныне, — говорится в этом объявлении, — у вас, милостивые государыни, нет извинения для недостатка — не упускайте этого из виду, — столь же опасного, как и некрасивого… Снова вернутся к вам все радости жизни. Подумайте об этом, прежде чем отложить в сторону наше объявление. Вам дается возможность превратить вашу несчастную жизнь в жизнь, полную счастья».

Женщина со слабо развитыми бедрами и грудью в ее идеальном воплощении встречается в искусстве только одетая: в качестве примера можно указать на всем известные карточки Клео де Мерод.

Здесь необходимо упомянуть, что в недрах нашей эпохи заложены, однако, и другие тенденции. Уже несколько десятилетий как человечество инстинктивно стремится к новому возрождению. Грядущие поколения должны быть здоровыми, сильными, способными к творчеству, так как их ожидают новые, великие задачи. Если нужно указать на художественное воплощение этого стремления ввысь, то достаточно вспомнить типы великого Курбе и бессмертного Родена. Так называемая «монденность» (светскость) в них уже совершенно отсутствует. Женщины Курбе похожи на здоровую, жизнь творящую и жизнь поддерживающую природу. А «Мыслитель» Родена уже не только воплощение духа, не только счетная машина, но и великолепнейшее соединение тела, духа и энергии.

Если современный идеал женской красоты состоит в чрезмерной стройности и, следовательно, в отсутствии не только развитых бедер и задней части, но и развитой груди, если последняя ныне считается многими женщинами некрасивой, то это, однако, нисколько не мешает им видеть именно в этом отсутствии развитого бюста величайшее несчастье, которое только может их постигнуть. Если женщина еще мирится с отсутствием развитых бедер, то отказаться от хотя бы немного развитого бюста она ни за что не хочет. Таким же великим несчастьем считает женщина дряблые груди. Ничто не характеризует стремление устранить эти недочеты фигуры лучше того факта, что на этой почве возникла целая отрасль индустрии, вот уже десятилетия как питающая в каждом городе сотни и больше лиц и помещающая десятками свои рекламные объявления в каждой газете. В некоторых газетах объявления о том, как достигнуть «идеального бюста», «великолепного бюста», «пышного бюста», «красивых полных форм» или как вернуть груди утерянную упругость, заполняют целые страницы.

Рекомендуются или восточные пилюли для внутреннего потребления, или питательные порошки, оказывающие особенное влияние именно на рост груди, или же мази для натирания, или, наконец, пневматические приспособления для массажа небольшой или отцветшей груди. Для иллюстрации приведем одно такое объявление, встречающееся в газетах особенно часто. «Если вы хотите иметь идеальный бюст, то потребляйте восточные пилюли, единственные, которые, не нанося вреда здоровью, могут обеспечить женщине пышные и упругие формы бюста». Следуют цена и адрес.

Реклама не менее часто рекомендуемого питательного порошка гласит: «Пышный бюст! Если вы хотите иметь красивые, полные формы тела, покупайте порошок „Юнона“»… Не менее часто встречается объявление, восхваляющее необычайную мазь: «Мне, наконец, удалось решить задачу. Мазь „Аглая“ — единственная, способная дать женщине великолепный бюст»…

К сожалению, все эти средства имеют один лишь недостаток — они увеличивают только кошелек купца, и только кошелек купца получает благодаря таким средствам упругую форму, а не грудь женщин, пользующихся ими. Все эти средства рассчитаны та легковерие. Врачи придают некоторое значение, да и то условное, только разве массажу, считая всякое тайное лечение, всякое лечение, стремящееся придать телу полноту, бесцельным и отчасти даже вредным.

Искусство доказывает особенно наглядно, до какой степени и теперь еще большинство мужчин выше всего ценят в женщине красоту и в особенности полноту бюста. Во все эпохи столь богатой истории искусства XIX века вы найдете бесчисленное множество художников и произведений, усматривающих если не главную, то во всяком случае одну из важнейших задач в изображении или подчеркивании красоты женской груди.

Такие требования предъявляет к женской груди мужчина, ибо преимущественно его вкусы выражаются в искусстве.

Необходимо рассмотреть еще вопрос, в каком отношении находится к этим идеалам — не только в частностях, но и в совокупности — действительность. Другими словами: существует ли еще в жизни тот идеально прекрасный, физически совершенный человек, которого так великолепно изображало древнегреческое искусство. Вопрос этот часто ставится, и так же часто на него отвечают решительным «нет». В доказательство ссылаются обыкновенно на современных художников, в произведениях которых мы тщетно будем искать совершенные тела, подобные изображенным античным искусством.

И, однако, с другой стороны, как раз художники утверждают, что все грехи цивилизации не смогли разрушить и уничтожить человеческой красоты. Каждый день она родится сызнова. По их мнению, среди нас есть бесчисленное множество Аполлонов и Венер. Красноречивее всего выражал это мнение Роден, как устно, так и печатно. Интересно освещает его взгляды на этот вопрос следующий его разговор о женской красоте с художественным критиком Полем Гзеллем, разговор, воспроизведенный последним в газете «Матэн»: «Несколько дней тому назад навестил я великого художника. Мы рассматривали с ним некоторые его этюды, передававшие преимущественно разнообразный ритм женского тела.

— Вам не трудно находить красивые модели? — спросил я.

— Нисколько.

— Красота у нас, стало быть, не редкость?

— Совсем нет.

— А долго ли она сохраняется?

— Она быстро принимает другую форму: я не хочу сказать, что женщина подобна пейзажу, вид которого зависит от солнца. Но такое сравнение было бы почти правильным. Истинная молодость, время девичьей зрелости, время, когда тело находится в соку и цвету, одновременно и боясь любви и призывая ее, длится не более шести месяцев. Девушка становится женой. Это уже другой род красоты, очаровательной, хотя и менее чистой.

— Но ведь античная красота далеко превосходила красоту нашего времени, и ужели наши женщины могут поспорить с женщинами, служившими когда-то моделью Фидию?

— Я на этот счет другого мнения.

— Но безупречная красота античных Венер…

— Античные художники имели глаза и видели эту красоту, наши же — слепы. В этом вся разница. Греческие женщины были красивы, но в этом виноват был также и глаз художника, изображавшего их. В настоящее время есть немало женщин, которые не менее красивы».

Роден безусловно прав. Венера и Аполлон не вымерли. Они существуют еще во множестве экземпляров. В особенности правильно его замечание, что красота греческих женщин зависела в значительной степени от глаза ваятеля, изображавшего их. Эти женщины были созданы как тогдашний идеал красоты, тогда как ныне многие художники сознательно стремятся к безусловной правде. Нас интересует, однако, не та мысль, которую Роден доказывает или, лучше, подкрепляет своим авторитетом. Роден говорит в сущности только о том, что специфические расовые качества не поддаются уничтожению, если только, разумеется, не происходит смешения рас.

Нас интересует здесь иной вопрос, а именно: в какой мере современная цивилизация способствует или же мешает этой естественной способности выживания красоты? А ответ на этот вопрос малоутешителен, даже больше — в высшей степени подавляющ. Цивилизация не только не помогает успешно развиваться вверх тому, что из рук природы выходит все снова и снова в сияющей красе, а преследует его тысячами опасностей, от которых рано или поздно — обыкновенно же рано — погибает все, что поначалу отличалось красотой.

Достаточно вспомнить влияние моды: в короткое время она уродует большинство тел, в особенности, конечно, тело женщины, но и тело мужчины. Нет ни одной модницы, тело которой было бы красиво. Это неопровержимо доказывают многочисленные мнения врачей об опустошениях, производимых модой. Вспомните также последствия неправильного питания, в частности злоупотребление алкоголем, и особенно связанные с нашей цивилизацией нервные болезни, — и картина станет все более мрачной. Если уже в данном случае речь идет о десятках, даже сотнях тысяч, то все это, однако, ничто в сравнении с истинной трагедией современной, построенной на базисе индустрии капиталистической культуры.

Только, слепой может не видеть убийственного уничтожения сохранившейся еще в народе физической красоты, производимого опустошительным действием чрезмерной и од нообразной работы по обслуживанию капиталистически эксплуатируемой машины. А здесь речь идет уже не о десятках или сотнях тысяч, а о миллионах, о большой массе народа. Итальянский социолог Акилле Лориа посвятил недавно этой ужасной трагедии целую монографию. В Италии можно особенно хорошо наблюдать последствия индустрии, так как здесь только теперь начинается власть машины и под нее часто подпадает население, не тронутое еще цивилизацией.

Лориа говорит: «Между тем как прежний ремесленник отличался мужественной красотой, современный рабочий обыкновенно безобразный, захудалый и во всяком случае некрасиво сложенный человек. В этой дегенерации виновата наша растущая с лихорадочной быстротой индустрия, возлагающая на современного человека — все равно, на ребенка или взрослого, — безрадостную, однообразную и бездушную работу. Промышленный рабочий отличается поэтому и неправильными чертами лица, которых мы не найдем у крестьянина, работа которого разнообразнее и потому менее изнуряет. Один влюбленный в красоту путешественник, объездивший весь мир и всюду искавший настоящих красивых женщин, рассказывал мне, что нашел безупречных красавиц только в Сканно, маленьком, отдаленном от железной дороги и от мирового сообщения первобытном, так сказать, девственном местечке в Абруццах: здесь его восхищенным глазам то и дело представали прекрасные греческие профили с темными, черными глазами. Пройдет еще несколько лет, и красавицы из Сканно превратятся в тривиальные, будничные лица.

В уединенное от мира местечко в Абруццах ворвется все разъедающая и все нивелирующая промышленность, и исчезнут классические, греческие профили. Это не выдумка фантазии, а истина, подтверждаемая фактами. Когда-то женщины Буранто были чудесами красоты, но эта красота скоро исчезла, когда с введением кружевной индустрии им пришлось тяжело работать. Или вот другой пример: в одном городе в Пьемонте и в другом между Миланом и Турином молодые женщины отличались пышной красотой, прежде чем там стали, как из земли, вырастать промышленные предприятия, и именно оттуда обыкновенно выписывали себе жители обеих столиц кормилиц. А после возникновения фабрик женщины стали здесь такими изможденными и бессильными, что при виде их невольно проникаешься состраданием».

В Германии, как и вообще во всех странах с развитой промышленностью, эта трагедия завершилась уже несколько десятилетий назад, а то и раньше.

Правда, эти печальные последствия международного индустриализма ложатся на плечи только трудящихся масс. Кто настолько слеп, что считает одни лишь верхние и имущие классы представителями человечества, тот может со спокойной совестью говорить о несомненном расцвете в наши дни культуры тела. Стремление к индивидуальному здоровью, к способности более продолжительно наслаждаться привело в широких кругах имущих классов к разнообразным видам спорта, благоприятное влияние которого на красоту тела этих индивидуумов и слоев теперь едва ли приходится отрицать. В этих кругах возник даже совершенно новый тип: соединение здоровья, силы и элегантности, равного которому до сих пор не существовало. Наиболее ярко этот тип обнаружился в Америке. Его женскими представителями являются так называемые Gibson-Girls (девушки Гибсона[16]).

В Америке, правда, видную роль играет пользующееся большим почетом скрещение рас, и ему многим обязано существование и развитие этого типа. Однако тот факт, что этот тип в его совершенном виде выходит не только преимущественно, но исключительно из имущих классов, из тех слоев и кругов, где жизнь посвящена всевозможным видам спорта, служит не менее важным доказательством того, что освобождение от однообразного труда есть в конечном счете решающий фактор при образовании красоты тела. Без этого освобождения от одностороннего и чрезмерного труда не могут проявиться и хорошие стороны смешения разной крови.

Освободить массы хотя бы в самых скромных размерах от напряженности, однообразия и чрезмерности труда — эта задача неразрешима в рамках частнокапиталистического производства. Высота капиталистической прибыли как раз покоится на этой чрезмерности и на этом однообразии труда. И потому иной, более высокой ступени производства предстоит восстановить и довести до еще большего совершенства красоту человеческого образа, безжалостно уничтожаемую алчным стремлением капитализма к прибыли.

3. Буржуазный костюм

Демократические черты в костюме

Частая смена моды

Мода эпохи Великой революции

Кринолин

Нагота, несмотря на костюм

Декольте и блузка

Женские dessous

Реформа моды

После победы Великой французской революции неизменной рамкой жизни всех европейских культурных стран сделалась демократия в смысле всеобщей жизненной формы европейских культурных народов. Устроенный впоследствии буржуазией компромисс с силами прошлого только стер и внешне затушевал этот факт, изменить же его он не мог. Демократия в смысле всеобщей жизненной формы — неизбежное социальное последствие современного круп нокапиталистического производства и служит, как уже было сказано в начале вступления, необходимым его базисом.

Демократичным, то есть буржуазным, bürgerlich, должен был отныне стать и специфический характер всего костюма. Прежние придворные моды должны были уступить модам буржуазным. И притом также у представителей прошлого, как следует предположить на основании только что сказанного. А так как демократическим сделался костюм не только широких слоев населения, но и этих представителей прошлого, то уже одно это убедительно доказывает, что интересы буржуазного государства царили над всеми сторонами жизни. Вы добровольно наденете тот или другой мундир только тогда, когда вы и духовно побеждены носителями новых идей, воплощенных в этом мундире, а каждый специфический костюм воплощает всегда по-своему специфические господствующие или влияющие идеи. Вот почему оппозиционный дух часто называется и в костюме. Упрямое сохранение старого придворного костюма во время официальных монархических манифестаций при дворе есть в некотором смысле протест также против нового буржуазного века.

Буржуазный костюм возник в Англии, как некогда придворный в Испании, так как в Англии впервые определилось господство буржуазии, как некогда в Испании — господство абсолютизма. Ярко обнаружились формы, главные линии которых остались до сих пор принципиально преобладающими в мужском и женском костюме, однако лишь в эпоху, последовавшую за падением Первой империи во Франции.

Основной элемент буржуазного костюма — его единообразие. Отныне существуют только равноправные граждане. Отныне поэтому костюм уже не отличает, как прежде, людей друг от друга определенными признаками, дозволенными одному, а другому возбраняемыми под страхом наказания. Что нравится одному, тем и другой имеет право украситься. Это единообразие представляет вместе с тем прямую противоположность режиму. Величественность предполагает превосходство одного над другим. Теперь каждый и по своему костюму — часть единого целого. Он принадлежит к этому целому. Эта особенность буржуазного костюма обнаруживает, в свою очередь, социальный характер нового времени, солидарность отдельной личности с общественным организмом.

Это принципиальное единообразие костюма — черта не национальная, а интернациональная. Люди одеваются принципиально одинаково в Англии и Франции, в Германии и Америке и т. д. В настоящее время любая мода интернациональна и только разве во второстепенных подробностях она варьируется сообразно местным потребностям каждой страны. Современное крупнокапиталистическое производство носит международный характер и создает поэтому в каждой стране одинаковые общественные условия существования. По мере того как прогрессирует процесс развития капиталистической промышленности, по мере того как он подчиняет себе самые захолустные уголки, исчезают постепенно отдельные специфические национальные одежды, уступая место международному мундиру буржуазного общества.

Отсюда можно сделать вывод, что там, где до сих пор еще сохранился исконный национальный костюм, еще не победил окончательно процесс индустриализации и там все еще господствует натуральное хозяйство, которому соответствуют сотни частных интересов. Если же речь идет об анклавах, находящихся среди совершенно индустриализированных стран, — например, в Германии, в баденском Шварцвальде, — то перед нами обыкновенно только декоративная и искусственно поддерживаемая традиция. Такие костюмы вообще могут быть сохранены для будущего только искусственным путем.

Если наиболее бросающейся в глаза чертой буржуазного костюма является интернациональное единообразие, то черта, отличающая его от эпохи абсолютизма, состоит прежде всего в том, что мужчина уже не играет прежней роли чичисбея[17] — в характеристичных линиях своего костюма он уже не подчеркивает культ галантности, культ женщины. Его костюм сделался более мужественным. Это вполне отвечает сущности буржуазной культуры. Эта последняя — культура безусловно мужественная, продуктивная и творческая. По этой причине ее истинным представителем выступает именно мужчина. Тон задает мужчина. Он — царь. Вызванная современным капиталистическим производством — пока, правда, только намеченная — эмансипация женщины знаменует лишь диалектическое противоречие внутри капиталистического способа производства.

Мужской костюм должен был, следовательно, получить специфически мужской характер, подобно тому как женский костюм отличается женственностью. Начался и этот процесс в Англии. Так как, кроме того, в Англии буржуазные идеи получили свою наивысшую разработку и более яркое выражение, чем где бы то ни было, то Англия не только была родиной буржуазных идей, но и Лондон остался до известной степени навсегда метрополией буржуазного мира. Вот почему до сих пор Лондон играет такую же роль в мужской моде, как Париж в женской.

Третья характерная черта, отличающая, быть может, особенно наглядно буржуазный костюм от моды старого режима, состоит в том, что он есть костюм трудящегося, неутомимо деятельного человека. В эпоху старого режима торжествовал бездельник, тунеядец. Костюм ярко подчеркивал, что человек предназначен к бездействию, осужден на тунеядство. Костюм был только средством позировать и представительствовать. Он не допускал свободных, непроизвольных и в особенности быстрых и внезапных движений. Человек мог двигаться в таком костюме только размеренным шагом. Костюм был приспособлен только к паркету и салону. Светский человек разучился бодро шагать. Он не ходил, а приплясывал. Он вечно нуждался в коляске, и если приходилось сделать какую-нибудь сотню шагов, то каждый мало-мальски обеспеченный человек прибегал к носилкам. Если же он ходил по улице пешком, то двигался, как по паркету.

Властитель буржуазного века должен находиться в ином положении. Он должен двигаться беспрепятственно, бодро и быстро, ибо жизнь развертывается уже не размеренным шагом, не среди салонных условностей, а все более быстрым и то и дело меняющимся темпом. Костюм не должен мешать человеку, напротив, должен ему содействовать. Поступь человека должна быть твердой и уверенной, жест — энергичным. Важнейшие фазы его жизни развертываются уже не в салоне, не на паркете, а на фабрике или в конторе. Буржуазный костюм и должен был символизировать эту идею добывающей, наживающей, неутомимой деятельности, ставшей главным содержанием жизни, и он в самом деле воплощает эту идею яснее ясного. Исчезла всякая помпа, всякая декоративность. Костюм сведен к простым главным линиям. Нет больше места праздничной пестроте. Краски стали бесцветными, как арифметическая задача.

Таковы существенные черты буржуазного костюма.

Необходимо, однако, принять в расчет еще одно важное явление, другое принципиальное отличие от прошлого, а именно все более частую отныне смену моды.

Частая смена моды в области костюма в буржуазный век, несомненно, одна из наиболее характерных особенностей. Никогда раньше мода не менялась так часто и так быстро. Типические линии костюма теперь постоянно изменяются. Работающий в этом направлении изобретательный гений поражает и ошеломляет если не всегда красотою форм, то всегда беспредельным богатством все новых комбинаций. Этой частой смене моды подлежит главным образом, конечно, женский костюм, но и мужская мода меняется в XIX веке чаще, чем раньше.

Эта характерная для буржуазного века частая смена моды объясняется, без сомнения, главным образом никогда не исчезающей тенденцией внешне выражаемого классового обособления. Именно потому, что сословные разграничения официально упразднены и все люди стали гражданами, наделенными будто бы одинаковыми правами и одинаковыми обязанностями, именно потому, что — за исключением военного мундира — не существует больше законов и установлений, запрещающих носить рабочему тот или иной покрой платья, а горничной или мещанке — платье из той или иной материи или пользоваться теми или иными украшениями на том основании, что они будто составляют «привилегию» одних только женщин из верхних десяти тысяч и т. д., — именно поэтому последние чувствуют потребность публично отличаться как можно явственнее от misera plebs, от жалкой черни. Другими словами: при всем видимом равенстве они хотят быть чем-то лучшим, высшим, более благородным.

Об этой тенденции известный юрист Иеринг говорит очень метко: «Современная мода продиктована не индивидуальными, а социальными мотивами, и только уяснив себе правильно эти последние, можно понять ее истинную сущность. Этот мотив — стремление высших классов обособиться от низших или, вернее, средних, так как низшие не идут в счет, ибо нет опасности смешения с ними. Мода есть не что иное, как постоянно вновь воздвигаемая, потому что постоянно уничтожаемая, грань, при помощи которой высшее общество пытается отгородить себя от средних классов. Она — скачка сословного тщеславия, во время которой то и дело повторяется одно и то же явление: одни стараются хоть немного обогнать своих преследователей, которые в свою очередь стараются сейчас же снова их догнать, усваивая себе новую моду».

В разные эпохи, а именно когда та или другая часть костюма или особый покрой платья были внешним символом принадлежности к какой-нибудь партии, было сравнительно нетрудно выявить в костюме классовую противоположность. Это замечание в особенности приложимо к эпохам, когда временно господствовала реакция, в Германии, следовательно, к печальной памяти домартовской эпохе, от Венского конгресса и до 1848 года[18], а потом к 1850-м годам, к так называемой эпохе реакции. В такие периоды известная мода служила выражением консервативных убеждений и политической благонадежности, тогда как демонстративное уклонение от нее было не менее откровенным протестом против господства реакции и заявлением о своей солидарности с оппозицией.

В области мужской моды наиболее характерными доказательствами в пользу этого положения служит прежде всего фасон шляпы, галстука и сюртука. В эпоху Первой империи все изъявляли свое восхищение Наполеоном тем, что носили характерную для Наполеона треуголку или же — имея в виду его военные успехи — шляпу, походившую на медвежьи шапки его знаменитой гвардии, «уланки» уланов и т. д. Этот последний головной убор также охотно носили женщины, и притом во всех странах. Когда Наполеон пал, то победители возненавидели когда-то столь популярную треуголку, символ его могущества, и аристократы, дипломаты и все войско чиновников стали носить цилиндр. Цилиндром украшали свои почтенные головы также все те, кто хотел продемонстрировать свои консервативные и легитимистские убеждения. Кто оставался верен знамени Наполеона, по-прежнему носил наполеоновскую треуголку.

Та же самая участь постигла другие символы наполеонизма — лавры и орлов, бывших типическим модным мотивом украшения в тогдашнем женском костюме.

Так как цилиндр остался и потом символом консервативных убеждений и политической благонадежности, то каждый раз, когда хотели выразить иные настроения, демонстративно противопоставляли ему иного вида шляпы. Начиная с 1840-х годов эту роль исполняла демократическая шляпа, шляпа с отвислыми полями, от которой, по мнению даже современных строго аристократических кругов, исходит все еще «запах революционной сволочи». Подобно чопорному цилиндру долгое время признаком консервативных убеждений служил белый завязываемый галстук, ставший начиная с Венского конгресса модой дипломатов, стремящихся таким путем усилить впечатление неприступности, принципиальной замкнутости и величия. Впоследствии к этим частям костюма присоединился еще застегнутый на все пуговицы сюртук. Такой костюм — в самом деле адекватное выражение любви к порядку, субординации, цепкой приверженности ко всему установленному и т. д. и ненависти ко всему прогрессивному, так как последнее вносит в жизнь беспокойство и неуверенность. Если кто в этих буржуазных кругах хотел подчеркнуть свои монархические убеждения, то он надевал цилиндр, туго завязанный белый галстук и длинный, на все пуговицы застегнутый сюртук, а кто стоял за прогресс, тот завязывал галстук так, что концы его свободно развевались по ветру, и предпочитал короткий и открытый сюртук.

Все это представляло, как сказано, очень простое средство подчеркнуть при помощи костюма свое отличие от верха и низа, от правых и левых. Однако, по мере того, как мерилом для общественного мнения и всеобщей оценки становилось богатство, люди хотели уже казаться не только политически благонадежными и консервативными, но еще в большей степени состоятельными. А выразить это при помощи костюма было куда сложнее. Уже по одной той хотя бы причине, что, исходя из пословицы «Kleider machen Leute» — «по платью можно судить о человеке», средние классы также рьяно стремились как можно больше затушевать расстояние, отделявшее их от имущих. Эти слои добросовестно копировали имущих, чтобы обмануть общественное мнение и также прослыть имущими.

В 1820-х годах один франт жаловался: «В наши дни последний бедняк может носить платье с длинной талией, панталоны а 1а Mameluk, жилет с откидным воротником, пальто a la Mina, так что нам приходится поневоле одеваться по-своему, иначе нас не отличишь от толпы». Если таким образом возникают экстравагантные, франтовские моды, то для тех, кто не желает выдаваться курьезно-странным костюмом, остаются только два выхода: как можно чаще менять моду, чтобы менее состоятельные люди не могли с ними тягаться, и, во-вторых, одеваться как можно элегантнее. Первое привело к тому, что мода среди имущих классов меняется не только каждый год, но даже каждый сезон, причем изменения, вносимые в костюм, так ощутимы, что ни один знаток не примет прошлогоднего костюма за последнюю моду. Второе из этих стремлений привело, в свою очередь, к роскоши, превосходящей роскошь всех предшествующих эпох. Роскошь и элегантность — таков лозунг имущих классов. Истинная элегантность стоит всегда дорого, даже когда она отличается простотой, и потому в последнем случае она вся построена на оттенках.

Если стремление к обособлению классов служит очень важной причиной частой смены моды, то главная ее причина все же коренится в чем-то другом, а именно в особых потребностях капиталистического способа производства. Как известно, капиталистический способ производства покоится на массовом производстве, предполагающем, в свою очередь, как свое естественное дополнение массовое потребление. При машинном производстве любой предмет для фабриканта становится прибыльным только как массовый продукт — поэтому каждая мода, каждая материя, каждый цвет, каждая комбинация должны сразу стать популярными, дабы все возымели желание их приобрести.

Если какой-нибудь предмет сегодня в моде среди избранных, то завтра он должен войти в моду уже и среди массы — такова насущная потребность рассчитанной на массовое производство фабричной промышленности.

В противном случае предприниматели должны были бы время от времени приостанавливать или сокращать свое производство, вместо того чтобы его увеличивать и расширять, а к этому последнему они стремятся больше всего и прежде всего в интересах повышения прибыли. Уже один этот закон заставляет поэтому постоянно стремиться к созданию все новых мод, ибо машина нуждается все в новых заказах, а в один прекрасный день рынок все же будет насыщен товаром. Тогда необходимо придумать какую-нибудь новую форму, которую публика должна покупать, заменяя ею старую.

В силу указанных причин постоянная смена моды тесно связана не только в среде имущих, но и в народных массах с современным крупнокапиталистическим способом производства. Она ее высшая, насущнейшая потребность и распространяется поэтому не только на костюм, но и на множество других предметов потребления.

Все указанные факторы и особенности не устраняют, само собой понятно, великого и неизменного закона, гласящего, что костюм разрешает известную эротическую проблему, а именно проблему пассивного, правда, но неизменного ухаживания друг за другом обоих полов. Эти факторы и особенности образуют только новую рамку для этой неизменной проблемы.

Показать, каким разнообразным способом эту задачу решает господствующее нравственное лицемерие, — таково содержание этой главы.

Ниже мы приведем доказательства, а здесь можем предвосхитить итог: наша эпоха разрешила эту проблему более рафинированно, чем все предыдущие.

Так как мужчина играет во взаимных отношениях полов активную роль, то подчеркивание половых признаков, эротически стимулирующих женщину, всегда играло в мужском костюме менее видную роль, чем в женских модах. Некоторую роль эта тенденция играет, конечно, и в мужском костюме, ибо костюм для обоих полов — союзник в борьбе за взаимное расположение и симпатию. Эпоха Ренессанса выразила эту черту даже очень смелым, на наш современный взгляд, образом также и в мужском костюме… Сделала и эпоха старого режима путем костюма из мужчины фигуру, воздействовавшую на чувства женщин в эротическом духе, а именно подчеркивая его моложавость, его роль галантного рыцаря на службе у женщин и т. д.

Однако, так как мужчине в деле ухаживания природа предоставила активную роль, так как он может и даже должен действовать, требовать, нападать словами, недвусмысленными жестами и столь же недвусмысленными действиями, тогда как женщина обязана пассивно ждать и иметь право лишь косвенно обращать на себя внимание, то мужчина не нуждается в такой же степени, как женщина, в костюме, чтобы подчеркнуть свою половую индивидуальность.

Вот причина, почему смена мод сказывается в мужском костюме не в таких разительных и противоположных друг другу формах, как в женском костюме, где каждая новая мода — почти пощечина только что сошедшей со сцены. Эволюция мужского костюма по той же самой причине, видимо, логичнее эволюции женской моды, так как он приспособляется к главным потребностям жизни без ошеломляющих скачков. Наконец, по той же самой причине торжествующее в буржуазную эпоху во всех областях жизни нравственное лицемерие и его законы не бросаются так в глаза в мужских модах. Здесь пришлось устранить и упразднить лишь очень немногое. Совсем исчезли только цвета, всегда воздействующие на чувственность: светло-голубой, сияющий желтый, темно-красный и т. д. Теперь преобладают нейтральные цвета. К тому же линии, выражающие в мужском костюме половую энергию, еще и потому не бросаются в глаза как специфически половые качества, что они выражают вообще энергию и могут быть без всякой натяжки истолкованы, как признаки его профессиональной деятельности. Таким именно образом эти линии обыкновенно и истолковываются. Поэтому нужны совершенно определенные индивидуальные признаки, чтобы мужчина воздействовал своим костюмом на женщину именно как мужчина.

Исключение составляют только моды эпохи Великой революции и империи. Эти моды подчеркивают, как мы увидим ниже, очень рельефно и в мужском костюме мужской половой характер.

Сравнительно большее в эротическом отношении безразличие мужского костюма, конечно, не мешает тому, что мужская мода всегда следует и соответствует настроениям эпохи. Когда эпоха проникнута жаждой свободы и стремлением к прогрессу, как, например, эпоха 1848 года, то мужская мода становится заметно мужественнее и уже в костюме отражается эта тяга к индивидуальной независимости и самостоятельности и к общественной свободе. В моде явственно сказывается жажда активности и способность к деятельности. Чопорный сюртук уступает место, как уже было упомянуто, платью с удобными свободными формами, которое можно носить по желанию открытым и закрытым, тогда как сюртук должен быть непременно застегнут на все пуговицы.

В периоды упадка и реакции, когда политическая опека суживает умственный горизонт, когда отказ от высших идеалов располагает господствующие классы сначала к чувственным наслаждениям, а потом ко всеобщей пресыщенности, линии мужской моды получают оттенок женственности, пресыщенности, декадентства. Такими периодами были, например, годы попыток реставрации абсолютизма после падения Наполеона, продолжительный реакционный период, последовавший после весны 1848 года, приведший во Франции ко Второй империи, и конец XIX века, когда буржуазия потеряла веру в свое будущее господство и когда среди материальных чувственных наслаждений заглохли все высшие человеческие идеалы.

Неизменная задача всякой женской моды — все равно, при абсолютизме или в буржуазном обществе, как уже говорилось, — это наиболее эффектное и постоянное подчеркивание красот женского тела, эротически возбуждающих мужчину. Все различие состоит только в том, что в одну эпоху возможно более естественное решение этой задачи, в другую — только странное. Это подчеркивание при помощи костюма половых признаков женского тела, эротически воздействующих на мужчину, состоит в том, что эти признаки, как то: грудь, талия, ляжки, бедра, икры — должны бросаться в глаза по возможности каждый отдельно. На улице или в салоне вы встретите не гармонически развитую красивую женскую фигуру, а молодую даму с полным пикантным бюстом, другую — с великолепно выступающими ляжками, третью — с упругими бедрами и т. д.

Между тем об общей сущности явления вы не получаете никакого представления, зато та или другая мода прекрасно осведомляет относительно груди. Вы узнаете, что она упруга, мала или велика, иногда даже — что она имеет форму груши или яблока. Все это рельефно выделено модой, и вы узнаете именно только эту одну часть тела, все же остальное лишь фон, на котором эта особенность выступает тем более ярко. Нет никакого сомнения, что в более простых случаях соответствующие методы пускаются в ход бессознательно самими же женщинами, так как каждая женщина таким именно путем совершенно инстинктивно исполняет один из законов своей пассивности. Бессознательно такое решение, однако, только в более простых случаях, тогда как во всех остальных женщина ставит себе эту цель сознательно и со все большей изысканностью. С каждым платьем и каждой блузой она проделывает перед зеркалом бесконечное множество репетиций. Французский писатель Жан Рикар замечает: «Женщины говорят о платонической любви с величайшим восхищением, однако каждое их платье, каждая шляпка, каждый башмак и каждая ленточка рассчитаны на то, чтобы рассеять все наши платонические порывы».

Еще ярче говорит Лев Толстой в «Крейцеровой сонате»: «Женщины устроили из себя такое орудие воздействия на чувственность, что мужчина не может спокойно обращаться с женщиной… Я уверен, что придет время, и, может быть, очень скоро, что люди поймут это и будут удивляться, как могло существовать общество, в котором допускались такие нарушающие общественное спокойствие поступки, как те прямо вызывающие чувственность украшения своего тела, которые допускаются для женщин в нашем обществе. Ведь это все равно что расставить по гуляньям, по дорожкам всякие капканы, — хуже!»

В другом месте Толстой говорит: «Матери же знают это, особенно матери, воспитанные своими мужьями, знают это прекрасно. И, притворяясь, что верят в чистоту мужчин, они на деле действуют совсем иначе. Они знают, на какую удочку ловить мужчин для себя и для своих дочерей. Ведь мы, мужчины, только не знаем, и не знаем потому, что не хотим знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая, как мы ее называем, любовь зависит не от нравственных достоинств, а от физической близости и притом прически, цвета, покроя платья. Скажите опытной кокетке, задавшей себе задачу пленить человека, чем она скорее хочет рисковать: тем, чтобы быть в присутствии того, кого она прельщает, изобличенной во лжи, жестокости, даже распутстве, или тем, чтобы показаться при нем в дурно сшитом и некрасивом платье — всякая всегда предпочтет первое. Она знает, что наш брат все врет о высоких чувствах — ему нужно только тело, и потому она простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит… Но посмотрите на тех, на несчастных презираемых, и на самых высших светских барынь: те же наряды, те же фасоны, те же духи, то же оголение рук, плеч, грудей и обтягивание выставленного зада, та же страсть к камушкам, к дорогим, блестящим вещам, те же увеселения, танцы и музыка, пенье. Как те заманивают всеми средствами, так и эти. Никакой разницы. Строго определяя, надо только сказать, что проститутки на короткие сроки — обыкновенно презираемые, проститутки на долгие — обыкновенно уважаемы».

Не все моралисты, однако, так беспощадны. Католический писатель Фридрих Зиберт говорит в своей «Половой нравственности»: «Было бы неправильно требовать, чтобы девушка избегала нравиться мужчинам. Есть немало красивых девушек, знающих, что они красивы, замечающих, как жадно устремлены на них мужские взоры, и очень довольных этим. Мне думается, будет только хорошо, если многие девушки проникнутся самосознанием, сопровождающим чувство половой зрелости. Мне не верится, будто мысль девушки, что она стала женщиной, которая даст когда-нибудь счастье мужу, может пагубно подействовать на ее девственность».

Наиболее разумно рассуждают современные эстеты о всеобщей тяге женщин выставлять напоказ свои эротические чары. Так небезызвестный Шульце Наумбург замечает в своей книге «Культура женского тела»: «Что женское начало влияет на мужское именно половым образом, а в особенности если оно преисполнено красоты, это так же естественно и так же необходимо, как то, что яблоня цветет, что цветы насыщают воздух своим ароматом. Здесь перед нами раскрывается одно из чудес природы, которые так своеобразны, велики и чудесны и которые должны были бы быть священными для нас. Их нечего скрывать и нечего стыдиться!»

Необходимо заметить, однако, что современные эстеты потому и стремятся, чтобы эта в высшей степени похвальная по существу тенденция обнаруживалась не грубо и не ординарно, а, напротив, благородно и со вкусом.

Побочное, очищенное от всякой грубой и грязной примеси решение вопроса об эротическом воздействии на мужчину женского костюма интересовало, однако, XIX столетие так же мало, как и все предыдущие эпохи. На один случай победы эстетизированной чувственности приходились всегда сотни случаев, когда прибегали к самым скабрезным средствам, даже если эти последние разрушали гармонию красоты.

Факт этот, впрочем, выглядит вполне естественным, если принять во внимание, что в течение всего буржуазного века, как и в предыдущие эпохи, главными законодательницами мод выступают наиболее яркие представительницы галантности, а именно верхний слой демимонденок[19]. Такое распределение ролей также вполне понятно. Галантная дама всегда, естественно, найдет наилучшее решение любой эротической проблемы. Уже одного этого обстоятельства было бы поэтому достаточно, чтобы провозгласить демимонденку наследственной законодательницей мод. Есть еще другая причина, вполне объясняющая нам, почему мода подчиняется исключительно ее желаниям и потребностям. Богатые и известные демимонденки всегда были — в чем открыто признаются крупные парижские портные и портнихи — лучшими заказчицами.

По этим двум причинам вкус верхнего слоя проституток и получил такое решающее значение, и вот почему он является, по выражению одного парижского портного, чем-то вроде «божьего закона, к которому прислушиваются женщины трех частей света». Вечная проблема — не кокетства, а кокотства, — сразу воздействовать на эротику мужчины решалась, естественно, с течением времени тем более рафинированно, чем большие суммы тратились на эту цель. Ныне эти суммы превосходят все ранее нам известные и растут к тому же изо дня в день. В наше время сотни миллиардеров могут выдавать своим любовницам на одни только платья двадцать, пятьдесят, сто тысяч и даже вдвое более, и сотни таких богачей так в самом деле и поступают.

В последнее время, вместе с возникновением салонной драмы, другой законодательницей моды стала артистка — также очень ценный и требовательный клиент модных мастерских. Эротический характер моды от этого, однако, не изменился, так как артистка вынуждена выставлять те же самые требования. Не может же она сыграть роль светской дамы, или искательницы наслаждений, или богатой кокотки в безразличном костюме наивно-невинной Гретхен: она сделалась бы в таком случае предметом всеобщих насмешек. И она, разумеется, об этом и не помышляет. Гораздо чаще ставит она себе прямо противоположные цели. Уже потому хотя бы, что не одна мечтает сыграть роль жуирующей дамы и блестяще обставленной метрессы не только на подмостках, но и в жизни. А эту цель она достигнет только в том случае, если сумеет возбудить в заинтересованных людях соответствующие чувства. Необходимо считаться, наконец, и с тем, что театральная игра сама по себе требует уже некоторой утрировки фигуры исполнительницы, а подобное преувеличение может, естественно, привести только к большей пикантности.

Если тон в женской моде в XIX веке — как и в XVIII — задает Париж, то это объясняется не только романским характером, в котором преобладает чувственная сторона, но и общей культурой этого города. Париж обладает древнейшей и богатейшей цивилизацией из всех европейских городов, а она кульминирует, как мы знаем, в единственном в своем роде культе женщины. Все, что так или иначе связано с женщиной, как с художественным произведением эротики, имеет здесь свою традицию и получает свое логическое оправдание. В этой области Париж ушел так далеко вперед, что другие города и страны никогда его не догонят.

Две особенности характеризуют женскую моду XIX века: с одной стороны, стремление, «несмотря на платье, быть раздетой», а с другой — тенденция прямо противоположная — кринолин, вуалирующий нижнюю часть женского тела так же смешно, как в XVI, XVII и XVIII веках юбки, фижмы и т. д. Если кринолин знаменовал собою — еще и по другим причинам — возврат к абсолютистскому прошлому, то «одетая нагота» стала специфически новым завоеванием буржуазного века. Эта последняя тенденция была поэтому главной, и именно ее все более рафинированным решением эпоха и была более всего озабочена.

Мода — публичный акт. Она — выставляемый напоказ плакат, указывающий на то, как люди намерены официально отнестись к вопросу об общественной нравственности. В моде общая историческая ситуация всегда находит свою наиболее точную формулировку. Такая наиболее точная формулировка — принцип «одетой наготы». Ибо он представляет не что иное, как подсказанное нравственным лицемерием решение вопроса о женской моде, вопроса, как одеваться так, чтобы быть одетой от шеи до пяток и в то же время представать в воображении мужчин в эротической наготе.

Впрочем, первое решение этой проблемы, а именно так часто описанные моды эпохи Великой революции, доводившие эротическую наготу женского тела до последней крайности, было продиктовано не нравственным лицемерием, а его прямой противоположностью, так как официальное нравственное лицемерие восторжествовало, как господствующая мораль буржуазии, лишь тридцать лет спустя. Пусть между этой основной формой буржуазного костюма — а это, несомненно, мода эпохи революции — и более поздними буржуазными модами, в особенности модами наших дней и недавнего прошлого, существуют точки соприкосновения, и все же она представляет нечто принципиально отличное.

Вот почему ее и следует рассмотреть особо.

Подобно новому идеалу физической красоты, мода эпохи революции коренится в Англии. Правда, только «коренится». Только первые ее линии, представлявшие принципиальную противоположность костюму эпохи рококо, возникли в Англии. Ее наиболее характерные формы развились в Париже, в эпоху революции. Но и в Париже революционный костюм, костюм, подражавший греческому, появился не сразу готовым, как Минерва из головы Юпитера, а существовал уже задолго до революции — в продолжение всего того времени, когда буржуазные идеи революции подтачивали старый общественный строй. Даже настоящий революционный костюм, греческая одежда, встречается уже задолго до революции, правда, не как всеобщая мода, а только у некоторых лиц, предвосхитивших ее.

В своих мемуарах французский придворный граф Тилли сообщает следующее об одной молодой даме (сообщение относится приблизительно к 1785 году): «От нее первой я услышал, что женский костюм (костюм рококо) противоестествен, что он и неудобен, и неграциозен, что он даже вредит здоровью. Вместо платья она носила длинную белую тунику, подвязанную под грудью розовой лентой. Весь головной убор состоял из цветка в волосах. Никогда мне не приходилось видеть более красивых форм, более благородных контуров, более приличной наготы отдельных частей тела. Трудно составить себе понятие о ее привлекательном и вместе столь простом туалете. Казалось, она создана, чтобы осчастливить ближних. Она была так любезна, что описала мне в коротенькой пояснительной записке всю систему ее костюма. Я познакомил с этой запиской некоторых из моих парижских подруг, но у них не было мужества уже тогда воспринять в свой костюм античную грацию и разумность. Необходимо, впрочем, согласиться, что подобный костюм предполагает иной климат, чем климат Парижа, где слишком легкая одежда заставляет не одну красотку увядать, как увядают преждевременно распустившиеся цветы, лишенные защиты от суровой непогоды».

Главной тенденцией, проникавшей и толкавшей вперед буржуазную моду, было стремление к освобождению. Люди хотели двигаться свободно и непринужденно. И вот они сбрасывают чопорный костюм рококо, ощущавшийся и физически как каторжная куртка, надетая на них абсолютизмом, и облекаются в столь же свободные и подвижные формы костюма.

Так как эти люди объявили к тому же войну целому миру, то они хотели показать при помощи одежды, что у них имеются нужные для этого мускулы, крепкие икры и массивные ляжки, что они народ здоровый, а не поколение фарфоровых фигур и кукол-манекенов. Эти тенденции обнаружились в мужском костюме в виде удобного открытого фрака, свободно положенного вокруг шеи шарфа, плотно облегающих ноги панталон, сапог с отворотами и мягкой фетровой шляпы, которой можно было придавать какую угодно форму. У франтов конца эпохи революции, у так называемых incroyables (щеголей) эпохи Директории, эта мода получила свое крайнее карикатурное выражение.

В женском костюме это стремление обнаружить свою физическую способность перестроить весь мир могло, естественно, выразиться лишь в систематическом оголении. Женщины отказывались от похожего на панцирь корсажа, от нижних юбок и оттопыривающихся фижм, а ноги обували не в гротескный башмачок на высоком-высоком каблуке, не позволявший как следует ходить, а в сандалии.

Если эта главная тенденция нового буржуазного костюма облекалась в античные формы, то это было вполне логично. Здесь действовали те же вышеизложенные причины, которые сделали идеалом нового человека, именно человека античной древности. Так как люди нашли в Древнем Риме то героическое поколение, которым сами хотели стать, то они и переняли его костюм.

Когда речь заходит о модах революции, то обычно вспоминается пресловутый «костюм наготы», в который в конце концов превратилась — под названием «Costume a la grec» («греческий костюм») — женская мода этой эпохи. Сомнительная слава или, вернее, осуждение, которое эта мода нашла и находит одинаково как у более тонко чувствующих натур, так и у чопорных духом лиц, не особенно удивительно. Ибо стремление женской моды эпохи революции показываться публично в возможно более оголенном виде было всецело осуществлено. Женщины были не только голы, несмотря на костюм, а просто голы. При этом речь шла о преднамеренно бесстыдной наготе.

Если бы напоказ выставлялось все тело, и, разумеется, только красивое тело в его гармонии, в художественном ритме его движений, то это было бы чистой и благородной формой наготы. Кроме того, оба пола должны были бы стремиться к этой наготе в одинаковой мере. Ни того ни другого мы, однако, не видим. Мужчина оставался одетым, раздевалась одна только женщина. И раздевалась именно для него. Эта черта имеет решающее значение. Модницы выставляли свою половую наготу: груди, лоно, чары Венеры Каллипиги[20], бедра и икры. К тому же они украшались так, чтобы привлекать внимание мужчин именно к этим их прелестям. И притом так же смело на улице, как и в салоне. И не только летом, но и зимой.

Впрочем, следует указать на то, что, если мужчина и был одет, он в известном смысле также был, в сущности, раздет. Такое по крайней мере значение приписывали современники мужским панталонам, плотно облегавшим тело. В веймарском журнале о роскоши и модах, в отделе мод, говорится следующее о muscadins (щеголях) — мужчинах, носивших такие панталоны (1795): «Если скончавшийся недавно папа запретил носить такие узкие панталоны, дабы не вводить в соблазн целомудренных обитательниц его столицы, то разве он был не прав? Конечно нет. С таким же основанием можно было бы ходить и голыми».

Стоявшая перед женской модой проблема была, как уже упомянуто, разрешена самым простым образом: отказом от всего, кроме рубашки, причем эта последняя получила форму муслиновой накидки. Первоначально женщины носили под рубашкой трико телесного цвета, так что пластика форм выступала во всей своей отчетливости. Когда же нравственная распущенность уничтожила одну за другой все грани, то часто отказывались и от трико, а для уцелевшей муслиновой рубашки употребляли возможно более прозрачную ткань, позволявшую любопытствующим взорам видеть самые интимные прелести. Особые украшения подчеркивали эротическое воздействие этих прелестей. Золотые кольца и браслеты должны были еще ярче выявить красоту рук и икр, даже бедер. Чтобы любопытствующие глаза могли все это и еще многое другое видеть как можно яснее, муслиновая накидка была с обеих сторон раскрыта и частью подобрана, так что во всяком случае всегда видны были украшенные золотыми лентами и кольцами икры. Золотые, украшенные алмазами кольца носили даже на пальцах ног.

Целый ряд современников подробно осведомляет нас насчет этой моды. Мадам Тайен, столь же красивая, сколь и развратная любовница будущего члена Директории Барра, первая, говорят, одевалась таким образом. Следующее сообщение рисует ее первое появление в таком костюме на балу в опере: «На ней было платье в греческом вкусе из белого атласа, поверх него (синий) римский передник, богато затканный золотом, сзади завязанный золотыми кистями, а вокруг талии — красная, золотом затканная лента. Головной ее убор состоял из белой атласной, унизанной драгоценными камнями каскетки, сквозь которую просвечивали ее красивые черные кудри. Прекрасные округлые руки были обнажены и украшены тремя золотыми браслетами, сверкавшими жемчугом и бриллиантами. Колени были затянуты в шелковое телесного цвета трико, а ноги до икр покрыты крест-накрест положенными лентами. На каждом пальце руки и ноги виднелось драгоценное колечко. Платье было с обеих сторон подобрано до колен и здесь пристегнуто алмазной застежкой, так что вся нога выше колена была совершенно обнажена. Ее сережки, аграфы на плечах, равно как и все остальные украшения состояли из бриллиантов баснословной ценности».

Так как этот костюм произвел сенсацию, то появилось несколько гравюр, изображавших мадам Тайен в таком костюме. Но то было только началом. В эпоху Директории эта мода дошла до своего апогея, и именно об этой эпохе у нас и имеется больше всего сведений. Писатель Лакур замечает: «Нет больше корсетов! Нет больше нижних юбок! Весь костюм состоит из рубашки — было время, когда даже отпадала и эта часть костюма, считающаяся существенной, — поверх нее надевалась или сшитая по античным образцам туника, или, еще лучше, длинная накидка из муслина или linon, газообразной материи, плотно облегавшей тело и заставлявшей явственно выступать формы — вот и все! На шее и груди, в волосах и ушах, на руках несколько камней и медальонов из разного камня и разной формы, в руке сумочка, ballantine или ridicule, привязанная к кушаку. Дамы любили казаться в интересном положении».

В таком виде дамы, как уже упомянуто, показывались даже на улице, целыми часами гуляя на удовольствие мужчинам на публичных променадах. «Какое наслаждение, — писал один уроженец Франкфурта домой из Парижа, — видеть перед собой такую грацию, на которой даже нет рубашки. Можно вполне беспрепятственно наслаждаться прелестями этих красавиц, так как они гордятся жадными взглядами, бросаемыми на них со всех сторон и вслушиваются с удовольствием в циничный разговор мужчин об их красоте». Другой современник пишет: «Так как красавицы носят ныне обыкновенно лишь рубашку, то достаточно легкого порыва ветра, чтобы рассеять всякое сомнение относительно неподдельности их прелестей». Такие случаи были для гуляющих нередки. Если мало-мальски красивая дама обнажалась таким образом на улице, то она отнюдь не стеснялась этого. Художники бесчисленное множество раз изображали подобные сцены. Долгое время они были излюбленнейшей темой иллюстраторов и карикатуристов.

Если, таким образом, дамы эпохи Директории одевались вообще более чем откровенно, то на балах нагота праздновала свой наиболее пышный триумф, так как здесь она имела своим союзником сияющий свет люстр, так что прозрачная муслиновая накидка часто походила скорее на одежду из сверкающего света.

В своем вышедшем в 1798 году «Новом хромом бесе» писатель Шоссар так описывает бал, на котором он побывал: «Вот идет с блестящими глазами, погруженная в сладкое раздумье Феба. Я последовал за ней, упиваясь ее фигурой. Я падал на колени перед Венерой, преклонялся перед Грациями, восхищался Юноной, опьянялся ароматом роз богини Флоры. Прозрачная, как кристалл, вуаль колыхалась вокруг ее очаровательного тела. Здесь в толпе бессмертных нашел я все виды, все детали женской красоты: тут шея, белая, как лилия, там бюст Дианы, там дальше ноги богини, рожденной из пены… Сияющая красота, свежесть юности и грация соперничали друг с другом!»

Было бы, однако, совершенно неправильно видеть в этих крайностях женской моды эпохи революции только результат вызванной революцией в Париже нравственной разнузданности. В последнем случае эта мода никогда не сделалась бы интернациональной в тогдашнем смысле этого слова. А она сделалась таковой, и притом в высшей степени. Англичанки увлекались ею так же, как и почтенные немки. Даже больше. Инициаторшами этой моды, так называемой fashion of nakedness (моды наготы), были именно англичанки. В Лондоне эта мода встречается уже в 1794 году Прообразом г-жи Тайен была некая леди Шарлотта Кэмпбелл.

В одном сообщении из Лондона, относящемся к 1799 году, говорится: «В конце минувшего года среди дам вошло в моду появляться полуголыми и выставлять напоказ скрытые прелести тела, так что значительная часть здешнего женского бомонда, которой природа не дала пышного бюста, прибегала к искусственному, сделанному из воска, дабы мода не выдала этого их недостатка».

Искусственная, возможно точно воспроизведенная грудь служила, естественно, для многих женщин необходимым реквизитом при такой моде.

Она и была изобретена в эту эпоху и всюду скоро вошла в употребление. Сначала ее делали из воска, потом из кожи телесного цвета с нарисованными прожилками. Особая пружина позволяла ей ритмически вздыматься и опускаться. Подобные шедевры, воспроизводившие иллюзию настоящего бюста, пользовались большим спросом и оплачивались очень дорого.

В Англии не только красавицы культивировали этот костюм наготы, но и безобразные старухи щеголяли в нем…

Аналогичные данные имеются у нас и относительно Германии. В веймарском «Журнале роскоши и мод» (1795) говорится следующее об одном костюме, состоявшем только из «длинной рубашки, стянутой под грудью кушаком»: «„Все эти женщины, вероятно, матери или кормилицы?“ — спросил кто-то. „Нет, — ответил я, — это в большинстве случаев молодые девушки. Все они умеют придавать такую пышность груди, что скоро мы будем видеть грудь женщины раньше лица, спрятанного за ней“». А когда потом настоящая «голая мода» вторглась и в Германию, то дамы рядились в нее в Берлине и Вене, во Франкфурте и Дрездене — словом, везде. И они заходили в этом отношении так же далеко, как в Лондоне и Париже. В одном ганноверском сообщении о модах 1801 года говорится: «Недавно одна дама держала пари, что выйдет гулять только в одной рубашке и с шарфом вокруг шеи, причем никто не заметит, что она почти не одета, — и блестяще выиграла пари».

Подобное интернациональное единообразие лучше всего доказывает, что интересующая нас мода была вовсе не экстравагантностью, порожденной Великой революцией, а коренилась в общих условиях тогдашней культуры. И потому бесплодно было и всякое моральное негодование. Это последнее не преминуло, конечно, сказаться. При помощи разнообразнейших аргументов и с самых противоположных сторон подвергалась эта мода критике как сторонниками старого режима, так и буржуазными моралистами. Моралисты заявляли, что женщина, в такой степени обнажающаяся перед мужчинами, тем самым предлагает себя каждому встречному. Это, стало быть, не что иное, как костюм публичной женщины. Врачи и филантропы указывали в свою очередь на то, что эта мода убийственно действует на здоровье. Последнее утверждение можно было в самом деле подкрепить многими случаями внезапного заболевания и скорой смерти, без всякого сомнения вызванными такой чрезмерно легкой одеждой. Но ни моральное негодование, ни голос благоразумия не могли, как уже упомянуто, отучить женщин от их фанатического увлечения даже крайностями этой моды.

В своем труде об эпохе Директории Поль Лакруа замечает: «Все, что говорилось и писалось тогда против неприличного, но привлекательного, вредного для здоровья, но соблазнительного и опьянявшего мужские взоры греко-римского костюма, было бессильно что-нибудь изменить: молодым красивым женщинам эта мода позволяла царить». А в другом месте: «Несмотря на то что подобный туалет шел вразрез со стыдливостью, нельзя не признаться, что никогда не было столько очаровательных, соблазнительных женщин, как тогда. Они были олицетворением грации, элегантности, были высшим воплощением внешнего совершенства».

Этим замечанием Лакруа хочет вместе с тем объяснить решающую причину слабого успеха критики. И в самом деле, нельзя отрицать, что новая мода раскрывала женщине самые благоприятные условия для эротического воздействия на мужчину в эпоху, которая сознательно возвращалась от неестественности старого режима к природе. Правда, то, что эпоха выставляла как природу, было на самом деле только похотливой карикатурой на нее. Это объясняется, однако, интересами классового обособления господствующих групп. «Голый костюм» был всюду костюмом господствующих классов. «Чем более знатной была дама, тем более по-гречески, тем более обнаженней одевалась она». Это так же понятно, как и то, что мелкая буржуазия не переняла эту моду или ограничивалась лишь ее наиболее приличными формами. Мелкая буржуазия и на практике составляла наиболее резкую оппозицию этой моде, осыпая насмешками и издевательствами дам, появлявшихся на улице в особо «греческом» костюме.

Только проститутки конкурировали с дамами в наготе. Превзойти смелостью знаменитых модниц они все же были не в состоянии.

Если мода имущих классов отличалась от моды средних таким безобразным образом, если стремление к освобождению, лежащее в основе моды эпохи революции, сказалось именно в стремлении к бесстыдно-эротической наготе, то это, впрочем, вполне логично. Способы решения вопроса о костюме стремящимися к обособлению классами и слоями всегда подсказываются им специфическими условиями их существования.

Мы знаем: первыми эксплуататорами нового времени были как в Англии, так и во Франции разбогатевшие парвеню, класс, для которого женщина могла иметь значение только как предмет наслаждения. Эти люди уже не нуждались в женщине как в союзнице в борьбе за свои политические права, ибо последние были ими уже завоеваны и обеспечены.

Так как, с другой стороны, не было никакой принудительной причины разыгрывать по отношению к низшим классам людей высоко нравственных, то общая тенденция моды, естественно, и развивалась в том же грубом направлении, как и чувственные удовольствия и развлечения этого класса. Так же логично и то, что мелкая буржуазия по этому пути пойти не могла, да и в самом деле не пошла, потому что здесь условия жизни и классовые интересы носили прямо противоположный характер: здесь женщина была прежде всего матерью, хозяйкой и товарищем.

В эпоху империи эта разнузданная оргия во всех областях, а следовательно и в области моды, проявлялась уже не так решительно. Однако самый принцип моды революционной эпохи уцелел. И это понятно. Базис общественного здания не изменился. По-прежнему буржуазия оставалась новым властителем мира. Несмотря на Наполеона, во всех странах настоящим императором была она. По-прежнему нуждалась она также в силе и в мускулах, чтобы продолжать свое завоевание мира. Все это должно было символизироваться в моде, как и прежде. Так как, с другой стороны, Наполеон был не кем иным, как представителем формы нового времени, то опять-таки не только во Франции, но и во всем мире люди охотно восприняли в свой костюм линию величия, сложившуюся на почве победы Наполеона во Франции.

Одна из главных задач буржуазной женской моды состояла в том, чтобы устранить характерную черту моды всего старого порядка, а именно разъединение женского тела на грудь, лоно и бедра, и снова вернуть ему также и в костюме гармоническое единство. Эта задача и была разрешена, как видно, модой революционной эпохи.

В конце ампира мода снова вернулась назад, к прежним своим тенденциям: она должна была отражать теперь то же, что и идеал физической красоты, а именно что женщина была свободным человеком только в идее. В качестве же предмета наслаждения, ценимая лишь в зависимости от ее эротических качеств, женщина всегда, во все времена, была лишь соединением груди, лона и бедер. Поэтому и была вновь провозглашена эта формула. Ибо костюм эпохи революции позволял выставлять напоказ только грудь, что и делала эта мода в самых преувеличенных размерах.

Подчеркивать при помощи костюма не только грудь, но и другие части тела возможно только путем затягивания талии. Если в эпоху революции талия затягивалась под грудью, то теперь спустилась снова ниже, и в 1820 году цель была достигнута. При помощи корсета, процветание которого относится как раз к этой эпохе, можно было не только придать груди какую угодно форму, но и продемонстрировать взорам талию и бедра. Таким путем снова дошли до так называемой осиной талии (Wespentaille), разделяющей фигуру на две половины.

Затаенная похотливость эпохи бидермейера — обывательства — впервые праздновала здесь настоящие оргии.

Наряду с корсетом той же цели должна была служить юбка. Приблизительно в это же время стали увеличивать число юбок, чтобы сделать талию еще более тонкой. Стремление как можно откровеннее воздействовать на чувственность становилось всеобщим. Так называемая Wespentaille придавала талии стройность, которой она на самом деле не обладала. На этом пути пришлось, однако, остановиться раньше, чем хотели, так как число юбок нельзя увеличивать до бесконечности: иначе тяжесть костюма стала бы слишком ощутимой, да и фигура женщины производила в таком случае скорее неуклюжее, чем чувственное впечатление.

Необходимо было отыскать новое решение задачи, и его нашли, как и раньше, в фижмах, вошедших в 1840-х годах в употребление, а в 1850-х превратившихся в знаменитый кринолин.

При помощи кринолина можно было придавать бедрам уже какую угодно пышную форму. Как видно, кринолин вовсе не произвольная выдумка Второй империи во Франции, и еще менее он изобретение императрицы Евгении, а итог всех тенденций моды, действовавших после исчезновения идей Великой революции.

И только поэтому кринолин и совершил свое триумфальное шествие по всем странам.

Как ни органичен и логичен кринолин как результат долголетней эволюции, ни одна мода XIX века не отличалась такими смешными формами. И потому наряду с модами революционной эпохи он нашел наиболее яркий отголосок в литературе и в искусстве. Он вызвал не только огромное число газетных статей во всех странах, но и специальные исследования, всецело посвященные ему. Из немецких сочинений достаточно указать на статью эстетика Фридриха Фишера в 3-м томе его «Критических заметок». Большинство этих статей и сочинений объявляли войну кринолину как вершине безвкусия, как моде ординарной, как заблуждению и т. д. Для карикатуристов кринолин был, так сказать, «даровым кормом», на который они и набросились во всех странах с величайшей жадностью. В парижской газете «Шаривари» содержится более ста карикатур на кринолин. Лучшие принадлежали, конечно, Оноре Домье.

В 1856 году, когда кринолин вошел в моду, на страницах «Шаривари» помещалось ежедневно от двух до трех карикатур на него. В таком же духе действовал и лондонский «Панч». Многие из появившихся тогда — в виде отдельных листов — роскошных литографий, служивших главным образом для украшения стен, как более поздние олеографии, также высмеивали формы и неудобства кринолина.

Если для всех критиков кринолина остались тайной как причина его распространенности, так и его конечные тенденции, то все же некоторые из них, и прежде всего Фишер, высказали немало ценных замечаний об этой моде. Последний метко замечает, что начавшаяся после 1848 года политическая реакция, превратившая мужчин в баб, в особенности благоприятствовала господству кринолина: «В 1848 году настроение было бодрое, мужественное, активное, богатое надеждами и — иллюзиями. Потом последовала реакция, а в такие эпохи люди охотно отказываются не только от своих грез, но и от надежд, от мужественного стремления вперед, от веры в высшие блага человечества, от всякого пафоса. Буржуазия набрасывается на индустрию и деньги. Тон снова задает аристократия, светское общество, приучающее и буржуазию предаваться рафинированным удовольствиям и находить высшее наслаждение в иронии пресыщения. Иметь убеждения считается смешным, быть энергичным провозглашается наивным. Как не стать и костюму бесцветным, висящим и вместе узким. В такие изысканно-пресыщенные эпохи обычно тон задают женщины. И не впервые, и не во второй, нет, уже в третий раз это женское господство находит свое внешнее выражение в кринолине».

Аналогичную мысль проводит Пельтан в своей уже цитированной книге о Второй империи «Современный Вавилон»: «Неопровержимой исторической истиной является тот факт, что костюм становится тем объемистее, чем скуднее умственная жизнь эпохи. В наше время размеры его почти превзошли границы возможного, и требуется немало искусства, чтобы дама в таком колоссальном облачении не потеряла равновесия».

Однако самое злое замечание Фридриха Фишера о кринолине — и в этом усматривает он исконную цель, — следующие его слова: «Говорят, враги утверждают, будто столь прославленная прохладность этого костюма часто приводила к простудам, имевшим своим последствием преждевременный конец состояния, скрыть которое и стремился первоначально кринолин».

Выражаясь яснее: кринолин часто приводил к болезни нижней части живота, имевшей своим следствием желанный для большинства беременных дам аборт. Не говоря уже о том, что здесь может идти речь только об отдельных случаях, не в этом заключалось истинное назначение кринолина. Как мы показали, развитие моды следует совершенно иным законам. Модой становится лишь то, что обслуживает интересы всех. Гораздо правильнее поэтому предположить, что быстрота, с которой воцарялся кринолин, и продолжительность его господства объясняются в значительной степени теми преимуществами, которые он дает женскому кокетству, принуждая то и дело прибегать к нему даже порядочную даму. Оттопыривающийся кринолин заставлял постоянно делать retroussé. Садясь, гуляя, проходя в дверь, поднимаясь по лестнице, танцуя и т. д. — всегда приходилось придавливать кринолин. Вследствие этого он, естественно, вздувался в каком-нибудь другом месте, обнаруживая самые интимные части тела.

Кринолин был в своем роде последним этапом, так как идти дальше здесь было уже невозможно. Когда пробил его час, необходимо было задаться прямо противоположными задачами. Не следует при этом забывать, что кринолин решил только проблему выявления талии. Подчеркнуть при помощи кринолина бедра было просто невозможно, да и то, что в этом отношении было сделано предыдущей модой, кринолин свел на нет. При имеющей форму круга юбке задняя часть ничем не отличается от передней. А хотелось подчеркнуть и эту заднюю часть, которая как-никак есть и остается самой чувственной прелестью женщины. И не только подчеркнуть ее хотели, но и действовать с ее помощью, а это в кринолине было невозможно.

Ко всему этому необходимо прибавить, что все более торжествовавшее нравственное лицемерие буржуазии должно было стремиться создать другие, более приличные, чем кринолин, формы костюма. И это тем настоятельнее, что более приличные формы очень скоро оказались еще более рафинированными. Принципиальный поворот был в этой области, стало быть, вполне логичен. Новая цель, к которой теперь устремилась мода, заключалась в том, чтобы найти такой костюм, в котором женщина казалась бы раздетой.

Поворот осуществился, когда стала шататься социально-политическая система, то есть Вторая империя, если и не создававшая кринолин из ничего, то во всяком случае обеспечившая ему существование и наложившая на него свой отпечаток.

Всегда, когда падает герцог, падает и тот плащ, в который он официально рядился[21].

Так как постепенный поворот от кринолина исходил из стремления снова и в большей степени, чем прежде, ввести в арсенал женских средств соблазна эротическое воздействие бедер, то последующие моды должны были привести к гротескному подчеркиванию красот Венеры Каллипиги. Женщины хотели теперь не только показать, но и возвестить всему миру, что они обладают именно этой прелестью. Для этой цели сначала изобрели украшение из лент, материи, пестрых бантов, розеток и т. д., прикрепляемое на соответствующем месте, а потом cul de Paris (парижский зад) и турнюр.

Этот искусственный горб, которым отныне украшала себя каждая дама, который становился с каждым сезоном все огромнее, который составлял гордость всех женщин, был, разумеется, очень далек от красоты. Он был, быть может, грубее даже кринолина, и все-таки путь к цели, хотя в большинстве случаев бессознательно, был намечен. Эту возвышенную цель — казаться, несмотря на полный костюм, почти совершенно раздетой, — эту «непроизвольную наготу», как выразился Золя о Нана, женская мода осуществила в начале 1890-х годов. Начиная с этого момента все изменения в моде не имели долгое время иной задачи, как все более усовершенствовать и сделать все более пикантным впечатление наготы женского тела. «О боже! Все, решительно все видно, и притом более чем отчетливо!» — таково было отныне высшее блаженство множества восторженных модниц. Самые порядочные дамы, с уст которых никогда не срывалось слово, способное хотя отдаленнейшим образом оскорбить чувство приличия, дамы, боящиеся на улице поднять юбку, предпочитающие их лучше волочить по грязи, позволяют, нисколько не смущаясь, портному выявлять с пикантной отчетливостью интимнейшие части их тела.

Здесь прежде всего идет речь о наготе груди и поясницы, но и ног и в особенности бедер. Чего не могли добиться благоразумные наставления гигиены, достигло кокетство. Из одного только желания воздействовать на мужчину пикантностью завуалированных и все же явственно видимых интимных прелестей груди сотни тысяч женщин отказывались в расцвете лет от корсета или довольствовались скудным суррогатом. В имущих классах увлекались, кроме того, всеми видами спорта, так как кокетливый спортивный костюм позволяет видеть каждому, у кого есть глаза, что «под ним никакого другого одеяния нет». Ловко сшитый спортивный костюм позволяет различать не только форму груди, но и все ее движения. В фешенебельных зимних курортах множество женщин, обладающих твердой, упругой грудью, носит плотно облегающий тело свитер. У этого костюма то преимущество, что он позволяет видеть даже цезуру, разделяющую обе груди, так как он облегает тело плотно, как кожа. А разве не шик, если таким образом бутоны грудей вырисовываются вызывающе, как два острия стрелы.

Так как грудь, к сожалению, самая преходящая из всех женских прелестей, то щеголять такими и подобными рафинированными трюками может, собственно, только молодость и невинность. Кокетство обратилось поэтому, кроме того, и еще в большей степени к выявлению тех прелестей, которые в противоположность груди наиболее прочны, пышность которых становится особенно эффектной как раз в зрелые годы, а именно к выявлению прелестей Венеры Каллипиги.

Филистерская мораль требовала, чтобы тело женщины было подобно крепости окружено целым валом юбок. Так женщина оказывалась не только защищенной от всякого нападения, но и герметически закупоренной книзу. Ибо даже самый сильный порыв ветра не позволял ни одному кусочку тела проглянуть сквозь этот ворох материй. Теперь надлежало эмансипироваться прежде всего от этой массы юбок, чтобы восстановить не только частично, но и всецело в своих правах тело. И эта эмансипация из-под власти юбок, мешавших эффектному выявлению достоинств, зашла так далеко, что в конце концов и совсем упразднили юбку.

Можно утверждать, что этим способом хотели до известной степени вознаградить себя за необходимость отказаться в будничном костюме от декольте, о котором нам еще придется говорить. Роль, которую раньше исполняла декольтированная грудь, должна была теперь исполнять задняя часть тела. Таков был выход, найденный нравственным лицемерием. И это нравственное лицемерие обнаруживало этим путем, естественно, больше бесстыдства, чем эпоха Ренессанса или рококо, позволявшие женщине открыто щеголять красотой бюста. Конечно, нет таких телесных прелестей, которые были бы сами по себе бесстыдны или достойны презрения. Женщина, отличающаяся красотой Венеры Каллипиги, понятно, не обязана вовсе стыдиться этого своего достоинства.

И, однако, кто будет спорить против того, что впечатление, производимое грудью, все же гораздо чище. Грудь не только производит эротическое впечатление, она служит вместе с тем символом женственности вообще. Красота же поясницы имеет специфический и исключительно эротический характер. Она, как уже упомянуто, наиболее провоцирующая из всех прелестей женского тела. Нет другого более прямого и более ясного указания на половой акт. Стремясь декольтировать заднюю часть женского тела путем упразднения нижней юбки и при помощи — связанной с этим упразднением — узкой верхней юбки, мода ставила себе задачей воздействовать самым чудовищным образом на эротическую возбудимость мужчины.

Необходимо отдать себе ясный отчет в том фанатизме, который здесь царит, иначе мы правильно не представим себе последствий этой моды. В продолжение целых десятилетий снова и снова возрождается тенденция подчеркивать не только эти прелести, но прежде всего именно эти интимные половые признаки и тем самым насильно привлекать к ним и останавливать на них взоры мужчин. Сотни тысяч портных и портних заняты исключительно решением этой одной задачи: найти все новые упрощения, достигнуть все новых неслыханных эффектов. Платью придается такой покрой, чтобы оно как можно отчетливее отражало сокровеннейшие изгибы и линии и, следовательно, как можно более подчеркивало их эротический характер. Не только упраздняется нижняя юбка, для верхней выбирается плотно облегающая тело материя.

И делается это совершенно сознательно. Было бы нелепо предположить, будто портные так наивны, что ровно ни о чем не думают, или видеть здесь случайное явление либо произвольное толкование. Также нелепо предполагать, будто женщины — невинные жертвы покушений портных, будто они тоже не подозревают, какие изощренные цели преследуют подобные моды. Женщины прекрасно знают, в чем дело. Знают они не хуже и то, что должно произойти в мужчине под влиянием подобных трюков моды. Ведь они же главные вдохновительницы портных. Они же, кроме того, ловкие в большинстве случаев исполнительницы этих замыслов, делая во время ходьбы или стоя на месте соответствующие движения. Они умеют так носить платье, чтобы оно облегало тело плотно, как кожа. Различными способами оживляют они эти выступающие части тела, на которых, как они знают, покоится взор мужчин. Они точно придают этому назад обращенному лицу свою особую мимику. Чего не достигло искусство портного, то достигается ими. Множество женщин исполняют таким образом свою роль на всех улицах города. Осанка, походка, жесты женщины — все единое, демонстративно обращенное к мужскому полу предложение: оцени эти совершенства и насладись в воображении этим пиршеством. Смотри, какая упругость, смотри, как элегантно! как индивидуально! И каждая спрашивает всех: «Ты знаешь теперь все, надеюсь?»

Последнюю попытку решить вопрос о том, как одеваться так, чтобы казаться раздетой, попытку, оставшуюся на улице лишь смелым опытом, в бальной же зале нашедшую немало подражательниц, представляет кажущийся возврат к модам эпохи революции. Ими можно было любоваться в 1908 году в Лоншане во время обычного в день скачек смотра костюмов. Корреспондент газеты «Берлинер тагеблатт» сообщал в свое время следующее: «Возрождается прошлое. Современная фантазия отличается больше стремлением к декоративности, чем творческими способностями. Вот почему неудивительно, что красивые женщины вспомнили те времена, когда они имели возможность показывать как можно больше свою красоту. Для греческой наготы наш климат не подходит. И вот дамы прибегли к помощи сбоку разрезанного платья эпохи Директории. Во время последних скачек в Лоншане появились четыре дамы, при виде которых с сенатором Беранже случился бы припадок пляски св. Витта. Одна была одета в белое, другая в голубое, третья в светло-коричневое платье, а четвертая — впрочем, ради эффекта четвертую мы прибережем к концу.

Упомянутые уже красавицы были, как сказано, одеты одна в белое, другая в голубое, третья в светло-коричневое платье, причем они, однако, были вовсе не одеты. Они носили поверх плотно облегавшего тело трико (из кожи, как мне сообщила одна из них) еще более узкие платья, обрисовывавшие каждый контур их тела. Когда они проходили на некотором расстоянии, приплясывая на цыпочках, они казались тремя обнаженными грациями: одна в голубом, другая в белом, третья в светло-коричневом. А четвертая!

Перед вами точно стояла вставшая из гроба г-жа Тайен! На ней было платье, сбоку разрезанное от талии до ноги, а сквозь разрез просвечивало розовое трико. Так как погода была дождливая и прохладная, то подобный костюм предполагал не только большую бесцеремонность, но и много мужества. Ибо что сделаете вы с вашей красотой, когда схватите насморк?»

Это уже не последствие нравственного лицемерия, а, напротив, торжество рафинированности, которой нет дела до морали, которая хочет проявиться во что бы то ни стало. В таком направлении явно идет дальнейшее развитие моды.

Так как современная историческая ситуация все еще нуждается в нравственном лицемерии как в необходимой этикетке, то этот опыт был обречен пока остаться лишь опытом.

Уже выше было упомянуто, что в век господства буржуазии декольте исчезло из будничной жизни и допускалось исключительно в бальной зале. Это произошло, однако, только после крушения империи. Мода эпохи революции и империи предпочитала, напротив, смелое декольте в салоне и на улице.

Молодые красивые женщины показывали почти все, достойное внимания. Если же в эту эпоху иногда для разнообразия отказывались от декольте, то для того только, чтобы создать иллюзию очень пышного бюста, что иным путем для большинства женщин сделать было невозможно.

В бальной зале декольтировались по-разному. Декольте становилось тем смелее, чем шире распространялась и чем интенсивнее становилась жажда наслаждения, и достигло в 1850-х годах своего апогея. Ни одна страна не уступала другой. Само собой понятно, что в Париже в эпоху Второй империи дамы особенно смело оголяли грудь.

Но и мнимо неприступные представительницы чопорной Англии отличались не меньшей откровенностью. Английские журналы мод сообщают в 1855 году, что в светском обществе вновь вошло в моду «совершенно обнажать грудь, как некогда при Карле II».

То же самое узнаем мы и о Германии. Против этой всеобщей помешанности на возможно более глубоком декольте выступал, негодуя, Фридрих Фишер. «Вы, мадам, выставляете напоказ, как булочник сайку, то, что должно осчастливить собственно одного только, именно того, кто вас любит и кого любите вы. Ужели вы так наивны, что вам не жаль вашего будущего мужа, который в брачную ночь, несомненно, подумает: немалую часть этой красоты уже видал не один приказчик и не один знатный фат, которые об этом потом, вероятно, и рассказали с шутками и прибаутками какой-нибудь Нимфе из мира продажной любви».

Современные картины и иллюстрации позволяют в достаточной степени проконтролировать правильность этих утверждений.

Ныне охотно смотрят на нравы эпохи Второй империи как на некий Содом. Говоря по правде: с тех пор ничего не изменилось, а если что изменилось, то лишь в том смысле, что люди научились поступать и действовать с большей рафинированностью, чем прежде. Уже давно существует целая наука о декольте, измыслившая наивозможно более благоприятные условия для любой формы груди, для любой фигуры, для любого возраста. Женщина, обладающая одними только физическими достоинствами, выберет декольте en coeur (под сердце), заключающееся в том, что корсаж поднимается лишь немного выше талии и состоит из одних бантов, поддерживающих его под мышками и на плечах, причем эти банты то и дело соскальзывают с плеч. Дама с красивой шеей выберет так называемое круглое декольте, при котором может обладать и плоской грудью. Та, у которой красивая спина, предпочтет корсаж с мысообразным вырезом сзади и спереди.

Соответственно с этим развивается и умение использовать всякую возможность избранной формы декольте. Если мода или какое-нибудь особое соображение требуют в данную минуту, чтобы корсаж был несколько выше, чем это в интересах красивого бюста, или если дама хочет показать своему партнеру время от времени больше, чем другим, то она сумеет так ловко наклониться вперед, что корсаж позволит красивой груди выступить по крайней мере на некоторое время из платья. В своем известном романе «Полудевы» Марсель Прево следующим образом описывает бал: «Не успел он оглянуться, как она, подобно маленькой, легкой трясогузке, вспорхнула и села за рояль. Поставив одну ногу на педаль, она скользнула пальцами по клавишам, так быстро склоняясь вперед, что ее молодая грудь казалась совершенно обнаженной, несмотря на маленький вырез платья».

Ни в одном городе ни один бал не обходится без того, чтобы подобные «даровые подарки алчным мужским взорам» не раздавались целыми десятками. Впрочем, это относится уже к теме о флирте. Наука о декольте — отнюдь не строго оберегаемая тайна дам, передаваемая шепотом опытными несведущим, нет, в настоящее время об этом подробно толкуют самые разнообразные журналы, читаемые в так называемом элегантном обществе, причем обычно всякие сообщения и разъяснения даются при помощи иллюстраций.

Имущие классы всегда считали декольтированное бальное платье своей исключительной привилегией. В этих кругах будут так же возмущены, если горничная пойдет декольтированная на унтер-офицерский бал, как здесь считается естественным, если девушки самым бесстыдным образом оголяются для похотливых взоров кавалеров их среды.

Если на балах неимущих не встречается настоящее декольте, то причина не в том собственно, что имущие классы усматривают в нем свою личную привилегию. На это не посмотрела бы ни одна хорошенькая женщина менее обеспеченных классов. Нет, здесь эту моду обходят только потому, что она предполагает такую роскошь костюма, которую могут себе позволить только более богатые люди. С другой стороны — мягко выражаясь — бессмысленно утверждение, что в наше время возрастающее увлечение декольте на балах и торжествах имущих часто объясняется как симптом «роста чувства красоты и уважения к наготе». Эти чувства сказываются в крайнем случае в более изящной форме декольте. В принципе это последнее служит и теперь еще прежде всего средством эротического воздействия на мужчин, позволяя им, как выразился Хирт в своей книге «Пути к искусству», мысленно раздеть женщину и мысленно насладиться ее телом. Большинство женщин вовсе не желает праздновать при помощи декольте праздник красоты, оно хочет только вернейшим способом возбудить в мужчине желание. С одной стороны, женщине так пикантно сознавать, что многие — и притом одновременно — мысленно наслаждаются ею, а с другой — это повышает для нее шансы достигнуть поставленной цели.

«Возвышенное служение» женщины чистой красоте, которое будто сказывается в применении декольте, заключается на самом деле в том, что она с его помощью спрашивает всех мужчин: «Не правда ли, вы были бы не прочь, если бы имели возможность увидеть и еще кое-какие сокровища, которыми я владею».

В вопросе о декольте нельзя, собственно, говорить о торжестве нравственного лицемерия или только разве в том смысле, что оно было постепенно ограничено одними лишь праздничными случаями (до начала 1820-х годов оно изредка встречается и в уличном костюме) и что официально оно провозглашается «возвышенным служением» свободной будто бы от эротики красоте.

Тем более ярким торжеством нравственного лицемерия была блузка, новейшее завоевание женского костюма. Блузка должна была, все скрывая, многое обнаруживать, и притом не только, подобно верхнему платью, скрывающиеся за ней и ею подчеркиваемые пластические формы вообще, но и те десятки интимных тайн, до которых так падки мужчины и которые так возбуждающе действуют на них. Здесь прежде всего идет речь о пикантном нижнем белье.

Подобно тому как умелое retroussé показывает любопытным взорам украшенные кружевами нижние юбки, а подчас даже и кружева кальсон, так блуза должна была позволить угадать не менее пикантный лифчик. Сквозь нее должна просвечивать пестрая, иногда более узкая, иногда более широкая шелковая лента, обычно стягивающая лифчик; она должна позволить угадать благодаря просвечивающим кокетливым кружевам тонкую батистовую рубашку, которую носят дамы; наконец, она должна обнаруживать также розовую шею. Все это и еще многое другое входило в функции блузки.

К решению этой проблемы стремились в продолжение десятилетий самыми разнообразными путями, пока не нашли лучшего осуществления этого благородного стремления в так называемой «блузке с верхним просветом». Она решила тайну полуодетости, производящей, как известно, гораздо более эротическое впечатление, чем настоящая нагота. Эта идеальная блузка состояла в следующем: наверху и без того обычно прозрачной блузы делался глубокий вырез, заполняемый прозрачной вставкой, позволяющей видеть все, что есть под ней. Теперь мужчина мог совершенно беспрепятственно делать всякие для него столь интересные, а для женщины столь лестные наблюдения. Точно притягиваемые непобедимым магнитом, покоились взоры мужчин на этой пикантно декольтированной выставке, Ибо не чем иным, как настоящей ловко устроенной выставкой, был этот вырез, заботившийся о том, чтобы у мужчин не оставалось никаких сомнений относительно того, что женщина носит изящные dessous (белье), что у нее есть чем щегольнуть, что она не лишена чувства пикантности и т. д.

Если у женщины являлось желание пойти как можно больше навстречу мужчине, то ей стоило только во время разговора наклониться соответствующим образом вперед, и осчастливленный партнер мог получить отчетливейшее представление об интересующих его подробностях. И такие очаровательные шутки можно было позволить себе теперь каждый день и с любым мужчиной, нисколько не нарушая правил приличия. Другими словами: женщина могла теперь физически совершенно разоблачиться перед ним, продолжая быть для всех других одетой. А что важнее всего: женщина при этом решительно ничем не рисковала. Мужчина был вынужден ограничиться одним лишь созерцанием. Блузка, прозванная немецким простонародьем Draufguckbluse (просвечивающая блузка), застегивается на спине, так что при всем желании, даже со стороны дамы, ничего не поделаешь.

Но ведь в этом и заключается преимущество выставки в окне магазина. Раскрывающееся перед взорами публики великолепие возбуждает только аппетиты, желания и в конце концов, конечно, желание купить. То есть купить все сразу.

Право же, трудно представить себе более гордое торжество нравственного лицемерия.

Ничто не обнаруживает так наглядно огромное различие между настоящим и прошлым в чувственной жизни, как нижнее белье, употребляемое женщиной. Оно лучше всего показывает, как примитивны в этом отношении были прежние эпохи и как далеко ушло от них наше время.

Верхнее платье всегда имело своей целью соблазнять вообще всех мужчин, тогда как цель dessous — эротическое возбуждение одного, того, кому отдается предпочтение. Чем глубже проникаете вы в низины женского костюма, тем сложнее и вместе эротичнее становится этот костюм: кружева, вышивки, ленты, банты, благоухающий батист, рафинированные красочные контрасты и т. д. — во всем этом, конечно, заложен глубокий смысл. Ибо такая чудовищная трата воображения, какую обнаруживает гардероб светской дамы или выставка корсетного магазина или магазина дамского белья, не может быть вызвана в конечном счете одним только пустым капризом или какой-нибудь второстепенной тенденцией. На самом деле здесь и сказывается нечто другое, а именно одно из важнейших решений задачи, отведенной женщине природой, — быть пассивным предметом ухаживания мужчины и все-таки соблазнять его изысканнейшим образом и все снова и снова подчинять его своим чарам.

Остроумный писатель Оскар Паница посвятил как-то этой проблеме довольно пространное рассуждение в своих «Цюрихских дискуссиях». Вывод его гласит: тем, что нижнее белье становится все светлее, чем ближе оно к телу, под конец становясь совсем белым, женщина хочет подчеркнуть свой более светлый в сравнении с мужским цвет тела. Этот белый цвет производит особенно возбуждающее влияние на половые центры мужчины, и потому женщина самыми разнообразными способами говорит мужчине: «Смотри, какая я белая!»

Этот возглас «Смотри, какая я белая!», с которым женщина обращается к мужчине при помощи своих dessous, однако, только конечная подпочвенная причина. Он, конечно, объясняет нам в значительной степени, почему дамское белье, раньше предназначавшееся почти исключительно для высших классов, ныне обслуживает до известной степени всех. Если же у женщины, «обращающей на себя внимание», ныне ни одна часть нижнего белья не служит исключительно гигиеническим целям, а по меньшей мере так же, если не исключительно, целям эротического возбуждения; если, далее, современная элегантная дама носит зимою такие же воздушные dessous, как и летом, хотя она подвергает свое здоровье опасности, — то это должно иметь свои особые причины.

Важнейшая из них — вечная борьба за мужчину. Более чем когда-либо прежде вынуждена теперь женщина ловить на удочку мужчину, который «клюнул», иначе могут пропасть даром все потраченные ею усилия и все достигнутые ею успехи. Мы уже показали, что этой цели служит уже и верхнее платье. И, однако, верхнее платье может при всей своей рафинированности выразить ее намерения только в завуалированном виде. Совсем иначе женщина поступает, когда речь идет о нижнем белье. Здесь она может устраивать настоящие оргии совращения, так как нижнее белье не подвержено контролю публичной нравственности. Поэтому здесь и были пущены в ход все силы воображения. Здесь к тому же можно вознаградить себя за все то, чего не допускает в публичном поведении нравственное лицемерие.

Стоит только «умной» женщине немножечко раскрыть свое платьице, чтобы выяснилось, что она «вовсе не такая», что ее истинное существо вовсе не скучная обыденщина или чопорная неприступность. Если же о большинстве женщин ввиду сладострастной пышности их dessous можно сказать, что они всегда вооружены для грандиозного сражения, то это опять-таки вполне логическое дополнение к царящему кругом моральному лицемерию.

Вторая важная причина небывалой роскоши женского dessous заключается во все более растущей повсюду жажде наслаждения жизнью. Мужчина становится все требовательнее в эротическом наслаждении, и потому женщина обязана быть в соответствующей ситуации от шеи и до колен единой via triumphalis (дорогой победителя) для его желаний. Что женщины в большинстве случаев становятся восторженными исполнительницами его желаний, неудивительно уже потому, что они сами таким образом повышают свое собственное наслаждение жизнью.

Наконец, необходимо упомянуть, что в этих чудесах нижнего костюма скрывается между прочим и вполне благородная тенденция, а именно стремление утончить и эстетизировать формы эротического наслаждения. Пусть лицемеры и люди чопорные ужаснутся, факт тем не менее отрадный: настоящая возвышенная любовь цветет не только в безобразных чулках, бесформенных фланелевых кальсонах и практичных нормальных рубашках, но и в воздушных батистовых рубашечках, пикантных кальсонах и плотно облегающих ноги чулках.

Высшая цель любви — деторождение, но видеть в деторождении единственную цель любви — значит унизить ее до последней степени. Эротика всегда самоцель. Во имя этой самоцели создавать друг для друга настоящий рай чудных и продолжительных физических наслаждений — таково бесспорное право двух любящих.

А необходимой предпосылкой для достижения этой цели служит в большинстве случаев эстетическая одежда, облегающая тело.

Итак, все, что относится к области женских dessous: чулки, подвязки, нижние юбки, корсет, кальсоны, рубашка, — все получило свою форму и свою окраску от эротики. Описать здесь в подробностях этот праздник форм и красок, конечно, невозможно, и придется ограничиться несколькими общими замечаниями и особенно характерными иллюстрациями.

Понятно, что башмаки, вообще говоря, не относятся к области dessous. С какой рафинированностью, однако, придумывает эротическая фантазия новые виды женских башмаков, видно хотя бы из следующего сообщения о сапогах, бывших несколько лет тому назад в моде среди дам: «Во время дождливой погоды появляются на улицах пионерками новой моды отдельные дамы, одетые в доходящие до колен сапоги. Эта новая мода позволяет им, не оскорбляя чувства стыдливости, поднимать платье до самых колен. Ибо то, что предстает взорам, есть не более как почтенный сапог, правда, сапог совсем особого рода: то элегантный башмак с приставленным голенищем из тонкой кожи, которое, плотно облегая ногу, ясно обрисовывает ее линии. Наверху у колен голенища украшены бантиками и лентами из черного и золотистого шелка».

Непосредственно к женским dessous относятся, конечно, чулки. Они во все времена играли очень видную роль среди технически костюмных средств, которыми женщина пользуется для эротического воздействия на мужчину (см. предыдущий том «Истории нравов»). В XIX веке долго предпочитали белый цвет. В появившемся в 1820 году сексуально-физиологическом словаре «Эрос» о преимуществах белых чулок говорится: «Тонкий белый чулок, облегающий благодаря своей эластичности икры и ногу так плотно, что прекрасные пышные формы этих частей тела выступают нежно-округлыми, весьма способен приятно действовать на глаза, а иногда и прямо очаровать. Темные болтающиеся чулки производят как раз обратное впечатление».

Ныне господствует иной взгляд на этот вопрос, по крайней мере относительно воздействия темных цветов. Люди поняли теперь великое значение контрастов. Кроме того, выяснилось разнообразное влияние на усиление и смягчение известных линий пестрых цветов, голубого, розового, красного, коричневого и т. п., и потому ими ежедневно пользуются самым действенным образом.

Каждая опытная женщина знает, как при помощи чулка можно, так сказать, изваять ногу.

Наибольшую роль играли чулки в эпоху революции, служа наряду с рубашкой — если только не отсутствовала и эта последняя — единственной нижней одеждой женщин; к тому же они были видны до самых колен. Дабы чулки производили иллюзию нагого тела, их носили исключительно телесного цвета.

Так как только плотно сидящие чулки действуют на мужчину возбуждающе, то были придуманы подвязки. Кокетство при помощи элегантной подвязки было в продолжение многих десятилетий одним из главных козырей в руках женщин. Путем ловкого retroussé дамы часто умели показать ее на несколько мгновений. Современная подвязка, позволяющая чулку облегать ногу особенно плотно, вероятно, навсегда упразднила прежнюю, которую надевали или выше или ниже колена, — как ни велика была ее соблазнительная прелесть.

Еще значительнее, чем роль чулка, роль нижней юбки, или, как гласит ее элегантное название, жюпона. Нижняя юбка — это, так сказать, тяжелая артиллерия среди женских средств соблазнять мужчину. Ее подчас великолепные красочные контрасты должны воздействовать на чувства как опьяняющее пламя, ее пикантное шуршание должно вызывать любопытство, ее волнующиеся кружева и складки, из которых неожиданно выглянет кусочек чулка, должны возбудить неясные предчувствия, ее легкое retroussé должно воспламенять надежду и т. д. Красотою жюпона можно к тому же кокетничать и агитировать самым бесцеремонным образом, так как при современных способах сообщения его приходится то и дело обнаруживать. Нижняя юбка — это первая станция на пути к раю, до которой позволено, однако, ехать до известной степени всем. Будучи типической главной формой женского костюма, нижняя юбка, естественно, всегда занимала видное место среди других частей нижнего платья женщины, за исключением эпохи революции и империи, когда она была упразднена.

Потом она сейчас же снова была восстановлена в своих правах, и, чем больше входило в моду retroussé, тем пикантнее становилась она. Та огромная роль, которую она играла в женском одеянии в продолжение всего XIX века, тот факт, что в настоящее время самая простая работница старается обзавестись красивой нижней юбкой, а богатые дамы носят настоящие чудеса роскоши и постоянно меняют их, — все это ясно указывает на ее характер эротического возбудителя, то есть все это доказывает, какое большое значение приписывают женщины retroussé, этому надежнейшему из средств ловить мужчин.

Башмаки, чулки и нижняя юбка — это те части нижнего костюма женщины, при помощи которых она старается воздействовать на всех мужчин. Корсет, кальсоны и рубашка, в свою очередь, предназначены для индивидуального совращения. Они служат оружием женщины в борьбе на близком расстоянии и с одним только противником. Здесь поэтому все — единый гимн грации, доходящий до вакханалии; все растворяется в благоухании и очаровании. Похожими на чудо кружевами обвеяны грудь и колени, оба полюса одетого ими женского тела. Сквозь прозрачный батист просвечивает нагота, воздушная мягкость материи оттеняет даже самые деликатные линии и контуры женского стана. Все это выдержано, как уже упомянуто, в одних только белых тонах. И, однако, этот единый красочный аккорд отнюдь не однообразен, так как обнаруживает множество изысканных оттенков, а особое действие каждого из них усиливается пикантными бантиками и рюшами других цветов.

Так каждая женщина превращается в эротическую поэму, дышащую огнем и пылом. Предстает ли эта поэма перед мужчиной пышно или скромно, гордо или смиренно, она говорит всегда об одном и том же: погрузиться в эти волны есть высшее блаженство, которое может найти на земле мужчина.

Если мы наряду с подобными изысканными чудесами костюма напомним об их практической цели, то это произведет почти комическое впечатление. Такую практическую цель, несомненно, преследует корсет, на который богатая дама готова истратить сотни марок, если он только способен вызвать иллюзию линий, о которых она мечтает. Если эта практическая цель играет в корсете главную роль и только маскируется кокетливо-соблазнительными украшениями, то у рубашки и кальсон она отступает далеко назад перед эротическим элементом. Обе эти части костюма на самом деле по существу не более как простые сладострастные декорации тела.

Рубашка не только обычно не имеет рукавов, когда дама надевает салонное платье, она имеет к тому же такой глубокий вырез, чтобы не пострадала пластика бюста. Так и кальсоны становятся все меньше и никогда не доходят у элегантной дамы ниже колен, разве только воздушные кружева могут еще ниспадать ниже. Кальсоны поэтому уже не играют роли при retroussé, как раньше. Впрочем, только со времени возрождения кринолина кальсоны вошли во всеобщее употребление. Из-за оттопыривающихся юбок все женщины должны были тогда носить кальсоны, которые по этой причине были видимы чаще и больше. Носили дамы кальсоны, конечно, и раньше, но — реже, особенно элегантные женщины часто от них отказывались.

Не мешает здесь указать, что кальсоны часто находились на службе официального нравственного лицемерия, причем в таких случаях они доходили до лодыжек. При таких условиях нет, конечно, никакого основания говорить о том, что рубашка и кальсоны служат защитой от холода, имеют своим назначением согревать тело, хотя дамы упорно утверждают это.

Только когда женщина становится старше и отказывается окончательно от всяких эротических удовольствий, она становится более доступна благоразумию и ее нижнее белье служит ей уже в самом деле средством согревать тело.

Хотя женское dessous и не подвержено моде в такой же степени, как видимые части женского костюма, но и оно находится в большей или меньшей степени под ее влиянием. Все более обнаруживающаяся тенденция «быть раздетой, несмотря на костюм», а также декадентское отвращение к пышным формам имели здесь решающее значение. Первым последствием влияния этой моды было упразднение нижней юбки. Так как рубашку и кальсоны нельзя было устранить, то для них стали предпочитать самые тонкие материи и такие формы, которые не придают фигуре пышности. Ныне каждая дама, отличающаяся «вкусом», носит так называемые короткие кальсоны в стиле Директории. Вместо отдельных частей нижнего костюма стали придумывать разные комбинации из них, кальсоны, соединенные с рубашкой или с юбкой. Всякие такие комбинации диктовались, конечно, всегда законом интимнейшей эротической пикантности, и упразднение нижней юбки не значило, конечно, отказаться и от ее эротического воздействия, теперь эту роль просто должны были исполнять кальсоны.

Что наше указание на эротически возбуждающее и соблазняющее значение нижних частей женского костюма — не произвольное толкование, а всеми открыто признанный факт, доказывают не только сообщения о модах и нравах элегантного общества, но и в особенности рисунки и картины XIX века. Разоблачить перед зрителем женское dessous — таково неизменное стремление всех сколько-нибудь галантных рисовальщиков и художников, от иллюстраторов в духе классицизма эпохи ампира и до Гильома.

Все они любят показать женщину в какой-нибудь пикантной ситуации: в нижней юбке, корсете, в кальсонах или рубашке. И здесь замечается постоянное стремление идти как можно дальше, все более рафинированная разрисовка подробностей.

Мы видим вместе с тем, как каждая жоха создает целый культ той или другой интимной части нижнего женского белья. Затаенно похотливая мораль эпохи бидермейера открыла пикантность чулка и нижней юбки. Если красавица бывает неожиданно застигнута врасплох во время туалета, то она всегда в нижней юбке. Эпоха Второй империи, любившая все помпезное, открыла, кроме того, еще особую прелесть корсета и упивалась им. Конец XIX века в свою очередь открыл очарование кальсон и не знает в этом отношении ни конца, ни границ. По его мнению, это самая пикантная ситуация, в которой только можно себе представить хорошенькую женщину. Когда галантные рисовальщики изображают женщину на улице, то они придумывают сотни счастливо-несчастных случаев, дающих возможность показать ее dessous, и притом самым пикантным образом. То вечно старые и вечно новые поводы: порыв ветра поднимает верхнее платье дамы, или дама должна пройти по грязной дороге и поэтому вынуждена высоко поднять юбки, не обращая внимания на законы приличия, или хорошенькая женщина падает с лошади, с коляски или с велосипеда, и всегда весь мир получает возможность насладиться, не стесняясь, зрелищем пикантных кружев и красочных чудес.

Очень красноречивым доказательством в пользу всеобщего спроса на созерцание красивого dessous служит театр. И прежде всего вошедшие года три тому назад в моду и с тех пор постоянно вновь встречающиеся сцены раздевания. Многочисленные театральные пьесы и обозрения не имеют иной цели, как служить эффектной рамкой для элегантной и красивой дамы, которая при всех раздевается, чтобы лечь спать или совершить пикантный интимный туалет. Таким образом, зритель может насладиться по очереди созерцанием всех женских dessous вплоть до последнего. В продолжение многих лет в этом отношении царил настоящий фанатизм. В особенности в цирке и в варьете измышлялись самые смелые возможности. Например, салонная дама садится на неоседланную лошадь и начинает постепенно разоблачаться, в то время как лошадь галопом мчится по арене: в конце концов наездница предстает перед публикой в одном только трико. Такие же трюки пускают в ход акробатки на трапеции, на канате и т. д. А из года в год переполненные места и оглушительные аплодисменты доказывают, что такие представления как нельзя более отвечают вкусам публики.

Против каждой моды всегда во все времена велась принципиальная война. Принципиальнее же всего боролись против женской моды в XIX веке. Нападки мотивировались законами красоты, явно безнравственными тенденциями женской моды и в особенности указанием на вред большинства этих мод для здоровья женщины.

Если проанализировать мотивы этих принципиальных критиков моды, то придется согласиться, что они в большинстве случаев совершенно основательны. Нет более убедительных аргументов против моральных, физических и эстетических недостатков этих мод, аргументов, выдвигавшихся и все сызнова выдвигаемых. Осуждение, произнесенное нашим модам, наиболее мотивированное из всех когда-либо произносившихся в этой области. И, однако, все эти аргументы бесполезно отскакивают от большинства женщин, так что до сих пор все реформаторы моды, стремившиеся основать ее на началах гигиены и эстетики, неизменно терпели фиаско. Перед этим чудовищным фактом большинство реформаторов моды стоит беспомощно и недоуменно, не в состоянии объяснить его иначе как прирожденной будто бы и неизлечимой неразумностью женского пола.

Неразумность в данном случае всецело на стороне самих реформаторов, обращающих внимание только на одну сторону вопроса и не отдающих себе отчета в другой. Иными словами: от их взора ускользает то, что в данном случае как раз самое главное, то, что заставляет мириться со всякой тайной и открытой безнравственностью костюма, со всеми его неудобствами и муками, а именно глубокая сокровенная разумность, коренящаяся в так называемой женской неразумности, — логика не идеальной, правда, зато неустранимой конкуренции в борьбе за обладание мужчиной. От их взоров ускользает и тот факт, что вопрос о моде — это составная часть великого социального вопроса и что, следовательно, и нельзя устранить последствий, не устранив предварительно самих причин этого явления.

Так как все это ускользает от внимания принципиальных критиков моды, в своей наивности мечтающих образумить женщин, то они и поступают всегда, как все утописты. В глубине своей наивной души они находили и все снова и снова находят самое «лучшее» решение этого вопроса.

Одним из наиболее ранних проявлений этого стремления к реформе моды была предпринятая в 1860-х годах практическая агитация американки Марии Джонс. Эта дама сконструировала, на ее взгляд, разумный костюм, не преследовавший никаких эротических целей. Она сама носила этот костюм.

Однако ее реформа не имела никакого успеха и вызвала только негодование уличной толпы, не дававшей прохода реформаторше, о чем она сама рассказала в докладе о своей агитации в Нью-Йорке. Ныне люди стали снисходительнее. Они привыкли к реформам во всех областях, в особенности же в области моды.

В последние тридцать лет агитация в пользу принципиальной реформы костюма никогда не прекращалась, чтобы — именно в Германии — получить в 1903 году практическое решение в известной моде на «реформ-костюм». Обратите внимание: именно только в моде на этот костюм. Этот Reformkostum — этот мундир женской эмансипации — был в самом деле только модой, а не прочной победой. И не мог он победить по вышеизложенным причинам.

Правда, линии этого костюма и теперь не совсем исчезли. Напротив, многие и теперь еще существуют, но уцелели они и восторжествовали, только добровольно приспособившись к «вечным» тенденциям моды. Другими словами: так называемый реформ-костюм получил очень скоро такой же пикантный оттенок, как и всякий другой костюм. И потому он сам сделался в конце концов таким же неразумным и антигигиеничным, какими были те моды, против которых он когда-то протестовал. Трудно придумать более позорного поражения этих реформаторских идей! Вот почему не встретит серьезного массового противодействия попытка возродить, например, через год так осиную талию, а еще через год какую-нибудь иную противоестественную моду.

Не окажет в этом отношении никакого противодействия и самоновейшая реформаторская тенденция, так называемая Nacktkultur, культура нагого тела, сколько бы ни было у нее сторонников. Эти люди отличаются в сущности особенным отсутствием логики именно потому, что стремятся к наиболее последовательной формулировке современных реформаторских идей в этой области. При всей основательности главной мысли и многих сторон ее критики эта «культура наготы» есть в сущности революция умственной ограниченности. Богато дифференцированный костюм такое же неупразднимое культурное завоевание, как, например, автомобиль и железная дорога. Человек, к счастью, уже не лесной зверь, мы, современные люди, не хотим уже быть столь наивными, как дикари с передником или без оного. Мы хотим, чтобы костюм диктовался воображением, и, между прочим, также воображением эротическим. Мы ценим костюм как украшение и как эротически возбуждающий покров.

Мы протестуем только против такой социальной организации человечества, которая все это принижает до гнусного торга, которая придает драгоценнейшим и прекраснейшим чудесам эротики характер приемов, практикуемых в публичном доме. Только социальные причины возводят негармоничное в степень хорошего вкуса, только они обусловливают собой и физический вред большинства мод.

Вот против чего надо бороться.

Пока такая борьба, однако, не может увенчаться полным успехом, и всякое завоевание в этой области может быть только частичной победой.

4. Любовь и брак

Брак no расчету

Посредники и объявления

Кокетство

Флирт

Добрачные половые сношения

Свободная любовь

Сексуальное воспитание

Искусственное сокращение потомства

Супружеская неверность

Массовый разврат

Половая извращенность

Уже впервой главе мы достаточно подробно выяснили то нравственное возрождение, которое стало последствием победы буржуазии над абсолютизмом и которое нашло свое характерное выражение в виде возвышенной любовной идеологии. Там же было указано в общих чертах и на то, как этот возвышенный идеал быстро и чудовищно превратился в свою прямую противоположность. Однако там речь могла идти только об общем и принципиальном. Частности, а именно разнообразные проявления этого превращения идеи в свою противоположность, должны быть рассмотрены в этой главе.

Высшей потребностью буржуазного века было новое упрочение половых отношений, санкционированных браком. Поэтому, как только буржуазия окончательно консолидировалась, она декретировала: не любовь ведет к браку, а наоборот: брак ведет к любви. Исходной точкой должна быть поэтому оценка буржуазного брака.

В век господства буржуазии брак стал ярко выраженным браком по расчету. Исключение составляет только брак в среде рабочих. Да и то только до известной степени. Десятки тысяч рабочих и работниц вступают в брак также только потому, что хозяйствование вдвоем обходится дешевле, чем два отдельных хозяйства. Само собою понятно: это обычное явление не мешает тому, что из года в год во всех классах бывают браки по любви, что природа то и дело опрокидывает самый заманчивый расчет. Для нас, однако, важны: правило, тенденция, основная и главная черта явления. А преобладает брак по расчету, игнорирующий все истинно-человеческие узы, в противоположность выставленному буржуазной идеологией браку по любви, также категорически исключающему материальные соображения во имя союза двух душ.

Конечно, всегда, во все времена бывали браки по расчету, всегда господствующие и имущие классы принимали во внимание положение, связи и т. д., даже выдвигали эти соображения на первый план, когда вступали в брак, и, однако, товарный характер любви никогда раньше не проявлялся так наглядно, как в современном буржуазном обществе. И потому эта черта сообщает буржуазному браку его характерную особенность. Только люди, склонные к идеализации, будут отрицать это. Купец хочет открыть самостоятельное дело, следовательно, он женится на богатой. Другой хочет расширить свое дело и поэтому поступает так же. Третий весь в долгах: первый и единственный серьезно обсуждаемый им выход — женитьба на женщине с деньгами. Четвертый хочет сделать карьеру, не затрачивая при этом много умственного труда, и вот он берет жену со связями или с капиталом, а еще лучше с тем и другим вместе.

Woman is money: женщина — это деньги.

Женщина также руководствуется преимущественно расчетом. Она обменивает свои деньги, а также свою красоту на положение в обществе. Свою родню она капитализирует в виде прочного обеспеченного существования. Если расчет оправдался, то все обстоит благополучно. В таком случае избранница — красавица, хорошая хозяйка, умеет представительствовать — словом, обладает всеми достоинствами, а муж — прекрасный человек, видный делец, красавец собой и т. д. Так моральное лицемерие укрывается под сенью им же созданной иллюзии.

Это уже не отдельные, индивидуальные случаи, а явления типические. Ходячая мораль находит, естественно, для всего этого десятки оправданий. Все выдвигаемые мотивы доказывают, однако, все то же самое, а именно что возрастание числа браков по расчету есть неизбежное последствие растущего процесса капитализации общественных отношений, подчиняющего своим законам уже не только отдельные слои, но постепенно всех индивидуумов. Все больше деньги и собственность становятся для всех синонимами могущества, влияния и успеха, а отсутствие собственности безжалостно превращается в отсутствие могущества, влияния и успеха. В наши дни личное дарование без денег почти бессильно и становится с каждым днем все бессильнее, а бездарность, имеющая деньги, может добиться и все более и более добивается ошеломляющих успехов. Кто богат, тот командует. Неудивительно поэтому, что люди преклоняются только перед собственностью.

Все это, конечно, очень банальные истины, но эта их банальность не умаляет, к сожалению, их правильности. Над жизнью царит одна только тенденция — как можно скорее разбогатеть. Самый же кратчайший путь к этой цели — брак в форме коалиции двух капиталов, или капитала и положения, или капитала и связей, легко претворимых в денежные знаки. В деловом денежном браке часто, конечно, заметную роль играет и личность вступающих в брак, но именно только с точки зрения ее наивозможно большей материальной рентабельности. Подобное воззрение все больше входит в кровь и плоть все большего количества лиц, так что они считают такое положение вещей единственно естественным и нравственным. Мужчина и барышня начинают любить и уважать друг друга с того самого момента, когда придуманная ими или их родителями комбинация оказывается, по их мнению, самой выгодной, и потому ликвидируют другие более ранние связи, продиктованные влечением, как юношеские заблуждения или шалости. Если мужчина — человек «нравственный», то он спешит «отделаться» от такой связи деньгами.

Это торжество брака по расчету, безжалостно сводящего на почве денежных соображений всех — молодых и старых, красивых и безобразных, равнодушных и страстных, — можно отчетливо проследить во всех капиталистических странах. И притом на основании многообразных им созданных учреждений. Раньше почти единственными публичными рынками любовного торга были балы и салоны. Но то формы мелкого производства. Конечно, и теперь еще часто завязываются связи на публичных и домашних балах, в насмешку называемых «мясными рынками». Однако все чаще эту роль берут на себя профессиональные посредники, которых извещают о своих особых желаниях и которые совершают самую важную и потому, естественно, самую щекотливую предварительную работу, а именно выяснение возможных шансов, указание определенных лиц и кругов, наведение надежных справок об имуществе, семье, характере, физических недостатках или достоинствах заинтересованных лиц и т. д. Таким образом, все дело получает с самого начала более прочную почву, чем при случайном личном знакомстве. Обе стороны менее подвержены ошибкам, обнаруживающимся при случайном личном знакомстве лишь позднее и часто приводящим к расторжению уже завязанных сношений, что бывает в большинстве случаев неприятно.

Число профессиональных брачных посредников ныне во всех странах чрезвычайно велико. Если раньше они действовали тайно, то теперь предлагают свои услуги открыто во всех газетах.

Есть и такие учреждения, которые находятся в сношениях со всем миром. Они возникли тогда, когда мелкобуржуазный быт сменился повсюду бытом буржуазным. Поэтому первые такие публичные объявления встречаются в Лондоне в 1840-х годах, в Париже в 1860-х, а в Берлине в 1870-х и 1880-х. Большинство людей не имеет ясного представления о том, как обширна и успешна деятельность этих бюро, которые уже работали раньше, чем обе заинтересованные стороны познакомились где-нибудь в семье, обществе, на балу, на курорте, во время игры в теннис и т. д. Такое неведение, однако, совершенно понятно, так как деятельность этих бюро должна быть до последней минуты в интересах успеха дела не открытой, а тайной.

Если о размерах деятельности этих посреднических бюро может существовать неясное представление, если не для всех, быть может, ясно и то, что в переговорах с ними главной темой служат чисто материальные соображения, лежащие в основе создаваемых с их помощью браков, то в образе современного брачного объявления перед нами институт, который ставит все это вне всякого сомнения и наглядно утверждает святость семьи и брака.

Как мы уже указали во втором томе нашей «Истории нравов», брачные объявления встречаются впервые в более или менее значительном количестве в Англии в XVIII веке — первые немногочисленные восходят еще к 1635 году, — а в середине этого столетия они появляются и в других странах, хотя и менее распространены. Ныне едва ли есть какая-нибудь страна, которая уступала бы в этом отношении другой. А с другой стороны, стоит только бросить мимолетный взгляд на любую более значительную газету, чтобы понять, что в настоящее время брак по расчету, брак ради денег сделался безусловно официальным учреждением, причем идеологическая драпировка, к которой иногда все же прибегают, покажется всякому, умеющему видеть, не более чем жалкой маскировкой простого коммерческого дела.

Хотя брачное объявление ныне явление всем известное — в одном только номере «Берлинер тагеблатт» сочли мы однажды не менее 167 таких объявлений, — все же необходимо привести здесь несколько характерных, то есть типических, примеров. Мы выберем их из самых разнообразных газет. Для купца или сельского хозяина самое выгодное — «при помощи брака войти» в уже готовое дело. В одном номере «Берлинер тагеблатт» появились однажды наряду со многими другими однородными объявлениями следующие три: 1) «Еврей, 30 лет, желает жениться на представительнице крупного берлинского производства блузок и платьев…»; 2) «Помещик, 40 лет, еванг. вероисповедания, ищет знакомства с дамой состоятельной, в особенности если она помещица…»; 3) «Образованный администратор из очень хорошей семьи, бывший управляющим больших имений, здоровый, высокого роста, стройный, статный, 38 лет, не очень богатый, желает вступить в переписку с образованной дамой, любительницей природы, ради вступления в брак и покупки имения…»

Как уже сказано, легче всего приобрести капитал для расширения дела при помощи брака. Поэтому купцы или фабриканты помещают такие объявления: «Владелец фабрики, офицер в отставке, с хорошим положением, 31 года, честный, видная, симпатичная внешность, слишком занятый, чтобы тратить время на знакомства, желает путем объявления вступить в счастливый брак в недалеком будущем с молодой особой приятной наружности. Желательно состояние в 150 или 200 000. Просят о присылке (не анонимно) данных о возрасте и состоянии, если возможно с присоединением фотографической карточки, которая немедленно же будет возвращена. Посредников просят не являться. Знакомство с родственниками желательно. За строжайшую тайну ручаюсь честным словом, требуя взамен такой же строгой тайны». Со 150 или 200 000 в самом деле не так трудно устроить «счастливый брак»!

Современный интеллигент знает, что сделает карьеру гораздо быстрее, если будет с самого начала независим, и печатает поэтому следующее объявление: «Интеллигент с университетским образованием, брюнет с темпераментом, приятной наружности, честный и добропорядочный, хочет познакомиться с элегантной особой, независимой в семейном и финансовом отношениях, из хорошей семьи, вдовой или разведенной. Посредников просят не являться…» Современный человек чужд, разумеется, всяких предрассудков. Раз налицо деньги, — они его единственный предрассудок! — то все прочее для него безразлично: возраст, внешность, вероисповедание. Он готов примириться и со многим другим, например с прежней жизнью женщины, с которой хочет соединиться, с прежними ее связями, от которых остались последствия, — словом, со всем тем, что человек отсталый считает недостатком.

Вот, например, объявление: «Студент-юрист, на последнем курсе, очень красивый молодой человек с хорошими манерами и симпатичным характером, деятельный и энергичный, не имеющий долгов, ищет богатую подругу жизни. Безразличны как внешность, возраст и вероисповедание (все равно, христианка или еврейка), так и другие обстоятельства, часто считающиеся недостатками. Не исключается и вдова (без детей или с детьми)». Так же рассуждает ныне и гениальный художник, ибо кому, как не гению, так рассуждать: «Гениальный скульптор, 35 лет, желает познакомиться с дамой, интересующейся искусством, с целью женитьбы. Вероисповедание безразлично. Может быть и богатой вдовой с детьми…» И таким же практическим настроением проникнут в наши дни и мужчина в рясе священника. Один евангелический пастор помещает следующее объявление: «Молодой пастор, имеющий приход в красивой местности Тюрингии, желает вступить с целью женитьбы в сношения с молодой, образованной и состоятельной особой. Единственными допустимыми посредниками являются родственники. Предложения и карточку просят послать по следующему адресу…»

Молодая девушка, которую хотят выдать замуж, предлагается обыкновенно отцом, братом или другими родственниками. Можно ли представить себе более соблазнительное предложение от заботливого отца, чем следующее объявление: «Ввиду преклонного возраста отец, тайно от всех родных, ищет для дочери, евангелического вероисповедания, 28 лет, приятной наружности, с хорошим образованием, знающей музыку и языки, также рукоделия, домовитой и скромной, благородного поведения и характера, жениха, университетски образованного молодого человека симпатичной наружности, высокого роста, с крепким здоровьем, солидным характером, приблизительно 30 лет, предпочтительно врача, юриста, высшего чиновника, преподавателя, аптекаря. (Вдовцы исключаются.) При хорошем приданом ежегодно 5000 марок процентов с капитала в 100 000…»

И все-таки брак должен быть браком по любви. Да и в самом деле, предлагая за дочерью 50, 100 или более тысяч марок, как не иметь права требовать взамен глубокого чувства?! И вот заботливый родственник помещает в газетах объявление: «Для родственницы, 20 лет, красивой, интеллигентной еврейки, блондинки, с большими музыкальными способностями, единственной дочери, ищу жениха, который будет ее любить, приданое 50 000 марок. Просят отвечать только господ с первоклассным воспитанием и образованием, значительным доходом, привлекательной наружности, из хорошей семьи, к тому же живущих в столице…»

Разведенная элегантная дама, жившая в первом браке в роскоши, естественно, желает продолжать и впредь такой образ жизни. Она поэтому предлагает себя в качестве предмета роскоши. «Элегантная, красивая дама, статная фигура, в лучшем возрасте, из знатной семьи, разведенная без всякой с ее стороны вины, желает выйти замуж за состоятельного господина, готового вести элегантный образ жизни и быть для ее детей вторым отцом…» Прибавим: желая намекнуть, что у нее есть незаконный ребенок или состоятельный друг, с которым она не желает расставаться и в браке, или что у нее есть сомнительная родня, женщина всегда ищет мужчину «без предрассудков» или со «зрелыми воззрениями на жизнь».

Как ни любопытны приведенные до сих пор случаи, наиболее интенсивная и важная в культурно-историческом отношении глава — это браки офицеров. Они доказывают, быть может, лучше всего исключительно денежный и товарный характер всех так называемых идеальных благ, так как офицерство представляет собою ту касту, которая оправдывает свои привилегии в обществе и государстве всегда весьма взвинченными требованиями личной чести. Это особое понятие чести, не терпящей малейшего пятнышка, нисколько не мешает тому, что именно в этих кругах брак является в наименее грубой и отвратительной форме простой сделкой. Можно даже сказать: в офицерских кругах вообще не существует такого брака, который не был бы построен на основе денежного расчета. Лишь немногие офицерские жены представляют собой в настоящее время что-то более простое, чем «залог» за мужа.

Прочтите следующие объявления, и вы убедитесь в этом: «Офицер, аристократ по происхождению, тридцати с лишним лет, привлекательной наружности, хочет познакомиться с дамой в целях женитьбы. Требуется по меньшей мере состояние в 30 000. Вероисповедание безразлично…» Или: «Офицер, гвардейский кавалерист, красивая, статная фигура, из старой родовитой фамилии, 27 лет, желает женитьбы на особе с деньгами…» Вот два примера из сотни аналогичных, которые было нетрудно подобрать из наиболее читаемых газет. Этих двух примеров достаточно, так как и в данном случае мы должны повторить: то явления не единичные, а типичные.

В высшей степени не только характерно, но и логично, что цинизм открытого объявления своих материальных требований растет в такой же степени, в какой имя и феодальное происхождение могут служить им противовесом. Вот, например, объявление из венской «Нойе фрайе прессе»: «Ищу для друга, иностранца, из высшей аристократии (имеются высшие дворянские титулы, орден Золотого Руна и т. д.), молодого и очень богатого, привлекательной и симпатичной наружности, богатую партию, также из высших финансовых кругов». В той же газете было помещено следующее объявление: «Для немецкого князя, лет сорока, консервативных убеждений, ищут жену (может быть и крещеной еврейкой). Приданого требуется по меньшей мере два миллиона, десятая часть которых должна быть выдана на имя супруга в виде обеспечения, а также для погашения его обязательств…»

Или вот другое объявление из газеты «Пештер Ллойд»: «Маркиз, австрийский аристократ, 40 лет, служащий в одном из австрийских государственных банков, солидный, симпатичный, здоровый, среднего роста, брюнет, пользующийся любовью и известностью, желает жениться на особе не старше 40 лет, симпатичной, с приданым в два миллиона гульденов (или 4 млн марок, или 5 млн франков). Вероисповедание и положение безразличны. Долгов нет. Непременное условие: в день свадьбы невеста передает ради обеспечения независимости жениха в его неограниченную собственность по крайней мере один миллион гульденов в виде движимых ценностей».

И таких примеров можно было бы также привести множество. По мере того как в эпоху капитализма брак стал, в особенности в аристократическом классе, откровенной коммерческой сделкой, и графский и княжеский титулы все больше превращались в предмет торга, предлагаемый тому кто за него больше даст. В одном и том же номере «Берлинер тагеблатт» были помещены два объявления: «Граф готов усыновить богатую особу. Предложения адресовать…» И далее: «Князь готов передать имя и титул богатой особе путем усыновления, иначе имя угаснет…»

Логическим последствием такого положения вещей становится тот факт, что женщина в таких случаях интересуется вообще только именем.

Такие торговые сделки перед алтарем или в мэрии называются довольно звучно: «браками ради имени». Если выражаться яснее, то речь идет, в сущности, о более древнем и более отвратительном институте так называемой «ширмы позора», Schanddeckel. Дело в следующем. Какой-нибудь граф или князь должен объявить свою готовность дать свое звонкое имя за соответствующий гонорар какой-нибудь богатой кокотке или содержимой богатым любовником демимонденке, на которой он, так сказать, женится. Требовать чего-нибудь кроме денег этот граф или князь не имеет права. Сейчас же после свадьбы он обязан стушеваться. Его имя должно служить только тому, чтобы доставить данной кокотке более выгодные дела или — что в сущности одно и то же — дать знатному любовнику дамы возможность ввести свою любовницу в изысканнейшее общество.

Этот графский или даже княжеский Schanddeckel, как показано примерами в томе «Галантный век», — старый и испытанный институт. Но никогда раньше этот институт так не процветал, никогда не стоял он так на очереди дня, как в наше время. Перед лицом таких неоспоримых фатальных фактов всполошилась даже газета «Дойче тагесцайтунг», эта фанатическая представительница феодально-сословных интересов. Уже в 1906 году она серьезно взывала к юридическому вмешательству, которое могло бы лишить мнимые сделки, скрывающиеся за этими «браками ради имени», их юридической силы.

То же самое по существу представляют собой пресловутые браки наследниц американских миллионеров с европейскими графами, князьями и герцогами, браки, ставшие столь обычным явлением, что в Америке даже уже обсуждался вопрос, как помешать этому переселению американских миллионерш и миллиардерш в объятия европейских аристократов, так как вместе с ними в Европу эмигрируют ведь и огромные состояния. Роль этих представителей старой европейской аристократии по существу ничем не отличается от роли только что охарактеризованных Schanddeckel, так как все эти благородные представители своего класса без исключения покупаются, и притом никогда ради их личности, а всегда ради их имени, ради княжеской или герцогской фирмы. Сами они в большинстве случаев становятся лишь тягостным придатком.

Прочтите, например, как иллюстрацию к сказанному следующие два объявления, представляющие также типические примеры: «Воззвание к аристократам. Солидный посредник отправляется в скором времени в Америку, где он имеет хорошие связи в финансовом мире и где он думает найти для нескольких аристократов миллионных невест…» Если приведенное объявление было помещено в венской «Нойе фрайе прессе», то следующее — в иллюстрированном берлинском еженедельнике «Спорт им билд»: «Принца или джентльмена из старой аристократической семьи ищет в целях скорой женитьбы американка, лет 20 с лишним, круглая сирота, совершенно одинокая, с ежегодным доходом в 100 000 мар., видная, привлекательная внешность, любительница спорта и музыки».

Второе объявление производит такое впечатление, точно ищут родовитого жеребца для кобылы благородной породы. Вся разница лишь в том, что жеребец должен отличаться и физическими достоинствами. Последний случай, стало быть, более разумен и морален.

Если американские деньги стремятся таким сводническим путем соединиться с европейской аристократией, то это часто объясняют инстинктивным желанием американцев приобщиться к более высокой и менее грубой культуре, чем та, которая родится в дикой погоне за долларом и которую даже самые строгие светские правила и формы могут замаскировать лишь до известной степени. Это стремление к более утонченным и культурным нравам играет в данном случае, несомненно, известную роль, но не главную и не решающую. Желание американских миллионерш украсить свой денежный мешок с помощью брака большой или маленькой короной — в гораздо большей степени результат грубых инстинктов крупнокапиталистической морали денежного мешка: за деньги можно купить себе всякие ощущения, даже самые дорогостоящие, и потому покупают себе корону, так как она, естественно, стоит дороже всего.

Вторая, не менее важная причина заключается в том соображении, что таким путем лучше всего осуществляется тенденция классового обособления, желание быть отдельным индивидуумом высшим существом и ярко выразить это перед всем миром. А это возможно только в пределах идейного мира монархизма. Только здесь есть граница, которую не перешагнет ни даровитость, ни гениальность. На самом деле здесь действуют, стало быть, в гораздо большей степени низменные мотивы, чем стремление к более утонченной культуре. А эта низменность есть, в свою очередь, естественное последствие обладания колоссальными богатствами. Печальная их логика заключается в том, что их не сочетаешь настоящим образом ни с одним неподдельным идеалом. Ибо, чтобы накопить подобное состояние, необходимо было затоптать самые элементарные человеческие идеалы. Приобрести миллионы возможно только ценою бесправия и кровавых страданий масс. Сколотить миллиард можно только превратив без всяких зазрений совести все общество в своего данника. И всегда относительно и абсолютно значительную часть дани должны вынести на своих плечах беднейшие из бедных.

Такова горькая логика капитализма.

Если отдельные миллиардеры владеют великолепными художественными коллекциями или жертвуют огромные капиталы на научные и гуманитарные цели, то это может ослепить только людей, не умеющих мыслить. И только такие люди усмотрят в этом оправдание подобной крупной собственности.

При таком росте числа браков по расчету, браков ради денежных соображений, неудивительно, что и художники то и дело отводят им место в своих картинах. Чаще всего, разумеется, в произведениях, рассчитанных на широкую публику. Но и в так называемом «высоком» искусстве брак был временами весьма излюбленной темой. Лучшими картинами, ставшими к тому же наиболее популярными благодаря целому ряду репродукций, считаются картины Шлезингера и Фраппа. Они изображают своднический союз между красотой и богатством, между бурной молодостью и бесстрастной старостью. Обе они в самом деле прекрасно характеризуют современный брак, представляют собой ценные культурно-исторические документы, и потому их нельзя здесь обойти. Обе картины относятся к 1880-м годам, что также очень важно отметить. То было время, когда критика общества переживала свою последнюю великую эпоху во Франции и Германии. Ныне буржуазия уже переросла этот возраст и встретила бы подобные картины, только сострадательно пожимая плечами. Ведь над тем или другим явлением люди смеются лишь до тех пор, пока думают, что могут его изменить, и пока они серьезно хотят его изменить. Ну а теперь кто же верит, что можно что-нибудь изменить?!

Следует указать еще и на то, что обычно женщина — оно и понятно — изображается жертвой, хотя на самом деле не менее часто жертвой становится мужчина. Также понятно и то, что обычно эта тема трактуется если не открыто сатирически, то с сатирическим оттенком. По этой причине на заднем фоне уже виднеется акт мести, которую проданная красавица думает совершить в один прекрасный день, и совершить, несомненно, над старым денежным мешком.

Можно легко впасть в соблазн и усмотреть в цинизме, с которым обнаруживается товарный и денежный характер любви и брака, в особенности в институте брачных объявлений, факты, отрицающие господствующий вообще закон официального морального лицемерия. На самом деле это не так. На самом деле такого противоречия нет. Цинизм брачных объявлений объясняется всецело их анонимностью. Никогда никто не подписал бы своего имени под таким объявлением, и никогда ни одна парочка не имела бы мужества признаться в деловых и технических предварительных переговорах, предшествовавших их более близкому личному знакомству. Напротив, обе стороны стараются соблюсти видимость брака по любви не только во взаимных отношениях, но и в обществе. Когда готовятся выгодно выдать дочку замуж, то в каждой семье разыгрывается беспрерывная и величайшая комедия. И все, вся родня, участвуют в ней.

Новейший роман неоднократно изображал эту комедию, эту «выдачу замуж», это выуживание хорошей партии, эти способы благополучно втащить на ложе дочери жирную клюнувшую щуку. Как на хороший пример можно указать на «Советы холостякам» Марселя Прево. Эти советы вложены в уста светской дамы, и дает она их молодому другу, мечтающему жениться. О том лицемерии, которым опутывают молодого человека, желающего вступить в брак, раз его нашли достойным претендентом, эта умная дама говорит: «Вдруг все вокруг него становится ложью. Родители девушки говорят неправду о своих денежных средствах и о характере дочери, обо всем. Таков старинный обычай. На его глазах ведут семейную жизнь, настолько же отличную от обычной, насколько представление балета разнится от репетиции. Девушка лицемерно выставляет напоказ добродетели, привычки и таланты, которых у нее нет, и — что особенно гадко — любовь, которой она не чувствует. Я, женщина, знающая ту ложь и то лицемерие, к которым мы обыкновенно прибегаем, бываю ошеломлена при виде того, как наши милые девушки маневрируют во время этой ловли жениха. Откровенны они или застенчивы — все лгут. Невинная речь и стыдливое возмущение одной так же деланны, как бесцеремонность и полуготовность другой отдаться. Если девушка разразится слезами в ответ на поцелуй, который вы у нее похитили, если она будет осыпать вас упреками, если будет грозить, что позовет своих родителей, — не верьте ей. А если другая от вашего поцелуя придет в неописуемое блаженство — не верьте и ей. Как та, так и другая скрывает за ширмой готовности или возмущения ту же самую мысль, которую можно выразить приблизительно следующими словами: „Кажется, на этот раз он клюет“».

Приблизительно в таком же духе, хотя и гораздо подробнее, изображает положение вещей Ганс фон Каленберг в своем очень известном, неоднократно конфискованном и снова освобожденном от ареста романе «Русалочка», где в форме переписки очень ярко и потому очень метко разоблачается отвратительное нравственное лицемерие высших классов. Содержание романа следующее. Молодая девушка, которая должна найти себе мужа с деньгами, так как сама ничего не имеет, кроме хорошего имени, бросилась на шею жуиру Герберту Грендалю, разыгрывающему из себя моралиста. Она позволяет ему посвятить ее во все тайны, отчаянно флиртует с ним, ища в этом вознаграждение за брак, который будет таким банальным, и вместе с тем доверяет ему все свои мысли и чувства. Она доверяет ему все семейные секреты, рассказывает о нищете, скрытой под блестящей мишурой, и в особенности о тех темных приемах, которые были пущены в ход, чтобы выдать обеих старших сестер, и которые теперь хотят применить, чтобы уловить в сеть и для нее очень богатого дворянина, который наконец «клюнул». А жуир, удостоившийся благосклонности и доверия девушки, исправно сообщает своему другу, юнкеру Ахиму фон Вустро, свои интимные переживания и чужие тайны. Самое пикантное во всем этом то, что этот Ахим фон Вустро и есть не кто иной, как именно тот богатый дворянин-помещик, которого «русалочка» и особенно ее мать поймали на удочку.

Для нас интересно здесь следующее письмо Герберта Грендаля к Ахиму фон Вустро: «У меня есть талант стать духовником. Вся жизнь семьи лежит передо мной, как раскрытая книга. Я вижу их всех насквозь. Мать тщеславна, честолюбива, напрягает все свои силы, чтобы при скудных средствах оплатить вечеринки и туалеты. В доме поэтому постоянно ссоры и стычки. Темой утреннего, обеденного и вечернего разговора служат деньги. Каждой вечеринке всегда предшествует ссора. Он (муж) против, он стар, дряхл, устал. Он мечтает снять где-нибудь в провинции квартиру в четыре комнатки и ухаживать за своими розами. Но он подчиняется, надевает фрак и продолжает тянуть лямку. Так дослужится он когда-нибудь до директора департамента. „Русалочка“, конечно, на стороне матери. „Мама“ — великая женщина. Что мама захочет, то и делается! И мама всегда права! Обеих старших дочерей она наконец сплавила. С первой дело не клеилось. Период помолвки продолжался долго. Жених — дальний родственник, чья карьера лишь в будущем. В семье сцены и слезы. Его поймали на честном слове и „устроили“. У них теперь каждый год потомство. Мама возмущена. Даже „русалочка“ негодует: „Безобразие! Могли бы что-нибудь предпринять, он даже еще не майор“. Об этом „что-нибудь“ она, по-видимому, имеет очень ясное представление. В семье тайного советника не очень стесняются, когда во время разговора разыгрываются страсти. Вторая дочь была гордостью семьи. Ей пророчили блестящую будущность, посылали в роскошных туалетах и декольтированных платьях с визитами к родственникам и сиятельствам. Маленькому сентиментальному интермеццо с двоюродным братом, моряком, мама очень быстро и настойчиво положила конец. Муж ее отвратительный, импотентный человек, но богатый. Дада сумела вознаградить себя. Ее двоюродный брат, моряк, получил свое. „Русалочка“ посвящает меня во все… У них тут где-то поблизости квартира для свиданий. Дада поэтому не раскаивается.

Сын — любимец матери, отъявленный беспутник, делает долги, играет, бегает за женщинами, не исключая и кухарки, что очень забавляет „русалочку“. Отсюда постоянные сцены. Богатый шурин взаймы не даст. Есть долги и у мамы. „Знаешь, иногда у нас прямо невозможно жить“. — Я охотно верю этим словам „русалочки“.

Поймала и „русалочка“ во время своего первого пробного рыболовного путешествия жениха, богатого деревенщину из знатной семьи. Кажется, он немного глуповат. „А потом, у него такие большие руки. Ты гораздо лучше!“ — И она начинает плакать, хотя и решила твердо за него выйти. Она поплачет и в венке из флердоранжа. О женщины! Сообщила она мне несколько интересных подробностей о технике „ловли“: „Всегда необходимо делать вид, словно ничего не знаешь. Это главное. Когда он является, я удивлена и бегу причесываться, хотя мама и так все утро его сторожила, а я надела новую блузку. Всему верить, что он говорит. Никогда не спрашивать. Точно мы не навели точнейших справок у тети Отти, сколько у него и откуда он родом. Мама говорит обо мне всегда, как о ребенке, о том, что меня еще раз надо отдать в пансион. А сама уже мысленно устроила все комнаты в его усадьбе. Она думает, что я отдам тайком часть денег брату, когда выйду замуж. Я не так глупа. И так надоела нищета дома…“

Она девушка очаровательная, в своем роде очень страстная, восхитительны ее несколько чопорная нежность, ее ручка, которой она хватает меня за волосы, ее поцелуи — чтобы они были пожарче, она сильно прижимает уста…»

Вот, в заключение, что говорит Лев Толстой о ловле мужчин в «Крейцеровой сонате»: «Девка созрела, надо ее выдать. Кажется, как просто, когда девка не урод и есть мужчины, желающие жениться. Так и делалось в старину. Вошла в возраст дева, родители устраивали брак. Так делалось, делается во всем человечестве: у китайцев, индейцев, магометан, у нас в народе; так делается в роде человеческом, по крайней мере в 0,99 его части. Только в 0,01 или меньше нас, распутников, нашли, что это нехорошо, и выдумали новое. Да что же новое-то? А новое то, что девы сидят, а мужчины, как на базар, ходят и выбирают. А девки ждут и думают, но не смеют сказать: „Батюшка, меня! нет, меня! Не ее, а меня: у меня смотри какие плечи и другое“. А мы, мужчины, похаживаем, поглядываем и очень довольны. „Знаю, мол, я не попадусь“. Похаживают, посматривают, — очень довольны, что это для них все устроено. Глядь, не поберегся, — хлоп, тут и есть!

— Так как же быть? — сказал я. — Что же, женщине делать предложение?

— Да уж я не знаю как; только если равенство, так равенство. Если нашли, что сватовство унизительно, то уж это в тысячу раз больше. Там права и шансы равны, а здесь женщина или раба на базаре, или привада в капкан. Скажите какой-нибудь матушке или самой девушке правду, что она только тем и занята, чтобы ловить жениха. Боже, какая обида! А ведь они все только это и делают, и больше им делать нечего. И что ведь ужасно — это видеть занятых этим иногда совершенно молоденьких бедных невинных девушек. И опять, если бы это открыто делалось, а то все обман. „Ах, происхождение видов, как это интересно! Ах, Лиза очень интересуется живописью! А вы будете на выставке? Как поучительно! А на тройках, а спектакль, а симфония? Ах, как замечательно! Моя Лиза без ума от музыки. А вы почему не разделяете эти убеждения? А на лодках!..“ А мысль одна: „Возьми, возьми меня, мою Лизу! Нет, меня! Ну хоть попробуй!..“ О мерзость! ложь!»

Если, как уже упомянуто, жертвой становится далеко не всегда девушка, а также часто и мужчина, то поведение мужчины, улавливающего золотую рыбку, по существу ничем не отличается от аналогичного поведения девушки. Можно было бы переиначить приведенные описания, и они подходили бы так же хорошо и к мужчине. Находясь в таком положении, мужчина сразу становится образцовым человеком с определенными взглядами на жизнь, он ненавидит всякие незаконные любовные связи, мечтает только о тихой и прекрасной семейной жизни. Он солиден, не пьет, не курит, думает только о работе, о том, чтобы проложить себе дорогу.

В этих приемах есть только оттенки, определяемые разнообразными классовыми интересами, сущность же их одинаковая у всех классов, владеющих собственностью: брак должен быть наиболее выгодным коммерческим делом, причем, однако, публично выставляются самые благородные принципы.

Так как кокетство служит важнейшим оружием женщины в борьбе за мужчину, то оно играет ныне, как и прежде, в репертуаре женщины ту же значительную — или, если угодно, — преобладающую роль. Все поведение женщины сводится к тому, чтобы очаровать мужчину. В «Крейцеровой сонате» Толстой замечает: «Женщина счастлива и достигает всего, чего она может желать, когда она обворожит мужчину. И потому главная задача женщины — уметь обвораживать его. Так это было и будет. Так это в девичьей жизни в нашем мире, так продолжается и в замужней. В девичьей жизни это нужно для выбора, в замужней — для властвованья над мужем».

Легче же всего очаровать и подчинить себе мужчину можно при помощи постоянного кокетства. Им женщина привлекает мужчину, им же она привязывает его к себе. Поэтому даже самые серьезные поступки женщины получают известный кокетливый оттенок, если только они не иная форма этого кокетства. Этот факт нисколько не мешает тому, что самые формы женского кокетства стали несравненно скромнее и пристойнее, чем они были, например, в эпоху старого режима. Кокетка уже не массовое явление, и не кокетство прежде всего бросается в глаза женщине. Женщина уже не кокетничает, как прежде, в одинаковой мере с каждым мужчиной, и кокетство ее перестало быть публичным зрелищем для всех. Эта перемена определялась по мере того, как женщина становилась независимее — в экономическом отношении — от мужчины.

Так как приемы кокетства остались теми же, какими они были прежде, как при нападении на массу, если можно так выразиться, так и при нападении на отдельного мужчину, то нет надобности снова повторять раньше сказанное. Если формы кокетства стали пристойнее, то это не мешает тому, что некоторые из них стали рафинированнее. В доказательство достаточно привести хотя бы духи или неглиже. Духи относятся к области кокетства, так как должны обратить внимание мужчины на женщину и так как они имеют своим — очень обдуманно практикуемым — назначением влиять на психику мужчины (см. предыдущий том «Истории нравов»). Умная дама — духи, конечно, прежде всего оружие женщин имущих классов — обнаруживает при помощи духов очень ловко и часто очень отчетливо свою индивидуальность, свои склонности и претензии и заставляет вместе с тем мужчину приспособляться к ней в своем поведении. Победоносное развитие химии в XIX веке помогает женщине лучше, чем прежде, в этом ее стремлении, позволяет ей выражать множество и притом самых разнообразных оттенков, тогда как раньше она должна была ограничиться лишь очень общими эффектами. В настоящее время большинство дам предпочитает сложные духи, чтобы самим казаться сложными, трудно определимыми натурами. Не в моде поэтому простые цветочные духи: они легко могут набросить на женщину тень, что и она сама недалека, и потому их употребляют только подростки.

Что и неглиже стало более дифференцированным оружием женского кокетства, видно уже из упомянутой в предыдущей главе богатой отделки женского dessous. В последнее время замечается, между прочим, стремление соединить пикантное неглиже с салонным костюмом. Это делается таким путем, что домашнее или уличное платье сближается целиком или в некоторых своих частях с неглиже. Весь костюм должен производить впечатление неглиже. Вышеупомянутая Draufguckbluse — в сущности также только одно из многочисленных решений этой задачи. Воспроизводится это впечатление и многими другими способами. Даже шубе, наименее интимному виду костюма, ставится порой эта цель, и не только ставится, но и осуществляется. Такая попытка дать иллюзию неглиже при помощи шубы была придумана в 1908 году, и заключалась она в том, что дама носила боа или шаль так, что более длинный конец висел спереди, на левой стороне, а другой сзади, тоже с левой стороны. Такой прием «действует возбуждающе на мужчин, так как преднамеренно стремится воспроизвести неглиже».

Совершенно новая форма неглиже — возникший вместе с вошедшими в моду курортами и курортной жизнью купальный костюм, несомненная разновидность неглиже. Это до известной степени настоящее, а не только искусственное неглиже, в котором можно к тому же появляться при всех, и потому в этой области придуманы с течением времени самые рафинированные формы. Современный купальный костюм должен казаться как бы второй кожей, и в нем женщине разрешено публично быть неодетой. В фешенебельных курортах жизнь служит вообще в значительной степени только этой цели, а купание для многих женщин лишь предлог. Это видно хотя бы уже из того, что на таких курортах, как Трувилль, Остенде и т. д., очень и очень многие женщины вообще не купаются, а только целыми часами показывают свою облаченную в элегантный купальный костюм пикантную наготу.

Увлечение курортами впервые обнаружилось в эпоху Второй империи, следовательно, в 50-х гг. истекшего столетия. И тогда же вошли в моду и купальные костюмы. В своей книге о нравах этой эпохи Пельтан говорит: «Часто на этом галантном пляже вы увидите, как дамы из хорошей семьи разыгрывают роль выходящей из моря Афродиты, возвращаясь с купания в простом трико, последней уступке господствующим предрассудкам — так шествуют они мимо рядов восторженно созерцающей их молодежи».

Ныне такие нравы давно стали господствующими на любом интернациональном курорте.

Флирт — новейшее изобретение только как слово, тогда как его сущность и содержание очень стары и, как уже выяснено во втором томе нашей «Истории нравов», одинаковы во все времена. Все сказанное там применимо и к XIX веку. Разница лишь в том, что ныне флиртуют уже не так открыто, как прежде. Более строгий контроль общественной морали привел и здесь, как в вопросе о кокетстве, к более скромным формам. Правда, границы флирта от этого не стали уже. И ныне во флирте идут так же далеко, как в эпоху старого режима, то есть почти до последней грани. А так как классы и группы, представители которых посвящают этому занятию свое время, ныне во сто раз многочисленнее по своему составу, то в наши дни и флиртуют во столько же раз больше, чем сто лет тому назад.

Весьма существенным фактором, обусловившим рост и распространение флирта, стала описанная выше эволюция брака в сторону условного. Если что-нибудь способствует развитию до огромных размеров естественной склонности к флирту, так это усиливающаяся тенденция свести брак к простой арифметической задаче. Флирт становится как бы предвосхищенным вознаграждением за отсутствие в условном браке эротических наслаждений.

Не менее важную роль играет и то, что в имущих классах мужчины в среднем теперь вступают в брак все позже, о чем нам еще придется подробно говорить. В очень богатой материалом книге о современной половой жизни Хэвлок Эллис правильно замечает: «В своей элементарной форме флирт совершенно нормален и естествен. Он встречается даже у животных. То просто начало ухаживания, момент, когда сближение может быть еще прервано. У нас флирт часто нечто большее. Условия современной жизни затрудняют брак, так что любовь и первые ее шаги становятся чем-то весьма серьезным, к чему уже нельзя относиться легкомысленно. Флирт приспособился к этим условиям. Перестав быть прелюдией нормального ухаживания, он превратился в суррогат полового удовлетворения».

И общество признало за флиртом его право на существование. Оно идет самым предупредительным образом навстречу этой потребности. Не только мужчине, но и женщине, и в особенности молодой девушке, предоставлено право флирта. В светском обществе находят совершенно естественным, если каждая девушка флиртует. Лучше всего описали приемы флирта, а также вскрыли границы, до которых порой доходят в этом отношении дамы, оба уже цитированных писателя, Марсель Прево и Ганс фон Каленберг.

Первое, что должно броситься в глаза провинциалу, попадающему в так называемое хорошее парижское общество, это, по словам Марселя Прево, то, что флиртуют решительно все. Так как новичку, выросшему в атмосфере провинциальной морали, недозволенным кажется всякое интимное общение не связанных браком мужчин и женщин, то столичный флирт производит на него угнетающее впечатление: «Или я родился в совсем другом мире? Ужели таковы нравы современного света, ужели таков его язык? Эти громкие кабацкие остроты и, что еще хуже, это постоянное шушуканье и этот шепот по углам! Это бесцеремонное прижимание друг к другу мужчин и дам! А потом это безобразное слово, то и дело прорывающееся сквозь разговор, как постоянно повторяющийся призыв к легкомыслию. „Мой флирт… Она имела флирт… У нас был флирт… Флирт моей дочери…“».

В какой степени светское общество идет навстречу всеобщей потребности во флирте, иллюстрирует следующее описание ужина во время семейного бала: «Буфет был заменен маленькими столиками, расставленными в столовой и соседней курительной комнате. Обе залы были при помощи декорации превращены в нормандские таверны. Можно было усесться небольшими уютными группами и призывать слуг, как в ресторане. Вот до чего доходит изобретательность в современной светской жизни! Можно ли представить себе что-нибудь более забавное, как если молодые девушки и женщины усаживаются вдвоем или вчетвером с какими хотят кавалерами, чтобы, не стесняясь, продолжать кокетливую игру, которой они так преданы, тогда как родители и мужья снисходительно посматривают на них».

Марсель Прево показывает далее очень хорошо, в чем заключается в таких случаях беседа, так как флирт прежде всего состоит в особого рода разговорах. Некий все изведавший жуир разговаривает следующим образом со своей дамой, которую — заметьте! — видит в первый раз: «„Mademoiselle! Думали ли вы когда-нибудь о том, как жестоко складывается светская жизнь в Париже? Мы встретились сегодня вечером с вами. Случай пожелал, чтобы мы с вами подружились. Я могу на мгновение представить себе, что вы, такая нежная, такая красивая, принадлежите мне. Я предчувствую, какой мир безграничной нежности раскроется когда-нибудь в вашей душе. Я предчувствую это… и, однако, мы разойдемся, и, быть может, навсегда. Другому достанется этот клад. Для другого страстью затуманятся ваши прекрасные глаза, другому будут принадлежать этот лоб, эти губы и все остальное, о красоте чего я догадываюсь по тому, что вижу…“ „Monsieur!“ — пробормотала Жанна. Она чувствовала, как его взгляды раздевали ее, она была близка к обмороку, а он безжалостно продолжал, опьяненный своими собственными словами, запутавшийся в собственной западне: „Не я буду этим счастливцем… но мечтать о вас кто может мне запретить и помешать. Я вижу вас, я держу вас в своих объятиях. В часы одиночества вы придете ко мне в моих мечтах. И пусть вы далеки, вся ваша юная красота будет принадлежать мне; ни одно пятнышко на вашем теле не будет мне…“

Как часто говорил он эти страстные слова молодым девушкам, уверенный, что они затрепещут, как под прикосновением ласки».

Все это еще довольно безобидно. В другом романе — «Советы холостякам и помолвленным» — Прево замечает: «Я знаю, что в Париже, в этом мире праздности, мужчины и женщины ведут такие разговоры, за которые студента исключили бы из университета».

Было бы неправильно предполагать, что женщины — недостойные партнеры мужчин в подобных дуэтах, хотя они и выражаются, естественно, скромнее. Одна опытная дама признается: «Я всегда умела обращаться с мужчинами. Мне доставляло удовольствие волновать его (молодого человека), так как он был только полумужчиной. Думаю, что так чувствуют многие сластолюбцы, когда разжигают невинную девушку».

Это взаимное разжигание достигается, естественно, не одними только словами, а, как известно, более или менее откровенными ласками, поцелуями, удовлетворением обоюдного эротического любопытства, ради чего отыскивают и находят сотни случаев. В обществе таким интимностям в особенности благоприятствует танец. Мужчина, не умеющий использовать подобные случаи, часто считается дурачком, которого настоящая женщина может только презирать.

Как флиртуют девушки из хорошего общества в Берлине, подробно описано в четвертом письме уже цитированной «Русалочки» Каленберга. Это письмо, кроме того, подтверждает вышевысказанную мысль, объясняющую флирт как суррогат отсутствующих в условном браке эротических радостей.

Герберт Грендаль пишет своему другу Ахиму фон Вустро: «Приключение начинает меня интересовать более с психологической, чем с личной точки зрения. Так далеко я уже ушел вперед. Впрочем, в этом виновато ремесло, привычка к анализу. Итак: в среду получаю изящное розовое письмецо, почерк гимназистки, крутой, манерный, капризный: „Милостивый государь! Ждите меня завтра в это же время. Приду одна. Ваша Ж.“. Открываю сам. Это усиливает таинственность и доказывает внимательность и нетерпеливость. Она стоит передо мною в темно-синем платьице, вся красная. Я ее, конечно, поцеловал на этот раз. Ты знаешь, на мой взгляд, поцелуи — искусство. Есть люди, которые этого никогда не поймут. Например, ты! В поцелуе — все: вопрос, утверждение, граница. Вся будущая любовная мелодия в виде легкой, тихой прелюдии! Она не протестовала, особенно не отвечала, но стояла тихо. Сердечко билось, готовое разорваться, наполовину от страха. А вдруг кто-нибудь увидит? Я успокоил ее: «Этажом выше живет фотограф, вы могли бы пойти наверх, если бы встретили кого-нибудь на лестнице. Из спальни есть выход и во двор. Мартын молчалив, как могила». Она обо всем этом и сама подумала. И мило позволила поцеловать себя еще раз.

Потом зашла речь о моральных гарантиях. „Надеюсь, ты обо мне не плохого мнения, если я пришла ради «этого». Скажи: нет. Не правда ли: нет! Я пришла просто потому, что читала твои романы, да и дома такая отчаянная скука, а ты такой милый“. Я отвечаю: „Конечно нет!“ И целую ее белую шейку докрасна, кусаю ее ушко. Какие грудки, белые, упругие и сладкие, как две половинки яблока! А что за шейка! А ручки, которые обнимают крепко-крепко, тонкие, мягкие, неразрывные, как шелковые нитки. В ее голосе трогательные детские нотки, призывы и жалобы. Голос сирены! Я придумал для нее и имя: „русалочка“, имя удивительно подходящее. Оно прекрасно характеризует ее жанр, ее характер — сластолюбивый, плутоватый, созданный для любви, ни к чему в сущности не способный. С рыбьим хвостом! Холодным, как лед! Такова она, несмотря на свои клятвы в любви. Слишком уж гладко у нее выходит: „Как я тебя люблю, Герри! Ужасно я тебя люблю! Ты — единственный, милейший, другого такого нет на свете“. И все-таки выходит это у нее очень мило. При этом ни одного громкого слова, ни одного некрасивого жеста, всегда настоящая маленькая дама, чистенькая, беленькая, воздушная, хрупкая.

Она расспрашивает меня о моих приключениях. В этом отношении она ненасытна. То воображение маленького чудовища, которое ищет удовлетворения: насилие, кровосмешение, противоестественная любовь — все ее интересует. Вся мировая история, все искусство, половина религии для нее только в этом. Все это она знает, помнит. И в этой ее поразительной односторонности есть что-то импонирующее и страшное. Все подробности моей холостяцкой квартиры занимают ее, безделушки, слуга, bric-a-brac[22]. А в промежутках мы целуемся. Шампанское не производит на нее никакого впечатления. Для этого она слишком субтильна, слишком неестественна. Она только играет, как котеночек. Я целую ее, глажу, прикасаюсь к ней. И вдруг движение точно извивающейся змейки, страх перед болью, перед ребенком, перед потерей возможности выйти замуж. И вдруг она становится деловитой: „У нас нет состояния. Эльза и Дада тоже вышли замуж“. О браке она думает без всяких иллюзий. Брак — это то, что диктуется благоразумием, это материальная обеспеченность. Быть может, она даже будет верной мужу женой. Да и можно ли их особенно осуждать?

Ложное, неестественное воспитание, вечное скрывание и секретничанье! На что они могут рассчитывать? Выйти за человека, неспособного действовать на них возбуждающе, за человека, которого к тому же не они сами выбирают, который купит их так же грубо, как любую кокотку. Удивительно ли, если они хотят до брака немного опьяниться пеной от шампанского! И как умно поступает она при этом, совершенно инстинктивно! В ее головке нет мозгов даже на десять пфеннигов, она совершенно необразованна, настоящая дама из гарема. И, однако, такая маленькая гусыня инстинктивно знает: „Вот кого мне надо. Он знает толк в любви, il sait aimer[23]. „А если узнают!“ — вот ее единственное опасение, единственный сладко-жуткий страх. И она принимается посмеиваться над глупыми людьми, над папой и мамой, над прохожими на улице, которые не знают, что она здесь одна, в квартире распутного холостяка. А что я такой, в этом она глубоко убеждена: „Ты такой безнравственный!“ В ответ я ее целую, а она обвивает мою шею своими ручонками, называет ангелом, любимым, сладким и клянется, что вечно будет любить меня. Ах, эта маленькая каналья! Все они такие! Достойной удивления остается одна только неизменная глупость мужчин, вера в чудо, вера в то, что ты, мол, единственный, с которым случается это чудо».

Почему замужняя женщина флиртует, в чем заключается для нее наслаждение флирта, почему она флиртует с возможно большим числом мужчин, — все это хорошо объясняет героиня в «Браке Жюльенны» Марселя Прево: «Кажется, мы, женщины, все очень любим глядеться в зеркало. Взгляд на наше лицо говорит нам: „Ты, право же, недурна, маленькая Жюльена“. Выслушивать такие слова очень приятно. Но еще приятнее было бы, если бы такие слова говорило само зеркало, не правда ли? Так вот: флирт и есть не что иное, как говорящее зеркало. У меня такая масса зеркал, что я могла бы ими наполнить целую галерею. И они говорят мне это одно громче другого!»

Замужняя дама флиртует, конечно, не только ради этого, но и потому, что мужчины говорят ей и другие вещи, которые приятно выслушивать, потому, что в высшей степени пикантно испытывать сладострастное волнение лицом к лицу со многими мужчинами, и потому, что не менее пикантно — мы уже привели выше подтверждающую эту истину цитату — эротически разжигать мужчин.

Молодая дама начинает поэтому флиртовать как можно раньше. Многие знатоки и критики современного общества утверждают, что ныне даже множество флиртующих девушек доходят во флирте часто до последних границ, а что мужчина всегда охотно идет как можно дальше, это, кажется, не нуждается в особом доказательстве. Все позволено, решительно все, только «не то». Другими словами: проблема флирта состоит в том, чтобы, сохраняя девственность, испытать все утехи любви.

В романе Марселя Прево «Полудевы» говорится: «В глазах девушки он прочел ее согласие. Как добычу внес он ее в комнату. Прижавшись устами друг к другу, они опустились на ложе, на котором в продолжение четырех лет Мод покоилась уже дважды, не потеряв ни разу своей невинности».

А в другом месте настоящая полудева, demi-vierge, характеризуется следующим образом: «Как все гордые люди, ведущие теоретическую борьбу против общественного строя, она предначертала себе сама известную границу, руководимая своего рода чувством справедливости. Для того, кто даст ей свое имя и свое состояние, приберегла она последнее высшее доказательство любви».

Это «последнее» доказательство, следовательно, единственное, предназначенное умными девушками законному супругу. Этого одного достаточно, чтобы узаконить и освятить свое прошлое на брачном ложе. Г-жа доктор Г. Пауль замечает очень основательно в статье «О переоценке девственности»: «Есть девушки, которые уже детьми проституировали себя фактическим или мысленным развратом. Чистота души давно уже потеряна, нет ничего, чего бы они не знали, но… физическую девственность они сохранили… для будущего мужа. Пусть же кто-нибудь усомнится в их невинности при таком неопровержимом доказательстве!..»

Автор прав также, когда продолжает: «А если девушка, в детстве хранившая безусловную чистоту, потом в порыве бурной страсти пробудившейся женщины отдастся по любви мужчине, то все кричат: „Посмотрите, какой позор!“ Громче же других кричит и бросает самые большие камни именно проституировавшая себя девушка, сохранившая физическую девственность. „Обесчестившая“ себя тем не менее остается здоровой женщиной со здоровой чувственностью, последовавшей естественному инстинкту, а не противоестественной склонности и не извращенным прихотям полудевы. И все-таки она предана опале! Ни один мужчина не пожелает жениться на ней. Он предпочитает ей полудеву. Ведь у нее есть доказательство физической нетронутости».

Настоящая полудева поступает, разумеется, совершенно сознательно.

Молодая светская девушка говорит, например, другу, с которым флиртует: «Приближается возраст, когда остается все меньше шансов выйти замуж. Притом я не испытала ни одного приключения, которое доставило бы мне хоть немного, удовольствия, а неприятностей было пропасть. С меня довольно! Я тоже хочу выйти замуж! Разве я плохая партия? Я вышла из хорошей семьи, у меня приданое в 200 000 франков, которым могу свободно располагать. Конечно, это немного, но в наши плохие времена приятно иметь и это. Может быть, я немного легкомысленна! В этом, конечно, виновата моя юность, как только выйду замуж, я уж сумею остепениться. А что касается нетронутости, то вы можете обследовать весь Париж и еще весь Орлеан и вы не найдёте другой девушки, которая была бы в такой же степени Орлеанской девой, как я. Боже! Я, конечно, прекрасно знаю, что не аист приносит детей. Я не белая гусыня, как говорит мой друг Гектор. И тем не менее мой муж получит полное удовлетворение. Он будет первым, который посвятит меня во все это».

Она встает, скользнув пальцами по клавишам рояля, и прибавляет, словно думая вслух: «И мне думается, что это будет вовсе не скучно».

Обычная программа флирта: всегда во всем, в словах и действиях, доходить до самой границы — и считается обеими сторонами его самой привлекательной чертой. Все снова отважно играть с огнем, не обжигая себе пальцев, — какое блаженство! Подобные удовольствия все чаще ставятся поэтому и мужчинами выше знакомства с предупредительными дамами полусвета, о которых заранее знаешь, что в любой момент можешь получить все.

Так полудева сделалась постепенно опаснейшей конкуренткой не только замужней женщины, мечтающей о разнообразии в любви, но даже и профессиональной кокотки.

Если же флирт тем не менее приводит против желания к последнему, к непредвиденному, если чувство перехитрит разум — а это бывает, разумеется, очень и очень часто, — то это не принимается особенно к сердцу. Ведь этого не хотели. И эта мысль служит достаточным оправданием — по крайней мере в собственных глазах. А будущего мужа можно и обмануть.

Если родители разрешают и помогают дочери флиртовать, то это имеет еще и другую причину, кроме желания дать ей возможность насладиться «невинными радостями» сношений с мужчинами. Подобное великодушие объясняется также стараниями родителей облегчить дочке ловлю мужа. Что девушка, умеющая флиртовать, легче всего выйдет замуж, такое мнение довольно распространено. Ибо, как известно, мужчину легче всего возбудить, идя ему навстречу, равно как таким путем легче всего и удержать его так, что он уже не уйдет. Сведущий в таких вопросах Прево иллюстрирует и это интересными примерами.

Молодая девушка, сумевшая таким образом заставить сделать предложение даже жуира и принципиального противника брака, излагает другу, перед которым охотно вообще исповедуется, приемы, пущенные ею в ход: «На мне было платье с очень небольшим вырезом. Хочу доверить вам, кстати, тайну. Я знаю по опыту, какое впечатление иногда производит такой маленький вырез. И в самом деле, уже во время обеда Лестранж запылал, да так, что не мог ни есть ни пить. Знаете, почему я так расположена к нему, хотя он вовсе не красив. Видите ли… я чувствую, как я действую на него возбуждающе. Вы ответите: это чувствуют все женщины. Нет, я больше других. После обеда пошли мы в зимний сад. Ваш зимний сад, дорогой Летессье, удивительно как приспособлен к флирту, особенно местечко за пальмами. Сестра играла Берлиоза. Мама раскладывала пасьянс. Я и Люк были совсем одни, как в отдельном кабинете. Сидели и болтали. Я сделала первый выпад, рассказав ему, что мне надоело быть девушкой, что мне хочется чего-то другого. Сообщила, что по ночам вижу особые сны… „Правда?“ — прервал ее Гектор. „Конечно!“ Это и есть самое курьезное во всей этой истории. Но право же, мне кажется, мой мудрый друг, что это и на вас действует возбуждающе!.. Лестранж, тот совсем вышел из себя. Он схватил мою руку и пролепетал, как двадцатилетний влюбленный юноша: „Жаклина! Жаклина!“ А потом я ему еще доверила, что видела во сне именно его! „И это тоже правда?“ — спросил Гектор. „Ну да, конечно, можете быть спокойны, мой милый!“ Теперь мой Ромео был окончательно побежден. Он уже не думал о противодействии, и с уст его сорвалось: „Жаклина, вы должны стать моей! Вы знаете, как я боюсь брака, но на вас я женюсь!“»

Флирт молодых девушек, доведенный до последних границ, — явление интернациональное. Совершенно нелепо видеть в нем нечто специфически американское или французское. Так же неверно, однако, и утверждение Прево, заявившего в ответ на возведенное на него обвинение, что он несправедливо дискредитирует перед всем светом парижанку: «Тип полудевы за границей распространен даже больше, чем во Франции». Если у нас нет таких же откровенных и точных описаний флирта в Англии, какие имеются для Франции и Германии, то это объясняется тем, что в Англии, как уже выяснено в другом месте, всевластно царит нравственное лицемерие. Для англосаксонских стран у нас имеется документально достоверный фактический материал, в совершенстве заменяющий собой описания романистов. Для Англии достаточно указать на упомянутое в первой главе дело полковника Бэкера. Этот случай подчеркивает типичные стороны английского флирта. Английская мисс из хорошего общества флиртует так же охотно, идет в своем флирте так же далеко, как и девушки остальных стран, отдавая при этом, быть может, более всех остальных предпочтение флирту действиями. Более других она, разве, охраняет девственность слуха. Отвергая слова, она тем самым отвергает и духовную сторону любви, так как слова не только служат рафинированным возбудителем, но и элементом, оправдывающим и возвышающим флирт.

Для характеристики флирта молодых американок достаточно будет привести один пример, а именно бытовую картину, которую несколько лет тому назад развернуло перед всем миром в таких ярких красках убийство Эльси Сигель. Благовоспитанная американка не знает большего наслаждения, как спасать души желтокожих, и потому сотни из них становятся миссионерками в грязных китайских кварталах американских городов. Однако еще большее наслаждение для многих из этих извращенно благочестивых дамочек — откровенный флирт, сопровождающий обращение этих «желтых дьяволов», желание отдать им свое молодое тело взамен души, «готовой обратиться».

Об этом очень метко писал в свое время журналист Генрих Урбан, знаток американской жизни, в газете «Берлинер тагеблатт»: «Это может показаться невероятным. Но кто знает американок, не будет удивлен. Американка — натура нервозная (ее нервы, как шелк), весьма склонна к истерии, избалованная, не приспособленная к домашне-семейной жизни, мастерица во флирте, с детства воспитанная в свободном общении с мужчинами. Влюбить в себя одного из этих гибких людей Востока, душу которого она спасла, — разве это не соблазнительно, не чистейшая романтика! Душу за душу, а потом в заключение и тело за тело!»

Подобно тому как ревностная миссионерка хочет спасти не одну только душу, так не отличается она особенной односторонностью и во флирте. Она охотно разрешает второму то, что проделать было так приятно с первым. Конечно, здесь бывает риск, что восточная ревность может положить неожиданный конец очаровательным развлечениям этих Gibson-girls. Так и случилось с Эльси Сигель. Она предпочла флиртовать зараз с несколькими китайскими язычниками, и однажды ее голый труп нашли в запертом сундуке в комнате одного из ее ревнивых китайских друзей. В комнате благоразумно скрывавшегося убийцы Леона Линга полиция нашла и еще кое-что, а именно сотни компрометирующих любовных писем к нему, Леону Лингу. Нашлось немало и фотографических карточек этих дам. Притом карточек весьма пикантного свойства. Некоторые из флиртующих дам нашли возможным представиться своему другу или в рубашке, или совсем обнаженными. Если бы имена корреспонденток и изображенных на карточках дам стали известны, то Нью-Йорк сделался бы свидетелем чудовищного скандала. Такого скандала, конечно, не произошло. Ибо в Долларике (Америке) полиция, как и в других странах, существует не для того, чтобы компрометировать «верхние десять тысяч».

Здесь не мешает напомнить распространенную во всех странах среди дам тенденцию флиртовать с мужчинами иного цвета. Предпочтение, которое в Америке дается «желтым дьяволам», в Европе выпадает на долю экзотических трупп, ежегодно объезжающих города и устраивающих в них спектакли. В 1870–1871 годах возвращавшиеся из Франции раненые немецкие солдаты с изумлением видели, как сострадательные немки осыпали подарками темнокожих зуавов, тогда как на них никто не обращал внимания.

Если существует какое-нибудь различие во флирте, то оно коренится в классовых различиях. Разница поэтому касается не существа, а только большей или меньшей рафинированности флирта. Мужик флиртует, естественно, грубее рабочего. В этих классах и язык и жесты должны отличаться недвусмысленностью и грубостью, чтобы иметь возбуждающее действие. Мелкая буржуазия в массе флиртует, в свою очередь, скромнее буржуазии и аристократии или, вернее, и отдаленно не так рафинированно, как последние.

Это зависит от условий существования мещанства, уже достаточно выясненных нами в другом месте. Так как, с другой стороны, нравственное лицемерие играет и должно играть, как нами тоже уже выяснено, особо видную роль в среде мелкой и средней буржуазии, то понятно, что в этих классах флирт облекается в наиболее невинные формы.

У фабричного пролетариата флирт носит характер такой же безобидный, хотя и более грубый. Оно и понятно. Рабочий стоит целый день за станком или за машиной, не сводя глаз с работы. Где уж думать о том, как бы попикантнее разнообразить эротические удовольствия, не говоря уже о том, что нет и времени для осуществления подобных проектов. А флирт требует прежде всего именно свободного времени.

Кто хочет дойти до более утонченных форм флирта, тот не должен быть вынужден насильно за волосы притягивать случай, а должен быть в состоянии выбирать его сам.

В среде пролетариата флирт для холостых часто не более как, так сказать, воскресное развлечение, следовательно, отдых, и притом отдых с нравственной точки зрения совершенно законный. На этом необходимо настоять особенно. Уже раз цитированный нами католический писатель Зиберт говорит совершенно правильно в своей «Половой морали»: «Девушка, всю неделю сидевшая с утра до вечера, склонившись над шитьем, вечно окруженная заботами и нуждой, естественно, мечтает о воскресном дне, когда пойдет гулять со студентом. От великого счастья она научилась отказываться, но ей хочется испить хоть немного таинственного блаженства. Для многих девушек связь — единственный случай в жизни, когда их ценят как человека, а не как рабочую силу».

Совершенно в ином положении находятся имущие классы. Здесь флирт встречает лишь ничтожные преграды и зато тем более стимулов к своему развитию и процветанию, особенно среди женщин этих классов. Эти последние в большинстве случаев ничем серьезным не заняты. И потому у них часто нет иной потребности, как сделать себе жизнь возможно более приятной. А делают они это при помощи флирта. Флирт становится, таким образом, их важнейшей жизненной задачей, становится их «занятием» — с утра до вечера…

Можно говорить о различных формах флирта в разные эпохи буржуазного века. Как видно, приведенные примеры относятся все без исключения к нашему времени или к ближайшему прошлому, к эпохам, несомненно знаменующим одну из кульминационных точек как в смысле распространенности флирта, так и в отношении рафинированности его форм. Здесь мы имеем дело с неизбежным различием между мелкобуржуазной и крупнобуржуазной эрой, а мы все более вступаем именно на путь настоящей буржуазной культуры. Подобно тому как мелкобуржуазная среда должна стремиться к умеренности в этой области, так умеренностью отличаются и мелкобуржуазные эпохи. В такие эпохи флирт холостых людей носит довольно невинный характер. Нежные взоры, более крепкое рукопожатие, легкое прикосновение были в такие эпохи в глазах большинства самыми крайними выражениями флирта и считались многими необыкновенной смелостью.

То же приложимо и к разговору, во время которого ограничивались невинными любезностями и невинными комплиментами. Настоящие двусмысленности, не говоря уже о цинических выражениях, считались как мужчинами, так и женщинами страшным преступлением.

Повторяем: в мелкобуржуазные эпохи люди флиртуют в общем так, как ныне и всегда флиртовали и флиртуют в мелкобуржуазной среде.

Когда же в истории встречаются эпохи, похожие на нашу в политическом и экономическом отношениях, то размеры и формы флирта всегда вполне совпадают с таковыми нашего времени. Такой эпохой была, например, Вторая империя во Франции. Если вы прочтете серьезные мемуары этой эпохи — их, правда, немного, — то есть такие, авторы которых имели мужество открыто назвать вещи своими именами, ясно и мужественно высказать то, что было, то вы увидите, что различие между этой и нашей эпохой ничтожно. И во всяком случае, различие не в том, что прошлое было в этом отношении сдержаннее. Прочтите, например, злые мемуары Вьеля Кастеля, и вы увидите, что в высшем парижском свете тогда флиртовали словесно и действенно не хуже, чем в тех же кругах в настоящее время. Мы узнаем, например, что молодая дама считала за комплимент, если кавалер, с которым она познакомилась какие-нибудь пять минут назад, шептал ей на ухо, что хотел бы побеседовать с ней о таких предметах, о которых говорят без посторонних свидетелей.

Мы слышим далее, что многие и многие женщины считали высшим шиком провоцировать самыми пикантными приемами эротическое любопытство флиртовавших с ними кавалеров. «Юбки наших дам похожи на театральный занавес, который в один вечер поднимается и опускается несколько раз» — это циническое изречение относится к эпохе Второй империи. Мы узнаем, что подобные беседы на интимные темы в обществе считались всеми признаком хорошего тона, а также, разумеется, и соответствующее им поведение. Граф Вьель Кастель, несомненно, злой клеветник, но стоит только прочесть «Нана» Золя, быть может, наиболее смелую, но именно ввиду своего смелого описания тогдашних нравов наиболее меткую картину времени, и вы поймете, что Вьель Кастель не был вовсе уж таким клеветником.

Само собой понятно, речь идет здесь только о тогдашних крупных городах, как Париж, Лондон, Вена, пользовавшихся весьма плохой репутацией, вошедшей в поговорку, репутацией, заставлявшей обывателя-провинциала открыто разводить руками по поводу царящей в этих вертепах гнусности, тогда как в глубине души он лелеял как величайшую мечту желание хотя бы один раз погрузиться с головой в волны этого гнусного вертепа.

Флирт был назван не без основания «общественно насаждаемым цветком эротики». Это не значит, конечно, что его наиболее развитые формы являются вместе с тем всегда и наиболее благородными, — приведенные из романов Прево и Каленберга примеры доказывают с достаточной убедительностью, что это не так. Из этого определения, однако, вытекает само собою, что флирт никогда не ограничивался и не ограничивается холостыми. Женатые и замужние флиртуют так же усердно, как и холостые, и многие даже усерднее последних, притом по тем же причинам, как и последние: флирт вознаграждает их за то, чего одна или обе стороны не находят в условном браке. Сюда присоединяется у многих еще то вынесенное из опыта убеждение, что можно серьезно любить после того, как заключен брак с другим.

Подобная ситуация неизбежно приводит к флирту. У сильных и тонко организованных натур такой флирт облекается порой в самые благородные формы. Есть люди, которые умеют превращать свое чувство и свою чувственность при таких условиях в настоящее художественное произведение.

Все формы общественной жизни должны служить флирту, все без исключения, и нет такого места, где бы не флиртовали. Чувственность — имманентный закон бытия, и потому в ее проявлениях не может быть перерывов. А в тех классах, где к тому же чувственные наслаждения провозглашены высшим смыслом жизни, все, естественно, становится поводом к флирту.

Описывая в одном месте богатую свадьбу, Прево замечает: «Некоторые забывались до того, что вели себя в церкви, как в комнате, примыкающей к бальной зале, и забавлялись тем, что прижимались друг к другу, пользуясь как предлогом стоявшей кругом сутолокой».

Настоящим организованным флиртом становится в современных имущих классах спорт. Разнообразные виды спорта нашли в последние десятилетия в высшем обществе такое огромное распространение не потому, что выяснилось их большое значение для укрепления здоровья, а скорее потому, что оказалось: нет лучшего средства для беспрепятственного флирта. Только наивные люди могут ошибаться насчет истинной сущности спорта. Спорт не что иное, как современное решение вопроса, как праздным мужчинам и женщинам имущих классов удовлетворить свою потребность во флирте.

Господствующие в данную эпоху размеры добрачного полового общения могут быть до известной степени выяснены средним числом незаконных рождений. Это число, правда, не абсолютно, но относительно иное в каждой стране и в каждом классе, и, однако, можно констатировать их беспрерывный рост. Пусть для более ранних столетий нет статистики незаконных рождений — в нашем распоряжении достаточно сообщений, позволяющих прийти к приблизительно точному выводу. А этот вывод гласит: никогда раньше число незаконных браков не достигало такой относительной высоты, как в настоящее время.

То, что раньше было исключением, десять раз повторявшимся, стало теперь правилом, тысячи раз подтверждаемым. В особенности это приложимо к пролетарским слоям населения.

Необходимо считаться с тем, что оба пола умеют ныне лучше, чем прежде, предотвращать нежеланную беременность. Последнее неопровержимо доказывается прямо поразительным сокращением числа многодетных семейств, составляющих особенно в имущих классах все более редкое исключение.

Если размеры добрачного полового общения невозможно установить даже приблизительно, все же из общих условий возможно вывести господствующий закон. А он гласит: число лиц, вступающих в брак невинными, становится с каждым днем все меньше. Среди мужчин вообще найдутся лишь очень немногие, не имевшие до брака никаких половых сношений, зато тем больше есть лиц, имевших до брака сношения со многими женщинами, некоторые с десятками, некоторые с сотнями, иногда мимолетные, иногда более продолжительные. О светском обществе эпохи Второй империи граф Вьель Кастель замечает: «Каждый представитель так называемого хорошего общества в бытность свою холостяком может гордиться пятью и шестью соблазненными невинностями, другими словами, столькими же связями».

В своей «Крейцеровой сонате» Толстой замечает: «Из тысячи женившихся мужчин не только в нашем быту, но, к несчастью, и в народе, едва ли есть один, который бы не был женат уже раз десять, а то и сто и тысячу, как Дон-Жуан, прежде брака. (Есть теперь, правда, я слышу и наблюдаю, молодые люди чистые, чувствующие и знающие, что это не шутка, а великое дело. Помоги им Бог!..) И все знают это и притворяются, что не знают. Во всех романах до подробностей описаны чувства героев, пруды, кусты, около которых они ходят; но, описывая их великую любовь к какой-нибудь девице, ничего не пишется о том, что было с ним, с интересным героем, прежде: ни слова о его посещениях домов, о горничных, кухарках, чужих женах».

Женщина, конечно, находится в ином положении ввиду более серьезных естественных и искусственных преград. Но и половина женщин вступает в настоящее время в брак, потеряв свою физическую девственность. И притом большая часть этих женщин имели половые сношения до брака не только один раз, будучи против воли совращены, а сознательно и преднамеренно, и потому если не регулярно, то во всяком случае часто. Значительно по сравнению с прежними эпохами также число женщин, добрачные половые сношения которых простирались не на одного человека — на будущего мужа, а на многих мужчин.

Такое положение вещей есть неизбежное последствие капиталистического развития. Подобные случаи зависят поэтому в гораздо меньшей степени, чем в прежние эпохи, от большей или меньшей высоты личной морали. Капитализм систематически разлагает семейные узы и разрушает их охранительное влияние на отдельных достигших половой зрелости членов семьи. Достаточно уже одного этого обстоятельства, чтобы ежедневно сотни тысяч юных существ обоего пола подпали под власть инстинкта раньше и быстрее прежнего. Еще более роковую роль играет в этом отношении поздний возраст, в котором теперь люди вступают в брак. Причины и этого явления носят чисто экономический характер и не имеют никакого отношения к морали.

Если начать с массы населения, то необходимо сказать: капитализм стремится, как известно, только к одной цели, а именно получить как можно более высокую прибыль, и поэтому он низводит заработную плату до минимума. Несомненно, благодаря рабочим организациям этот минимум за последние годы значительно поднялся, но еще больше или же почти на столько же повысилась дороговизна жизни, так что можно говорить в лучшем случае только о незаметном экономическом улучшении быта массы.

При таких условиях миллионы пролетариев и пролетарок лишены в продолжение многих лет возможности сколотить средства, необходимые для обзаведения семьей. Бесчисленное множество гражданских браков — таково неизбежное последствие такого положения вещей, тем более что немного любви — вот единственное положительное счастье, предоставляемое наемным рабочим капиталистическим роком. Очень хорошо осветил эту сторону вопроса Вилли Гельпах в своей книге «Любовь и любовная жизнь». О готовности трудящихся девушек вступить в «связь» он замечает: «Днем эти девушки работают. Возвращаясь вечером домой, они имеют перед собой перспективу очутиться в нищенской обстановке, присутствовать при тяжелых семейных сценах, лечь спать и на другое утро снова пойти на работу. И так каждый день! Не очень заманчивая программа, тем более что часто путь домой лежит мимо сияющих огнями дворцов, кафе, театров и концертных зал. И все это приходится переживать в пору половой зрелости, когда горячее желание зажигает кровь. Удивительно ли, если в душе такой девушки пробуждается мысль: как было бы хорошо после трудового дня хоть немного насладиться назойливо навязывающимся глазам великолепием большого города, как было бы хорошо не вернуться прямо из тесноты магазина в тесноту семьи, а изведать хоть немного удовольствия и радости! И притом в пленительной форме маленькой любовной связи!

А социальные условия уже позаботились об удовлетворении этой мечты. Ведь тысячи молодых приказчиков, сотни студентов, чиновников, унтер-офицеров предпочитают провести вечер вдвоем с девушкой, чем в одиночестве. Проститутки не годятся для этого. Не всегда хочется „идти на все“, завершить вечер ночью любви. Зато хочется поболтать с девушкой, пошутить с ней, быть может, обнять и поцеловать. Так оно в самом деле и началось. Молодой человек заговорил с продавщицей, проводил ее часть дороги, условились встретиться завтра вечером. В этот вечер они пошли куда-нибудь повеселиться. Он видит, как девушка влюбляется в него. Он переходит на ты, переходит к поцелуям, и вот счастливая девушка сама горячо ожидает последнего приглашения „пойти с ним“.

Связь с продавщицей оказалась во всех отношениях приятнее связи с проституткой. Продавщица не так дорога, не так требовательна, она сговорчива, влюблена и — здорова. Молодой человек сам привязывается к ней. Связь с ней перестает быть неизбежным злом, становясь очаровательным удовольствием».

Один католический священник, нами уже цитированный, так же энергично оправдывает замечаемые в рабочей среде добрачные любовные связи. Он говорит: «Фабричная работница, обязанная с утра до вечера исполнять в затхлом помещении свою механическую, смертельно скучную работу, молодой человек, вынужденный сидеть с утра понедельника до позднего субботнего вечера за конторкой, продавщица, обреченная день-деньской исполнять приказания и пожелания покупателей, — все они вполне имеют право на то небольшое счастье, иллюзию которого им дарит любовь, на несколько радостных часов. Нельзя же требовать от них, чтобы они вечно работали до изнеможения для других, не имея ни отдыха, ни счастья. Как „отдых“ им рекомендуется посещение церкви. Плох тот знаток человеческого сердца, кто думает таким средством уврачевать ненормальное положение вещей. А когда имеется „связь“, то с ней врывается в незавидную жизнь сразу и солнечное сияние… Падение, конечно, глупость, которой девушка могла бы избежать. Но отдадим себе по крайней мере отчет в психологических причинах этого падения. Любовь к избраннику, радость, что она чем-нибудь и как-нибудь может доказать свою любовь, — вот какие чувства и мысли наполняют сердца многих таких девушек, слишком редко считающихся с возможностью „падения“!»

То же самое надо сказать и о массе женской прислуги в городе и в деревне, обычно находящейся к тому же в возрасте, когда человек имеет больше всего прав на нормальное удовлетворение своей половой потребности… Завоевать себе эту чуточку любви путем брака было бы для очень многих из них равносильно беспрерывной цепи забот и горя, именно потому, что скудное материальное положение едва достаточно для прокормления семьи. Это прекрасно известно современному капитализму, и потому он, правда, не повышает заработной платы настолько, чтобы обеспечить людям возможность содержать семью, зато позволяет себе, насколько это в его власти, чудовищным образом вторгаться в личную жизнь своих работников, запрещая им без всяких рассуждений вступать в брак или выставляя непременным условием особое на то разрешение.

Ныне — особенно в Германии — существуют сотни фабрик и предприятий, устав которых прямо содержит запрещение вступать в брак, то есть разрешает работникам и служащим вступать в брак только после предварительной просьбы, оставляя за хозяином право отказать в ней. Приведем как типический пример циркуляр, розданный в 1895 году одним страховым обществом своим служащим: «В последнее время учащаются донельзя случаи, когда молодые служащие, получающие лишь небольшое жалованье, достаточное только для собственного прокормления, вступают в брак. Решение основать семью, имея небольшие средства, очень скоро приводит к самым печальным последствиям. В доме появляется нужда, неизбежны денежные затруднения, а домашние заботы лишают служащих возможности исполнять свои обязанности, как того требуют наши интересы, не говоря уже о том, что вследствие такого неблагоразумного образа действия к нам то и дело предъявляются требования повышения жалованья, кои удовлетворить мы, естественно, не в состоянии. Сим постановляем поэтому, чтобы каждый молодой служащий, намеревающийся вступить в брак, заблаговременно докладывал нам об этом своем намерении, дабы мы имели возможность взвесить, будем ли мы впредь нуждаться в его услугах. Франкфурт. 9 марта 1895 года. Дирекция».

Если в этом документе что-нибудь действует примиряюще, так это откровенность, с которой провозглашается неприкосновенность акционерной прибыли. А последняя достигла в 1895 году у этого старого и богатого общества не более и не менее как 35 процентов.

И теперь еще найдутся, конечно, люди наивные, которые вообразят, что подобные суровые указы — при всей их распространенности — объясняются лишь индивидуальной психологией некоторых не вполне сознавших свою ответственность предпринимателей или директоров. Подобное утверждение было бы совершенно неправильным: отеческая опека государства над своими низшими чиновниками проявляется обычно так же властно и оперирует теми же грубыми средствами. В особенности это верно по отношению к Германии. Здесь низшие чиновники, состоящие на государственной службе, также должны предварительно испрашивать разрешения своего ближайшего начальства на брак. Если же они этого не делают или если они женятся вопреки запрету, то они рискуют целым рядом материальных преимуществ и могут даже совсем лишиться места.

Доказательством пусть послужит следующий отрывок из постановления одного из главных немецких почтовых управлений, постановления, относящегося к самому недавнему времени: «Сим доводится до сведения, что впредь каждый почтальон, намеревающийся вступить в брак, обязан об этом доложить своему начальству. Последнее во всяком случае обязано навести подробные справки об экономических и личных условиях жизни почтового чиновника, а также его невесты… Означенному чиновнику необходимо внушить, что в случае вызванного его преждевременным браком затруднительного положения ему нечего особенно рассчитывать на помощь кассы, что в качестве нештатного низшего служащего он в каждый момент может быть перемещен, не имея при этом права претендовать на возмещение расходов на переезд и, наконец, что в случае его смерти его семья не может рассчитывать на выдачу вдовьих и сиротских денег… В конце совместного с ним обсуждения вопроса ему следует указать, что от почтовой дирекции будет зависеть, будет ли он оставлен на службе или нет…»

Само собой понятно, что подобные постановления — аналогичные можно было бы привести и из других отраслей государственного хозяйства — диктуются теми же мотивами, как и такие же циркуляры частных предприятий. Казне известно, что заработная плата служащих так невелика, что едва хватает на пропитание одного человека, а так как самое выгодное — урезывание жалованья низших чиновников, то она и пользуется всеми имеющимися в ее распоряжении насильственными средствами, чтобы как можно дольше продлить положение, позволяющее держать заработную плату низших служащих на возможно низком уровне, а таким положением является именно их безбрачие.

Еще хуже поставлены, впрочем, чиновницы. Их должность прямо предполагает, что они есть и останутся незамужними. Телефонисткам, почтовым служащим, учительницам во многих странах запрещено выходить замуж, то есть выход замуж для них равносилен лишению места, так как замужние женщины не имеют права находиться на казенной службе. Здесь действуют те же мотивы: работоспособность замужней нельзя даже «при всем желании» эксплуатировать в такой же мере, как рабочую силу незамужней, и потому в данном случае победа остается на стороне не морали, а интересов прибыли.

Все принадлежащие к указанным категориям обречены, следовательно, искать удовлетворения своей половой потребности во внебрачном половом общении, если только они не захотят насиловать природу, а это, к счастью, удается на продолжительное время лишь очень немногим.

Если тем не менее в среднем пролетарий вступает в брак раньше представителей других классов, то это объясняется тем, что, как уже указано в начале главы, одно общее хозяйство все же обходится дешевле, чем два самостоятельных. Правда, в данном случае идет речь о фабричных рабочих, и притом только о тех, жены которых также зарабатывают насущный хлеб. О половых отношениях в среде фабричного пролетариата нам, впрочем, еще придется говорить в связи с темой «свободной любви».

Положение в деревне изменилось лишь там, где возникла промышленность. Если же утверждают, что это изменение свелось к ухудшению специфических деревенских нравов, то это не более как тенденциозная клевета. Или иначе: неправильно, будто бесспорно существующая деревенская безнравственность была в ее резких формах лишь последствием перемещения в деревню фабричной индустрии. Под безнравственностью официальные стражи морали подразумевают прежде всего добрачное половое общение. Не боящиеся правды знатоки деревни держатся на этот счет иного мнения.

В баварских горах и поныне еще нет следов фабричной индустрии. А вот послушайте, что специалист-знаток этой местности, сам выходец из нее, Георг Квери, говорит о нравах своих земляков в книге «Сельская эротика и крестьянский самосуд в Верхней Баварии»: «Кто принесет с собой в баварский оберланд высокое представление о чистоте и простоте нравов, тот будет глубоко разочарован. Здесь царит безграничная свобода половых отношений, и обычай добрачных половых сношений (так называемых Kammerfenstern) получил здесь такую же, к сожалению, санкцию, как в Швейцарии (так называемый Kiltgang). Если жених и невеста подходят к алтарю с семьей из четырех или пяти детей, то это не редкость и не позор».

Надо, впрочем, указать на то, что подчас и более значительное число незаконных детей иной верхнебаварской невесты, — а то же самое встречается и в других деревенских областях — не столько служит доказательством деревенской безнравственности, а объясняется специфическими имущественными отношениями, господствующими в этой среде, как последствие баварского имущественного и наследственного права, в силу которого уже решенный брак часто откладывается на много лет.

Такое же мнение, как Квери, высказал недавно о пресловутой деревенской чистоте нравов один католический священник в либеральной газете «Мюнхенские ведомости» с той только разницей, что, по его мнению, нравы баварской равнины те же, что и в горах. Он писал: «Главнейшее из заблуждений всех союзов по повышению нравственности — убеждение, будто безнравственность исходит от городов и зачумляет также деревню. Эти господа воображают, будто в деревне еще царит рай невинности. Я вовсе не хочу сказать, что наши крестьяне безнравственны, но на основании долголетнего опыта могу утверждать, что не вижу в сексуальном отношении различия между городом и деревней. Везде люди! Если бы эти господа, громящие безнравственность города, в продолжение года были духовниками в деревне, они очень скоро бы обратились. Могут возразить, что я знаю только одну общину и не имею права обобщать свои наблюдения. На это я могу только возразить, что ознакомился с сотнею общин, и притом в самых разнообразных местностях, в горах и в долине, с богатыми и бедными. Всюду те же нравы и та же безнравственность!»

О сельских нравах Англии мы говорили уже в первой главе, где привели мнение специалиста, и потому нет надобности вновь возвращаться к этому вопросу. Кто хочет познакомиться с так называемой простотой нравов французской деревни, пусть прочтет грандиозный роман Золя «Земля». Самая короткая, иллюстрирующая деревенские нравы цитата гласит: «Начался сбор винограда. Все ели виноград с утра до вечера. И кончалось всегда тем, что мужики были пьяны, а девки — беременны».

Еще характернее следующая сцена: «Иисус, опустившийся мужик, был только в одном пункте щепетилен — в вопросе морали. Он только что готовился покинуть свое убежище, как празднично одетый мужик снизу крикнул ему:

— Эй, Иисус!

— Что такое?

— Твоя дочь лежит во рву на поле Гильома!

— Во рву?

— Да, а с ней мужчина!

С бешенством воздел Иисус руки к небу:

— Спасибо! Я возьму кнут! Что за черт! Девка позорит мое имя!

Он снова отпер дверь и снял со стены огромный извозчичий кнут, которым наказывал обычно дочь. Потом отправился в путь. Крадучись шел он около изгородей, чтобы накрыть парочку. Когда он хотел незамеченным выйти на шоссе, его увидел Эрнест, взявший на себя обязанности стража, тогда как его друг Дельфин оставался с Грязнухой. Оба парня по очереди сходились с ней и поочередно сторожили.

— Осторожно! Иисус идет! — вскричал парень. Он увидел кнут и, как заяц, помчался по полю. Грязнуха сбросила Дельфина и вскочила:

— Отец! — У нее хватило еще присутствия духа, чтобы протянуть любовнику пятифранковую монету: — Спрячь деньги и беги!

Как буря приближался Иисус.

— Девка! Научу я тебя приличиям.

Он узнал сына полевого сторожа, но тот быстро убежал. Не так посчастливилось девушке. Со свистом рассекая воздух, пал первый удар на ее полные ноги — и началась охота».

Что оказываемое стоящим в деревнях на постое солдатам гостеприимство во всех странах часто доходит до открытой с ними связи дочерей и жен — это знают тысячи отбывавших воинскую повинность солдат. А статистика подтверждает это указанием на многочисленные случаи незаконных рождений в тех округах, где девятью месяцами ранее происходили маневры или солдаты стояли на постое. Когда в 1907 году в Вюртемберге предстояли маневры, то в одной местной католической газете появилось письмо католического священника, предостерегавшего деревенских баб и девок от заигрывания с солдатами. Люди, знающие жизнь деревни, усомнятся, конечно, принесло ли это письмо какую-нибудь пользу. Несмотря на все моральное лицемерие в угоду церкви, крестьянин считает половое наслаждение делом естественным. Его эротика не отличается сложностью и практически исчерпывается одними объятиями: за ухаживанием почти непосредственно следует удовлетворение.

Здесь необходимо вспомнить и о так называемых Kaisergeburtstags, днях рождения императора. В такой день солдат получает более продолжительный отпуск и может вести себя особенно свободно, поэтому в этот день — помогает, конечно, и алкоголь! — он имеет особенный успех в любви. Доказательством может служить обычное переполнение родильных приютов и клиник в гарнизонных городах девять месяцев спустя после дня рождения главного шефа армии.

Здесь же необходимо напомнить и о продолжающем существовать во многих местах обычае совместного спанья служанок и батрачек с работниками. Против этого закрепощения и ныне не существует защиты ни для одной служанки или работницы, и потому большинство примиряется с ним как с неотвратимым роком. Чувственные девушки — а их подавляющее большинство — находят даже удовольствие в том, чтобы сегодня отдаваться одному, а завтра — другому.

Роман Золя «Земля» служит и в этом отношении иллюстрацией: «Когда жнецы и жницы подошли, он узнал среди баб одну, которой он обладал два года тому назад, когда она еще была девушкой. И вот однажды ночью мысль о ней так возбудила его, что он вскочил и тихо прокрался в овчарню, где она спала между мужем и братом, и потянул ее за ногу. Женщина отдалась ему без всякого сопротивления. Они не обменялись ни единым словом. В безмолвной, как могила, удушливой темноте низкой овчарни, от выскобленного пола которой исходил острый запах прошлогоднего навоза, пытался он утишить свою клокочущую кровь: в продолжение двадцати дней, которые работники провели на ферме, он каждую ночь приходил сюда».

Бесчисленное множество сельских работниц вообще обязаны служить своим телом всем без исключения работникам, и потому иногда отдаваться в одну ночь даже нескольким, как уже говорилось в первой главе.

Такова истинная сущность патриархальных деревенских нравов. И это неудивительно. Уровень образования мужика самый низкий, слово «культурность» в применении к нему звучит издевательством, и потому он беспрепятственно отдается во власть инстинкта.

Деревенская нетронутость нравов существует только в идеализирующей болтовне романистов вроде Бертольда Ауэрбаха, Максимилиана Шмидта и др. В среде буржуазии и дворянства добрачные половые сношения играют еще гораздо более видную роль, чем в средних и крестьянских слоях населения. Здесь если они и не бывают чаще, зато длятся дольше. Разница, и притом существенная, состоит в данном случае в том, что в этих классах речь идет главным образом о мужчинах, тогда как женская половина осуждена на безусловное воздержание. О мужчинах этих классов можно даже без преувеличения сказать, что у них важнейший период любовной жизни протекает именно до брака. Горькая фраза, срывающаяся с уст не одной женщины высших классов: «На нашу долю приходятся лишь скудные остатки любви наших мужей» — стала тысячекратно истиной.

Объясняется такое явление тем, что мужчина этих классов вступает в брак очень поздно. Жить, как того требует общественное положение, — безжалостный закон, царящий в их среде. А это возможно только при значительном жалованье. Чиновник и офицер должны сначала дослужиться до известного чина; врач и адвокат — предварительно заручиться практикой; писатель и ученый — составить себе имя; купец должен иметь солидное и пользующееся известностью дело. Всего этого добиться можно не раньше тридцати или тридцати пяти лет. Молодые супруги, мужчины моложе тридцати лет, составляют поэтому исключение в этой среде. Необходимо напомнить здесь и о препятствиях, поставленных во многих странах браку офицеров. Офицер без средств не имеет права жениться на любой женщине, он должен представить «залог», другими словами, должен жениться на богатой, которая обеспечит ему жизнь, достойную занимаемого им положения. Ибо жить так, как того требует «принадлежность к сословию», — первый параграф офицерского кодекса.

Чем дороже жизнь, чем больше жажда роскоши, чем труднее жить сообразно занимаемому общественному положению, тем позднее, естественно, наступает момент, когда можно «содержать жену». Поскольку жизнь давно уже развивается именно в эту сторону, то не приходится констатировать оздоровления такого положения вещей, напротив, мужчины буржуазных классов вступают в брак все в более зрелом возрасте, и притом во всех странах. Положение становится все запутаннее ввиду того, что заработок мужчин в некоторых из указанных профессий вообще никогда не бывает достаточен для жизни сообразно общественному положению, так что приходится неизбежно брать жену с деньгами. За деньги, на которые женщина покупает себе мужа, она требует имени и чина, и притом хочет их иметь сейчас же и не желает ждать, пока муж добудет их.

Так, мужчинам этих слоев остается один только выход, а именно удовлетворять свои половые потребности в добрачном общении, преимущественно с проститутками, что, впрочем, у пролетариата редкость. Рабочий не имеет возможности покупать любовь, он должен ждать, когда получит ее в подарок.

Однако для мужчин имущих классов добрачные половые сношения лишь в исключительных случаях — неизбежное зло, обычно же, напротив, очень приятное состояние. Речь идет ведь о наслаждении, свободном от всяких обязательств. Ничто не мешает вступать в интимные отношения с несколькими женщинами подряд или даже одновременно, и эти отношения можно оборвать в тот самый день или час, когда они надоели или когда другая женщина покажется заманчивее. Отказаться от такого удобного положения раньше, чем того потребует настоятельная необходимость, или раньше, чем испита до дна чаша наслаждения, — противоречит логике мировоззрения, усматривающего в наслаждениях неприкосновенную классовую привилегию, тем более что брак по расчету, с которым приходится заранее считаться, не представляет в эротическом отношении ничего заманчивого.

Если добрачное половое общение в силу всего сказанного становится неотвратимым роком, то отношение к нему общественного мнения продолжает по-прежнему быть несправедливым. Правда, в среде пролетариата оно считается вполне естественным и не роняет человека в глазах его товарищей. Но это применимо только к этому классу. Конечно, это не значит, чтобы верхние слои общества совсем не понимали принудительной логики такого положения вещей. Как доказательство можно привести следующий приговор, которым венский Окружной суд по торговым делам в 1910 году отклонил заявление хозяина конторы о своем праве немедленного увольнения незамужней служащей, которая сделалась беременной от жениха: «Хотя общественное мнение заклеймляет — основательно ли или нет — как безнравственность уже самый факт добрачного полового общения, все же на основании одного только факта еще нельзя говорить о безнравственном образе жизни. Не подлежит сомнению, что современные жизненные условия — в особенности в большом городе — все более и более затрудняют возможность брака. В значительной части рабочего класса добрачные половые сношения очень распространены и не считаются предосудительными. Группа служащих, к которой принадлежит истица, зарабатывает себе средства к жизни при тех же тяжелых материальных условиях в городе, и потому добрачные сношения и в этой среде не могут считаться порочащими».

Но это только исключение!

В особенности церковь — там, где она еще представляет силу, — так же нетерпима, как прежде, если только не более нетерпима. Пусть на голову павшей невесты уже нельзя надеть, как прежде, венок из соломы вместо венка из флердоранжа, зато попы пытаются лишить ее по крайней мере права на этот символ девственности. Отвратительнее всего обнаруживается в данном случае нетерпимость протестантского духовенства. Приведем один лишь пример из огромного материала, иллюстрирующего эту нелепую форму нетерпимости и обогащаемого каждый день все новыми яркими случаями. В своем «Церковном вестнике» один мекленбургский пастор сообщает следующее о церковном 1907 годе: «Сочетались браком 63 пары, среди них шесть невест в венке и семь без оного. Среди первых одна, оказалось, не имела права на венок. В прошлом году мы были опечалены четырьмя случаями незаконного присвоения себе венка… Очень грустно, что любовь к правде все более исчезает, и мы должны напомнить, что тот, кто обманом добивается права носить в день свадьбы венок, обманывает Бога и что Бог накажет тех, кто употребляет Его имя во зло».

Само собой понятно, что таких попов водят за нос поделом. Впрочем, католическая церковь в этом отношении менее нетерпима; в особенности в деревенских округах, где, как, например, в Верхней Баварии, Штирии, Тироле, Каринтии и т. д., само наследственное право часто заставляет откладывать на многие годы уже решенный той или другой парой брак. Обычно католические священники считаются с логикой подобного положения вещей. Разумеется, и среди них находятся такие, которые громят всеобщую безнравственность, в особенности безнравственность прислуги. Католический писатель Лейте замечает: «Если бы деревенская прислуга не имела постоянно дело с моралистами, не дающими ей прохода, то не ощущался бы в деревнях недостаток в прислуге. Так как этим людям и без того живется не очень сладко, то они, естественно, не хотят позволить попу испортить им и те несколько приятных минут, на которые они могут в жизни рассчитывать. Молитвами и исповедью не решишь вопроса о деревенской прислуге».

Пусть подобное объяснение ухода из деревни сельской прислуги весьма спорно, — во всяком случае здесь указана только одна из причин этого явления, — тем правильнее следующие замечания Лейте: «Тем, кто проповедует против жажды наслаждения бедняков, нетрудно это делать. День-деньской сидят они на мягких креслах или у теплой печи, едят и пьют так, что стол сгибается под тяжестью яств и напитков, работают или бездельничают, смотря по желанию. Право же, боги должны прийти в восторг при виде того, как на кафедру взбирается упитанный патер, настолько толстый, что ему негде повернуться. В таких случаях все эти проповеди о жажде удовольствий и наслаждений — чистейшая ирония над жизнью, какая она есть».

Так как иные могучие причины обусловливают собой добрачное половое общение, то весь поповский гнев, разумеется, пропадает без всякой пользы.

Нет надобности распространяться здесь о том, как реагирует на добрачные половые сношения «общественное мнение» в среде мелкой буржуазии и господствующих классов, так как все необходимое уже было сказано в первой главе при анализе нравственного лицемерия.

Особого освещения заслуживает та форма добрачного полового общения, которая носит принципиальный характер и практикуется не тайно, а совершенно открыто под девизом «свободная любовь».

Добрачные половые сношения в большинстве случаев, как уже выяснено выше, непроизвольны, продиктованы необходимостью удовлетворять половую потребность, не могущую рассчитывать на удовлетворение в браке. Но они могут выражать собой также и стремление к освобождению от гнета брака. В таком случае в них может обнаруживаться и более высокое самосознание личности, желание основать свободный от всяких условностей и всяких денежных соображений союз двух душ, двух сердец, союз, при котором обе стороны отдают себе ясный отчет в том, что их связывает только искренняя любовь, что мужчина и женщина не прикованы друг к другу, когда любовь исчезнет или окажется ошибкой. Только такой союз и имеет право называться «свободной любовью».

О таких связях можно сказать, что они представляют собой, быть может, наиболее нравственный союз среди сексуального хаоса, порожденного капитализмом и вполне ему соответствующего. Так как хаос в области половых отношений — это адекватное отражение капиталистического общества, то немудрено, если нравственное лицемерие всегда клеймит именно свободную любовь как беспорядочное смешение, как проявление необузданных инстинктов, как стремление к половому общению, свободному от всяких обязательств, которое только прячется под идеализирующей маской, словом, нет ничего удивительного, если «свободная любовь» осуждалась самым бесцеремонным образом, ибо ничто так не ненавистно лицемерию, как добродетель.

Как более частое явление «свободная любовь» встречается только в буржуазный век, поскольку предполагает индивидуальную независимость, характерную для культуры большого города, то есть возможность для отдельной личности освободиться как раз в своей половой жизни из-под безжалостной диктатуры своего класса, не подвергаясь неизбежному бойкоту этого класса, от которого она легко может погибнуть. Такая эмансипация невозможна в рамках маленького города. Только разве отдельные герои способны на такой подвиг, но им приходится несказанно страдать от безжалостной диктатуры морального лицемерия: доказательством может служить свободный брак Гёте с Христиной Вульпиус. Как раз этот брак показывает, какое резкое противодействие вызывают подобные связи в рамках маленького города.

Все смотрели на Христину Вульпиус сверху вниз, ее считали просто наложницей поэта и мирились с ней лишь как с капризом Гёте. Даже Шиллер не сумел возвыситься до более независимого отношения к этой великолепной женщине. Перелистайте переписку обоих великих людей, и вы увидите, как старательно избегает Шиллер упоминаний о Христине Вульпиус. Почти никогда он не кланяется ей в своих письмах, хотя Гёте со своей стороны просит Шиллера в каждом письме передать привет его — ничем не выдающейся — жене.

Но и в более крупных городах подобные свободные браки долго оставались единичными исключениями, несмотря на восторженное их прославление такими людьми, как Гёте, Шелли, Шлегель, Рахель фон Варнгаген, Доротея Шлегель и т. д. И это понятно. Всегда наиболее возвышенные идеи разбиваются о грубую логику фактов. Эти факты в данном случае — выстраивающийся на частной собственности буржуазный общественный порядок, и в особенности бесправное положение детей, происшедших от такого так называемого свободного брака. Никакой свободный союз не может обойти или заменить собой юридических последствий буржуазного брака. А так как верховная нравственная обязанность родителей состоит в том, чтобы облегчить детям их жизненный путь, и прежде всего в том, чтобы оградить их от опасностей, коренящихся исключительно во взаимных отношениях самих родителей, опасностей, которых родители могли бы избежать, то законный брак есть неизбежная уступка существующему порядку вещей.

Поэтому только более высокая форма общественного развития сделает свободную любовь как более нравственную форму общения двух людей, достигших половой зрелости, возможностью для всех.

Совершенно неправильно видеть, как это часто делается, осуществление идеала свободной любви в любовных связях так называемой богемы. Это возражение имеет в виду как опоэтизированную Анри Мюрже в своих «Сценах из жизни богемы» любовь богемы, так и любовные связи, прославленные в 1880-х годах преемниками этого поколения, как якобы протест против принудительного буржуазного брака. Конечно, в эпоху Мюрже, как и в 80-х гг., были свободные браки, носившие идеальный характер и заслуживающие только похвалы. Есть такие браки и в наше время. И все-таки это только редкие исключения. В большинстве случаев любовные связи богемы не более как временные, представляющие для известных слоев интеллигенции и художников самую удобную и привлекательную форму добрачного удовлетворения половой потребности. И это вполне соответствует общественному положению этих слоев. Обычно для них жизнь богемы только переходная стадия, которой можно, правда, несколько лет восхищаться, но с которой каждый надеется рано или поздно покончить. Любовные связи богемы приспособлены именно к этим особым условиям жизни.

Если подобные любовные связи всегда прославляются людьми, пока они сами их поддерживают, то это вполне естественно. Характеру молодежи как нельзя более соответствует стремление как превращать необходимость в добродетель, так и пропагандировать такие социальные формы, которые кажутся протестом против старины. Ибо молодежь хочет быть прежде всего пионером новых отношений.

Восхваляя то или другое положение вещей, люди, кроме того, повышают связанное с ним чувство счастья. Повесть Отто Юлиуса Бирбаума «История юной прачки» о связи мюнхенского студента-юриста с миловидной прачкой может служить характерной иллюстрацией современных любовных связей богемы. Добродушный юморист Бирбаум приводит, конечно, связь своих героев к благополучному концу.

В жизни же подобные свободные браки кончаются обычно не примирительным аккордом, а гораздо чаще трагедией. Если заинтересованные продолжают свою связь, то часто она, когда-то столь веселая и беззаботная, становится для обеих сторон тяжелой пожизненной мукой: ибо он сошелся с ней только потому, что у нее было молодое тело, а она только потому, что он был так агрессивен, но молодое тело покрылось в один прекрасный день морщинами старости, а бурный юноша «остепенился». Вместе с этим исчезло и то, что когда-то сглаживало между ними классовое расстояние. Что же касается стремления развивать такую жену, то это дело в большинстве случаев нелегкое. Не следует упускать из виду, что в девяти из десяти случаев речь идет в таких любовных связях богемы о связи девушки из низшего класса с мужчиной из буржуазии или по меньшей мере из средних слоев, а не о свободных союзах между сыновьями и дочерьми буржуазии или вообще одного и того же класса.

Когда же он и она в конце концов расходятся, то последствием такого расхождения для женщины обычно бывает трагедия. Сколько женских самоубийств, сколько детоубийств, сколько новых проституток являются оборотной стороной этого «идеала». А такое расхождение рано или поздно неизбежно. Так как мир богемы для интеллигента обычно только переходный момент, о котором заранее знают, что он кончится, то мужчина — или большая их часть — становится в один прекрасный день «благоразумен». Это обычно тот день, когда он выходит в люди. Тогда он вдруг забывает и свое прошлое, и своих прежних товарищей, и свою недавнюю любовницу. В этом и заключается то, что он стал «благоразумен». Между тем как мужчина примиряется со своей весьма сносной судьбой в объятиях законной жены, дочери из хорошей, а обыкновенно также и богатой семьи, женщина, цветущей юностью которой он насладился, может говорить о счастье, если скудный остаток ее любви привлечет какого-нибудь ремесленника или рабочего.

Так кончается повесть Бирбаума. И, однако, такой исход, повторяем, еще поистине счастливый случай. Гораздо чаще веселая шалунья-гризетка из беззаботной студенческой мансарды или из жизнерадостной кельи художника кончает очень плачевно, и притом одинаково плачевно, будет ли она стареющей девой за несколько копеек шить до изнеможения или же жить в поддельном блеске меблированных комнат для гулящих девиц.

Вернемся еще раз к свободным связям в среде фабричного пролетариата. В начале этой главы было указано, что если в буржуазный век восторжествовал брак по расчету, то исключение составляет только брак в рабочем классе. Там же было нами подчеркнуто, однако, что многие тысячи рабочих вступают в брак только потому, что хозяйство вдвоем дешевле двух отдельных хозяйств. Стало быть, и здесь перед нами как будто тот же брак по расчету. И, однако, такой вывод правилен только отчасти и только с виду. На самом же деле здесь гораздо чаще идет речь о вынужденной уступке буржуазному обществу в интересах ожидаемых детей, об уступке, которая в рабочей среде делается тем охотнее, что гражданская форма бракосочетания отличается такой простотой. Другими словами: такие браки все же до известной степени представляют собой свободную любовь, соединенную с чувством ответственности перед потомством. Известный берлинский знаток полового вопроса Альфред Блашко совершенно правильно замечает в своей ценной книге «Проституция в XIX веке»: «Свободная любовь никогда не считалась позором среди пролетариата. Там, где нет собственности, для которой нужен законный наследник, там, где людей влечет друг к другу голос сердца, никогда особенно не дорожили благословением церкви. И если бы не была так проста гражданская форма бракосочетания, если бы незаконным матерям и детям не чинились такие затруднения, кто знает, современный пролетариат, быть может, давно уже упразднил бы брак!»

Было бы, однако, неправильно воспеть хвалу вообще браку в рабочей среде, видеть в нем достижение желанного идеала. Ибо и эта свободная любовь часто для обеих сторон не что иное, как последствие принудительных условий сексуальной жизни. Рабочий и работница, занятые с утра до вечера на фабрике, лишь в очень редких случаях имеют свободу выбора… А такая свобода выбора служит необходимой предпосылкой для создания идеального союза любви, так как только таким образом возможна продолжительная связь на основе взаимной духовной и душевной близости. Обычно рабочий и работница совершают выбор под влиянием мгновенного эротического возбуждения, именно оно, к сожалению, в большинстве случаев заменяет «голос сердца», половые нервы действуют на сердце, а не сердце на половые нервы, и решающее значение имеет все же случай.

Если денежный брак имущих есть гротескная логика капитализма, то типический рабочий брак — его трагическая логика, потому именно, что в основе последнего лежат чаще чувства благородные.

Господствующая в каждую эпоху степень объективного понимания сущности половой жизни, ее индивидуального и социального значения, ее счастья и опасностей может всегда служить прекрасным средством выяснения общего уровня публичной нравственности. Ибо степень большего или меньшего понимания этих вопросов обнаруживает степень всеобщего чувства ответственности. Если последняя значительна, то и публичная нравственность стоит высоко, в противном же случае она падает.

Однако одной только просвещенности, только «знания» этих вопросов, конечно, недостаточно, так как подобное «знание» еще не есть объективное понимание. В эпоху старого порядка, как было выяснено во втором томе нашей «Истории нравов», люди были в половых вопросах довольно «просвещенны», но эта просвещенность не связывалась тогда с более или менее развитым чувством ответственности. Напротив, очень низкая степень чувства социальной и индивидуальной ответственности стала тогда обычным явлением. Просвещенность состояла просто в осведомленности в области техники наслаждения, в знании, как его разнообразить.

В наше время все это изменилось к лучшему. Упомянутые знания и теперь, конечно, довольно распространены, зато ныне в большей, чем прежде, степени распространено в широких слоях населения также понимание индивидуального и социального значения половой жизни.

Здесь сказались последствия продолжающихся уже много лет попыток встряхнуть общественную совесть, попыток, которые, естественно, должны были привести к возникновению интенсивно практикуемой сексуальной педагогики. И в самом деле, нигде в настоящее время не занимаются с таким фанатизмом просвещением и воспитанием, как в области половых отношений. Это, конечно, нисколько не мешает тому, что и здесь нет еще вполне ясного понимания положения вещей, что и здесь все еще царит хаос.

Как уже выяснено в другом месте, нравственное лицемерие — это не что иное, как распространение на все классы мелкобуржуазной морали. Пока процветала эта последняя — а процветала она, к сожалению, почти весь XIX век, — ни взрослые не имели объективного, ясного представления об этих вопросах, ни подрастающее поколение не имело в этой области никаких истинных знаний. Молодое поколение даже обязано было ничего не знать об этих вопросах. По понятиям мещанства абсолютное незнание в этом отношении — признак высшей нравственности. И в самом деле, молодежь, по крайней мере женская ее половина, отличалась полным незнанием этих вопросов. Мелкобуржуазная мораль имела, конечно, как и всякая мораль, очень реальный базис и отнюдь не была порождением одной только идеи.

Истинной ее пружиной было убеждение, что незнание — лучшая защита от опасностей, грозящих целомудрию, и в особенности физической нетронутости девушек — этому неизменному фетишу.

Здесь не мешает напомнить, что так называемые правила приличия, которым подчинена женщина, которым она в «обществе» обязана так строго подчиняться, имеют тот же фундамент и преследуют те же цели. Они тоже не более как идеализированные запретительные меры, а на практике не более как предохраняющие от искушения средства. В своем исследовании «Цель в праве» Рудольф фон Иеринг замечает очень точно: «Тон высших слоев общества запрещает девушке и женщине выходить по вечерам на улицу одной, навещать мужчин в их квартирах или комнате и т. п. Почему? Эстетический мотив красоты тут ни при чем, так как нет никакого нарушения красоты в том, что девушка отправляется, например, в красивую лунную ночь в пустынный лесной уголок, чтобы насладиться пением соловья или лунным сиянием. В данном случае нетрудно уяснить себе истинную причину этих запрещений. Ограничения, возлагаемые на женщину обычаем, должны охранять ее от искушений, которым она может подвергнуться, они придуманы как средство охраны женской добродетели… Замки и задвижки не вполне обеспечивают от воров, и все-таки на них тратятся деньги. Стоят ли упомянутые ограничения делаемых на них затрат? Что они их стоят, доказывают девушки низших классов, служебное положение которых часто подвергает их соблазнам и приводит к падению. Часто их падение объясняется именно неблагоприятными внешними условиями».

Необходимо, однако, подчеркнуть, что вера в охранительное действие незнания покоится на неправильном умозаключении.

Незнание не мешает тому, что созревающее воображение придумывает невольно самые разнообразные комбинации, так как каждый человек хочет уяснить себе эти вопросы, наиболее важные для него в известном возрасте. Многие в годы половой зрелости ни о чем другом вообще не думают. Если поэтому вовремя не направить ум, то в большинстве случаев воображение становится извращенным. И этого потом ничем не исправишь, святое невольно стало дьявольским, самое чистое — грязным. И это одинаково касается как девушек, так и юношей.

В статье «Воспитание девушек» из сборника «Пол и общество» писательница Гедда Дронек говорит на основании собственного опыта: «Жеманство, лицемерная стыдливость лицом к лицу с половыми вопросами — вот настоящий возбудитель чувственности… Этого нельзя делать, и того нельзя делать, и, конечно, не при мужчинах и не поблизости с ними! Все половые вопросы обсуждаются так осторожно, что мы, девушки, приходим в недоумение… Нерешительность, двусмысленность суждений ставят нас в тупик. Мы начинаем искать решение сами и, конечно, находим. Нам, естественно, самим становится понятным, как нелегко обращаться с такими вопросами, и вот мы идем по стопам наших воспитателей, родителей, учителей, старших подруг и т. д.: мы сами становимся чопорными, жеманными. Но мы кое-что узнали, нечто такое, что доставило нам совершенно неожиданно удовлетворение. Внезапно пробудился чувственный голод, он доходит до острого желания, весь реестр чувственности пережит, и, не понимая нравственного величия и святости полового инстинкта, мы злоупотребляем им… Инстинкт вырождается. Да и мог ли он не выродиться? Большинство моих товарок по последнему классу, в возрасте между 17 и 18 ½ лет, мысленно уже, так сказать, проституировали мужчину. Я говорю „так сказать“. Живо помню я, во всяком случае, что мы тогда часто представляли себе мужчину не только обнаженным, но и при исполнении полового акта… А потом в один прекрасный день, когда мы стали спокойнее — ведь любая страсть в конце концов проходит или начинает гореть тише, — мы узнаем, что должны выйти замуж. И как раз перед тем мужчиной, имя которого станет нашим, мы особенно рьяно разыгрываем комедию. Малейшая „двусмысленность“, малейший намек на проблему любви возмущает нас, или мы делаем вид, будто возмущаемся, причем мы часто, как я теперь достоверно знаю, ошибались, сами вкладывая «двусмысленность» и «намек» в самые невинные слова. Мы, нравственно испорченные „матери будущего“, жнем именно то, что посеяли».

Во что иногда обращается основанная на незнании мораль, когда девушка выйдет замуж, объясняет нам исповедь героини в повести Марселя Прево «Брак Жюльены». Она говорит: «Мужчины лучше нас. По крайней мере они видят в браке нечто более благородное и серьезное. Еще нечто другое узнала я с тех пор, как вышла замуж, и это касается лично меня. В какие-нибудь три недели я стала невероятно нецеломудренна. Все здание стыдливости, сооруженное во мне с детских лет речами матери, увещаниями духовников и так называемыми правилами приличия, разлетелось в какой-нибудь месяц. Есть на свете мужчина, перед которым я не испытываю никакого стыда. Никакое его прикосновение, никакой взгляд его не возбуждают во мне неприятного чувства. Напротив, когда я бываю с ним, я люблю циничные слова и жесты.

Правда, я знаю, что этот мужчина мой муж, что, следовательно, религия и закон соединяются вместе, чтобы ободрить эти мои беспорядочные инстинкты. И все-таки я не могу отделаться от мысли, что моя стыдливость, вероятно, была очень хрупка, если она могла так скоро сломаться на части; и меня охватывает страх при мысли о том, каким бы я могла подвергнуться опасностям, если бы кто сделал серьезное нападение на меня, когда я была еще девушкой… Эта уверенность в моем глубоко засевшем нецеломудрии заставляет меня относиться очень скептически к приписываемой нам, женщинам, добродетели целомудрия. Официальная добродетель женщины состоит в том, чтобы не отдаваться мужчинам. Ее официальная стыдливость состоит в том, чтобы густо покраснеть, если мужчина увидит ее колени или грудь, если он скажет ей слишком явно влюбленное слово, если он коснется ее талии или другого места, около талии…

И вот теперь, когда мы бываем одни, мы говорим уже только об этом, и всегда я думаю только об этом».

Конечно, не этим кончается обычно дело. Женщина, говорящая с мужем только об «этом», будет в один прекрасный день говорить только об «этом» и с другими симпатичными мужчинами, и не только говорить, но и — таково неизбежное последствие — вести себя соответствующим образом. Таков истинный финал. И он наступает, естественно, скорее всего в чисто условных браках. Здесь с самого начала «то другое» наиболее интересно, так как муж ведь только фирма, прикрывающая коммерческое дело. Об этом нам придется говорить еще раз ниже при освещении другого вопроса.

Просветить женщину по части всего, касающегося половой жизни, — а это в конце концов ведь неизбежно — господствующее нравственное лицемерие предоставляет мужу. Что муж в этом отношении «просвещен», это предполагается само собой, и никому не придет в голову порицать его за эту осведомленность или спросить, откуда она у него появилась. Да и ответить было бы для него делом довольно щекотливым, так как в девяти из десяти случаев он почерпнул эти сведения из одного источника, а именно из своего общения с проститутками. И потому его сведения, как и его методы просвещения жены, совершенно в этом духе.

Эти его знания касаются почти исключительно чисто механической стороны полового акта и часто его наиболее извращенных и диких способов удовлетворения. О деликатных подготовительных приемах, о более тонком искусстве соблазнять, стремящихся к тому, чтобы каждое новое объятие было, с одной стороны, новым завоеванием, а с другой — новым принесением себя в дар, — приводим только самые внешние черты, являющиеся, впрочем, и самыми важными, — обо всем этом имеют представление лишь очень и очень немногие. Но именно благодаря законам господствующего нравственного лицемерия очень часто то, что мужчина может и ищет, совпадает как раз с тем, что женщина знает или о чем она догадывается.

Так как вопросы половой жизни в возрасте полового созревания наиболее важны для большинства людей, то едва ли хоть одна девушка доживает, несмотря на все попытки ее духовного ограждения, до известного возраста, не говоря уже до брачного, без того, чтобы не иметь об известных вещах хоть некоторое представление. А знает или предугадывает она только грубо механическую сторону акта, как это видно из вышеприведенной исповеди г-жи Гедды Дронек. Это полузнание описывает и Марсель Прево в следующей заметке, которую Жюльена вносит в свой дневник, та самая Жюльена, которая, как мы знаем, обнаружила потом в браке такую опытность.

Она пишет: «То, что я знаю о браке или о чем догадываюсь, повергает меня в меланхолию. А я знаю еще далеко не все! Только себе доверяю я, что знаю. Во-первых, надо с мужем разделять ложе, и это с первой же ночи. Об этой обязанности я немало думала. Есть мужчины, которые вызвали бы во мне отвращение, если бы спали со мной на одной постели. Говоря откровенно, есть и некоторые такие, которые… но не могу же я написать или сказать, что я думаю: впрочем, я знаю, что хочу сказать. Но что делают в постели? На этот счет я не уверена. Думаю только, что ограничиваются одними поцелуями. Я почти догадываюсь, что делают. Но я совсем не могу себе представить, как это делается, как из этого потом происходят дети? Точные сведения имею я уже только с того момента, когда находишься в таком положении.

Говоря по правде, если я представляю себе, я, Жюльена, груди и колени которой не видел еще ни один мужчина, что в январе я буду все это делать с мужчиной, то это для меня не очень страшно. Вероятно же, это приятно. Во всяком случае, я не беспокоюсь. Никто зато не знает, что меня печалит и возмущает, — только себе я признаюсь в этом. Никто, по крайней мере, не будет смеяться. Меня ввергает в отчаяние мысль, что моя бедная невинность, которой я, впрочем, не особенно дорожу, так скоро, в одну ночь, должна быть принесена в жертву. Мне хотелось бы, чтобы она медленно-медленно угасала, точно в чахотке, чтобы все, что от меня требуют, я отдавала только после настойчивых и страстных просьб. Каждый раз я думала бы: „Да, я люблю его так, что готова отдать ему и это“. Так продолжалось бы недели, месяцы, быть может целый год. Я спрашивала замужних, можно ли требовать от мужа такого медленного и постепенного завоевания моей особы. Они рассмеялись мне прямо в лицо.

Ну что ж! Приготовься, моя бедная девственность, к тому, чтобы умереть в одну ночь, — и все-таки было бы так приятно угаснуть медленно-медленно в объятиях избранного человека!»

Если молодая женщина знает именно столько и именно это, то это объясняется тем, что есть некто, кто шел навстречу ее любопытству, кто «просветил» ее, хотя, быть может, только наполовину, так как сам знал далеко не все. То был первый кавалер, им бывает обычно двоюродный брат («Вначале был кузен»). Он всегда подготовляет почву будущему мужу. «Просвещением» начинает он обыкновенно свое совращение, так как просветиться жаждет каждая девушка. В том же направлении действуют: чтение запрещенных книг, эротического характера картины, случайно подслушанные фразы и т. д.

Указывает на эту «просветительную деятельность» и Ганс фон Каленберг в своем уже цитированном романе «Русалочка». Гревдаль сообщает об этих своих наблюдениях над «русалочкой» следующее: «А потом психологическая сторона! Она прямо восхитительна! В таких случаях «русалочка» становится учителем, а я — смиренно слушающим учеником. Прямо поразительно, как много она знает. Откуда? Она смеется: „Это мы все знаем“. И она начинает рассказывать. Передо мною развертывается целый социально-подпочвенный мир, о котором мы не имеем никакого представления, мир гарема, белых кроваток, на которых близко друг около друга спят воспитанницы, потом истории, случившиеся с прислугой, слова, подслушанные у замочной скважины, сладострастное заглядывание в книги, сладострастное переживание впечатлений. Даже юмор отличается в этом мире чем-то скрытным, хихикающим, коварным, то юмор задворок и будуара в стиле Ватто. Вот, например, история одной сорокалетней знакомой, удравшей под носом у мужа с любовником из цирка, пока муж стоял на перроне с ее саквояжем и зонтиком! Этот зонтик и этот саквояж приводят „русалочку“ в самое веселое настроение, щекочут ее коварные, безвредные, звериные инстинкты».

В особенности наталкивается Грендаль на следы просветительной деятельности кузена. Он пишет дальше: «Потом у нее есть братья, кузены. В особенности кузен заслуживал бы отдельной главы в естественной истории. Кузен не совсем брат и не совсем „чужой“. С ним можно быть откровенной, не производя впечатления дерзкой. Это не компрометирует, ни к чему не обязывает. Природа точно нарочно создала это половинное и серединное существо для такого полудремотного переходного состояния. Порою я осязаю подготовительную работу „кузена“. Всегда во всем она чувствуется. Ты можешь напрягать, как хочешь, твое остроумие и делать какие угодно тонкие силлогизмы: „вначале был кузен“. Дарю тебе эту аксиому».

В приведенных описаниях перед нами развертывается, к сожалению, отнюдь не трагедия незнания. И таковым было еще двадцать лет тому назад общее положение вещей. Ныне замечается в этом отношении уже некоторое улучшение. В широкие слои проникло понимание трагизма такого положения, от которого из года в год страдают миллионы браков и людей. Широкие слои начинают сознавать, что как во всех сферах жизни, так и в области половых отношений нет худшего союзника порока, несчастья и тысячекратного отчаяния, как именно незнание. И потому, как уже выше упомянуто, вопрос о сексуальной педагогике стоит ныне почти во всех странах — менее всего в Англии — в центре всеобщего внимания. На эту тему уже написана масса статей и книг. Имя им — легион.

Сознание необходимости разумной сексуальной педагогики возникло, правда, не только в недалеком прошлом. Опасность незнания была известна уже и раньше. Для осуществления своей исторической миссии буржуазия нуждалась прежде всего в здоровье и в силе. Создание свободной от скабрезности сексуальной педагогики было поэтому одной из ее наиболее ранних задач. В начале буржуазной эры действительно появились первые серьезные педагогические советы на эту тему. Как доказательство можно привести следующее примечание, которым снабдил Христиан Зальцман одно место переведенного им и изданного в конце XVIII века сочинения Мэри Вольстонкрафт «Защита женских прав» — первого произведения современного эмансипационного движения женщин: «Я считаю не только безвредным, но и очень полезным знакомить девочек с ботаникой, и в частности с половыми органами растений. Этим можно было бы подготовить почву для разговоров родителей с дочерьми о половых органах человека. Мать, которая не в состоянии беседовать с дочерью на эту тему, мать только наполовину и подвергает дочь опасности потерять из-за отсутствия необходимых знаний здоровье и честь. Из всех человеческих заблуждений наиболее нелепое — боязнь говорить с молодыми людьми о половых органах и об их назначении, при этом, однако, при помощи разных двусмысленностей и игры словами не боятся обращать их внимание на удовольствие, связанное с удовлетворением половой потребности».

Эта задача осталась, как мы уже видели, неосуществленной почти целое столетие. И не была она осуществлена потому, что неограниченное господство нравственного лицемерия очень скоро сделалось для буржуазного общества более насущной потребностью.

Что разумность остается лишь «благочестивым пожеланием» отдельных умных людей, лучше всего доказывает официальная мораль, предписанная молодым людям высших классов, вступающим в брак, мораль, которую здесь будет более всего уместно осветить. Эта мораль — одно из наиболее отвратительных проявлений до сих пор практикующегося взаимного воспитания к браку, то есть нравственного лицемерия. Чтобы это вскрыть, надо, впрочем, обладать мужеством безжалостно разоблачать факты и додумать до конца их логику, что до сих пор сделано сравнительно немногими. Если же поступить таким образом, то станет ясным, что в этой области до сих пор самое гнусное легкомысленно принималось за самое естественное и что и теперь это еще делается так же широко во всех слоях — от среднего мещанства и вплоть до вершин общества.

Или читатель найдет, что такая характеристика слишком сурова, если узнает, что сущность этой морали состоит, по словам Роберта Михельса, автора распространенной брошюры на эту тему, в том, что жених и невеста с самого дня помолвки положительно «возводятся и унижаются до степени бесполых существ». Делается это, по словам Михельса, следующим образом: «Обычно в этот период, предшествующий их браку, то есть времени наивысшего исполнения ими половой функции, молодых людей „охраняет“ со строгостью Аргуса целое войско родителей, родственников и друзей, а иногда еще и прислуги. Им запрещается более или менее строго — здесь встречаются, естественно, тысячи разных оттенков в зависимости от социального положения и характера лиц, составляющих окружающую среду, — много говорить о любви, слишком страстно целоваться и обниматься, шептаться и т. д. Оставить их дома одних, хотя бы даже на четверть часа, кажется многим из их сторожей истинным преступлением. Часто им не разрешается даже выходить на улицу вдвоем без особого предназначенного для их охраны chaperon[24].

Эта прекрасная система имеет обыкновенно своим последствием, что молодой человек и молодая девушка, которые до помолвки в большинстве случаев мало знали друг друга, — а может быть, даже впервые увидали друг друга в день помолвки! — не могут душевно сблизиться и в бытность свою женихом и невестой. В странах, где эта мораль еще близка к Средневековью и потому отличается особенной строгостью, стало быть в Италии, Франции, Германии и Австрии, такое отношение к вступающим в брак молодым людям является правилом, и — что еще хуже! — это правило имеет очень мало исключений».

Этот период бесполого существования завершается таким же «достойным образом», когда в день свадьбы муж уже свободно выпускается на молодую женщину, как бык в период течки. А этот грубый праздник лишения невинности превращается к тому же в публичное торжество. За несколько недель мир оповещается о том, что «в ночь с такого-то дня на такой-то господин А даст (пока еще) девице Б первый практический урок любви, причем начнет он с конца». Пусть оповещение делается в другой форме, от этого не меняется его сущность. Этот прием представляет самую гнусную профанацию самого интимного момента, так как он устраняет грубой рукой из взаимных отношений молодых людей самое драгоценное, ставя на его место в лучшем случае дикое проявление оттесненного назад желания. Именно поэтому мораль, обязательная для жениха и невесты, есть одна из вершин торжества нравственного лицемерия.

Последнее требование сексуальной педагогики заключается в систематическом воспитании во имя искусства любви. Необходимо не только знать и понимать, не только проникнуться чувством ответственности, надо уметь в то же время превращать физическое наслаждение в настоящее художественное произведение. Эта особая задача в последнее время все чаще входит в программу полового воспитания. В статье «Эстетика полового инстинкта» из сборника «Пол и общество» д-р Г. Ломер замечает: «Правда, возродить вакхические празднества древних, почитавших в культе Фаллоса, Приапа или Мелитты неисчерпаемо щедрое лоно матери-природы, мы не сможем и не захотим. Мир постарел, чувство стыдливости утончилось, чувство любви одухотворилось. Если мы снова приблизимся — а это можно утверждать на основании некоторых данных — к состоянию большей обнаженности, то она не будет похожа на «грубую» до известной степени наготу наших предков, она будет скорее свободным, порожденным слишком долголетним гнетом костюма решением здоровых людей, не боящихся ни солнца, ни воздуха, так как они поняли, где коренятся основы их лучших сил».

Должно в этом же направлении измениться и отношение к половому акту. Свободные от предрассудков знатоки жизни знают, что между актом и актом может быть огромная разница и что осуждаемый до сих пор фантастическими аскетами культ тела, высочайшим выражением которого становится половой акт, способен бесконечно развиваться по пути все большего его облагораживания.

Для этой облагороженной формы полового акта лучшее определение — «искусство любви». От мужчины, а в такой же мере, быть может, и от женщины зависит превратить грубую борьбу полов в грациозную любовную игру.

Воспитание человека для искусства любви по существу, конечно, старая проблема. Ее ставит уже «Ars amandi» («Наука любви») Овидия. И все-таки это только кажущееся совпадение, так как по отношению к прошлому имеется несомненное и существенное отличие. В пору античной древности и вплоть до последних лет искусство любви было исключительно искусством прелюбодеяния, воспитанием, способным создать наиболее удачливого прелюбодея; теперь оно, напротив, должно подготовить людей к высочайшему счастью в браке, к высочайшему осуществлению идеи брака. Это искусство должно стать высшим и истинным мастерством любовного искусства. Проблема «как скажу я об этом жене?» или «как скажу я об этом мужу?» — ныне считается не менее важной, чем проблема «как скажу я об этом моим детям?» А то, о чем считают нужным сказать, заключается в желательности привить себе и другому способность сделать и в браке эротическое наслаждение все более привлекательным для обеих сторон.

В своей книге «Пол и общество» Хэвлок Эллис говорит совершенно правильно: «В большинстве браков счастье или несчастье супругов зависит от того, насколько они сведущи в искусстве любви». Это искусство имеет своим назначением предотвратить столь опасное для брака пресыщение обоих супругов, равнодушное отношение их к половому общению, рано или поздно обычно наступающее. Другими словами: как избежать, чтобы в браке наступил момент, или как сделать так, чтобы возможно позже наступил момент, когда супруги уже не испытывают взаимной любознательности, так как им нечего сказать друг другу нового в половом отношении.

Предлагавшийся до сих пор рецепт во избежание такого печального финала не имеет, однако, ничего импонирующего. Он состоит в том, чтобы сделать жену кокоткой, правда, такой, которая только с мужем кокотка, сделать ее, если так можно выразиться, «кокоткой для себя». Женщинам также дается совет всячески идти навстречу такому воспитанию и вести себя по отношению к мужу, в особенности на брачном ложе, как проститутка, так как проститутки избаловали мужа и он легко может найти радости супружеской жизни пустыми и скучными. Подобные советы давались женщинам даже духов никами. В своем дневнике Гонкуры сообщают о следующем совете, данном священником женщине, которая жаловалась, что муж ее становится холоднее и в эротическом отношении равнодушнее: «Дорогое дитя, даже самая почтенная жена должна немного походить на женщину полусвета».

Эту теорию выставлял уже сорок лет тому назад Золя, причем он поступил так умно, что вложил эту теорию в уста проститутки, а именно в уста Нана. Она читает своему любовнику-графу, с которым обманывает его жену, следующую лекцию:

«— Что ты сказала? — спросил граф, восхищенный доверчивым поведением Нана.

Она же снова впала в свой прежний грубый тон и уже не стеснялась.

— Ах, да, я говорила о продавце фруктов и его жене… Так вот, мой милый, они никогда не познали друг друга. Она, разумеется, была в бешенстве, он же оставался неловким и не знал, как приступиться. Решив, что она деревяшка, он вступил на другой путь и сошелся с проститутками, у которых прошел хорошую школу, а она утешилась с молодыми людьми, которые были ловчее мужа. И так бывает всегда, когда супруги не столкуются.

Мюффа побледнел и, поняв, наконец, намек, хотел Нана заставить замолчать. Но она только что вошла во вкус.

— Не прерывай меня! Если бы вы, мужчины, не были так глупы, вы должны были бы вести себя с вашими женами, как с нами, а если бы ваши жены не были такими тщеславными, они также стремились бы приковать вас к себе, как мы стараемся привлечь вас к себе. Все зависит от манер. Вот что я хотела тебе сказать. Запомни это себе!

— Не говори о порядочных женщинах! — возразил он резко. — Вы не знаете их!

Нана вдруг поднялась с пола.

— Я не знаю их! — воскликнула она. — Они даже грязны, ваши порядочные женщины. Да, грязны. Держу пари, ни одна не отважится показаться в таком виде, в каком теперь я! Оставь пожалуйста! Не смеши своими порядочными дамами!»

Решением этого деликатного вопроса был занят и Марсель Прево. Такую простую формулировку этого рецепта он нашел, однако, опасной. Он боялся, что тот, кто превращает жену в кокотку, только по-видимому делает из нее кокотку для себя одного. Рано или поздно она станет кокоткой и для других. Муж, следовательно, слишком рискует. Прево воображал, что нашел очень хитроумный выход, давая следующий совет: «Можно обращаться с женой, как с метрессой, но говорить об этом с ней не следует». Совет такой же жалкий, как и вышеупомянутый рецепт. Или, вернее, такой же плохой. В сущности, здесь также сказывается логика пресыщенности, для которой любовь всегда была и есть не более как развлечение.

Нет, искусство любви должно принципиально отличаться от того, которому мужчина научился в обществе кокоток. Супруги должны, как уже было упомянуто, постичь тонкое искусство все снова подносить друг другу свою любовь как дар, как дивное чудо. Только при таких условиях не настанет пресыщение, тогда как перец вызывает потребность все в новых возбуждающих средствах и имеет своим итогом не только охлаждение, но и обоюдное отвращение.

Подобный рецепт, правда, предполагает величие и глубину чувства. А так как такие качества совместимы только с браком по любви, покоящимся на душевном общении, а не с браком условным, то для него остается в самом деле один только исход — прибегать к перцу. А это для него не спасение, а только наркоз.

И конец всего — в лучшем случае! — в том, что Толстой облек в «Крейцеровой сонате» в слова: «И живут себе дальше, как свиньи».

Имущие всегда во все времена имели меньше детей, чем бедняки. Это безусловно достоверный факт. Отсюда следует, что искусственное сокращение потомства всюду сопутствует благосостоянию. Связь между этими двумя явлениями ясна до очевидности.

В первую голову здесь действуют заботы о сохранении состояния, стремление обеспечить за своей семьей блестящее положение. Этой цели можно с успехом достигнуть только возможно большим сокращением потомства. В прежние эпохи эта тенденция сохранить фамильное наследство в нетронутом виде приводила, как было выяснено в двух первых томах нашей «Истории нравов», к тому, что наследником имущества часто становился только старший сын, тогда как остальные дети лишались наследства. В католических странах вторые сыновья делали духовную карьеру, а дочери, если не выходили замуж, отдавались в институты. Еще и ныне в католических странах второй сын часто надевает рясу, в особенности в деревенских округах, чтобы избежать раздела хутора, раздела земельной собственности.

Вторая причина систематически практикуемого в среде имущих классов сокращения потомства также бросается в глаза довольно отчетливо. То желание родителей возможно спокойно наслаждаться благами жизни. Раз имеются материальные средства пользоваться жизнью, почему не пользоваться ею? А частая беременность мешала бы женщине. Ибо если уход за детьми можно с первого же дня взвалить на плечи наемных лиц — что и делается в большинстве случаев, — то ношение их под сердцем и роды уже нельзя взвалить на других. Но и мужу многочисленное потомство мешало бы наслаждаться жизнью, он не мог бы уже предаваться в такой степени удовольствиям и развлечениям, так как жена исполняет обыкновенно роль хозяйки салона.

По этим причинам в этих слоях избегают иметь большое потомство, ограничиваясь в крайнем случае двумя или тремя детьми. В этих слоях идут и еще дальше: самый момент появления на свет этого небольшого числа детей сообразуют с потребностями в удовольствиях и наслаждениях. Это доказывается как нельзя лучше тем обстоятельством, что всюду в имущих классах растет количество браков, где первый ребенок родится лишь на втором или третьем году супружеской жизни. Отдельные подобные факты могут быть случайностью, но не может быть случайностью массовый характер этого явления, которое противоречит природе и может поэтому считаться преднамеренным. Объяснить это явление нетрудно. Только в браке впервые получает женщина имущих классов свободу действия. Театр, спорт, общество, путешествия — все должно ее манить и соблазнять. Как замужняя женщина она имеет по господствующему моральному кодексу право участвовать в сотне удовольствий, недоступных ей, пока она девушка.

Поэтому женщина хочет предварительно насладиться жизнью: «Не правда ли, в первый год брака у меня не будет ребенка? Хочется пожить!» Бесчисленное множество невест ставит такое условие женихам при первом интимном сближении. «Любить» можно, но при этом необходимо надуть природу. Уметь это сделать — такова верховная задача благоразумного супруга. Чем больше развлечений ожидает жену, тем более противится она беременности. Лицом к лицу с этим страстно выраженным стремлением совершенно стушевывается столь часто выдвигаемое в наше время «право женщины на ребенка» — «der Schrei der Frau nach dem Kinde». Напротив, бесконечно чаще срывается с уст женщины крик: «Не хочу ребенка!» Да и выражается в этом «громком требовании права на ребенка» нечто по существу совсем иное. То на самом деле лишь требование обойденных судьбой женщин иметь право на отправление нормальной половой жизни. То мечта и тоска обойденных женщин о более полной и совершенной жизни. А так как эта последняя кульминирует для женщины в ребенке, то он и становится ее девизом, но именно в глазах большинства женщин девизом вообще целесообразно и всесторонне изжитой жизни. Этот «крик о ребенке» — неизбежный отголосок уже упоминаемого факта, что множество женщин ныне не только вступают в брак очень поздно, но все чаще и совсем не вступают в брак. Ибо от подобного положения вещей женщина страдает, естественно, гораздо больше, чем мужчина, в особенности женщина средних и высших слоев общества, так как ввиду господствующего морального лицемерия этой последней приходится, как мы знаем, особенно дорого расплачиваться за внебрачные половые сношения.

Насколько близок многим мужчинам и женщинам имущих классов девиз «любовь без детей», лучше всего доказывают все чаще практикуемые в этих кругах приемы и процедуры. Многие женщины нередко заходят так далеко, что уже после второго ребенка подвергаются операции, после которой вообще исключена возможность беременности, то есть позволяют вырезать себе яичник. После этого можно предаваться любви уже безбоязненно и нечего бояться досадных случайностей. Подобная операция имеет еще и ту выгоду, что позволяет женщине идти навстречу любовнику, в самообладании которого она не очень уверена. Этой опасности теперь тоже нет. В своем исследовании о половом вопросе Иван Блох замечает, что овариотомия в особенности распространена среди дам высшего французского общества.

Что это средство в моде не только во Франции, видно из следующих слов Толстого в «Крейцеровой сонате», где он протестует против систематически практикуемого предотвращения беременности: «И вот для женщины только два выхода: один сделать из себя урода, уничтожить или уничтожать в себе по мере надобности способность быть женщиной, то есть матерью, для того чтобы мужчина мог спокойно и постоянно наслаждаться; или другой выход, даже не выход, а просто грубое, прямое нарушение законов природы, которое совершается во всех так называемых честных семьях… Мужчине нужно и необходимо… удовлетворять свою похоть, а тут замешалось деторождение и кормление детей, мешающие удовлетворению этой потребности. Как же быть-то!..»

Что подобные чудовищные методы, как овариотомия, могут применяться и в самом деле применяются только в среде имущих классов, ясно уже потому, что подобные операции стоят очень дорого.

Если прежде обязанность заботиться о создании потомства возлагалась исключительно на плечи неимущих и малоимущих, то последние также давно уже начали уклоняться от этой обязанности. Неопровержимым доказательством может служить всеобщее падение числа рождений во всех восходящих культурных странах. Что долгое время было применимо только к Франции, а именно в лучшем случае отсутствие прироста населения, замечается теперь и в Германии. Недавно еще столь ощутимый перевес рождаемости все более убывает и в Германии. «Теперь уже нельзя сомневаться, — пишет Отто Эгингер, знаток статистики населения, — что все более широкие слои населения уже не подчиняются без заботы о последствиях своим физическим потребностям, а начинают спрашивать себя: желаем ли мы иметь детей? И обыкновенно ответ гласит: не желаем!»

Несомненно, большинство супругов желает и теперь еще иметь одного, двоих или троих детей, но очень и очень немногие хотят иметь больше. В большинстве семейств считается неудачей, а порой и прямо несчастьем, если после второго или третьего ребенка жена снова находится в таком положении. Так называемое Zweikindersystem (наличие двоих детей) превращается все более из специфически французского явления в явление интернациональное, и притом даже в среде пролетариата. Неопровержимым доказательством может служить тот статистически доказанный факт, что во всех странах среди ежегодно появляющихся на свет детей преобладают первенцы.

Здесь также влияют чисто экономические причины, а вовсе не растущая будто бы безнравственность, и во всяком случае не вторгшаяся из городов в деревни безнравственность понизила так цифру рождений… Ибо как раз крестьяне всегда были наряду с имущими классами сторонниками Zweikindersystem, правда, только в тех местностях, где крестьяне были и остаются еще собственниками земли. А там, где «появляется энергически выраженное желание, средства появляются сами собой». Это лучше всего доказывается тем, что даже у первобытных народов существуют и применяются средства искусственного предотвращения беременности.

Матерью этого «энергически выраженного желания» сократить потомство становится у малоимущих прежде всего трудность прокормить большую семью. Борьба за существование становится в эпоху капитализма все сложнее. С каждым новым ребенком затрудняется эта задача, и каждый вновь родившийся ребенок может получить воспитание уже только за счет прежде родившихся. Раньше положение вещей было иным, не только в среде пролетариата, но и мелкого крестьянства. В этюде о причинах убыли населения во Франции Нувьен говорит об этом прошлом: «Воспитание детей стоило недорого, а с другой стороны, дети могли уже с десятилетнего возраста помогать родителям как в сельском хозяйстве, так и в домашней промышленности, дочери же легко пристраивались служанками. В сфере ремесла сын становился учеником отца и заменял ему потом подмастерье. Для мелкого ремесленника было выгодным пользоваться рабочей силой только членов семьи».

Так обстояло дело когда-то везде, а не только во Франции. Теперь ничего подобного нет не только во Франции, но и нигде. Искусственное сокращение потомства и стало неизбежным последствием этой экономической перемены и носит поэтому международный характер.

Закон, гласящий, что с благосостоянием неразлучно связано убывающее число детей, или тот факт, что растущее благосостояние ведет всегда к такому результату, должен, естественно, обнаруживаться и в среде самого пролетариата. Другими словами: меньшее число детей должно всегда встречаться в тех слоях рабочего класса, которые лучше поставлены, тогда как наибольшим потомством должны отличаться беднейшие слои. И это в самом деле так, и может быть доказано путем статистики решительно для всех стран. Выше цитированный д-р Отто Эгингер так резюмирует свои наблюдения над этим явлением: «Франция и Англия далеко опередили в этом отношении Германию. Там сельское население богаче и почти не размножается. Даже благочестивая Бретань, лежащая в стороне от большой дороги жизни, нищета и плодовитость которой вошли в 1840-х годах в поговорку, стала экономически богатой и вместе с тем бедной детьми. И эта перемена произошла несмотря на отсутствие современных путей сообщения и близости большого города. Даже в настоящее время в Англии и Франции нищета и плодовитость городского пролетариата превосходят нужду и многодетность в среде сельского населения. Побуждающие к сокращению потомства материальные причины сказываются к тому же менее у рабочих, чем у крестьян, так как судьба детей там не зависит в такой же степени от наследства. Оба промышленных департамента на севере Франции одни поэтому только и отличаются ежегодно довольно значительным приростом населения.

Если бы это, быть может, печальное явление было порождено ядом крупного города, а не растущим вместе с благосостоянием стремлением к социальному восхождению, то почему у бедных крестьян одной и той же местности больше детей, чем у состоятельных?

Почему более бедные слои рабочего класса многодетнее более зажиточных его слоев в том же городе? Почему, далее, социально хуже поставленные немецкие поляки имеют больше детей, чем немцы той же провинции? Почему такое же отношение существует между русскими евреями и самыми плодовитыми славянами, тогда как, например, это не замечается в среде немецких евреев? Почему, наконец, — и это одно из самых достопримечательных явлений — почему католические местности отличаются, несмотря на существование исповеди, большим приростом населения в сравнении с протестантскими только в том случае, если они вместе с тем и беднее?

Не следует ли предположить, что вина всецело на стороне эгоизма среднего человека, эгоизма, пробуждающегося, как только массы начинают освобождаться из-под гнета притупляющей материальной нужды?»

Вина в самом деле на стороне эгоизма среднего человека. Потому именно, что рост благосостояния масс всегда сопровождается соответствующим восхождением на более высокую ступень сознательности. А более высокая сознательность выражается прежде всего в том, что человек начинает понимать, что живет не только для сегодняшнего, но и для завтрашнего дня, а следовательно, и вообще для будущего. Человек начинает проникаться сознанием, что в настоящем коренится до известной степени счастье или несчастье будущего. А кто предвидит, кто думает о будущем, тот знает, что, чем многочисленнее семья, тем труднее борьба за существование. Он знает также, что не только самим кормильцам многочисленной семьи, но и всем детям такой семьи предстоит тяжелая борьба за жизнь. Ибо последние вступают в жизнь хуже вооруженными, чем дети, вышедшие из немногочисленной семьи.

Такова первая мысль взрослых, достигших более высокой ступени сознательности, и потому «любовь без детей» становится все более программой жизни и для массы. Уже один взгляд на газетные объявления подтверждает истинность этого положения. Каждый день восхваляются новые средства и приемы достигнуть этой цели, а цена их указывает на то, что фабриканты и поставщики обращаются именно к массам, что речь идет о массовом производстве. Брошюры на эту тему находятся в наше время в руках если не всех, то очень многих женщин. А что подобная «безнравственная любознательность» отличает уже не только иррелигиозные умы, но и верующих, видно из того, что все чаще обращаются за советами и к священникам.

Бывший католический священник Лейте сообщает, что во время исповеди женщины часто спрашивают духовника о том, как предотвратить беременность, не совершая греха, так как по учению католической церкви греком считается всякое употребление презервативов. А другой католический священник добавляет, что это встречается не только в городе, но все чаще и в деревне.

По всем указанным причинам нет основания предполагать, что стремление к искусственному сокращению потомства ослабеет, оно, напротив, охватит все более широкие круги, и потому с ним придется считаться как с непреложным законом природы. Менее всего может помочь здесь, конечно, возмущение моралистов, объявляющих это стремление безнравственным. И это тем понятнее, что нравственное лицемерие пропагандирует — сознательно или бессознательно — своими требованиями наиболее безнравственную точку зрения, какая только возможна в области половой жизни. Нет в самом деле ничего более близкого к животному миру, как видеть в любви только средство порождать потомство. Мудрость, годящаяся для конного завода или кроличьей конуры, недостойна культурного человека. К счастью, эта истина также все больше входит в сознание людей.

Так как нет более животного взгляда на любовь, как тот, который усматривает в ней только средство производить потомство, то более высокая нравственность, несомненно, на стороне тех, кто убежден, что любовь имеет, кроме того, еще и самодовлеющую цель, и кто поэтому выполняет эту цель сознательно и обдуманно. Так искусственное сокращение потомства, поскольку оно не служит только целям простого беззастенчивого наслаждения жизнью, перестает быть позорным пятном на нашей культуре, становясь, напротив, одной из важнейших предпосылок духовного и физического прогресса человечества. Только таким путем можно, например, устранить известные болезни и дегенеративные явления из общей картины жизни. Человек имеет право наслаждаться жизнью, но не должен забывать, что он пользуется этим своим правом во зло и тягость как своим современникам, так и потомству, когда не думает о последствиях.

Сознательное сокращение потомства имеет, однако, еще большее значение: руководимое более глубоким пониманием желание искусственного предотвращения беременности обусловливает вместе с тем сознательную волю к производству потомства. Грядущие поколения перестают быть простыми продуктами случая.

Беременность женщины все чаще совпадает поэтому с возрастом, когда обе стороны достигли высоты физического и духовного развития. А это и есть единственная достойная человека форма производства на свет потомства, когда высший момент утверждения жизни совпадает с высшей ступенью чувства ответственности. Только при таких условиях производство на свет детей становится возвышеннейшим событием жизни.

Не менее искусственного предотвращения беременности важно для правильной оценки общего уровня нравственности искусственное уничтожение плода беременных женщин. Здесь перед нами явление, в котором может выражаться как повышенное, так и пониженное чувство индивидуальной ответственности. Само собою понятно, что критерий, в каждом отдельном случае определяющий, имеем ли мы дело с повышенным или же с пониженным чувством ответственности, тот же самый, что и при оценке искусственного предотвращения беременности.

Получить правильное представление о размерах искусственного уничтожения плода в разных классах и разных странах, конечно, невозможно, потому что большая часть подобных случаев остается тайной. И, однако, на основании целого ряда фактов, имеющихся в распоряжении исследователя этого вопроса, можно утверждать, что аборт ныне не менее распространен, чем предотвращение беременности. Другими словами: аборт практикуется ныне гораздо больше, чем в прежние эпохи, и его распространенность особенно возросла в последние десятилетия. Достаточно заглянуть в отдел объявлений наиболее читаемых газет, и сотни раз вы натолкнетесь на такие: «Даются советы и оказывается помощь в щекотливых случаях». Или: «Лучшее средство для урегулирования менструации» и т. д. Подобные рекламы обычно не более как замаскированные формы объявления, что такое-то лицо или такое-то средство могут освободить от нежеланной беременности.

Далее можно констатировать, что о размерах практики акушерок и врачей, сделавших из подобных советов и подобной деятельности свою профессию, трудно составить себе правильное представление. Многие из них из года в год должны помогать огромному числу клиенток. Английский исследователь пишет в одном из своих сочинений о Лондоне (цит. у Блоха): «Мне известен случай, что однажды девушка, отправившаяся к одному врачу, встретила в его приемной шесть или семь молодых женщин, которые все хотели подвергнуться той же операции. То же самое повторилось еще два раза, когда ей пришлось прибегнуть к помощи этого врача. Большинство из них были балеринами или актрисами. Гонорар, который надо было платить вперед, составлял 5 фунтов».

Подобные факты можно констатировать целыми десятками и относительно других городов. Доказывает это устрашающим образом и уголовная статистика. В настоящее время едва ли найдется город, где бы врачи не судились за профессионально практикуемый аборт. Как иллюстрацию приведем только один процесс, имевший место в Дрездене несколько лет тому назад, процесс, скомпрометировавший женщин из всех классов и кругов. Вот что говорилось в одном сообщении об этом процессе: «Довольно хорошую иллюстрацию к нравам саксонской столицы дает происходящий в настоящее время перед судом присяжных процесс, вызванный преступлением против зарождающейся жизни. Уже один арест около 65 лиц указывал на то, что процесс будет сенсационным, будет процессом-монстром. Надежды оправдались: разоблачения, сделанные во время процесса, бросили яркий свет на нравы Дрездена. Все классы общества, от простой фабричной девушки и до жены директора гимназии, уже украсили собою в последние дни скамью подсудимых. Дочери помещиков-аристократов сидели рядом с падшими продавщицами. Дочь известного политика покончила с собой в темнице, чтобы не попасть на скамью подсудимых. Между тем как «пациентки» отделались более или менее продолжительной тюрьмой, некоторые акушерки были присуждены к 10 и 3 годам каторжных работ».

Американская уголовная статистика приводит для одного Нью-Йорка ежегодно 20 тысяч случаев искусственного аборта.

В низших слоях общества женщин толкает на этот путь обычно нужда. В своей книге «Преступная женщина» (1890) Камилл Гранье упоминает о практиковавшей в пролетарском квартале акушерке, оказавшей за несколько франков подобного рода помощь тысяче бедных беременных женщин: «Продавщица хлеба из Батиньолл, по прозванию „Смерть ребятишкам“, призналась, что пропустила через свои руки почти две тысячи женщин. Одна из этих женщин, за юбку которой держались семь человек детей, со слезами на глазах сказала ей: „Вот уже эти не наедаются досыта“. И новый ребенок был принесен в жертву любви матери к остальным детям».

Если раньше детоубийство было для деревни столь же характерным явлением, как для города аборт, то в последнее время аборт стал и в деревне столь же распространенным. Уже в 1898 году в Берлине привлекалась одна сводня, обвиняемая в том, что «у нее обучались двести деревенских служанок, которые все хотели перенять у нее приемы аборта». Подумайте только: двести женщин намереваются сделать из тайного аборта свою профессию! Из одного только «университета», где преподается это ужасное искусство, вышло двести специалисток! А таких «университетов», вероятно, несколько в каждом более крупном городе. Как ни чудовищна картина, развертываемая этими несколькими фактами, можно сказать, не боясь впасть в преувеличение, что она отражает только до известной степени истинное положение вещей. Это в особенности касается фактов уголовной хроники. Только незначительное число их доходит до публичного разбирательства. Это касается в особенности имущих классов, так как безнаказанным и безопасным может быть искусственный аборт в настоящее время только для женщин имущих классов.

Новейшее гражданское уложение допускает прекращение беременности, если она, по мнению врачей, может быть опасной для жизни матери. Само по себе это, конечно, чрезвычайно важное и благодатное завоевание. Но этот закон стал вместе с тем удобнейшим выходом для тысяч женщин имущих классов, которые могли бы без ущерба для своего здоровья произвести на свет и прокормить здорового ребенка, но не желают иметь детей из удобства и ради большей свободы. В имущих слоях с каждым днем все больше становится правилом каждую новую беременность, случившуюся после первого или второго ребенка, прерывать преждевременными родами. Во всех больших городах поэтому давно уже существуют богато обставленные специальные частные лечебницы.

Так как плата за оперативное вмешательство и за пребывание в лечебнице, продолжающееся от двух до трех недель, обычно очень высока, то вполне естественное право женщины не иметь детей, если она того не желает, есть в этом его безопасном виде в большинстве случаев привилегия лишь женщин имущих классов.

Подобно тому как поздний возраст и все увеличивающаяся трудность вступления в брак имеют своим последствием более частые добрачные половые сношения известных лиц и классов, так уже теоретически можно сказать, что ввиду преобладания браков по расчету должны расширяться внебрачные половые сношения также и лиц женатых и замужних.

Иначе как теоретически, правда, невозможно обследовать этот вопрос. Можно только выяснить внешние формы этого внебрачного полового общения, но они косвенно ставят вне сомнения и самый факт.

Нетрудно обосновать мысль, что большинство браков по расчету должны рано или поздно привести к обоюдной неверности. Не только душевная, но даже просто эротическая гармония двух людей разного пола — это одна из самых сложных проблем. В основной своей массе мужчины не реагируют в половом отношении на любую женщину и во всяком случае не реагируют на любую женщину продолжительное время. В молодости мужчина еще находится в таком состоянии, что если его и не возбуждает каждая юбка, то, несомненно, очень многие. В известном же возрасте большинство из них уже относится к этому иначе. Но даже если мужчина и сохраняет свою физическую способность по отношению к каждой женщине, то одно это играет здесь все же лишь самую незначительную роль.

Все сказанное приложимо и к женщине, как это не покажется на первый взгляд странным. Она тоже до известной степени неодинаково реагирует в половом отношении на любого мужчину.

Тысячи женщин, считающихся холодными и равнодушными в общении с мужем, становятся в объятиях другого мужчины настоящим вулканом. В половом общении мужчина и женщина всегда думают найти — сознательно или бессознательно — грандиозный заключительный аккорд, мечтают — сознательно или бессознательно — раствориться без остатка один в другом. Эта мечта и эта тоска остаются, однако, во всех упомянутых случаях неудовлетворенными, следствием чего становится разочарование супругов. Постоянная неудовлетворенность в браке приводит, естественно, неизбежно к желанию испытать это великое событие в объятиях другого или другой. Поэтому обе стороны ищут постоянно, если так можно выразиться, спасителя. А такое стремление с точки зрения морали, ставящей вечные права человека выше искусственных установлений, если не вполне законно, то во всяком случае вполне понятно.

И уже одно это делает в обществе, где преобладает брак по расчету, адюльтер явлением постоянным и всеобщим.

Сюда необходимо присоединить еще целый ряд других моментов, коренящихся в недрах нашего времени, располагающих то одну, то другую сторону к неверности.

Наиболее важные из них — это огромная трата нервной силы, постоянная гипертрофия нервной системы, неизбежные в эпоху крупнокапиталистической культуры. Гипертрофия нервов побуждает главным образом многих мужчин разряжать ее в половых сношениях, действующих на натянутые нервы отчасти как наркоз, отчасти как возбуждающее средство. В браке они находят только до известной степени удовлетворение этих потребностей и поэтому ищут его вне брака. Впрочем, многие мужчины стараются достигнуть этой цели и в браке, а именно тем, что превращают собственную жену в кокотку, как мы уже выяснили, говоря о сексуальном воспитании. Уже по одной этой причине жена-кокотка ныне во всех странах явление массовое.

Чаще всего встречается, естественно, «кокотка в костюме почтенной супруги» в имущих классах, так как здесь налицо условия, позволяющие жене войти в роль простого объекта наслаждения.

А это как нельзя более подготовляет почву для частой неверности этих женщин, так как жена-кокотка очень скоро, как уже говорилось, становится интимной подругой и других мужчин; недаром же разнообразие — один из существенных пунктов в программе каждой кокотки. Начинается с разнообразия в наслаждении, а отсюда скоро родится сама собой и жажда разнообразить предметы наслаждения.

Внебрачному половому общению женщины способствует в еще большей степени то обстоятельство, что изнуряющее нервы стремление мужчины к приобретению делает его уже в среднем возрасте или совсем неспособным или же малоспособным к отправлению половой функции. Конечно, и раньше существовали мужчины импотентные или преждевременно состарившиеся. Массовым же это явление стало — а таково оно, безусловно, в наше время — только в век электричества, в век капитализма с его лихорадочным темпом жизни.

Достаточно красноречивым комментарием могут служить газетные объявления с их восхвалением всевозможных средств против преждевременного истощения мужчин, как принято деликатно выражаться.

Совершенно естественно, что и в данном случае речь идет главным образом об имущих классах и об интеллигенции. Умственное переутомление подтачивает сексуальность мужчин в гораздо большей степени, чем тяжелый физический труд. Вспомните, какой огромной затраты нервной силы требует в настоящее время торговая деятельность коммерсантов, промышленная деятельность техников, работа чиновников, служащих на почте, железной дороге и т. д. Такие требования никогда не предъявлялись даже отдаленно к отдельной личности, и притом к массе отдельных личностей в эпохи, предшествовавшие развитию крупной индустрии. Не было еще в истории времени, которое требовало бы такой концентрации работы, такой ответственности и, главным образом, такого лихорадочного темпа труда, которое давало бы так мало отдыха, так мало позволяло бы собраться с силами, как эпоха, в которую человечество вступило пятьдесят лет назад.

Раньше человеку в год не приходилось столько работать, как теперь в какие-нибудь два или три месяца, а если такие факты и встречались, то они были не более как чисто индивидуальными явлениями. Что подобное положение вещей толкает женщин этих кругов и слоев, обойденных в удовлетворении своих половых потребностей, постоянно искать удовлетворение во внебрачных связях, понятно само собой и не нуждается в доказательстве. Если же принять во внимание обусловленное экономическим положением этих классов и слоев настроение женщин, то их сильно выраженное стремление вознаградить себя внебрачными связями приобретает уже прямо характер стихийной неизбежности.

Между тем как мужья переутомлены работой, жены решительно ничего не делают. Собственность позволяет им в большинстве случаев вести самый комфортабельный образ жизни. За детьми смотрит прислуга, за хозяйством смотрит прислуга, — словом, все делается наемными, оплачиваемыми людьми. Умственные и физические привычки этих женщин обычно таковы, что превращают их в пассивно наслаждающихся жизнью паразитов, а это, естественно, особенно располагает к половой деятельности.

Одна писательница рисует такой портрет монденки: «У нее одна только цель в жизни: быть красивой и сохранить свою красоту. Спокойствие и удобства помогают ей в этом. Она встает поздно, берет ванну, облекается в идущий к лицу утренний капот и садится пить кофе, когда муж уже давно на службе, а дети — в школе. Появляется парикмахер…»

Так продолжается программа дня. Накопившаяся под влиянием обильной вкусной пищи, спокойной жизни, возбуждения театром, романами и искусством способность к чувственному наслаждению не находит себе противовеса в работе, так как эти женщины лишь изредка являются сотрудницами мужей и все, что они делают, не более как игра, простое времяпрепровождение. В результате если у мужа слишком мало эротического желания, то у жены его слишком много. Из такого ненормального положения нет, естественно, другого выхода, как слишком частая неверность жены и — как уже упомянуто — более чем частая снисходительность мужа. Пусть многие из таких «находящихся в пренебрежении» жен ограничиваются одним только флиртом, пусть есть и такие, которые сохраняют благодаря развитому чувству самообладания, нежной любви или холодному темпераменту физическую верность мужу, — обе эти группы составляют, однако, несомненно, меньшинство.

В средних классах, а также в пролетариате супружеская верность и отдаленно не подвержена таким опасностям. Уже по одной той причине, что здесь, где приходится страшно работать для поддержания жизни, люди в короткое свободное время совершенно отупели и обессилены. Но и в этой среде супружеской верности грозят в настоящее время большие опасности, чем прежде. Обычно как на главную причину этого явления указывают на то, что для этого теперь чаще, чем прежде, представляется удобный случай. Это, конечно, весьма существенная причина. Однако более существенная причина — разрушение капитализмом семейной жизни.

Если два человека бывают вместе всего несколько жалких часов, если один из них, а порою и оба, находятся в эти немногие часы в состоянии крайней истощенности, то их души уже не могут звучать так созвучно, чтобы действовать друг на друга со все новой возбуждающей силой. Сюда присоединяется еще то обстоятельство, что в рабочей среде, где расчет при вступлении в брак играет сравнительно небольшую роль, его место так же часто занимает мимолетное половое возбуждение, сопровождаемое, конечно, вышеупомянутым категорическим императивом, побуждающим рабочего вступать в брак. А половое возбуждение, не соединенное ни с какими сильными душевными переживаниями, очень скоро испаряется, а «привычка», часто у многих появляющаяся, служит лишь жалкой и недостаточной заменой. Это последнее замечание касается не только брака в пролетарской и мелкобуржуазной среде, но и вообще всякого брака. В среде мелкой буржуазии и пролетариата обоюдное равнодушие представляет потому более опасное явление, что здесь ни мужчина, ни женщина не в состоянии сделать из половой любви нечто большее, чем простой животный акт.

Выше было сказано, что иллюстрировать фактами можно собственно одни только формы внебрачного полового общения. В этом отношении буржуазный век отличается, надо признаться, весьма разительно от эпохи абсолютизма. Само собой понятно, что эти новые формы также продиктованы законом нравственного лицемерия. Это последнее уже не позволяет замужней женщине иметь официального любовника, который ежедневно является к ней с визитом или карета которого стоит по целым часам перед ее домом, как обращенный ко всему свету демонстративный плакат, как то было в эпоху старого режима. Нравственное лицемерие уже не разрешает замужней женщине иметь около себя всегда и повсюду чичисбея, верного рыцаря.

Лишен и муж ныне права иметь официально рядом с женой метрессу, открыто содержать других женщин, даже ухаживать слишком открыто за другими женщинами. Холостой не имеет права жить в конкубинате и т. д.

И, однако, по вышеизложенным причинам все это случается на каждом шагу. Неверность супругов стала, как мы видим, общераспространенным фактом. Даже и в тех странах, разумеется, где с внешней стороны царят самые корректные формы. В одном фельетоне в газете «Франкфуртер цайтунг» (2 мая 1910 года) писатель Гутман, полунемец-полуангличанин, говорит об английской pruderie (показная стыдливость): «В Англии законы нравственности нарушаются так же, как во всех остальных странах, где царит такой же водоворот жизни. Но уважение к общественной морали так прочно засело в англичанине, что вне среды знатных жуиров никто не желает прослыть беспутным».

И дальше: «Многие англичане обвиняют на этом основании нацию в моральном лицемерии. Один писатель по социально-политическим вопросам, которого я недавно встретил в клубе, сказал мне: «Посмотрите на всех сидящих здесь мужчин. Быть может, ни один из них не сохраняет верности жене, но перед другими он будет делать вид, что верен ей, а другие прекрасно знают, какая цена подобной респектабельности».

Ничто не отражает так хорошо принципиальную, происшедшую во внешних формах этого явления перемену, как искусство, серьезное и сатирическое. Ни неверная жена, ни неверный муж ныне уже не прославляются, как герои, а неверность уже не восхваляется, как десерт за супружеским обедом.

О явно выраженных галантных произведениях литературы и живописи мы здесь не говорим. Неверность изображается теперь просто как факт в его внешнем проявлении и, кроме того, обосновывается индивидуальными или социальными причинами. Если же сатирик тем не менее издевается над обманутым мужем, то по совсем иной причине, чем в XVIII веке, да и обнаруживается в таких случаях скорее цинизм самого обвинителя. Эта нотка была совершенно чужда сатире эпохи абсолютизма.

Среди современных изобразителей незаконных любовных связей выдаются в особенности элегантный и галантный Альбер Гильом и безжалостный циник Жан-Луи Форен. Произведения обоих этих французских художников — важнейший и потому незаменимый комментарий к истории современных нравов. Гильом показывает только элегантность «порока», его пикантность, то, что в нем действует соблазняюще на вкус современного человека. А в этой области нет ни единой подробности, которую он обошел бы молчанием: от удовольствия быть зрителем того, как элегантная дама под воротами приводит в порядок подвязку, и до того момента, когда она в спальне разыгрывает олицетворение стыдливости. Будуар, театр, бальный зал — все те места, где любовь появляется в одежде элегантности, проходят мимо зрителя, весь монденный свет с его сверкающим соблазнительным блеском.

Форен — прямая противоположность Гильому. Безжалостно снимает он с любви все пышные фразы, выставляя напоказ истинную сущность этих отношений, их неискренность, их лицемерие, лежащий в их основе обман, — словом, рисуя вещи, как они есть на самом деле. Репертуар Форена поэтому, быть может, еще шире, чем репертуар Гильома, и охватывает он в большей степени, чем у последнего, область незаконных любовных отношений. Форен написал в красках до известной степени всю историю лжи в любви и, во всяком случае, наиболее выдающуюся историю этого вопроса.

Наряду с Гильомом и Фореном необходимо указать еще на целый ряд других рисовальщиков-карикатуристов, посвятивших себя изображению современных публичных и частных нравов, как то: Бак, Каранд’аш, Гейдбринк, Легран, Люпель, Резничек, Тёни, Видгопф и Вильетт… Перечисленные художники — наиболее выдающиеся, и потому их произведения приводятся нами чаще всего как пластический комментарий к излагаемым фактам.

Супружеская верность замужней женщины подвержена ныне такой же, если только не большей, опасности, чем прежде. Нет такой мало-мальски хорошенькой женщины, которой не делались бы из года в год незаконные предложения любви. И притом с первого же дня ее замужества. До ее слуха с первого же дня доносится, и постоянно вновь доносится, мелодия на словах: «Вы доставляете мне удовольствие, говоря о моих чувствах; давайте разделим вашу кровать до тех пор, пока моя фантазия не будет удовлетворена». Эта мелодия звучит иногда отчетливо, иногда завуалированно. С этим предложением обращаются к ней ее друзья, приятели мужа, кузены, шурины, случайные знакомые. И не только они одни. В современном большом городе ныне множество чужих и посторонних осмеливается обращаться к ней на каждом шагу с подобным предложением. Раньше страстно желанным поводом к сближению с женщиной служили или предложение зонтика во время внезапно разразившегося дождя, или возвращение потерянного предмета. В настоящее время большинство ищущих приключений мужчин уже не выжидает таких более или менее подходящих случаев, чтобы сделать женщине самые дерзкие предложения. В трамвае, в вагоне железной дороги, в уличной толпе, в кафе, в магазине — словом, всюду может она услышать слова: «Можно вас проводить?», «Я выйду с вами!», «Вы мне очень нравитесь», «Буду вас ждать на углу».

Все это еще наиболее приличные формы, в которых делаются подобные предложения. Ибо ныне считается обычным явлением, если порядочная женщина подвергается самым грубо циничным приставаниям. Успех многих мужчин объясняет, правда, в достаточной степени, почему подобные дерзкие предложения так часты. Один знаток этого вопроса делает из своих собственных наблюдений следующий вывод: «Из десяти порядочных женщин, которым вы подмигнете на улице, в трамвае или в магазине или с которыми вы прямо вступите в разговор, только две будут искренно возмущены, три останутся равнодушными, так как привыкли к подобным предложениям, все же остальные будут польщены, вступят одни сейчас же, другие после некоторого колебания в разговор, позволят вам пригласить их покататься или выпить кофе туда, „где можно уютно поболтать“, и по крайней мере две согласятся последовать за вами в тихий уголок, где в самом деле можно поболтать на досуге… Этим уголком окажутся, конечно, меблированные комнаты. Чтобы постоянно или несколько раз получить отказ, мужчина должен быть уж очень неловким».

Разнообразные причины объясняют нам, почему подобные предложения и в наше время делаются преимущественно замужним и порядочным женщинам. Многие мужчины стали в делах любви очень требовательными. Знакомство с проститутками уже не удовлетворяет их, так как носит слишком деловой характер. Ими довольствуется только человек нетребовательный или же изголодавшийся. Гораздо приятнее во всех отношениях общение с мещаночкой или вообще с так называемыми порядочными женщинами. Уже само вступление здесь интереснее. С замужней женщиной из средней или высшей буржуазии можно — особенно в большом городе — всюду показаться, не компрометируя себя, не бросаясь даже в глаза, что невозможно, конечно, с профессиональной проституткой. С ней можно пойти в кафе, в театр или цирк, с ней можно гулять, путешествовать, заниматься спортом и т. д.

Интереснее и дальнейшее развитие связи с порядочной женщиной. Так как порядочная женщина отдается — по крайней мере, официально — всегда только по любви, то мужчина найдет у нее более интенсивные наслаждения, чем у проститутки. Важно и то, что половое общение с замужней женщиной не грозит болезнью. В «Крейцеровой сонате» Толстой влагает в уста героя следующие слова: «Брат Трухачевского, я помню, раз на вопрос о том, посещает ли он публичные дома, сказал, что порядочный человек не станет ходить туда, где можно заболеть, да и грязно и гадко, когда всегда можно найти порядочную женщину».

Подобная вера, впрочем, не более как иллюзия. И в особенности, если речь идет о дамах буржуазии. Директор большой и известной женской клиники в Берлине, где лечатся и принимаются только дамы из богатой буржуазии, сообщил нам, что, по его мнению, нигде так не велика опасность заразиться, как именно от так называемых порядочных дам богатого бюргерства. Потому, конечно, что многое множество этих дам заразилось от супругов, причем в большинстве случаев те ничего не подозревают. По словам этого врача, в рабочей среде гораздо меньше жен с половыми болезнями, так как здесь мужчины до брака реже имеют дело с проститутками. Все эти дамы заражают, конечно, и своих любовников, если флирт с ними доходит до последней границы.

Если замужняя женщина может, следовательно, поспорить с профессиональной проституткой, то ей должна уступить первенство и незамужняя женщина. Если девушка отдается мужчине, то она в огромном большинстве случаев думает выйти за него замуж. Для нее главное не любовь, а брак. По этой причине мужчина, которому важно только наслаждение, предпочтет девушке замужнюю. Эротическое удовольствие, получаемое им от замужней, для него заманчивее еще и потому, что он может не бояться беременности. Если замужняя женщина, с которой мужчина находится в тайной связи, становится беременной, то ее беременность относится за счет мужа. Наконец, последняя причина, почему мужчина предпочитает сходиться с замужними, заключается в том, что связь с ней часто, хотя и не всегда — как мы уже знаем и скоро узнаем еще подробнее, — самая дешевая из всех.

Этим постоянно грозящим опасностям, окружающим со всех сторон мало-мальски хорошенькую женщину, многие и многие не в силах противостоять. И опять-таки по самым разнообразным причинам. Наиболее распространенная из них, несомненно, неудовлетворенность женщины в браке. Об этом уже было говорено. Здесь необходимо указать еще на одно обстоятельство, потому что оно также одно из наиболее важных, а именно что женщина в половом отношении если не требовательнее, то во всяком случае неутомимее мужчины. Это физиологическое отличие уже само по себе делает для множества замужних женщин, в особенности праздных, тайного любовника предметом по меньшей мере затаенной мечты.

Подобные затаенные мечты живут, однако, не только в сердце «испорченной столичной дамы», но и в сердце провинциалки. И в самом деле: каждую неделю приезжают провинциалки, являющиеся дома олицетворениями порядочности, в большой город со страстным желанием пережить галантное приключение.

Замужняя женщина, с которой муж обращается, как с кокоткой, поддается этому соблазну, естественно, быстрее всякой другой, как уже было выше сказано. Необходимо еще подчеркнуть тот факт, что в настоящее время многие женщины могут свободно сами искать такие случаи потому, что имеют на то разрешение самих мужей. Тысячи получают молчаливое, а многие и чаще, чем обычно думают, открыто выраженное согласие мужей. Друг дома, удовлетворяющий любовный голод супруги, ныне для многих мужей скорее желанный спаситель, освобождающий их от тягости всегда брюзжащей, сексуально неудовлетворенной жены, чем смертельно ненавидимый соперник. Если же он не желанный спаситель, то часто во всяком случае терпимый соперник.

Бывает, однако, и так, что друг дома официально признан, как таковой, мужем. Не только все больше мужей находят в себе мужество сказать своим неудовлетворенным женам: «Разрешаю тебе иметь любовника, без которого ты не можешь обойтись!» — или же предоставляют им то же право, которое они присвоили себе, — часто жена, находящаяся в половых сношениях с другими мужчинами, действует на мужа сильнее почтенной и целомудренной супруги. Многие мужья сами поэтому приводят к жене любовника и сами устраивают так, чтобы его и ее друзья достигли всеми одинаково желанной цели. Жене в таких случаях обычно ставится одно только условие — чтобы она не очутилась в «таком» положении.

Последняя существенно важная причина роста случаев мимолетной или регулярной неверности замужних женщин — все увеличивающаяся жажда роскоши. Об Англии конца XVIII века писатель Гюттнер говорил: «Вот уже несколько лет я поставил своей целью выяснить причины частых процессов, вызванных прелюбодеянием, и я нашел, что из пяти жен, разведенных с мужьями, по крайней мере трое впадают в искушение пожертвовать золоту соблазнителя то, чего бы он никогда не добился своими личными качествами, из любви к роскоши и из-за отсутствия средств для удовлетворения этой потребности».

Ныне жажда роскоши так велика, как никогда раньше, и потому она и приводит к аналогичным последствиям. «Жить, как того требует положение», то есть одеваться и жить так же элегантно, как это принято в общественной среде, к которой принадлежишь, — эта задача становится для многих и многих семейств все более сложной. Если необходимость решить ее побуждает мужчин ныне к рискованным спекуляциям, то, быть может, в еще большей степени побуждает она женщин эксплуатировать свою любовь, на которую имеется такой спрос. Невозможность удовлетворять общественным требованиям ложится особенной тяжестью именно на жену, так как часто муж не только не может, но и не хочет идти навстречу ее повышенной потребности в роскоши. Отказываться же приходится ей, конечно, прежде всего от множества мелких желаний и потребностей, являющихся в глазах многих одной из главных предпосылок счастливой жизни: от драгоценного украшения, новой шляпы, шали, нового платья, билета в театр и т. д.

При таких условиях что может быть естественнее для мало-мальски хорошенькой и не страдающей особенной щепетильностью женщины, как не мысль получить все это в подарок от друга? В своей книге, посвященной Второй империи во Франции, Камилл Пельтан так характеризует этот женский тип: «Взгляните на эту молодую красивую женщину, покоящуюся в кресле, как статуя скорби! Безмолвные слезы текут по ее щекам, а от ее судорожного рыдания поднимаются и опускаются на ее груди сверкающие бриллианты подобно тому, как волна отражает на своей поверхности тысячекратно преломленный свет звезд! Почему плачет она, почему она так бледна и так взволнованна? Похитила ли смерть ее ребенка? Поглотила ли биржевая спекуляция все ее состояние? О нет! Просто муж не захотел ей купить украшение у Фромана Мориса, и в этот час унижения она вспоминает знакомую даму, которая может истратить десять тысяч франков на головной убор. Она вздыхает, дрожит всеми фибрами своего существа. Но она получит украшение, о котором так мечтает! Она поклялась! Весь вопрос только в том, кто заплатит за него?»

В первый раз оплачивают счет поцелуем. Потом тем, что не очень возмущаются назойливостью друга, а под конец ему разрешается и визит, когда мужа нет, а то соглашаются и посетить его в его холостяцкой квартире, как на картине Биссона «Первое rendez-vous».

Таким путем покрываются не только маленькие, но и большие расходы. Таким путем можно содержать требовательного любовника, у которого дорогостоящие привычки и который постоянно в денежных затруднениях; таким путем удовлетворяется собственная жажда роскоши; таким путем поддерживается даже из года в год бюджет многочисленных больших хозяйств. Что мы не преувеличиваем, что здесь речь идет не об отдельных случаях, а о массовом явлении, неопровержимо доказывает уже описанный в первой главе институт так называемых maisons de rendez-vous, главная цель которых в том и заключается, чтобы позволить «порядочным» замужним дамам быстро и успешно делать подобные «дела».

Так как эти maisons de rendez-vous, несомненно, чрезвычайно характерный показатель современной частной и общественной нравственности, то необходимо сделать еще несколько добавлений к сказанному о них в первой главе. Мы воспользуемся для этого чрезвычайно богатым материалом, собранным Морисом Тальмейром в его книге «Конец одного общества».

Эти дома свиданий расположены обыкновенно вблизи больших магазинов. Это дает дамам возможность незаметно войти. Дама официально идет в магазин и покидает его с противоположного выхода. С внешней стороны дом ничем особенным не отличается. Можно приходить и уходить, никому не бросаясь в глаза. Вот что говорится об этом пункте: «На фасаде дома нет никаких признаков позорного ремесла. Ничем он не бросается в глаза. Дом как дом, куда (по мнению полиции) всяк, мужчина и женщина, могут войти, не компрометируя себя. Отличаясь элегантной внешностью, расположенный обычно в красивой части города, на одной из лучших улиц, такой дом похож на один из более богатых домов, где сдаются квартиры, или на барский дом.

Вы не проживете в плохой обстановке без того, чтобы этого не заметить. Но вы можете десять лет подряд жить бок о бок с домом свиданий и не будете об этом даже подозревать.

Таинственные карточки — впрочем, ныне они уже лишены своей таинственности — приглашают вас прислать для выставки „художественные предметы“. Посылка таких карточек теперь считается, впрочем, уже избитым средством, и заведующая хорошим maison de rendez-vous уже не пользуется ныне такими грубыми двусмысленностями. Она пришлет вам, даже не зная вас, гораздо более простое приглашение: „Г-жа Z. приглашает на такой-то день — в такой-то час… на чашку чая“. Она дает даже настоящие вечерние приемы, на которые приглашает всех, занимающих видное общественное положение, бывших префектов и генералов в отставке. Иногда она действует и более открыто, чтобы не слишком сузить поле своей коммерческой деятельности, обращаясь к вам с просьбой «удостоить ее салон вашим присутствием», стараясь, по мере возможности, выдержать тон или же выбирая вежливо деловой стиль».

Вызывают полное доверие и заведующие этими домами свиданий, так что никому не придет в голову относиться к ним с предубеждением. Современная сводня этого типа всегда элегантная дама, знакомство с которой не скомпрометирует ни мужчин, ни дам, прибегающих к ее услугам. Тальмейр рисует следующий портрет заведующей подобным учреждением: «Мы находимся у Ж. Это все еще довольно молодая женщина со смуглым цветом лица, вся утопающая в кружевах. Она находится в маленьком салоне, богато украшенном портретами, коврами, диванами, подушками Liberty[25]. Со вкусом расставленные лампочки распространяют матовый свет. Я в первую минуту поражен уверенной ловкостью, с которой она принимает меня и моего гида. Передо мною женщина, которой соблюдение светского лоска не представляет никакой трудности. Она ведет себя не подобострастно, не вульгарно. Ничто в ней не действует отталкивающе.

Жестом руки приглашает она нас сесть и сама опускается в кресло. Несмотря на все, что мне говорили, я все-таки думал найти женщину, которая будет смущена моим намерением. Ничего подобного. Она нисколько не была удивлена, и по ее лицу я мог даже понять, что я не первый, обнаруживающий социологический интерес к руководимому ею дому».

О среднем числе замужних женщин, пользующихся услугами таких домов, осведомляют следующие ответы заведующих: «Много ли замужних?.. Конечно, очень много! У меня бывает около пятидесяти, среди них около пятнадцати дам света».

Еще характернее следующий ответ:

«— Вы спрашиваете о замужних женщинах? Их слишком много.

— Как слишком много?

— Да, слишком много. — И, обратившись к вошедшей г-же А., она заметила: — Не правда ли, их у нас слишком много!

— О да! — ответила та, улыбаясь. — Ох уж эти замужние дамы!

— Скажите, а в каком соотношении они находятся к незамужним?

— В каком соотношении? Они составляют более четвертой части. Я теперь занята тем, что отваживаю дам из порядочного общества. В настоящее время они все хотят разыгрывать кокоток, как все они разыгрывают салонную комедию».

О значительном проценте дам из хорошего и лучшего общества заведующий парижским сыскным отделением дал следующие сведения: «Вы только что говорили о полицейском сыске, и я могу вам рассказать об обыске в одном доме, даже не перворазрядном, где комиссар нашел жену одного консула. Трудно представить себе, какое изумление охватило бы публику, если бы она узнала все грешки иных носителей имен, на которых, по-видимому, нет и тени подозрения. К счастью, эти имена навсегда останутся тайной, но вы и не представите себе, какие вещи вы узнали бы, если бы в один прекрасный день разоблачить эти тайны».

Все снова слышим мы утверждение, что замужние дамы приходят в такие дома прежде всего ради заработка: «Заведующая сообщила нам, что эти замужние дамы имеют одну только страсть, а именно деньги, и что они требуют от мужского «персонала» только хороших манер, пристойного поведения и некоторого умения вести беседу».

Для историка нравов большой интерес представляет также вопрос: как находят эти дамы подобные дома? И прежде всего, конечно, те многие женщины, которые ежедневно предлагают свои услуги по части любви. Разумеется, не случайность наталкивает их. Многочисленные женщины сами ищут дорогу туда и находят немало лиц, помогающих им в этом. В большинстве случаев адрес дает близкая подруга. Но не только она указывает на этот исход и дает адрес, часто знают его и мужчины их круга, будучи сами клиентами этих учреждений. Иногда это делает и способный на самопожертвование любовник, которому надоело тратить на свою связь так много денег или которому «хотелось бы помочь любимой женщине выйти навсегда из вечных денежных затруднений», что сам он сделать не в состоянии.

Всеми этими людьми еще не исчерпан, однако, список тех, кто помогает замужней женщине найти дорогу в дом свиданий. Не только подруга, не только расположенный друг, не только готовый к самопожертвованию любовник, но иногда и супруг посылает туда свою хорошенькую молодую жену или даже сам вводит ее в такой дом. Вот доказательство:

«— Что скажете вы, если я вам сообщу, что сейчас у меня бывает дама, которую прислал ее собственный муж…

— Женатый сутенер, стало быть!

— О, нисколько!.. Ничего подобного или по крайней мере не в обычном смысле этого слова. Женатый сутенер занимается вымогательством и живет этим. Тот, о котором идет речь, не нуждается в этом, он сам занимает видный пост.

— Чем же он занимается?

— Он архитектор! И притом хорошо поставленный. У него есть свое бюро, есть клиенты, есть служащие. Он в самом деле занятый своим делом архитектор. И все-таки он послал свою жену сюда! Он просто снисходительный муж, которому его снисходительность выгодна и который предпочитает дома свиданий, чтобы не возиться с любовниками. Словом, дом свиданий для мужа — тот же этап, до которого уже дошла жена. Жена, у которой раньше были один или несколько любовников, променяла их теперь на дом свиданий. В таком же положении находится муж: если раньше он должен был закрывать глаза на одного или нескольких любовников, то теперь ему приходится закрывать глаза на „дела“ жены. Если я только не ошибаюсь, таких мужей гораздо больше, чем обыкновенно думают. Что раньше казалось непристойным, ныне считается дозволенным. Это называется эволюцией!»

Что это не исключительные явления, видно из сообщения, сделанного другой заведующей на вопрос о мужских клиентах подобных домов. А это сообщение рисует положение вещей даже еще в гораздо более чудовищном виде: «На вопрос, какие мужчины посещают ее дом, заведующая ответила:

— Молодые люди из хорошей семьи и много иностранцев. В Англии недавно эти дома свиданий были закрыты, и с тех пор многие английские аристократы, лорды и члены парламента приезжают сюда. Самое путешествие они предпринимают исключительно ради этой цели. Что же касается молодых людей, то они желают иметь любовниц, а некоторые также жену, так как их семья разорена!

— Жену, чтобы жениться!

— Да, конечно!

— Ради чего же?

— Чтобы иметь доходы!

— Это правда?

— Сущая правда!

— И часто это бывает?

— Не очень часто, но все же бывает!»

Итак: в настоящее время есть и браки, построенные на таком «деловом» базисе!

Все эти данные касаются современного Парижа, и пока для других стран у нас нет таких же исчерпывающих и убедительных сведений. Было бы, однако, неправильно делать отсюда вывод, что в других странах нет таких своднических учреждений. Подобные учреждения, несомненно, существуют ныне инкогнито во всех крупных городах. И везде царят те же методы и те же внешние формы. Немолодая дама содержит пансион — самая простая и самая удобная вывеска, — или у нее салон, где друзья дома могут найти в любое время случай познакомиться с хорошенькими женами-мещанками, с которыми можно «приятно и свободно провести время». Обычно это женщины, находящиеся в данный момент в затруднительном денежном положении и потому вынужденные найти «человеколюбца», который помог бы им выпутаться. А такие «человеколюбцы» и есть обыкновенно посетители-мужчины.

Часто подобные заведения скрываются также под маской брачных бюро. В таких случаях доставляется знакомство с так называемыми молодыми вдовами. Довольно богатый материал для характеристики подобных учреждений содержится в полицейских актах всех более или менее крупных городов. И, однако, власти вмешиваются лишь в самых исключительных случаях. Уже по одному тому, что, даже если бы полиция имела сведения о деятельности такой сводни, ей было бы часто чрезвычайно трудно доказать, что старая дама занимается этой профессией, а хорошенькие молодые женщины, навещающие ее раз или два раза в неделю, повинны в профессиональном разврате. С другой стороны, полиция никогда не чувствует потребности компрометировать богатых и пользующихся известностью лиц.

Если тем не менее дело иногда доходит до процесса, то обычно лишь после публичного скандала. Но и тогда стараются затушевать как можно больше подробностей. Иногда, правда, против желания властей, но иногда и с их молчаливого согласия. «Общественные интересы не заставляют вмешаться в данный случай» — так приблизительно гласит соответствующая формула на всех языках, которой или отклоняются сделанные доносы, или прекращается уже начатое расследование.

Необходимо в заключение заметить, что было бы, безусловно, неправильно усматривать в этих домах свиданий исключительно современное учреждение. Современна лишь их организация в таком крупном масштабе.

Здесь, впрочем, не мешает указать и на бесчисленные случаи, когда замужние женщины оплачивают своей любовью повышение мужа на службе, обеспечение своего собственного или его положения или когда артистка отдается, чтобы получить эффектную роль или добиться благоприятной рецензии.

После всего сказанного как бы сам собою всплывает вопрос: какой вывод необходимо сделать относительно большей или меньшей склонности женщины по сравнению с мужчинами к адюльтеру в век господства буржуазии? Ответ должен был бы гласить: замужние женщины так же часто неверны, как и мужья, и во всяком случае в средних слоях неверность ныне более частое явление, чем в прежние эпохи. Прево вкладывает в уста одного жуира слова: «К нашим услугам всегда больше женщин, чем нужно… Все они так похожи друг на друга. Все они такие маленькие похотливые животные. Их целомудрие, их порядочность коренятся всегда только в боязни, что скажет свет, в тщеславии или в привычке… Их душа подобна тряпке, получающей свою окраску от мужчины. Только телом отличаются они друг от друга».

О женщинах эпохи от 1850 до 1870-х годов Альфонс Карр замечает: «Если бы мужчины знали, как думают женщины, они были бы в десять раз более дерзкими, чем они теперь».

Многие говорят: это исключения. Циник ответит: «Нисколько! Не все женщины только находят спрос». А Шницлер утверждает: все мужчины и все женщины одинаково изменяют, и доказывает это в «Хороводе», где граф обманывает актрису, актриса — поэта, поэт — девушку, эта последняя — мужа, муж — свою молодую жену, молодая жена — любовника, этот последний — горничную, а горничная — солдата или наоборот.

И еще другой вопрос всплывает здесь: каковы размеры неверности замужних женщин отдельных наций. Приведенные нами факты подтверждают на первый взгляд столь распространенное мнение, будто именно француженка есть истое олицетворение супружеской неверности, классическая представительница незаконных любовных связей вообще.

Это столь распространенное мнение объясняется тем, что — как прекрасно выясняет в своем этюде о Париже К. З. Шмитт, один из лучших знатоков современных французских нравов, — обычно смешивают Францию с Парижем, и в частности, что также недопустимо, так называемую fl aneuse (праздношатающуюся) парижских бульваров с парижанкой.

«Мне думается, — говорит он, — что во Франции женская добродетель не хуже и не лучше, чем в других странах. Разумеется, не следует сопоставлять Париж с каким-нибудь провинциальным гнездом. Но сравните парижанку с англичанкой из Лондона, с венкой, с жительницей Берлина, и я убежден, что парижанка ни в каком отношении не окажется ниже их. Сравните женщину из Бове, Шатодена или Пуатье с дамами из Аугсбурга, Линца или Гейльброна, и вы увидите, что различие между ними невелико. Большинство чужестранцев, посещающих Париж, провинциалы, и то, что они принимают за безнравственность француженки, необходимо отнести просто за счет большого города. Прибавьте сюда еще то, что иностранец имеет возможность познакомиться только с такими француженками, которых можно увидеть в публичных местах: с мельничихами из „Мулен руж“, с садовницами из „Жардин-де-Пари“, с танцовщицами из „Бал-Булье“ и с бульварными девицами. Что эти дамы, существующие любовью, не лучше своей репутации и не лучше своих иностранных товарок, понятно само собой. А когда потом чужестранец видит, что все дамы, с которыми он встречается на улице, одеты так же ярко, как жрицы Венеры, то он смешивает всех в одну кучу и возвращается на родину с чувством удовлетворения, что мы — дикари — лучше и добродетельнее».

Но и Шмитт не прав. На самом деле все наоборот. Француженка в массе отличается в этом отношении даже чрезвычайно выгодно от женщин других наций. Дело в том, что в таких вопросах — как уже было выяснено во вступительной главе первого тома — решающую роль играет принадлежность не столько к той или другой расе, сколько к тому или другому классу, то есть большая или меньшая разнузданность зависит от экономического положения, воздвигающего или же устраняющего преграды для нравственности. Это не значит, конечно, что расовый темперамент не играет в таких вопросах никакой роли. Подобное утверждение было бы нелепостью. Более холодная кровь, естественно, прежде всего мешает переступать искусственные общественные постановления, подобно тому как горячая кровь служит первым стимулом пренебрегать ими.

Тем не менее специфическое экономическое положение играет в данном случае гораздо более важную роль. Оно или мешает, или же содействует как естественным склонностям, так и внешним стимулам. Только оно и создает поэтому типическую картину. А это специфическое экономическое положение обусловливает сравнительно более прочную супружескую верность француженки. Она во всяком случае лучше своей репутации. Дело в том, что Франция до сих пор еще преимущественно страна мелкобуржуазная. Крупная индустрия была до последних десятилетий мало развита, за исключением северных департаментов. У массы населения должны поэтому преобладать свойственные мещанству добродетели. А в мелкой буржуазии господствует больше, чем в других классах, супружеская верность, так как экономические предпосылки воздвигают здесь наивеличайшие преграды склонности к измене, и в особенности склонности к ней именно женщины (см. первый том нашей «Истории нравов»).

Так как, с другой стороны, наименьшие сдерживающие неверность данные имеются в крупнобуржуазной среде, где к тому же, как мы видели, постоянно действуют причины, побуждающие к неверности, то отсюда следует, что если уж необходимо рассматривать вопрос по национальностям, то англичанка должна, наоборот, отличаться большей склонностью к неверности, чем француженка. И по-видимому, так оно и есть на самом деле.

По крайней мере ни в одну эпоху буржуазного века ни в какой другой стране неверность жен не была таким распространенным и открыто выражавшимся явлением, как в Англии в эпоху возникновения крупной буржуазии, следовательно, в период между последней четвертью XVIII века и 30-ми годами XIX столетия. Не то чтобы потом положение вещей изменилось, оно стало только более завуалированным, так как моральное лицемерие буржуазии с течением времени сделалось для буржуазии необходимым условием ее существования. В этот период совращение и похищение женщин были настолько обычными, что служили одним из главных мотивов сатиры.

Еще более убедительным доказательством в пользу всевозможных форм адюльтера в тогдашнем английском обществе можно считать частые разводы, имевшие место в эту эпоху. В своих «Британских анналах» (1796) Архенхольц писал: «Никогда разводы не были в Англии таким частым явлением, как в настоящее время, благодаря чему значительно уменьшился позор, связанный раньше с процессами, вызванными прелюбодеянием. К этому роду безнравственных явлений стали относиться теперь очень снисходительно, так что в июле 1796 года люди были свидетелями такого скандала: некто объяв ил в газетах об издании серии подобных процессов под заглавием „Всеобщая история современной галантности“. На театральных афишках в маленьких городах часто красовались заглавия известных комедий: „Как выйти замуж“, „День свадьбы“, „Развод“».

Как мало изменилось все в эпоху господства буржуазии, доказывает современная бракоразводная статистика Америки.

В Соединенных Штатах в последние двадцать лет насчитывалось ровно миллион разводов, а в двух с половиной миллионах случаев суд отклонил иск о разводе. Само собой понятно, в этом не следует видеть доказательство только частой супружеской неверности. Рост числа разводов, в особенности ныне, скорее положительное, чем отрицательное явление. В нем ясно обнаруживается рост самостоятельности женщины, все более сознающей себя равноправным человеком. А это относится в особенности к Америке и Англии. В учащающихся случаях развода сказывается в крайнем случае разве только легкомыслие, с которым заключаются браки. Ведь для многих брак с самого начала пустая формула, к которой они прибегают, так как она представляет наиболее удобную возможность физического схождения. А когда это становится скучным или когда появляется желание сойтись с кем-нибудь другим, супруги просто разводятся. Или не прибегают даже к этому. Ибо нет другой страны, в которой двоеженство и даже троеженство были бы так распространены, как в Америке.

Приблизительно так же, как в Англии, обстояло дело во Франции, когда там вместе с победой Директории в 1797 году власть перешла в руки крупной буржуазии. Один писатель эпохи Реставрации говорит о нравах Директории следующее: «Нравственная разнузданность, свобода нравов в самых разнообразных проявлениях — вот наиболее характерные черты парижского общества эпохи Директории. В «Moniteur» каждый день появлялось больше объявлений о разводах, чем о свадьбах. Бракосочетание было не более как прогулкой в мэрию, после чего каждый мог делать что хотел. После ужасов и трагедий гильотины женщина и физическая любовь были теми двумя силами, которые вместе управляли Францией. „Запах женщины“ вытеснил запах крови. Из парламента, как и в парламент, дорога лежала через спальню».

Если о Германии подобное суждение можно произнести только теперь, то потому, что крупная буржуазия развивалась здесь медленно, лишь постепенно вырастая из мещанства, и потому час ее рождения не сопровождался здесь таким же переворотом, заставлявшим колебаться и шататься все унаследованные от прошлого воззрения. В Германии такое положение вещей могло быть только конечным результатом развития.

Несколько лет тому назад был опубликован ряд писем как доказательство легкомыслия, с которым «прусские придворные и аристократические круги, как и бюргерство, отнеслись к национальному несчастью 1807 года». Прусский тайный советник фон Штегеман писал в 1807 году жене о жизни в Мемеле, где тогда находились королевская семья и император Александр I: «Пишу тебе снова под звуки музыки русского гвардейского оркестра… Твое предостережение, чтобы я щадил свое здоровье, так как из Кенигсберга прибыло сто хорошеньких девушек, заставило меня улыбнуться… Здесь ведут языческий образ жизни, быть может, потому, что перед ратушей стоит статуя античного бога, похожего на бога садов (Приапа)…»

В таком же духе писал несколько позже герцог Фридрих Гольштейн-Бек той же даме: «Здесь (в Кенигсберге) в общем довольны французами в большей степени, чем думали. В особенности довольны ими дамы, более же всего горничные. Говорят, многие последовали за своими гостями и без священнического благословения. Одна девушка произвела такое впечатление на губернатора Савари, что тот хотел взять ее с собой и предложил родителям 20 тысяч талеров, а так как те потребовали 30 тысяч, то дело расстроилось. Как она, так и многие другие женщины и девушки всякого положения приглашались им (Савари) к себе и возвращались домой только на следующее утро… Не слышно, чтобы среди них нашлась вторая Лукреция или чтобы отец, похожий на старика Галотти, кинжалом освободил дочь от угрожавшей ей опасности[26]».

Приведенные письма подтверждают, что в указанных кругах царила всеобщая распущенность.

Для характеристики нравственного бесстыдства, господствовавшего в Париже, в особенности в эпоху Директории, имеется теперь чрезвычайно богатый материал, собранный с течением времени и постепенно опубликованный. Так, например, мы слышим, что к числу светских развлечений в доме Барра, одного из трех правителей Франции, принадлежало и такое, что Барра вдруг исчезал совершенно бесцеремонно с одной из дам в соседней комнате и потом так же бесцеремонно появлялся в зале: «Одна роялистка жаловалась, что Барра во время вечерних приемов иногда уходил с madame Тайен во внутренние покои, а потом снова появлялся с ней, обхватив рукой ее талию».

Мы слышим из достоверных источников, что устраиваемые тогда в светском обществе балы и празднества нередко кончались тем, что самые хорошенькие женщины соглашались танцевать совершенно обнаженными, что не составляло, впрочем, ни особенного труда, ни особенного различия, так как весь костюм исчерпывался, как мы знаем, часто одной только рубашкой. Мы слышим, далее, о таких балах, которые устраивались специально для этого, так что все участницы появлялись голыми. Подобные балы не имели, разумеется, ничего общего с так называемыми «праздниками красоты», так как они всегда завершались всеобщей оргией.

Аналогичные сведения имеются у нас и относительно буржуазной Англии. Нет такой формы массового разврата, которая не встречалась бы тогда. Самые дикие капризы имели и здесь своих типических представителей. Достаточно привести для примера следующий разговор Казановы с лордом Пемброком: «На следующий день навестил меня лорд Пемброк.

— Проклятье! — воскликнул он. — И король живет не лучше в Сент-Джеймсе! Три квартиры, это уж слишком! Кто мешает вам принимать в верхних этажах женщин!

— Милорд, именно об этом я и мечтаю. Может быть, вы знаете какую-нибудь хорошенькую женщину, которой можно было бы воспользоваться?

— Я мог бы рекомендовать их вам десятками, да было бы неприлично, если бы вы получали остатки с моего стола из моих же рук!

— Вы, стало быть, очень переменчивы?

— Я никогда не мог иметь дважды одну и ту же женщину!

— Вы женаты?

— Это-то и приводит меня в бешенство. Впрочем, это мне нисколько не мешает вести образ жизни холостяка. Каждый день я имею дело с новым лицом. Приходится, конечно, много тратить, так как, обедая каждый день вне дома, как тут не разориться!»

В Лондоне часто основывались тогда богатыми жуирами так называемые «эротические клубы» для совместного разврата. На этот счет имеется такой богатый материал, что в своей книге «Половая жизнь в Англии» Эжен Дюрен смог им наполнить целую пространную главу.

Имеются у нас аналогичные сведения и относительно мелкобуржуазной Германии. Мы узнаем, например, о массовых оргиях в виде балов, на которых танцевали голыми. В особенности из Берлина и Вены идут подобные сведения. Еще характернее для внутренней шаткости мелкобуржуазного быта то обстоятельство, что такой разврат царил не только в больших, но даже в провинциальных городах, что об этом все прекрасно знали и сотни существовали за счет неизбежных при этом своднических услуг. Один более чем классический пример может подтвердить это положение — бракоразводный процесс графини Софии Гацфельд с ее мужем графом Эдмундом Гацфельдом, разыгравшийся в 1840-х и 1850-х годах в Дюссельдорфе.

Этот процесс получил мировую известность, так как он связан с именем Фердинанда Лассаля, ставшего защитником и спасителем этой угнетенной и гнусно оклеветанной мужем женщины.

Получить более точное представление о разоблаченных этим процессом гнусностях можно ныне только на основании написанного Лассалем иска о разводе, предъявленного им дюссельдорфскому ландгерихту (суду). Перед нами лежит как раз экземпляр этого прошения, занимающего 87 страниц большого формата мелким шрифтом. Оно неизвестно более широким слоям публики и находилось тогда в руках только тех, кто принимал ближайшее в процессе участие, то есть в руках властей и членов семьи Гацфельд. Этот документ, к сожалению слишком пространный, чтобы привести его здесь хотя бы в выдержках, позволяет сделать следующий вывод: немного найдется других столь ценных для Истории нравов документов, так ярко разоблачает он почти невероятную нравственную распущенность, царившую в этих кругах.

Нет такой формы разврата, которой не предавался бы граф Гацфельд, ни одна форма адюльтера не была для него слишком низкой, ни одна женщина не была от него в безопасности — ни камеристки жены, ни жены его друзей.

К его услугам постоянно находился целый штат своден и сводников. Каждая проезжавшая через Дюссельдорф проститутка приводилась в графский замок, а иногда и две сразу, которые и устраивались там на более или менее продолжительное время. Несколько проституток всегда жили во дворце. Во всех домах терпимости в Дюссельдорфе и Кельне не было, кажется, ни одной проститутки, с которой граф не имел бы сношений.

Женская прислуга нанималась в расчете, что она или пополнит графский гарем, или же будет исполнять своднические обязанности. Женатым людям давались места только в том случае, если жена изъявляла готовность в любой момент быть к услугам графа. Только на таких условиях отдавались в аренду и графские земли или возобновлялся договор с прежними арендаторами.

Самое характерное здесь то, что, все это не было строго охраняемой тайной. Напротив, граф предавался такому разврату открыто на глазах у всех, бесцеремоннее же всего на глазах собственной жены. В ее присутствии ласкал он гостивших в замке женщин или наносил им ночные визиты, порой он даже насильно заставлял ее быть свидетельницей его свинских похождений. Приведем со слов Лассаля по крайней мере самый бесстыдный из этих актов насилия: «Графу Гацфельду принадлежит и будет принадлежать честь изобретения столь жестокого и неестественного оскорбления, до которого не додумались и полуживотные-дикари. В 1823 году графиня Гацфельд разрешилась первым ребенком. Роды были очень тяжелые, врачи опасались за жизнь графини, ребенок был извлечен хирургическим путем и родился мертвым. Еще восемнадцать дней спустя жизнь графини находилась в опасности, и врачи не верили в ее выздоровление. В ночь после родов, когда молодая графиня извивалась в страшных муках, граф — пять свидетелей подтвердят это своими показаниями — вступил в половые сношения с графиней Нессельроде при полуоткрытых дверях. Боровшаяся со смертью молодая женщина видела это и громко и горько заплакала. Так были зверским поступком опозорены имя и образ человека».

Несмотря на все это, графиня, однако, должна была подчиняться похотливым желаниям мужа всегда, когда это ему приходило в голову, причем он требовал от нее исполнения всех тех отвратительных приемов, которым он научился от последней проститутки, «наслаждений, говорится в прошении Лассаля, порожденных в своей неестественности духом дома терпимости». Нет ничего удивительного, конечно, что граф несколько раз заражал жену самыми отвратительными болезнями.

Могут возразить, что граф Эдмунд Гацфельд был патологическим чудовищем и потому его гнусность и развращенность нетипичны для его класса. Если такое возражение и основательно, то оно нисколько не умаляет культурно-исторической ценности бракоразводного иска Лассаля. Ибо последний доказывает еще многое другое, а именно что сотни жителей деревни и города должны были обслуживать развратные капризы графа, если хотели существовать, и то, что вся феодальная родня, включая и братьев графини, палец о палец не ударили, чтобы вырвать несчастную женщину из когтей развратника, хотя они и знали обо всех его гнусностях, так как им о них сообщали. Граф Гацфельд мог открыто позволять себе самые отъявленные дебоши, мог совратить целую провинцию, и никто серьезно не протестовал, все ему разрешалось, и власти ни разу не вмешались, хотя у них и было для того немало оснований. По этим причинам можно спокойно утверждать, что процесс Гацфельда освещает не только индивидуальные эксцессы одного чудовищного развратника, но и феодальные привилегии и феодальную извращенность домартовской Германии.

Что массовый разврат снова усилился в эпоху Второй империи, и в особенности во Франции, было тогда общеизвестным фактом. Каждый, кто занимается в настоящее время этой эпохой, хотя бы даже поверхностно, и тот найдет все новые доказательства в области как литературы, так и искусства. Этот факт поэтому лишь изредка и оспаривается. Непредубежденные историки современных нравов находят, однако, нужным ввиду дурной славы, которой пользуется эта эпоха господства кокотки, постоянно указывать на то, что было бы большой ошибкой предполагать, будто ныне уже нет следов подобных нравов.

Наше время в этом отношении не только не отличается большей невинностью, а совсем напротив, многое из того, что когда-то производило сенсацию, ныне считается пустяком, вызывает лишь снисходительную улыбку и очень скоро забывается. И то и другое не только не удивительно и не только, разумеется, не непостижимо, а неизбежно.

В эпоху, отличающуюся небывалым до сей поры накоплением капитала, в эпоху, когда этими богатствами распоряжаются значительные слои, половые отношения должны отличаться по необходимости разнузданностью. Столь же неизбежно, однако, по уже изложенным причинам и то обстоятельство, что крупные пороки могут ныне проявляться лишь за запертыми дверями и занавешенными окнами. Вот почему большинство людей имеют такое превратное представление о чудовищности разврата, царящего в современном большом городе. Но уже по многочисленным сжатым заметкам, то и дело появляющимся в печати, можно судить о том, на каком грязном болоте выстраивается эта жизнь.

Вот для примера корреспонденция из Кракова, относящаяся к новейшему времени: «Здешняя полиция накрыла общество, которое устраивало афинские вечера и развратные оргии. Общество состояло из 300 молодых людей и 50 девушек из лучших семейств. Оно сняло в городе целый дом, где предавалось всевозможным эксцессам. Скандал обнаружился лишь случайно. У одной из девушек полиция нашла гектографированное воззвание с приглашением вступить в кружок. К нему был приложен проспект, более подробно рисовавший его деятельность. Полиция закрыла дом. Эмблемой членов кружка был серебряный паук. Дело произвело в здешних светских кругах угнетающее впечатление».

Подобные сообщения появляются каждую неделю то в одном, то в другом городе. Многие из таких случаев хоронятся полицией без шума, так что никто о них ничего не узнает. Еще больше случаев вообще не доходит даже до сведения властей, так как способы затушевать порок организованы ныне, в век всеобщей планомерной организации, так же хорошо, как и самый порок.

Репертуар сексуальной извращенности почти одинаков во все времена. Первую роль играют здесь флагеллация (самобичевание) и гомосексуализм.

Далее следуют: изнасилование детей, мания лишать девушек их невинности, некоторые формы колониальных ужасов, эксгибиционизм, содомия и т. д. Однако сама распространенность этих пороков различна в различные эпохи. Отсюда следует, что если большинство из этих пороков носит патологический характер, то общее состояние нравов содействует большему или меньшему их развитию. Болезненный случай становится, таким образом, пороком, интересным уже не только для врача, но и для историка нравов.

Наиболее важно здесь то обстоятельство, что все эти аномалии получили в последнее время особенно сильное распространение. Они снова всюду становятся явлением массовым. Поэтому и средства их удовлетворения практикуются и организуются, так сказать, в размерах крупного производства.

Этот рост противоестественного полового удовлетворения вызван теми же причинами, как и в эпоху абсолютизма (см. предыдущий том «Истории нравов»), а именно тем, что в широких кругах пресыщенные нервы уже не реагируют на естественное возбуждение. А эти широкие круги — главным образом жуирующие слои имущих классов.

Наибольшую сенсацию произвела в последнее время огромная распространенность — в особенности среди мужчин — гомосексуализма. Ныне уже не подлежит сомнению, что в каждой стране десятки тысяч мужчин склоняются к этому культу противоестественных сексуальных отношений. Правда, в данном случае главную роль играет болезненное предрасположение, тогда как благоприобретенная склонность имеет лишь второстепенное значение.

И все-таки эта аномалия составляет важную черту в картине именно современных нравов. Если мы все чаще узнаем о массовых гомосексуальных оргиях, то в этом сказывается то же самое, что и в выше освещенном оргиастическом разврате нормального характера, а именно всеобщий упадок нравов, царящий в определенных кругах. Приблизительно то же самое надо сказать и о женском гомосексуализме, также, по-видимому, все более распространяющемся в наше время, хотя в данном случае надо иметь в виду, что он часто является не чем иным, как выражением трудности для женщины найти естественное удовлетворение своей половой потребности, не чем иным, как заменой затрудненного социальными условиями полового общения с мужчинами.

Существенно иную подкладку имеют другие аномалии половой жизни, «так как они служат преимущественно средствами возбуждения. Первое место здесь занимает флагеллация. О размерах флагеллации, становящейся во всех странах все более массовым явлением, лучше всего можно судить по массовой распространенности тех институтов, под маской которых удовлетворение этого порока приняло характер настоящего коммерческого дела. Мы говорим о массажистках. В Германии еще недавно каждый грамотный мог узнать из газет — а в Австрии, Франции и Англии дело обстоит еще и теперь так — десятки адресов квартир, где мужчинам и женщинам предлагалось ради удовлетворения эротической потребности в любой час удовольствия подвергнуться самим порке или же возможность ради той же цели подвергнуть порке других. Ибо более половины массажисток или частных массаж лечебниц служат исключительно именно этой цели. Отсюда явствует как огромный спрос в этой области, так и всеобщая сексуальная притупленность: множество людей нуждаются в искусственном возбуждении, чтобы вообще быть в состоянии испытать какое-нибудь возбуждение.

На той же почве распустилось и так пышно практикуемое в Африке жестокое обращение с неграми, доходящее до частого их истязания, — все ужасы колониальной политики, нашедшие в современной Германии таких навеки покрывших себя позором представителей, как Лейст, Велау и Аренберг. Кто порет других, тот всегда садист.

Еще более возмутительный признак вырождения, также обычное последствие половой пресыщенности, — разврат, чинимый с детьми, причем сюда следует отнести и описанную уже в первой главе манию лишать невинности девушек. Едва ли можно преувеличить опасность, грозящую в этом отношении детям в большом городе. В каждом крупном городе найдется немало сладострастников, гнусные вожделения которых направлены исключительно на незрелых детей. На каждом шагу ныне заманивают детей ради безнравственных целей. Один из высших чиновников парижской сыскной полиции замечает по этому поводу: «Если что получило теперь всеобщее распространение, так это дикая страсть мужчин гоняться за несовершеннолетними детьми. Вы можете встретить на улице мужчин с прекрасной внешностью, в которых никто не открыл бы ничего подозрительного, за которыми ни одному полицейскому не вздумается следить. И, однако, вы могли бы видеть, как эти господа пристают к нянькам и матерям, гуляющим с детьми, делая им чудовищные предложения. Нечто подобное случилось недавно с женой одного чиновника. Она гуляла с дочкой, и вот к ней подошел какой-то господин, так же нахально и с теми же невероятными предложениями».

В особенности эта опасность грозит пролетарским детям, и бесчисленное их множество падают в самом деле жертвами подобной гнусности. Приведем для характеристики следующее письмо, напечатанное 15 августа 1910 года в «Вельт ам монтаг», проливающее яркий свет на подобные факты, имевшие место на острове Гельголанде. Письмо написано одним гельголандским жандармом знакомому, а этот последний передал его редакции означенной газеты: «Что скажете вы о деле Бекера? В продолжение семи лет он поддерживал сношения с детьми школьного возраста, некоторым из которых было только восемь лет. Одна тринадцатилетняя девочка оказалась беременной. Отец ее довел об этом до моего сведения, так что я был вынужден арестовать Бекера, тем более что он в этот день собирался покинуть остров… Во время расследования вскрылось еще много подробностей. Кроме Бекера замешаны: один обер-лейтенант, один врач, один флотский офицер, один флотский унтер-офицер и пять жителей острова. Речь идет о семи девочках в возрасте от семи до четырнадцати лет…»

Достаточно известны случаи, когда учителя или священники пользуются своей властью над вверенными им детьми для той же гнусной цели, хотя мы и не можем судить о распространенности подобных фактов. К сожалению, в таких случаях дело лишь изредка доходит до судебного преследования. Многие родители боятся на всю жизнь скомпрометировать своих детей. Если же речь идет только о попытке, то родители, естественно, страшатся, что судебное преследование раскроет ребенку то, чего он по своей неопытности не понимал.

В вышеописанных парижских домах свиданий клиенты часто требуют не только замужних женщин, но и незрелых детей. Подобные требования выставляются, по-видимому, преимущественно англичанами, приезжающими специально для этого из Лондона в Париж. Это общеизвестно, и потому сводням не только предлагают свои услуги замужние женщины, но то и дело к ним приводят и несовершеннолетних девочек. На вопрос, бывают ли среди клиентов иностранцы, заведующая таким учреждением заявила:

— Много, преимущественно англичане. В Лондоне дома свиданий были закрыты, и потому они приезжают в Париж. Путешествие длится ведь недолго, да и все остальное можно устроить быстро. Только они обыкновенно требуют несовершеннолетних, а их я не могу им достать.

— Вы не принимаете их?

— Нет.

— Но разве не являются к вам и несовершеннолетние, предлагая свои услуги?

— Теперь нет! Они знают, что я им откажу, и потому они и не приходят. Но не так давно они являлись ко мне, приходили даже и матери, предлагая своих маленьких дочек!

— И много приходило?

— Порядочно!

— Из какой среды?

— Обычно из среды галантных женщин… Но не только кокотки приводили мне своих детей, а также жены рабочих и даже женщины из сравнительно хорошей среды!

— Как! Женщины из хорошей семьи предлагали вам своих дочерей!

— Ну да! Матери, находившиеся в нужде… разоренные вдовы. Это бывало не очень часто, но все же бывало.

Этот ответ, разумеется, менее всего доказывает, что подобные гнусные требования в самом деле встречают отказ в домах свиданий. Понятно, что полиции не скажут правды.

В Англии совращение или, вернее, изнасилование незрелых девушек практикуется, как мы видели в первой главе, в самых широких размерах. Необходимо сделать еще несколько добавлений к сказанному. Одним из наиболее обычных — и старых (см. том «Галантный век» «Истории нравов») — приемов ловли несчастных жертв Уильям Стед, разоблачивший эти ужасы, считает следующий: «Самый дьявольский и гнусный прием состоит в том, что пользуются, как приманкой, женщиной, одетой сестрой милосердия. Как мне сообщила особа, опытная в таких делах, такие женщины с успехом применяются для ловли бедных девушек.

Когда ирландская католическая девушка выходит на берег, к ней подходит сестра милосердия и говорит ей, что она может легко найти себе и место… Девушка, естественно, соглашается, и после быстрой езды в закрытой карете она приезжает — и почва для гибели девушки готова. Она не имеет никакого представления о том, где она. Все относятся к ней хорошо. Сводня входит к ней в доверие. К ее услугам всегда какие угодно напитки, ее возят в театр и на балы. И вот однажды ночью, когда она устала и полупьяна, открывается дверь спальни — она открывается снаружи при помощи пружины, хотя бы была изнутри заперта, — и гибель ее неизбежна».

О том, какие приняты меры, чтобы никто не мешал развратникам, Стед сообщает следующее: «Мне показалось невероятным, как это все акты насилия остаются нераскрытыми. Акушерка, к которой я обратился за разъяснениями, сообщила мне, что никакой опасности не бывает. В некоторых домах имеются подвальные комнаты, и de facto никто еще ни разу не попадал в руки правосудия… „Вот здесь, — сказала мне управительница богатой виллы, — здесь, где в былые времена один принц прятал своих многочисленных любовниц, комната, где вы будете в полной безопасности. Стены плотны, в коридоре — двойной ковер. Единственное окно, выходящее в сад, вдвойне закрыто — ставнями и тяжелыми занавесками. Заприте дверь, и вы можете делать что хотите. Девушка может кричать благим матом, никто ее не услышит. Прислуга находится обычно на противоположной половине дворца. Я одна уже позабочусь о том, чтобы все было тихо“».

Да и разве возможно, чтобы слабый, робкий крик заманенного ребенка проник сквозь закрытые и занавешенные окна или достиг слуха подкупного сторожа, женщины, задача которой ведь в том и заключается, чтобы позаботиться о полной безопасности клиента? Имеются ведь и средства заглушить крик: подушка, простыня, платок — словом, нет никакой опасности. Для многих мужчин, впрочем, крик страха, самое главное наслаждение, и они ни за что не лишат себя этого удовольствия.

Что подобная организация этого промысла в крупном масштабе существует и в других странах, доказывает хотя бы тот факт, что совсем недавно такой вертеп был открыт в Лодзи. Газета «Берлинер тагеблатт» напечатала в номере от 15 марта 1912 года следующее: «Как нам сообщает частная телеграмма из Варшавы, недавно на Николаевской улице в Лодзи, в задних комнатах кондитерской Мюллера, натолкнулись на запертую комнату, где было изнасиловано свыше сорока несовершеннолетних девушек. Вместе с тем напали на след еще другой такой квартиры на улице П., куда сводня заманивала даже девятилетних девочек. В обоих случаях были замешаны богатые лодзинские фабриканты и домовладельцы, некоторые из них были немедленно же арестованы, но выпущены на свободу под крупный залог. Начато строгое расследование. Дело раскрылось случайно. Двенадцатилетняя девочка украла у одного из этих господ бумажник с большой суммой денег. Тот донес об этом полиции. Так и обнаружилось дело».

К довольно частым аномалиям половой жизни относится также содомия, в которой повинны оба пола, но преимущественно женщины, что объясняется, как и при гомосексуализме, отсутствием часто возможности естественного удовлетворения половой потребности.

До каких пределов может порою дойти гипертрофия женской похотливости, как часты к тому же подобные случаи именно в наше время, доказывает скандальное поведение дам высшего общества во время сенсационных процессов. Кровожадный преступник становится для эротического воображения чрезмерно чувствительных дам весьма желанным лакомством. В особенности возбуждающе на дам этих кругов действуют убийцы-эротоманы. Многие из убийц получают массу любовных писем, им присылают в темницу лакомства и деньги. А во время процесса происходят настоящие битвы между элегантными дамами, желающими попасть в залу и получить хорошее место. Достаточно привести один только пример, а именно недавно имевший место процесс парижского убийцы-эротомана Солейльлана, сначала изнасиловавшего, а потом убившего маленькую девочку. Многие дамы из «общества» открыто становились во время процесса на сторону этого чудовища.

Помещенная в «Фоссише цайтунг» корреспонденция может дать представление о том, как вели себя элегантные дамы: «Зала суда была так переполнена, что булавке негде было упасть. Всюду элегантные летние костюмы, новейшего фасона шляпы, драгоценные веера. Очаровательные дамы заполняли все места, сидели на перилах, бесстыдно ломились на эстраду, где сидели судьи, и только с трудом удалось удалить их с ручек судейских кресел, где они уже хотели пристроиться. С шумом обмахивались они веерами, ели конфеты, причмокивая, точно бульварные девицы, и пожирали своими взглядами обвиняемого, рассматривая его в лорнетки. Время от времени они мешали разбору дела, вцепляясь друг другу в искусно сделанные прически, сражаясь из-за места, как настоящие базарные торговки, или требуя, чтобы села дерзкая особа, ставшая на стул, чтобы лучше видеть. В перерывах молодые адвокаты, ободренные их поведением, позволяли себе по отношению к ним вести себя так, как это можно наблюдать разве на балах des Quat’s arts[27]. Царил настоящий содом, и никому в голову не приходило образумить этих охваченных эротическим безумием женщин, напомнить им о чувстве стыда и об уважении к месту, где они находились. Газеты были настолько деликатны, что не называли по именам светских дам, бросавшихся в эту оргию садизма и похоти, зато, не стесняясь, приводили имена актрис, отличавшихся на этом шабаше безумием разнузданных вакханок».

Заявление, будто подобные сцены возможны только во Франции, равносильное фарисейскому самовосхвалению, было бы особенно неуместным на фоне таких вспышек женской разнузданности. Бывали такие случаи и в Англии и Германии.

5. Проституция

Спрос и предложение

Уличная проституция

Малолетние проститутки

Сутенер

Дом терпимости

Торговцы девушками

Кокотка

Замаскированная проституция

Полиция и проституция

Есть одно явление, которое нравственное лицемерие при всем своем старании не в силах скрыть от взоров людей, — проституция. А если это ему порой и удается с виду, то лишь на весьма непродолжительное время. Одна какая-нибудь запрещенная или искорененная форма розничной торговли любовью сейчас же порождает сотни новых. В буржуазный век проститутка — всюду и везде. Все так или иначе связаны с ней, все так или иначе существуют ею, многочисленные отрасли индустрии работают только на нее, делают свои лучшие дела с нею, вдохновляются ею к наиболее выгодным комбинациям. Ни в одной отрасли розничной торговли не занято столько людей, как в той, во главе которой стоит Венера.

Подобное положение вещей вызвано огромным спросом на любовь, которую можно купить в любой момент. Что покупаемая в розницу, за сдельную плату любовь женщины стала в настоящее время еще в большей, чем прежде, степени всеобщей потребностью, этот факт не нуждается после всего сказанного в предыдущих главах в более детальном обосновании. Все ранее изложенное в достаточной степени объясняет эту потребность, хотя бы один тот факт, что в значительных слоях браки заключаются ныне в позднем возрасте. Еще на две другие причины, усилившие в последнее время возможность покупать себе любовь, следует указать.

Это, во-первых, тот факт, что многие промыслы потеряли свой прежний характер прикрепощения к определенному месту. По мере того как главным законом производства становилась интернациональность обмена, основой существования всех народов сделалось постоянное передвижение из города в город, из страны в страну. Так миллионы людей самых разнообразных профессий превратились в кочевников, для которых уже не существует понятия «родина», которые сегодня здесь, а завтра там, которые каждый день должны быть в каком-нибудь другом месте, которые поэтому лишены возможности основать свою семью или вынуждены большую часть года отсутствовать дома. Подобные кочевники наводняют ежедневно целыми ордами каждый современный большой город. Так как эти толпы состоят главным образом из мужчин, и притом находящихся в расцвете сил, то для них единственной возможностью удовлетворить половую потребность становится всегда готовая к услугам проститутка.

Второй фактор, с которым приходится считаться, — это перемена, происшедшая в области развлечений. Они уже не ограничиваются семейным очагом, они стали массовыми удовольствиями: здесь также приходится удовлетворять уже массовые потребности. Необходимое возбуждение при таких условиях, индивидуальное или массовое, может, естественно, исходить только от проститутки, так как она одна является как бы безличным понятием, личностью, обязанной быть к услугам каждого, кто нуждается в возбуждении. Так как ныне наслаждаются массы, так как в возбуждении нуждаются массы, то в каждом более или менее крупном городе должны находиться целые полчища проституток, чтобы удовлетворить эту потребность в возбуждении.

Предложение, однако, значительно превышает спрос. Так оно было, правда, всегда, но для XIX века это справедливо в еще большей степени. Это приводит нас к самому важному явлению. Дело в том, что в настоящее время состав армии проституток значительно изменился в сравнении с прошлым. Раньше если и не все проститутки, то большинство жили в домах терпимости, теперь число живущих в этих заведениях все сокращается и его значительно превосходит число вольно-промышляющих. Кроме этого перемещения необходимо принять во внимание еще одно обстоятельство. Общее число женщин, открыто промышляющих любовью, значительно сократилось если не абсолютно, то, во всяком случае, относительно прежних эпох. В этом нетрудно убедиться. Поэтому если огромному спросу на розничную продажу любви противостоит еще более значительное предложение, то отсюда надо сделать вывод, что замаскированная проституция, проституция под маской порядочности, приобрела в буржуазный век такие размеры, каких она не имела ни в одну из предыдущих эпох.

Так оно и есть на самом деле.

Этим обходным путем мы подойдем к решению вопроса о причинах, порождающих проституцию, ближе, чем если бы рассмотрели одну только профессиональную проституцию. Дело в том, что при исследовании замаскированной проституции особенно бросается в глаза ее экономическая подоплека. Достаточно вспомнить хотя бы причины, толкающие стольких женщин в дома свиданий! Характерная для эпохи господства крупного капитала экономическая нужда, экономические осложнения, опутывающие жизнь как отдельной личности, так и большой массы, — таковы причины, содействующие огромному, все увеличивающемуся, подобно лавине, росту числа женщин, готовых проституировать себя.

Людям, толкующим слово «голод» так примитивно, что говорят о нем, только когда у человека нечего есть, людям, отрицающим гнет экономических условий, если горничная пойдет на улицу, тогда как она могла бы снова найти место горничной, все нами только что сказанное покажется китайской грамотой. Эти наивные люди упускают из виду, что «нужда» всегда понятие относительное, что масштабом для оценки материального положения служит не то, в котором мы сами находимся, что он диктуется положением тех, с кем мы связаны процессом труда. Работница, обязанная создавать роскошные туалеты, тогда как сама вынуждена ходить в простеньком платьице, ощущает свое положение как нужду даже в том случае, когда может наесться досыта. А подобная «нужда» особенно легко порождает мысль, что при известных условиях легче заработать шелковый жюпон, чем шерстяную нижнюю юбку.

А такие и тому подобные мотивы — причины экономические.

Что в XVII и XVIII веках касалось только маленьких и средних городов — а именно обязанность промышляющей на улице проститутки одеваться в не бросающийся в глаза костюм порядочной женщины, носить который ей строго запрещалось в эпоху Ренессанса, — стало в буржуазный XIX век категорическим условием ее существования также и в крупных городах. Так как нравственное лицемерие клеймит официальное схождение с проституткой как акт безнравственности, то проститутка должна, естественно, одеваться, как порядочная дама. Во всяком случае ее профессия должна быть внешне завуалирована. Для такого положения вещей Гейне нашел очень меткую характеристику в следующем известном четверостишии:

Дитя мое, меня конфузишь ты, когда

Под Липами мне кланяешься смело.

Вот как домой придем мы — ну, тогда

Совсем другое дело[28].

Из всех внешних признаков, отличающих проститутку от добродетельной женщины, остались только разве некоторые подробности моды, вызывающий способ поднимать юбку, ободряющие взгляды и более или менее откровенные в удобный момент приглашения или требования сопровождать ее.

Как все подобные перемены, и эта совершалась медленно, притом лишь с того момента, когда официально началась эра нравственного лицемерия. В продолжение всей Великой революции, в дни юности французской буржуазии, проститутка занимала еще в картине парижской уличной жизни такое же чудовищно видное место, как в эпоху старого режима, даже больше, в эти бурные годы цинизм ее публичных выступлений доходил, быть может, до своего апогея. Не успели наступить дни Директории, как главные улицы Парижа превратились в единое наводненное проститутками корсо (место массовых прогулок), где только они и задавали тон.

Трудно представить себе, что это был за дерзкий и бесстыдный тон. С уст как женщин, так и мужчин то и дело срывались скабрезные восклицания. Надев платье с глубочайшим вырезом, подняв юбки как можно выше, прогуливались жрицы любви до поздней ночи на глазах у всех.

Начало этих галантных массовых шествий, изображенное Дебюкуром на знаменитой гравюре «Гуляние в саду Пале-Рояль» (1793), было еще прилично в сравнении с положением вещей в более позднее время, когда каждый мужчина проходил под перекрестным огнем взоров и восклицаний фланирующих проституток, которых возбуждали сами же мужчины. Такую же картину представлял и тогдашний Лондон. На публичных рынках любви и здесь царили грубость и бесстыдство. Сидя в колясках или верхом на лошади, катались более видные проститутки по Гайд-парку или по другим улицам — корсо. Но и многочисленные маленькие города — даже и в Германии — представляли, по существу, такую же картину, с той только разницей, что здесь за отсутствием большой массы не царило такой сутолоки.

В 20-х и 30-х годах XIX века эта дикая оргия несколько утихла, чтобы вскоре снова начаться, в особенности в эпоху Второй империи во Франции, следовательно, в 60-х годах. Именно тогда сложилась свойственная и теперь еще почти всем более крупным городам картина уличной жизни с неизбежной фланирующей проституткой. В своей книге о Париже Второй империи публицист Теодор Мунт писал (а все это можно было бы применить и к Лондону эпохи королевы Виктории): «Бульвары стали как бы постоянно находящимся в движении калейдоскопом французской жизни. В эпоху конституционной монархии Луи-Филиппа, в дни республики и наполеоновской империи бульварная жизнь не претерпела никаких существенных видоизменений. Только в общественной нравственности заметен в последние указанные эпохи неоспоримый прогресс. Хотя эра короля-буржуа и украсила себя вывеской приличия и добропорядочности, все же она относилась с некоторой официальной терпимостью к проституции, которая бесновалась вовсю на бульварах, где раскинулась настоящим лагерем. Луи-Филипп очистил, правда, авгиевы конюшни Пале-Рояля от прежних посетительниц с голой грудью и запретил вход в галерею Орлеан скитающимся по ночам жрицам любви. Всю эту толпу полиция Луи-Филиппа направила теперь на бульвары, которые в известные часы проститутки наводняли целыми полчищами… В дни республики, 1848 году эти фигуры уже начали исчезать из уличной жизни, становившейся заметно более нравственной. Республика на мгновение пыталась дебютировать и более высокой нравственностью, соответствующей республиканскому принципу.

Но если республика стремилась первоначально создать более трезвую и очищенную от непристойных элементов уличную жизнь, то это знаменовало собой только начало процесса, в силу которого дурные и грязные пороки стали уходить вовнутрь социальной жизни, чтобы найти себе в самом общественном организме место, откуда они могли бы разъедать его.

Наполеоновская империя позволила окончательно определиться этому процессу. Проститутки и куртизанки, раньше скитавшиеся только за пределами „общества“, теперь въелись в самую его сердцевину, и притом в дотоле никогда не бывалых размерах».

Что ныне все обстоит так же, как в 1850-х, доказывает следующая картина из эпохи Второй империи во Франции в романе Золя «Нана», картина, точно списанная с современной действительности и приложимая к любому современному большому городу: «Обыкновенно они начинали свой поход в 9 часов вечера. По тротуарам улицы Нотр-Дам-де-Лоретт тянулись два ряда девушек, спешивших по направлению к бульварам, подобрав юбки. Нана и Сатен шли всегда вдоль церкви по улице Лепелетье. Недалеко от кафе Риш, поблизости от места их маневров, они опускали подол платья и начиналась прогулка по грязи и пыли. Перед кофейнями они замедляли свои шаги. Здесь они были в своей стихии. Подняв голову, громко разговаривая и смеясь, они время от времени оглядывались на следовавших за ними мужчин. До 11 часов продолжалось это веселое настроение, лишь изредка прерываемое бранью «грязное животное», бросаемой по адресу неловкого прохожего, толкнувшего их или наступившего им на ногу. Иногда они садились за стол в кафе, фамильярно кланяясь с официантами, охотно принимая угощение от первого встречного, так как это давало им возможность сидеть и ждать окончания театра. Когда же приближалась ночь, охота становилась отчаянной. Под сенью деревьев на пустых бульварах происходили безобразные сцены. Торговались с мужчинами, обменивались грубой бранью и пинками, между тем как мимо них проходили почтенные семейства, отцы, матери и дочери, привыкшие к такому зрелищу. Совершив десять раз дорогу от оперы к театру Жимназ, Нана и Сатен останавливались на бульварах улицы Фобур-Монмартр, так как мужчин становилось все меньше. Зато здесь рестораны, кабаки и харчевни были открыты и освещены до двух часов. Перед кофейнями толпились проститутки. То был последний освещенный и оживленный уголок ночного Парижа, последний открытый рынок для продажи любви на одну ночь, где торг совершался громко и без стеснения. Так шли они от одного конца до другого, как по открытому коридору публичного дома. Тихо покоилась длинная, пустынная улица Нотр-Дам-де-Лоретт. Только изредка промелькнет тень женщины. То возвращались запоздавшие путницы. Несчастные девушки, пришедшие в отчаяние, так как не нашли себе на ночь заработка, хрипло бранились с запоздавшим пьяницей, задержавшим их на углу улицы.

Бывали, однако, и вечера удачные. Нередко перепадали им луидоры от мужчин с положением, которые шли с ними, спрятав в карман орденские ленты и другие значки. У Сатен был нюх по части этого сорта клиентов. В дождливые вечера, когда Париж тонул в сырости и скуке, эти господа — она это знала — шли в темные углы города. А она выуживала самых богато одетых. Она узнавала их по их вялому взору. В такие вечера город бывал точно охвачен настоящей бешеной жаждой наслаждения.

Правда, она немного боялась этих господ. Она знала, что самые изысканные были самыми отвратительными. Покрывавшая их лакировка быстро сходила, и наружу выступал зверь с отвратительными вожделениями и рафинированной порочностью. Сатен не чувствовала также никакого почтения к господам, приезжавшим в колясках. Она утверждала, что их кучера более порядочные люди, так как не убивают своих жен нравами полусвета».

Обычно уличная проститутка имеет свою частную квартиру, где реализуется начатая на улице любовная сделка. Если же у нее такой квартиры нет, то она не прочь сопровождать мужчину в его квартиру или предложенные им меблированные комнаты, существующие в огромном количестве в каждом более или менее большом городе. К категории меблированных комнат относятся и особые помещения в ресторанах, так называемые chambres separe, служащие исключительно целям мимолетной любви, существующие также не только в больших, но и в средних провинциальных городах, где во многих ресторанах найдется уютная задняя комнатка. Все эти места служат не только для сношений с проститутками, а, само собой понятно, не менее часто и для галантных похождений всяких законных или незаконных парочек, не имеющих дома подходящего случая или желающих после концерта или театра тайком отпраздновать праздник любви.

Самую угнетающую подробность в картине уличной проституции больших городов составляют малолетние проститутки. В Англии число их все растет, и не только по мнению пессимистически настроенных моралистов, но и по мнению комиссии верхней палаты, специально назначенной в 1885 году для более тщательного расследования этого вопроса: «Для комиссии не подлежит сомнению, что число малолетних проституток возросло до ужасающих размеров во всей Англии, и в особенности в Лондоне… Большая часть этих несчастных жертв находится в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет».

Что этот отвратительный порок распространен не только в больших городах, доказывает приведенный в прошлой главе случай, имевший место на острове Гельголанд. Чаще всего в проститутки идут, конечно, дети самих же проституток, причем их посвящают в это ремесло обычно сами же матери, сводящие их с извращенными развратниками и забирающие деньги. Есть, однако, немало и таких двенадцати- и тринадцатилетних девочек, которые промышляют собой на собственный страх и риск. Лондон кишел в продолжение целых десятилетий этими несчастными существами, вышедшими из низов люмпен-пролетариата. Так как у них не имеется собственной квартиры, так как они проводят ночь в темных углах, в амбарах, на площадях или под мостом, то в этих же местах находится и их ложе любви, то есть они отдаются покупателю в ближайшем углу, под воротами или в сенях дома, если только их не приглашают к себе. В настоящее время детская проституция существует в такой форме главным образом в Испании.

От уличной проститутки неотделим сутенер. Редко найдется проститутка, которая не имела бы своего «Луи» или «Люде», как говорят в Германии, своего «Альфонса», как выражаются во Франции. В сутенере обычно видят необходимого делового компаньона проститутки, который доставляет ей клиентов, помогает отбирать их и в особенности активно защищает ее в ее подверженной всевозможным опасностям деятельности. Нет никакого сомнения, что сутенер на самом деле исполняет все эти и тому подобные функции, и, однако, не в этом его главная роль при содержащей его проститутке. Он прежде всего ее любовник. Он единственный мужчина, которого она сама избирает, который удовлетворяет ее потребность в любви, в противоположность всем остальным мужчинам, которые ее выбирают и потребность в любви которых удовлетворять должна она.

Нет более глубокого заблуждения, как утверждение, будто проститутка отдается, когда исполняет свою профессию. А это непременно имело бы место, если бы она промышляла из любви к делу, то есть из чрезмерно развитой чувственности. Что это в большинстве случаев не так, доказывает как раз то обстоятельство, что каждая проститутка имеет любовника, а им бывает именно сутенер… В изданном Маргаритой Бёме «Дневнике падшей» говорится: «Люди, не имеющие достаточно правильного понятия об этой среде, представляют себе взаимные отношения этих мужчин и девушек иными, чем они есть на самом деле. Я тоже думала, что „Луи“ — это человек, приводящий девицам клиентов, охраняющий их, напоминающий скандалящим или не желающим платить посетителям деликатным образом об их обязанности быть ощипанными, а во всем прочем остающийся не чем иным, как своего рода рабовладельцем проститутки. Все это, конечно, бывает, однако обычно девицы относятся к этим так называемым сутенерам, как к своим любовникам. Оно и понятно. В каждой проститутке живет так или иначе женщина со свойственным ей желанием опереться на мужчину, с ее любовным томлением, не находящим удовлетворения в чисто деловом характере обычных ее половых сношений. Нечто подобное испытываю и я. Сколько бы дала я за то, чтобы иметь хоть одного человека, который принадлежал бы мне, на которого я могла бы опереться, о котором я знала бы, что он мой, как я — его!»

Так лишь и становится понятным другое типическое явление, а именно что проститутка не только содержит сутенера — если бы его главная функция состояла в том, чтобы доставлять ей клиентов и охранять ее, было бы естественнее, если бы они делили доход пополам, — но и положительно осыпает его порою деньгами и что между проститутками существует настоящее соревнование, кто лучше содержит своего альфонса. Вращавшийся в этой среде О. Узингер говорит в своем этюде о сутенере: «Достойно примечания и то соревнование, которое царит среди проституток и которое заключается в том, что каждая старается принести своему сутенеру как можно больше денег. Сутенер старается по очень понятной причине поддержать проститутку в этом ее стремлении. Ему обычно живется в материальном отношении хорошо. Молодые красивые проститутки приносят в неделю сотни, даже тысячи. Но даже и опустившаяся проститутка, „1а marmite pour dix sous“ („горшок за десять су“), доставляет своему любовнику от десяти до двенадцати марок в день».

Паразитическая роль сутенера ставит его, естественно, так низко в общественном отношении, что он считается, быть может, самым низким человеческим существом, и потому на такую профессию соглашаются обыкновенно только последние отбросы. Сутенеры выходят из всех классов, и если большинство из них — выходцы из люмпен-пролетариата, то все же среди них встречается немало и деклассированных элементов из интеллигенции, буржуазии и в особенности дворянства.

Видные кокотки нередко содержат настоящих графов и баронов, ведущих аристократический образ жизни. Что эти последние могут вести такой именно образ жизни, и составляет предмет гордости данной кокотки. Достойно внимания и то, что во всех странах многие полицейские и унтер-офицеры исполняют между прочим и функции сутенера, то есть получают от них свои главные доходы.

В заключение следует указать на то, что сутенер служит связующим звеном между проституцией и уголовным миром. В большинстве случаев сутенер вместе с тем и преступник, и прежде всего и больше всего, конечно, вымогатель. Это так естественно и логично, что не нуждается в особых доказательствах.

Жизнь и быт в низших кварталах проституции, сохранившихся в настоящее время в наиболее чистом виде в портовых городах, почти не поддаются описанию. В странных костюмах, напоминающих костюм дам из варьете или цирка, десятками стоят проститутки у открытых дверей на узких улицах, приглашая гуляющих мужчин войти. Действие неприличного костюма, обнаруживающего почти всю грудь, и одетых в пестрые чулки ног, видных вплоть до самых колен, еще усугубляется бесстыдными жестами и восклицаниями…

Если проститутки бесстыдно поднимают юбки перед проходящими, если они выставляют вперед оголенную грудь, если они окружают мужчин, пристают к ним с циничными жестами, если они пытаются вырвать их шляпы, чтобы заставить их последовать за ними домой, то это самые обычные явления. Такую картину можно было еще недавно видеть в квартале С. Паули в Гамбурге, где ютились проститутки низшего разряда, да и теперь еще можно наблюдать в Марселе и многочисленных других французских и английских портовых городах. Так как эта категория проституток живет, как сказано, обыкновенно в узких и тесных переулках, то здесь все до последней степени примитивно, и, стоя на улице, вы часто можете быть свидетелями того, что происходит в домах. Словом, жизнь отличается здесь крайним бесстыдством и может действовать только на низшие инстинкты изголодавшихся матросов и мужичков, да еще разве только возбуждать любопытство. От дальнейших подробностей можно воздержаться, так как перед нами по существу та же картина, которую представлял, например, Лондон в XVIII веке, картина, уже описанная во втором томе нашей «Истории нравов».

Упомянем лишь, что такие нравы можно в настоящее время наблюдать еще на многих даже первоклассных улицах испанских городов. В полицейском протоколе от 24 июля 1900 года, процитированном в книге де Кироса «Преступления и проституция в Мадриде», говорится: «В Мадриде есть немало домов на хороших улицах, где с девяти часов утра девицы стоят в дверях с величайшим бесстыдством и цинизмом. Здесь вы увидите huespadas с нарумяненными лицами, подкрашенными глазами, с таким глубоким вырезом в платье, что выступает наружу вся грудь, с сигаретками во рту. Они останавливают всех прохожих и становятся иногда нахальными».

В кварталах, посещаемых более состоятельной публикой, в настоящее время жизнь внешне выглядит, естественно, совсем иначе. Здесь проститутки сами не заманивают посетителей. В крайнем случае только привратница негромко приглашает проходящих или прогуливающихся мужчин войти. Обычно же не прибегают и к этому приему, и только красный фонарь или опущенные шторы указывают путь ищущему любви мужчине. Внешняя благопристойность должна затушевать скандальность нравов. Когда в Берлине в 1851 году снова открылись дома терпимости, на время закрытые, то полиция требовала строгого соблюдения внешнего приличия.

Один современный писатель замечает по этому поводу: «Пришлось затушевать порок с внешней стороны, то есть затушевать его местопребывание. И в этом зашли дальше, чем было нужно, его положительно окружили тайной. Дома терпимости, на вид элегантные, казались заколдованными, окна были занавешены, не видно было ни единого живого существа, особые таинственные двери и т. д. — все должно было возбудить любопытство или по крайней мере дать удобный повод для посещения».

Именно поэтому более элегантные дома терпимости вдвойне зависят от рекламы, которую и пускают в ход как бы между прочим. Отчасти это делается при помощи листиков, вручаемых мужчинам на углу улицы или прилагаемых к безобидному проспекту какого-нибудь торгового дела. Иногда распространяются каталоги проституток с пикантными иллюстрациями, повествующие открыто или замаскированно об ожидающих посетителей чудесах. До 1850-х годов было в обычае раздавать литографированные карточки с эротической сценой, а под ней значился адрес дома терпимости или проститутки. В настоящее время такое встречается только еще в Италии. В Париже и теперь еще в ходу медали, на одной стороне которых изображена женская головка или пикантно обнаженная женщина, а на оборотной стороне помещен адрес дома терпимости или проститутки. Перед нами как раз такая медаль парижского происхождения: женская головка окружена надписью: «Arts d’agrément» («Искусство развлекать»). а на оборотной стороне написано: «Жюли, артистка», и затем следует адрес.

В странах и теперь еще существуют во всех более или менее значительных городах дома терпимости, число которых доходит до нескольких десятков, а иногда даже сотен. В Мадриде в 1895 году насчитывалось ровно 300 таких домов, и в один только год возникло 127 новых. В Германии особенно многочисленны эти дома в Кельне, Гамбурге, Франкфурте, Любеке, Киле, Дортмунде, Эссене, Бремене, Мангейме и Нюрнберге. Из университетских городов заслуживают упоминания Грейфсвальд, католический Фрейбург и Лейпциг. В некоторых из этих городов, например во Франкфурте, Бремене и в особенности в Гамбурге, есть целые улицы, занятые такими притонами. Каждому приезжему швейцар гостиницы укажет на них как на одну из достопримечательностей города. Если путешественник кажется на вид богатым человеком, то в Гамбурге ему называют улицу Ульрикус; если он коммивояжер или принадлежит к среднему бюргерству, то ему указывают на Клефекергассе, а кто желает посмотреть на настоящий «шабаш», того посылают в квартал С. Паули, где, впрочем, в последнее время произвели генеральную чистку.

Внутренний обиход в таких домах по существу мало изменился в сравнении с прошлым, разве только ведутся они теперь рациональнее, в еще более коммерческом духе. В средних притонах, то есть, стало быть, в большинстве, теперь все рассчитано на массовое удовлетворение спроса. Трудно составить себе ясное представление о том, какие требования предъявляются при этом к отдельным девушкам. В хорошо посещаемых домах терпимости они нередко должны принимать ежедневно от десяти до двадцати мужчин. В случае народных или певческих праздников число это часто удваивается и даже утраивается.

Например, профессор Ланде, мэр города Бордо, установил, что в такие дни одна проститутка должна была принять до 82 мужчин.

Нет надобности особенно доказывать, что при таком грубо-деловом массовом удовлетворении клиентов не может быть речи о более тонких и изящных линиях, не может быть тени ухаживания и увлечения. Тем чаще дело доходит до диких сцен. Обычным явлением считается, если целая группа мужчин берет одну проститутку, которая и должна отдаваться по очереди им всем.

В особенности часто это бывает в университетских городах. В более хороших домах терпимости, где рассчитывают всегда только на немногих богатых посетителей и где поэтому к ним и предъявляются более повышенные требования, господствуют, конечно, более утонченные нравы. Здесь обычно все незанятые девицы представляются в салоне посетителям, заигрывают с ними, выставляют напоказ свои прелести, так что те могут спокойно и обдуманно сделать выбор. В Венгрии и Франции девицы одеты при этом только в чулки, туфельки и открытую спереди кружевную рубашку, которую они в зависимости от большей или меньшей степени кокетства или держат закрытой, или же раскрывают, чтобы прельстить гостя, за которым ухаживают.

Обычные, средней руки дома терпимости устроены в большинстве случаев довольно примитивно, только разве стены приемной и спален украшены репродукциями галантных или эротических картин. В таких домах имеется обыкновенно и нечто вроде ресторана, так что посетитель может заказать по дорогой цене бутылку вина, пива или ликера, распить ее в компании с девицами, полюбезничать с ними довольно откровенно и цинично, причем он не обязан пойти с одною из них в ее комнату. Таков обычай в большинстве немецких домов терпимости. Более видные заведения обставлены, напротив, часто с большой роскошью, дорогой, хотя и безвкусной мебелью, большими зеркалами, удобными мягкими креслами, безделушками, украшены дорогой посудой, увешаны большими эротическими картинами, порой кисти даже выдающихся художников. Костюмы девиц отличаются в таких домах, естественно, также большой роскошью.

Положение девушек, живущих в домах терпимости, самое жалкое и печальное, какое только можно себе представить. Они находятся в гораздо худших условиях, чем вольнопромышляющие. В девяноста из ста случаев такая девушка в полном смысле слова рабыня хозяина. Проданная торговцем живого товара или иным каким-нибудь путем заброшенная в притон, она с первого же дня в долгу у содержателя, берущего обычно на себя ее прежние долги и поставляющего ей необходимый для ее профессии туалет. Так как за все это, а равно и за комнату и содержание берут втридорога, то проститутка, естественно, несмотря на порой высокий заработок, в большинстве случаев всю жизнь в когтях этого вампира. Необходимо принять во внимание, что с такой жизнью, всецело посвященной наслаждению, неизбежно тесно связана расточительность, которую содержатели домов терпимости поддерживают и эксплуатируют самым рафинированным образом в интересах своего же кошелька.

Все это ставит этих девушек в возмутительную зависимость от хозяина, и они отданы всецело во власть как его самого, так и посетителей дома. Вольнопромышляющая проститутка может отклонить предъявляемые к ней гнусные требования — какие, об этом можно прочесть в «Сексуальной психопатии» Крафта-Эбинга, — а это удается сделать лишь в очень редких случаях девушке, прикованной к дому терпимости, так как хозяин не желает отказаться от дохода, хотя бы он проистекал из самого отвратительного порока. Такая девушка совершенно беззащитна и совершенно бесправна. Возможное бегство хозяин предупреждает тем, что прячет ее уличный костюм. Если она идет гулять, то в сопровождении другой проститутки, на которую хозяин может положиться, или же служанки.

Поэтому лишь очень немногие девушки, живущие в доме терпимости, не проникаются поэтому очень скоро ненавистью к притону, хотя бы они и вступили в него добровольно. Веселость, с которой они развлекают посетителей, совершенно искусственная, если только она — что бывает чаще — не служит проявлением одичалости, к которой очень быстро приводит эта профессия. Подумайте только, что значит иметь ежедневно половые сношения с дюжиной мужчин, и притом в большинстве случаев сношения, проявляющиеся в отвратительной форме. Как тут в конце концов не одичать так, что ко всему будешь относиться равнодушно и даже чувствовать себя в грязи, как в своей стихии.

Так как «все чаще только самые беспомощные или самые отупелые проститутки склонны подчиниться игу дома терпимости», то уже один этот факт объяснял бы в достаточной степени выше отмеченное сокращение во всех странах числа домов терпимости. Существует, однако, целый ряд еще других причин, обусловивших это явление. Среди них самая важная — уже отмеченная огромная конкуренция замаскированной проституции, множества кафешантанов, танцзалов, домов свиданий — словом, не пользующихся концессией домов терпимости, предлагающих или по крайней мере обещающих мужчинам более пикантные наслаждения.

Дом терпимости нуждается для постоянного пополнения своего состава в посредничестве профессионального торговца живым мясом, так как в большинстве этих заведений девушки быстро изнашиваются и возникает необходимость постоянно заменять их новыми. Вышеописанная жизнь в домах терпимости объясняет в достаточной степени это явление. Сюда необходимо присоединить еще то, что наличие «свежего товара» служит для заведения самой лучшей притягательной силой. Многие содержатели видят себя поэтому и без того вынужденными показывать гостям как можно чаще новые лица. Это стремление обнаруживается тем сильнее, чем богаче круги, на которые рассчитано заведение.

Некоторые дома предъявляют к телу и юности своих «дам» самые повышенные требования. В особенности во Франции существовали, да и теперь еще существуют богатые заведения, где из пятнадцати или двадцати девушек ни одна не бывает старше двадцати или двадцати трех лет и все отличаются безупречным сложением, а порой и удивительно красивым телом. В тот день, когда грудь уже перестает быть, как прежде, твердой и упругой, девушка уступается или, вернее, перепродается другому, менее притязательному дому. С другой стороны, вновь поступившая девушка сначала предоставляется всем почетным и постоянным гостям и уже только после этого поступает во всеобщее пользование. Если такая вновь поступившая девушка особенно красива, то она нередко заранее расписана на целые недели.

Так как со всеми подобными половыми эксцессами связаны постоянно такие же эксцессы в употреблении алкоголя, то рано или поздно должно сдаться и самое крепкое тело, то есть оно должно по меньшей мере потерять свою прежнюю свежесть, даже если случай убережет девушку от заражения дурной болезнью. При таких условиях немудрено, что в хороших домах девушку редко держат более одного или двух лет. Требующийся «свежий» и притом способный привлечь внимание «товар» могут доставить, естественно, только профессиональные торговцы девушками, так как только самые несамостоятельные женщины идут, как уже упомянуто, добровольно в дом терпимости. Реже всего начинают свою карьеру добровольным вступлением в такой дом именно молодые и красивые девушки. По этой причине торговец может добыть свои жертвы в большинстве случаев только обманом или иным преступным образом, обещая хорошеньким горничным, камеристкам, продавщицам и т. д. выгодные места за границей или даже замужество, побуждая их отправиться с ними в другой город, где обманутые слишком поздно узнают, что стали жертвой обманщика.

Часто девушки попадают в цепкие лапы торговцев живым мясом или содержателей заведений также и по объявлениям, гласящим: «Ищут камеристку или секретаршу для богатой дамы» и т. п.

От большой массы проституток кокотка отличается только тем, что умеет брать за свою любовь дороже, и тем, что она находится на содержании только у одного или только у нескольких мужчин. По этой же причине она ускользает от полицейского надзора. Число таких содержанок ныне очень и очень велико, в особенности в сравнении с эпохой абсолютизма, когда только государи, да еще некоторые богатые финансисты могли себе позволить подобную роскошь. Напротив, в настоящее время существует благодаря огромному накоплению капитала бесчисленное множество плутократов, многие из которых могут себе позволить роскошь содержать дорогостоящую подругу или временно, или в продолжение нескольких лет.

Как уже было выяснено в одной из предыдущих глав, кокотка в первую голову задает тон моде. Она же в значительной степени налагает свой отпечаток и на общественную жизнь. В особенности жизнь и нравы определенных изысканных кругов большого города получают от нее свою характерную физиономию. А в целом ряде фешенебельных курортов и иных центров жуирующего света — достаточно указать на Монте-Карло — она вообще ось всей жизни. В таких местах все рассчитано на потребности и вкусы элегантной кокотки. Как ни велика, однако, роль femme entretenue (содержанки) еще и в настоящее время, она перестала быть прежней царицей, за которой все ухаживали, которая привлекала к себе всеобщее внимание, ради которой забывали все и всех. Такую роль играла она еще в эпоху Второй империи во Франции.

Пельтан писал в 1855 году: «Недавно я присутствовал при представлении пьесы „Шарлотта Корде“. В самый драматический момент, когда публика от волнения затаила дыхание, в театре вдруг поднимается шум, все оборачиваются, перешептываются, наводят наконец на определенное место летучую артиллерию биноклей. Что случилось? То явилась львица! Вы не знаете ее? Это дама, посыпающая колеса своей кареты золотым песком, разорившая уже не одного подававшего надежды молодого человека. Спокойная и мужественная, под перекрестным огнем взглядов и лорнеток, принимает она расточаемое ей внимание как естественную дань ее красоте и известности и, ощипывая вырванное из накидки на лебяжьем пуху перо, она точно говорит мужчинам: „Так поступаю я и с вами“».

Если сравнить прежнюю роль grande cocotte с ее теперешней, то можно почти говорить о ее развенчании. Это развенчание было, однако, следствием не торжества в этих кругах более высокой нравственности, как, может быть, будут предполагать многие, а конкуренции, которую кокотке делает женщина имущих классов.

Кокотка была отнесена на задний план, потому что ее приемы и нравы были восприняты также женщинами имущих классов. Ныне эти последние почти все вышли из-под сени домовитости, культивируют во всем и везде ту же безумную роскошь, отличаются такими же экстравагантными склонностями, — словом, они стали такими же монденками, какими прежде, лет двадцать или тридцать тому назад, были одни только кокотки. В тысяче случаев даму теперь уже трудно отличить от кокотки. Или же наоборот. В 1869 году Лейбль написал лучший портрет парижской дамы и назвал картину «Парижанка». Публика же окрестила картину «Кокотка», и это название так за ней и осталось. Ввиду этого кокотка уже не бросается в глаза, как нечто из ряда выдающееся, а это и было предпосылкой ее успеха. И потому она оказалась побежденной.

Кокотка в более узком смысле слова была развенчана, так как по всей линии восторжествовал тип вообще кокотки.

Едва ли будет преувеличением сказать, что размеры замаскированной проституции многим превосходят проституцию открытую и незавуалированную. Именно в этом и заключается, как уже сказано, отличие нашего времени от прежних эпох: между тем как открытая проституция сократилась если не абсолютно, то относительно, замаскированная розничная торговля любовью увеличилась абсолютно и относительно самым невероятным образом.

Здесь прежде всего необходимо упомянуть так называемых полушелковых, то есть таких девушек и женщин, которые, правда, существуют исключительно проституцией, но скрывают свою профессию за мнимой деятельностью учительницы или модистки и тем спасают себя от полицейского контроля. Существуют даже целые такие замаскированные дома терпимости, модные мастерские, относительно которых никто ничего не подозревает, и только посвященные знают, что «работницы», так сосредоточенно занятые иглой, когда вы входите, обслуживают гораздо чаще мужчин, чем женщин-клиентов. О Турине Роберт Михельс сообщает в своей книге «Половая мораль», что здесь есть немало модных мастерских, где все 20 или 30 работниц тайно занимаются проституцией, и притом в самой мастерской.

«Во многих городах, например в Турине, — говорит он, — существуют модные мастерские, расположенные обыкновенно во втором или третьем этаже густонаселенных домов. Внешне их не отличишь от других таких мастерских. Девушки в самом деле заняты работой модисток. Если вы войдете в мастерскую, то всегда найдете их погруженными в работу и ведущими себя вполне прилично и благопристойно. Это модистки берут заказы и на дом. Только посвященный знает, что шитье представляет одну сторону предприятия, тогда как другая состоит в исполнении совсем другой профессии. Здесь извращенные мужчины, находящиеся в обеспеченных материальных условиях, уже вышедшие из юношеского возраста, принадлежащие к высшим сословиям, находят то, чего ищут, — тайные, не компрометирующие половые сношения с порядочными девушками, а девушки со своей стороны находят то, что им нужно, — сравнительно высокий заработок, не сопряженный с позором.

Я взял на себя труд расспросить некоторых из этих девушек об их экономическом положении. Если бы они были только модистками, то они зарабатывали бы в месяц в среднем лишь 90 лир, тогда как при комбинированной системе их заработок доходит до 200 лир. В социальном же отношении они сохраняют незапятнанную репутацию. Возможно, что некоторые родители знают о двойной профессии дочерей и об источнике денег, которые они им вечером приносят. Все же это только исключение. Одна модистка, с которой я беседовал на этот счет, хорошенькая, немного бледная девушка с приличными, целомудренными манерами подняла, как бы ради убедительности аргумента, юбку и показала мне свое нижнее белье. На ней были длинные, толстые шерстяные чулки и закрытые кальсоны. „Горе мне! — сказала она. — Если бы мой костюм позволил родителям вечером угадать то, что я делаю днем, несдобровать бы мне!“

Как бы там ни было, эти полупроститутки внешне ведут ту же жизнь, что и их товарки. Свободные обеденные часы они проводят обыкновенно дома. Вечером они отправляются спать домой. По воскресеньям они не работают, а идут на прогулку с семьей, взяв за руку маленького брата, а быть может, под руку и жениха. За исключением узкого круга их посетителей, никто не догадывается об их двойственной общественной функции».

Немало таких замаскированных домов терпимости существует в Англии.

Еще значительнее, однако, число таких женщин, для которых проституция лишь подсобный заработок, способ увеличить свой скудный бюджет, удовлетворить потребность в роскоши или же заработать себе приданое. В книге Михельса имеется описание и этого явления, причем в данном случае речь идет о Риме: «Мать, или заведующая мастерской, или, наконец, смотря по обстоятельствам, владелица магазина посылает девушку с поручениями. И вот девица спешит в танцзал на часок, полчаса или даже четверть часа. Здесь она часто встречает милого. Чаще же это незнакомец, который приглашает ее выпить у буфета стакан вина и потанцевать с ним. В передней и гардеробе лежат необозримой вереницей пакеты, коробки, мешочки, связки с книгами. Последние принадлежат нескольким учительницам. Рядом с буфетом есть еще комната, вроде тех, какие бывают позади магазина. Сюда охотно приходят молодые люди, чтобы „освежиться“, и забавляются тем, что тушат газ. Швейцар, почтенный мужчина с длинной бородой, страж порядка и нравственности в этом доме, спешит снова зажечь его. То и дело слышится его хриплый голос: „Черт возьми! Или вы забываете, где находитесь“.

Часто танцы продолжаются долго, вплоть до самой квартиры предприимчивого кавалера, и тогда матери, заведующие и т. д. не скоро дождутся возвращения голубки домой.

Что побуждает всех этих девушек посещать танцзал? Не страсть к танцам! Здесь речь идет просто о более приличной, более чистоплотной форме проституции. Здесь вы встретите женщин средних классов, в шляпе, перчатках и накидке. Между тем как несчастный муж сидит в конторе и работает до изнеможения за письменным столом, жена отправляется „танцевать“, чтобы привести в равновесие бюджет, получивший ввиду ее любви к роскоши трещину, которую труд мужа уже не в силах исправить. Преобладают здесь, однако, девушки. С ними можно себе многое позволить. Если они краснеют, то это не страшно. Охотно выслушивается галантное слово, даже скабрезная острота не возмущает, а кто сумеет уловить удобный момент, может себе позволить и поцелуй, щипок, даже нецеломудренный жест. Во всем остальном «руки прочь». Все эти девушки усматривают „главную аферу“ в браке, и мужа они себе находят в другом месте. В танцзале они устраивают только маленькие делишки, при которых ничем не рискуют. Они идут до известной границы и останавливаются. Почти у всех имеется в виду жених, а дома их считают маленькими святыми. Если вы встретите такую девушку на улице, то вы до того будете поражены ее приличным и целомудренным поведением, что будете готовы считать ее за Лукрецию или Сусанну[29]».

В настоящее время едва ли найдется какая-нибудь женская профессия, представительницы которой не занимались бы для коммерции также и любовью. Впереди идут кельнерши, продавщицы, горничные. Испанский писатель Эслава говорит о мадридских горничных: «Известные мне меблированные комнаты, и теперь еще существующие, дали в одно только воскресенье в час гуляния не менее как девяносто двум горничным возможность проституировать себя». Заметим здесь в скобках, что ряды официальных проституток пополняются во всех странах преимущественно горничными. Во всех крупных городах множество продавщиц выходят каждый вечер на улицу в надежде, что кто-нибудь пригласит их с собой. Если для некоторых такое знакомство служит средством увеличить свое жалованье, то другие пользуются им, чтобы поужинать, попасть в театр и т. д., третьи берут взамен за оказанную услугу драгоценное украшение и т. д.

Мужчины и женщины — посредники по отысканию мест также обыкновенно не более как замаскированные сводни. Многие специально находят места секретаршам, компаньонкам, экономкам. Повышенный оклад, получаемый девушками и женщинами на таких местах, предполагает их готовность «по ночам не запирать своей спальни», как писала одна посредница искавшей место девушке. Другая еще откровеннее. Девушке, желавшей получить место секретарши, она писала: «Сообщите более подробные сведения о вашей груди и вообще о ваших формах. Если вы обладаете упругой грудью, то я могла бы вам немедленно достать несколько мест к мужчинам с очень хорошим положением. Хочется мне также знать, понимаете ли вы шутки и умеете ли вы соответственным образом отвечать на них?»

Многие даже лучшие рестораны во всех почти городах нанимают принципиально только хорошеньких кельнерш и обыкновенно только таких, которые готовы сносить приставание всех или по крайней мере постоянных посетителей. В особенности в ходу это в провинции. Здесь считается принятым, да и хозяин требует, чтобы симпатичная гостям кельнерша позволяла им посещать ее в ее каморке. Посредники всегда при этом довольно беззастенчиво намекают именно на эту обязанность.

Недавно во всех баварских газетах появилось объявление: «Требуется 30 кельнерш, жалованье 300 марок в месяц. Могут быть и новички. Адрес такой-то». Желавшие получить это место, соблазненные выгодным предложением девушки получили от «посреднической конторы Швейнфурт» гектографированный ответ: «Милостивая государыня! Ваше предложение мы получили и сообщаем вам, что имеется еще свободное место. Особо хорошее место приберегли мы специально для вас, но просим вас предварительно выслать карточку или подробное описание вашей внешности (рост, возраст, фигура, полнота, грудь и т. д.). Какие заведения вам больше по сердцу? Могли бы вы приехать немедленно по получении телеграммы?»

Кажется, нельзя откровеннее обставить торговлю человеческим мясом!

Та же готовность идти навстречу клиентам-мужчинам предполагается, если только прямо не требуется, в провинции от певиц, танцовщиц и статисток маленьких сцен или театров варьете. Иногда прямо в условия ангажемента входит обязанность актрисы после представления принять приглашение посетителей выпить стакан вина или шампанского.

Не чем иным, как замаскированной проституцией можно считать, конечно, и обычай так называемых «порядочных» дам устраивать денежные дела в доме свиданий, о чем уже было подробно говорено. Все сказанное на эту тему также относится к главе о замаскированной проституции. А каковы матери, таковы и многие дочери порядочных семейств. Как ни дико звучит утверждение, что среди так называемых demi-vierges всех стран значительная часть соединяет с «любовью к делу» очень развитое коммерческое чутье, умеющее брать взаймы у друга с заранее заготовленным решением не отдавать назад и т. д., оно соответствует действительности. Выше цитированный испанский писатель Эслава говорит: «На основании добросовестного изучения вопроса и собственных наблюдений я могу утверждать, что 80 процентов всех институток проституирует себя самым легкомысленным образом». Во время процесса женщины-врача Шапиро, оклеветанной одним советником медицины, выяснилось, что многие немецкие дочери бюргерских семейств занимаются проституцией.

Необходимо здесь еще раз подчеркнуть другую, тоже вышеупомянутую форму замаскированной проституции, а именно готовность многих женщин отдаваться мужчинам в интересах собственной карьеры или карьеры мужа. Множество фабричных работниц любезны с мастером, чтобы при распределении работы получить наиболее выгодную или чтобы он не слишком усердно контролировал их труд. Многие продавщицы разрешают хозяину те или другие вольности, чтобы повыситься по службе, добиться большего жалованья или большей свободы. Есть немало фабрик и торговых дел, где женщины-служащие являются дичью, за которой может безнаказанно охотиться начальство, и где они часто в самом деле составляют гарем заведующего, директора или владельца. Печальнее всего положение актрис. Сценическая карьера часто начинается проституцией, и каждый ее этап связан с проституцией. Многие театральные агенты идут навстречу хорошенькой начинающей актрисе только в том случае, если она готова показать свой талант и совсем в другой области. Не один влиятельный режиссер настраивается на милостивый лад только после интимного пробного спектакля, а на ложе директора нередко раздаются самые эффектные роли. Похвальная рецензия также заслуживается часто не на подмостках, а в алькове или в отдельном кабинете. Присоедините сюда еще неизбежного «друга», оплачивающего туалет. Есть немало видных театральных звезд, которые сделали карьеру, только перебывав во всех этих постелях. С другой стороны, много актрис и статисток только потому не достигли известности, что не вступили на этот путь или их вытеснили более хорошенькие конкурентки.

Если многие женщины поступают так ради собственной карьеры, то немало и таких, которые готовы на такой шаг и ради карьеры мужа. Галантная хорошенькая жена для тысячи чиновников от низших и до высших во всех странах служит главным доказательством их права на более высокое место, о котором они хлопочут.

Осветить цифрами этого рода путь к счастью, конечно, невозможно, но вся историческая ситуация позволяет утверждать, что отдельные известные случаи — лишь симптомы массового явления.

Отношение к проституции полиции, олицетворяющей собой в данном случае государственную власть, всегда отличалось двойственностью. А именно по той простой причине, что терпимость и неразрывно связанная с ней охрана проституции не могут быть уложены в рамки идеи кульминирующего в единобрачии «нравственного миропорядка» без явного издевательства над этой фикцией. А с другой стороны, неизбежность проституции как коррелята единобрачия была всегда слишком явной, чтобы все попытки искоренить «зло проституции» запрещением или строгим наказанием промышляющих своей любовью женщин и помогающих им своден не кончались самым комическим образом.

Наиболее откровенно и просто справилась, как мы видели в первом томе, с этой дилеммой эпоха Ренессанса; наиболее сбивчиво и противоречиво выходит из нее, как можно наблюдать на каждом шагу, современное буржуазное общество. Вот почему, между прочим, все предпринимаемые против проституции меры производят ныне впечатление жестокости и злоупотребления. Вот почему полиция, равно как и отдельные ее органы, так часто на самом деле и злоупотребляют находящейся в их руках властью над проститутками.

Начиная с конца XVIII века в основу всех полицейских мер против проституции легла главным образом мысль охранить здоровье мужчин, потребителей проституции. Отсюда: регистрация проституток, контроль над ними, полицейски-врачебный надзор, учреждение домов терпимости или особых улиц, облава на гуляющих проституток и т. д. Все это, разумеется, страшно принижает социальное положение проститутки, и, несмотря на все постановления, изданные будто бы в ее интересах, официально заклейменная проститутка никогда на самом деле не стояла в социальном положении так низко, как в наш буржуазный век.

Полицейское клеймение женщины проституткой приводит к полному унижению ее человеческого достоинства именно благодаря принудительному врачебному надзору. Проститутка становится, таким образом, безвольной вещью. Во многих странах этот акт совершается к тому же в форме настоящего насилия. Женщина, заподозренная в «безнравственном промысле» и приведенная в участок, подвергается здесь обычно гнусному физическому осмотру полицейским врачом. Очень часто против желания и без предварительного судебного приговора. Достаточно показаний городового, чтобы сделать это и навсегда омрачить душу женщины. Полицейски-врачебный осмотр внушает многим проституткам такой ужас, что они никак не могут к нему привыкнуть, даже такие, которые готовы подчиниться какому угодно эротическому капризу посетителей. В этот момент проститутка особенно ясно сознает, что она перестала быть человеком, что она стала безвольной вещью. А самое трагическое в этом институте то, что он к тому же и не достигает своей цели, а именно охраны здоровья мужчин, прибегающих к услугам проституток.

Ныне очень хорошо известно, что опасность заражения от находящихся под надзором проституток так же велика, как и от освобожденных от него. Ибо подобная охрана от заражения могла бы быть действенной только в том случае, если бы врачебному осмотру подвергались и мужчины до их схождения с проститутками… Вот в чем неразрешимая проблема. Потому и не удалось хотя бы отчасти сократить размеры половой заболеваемости. Половые болезни ныне даже распространеннее, чем когда бы то ни было, хотя необходимо при этом констатировать, что эти болезни уже не отличаются прежней опустошительностью — вероятно, благодаря всеобщему отравлению ими!

Ничто не характеризует бесправное положение проститутки в современном буржуазном обществе так хорошо, как предпринимаемые время от времени во всех больших городах облавы, причем оцепляются целые кварталы и все гуляющие женщины без разбора задерживаются и препровождаются в участок. Здесь они подвергаются осмотру, и тех, кто не может засвидетельствовать свою личность, арестовывают. Иногда эти облавы распространяются и на известные дома и меблированные комнаты, причем также задерживаются все женщины, не могущие засвидетельствовать свою личность. Такие облавы составляют предмет особого страха проституток, преимущественно тех, кто сумел избежать полицейского надзора, или тех, кто занимается замаскированной проституцией.

Очень яркую картину как этого страха, так и способов, применяемых во время облавы, дал Золя в своем романе «Нана»: «Сатен внушила Нана беспредельный ужас перед полицией. Она была неистощима на подобные рассказы. Некоторое время она жила с агентом нравственной полиции, чтобы обезопасить себя с этой стороны. Дважды он спас ее из рук полиции. Теперь она жила в вечном страхе, ибо, если ее еще раз задержат, она погибла. Чтобы получить награду, агенты стараются изловить как можно больше женщин. Если несчастные кричат, то получают пощечины. Агенты знают, что полиция помогает им и награждает их, даже если они задержат среди массы проституток порядочную женщину. Летом десять или пятнадцать агентов становятся на бульварах и задерживают в один вечер до тридцати девушек. Сатен, однако, знала их место.

Едва заметив издали агента, она исчезала в толпе. Эти девушки так боялись закона, так боялись префектуры, что многие из них, как разбитые параличом, останавливались перед дверью кафе. Еще более боялась Сатен доносов. Торговец паштетами был настолько низок, что, когда она его бросила, он пригрозил ей доносом. Да, есть такие мужчины, которые подобной угрозой заставляют проституток содержать их. А потом сколько есть женщин, готовых из зависти донести на всякую, у которой смазливенькое личико.

Нана слушала с возрастающим ужасом. Сен-Лазар мерещился ей в виде ямы, в виде темной дыры, куда живыми бросают женщин после того, как им обрезали волосы. Тщетно успокаивала она себя тем, что, стоит ей только бросить Фонтана, и она найдет покровителей, тщетно уверяла ее подруга, что агенты полиции нравственности имеют при себе список и фотографии девушек, которых нельзя трогать. Она тем не менее дрожала перед полицией, видела, как ее тащат за волосы на допрос и подвергают осмотру. В особенности осмотр нагонял на нее страх, на нее, которая сотни раз швыряла в воздух свою рубашку.

Однажды в сентябрьский вечер, когда она гуляла с подругой по бульвару Пуассоньер, та вдруг принялась бежать, крича ей: „Агенты! Беги!“ Толпа бросилась в дикую скачку. Развевались юбки, многие были тут же разорваны. Крик и драка! Какая-то женщина упала. Толпа с грубым хохотом следила, как полиция теснее замыкала круг. Нана утеряла из виду подругу. Она дрожала всем телом, и ей уже грозила опасность быть арестованной. Вдруг к ней подошел мужчина, взял ее под руку и увел на глазах рассвирепевшей полиции».

При таких условиях совершенно понятно, что проститутки стараются всеми силами войти в дружбу с исполнительными органами полицейской власти. Достигают они этого или подкупом, или, как видно из приведенного отрывка, тем, что отдаются в рабство низшим полицейским чинам, своевременно предостерегающим их о грозящей опасности. Если многие проститутки имеют своими сутенерами, как уже упомянуто, городовых, полисменов и т. д., то и это объясняется их убеждением, что таким образом они лучше всего обезопасят себя от самой полиции, то есть от вечной опасности надзора. Об этом подробно говорится в брошюре «Девичья дань в современном Вавилоне», изображающей этот вопрос в английских условиях: «Власть полиции над уличными проститутками ныне чрезвычайно широка и разнообразна. Она сводится не только к тому, чтобы следить за порядком, ограждать публику от неприличных и назойливых выходок с их стороны, но и позволяет ей вменять несчастным ложные обвинения. Один тюремный священник — а он более всякого другого имел, конечно, возможность говорить с этими женщинами — сообщил мне, что если эти девушки не дают полиции взяток, то их забирают. Одни платят деньгами, другие — своим телом, многие несчастные и тем и другим. Есть, конечно, порядочные полицейские, не берущие взяток с проституток и не выпивающие с ними, но есть и очень многие, считающие это доходом, связанным с их профессией, и поступающие соответственно с этим убеждением. Полисмен имеет над проституткой неограниченную, деспотическую власть, и поговорка „Если проститутка поссорится с полицейским, она погибла“ не очень далека от истины».

А что подобное положение вещей не исключение, видно из того, что в Берлине в августе 1911 года сразу получили отставку не менее шести полицейских чиновников, так как выяснилось, что они или находились в интимных сношениях с проститутками или же принимали от них подарки. Таким же образом стараются себя обезопасить и содержатели домов терпимости, так как они находятся в такой же зависимости от полиции.

Во многих городах, где существуют дома терпимости, полиция постоянно получает взятки от их содержателей и пользуется, кроме того, правом бесплатного их посещения. В Лондоне это одно время до того было в ходу, что существовал настоящий альянс между хозяевами домов терпимости и органами полиции, как выяснил на основании собранного им фактического материала Уильям Стед.

«Неизбежным результатом является следующее, — замечает он. — Каждый дом терпимости становится в большей или меньшей степени для полиции источником дохода.

— Полиция лучший друг содержателя заведения! — сказал мне с серьезным выражением лица один хозяин. — Она держит все в секрете. А содержатель дома терпимости в свою очередь лучший друг полиции. Он платит ей.

— А сколько платите вы ей? — спросил я.

— Три фунта в неделю, а мое заведение не из крупных. Мне говорили, однако, что одно пользующееся дурной славой заведение в Ист-Энде платит полиции ежегодно пятьсот фунтов, не говоря уже о бесплатном посещении для полисменов и сыщиков.

А результат? Тесный альянс между содержателями заведений и полицейскими».

Такие же нравы процветают и в Америке, как выяснилось из целого ряда скандальных процессов, имевших место в последнее время. Главнейшая мера обществ, ставящих своей целью спасение несчастных несовершеннолетних из когтей бесчеловечных содержателей заведений, должна поэтому заключаться в том, чтобы держать свои планы в тайне от полиции.

Тот же автор замечает: «Одна испытанная в делах спасения дама, являющаяся, несомненно, авторитетом в данном вопросе, сказала мне, что, когда она задается целью спасти какую-нибудь девушку из дурного дома, она старается прежде всего, чтобы полиция ничего не узнала. Иначе оказывается, что девушки уже нет, бедную отправили в другое заведение. Если вы хотите спасти девушку из когтей порока, не сообщайте об этом полиции».

Полиция как ангел-хранитель священных прав содержателей домов терпимости — поистине достойный символ нравственного лицемерия!

6. Развлечения и удовольствия

Сущность современных развлечений

Роль трактира

Танцевальные помещения

Вальс, канкан, шибетанц

Карнавал и балы

Игры и спорт

Морское купание

Театр

Балет и танец соло

Варьете и шантан

Кабаре

Кинематограф

Если в эпоху абсолютизма развлечения большой массы населения отличались примитивностью, то в буржуазный век они стали весьма дифференцированными, так как, как и все стороны жизни, должны были подчиниться закону экономического развития и потому сделались в высокой степени предметом капиталистической эксплуатации. Так как капитализм требует массового потребления во всех областях, то главной задачей коммерческой эксплуатации общественных развлечений было приобщение к ним масс. Это и сообщило им в XIX веке их специфическую нотку: они демократизировались.

Или, вернее, развлечения снова демократизировались. В эпоху Ренессанса почти все люди знали друг друга; даже когда устраивались публичные праздники, почти все были друг с другом знакомы. Поэтому большинство общественных развлечений было тогда до известной степени не чем иным, как расширенными семейными праздниками. Естественным отсюда последствием было то, что все зрители в большей или меньшей степени становились также и активными участниками предстоявшего развлечения.

В настоящее время друг друга знают лишь немногие. Главнейшие формы развлечений уже не направлены в такой же степени, как прежде, на семью, поэтому люди теперь не связаны при устройстве этих развлечений чувством солидарности.

И вот уже не мы сами создаем себе развлечения, мы предоставляем другим их создавать. Эту обязанность взяло на себя множество капиталистов-предпринимателей. Из участника масса все более превращается в простого зрителя. Таково одно из главных отличий современных массовых удовольствий от прежних приемов развлечений.

Потеряв свой былой интимный и семейный характер, современные развлечения значительно выиграли в другом отношении. Качество главнейших общественных увеселений значительно улучшилось. Достаточно вспомнить хотя бы публичные, всем доступные спектакли. Последние стоят ныне на такой высоте, что в сравнении с ними кажется ничтожным все, что предлагалось избранным придворным кругам. Все завоевания науки и техники отданы ныне на служение программе общественных развлечений, подобно тому как они применяются и ко всем остальным областям жизни.

Еще важнее, однако, то обстоятельство, что общественные развлечения стоят в наше время не только в художественном и техническом отношениях несоизмеримо выше, чем прежде, они получили теперь и более импонирующий характер по крайней мере в одном. Вся наша публичная жизнь насыщена теперь в огромной степени политическими и умственными интересами. Интерес к политике, науке и искусству не является уже, как прежде, побочным занятием — забавы ради — одних только имущих и господствующих классов, а составляет ныне главное содержание образа мыслей и чувств настоящей массы, то есть трудящегося народа. Благодаря именно этой особенности общественные развлечения нашего времени оставили далеко позади себя таковые предыдущих эпох. А это оказало большое влияние также и на формы проявления в них полового элемента.

С одной стороны, исчезли наиболее грубые приемы, а с другой — обнаружились такая концентрация и такая рафинированность, в сравнении с которыми все ранее бывшее в этой области кажется наивным.

Еще в большей степени, чем в XVII и в XVIII веках, в центре публичной жизни стал в буржуазный век ресторан, и даже больше: ресторан, трактир сделались вообще средоточием жизни массы. Произошло это, конечно, отнюдь не потому, что масса, как лгут, закатывая глаза, мудрецы дешевой морали, так огрубела, что потеряла всякий интерес к интимной семейной жизни и чувствует себя хорошо только в чаду трактира за рюмкой водки или за стаканом пива. К сожалению, иные и более трудно преоборимые причины приковывают массы в такой сильной степени к трактиру.

Для семейной жизни нужно иметь и время, и достойное человека жилище. Ни того ни другого в настоящее время нет у большой части пролетариата. Вот почему огромные массы населения ныне безжалостно приговорены к муке ежедневного посещения кабака и, к сожалению, еще, вероятно, долго будут вынуждены нести этот крест. Трактир для них — единственное место, предоставляющее им сравнительную свободу движения и, кроме того, позволяющее им хоть на время забыть «идиллию» семейного счастья, складывающуюся для миллионов из усталости, бедности, плохого воздуха, болезней и никогда не прекращающейся заботы. Трактир для них — отдых и развлечение, и притом развлечение до известной степени в хорошем, возвышающем смысле слова, так как в трактире протекает значительная часть освободительной борьбы массы, борьбы, которая выведет ее в один прекрасный день из ада вынужденной кабацкой жизни наверх, к свету солнца.

В зависимости от этого нового значения трактира для общих интересов роль его стала, естественно, в рамках публичной половой морали более благородной, чем прежде. Он перестал быть только удобным местом для словесных и действенных скабрезностей… Эту функцию исполняют ныне уже только одни темные притоны люмпен-пролетариата, некоторые деревенские трактиры, а также танцевальные помещения, связанные во многих странах с харчевнями и кабаками.

Самостоятельный публичный танцзал, разумеется, не изобретение последних дней. В продолжение целых веков во многих странах танцуют каждое воскресенье в трактире: когда-то плясали под звуки одной волынки, скрипки или цитры, потом из них образовалась целая капелла, место которой занимает в настоящее время часто механический граммофон или пронзительный оркестрион.

Как уже было выяснено в первых двух томах нашей «Истории нравов», танец всегда был самым удачным сводником, и таким он остался и в буржуазный век. Публичные танцевальные вечера в настоящее время в большинстве случаев не что иное, как место публичного разврата. Они потому и посещаются так усердно мужчинами и женщинами, что дают им возможность перебеситься. В 1711 году англичанин Аддисон поместил в своем «Зрителе» письмо некоего «почтенного купца», приходившего в ужас от тогдашних свободных танцев, во время которых «молодые люди обходились с его дочерью свободно и фамильярно», а она в свою очередь «бесновалась» с ними. Кто знаком с нашими современными танцзалами, тот знает, что и теперь еще здесь господствуют такие же нравы…

С какой сознательной преднамеренностью танец всегда превращается в средство свести оба пола, наглядно доказывает развитие современных танцев. В доказательство того, что и буржуазный век шел в данном случае принципиально по тому же пути и преследовал здесь те же цели, будет достаточно привести и вкратце охарактеризовать главнейшие вновь возникшие типы танцев.

Первым и важнейшим созданием буржуазного века в этой области надо считать немецкий вальс. Так как его рафинированное использование в этом направлении было уже достаточно выяснено во втором томе нашей «Истории нравов», то мы можем здесь обойти его молчанием. Следующий специфически новый танец возник в эпоху, когда жажда наслаждений в буржуазии достигла своего апогея, а именно в эпоху Второй империи. Именно эта эпоха изобрела канкан, один из самых диких и бесстыдных танцев, когда-либо придуманных. В сравнении с ним кажутся бледными даже испанские и итальянские народные пляски фанданго и тарантелла, представляющие именно поэтому и более благородные формы танца. Канкан — это переложенная на язык танца непристойность. Именно поэтому он истинный продукт своей эпохи. Она отражается в нем, она живет в нем со всей своей беззастенчивой дикостью, не знавшей ни меры, ни цели для своих вожделений, не знавшей никаких идеалов, разве только один — глумиться и издеваться над всем благородным и чистым. Все это ярко обнаруживается и в канкане.

Как пикантно поднять юбку у красивой женщины! Насколько пикантнее, если красивая женщина делает это сама в порыве разнузданности! И притом для удовольствия не одного, а зараз целой сотни, и не благодаря желанной случайности, а преднамеренно и демонстративно, так что зритель видит решительно все, не только белые, украшенные кружевами нижние юбки, не только красивые чулки, полные икры, кокетливую подвязку, но и кальсоны, обтягивающие крепкие бедра, и в особенности как можно больше тела, голого тела. Самое же пикантное для эротически-разнузданной фантазии, если женщина со сладострастным упоением декольтируется на глазах своего партнера сверху донизу, если она под конец в порыве неистовства совершенно обнажается перед ним, точно говоря ему бесстыднейшими жестами, которые яснее слов: «Смотри! Все это я показываю тебе, потому что ты так любишь это видеть! Да и для меня величайшее удовольствие обнажаться перед тобой, показывать тебе все мои секреты, и вот я не раз, а десятки раз поднимаю юбки. Ногой я касаюсь кончика твоего носа. Я попридерживаю юбки, чтобы они опустились не слишком рано. Я кружусь перед тобой, показываюсь тебе со всех сторон, чтобы ничто от тебя не ускользнуло!» Все это, доведенное до бешенства, — таков смысл канкана.

Так как канкан был в самом деле лучшим отражением духа времени, то неудивительно, что из среды тогдашних любительниц танцев выходили настоящие канканные гении. Такова была, например, знаменитая танцовщица Ригольбош, описавшая, между прочим, свои ощущения во время пляски: «Для канкана существует один только синоним — бешенство. Ученые утверждают, что канкан изобретен неграми. Это неверно. Негры жестикулируют, но не танцуют канкана. Канкан по существу французский танец и сделается со временем национальным танцем. Он — воплощенная парижская фантазия. Канкан пренебрегает с презрением всем, отзывающимся правилами, правильностью, методичностью… Чтобы уметь танцевать его, надо иметь совершенно особый талант, совершенно исключительный ум. Душа танцующего должна быть такой же фантастичной, как его ноги, так как речь идет не о том, чтобы воспроизвести нечто традиционное, нечто согласованное с правилами. Необходимо изобретать и создавать, и притом создавать в одно мгновение. Правая нога не должна знать, что делает левая. В какой-нибудь данный момент вы должны быть неизвестно почему мрачны, угрюмы, меланхоличны, чтобы в следующую минуту безумствовать, как менада. В случае надобности необходимо испытать все это одновременно. Необходимо быть и веселой и грустной, равнодушной и страстной, — словом, необходимо плясать…

Канкан может быть всем или ничем. Он мир или деревня, трагедия или песенка. Канкан — это бешенство ног».

О том, с каким бесстыдством иногда танцевали канкан — многие разнузданные танцовщицы, например, танцевали его без кальсон, — можно судить по тому, что тогда в Париже было издано полицейское постановление, в силу которого в зале должен был находиться городовой, обязанный предупреждать самое худшее, выводя из залы даму, которую канкан вдохновил к слишком смелым вольностям.

Тот факт, что это практиковавшееся в интересах разнузданнейшей эротики «бешенство ног» совершило свое триумфальное шествие по всему миру, как и специфическая мода Второй империи, кринолин, доказывает нагляднейшим образом, что оно как нельзя более отвечало духу времени. Это положение подтверждается и тем обстоятельством, что канкан плясали не только в публичных танцзалах, но и с бешеным упоением на семейных праздниках средней и высшей буржуазии.

В конце 1860-х всеобщее увлечение канканом несколько ослабело. Вместе с политической ситуацией, породившей этот танец, он до известной степени сошел со сцены. Что он, однако, не умер совсем, лучше всего доказывает его веселое возрождение на подмостках варьете в начале 1890-х. Пляска пяти сестер Баррисон и их многочисленных подражательниц была, собственно, не чем иным, как новой вариацией канкана, главная суть которой состояла в рафинированном использовании dessous, внезапно и гротескно разоблачаемых. Значительным подспорьем стали в данном случае рафинированные красочные контрасты, придуманные тем временем как средство воздействовать на эротическое чувство. Из-под темного верхнего платья вдруг показывалась ослепительная пена развевающихся белых кружевных нижних юбок и кальсон, а из них точно вылетали элегантные ноги в черных чулках, проделывая на глазах у зрителей самые невероятные движения.

Достигнуть элегантности и рафинированности сестер Баррисон еще не было дано канкану 1860-х. Потому их пляска и произвела сенсацию. Ни один другой танец не действовал в такой степени на мужскую чувственность, как эта новая разновидность канкана. То было за последнее время самым смелым публичным встряхиванием мужской чувственности, и, чтобы испытать и насладиться этой встряской, люди массами посещали спектакли сестер Баррисон, брали с боя места, а богатые тунеядцы добивались не менее безумно личной благосклонности танцовщиц. Впрочем, первоначальная форма канкана никогда окончательно не вымирала: в Париже его постоянно танцевали и танцуют в таких учреждениях, как «Мулен руж», «Мулен ля галет» и др.

Если танцы, придуманные в последние десятилетия, и не имели такого бесспорного, распространившегося на весь мир, то есть весь мир возбуждавшего, успеха, какой выпал на долю канкана, то некоторые из них все же отличаются таким рафинированным эротическим недвусмыслием и потому таким сводническим характером, какие трудно представить себе даже воображению, насквозь насыщенному подобными представлениями. Это занесенный из Испании матчиш, вывезенный из Америки кекуок, танец апашей, подаренный миру Францией, и, наконец, немецкие варианты этих танцев, известных под названием шибертанц (Schiebertänze). Все они очень скоро сделались весьма популярными во всех слоях и пользуются этой популярностью до известной степени еще и теперь.

Если кекуок и танец апашей воздействуют благодаря соединению грубости и дикости, то немецкий шибертанц — благодаря своим доходящим до последней границы эротико-порнографическим трюкам. По самому своему существу каждый танец носит, что необходимо постоянно подчеркивать, эротический характер, так как он изображает символически взаимное ухаживание полов, а порой и самый половой акт. Если эта последняя сторона во всех остальных танцах завуалирована, то в шибертанц она выступает совершенно открыто. Они в сущности не что иное, как возможно более точное воспроизведение в форме плясового ритма движений при половом акте. Трудно представить себе более порнографическую форму танца. И потому чрезвычайно важно снова и снова подчеркивать, что популярность этих танцев распространяется не только на танцзалы предместий, где танцует простонародье, но и на самые изысканные учреждения жуирующего богатого света, что эти танцы не только танцевались с величайшим упоением в домах высших слоев буржуазии, но и теперь еще там в моде… Ибо перед дверью частных квартир кончается власть полиции. Из публичных помещений для танцев полиция могла устранить угрозой наказания наиболее порнографические формы канкана, как недавно это имело место в Берлине, в частном же салоне ей не место, и потому здесь никто и не обращает внимания на ее запреты.

В связи с развитием танцев необходимо сказать несколько слов также о некоторых публичных празднествах, так как их апогеем считается всегда именно танец. Речь идет о балах, сезон которых обыкновенно совпадает с зимой и которые часто бывают связаны с карнавалом.

Только в некоторых немногих городах — в Германии преимущественно в Рейнской провинции, в Кельне, Майнце и Дюссельдорфе, а кроме того, еще в Мюнхене — карнавал происходит еще на улице, да и в этих городах только незначительная его часть, а именно самая Масленица. Главный праздник и в данном случае перенесен в закрытые помещения, где балы и карнавальное веселье царят не только несколько дней, но и — обыкновенно — многие недели. Тем не менее необходимо прежде всего упомянуть об уличном веселье карнавала. Оно и в настоящее время не отличается особенным благородством.

Это в сущности вымученное веселье, пользующееся ради возбуждения весьма банальными, а подчас и грубыми средствами. Веселье и радость сказываются главным образом в диком шуме и нелепых выходках. Апогеем удовольствия становится обычно приставание без разбора ко всем девушкам и женщинам, обоюдные поцелуи, дерзкие и циничные жесты. Женщина, выражающая протест, объявляется дурой, портящей праздник. А с наступлением темноты эта уличная жизнь переходит всегда в дикую и отвратительную оргию, переносящуюся постепенно с улицы в разные учреждения, где можно позволить себе гораздо больше, так как противящаяся женщина уже не может уйти, а в сутолоке так легко скрыть самые грубые жесты.

Часто указывалось на необходимость облагородить именно эти формы карнавала. В этом направлении даже делались попытки. Все они имели очень мало успеха. И так будет продолжаться до тех пор, пока масса будет жить в политической и социальной несвободе и потому усматривать в таких праздниках единственную данную ей в виде уступки возможность беспрепятственного проявления своей жажды удовольствия. Только когда исчезнет эта социальная и политическая несвобода, можно будет надеяться на возникновение более благородных форм праздничного веселья. Ибо только таким образом может расшириться вообще горизонт массы, а это необходимая предпосылка как для того, чтобы публичное эротическое наслаждение облекалось в более высокие формы, так и для того, чтобы это последнее уже не становилось в центре общественных развлечений.

Там, где налицо политически просвещенная масса, праздники в самом деле носят гораздо более пристойный характер.

Во время праздников организованного пролетариата таких диких оргий никогда и не бывает.

Во всех таких случаях, особенно на публичных балах, очень видную роль играет проститутка. И, однако, ведет она себя уже иначе, чем в эпоху Ренессанса. В настоящее время проститутка более сдержанна, менее экстравагантна, чем даже порядочная дама. Кокотки ведут себя на публичных балах всегда приличнее последних, и потому балы кокоток относятся к числу наиболее приличных балов сезона. Когда танцует и флиртует шикарная кокотка, зрителям всегда удается, конечно, увидеть многое, но не столько, сколько они иногда увидят в приличном обществе. Это отличие станет понятным, если принять во внимание разные цели, преследуемые в таких случаях порядочной дамой и кокоткой.

Для многих дам из общества бал — удобнейший, а часто и единственный случай от души повеселиться, отдаться во власть затаенных порывов, позволить расцеловать себя и т. д. Бальная свобода разрешает ей все это. Порядочная дама хочет и должна использовать именно этот случай. Это и приводит к пресловутым характерным сценам, имеющим место на балах-маскарадах и благотворительных балах в Мюнхене, на аналогичных увеселительных вечерах в Берлине, на балах парижских художников и т. д.

В совершенно ином положении находится кокотка. У нее уже нет потребности быть «ощупанной» мужчинами, для нее бал не более как удобный случай завязать дело, которое все равно будет реализовано лишь после бала. Ей поэтому не к спеху. А флирт как самоцель ее вообще не интересует. Вот почему в этих особых случаях кокотки и ведут себя приличнее дам.

До какой смелости доходят порой и в настоящее время праздники и балы-маскарады, устраиваемые художниками, доказывают классическим образом балы Quat’s arts парижских художников Монмартра. На этих празднествах дамы обычно щеголяют почти полным отсутствием костюма. Считается совершенно естественным, чтобы красивая грудь и красивые ноги не скрывались. Бывали и случаи, что особо красивые дамы появлялись совсем обнаженными. Впрочем, они не были, конечно, совсем голыми, «этого бы они постыдились». На одном процессе, вызванном таким балом, одна дама серьезнейшим образом заявила, что она была вовсе не голой, так как повыше правого колена на ней была кокетливая лента шириной в три сантиметра, а на пальцах ноги — золотые кольца. «Можно ли при таких условиях говорить о наготе?» Можно возразить, что большинство этих дам, блиставших отсутствием костюма, были натурщицами, и, однако, среди них были и законные жены художников, а зрителем на этих балах бывает весь богатый праздный Париж, смотрящий на танцы из лож, куда потом устремляются и все участники.

Глядя на такие праздники, невольно на мгновение проникаешься мыслью, что возродились времена беспорядочного полового смешения. На них царит дикая сутолока, причем оба пола флиртуют самым бесстыдным образом, чему способствует и эротически пикантный маскарадный костюм. Разумеется, это явление не относится только к последнему времени, как видно уже из прежних глав. Балы эпохи Директории и империи во Франции, а также английские балы этой эпохи отличались достаточной разнузданностью. Именно тогда уже вошел в моду обычай, в силу которого женщины так охотно надевают мужской костюм. Потом, когда тон задавала мелкая буржуазия, более чопорная и щепетильная, воцарилась некоторая большая сдержанность. Но уже в 1830 году, когда снова победоносно выступила крупная буржуазия, вновь произошел поворот.

В особенности балы художников этой эпохи достигали апогея вакхической разнузданности. В Париже на долгие годы снова установилась мода, что женщины являлись на бал в мужском костюме. Мужской костюм давал возможность свободного и непринужденного времяпрепровождения, так как большинство мужчин ведут себя сдержанно только в присутствии дам, тогда как в мужской компании они не стесняются. Женщину устранили тем, что она одевалась по-мужски. А чтобы доказать, что она и в самом деле стала истинным мужчиной, она часто вела себя беззастенчивее мужчин. Теперь она могла уже свободно наслаждаться всеми ею столь желанными удовольствиями. Множество картин, относящихся к домартовской эпохе, дают наглядное представление о разнузданности тогдашних празднеств.

Не следует при этом, однако, упускать из виду, что такие нравы царили в артистических кругах и выражали в значительной степени протест против филистерского мещанства.

Только в 1850-х годах эта разнузданность получает более общий характер. На сцену выступила крупная буржуазия, и все остальные слои, даже артистическая богема, отошли на задний план. Все получило грубый, даже скотский оттенок. Парвеню накладывал отпечаток своих манер на общественные развлечения, как он накладывал его и на политическую жизнь. В эту эпоху даже жены мещан находили наивысшее удовольствие в том, чтобы блистать на балах наготой. Декольте достигало своих крайних пределов; даже при английском дворе декольтировались так, что была видна почти вся грудь. На маскарадах преобладали классические костюмы, отличавшиеся возможно большим отсутствием костюма. Вспомним хотя бы костюм, в котором однажды явилась на придворный бал красавица графиня Кастильоне, любовница Наполеона III.

В одном современном сообщении говорится: «На последнем костюмированном вечере при дворе красавица графиня Кастильоне, известная главным образом своими пышными формами, явилась в костюме героини нового романа Флобера „Саламбо“. На ней было высоко подобранное платье, сандалии, на каждом пальце удивительно сложенной белоснежной ноги сверкало бриллиантовое кольцо, а над левым коленом — драгоценное запястье из алмазов и смарагдов».

С тех пор разнузданность уже не ослабевала, чтобы достигнуть в наше время, как уже показано, своего апогея. Почти беспомощны против этого, естественно, всякие полицейские меры, запрещающие, например, устроителям публичных балов и маскарадов сооружать искусственные беседки, где влюбленные парочки могут спокойно предаваться любви и т. д. В таких случаях любители подобных развлечений спасаются на время под сенью семейного дома и беснуются здесь, пока не пройдет гроза нравственного ригоризма.

Кто хотя бы поверхностно знаком с жизнью жуирующего бомонда, тому известно, что здесь часто не знают ничего высшего, как предаваться самым грязным неприличиям: «Ведь мы среди своих… Как очаровательно иметь возможность хоть раз в жизни не стесняться».

Начинается обыкновенно с того, что кто-нибудь продекламирует явно скабрезные стихи, модные в том или другом кабаре, и нередко эти стихи лучше всего знает и помнит именно дама, которую не очень приходится упрашивать повторить их со всеми подчеркиваниями. Потом переходят к танцам. Стоит ли стесняться! Если светские дамы Второй империи подражали на своих семейных вечерах самым разнузданным танцовщицам канкана из «Бал Мабиль», то в 1890-х они соперничали так же рьяно с сестрами Баррисон — ведь носили же и они такие же пикантные dessous. А ныне? Ныне, как уже упомянуто, танцуют матчиш или кекуок так дико, сладострастно, как не осмелился бы его протанцевать сутенер со своей проституткой.

Картина этих нравов везде одна и та же. Там, где процветают полудевы, девушка не умеет лучше доказать свое презрение к мещанству, как тем, что прежде всего эмансипируется из-под власти чувства стыдливости.

У Марселя Прево встречается такая сцена: «Она быстро села на стул перед роялем и заиграла прелюдию, прежде чем ее могла остановить Мод, которой это не нравилось. С необыкновенным талантом подчеркивала она все двусмысленные стихи. Мужчины аплодировали. Песенка произвела на них более сильное впечатление, чем они хотели признаться. Контраст между неприличным содержанием песни и девичьими устами, произносившими ее, и девичьим слухом, ловившим ее, зажег в них искру желания. Искрящаяся пена рискованной песенки опьянила и девушек, этих полудев. Смех их звучал неестественно прерывисто, и они опирались с еще большей томностью на руку своих кавалеров».

Многие мужчины этих кругов считают для себя высшей честью иметь жену, обнаруживающую в этом отношении и понимание и склонность. Что из того, если она при этом позволит другому поцеловать ее или если она перешептывается с кавалером, спрятавшись за веер! Ведь и сам муж ведет себя не иначе со своей партнершей! А если жена покажет во время танца ногу и кальсоны больше, чем то позволяет приличие, он утешается тем, что громко заявляет: «Как их не показать, они так хороши».

Там, где по-прежнему тон задает мещанство, в особенности, стало быть, в маленьких и средних городах, дело никогда не доходит до таких экстравагантностей. Публично сдерживаемая похотливость мужчин обнаруживается здесь вовсю разве где-нибудь в меблированных комнатах или же во время «неотложных деловых» поездок в соседний большой город, тогда как жены вынуждены сидеть дома и разыгрывать невинных.

Так как в настоящее время почти все развлечения переросли рамки семейной жизни, то игры уже не исполняют прежней роли: во всяком случае в жизни взрослых они занимают уже второстепенное место, и только разве девушки-подростки и юноши еще отдают им время. Поскольку такие игры еще сохранились, они стали гораздо скромнее, чем те, которые были в ходу в эпоху Ренессанса. Это не значит, что половой элемент совершенно упразднен. Эротическая нотка лежит все еще в основе множества таких игр для взрослых. Шарады, фанты и т. д. — все сводится в конце концов к поцелуям.

Более скромный характер этих игр находится в тесной связи с нравственным лицемерием. Как уже неоднократно указывалось нами, внешнее поведение должно было стать все более сдержанным, все более скромным. Если мы поэтому вернемся от нашей эпохи назад к первым десятилетиям буржуазного века, когда все кипело и бурлило, то мы увидим, что тогда игры отличались приблизительно такими же грубыми приемами, какие были в ходу в эпоху Возрождения, что они давали мужчинам и женщинам возможность вступать друг с другом ради эротического возбуждения прямо врукопашную. Такие игры позволяли хватать друг друга довольно бесцеремонно, позволяя оголить участниц «безобидным образом» так, что они охотно простят и т. п. Особенно интересные и для наших современных понятий ошеломляющие данные имеются у нас относительно Бельгии и в особенности Англии. Словесные и пластические документы рисуют нам такие свободные нравы во время игр, которые ничем не уступают Ренессансу. Самые дерзкие жесты были явлением обычным.

Это сходство с эпохой Возрождения неудивительно, так как восшествие современного буржуазного общества знаменовало собой, как мы знаем, победу сил и здоровья, а они всегда облекаются на первых порах в необузданную грубость.

В настоящее время большинство игр стало спортом. Спорт, правда, нечто большее. Он не что иное, как рациональная форма прежних игр, исправленная нравственным лицемерием и очищенная проникновением в гигиеническую цель общественных развлечений.

Нас интересуют здесь, естественно, только те формы спорта, в которых одинаково участвуют оба пола.

В последние пятнадцать или двадцать лет спорт занял главное место среди общественных развлечений: сначала процветал велосипедный спорт, а теперь процветают главным образом летом теннис, а зимой катание на санках, на лыжах и т. д. и в ограниченном размере катание на коньках, когда-то бывшее единственным зимним спортом. Мы привели только наиболее известные виды спорта. Но именно они и должны быть приняты в расчет при оценке публичной и частной нравственности. Для ее характеристики они даже весьма важны. Официально спорт служит прежде всего здоровью, укреплению нервов; кто хочет закалить себя, похудеть и т. д., тот занимается спортом. Несомненно, спорт преследует эту цель, но именно потому, что перечисленные его виды вместе с тем очень удобные случаи для флирта, и занимаются ими не только так планомерно, но и с таким фанатическим рвением. Удобство, представляемое этими видами спорта для флирта, и служит звеном, связующим отдельные пары, колонны и группы.

Житейский опыт давно сделал поэтому из этих видов спорта правильный вывод. Между тем как прежде матери таскали дочерей-невест с одного бала на другой, теперь они посылают их играть в теннис или туда, где зимою спорт практикуется в широких размерах. Обергоф, Санкт-Мориц и десяток других зимних курортов представляют ныне международные брачные биржи. А летом ими служат все скверы и площадки в большом городе, где играют в теннис.

Место прежней бани и так называемых купальных поездок заняли с середины XIX века морские курорты, а в самое последнее время — купальный спорт, достигший особенного развития в Берлине. И в данном случае нас будут интересовать только те места, где оба пола купаются совместно. Такой обычай давно уже существует в больших морских курортах Франции, Бельгии и Италии, в Германии же только в некоторых, да и то лишь в виде семейного купания — форма, которую, впрочем, нетрудно обойти и всяким влюбленным парочкам.

Посещение морского или речного курорта служит, само собой понятно, как и разумное занятие спортом, укреплению здоровья, но и здесь существует также связь с эротикой. Так как совместное купание обоих полов представляет такой удобный случай для флирта, то это и привело если не теперь, то раньше, когда посещение международных морских купаний, как то: Биариц, Трувилль, Остенде и Бас, было только спортом богатых людей, — в первую голову к организации совместного купания. При помощи плотно облегающего тело купального костюма предусмотрительная мамаша могла дать всем наиболее достоверное, потому что наиболее интимное, понятие о телесных достоинствах своих дочерей-невест. Жизнерадостная, жаждущая любви дама в свою очередь могла таким образом наиболее убедительно доказать широкому кругу мужчин, что она далеко еще не «в прошлом», что она, напротив, как раз на высоте и потому вполне достойна самого рьяного ухаживания. «Убедитесь, пожалуйста: хороши мои ноги? не безупречный ли у меня или пикантный бюст? не изящна ли линия спины?»

Плотно облегающий тело купальный костюм не только позволяет нагляднейшим образом убедиться в наличии этих достоинств; удачно сшитый костюм — а это важнее всего! — способен придать телу какую угодно желанную линию. Так как купальный костюм до известной степени стягивает тело, то он часто придает ему эластичность и породистость, которых оно лишено в нагом виде. Это впечатление может быть к тому же значительно усилено благодаря покрою и умно подобранной материи. Ловко придуманный покрой часто только и придает телу надлежащую форму. В случае надобности можно прибегнуть и к помощи корсета и т. д. С другой стороны, предпочтительно выбирают самое тонкое шелковое трико, облегающее тело плотно, как кожа, или трико прозрачное, позволяющее выставить напоказ даже покрытые волосами части тела…

Здесь необходимо указать на то, что, вопреки отрицанию отдельных лиц и несмотря на бессознательность в большинстве случаев этого стремления, во многих людях чрезвычайно сильно развито желание выставлять себя в обнаженном виде, и притом обнаженном в эротическом смысле. Та же тенденция сказывается отчасти и в так называемой культуре наготы, культуре нагого тела, Nacktkultur.

Преднамеренно эротическая форма купального костюма доказывает это на морских курортах, посещаемых богатыми слоями. Если бы люди относились равнодушно к телу, то это привело бы к безразличному в эротическом отношении костюму.

Жизнь в фешенебельных морских курортах, расцвет которой относится к 1850-м годам, есть поэтому та общественная форма, которая, позволяя обнаруживаться этому эксгибиционизму в рамках буржуазной морали, не уничтожает самих этих рамок. Не следует забывать, что фешенебельные морские купания становятся поэтому местами сборища для всего элегантного демимонда, для которого они предоставляют, естественно, самую выгодную возможность показать всему миру, то есть всему платежеспособному миру, все те физические достоинства, курс которых стоит особенно высоко. По этой причине такие курорты, как Трувилль, Остенде и т. д., всегда были и еще теперь остаются центрами жизни, посвященной рафинированным эротическим наслаждениям.

Со времен античной древности театр никогда не играл в умственной жизни такой всеобъемлющей роли, как в течение всего буржуазного века. Театр был той ареной, где впервые в XVIII веке пропагандировались буржуазные идеи, и всегда, когда потом всплывали новые идеи, подмостки становились для них одним из наиболее важных полей битв. Вся жизнь буржуазного общества праздновала свое возрождение на подмостках театра.

Нас интересует здесь иная сторона дела, а именно тот связанный с только что названной чертой факт, что театр был в продолжение всего XIX века вместе с тем и одним из наиболее важных духовных развлечений масс. Благодаря этому он сыграл и все еще играет чрезвычайно видную роль в истории публичной нравственности, ибо в еще большей степени, чем борьбе общественных сил, служит он интересам предпринимателей-капиталистов. Стало это возможным потому, что лишь меньшинство ищет в театре просвещения и вдохновения, только меньшинство хочет получить там художественное наслаждение, тогда как большинство просто идет туда ради пикантной забавы. Автор и директор, считающиеся с этими наклонностями толпы, делают лучшие дела.

Так возникли фарс и оперетка с их специфическим содержанием, и вот почему многие писатели стараются действовать под видом серьезной комедии и бытовой драмы на половое чувство. Конечно, с подобными спекуляциями не следует смешив ать или ставить на одну доску мужество тех поэтов, которые серьезно изображали на сцене половые проблемы и конфликты. Такое смешение достойно разве лишь лице меров-пиетистов. Так как подобный мужественный анализ половых отношений, облаченный в драматическую форму, встречается теперь все чаще и чаще, то это дает нам, конечно, право говорить о росте в обществе чувства ответственности перед лицом таких вопросов, причем безразлично, будет ли автор трактовать их серьезно, сатирически или же юмористически.

Так как тем не менее гораздо легче производить впечатление одним только сюжетом, чем претворить сюжет в художественную форму и тем оправдать его, то первый способ всегда казался более заманчивым, тем более что он был часто и гораздо выгоднее. Однако открыто поддаться такому соблазну для большинства писателей было невозможно, пока господствующие классы еще видели в театре важное педагогическое учреждение, кафедру публичной морали; было это так же невозможно и в рамках мелкобуржуазного быта и отношений. Открыто и беззастенчиво эксплуатировать театр в этом направлении стало возможным только после того, как он был возведен в степень простой забавы, и лишь после того, как развились отношения и нравы, характерные для большого города. И то и другое началось с середины XIX века. С этого момента театр и стал исполнять роль пропагандиста выгодных для предпринимателей порнографических спекуляций. Как во многих других случаях, так и здесь, исходной точкой должен был стать Париж, ибо обе указанные предпосылки впервые определились отчетливо именно здесь.

Первоначально эта программа осуществлялась скудно и жалко. На сцене изображалось, как влюбленные парочки раздеваются, причем такие сцены старались несколько осложнить в том смысле, что свидетелями становилась не только публика, но и другие действующие лица. Так как пускали вперед самые сильные эффекты, то, естественно, их нельзя уже было усиливать, можно было только придумывать вариации. Апогей, которого сейчас же и достигли, состоял в том, что на сцене устраивались сразу две спальни с двумя влюбленными парочками, так что раздающаяся в одной комнате musique de chambre (музыка спальни) действовала возбуждающе на находящуюся в другой комнате пару, представляющую к тому же уже немолодых супругов.

Таково, например, содержание пьесы «Брачная зима», делавшей в 1850-х годах полные сборы. Один современный рецензент так передает ее содержание: «На сцене видны две спальни, позволяющие одновременно знакомиться с интимной жизнью только что обвенчавшихся молодоженов и другой пары, уже успевшей в силу времени и привычки значительно остыть. Обе пары действуют друг на друга возбуждающе, с шумом переставляя кровати, так что старая пара, только что поссорившаяся, пытается теперь разжечь себя счастьем молодой четы. На сцене раздеваются, идут на глазах публики, нисколько не стесняясь, спать и обнаруживают такую наивность нравов, что зрителю начинает казаться, что перед ним разыгрывается катехизис для новобрачных. Вы точно присутствуете при представлении дикарей, соединивших в одной праздничной пьесе все свои варварские обычаи и обряды в честь свадьбы одного из членов племени».

Под влиянием развивавшегося коммерческого духа были придуманы и другие подробности и трюки, в особенности был использован столь пикантный мотив смешения одного лица с другим. И хотя в конце концов всегда торжествовала добродетель, как это обычно бывает в порнографических произведениях, по существу все эти пьесы были восхвалением того, что по официальным понятиям считалось безнравственным. Это прославление выражалось в том, что все недозволенное изображается в возможно более очаровательном и соблазнительном виде. По этому рецепту поступают вплоть до наших дней, добиваясь дешевой ценой значительных успехов. Важной союзницей в таких делах всегда была музыка, так как она способна изобразить половые отношения не только намеками, но и так ярко, как это никогда не в силах сделать слово.

Опера превратилась в оперетку, при помощи которой можно было достигнуть пикантнейших эффектов. Оперетка всегда была не чем иным, как прославлением эротически-пикантных положений. Многие композиторы опереток не более как композиторы скабрезностей. Впрочем, не следует упускать из виду, что музыка может выражать эротическое напряжение, для которого нет терпимых слов, также и в таких звуках, которые могут действовать освобождающим и возвышающим образом. Можно, далее, эротическую тему облечь в звуки так умно и остроумно, что даже смелая мысль получит право гражданства. Вот почему такие композиторы, как Оффенбах и Иоганн Штраус, не являются порнографами. Другим союзником, стремившимся культивировать на сцене скабрезность, был балет, также достигший своего высшего расцвета в XIX веке, о чем нам еще придется говорить. Здесь необходимо упомянуть лишь о том, что он был включен в виде массового или единичного танца в каждую оперу. До выступления Рихарда Вагнера, восстававшего также и против этого унижения театра, ни одна опера не обходилась без балета. Отсюда следует, что поэты и композиторы лишь косвенно были совратителями публики, более или менее предусмотрительными исполнителями ее же воли. Истинный диктатор — публика.

Будет ли театр кафедрой пропаганды высших идеалов человечества или же станет навозной ямой порнографии, это всецело зависит от исторической ситуации. Она виновата также в том, что иногда артист настолько затемняет самую пьесу, что главный интерес обращен на него, а не на ее идею. Это бывает обычно в такие эпохи, когда люди довольствуются позой действия, чтобы избежать самого действия. А такую эпоху переживаем мы как раз теперь. В настоящее время все сводится к эстетизму, а этот последний связан в значительной степени с личностью посредника, то есть артиста. Отсюда нелепое преклонение перед актером. В такие эпохи люди воображают, что поступают как революционеры или по крайней мере смело, если порывают со старыми традициями формы и превозмогают чувство чопорности и стыдливости.

Таким «революционным подвигом» было, например, появление Монны Ванны без трико, так что при откидывании плаща публика видела ее полную грудь, или появление Юдифи и Саломеи, верхняя часть тела которых также была обнажена. На самом деле это, конечно, не более чем ухищрения спекулянтов, отвлекающих внимание публики от идеи в сторону пикантной детали. Обнаженная грудь Монны Ванны и Саломеи выдвигается в центр представления, тогда как эта подробность должна была быть только жестом. Что эта скабрезная пикантность считалась в самом деле гвоздем всей роли, лучше всего доказывает тот факт, что одно время хорошенькие исполнительницы этой роли с какой-то манией снимались именно в тот момент, когда Монна Ванна откидывает плащ и показывает грудь, и выставляли себя в таком виде в витринах всех художественных магазинов. Другим последствием этой тенденции было то, что большая публика знала из всей пьесы только одну эту подробность и что именно эта подробность и привлекала ее в театр.

Какой вывод нужно сделать из всего сказанного? Вывод гласит: все притупились, и актеры и публика, и все поэтому жаждут сенсационных переживаний: одни — представляя, другие — созерцая. А затушевываются и оправдываются эти сенсационные переживания высокими фразами о «мужественном служении правде».

Танец как представление, как спектакль в противоположность танцу как развлечению, в котором каждый может участвовать, — это, как уже сказано, нечто особое. Впрочем, только с точки зрения исторической оценки. По существу они одно и то же. Каждый танец есть не что иное, как чувственный экстаз, чувственное опьянение, выражающееся в ритмических движениях, соответствующих истинному переживанию этих чувств в их стилизованном виде. На этой особенности и покоится увлечение, с которым участвуют в танцах, а также никогда не ослабевающий интерес к балету и к танцам соло.

Что танец позволяет переживать самому и передавать другим чувственное возбуждение, коренится именно в этой его сущности, о которой мы неоднократно уже упоминали. Вот почему танец был одним из лучших средств массового совращения, практикуемого на крупнокапиталистических началах. Вот почему, с другой стороны, характер балета и танца соло должен был измениться в буржуазный век по сравнению с эпохой абсолютизма. Соответствующая сущности абсолютизма, застывшая в своей строгости форма должна была смениться вакхической разнузданностью, символизировавшей разнузданность наслаждения. Этот переворот совершился, правда, уже в XVIII веке, когда все общественное здание стало шататься, и потому уже тогда балет и танцы отличались крайней страстностью. Первой видной представительницей этого нового темпа была знаменитая Комарго. Она принадлежала, между прочим, к числу тех танцовщиц, которые прибегали к излюбленному трюку — танцевать без кальсон, что до крайности повышает эротическое любопытство зрителей, отчасти, конечно, потому, что это последнее никогда не получает удовлетворения. Так как танец оказывает особенно сильное впечатление на чувственность зрителя, то интерес к балетным звездам часто доходил в известных кругах до настоящего безумия. Было время, когда даже самые видные газеты не знали более настоятельной задачи, как подогревать это безумие.

Когда в конце XVIII века в лондонском театре «Друрилейн» подвизались с огромным успехом танцовщицы Паризо, Каро и Кемп, то в выходившей в Веймаре газете «Лондон и Париж» им посвящалось больше места, чем французской революции. Обычным явлением было тогда, что свихнувшиеся поклонники выпрашивали у балерины старый изношенный башмак, обещая хранить его как святыню, или если из-за туфельки, слетевшей с ноги танцовщицы в партер, в публике начиналась такая драка, что многие получали серьезные повреждения, и успокоение наступало только после того, как туфелька была разорвана на части и каждый из участников драки мог назвать своим какой-нибудь обрывок трофея.

Портреты знаменитых балерин продавались в виде драгоценнейших гравюр. Эта помешанность на балете длилась очень долго. Выступление Фанни Эльслер, «балерины двух миров», Тальони, Пепиты и т. д. вызывали «взрывы восторга». Каждый их шаг отмечался газетами, каждый успех увековечивался ими, об их огромных гонорарах с триумфом докладывалось всему миру. «Когда Фанни Эльслер впервые выступала в Ричмонде, ее приезд в город встретили пушечными выстрелами. Ее въезд напоминал триумфальное шествие: балерину сопровождала длинная вереница лиц, среди которых находились городской мэр, государственные советники, судьи и т. д.».

Ныне обыкновенно указывают на то, что этот длившийся до середины XIX века культ балерины и певицы уже не в ходу, и отсюда делают вывод, что мы живем в эпоху более высокой культуры. Такое утверждение и верно и неверно. Оно неверно, поскольку речь идет о тратах на танцовщиц. Культ, устраиваемый ныне тунеядцами в желтых жилетах таким дамам, как Отеро, Клео де Мерод, и тому подобным знаменитостям, для тех также выгоден в материальном отношении, как это было и прежде. Если присмотреться к банковскому счету этих дам, то выяснилось бы, вероятно, что гонорар, полученный и получаемый от своих покровителей такими «знаменитостями», как Прекрасная Отеро, превосходит даже тот, который «страстноокая испанка» Лола Монтец получала когда-то из личных средств Людовика I Баварского.

Если иметь в виду траты на балерин, то нельзя, следовательно, говорить об их уменьшении. Приходится скорее констатировать повышение. Зато верно утверждение, что вообще замечается убыль этого культа. В этом смысле необходимо констатировать отрадный культурный прогресс. В настоящее время только уж очень исключительные общественные круги восторгаются трюками знаменитых танцовщиц до такой степени, точно речь идет о высочайших проблемах человечества. Выступление ловких балерин давно уже перестало быть общественным событием, вызывающим всеобщий интерес.

Приблизительно то же самое необходимо сказать и о развитии балета. Цель его заключалась в эротическом возбуждении зрителя: показать пикантным образом как можно больше женского тела, несколько десятков обнаженных женских грудей и вдвое больше элегантных женских ног и бедер, облаченных в трико, — вот главная притягательная сила балета. И множество людей посещали только ради этого действующего на половые нервы зрелища даже оперу, не обходившуюся вплоть до нашего времени без более или менее искусно вставленного балета.

Если в настоящее время в этом отношении замечается несомненное улучшение, то его нельзя отнести только за счет общего художественного подъема театра, в этом в еще гораздо большей степени виновато то обстоятельство, что театр ныне уже не единственная пища для глаз, так как существуют иные учреждения, решающие эту задачу в гораздо более рафинированном духе, учреждения, под сенью которых и укрылись теперь балет и танец соло.

Это прежде всего варьете.

Эпоха абсолютизма изобрела оперу. Буржуазный век демократизировал ее сначала в виде оперетки, потом в виде варьете.

В данном случае под демократизацией следует подразумевать ее превращение в простое увеселительное зрелище, ставящее себе преимущественно грубо чувственные цели. А ничто так не действует на эротическую возбудимость людей, как непристойность. Ничто их так не привлекает или отталкивает, смотря по характеру, как непристойность. Использовать ее так, чтобы она действовала возбуждающе, — задача, поставленная и разрешенная театром-варьете. Непристойность, облаченная в слова, музыку, пляску, костюм, цвета и т. д., — таково варьете. Налицо все оттенки, от грубой сальности до высшей артистичности.

Существующее вот уже несколько десятилетий варьете представляет собой в этом отношении наиболее рафинированный шедевр. Упразднено все, что может ослабить впечатление непристойности, подчеркивается все, что может ему содействовать. Нет поэтому другой формы публичного представления, которое было бы в такой же степени характерно для нашего времени.

Начало этой формы публичного увеселения, в центре которого стоит скабрезность, относится, правда, к давнему времени. Его надо искать в примитивных шантанах, возникших еще в XVIII ст., простую программу которых составляли музыкальные пьесы, пение, а потом и танцы. Уже тогда предпочтение отдавалось фривольному жанру, двусмысленным шансонеткам, подчеркнуто-эротическим танцам. Как ни стары эти спектакли, их изобретение все же относится к XIX веку, а именно к 50-м годам, когда возникли настоящие шантаны, предтечи варьете, и их до сих пор сохранившаяся побочная примитивная разновидность.

Колыбелью шантана был Париж Второй империи, где нашли свое первое яркое выражение вообще все формы удовольствий. Вскоре подобные предприятия возникли повсюду, повсюду находя восторженную публику. В Германии, разумеется, прежде всего в новой столице, в Берлине. Здесь шантаны вошли в моду особенно в 1870-х годах. Несколько лет спустя они насчитывались уже десятками. Обыкновенно то были пивные, где в углу на невысокой эстраде сильно декольтированные женщины в коротеньких пестрых юбках распевали двусмысленные песенки. Прошло еще десятилетие, и уже не оставалось на свете значительного города, в котором не имелось бы одного или нескольких таких всегда переполненных увеселительных учреждений. В более значительных городах, и в особенности в портовых, они насчитываются даже десятками и сотнями. Во всех этих шантанах вовсю царила скабрезность. Подражали Парижу. Французы считались в этой области непревзойденными мастерами, и потому гвоздем всех программ всегда служило объявление: «При участии знаменитой парижской шансонетной певицы такой-то». В последнее время было, однако, сделано открытие, что по части непристойности любая страна может свободно поспорить с французами.

Главными номерами программы шантана были долгое время куплеты, более или менее плохо исполняемые двусмысленные песенки, или, вернее, для знатоков вовсе не двусмысленные. Секрет публично произносимой скабрезности в том именно и заключается, что она облекается в невинную внешнюю форму. Скабрезность состоит в скрытом двойном смысле ловко подобранных слов, в рафинированных паузах, в подчеркивании известных мест, в мимических движениях, сопровождающих шансонетку…

С цинизмом слов соединяется цинизм жестов. При помощи соответствующих жестов все перекидывается в область эротики, все получает, таким образом, порнографический характер. При плясовой песне и вообще при пляске было особенно удобно решать эту задачу, так как здесь непристойность получала сильного союзника в виде музыки. Без музыки, отданной с середины прошлого столетия в особенно широких размерах на служение скабрезности, шантан и варьете не сыграли бы своей огромной роли. Как уже упомянуто, музыка способна звуками выразить самое общее и самое рискованное и к тому же изобразить это чрезвычайно подробно и пластично. Эта способность музыки и была планомерно использована театрами-варьете. Слова и жесты сопровождаются рафинированно живописующей музыкой, идущей на помощь воображению там, где слова и жесты упираются в непреодолимые преграды. Ни одно искусство поэтому не было так беззастенчиво тесно слито с непристойностью, как шантанная музыка.

Служил непристойности с самого начала и костюм. Главным образом, хотя и не исключительно, здесь речь идет о женском костюме. Первоначально — то была форма еще примитивная — шансонетные певицы появлялись на эстраде или на сцене в коротеньких платьицах, так что публика видела всегда по крайней мере икры ног, а при известных движениях и кое-что еще. К откровенной нижней части костюма вскоре присоединилась такая же откровенность верхней его части. Эти пробелы костюма и должны были вознаграждать публику за недочеты в пении и декламации, и публика была в самом деле вполне удовлетворена, так как большинство предпочитает не слушать, а смотреть, и только немногие протестуют, если пение служит лишь средством развернуть эротически-пикантное зрелище. Во всяком случае, обратное явление никогда не имело места: красивое пение, хорошая декламация никогда не примиряли публику со скромностью костюма. Это обстоятельство привело постепенно к такой рафинированности в костюме, которая превосходит всякие границы. Каждый цвет, каждый оттенок должны воздействовать на эротическое чувство зрителя.

Это касается даже таких номеров программы, которые, по существу, не имеют никакого отношения к эротике: выступления жонглеров, дрессировщиков, гимнастов, атлетов и т. д. Костюм этих артистов выдержан в таком же духе.

Наибольшего эффекта здесь можно было достигнуть опять-таки при помощи танца, не только потому, что он всегда действует на чувственность, но и потому, что его эксцентрические разновидности позволяли рафинированным образом выставлять напоказ пикантное dessous. Все танцы в театрах-варьете преследуют поэтому только одну цель — давать танцовщице как можно чаще возможность показывать публике кружевные юбочки и кальсоны и разоблачать то, что последние должны собственно скрывать.

При помощи таких эффектов работают вот уже почти полстолетия театры-варьете. Конечно, не только при помощи их. Публика требует не только все большего усиления этих эффектов в отдельности, но и разнообразия, все новых трюков, все новых невиданных и неслышанных еще непристойностей. И публику удовлетворяют. Одним из особенно популярных средств ее привлечения сделались уже упомянутые выше сцены раздевания. Можно ли придумать нечто более пикантное, как присутствовать при интимном туалете светской дамы? Такие сцены не только становились центральными местами театральных пьес, но и самодовлеющими пантомимами. Элегантная дама входит поздно вечером в спальню в салонном туалете и начинает медленно, с перерывами, раздеваться. Сначала она снимает перчатки, потом накидку, шляпу, башмаки. Публика начинает настораживаться: вот сейчас она увидит «кое-что». Этим «кое-что» являются икры, пикантные нижние юбки и кальсоны, когда дама кладет не стесняясь ногу на ногу, чтобы удобнее было расстегнуть башмаки. Потом она доходит до блузки или корсажа.

Эротическое любопытство публики возрастает, так как уже видна грудь дамы. Так как публика жаждет в особенности этого зрелища, то дама находит достаточно причин, чтобы наклониться, в силу чего грудь как бы случайно выступает из-под рубашки или из корсета. После корсажа падают юбки и т. д. Ситуация становится с каждым моментом все пикантнее, наконец дама ложится в постель и тушит огонь. Иногда процедура развертывается и в обратном порядке.

Другим гвоздем таких представлений сделалось выставление напоказ эротической женской наготы вообще. На этот трюк напали очень рано, еще в 1860-х годах. Во вступительной главе своего романа «Нана» Золя описал с почти пластической выпуклостью этот трюк и производимое им на публику впечатление. Вот небольшой отрывок: «Клакеры зааплодировали декорации. Она представляла грот в горе Этне, высеченный в серебряной руде. Стены сверкали, как только что вышедшие из чеканки деньги. На заднем фоне виднелась кузница Вулкана. Во второй сцене Диана уговаривалась с Вулканом, что последний сделает вид, будто уезжает, чтобы освободить место для Венеры и Марса. Едва Диана осталась одна, как появилась Венера.

Дрожь пробежала по рядам публики. Нана стояла перед ней нагая. Она демонстрировала свою наготу со спокойной смелостью, уверенная во всемогуществе своего тела. Только прозрачная вуаль скрывала ее члены. Ее круглые плечи, ее грудь амазонки, розовые бутоны которой поднимались прямо, как острия копья, ее широкие сладострастно раскачивающися бедра — словом, все ее тело было видно сквозь легкий покров во всей его подобной пене белизне.

То была Венера, выходящая из моря и, кроме своих волос, не имеющая никакого другого одеяния.

Когда Нана поднимала руки, то при свете ламп видны были золотистые волосы под мышками. Никто не хлопал, никто не смеялся. Лица мужчин вытягивались и становились серьезными. Носы втягивались, губы дрожали и становились сухими.

Над театром, казалось, проносится легкое дуновение, чреватое неясной угрозой. Добродушное существо, каким до сих пор представляли себе Нана, превратилось вдруг в женщину — в женщину, вселяющую беспокойство, возбуждающую неведомые желания».

Хотя этот рафинированный трюк и был придуман давно, популярность его сохранилась до последних дней. Так, в 1907 году в Милане, в театре «Олимпия», подвизалась очень красивая артистка Лида Борелли, выступавшая в таком же приблизительно костюме, как Нана, причем на этот раз, как сообщала корреспонденция из Милана, публика была — что вообще большая редкость — возмущена слишком большим отсутствием костюма на этой даме.

Публика не удовольствовалась, однако, и этим зрелищем, она хотела видеть сразу целые массы женских ног, женских бедер и пикантно выставленных женских грудей, и притом в самых разнообразных и затейливых комбинациях. Так возникли так называемые «обозрения», обходящие вот уже целое десятилетие все сцены больших театров-варьете всего света. В них непристойность, характерная для варьете, достигла своего апогея, ибо здесь было все: непристойность в словах, в пении, в музыке, в костюме, в жестах — вообще во всем.

Пока это — последнее слово, non plus[30], дальше которого не пошли. Но будущее покажет, что и в этом жанре возможны еще более утонченные формы — если только не прекратится спрос. А этот спрос не прекратится до тех пор, пока будет существовать характерный для частнокапиталистической системы метод работы, неизбежно вызывающий потребность в таких острых средствах возбуждения нервной системы. И потому решительно все слои населения поставляют посетителей этих увеселительных учреждений.

Даже верхушка общественного здания сразу дала им свою санкцию. Императрица Евгения пришла в восторг от первой по времени парижской шансонетной певицы, знаменитой тогда mademoiselle Терезы, от ее шикарной манеры петь шансонетки — и сделала ее своей официальной подругой, а ее примеру последовала и первая ее придворная дама, княгиня Меттерних.

Так и «Нана» интересовался весь Париж. О ее дебюте Золя говорит: «Присутствовал весь Париж: люди науки, финансисты, жуиры, много журналистов, несколько писателей, биржевые дельцы, проститутки в большем количестве, чем порядочные женщины, — странно смешанный мир, воспитанный всеми гениями, испорченный всеми пороками, и на всех лицах отражались те же вожделения и та же скука».

О том, с каким интересом публика следила за непристойными пантомимами на сцене, с каким восторгом она относилась к ним, Золя отмечает: «Публика подхватывала двусмысленности и присоединяла к ним свои непристойности. Уже давно ни в одном театре публика не отдавалась с таким усердием всевозможным выходкам. Среди подобных нелепостей продолжалось представление. Вулкан, одетый как юный франт, весь в желтое, в желтых перчатках, с моноклем в глазу, бегал все время за Венерой, одетой в простонародном стиле, в платочке, с обнаженной грудью и шеей, увешанной разными золотыми побрякушками. Нана была так белоснежна, так хорошо сложена, так естественна в своей пышной красоте, что сразу завоевала весь театр. Рядом с ней совершенно исчезала Роза Миньон, очаровательная беби в коротеньком муслиновом платьице, трогательным голосом произносившая жалобы Дианы. Та, другая, эта высокая и сильная девушка, ударявшая себя по бедрам и кудахтавшая, как наседка, распространяла кругом аромат жизни, аромат женского всемогущества, опьянявший публику.

Начиная со второго акта все ей прощалось: ее неумение держать себя на сцене, ее плохой голос, незнание роли. Стоило ей только обернуться и улыбнуться, и слышались аплодисменты. А когда она двигала бедрами, весь оркестр воспламенялся, заражая все ярусы, весь театр до самого потолка».

Только мелкая буржуазия относилась отрицательно к подобным оргиям женского тела. Откровенная непристойность не вяжется со строгой мещанской моралью. Мелкая буржуазия часто и возмущалась подобным бесстыдством, и открыто протест овала против него. Порой мещане демонстративно покидали театр, если попадали невзначай на подобные представления. Уже цитированная выше парижская мастерица танцевать канкан, Ригольбеш, писала, между прочим, следующее о публике, посещавшей театр, где она подвизалась с таким успехом: «Только редко видишь здесь так называемые почтенные семейства. Когда они по недоразумению появляются, то контролер Ролан приходит в веселое настроение. Он знает, что после пролога они под влиянием разговоров соседей будут вынуждены уйти и он может еще раз продать их ложи. Ему от этого двойная польза».

Нечто подобное можно видеть и теперь. В настоящее время мелкая буржуазия и корректное чиновничество также поставляют наименьшее число посетителей таких учреждений. Надо, впрочем, считаться и с высокими ценами в этих театрах, делающими их недоступными и для рабочей массы, так что последняя должна поневоле ограничиваться маленькими шантанами в своих рабочих кварталах, где плата за вход редко превышает 50 пфеннигов. И однако, и из этой среды ныне появляются уже кое-какие посетители варьете.

В заключение следует упомянуть, что все шантаны и варьете — это вместе с тем наиболее посещаемые рынки проституции.

В низкоразрядных шантанах преобладают женщины и девушки, для которых проституция служит подсобным заработком, тогда как в более роскошных театрах-варьете доминируют настоящие проститутки, и притом более дорогие, от двадцати марок и дороже. Десятками сидят и гуляют они в кулуарах и в фойе. Для самого увеселительного учреждения они представляют еще один лишний магнит, когда они в рафинированном туалете выставляют или все свое тело, или какие-нибудь особые свои прелести, сидя, смело положив одну ногу на другую, давая проходящим удобный случай убедиться в том, как пикантно облегает ногу элегантный шелковый чулок или какой грациозной кажется изящная ножка, на которую надето кокетливое золотое запястье…

Многие завсегдатаи театров-варьете приходят специально ради этих уличных проституток. Предпринимателям это прекрасно известно, и потому красивейшие кокотки не только имеют бесплатный вход, но и получают известный процент от дохода с напитков, которые требуют их гости.

Что театр-варьете уже нельзя было устранить из увеселительной программы, было ясно для всех и каждого. Можно было, следовательно, только облагородить его, выдвинуть на первое место более изысканную его разновидность. К этой цели и стремились почти одновременно, с одной стороны, кабаре, а с другой — продиктованная чувством красоты реформа танцев, относящаяся к последним годам.

Обе реформы потерпели крушение. Победа осталась за порнографией.

Началось с реформы танца. Обычная форма балетного танца, это балансирование на пальцах ноги, была объявлена неэстетичной, неправдоподобной и бесстыдной. В подтверждение последнего упрека указывалось на то, что выставление напоказ облаченных в трико икр и бедер преследует по существу чисто эротические цели. Что это отчасти верно, об этом уже было сказано. Место облаченных в трико ног занял сначала танец босоножки Айседоры Дункан, потом танцы характерные, главными представительницами которых были сестры Визенталь, Рита Саккетто, Суламифь Раху, Руфь Сен-Дени. Все эти балерины решительным образом отказались от трико. Между тем как первые танцевали в духе древних греков, под Штрауса и Шопена, последние воспроизводили индийские и египетские танцы. Нельзя отрицать, что эти танцовщицы создали ряд новых и иногда крупных эстетических ценностей. И, однако, они не смогли вытеснить трико и юбочки из газа: последние слишком внедрились в психику публики. Новые балетные звезды оказались лишь преходящей модой, тогда как старые балетные богини хотя и не были неизменно пребывающими в покое полюсами среди вечной смены явлений, зато, несомненно, были теми полюсами, которые именно благодаря своему волнующему и беспокоящему существу сумели противостоять всем возражениям нравственного и эстетического характера, так что ныне их победа вне всякого сомнения.

Следует, впрочем, принять во внимание, что на стороне этих балерин было в большинстве случаев и более высокое искусство — достаточно вспомнить русский балет, и в особенности балерину Павлову.

Этим, естественно, уже сказано, что крушение потерпела и крайняя форма эмансипации из-под власти трико и газовой юбки, а именно недавно возникший танец наготы, Nackttanz. Этой формой танца, представленной такими танцовщицами, как Ольга Демон или Вилла Вилланьи, хотели достигнуть еще и другой цели. Танцовщицы хотели не только подчеркнуть целомудрие красивого, нагого тела в сравнении с эротически действующим одетым телом балерин, но и пропагандировать идею не обезображенной ничем телесной красоты. Нет основания сомневаться в искренности их намерений, зато тем больше сомневаться позволительно в чистоте намерений огромного большинства посетителей этих «вечеров красоты», в чем и признавались многочисленные рецензенты подобных спектаклей.

Победа и здесь осталась за непристойностью.

Умерли среди всеобщего равнодушия и другие реформы, при помощи которых хотели облагородить варьете. Уцелевшие до наших дней жалкие остатки бывшего когда-то в моде кабаре способны продолжать свое похожее на прозябание существование, только вступая без зазрений совести в тесный братский союз с грубейшей непристойностью.

Враг, против которого ополчились, сделался, таким образом, союзником, за которым ухаживали с похотливой улыбкой.

Это одинаково приложимо как к Франции, так и к Германии, к тем двум странам, где возникли так называемые кабаре.

Для Германии имеется, правда, смягчающее вину обстоятельство, которое не следует игнорировать, а именно полицейская опека, мешающая духу общественности свободно расправить свои крылья. Даже лучшее кабаре не могло поэтому здесь развить целиком свои возрождающиеся тенденции и было вынуждено с самого начала и навсегда ограничиться половинчатостью. Это снова доказывает решающее значение общей исторической ситуации. Буржуазия — ибо о ней здесь идет главным образом речь, — готовая примириться с полицейским в качестве педагога, очевидно, вовсе не стремится серьезно к регенерации, ни общей, ни частичной. О серьезности такого стремления можно будет говорить только в том случае, когда начнут подумывать об упразднении шуцмана (полицейского) в указанной роли.

В заключение следует сказать несколько слов о новейшем завоевании в области публичных представлений — о кинематографе.

Нет ничего удивительного, что и здесь очень скоро была пущена в ход непристойность.

Откровеннее всего это делалось во Франции и Италии. Сцены раздевания, любовные приключения, самые разнообразные вариации темы совращения охотно включались в программу кинематографа, продолжая и теперь еще служить одним из главных притягательных средств. Подобные картины тем опаснее, что значительная часть посетителей этих театров состоит из молодежи и в темном помещении так легко претворить сценическое представление в несомненнейшую действительность. Так оно и случилось, как видно из целого ряда до сей поры не прекращающихся судебных дел. В Германии цензура наложила поэтому запрет на ленты с эротическим содержанием, зато уцелела похотливо-лживая сентиментальность грубо сенсационных романов, действующих с не меньшей силой на половые центры молодежи.

7. Пресса и реклама

Развитие прессы

Сенсационная пресса

Своднические объявления

Иллюстрированная газета

Иллюстрированная реклама

Хотя возникновение периодической печати относится еще к началу XVII века, если только не к еще более ранней поре, все же она может считаться истинным продуктом буржуазного века. Ибо только в буржуазную эпоху периодическая печать получила свою специфическую физиономию и сделалась чем-то большим, нежели примитивной формой информации, а именно пульсом времени.

В тот самый момент, когда буржуазное общество вступило в серьезную борьбу за власть, и развилось газетное дело в современном смысле слова. Печать сделалась важнейшим средством пропаганды буржуазных идей, важнейшим средством борьбы за них, она сделалась тем фактором, который духовно объединял массы, осведомлял и направлял их. И эта роль осталась за периодической печатью вплоть до наших дней. Трудно представить себе более великую роль. Ее значение усиливалось по мере того, как интересы отдельной страны, отдельного города, даже отдельной личности все теснее сливались благодаря эволюции общественной жизни с интересами всех стран и всех частей света. Так как ныне уже нет такой хотя бы ничтожной человеческой общины, которая могла бы сказать о себе, что она живет и может жить самодовлеющей жизнью, то каждый связан со всеми. Звено, духовно всех связующее, позволяющее им постоянно входить в соприкосновение с мировой жизнью, сообщающее этому соприкосновению длительный характер, и есть газета. Именно эта важная функция и создала ее огромное могущество.

И все-таки мы сумеем правильно оценить периодическую печать только в том случае, если уясним себе предпосылки, которым она обязана своим возникновением в каждом отдельном случае. Исполнять вышеуказанную функцию в интересах свободы и прогресса человечества — такова обязанность печати в идеале. Издание газет, однако, в большинстве случаев прежде всего коммерческое дело. Ограничимся здесь только этой одной, зато фундаментальной предпосылкой. Становясь коммерческим делом, газета подчиняется вместе с тем специфическим законам, руководящим вообще коммерческими предприятиями. Содержание газеты получает чисто товарный характер, а это прямая противоположность ее идеального назначения.

На столбцах газеты «торгуют» тем, что для издателя наиболее выгодно, а таковым никогда не бывают интересы человечества. Этому закону подвержены даже большие политические газеты, так как и их издатели хотят по крайней мере «покрыть свои расходы». Только редкие печатные органы основываются с неподкупно-чистым намерением служить, невзирая на материальную выгоду, исключительно высоким идеалам человечества.

Если по ранее изложенным причинам печать становится одним из крупнейших факторов в публичной половой нравственности, то по только что указанным причинам, а именно потому, что она есть наиболее простое коммерческое дело, а вместе с тем и один из наиболее пагубных факторов. Печать может наиболее действенно пропагандировать законы индивидуальной морали, она может поднять чувство личной ответственности и повысить, таким образом, уровень общественной нравственности. Но она же может и систематически отравлять воображение людей.

В настоящее время имеется значительное число органов печати, серьезно и сознательно ставящих своей целью нравственное воспитание масс. Подобное явление относится, однако, лишь к последним сорока годам. До этого момента в ежедневной прессе преобладала исключительно филистерская мелочность. Все половое обходилось, затушевывалось. О великих конфликтах, вносимых ежедневно в жизнь множества людей любовью, читатель узнавал в лучшем случае из сухих или морализующих заметок. Так называемые порядочные газеты обыкновенно отмалчивались, действуя сообразно основной аксиоме нравственного лицемерия: о чем не говорят, того не существует.

В 1860-х годах положение изменилось. Именно тогда возникли газеты, мужественно и смело срывавшие покров даже с самого интимного. Но — и это «но» здесь весьма роковое — это было мужество не столько в интересах общественной морали, а скорее в интересах коммерческой прибыли. Общая историческая ситуация все более позволяла делать подобными темами не только дела, но и очень выгодные дела.

Так родилась так называемая сплетническая, или скандальная, пресса, ставившая своей задачей подносить читателю со всевозможными подробностями всякие сенсационные события, и в особенности из области половых нравов. Сообщалось, например, о том, что такая-то в широких кругах известная дама пользуется особой благосклонностью такого-то господина, говорилось о предполагаемых или расстроившихся браках, приводились подробности о похищениях или адюльтерах, имелся постоянно отдел, посвященный бракоразводным процессам. С особо гнусным сервилизмом заглядывали в альковы принцев и принцесс. Уже за восемь месяцев публика узнавала, в какой день должна разрешиться от бремени та или другая аристократка, прежде всего государыня или супруга наследника. С подобострастным рвением сообщались эти отрадные перспективы падкой до сенсаций массе. Заметим в скобках, что сенсационная и сплетническая пресса вся без исключения «благонадежна и патриотична». Она обычно тем патриотичнее, чем грязнее, чтобы войти в доверие к власти. Ныне подобные сплетнические газеты существуют во всех более или менее крупных городах мира, а в Америке вся пресса носит такой характер.

В Америке разоблачения интимных семейных историй организованы даже на крупных началах. Примером может служить следующее приведенное лондонской «Таймс» (январь 1912 года) письмо одного американского редактора одному господину, бывшему управляющим во многих знатных английских домах и поместившему объявление о своем желании поступить на новое место: «Милостивый государь!.. Я плачу хорошо, всегда в начале месяца. Сотрудничаю в нескольких американских газетах, читатели которых требуют сплетен об известных в Лондоне лицах… Чтобы дать вам некоторое представление о том, что требуется, обращаю ваше внимание на леди Джерард и Форсетс, о которых ввиду предстоящего дела об оскорблении все охотно печатается. Интересны также дела… (следует перечисление длинного ряда представителей и представительниц лондонского света, некоторые из которых начали бракоразводные процессы). P. S. Может быть, у вас есть знакомые среди официантов более видных клубов и первоклассных ресторанов?»

Насколько большая масса читателей интересуется такими темами, видно из того, что подобные происшествия составляют теперь постоянный отдел также в большинстве так называемых порядочных европейских газет. Ссылка на обязанности репортера служит обыкновенно оправданием для подобных сообщений. На самом деле газеты спекулируют на низменных инстинктах массы.

Необходимо упомянуть и об особых приемах английской прессы. Она всегда наиболее рафинированным образом решала нелегкую проблему сочетать чопорнейшее приличие с сугубым развратом и все-таки оставаться в глазах света «респектабельной». Английская печать достигла этого путем объектив ной судебной хроники. Она вообще считает своей обязанностью докладывать о судебных процессах очень подробно. Это, конечно, очень ценная черта. В таком постоянном контроле английский народ видит лучшую гарантию нелицеприятного суда. Чрезвычайно характерно, однако, что ни о чем так подробно не сообщается в английских газетах, как о бракоразводных делах, причем дословно передаются интимнейшие вопросы и ответы судьи, защитника и свидетелей. Даже в самых респектабельных газетах. И этот отдел, по мнению людей сведущих, наиболее читаем.

Отдел объявлений — как бы спинной хребет газеты. Не подписка, а объявления дают издателю прибыль. Этим обходным путем обычно и совершается подкуп газет. Крупные предприятия дают большие и постоянные объявления, что служит им молчаливой гарантией, что в тексте о них будет говориться только хорошее или во всяком случае не будет говориться ничего плохого. Каждый знаток газетного дела знает, что ныне существует лишь очень немного газет, которых не подкупали бы таким образом ежедневно.

Умное разъединение газеты и объявлений, в силу которого большинство редакций заявляют, что не имеют никакого отношения к объявлениям, что эти последние — чисто частное коммерческое дело издательства, имеет еще одно очень выгодное для издателя последствие. В отделе объявлений можно и не считаться с текстом газеты, можно печатать все, что оплачивается. Так и делается. Между тем как газета ратует за мораль, громит порою безнравственность конкретных людей или всего общества, в отделе объявлений пропагандируются все решительно пороки, правда в замаскированном, но для заинтересованных лиц достаточно прозрачном виде. Сводники предлагают свои услуги, продается и покупается, как булки, супружеская любовь, проституция рекламирует свой товар, молодая вдова ищет великодушного друга, который даст ей взаймы известную сумму, причем слово «молодая» указывает на то, что она известным образом отплатит за услугу, богатый господин ищет компаньонку для путешествия (речь идет о браке на четыре недели) и т. д.

И точно таким же образом предлагаются и требуются все пороки, все извращенности. Опытная проститутка предлагает свои услуги под видом массажистки, лесбиянка ищет под тем или другим девизом родственную душу. Далее идут всевозможные преступления. Акушерка предлагает порошки для менструации (речь идет о средствах делать аборт), другая предлагает свои услуги для тайных родов, делательница ангелов хочет под фирмой «бездетные родители» усыновить ребенка; сыщицы готовы содействовать в «брачных делах», то есть готовы доставить даме, желающей развестись с мужем, в лице собственной особы доказательство адюльтера с его стороны, без которого она не может развестись, и так без конца.

Таким чудовищным рынком своднических дел стал отдел объявлений большинства газет и даже многих пользующихся хорошей славой. Если в Германии в последние годы и замечается в этом отношении некоторое улучшение, так как полиция изгнала самое худшее из газетных объявлений и порок может выступать уже только в очень ловко замаскированной форме, то, например, в Австрии и Венгрии подобные нравы находятся еще в полном расцвете. И то же надо сказать о так называемых маленьких объявлениях в многочисленных французских газетах.

Иллюстрированная периодическая печать имела с самого начала непосредственное отношение к половой области. Половой момент был даже до известной степени ее акушером, так как первые иллюстрированные журналы были в большинстве случаев журналами мод. Чтобы дать наглядное представление о той или другой моде, приходилось прибегать к помощи иллюстрации. С течением времени связь иллюстрированных журналов с половой областью становилась все интимнее, чтобы стать в конце концов и совсем интимной, так как возник ряд журналов, иллюстрации которых воспроизводили исключительно эротические мотивы.

Значительное число таких журналов, их большая распространенность — все доказывает, что они принадлежат к числу самых характерных документов истории частной и общественной нравственности в буржуазный век. По ним можно получить нагляднейшее представление об эволюции нравственных понятий в разных странах. По ним можно проследить все подробности эротических стимулов, вожделений и мод, весь длинный путь, пройденный европейским обществом от безобидной «наивности» примитивной мещанской морали до чрезвычайной сложности крайне повышенных эротических удовольствий современной крупнокапиталистической культуры. Как непогрешимый термометр, позволяют они судить о всех высотах и низинах, о силе, воодушевлявшей эпоху, и о жалком ничтожестве, в которое вылилась эта сила. Из иллюстрированных журналов мы и заимствовали значительную часть иллюстраций, поясняющих текст этого тома.

Начало этой специфической эволюции положила сатирическая пресса, и притом начало в хорошем смысле, так как она изображала половые нравы в сатирическом освещении. Юмористическая и сатирическая трактовка половых вопросов и осталась преобладающей, или, вернее, в такой форме они воспроизводились чаще всего. И притом по той простой причине, что очень скоро выяснилось, что именно в такой оболочке можно идти дальше всего, «не нарушая приличия». Другими словами: при таких условиях можно было рассчитывать на особенно широкие круги читателей, не завися только от узкого круга любителей пикантной пищи. Значительная часть лучшего из того, что было сделано критикой общественных явлений, необходимо отнести именно на счет сатирической прессы. Из длинного ряда крупных художников, с которыми приходится в данном случае считаться, назовем только немногих. Мы имеем в виду главным образом творения Роулендсона, Дебюку ра, Домье, Гаварни, Форена, Тулуз-Лотрека, Вильетта, Бердсли, Т. Т. Гейне, Гюльбрансона, Резничека и др. Из соответствующих журналов назовем: парижский «Шаривари», «Ле курьер франсэз», «Л’асьетт о бэр», немецкие «Югенд», «Симплициссимус».

Иллюстрированный галантный журнал в строгом смысле слова, журнал, для которого эротика была самодовлеющей целью, который открыто спекулировал на этих чувствах читателя, чтобы делать хорошие дела, возник впервые в в середине XIX века. С тех пор во всех странах имеется несколько таких журналов. Франция, Италия, Австрия, Германия, Англия, Америка — все имели и имеют такие клоаки низменнейшей спекуляции.

Чтобы привести несколько конкретных данных, укажем на то, что этот род журналов процветал особенно бесстыдно в Австро-Венгрии. Вспомним издававшийся в Будапеште ныне уже не существующий журнал «Кэвиар», венские «Карикатурен» и «Пшютт», которым в Германии соответствуют «Сект», «Кляйне витцблатт», «Аустер». Во Франции число их всегда было легион, зато в художественном отношении они стояли здесь значительно выше.

Эти журналы представляют собой во всех отношениях достойное дополнение к выше охарактеризованным скандальным газетам. Подобно тому как последние торгуют интимностями законных и незаконных любовных связей, так эти журналы торгуют вообще пороками, окружая их ежедневно ореолом в виде соблазнительных иллюстраций. Так они становятся самыми рьяными сводниками в деле разврата. Только ему они и служат от первой и до последней строчки, так как здесь помещают, естественно, свои объявления люди, эксплуатирующие с особенной выгодой сферу безнравственности и непристойности. Вспомним также всевозможные календари, альманахи и т. д. с соответствующими иллюстрациями.

Часто иллюстрированные журналы прямо служат сводничеству. И опять-таки это делается таким на вид безобидным образом, что только посвященные знают, в чем дело. Следующие слова уже несколько раз цитированного парижского писателя Мориса Тальмейра показывают, о каких иллюстрированных изданиях здесь идет речь и каким образом они служат целям сводничества: «Вы знаете, конечно, все те журналы, в которых помещаются портреты светских дам. Большинство этих портретов должны дать наглядное представление о красоте и элегантности этих дам, имена которых у всех на устах. И, однако, это не единственная их цель, если верить словам некоторых своден, заслуживающих в этом отношении, как мне кажется, полного доверия. Они утверждают, что портрет такой монденки появляется в журнале только затем, чтобы дать сводне возможность показать его своим постоянным клиентам. Это делается, разумеется, с согласия дамы. Сводня как бы случайно держит в руках журнал, а портрет находится среди других тоже, конечно, случайно. Во всем этом нет ничего компрометирующего ни для дамы, ни для журнала. Никто не может подумать что-нибудь дурное, а журнал тоже не задавался никакими плохими целями. И, однако, портрет к услугам любителя, а сводня всеми силами старается обратить на него внимание.

Что за красавица! И что за портрет! Да, вот если бы с такой… Но это невозможно. И все-таки… Почему не попробовать. И клиент воспламеняется, надеется, сомневается, допытывается и решает наконец испробовать свое счастье. Само собой понятно, что в таких случаях цена очень высокая и дело, естественно, особенно выгодное».

Другими словами: портреты этих элегантных дам не что иное, как иллюстрированные объявления в тексте. В отделе объявлений нельзя предлагать себя покупателям, и вот нашли обходный путь, обещавший к тому же самый прочный успех. Так как мужчина, в конце концов попадающийся на удочку, не подозревает, что имели в виду его и ему подобных, то он и не скупится. Напротив, в собственном воображении он вырастает до размеров совратителя и победителя и готов под влиянием этого наивного самообмана заплатить сколько угодно. Не чем иным, как именно объявлением, и являются в глазах издателей подобные портреты, и потому дама должна в той или иной форме платить за него. Она доставляет карточку, покрывает расходы по изготовлению клише и обязуется, кроме того, купить пятьдесят или сто экземпляров этого номера. Такова наиболее старая и до известной степени замаскированная форма подобных объявлений.

В последнее время, однако, входят в моду повсюду, а также и в Германии, простые деловые отношения. Вы платите 50, 100 или больше марок, и за это вас снимают и ваш портрет помещается с пышным панегириком сообразно вашим желаниям: вас будут прославлять или как шикарную красавицу, составляющую сверкающий центр в каждом салоне, где она появляется, и немедленно обращающую на себя всеобщее внимание, или как смелую наездницу, или как элегантную спортсменку, пикантнейшее украшение манежа или площадки для тенниса, или как обворожительную актрису, у которой больше чем нужно ангажементов.

Самая приятная особенность таких своднических дел — их полная безопасность для заинтересованных лиц, даже в том случае, если бы такое дело всплыло на поверхность. Ибо кто уже узнает о том, что потом происходит где-нибудь в элегантной квартире холостяка или где-нибудь в меблированных комнатах! Вы просто хотели прославиться. Если поэтому кто-нибудь и узнает, что вы поместили в журнале или в газете такое иллюстрированное объявление, то в худшем случае это отнесут на счет вашего тщеславия.

Страшная конкуренция, к которой с середины XIX века привела частнокапиталистическая система производства, побуждала каждого предпринимателя предлагать массе свой товар как можно нагляднее, чтобы она сразу вспомнила именно о нем в случае надобности.

Так довольно рано возник иллюстрированный плакат, а недавно и иллюстрированное объявление. Несравненно более сильное воздействие на психику картины, чем слова, сделало в конце концов иллюстрацию самым важным в наши дни средством рекламы. А так как иллюстрированная реклама лучше всего достигает своей цели, когда сразу обращает на себя глаза массы, то без всяких зазрений совести стали предпочитать эротические мотивы, ибо все половое невольно обращает на себя внимание.

Подобная реклама может многих оттолкнуть, но равнодушно мимо нее пройдет меньше людей, нежели мимо какой угодно другой иллюстрации. И потому давно уже масса предметов восхваляется в тесном единении с эротикой. Первые шаги отличались робостью. В виде символа или аллегории изображалась почти обнаженная женская фигура. Если речь шла о сельскохозяйственной выставке, то женщина носила имя Помоны[31], когда рекламировался рояль, она играла на струнах лиры, и т. д. С течением времени масса уже перестала реагировать на такую скромную приманку и потому стали прибегать ко все более интимным и характерным намекам. Откровеннее всего поступали, естественно, с самого начала при плакатном рекламировании монденных увеселительных учреждений, как то: цирков, варьете, балов, маскарадов или монденных иллюстрированных журналов.

В этих случаях, впрочем, эротически пикантная форма плаката неудивительна, так как предлагается именно такого рода товар. Несравненно рафинированнее и для нашей эпохи характернее, если торговец, рекламирующий совершенно безразличный товар, прибегает к тем же эротически-возбуждающим приемам его восхваления. И делалось это с течением времени все более беззастенчиво. На стенах домов, в витринах магазинов проносится мимо нас настоящий шабаш пикантно обнаженных женских тел, чтобы приковать внимание и сохранить в памяти ту или другую марку шампанского, тот или другой сорт папирос, фирму, торгующую сукном, обувью, утварью и т. д.

Разжигаемый конкуренцией коммерческий дух постепенно связал с эротикой решительно все. Магазин обуви показывает до самых икр ногу элегантно обутой дамы, а вслед за ней по ступенькам входит пара таких же элегантно обутых мужских ног. Продавец дамских чулок демонстрирует, как пикантно облегает элегантную ногу изящный дамский чулок. Фабрика мебели, предлагающая обстановку для спальни и столовой, помещает объявление, изображающее, как в столовой сидят молодые супруги, нежно чокающиеся по поводу того, что будет «потом», а в спальне мы видим первый акт этого «потом»: раздевшаяся до самого корсета молодая жена еще раз требует, чтобы муж подтвердил все свои данные за столом обещания.

Еще дальше идет магазин, торгующий всякой всячиной. В виде обложки для своего проспекта он выбирает иллюстрацию, показывающую, как у дверей элегантной спальни подслушивают с хитрой улыбкой камердинер и камеристка. А подписи: «В светском обществе», «Интересные разоблачения» — придают проспекту характер скандальной брошюры. Всякий, кому его вручат, сунет его в карман — и цель будет достигнута!

Подобные рафинированные рекламные шутки ныне в ходу во всех странах. Даже в Англии. Здесь им придают, впрочем, часто серьезную внешность, как показывает, например, выдающийся в художественном отношении плакат Бердслея для издательства, рекламирующего детские книги. Было бы логичнее, если бы подобная похотливая женщина служила рекламой для пикантного светского романа, тогда как последнего рода литература, наоборот, рекламируется при помощи плаката, изображающего наивное детское личико!

Мы привели лишь несколько примеров. На эту тему можно было бы, однако, написать целый пространный культурно-исторический этюд. В настоящее время этот канкан рекламы несколько утих. Конечно, не потому, что люди поняли бесстыдство подобных методов, а потому, что большие расходы, к которым постепенно привели такие художественные рекламы, не окупались во многих отраслях производства. Уменьшение прибыли — вот, несомненно, главная причина мимолетного уменьшения бесстыдства в этой области. И это в рамках крупнокапиталистической дикой охоты за прибылью и понятно и естественно! Что предпринимателю до морали, раз дело процветает и прибыль повышается. А как только чрезмерное увлечение этим приводит к уменьшению прибыли, люди возвращаются на покинутую стезю добродетели, пока не будут придуманы новые трюки, если не гарантирующие, то по крайней мере обещающие новые шансы для прибыли.

Ибо существует один только бог и один только закон — наивозможно большая прибыльность коммерческого дела!

Заключение

В начале нашего исследования мы говорили о том, что ни в какой области, а следовательно, и в области половой морали не следует оценивать прошлое современным нам масштабом, так как каждый век требует для своей оценки разных критериев. В продолжение всего нашего исследования мы так и поступали. И все же позволительно поставить вопрос: стала ли общественная и частная нравственность выше и лучше, чем прежде? Этот вопрос даже необходимо здесь выдвинуть: отвечая на него, мы резюмируем все сказанное. Этот вопрос есть естественный заключительный аккорд всего нашего изложения. Наряду с познанием закономерности, царящей в области истории нравов, это главный пункт, интересующий серьезного читателя.

Предвосхитим здесь ответ на поставленный вопрос. Он гласит просто и кратко: публичная и частная нравственность стала в наше время несравненно выше и лучше, чем была прежде!

Можно было бы доказать, что, с одной стороны, безнравственность осталась по существу той же, а с другой — что она не сократилась и по своим размерам и далее, что если «порок» и не увеличился, то пользуется он все той же, как и прежде, симпатией. Каждая из глав этого третьего тома может представить сколько угодно убедительных доказательств. И, однако, такой способ аргументации привел бы к безусловно неверному выводу, к мнимому умозаключению. А именно по той причине, что более высокий или низкий уровень нравственности каждой эпохи никогда, как уже было сказано в главе о происхождении и сущности нравственности в первом томе нашей «Истории нравов», не бывает проблемой абсолютного, а только относительного числа. Если мы хотим получить правильный ответ, то вопрос должен быть поставлен так: в какой мере ищет ныне масса народа счастья еще и в иных областях жизни, чем в области эротики? Только правильный ответ на этот вопрос позволит нам произнести заслуживающее доверия суждение.

Мы имеем полное право предположить, что находящаяся в распоряжении отдельной личности духовная и физическая сила и сумма энергии остается, вероятно, во все времена одинаковой. Чрезмерная трата сил в одном направлении покупается ценою меньшей траты сил в другом. Или оставаясь в пределах нашей темы: люди, интенсивно занимающиеся, например, политическими или научными вопросами, не могут тратить на эротику и отдаленно столько сил — для этого нужно, кроме того, еще время! — как люди, ум и воображение которых не заняты более высокими интересами. А не подлежит никакому сомнению и не нуждается в особых доказательствах, что в наше время большинство взрослых людей интересуется в противоположность всем прежним эпохам в очень широкой степени политическими и даже научными вопросами. Уже одно это указывает на то, что общая нравственность должна быть ныне более высокой, чем во все прежние эпохи. И оно так и есть.

Если факт, что в настоящее время масса народа в большинстве культурных стран в гораздо большей степени интересуется общим благом — а ведь в этом суть политики и науки, — не нуждается в особых подтверждениях, то необходимо показать, как это произошло. Ибо так выяснится другая, и еще более важная, сторона дела, а именно что более высокая нравственность нашего времени определяется не только отрицательным образом, в том смысле, что люди имеют теперь меньше времени и сил для разврата, но и положительным образом, именно в том смысле, что у них есть зато время для служения более высоким идеалам во всех областях жизни. Причиной этого положительного явления служит также капитализм или, вернее, последствия капиталистического развития. Более высокая нравственность нашей эпохи есть не что иное, как результат фаталистического превращения вещей в их собственную противоположность, к которому привело, и притом должно было привести, развитие капитализма.

С двумя явлениями надо считаться в первую очередь, так как они привели к мировым массовым движениям.

Это эмансипация женщины, кульминирующая в женском движении, и эмансипация четвертого сословия, кульминирующая в рабочем движении.

Оба этих всемирно-исторических движения не только служат доказательствами более высокой нравственности; уже в их существовании обнаруживается эта более высокая нравственность. Именно благодаря им многообещающее будущее уже отчасти стало настоящим.

Систематическое угнетение женщины было первым великим классовым гнетом, к которому всюду привело возникновение частной собственности. Женщина была низведена до степени человека второго разряда, будь то в виде домашней рабыни, или в виде производительницы детей, или же в виде избалованного предмета наслаждения. Пусть во всех этих трех случаях ее индивидуальное положение было иным, по отношению к мужчине она стояла во всех этих случаях одинаково низко. Возникший и развивавшийся капитализм систематизировал угнетенное положение женщины как класса, усугубил ее трагедию. Но это только одно из последствий этой системы. Создавая почву для освобождения женщины из-под власти домашнего хозяйства, капитализм вместе с тем создал и предпосылки для окончательного уничтожения угнетения женщины как класса.

Освобождением от домашнего хозяйства началась женская эмансипация. То ее первая форма, и в этой форме мы встречаемся с ней уже в первую эпоху развития капитализма, в эпоху Ренессанса. Тогда речь могла идти, однако, только о женщинах имущих классов и только о них и шла вплоть до XVIII столетия. Во второй половине этого века положение изменилось. Это было первым результатом начинавшегося крупнокапиталистического развития. Что было ранее возможностью для тех, кто владел капиталом, а именно освобождение от домашнего хозяйства, стало одним из условий развития капитализма. Женщина в массе должна была быть освобождена из-под власти домашнего хозяйства, не для того, конечно, чтобы рядом с мужем в одинаковой с ним степени наслаждаться жизнью, а для того, чтобы рядом с мужчиной работать на службе капитала. Промышленное развитие нуждалось, как было сказано уже в первом томе, также и в женской рабочей силе. Так неизбежно зародилась вместе с тем и проблема истинной эмансипации женщины, эмансипации женщины в массе.

Женщина, на которую эволюция возложила ту же тяжесть, что и на мужчину, поняла в этой фазе развития свое подчиненное положение, поняла, что такое положение не может считаться естественным, и потребовала одинаковых с мужчиной прав, потребовала экономического и политического равноправия. Это одна из самых крупных дат в истории цивилизации, ибо только с этого момента женщина начала быть человеком. Только эмансипация женщины если не завершила, то по крайней мере подготовила почву для превращения мужских прав в истинно человеческие права. Женщина перестала быть только домашней рабыней, только производительницей детей, только объектом наслаждения. Сначала это произошло, правда, только в идее и долгое время продолжало существовать только в идее.

И, однако, всякое освобождение всегда начинается в тот самый день, когда недовольство становится сознательным и планомерным протестом.

А в тот момент, когда женщина стала человеком, все человечество сделалось богаче, чем оно было когда-нибудь раньше. Родились его величайшие и высочайшие идеалы. Только с этого момента стремление облагородить любовь стало серьезно осуществляемой программой. Только теперь чувственность, одухотворенная индивидуализмом, получила достойную человека форму. Только теперь стали понимать, что любовь и красота могут и должны быть взаимно покрывающими друг друга понятиями. Только теперь обязанности родителей перестали быть семейным долгом, чтобы стать возвышенным назначением.

Все это могло иметь место только теперь.

Эмансипация женщины как класса, в противоположность эмансипации небольшой группы женщин, была неизбежной предпосылкой для пробуждения общечеловеческих идеалов.

Такое же облагораживающее влияние, как эмансипация женщины, имела на общество и эмансипация пролетариата. Процесс и здесь совершился в том же направлении. Капиталистическая система производства непосредственно, правда, порабощает народную массу, зато косвенно освобождает каждого отдельного человека из этой массы и поднимает его в духовном и нравственном отношении выше, чем стояла масса в предыдущие эпохи. Эта эмансипация обнаружилась в пробуждении классового самосознания, что, как известно, всегда имело место и теперь еще имеет во все более прогрессирующем размере на известной ступени экономического развития. С этого момента для каждого в отдельности перестает существовать трагический рок, необходимость «погрузиться в животное состояние», как заметил в 1840 году Энгельс об английских рабочих. А перестал этот трагический рок существовать уже по одной той вышеуказанной причине, что для этого отныне не было больше ни времени, ни сил.

Период возмущения, совпадающий с пробуждением классового самосознания, означает для каждого в отдельности не только то, что он приходит в себя, но и то, что он тратит значительную часть физических и психических сил в другом направлении, и притом в направлении враждебном эротике, ибо эротика как индивидуальное переживание всегда по существу антисоциальна. Только человек, индифферентный в политическом отношении, располагает ныне еще достаточными силами для чисто животной жизни. А индифферентизм и обнаруживается обыкновенно как раз в этих областях: политический индифферентизм и нравственная малоценность у индивидуумов и групп, чуждых всяким высшим интересам, не только адекватны, но и часто наличествуют одновременно.

Пробуждение в массах классового самосознания приводит, однако, не только таким механическим путем к нравственной регенерации. Последняя служит, кроме того, сознательно и планомерно поставленной и достигаемой целью. Поняв, что она ведет недостойное человека существование, масса прониклась очень скоро тоской по существованию, достойному человека. Так началось ее самовоспитание. И это самовоспитание практиковалось тем более планомерно и сознательно, чем больше выяснялось, что оно — важный фактор борьбы за власть. Как восходящий класс, пролетариат хотел быть представителем более высокой нравственности — правда, не только в половой области, но, между прочим, и в ней, — и он поэтому должен был провозгласить нравственную безупречность законом, обязательным для себя.

А этим путем восходящие классы воспитывают в духе более высокой нравственности не только себя, но косвенно и те классы, против которых восстают. Правда, у последних это приводит прежде всего, как мы выяснили в первой главе этого тома, к возникновению нравственного лицемерия, но и оно в последнем счете ведь не что иное, как уступка, сделанная добродетели, необходимость которой, таким образом, признана во всеуслышание.

Так как мы подробно выяснили уже в первом томе ту роль, которую играет пробуждение и укрепление классового самосознания в процессе исторического развития, то значение, которое оно имеет для нравственного прогресса человечества, то мы можем здесь ограничиться этими немногими замечаниями. Важно, однако, еще раз подчеркнуть вывод, касающийся специально рабочего класса. И этот вывод гласит: нравственный уровень рабочего класса ныне стоит так же высоко, как низко стоял он когда-то до его эмансипации.

Этот вывод необходимо потому особенно подчеркнуть, что он является главным фактором при правильном ответе на поставленный выше вопрос: поднялся ли общий уровень нравственности в наше время в сравнении с предыдущими эпохами? Именно поэтому и прежде всего поэтому он в самом деле несоизмеримо выше, чем прежде, так как вопрос о большей или меньшей нравственности эпохи, как уже сказано, это всегда проблема не абсолютного, а относительного числа.

Перед лицом фактов, что в наше время многие миллионы людей в каждой стране энергично и сознательно стремятся к более высокой нравственности, что эти миллионы пропагандируют и стремятся осуществить такие экономические и политические условия, которые уже в себе самих содержат более высокую нравственность, перед этими фактами совершенно ничтожное значение имеет то обстоятельство, что и ныне еще сотни тысяч ищут свое индивидуальное счастье исключительно в тех самых областях низменных эротических удовольствий, в которых в былые времена видела свой высший идеал вся масса населения.

И мы можем поэтому заключить с чувством гордости и удовлетворения: как бы малопривлекательна ни была картина современных нравов, развернутая добросовестным исследованием, — причем, конечно, подвиги лицемерия ничем не уступают поступкам, тщательно скрываемым, — человечество тем не менее идет гигантскими шагами все выше и выше.

Примечания

1

Имеется в виду Декларация независимости США, принятая 4 июля 1776 года. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Старый режим (фр. l’ancien régime) — королевский режим, государственное устройство Франции до Великой французской революции 1789 года.

3

Эпикуреизм — склонность к чувственным удовольствиям, изнеженной жизни.

4

Особые полномочия, дающие должностному лицу право действовать по собственному усмотрению.

5

У древних народов — бог богатства; в переносном смысле — олицетворение стяжательства и алчности.

6

Виги и тори — политические партии в Великобритании, возникшие во второй половине XVII века.

7

По преимуществу (фр.).

8

Чартизм — социально-политическое движение рабочих Великобритании в 1836-18480 годах.

9

Пиндар (ок. 522 — ок. 442 до н. э.) — древнегреческий поэт, автор торжественных од.

10

Перевод В. Богораза.

11

Явный, открытый брак.

12

Земледельцы древней Спарты.

13

Бульот, карточная игра.

14

От turnen — заниматься гимнастикой, физкультурой (нем.).

15

Персонаж древнегерманской истории, жена вождя племени херусков Арминия.

16

Образ идеальной красавицы, созданный американским иллюстратором Чарльзом Дана Гибсоном.

17

Чичисбей — постоянный спутник состоятельной замужней женщины на прогулках и увеселениях.

18

Венский конгресс в 1814–1815 годах завершил войны коалиции европейских держав с Наполеоном I и закрепил политическую раздробленность Германии. В марте 1848 года произошла буржуазно-демократическая революция в Германии.

19

Представительницы демимонда (от фр. demi-monde, «полусвет») — среда кокоток, содержанок и т. п., стремящихся подражать аристократам и буржуазной верхушке («большому свету»).

20

Венера Каллипига (греч. «прекраснозадая») — античная мраморная статуя из Золотого дома Нерона.

21

Парафраз реплики Веррины в трагедии Фридриха Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе»: «Когда падает плащ, должен упасть и герцог».

22

Старье, хлам (фр.).

23

Он умеет любить (фр.).

24

Спутник, сопровождающий (фр.).

25

Либерти (англ.), одно из названий стиля модерн.

26

Лукреция — персонаж древнеримской истории, добродетельная супруга, которая заколола себя кинжалом, когда ее обесчестили; Галотти — персонаж трагедии Г. Лессинга «Эмилия Галотти», заколовший свою дочь Эмилию.

27

Бал четырех искусств (фр.) — традиционный парижский бал студентов-художников.

28

Пер. П. Вейнберга. Под Липами — центральная берлинская улица Унтер-ден-Линден.

29

Персонаж Ветхого Завета, добродетельная женщина, ложно обвиненная в прелюбодеянии.

30

Дальше некуда (лат.).

31

В римской мифологии — богиня плодов и изобилия.

Content

Фукс Эдуард История нравов. Буржуазный век

Эдуард Фукс История нравов. Буржуазный век

Вступление

1. Буржуазный век

2. Идеал физической красоты в век господства буржуазии

3. Буржуазный костюм

4. Любовь и брак

5. Проституция

6. Развлечения и удовольствия

7. Пресса и реклама

Заключение

Примечания