Семеро братьев

АЛЕКСИС КИВИ И ЕГО РОМАН

I

Алексис Киви (1834—1872, настоящая фамилия — Стенвалл) по праву считается основоположником национальной финской литературы.

Сын деревенского портного, он в детстве пас скот, а когда ему исполнилось двенадцать лет, его отправили в народную школу в Гельсингфорсе. Однако, не имея средств к существованию, Киви принужден был вернуться в деревню, где некоторое время обучался ремеслу отца.

В 1857 году, сдав экзамены, Киви поступил в университет, и с этого времени начинаются его занятия литературой.

В 1860 году он пишет романтическую трагедию «Куллерво» на героический сюжет, заимствованный из «Калевалы». В это время Киви сближается с национальным движением, борющимся за освобождение Финляндии от шведской гегемонии в области культуры и за полноправное развитие финского языка (так называемые фенноманы).

Движение это, в начале XIX века поощрявшееся царским правительством ввиду его антишведской направленности, после 1848 года было поставлено под подозрение за слишком явные демократические тенденции, и участники его подверглись гонениям. Несколько лет подряд цензура запрещала печатать какие бы то ни было произведем ния на финском языке, кроме книг религиозного содержания.

Произведения Киви, выходящие в свет в шестидесятых годах, появляются, таким образом, в атмосфере борьбы за национальную финскую литературу и носят отпечаток ее самобытности.

Однако Киви не разделяет целиком идей фенноманского движения, находившегося под знаком буржуазного экономического развития.

Он отрицательно относился к капиталистическим формам хозяйства, бурно развивавшимся в Финляндии с середины XIX века, и лишь в порядке компромисса склонялся к примирению с буржуазной современностью.

Сила и оригинальность его главного произведения — романа о семи братьях — в ярко выраженной антибуржуазной тенденции, в мечте о вольной народной жизни, нашедшей воплощение в неповторимых образах ее главных героев и в особом — полусказочном-полулегендарном — сюжете книги.

Киви прекрасно знал жизнь и быт финского народа, он горячо сочувствовал бедному крестьянину, стонавшему под гнетом помещика, чиновника и пастора. С нежностью живописал он природу родной страны, стремясь возродить народные легенды, сказки, песни.

В его произведениях отразились как героические сказания прошлого, так и живая современность и городской быт, обрисованный автором то в тонах едкой сатиры, то мягкого юмора.

Личная судьба Киви сложилась несчастливо. Одинокий, почти всегда без денег, обреченный на полуголодное существование представителя городской богемы, он лишь немногие годы своей жизни провел в условиях, благоприятствовавших творческому труду. Именно в эти годы написаны его лучшие пьесы и роман «Семеро братьев» (1870). Алкоголизм, на почве которого у него развилась душевная болезнь, рано свел его в могилу. Лишь после смерти писателя его произведения, а в особенности его роман, по достоинству были оценены на его родине, а с годами приобрели мировую известность.

Демократические тенденции творчества Киви, его народный юмор, его умение давать острые реалистические зарисовки различных социальных типов и схватывать характерные бытовые детали — все это черты, которые в разной степени и с различными оттенками воспроизводятся в творчестве финских писателей последующих поколений. И здесь в первую очередь следует назвать имена Марии Иотуни и М. Лассила. В особенности это относится к юмористической повести Лассила «За спичками», в которой метод обрисовки персонажей, построение диалога, своеобразная смесь реалистического описания с юмористическим преувеличением — все напоминает наиболее яркие страницы Киви.

II

Среди пьес Киви, в гротескных тонах рисующих подлинный быт финской деревенской бедноты, особенно интересна изобилующая острыми сюжетными положениями пятиактная комедия «Сапожники Нумми» (1864), своей атмосферой напоминающая творчество великого датского драматурга XVIII века Хольберга (главным образом деревенскую комедию Хольберга «Иеппе с горы»).

В другой — одноактной — пьесе Киви, в «Помолвке» (1866)[1], проявляется характерное для него грустно-юмористическое противоречие между душевной нежностью его героев и их неумением облечь глубокое чувство в соответствующие поэтические слова. Когда жалкий портняжка Апели, которого бросила невеста, бессовестная, продажная Эва, предается своему горю, его дружок, — тоже портной и такой же старый холостяк, как он, — не умея найти иных слов утешения, угрожает ему: «Да ты что, Апели, никак и вправду собираешься загрустить? Попробуй только, ей-богу, я первый двину тебя по уху!»

И, чтобы развеять тоску, оба друга в конце концов пускаются в пляс, — «на полусогнутых ногах, коленями внутрь», — под незамысловатую песню мальчишки-подмастерья:

Вот приехали курьеры,

Они заняли квартиры

И спросили: есть ли пиво?..

Однако если в драматургии Киви, несмотря на самобытность и яркость ее образов, все же ощутимо влияние комедийной традиции, то в романе «Семеро братьев» творчество его достигает наибольшей оригинальности, глубины и силы.

Роман «Семеро братьев», собственно говоря, не является типичным романом. По внутреннему своему содержанию это скорее громадная, непомерно разросшаяся сказка, в центре которой стоят семь братьев-богатырей (число символическое и для сказки весьма характерное). Роман строится как серия фрагментов-эпизодов, в которых драматически оформленный диалог перемежается с прозаическими вставками. Каждый такой обширный фрагмент посвящен какому-нибудь очередному приключению братьев — построение, даже внешне напоминающее отдельные песни героического эпоса.

При этом — в особенности в начале романа — братья почти никогда не выступают поодиночке, и это опять-таки наводит на мысль об особой, слитной природе их образов. Правда, мы очень скоро начинаем различать их по характерам, уже несколько индивидуализированным, однако действуют братья все же до поры до времени все вместе и тем самым опять-таки напоминают семь братьев-воронов или семь карликов в известных народных сказках.

Каждый из семи братьев олицетворяет собой какую-нибудь одну черту человеческого характера: Юхани — первичную стихийную полноту природной жизни, Туомас — грубую физическую силу, Аапо — трезвый разум, Симеони — религиозное смирение, Тимо — туповатую хитрость и расчетливость, Лаури — поэтическую мечтательность, Эро — ироническую насмешливость, острый ум.

Таков этот необычайный «коллектив», который действует и живет в романе как некое единое целое. Его слитности не противоречат и размолвки и споры братьев: это — скорее как бы лишь различные «голоса души», борьба различных мотивов в сердце человека, и большей частью все же, после длительных пререканий, жарких споров, даже драк, одно какое-либо мнение приводит к общему согласию, к восстановлению прежнего единства.

Слитное, «обобщенное» существо и сознание братьев достигает гротескной заостренности в эпизоде сватовства, когда выясняется, что все братья, кроме младших — Лаури и Эро, любят одну и ту же девушку, к которой отправляются вместе, гуськом, свататься. А насмешник Эро в шутку предлагает даже, чтобы проворная Венла стала женой всем им вместе! Получив «коллективный» отказ, братья — опять-таки все вместе — отправляются на выучку к кантору, держа каждый в руках только что купленный, новенький букварь. Иногда, описывая совместные действия братьев, автор и сам не различает их по именам. Так, рассказывая о том, каким способом совершался их переезд в лес, он сообщает: «Одни, рядом с Валко, тянули за оглобли, другие подталкивали повозку» (подчеркнуто здесь и далее мной. — Т. С.).

Первую ночь в лесной землянке братья проводят неспокойно. «И отчего нам не спится?» — спрашивает Юхани от их общего имени… А вот автор рассказывает о том, как братья испугались в темноте сверкающего глаза собственной лошади. Сначала испугался Симеони, за ним и остальные: «Остальные тоже испугались и, доверивши господу свое тело и душу, вышли из землянки; они стояли в оцепенении, точно столбы…»

Кто же такие эти семеро братьев, во имя какого идеала живут они на страницах романа? Отец их был страстным охотником, ради охоты он забросил хозяйство, не сеял и не пахал. К вольной лесной жизни, подальше от тягостного и упорного труда, стремятся и братья. Они хотят жить в лесу, стрелять дичь, когда вздумается, воровать репу с чужих огородов, удить рыбу, гонять круг на лесной поляне, а то просто париться в жаркой бане и потом коротать время, слушая фантастические рассказы о былых временах или распевая песни.

«Чтобы не умереть, нам придется малость попользоваться чужим добром», — говорит Юхани, имея в виду различные охотничьи или огородные похождения. Однако, по сравнению с тем миром корысти и несправедливости, который их окружает, «преступления» братьев кажутся детской забавой. В вопросах правовых братья вообще стоят на особой позиции «естественного» закона, они не хотят грабить чужое добро, но и не отказываются присваивать себе то, что оказалось ненужным владельцу. Так, спасая свою жизнь, они убивают быков Виэртолы, но до поры до времени не трогают мяса, которое принадлежит хозяину. Однако он все не является за своими тушами, и они грозят испортиться. «Тогда братья решили воспользоваться мясом и до поры до времени пожить в свое удовольствие».

Следуя народным представлениям о естественной правде жизни и о равных правах каждого человека на вольное существование, братья восстают против окружающего их мира, этой «кучи навоза», этой «ямы», этого «преддверия ада», они сетуют на неправедный суд с его запутанными следствиями и крючкотворством законников, проклинают попов и чиновников с их книгами и протоколами, бегут адских соблазнов большого города.

Бунтарское начало, заложенное в образах главных героев и вместе с тем в самом романе, находит выражение и в острых сатирических портретах, рассыпанных по страницам книги. Осмеянию и разоблачению за жестокость, непроходимую тупость, корыстолюбие и стяжательство, суетность и тщеславие подвергаются представители церкви и государственной власти, помещики и городские господа. В рассказах Юхани о жизни в городе (он побывал там, когда гнал на продажу быков помещика Виэртолы) отразился трезвый, насмешливый взгляд жителя деревни на тонкие ухищрения «цивилизации». Таково картинное описание кокетливых модных щеголей и франтих на улицах города Турку. А пьяная импровизация Лаури на камне Хийси — не что иное, как пародийное воспроизведение церковной проповеди.

Антикапиталистические и антиклерикальные мотивы рассеяны по всей книге и затихают лишь к концу ее, когда писатель отступает от своих разоблачающих устремлений ради примирения с действительностью.

Положительные знания братьев ограничены житейской практикой окружающего их мира. Они знают свою родную деревню, свое полунищее крестьянское хозяйство, хорошо знают и любят лес, поле, речку и их обитателей.

Источник просвещения для братьев — рассказы их слепого дядюшки, бывшего моряка, много повидавшего на своем веку. Он рассказывает им старинные предания, толкует о важных событиях в различных государствах, посвящает их в библейские притчи и чудеса. Многочисленные библейские мотивы, вошедшие в каждодневный обиход братьев, часто даже комически переосмысленные, восприняты ими отнюдь не в соответствии с официальной церковной догмой, а скорее в противовес ей, в плане некоей патриархальной «естественной», «личной» религии. Библейская мифология, так же как мифы и легенды родины семерых братьев, создают для них некий арсенал житейской мудрости, собрание ярких образов, насыщенных обобщающим жизненным содержанием и пригодных для каждодневного употребления. Лишь к концу книги, в ее «примиряющих», компромиссных главах, к этим патриархальным библейским и сказочным мотивам прибавляются элементы официальной религиозности и церковного послушания.

В начале книги и на ее протяжении братья предстают перед нами как семь «естественных» натур, семь эпических героев, которым современная действительность наносит ряд обид: любимая девушка смеется над ними и над их бедностью, пономарь дерет их за волосы — они неспособны к учению, деревенская молодежь издевается над ними за их наивную отсталость. В конце концов, сдав в аренду свой старый дом, они отправляются в лес, — «построить новую избу и заодно обновить свои сердца», — то есть образуют некую дикую, варварскую лесную утопию, которая искусственным образом воссоздает давно ушедшие в прошлое формы существования.

В некотором роде образы семи братьев — героев романа Киви, — которых столь негостеприимно встретила современная действительность, увидев в них лишь тупых, неуклюжих, упрямых парней, можно сопоставить с образами античных богов, свергнутых со своих пьедесталов и влачащих жалкое существование в народных поверьях средневековья, в эпоху господства христианской религии, как об этом писал Генрих Гейне. Гейне назвал одно из своих произведений на эту тему «Боги в изгнании». Утративших свое величие и отвергнутых обществом, героев Киви также можно было бы назвать «богатырями в изгнании». Характерно, что и сам автор иной раз, в порядке образного сравнения, называет их богатырями. Так говорит он, например, о Тимо, когда тот ввязывается в драку с деревенскими парнями.

Эпическая мощь и прямодушие братьев не нужны современной действительности, построенной на мелочном быте, на жестокости, лжи и корысти. Их стихийные чувства, их первозданная наивность на фоне окружающей жизни оборачиваются глупостью, тупым непониманием, нежеланием усвоить простейшие вещи. И действительность не испытывает жалости к этим большим, непослушным, упрямым детям и, жестоко обидев, отрекается от них.

Как реагируют братья на эти обиды? Они по-детски простодушны в своем гневе и жажде мести, но и по-детски обижаются и приходят в отчаяние. Они готовы заплакать не только от обид, нанесенных им свирепыми людьми, но и от тех неприятностей, которые они испытывают по собственной вине.

Вот Юхани, громадный верзила, поставлен в угол за то, что ему никак не осилить грамоту; он причитает над клоком волос, который выдрал у него кантор: «Но я-то что натворил, чтоб кантору так измываться надо мной? Разве это преступление, что у меня такая глупая голова? Еще немного, и я заплачу!»

А вот тот же Юхани, объевшийся на пари вареной говядиной, при воспоминании о содеянном причитает не менее жалобно:

«Съесть десять фунтов говядины! Десять фунтов! Ведь это только волку под стать! Но теперь я сыт по горло, и, видно, кончилась моя жизнь, раз мне мясо опротивело. Ох! Еще немного — и я заплачу».

И, совсем как дети, братья мгновенно забывают о своих горестях и обидах. Вот они, едва живые, громко плача от боли, с обмороженными босыми ногами, вваливаются в дом кожевника. Казалось бы, чем тут утешаться? Изба и все имущество сгорели, а сами они лишились крова. Но вот хозяева развели огонь, дали им поесть и выпить подогретого пива, — и братья, улегшись на солому, сладко засыпают, забыв про житейские бури.

III

Разочарованные окружающей жизнью, обиженные и возмущенные, братья ушли из родной деревни: они живут на поляне Импиваары, где срубили себе избу.

С собой они взяли лишь несколько предметов, без которых никак не обойтись даже в их нищенском крестьянском обиходе. Но братья ведь охотники, они собираются кормиться дичью, и поэтому за спиной у них — ружья и кошели. Патриархальному, идиллическому складу их характера соответствует и то обстоятельство, что, уходя из родного дома, они, кроме нужных в хозяйстве и на охоте лошади и собак, взяли с собой своих старых любимцев — кота и петуха. И, наконец, совсем наивно-сказочным звучит сообщение о поварешке и семи ложках, которые братья захватили в числе прочей кухонной утвари.

Вот как описывает это переселение Киви:

«Впереди идет Юхани с огромными злыми псами Юколы — Килли и Кийски, а вслед за ними плетется с возом одноглазая лошадка братьев, старая Валко, которой правит Тимо. И уже за повозкой следуют остальные братья с ружьями и кошелями за спиной, подсобляя Валко в самых трудных местах пути. Эро шагает последним, неся на руках славного петуха Юколы, с которым братья не пожелали расстаться и которого они взяли с собой в глушь Импиваары, чтоб узнавать время. На повозке — сундук, волчьи и лисьи капканы, котел, в нем две дубовые ступы, поварешка, семь ложек и прочая кухонная утварь. Котел прикрыт мешком с горохом, а на мешке, на самом верху, в маленьком узелке извивается и мяукает старый юколаский кот».

Эпический характер центральных образов романа достигает наиболее яркого развития в эпизодах, посвященных привольному лесному житью. Здесь перед нами уже не реальные персонажи, не деревенские парни, а семь богатырей. Время они проводят то на охоте и рыбной ловле, то гоняя круг, то парясь в бане или отдыхая в теплой избе. А чтобы поразмяться и помериться силами, затевают иногда воинственные игры, переходящие в серьезные потасовки. К центральным эпизодам этой части книги относится пожар, происшедший из-за такой потасовки и заставивший братьев, босых и и в одних рубахах, пробежать по морозу до родной Юколы, отбиваясь от преследования стаи волков. Описание их пути (попеременно двое садятся на лошадь, остальные босиком мчатся за ними) выдержано в сказочно-романтических тонах. Случайно повстречавшиеся им люди принимают их за свору злых духов. А на поляне Импиваары, на брошенном пепелище, совсем как в сказке, сидят кот и петух и уныло глядят на тлеющие угли.

Второй эпизод, в котором так же ярко проявилась сказочно-«богатырская» природа братьев, — это борьба с тридцатью тремя свирепыми быками помещика Виэртолы, от мстительного преследования которых (братья уже успели убить семь быков) герои спасаются на огромном легендарном камне Хийси, символически названном «камнем Вяйнямёйнена».

Вот как описан «богатырский крик», который испустили обреченные на голодную смерть братья, в надежде что их кто-нибудь услышит и освободит из плена:

«И они все вместе закричали, да так, что камень и земля вокруг него дрогнули; даже быки в испуге отпрянули на несколько шагов. Страшен был этот неожиданный вопль семерых молодцов, с которым слился тоскливый скулеж собак. Так прокричали они пять раз. Лес гудел, далеко раскатывалось эхо. После пятого, самого протяжного и самого отчаянного вопля братья присели перевести дух, а затем вновь принялись за дело и прокричали еще семь раз. Потом стали выжидать, что из этого получится. С побагровевшими лицами, с налившимися кровью глазами, они сидели на обросшем мхом камне, и груди их вздымались, как кузнечный мех».

Совершенно в интонациях героического эпоса выдержано и описание кровавого уничтожения быков из охотничьих ружей, когда «густое облако дыма окутало камень Хийси, а сквозь дым с грохотом и огненными вспышками летела смерть в бычье стадо…»

Однако дикое лесное существование с его элементами социальной утопии, выросшей как протест против современного буржуазного мира, и с идиллическим упоением «малыми радостями» пребывания у вновь созданного домашнего очага подорвано внезапно возникшим у братьев отвращением к мясной пище.

Таким способом мотивируется переход братьев к более высокой ступени культуры — к земледелию и скотоводству, причем действуют они совсем так, как поется о герое «Калевалы» Вяйнямёйнене, когда он, впервые решив посеять хлеб, услышал голос синицы:

«Не пойдет ячмень у Осмо,

Не взойдет овес Калевы,

Не расчищено там поле,

Там не срублен лес под пашни,

Хорошо огнем не выжжен».

И Вяйнямёйнен вырубает лес, оставляя лишь березу, чтобы на ней отдыхали птицы, после чего орел доставляет ему огонь, а ветры раздувают его:

Превращают рощи в золу,

В темный дым леса густые.

И только после того как зерно посеяно в расчищенную почву, выйдя в поле, —

Видит он ячмень прекрасный,

Шестигранные колосья,

Три узла на каждом стебле.[2]

Такой же культурно-исторический характер носит в романе повествование о том, как братья вырубили часть леса, расчистили и подожгли подсеку и только тогда смогли посеять хлеб. А потом следуют в естественном порядке дальнейшие шаги на пути к цивилизованному существованию: обзаведение домашними животными (кроме романтических кота и петуха, старой лошадки и собак), отказ от водки, которая на время превратилась в угрозу их семейному миру и единству, решение возобновить обучение грамоте, мысли о возвращении в Юколу, но уже теперь — на новой основе, зажиточными, остепенившимися людьми, — наконец, обзаведение отдельными хозяйствами и собственными семьями.

Так совершается выход братьев из утопии, прощание с «богатырским» периодом существования, включение их образов в контекст реалистического повествования о современной жизни. Так совершается и переход Алексиса Киви от протеста против современной буржуазной действительности к попытке примирения с нею.

IV

Итак, движение романа — от протеста к примирению. В начале романа братья и окружающие их люди представляли собой два противоположных полюса, враждебных друг другу.

Венла с матерью, молодежь Тоуколы, пастор и кантор, «полк Раямяки» — во всех этих людях сказывалось враждебное братьям начало, и они имели все основания сделать вывод о том, что окружающий их мир погряз в корысти, жестокости и несправедливости. И тут, помимо общей исторической противопоставленности образов братьев образам современных людей, в книге звучит и демократически окрашенный мотив социального протеста.

В столкновении с Виэртолой, для которого благополучие его бычьего стада во много раз важнее семи человеческих жизней, «семи живых душ», — не только юридическая, но и моральная правда на стороне братьев.

«Закон для всех один, — говорит Юхани барину, — перед ним мы все равны. Хоть ты, хоть я — оба мы выскочили на свет из-под бабьего подола, одинаково голенькие, совсем одинаково, и ты ни капельки не лучше меня. А твое дворянство? Пусть на него капнет наш старый одноглазый петух!»

Но хотя для подобного протеста и в романе и, главное, в самой социальной действительности было вполне достаточно материала, тем не менее созданная в романе утопия Киви, как утопия антибуржуазная, не могла быть поддержана историческими тенденциями развития. Ибо, как было уже сказано, финское национально-освободительное движение носило, в связи с конкретными историческими условиями, чисто буржуазный характер. И утопия Киви, не находя опоры и материала в реальной жизни, более всего сближается с романтической мечтой о бегстве от действительности в прекрасный мир природы, с поэтической сказкой о внезапном превращении в реальность легендарного жизненного уклада богатырского эпоса.

Но и подлинной сказкой роман не может стать.

В одной финской сказке, сюжетно перекликающейся с пушкинской сказкой «О попе и работнике его Балде» и всей своей атмосферой напоминающей роман Киви, рассказывается, как простой деревенский парень, силач Матти, нанялся к богачу Гульдбергу (Гульдберг означает по-шведски «гора золота») в работники при условии, что в конце года хозяин разрешит ему потянуть себя за нос. Богач все время хочет избавиться от опасного батрака и посылает его под разными предлогами в лес, где Матти встречает то стаю волков, то медведя, то страшного тролля, причем выходит победителем из каждого очередного испытания. После ряда приключений, став мужем принцессы, он хватает хозяина за нос и забрасывает его на луну.

Однако в произведении с более или менее реалистической основой эксплуататоров нельзя «забросить на луну». Богач владеет землей, скотом, хлебом и деньгами. Правда, мы видели, что братья нанесли помещику существенный урон и временно отстояли свою независимость. Но дальше они попадают в кабалу. За убийство сорока быков нужно платить, и платить деньгами, иначе придется отвечать перед законом. А деньги нужно где-то заработать. Да и братья, для того чтобы дальше жить на свете, должны иметь хоть что-нибудь. Ибо в обществе собственников действует закон:

Обладает правом жить

Тот, кто чем-то обладает.

(Генрих Гейне)

И вот, удалившись от современности в мир природы, братья все же постепенно вынуждены вспомнить об этих истинах. И автор заставляет их проделать значительную эволюцию именно в сторону того мира, который их от себя оттолкнул.

Но и враждебный братьям мир по воле автора меняет свой характер. В самом деле, насмешливая Венла и ее сердитая мать бабка Лесовичка, по-иному смотрят теперь на брак Венлы. Теперь, когда герои ушли из своего сказочного мира, речь может идти о браке только с одним из них. И этот один — Юхани: ведь это он владелец всей Юколы. И по возвращении братьев немедленно происходит помолвка. Далее, мы знаем, что под руководством Эро братья, невзирая на превеликие трудности, все же осилили грамоту, так что кантор со своими строгостями им теперь уже не страшен. Но интересно, что и кантор за это время проделал известную эволюцию, хотя его первая встреча с братьями и носит сначала довольно хмурый характер. Как бы в оправдание себе, он вспоминает тяжкое время собственного учения и тем самым испрашивает у братьев прощения за свою жестокость. Молодежь Тоуколы, приглашенная братьями на праздничный пир, также оказывается гораздо сговорчивее, чем прежде. И, наконец, с полком Раямяки братья на сей раз тоже находят общий язык.

Таким образом, не только «дети природы» входят в общество уже смирившимися и добровольно признавшими его законы и ограничения (упорный труд, нравственное самовоспитание, грамотность, религиозное послушание), но и действительность, в буквальном смысле слова, «идет им навстречу».

Такое, взаимное сближение двух противоположных полюсов жизни очень важно для писателя, ибо дает ему возможность не до конца изменить характеры главных героев и в то же время ввести их в «контекст» реальной жизни. Такова победа «реального мира» над утопией в романе, победа несколько условная, на которую писатель идет явно нехотя и «скрепя сердце» и с которой читателю, уже свыкшемуся со свободолюбием и веселой иронией братьев-бунтарей, трудно примириться.

V

Роман «Семеро братьев» насыщен поэзией. Поэтичность его прежде всего в стихотворных, песенных вставках, которые органически входят в текст романа. Братья и другие действующие лица поют песни отнюдь не в тех случаях, когда имеется какая-либо «лирическая ситуация». Очень часто поются песни-импровизации, отражающие самые различные человеческие отношения: встречу, ссору, насмешливую характеристику других людей. Так, начало кровопролитной драки между братьями и парнями из Тоуколы ознаменовано песней-дразнилкой, в которой один из парней Тоуколы характеризует каждого из семи братьев по отдельности.

Нечто подобное происходит в другом случае когда братья встречают семейство Микко, так называемый «полк Раямяки». Тут уже поют сами братья, а очередь семейства Микко — обижаться и переходить к боевым действиям. А вот Эро импровизирует шуточную плясовую песню, под которую весело пляшет подвыпивший Юхани.

Мечта братьев о вольной лесной жизни тоже облечена в песенную форму. «Ах, и зачем я не вышел на свет божий зайчонком под елочкой?» — восклицает Тимо после неудачи с обучением грамоте. «А я — белкой?» — вторит ему Юхани, и Тимо затягивает песню о белке, живущей в избушке из мха:

Сладко спит на ели белка

В моховой своей избушке.

Там ни грозный клык собачий,

Ни охотника ловушки

Не страшны для шубки беличьей.

Но дело не только в стихотворных вставках, роль которых и в подчеркивании фольклорной основы романа и в углублении человеческих образов. Весь роман овеян атмосферой легенд, народных сказок и поверий. То один, то другой из братьев (а чаще всего Аапо или Лаури) рассказывают по просьбе остальных какую-нибудь историю — то сказку про лису и медведя, то мрачную фантастическую легенду о двух влюбленных, — и братья долго живут под впечатлением волшебных происшествий, легко принимая события реальной действительности за их продолжение.

Впрочем, поэзия романа не ограничена этими разбросанными повсюду сказочными мотивами, народными поверьями, песнями, как бы продолжающими свое существование в жизни героев. Она — и в особом настроении, в особой атмосфере, излучаемой прежде всего самими его героями, образы и чувства которых находятся в глубоком, органическом соответствии с окружающим их миром природы, с простыми вещами, с животными.

Мысль о родстве между человеком и всеми остальными живыми существами, между человеком и природой, воплощенная в полусказочных образах семи братьев, пронизывает все произведение.

Собаки Килли и Кийски, дряхлая, жалкая лошадка, состарившиеся кот и петух — все это для братьев любимые, родные существа, с которыми они обращаются как с равными, более того — как с членами семьи.

«Мой мальчик Кийски» — так нежно называет Юхани собаку, и «бедняжка-старикашка» — престарелого кота. А в рождественский сочельник, когда братья лакомятся дымящейся медвежатиной с хлебом, запивая свой ужин пивом, Юхани приказывает угостить и четвероногих друзей: «Всем рождество — и людям и скотинке. А ну-ка, братец Тимо, полей пивом овес в яслях. Вот так! От одного ковша не убудет. В такой вечер нечего скупиться, пусть все получают свое — и лошадка, и собаки, и кот вместе с веселыми братьями Юкола. А петушок пусть спокойно поспит, он свою долю получит завтра».

Но не только с животными — и с любимыми предметами братья также ощущают родственную близость. Отношение их к вещам патриархально-идиллично. Оно бескорыстно и лишь во вторую очередь имеет своей целью извлечение пользы. Вещи «помогают» на сказочный лад братьям жить, как добрые друзья, а не «служат» им, как поморенные пленники. Как любят братья свою старую, прохудившуюся баньку, в которой впервые увидели свет! Когда баня сгорела, как нежно говорит Юхани о ее «родных закопченных стенах и жердочках»! А когда братья после долгого отсутствия возвращаются в родной дом, они приветствуют его, как живое существо.

«Т у о м а с. Вот, стало быть, и Юкола.

Ю х а н и. Это ты, Юкола?

А а п о. Ты как будто подряхлел, дорогой наш дом, даже голова мохом покрылась.

Ю х а н и. Даже твоя золотая голова мохом покрылась, наша родимая Юкола.

Т и м о. Здравствуй, Юкола! Вон как ты красуешься передо мной — точно Иерусалим в былые времена!

Ю х а н и. Это ты, Юкола? Ты? Ах! Не могу сдержать слезу, и бежит она по моей шершавой щеке, а сердце кипит и пенится! Ох, куда ни погляжу, отовсюду мне отвечают ласковым взглядом. Ишь как ухмыляется мне даже черное окошко хлева. Здравствуй, звезда надежды, здравствуй!

Э р о. Здравствуй, черная звезда надежды!

Ю х а н и. Здравствуй и ты, милая навозная куча, краше горы благодати! Ах!

Т и м о. Красивая-то она красивая, но отчего ее уже давным-давно не вывезли на поля?.. Да, да, эта куча доказывает, что кожевник — неисправимый, безнадежный лентяй.

Ю х а н и. Привет тебе, седая навозная куча, привет, говорю я! И мне дела нет, что она значит и что доказывает. Здравствуй, Юкола, с навозом, с полями, с лугами — красивая точно рай!»

В речи братьев, в отдельных образных выражениях, которые они употребляют, в сравнениях, которые они делают, — все та же близость с природой, с животными, с простейшими предметами крестьянского обихода. Так говорят главные герои, так говорит и сам писатель. Братья спасаются от преследования разъяренных быков, «как зайцы, как дикие боровы», а когда на пути их встречается мелкое лесное озеро, они скрываются в нем, «как луна в набежавшей тучке», чтобы затем вынырнуть и вновь продолжать свой путь. Вот они сидят пленниками на камне, и голод вцепляется в их сердца, «будто кот в жирную мышь». А вот шестеро братьев разбрелись в разные стороны, чтобы разыскать потерявшегося Симеони, — «словно спицы в колесе». Когда Юхани однажды захотел подчеркнуть нереальность и смехотворность сказанного, он воскликнул: «Даже свиньи в Тоуколе подавились бы со смеху».

Вообще речь Юхани проста и носит характер грубовато-обиходный, и именно в этом своем качестве насыщена поэзией. Совсем иное Лаури. Лаури среди братьев — поэт и художник, так сказать профессионал. Он умеет лепить фигурки животных из глины, он первый выдумщик (вспомним его пьяную импровизацию на камне Хийси), и никто из братьев не любит и не понимает так природу, как он. Это ему первому пришла в голову мысль уйти в лес, чтобы спастись от злых людей. И вот, пока братья гоняют круг на лесной поляне, Лаури бродит по лесу, то приглядываясь к наросту на дереве, то вслушиваясь в звуки леса, то размышляя «о премудростях мироздания». А когда ему хочется уснуть, он воображает себя маленьким кротом или мохнатым медведем и спокойно засыпает.

В образах Юхани и Лаури ярче всего воплотилась поэтическая стихия романа, которая, однако, смогла победить реальные силы действительности лишь на протяжении недолгого эпизода. Далее, как мы видели, в романе показано, как семеро неуклюжих, неудачливых мечтателей расстаются со своей лесной утопией и возвращаются в лоно современной жизни.

И все же пафос и победа романа — не в этом конечном торжестве реальности над фантастикой. Мировая литература знает немало произведений, величие которых основано именно на силе и смелости их фантазии и герои которых стяжали себе мировую славу своей восторженностью и своим дерзким и непримиримым попранием законов реального мира ради мечты о некоей идеальной действительности. Таков «Дон-Кихот» Сервантеса, таковы комическая эпопея Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Путешествие по Гарцу» Генриха Гейне, «Записки Пиквикского клуба» Диккенса. И, взятый в этой перспективе, роман Алексиса Киви — не только событие в истории финской литературы, но и самостоятельная глава в истории европейского романа.

Т. Сильман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дом Юкола[3], в южной части губернии Хяме, стоит на северном склоне холма, недалеко от деревни Тоукола. Возле дома — каменистая поляна, чуть пониже начинаются луга, на которых прежде, когда хозяйство не пришло еще в упадок, колосились тучные хлеба. За полями поросший клевером луг, перерезанный извилистой канавой; он давал много сена, пока не стал вы обширными лесами деревенского стада. Имение богато также сталось лесами, болотами и пустошами — все это досталось основателю Юколы еще в стародавние времена, при великом размежевании земель{1}, благодаря его дальновидности. Больше заботясь о своих потомках, чем о себе, он согласился тогда взять участок сгоревшего леса, получив таким образом в семь раз больше угодий, нежели его соседи. От былой гари теперь не осталось и следа, и на участке Юкола снова вырос густой лес. Вот это и есть родной дом семерых братьев, о которых я поведу свой рассказ.

Зовут братьев, от старшего к младшему, так: Юхани, Туомас, Аапо, Симеони, Тимо, Лаури и Эро. Туомас и Аапо, как и Тимо с Лаури, — близнецы. Юхани, старшему из братьев, двадцать пять лет от роду, а младший, Эро, лишь восемнадцать раз успел увидеть вешнее солнце Все братья крепки, плечисты и рослы, кроме, пожалуй, Эро, который пока что маловат. Ростом особенно отличается Аапо, а вот плечистым его никак не назовешь. Эта честь принадлежит Туомасу, чьи дюжие плечи славятся на всю округу. Однако природа наделила братьев и одной общей чертой — смуглой кожей и жесткими, точно пенька, волосами; особенно бросаются в глаза упрямые космы Юхани.

Их родитель, страстный охотник, обрел в лучшую пору своей жизни нежданную смерть в схватке с рассвирепевшим медведем. Обоих, медведя и человека, нашли уже мертвыми. Один возле другого, они валялись на залитой кровью земле. Сильно был изранен охотник, но и у медведя глотка и бок были вспороты ножом, а грудь пробита беспощадной пулей. Так кончил свои дни этот храбрый человек, уложивший на своем веку более пятидесяти медведей. Однако из-за охоты он совсем забросил хозяйство, которое без мужского глаза мало-помалу приходило в запустение. Из его сыновей тоже не вышло пахарей и сеятелей: унаследовав от отца не меньшую страсть к ловле лесной дичи, они постоянно мастерили силки, капканы, западни и разные ловушки на погибель птицам и зайцам. Так прошло их отрочество, а потом они научились обращаться с ружьем и уже отваживались сходиться в дремучем лесу с медведем.

Мать, правда, не раз пробовала и назиданиями и поркой приохотить сыновей к труду и усердию, но все ее старания разбивались об их упрямство. Вообще же она была славная женщина, прямая и честная, хотя и несколько крутого нрава. Ее брат, дядюшка этих семерых, тоже слыл славным малым. В молодости он был храбрым моряком и избороздил немало далеких морей, повидал разные народы и города, но потом потерял зрение и совсем слепой, коротал остатки своих дней в доме Юкола. На ощупь мастеря ковши, ложки, топорища, вальки и прочую утварь, он часто, бывало, рассказывал племянникам разные предания, вспоминал об удивительных делах в своем отечестве и чужеземных государствах, толковал библейские притчи и чудеса. Жадно слушали ребята его рассказы и крепко запоминали их. Зато наставления и упреки матери они выслушивали куда менее охотно и пропускали все мимо ушей, хотя она не раз секла их. Правда, частенько братья, почуяв приближение порки, стаей вылетали из избы и пускались наутек, немало досаждая этим матери и соседям и еще более отягчая собственную вину.

Вот один случай из детства братьев. Они знали, что под их овином несется соседская курица. Соседку все звали бабкой Лесовичкой: ее крохотная избушка стояла в сосняке неподалеку от Юколы. Как-то братьям очень уж захотелось печеных яиц, и в конце концов они решили разорить гнездо, убежать в лес и там насладиться добычей. Сказано — сделано. Гнездо опустошили, и все шестеро братьев, — Эро тогда еще путался под ногами у матери, — в полном согласии отправились в лес. Возле журчащей в темном ельнике речушки они развели костер, завернули яйца в мокрую тряпку и зарыли их и шипящую золу. Когда лакомство было готово, они с наслаждением съели его и, довольные, двинулись к дому. Но едва поднялись они на свой пригорок, как были встречены настоящей бурей, потому что их проделка уже обнаружилась. Бабка Лесовичка ругалась на чем свет стоит, рассерженная мать бежала ребятам навстречу, размахивая посвистывающей в воздухе розгой. Но братья вовсе не хотели встречи с этим ураганом и, показав спины, снова бежали под надежный покров леса, не обращая внимания на призывы матери.

Прошел день, за ним другой, но беглецы не появлялись. Их долгое отсутствие в конце концов сильно встревожило мать, и ее гнев сменился горем и слезами. Она отравилась на поиски, обошла вдоль и поперек весь лес, но так и не нашла своих детей. Дело принимало серьезный оборот, и наконец потребовалось вмешательство властей. Сообщили яхтфохту{2}, который немедленно собрал всех жителей Тоуколы и ее окрестностей. И вот толпа мужчин и женщин, старых и малых, длинной вереницей, с яхтфохтом во главе, двинулась по окрестным лесам. В первый день искали поблизости, но безуспешно; на другой день пошли вглубь и, поднявшись на высокий холм, увидели на краю дальнего болота столб голубого дыма. Хорошенько приметив место, откуда поднимался дым, люди двинулись к нему. И наконец они услышали голос, распевавший следующую песню:

Не раз еловой чащи кров

Бывал жильем счастливым;

И для костров хватало дров,

И ров был полон пивом.[4]

Услышав песенку, хозяйка Юколы сильно обрадовалась: она узнала голос своего сына Юхани, хотя его и заглушал какой-то дикий грохот. Люди поняли, что приближаются к лагерю беглецов.

Яхтфохт приказал окружить братьев, потом тихо подкрасться к ним, но все же остановиться на некотором расстоянии от их убежища.

Все произошло так, как велел яхтфохт. Люди окружили братьев и шагах в пятидесяти остановились. И глазам их представилась следующая картина: возле большого камня был сооружен из хвои небольшой шалаш, у входа на моховой постели, глядя на облака и распевая песни, лежал Юхани. В двух-трех саженях от шалаша весело пылал костер, и Симеони жарил на углях попавшуюся в силок тетерку. Аапо и Тимо с черными от сажи лицами, — они только что играли в гномов, — пекли в горячей золе репу. На краю грязной лужицы молча сидел Лаури и лепил глиняных петушков, бычков и резвых жеребят; длинный ряд их уже сушился на поросшем мхом бревне. А Туомас грохотал камнями: сначала он смачно плевал на один камень, клал горячий уголек и изо всей мочи бросал на него другой камень, и грохот, гулкий как ружейный выстрел, раскатывался по окрестностям, а из-под камня вырывался черный клуб дыма.

Ю х а н и.

Не раз еловой чащи кров

Бывал жильем счастливым…

А все-таки мы здесь попадем черту в лапы. Этого нам, балбесам, не миновать!

А а п о. Это я сказал сразу, как мы дали тягу. Эх, и дураки же мы! Только разбойники да цыгане скитаются так под открытым небом.

Т и м о. Но небо как-никак божье.

А а п о. Жить тут с волками и с медведями!

Т у о м а с. И с господом богом.

Ю х а н и. Верно, Туомас! С господом и его ангелами. Ах! Если б мы только смогли взглянуть теперь на мир глазами праведника, мы бы воочию увидели, как нас окружают целые толпы ангелов-хранителей с крылышками{3} и как сам бог, этакий седенький старичок, сидит между нами, точно любящий папаша.

С и м е о н и. А каково-то теперь нашей бедной матери?

Т у о м а с. Попадись мы ей только в руки, она из нас печеную репку сделает!

Ю х а н и. Да, парень, и задали бы нам баню!

Т у о м а с. Баню, баню!

Ю х а н и. Горячую баню, будьте уверены!

А а п о. В конце концов бани нам не миновать.

С и м е о н и. Это уж ясно. А коли так, то лучше сейчас же принять порку и разом покончить с этой скотской жизнью.

Ю х а н и. Э-э, братец ты мой! Скот-то как раз и не идет на бойню по доброй воле.

А а п о. Что ты крутишь, парень? На носу зима, а родились-то мы не в шубах.

С и м е о н и. Так что марш домой! А выпорют, так за дело, ей-ей за дело.

Ю х а н и. Подождемте, братцы, побережемте свои спины еще немного. Ведь мы же не знаем, что придумает для нашего спасения господь бог не сегодня-завтра. Посидим-ка еще тут: днем вокруг костра, а ночью в шалаше, полеживая рядком и похрюкивая, будто поросята на подстилке… А ты, Лаури, что скажешь из своей лужи? Ну как, пойдем ли послушно на порку?

Л а у р и. Побудем еще тут.

Ю х а н и. Вот и я так думаю. Конечно, так! Э, да у тебя там уйма скотинки!

Т у о м а с. Да, у этого парня и скота и птицы вдосталь.

Ю х а н и. Видимо-невидимо. А из тебя вышел бы славный глиномаз.

Т у о м а с. Прямо-таки гончар.

Ю х а н и. Отменный гончар! Что это за матрешку ты опять там лепишь?

Л а у р и. Это мальчик.

Ю х а н и. Нет, вы только поглядите на этого карапуза!

Т у о м а с. Мастерит ребят, как заправский мужик.

Ю х а н и. И ребятки — что пеньки смолистые! Вот ведь молодец — и стадо и ребят кормит. Но, братцы, давайте же обедать! А то у меня в животе уже урчит. Прикрой-ка золой вон ту репку, чтобы не подгорела. А чей теперь черед идти репу воровать?

С и м е о н и. Видно, мне опять отправляться на это грешное дело.

Ю х а н и. Чтоб не умереть, нам придется малость попользоваться чужим добром{4}. Коли это и грех, то из самых пустячных в нашем грешном мире. И если я умру без иной помарки в своей книге жизни{5}, то вряд ли такое пятнышко помешает мне обрести жизнь чуть получше этой. Правда, из настоящих райских чертогов меня бы скоро выгнали в шею, в этом я уверен, но место какого-нибудь привратника для такого парня там всегда найдется{6}, и это было бы страшно весело. Да, будем верить и это и беспечально набивать брюхо до отвала.

А а п о. А по-моему, лучше оставить уже в покое огород Куоккалы и подыскать новый. Репы день ото дня становится все меньше, и как бы хозяин не начал караулить свой огород и днем и ночью.

Я х т ф о х т. Не стоит больше горевать об этом, ребятки, не стоит. Ну-ну, что вы заметались? Глядите — целая толпа ангелов-хранителей разом окружила вас!

Так обратился к братьям яхтфохт, и те, страшно перепугавшись, вскочили на ноги и рванулись кто куда, но с ужасом убедились, что все пути к бегству отрезаны.

— Вы в капкане, беглецы, — вновь заговорил яхтфохт, — да еще в каком капкане! Из него вам не вырваться пока вам не намылят малость головы, чтоб помнили, какую гонку вы нам задали. А ну, тетушка, сюда со своими розгами, да отвалите-ка им любящей рукой! А будут противиться — бабы подсобят.

И последовала тут расплата, не миновавшая ни одного из братьев, и невообразимый крик поднялся в лесу Куоккалы. Бойко орудовала баба, однако яхтфохт все же уверял, что братья отделались слишком легко.

А когда с этим было покончено, все разошлись по домам; братья побрели за матерью. Всю дорогу бранилась она, и даже дома буря еще не совсем утихла. Подавая сыновьям еду, она грозила задать им новую трепку, но, увидев, с какой жадностью они впились зубами в хлеб и салаку, отвернулась и украдкой смахнула слезу с загорелой шершавой щеки.

Так окончилось бегство братьев — случай, который я не мог обойти в своем повествовании.

Любимой забавой братьев было также катание деревянного круга{7}, ею они тешились и став взрослыми. Разделившись на две партии, они ревностно состязались между собою, и обе стороны стремились достичь назначенного рубежа. Немало было тогда крику, беготни и шума, и пот ручьями струился по их лицам. С шумом мчался по дороге круг и нередко, отскочив от палки, угождал кому-нибудь прямо в лицо, так что когда братья возвращались с игры, их лбы были украшены изрядными шишками, а щеки вздувались от синяков. Так проходили дни их юности: летом — в лесах или на дороге за игрой в круг, зимой — в родной избе на пышущей жаром печи.

Однако и братьям пришлось убедиться, что времена меняются. Обстоятельства заставляли их все чаще задумываться о завтрашнем дне и забывать былые привычки. Мать их скончалась, и одному из братьев надлежало стать хозяином в доме, чтобы спасти его от полного развала и позаботиться об уплате казенной подати, которая, однако же, в хозяйстве Юкола с его обширными лесами не была особенно велика. Но в запущенном доме всегда найдется вдоволь работы и хлопот. Вдобавок ко всему новый приходский пастор был слишком ретив в исполнении своей должности. Он заставлял всех учиться грамоте и к людям, уклоняющимся от этого, не знал жалости, придумывая разные способы наказания, вплоть до деревянной ножной колодки{8}. Вот и на братьев Юкола он обратил свой строгий взор. И не как-нибудь, а через судебного заседателя прислал им строжайший приказ немедленно явиться к кантору учиться грамоте{9}. И вот однажды осенним вечером братья сидели в своей просторной избе, размышляли обо всех этих делах и вели между собой следующую беседу:

А а п о. Я вот что скажу: эта беспутная жизнь никуда не годится. Все кончится для нас разорением и гибелью. Братья! Пора нам бросить былые привычки, коль желаем себе счастья и покоя.

Ю х а н и. Твоя правда, против ничего не скажешь.

С и м е о н и. Помоги нам господь! Бесшабашную, дикую жизнь вели мы до сего дня.

Т и м о. Что ж, можно и по-другому попробовать. Ох-хо-хо!

Ю х а н и. Что и говорить — бесшабашно мы жили, вернее — неразумно. А всему дурь молодая виной, с годами, глядишь, поумнеем.

А а п о. Пора бы уж набраться ума и жить не по хотению, а по разумению, чтоб польза была. Немедленно возьмемся за хозяйство и приведем его в порядок!

Ю х а н и. Золотые слова! Прежде всего примемся за навоз, как навозные жуки. И хвою рубить будем от зари до зари да на поля ее возить. И наше славное стадо пусть тоже дает нам свое добро, чтоб кучи во дворе поднимались, как золотые стены королевского замка! Так мы и сделаем: приступим к работе с понедельника и уж начнем с самого основания.

А а п о. Почему же не завтра?

Ю х а н и. Только с понедельника. Не мешает хорошенько все обмозговать. Да, на том и порешим: со следующего понедельника.

А а п о. Но одно дело нам нужно решить сейчас же. А оно вот какое: коль хотим, чтоб наше хозяйство встало на ноги и в нем был порядок, один из нас должен быть главою и хозяином. Мы знаем, что это право и обязанность принадлежит Юхани, — он старший из нас, да и мать так наказывала.

Ю х а н и. Да, и право, и власть, и сила — все мое!

А а п о. Но смотри, пользуйся всем этим в меру и для общего блага.

Ю х а н и. Буду стараться вовсю. Только б вы слушались меня без понуканий и без розги! А уж я вовсю буду стараться.

А а п о. Что, розги?

Ю х а н и. Если понадобится, видишь ли.

Т у о м а с. Ты собакам толкуй о розгах!

Т и м о. Нет уж, моих угодий тебе вспахать не удастся. Пусть этим займутся закон и правосудие, если понадобится.

Ю х а н и. И чего вы прицепились к пустому слову? Хватит нам тут места, если перестанем бодаться и заживем в согласии.

Э р о. Но лучше, пожалуй, все в точности оговорить.

А а п о. И выслушаем мнение каждого.

Ю х а н и. Что скажет Лаури, вечный молчун?

Л а у р и. Я бы вот что сказал. Давайте переселимся в лес и бросим к чертям эту мирскую суету.

Ю х а н и. Что?

А а п о. Опять парень чепуху мелет.

Ю х а н и. Чтоб мы перебрались в лес? Глупости!

А а п о. Подожди, брат, выслушай, что я надумал. Твое право, Юхани, стать хозяином, коли этого хочешь.

Ю х а н и. Да, хочу.

А а п о. А мы, остальные, пока не женимся и не покинем дорогих уголков нашего родного крова, будем работать в доме, с хозяйской одеждой и на хозяйских харчах. Первый понедельник в каждом месяце, кроме сева и жатвы, пусть будет нашим свободным днем, но и в этот день пусть хозяин кормит нас. За нами будет право каждый год получать по полбочки овса на семена и засевать не меньше трех тунландов{10} общей пожоги. Таковы мои думы о нашем хозяйстве, пока мы холосты. Но я знаю, что ни один из нас по доброй воле не покинет родной Юколы, да и теснота нас к этому не принудит, — на этих землях есть где поразгуляться семерым братьям. Но все-таки, если кто-нибудь из нас задумает свить себе гнездышко и обзавестись семьей, ведь не захочет же он дробить хозяйство с помощью властей да землемеров! Не согласится ли он вот на какое условие: пусть унаследует надел земли и заведет там хозяйство. Пускай берет себе еще какой-нибудь участок луга, да вдобавок будет ему дано право выжечь лесу под травы, чтобы он смог прокормить пару лошадей и четыре-пять коров. И пускай себе без всякого оброка и отработки засевает свои поля и вместе с детьми пользуется их благами, живя спокойно в своем гнезде. Вот как я думаю. А вы что на это скажете?

Ю х а н и. Умно придумано. Давайте обсудим все хорошенько.

Л а у р и. А по-другому будет еще лучше. Переберемся в лес и продадим нашу жалкую Юколу или сдадим ее в аренду кожевнику из Раяпортти. Он уже сообщил о своем желании, только он хочет получить аренду не меньше чем на десять лет. Давайте сделаем по-моему: переселимся вместе с лошадьми, собаками и ружьями к подножию крутой горы Импиваара. Построим себе славную избушку на веселой солнечной полянке, и, охотясь на лесных зверей, мы спокойно заживем там, вдали от мирской суеты и злых людей. Уже долгие годы эта думка не дает мне покоя ни днем, ни ночью.

Ю х а н и. Не бес ли помутил твой разум, парень?

Э р о. Если не бес, то лесная фея.

Л а у р и. Это у меня давно на уме, и когда-нибудь я так и сделаю. Там мы зажили бы настоящими господами, охотясь на птиц, белок, зайцев, лисиц, волков, барсуков и косматых медведей.

Ю х а н и. Ишь, черт возьми! Вали заодно весь Ноев ковчег, от мышонка до лося.

Э р о. Вот так совет! Распрощаться с хлебом и солью и, подобно комарам и лапландским ведьмам, сосать кровь и уплетать мясо! Может быть, в пещерах Импиваары мы будем пожирать еще и лисиц с волками, как косматые горные гномы?

Л а у р и. От лисиц и волков будут у нас шкуры, на шкуры получим деньги, а на деньги — хлеб и соль.

Э р о. Из шкур мы сошьем одежду, а пищей нам пусть уж будет только мясо — кровавое, дымящееся мясо. Хлеб и соль ни к чему лесным обезьянам-павианам.

Л а у р и. Это у меня давно на уме, и когда-нибудь и так и сделаю.

Т и м о. Давайте-ка обсудим все как следует. Почему бы нам и в лесу не есть хлеб и соль? Почему бы нет? А вот Эро, зубоскал, вечно мешает, как пень на пашне. И в самом деле, кто запретит лесному жителю заглянуть кое-когда и в деревню, если на то будет нужда? Или ты меня колом по лбу хватишь тогда, Эро?

Э р о. Что ты, брат мой! «Еще и сольцы получишь, коль ягод принесешь». Перебирайтесь, ребятки, перебирайтесь, я вам не перечу, даже отвезу вас прямо-таки волчьей рысью.

Ю х а н и. Но лешие живо зададут им оттуда ходу, за это могу поручиться.

Л а у р и. Назад, брат, возвращаться — родной порог высок. Это я и без тебя знаю, и не думай, что постучусь в твою дверь, коль уж однажды ее захлопнул. Первого мая я переселюсь.

Т и м о. А может, и я с тобой пойду.

Л а у р и. Я тебе не приказываю, но и не запрещаю. Делай как сердце подскажет. А я с первого мая переселюсь на поляну Импиваары. Сперва, пока не срублю себе маленькую теплую избушку, поживу в замшелой землянке, где жил наш дед, когда выжигал уголь. И до чего же славно я буду отдыхать там после дневных забот, слушая, как в лесу медведь ревет или тетерева токуют в Сомпио!

Т и м о. Решено! Я иду с тобой, Лаури!

Т у о м а с. Коль времена не поправятся, то и я последую за вами.

Ю х а н и. И Туомас! И ты переберешься туда?

Т у о м а с. Коль времена не поправятся.

Л а у р и. А по мне пусть Юкола зальется хоть медом, я все равно в мае переберусь.

Т и м о. Ты и я, Лаури! Мы с тобой, как вешние журавли, полетим на болото Сомпио. Только ветер в ушах засвистит.

Ю х а н и. А, куда ни шло! По правде признаться, в затее Лаури таится соблазн. Ведь лес-то — он, брат, так и манит к себе, черт возьми! Мне уже чудится там такое приволье, что дух захватывает.

А а п о. Что вы задумали, безумцы? Перебираться в лес! Зачем? Ведь у нас есть хозяйство и дом. Свой золотой кров над головой.

Ю х а н и. Что правда, то правда — дом у нас есть, и пока от него есть хоть немного пользы, мы будем держаться за него зубами и ногтями. Но если судьбе-злодейке вдруг вздумается перевернуть все вверх дном, все наши старания пойдут прахом, тогда пусть лес будет моим убежищем. И коль в амбаре будет пусто, хоть шаром покати, я мигом помчусь туда. А теперь возьмемся за хозяйство и станем трудиться всем на удивление. Так что вернемся-ка к тому, о чем была речь. Моей глупой голове сдается, что Аапо очень здраво рассудил наши дела. И все будет хорошо, коли мы сами будем блюсти мир и согласие. А если станем искать ссоры, так повод ведь всегда найдется.

С и м е о н и. Да уж найдется, пока в душе и теле каждого из нас сидит старый Адам и так и норовит подбить на грех.

Т и м о. Он почему-то всегда представляется мне этаким степенным дедом в войлочной шляпе, в длинном черном сюртуке, коротких штанах и красном жилете пониже пупа. И в этаком наряде знай себе погоняет пару волов и все о чем-то думает.

С и м е о н и. Но ведь под старым Адамом понимают первородный грех.

Т и м о. Да я знаю, что он первейший греховодник, сам рогатый дьявол из ада. Но что ж тут поделаешь, коль он все ходит предо мной вот этаким мужичком да погоняет волов.

Ю х а н и. Оставим Адама в покое и будем держаться ближе к делу. Аапо, что же мы придумаем для наших двух торп{11}: Вуохенкалмы и Кеккури?

А а п о. Не надо забывать, что оба арендатора возделали свои поля на месте глухого леса, и потому нам грех гнать их с насиженных клочков, — это было бы несправедливо, — до тех пор, пока у них хватит сил обрабатывать свои поля. Да и тогда еще они должны получить по закону какую-нибудь поддержку на старость. Это уж так положено. Но есть еще одно дельце, и, по-моему, весьма важное. Ведь это такой шаг, от которого либо поседеешь раньше времени, либо обретешь светлую жизнь и мирно доживешь до заката дней своих. И первым делом это касается тебя, Юхани. Вдумайся же в мои слова: хозяйство без хозяйки — это только полхозяйства, вроде калеки на одной ноге. Дом без хозяйки, которая поутру спешит в амбар…

Т и м о. Это ни дать ни взять волчье логово без волчицы или сапог без пары. Тут и впрямь всё на одной ноге, как сказал Аапо.

А а п о. Дом без хозяйки, которая поутру спешит в амбар, — это все равно что хмурый день, и вечно и таком доме за столом будет гостем смертная тоска, будто в долгий осенний вечер. А славная хозяюшка — да это же солнышко в доме, и светит оно и греет. Ты только послушай: утром, чуть свет, она раньше всех встает с постели, ставит тесто, кормит завтраком мужа и снаряжает его в лес, а потом с подойником в руках уже спешит на выгон доить пестрое стадо. Потом стряпает, и сколько тут хлопот! Вот она у стола, вот у лавки катает хлебы, вот мигом поправляет дрова в печи, пышущей жаром. А пока поднимаются хлебы, она присядет на минутку, с ребенком на руках, подкрепится кусочком хлеба с жареной салакой и запьет из жбана простоквашей. Не забудет она ни о собаке, верном страже дома, ни о кошке, которая таращит с печки сонные глаза. И вот она снова хлопочет и носится туда-сюда, налаживает в квашне второе тесто, катает хлебы, сажает в печь, а пот так и катится по ее лицу. И погляди: еще не село солнышко, а хлебы уже у нее на грядке{12} под потолком и наполняют избу душистым запахом. И когда мужчины возвращаются из лесу, на вымытом столе их ожидает уже дымящийся ужин. А где же сама хозяйка? Опять она на дворе — доит криворогое стадо, и в подойнике шапкой поднимается белая пена. Так вот она и вертится день-деньской, и только когда все в доме уже охвачены глубоким сном, она, благословясь, опускается на свою постель. Но и тут еще нет конца ее заботам. То и дело приходится ей убаюкивать малютку, плачущего в колыбели. Вот это, братья, настоящая хозяйка!

Ю х а н и. Золотые слова, Аапо, и я понимаю, к чему ты клонишь. Не иначе, как о моей женитьбе думаешь. Да, да, я понимаю. В хозяйстве, говоришь, жена нужна. Истина! Но не печалься: сдается мне, что твое желание скоро исполнится. М-да… Признаться, мое сердце уже давно приворожила одна девица, и, если меня не обманывают старые приметы, она будет мне женой — и отменной. Да, братцы мои, скоро настанут для нас иные денечки! Только вот хозяйничанье меня сильно беспокоит. Ведь это такая обуза! Хозяин за все перед богом в ответе. Так что помните: я теперь за всех вас отвечаю.

Т у о м а с. Ты? Это почему же?

Ю х а н и. Я ваш хозяин, и из-за вас еще когда-нибудь высосут всю кровь из моих пальцев{13}.

Т у о м а с. Нет уж, я сам ответчик и за свою душу и за тело.

Т и м о. Я тоже сумею ответить сам. Вот!

А а п о. Не забывай, брат Юхани: такие речи только кровь мутят.

Ю х а н и. Да я ни на что не намекал, а вы как смола, как оводы в летнюю жару — так и липнете к каждому слову, хотя отлично знаете мое сердце. Я начинаю сердиться!

А а п о. Оставим это. Ты лучше скажи нам, кто же та девица, что приворожила тебя?

Ю х а н и. Скажу прямо: это Венла, дочка бабки Лесовички.

А а п о. Гм!..

Ю х а н и. Что ты сказал?

А а п о. Гм — только и всего.

Т у о м а с. Пренеприятная история…

С и м е о н и. Венла? Вот так новость. Но пусть все сам господь рассудит.

А а п о. Гм, значит, Венла?

Ю х а н и. Что вы бормочете? А-а, я начинаю кое о чем догадываться! Да храни нас Христос! Ну-ка, выкладывайте все начистоту!

А а п о. Слушай: уже много лет я думаю о ней.

С и м е о н и. Если господь создал ее для меня, то о чем мне горевать?

Э р о. И не горюй. Создана она для тебя, а возьму ее я.

Ю х а н и. А что скажет Туомас?

Т у о м а с. Пренеприятная история! И мне, признаюсь, девица по душе.

Ю х а н и. Вот как, вот как. Ну хорошо. А ты, Тимо?

Т и м о. Я скажу то же самое.

Ю х а н и. О господи Исусе! А ты, Эро?

Э р о. Я тоже искренне признаюсь в этом, как на духу признаюсь.

Ю х а н и. Хорошо, очень хорошо! Ха-ха! И даже Тимо, даже Тимо!

Т и м о. А что ж, коли она мне по душе? Правда, один раз она меня здорово поколотила и за волосы оттаскала, так что этой взбучки я вовек не забуду. Но что…

Ю х а н и. Молчи, молчи! Дело теперь в том, любишь ли ты ее?

Т и м о. Люблю, и еще как, — если, конечно, она меня любит.

Ю х а н и. Так, так! Стало быть, ты тоже станешь мне поперек дороги?

Т и м о. Вовсе нет, вовсе нет, если ты и впрямь не можешь ни образумиться, ни язык свой попридержать. Но все-таки девка мне очень нравится, и я тоже постараюсь сосватать ее.

Ю х а н и. Хорошо, хорошо! А Лаури что скажет?

Л а у р и. Мне дела нет до этой девицы.

Ю х а н и. На чьей же ты стороне?

Л а у р и. А ни на чьей. Я в ваши дела и ввязываться не буду.

Ю х а н и. Кажется, заварили мы кашу.

Л а у р и. Сами ее и расхлебывайте.

Ю х а н и. Стало быть, все, кроме Лаури. Эх, парни, парни, братья Юкола, род мой великий! Уж теперь-то мы схватимся, так схватимся — задрожат земля и небо! А ну, братцы мои золотые, берите-ка ножи, топоры или поленья, и схватимся, как семеро быков! Один на всех, и все на одного! Пусть будет так! Вот оно, мое суковатое полено, и пусть пеняет на себя тот, о чью голову я отколю лучину от этого полена. Хватайтесь за поленья, братцы, и выходите вперед, если не боитесь сразиться с мужчиной!

Э р о. Я готов! Не беда, что я меньше всех.

Ю х а н и. Ты, пуговка несчастная! Я опять вижу на твоей роже эту дурацкую ухмылку, и, похоже, ты все норовишь превратить в шутку. Подожди, я тебя проучу.

Э р о. Да что тебе до ухмылки, лишь бы полено мое не шутило.

Ю х а н и. Я тебя живо проучу! Берите поленья, братцы, берите поленья!

Т и м о. Вот мое полено, коль на то пошло. Мне-то совсем не хочется ссоры, но если на то пошло…

Ю х а н и. Полено в руки, Туомас!

Т у о м а с. Катись к черту со своим поленом, болван!

Ю х а н и. Да будь ты проклят!

С и м е о н и. Шум-то какой подняли, нечестивцы! Галдите, точно турки поганые. Но я отрекаюсь от вашей затеи, и пусть моя женитьба останется на волю божью.

Л а у р и. Я тоже умываю руки.

Ю х а н и. А коли так, то отойдите в сторону и не вертитесь под ногами! Хватай полено, Аапо! И пусть содрогнутся стены Юколы, когда треснут наши черепа! Тысяча чертей!

А а п о. Ах, до чего жалок человек! Мне становится страшно, глядючи на тебя, Юхани: глаза выпучены, волосы торчат, как репейник…

Ю х а н и. И пусть торчат, пусть! Такие волосы как раз по мне.

Э р о. Хотелось бы мне малость потрепать их.

Ю х а н и. Сопляк ты! Убирайся-ка лучше в угол. Прочь! Мне просто жаль тебя.

Э р о. Ты лучше о челюсти своей позаботься. Ее-то мне и впрямь жаль. Она у тебя трясется и подпрыгивает, как нищий на морозе.

Ю х а н и. Погляди, как подпрыгнет сейчас это полено, погляди!

А а п о. Юхани!

Э р о. Бей! За сдачей дело не станет. Может, и я тебя засыплю градом поленьев. Бей!

Ю х а н и. И ударю.

А а п о. Не ударишь, Юхани!

Ю х а н и. Катись-ка подальше! Или бери полено и защищайся, не то я размозжу тебе голову. Бери полено!

А а п о. Да где же твой разум?

Ю х а н и. Вот в этом корявом полене! Погляди-ка, как оно сейчас заговорит.

А а п о. Постой, братец, постой, пока и я возьму в руки оружие. Ну вот, теперь и я с поленом. Но прежде все-таки дайте сказать мне пару слов, крещеные братья Юкола, а потом давайте драться, как взбесившиеся волки. Не забывайте: человек в гневе — это не человек, а кровожадный зверь, он не внемлет ни правде, ни справедливости, и меньше всего он может судить о любовных делах. А коль подойти с рассудком к тому, что привело родных братьев к этой драке, то, по-моему, будет ясно: Венла всех нас сразу любить не может, а лишь одного, если она вообще согласится с кем-нибудь из нас пойти рука об руку по тернистой житейской дороге. И думается мне, что-нам лучше всего всем вместе отправиться к ней и всерьез с ней потолковать. Тогда мы и спросим честь по чести, захочет ли она кому-нибудь из нас подарить свое сердце. Коль девица согласится, то тот из нас, кому выпал счастливый жребий, пусть благодарит судьбу, а остальные пускай не ропщут. Раз уж не повезло, то проглоти обиду да надейся, что ты еще найдешь свою нареченную. Вот тогда мы поступим как подобает мужчинам и настоящим братьям. Тогда раскроются сверкающие райские врата, и на край белоснежного облака оттуда выступят просветленные лики наших родителей. Посмотрят они на нас сверху и громко воскликнут: «Так, так, Юхани, так, Туомас и Аапо, так, Симеони, Тимо и Лаури, именно так, наш маленький Эро! Вы сыны наши возлюбленные{14}, и вот вам наше благословение».

Ю х а н и. Ты говоришь, братец, черт тебя подери, как ангел небесный. Еще немножко, и я заплачу.

С и м е о н и. Мы благодарим тебя, Аапо.

Ю х а н и. Спасибо, брат. Я бросаю полено.

Т и м о. И я тоже. Вот и всей ссоре конец, как мне и хотелось с самого начала.

С и м е о н и. Аапо, будто в зеркале, показывает нам самих себя; за это мы и благодарим его.

Э р о. Давайте споем благодарственный псалом Симеону, мужу праведному и благочестивому!

С и м е о н и. Опять зубоскальство, опять он смеется!

Т и м о. Не смейся, Эро, над божьим словом.

А а п о. Так молод и уже так закоснел!

С и м е о н и. Да, да, так молод и так закоснел. Ох, Эро, Эро! Ничего больше не остается, как только повздыхать из-за тебя.

Ю х а н и. Сдается мне, Эро, что нам раз-другой придется приложить к тебе отеческую руку, потому как мать была с тобою слишком мягка.

С и м е о н и. Нам и впрямь следует наказывать его, пока сердце у него молодо и податливо. Но делать это надо любящей рукой, а не во власти гнева. Злая кара не изгоняет, а, наоборот, вселяет бесов в человека.

Э р о. Вот тебе — и самой любящей рукой!

С и м е о н и. Ах, нечестивец! Ведь он ударил меня!

Э р о. И прямо по рылу. Тут ли не разозлиться!

Ю х а н и. А ну-ка, поди сюда, сын мой. Тимо, подай мне палку из угла.

С и м е о н и. Так, так, Юхани! Подержи-ка его на коленях, а я спущу ему штаны.

Э р о. Отстаньте к дьяволу!

Ю х а н и. Зря брыкаешься, паршивец!

С и м е о н и. Не выпускай его!

Ю х а н и. Ах ты, ерш колючий! Ну нет уж, брат, не вырвешься.

Э р о. Только посмейте ударить, анафемы, — сразу же подпалю избу! Ей-ей, все сожгу, все будет в огне и дыме!

Ю х а н и. Ну и норов! Значит, избу подпалишь? Ну и норов!

С и м е о н и. Спаси бог, сколько в нем желчи!

Ю х а н и. Палку, Тимо!

Т и м о. Да что-то никак не найду…

Ю х а н и. Ослеп ты, что ли? Вон она там, в углу.

Т и м о. Вот эта? Березовая?

Ю х а н и. Та самая. Давай-ка ее сюда.

С и м е о н и. Бей, да в меру, не изо всей силы.

Ю х а н и. Сам знаю.

Л а у р и. Ни одного удара, я говорю!

Т у о м а с. Оставьте парня в покое!

Ю х а н и. Он заслужил трепку.

Л а у р и. Ты его и пальцем не тронешь!

Т у о м а с. Отпусти парня! Живо!

Т и м о. Простим ему еще на этот раз.

С и м е о н и. Мы все прощаем да прощаем, а плевелы того и гляди совсем заглушат доброе семя.

Л а у р и. Не трогай его!

А а п о. Так и быть, простим ему. Но пусть его совесть помучает: мы будем собирать ему на голову горящие уголья.

Ю х а н и. Убирайся и благодари свою судьбу.

С и м е о н и. И моли бога, чтоб он дал тебе новое сердце.

Т и м о. Ну, я пойду спать.

А а п о. Разберем-ка еще одно дельце.

Т и м о. Я иду спать. Идем со мной, Эро. Уляжемся спать и забудем это осиное гнездо, именуемое миром. Он ведь все равно что дрянная скирда, которая гниет под дождем. Идем, Эро!

Ю х а н и. Какое там дело у тебя еще осталось?

А а п о. Да хранит нас бог! Дело-то в том, что мы даже азбуки не знаем, даже первой буквы. А грамота — она как-никак святой долг каждого христианина. Нас могут силой заставить одолеть ее, на то и церковный закон. И вы знаете, с какой штукой власти подстерегают нас{15}, если не научимся читать. Братья мои, да ведь нас ожидает колодка, черная колодка! Вон она лежит там, у входа в церковь, как черный боров, и так и зияет своими круглыми дырами. Пастор уж не раз грозил нам этими адскими клещами, и он наверняка исполнит угрозу, если мы не выкажем ему своего усердия. Тут и думать нечего.

Ю х а н и. Ох, грамоты все равно не осилить.

А а п о. Все во власти человека, Юхани.

Т у о м а с. Тут не один пот прошибет.

Ю х а н и. Да, и попыхтишь немало. У меня такая тупая голова!

А а п о. Воля и скалу продолбит. Возьмемтесь-ка за дело. Закажем себе буквари в Хяменлинне и пойдем на выучку к кантору, как наказывал нам пастор, пока нас еще не отправили туда силой.

Ю х а н и. Боюсь, так и придется сделать. Да помилует нас господь! Однако оставим-ка эту думу до завтра и пойдем спать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тихое сентябрьское утро. На поляне сверкает роса, пожелтевшие рощи окутаны туманом, который медленно исчезает в вышине. Братья проснулись в это утро сильно не в духе. Они молча умылись, причесались и оделись в праздничное платье. Сегодня они решили отправиться к кантору учиться грамоте.

Они завтракают за длинным сосновым столом Юколы, с аппетитом уплетая горох, хотя вид у них далеко не веселый. Мысль о школе, куда им вскоре придется держать путь, заставляет их брови хмуриться от горькой досады. Покончив с завтраком, они не торопятся в дорогу и присаживаются еще на минутку отдохнуть. Братья сидят молча; одни удрученно уставились глазами в пол, другие рассматривают свои буквари и красных обложках, лениво переворачивая толстые листы. У южного окошка сидит Юхани и то и дело посматривает на каменистый пригорок с густым сосновым бором, откуда выглядывает домик бабки Лесовички с красными дверными косяками.

Ю х а н и. Вон и Венла идет по тропинке, да как бойко!

А а п о. Они ведь еще вчера, и мать и дочка, собирались к родственникам в Тиккалу за брусникой и убирать репу. До поздней осени думают там остаться.

Ю х а н и. До поздней осени? Я начинаю сильно беспокоиться. Видно, они и вправду пойдут. А ведь в Тиккале нынче живет работник, видный собой парень и большой пройдоха, — того и гляди, рухнут наши надежды. Так что давайте-ка не откладывать дела — идем к девке и зададим ей вопрос, самый главный вопрос в жизни: любы ли мы ее сердцу или нет?

Т у о м а с. Так и по-моему лучше всего.

Т и м о. И по-моему тоже.

Ю х а н и. Вот, вот! Идемте-ка все вместе свататься, и дело с концом! Ох, храни нас господь! Но ничего не поделаешь, свататься так свататься! Платье на нас хоть куда, мы умыты и причесаны, у нас самый что ни на есть христианский вид, вроде мы заново родились. А все-таки я начинаю сильно беспокоиться. Итак, к Венле! Теперь в самый раз.

Э р о. И пусть будет этот день днем блаженства.

Ю х а н и. Для кого днем блаженства? Для кого? Ага! Ну-ка, братец?

Э р о. Хотя бы и для всех нас.

Ю х а н и. Стало быть, ты хочешь сказать, чтоб девка стала всем нам женой?

Э р о. А хотя бы и так.

Ю х а н и. Замолчи!

С и м е о н и. Да разве такое дозволено богом?

Э р о. Богом все дозволено. Будем жить верой и правдой и любить все дружно.

Ю х а н и. Замолчи, Эро! Отправимся-ка лучше свататься, а заодно — в школу с котомками за спиной.

А а п о. Но чтобы все было честь по чести, говорить там, в избушке, должен кто-нибудь один.

Ю х а н и. Да, пожалуй, так. И ты, Аапо, будто создан для такого дела. Говорить ты мастер. Твои речи так и распаляют душу. Поистине! Тебе на роду написано стать попом.

А а п о. О, много ли я знаю? И к чему толковать о талантах? Здесь, в лесах, они все равно пропадут во мраке безвестности, исчезнут, как журчащий ручеек в песке.

Ю х а н и. Это такое несчастье, что ты не попал в школу!

А а п о. Да разве под силу было выучить меня с нашим достатком? Не одну котомку надо из дому утащить, чтобы из парня поп вышел. Но вернемся к сватовству. Пусть будет по-вашему. Речь за всех буду держать я и постараюсь сделать это с толком.

Ю х а н и. Итак, за дело! О боже… Но теперь уж ничто нам не поможет — за дело и никаких! Котомки оставим снаружи, возле бабкиного дома, и Лаури покараулит их от свиней. Ну, пошли! И давайте войдем в невестину горницу с букварями в руках — этак будет поторжественней.

Э р о. Особенно, если откроем страничку с петухом{16}.

Ю х а н и. Ты опять за свое? А ведь петух напомнил мне про страшный сон. Всю ночь он не давал мне покоя.

С и м е о н и. А ну-ка, расскажи — может, в сне твоем знамение какое?

Ю х а н и. Мне приснилось куриное гнездо вон там, на печке, а в нем семь яиц.

С и м е о н и. Семь сыновей Юколы.

Ю х а н и. Но одно яичко было до смешного маленькое.

С и м е о н и. Эро!

Ю х а н и. Петух издох.

С и м е о н и. Наш отец!

Юхай и. А за петухом и курочка.

С и м е о н и. Наша мать!

Ю х а н и. И тут на гнездо набросились всякие мыши, крысы и горностаи. Что бы эти твари могли означать?

С и м е о н и. Наши греховные страсти и мирской соблазн.

Ю х а н и. Должно быть, так. Налетели горностаи, и крысы, и мыши и давай катать яички да постукивать ими друг о друга. Яички скоро разбились, и из того маленького как ударит в нос страшной вонью!

С и м е о н и. Заметь себе это, Эро.

Ю х а н и. Яйца, значит, разбились. И вдруг страшный голос, будто грохот многих водопадов, закричал мне в ухо с печки: «Все порушено, и этот грех велик!»{17} Вот что прокричали мне. Но мы все-таки собрали эту мешанину, стали жарить ее, и получилась у нас яичница. Мы и сами ее отведали и соседей угостили.

Э р о. Хороший сон.

Ю х а н и. Дурной, очень дурной: ведь от тебя воняло, как от преисподней. Да, слишком горький сон приснился мне о тебе, братец!

Э р о. Но зато я видел о тебе самый что ни на есть сладкий сон. Мне приснилось, что петух из букваря снес тебе в награду за усердие и смекалку целую кучу леденцов и кусочков сахара. Ты никак не мог нарадоваться и все посасывал их. Даже меня угостил.

Ю х а н и. Вот как, и тебя угостил? Это не худо.

Э р о. Еще бы! Угощение никому не во вред.

Ю х а н и. Ну, конечно. Особенно, если я сейчас угощу тебя малость палкой.

Э р о. Почему только малость?

Ю х а н и. Заткни свою глотку, щенок!

Т у о м а с. Да и ты вместе с ним. И айда!

А а п о. Забирайте котомки и буквари.

Так отправились они сватать соседскую дочку. Они шли молча, гуськом перевалили через пригорок с картофельной ямой, потом поднялись по каменистому склону и вскоре уже стояли возле избушки бабки Лесовички.

Ю х а н и. Вот мы и пришли. Котомки оставим тут, а ты, Лаури, будь верным стражем, пока мы не вернемся.

Л а у р и. А надолго ли вы?

Ю х а н и. Как дело того потребует. А есть ли у кого колечко?

Э р о. Тебе оно ни к чему.

Ю х а н и. Есть ли у кого колечко в кармане?

Т и м о. У меня нет, да, пожалуй, и у других тоже. То-то и оно: молодому парню всегда надо бы иметь колечко про запас.

Ю х а н и. Эх, черт возьми! Вот и торчим тут теперь. Ведь только вчера к нам заходил коробейник Ийсакки, и я мог бы купить у него и кольцо и шарф, но мне, свинье, было невдомек.

А а п о. Эти штучки мы успеем купить и потом. Так-то оно будет еще лучше, когда сперва мы узнаем наверняка, надо ли нам, и кому именно, делать эту приятную покупку.

Ю х а н и. Кто там хлопнул дверью? Не Венла ли?

Т и м о. Нет, это бабка, беззубая карга.

Ю х а н и. Ишь как жужжит прялка Венлы — будто веселый навозный жук в летний вечер, предвещая вёдро. Идем! Где мой букварь?

А а п о. Да у тебя в руке, брат. Похоже, ты малость потерял голову, бедняга.

Ю х а н и. Не велика беда, братец. Скажи-ка, не в саже ли у меня лицо?

Э р о. Нисколечко. Ты такой чистенький да тепленький, как только что снесенное яичко.

Ю х а н и. Ну, пошли!

Э р о. Погодите! Я моложе всех и потому должен открыть вам дверь и войти последним. Милости прошу!

Братья вошли в низенькую избушку бабки. Впереди Юхани с вытаращенными глазами и торчащими, как щетина у кабана, волосами, а за ним чинно и важно следовали остальные. Как только они вошли, Эро захлопнул за ними дверь, но сам остался во дворе и, лукаво ухмыляясь, уселся на лужайке.

Хозяйка, в горнице которой теперь стоят пять братьев-женихов, — еще шустрая и бойкая старушка; она добывает себе пропитание тем, что держит кур и собирает ягоды. И летом и осенью она вместе с дочкой Венлой без устали обходит леса и поля, собирая землянику и бруснику. Венлу считали девушкой пригожей. У нее были рыжеватые волосы, взгляд лукавый и острый, рот был немного великоват, и, может, даже слишком. Ростом она была невысокая, но кругленькая и дюжая. Вот какая пташка укрывалась в сосновом бору.

Вдруг дверь скрипнула, и из избы выскочил Юхани, свирепо окликая других: «Выходите, ребята!» Вскоре они все в сильном расстройстве вывалили на двор и быстро зашагали в сторону села. Но не успели они пройти и пятидесяти шагов, как Юхани схватил камень с кулак величиной и, шипя от злости, швырнул его в дверь избы; избушка дрогнула, старуха взвизгнула за стеной и, приоткрыв дверь, долго кричала и бранилась, грозя кулаком вслед убегавшим братьям. А братья, не обмениваясь ни словом, с букварями в руках и котомками за плечами, быстро шагали по дороге в село. Злость придала им прыти; только песок шуршал под ногами да подпрыгивали котомки. Они даже не замечали пути. Долго длилось молчание, но Эро наконец не вытерпел и промолвил:

— Ну, как дела?

Ю х а н и. Ага! Как дела? Так, стало быть, ты не вошел за нами в избу, сорока ты проклятая, воронье отродье? Не посмел, конечно, не посмел! Да и куда тебе — такому вороненку! Ведь Венла утопила бы тебя в своих юбках. Ха, подумать только, а ведь ты мне еще раз приснился! Прошлой ночью. И этот сон что-нибудь да значит! Ты сидел вон там в бору, в обнимку с Венлой, а я возьми да и подкрадись тихонечко к вам. Но вы все-таки приметили меня, и что же сделала Венла? Схоронила тебя в своих юбках, черт ее подери! «Что это ты завернула в подол?» — спросил я ее. «Только маленького вороненка», — ответила девчонка. Хи-хи-хи! А главное — это был совсем не сон, совсем нет, пес вас возьми! Все это от начала до конца выдумал сам Юхани, из собственной головы! Да-да, он совсем не так глуп, как думают.

Э р о. Просто диву даюсь, как это мы разом приснились друг другу. Ведь я тоже видел о тебе сон, и вот какой: вы с Венлой стояли в бору и всё миловались да глядели на небеса. Вы вроде ждали сверху благословения вашей любви. Кругом тишь такая, точно к вам прислушиваются и небо, и земля, и лес, и даже пташечки лесные, а вы все ждете. Тут, откуда ни возьмись, старая ворона крыльями захлопала и прямо к вам летит. Взглянула на вас и сразу отвернулась, а потом расставила лапки и как капнет чем-то беленьким прямо на голову парню с девкой! Но ты, братец, не огорчайся, ведь мне все это приснилось, сам я ничего не выдумал.

Ю х а н и. Вот я тебя, окаянного!..

И он в ярости набросился на Эро, который не замедлил удрать от своего взбешенного брата. Одним прыжком соскочил он с дороги и, точно заяц, понесся по поляне, а за ним свирепым медведем бежал Юхани. И запрыгали тут котомки, сухая поляна загудела под ногами; остальные братья стали кричать, призывая поссорившихся образумиться и помириться. Однако Эро уже мчался обратно на дорогу, и братья побежали спасать его от гнева Юхани, который почти настигал младшего брата.

Т у о м а с. А ну-ка, остановись, Юхани!

Ю х а н и. Я ему шею сверну!

Т у о м а с. Постой, постой, брат мой!

Ю х а н и. Сгинь!

А а п о. Он тебе лишь отплатил той же монетой.

Ю х а н и. Будь проклят его злой язык, да и весь этот день! Боже ты мой! Ведь Венла всех нас оставила с носом. О крепкорогие дьяволы и великое воинство небесное! Ничего уже не видят глаза мои, всюду тьма-тьмущая — и на земле и на небе. Будьте вы прокляты!

С и м е о н и. Не бранись, брат.

Ю х а н и. Буду! Я еще так побранюсь, что весь белый свет заходит ходуном и развалится, как старые дровни под мачтовым бревном!

С и м е о н и. Так что же нам делать?

Ю х а н и. Что делать? Не будь этот букварь божьим словом{18}, я б изорвал его тут же в клочки! Но уж зато из котомки я сделаю лепешку! Хотите поглядеть?

С и м е о н и. Ради бога не измывайся над божьим даром. Вспомни-ка «Работницу из Паймио»{19}.

Ю х а н и. Сердце мое исстрадалось!

С и м е о н и. Страдания на земле — манна на небесах.

Ю х а н и. Наплевать мне на манну небесную, раз я остался без бабкиной Венлы! Ох, братья мои и род мой великий! Если б вы только знали, что со мной творится! Ведь целых десять лет я, как дурак, думал об этой девке, а тут вдруг вся надежда пропала, разлетелась, как пепел по ветру.

Т и м о. Да, отказали нам утречком.

Ю х а н и. Каждому из нас!

Т и м о. Никого не пощадили, даже самого меньшо́го. Всем отказ.

Ю х а н и. Всем, всем! Но так-то оно, пожалуй, и лучше. Не дай бог, чтоб она досталась кому-нибудь из нас. Эх, дьявол побери, и задал бы я трепку этому счастливчику!

Т у о м а с. У нас не было никакой надежды. Ведь как ухмыльнулась девка, когда Аапо объявил о деле.

Ю х а н и. Выпороть бы ее, чертовку! Смеяться над нами! Погоди же, бестия! Аапо тут ни при чем, он из кожи лез вон, но хоть бы он пел, как херувим, все равно не помогло бы.

Т и м о. Вот если бы мы явились к девке в сюртуках из черного сукна, да чтоб жилетный карман оттопыривали часы, будто ядреная репа, да ключик позвякивал на цепочке, да еще в зубах торчала бы посеребренная трубка, тогда уж, — пес ее возьми! — из нашей затеи вышел бы толк.

Ю х а н и. Что баба, что сорока — обе охочи до блестящих безделушек. Но что это Аапо молчит, точно замерзшее озеро?

А а п о. В бурю, братец, сколько ни кричи, нет ответа. Или гнев твой уже начинает отходить?

Ю х а н и. Ах, в сердце у меня бушует кровавая буря! И она не скоро уляжется. Но все-таки скажи хоть слово.

А а п о. Даже два. Так слушай. Возьми свое сердце в ладошку и тихонько шепни ему: «Венла не пожелала тебя, стало быть, ты не мил ей, и обижаться тут нечего. Человек не волен в своей любви — ее огонь слетает к нам с небес. Нищенке приглянется король, принцесса может влюбиться в свинопаса. Так гуляет по белу свету дух любви, и тебе не дано знать, откуда она нагрянет».

Т и м о. «Любовь дышит, где хочет{20}, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит». Так говаривала частенько одна бедная старушка. Но мне сдается, что она говорила о божьей любви.

А а п о. И скажи, Юхани, своему сердцу еще вот что: «Не шали!» Венла правильно сделала, отказав тебе. Ведь о браке без любви нечего и думать, все равно не пойдет впрок, весь век свой будешь маяться. А это, к сожалению, теперь частенько случается. Да, братья, пусть же Венла сама выбирает себе суженого, да и мы поступим так же.

Т и м о. Пусть хоть все черти завоют, но девку, сотворенную из моего ребра, я все равно заполучу. А еще вот что скажу: у молодца сердце всегда сидит слева, а у баб справа.

Ю х а н и. Но мое сердце не сидит, а прыгает и беснуется, как сам черт. Ну и мерзавка, цыганское отродье! И за что она только отвергла меня, ведь я из приличного хозяйства, да притом еще старший сын.

А а п о. Тут нечему удивляться. Хозяйство наше того и гляди прахом пойдет, а девка надеется, хотя и зря, по-моему, стать хозяйкой в доме получше. Я слышал, к ней Юхани Сорвари примазывается, пройдоха этакий.

Ю х а н и. Этот остроносый Юсси! Да попадись он мне в руки, я б ему пересчитал ребра! Соблазнять девку, чтоб навеки опозорить ее!

А а п о. Да, да, белый свет коварен. Ведь Венла — девка пригожая, а Юсси — мастак на всякие козни, и хозяйство у него крепкое, есть на что позариться. А Юкола наша — жалкое воронье гнездо, и сами мы, семеро наследников, еще более жалки в глазах людей. Они не забыли, какими лодырями и забияками мы были смолоду, и вряд ли ждут от нас чего-либо путного. Пожалуй, даже десять лет честной и порядочной жизни не вернут нам доброго имени. Если к молодцу пристала дурная слава, от нее нелегко отделаться. Но лучше нам все-таки выбираться из этого омута, чем навеки погрязнуть в ничтожестве. А посему, братья мои, будем исправляться, во что бы то ни стало исправляться!

Ю х а н и. Да ведь мы как раз вступаем на этот благой путь. Но это несчастное сватовство так полоснуло меня по сердцу, что оно теперь не одну неделю будет болеть. Ведь в нем кровавая рана.

А а п о. Рана, рана, поистине рана. Но время ее скоро залечит, и все забудется. А что это за шум на дороге?

Т и м о. Знать, парни из Тоуколы веселятся.

А а п о. Ишь, шельмы, как лихо гуляют в шабашный понедельник{21}.

Т и м о. И очень хотят, чтоб и мы к ним пристали.

Ю х а н и. Приближается искушение!

Т и м о. Эх, и весело им!

Ю х а н и. А нам? Что у нас впереди? Тысяча дьяволов! Ведь нас, несчастных, без конца будут драть за волосы.

Э р о. Какая разница — долбить ли азбуку в прихожей кантора или с песнями справлять праздник в веселой компании?

Ю х а н и. Разница больно велика, так велика, как меж небом и адом. Так на какую же стезю мы вступим, братцы?

Э р о. Лучше уж на небесную.

А а п о. К свету, братья, к свету! К кладезю житейской мудрости! Окунемся-ка в науку да наберемся ума-разума.

Т у о м а с. К кантору, к кантору!

Ю х а н и. Ну что ж, поковыляли.

Э р о. А вы послушайте, какие коленца Аапели Киссала выводит на своем кларнете!

Ю х а н и. До чего ж хорошо!

Т и м о. Все одно, как труба архангела.

Юхани, Когда небесное воинство выходит на ученье на райские луга — только пыль стоит столбом. До чего же хорошо!

Т и м о. Они, верно, очень хотят, чтоб мы к ним пристали.

Ю х а н и. Не иначе. Искушение приближается, братцы, великое искушение.

Пока братья вели такой разговор, ватага парней из Тоуколы подходила все ближе, но вовсе не с такими добрыми намерениями, как того ожидали братья Юкола. Парни были навеселе, и им захотелось немного подразнить братьев. И они спели, им песенку, которую только что сложили, назвав ее «Сила семерых мужчин». Аапели Киссала наигрывал на кларнете, а остальные, подойдя вплотную к великовозрастным школярам, дружно затянули:

Ну-ка, глотки понатужим

И семи повесам дюжим

Посвятим-ка нашу песенку,

Столько в Юколе лентяев,

Здоровенных шалопаев,

Сколько звезд в Большой Медведице.

Дом трясется, как в ознобе, —

Юхо там бушует в злобе;

Старший, нынче он хозяином.

Туомас дубом неподвижным

Внемлет проповедям пышным

Аапо — мудреца великого.

Симеони безутешен,

Причитает — «жалок, грешен»,

Бороденку щиплет жидкую.

Сварит суп он из гороха;

Суп заправить бы неплохо:

Тимо плюнет в чан — заправлено.

Лаури в чащу заберется, —

Где вы, деревца-уродцы?

Барсуком в земле он роется.

Хвост семейства — Эро, младший,

Из породы злой собачьей, —

Вот и вся тут свора буйная.

Что сравнится с их величьем?

Силы в них, что в стаде бычьем, —

В семерых мальцах из Юколы.

Стиснув зубы, братья молча выслушали песню. Но насмешники на этом не остановились; посыпались колкие остроты, особенно о петушке из букваря и снесенных им будто бы яичках. И тогда ярость закипела в сердцах братьев, глаза их сузились, как у хорька, когда он в темном бору выглядывает из-под пня на свет божий. Между тем один из проказников Тоуколы, проходя мимо Юхани, неожиданно выхватил у него из рук букварь и пустился бежать что было духу. Взбешенный, Юхани помчался за ним. Тогда и остальные братья бурей налетели на своих обидчиков, и завязалась всеобщая драка. Вначале с обеих сторон раздавались звонкие пощечины, но потом недруги вцепились друг другу в глотки и, ничего не видя от злобы, пыхтя и отдуваясь, принялись отчаянно молотить кулаками. Жестоко дрались парни из Тоуколы, но еще ожесточенней бились братья. Точно стальные молоты, опускались их кулаки на головы врагов. Над сухой дорогой клубилась пыль, из-под ног летели песок и мелкая галька. Недолго продолжалась шумная схватка; братья, уже почуяв победу, громко закричали: «Просите пощады, мерзавцы!» — и эхо из поднебесья вторило: «Пощады!» Парни из Тоуколы попытались было еще сопротивляться, но, вконец обессиленные, свалились наземь. Полы их курток были изорваны, лица опухли, и они жадно глотали свежий воздух. Братья торжествовали победу, однако по их виду можно было судить, что им тоже изрядно досталось; передышка и для них была более чем кстати. Особенно туго пришлось Эро, чей малый рост был большим козырем в руках его врагов. Точно маленькая дворняжка, вертелся он под ногами у бойцов, и только поспешная помощь братьев спасала его от неминуемой гибели. Со взъерошенными волосами сидел он теперь на обочине канавы и никак не мог отдышаться.

Когда все утихло, к месту схватки подошел Юхани, таща за ворот своего пленника и изредка сдавливая ему горло. Лют и страшен был теперь старший брат Юкола. Его маленькие, налитые кровью глаза пылали гневом; по лицу струился жаркий пот, и сам он пыхтел и отдувался, как конь.

Ю х а н и. Подай мне букварь, мою азбуку, сию минуту! Не то я из тебя дух вышибу, только грязь брызнет. Богом тебя заклинаю, сейчас же разыщи мой букварь, каналья! Вот как я тебя отделаю, вот как!

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. Не бей!

Ю х а н и. Азбуку!

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. Я ее в куст забросил.

Ю х а н и. А ну-ка, положь мне ее в руку, каналья! Или ты думаешь, это все шуточки? Так подашь ли ты мне мой красный букварь?

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. Ты же глотку мне раздавишь, глотку!

Ю х а н и. Азбуку! Не то — храни нас господь! Азбуку!

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. На, бери. Ну и зверь же ты!

Ю х а н и. А теперь подари-ка ей маленький поцелуйчик. Ну, ну, чмокни-ка разочек.

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. Что? Книжку?

Ю х а н и. Да, и хорошенько. Богом заклинаю, не упрямься, коль тебе дорога жизнь. И не мешкай, не то твоя кровь возопиет о мести, как кровь праведного Авеля. Не видишь, как я почернел от гнева, точно домовой? А потому целуй букварь. Ради нас обоих, заклинаю тебя! Вот так.

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. Доволен?

Ю х а н и. Вполне. А теперь убирайся восвояси да благодари бога, что дешево отделался. И коль заметишь на своем загривке да на глотке кое-какие отметины, точно от железных зубьев, а наутро не сможешь повернуть шеи, точно свинка у тебя, то не особенно удивляйся. А теперь проваливай. Да, еще одно словечко, братец. Кто сложил эти вирши, что нам пришлось выслушать?

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. Не знаю.

Ю х а н и. Выкладывай!

П а р е н ь  и з  Т о у к о л ы. Да не знаю я.

Ю х а н и. Ладно, ладно, все равно узнаю. Передай-ка от меня поклон Аапели Киссале да скажи, что, как только он попадется мне в руки, его глотка заиграет не хуже его кларнета. А теперь проваливай, а то мое соседство тебе не на пользу. Э-э, да ты еще бормочешь о мести! Берегись, как бы мне не пришло в голову догнать тебя да еще поддать.

Т у о м а с. Полно тебе, оставь его, беднягу, в покое.

Ю х а н и. Он, клянусь, свое получил. Но, пока не поздно, уйдемте-ка подальше. Мешкать тут не к добру: ведь по закону драка на дороге — тяжкий проступок, и могут быть большие неприятности.

А а п о. Айда! Но заваруха была изрядная. Не будь Симеони, меня б совсем подмяли. Он малость порасшвырял с меня эту кучу.

С и м е о н и. И зачем нам было трогать их? Но человек слаб, никак не может обуздать свой гнев и воздержаться от греха. Ах! Глядя на Туомаса, как он валил кулаком молодцов, я уже подумывал: не миновать смертоубийства!

Т у о м а с. Может, я и вправду тузил их не слишком бережно, но что из того? И за меньшую провинность людей бивали. Идемте поживей. Время не ждет.

И они быстро зашагали. Но долго еще не исчезали с их лиц досада и раздражение. Стоило им вспомнить обидную песенку парней Тоуколы, и сердца их болезненно сжимались. Впереди, злой и молчаливый, то и дело сплевывая и мотая головой, шагал Юхани. Наконец, повернувшись к братьям, он заговорил:

— Какая бестия выдумала эту песенку?

Э р о. Аапели Киссала.

А а п о. Я тоже так думаю. Язычок у него злой. Это ведь он сложил срамные вирши о старике капеллане, которого однажды, помилуй его господь, угораздило измазать нос во время богослужения.

Т и м о. Будь у меня четверть водки, я б шепнул пару словечек на ухо Ананию Никуле, и мы б живо услышали ответную песенку хоть в целую сажень длиной. Уж тогда-то все узнали бы, что за птица этот Аапели. А он ведь не кто иной, как подлец и бездельник. Живет на шее старушки матери, шляется по деревням со своим кларнетом да служанкам ребятишек мастерит. Каналья!

Ю х а н и. Если б я только знал наверняка, что эти вирши про нас вышли из его башки, уж я ему показал бы! При первой же встрече, пусть это будет даже возле божьего храма, я от затылка до бровей сдеру шкуру с его черепа, так и знайте. А нельзя ли нам припереть его к стенке какой-нибудь статьей закона?

А а п о. Закон без свидетелей судить не возьмется.

Ю х а н и. Ну, тогда пусть поклянется, что невиновен. Небось призадумается малость, прежде чем взять на себя смертный грех. А коль уж он рискнет, тогда — спи спокойно, дорогой соседушка, и совесть твоя пусть спит.

А а п о. По-моему, в таком случае закон клятвы не требует.

Ю х а н и. Тогда я своим собственным кулаком учиню над ним суд и расправу, и проку от этого будет не меньше, чем от закона.

С и м е о н и. Забудемте, братья, и эту песню и драку на дороге. Вон тот смолистый пень, возле которого я однажды задремал, когда пас стадо. Ах, какой чудной сон мне тогда приснился, хотя в брюхе было совсем пусто! Я будто бы в рай попал и посиживал в мягком кресле, а еды предо мной видимо-невидимо. И еда была такая вкусная да жирная! Я ел-ел, пил-пил, а прислуживали мне маленькие херувимчики, словно важной особе. Кругом все было так красиво и празднично; рядом, в золотом чертоге, пел хор ангелов, и тут я услышал ту новую величественную песнь{22}. Вот какой сон я видел. Тогда-то в мое сердце и запала божья искорка, и пусть она никогда не погаснет.

Ю х а н и. Да полно городить-то! Это тот книжник, пастух Туомас Тервакоски затуманил тебе голову, когда вы вместе пасли стадо. Тот самый красноглазый старичок с жиденькой бороденкой. Он-то и вбил тебе дурь в башку — вот и вся твоя искорка!

С и м е о н и. Ну, ну, в судный день всё увидим.

Т у о м а с. А вот та ель, на которой наш родитель однажды подстрелил большую рысь. Это была последняя на его счету рысь.

Т и м о. Да, после того случая он уж больше не вернулся. Мертвым из лесу приволокли.

Ю х а н и. Славный был человек, хотя с сыновьями бывал крут и тверд, как скала. Впрочем, в Юколе его не часто можно было видеть, все больше в лесу пропадал, а дома было сущее раздолье мышам.

А а п о. Правда. О хозяйстве он почти совсем забыл из-за бесовской охотничьей страсти. И все-таки он был хорошим отцом и с честью кончил свой век. Да будет земля ему пухом!

Т и м о. А матери нашей — вдвойне.

Ю х а н и. Да, она была отличная хозяйка. И благочестивая женщина, хотя даже читать не умела.

С и м е о н и. Но молилась и утром и вечером.

Ю х а н и. Да, да. Несравненная мать и хозяйка. Вовек не забуду, как она шагала за сохой, дюжая, точно великанша.

Э р о. Мать-то она была хорошая. Только отчего мы были такими непослушными сынками? Отчего не ворочали на полях, как семеро медведей? Небось Юкола была бы теперь совсем иной. Но что я тогда понимал, ведь еще без штанов ходил.

Ю х а н и. Заткни свою глотку! Я еще не забыл, как ты донимал бедную мать своим упрямством. А она все спускала тебе. Меньшого всегда балуют и мать и отец, а шишки завсегда старшему достаются, уж это я по себе знаю. Меня, черт побери, драли, как щенка. Но, с божьей помощью, все пошло впрок.

С и м е о н и. Воистину, наказание на пользу, особенно, коль благословить розгу да покарать во имя господа.

Э р о. А особенно если еще распарить розгу.

С и м е о н и. Не слышу, не слышу твоих жалких насмешек, слепец! Сразу видать, что мало тебя наказывали.

Т и м о. Говорят, хороший ребенок сам себя наказывает, но хотел бы я поглядеть на это.

С и м е о н и. Вот уже и развилка дорог у горы Соннимяки. Помните, до этого места призрак гнал с самого погоста стекольщика Кийкалу, за то что этот безбожник, идя ночью мимо церкви, выругался дурным словом. Пускай это будет всем вам уроком и удержит вас от богохульства.

Ю х а н и. Э-э, да мы уже стоим на вершине Соннимяки. Вон церковь виднеется, а вон и красный дом кантора сверкает, точно бесовское логово в адском пламени. Ох-хо-хо! Вот он, ад кромешный, вот она, грозная премудрость и слава превеликая. У меня даже ноги подкашиваются и не хотят идти дальше. Что мне делать в эту страшную минуту, мне, вашему горемычному старшему брату?

Э р о. Раз уж ты старший, то покажи нам пример и сверни с этой дороги, что ведет прямо в преисподнюю. Я хоть сейчас готов за тобой.

Т у о м а с. Молчи, Эро! Ни шагу назад.

Ю х а н и. Эх вы, черти рогатые! Да ведь канторская дверь — это пасть смерти.

А а п о. Но зато, войдя в эту дверь, мы вернем себе доброе имя и уважение людей.

Ю х а н и. Дорого нам обойдется это уважение. Горе нам! Вот он красуется, канторский дом, вот она, поповская роскошь! Все мое нутро, помилуй нас господи, переворачивается, когда я гляжу на это. Что скажешь, Тимо?

Т и м о. Так и воротит.

А а п о. Охотно верю. Но на этом свете не всегда путь усыпан розами.

Ю х а н и. Розами? Разве судьба баловала нас розами?

А а п о. Нам придется проглотить не одну горькую ягодку, брат мой.

Ю х а н и. Горькую ягодку! Неужто мы еще не наглотались их по горло? Ох, бедняга Аапо! Жизнь не в одном котле нас выварила и не один вихрь потрепал наши чубы. И за что? И какая нам от этого выгода? Весь мир — только здоровенная куча навоза, и больше ничего. К черту всех канторов и пасторов, к черту все книжки и школы, и ленсманов{23} с бумагами туда же! Все они — наши мучители. О книжках-то я сказал совсем о других. Я не имел в виду библию, псалтырь и катехизис, а также букварь и «Глас вопиющего в пустыне»{24}, — ох, до чего страшная книга! Но сейчас я не о них. Ох-хо-хо, зачем я только родился на свет божий!

С и м е о н и. Не проклинай дни, дарованные тебе.

Ю х а н и. Ну, зачем я только родился?

Т и м о. Вот и меня бросили в эту земную юдоль. Уж лучше бы мне родиться длинноухим зайчонком под той вот елочкой.

Ю х а н и. А мне вон той белкой, что знай себе посиживает на сосновой веточке, хвост трубой. Ей и горя мало — грызет шишки да греется в моховом гнездышке.

Т и м о. И читать ей не надо.

Ю х а н и. Да, и читать ей не надо.

А а п о. Каждому свое, по воину и меч. Стенания и жалобы тут не помогут. Трудиться надо, дело делать. Вперед, братья мои, только вперед!

Т у о м а с. Вперед, к кантору, пусть бы перед нами разверзлась хоть бездна!

Ю х а н и. О чем задумался, Эро?

Э р о. Думаю идти к кантору в ученье.

Ю х а н и. Гм! Ну что ж, пойдем. О господи! Затяни-ка хоть песню, Тимо! Пой!

Т и м о. Спеть, что ли, о белке в моховой келейке?

Ю х а н и. Давай!

Т и м о.

Сладко спит на ели белка

В моховой своей избушке.

Там ни грозный клык собачий.

Ни охотника ловушки

Не страшны для шубки беличьей.

Мир зеленый, бой звериный

Видит белка под собою.

Высока ее светелка,

И колышет мирно хвою

Ветра легкое дыхание.

Счастлив день и ночь прекрасна

В этой зыбкой колыбели.

Белка слушает, качаясь

На груди у милой ели,

Как звенит лесное ка́нтеле{25}.

У зеленого оконца

Тихо дремлется пушистой.

Ей поют под вечер птицы

И, толпою голосистой,

Провожают в сновидения.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло два дня. Братья сидят за столом в людской у кантора и зубрят азбуку, то вслед за самим кантором, то за его восьмилетней дочкой. В руках у них раскрытые буквари, и они в поте лица своего силятся одолеть грамоту. Однако на лавке за столом сидят только пять братьев Юкола. А где же Юхани и Тимо? Вон они стоят — в позорном углу, у самых дверей. Их волосы, по которым совсем недавно прошлась цепкая рука кантора, еще и сейчас торчат взъерошенной щетиной.

Черепашьим шагом продвигается ученье братьев, и даже усердие учителя не в силах ускорить дело — напротив, строгость окончательно убивает в братьях всякую охоту к чтению. Юхани и Тимо едва ли знали что-нибудь, кроме А; остальные, правда, все же шагнули в своих познаниях несколько дальше. Поразительным исключением был Эро, который уже выучил всю азбуку и бойко упражнялся в чтении по складам.

Близился вечер, а у братьев с самого утра не было во рту и маковой росинки. Кантор убедился, что сытое брюхо к ученью глухо, и наложил запрет на их котомки, желая воздействием голода приумножить их рвение к науке. И вот, томясь от голода, Юхани стоял в своем углу и беспрерывно мотал круглой головой, сплевывая на пол и сердито, по-бычьи поглядывая на своего учителя. А стоявший рядом Тимо безмятежно клевал носом, не обращая внимания на мирскую суету. Наконец кантор прервал учение и объявил: «Ну, передохните теперь и поешьте, жеребцы вы дубовые. Жуйте, как козлы в огороде. Но запомните: после этой трапезы вы не получите ни крошки, пока не вдолбите в свои головы азбуку, быки вы твердолобые. Даю час на обед, но за дверь покамест ни шагу. Сдается мне, вам полезно будет посидеть до вечера под арестом, весьма полезно. Ну-ну, раскрывайте пасти, сейчас вам принесут котомки». Сказавши это, кантор вышел, и немного спустя служанка принесла братьям котомки. Дверь, однако, тут же была опять накрепко заперта.

Т и м о. Где моя котомка?

Л а у р и. Вот она, а это моя. Теперь мне хоть камни подавай — все съем.

Ю х а н и. Мы не попробуем даже маленькой крошечки!

Л а у р и. Что? Чтоб теперь да не поесть?

Ю х а н и. Ни крошки!

Л а у р и. Ты прежде море закрой своей ладонью.

Ю х а н и. Оставьте котомки в покое!

А а п о. Что ты задумал?

Ю х а н и. Позлить кантора. До утра есть не будем! Кровь моя кипит, ребята, и голова кружится, как ветряная мельница Кейтулы. Но еще посмотрим, кто кого!

А а п о. Над твоей местью старик только посмеется.

Ю х а н и. Ну и пусть смеется! Все равно есть не буду. Ишь, Эро уже по складам читает. Ну-ну… А я все равно есть не буду!

Т у о м а с. Здесь-то и я не буду. Лучше поем на склоне Соннимяки. Скоро я там растянусь на душистом вереске.

Ю х а н и. Вот это верно! Скоро мы все будем там.

Э р о. Я согласен, ребята!

А а п о. Что вы опять дурака валяете?

Ю х а н и. Вон из каталажки!

А а п о. Эй, опомнитесь!

Ю х а н и. Айда к соснам на Соннимяки! Они зовут нас.

Э р о. И мы откликаемся.

Ю х а н и. Да, мы будем мужчинами!

А а п о. Симеони, хоть бы ты их образумил!

С и м е о н и. Усмиритесь, братья! Но и мне, право, кажется, — не быть нам грамотеями. А потому оставим-ка все хлопоты. Мы и так можем жить безупречно и благочестиво и без грамоты будем добрыми христианами, коль не забудем бога.

А а п о. Ты же топишь их, бестия, а не спасаешь!

Ю х а н и. Устами Симеони говорят истина и справедливость. Прочь отсюда, ребята! Нет больше моего терпения.

Т у о м а с. У меня прямо сердце разрывается, когда вспомню, как измывались над Юхани. Прочь, ребята!

Ю х а н и. Решено! Но ты, Туомас, обо мне не горюй — я за все отомщу. Меня же драли и рвали, как приманку на раков, ей-богу! У меня в кармане целый клок волос, выдранных кантором. Я ему еще заткну глотку этой паклей, если только не совью из нее одну штучку. Ведь и у кантора есть шея, да, да, и у него есть шея. Но я пока помалкиваю.

Э р о. Я тебе дам совет получше. Давай-ка из этой пакли, что ты хранишь в кошельке, сплетем отличную леску и подарим ее кантору за его труды. Но что это я вас на грех подбиваю — вы же сами говорили, от наказания одна только польза! Мы же еще по дороге вели об этом полюбовную беседу.

Ю х а н и. Ах да, умница Эро уже по складам читает. Славный мальчик!

Э р о. Мне просто стыдно за себя: столько лет, а всего лишь по складам читаю.

Ю х а н и. Столько лет? А нам?

С и м е о н и. Он опять подкусывает.

Ю х а н и. Так, так, он опять за свое. Ты — плевел на нашей доброй ниве, старая закваска в нашей братской квашне! Дикобраз, поросенок, жаба!

С и м е о н и. Потише, ради кантора потише!

Ю х а н и. Вон из этой каталажки! Все до одного! И пусть только кто-нибудь попробует стать поперек дороги, — я с ним живо расправлюсь.

Т у о м а с. Айда все наутек, все разом!

А а п о. Тимо, разумный брат мой, а ты что скажешь?

Т и м о. Из бересты не сошьешь сюртука, а старого не выучишь на попа — вот что я скажу. А коли так — сматывай удочки! Могу добавить еще одно присловье: топор с двух сторон точат.

А а п о. А ты как, Лаури?

Л а у р и. Пойду на Соннимяки.

А а п о. Ах! Хоть бы мертвые крикнули вам из могил: упрямцы вы безрассудные!

Ю х а н и. И это не помогло бы. Так что айда! Идешь? Не то, господи Исусе, сейчас вылетишь отсюда с громом. Идешь?

А а п о. Иду, иду. Но еще одно слово!

Т у о м а с. И тысяча не поможет.

Ю х а н и. Даже если у каждого слова будет тысяча мечей.

Э р о. И у каждого меча тысяча остриев.

Ю х а н и. Хоть тысяча огненных остриев! Вот именно — тысяча, и то не поможет. Вон с этой каторги, вон из Сибири, вон из Марстрандской крепости{26}! Мы вылетим отсюда, точно семь ядер из пушечного жерла. Ведь тут, и в самом деле, пушка с ядром. Она все раскаляется да раскаляется — того и гляди выпалит. Ах, братья мои родные, дети единой матери! Вы же видели, как он накрутил на палец мой чуб, а потом сграбастал мой веник всей пятерней и так рванул, что у меня зубы лязгнули. Ох!

Т у о м а с. Я видел это, и у меня даже желваки заходили от злости.

Э р о. Я тоже слышал, как лязгнули зубы у Юхани, видел, как перекатывались желваки у Туомаса, и поначалу испугался. Но потом вспомнил, что от наказания, кроме пользы, ничего не бывает, и возблагодарил за вас господа бога.

Ю х а н и. Эх, дорогой брат, не подноси горящего фитиля к заряженной пушке, не подзуживай меня. Ей-ей, не делай этого.

Т у о м а с. Зачем ты его злишь, Эро?

Ю х а н и. Эро же канторский любимчик. Ну и пусть, пусть его! Но я-то что натворил, чтоб кантору так измываться надо мной? Разве это преступление, что у меня такая глупая голова? Еще немного, и я заплачу!

Т и м о. А я в чем провинился, что меня так немилосердно таскают за волосы? Или в том, что господь бог в своей премудрости наградил меня таким разумом?

Л а у р и. Мне тоже досталось три головомойки.

Ю х а н и. У всех нас об этом доме сладкие воспоминания. Прочь отсюда!

А а п о. Вспомни, мы заперты.

Т и м о. Дверь на запоре, на крепком запоре.

Ю х а н и. Разломится, как прутик! К тому же есть окно. Стоит раз хватить котомкой — и стекла вылетят.

А а п о. Ты совсем спятил!

Ю х а н и. Поневоле спятишь: целых два дня меня крутили и вертели, братец, целых два дня!

С и м е о н и. Но окна из-за этого мы, конечно, бить не станем. Лучше честь по чести потолкуем с кантором.

Ю х а н и. Иди к дьяволу и толкуй с ним! Окно вдребезги, и прочь из неволи! Батальон, шагом марш! — как, бывало, командовал храбрый капитан.

Т у о м а с. Дверь на крючок, Эро!

Э р о. Именно! На запоры главные крепостные ворота, когда батальон ретируется черным ходом. Дверь на крючке!

А а п о. Я предостерегаю вас!

Ю х а н и. Эх, была не была! Раз!

А а п о. Ах, бешеный, безбожник ты!

С и м е о н и. Ну вот, дело сделано. Только стекла зазвенели!

Ю х а н и. Стекла зазвенели и небеса прогремели, стоило Юсси раз хватить котомкой! Этак только Ленивый Яакко{27} умел!

С и м е о н и. Бедняги мы несчастные!

Ю х а н и. Путь свободен! Намерен ты сдвинуться?

С и м е о н и. Я за тобой, братец!

Ю х а н и. Путь свободен, Аапо! Намерен ты сдвинуться с места?

А а п о. Да что ты с кулаком своим лезешь, сумасшедший? Я пойду, пойду! Коли уж навострили лыжи, так делать нечего.

Ю х а н и. Гром и молния!

Т у о м а с. Хватайте котомки да прыгайте в окно! В сенях кто-то ходит.

Ю х а н и. Уж не кантор ли? А ну-ка, я малость намну ему бока.

Т у о м а с. Иди!

Ю х а н и. Да, это кантор. Я слегка потолкую с ним.

Т у о м а с. Иди, говорю!

Ю х а н и. Не мешай мне сейчас! Я, ей-ей, люблю тебя, братец Туомас.

Т у о м а с. Нет, не пущу тебя на разбой! Лучше прыгнем вместе в окно. Остальные вон уже несутся по полю. Ну, быстрей!

Ю х а н и. Отстань! Какого разбоя ты боишься? Я просто положу его к себе на колени, задеру полы сюртука и отшлепаю голой ладошкой. А уж эта ладонь знает свое дело. Отпусти, братец, не то сердце мое лопнет, как волынка старика Коркки{28}. Отпусти же! Сам видишь, с меня пар валит.

Т у о м а с. Если не послушаешься, мы навеки будем врагами. Помяни мое слово.

Ю х а н и. Что ж, пойдем. Но, не люби я тебя всем сердцем, ни за что бы не отступился.

Они кончили пререкаться и, выпрыгнув в окно, бросились бежать по картофельному полю кантора. Только галька позвякивала под ногами да высоко вздымались комья земли. И вскоре братья вслед за остальными скрылись в густом ольшанике.

Между тем в комнату, размахивая длинной тростью, ворвался разгневанный кантор и принялся громко окликать беглецов. Но тщетно! Братья уже вынырнули из ольшаника и понеслись по скалистому склону, затем продрались сквозь частый можжевельник, пересекли пасторский луг на мысе Неуланниеми, наконец вышли на ровную, гудевшую под ногами поляну и остановились на песчаной дороге у подножия отлогой горы Соннимяки. Они стали подниматься по усеянному валунами склону и, взобравшись на вершину, расположились на вереске под высокими соснами. Вскоре над лесом вился уж дым от костра.

Братья растянулись на склоне горы.

У подножия холма виднелась крутая крыша пасторской усадьбы, а на самой его вершине стоял красный дом кантора; вокруг раскинулось большое село, и там, среди елей, торжественная и нарядная, высилась каменная приходская церковь. Внизу сверкало озеро с его бесчисленными островками. Под прозрачным небом мягко веял слабый северо-восточный ветерок и рябил озерную гладь, торопливо убегая все дальше и дальше через луга и леса, через стройные сосны на Соннимяки, под сенью которых теперь отдыхали братья и пекли на костре репу.

Ю х а н и. Теперь-то уж мы пообедаем по-царски.

Т и м о. Прямо как господа на сейме.

Ю х а н и. Вот, вот. Закусим говядинкой из котомки и еще печеной репой. Она, должно быть, уже готова.

Ветер бушует, и дерево гнется,

Голос любимой вдали раздается.

И что за телячья глупость — сидеть с букварем в руках на канторской лавке. Просидеть целых два дня!

Э р о. Но зато проторчать в углу — это что-нибудь да значит.

Ю х а н и. Ах, мой милый Эро, мой умница Эро, мой шестидюймовый коротышка Эро! Стало быть, простоять в углу у канторских дверей! Уж я тебя проучу, сатана!

А а п о. Да замолчите вы, антихристы!

Т у о м а с. Сиди спокойно, Юхани, и наплюй на его болтовню.

Ю х а н и. Сними шапку, коль принялся за еду, каналья!

Т у о м а с. Сними шапку, скажу и я.

Ю х а н и. Давно бы так. Никуда не денешься, придется слушаться.

С и м е о н и. Вечно вы грызетесь попусту. Хоть бы бог когда-нибудь просветил ваш разум!

Ю х а н и. Это он всегда виноват.

Э р о. Вы сами вечно точите на меня зубы. И карапуз-то я, и каналья, и коротышка. Потому я и стою за себя.

Ю х а н и. Ты злая дворняжка из той самой песни — «Сила семерых мужчин».

Э р о. Вот и хорошо: укушу в отместку, и пребольно.

Ю х а н и. Желчи-то в тебе хоть отбавляй.

А а п о. Дай-ка и мне вставить слово. В речи Эро есть доля правды. Ведь эту самую желчь, которую он частенько выливает на нас, мы, может, сами и распаляем. Не забывайте, что все мы божьи твари.

Т и м о. И вправду. Если даже у меня два носа, один как сапожная колодка, а другой с полкаравая, то кому это мешает? Ведь ношу я их сам. Но оставим в покое и носы и творца с его тварями. Бери, Юхани, репку, она уже мягкая. Вцепись-ка в нее зубами да плюнь на болтовню этого пустомели — он молод и несмышлен. Ешь, брат мой.

Ю х а н и. И так стараюсь.

Т и м о. Теперь у нас тут пир на весь мир. Знай себе пей да гуляй на привольном пригорке.

Ю х а н и. Все равно как на райском пиру. А ведь совсем недавно нас мучили, как в преисподней, вон там внизу.

Т и м о. Так-то оно и бывает на белом свете. То совсем вниз сбросят{29}, а то, глядишь, опять поднимут.

Ю х а н и. Это верно. Что скажешь, братец Аапо?

А а п о. Я все сделал, что мог, но все впустую. А теперь моему терпению настал конец, и пусть наш житейский корабль плывет по воле судьбы. Буду посиживать вот тут.

Ю х а н и. Вот, вот. Мы знай себе посиживаем, а под ногами у нас весь белый свет. Вон сверкает, будто красный петух, канторский дом, а там божий храм уперся колокольней в небо.

А а п о. Возле этого храма нам когда-нибудь еще придется принять сраму в черной колодке. И будем мы сидеть пригорюнившись, точно семеро воронят на изгороди, а люди будут тыкать пальцем да приговаривать: «Вот они сидят, лежебоки из Юколы!»

Ю х а н и. Нет уж, не бывать тому, чтоб братья Юкола, точно воронята на изгороди, сидели, пригорюнившись, в черной колодке да выслушивали людские укоры. Вот еще! Тыкать в нас пальцем и называть лежебоками из Юколы! Не бывать такому дню! Лучше удавлюсь или пойду в батальон Хейнола{30}, а там хоть на край света с ружьем на плече. «Стану ль тужить я, гуляка могучий?» А теперь, братцы, раз мы уже поели, затянем-ка песню. Да так, что гора задрожит.

С и м е о н и. Благословимся да ляжем спать.

Ю х а н и. Сначала споем: «Стану ль тужить». Прочисти-ка свое горло, Тимо.

Т и м о. Я готов.

Ю х а н и. А ты, Эро? Ведь мы снова друзья?

Э р о. Друзья и братья.

Ю х а н и. Вот и хорошо. Настрой-ка свою глотку.

Э р о. Она в полном порядке.

Ю х а н и. Вот и хорошо! Пусть все слышат, как звенит сосновый бор. Начинай, ребята!

Стану ль тужить я, гуляка могучий?

Грудь у меня — точно Тунтури кручи.

Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля!

В Хейноле мне, вору девичьей чести,

Жить с удалыми солдатами вместе.

Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля!

Поп и епископ, теперь не страшны вы, —

Храбрых мундир я надену красивый.

Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля!

Пойте, колеса, беги ты, Гнедая!

Буду с солдатами петь я, шагая.

Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля!

Стану ль тужить я, гуляка могучий?

Грудь у меня — точно Тунтури кручи,

Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля!

Ю х а н и. Эх, здорово! Худо ль нам тут?

С и м е о н и. Меньше шуму, меньше шуму! Вы орете, как свора леших. Да потише вы! Люди идут.

Ю х а н и. Люди? Да ты погляди получше, это же кочующий табор, полк Раямяки.

Приближавшаяся процессия была не чем иным, как бродячей семьей, родом из маленькой избушки на поляне Раямяки, отчего люди и прозвали ее полком Раямяки. Ее главой и хозяином был знакомый всем Микко, приземистый, но крепкий мужичок в черной войлочной шляпе. Странствуя, он торгует варом и искусно орудует острым ножом коновала. Помимо всего, он еще скрипач и на деревенских вечеринках и танцах по случаю толоки{31} часто пиликает на своем веселом темно-красном инструменте, никогда не отказываясь от предложенной рюмки. Его хозяйка Кайса, сварливая бабенка, с неизменной понюшкой табаку в ноздре, мастерица пускать кровь. Редко встречается на ее пути баня, которую бы не истопили деревенские бабы с целью воспользоваться ее мудрым ремеслом. Бойко прыгает тогда в руках Кайсы маленький топорик, она причмокивает губами, ее пожелтевшее от табака лицо покрывается потом, но зато изрядно разбухает ее дорожная котомка. У них куча детишек, постоянно сопровождающих их из дома в дом, из деревни в деревню. Двое из них идут уже сами, весело прыгая вокруг родителей, то отставая, то убегая вперед. А трое младших сидят на возу. В оглобли всегда впрягается Кайса, а Микко сзади подталкивает телегу шестом. Где бы ни проезжал полк Раямяки, там всегда стоит шум и гам. Какой-то остряк даже сложил об этой семейке длинную, насмешливую песню «Полк Раямяки». Вот эта-то шумная компания и шла теперь по дороге с горы Соннимяки в сторону приходского села, в то время как братья, веселые точно ягнята, праздновали на вершине свое освобождение.

Ю х а н и. Э-хе-хей! Здорово, полк Раямяки, здорово!

Т и м о. «Хустоте тилл!»[5] — сказал швед.

Э р о. «Каппусивай!»[6] — сказал русский.

К а й с а. Что вам надо?

Э р о. Чтоб баба заглянула сюда да поставила здоровенный рог на загорелый зад Юхани.

Ю х а н и. Пока мамаша будет постукивать да кровь отсасывать, папаша нам сыграет. Эх, как будет славно!

М и к к о. Вот я задам вам, юколаские разбойники!

Э р о. Э-э, папаша не хочет играть. Ну, тогда мы споем, затянем бравый марш.

Ю х а н и. Бравый марш, раз перед нами шагает полк Раямяки! А ну-ка, ребята! Начинайте, Тимо и Эро!

Держат путь из лога в гору,

А с горы в долину,

Вар сбывают, кровь пускают,

Холостят скотину.

Вот бежит в оглоблях Кайса,

Что твой конь надежный;

Сзади воз толкает Микко

Палкою дорожной.

Ю х а н и. Здорово! А ведь и впрямь занятная песенка.

К а й с а. Знайте, окаянные, что мы-то люди честные, а вот вы — вы колесите по чужим лесам, как разбойники и дикие звери. Я кровь пускаю да людей лечу. А Микко — коновал, он делает скотинке добро: боровов — жирными, быков — дородными, жеребцов — этакими красавцами, что сами короли на них скачут. Знайте это, дьяволы!

Ю х а н и. А ну-ка, ребята, еще парочку куплетов после такой проповеди. А ну, Тимо и Эро, затянули разом!

Стукнет знахарки топорик

И причмокнут губы,

И уже в когтях у Кайсы

Бабы скалят зубы.

Но — послушай-ка, у хлева,

Что там за волненье?

Вместе с проповедью бычьей —

Поросячье пенье.

Что ж охрипли поросята

И быки от крика?

Погляди: у двери хлева

Нож сверкает Микко.

Ю х а н и. И вправду занятная песенка. Тут уж спорить не будешь, а, Микко?

М и к к о. Закрой-ка поживей свою пасть и знай, что я — сам мастер Микко, который на чистенькой простыне выхолостил губернаторского жеребца и не пролил ни одной капельки крови. И за это дело он получил такую бумагу, что сам римский император не может ее нарушить. Вот какой я, Микко!

Э р о. Эх ты, дважды Микко-коновал со своей бабой-ягой!

К а й с а. Берегись, как бы я не заколдовала вас, не превратила бы в волчью стаю, как сделал когда-то дед с заносчивыми гуляками на пиру{32}.

Ю х а н и. Пока что я все еще Юсси Юкола в своих собственных штанах и с божьей помощью надеюсь остаться им и впредь. Ведь ты, тетка, еще позапрошлый год сулила нам конец света и не одну бабу заставила понапрасну молить у муженька прощения за старые грехи. Ан ничего не вышло из твоего колдовства, бедняжка, да и теперь толку будет не больше.

К а й с а. А вот послушай-ка, что я тебе теперь наколдую.

Э р о. Наколдуй нам теплую баньку да сама приходи пустить нам кровь из загривка.

Ю х а н и. Экое глупое желание! Я и в самом деле думаю, как только приду домой, истопить баню да вволю попариться, но портить фрак Адама на своем загривке я вовсе не собираюсь.

К а й с а. Слушай, слушай! В огне сгорит твоя баня и изба тоже. И, жалкий, пойдешь ты бродить по лесам, болотам и трясинам, и нечем тебе будет прикрыть наготу свою от мороза. Ах! Не миновать тебе кровавой схватки и с людьми и с лесными зверями. И оттого, как заяц перед смертью, будешь задыхаться и сложишь под кустом свою окаянную голову. Запомните это!

Ю х а н и. Поди к чертям!

Т у о м а с. Хватит уж, замолчи!

С и м е о н и. Безбожница ты, чумовая!

Ю х а н и. Провалиться бы тебе в адское пекло! Катись к кантору и наколдуй ему свинку в глотку.

Э р о. Чтоб он завизжал, как старый, клыкастый боров в когтях Микко.

Ю х а н и. Вот, вот! А пастору, этому святоше с сусальной позолотой, этому богатому, набитому салом и колбасой ханже, — что же мы ему посулим, а? Ну-ка, Эро.

Э р о. Пусть с ним на чтениях приключится то же, что с мытарем у ворот Оулу: пускай ему подкинут большущий пирог с котом{33}.

Ю х а н и. Вот, вот! Рыбник Палтамо с котом, лохматым котом вместо начинки.

Э р о. И чтоб он в следующее воскресенье отхватил такую карающую проповедь, что даже его толстое пузо лопнуло бы, только треск раздался.

Ю х а н и. Вот, вот! А потом пускай его заберет сам дьявол да посадит на спину и помчит во весь дух, как всегда бесы делают с попами.

Э р о. Пускай унесет нашего богатого и важного пастора к его дружку{34}, такому же богачу.

Ю х а н и. Вот они, наши поклоны, и передай-ка их быстрехонько и кантору и пастору. И как только исполнишь все, можешь превратить меня хоть в волка, как грозила.

Э р о. Да в такого жадного, чтоб он одним духом мог проглотить весь полк Раямяки.

Ю х а н и. Да! И вдобавок еще мешок с рожками.

Э р о. И мешок с варом на сладкое.

Ю х а н и. Верно, постреленок!

К а й с а. Хорошо! Кантор и пастор сполна получат ваши приветы, и вам, проклятым, еще когда-нибудь придется расхлебывать эту кашу. Угости-ка, Микко, их камушком на прощание. Швырни, чтоб череп раскололся.

М и к к о. Вот и камень под руку попался, как по заказу. Нате, получайте, козлы окаянные! Трогай, Кайса!

Ю х а н и. Ах, каналья! Так-таки швырнул. Еще чуть-чуть — и угодил бы мне прямо в лоб.

Э р о. Запустим камень обратно.

Ю х а н и. Верни ему свое да прямо по шляпе.

Т у о м а с. Не бросай, если дорожишь своими космами.

А а п о. Ведь сам видишь, дурень, что там ребятишки.

Ю х а н и. Оставь камень. Они и без того улепетывают, даже земля дрожит.

С и м е о н и. Эх, псы вы бесстыжие, калмыки и нехристи! Уж и проходу нет от нас добрым людям. Ох, разбойники!

Ю х а н и. Это я-то разбойник, кто даже волоска не тронул на их голове? Но видишь ли, когда молодца выведут из себя, то тут уж, брат, сам должен понимать… Ведь я целых два дня и две ночи просидел в каталажке! Но зато славные приветы мы послали кантору! Хоть немного от сердца отойдет.

А а п о. А пастору и того срамней. Как бы нам еще не пожалеть об этих приветах.

Ю х а н и. «Стану ль тужить я, гуляка могучий?» Ведь жизнь молодого парня все равно что эта гулкая гора. Вон виднеется высокая Импиваара, а там, к западу, блестит приходское озеро. А вон там, далеко-далеко, у самого края неба, видны еще озера. Это три озера Колистин.

Брошусь в озеро — навеки

Сердце успокою,

Милая такая злая

И шипит змеею.

На берегу там частенько сидит наш старичок кантор с удочкой. Эх, если б он и сейчас торчал там, а я был бы быстрым ветром, буйным вихрем! Уж я бы знал, куда налететь, и канторская лодка живо перевернулась бы вверх дном.

С и м е о н и. Грех желать такое!

Ю х а н и. Нет уж, лодку-то я перевернул бы, и пусть все озеро забурлило бы, как ржаная каша на огне.

Т и м о. К волкам бы на растерзание такого мужика.

Ю х а н и. Я б его сбросил в волчью яму, а сам бы весело посвистывал на краю.

А а п о. Жила-была лисонька и вечно желала зла медведю. И вот как-то раз ей удалось заманить бедного мишку в яму. Как она потешалась и злословила тогда, прыгая вокруг ямы! А потом уселась верхом на рысь, и та вскочила с ней на высокую ель. И принялась лисонька петь на радостях да зазывать веры со всех четырех сторон. Приказала она им подыгрывать на еловом кантеле в лад своим песням. И подули тут ветры с востока, запада и юга, и загудела ель, зашумела. Проснулся и могучий сиверко, рванулся сквозь бородатый темный ельник и пошел выть-трещать. Задрожала ель, закачалась и низко склонилась, потом совсем сломалась и повалилась прямо на яму. И упала лисонька с вершины к медведю в объятия.

Т и м о. Ух, черт возьми! Ну, а потом?

Ю х а н и. Ты и сам догадаешься, что было потом. Мишенька покрепче схватил лису за шиворот да так встряхнул бедную, что у той зубы щелкнули, как было и со мной у кантора. Но я понимаю, на что намекает Аапо. Он хочет мне напомнить: не копай, мол, яму соседу, сам в нее попадешь. Пусть даже так, но кантору я все равно желаю угодить в волчью яму.

Т и м о. Поглядеть, как кантор шлепнется в нее, — от такой потехи и я не отказался бы. Но долго мучить старикашку я бы не стал. Парочку часов, только парочку часов. Но хватит о нем. Пускай кантор живет себе да поживает, я на него зла не держу. Но вот чему я дивлюсь: как вы можете верить таким пустым побасенкам, хотя бы вот о лисе и медведе? Эх, братцы мои! Да ведь лиса даже сущей чепухи сказать не может, не то чтоб зазывать еще ветры со всего света. Вы вот верите, а я все это считаю чистым враньем.

Ю х а н и. Да, уж нам-то известно: у Тимо головенка не из самых умных на свете.

Т и м о. Ну и пускай. С этой головенкой я проживу свой век не хуже тебя, да и любого другого мужика или бабы.

А а п о. Тимо не понимает сказок.

Ю х а н и. Да, ничего, бедняга, не понял. Вот послушай-ка, я тебе растолкую. Видно, с лисой да медведем эта самая оказия случилась еще в те времена когда все твари и даже деревья умели говорить, как сказано и Ветхом завете. Да и от покойного дядюшки я слышал то же самое.

А а п о. Стало быть, и ты не понял, в чем соль этой сказки.

Т и м о. А туда же лезет. Хулил котел горшок: — да оба в саже.

Ю х а н и. Ты решил поумничать? Поверь мне, я, слава богу, не такой олух, как бедняга Тимо.

Т и м о. Ну и пусть. Я в том большой беды не вижу.

Э р о. А ты, Тимо, поступи как мытарь в библии{35}: знай бей себя в грудь кулаком — поглядим, кто из вас больший праведник.

Ю х а н и. Ишь ты! Значит, и Эро задело за живое, мытарь ты этакий!

Э р о. Да это же старшего задело, главного мытаря Закхея{36}.

Ю х а н и. Плевать мне на твоих Закхеев, я спать лягу. Вот повернусь сейчас к вам спиной и буду полеживать, будто муравейник под сугробом. Но храни господь! Ведь мы же остановились на самом страшном месте.

А а п о. Это почему же?

Ю х а н и. Вон тот жуткий камень, который так тоскливо отзывается на колокольный звон. Поглядите на глаза — вон как они уставились на нас сверху. Меня страх берет. Пойдем отсюда с богом!

Т у о м а с. Да сидите спокойно!

Ю х а н и. Но тут живет свирепый лесовик.

А а п о. Зол-то он только к тем, кто ругается да богохульствует. Вот этого и ты остерегайся. А что до рисунков на камне, то в старину действительно был такой случай.

Л а у р и. Не расскажешь ли его нам?

А а п о. Сначала рассмотрите получше этот камень, и вы заметите вроде как бы четыре яркие золотые точки. Это ласковые глаза двух влюбленных: прелестной девы и отважного юноши. Они-то и высечены на камне. Прищурьтесь — и сразу увидите. Вот они сидят, нежно обнявшись. А чуть пониже, в ногах у молодых, скорчился пронзенный мечом старик.

Т и м о. Ну в точности как ты говоришь!

Л а у р и. Я тоже вижу что-то такое. Но расскажи-ка все, как было.

И Аапо рассказал им такое предание.

Давным-давно неподалеку отсюда стоял красивый замок, и владел им богатый, могущественный человек. У него была падчерица-сирота, прекрасная, точно утренняя заря. И любил ее один юноша. Но владелец замка ненавидел их обоих, в его сердце никогда не было места для любви. Девушка тоже любила юношу, и они часто встречались на этой горе. У этого камня и было место их свиданий. Но об их тайной любви узнал отчим и произнес страшную клятву. «Дочь моя, — сказал он, — берегись, чтоб я не застал тебя в его объятиях в темном лесу. Знай, что тогда меч мой обвенчает вас с кровавой смертью. Я исполню это, и порукой тому моя священная клятва». Так сказал он, и страх охватил девушку. Но милого друга она все равно не забыла, еще сильней разгорелась ее любовь.

Была тихая летняя ночь. Сердцем почуяла она, что юноша ждет ее на горе. И когда ей показалось, что в замке все уже спят крепким сном, она накинула на себя легкую голубую шаль и устремилась навстречу любви. Точно тень, выскользнула она из замка, и вскоре лес скрыл ее, только голубая шаль мелькнула в росистой чаще. Но не все спали в замке. У окна стоял владелец замка и зорко следил за девушкой, которая, точно ночное привидение, скользнула в темный лес. Тогда он опоясался мечом, схватил копье и поспешил за нею. То кровожадный зверь преследовал ясноокого ягненка.

А девушка поднялась на гору и там, у подножия серого камня, встретила возлюбленного. Они стояли, нежно обнявшись, и шептали друг другу слова любви. Все темные горести были забыты ими, их души витали на цветущих райских лугах. Прошло мгновение, другое, и вдруг из лесу появился жестокий рыцарь и с такой силой вонзил в левый бок девушки острое копье, что оно выступило из правого бока ее возлюбленного. Так соединил он их в объятиях смерти. Они склонились на камень, ручьем заструилась их кровь, обагряя цветы вереска. Скрепленные сталью, сидели они на каменном ложе, безмолвные, но все еще в нелепых объятиях. И точно четыре золотые звездочки, сияли их глаза, обращенные к жестокому рыцарю, и он, пораженный, смотрел на их дивное, тихое увядание. Но вдруг разразилась гроза, небо засверкало и загремело, и в голубом зареве молнии глаза возлюбленных сияли счастьем и блаженством, точно светильники в небесных чертогах. Долго смотрел на них убийца, а вокруг бушевало разгневанное небо. О многом заставили его подумать тогда и эти удивительные светильники, и кровавый поток, и рокочущее небо. И встрепенулась его душа, встрепенулась впервые в жизни, когда он в холодном и мрачном раскаянии смотрел в эти глаза, обращенные к нему с кроткой улыбкой. Его сердце дрогнуло и ужаснулось. А небеса всё бушевали, сверкала молния. Отовсюду на него нагрянули злые духи, и в сердце ему вкралось страшное отчаяние.

Еще раз взглянул он на умирающих, и по-прежнему они улыбались ему. Он скрестил руки на груди и в оцепенении смотрел на восток. Долго стоял он безмолвно средь мрачной ночи и наконец вздохнул полной грудью и испустил громкий протяжный вопль, который с грохотом покатился по окрестностям. Снова стоял он в ожидании, пока в бескрайней дали не смолкло эхо. И когда все стихло, он опять устремил свой взор на восток и снова разразился страшным криком, и долго кружилось от одной горы к другой далекое эхо, а он все слушал и слушал. Но наконец замер последний отзвук, утихла гроза, и погасли сияющие глаза влюбленных. Только дождь тяжело вздыхал в лесу. И тут, словно очнувшись от сна, владелец замка выхватил меч и, пронзив себе грудь, повалился к ногам молодых. Еще раз сверкнула молния и загрохотал гром, но вскоре опять воцарилась тишина.

Наступило утро. На горе возле серого камня нашли мертвецов. Их унесли, похоронили в одной могиле. Однако на камне после этого появились изображения: двое молодых сжимают друг друга в объятиях, а перед ними на коленях стоит суровый бородатый старик. Словно четыре золотые звездочки, сверкают на камне днем и ночью четыре точки, напоминая пылающие глаза влюбленных. Как рассказывает предание, молния высекла на камне это изображение. И, подобно тому, как они, запечатлены здесь, сидят теперь юноша и девушка в небесных чертогах, и, подобно этому старику на камне, извивается в адском пекле злой владелец замка, пораженный небесной карой. Чуть зазвенят колокола, он настораживает слух, силясь уловить в камне отзвук колокольного звона. А отзвук все так же печален и уныл. Но настанет час, и камень отзовется нежным, радостным звоном. Это будет миг примирения, и тогда придет конец его мукам. Но от этого часа недалек и день Страшного суда, — вот почему люди с такой тревогой прислушиваются к глухому отзвуку камня, лишь только зазвенят колокола. Им жаль грешника, и они желали бы ему избавления, но в то же время они с ужасом думают о близком конце света.

Вот какое предание рассказал братьям Аапо на горе Соннимяки.

Т и м о. Этому старику немало еще попотеть придется — до самого судного дня! О-хо-хо!

С и м е о н и. Гляди, безумец, как бы божий глас уже сейчас не призвал тебя к ответу.

Э р о. Пока на свете есть поганые язычники, конца света нечего бояться. А тут, боже правый, целых семь закоснелых язычников средь крещеного люда. Нет худа без добра. Зато мы столпы мира — ведь на язычниках весь свет держится.

Ю х а н и. Это ты-то столп мира? С твоими-то шестью дюймами?

С и м е о н и. Погоди, Эро, ты еще заюлишь, как бес перед заутреней, когда придет тот день, над которым ты теперь смеешься.

Т и м о. Не заюлит, ручаюсь. О-хо-хо! Вот когда все пойдет вверх дном! Два-то раза это уже было — и третьего не миновать. И исполнится тогда великое знамение{37}. Весь мир сгорит в прах и пепел, будто сухой лапоть. И заревет же тогда на выгоне скотина, а свиньи будут визжать на дворе — если, конечно, эта беда случится летом; но ежели зимой, то тут уж скоту придется реветь да метаться в хлеву, а бедным чушкам визжать на соломе. Вот где суматоха-то будет, ребята! О-хо-хо! Два-то раза уже было — третьего не миновать, как говаривал наш слепой дядюшка.

С и м е о н и. Вот, вот, будем помнить об этом дне.

Ю х а н и. Полно вам, братцы, замолчите. И да хранит вас господь! Иначе вы совсем истерзаете мое сердце. Давайте спать, спать!

Разговоры наконец стихли, и вскоре всех братьев, одного за другим, повалил крепкий сон. Дольше всех не мог уснуть Симеони. Он сидел, прислонившись к толстому стволу сосны, и думал о последних днях мира и о Страшном суде. Его влажные, покрасневшие глаза пылали огнем, и далеко был виден румянец его загорелых, обветренных щек. Но потом заснул и он. Братья сладко храпели вокруг костра, который, потлев еще немного, начал медленно гаснуть.

Стало смеркаться, а затем сумерки сгустились в темную ночь; было душно и знойно; на северо-востоке то и дело сверкала молния — начиналась сильная гроза. С орлиной быстротой надвигалась она на приходское село, беспрестанно изрыгая огонь. Вдруг молния подпалила пасторский овин, набитый сухой соломой и он вспыхнул ярким пламенем. Тревожно забил, колокол, село зашевелилось, отовсюду к пожару заспешили люди, мужики и бабы, но все было тщетно. Пламя уже разбушевалось, небо стало кроваво-багряным. А гроза перекинулась на Соннимяки, где крепким сном спали братья. На горе стоял гул от их богатырского храпа. Вот-вот их разбудит страшный удар грома, и они испугаются сильнее, чем когда-либо в жизни. Спросонья их охватит ужас, на ум сразу же придут мрачное предание и мысль о конце мира, а вокруг в непроглядной ночи будут бушевать стихии. И лишь сверкание молнии и страшное зарево пылающего в селе пожара осветят ночную мглу.

Вот вспыхнула молния, за ней последовал грохочущий раскат грома, сразу же разбудивший братьев. С отчаянными воплями вскочили они все разом на ноги и — волосы дыбом, глаза навыкат — глядели несколько мгновений друг на друга.

С и м е о н и. Конец света!

Ю х а н и. Где мы, где?

С и м е о н и. Неужто уже пропадаем?

Ю х а н и. Господи, помоги нам!

А а п о. Страшно!

Т у о м а с. Да, страшно, страшно!

Т и м о. Спаси нас господь, горемычных!

С и м е о н и. Уже колокола звонят.

Ю х а н и. И камень гудит и пляшет. Ух!

С и м е о н и. «Бьет колокол небесный!»{38}

Ю х а н и. «Твой крах вещает, грешник!»

С и м е о н и. Так-то, стало быть, и пропадем мы.

Ю х а н и. Помоги нам, господи, смилуйся и пощади нас!

А а п о. Ох, страшно!

Ю х а н и. Туомас, Туомас, хватайся за полу моей куртки! Ух!

С и м е о н и. Ух! Уж теперь, вероятно, нас понесло!

Ю х а н и. Туомас, брат мой во Христе!

Т у о м а с. Я тут. Что тебе?

Ю х а н и. Молись!

Т у о м а с. Как же, до молитв тут.

Ю х а н и. Молись, Тимо, если можешь!

Т и м о. Хочу попробовать.

Ю х а н и. Да поживей!

Т и м о. О боже, о горе превеликое, о милость Вифлеема!

Ю х а н и. А ты, Лаури, что скажешь?

Л а у р и. Не знаю, что и сказать, — такие страсти творятся.

Ю х а н и. Страсти, превеликие страсти! Но я все-таки надеюсь, что это еще не конец.

С и м е о н и. Ой, если б нам был милостиво отпущен еще хоть один денек!

Ю х а н и. Или хоть одна неделя, всего одна неделя! А что вы думаете об этом страшном зареве и тревожном набате?

А а п о. В селе пожар, люди добрые!

Ю х а н и. Оттого-то, верно, и бьют в набат.

Э р о. Пасторский овин в огне!

Ю х а н и. Пусть пропадает хоть тысяча овинов, только б уцелел этот грешный мир да мы, семеро грешников. Помоги нам господи! Я обливаюсь холодным потом.

Т и м о. Да и у меня штаны трясутся.

Ю х а н и. Ну и дела!

С и м е о н и. Так бог карает нас за грехи наши.

Ю х а н и. Верно! И зачем нам было петь эту срамную песенку о полке Раямяки?

С и м е о н и. Вы бесстыдно насмехались над Микко и Кайсой!

Ю х а н и. Правду говоришь! Благослови их господи! Да и нас заодно, всех, всех, даже кантора!

С и м е о н и. Вот такая молитва будет угодна небу.

Ю х а н и. Уйдемте с этого жуткого места. Ишь как светит сюда пожар, все равно что адское пекло. А вон и камень с тоской таращит на нас глаза. Знайте, что это Аапо со своим преданием на нас такого страху нагнал. Но пошли быстрее, и не забудьте котомок и букварей. Пошли, братцы! Доберемся до Таммисто, к Кюэсти. С божьей помощью к Кюэсти, а оттуда поутру домой, коль будем живы. Идем!

Л а у р и. Скоро ливень хлынет, промокнем, точно крысы.

Ю х а н и. Пускай! Главное — нас пока пощадили. Идемте!

И они поспешно выбрались из леса, вышли на песчаную дорогу и направили свои стопы к избушке Таммисто. Некоторое время они шли под вспышками молнии и громовыми раскатами, пока их не захватил проливной дождь. Тут братья перешли на рысь и побежали к «ели Куломяки»; она стояла как раз у дороги и, славясь своей высотой и развесистыми ветвями, давала многим путникам защиту от дождя. Братья присели у ее корней, а дождь все лил и лил, и глухо шумела могучая ель. Но чуть только улеглась непогода, ветер стих, умчались тучи и из-за леса выглянул светлый месяц, как братья снова пустились в путь. Они тоже успокоились и не спеша зашагали по мокрой, покрытой лужами дороге.

Т у о м а с. Мне часто приходило на ум: что это за штука такая — гроза с молнией и громом?

А а п о. Слепой дядюшка говаривал нам, что это небо бунтует: ветер вздымает сухой песок, и он-то и застревает между тучами.

Т у о м а с. Кто его знает!

Ю х а н и. Чего только не выдумает ребячий ум! Ведь что я, бывало, думал о грозе мальчонкой! Будто это бог катается и грохочет по небесным мостовым, а железный обод высекает искры из булыжника. Ха-ха! У ребенка и ум ребячий!

Т и м о. А я? Примерно так же думал и я, когда, эдаким карапузом, шлепал в одной рубашонке по проселку под грохот грома. Бог, думал я, пашет свое поле, пашет и щедро сыплет удары своим плетеным кнутом. И это от его ударов так искрится жирный зад его удалого мерина — ведь у справного коня всегда вылетают искры, коль потрешь его по гладкому крупу. Вот уж думы-то были!

С и м е о н и. А я и в детстве думал и сейчас думаю то же самое: небесный гром да огонь извещают, что господь гневается на земных грешников; людские грехи велики и неисчислимы, как песчинки в море.

Ю х а н и. Люди и вправду грешат немало, тут ничего не скажешь. Но зато грешника и на этом свете не милуют. Так выварят с солью да с перцем, что просто любо-дорого. Вспомни, сын мой, нашу школу и какие муки нам пришлось принять. Ведь кантор ястребом рвал и трепал нас. Об этом, сын мой, я и сейчас не могу вспомнить без скрежета зубовного.

Быстро промелькнула ночная дорога, и братья подошли к домику Таммисто, смело вошли в избу, где Кюэсти приготовил им славную постель. Этот Кюэсти, дюжий как бревно, был единственным сыном в семье, однако не имел никакой охоты вступить в хозяйские права, желая всегда жить вольно, сам по себе. Как-то он даже вздумал ходить по деревням и, точно одержимый, читал проповеди и что-то все кричал. Говорят, что до этого его довели думы о боге. А образумившись, он опять стал таким же, как прежде, но больше уже никогда не смеялся. Случилось и еще одно диво: с того самого времени своими лучшими друзьями он стал считать братьев Юкола, которых едва ли знал раньше. Вот к этому-то человеку пришли теперь братья на ночлег.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На следующий день братья, шествуя один за другим, снова приближались к родному дому. Вид у них пыл весьма жалкий: одежда изорвана в клочья, лица пестры от синяков и ссадин. Левый глаз шагавшего впереди Юхани почти совсем заплыл; губы Аапо сильно вспухли; у Тимо на лбу выступала огромная шишка; и в хвосте, прихрамывая, ковылял Симеони. Головы у всех особенно пострадали; кое-кто обмотал свою голову опорожненной котомкой, а иные перевязали раны оторванными от рубах лоскутками. В таком вот виде возвращались братья из школы; навстречу им, радостно виляя хвостами, выбежали Килли и Кийски. Но братьям было не до ласк, и самые нежные излияния их верных стражей так и остались без ответа.

Но кто же так немилосердно обошелся с ними? Кто мог так обидеть могучих братьев Юкола? То была месть парней из Тоуколы. Узнав, что братья остановились в Таммисто, они собрали ватагу в двадцать молодцов и, спрятавшись в придорожных кустах, устроили своим врагам засаду. Они долго поджидали, поклевывая носом и сжимая в руках оружие. И когда наконец наши школяры подошли к ним вплотную, как смерч нагрянули на них с обеих сторон дороги парни Тоуколы, и разразилась страшная драка с кольями, окончившаяся избиением братьев. Однако не дешево отделались в этой схватке и парни Тоуколы, не один из них испробовал на себе силу братьев Юкола, а двоих — Энокки Кунинкалу и Аапели Киссалу — потащили домой в беспамятстве. У Аапели от затылка до самого лба были выдраны волосы, и его череп сиял, точно дно начищенного оловянного кувшина. Это было делом рук Юхани.

Наконец братья сидят в своей просторной избе, усталые до изнеможения.

Ю х а н и. Чей черед топить баню?

Т и м о. Кажется, мой.

Ю х а н и. Так истопи же ее, чтоб все камни накалились.

Т и м о. Постараюсь.

Ю х а н и. И давай-ка поживей! Поистине, нашим ранам нужен жаркий пар. А ты, Эро, сбегай к Роутио за штофом водки. За него я расквитаюсь лучшим бревном в нашем лесу. Штоф водки!

С и м е о н и. Не многовато ли будет?

Ю х а н и. Даже не хватит, разве что для мази на семерых молодцов. Бог свидетель, тут ран все равно что звезд на небе. Сильно болит мой глаз, а сердце и того больше. Но не беда, не беда… Юсси Юкола еще не скончался!

Настал вечер, унылый осенний вечер. Эро принес от Роутио водку, а Тимо объявил, что баня готова, и злость несколько улеглась в сердцах братьев. Они пошли париться. Пар поддавал Тимо, и затрещала тут почерневшая каменка, облаком поднимался жаркий пар, кружась по всей бане. Изо всей мочи потчевали себя братья свежими зелеными вениками, парили и примачивали раны, и далеко слышны были частые шлепки веников.

Ю х а н и. До чего хорошо для наших ран! Попариться в баньке — лучшее лекарство для хворого тела и души. Фу, нечистый, как щиплет глаз! Ну, щипли, щипли, я тебе задам еще не такого жару. А как с твоим рылом, Аапо?

А а п о. Отходит малость.

Ю х а н и. Хлещи его, как русский мужик свою клячу, — сразу размякнет. Прибавь-ка пару, Тимо, раз ты сегодня банщик. Вот так, так, дорогой! Знай поддавай. Хватит и жару и пару! Так, так, братец!

Л а у р и. Даже ногти щиплет!

Ю х а н и. Пусть и ногтям достанется!

С и м е о н и. Довольно поддавать, парень, не то нам всем придется удирать отсюда.

Э р о. Похвалите, похвалите-ка его еще, и от нас скоро останутся одни уголечки.

Ю х а н и. Хватит уже, Тимо. Не поддавай больше, не поддавай же, черт тебя подери! Ты уже спускаешься вниз, Симеони?

С и м е о н и. Спускаюсь, спускаюсь, горемыка я несчастный. Ах, если б вы только знали, почему!

Ю х а н и. Ну, так скажи.

С и м е о н и. Помни, человек, об адском пекле и молись денно и нощно.

Ю х а н и. Что за глупости! Пускай себе тело тешится, коль ему хочется; ведь чем жарче пар, тем лучше он выгоняет хворь. Ты и сам это знаешь.

С и м е о н и. Чья это теплая водица внизу у каменки?

Ю х а н и. «Моя», — сказал кузнец про свою избушку. Не трогай ее.

С и м е о н и. Я возьму немножечко.

Ю х а н и. Не трогай, братец, не то будет плохо. Почему ты сам не согрел для себя?

Т у о м а с. Чего ты зря артачишься? Бери из моего ведра, Симеони.

Т и м о. Или из моего — вон там, под ступенькой.

Ю х а н и. Тогда, пожалуй, бери и из моего, но половину все же оставь.

Л а у р и. Эро! Гляди, каналья, как бы я не вышвырнул тебя с полка.

А а п о. Чего вы клюетесь там в углу, как два петуха?

Ю х а н и. Что это за возня? А?

Л а у р и. Дует мне прямо в спину.

А а п о. Перестань, Эро!

Ю х а н и. Ух, ерш колючий!

С и м е о н и. Эро, Эро! Неужто даже этот нестерпимый жар не напоминает тебе об адском пекле? Не забывай Юхо Хеммолу, не забывай!

Ю х а н и. Ведь ему в бреду привиделось огненное озеро. В тот раз его еще спасли оттуда. А попал он туда именно потому, что всегда на банном полке вспоминал дьявола, — так ему сказали. Но что это? Никак сквозь стены в углу пробивается божий свет?

Л а у р и. Да еще и яркий.

Ю х а н и. Проклятье! Баня допевает свою последнюю песенку. А потому я, как хозяин, первым делом распоряжусь срубить новую баню.

А а п о. Да, без новой бани нам никак не обойтись.

Ю х а н и. Новую, новую, и спорить нечего. Дом без бани — ни то ни се. Негде ни попариться, ни хозяйке, ни бабам работников детишек рожать{39}. А вот если на дворе лает собака, мяукает кошка и поет петух, да вдобавок есть еще жаркая баня — вот это настоящий дом. Да хватит работы и хлопот тому, кто станет в Юколе хозяином. Теперь не мешало бы поддать парку, Тимо.

Т и м о. За этим дело не станет.

С и м е о н и. Но не забывайте, что сегодня субботний вечер{40}.

Ю х а н и. И глядите в оба, не то наши шкуры живо будут висеть на жердочке, как это некогда случилось с одной девкой. Вот ужас-то был!

С и м е о н и. Та девка никогда не поспевала в баню вместе с другими. Вечно копошится там, когда добрые люди уже спят. Ну и вот, как-то в субботний вечер она замешкалась в бане дольше обычного. Пошли искать ее — и что же нашли? Одну кожу на жердочке. И кожа была так мастерски содрана, что на ней остались и волосы, и глаза с ушами, и рот, и даже ногти.

Ю х а н и. Пусть этот случай будет нам… Эх, до чего же приятно попарить спину! Точно она с самого Нового года не пробовала веника.

Л а у р и. А кто ж ее ободрал?

Т и м о. Еще спрашиваешь. Кто же еще, как не этот самый…

Ю х а н и. Сам дьявол.

Т и м о. Да. Тот, что вечно рыщет вокруг да около. Ужасный был случай!

Ю х а н и. Подай-ка, Тимо, мою рубаху.

Т и м о. Вот эту?

Ю х а н и. Ну! Тряпицу крошки Эро доброму молодцу? Эх, ты! Вон ту, что посредине.

Т и м о. Эту?

Ю х а н и. Вот она, рубаха настоящего мужчины! Спасибо. Н-да, вот ужас-то был, скажу и я, коли вернуться к давешнему разговору. Но пусть он нам напомнит, что самый-то большой праздник — это канун праздника, как говорится. Теперь хорошенько помоемся, будто только что вышли из проворных рук повитухи, а потом и в избу можно идти с рубахами под мышкой — пускай обдует свежим ветерком. А глаз-то у меня как будто уже прозревать начинает.

С и м е о н и. А моей ноге нисколечко не легче. Ломит и жжет проклятую. И что только я с ней делать буду, бедняга?

Э р о. Сразу же ложись спать и молись, чтоб тебе ниспослали мази для ноги. И еще поблагодари создателя за то, что сегодня он не дал тебе преткнуться о камень ногою{41}. Недаром он хранитель душам и телесам нашим, как читается в молитве.

С и м е о н и. Не слышу я тебя, не слышу!

Э р о. Что ж, тогда проси у господа еще и ушной мази. Но пошевеливайся-ка, не то останешься здесь добычей дьявола.

С и м е о н и. Человек, мои уши глухи к тебе, глухи! Не терзай мне душу!

Э р о. Иди уж, иди, иначе твоя шкура того и гляди повиснет на жердочке. И тогда уж придется терзаться телу.

Нагие, пышущие жаром, возвращались братья из бани. Кожа их, темная от загара, походила на выжженную солнцем бересту. Они вошли в избу и, обильно обливаясь потом, присели отдохнуть и только потом неторопливо стали одеваться. А Юхани принялся варить мазь для всей израненной братии. Поставив на огонь старый чугунный котел без ручек, он вылил в него штоф водки и смешал ее с двумя квартами пороха, квартой серы и такой же порцией соли. Когда все это прокипело около часу, он снял варево остудиться, и мазь, черная как деготь, была готова. Этим зельем братья смазали свои раны, особенно на голове, а сверху положили еще свежей светло-коричневой смолы. Крепко были стиснуты их зубы, лица почернели от страшной боли — так нестерпимо щипало раны от этого адского снадобья. Потом Симеони накрыл на стол: поставил семь рейкялейпя{42}, ломоть вяленой говядины и горшок с пареной репой. Но в этот вечер братьям было не до еды, и, поспешно встав из-за стола и раздевшись, они опустились на свои постели.

Ночь выдалась темная. Всюду царили тишина и безмолвие. Но вдруг вокруг Юколы стало светло — это загорелась баня. Уж слишком накалил Тимо каменку, от чего стена затлела и вскоре вспыхнула ярким пламенем. Так и сгорело все строение, и ни один глаз не заметил пожара. Когда стало рассветать, на месте бани валялись только несколько тлеющих головешек да горячие развалины каменки. В полдень братья наконец проснулись и, чувствуя себя бодрее вчерашнего, оделись и принялись за завтрак, который теперь пришелся им весьма по вкусу. Долго ели они, не обмениваясь ни единым словом, однако под конец все-таки завязалась беседа о вчерашней переделке по дороге из Таммисто в Тоуколу.

Ю х а н и. Да, нам изрядно досталось. Ведь они, будто разбойники, напали на нас с кольями да жердями. Но будь и у нас под руками оружие да знай мы об опасности, так в Тоуколе сегодня распиливали бы доски на гробы, и могильщикам хватило бы работы. А Аапели Киссале я все же дал по заслугам.

Т у о м а с. У него от лба до самого затылка прошла светлая полоса, точно Млечный Путь на осеннем небе.

Ю х а н и. Ты видел это?

Т у о м а с. Видел.

Ю х а н и. Он свое получил. Но вот остальные, остальные-то, боже ты мой!

Э р о. Ничего, мы им будем мстить до самой смерти.

Ю х а н и. Давайте-ка придумаем сообща самую страшную месть.

А а п о. Зачем нам идти на смертоубийство? Лучше обратиться к закону и справедливости, чем учинять собственноручный правеж.

Ю х а н и. Первого бездельника из Тоуколы, который попадется мне под руку, я съем живьем со всеми потрохами! Вот это и будет закон и справедливость.

С и м е о н и. Несчастный брат мой! Разве ты совсем не уповаешь на царствие небесное?

Ю х а н и. На что мне твое царствие, ежели я не вкушу крови и потрохов Матти Тухкалы?

С и м е о н и. О зверь, о зверь! Ну, просто хоть плачь.

Ю х а н и. Ты лучше поплачь об околевшей кошке, а не обо мне. Ух! Уж сделаю я из него отбивную.

Т у о м а с. Клянусь, за такие муки я все равно когда-нибудь отомщу. Ведь только волки могут так истерзать человека.

Ю х а н и. Лютые волки. Я тоже клянусь отомстить.

А а п о. Такая месть нам самим же на голову. А закон покарает их и вознаградит нас.

Ю х а н и. Но через закон их спинам не страдать от ран, как нам.

А а п о. Зато пострадают их кошельки и честь.

С и м е о н и. Прочь из головы кровавую месть, и положимся на закон. Я хочу только так, хоть мне и противно таскаться по судам.

Ю х а н и. Коли на то пошло, то Юсси и тут маху не даст. Сердце-то, правда, малость забьется, когда впервые предстанешь пред высочайшим судом, но настоящий мужчина скоро возьмет себя в руки. Я ведь еще не забыл, как был свидетелем по делу бедняжки Кайсы Койвула, когда она просила пособие своему ребенку. Я помню, как комсар{43} гаркнул: «Юхани, сын Юхани, Юкола, из деревни Тоуколы!»

Т и м о. «И младший брат его Тимотеус!» Ведь я тоже был там. И Кайса живо заполучила отца своему ребенку. Я же тоже был в свидетелях, Юхани.

Ю х а н и. Был, был. Ох, и народу там было! И в сенях, и на крыльце, и на дворе полным-полно. Я сидел в сенях, поучая Кюэсти Таммисто, что и как ему говорить на суде. Я, стало быть, толкую ему все по порядку и вот этак покручиваю пуговицу на куртке, как вдруг комсар, то бишь зазывала, заорал так, что у иных глаза на лоб выкатились и уши встали торчком: «Юхани, сын Юхани, Юкола, из деревни Тоуколы!»

Т и м о. «И младший брат его Тимотеус!» И Кайса, пес ее возьми, живо заполучила отца своему ребенку!

Ю х а н и. Да, все-таки заполучила.

Т и м о. Хотя нас и не допустили к присяге.

Ю х а н и. Не допустили. Но наша честная и прямая речь многое сделала.

Т и м о. И наши имена в протоколе дошли до самого царя, хе-хе!

Ю х а н и. Наверняка. Так вот, когда комсар крикнул, тут, признаться, сердце у Юсси малость дрогнуло, но он скоро собрался с духом. И пошел я выкладывать всю правду-истину. Слова лились, как у апостола, и плевать мне было, что весь суд покатывался со смеху.

Т и м о. Так-то оно и водится на этих судах, и все кончается хорошо. Но все-таки там и запутать норовят человека, подставить ему ножку.

Ю х а н и. Верно. Но истина и справедливость сквозь все ловушки пробьются.

Т и м о. Вот, вот. Сквозь все ловушки и подвохи. Иначе и быть не может, если только за дело не возьмется сам лукавый, которому ровно ничего не стоит превратить ночь в день, а черный деготь в простоквашу. Все это хорошо, но отчего господь бог не додумался устроить суд гораздо проще и надежней? К чему еще свидетели да запутанные следствия с крючкотворством законников? По-моему, вот как проще выяснить истину, коль уж дело такое темное, что и распутать никак нельзя: весь суд во главе с судьей выходит во двор, и там комсар или яхтфохт будет дуть в огромную берестяную трубу. Ее так и можно было бы назвать трубой правосудия. И вот протрубили бы раз-другой в божью высоту, небо бы раскрылось, и оттуда перед всем народом выступил бы ангел правосудия и спросил бы: «Что комсару нужно?» А комсар ему в ответ: «Виновен ли этот человек или нет?» И когда просветленный ангел дал бы ответ, тут уж никому бы не пришло в голову усомниться. Одно из двух: либо уходи себе с богом, либо будешь наказан по заслугам. Вот это, по-моему, был бы порядок.

Ю х а н и. Э-э, зачем столько церемоний? Послушай-ка, что я надумал. Будь я богом, я бы сделал так: пускай обвиняемый подкрепит свои слова присягой, священной присягой, и коль сказал правду — пусть отправляется на все четыре стороны; а уж если вздумал соврать, то пусть разверзнется под ним земля{44} и пусть он сойдет в преисподнюю. Вот она, самая прямая дорога к правде.

А а п о. Не худо придумано, но все же, пожалуй, лучше то, что уже установлено всемудрым господом.

Ю х а н и. Лучше! Мы тут сидим истерзанные, в болячках, с подбитыми глазами, точно мартовские коты. Разве это дело? Черт возьми! Этот мир — самая большая несуразица под божьим солнцем.

С и м е о н и. Самим господом все так установлено, ибо ему угодно испытать силу нашей веры.

Ю х а н и. Вот как! Он знай себе испытывает, а из-за этих его испытаний бедные души, точно комары, летят в адский огонь. Уж на что я грешен, а этого даже змею не пожелаю.

Т у о м а с. Да, трудно приходится на этом свете. Мала надежда на спасение, коль даже господь из шестисот тысяч странников спас только Халева и Иисуса Навина.

Ю х а н и. Верно! Что такое наша жизнь? Преддверие ада.

С и м е о н и. Юхани, Юхани! Укроти дух свой и язык свой.

Ю х а н и. Сущий ад, скажу я, коль уж на то пошло. Я великомученик, а парни Тоуколы — это бесы с вилами. А люди относятся к нам, как злые духи.

А а п о. Не мешает нам и в собственные души заглянуть. Людскую злобу, может, мы сами и распалили. Вспомните, что мы выделывали на чужих огородах с репой и горохом, сколько перемяли во время рыбалок травы на заливных лугах, сколько перестреляли обложенных другими медведей. Невесть сколько мы наделали зла, не считаясь ни с законом, ни с голосом своей совести.

С и м е о н и. Мы прогневили и небо и землю. И, ложась спать, я частенько вспоминаю, что мы творили смолоду. И мою несчастную душу начинает мучить совесть, а в ушах раздается странный шум, будто далекий дождь вздыхает, и кто-то мрачно шепчет на ухо: «Это бог и люди вздыхают о семерых братьях Юкола». Братья мои, погибель угрожает нам, и не увидеть нам счастливой звезды, если не поладим с людьми. Почему бы нам не попросить прощения и не дать обет впредь жить иначе?

Э р о. Я всплакнул бы, кабы мог. Симеони, Симеони! Ведь «ты немного не…»{45} Да, да, не за многим дело стало. Но «теперь пойди»{46}.

С и м е о н и. Погоди же, погоди, день Страшного суда все покажет.

Т и м о. Чтоб у меня повернулся язык просить прощения? И не подумаю.

Т у о м а с. Разве только когда ворон побелеет.

Э р о. А это случится как раз в день Страшного суда. Тогда, как поется в песне, и ворон будет бел как снег. А по мне — пропадай все пропадом, только бы не просить прощения.

Ю х а н и. Поверь мне, Симеони, никуда не годится без конца копаться в своей душе да вечно вспоминать геенну огненную с дьяволом и бесенятами. Ведь от таких дум только с ума сойдешь либо в петлю полезешь. Прежние-то наши проказы надо скорее считать дурью молодости, нежели настоящими грехами. И к тому же я уже давно понял, что на этом свете частенько приходится просто закрывать глаза на многое, будто ты и видеть не видишь и знать не знаешь. Иначе и нельзя, если хочешь выскочить необщипанным из этой житейской толчеи. И чего вы глаза вытаращили? Нечего таращиться! Я ведь говорю о самых пустячных грешках против бога, а не против своего соседа. Соседи да ближние обидчивы и нуждаются в своем добре не меньше меня, а бог долготерпелив и многомилостив. И всегда в конце концов простит, если помолиться от чистого сердца. И, говорю я, совсем ни к чему каждый свой шаг, вплоть до самой невинной проделки, мерить меркой священного писания да всех заповедей. Лучше держаться серединки. Тяжких грехов нам, конечно, следует остерегаться и молить бога, чтобы он нам раскрыл глаза. Ну, а разные мелкие прегрешения против бога — зачем их вечно подцеплять на крючок своей совести? Держись серединки, и все тут!

С и м е о н и. Боже великий! Вот так-то сатана и нашептывает на ухо.

Т и м о. Совсем как бабка Олли с пьяных глаз нашептывает разные сплетни хозяйке Мякеля.

А а п о. Юхани говорит такое, что только диву даешься. Брат, этому ли нас учат заповеди господни? Так ли наставляла нас покойная мать? Вовсе нет. «Пред богом один стоит, как тысяча, и тысяча, как один». А ты несешь чушь о мелких грешках и о какой-то серединке, защищая служение двум господам. Скажи-ка, Юхани, что такое грех?

Ю х а н и. А что такое истина, ты, юколаский Соломон, Юпитер великий, старик Пааво из губернии Саво{47}? «Что такое грех?» Ишь! «Что такое грех?» Мудреная загадка, нечего сказать. Сразу видать умника. Вы только послушайте: «Что такое грех?» Ах-ха-ха! А что такое истина? — я тебя спрашиваю.

Т у о м а с. Чего хвостом виляешь да выкручиваешься, парень? Знай, что твое учение — это учение самого антихриста.

Ю х а н и. А я приведу вам живой пример в защиту моей веры. Вспомните-ка нашего прежнего сельского кожевника. Мужика, видишь ли, одолели разные чудные думы о душе, грехах да мамоне, и задумал он изменить свою жизнь. Вдруг перестал принимать и выдавать кожу по воскресным дням и по праздникам, не считаясь с тем, что крестьянину важно в один приход справить два дела. Напрасно друзья предупреждали его. Они-то видят, что у него день ото дня работы становится все меньше и меньше; зато у соседа, тоже кожевника, работы хоть отбавляй. А сумасшедший твердит одно: «Господь всегда благословит мои труды, будь их хоть того меньше, а тому, кто думает вырвать у меня кусок хлеба, — тому не миновать анафемы, раз он не чтит божьих праздников». Вот так он поговаривал и знай себе погуливает в праздники с молитвенником и руках, а глаза выпучены и волосы торчат, точно у Пиэтари Помми. И чем он кончил? Это мы хорошо знаем. Скоро ему пришлось взять суму да посох и пуститься по миру. Так вот он теперь и ковыляет из деревни в деревню и опрокидывает при случае рюмочку. Как-то раз я встретил его вон там, на вершине горы Канамяки, возле дороги. Сидит на своих санках, бедняга, в стельку пьяный. «Как дела, кожевник?» — спрашиваю. «Дела как дела», — промолвил он и взглянул на меня мутными глазами. А я снова спрашиваю: «Как у мастера здоровье?» — «Здоровье как здоровье», — пробормотал он опять и поплелся восвояси, подталкивая санки и распевая шальную песню. Вот каков был его конец. Ну, а второй кожевник? Нажил себе богатство и умер богачом и счастливцем.

А а п о. Этого кожевника погубили гордыня и тупая вера, и так случится с каждым, кто пойдет по его следу. Как бы там ни было, а твое учение ложно.

С и м е о н и. Лжепророки пред светопреставлением.

Т и м о. Он, верно, хочет обратить нас в турецкую веру. Но меня-то тебе не сбить с толку. Я тверд и крепок, как обух топора.

Ю х а н и. Подай-ка мне со стола краюшку хлеба, Туомас. Ишь, «лжепророки»! Ведь я никого не толкаю на грех, и сам даже шила не украду у сапожника, иголки — у портного. Но все нутро мое бунтует, когда всякое мое доброе намерение истолковывают дурно и так очернят его, что не отличишь от вара. А ведь и коричневой краски с лихвой хватило бы.

А а п о. Но ты говорил до того ясно и так все разжевал, что мы тебя отлично поняли.

Т и м о. Головой ручаюсь, он хотел обратить нас в турецкую веру.

С и м е о н и. Помилуй его бог!

Ю х а н и. Заткните глотки сейчас же! Молиться за меня богу да отчитывать, точно поп с умильным взглядом, — нет, не выйдет! У меня ума как раз столько, сколько надо, хоть я и не такой мудрец, как, например, наш Аапо.

А а п о. Боже упаси! Ума-то у меня как раз маловато.

Ю х а н и. Мудрец, мудрец! И помалкивай, не то я запущу в тебя этой костью, и это будет шишка похлеще вчерашних. Вот и весь сказ. А теперь мне и из-за стола пора, раз утроба уже полна.

Т и м о. Да уж, надулись мы, как слепни летом.

Э р о. А почему я бани не вижу?

Ю х а н и. Где ж такому коротышке, пониже забора, увидеть? Но… Баня-то и вправду будто в ад провалилась!

Э р о. Да нет, прямо на небеса укатила в огненной колеснице.

Ю х а н и. Неужто сгорела?

Э р о. А зачем мне знать? И какое мне до нее дело? Это ведь баня хозяина Юколы, а не моя.

Ю х а н и. Вчера-то, если я не запамятовал, и Эро был не прочь попариться. Да, да, всегда все взваливают на хозяина. Но пойдемте посмотрим. Где моя шапка? Пойдемте посмотрим, братья. Боюсь, от баньки одна зола осталась.

И они пошли смотреть, что же случилось с баней. А от нее остались только черная каменка да дымящиеся угли. С горьким унынием взирали братья на это опустошение. Потом поплелись в избу. Последним вошел Юхани с двумя железными скобами в руке, которые он в сердцах швырнул на стол.

Ю х а н и. Нет больше в Юколе бани.

Э р о. «А дом без бани — ни то, ни се», — говаривал когда-то Юхани.

Ю х а н и. Уж слишком жарко накалил Тимо славную каменку, оттого и сгорели дотла наши родные закопченные стены и жердочки. Ведь в этой бане мы все вышли на свет божий. Уж слишком накалил Тимо каменку, вот что я скажу.

Т и м о. По твоему велению, по твоему велению, сам знаешь.

Ю х а н и. Убирайся к черту с велениями! Но теперь мы сидим без бани, и веселого тут мало. Строить — не махать, хлеба от этого не прибудет.

А а п о. Да, и вправду невесело. Но баня-то была уже ветхая, всюду дыры по углам. Да ты и сам только вчера надумал рубить новую баню.

Ю х а н и. Что она была ветхая, это верно. Все бревна уже прогнили до самой сердцевины; но год-другой она, глядишь, еще бы послужила. В нашем хозяйстве пока что не до бань. Ведь за поля, за поля нужно браться.

Т у о м а с. У тебя и с полями будет так же, как в прошлое лето с лугом Аронийтту. Ведь какая славная трава там росла, а мы дали ей полечь и хоть бы раз взмахнули косой! Но воля твоя. Всякий раз, когда я напоминал тебе, что пора косить, ты отвечал: «Подождем немного. Трава ведь еще растет так, что прямо шум стоит».

Ю х а н и. Это дело прошлое, и ты своей болтовней его не поправишь. Придет лето, и на Аронийтту трава будет еще лучше. А что за человек идет там по полю прямо к нашему дому?

Т у о м а с. Судебный заседатель Мякеля. Что ему нужно?

Ю х а н и. Ну, братцы, кажется черт сорвался с привязи. Он, уж верно, идет по казенному делу, и не иначе, как из-за этой проклятой драки с парнями Тоуколы.

А а п о. В последней-то драке закон на нашей стороне, а что до первой, так тут держите ухо востро. Дайте-ка мне растолковать ему все дело.

Ю х а н и. Я, как старший брат, тоже хочу вставить слово, раз речь идет о нашем общем благе.

А а п о. Только гляди, как бы с твоими речами нам всем не сесть в лужу — если придется малость схитрить.

Ю х а н и. Сам знаю.

В избу вошел Мякеля, умный и добродушный судебный заседатель. Он, однако, пришел совсем не по тому делу, как думали братья.

М я к е л я. Добрый день!

Б р а т ь я. Добрый день!

М я к е л я. Что это за пугала передо мной? Что с вами, ребята? Оборванные, в синяках и струпьях, головы перевязаны! Ох вы, горемыки!

Ю х а н и. Собака свои раны всегда залижет, только бы волки о себе позаботились. Вы за этим и пожаловали к нам?

М я к е л я. Да откуда мне было знать об этом? Но пристало ли братьям так тузить друг друга! Стыдитесь!

Ю х а н и. Вы ошибаетесь, Мякеля. Братья живут между собой как ангелы. Тут соседских рук дело.

М я к е л я. Кто же это?

Ю х а н и. Добрые соседи. Но можно ли спросить, зачем вы к нам пожаловали?

М я к е л я. Причина важная. Ох, ребята, ребята! Пришел день вашей гибели.

Ю х а н и. Что это за день такой?

М я к е л я. Позорный день.

Ю х а н и. И когда же он настанет?

М я к е л я. Мне дан от пастора строжайший приказ привести вас в следующее воскресенье в церковь.

Ю х а н и. А что ему надо от нас в церкви?

М я к е л я. Засадить вас в ножные колодки, откровенно говоря.

Ю х а н и. По какой же причине?

М я к е л я. У него причин немало. Буяны вы безрассудные! Разбили у кантора окно и удрали, как волки!

Ю х а н и. А кантор измывался над нами, как лютый волк.

М я к е л я. Ну, а пастор-то что вам сделал?

Ю х а н и. Даже пальцем не тронул.

М я к е л я. А вы так осрамили его через эту горластую бесстыдницу Кайсу! С этим ужасным полком Раямяки вы вздумали послать самое свинское, самое мерзкое приветствие такому почтенному человеку! Приходскому пастырю! Небывалая дерзость!

Ю х а н и. «Так-то оно так, но пусть-ка докажут», — сказал Яакко. Но я этого не скажу.

М я к е л я. Знайте, что вас ждет строгая кара. Уж теперь-то пастор вас не помилует.

А а п о. Присядьте, Мякеля, поговорим всерьез. Подумайте сами: неужто пастор посадит нас в колоду из-за пустой болтовни Кайсы Раямяки? Быть не может! Пускай законно докажут, что нами было сказано и как это мы его осрамили.

Ю х а н и. Сперва дело разбери, а потом и дери, как говорится.

М я к е л я. Тут и другое дельце есть — ваше учение. Тут уж пастору по церковному уставу власть дана, и в сердцах он, верно, не упустит случая воспользоваться ею.

Ю х а н и. Что до грамоты, так тут сам закон, установленный богом, не даст нас в обиду. Сами посудите, причем тут мы, коль господь бог еще в утробе матери наградил нас такими тупыми головами, что мы никак не можем осилить грамоту? Что тут поделаешь, Мякеля? Уж слишком не поровну розданы людям таланты.

М я к е л я. Тупые головы — это ваша собственная выдумка. Терпение и труд все перетрут. Отец ваш был одним из первых грамотеев.

А а п о. Зато мать не знала ни единой буквы, а все же была истой христианкой.

Ю х а н и. И растила своих сыновей в страхе божьем, царство ей небесное!

М я к е л я. А не пробовала ли она, чтоб другие вам подсобили?

Ю х а н и. Как же не пробовала! Вот, например, просила она бабку Лесовичку учить нас. Но злая старуха так принялась нас драть, что ее избушка показалась нам страшнее пещеры горных духов. Оттого-то, как нас ни били, мы больше и не показывали туда носа.

М я к е л я. Но тогда вы были несмышленыши, а теперь вон какие молодцы. А взрослый и мыслящий человек все может сделать. Вот и вы — возьмитесь-ка да покажите пастору и всему свету, на что способны. А что до тебя, Аапо, так я диву даюсь, как это ты еще не образумился: у тебя здравый ум, знания есть кой-какие, ты на лету схватываешь все, что видишь и слышишь.

А а п о. Мало, мало у меня знаний, но кое-что я все-таки знаю. Ведь наш покойный дядюшка многое нам порассказал — и о библии, и о своих странствиях, и как устроен мир. Мы всегда слушали его с большой охотой.

Ю х а н и. Слушали, как зайцы, навострив уши. А старик все толковал нам о Моисее, о детях Израилевых, о библейских чудесах и разных случаях из Книги Царств. «А шум от крыльев ее{48}, как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну». О господи, мы знаем немало разных чудес да случаев и вовсе не такие уж язычники и дикари, как о нас думают.

М я к е л я. Но начать-то вам все-таки придется с букваря, чтоб стать настоящими христианами.

А а п о. Мякеля, вон там на полочке семь букварей. Их нам купили в Хяменлинне, и пусть хоть они убедят вас, что мы всерьез помышляем об ученье. Пускай пастор наберется еще немножечко терпения, и я думаю, что из нас еще выйдет толк.

Ю х а н и. Только немножечко терпения, и я заплачу ему двойную десятину{49}, и на столе у него никогда не переведется свежая дичь. Конечно, в положенное для охоты время.

М я к е л я. Боюсь, мольбы и щедрые посулы не помогут, — уж очень он зол на вас.

Ю х а н и. Так чего же он хочет от нас, да и вам что надо? Хорошо! Приходите сюда хоть с семью десятками людей. Видно, без крови не обойтись.

М я к е л я. Но скажите все же, как вы думаете взяться за букварь и малый катехизис, чтобы исполнить пасторский приказ?

Ю х а н и. Да вот тут, на дому, попробуем еще раз поучиться у бабки Лесовички или у ее дочки Венлы. Ведь они обе хорошо читают.

М я к е л я. Я сообщу пастору о вашем намерении. Но для собственной же пользы сходите-ка еще сами к нему да попросите прощения за свое бесстыдство.

Ю х а н и. Об этом мы как раз и подумывали.

М я к е л я. Да, да, сделайте, как я сказал. И знайте: если он только не увидит в вас чистосердечного раскаяния, сидеть вам всем в ножных колодках у церкви. Таково мое слово. Прощайте!

Ю х а н и. Прощайте, прощайте!

Т у о м а с. Неужто ты всерьез говорил ему о бабке Лесовичке и ее дочке? И в самом деле собираешься ползать в ногах у пастора?

Ю х а н и. Правды тут ни на грош. Я просто зубы заговаривал, чтобы выиграть время. Бабке Лесовичке и Венле учить нас грамоте! Даже свиньи в Тоуколе подавились бы со смеху. Слышали, нам угрожали ножными колодками, позорными колодками. Тысяча чертей! Разве человек не волен жить в покое, так, как его душе угодно, если он никому не мешает и никого не задевает? Кто может ему запретить? Но я еще раз говорю: попы да чиновники с их книгами да протоколами — ведь это злые духи. Ох, черт побери! И что за распроклятый день! Так и валятся на нас удары судьбы да разные напасти, прямо хоть головой об стенку бейся. Венла оставила нас с носом; про нас сложили мерзкую песенку; кантор мучил нас, как сам дьявол, а парни Тоуколы так отделали нас, что наши спины зудят, точно у рождественских поросят, да и сами мы бродим тут, будто одноглазые домовые, с тряпками на голове. И это еще не все. Ведь дом-то наш остался без последней отрады бедняка — без жаркого шипящего пара. Вон они тлеют и дымятся, остатки нашей родимой бани. А впереди у нас еще самая худшая бесовская мука. Ох! Всеми десятью дырами скалит на нас зубы ножная колодка. Черт побери! Если от таких мук не полоснешь себя бритвой по горлу, то что же еще остается? О бык рогатый!

Э р о. Ты немножко запамятовал. В ножных колодках ведь не десять дыр.

Ю х а н и. А сколько же?

Э р о. Ну-ка, сколько звезд в Большой Медведице, сколько парней в Юколе?

Ю х а н и. Нас семеро братьев. Выходит, по дыре на брата. Тем хуже. Семь дыр! Хуже некуда. И люди и сама судьба — все заодно, все против нас! Семь дыр, точно в мельничном жернове! Какая насмешка судьбы! Но пусть, пусть выпускают в нас все стрелы своей злости! Наши измученные сердца только закалятся. Пусть брызжут на нас змеиным ядом со всех сторон, пусть небо поливает нас желчью — мы зажмурим глаза, стиснем зубы и с ревом бросимся вперед головой, будто дикие быки. А ежели нас силой закона закуют в колодки, я буду радешенек посидеть там.

А а п о. Чему же тут радоваться?

Ю х а н и. Э-э, братец! Тебе не понять силы ненависти. Я бы сидел и о мести думал. С такой думой и стыд нипочем, а ведь они захотят пристыдить нас. Ах! Пустить кровь пастору — для моей злости это было бы лучше всякого меда. И не надо мне тогда ни ножа, ни ружья, как тому молодцу из Карьи. Нет, я, как рысь, вцеплюсь ногтями и зубами в пасторскую глотку и разорву ее на тысячу кусочков. Вот когда я упьюсь местью! И будь у меня хоть десять душ и пусть каждую из них десять лет катают в бочке с гвоздями{50}, я все равно сделаю так. Ведь все это пустяки, лишь бы насладиться местью.

А а п о. Ты же все нутро себе разбередил. Мой несчастный брат, облей-ка свое бурлящее сердце студеной водицей из ручья долготерпения.

С и м е о н и. Ты даже с лица почернел, а глаза налились кровью и так и вертятся. Ты хоть себя-то пожалей.

Т у о м а с. Если они и вправду вздумают выставить нас на позорище, то мы им живо отомстим. Но пока это еще не случилось, и наши души могут быть спокойны. Надежда еще не пропала.

Ю х а н и. Эхма! Только один уголочек остался на всем белом свете, где нас ждут приволье и покой. Вот она, Импиваара на берегу Ильвесъярви! Вот оно, то пристанище, где мы укроемся от житейских бурь! Теперь-то я решил.

Л а у р и. Я еще в прошлом году решил.

Э р о. Я последую за вами хоть в самую глубокую пещеру Импиваары, где, как сказывают, старик хозяин горы варит смолу. У него, говорят, на голове шапка из целой сотни овчин.

Т у о м а с. Мы все переберемся туда.

Ю х а н и. Переберемся и построим там новый мир.

А а п о. А не дотянется ли и туда рука власти?

Ю х а н и. Лес убережет своих детенышей. Вот уж где мы заживем! Точно кроты, зароемся в землю, в самую глубь. Пусть только вздумают и там преследовать нас — живо узнают, что значит растревожить берлогу семерых медведей. Ну, идем к кожевнику заключать письменную сделку! Пускай забирает на десять лет наше хозяйство.

С и м е о н и. Я тоже хочу в мирное гнездышко. Братья, построим себе в лесу новую избу и обновим свои сердца.

Ю х а н и. Все как один!

А а п о. А ты, Тимо, что надумал?

Т и м о. Куда все, туда и я.

А а п о. Все уходят, а мне оставаться и торчать одинокой сосенкой на дворе Юколы? Но я всеми корнями сросся с вами! Так и быть, пойдем. И будем надеяться — это к лучшему.

Ю х а н и. Вот и хорошо! А теперь все к кожевнику заключать законную сделку. Все как один!

И братья гурьбой отправились составлять договор и сдали свое хозяйство на десять лет в аренду кожевнику. В бумаге были оговорены следующие условия: кожевник распоряжается и пользуется хозяйством десять лет — первые три года без всякой арендной платы, а затем платит братьям ежегодно семь бочек ржи и построит новую баню. За братьями сохраняется право охотиться во всех лесах Юколы на любого зверя, охота на которого разрешена законом. Братья будут жить в северной части Юколы, вблизи Импиваары, и вольны делать с лесами и пустошами все, что им заблагорассудится. Кожевник примет хозяйство в день всех святых{51}, но братья при желании могут провести в своем старом доме еще следующую зиму. Таковы были главные условия договора.

Наступил ноябрь, и кожевник с возами появился на дворе Юколы и принял на условленный срок хозяйство. А братья, избегая пастора с его людьми, провели зиму большей частью в лесах, облазив на лыжах все окрестности в поисках зверя. Жили они в землянке на поляне Импиваары. Однако лошадь и даже самый необходимый скарб еще оставались на старом месте. Братья решили повременить с окончательным переселением до лета, но уже сейчас позаботились о своей будущей избе: заготовили бревна, чтобы они весной подсохли, и подкатили для фундамента камни, лежавшие теперь под крутой горой на усеянной пнями поляне.

Так прошла зима. От пастора братья не получили никакого приказа, никакой весточки. Выжидал ли он или уже совсем оставил их на волю судьбы?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пришла весна, растаяли сугробы, подул теплый ветерок, земля покрылась зеленью, березовые рощи оделись в свой вешний убор.

Братья переселяются из Юколы в Импиваару. Они шагают по каменистой, вьющейся по лесу дороге, за плечами у них ружья и кошели с охотничьими припасами. Впереди идет Юхани с огромными злыми псами Юколы — Килли и Кийски, а вслед за ними плетется с возом одноглазая лошадка братьев, старая Валко, которой правит Тимо. И уже за повозкой следуют остальные братья с ружьями и кошелями за спиной, подсобляя Валко в самых трудных местах пути. Эро шагает последним, неся на руках славного петуха Юколы, с которым братья не пожелали расстаться и которого они взяли с собой в глушь Импиваары, чтоб узнавать время. На повозке — сундук, волчьи и лисьи капканы, котел, в нем две дубовые ступы, поварешка, семь ложек и прочая кухонная утварь. Котел прикрыт мешком с горохом, а на мешке, на самом верху, в маленьком узелке извивается и мяукает старый юколаский кот. Так вот и покинули братья родной дом и теперь, удрученные и молчаливые, бредут по трудной, каменистой дороге. Стояла тихая погода, небо было прозрачно, вечернее солнце катилось уже под гору к западу.

Ю х а н и. Человек — все равно что моряк в бурном житейском море. Вот и мы теперь отчалили от родного уголочка и плывем на своем корабле сквозь дремучие леса к скалистому острову Импиваара. Ах!

Т и м о. Еще немножко, и мне придется утирать слезы, жалкий я человек!

Ю х а н и. Этим ты меня не очень удивишь — у меня и у самого на душе кошки скребут. Но на этом свете слезами горю не поможешь, так что сердце у молодца должно быть крепче камня. Человек рожден вечным странником, и нет у него прочного пристанища.

Т и м о. Отбудет он тут свой недолгий срок, поскачет да попрыгает малость, а потом, глядишь, и ноги протянет, подохнет, как крыса под стенкой.

Ю х а н и. Верно сказано, очень верно!

С и м е о н и. И кабы на этом и делу конец. Но нет, только тогда…

Ю х а н и. …нас призовут к ответу, хочешь ты сказать? Воистину!

Т и м о. И тогда придется сказать без утайки: «Вот я, о господи, и вот мои грехи!»

С и м е о н и. Человеку бы всегда следовало помнить о своем конце, но ведь он закоснел.

Ю х а н и. Закоснел, закоснел, против ничего не скажешь. Но ведь на белом свете, видит бог, мы все одинаковы. И все-таки впредь мы постараемся жить по-божески, как только обоснуемся здесь по-настоящему и совьем себе мирное гнездышко. Братья мои, поклянемся в этом и выкинем из головы греховные умыслы, распри и ссоры! Долой спесь, долой злобу и драки!

Э р о. И щегольство.

Ю х а н и. Да!

Э р о. И пышные, греховные наряды.

Ю х а н и. Да!

Э р о. И рессорные брички, в которых ездят в церковь, а заодно и все красивые церковные побрякушки.

Ю х а н и. Что? Что ты сказал?

С и м е о н и. Он опять лясы точит.

Ю х а н и. Вижу, вижу. Гляди, как бы я не схватил тебя за шиворот — если бы, конечно, вздумал обращать внимание на речи глупца. Но пристало ли взрослому человеку связываться с тобой? Воистину, нет! А как ты петуха держишь, щенок? Отчего он, бедняжка, раскричался?

Э р о. У него, видишь ли, крылышко повисло, и я поправил.

Ю х а н и. Я вот тебе скоро поправлю! Того и гляди схвачу за шиворот! Знай, что это самый лучший петух во всем приходе — по тому, как он справляет свою должность. На него смело можно положиться: первый раз пропоет в два часа, потом в четыре — самое время вставать. Такой петушок в глуши — одна радость. А кот? Эх, Матти, Матти! Знай себе покачиваешься на возу в узелке и выглядываешь в дырочку. А мяукаешь-то как — просто жалость берет! Эх, бедняжка-старикашка! Недолго тебе осталось жить на белом свете. Ишь как глазки-то уже помутнели, да и мяукаешь сипловато. Но в глуши-то, глядишь, и оживешь еще, как доберешься до жирных лесных мышей. А вот вас, Килли и Кийски, мне больше всего жаль. Ведь вы, как и мы, родились и выросли в Юколе, вы все равно что наши братья. Ах, как ласково вы смотрите мне в глаза! Вот, вот, Килли, вот, вот, мой мальчик Кийски. И весело помахиваете хвостиками! Вам, верно, и невдомек, что мы теперь навсегда покидаем родной дом. Ах, бедняжки! Я вот-вот заплачу.

Т и м о. А вспомни-ка, какой совет ты нам только что давал. Крепись сердцем, крепись.

Ю х а н и. Не могу, не могу. Ведь я покидаю родной дом.

Т у о м а с. Да, такой день нагонит тоску. Но ведь в Импивааре у нас скоро будет новый дом и, может статься, такой же родной.

Ю х а н и. Что ты говоришь, братец? Ни на небесах, ни на земле нет больше такого дорогого уголочка, как тот, в котором мы родились и выросли да резвились на травке.

А а п о. Что верно, то верно — от разлуки прямо сердце разрывается. Ведь даже зайцу дорог родимый кустик.

Ю х а н и. Как, бишь, сказала своему сыну зайчиха, когда была снова на сносях, чтоб он убирался восвояси да не мешал новым деткам?

Т и м о. «Иди-ка, сынок, в путь-дорогу да помни мои слова: где сучок — там силок, где кормушка — там и ловушка».

Ю х а н и. Так она сказала родному сыночку. И пошел он куда глаза глядят, по полянам да косогорам; только губа подрагивала. Так вот и покинул родимый дом, и печально светило вечернее солнышко.

Э р о. Это был Янис-Юсси{52}.

Ю х а н и. Пускай, пускай. Так вот покинул родимый дом зайчонок, и мы тоже вроде него. Прощай, наш золотой дом! Сейчас я бы расцеловал твои сени, даже навозную кучу…

А а п о. Да, брат мой. Но постараемся развеять тоску. Ведь впереди у нас столько работы и хлопот! Скоро застучат топоры, загрохочут бревна, и средь дремучего леса на поляне Импиваары до самых небес вырастет славная изба.

Так беседовали они, шагая по мрачному, глухому лесу. Местность мало-помалу становилась возвышенней; извилистая дорога вела теперь на высокую, поросшую лесом гору Тэримяки. Здесь и там, словно гигантские могильные курганы, виднелись мшистые скалы, окруженные низкими ветвистыми соснами. Каменистая дорога, на которой едва можно было различить старую колею, совсем растрясла телегу и старые кости Валко. Дорога бежала прямо через гору, так как по обе стороны раскинулись бездонные трясины. Братья не жалели сил, чтобы помочь своему старому одноглазому другу, и вскоре были уже на вершине горы. Здесь они дали Валко передохнуть и стали обозревать раскинувшийся внизу мир. Они увидели далекие деревни, луга и поля, синеющие озера; на западе, у самой лесной опушки, — высокую колокольню, а там, на юге, словно потерянный рай, сверкал на склоне холма дом Юкола, и сердца братьев вновь наполнились скорбью. Но наконец они обратили взор на север и увидели высокую Импиваару с крутым склоном и темными пещерами. На выступах горы ютились бородатые, растрепанные бурей ели. А у подножия братья заметили солнечную, усеянную пнями поляну — свое будущее пристанище; чуть пониже стоял густой лес, который должен был дать братьям отменные бревна для постройки. И когда они увидели все это, увидели между соснами светлое озеро Ильвесъярви и заходившее за ярко освещенный склон солнце, в их глазах снова блеснули веселые искорки надежды.

Опять пустились в путь братья, торопясь на свое новое местожительство. Склон стал более отлогим. Путники вошли в стройный сосновый бор. Песчаная земля была покрыта вереском, брусникой и пожелтевшей травой. Вот уже показалась проезжая дорога, ведущая из усадьбы Виэртола в церковь; братья пересекли ее и продолжали придерживаться своей лесной дороги, вьющейся по песчаному склону.

А а п о. Это тот самый песчаник, где, как говорят старики, когда-то творили свой суд змеи. Судьей был сам их король — белый змей, которого мало кто и видел. На голове у него была драгоценная корона. Ее-то и отнял у змея лихой всадник, как рассказывает предание.

И пока братья спускались с горы к пустынному болоту Сомпиосуо, вот какое предание поведал им Аапо{53}.

В давние времена по этому склону ехал всадник и увидел короля змей со сверкающей короной на голове. Всадник подъехал к нему, подцепил острием меча королевскую корону, пришпорил коня и вихрем умчался со своим кладом. Но и змеи не дремали и бросились в погоню за наглым грабителем. Они с шипением мчались вперед, свернувшись кольцами, и тысячи таких колец катились по пятам за всадником, точно деревянный круг, которым мальчишки играют на дороге. Скоро змеи настигли всадника, извивались уже у ног коня, бросались ему на спину, и казалось — не миновать человеку беды. Со страху он бросил им даже свою шапку, и змеи тотчас же сожрали ее, разорвав в клочья. Не надолго выручила человека эта уловка. Змеи снова катились за ним, поднимая столбы пыли. Всадник еще сильнее пришпорил своего загнанного скакуна; ручьем полилась кровь из израненных боков могучего коня, изо рта вылетала шипящая пена. Всадник скрылся в лесу, но лес не остановил его врагов. На пути встретилась река, и всадник с шумом бросился в волны. Конь быстро вынес его на другой берег. Река преградила путь и змеям, но они, точно тысяча шумных водопадов, кинулись в воду и, высоко поднимая белую пену, вихрем переплыли реку. Всадник скакал все вперед, но дикое змеиное полчище не отставало от него. Вдруг он увидел перед собой пылающий лес и направил своего коня прямо в огонь. Завернувшись в насквозь промокший в реке плащ, он ринулся в объятия пламени, и змеи тоже ни на миг не прекратили погони. Так небесный богатырь мчится сквозь золотые облака. Еще раз всадник вонзил шпоры в бока своего коня, еще раз рванулся вперед добрый конь, но тут же упал в полном изнеможении и испустил дух. Зато человек, спасшийся от огня и от своих страшных врагов, был теперь на свободе, потому что все несметное змеиное полчище сгорело в огне. А храбрый всадник стоял с дивной драгоценностью в руке, и радостно блестели его глаза.

А а п о. Вот это и есть предание о короне белого змея в песках Тэримяки.

Ю х а н и. Славное предание. Да и доброму молодцу в славе не откажешь. Сорвал со змеиной головы корону — и поминай как звали. Молодец!

Т и м о. Того змея мало кто видит. Но уж если увидишь, сразу поумнеешь. Так старые люди говорят.

Ю х а н и. Старики говорят еще так: кто весной, когда еще не кукует кукушка, поймает этого змеиного судью, сварит и съест его, тот сразу поймет вороний язык и узнает свое будущее.

Э р о. А еще и так говорят: кто сделает это весной, когда кукушка уже откуковала, тот сразу поймет вороний язык и узнает свое прошлое.

Ю х а н и. Ах, братец, какую ты чушь несешь! Неужто прошлое и без того не известно каждому, хотя бы он ни кусочка не отведал змеиного мяса? Вот когда Эро показал, какой он умник. Не умник, а глупый баран! И узнает свое прошлое! Разве путный человек так скажет? Эх ты, бедняга!

А а п о. Погоди, Юхани. Он сказал это либо по глупости, либо опять вздумал позубоскалить. Как бы там ни было, он навел нас на дельную мысль. Стоит подумать над его словами, из них можно выудить кое-какой толк. Знать, что с тобой было раньше, — это ведь, в некотором смысле, великая мудрость. Если ты с умом рассудишь, какие посевы пережитых дней принесли тебе пользу, а какие — вред, да согласно этому направишь свою жизнь и труд, так будешь умницей. Кабы и у нас раньше открылись глаза, не бродили бы мы теперь, как цыгане.

Ю х а н и. Как волчата под открытым небом. Но что сделано, того не воротишь.

Т у о м а с. Что потеряли в Юколе, мы живо наверстаем в Импивааре. А ну-ка, братцы, подите все сюда да возьмитесь за воз. Надо подсобить Валко, пока не выбрались из болота. Все сюда! Вон как колеса вязнут в тине — на целую четверть!

Беседуя, они спустились по песчаному склону, пересекли ровный луг Матти Сеуналы, потом частый ельник и остановились у Сомпиосуо. Мрачным казалось это болото. Грязные, топкие лужи на его поверхности чередовались с мшистыми кочками, изобиловавшими клюквой; там и сям, уныло покачиваясь на ветру, стояли низенькие, чахлые березки. Посередине болото суживалось, и почва тут была тверже. Здесь росли маленькие сосенки в моховом уборе, а на кочках торчали темно-зеленые, с крепким запахом, кусты голубики. Отсюда к противоположному краю болота, где опять начинался темный лес, вела плохонькая дорога, по которой и двинулись братья. Одни, рядом с Валко, тянули за оглобли, другие подталкивали повозку. Наконец, хотя и не без труда, они пересекли болото и, снова оказавшись на сухой земле, зашагали по изрезанной корнями деревьев дороге, тянувшейся шагов на пятьсот. А потом перед ними открылась усеянная пнями поляна, и здесь, у подножия изрытой пещерами горы, кончился их путь.

В былые дни дед братьев, человек работящий, разделывал здесь чащобы и выжигал уголь в больших угольных ямах. Немало повалил и пожег он леса вокруг этой горы, не одно поле засеял и проборонил деревянной бороной-суковаткой, а осенью набивал свой овин богатым урожаем. На краю поляны еще и сейчас стояли развалины, указывая место его бывшего лесного овина, откуда он потом вывозил домой готовое зерно, оставляя солому до санного пути. Поодаль от развалин, на опушке виднелось черное дно огромной угольной ямы, в которой он выжигал из поваленных на подсеках деревьев звенящие угли. В поте лица трудился под знойным солнцем этот старательный хозяин Юколы. А когда наступала ночь, он отдыхал в землянке, покрытой дерном, и караулил свои угольные ямы. В этой-то землянке и решили теперь временно пожить братья.

Обширна усеянная пнями поляна, но дальше ее границ глаз все равно ничего не видит: с востока, юга и запада она закрыта лесом, а с севера — высокой горой. Но стоит только подняться на вершину горы, увенчанную короной редких елей, как перед глазами откроются далекие горизонты. К югу, прямо под ногами, увидишь упомянутую отлогую поляну, за ней темный, дремучий лес и потом болото Сомпиосуо, а там, на самом небосклоне, поднимается ввысь синеющая гора Тэримяки. К северу Импиваара не так крута; ее склон, где прежде тоже была чащоба, теперь порос молодым березняком, и по утоптанным, без единой травинки, тропам прыгают тетерева да уныло посвистывают рябчики. К востоку виднеется песчаный скат с сосновым бором, а к западу — неровные, поросшие мхом скалы; тут и там на мшистых вершинах можно увидеть сосну, не высокую, но густую и развесистую. За соснами, в тысяче шагов от поляны, сверкает светлое, обильное рыбой озеро Ильвесъярви. Но больше, сколько ни смотри, едва ли что увидишь. Повсюду вокруг темнеет безбрежное море лесов. Правда, на северо-востоке заметны еще смутные очертания имения Виэртола, а далеко-далеко на северо-западе — серая колокольня церкви. Такова была местность, где решили поселиться братья Юкола.

В этот вечер они расположились возле угольной землянки, распрягли усталую Валко, привязали на шею колокольчик и пустили пастись; потом натаскали пней и коряг и развели на поляне веселый костер. Симеони поджарил на огне салаку и говядину и напек репы на ужин, а остальные братья возились вокруг телеги, разгружая воз и расставляя по местам вещи. Когда все было сделано и поспела еда, братья уселись на поляне и принялись за ужин. Солнце уже скрылось за горой.

С и м е о н и. Стало быть, это наша первая трапеза на новом месте. Дай бог, чтоб все наши трапезы здесь протекали так же мирно и счастливо.

Ю х а н и. Да, пусть нам всюду сопутствует счастье, большое счастье, — за что бы мы ни взялись.

А а п о. Мне хочется сказать о самом важном.

Ю х а н и. Ну, выкладывай.

А а п о. Телу без головы никак нельзя, вот что я хочу сказать.

Ю х а н и. Да уж, оно будет натыкаться на стены, будто курица с отрубленной головой.

Т и м о. А бывает, и голова на месте, но если тело взбесится, то начнет прыгать да метаться туда-сюда. С курами бабки Лесовички это частенько случается, и старушка тогда говорит, что это колдовские стрелы летают в воздухе.

Ю х а н и. Ну, братец Аапо, договаривай.

А а п о. Вот какая дума запала мне в голову: если мы хотим добиться чего-то, нам нужен старшой. Он будет держать совет с нами и решать все наши споры. Словом, порядок должен налаживать кто-нибудь один.

Ю х а н и. Старше всех здесь я.

А а п о. Ты первенец в семье Юкола — тебе и головой быть.

Ю х а н и. Да, я старший и имею право требовать повиновения. Но только бы вы слушались.

А а п о. Это справедливо. Но в общих делах мы все-таки будем выслушивать каждого.

Ю х а н и. Особенно к твоим советам я всегда буду прислушиваться. Но главой все-таки буду я.

А а п о. Верно. А какое наказание мы назначим тому, кто будет строптивым и вздумает упрямиться?

Ю х а н и. Я выброшу его в пещеру и завалю вход десятилисфунтовыми камнями{54}. Пусть посидит там день-другой, — в зависимости от того, как потребует дело, — пусть погрызет свои ногти да обдумает свой проступок.

Л а у р и. Я против такого решения.

Т у о м а с. Я тоже.

Т и м о. Что я, дикий кабан, чтоб сидеть в затхлой дыре? Нет, это не выйдет.

Ю х а н и. Вы сразу же и бунтовать!

Т у о м а с. Нет, такое наказание не годится.

Т и м о. Не быть бычку на веревочке, как гласит пословица. Я не дикий кабан и не барсук.

Ю х а н и. А ты веди себя тихо да послушно, вот и избежишь моего карающего гнева.

Т и м о. Но я тебе не барсук и не волк. Да, да! И не медведь или какая-нибудь крыса. Надо и меру знать. Вот так-то.

А а п о. Можно мне вставить словечко?

Ю х а н и. Давай. Что ты хочешь сказать?

А а п о. Я тоже не одобряю такого параграфа. Между родными братьями это было бы уж слишком бессердечно.

Ю х а н и. Ага, не одобряешь? Не одобряешь? И впрямь не одобряешь? Тогда давай свой параграф, мудрец, раз уж мне вечно невдомек, что правильно и что нет!

А а п о. Я этого не говорил.

Ю х а н и. Давай, давай, выкладывай свой разумный параграф, мудрец из Юколы!

А а п о. До мудреца мне далеко. Но этот…

Ю х а н и. Параграф, параграф!

А а п о. Это ведь…

Ю х а н и. Параграф, параграф! Ну, выкладывай же свой разумный параграф!

А а п о. Ты с ума сошел? Орешь, будто штаны на тебе горят. И чего ты кричишь да мотаешь головой, как сыч?

Ю х а н и. Параграф! — вот что я кричу. Ну, где он, твой новехонький и сверхумный параграф? Выкладывай! Я буду молчать и слушать тебя, как плотва — кваканье лягушки.

А а п о. Я вот как думаю: того, кто не будет слушать советов и предостережений, кто будет строптивым и вздумает сеять раздор между нами, того мы просто выгоним, и пусть себе убирается подальше.

Т у о м а с. На том и решим.

Л а у р и. С этим я согласен.

Т и м о. Я тоже.

С и м е о н и. С этим мы все согласны.

Ю х а н и. Гм! Пусть будет так. Но помните: кто вздумает рыпаться — того живо выгоним, и скатертью дорога! Так за какую работу возьмемся завтра? Уж я вас научу!

А а п о. Малость досадно, что опять не обошлось без перепалки. Но пусть это не омрачит нашего спокойствии и радости в этот вечер.

Ю х а н и. Так за какое дело мы возьмемся утром?

А а п о. Конечно, первым делом нужно рубить избу.

Ю х а н и. То-то. Завтра чуть свет пусть-ка четверо забирают топоры да становятся по своим углам. В эту четверку войдут: я сам, Туомас, Симеони и Аапо. Остальным тесать бревна и подавать их нам наверх. А когда будут готовы изба и амбар, все отправимся на охоту и рыбную ловлю. Так и запомните!

Они покончили с ужином и улеглись на покой. Настала ночь, облачная, но тихая майская ночь. В лесу хрипло кричал филин, на Ильвесъярви покрякивали утки, и где-то вдали то и дело раздавался рев медведя. В остальном вокруг царили тишина и покой. Но легкокрылый сон не залетал в дерновую хижину братьев. Ворочаясь с боку на бок, они молча раздумывали о бренном мире и превратностях судьбы.

А а п о. Кажется, никто еще не сомкнул глаз.

Ю х а н и. Один только Тимо сладко спит, а мы ворочаемся, будто колбаски в кипящем котле. И отчего нам не спится?

А а п о. Нынче жизнь наша круто повернулась.

Ю х а н и. Оттого-то у меня и неспокойно на душе, очень неспокойно!

С и м е о н и. И у меня сердце ноет. Кто я такой? Блудный сын.

Ю х а н и. Да! Агнец, заблудший в темном лесу.

С и м е о н и. Так покинули мы соседей и ближних своих.

Т у о м а с. Да, теперь мы тут. И будем до тех пор, пока в лесу не переведется дичь.

А а п о. Все пойдет на славу, если только возьмемся с умом за дело.

С и м е о н и. Ишь как филин кричит, а от его крика никогда не жди добра. Старые люди говорят, он пожары предвещает, кровавые распри с убийствами.

Т у о м а с. У филина должность такая, чтоб кричать в лесу, тут нет никаких примет.

Э р о. Но ведь здесь не лес, а целая деревня, дом Импиваара, крытый дерном.

С и м е о н и. Теперь эта кликуша перебралась уже в другое место и кричит на вершине горы. По преданию, там когда-то отмаливала свои грехи Бледнолицая дева. Она молилась целые ночи напролет и зимой и летом.

Ю х а н и. Оттого-то эту гору и прозвали Импиваара{55}. Когда-то, мальчонкой, я слышал это предание, да забыл. Расскажи-ка нам, Аапо, чтоб скоротать эту длинную ночь.

А а п о. Ох, как Тимо захрапел. Но пусть спит. Я вам расскажу предание.

И Аапо рассказал братьям следующее предание о Бледнолицей деве.

Давным-давно в пещерах этой горы, на страх и погибель людям, обитал злой гном. У него были две страсти: любоваться драгоценностями, которые он хранил в глубоких тайниках пещер, и пить человеческую кровь, которой он ненасытно жаждал. Но он имел силу над человеком не дальше девяти шагов от горы и потому во время своих похождений прибегал к коварству. Он был искусным оборотнем и мог превращаться в кого угодно. Его часто видели то в облике прекрасного юноши, то очаровательной девушки — смотря по тому, чьей крови он жаждал. Многих пленила красота его дьявольских глаз, многие простились с жизнью в его страшных пещерах.

Была дивная летняя ночь. На зеленой лужайке, обнимая свою возлюбленную, сидел юноша. Как пылающая роза, покоилась дева на его груди. То было их прощальное объятие: юноша должен был отправиться в долгий путь и оставить свою подругу. «Любовь моя, — так говорил юноша, — я покидаю тебя, но не успеет солнце взойти и зайти сто раз, как я снова буду с тобой». А дева ответила: «Заходящее солнышко не кинет такого нежного прощального взора на мир, как я — своему милому на прощание, и лучи утренней зари не загорятся так ярко, как загорятся мои очи, когда я снова поспешу навстречу тебе. И как бы долог ни был день, я буду каждый миг думать о тебе, и ночами, в царстве сновидений, я буду всегда с тобой». Так сказала красавица, и юноша ей ответил: «Твои слова прекрасны. Но почему мое сердце чует беду? Любовь моя, поклянемся перед небом в вечной верности». И они дали священный обет перед небесами и господом богом. Леса и горы внимали им в полной тишине. Наступил рассвет, они обнялись последний раз и расстались. Юноша ушел, а дева еще долго бродила в одиночестве по сумрачному лесу, вспоминая прекрасного друга.

Вот она идет по густому сосновому бору. Но что за странное видение приближается к ней? Она видит юношу, благородного, как князь, и прекрасного, как золотое утро. Огнем пылают перья на его шляпе. На плечи накинут кафтан, голубой, как небо, и, как небо, усеянный сверкающими звездами. Его рубашка бела как снег, и стан опоясан пурпурным поясом. Он смотрит на девушку, и взгляд его пылает любовью, и нежно звучит его голос, когда он говорит ей: «Не бойся меня, красавица, я твой друг и принесу тебе большое счастье, если позволишь хоть раз обнять тебя. Я могущественный человек, неисчислимы мои сокровища и драгоценности, я мог бы купить весь мир. Стань моей возлюбленной, и я увезу тебя в чудесный замок и посажу рядом с собою на сверкающий трон». Так говорил он своим чарующим голосом, и в изумлении стояла дева. Она вспомнила недавнюю клятву и отшатнулась от незнакомца, но тут же снова склонилась к нему, и странное смятение вкралось ей в душу. Словно от знойного солнца закрыв рукою лицо, она снова повернулась к нему, опять отшатнулась и еще раз взглянула на дивное видение. Его глаза сияли восторгом. И вдруг дева упала в объятия прекрасного князя. Он тотчас помчался прочь, а на руках у него, словно в беспамятстве, лежала жертва. Он бежал по крутым горам, по глубоким оврагам, и лес вокруг становился все темней. Трепетно забилось сердце девушки, холодный пот выступил на ее челе: она заметила что-то звериное, страшное в пылающем взоре спутника. Девушка оглянулась. Только мрачные ели мелькали по сторонам: так мчался похититель. Она взглянула в лицо юноши и вздрогнула от ужаса, хотя сердце и было полно дивного восторга.

Так они мчались сквозь темные леса, и уже показалась высокая гора с мрачными пещерами. И когда они были в нескольких шагах от горы, случилось что-то ужасное: юноша в княжеских одеждах вдруг обратился в страшное чудовище. На его голове появились рога, на затылке зашуршала жесткая щетина, а на своей груди бедная девушка ощутила его острые когти. Несчастная закричала и заметалась в ужасе, стараясь вырваться, но все было напрасно. Дико вопя, гном затащил ее в самую глубокую пещеру и выпил ее кровь до последней капли. Но тут произошло чудо: душа не покинула девы, она осталась жива — бескровная, белоснежная, будто печальный призрак из царства смерти. Гном в удивлении заметил это и изо всех сил принялся рвать ее когтями и зубами, но умертвить так и не смог. Тогда он решил навсегда оставить ее у себя, в вечной тьме подземелья. Но что она могла делать, какую пользу приносить злому духу? Он приказал девушке чистить его сокровища и драгоценные камни и без конца раскладывать их перед ним, потому что он никогда не уставал восхищаться ими.

Проходят годы, а бледная, бескровная девушка все живет в горном заточении. По ночам, однако, можно увидеть, как она стоит на вершине горы и безмолвно молится. Кто же дал ей свободу? Всесильное небо? В бурю, в дождь, в трескучие морозы она простаивает ночи напролет на горной вершине и отмаливает свои грехи. Бескровная, белоснежная и неподвижная, как статуя, она стоит молча, с поникшей головой, сложив на груди руки. Но ни разу не осмелится несчастная поднять взор к небу. Туда, к церковной колокольне за дальними лесами, прикован ее взгляд, и какой-то таинственный голос неустанно нашептывает ей слова надежды, которая сияет, как далекая искра. Так коротает она свои ночи на горной вершине. Никогда с ее уст не сорвется жалоба, никогда не колыхнется от вздоха ее грудь. Проходит темная ночь, наступает рассвет, и безжалостный гном снова прячет ее в свои пещеры.

Не успело солнце сто раз осветить мир, как юноша, возлюбленный девы, радостный возвратился домой. Но не кинулась ему навстречу прелестная девушка, не приветствовала его. Он спросил, куда скрылась его красавица, но никто не мог дать ответ. Он разыскивал ее повсюду дни и ночи, не зная усталости, но напрасно: дева исчезла без следа, словно утренняя роса. Он потерял всякую надежду, для него в жизни не было больше радости, и он бродил как тень. Однажды, когда уже занимался багряный рассвет, смерть затуманила его взор.

Долгие-долгие годы провела в заточении Бледнолицая дева: днем в пещерах гнома начищала она без конца сокровища и раскладывала их перед глазами своего мучителя, а ночью на горной вершине бескровная, белоснежная и неподвижная, как статуя, она молча стоит с поникшей головой, скрестив на груди руки. Не смеет она поднять взор к небу; к церковной колокольне за далекими лесами прикован ее взгляд. Ни жалоб, ни вздохов не слышно из уст молящейся девушки.

Светлая летняя ночь. Дева снова стоит на горе, вспоминая годы, проведенные в мучительном заточении. Сто лет прошло с того дня, как она рассталась с другом сердца. И когда она представляет себе, какими долгими были эти минувшие десятилетия, ее охватывает ужас, мысли путаются, на мшистую скалу падают капли холодного пота. И вот она впервые осмелилась взглянуть на небо и заметила там дивный свет, точно падающая звезда приближалась к ней из бесконечной дали. И чем ближе был этот свет, тем больше он преображался. Нет, то была не падающая звезда, а лучезарный юноша со сверкающим мечом в руке. Его лицо светилось чем-то знакомым, и сильно забилось сердце девы. Она узнала своего суженого. Но почему в его руке меч? Она терялась в догадках и слабым голосом промолвила: «Не этот ли меч положит конец моим страданиям? Вот, моя грудь, юноша, вонзи в нее свою блестящую сталь и подари мне смерть, если можешь. Уже давно я жажду ее». Так сказала она. Но не смерть принес ей юноша, а вдохнул в нее жизнь, которая, как пленительное дуновение утреннего ветра, овеяла деву. И он с нежностью во взоре обнял ее, поцеловал, и она почувствовала, как в ней журчащим ручейком заструилась кровь; точно облако на утренней заре, запылали ее щеки, и радостью засветилось лицо. Она склонила голову на руки суженого и, взглянув на ясное небо, выдохнула из груди муки минувших десятилетий. И пальцы юноши нежно перебирали ее локоны, развевавшиеся на ветру. Дивен был этот миг искупления! В еловом бору на крутом склоне горы щебетали птицы, на востоке величественно всходило солнце. И это утро напомнило им другое утро, когда они на долгие годы простились друг с другом на зеленой лужайке.

Вдруг гном, ощетинившись от ярости, вскарабкался на гору, чтобы снова увести деву в подземелье. Но едва он протянул к ней свои когти, как меч юноши, быстрый, точно молния, пронзил его грудь, и наземь брызнула черная кровь. В ужасе отвернулась дева, крепко прижалась к груди милого, а гном, дико взревев, испустил дух и покатился вниз по склону. Так был спасен мир от этого страшного чудовища. А юноша и дева неслись уже в сверкающих серебром облаках, поднимаясь в неведомую высь. Невеста отдыхала на коленях своего суженого и, склонившись к нему головой, счастливо улыбалась. Они улетели в небесную даль, и в глубокой бездне остались леса, горы и извилистые долины. Потом все исчезло из виду, словно окуталось голубой дымкой.

Вот какое предание о Бледнолицей деве рассказал братьям Аапо в эту бессонную ночь, когда они лежали в крытой дерном хижине на поляне Импиваары.

Ю х а н и. Вот и Тимо проснулся, когда преданию конец.

Т и м о. Отчего вы не спите, ребята?

Ю х а н и. Мы тут побасенками забавляемся. Да, вот оно какое, предание.

С и м е о н и. Но говорят, этот злой гном и нынче жив. Охотники видели его. У него всего-навсего один глаз — ночью сверкает, точно горящий уголек.

Ю х а н и. А вы послушайте, что приключилось несколько лет тому назад со старым дедом Куоккалой{56}, с тем, что недавно отдал богу душу. Как-то весной он ходил на глухариные тока и вот на этой самой поляне коротал ночь у костра; и вдруг увидел там, у горы, блеск, и еще услышал голос, который беспрестанно вопрошал: «Швырнуть, что ли? Швырнуть, что ли?» Итак тысячи раз. А старик-то попался не из пугливых, еще старой закалки. Слушал, слушал, наконец обозлился и в сердцах ответил: «Швыряй, черт тебя побери!»

Т и м о. А тому больше ничего и не надо было.

Ю х а н и. Да, расскажи-ка, Тимо, чем все это кончилось.

Т и м о. Не прошло и минуты, у костра появился, оскалив зубы, страшный скелет — так внезапно, точно его десять молодцов сюда швырнули, — и мигом погасил костер, до самой последней искорки. Старик живо схватил ружье и быстренько засеменил от этой горы, хотя и был не из пугливых, как сказал Юхани.

С и м е о н и. Выходит, мы поселились во граде бесов и всякой нечисти?

А а п о. Так вот и поселились, и нам нечего бояться. Если этот гном и жив еще, силы у него уже никакой нет. По тому видать, как он обошелся со стариком Куоккалой. Ведь в гневе своем он только огонь сумел потушить, да и то лишь с позволения самого старика. Нет уж, его силу навеки сломил меч того святого юноши.

Ю х а н и. Но девицу в темной пещере, с тем волосатым дьяволом, мне все-таки жаль.

С и м е о н и. А зачем она поддалась искушению?

Ю х а н и. Э, брат, не говори! Что было бы с тобой, если б тебе повстречалась, к примеру, королевна, красивая, будто роза, вся в шелках и золотых одеждах, точно пава, и от нее так и несло бы помадой? И вдруг такая красотка подкатила бы к тебе и захотела бы тебя обнять и расцеловать — что бы тогда сталось с твоим бедным сердцем? Ответь мне, Симеони.

С и м е о н и. Я б призвал бога на помощь.

Ю х а н и. Гм…

Т и м о. Я бы не позволил ей обнять себя и того меньше — поцеловать. «Не прикасайся ко мне, — сказал бы я, — держись подальше, нечистая сила, не то выхвачу корягу и так отдубашу, что завтра твоя спина будет пестрее крыла горихвостки». Вот как бы я сделал безо всякой жалости. И поделом ей.

Ю х а н и. Э, брат мой! Думаю, ты заговорил бы совсем иначе, если б повидал больше свет — побывал бы, например, в городе Турку. А я там был, когда гнал быков из имения Виэртола. И немало повидал там чудес. Насмотрелся, как щегольство да роскошь могут вскружить людям головы. О вы, падшие веси, о суета сует! Оттуда громыхают кареты, отсюда громыхают кареты, а в каретах восседают усатые шуты и девицы, точно фарфоровые куклы, и вокруг пахнет дорогими маслами и помадами. Но взгляните-ка туда! Боже спаси! Там семенит в золотом оперении настоящая мамзель или фрёкен, кто ее разберет{57}. Посмотрите-ка на ее шею! Белая, будто парное молоко; на щеках — румянец, а глаза горят, точно два костра, — и все потому, что навстречу ей спешит щеголь в шляпе, в блестящем черном фраке да щур… — эх, забери тебя нечистая сила! — щурит на нее левый глаз, а в него вставлено четырехугольное стеклышко. И теперь — вот потеха-то! — как они раскланиваются и приседают друг перед другом: самка даже губки подбирает, точно земляничкой лакомится, и щебечет, будто ласточка на солнечной крыше, а щеголь машет перед нею ручкой и своим хвостиком, потом еще шляпой, и до того шаркает ножкой, что даже искры высекает из мостовой. Вот была потеха! А я, мальчонка, стою на углу со связкой сырых кож на плече, ухмыляюсь про себя и думаю, глядя на этот тетеревиный ток: «Эх вы, сороки!»

Т у о м а с. Господа и впрямь шуты.

Т и м о. И ребячливы, точно младенцы. И едят они с тряпицей под подбородком, а пообедавши, пес их возьми, даже ложки не умеют облизать. Я собственными глазами видел это и страшно удивился.

С и м е о н и. Зато надувать и драть семь шкур с крестьянина — это они молодцы.

Ю х а н и. Да, в господском мире немало потешного, это я в Турку заметил. А все-таки попадись нам навстречу этакая расфуфыренная и надушенная красотка и поверти она юбками — небось затрепещет у парня сердце. Да, да, ребята! Велики мирские соблазны, это я еще в Турку приметил. И потому еще раз скажу: мне жаль ту девку на горе. Уж пора ей было спастись из ада и вместе с милым дружком причалить к мирной пристани, куда дай бог и нам попасть в свое время. А теперь, с этой надеждой в душе, давайте-ка попробуем уснуть. Правда, об этой горе есть еще одно необыкновенное предание, но оставим его до другого раза и ляжем спать. Симеони, сходи-ка, накрой угли золой, чтобы мне утром не маяться с огнивом и не размахивать пучком сена, а сразу же приняться за бревно и постукивать, точно дятел. Поди же.

Симеони вышел исполнить приказание Юхани, но тотчас же вернулся, волосы дыбом и глаза навыкат. Заикаясь, он бормотал о каком-то странном, горящем глазе возле телеги. Остальные тоже испугались и, доверивши господу свое тело и душу, вышли из землянки; они стояли в оцепенении, точно столбы, и вглядывались в темноту, туда, куда Симеони показывал пальцем. Они и в самом деле заметили за телегой странный блеск, то исчезавший, то вновь появлявшийся. Братья, пожалуй, приняли бы его за единственный глаз своей кобылки, но там ничего не белело — напротив, виднелось что-то черное, да и колокольчик не позвякивал. Братья терялись в догадках и не смели шевельнуться. Но вот Туомас сердито крикнул:

— Чего тебе надо?

Ю х а н и. Ради бога, не дерзи ему. Это он! Что же нам делать теперь, братцы? Это он! Что ему сказать?

А а п о. Хоть убей, не знаю.

Т и м о. Сейчас бы в самый раз спеть стих из псалма.

Ю х а н и. Неужто никто из нас не помнит ни одной молитвы? Помолитесь, дорогие братья, выложите с богом все, что только помните, что только в голову взбредет, и меньше всего думайте, к месту это или не к месту. Прочтите хоть ту молитву, какую читают при срочном крещении{58}.

Т и м о. Я что-то знал из духовного песенника, но теперь мне ничего не выудить из своей памяти, словно на нее замок повесили.

С и м е о н и. Это привидение не позволит говорить ни тебе, ни мне.

Т и м о. Не иначе.

Ю х а н и. Ужас!

А а п о. Ужас!

Т и м о. Воистину ужас!

Ю х а н и. Что делать?

Т у о м а с. Всего лучше, по-моему, не робеть. Давайте спросим у него, кто он и что ему надо.

Ю х а н и. А ну-ка, я спрошу. Кто ты? Кто ты такой? Кто ты и чего ты хочешь от нас? Ни звука в ответ.

Л а у р и. Возьмем-ка в руки головни.

Ю х а н и. Мы возьмем головни и сделаем из тебя жаркое, если не скажешь своего имени, роду-племени и зачем к нам пожаловал.

Л а у р и. Да не то! Я говорю, что надо швырнуть в него головней.

Ю х а н и. Кабы осмелиться…

Т у о м а с. Э, двум смертям не бывать!

Ю х а н и. Да, да, и одной не миновать! Хватайте головни, ребята!

И они выстроились в ряд с пылающими головнями в руках. Впереди стоял Юхани с круглыми, как у филина, глазами, которые он не сводил с огненной точки за телегой, а точка взирала на него. Так стояли братья на ночной поляне с искрометным оружием в руках; а на горных елях кричал филин, внизу шумел темный лес, и небосвод был затянут тучами.

Ю х а н и. Как только я скомандую: «Давай, ребята!» — сразу швыряйте головни в этого дьявола!

С и м е о н и. Испробуем-ка еще заклинания.

Ю х а н и. Верно! Сперва заклинания. Но что же ему сказать? Шепни-ка мне, Симеони, на ухо, а то сам я сейчас немного отупел. Ты мне подскажешь слова, а я их так выпалю, что лес загудит.

С и м е о н и. Так слушай: Мы стоим тут…

Ю х а н и. Мы стоим тут!

С и м е о н и. Как мученики за веру, с огненными мечами в руках…

Ю х а н и. Как мученики за веру, с огненными мечами в руках!

С и м е о н и. Убирайся восвояси.

Ю х а н и. Убирайся в свой ад!

С и м е о н и. Мы крещеные христиане, божьи воины…

Ю х а н и. Мы крещеные христиане, божьи воины, Христовы солдаты!

С и м е о н и. И хоть мы и читать не умеем…

Ю х а н и. И хоть мы и читать не умеем!

С и м е о н и. Но в бога все-таки веруем…

Ю х а н и. Но в бога все-таки веруем и твердо на него уповаем!

С и м е о н и. А теперь уходи…

Ю х а н и. А теперь уходи!

С и м е о н и. Скоро петух запоет…

Ю х а н и. Скоро петух запоет!

С и м е о н и. И возвестит новый божий день…

Ю х а н и. И возвестит день бога Саваофа!

С и м е о н и. А он и в ус не дует.

Ю х а н и. А он и в ус не ду… Вот, вот, ему и дела нет, хотя бы я ангелом пел. Да благословит нас господь, братья! Ничего не поделаешь — давай, ребята!

Тут они все разом бросили головни в привидение, и оно стремглав помчалось от них, стуча копытами; долго на его спине сверкали в ночной тьме пылающие угли. Вырвавшись из огненного вихря и домчавшись до края поляны, оно осмелилось наконец остановиться и пронзительно заржало. Устрашившее братьев чудовище оказалось все-таки их одноглазой Валко, которая, провалившись в темную болотную жижу и вволю побарахтавшись в ней, временно утратила свой белый цвет. Она потеряла колокольчик, чем окончательно сбила с толку братьев. В ночном мраке за телегой сверкал именно ее единственный глаз. Только погодя, и то с опаской, отважились братья подойти к Валко, чтоб убедиться в своей ошибке. Раздосадованные, вернулись они в землянку. И когда забрезжил рассвет, все наконец уснули крепким сном.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Изба братьев была наконец готова. Длиной в пять сажен, шириной — в три. Одной узкой стеной она смотрела на восток, другой — на запад. Войдя в дверь, справа увидишь печь-каменку, слева — стойло, сооруженное на зиму для Валко. От порога почти до середины избы пол был земляной, покрытый хвоей, а на другой половине он был настлан из крепких досок. Над ним братья устроили просторный полок, потому что новая изба служила им и жильем и баней. Шагах в двадцати от избы стоял амбар, срубленный из тонких неотесанных елей.

Теперь братья имели надежную защиту от дождя, ненастья и зимней стужи, а также и амбар для хранения снеди, и могли целыми днями охотиться или ловить рыбу. Гибель грозила глухарям, тетеревам и рябчикам, зайцам, белкам и мрачным барсукам, уткам, а также рыбам в Ильвесъярви. Горы и глухие леса гулко отвечали на звонкий лай Килли и Кийски и ружейные выстрелы. Подчас пуля братьев валила и косматого, однако пора настоящей охоты на медведей еще не наступила.

Пришла осень с ночными заморозками. Кузнечики, ящерицы, лягушки либо погибли, либо скрылись в глубокие убежища. Подошло время ловить лисиц капканами. Этому искусству братья научились у покойного родителя. Немало быстроногих Микко{59} поплатились своей пушистой шкуркой из-за лакомого кусочка. Зайцы обычно протаптывают в лесу дорожки в рыхлом снегу, и братья расставили на них сотни медных силков на погибель многим обладателям белых шубок. В заросшем кустарником овраге у восточной окраины поляны они устроили большой волчий загон, а на сухом песчаном склоне недалеко от избы выкопали глубокую волчью яму. Не одного голодного волка соблазнила приманка, и когда братья убеждались, что добыча попала в загон, в овраге средь темной осенней ночи поднимался шум и треск. Один из братьев обычно становился с ружьем в руках возле изгороди, готовый не мешкая уложить серого пулей, другой стоял рядом и светил ему пылающим смолистым суком. А остальные, рыская в кустарнике с факелами в руках, помогали Килли и Кийски выгонять разъяренных зверей. Воздух наполнялся криком, визгом собак и ружейной пальбой, а в ответ беспрерывно грохотали лес и изрытая пещерами стена Импиваары. Схватка продолжалась до тех пор, пока все истекающие кровью хищники не валялись на истоптанном снегу. Тогда братья начинали сдирать шкуры, и хлопот было немало, но эта работа братьям была по душе. Случалось, что волки попадали и в яму у западной окраины поляны.

Как-то раз на рассвете, когда все еще спали, Тимо отправился проверить волчью яму и уже издали увидел наполовину провалившийся настил. Подойдя к самому ее краю, Тимо, к великой своей радости, заметил в глубине что-то серое; уткнувшись мордой в землю, там неподвижно лежал огромный волк и не сводил глаз с человека. И тут Тимо вздумал расправиться со зверем в одиночку, чтобы всем на удивление войти в избу с мохнатой ношей за плечами. Он тут же приступил к делу: сходил за стоявшей у избы лестницей, осторожно спустил ее в яму и вскоре и сам был уже там с увесистой дубиной в руках, намереваясь раздробить хищнику череп. Стиснув зубы, он долго размахивал своей дубинкой, но все без толку. При каждом его ударе волк проворно поворачивал голову то вправо, то влево. А тут еще дубинка вылетела у Тимо из рук, упав возле волка, и Тимо ничего больше не оставалось, как выбраться из ямы и бежать в избу, чтобы сообщить братьям о случившемся.

Братья, вооруженные копьями, веревками и петлями, поспешили за добычей. Однако, придя к яме, они нашли ее пустой. По той самой лестнице, которую Тимо оставил в яме, волк выбрался наверх и, поблагодарив судьбу, дал тягу. Братья тотчас же сообразили, в чем дело, и, бранясь и скрежеща зубами, стали искать Тимо. Но не тут-то было — Тимо бежал уже у опушки леса и вскоре скрылся в сосновом бору. Он понимал, что с братьями теперь разговоры плохи. А братья кричали ему вслед и грозили кулаками, обещая не оставить на нем живого места, пусть только он посмеет сунуться в избу. С этими угрозами разгневанные братья оставили яму и вернулись домой. А беглец Тимо бродил по лесу. Скоро братьями овладело раскаяние, они поняли, что виной всему была его глупость, а не злой умысел. И потому Юхани еще до наступления вечера поднялся на вершину Импиваары и своим громоподобным голосом принялся кричать на все четыре стороны. Он клялся и божился, что Тимо совсем нечего бояться и он сейчас же может вернуться домой. Долго кричал Юхани, и наконец Тимо действительно вернулся, сопя и кидая исподлобья угрюмые взгляды. Не промолвив ни слова, он разделся, лег в постель и уже через минуту храпел.

Наконец наступила пора охоты на медведя. Захватив рогатины и зарядив отменными зарядами ружья, братья отправились будить лесного властелина, крепко спавшего в своей темной берлоге под заснеженными елями. Не одного медведя свалила пуля братьев, когда тот сердито вылезал из своего мирного убежища. Часто вспыхивала жестокая схватка, во все стороны летел снег, алея от льющейся крови, ибо у обеих сторон не было недостатка в ранах. А схватка не прекращалась, пока мохнатый лесной царь не валился замертво на снег. Радостные, братья возвращались с ношей домой и смазывали раны снадобьем из вина, соли, пороха и серы, а сверху покрывали их еще смолой.

Так добывали братья пропитание, рыская по лесам и горным кустарникам и наполняя клеть разными запасами — птицей, зайцами, барсуками и медвежатиной. Позаботились они и о корме на зиму для своей старой верной Валко: возле болота вырос большой, ровно сметанный стог сжатого серпом сена, которого с лихвой должно было хватить на зиму. Не забыли они и о топливе для избы: у амбара была сложена высокая поленница дров, а возле избы высилась еще огромная, до самой крыши, груда смолистых пней с корнями, похожими на рога у лося злой старухи Хийси{60}. С такими запасами братья могли смело встретить суровую зиму.

Настал рождественский сочельник. На дворе стоит оттепель, небо затянуто серыми тучами, только что выпавший снег покрывает горы и долины. Из лесу доносится тихий шорох; тетерев сидит на ветке березы; стайка свиристелей поклевывает на рябине красные ягодки; сорока, любопытная дочь сосновых лесов, таскает веточки для своего будущего гнезда. И в бедной лачужке и в роскошных хоромах в этот вечер царят радость и покой; в избушке братьев на поляне Импиваары тоже царит покой. У самого входа стоит воз соломы, который они привезли из имения Виэртола, чтобы застелить в честь рождества пол. Братья и здесь не могли забыть шелеста рождественской соломы, самого радостного воспоминания их детских лет.

Из избы доносятся шипение раскаленной каменки и мягкие шлепки веников. Братья решили на славу попариться под рождество. Вдоволь побаловав себя жарким парком, они сходят вниз, одеваются и присаживаются отдохнуть на бревна, положенные вдоль стен вместо лавок. Они сидят, отдуваясь и обливаясь потом. В избе светит пылающая лучина. Валко в стойле похрустывает овсом: братья и для нее устроили праздник; дремлет на жердочке петух, у печи лежат Килли и Кийски, положив морды на лапы, а на коленях у Юхани мурлычет старый юколаский кот.

Тимо и Симеони наконец принялись готовить ужин, а остальные — таскать в избу снопы соломы. Развязав их, братья расстелили солому по полу слоем с четверть аршина, а на полке, где они обычно коротали вечера и ночи, и того толще. Ужин скоро был готов: семь хлебов, дымящаяся медвежатина в двух дубовых мисках и жбан пива стояли на столе. Пиво братья сварили сами — они не забыли, как готовила этот напиток их покойная мать. Однако они сварили его чуть покрепче обычного крестьянского пива. Совсем темно-бурое, оно пенилось в жбане, и стоило выпить один лишь ковш, как в голове уже начинало мутиться. И вот братья сели за стол, чтобы отведать и мяса, и хлеба, и пенящегося пива.

А а п о. Угощения у нас хоть отбавляй.

Ю х а н и. Ешь-пей, ребята, на то ведь и рождество. Всем рождество — и людям и скотинке. А ну-ка, братец Тимо, полей пивом овес в яслях. Вот так! От одного ковша не убудет. В такой вечер нечего скупиться, пусть все получают свое — и лошадка, и собаки, и кот вместе с веселыми братьями Юкола. А петушок пусть спокойно поспит, он свою долю получит завтра. Вот вам, Килли и Кийски, добрый кусок мяса, а вот и тебе, мой бедный кот. Но сперва, пучеглазый, подай лапку! Вот так! А теперь другую! Поглядите-ка, что наш кот выделывает, — небось сразу скажете, что и я могу кое-чему научить. Ишь ведь, уже обе лапки подает. Сидит важно, будто степенный дед, и лапки мне сует, проказник! Вот так!

А а п о. Ох и шутник!

Т у о м а с. Чему только не приходится учиться на старости лет!

Ю х а н и. Не вдруг далась эта наука. Но я не отстал от плутишки, пока он обеими лапками не поблагодарил своего учителя. А теперь он совсем молодец, и учитель вознагражден сторицей. Вот это кот! На-ка, съешь кусочек медвежатины. А теперь и вам, Килли и Кийски. Вот, вот! Недаром говорится: лучше хозяина обижай, но не его собаку. Верно сказано! Я только хочу добавить: лучше обижай Юсси Юколу, но не его кота.

Э р о. Передай-ка, Юхани, пиво.

Ю х а н и. На, возьми. Пей, братец, пей, раб божий, раз теперь рождество и в клети не пусто. И чем нам здесь не житье? О чем тужить? Пусть хоть весь белый свет сгорит дотла, лишь бы Импиваара с окрестностями уцелела! Мы живем да поживаем сами по себе, и не надо нам кланяться злым людям. Хорошо нам здесь! Лес для нас — и луг, и поле, и мельница, и дом на веки вечные.

Т и м о. И кладовая с мясом.

Ю х а н и. Вот именно! Хорошо нам тут! Спасибо тебе, Лаури, что надоумил нас выбраться из мирской суеты. А тут вольная волюшка да покой. Еще раз спрашиваю: о чем нам тужить, пускай хоть весь свет сгорит в жарком огне, — лишь бы уцелела северная часть Юколы и семеро ее сыновей.

Т и м о. Э, брат, дай только красному петушку разгуляться по белу свету, как от Юколы и ее семерых сыновей останется один пепел.

Ю х а н и. Это я и без тебя знаю. Но ведь человек волен думать что угодно. Он может вообразить себя властелином мира или навозным жуком; или представить, как вдруг сгинут и бог, и дьявол, и ангелы, и весь род человеческий, все живые твари на земле, в воде и воздухе; или как исчезнут земля, небо и ад, будто комок пакли в огне, и настанет тьма беспросветная, и уж никогда больше петух не возвестит божьего дня. Вот как летает мысль человеческая, и кто бы мог расставить сети на ее пути?

Т и м о. А кому дано понять устройство мира? Только не смертному — он туп и глуп, как баран. И лучше всего принимать все как есть, пускай все идет своим путем, а там будь что будет. Будем себе поживать.

Ю х а н и. И чего нам не жить? Чего нам не хватает?

Т и м о. «Ни милости божьей, ни птичьего молока!»{61} В амбаре полно снеди, а в избе тепло. Знай себе валяйся на соломе.

Ю х а н и. Вот, вот. Валяемся, как бычки на свежей подстилке. Париться можем, когда на ум взбредет, и поесть, когда захочется. Но сейчас мы как будто уж сыты. Остается только благословить себя и убирать со стола.

С и м е о н и. Погодите, я прочту застольную молитву да спою псалом.

Ю х а н и. Оставь до другого раза. Что ж ты до еды не прочел молитвы? А ну, Эро, ты моложе всех, сходи-ка нацеди пива из бочки.

С и м е о н и. Стало быть, ты не позволишь спеть псалом в честь рождества?

Ю х а н и. Какие, брат, из нас теперь певцы! Споем да помолимся каждый про себя, так будет угоднее богу. А вот и пиво опять тут. Пенится и шипит, как водопад Кюрё. Спасибо, братец! Ну-ка, Туомас, выпей, да не жалеючи.

Т у о м а с. Я долго раздумывать не стану.

Ю х а н и. Вот так пьет настоящий мужчина! После этаких глотков мы споем не хуже кантора:

Не раз еловой чащи кров

Бывал жильем счастливым:

И для костров хватало дров,

И ров был полон пивом.

Именно так. Мы пьем бурое ячменное пиво, нас согревают жаркие дрова да смолистые пни, а под нами — мягкая солома, и на ней, пожалуй, не отказались бы испробовать свои силы даже короли или великие князья. Одно словечко, Туомас. Как-то Аапо уверял, что ты гораздо сильнее Юхани, но мне что-то не верится. Уж не схватиться ли нам, а? Попробуем?

С и м е о н и. Да полно вам! Пожалейте свежую солому — хотя бы до завтрашнего дня.

Ю х а н и. Веселью только теперь и разгораться. Ведь канун праздника всегда важнее самого праздника, а солома все равно пойдет на подстилку. Ну что, Туомас?

Т у о м а с. Что ж, можно испробовать.

Ю х а н и. Будем бороться накрест?

Т у о м а с. Ладно.

Ю х а н и. Давай начнем!

А а п о. Погоди, брат! Дай и Туомасу взяться за пояс твоих штанов.

Ю х а н и. Пусть берется, пусть берется!

Э р о. Отчего ты, Юхо, зубы скалишь да косишь глаза, будто бык перед плахой? Ох, брат мой! Смотри не осрамись.

А а п о. Все как нельзя лучше. Кто же начнет?

Ю х а н и. Туомас.

Т у о м а с. Нет уж, пусть старший брат.

Ю х а н и. Ну, держись!

Т у о м а с. Постараюсь.

Ю х а н и. Устоишь ли?

Т у о м а с. Постараюсь.

А а п о. Ну?, давай, ребята! Вот так, вот так! Вы боретесь, что божьи воины. У Юхо ухватка, как у самого Иакова, а Туомас стоит «дубом неподвижным».

Э р о. «Внемлет проповедям пышным Аапо — мудреца великого». Но каков Юхо? Узри и устрашись! Уф! Сунь ему теперь хоть стальную спицу в зубы — только хрясь! — и она тут же разломится пополам. Мне страшно, страшно!

А а п о. Самая молодецкая схватка. Только половицы ходят ходуном.

Э р о. Будто педали орга́на. А Туомас, что лесная борона, бороздит ногами пол.

А а п о. Это тебе, брат, не щелчок мизинцем. Эх, черт возьми! Ведись эта борьба вон там, на горе, подковы на каблуках высекали бы искры из скалы.

Э р о. А по лесу разлетались бы настоящие золотые звездочки, и все кругом запылало бы веселым пламенем. А Туомас все еще стоит.

Т у о м а с. Ну, ты уже вдоволь попрыгал?

Ю х а н и. Вали теперь ты.

Т у о м а с. Попробую. Берегись, не то пол завертится.

Э р о. Держись, Юхо!

А а п о. Вот так бросок!

Э р о. Хватил как поленом, как небесным молотом.

Т и м о. И Юхани лежит, будто мешок с солодом.

Э р о. Эх ты, Юсси-паренек!

Т и м о. Да, так он называл себя малышом.

А а п о. Но все же надо бы знать, как швырять парня. Не забывай, Туомас, что человек-то не железный, а из мяса да костей.

Т и м о. Хотя и носит штаны.

Т у о м а с. Я ушиб тебя?

Ю х а н и. Ты себя побереги!

Т у о м а с. Вставай же.

Ю х а н и. И встану и еще покажу тебе молодецкую силу, только давай тягаться на палке. Тут-то мы померимся силой.

Т у о м а с. А ну-ка, Эро, подай палку из угла. Вот она, Юхани.

Ю х а н и. Я готов. А теперь сядем, подошвы к подошвам, и возьмемся за палку!

А а п о. Как только я крикну, сразу же тяните, но чтобы без рывков. А палку держите посередине, как раз над пальцами ног, и ни дюйма в сторону. А ну, ребята!

Т и м о. Ого! Юхо уже приподнимается, только кряхтит.

А а п о. Тут молись не молись — все равно но поможет.

Ю х а н и. Поди нацеди пива, Тимо.

Т и м о. Ты, братец, как будто прихрамываешь?

Ю х а н и. Иди цедить пиво, чертов сын! Слышишь? Или тебе захотелось оплеухи?

Т у о м а с. Никак я тебе ногу ушиб?

Ю х а н и. А тебе-то что? Ты лучше свои лапы побереги. Что из того, что в схватке слетел каблук? Отскочил, будто срезанная кожица у репы. А ты о себе беспокойся. В борьбе-то, видать, ты меня одолеешь да и на палке перетянешь, но давай-ка вот подеремся.

А а п о. Э-э, брат, это не годится.

Ю х а н и. Как не годится? Стоит только нам захотеть.

Т у о м а с. Я не хочу.

Ю х а н и. Боишься!

А а п о. Не забывай, Юхани, что борются только ради потехи.

С и м е о н и. Но эта потеха частенько доводит до драк и убийств.

Ю х а н и. Пускай Туомас победил, но больше-то уж никому не сладить с Юхани! Тут уж я головой ручаюсь и любому из вас готов доказать. А ну-ка, Аапо, давай разочек! Выдержат ли твои штаны? Выдержат?

А а п о. Вот, дурень, разошелся! Ну, хорошо ж, возьмемся как следует.

Ю х а н и. Гром и молния!

А а п о. Да погоди, говорю. Ну, а теперь вали!

Э р о. Ишь, как Юхани отплясывает польку, не беда, что прихрамывает.

Ю х а н и. Что теперь скажешь, братец Аапо?

А а п о. Что лежу под тобой.

Ю х а н и. А ну-ка, следующий! Давай, Симеони.

С и м е о н и. Ни за какие деньги не оскверню я святого праздника.

Ю х а н и. Хвала рождеству! Невинной-то борьбой мы его никак не оскверним, лишь бы было весело да совесть была чиста. Один разочек, Симеони!

С и м е о н и. Зачем ты искушаешь меня?

Ю х а н и. Только разочек!

С и м е о н и. Сатана ты!

А а п о. Оставь ты его в покое, Юхани!

Ю х а н и. Но можно же попробовать. Только вот этак разочек рвануть за пояс!

С и м е о н и. Убирайся в преисподнюю, нечистая сила! Я наперед говорю, что ты одолеешь.

Т у о м а с. А я поверю, когда сам увижу. И у Симеони, по-моему, не телячьи мышцы.

Ю х а н и. Коли так, пусть попробует. Тогда увидим, телячьи мышцы или медвежьи.

А а п о. Оставьте его в покое, пусть выходит другой, кому борьба больше по душе. Брат Тимо, ты ведь у нас храбрец!

Ю х а н и. Хочешь?

А а п о. А ну, Тимо! Ты же никогда не трусишь.

Т у о м а с. Где это видано, чтоб Тимо струсил! Всегда храбр и никогда не теряется. Мне не забыть, какую штуку он выкинул в той перепалке с парнями Тоуколы. Сперва-то его тоже стукнули исподтишка по голове, но он и бровью не повел, спокойно отвернулся, выхватил у недруга кол из рук да отвалил ему такой сдачи, Что и кол пополам. Так с треском и сломался, а парень, будто порожний мешок, рухнул наземь! Вот что сделал Тимо Юкола. Я знаю, что он и сейчас сумеет постоять за себя.

Т и м о. Ну, иди-ка сюда, братец.

Ю х а н и. Только того мне и хочется. Дай-ка и мне взяться за тебя. Я готов!

А а п о. Первый черед Тимо.

Ю х а н и. Пускай, пускай. Я хоть немного отдышусь.

Т и м о. На-ка, получай!

Ю х а н и. Не тут-то было, братец!

Т у о м а с. Вот это рывок! Ай да Тимо! А нельзя ли еще поднажать?

Ю х а н и. Не так-то просто меня выжить отсюда!

Т у о м а с. Найдется ли силенки поднажать, Тимо?

Т и м о. Должно найтись… А вот так?

Ю х а н и. «Не так-то просто меня выжить отсюда», — как сказал нищий из Хювянмяки{62}.

А а п о. Еще разок, Тимо!

Т у о м а с. Найдется ли силенки поднажать?

Т и м о. Должно найтись. А вот так?

Ю х а н и. «Не так-то просто меня выжить отсюда», — сказал нищий из Хювянмяки.

Т у о м а с. Но рывок-то был изрядный.

Э р о. Не беда, у Юхани только голос чуть дрогнул.

Ю х а н и. Я все еще на ногах!

Т у о м а с. Еще разочек, Тимо!

Т и м о. Попробуем, попробуем.

Ю х а н и. Погоди! Вентта-хол![7] У меня штаны падают!

Т и м о. «А ну-ка теперь!» — сказал Кайтаранта.

Ю х а н и. Штаны падают! Слышишь ты?

Т и м о. Вот так, брат мой!

А а п о. Никак, Юхани опять валяется да целует пол?

Э р о. И отдувается, как бык. Но это не худо, он все-таки успеет, как он сам говорит, хоть немного отдышаться.

Т и м о. Да, растянулся подо мной, что мокрый башмак.

Т у о м а с. Но его штаны подвели.

А а п о. Да, будем справедливы: штаны Юхани на сей раз изменили хозяину и заключили союз с Тимо.

Э р о. Поистине так. А потому — долой штаны и начнем всю игру сначала!

С и м е о н и. Заткнись ты, коростель! Не то я щелкну тебя по клюву. Мало тебе еще этой адской кутерьмы?

Э р о. А пусть она станет райской потехой. Долой штаны и рубахи, и боритесь, будто пара ангелов на райских лугах!

Т у о м а с. Почему ты сидишь у него на загривке, Тимо?

Т и м о. Будь у меня под рукой полено, я бы так хватил его пониже спины, что только треск бы раздался.

А а п о. Это почему же? Ведь тут борьба, а не драка.

Э р о. Разве Тимо рассердился?

Т и м о. Нисколечко, нисколечко, но все-таки, будь у меня под рукой полено или кругляк, я бы так хватил его пониже спины, что только треск бы раздался!

Т у о м а с. Отпусти его!

Т и м о. Вставай, божье создание.

Ю х а н и. Встану, встану, и знай, что, как только застегну штаны, ты будешь валяться на полу, и не хуже меня. Мне, бедняге, просто не повезло, а ты, каналья, сапожная колодка, только того и ждал.

А а п о. Ну, не сердиться! Ручаюсь, он вовсе и не заметил беды с твоими штанами, пока не швырнул тебя на пол. Это он в азарте сделал.

Ю х а н и. Все он видел, выдра проклятая! А вы все, будто вороны, налетаете на меня. Ишь ты, он не видел! Разве я не вопил, что было мочи: «Погоди, вентта-хол, штаны падают!» Но он и ухом не повел, рвал меня когтями и зубами, как кошка. Гром и молния! Я тебя проучу, как радоваться беде с чужими штанами, уж я тебя проучу!

Т и м о. Да ведь я это в азарте сделал.

Ю х а н и. Я тебя проучу, дай только подтянуть штаны да прихватить их покрепче ремнем.

Т и м о. К черту всю эту борьбу! Коль я победил, значит, победил, и кончен разговор. При чем тут штаны? Ведь борется-то человек, а не штаны или какие-нибудь паголенки и носки.

Ю х а н и. Становись снова и берись за пояс! Гром и молния!

Т и м о. Идти мне с ним на эту ребячью возню?

Э р о. Ты еще спрашиваешь? Иди, иди, раб божий, иди, коль выдался случай.

С и м е о н и. Не смей, говорю!

Э р о. Что ж, не ходи, раз боишься да дрожишь.

Ю х а н и. Нет уж, сейчас ни страх, ни дрожь не помогут. Сию же минуту ему придется схватиться снова!

Э р о. Смилуйся над ним, Юхани, смилуйся!

Т и мо. Это с чего же? С чего, Эро? Так и быть, еще разок поднатужусь. Раз-другой. Только тэрсий![8]

Ю х а н и. Я тут, братец!

Т у о м а с. Смелей, Юхо!

А а п о. Смелей? Да ведь этак только два голодных ястреба дерутся.

С и м е о н и. Драка, настоящая драка!

А а п о. Не теряй рассудка, Юхани!

С и м е о н и. Ах вы, звери! Ах вы, звери!

Э р о. Не калечь родного брата!

С и м е о н и. Ага, ага! И Эро испугался? Вот тебе то, чего добивался!

Т у о м а с. Юхани!

С и м е о н и. Изба сейчас развалится, звери вы, нехристи!

Ю х а н и. Вотти[9], парень! — сказал русский. Ну, чего ж ты растянулся да глаза таращишь в потолок?

Т и м о. Сейчас-то ты одолел меня, но пусть-ка пройдет немного времени: ты состаришься и будешь расти вниз, а я возмужаю и наберусь сил.

Ю х а н и. Когда-нибудь весь белый свет одряхлеет, не то что грешный человек. Время, брат мой, всех нас сравняет. Но встань-ка да отхлебни глоток пива и признайся по совести — силенки-то у тебя меньше, чем у меня.

Т и м о. Видно, так. Ведь я пластом лежал под тобой, а ты взгромоздился на меня, как матерый медведь.

Ю х а н и. На-ка, отхлебни! Выходит, я второй силач средь юколаской братии. Правда, с Лаури и Эро я еще не боролся. Но пусть они знают, что при первой же попытке пришлось бы им нюхать землю. А Симеони сам признал себя слабее меня. Но ни один из братьев Юкола не замухрышка какой-нибудь, за это я ручаюсь. Пускай сюда сунется хоть полсотни парней Тоуколы, кулак будет встречен кулаком. Ведь я утащу на своем хребте целых двадцать четвериков, а Туомас даже чуть побольше. Да, двадцать четвериков, только б на спину подсобили подкинуть.

Т у о м а с. А хотелось бы мне поглядеть, как борются Лаури с Эро!

А а п о. И впрямь, тут было бы на что поглядеть. Один тих да смирен, как оттепель среди зимы, а другой мал, как клубок, но зато ловок и быстр, что молния. А ну-ка, за дело! Вот уж где сцепятся горностай с зайцем! С зайцем-то я тебя сравнил, Лаури, совсем не из-за твоей трусости, на то нет оснований, да и не из-за проворства, потому что ты шагаешь, точно пахарь Кённи{63}, у которого в животе сидела машинка и двигала его ногами-руками и мотыгой. И все-таки ваша борьба, сдается мне, будет похожа на схватку горностая с зайцем.

Ю х а н и. Ну, схватитесь разок, ребятки, только один разочек!

Л а у р и. Чтоб я стал бороться с Эро? Да за него и не ухватиться по-настоящему — крутится под ногами, как кошка, и царапается, как черт, даже вздохнуть некогда. Так он и прошлой осенью боролся на Аронийтту. Кто там победил, кто был бит — сам Соломон не разберет. И чтоб я снова связался с ним?

Э р о. Верь не верь, но я ни на волосок не был сильнее тебя.

Л а у р и. Чего ж мне не верить, — я знаю, что тебе со мной не сладить.

Ю х а н и. Это пусть честная борьба покажет.

Л а у р и. Чтоб я снова связался с ним?

С и м е о н и. Спать уже пора, бесноватые вы.

Ю х а н и. Ночей-то много, а рождество бывает только раз в году, так что будем веселиться. Ликуй, народ, ликуй, земля Израильская! В эту самую ночь, в этот час случилось превеликое чудо во граде Вавилонском. Возрадуемся же, братья! Во что бы нам еще сыграть? Или поесть еще жаркого? А то в свинью сыграть? Или в сапожника?

С и м е о н и. Еще что! Только и не хватало — барахтаться, как озорным ребятишкам. Угомонись!

Ю х а н и. Э, жизнь молодого да холостого — сплошная пляска! Не так ли, Тимо?

Т и м о. Хи-хи-хи!

Ю х а н и. Не так ли?

Т и м о. Пожалуй, так.

Э р о. Точно так, милый Юсси.

Ю х а н и. Сказала лисонька зайцу. Верно! Такая жизнь по мне. От нее кое-когда и развеселишься да притопнешь каблуком. Отпляшем-ка рипаску[10], я на это мастер. Поглядите-ка!

А а п о. А пиво в голову ударяет?

Ю х а н и. Опрокинь ковша три — авось и ударит. А ну, запевай, Эро, раз Юсси пляшет! Начинай!

Э р о. Что ж тебе спеть?

Ю х а н и. Да что на ум придет, лишь бы гремело да звенело! Затягивай, парень. Гаркни так, чтоб изба задрожала! Пой, сукин сын, пой, коли я задумал плясать да прыгать козлом до потолка! Запевай!

Э р о. Так и быть, постараюсь:

Юсси-брат, дружок мешок,

Юхани из Юколы! Песенку спою-ка я:

«Веселиться вам желаю —

Ведь на то и святки;

Пивом все полны до краю

Кружки, жбаны, кадки;

Там — чаны вина полны,

Тут — остатки сладки.

Шум на ярмарке и крик,

Выпито по чарке;

Черный бык там продан вмиг,

Куплены подарки,

И обновки ярки;

Продан, продан черный бык,

Куплены подарки».

Юсси-брат, дружок мешок,

Юхани из Юколы!

Попляши, спою-ка я.

А а п о. Замолчи, Эро, не зли его.

Ю х а н и. Пой дальше! Я не рассержусь. Пой, не плясать же мне без музыки!

Э р о.

Юсси-брат, дружок мешок,

Юхани из Юколы!

Попляши, спою-ка я.

Ты мучная рожа, брат.

Чистильщик у поросят!

Т и м о. Хи-хи-хи! Ох, какую чушь ты поешь!

Ю х а н и. Пой, пой дальше! Я не рассержусь.

Э р о.

Ты мучная рожа, брат…

Я спою, да еще пальцами прищелкну.

Чистильщик ты в хлеве, брат,

Истопник у поросят!

Юсси-брат, дружок мешок,

Юхани из Юколы!

Песенку спою-ка я:

«Вышла девушка к реке,

Написала на песке

Имя милого,

Имя милого.

— Когда в первый раз, любимый,

Песню слышала твою,

Мне казалось — серафимы

Окружают нас в раю».

Юсси-брат, дружок мешок,

Юхани из Юколы!

Песенку спою-ка я:

«Помнишь, как мы ягоды

Рвали, дорогая.

Весело играя?

Тра-ля-ля-ля-ля!

Мы срывали ягоды

И не ждали пагубы.

Тра-ля-ля-ля-ля!»

Юсси-брат, дружок мешок,

Юхани из Юколы!

Песенку спою-ка я:

«Слушай, брата не кляни ты,

Аапо бедный мой;

Юсси — парень знаменитый,

Кончит он тюрьмой,

Сядет Юсси с козьей ножкой

У тюремного окошка;

Нам туда одна дорожка.

Эх! За нас за всех

Не дадут рубля.

Тра-ля-ля-ля-ля!»

«Что я сделал, боже мой,

Ах я, непутевый!

Ждет меня мой дом родной,

А на мне оковы.

Ждет меня мой дом родной,

А на мне оковы».

Ю х а н и. Вот так, так! Никакие оковы меня не держат. Знай пой!

Э р о.

Юсси-брат, дружок мешок,

Юхани из Юколы!

Попляши, спою-ка я.

Ты мучная рожа, брат,

Чистильщик у поросят!

Не довольно ли?

Ю х а н и. Давай еще! Сейчас отпляшем, как на свадьбе Матти Скотника. Еще! Еще! Как на свадьбе Матти Скотника!

С и м е о н и. Даже петух со страху закукарекал от безбожного шума.

Ю х а н и. Заткни глотку, петенька! Ишь распелся!

Т у о м а с. Полно уж, Юхани.

А а п о. Ты ведь дух испустишь в этой басурманской пляске.

Ю х а н и. Я пляшу рипаску! Не так ли, Эро?

Э р о. Это пляска Юсси.

Ю х а н и. Пускай так, да давай-ка еще пару десятков коленцев этой самой пляски Юсси!

С и м е о н и. Эх ты, непутевый человек.

Т и м о. Вот так! Вот так! Хи-хи-хи! Ах, черт тебя подери!

Ю х а н и. Прочь с дороги! Не то я сомну тебя в лепешку, как казацкий конь пьяного ярмарочного гуляку. Ух!

А а п о. Поглядите-ка, что у него ремень выделывает! Мотается то вверх, то вниз да так и хлещет его по хребту и пониже. Ну и ну!

Ю х а н и. Лалла-ла-лаа! Вот это была встряска, хе-хе-хе! Я второй раз в жизни так пляшу. Первый раз это было на свадьбе Матти Скотника. Бабьего звания там было всего три старухи, а мужиков порядочно набралось. Но стоило Матти поднести нам по паре чашек крепкого пунша с кофе, как мы сами, без баб, пошли молотить половицы. Бабы, бедняжки, судьбу благодарили, что отделались от этой кутерьмы, не то мы закружили бы их до полусмерти. Ах, черт возьми! Ну, а теперь долой с себя всё до рубахи, и айда на полок. Нам же все равно не уснуть, а там, в тепле, за пивом будем при лучине рассказывать веселые сказки и предания.

Они разделись, еще раз наполнили жбан пивом и гурьбой забрались на полок. В одних рубахах они расселись на соломе. Было нестерпимо жарко. Братья усердно передавали по кругу пенящееся пиво. В щель стены была воткнута сосновая лучина, светившая золотым пламенем. И тут в голову Юхани забрела шальная мысль, которую он не замедлил высказать вслух. И следствием этого было большое несчастье.

Ю х а н и. Вот и полеживаем мы тут да жаримся, точно ливерные колбасы в печи на соломенной подстилке. И в каменке хватит еще жару. Плесни-ка, Эро, на нее ковш пива, — узнаем хоть, чем пахнет пар от ячменного пива.

Т у о м а с. Это еще что за дурацкая затея?

Ю х а н и. Славная затея. Плесни-ка!

Э р о. Я хочу выказать послушание хозяину.

Ю х а н и. Два ковша пива на каменку!

Т у о м а с. Ни капельки! Если я только услышу оттуда хоть маленькое шипение — горе тому, кто это сделал!

А а п о. Не стоит тратить попусту отличный напиток.

Т и м о. Мы совсем не так богаты, чтобы жить в пивном пару, вовсе нет.

Ю х а н и. А попробовать все-таки было бы не худо.

Т у о м а с. Я строго-настрого запрещаю.

Ю х а н и. А попробовать все-таки было бы не худо. Туомас, видишь ли, уже задирает нос. Стоило ему только одолеть меня в борьбе, как он вообразил, что волен делать в доме все по-своему. Но не забывай: коль у молодца разбушуется желчь, он семерым не уступит в силе. Как бы там ни было, но я еще не собираюсь во всем оглядываться на тебя.

С и м е о н и. Вот они, плоды вашей борьбы! Всему она виной!

Ю х а н и. А ну-ка, плесни, Эро! Я за все в ответе и в обиду тебя не дам.

Э р о. Раз хозяин приказывает, я должен слушаться, не то, чего доброго, получишь в руки волчий паспорт, да еще в рождественскую ночь.

Лукаво ухмыляясь, Эро проворно встал, чтобы исполнить волю Юхани, и вскоре от каменки донесся всплеск, а затем сердитое шипение. Рассвирепевший Туомас вскочил на ноги и кинулся на Эро, но и Юхани уже спешил на выручку младшему брату. Поднялась суматоха, и в общей свалке на пол упала горящая лучина. Братья и не заметили, как от нее по соломе побежало юркое пламя. Словно круги на водной глади, увеличивался на полу огненный кружок. Пламя поднималось все выше и выше и облизывало уже полок, когда обитатели дома наконец заметили под собой опасность. Но слишком поздно. Спасти можно было только себя и животных. Широкими волнами расходились языки пламени, велик был переполох. Все бросились к выходу; как только распахнулась дверь, в нее со страшным шумом, чуть не разом, вывалились и люди, и собаки, и кот с петухом. Казалось, изба изрыгнула их из своей дымящейся пасти прямо на снег, на котором они теперь стояли, кашляя наперебой. Последним из избы вышел Лаури, ведя за повод Валко, которая, не будь Лаури, так и стала бы жертвой огня. Бушующее пламя вырвалось наружу из маленьких окон, потом через дверь и крышу. Вскоре ставная избушка у Импиваары была вся в огне, а ее беззащитные обитатели уныло стояли на снежной поляне. Угольную землянку, свое первое жилье, они успели сравнять с землей, а что до амбара, то в его стенах были такие щели, что он походил на сорочье гнездо. Единственной защитой от ветра и стужи у братьев были коротенькие посконные рубахи. Даже шапок, чтоб прикрыть голову, даже лаптей не успели они спасти из огня. От былого скарба уцелели только ружья да кошели, которые на праздник были спрятаны в амбаре. И вот братья топтались на снегу, подставляя пламени спины и отогревая то правую, то левую ногу. А ноги, горевшие и от снега и от огня, краснели, точно гусиные лапки.

Братья наслаждались последней услугой, которую еще могла оказать им изба, и жадно грелись у огня. Страшен был этот костер. Пламя без удержу рвалось кверху, ярко освещая окрестности; мохнатые ели на вершине горы весело улыбались, словно освещенные заревом восхода. От груды смолистых пней валил черный, как деготь, дым и, клубясь, поднимался ввысь. А на поляне и вокруг нее было светло, средь зимней ночи здесь царил розовый день; и птицы, дивясь необыкновенному зрелищу, глядели с запорошенных снегом ветвей, как крепко срубленная изба Импиваары превращалась в угли и пепел. Почесывая от злости и горя затылки, братья стояли спиной к пожару и поочередно протягивали к жаркому огню ступни своих ног. Но вскоре славный костер стал мало-помалу гаснуть; наконец все рухнуло наземь грудой головешек, и тысячи сверкающих искр рассыпались в ночной тьме. И тут братья с ужасом заметили, что небо начало проясняться и южный ветер уступил место северному. Оттепель сменилась морозом.

А а п о. Из огня-то мы спаслись, да прямо в лапы морозу. Поглядите, как проясняется небо и какой студеный ветер подул с севера. Ох, велика опасность, братья!

Ю х а н и. Проклятье и смерть! А кто во всем виноват?

Т у о м а с. Кто! И ты еще спрашиваешь, жалкий червяк? Взять бы и посадить тебя сейчас на горящие угли!

Ю х а н и. Уж какому-то Туомасу этого вовек не сделать! Будь проклят тот, кто свалил на наши головы эту дьявольскую ночь!

Т у о м а с. Сам себя проклинаешь.

Ю х а н и. Будь проклят он, а именно — Туомас Юкола.

Т у о м а с. Ну-ка, повтори еще раз.

Ю х а н и. Всему виной Туомас, сын Юхани, Юкола!

А а п о. Туомас!

С и м е о н и. Юхани!

Л а у р и. Да тише вы!

Т и м о. Нет уж, теперь вы не сцепитесь, ни за что не сцепитесь, канальи! Да, да, будьте смиренны и грейтесь по-братски.

С и м е о н и. Антихристы!

А а п о. Теперь не время буянить да спорить, когда нам смерть угрожает.

Т у о м а с. Но кто же виновник, кто виновник?

Ю х а н и. Я не виноват.

Т у о м а с. Не виноват! О силы небесные! Да я тебя сейчас живьем съем!

А а п о. Перестаньте, перестаньте!

С и м е о н и. Ради бога, перестаньте!

А а п о. Виноват не виноват — теперь нам не до этого. Спасти нас могут только собственные ноги. Изба сгорела дотла, и сами мы стоим на снегу чуть ли не нагишом. Какой толк от этакой рубашонки? Хорошо, хоть ружья с припасами уцелели. Оружие-то нам теперь в самый раз — от Тэримяки доносится волчий вой.

Т у о м а с. Так что же нам делать?

А а п о. Ничего больше не придумать — только бежать в Юколу, чтоб не умереть страшной смертью! Двое пускай едут верхом на Валко, а остальные побегут за ними. Так мы и сделаем: по очереди будем бежать, по очереди ехать верхом. С лошадкой хоть не всю дорогу месить сугробы, и, глядишь, с божьей помощью, еще спасемся.

Ю х а н и. Ноги у нас будут вроде пареной репы, пока до Юколы доберемся и у огня отогреемся.

С и м е о н и. Но больше надеяться не на что. А раз так — поспешим! Ветер крепчает, небо проясняется! Поспешим!

Э р о. Эх, пришла смерть наша!

Ю х а н и. Вот они, семеро сыночков Юколы!

С и м е о н и. Беда-то и впрямь велика, но господь всемогущ. Поспешим!

Т у о м а с. Забирай из амбара ружья и кошели!

Ю х а н и. Страшная ночь! Тут нам грозит трескучий мороз, а там — голодные волки.

Т и м о. И сами мы в беде, и Валко тоже.

Ю х а н и. Нам-то хуже. Я слыхал, голый человек зимой — самый лакомый кусочек для волков.

Т и м о. А я слышал, что человек и свинья одинаковы на вкус; а кто не знает, как волки зимой охочи до свининки? Да, угораздило нас, ничего не скажешь.

Ю х а н и. Так что же делать?

А а п о. В Юколу, как стрелы из колдовского лука, пока мороз еще не разгулялся и не застудил кровь в наших жилах! В Юколу через волчью гору Тэримяки! От волков-то у нас есть ружья, а с седобородым морозом нам никак не сладить.

Т у о м а с. Вот ружья и кошели. Ружья на плечо, кошели за спину, двое пусть сядут верхом, а мы во всю прыть побежим следом. Да не мешкайте, ради наших собственных душ, не мешкайте!

Ю х а н и. Смотрите, как небо проясняется и звезды мерцают! Ну, помчались, ребята!

А а п о. Завтра заберем отсюда все, что уцелело от огня. Завтра возьмем также кота и петуха, одну ночь они просидят у пепелища. Килли и Кийски пускай идут с нами, как верные друзья. Но где они?

Т у о м а с. Что-то не видно. Тише! Ну-ка, прислушайтесь!

Э р о. Э-э, они уже далеко. Лай раздается там, за горой.

Т у о м а с. Они гонят рысь. Видать, она пробежала мимо избы и собаки напали на след. Но пускай себе гонятся, коль хотят, нам теперь не до них, надо торопиться в нелегкий путь.

Ю х а н и. Да будет так! Жизнь и смерть схватились сейчас, будто два медведя.

А а п о. Теперь уж сил не жалейте.

Ю х а н и. Сил души и плоти!

Т у о м а с. И не забывайте, что нас подстерегает жалкая смерть.

Ю х а н и. С двух сторон грозит нам черная смерть. Эх-хе-хе! Или околеем в стужу, иль кишки наружу, если не доберемся до огня и мягкой соломки. Что-нибудь из трех должно случиться — через часок-другой. Но воздыханиями горю не поможешь, нет, не поможешь. Вот стисну зубы — и ледяные горы сокрушу, будь они хоть того толще!

С и м е о н и. Попытаемся во имя божье и с его помощью.

Ю х а н и. Вот, вот, с его помощью. Что ж тут может сделать своими силами простой смертный? Да хранит нас господь!

Э р о. Ну, быстрей в путь, без всякой задержки!

Ю х а н и. И без всякого страха! Идем!

Т у о м а с. Стало быть, все готовы. Садитесь-ка на лошадь, Эро и Симеони, и скачите прямо в Юколу, но не слишком быстро, чтобы нам, босым, не отстать от вас.

И они тронулись в путь, голые, в одних посконных рубахах, с кошелями за спиной, с ружьями в руках или на плече. Спасаясь от мороза, напавшего на них со студеных болот холодного севера, они ушли в зимнюю ночь. Но мороз смилостивился над ними, погода снова смягчилась. Правда, временами край неба прояснялся, но потом опять затягивался тучами, и ветер с севера дул не слишком свирепо. К тому же братьям не впервые было встречаться со стужей, не один трескучий мороз закалил их кожу; бывало, еще озорными ребятишками они часами месили босыми ногами сугробы. Но все-таки их пугал, сильно пугал этот путь от Импиваары в Юколу, и они бежали с замирающим сердцем. Впереди, верхом на Валко, скакали Эро и Симеони, а остальные мчались за ними, так что снег клубился. А возле пышущей жаром каменки на поляне Импиваары сидели кот и петух и уныло посматривали на тлеющие угли.

Братья неслись к деревне и, оставив позади болото Сомпиосуо, подходили уже к Тэримяки, откуда все еще доносился жуткий вой волков. В ельнике, между болотом и лугом, всадники сменились: Эро с Симеони слезли с лошади, а на место их сели двое других. Ни минуты не мешкая, они снова пустились в путь и, миновав песчаный склон и дорогу в Виэртолу, понеслись по шумевшему сосновому бору. Наконец они были у скалистой горы Тэримяки; многоголосый волчий вой внезапно стих. Скоро братья стояли уже на вершине горы и дали лошади передохнуть. Здесь всадники опять соскочили с Валко, уступив место следующей паре. Задувал ветер, на миг небосвод опять прояснился, Большая Медведица показывала уже за полночь.

Отдохнув, братья начали спускаться с горы и, когда дорога кончилась, вошли в темный, мрачный ельник. Сверху глядела бледная луна, кричали филины, из чащи леса перед братьями внезапно вырастали какие-то странные изваяния, похожие на огромных медведей: то были поросшие мхом корни сваленных бурей елей. Неподвижные, словно оледеневшие привидения, взирали эти глыбы на фантастические фигуры, мчавшиеся через лес. Они оставались недвижны, но вокруг, в высоком ельнике, скоро появились устрашающие признаки жизни. То голодные волки рыскали вокруг братьев, подходя к ним все ближе. Их быстрые тени мелькали то впереди, то сзади, то перебегали через дорогу. Свирепые и кровожадные, они упорно следовали за ночными беглецами из Импиваары, и звонко потрескивали от их бега сухие корни елей. Вздрагивая и храпя, бежала пугливая Валко, и седоки едва сдерживали ее. А звери все наглели. Жадно лязгая зубами, они подчас проносились совсем близко от братьев. И, чтобы отпугнуть хищников, братья время от времени палили из ружей, но волки отбегали недалеко.

Наконец братья вышли на поляну Кильява, выжженную лесным пожаром; там и сям торчали стволы сухих сосен, приют ястребов и филинов. Здесь волки еще пуще разъярились. Опасность была велика. Верхом ехали Туомас и Тимо; остальные братья вдруг остановились и почти разом дали залп по своим преследователям, которые в испуге отступили. Братья опять помчались вперед, но скоро за ними уже снова гналась волчья стая. Опасность стала еще больше. И тогда Туомас, приостановив лошадь, громко крикнул: «У кого ружье не заряжено — зарядить сейчас же! И побыстрее!» Сам он соскочил с лошади и приказал Тимо крепко держать ее. Приостановившись, братья перезарядили ружья, и им было не до холода. Звери тоже остановились шагах в пятидесяти и, не сводя с них алчных взглядов, яростно били себя хвостами. Небо снова очистилось от туч, и на поляну выглянул светлый месяц.

Т у о м а с. Перезарядили ружья?

А а п о. Готово! Что ты задумал?

Ю х а н и. Опять пальнем все разом!

Т у о м а с. Нет, если нам дорога жизнь. У одного ружье пусть всегда будет заряжено, помните это. Лаури, у тебя самая твердая рука и верный глаз, становись-ка рядом со мной.

Л а у р и. Я тут. Что ты хочешь?

Т у о м а с. Голодный волк даже раненого собрата пожирает. Удастся нам подстрелить одного — мы спасены. Попробуем. Выберем-ка того крайнего слева, Лаури, да пальнем вместе, а вы берегите заряды. Прицелься, Лаури, с меткостью ястреба и как только крикну: «Пли!» — сразу стреляй.

Л а у р и. Я готов.

Т у о м а с. Пли!

Тут они оба разом выстрелили, и волки отпрянули назад. Но один из них остался на снегу; он попытался встать и догнать остальных, однако снова упал. Братья опять помчались дальше. Теперь бежали шестеро, только Тимо скакал впереди на лошади. Так прошло несколько минут, волки снова вернулись, жадно следуя за ночными путниками. Заклубился снег и загудела ровная поляна, когда они стаей бросились в погоню. Вот они поравнялись со своим окровавленным собратом, пролетели мимо него, но, почуяв запах свежей крови, тотчас повернули назад. Только мелькнули хвосты, взлетело облако снежной пыли и сверкнули в ночной тьме алчные глаза. Со страшным рычанием кинулась стая на израненного волка, и на равнине началась свалка. Земля задрожала, снег превратился в сплошное месиво, когда бывшие друзья принялись рвать на куски серого сына лесов, подбитого меткими пулями Туомаса и Лаури. Потом на поляне снова стало тихо. Слышалось только негромкое чавканье да похрустыванье костей в зубах забрызганных кровью хищников, которые с горящими глазами пожирали добычу.

А братья были уже далеко от своих врагов. И отрадно им было слышать звуки кровавой волчьей бойни на поляне Кильява — для них это была добрая весть о спасении. Они подошли к лугу Куттила, где дорога: делала большой крюк. Чтобы выиграть время, братья решили пойти напрямик, лугом. Они дружно навалились на изгородь, которая тут же рухнула, и Валко с двумя седоками, ободряемая криками братьев, помчалась по ровному лугу.

Через луг проходил санный путь в приходское село, и сейчас по нему проезжал обоз из трех саней. Ужас охватил и коней и путников, когда они заметили приближающихся к ним братьев. В лунном сиянии они увидели семерых мужчин в одних рубахах, с ружьями на плече, торопливо бегущих за лошадью. И путники решили, что это целая свора злых духов напала на них из пещер Импиваары. Все на лугу задвигалось и всполошилось. Обезумевшие кони бросались из стороны в сторону, обозники громко кричали, взывали к богу и метали проклятия. Но братья едва взглянули на этот переполох и что было мочи бежали к Юколе, и снег на лугу Куттила разлетался перед ними, словно дым. Встретилась еще одна изгородь, они опять собрались с силами и, с треском повалив ее, понеслись по холмистой дороге.

Жуткой была для них эта ночь. Они бежали, тяжело дыша, а во взглядах, неизменно прикованных к Юколе, таились неуверенность и сомнение. Не обмениваясь ни словом, они мчались все вперед и вперед, и быстро убегала под ними покрытая снегом земля. Наконец, поднявшись на косогор Похьянпелто, они увидели при бледном свете луны родной дом, и почти одновременно вырвался из уст братьев возглас: «Юкола, Юкола!» Они сбежали с косогора, потом, точно крылатые духи, пронеслись по лугу Оянийтту и, снова поднявшись по склону, остановились у порога перед запертой дверью. Не время было стучать и ждать, когда их впустят в избу, и братья надавили на крепкую дверь. С треском распахнулась она, с шумом и топотом ввалились братья в избу и бросились к горячим углям очага, откуда веяло долгожданным теплом. А перепуганная семья кожевника спросонья решила, что не иначе, как напали разбойники.

К о ж е в н и к. Какой изверг врывается в дом почтенного человека, да еще в рождественскую ночь? Отвечай! Ружье у меня наготове!

Т у о м а с. Оставь ружье в покое.

А а п о. Не стреляй в своих!

Ю х а н и. Господи, да это же мы, из Импиваары!

Т и м о. Семеро сыновей Юколы!

С и м е о н и. Господи помилуй нас! Семь душ вот-вот перейдут в вечность в этот страшный миг. Господи, помилуй нас!

Ю х а н и. Наша славная избушка в лесу сгорела дотла вместе со всем добром, и мы, как зайцы, бежали сюда почти голые, в одних рубахах. В одних коротеньких рубахах! Шутка ли это!

Ж е н а  к о ж е в н и к а. Боже ты мой!

К о ж е в н и к. Ах, бедняги!

Ю х а н и. Да, видали ли вы такое? И вот сидим тут, как сороки, взывая к божьей милости. Ах, я сейчас заплачу.

Ж е н а  к о ж е в н и к а. Бедные детки! Скорей, старик, разводи огонь!

Э р о. О, несчастная ночь! О, мы, несчастные!

А а п о. О, кошмарная ночь!

С и м е о н и. О-ох!

Ю х а н и. Не плачь, Эро, не плачь, Симеони, не стони, Аапо! Не плачь, не плачь, брат мой Эро. Теперь-то мы в тепле. Но это был настоящий турецкий поход!

Ж е н а  к о ж е в н и к а. И как только не мается грешный человек!

Ю х а н и. Милая хозяюшка, ваши слезы и жалость заставят меня снова заплакать. Но не плачьте, хозяйка, не плачьте! Ведь мы уже вырвались из волчьих когтей и, слава богу, опять сидим в тепле, среди ближних. И за это благодарение господу!

Т у о м а с. Что и говорить, положение наше печальное. Разведите-ка нам жаркий огонь и принесите пару снопов соломки на пол, а Валко отведите в конюшню и дайте ей сена.

А а п о. Простите, что ради спасения душ своих мы взываем к закону гостеприимства и вашей помощи. Ведь это ради спасения наших душ, наших душ!

Ю х а н и. О, ангелы небесные! Да у меня душа держится уже на самом кончике носа, того и гляди улетит. Если в этом доме найдется мясо и пиво, то ставьте на стол. Да, славно мы попарились, вовек не забудем! Так принесите же мяса и подогретого пива ради спасения наших бесценных душ, и тела тоже.

К о ж е в н и к. Чем можем, тем поможем, люди добрые, только вот огонь налажу. Ах, бедняжки! В одних рубашонках!

Ю х а н и. Ни шапки на голове, ни обутки на ногах. Да вы только поглядите на эти ноги — все одно что гусиная лапка царицы Сибиллы{64}.

К о ж е в н и к. Волосы дыбом встают! Поди-ка взгляни, баба.

Т и м о. Посмотрите-ка и на мои.

Ю х а н и. Что они рядом с моими? Вон какие! Погляди, брат, какая тушенка.

Т и м о. А эти!

Ю х а н и. Да что твои ноги!

Т и м о. Это мои-то? Обожди-ка. Вот поглядите, разве это нога человека?

К о ж е в н и к. Взгляни поскорей, баба.

Ж е н а  к о ж е в н и к а. Ой, люди добрые, силы небесные!

Ю х а н и. Где такое видано? Даже Туомас прослезился. Не плачь, Туомас. Разве это порядок, я спрашиваю?

Т и м о. Так вот и швыряет судьба человека.

Ж е н а  к о ж е в н и к а. Как они горят да краснеют, краснеют да горят! Люди добрые!

Т и м о. Будто железо в горне, точь-в-точь как железо!

Ж е н а  к о ж е в н и к а. До чего ж они красные, до чего красные! Боже ты мой!

Ю х а н и. Все равно что медь расплавленная. «И ноги подобны халколивану», как сказано в библии. Помилуй нас господи, несчастных!

Ж е н а  к о ж е в н и к а. Ах, бедные детки!

Л а у р и. Исполните же нашу просьбу, как обещали.

А а п о. Умоляем вас, поторопитесь! Огонь мы сами разведем, тут и дрова есть в углу, славные березовые поленья.

Ю х а н и. Вот мы опять посиживаем в старой Юколе, под знакомыми закоптелыми грядками, и, пожалуй, пробудем тут до мая. Пусть наш прежний дом приютит нас на зиму.

Т у о м а с. Но пусть-ка только наступит лето.

Ю х а н и. Да, пусть-ка только наступит лето — и на поляне Импиваара будет новая изба, получше прежней.

Т у о м а с. Как только сойдет снег — и застучат топоры, и загрохочут лес и горы. Уж тогда братьям Юкола не придется проситься на ночлег к чужим людям.

Ю х а н и. Верно сказано! Туомас, забудем-ка ту проклятую историю, что привела к пожару. Лучше подумаем о новой избе, которую мы скоро срубим.

Т у о м а с. Да у меня вся злость прошла, как только мы пустились в этот страшный путь. И когда ты бежал за мной и пыхтел мне прямо в затылок, точно загнанный жеребец, у меня даже сердце заныло.

Ю х а н и. А коли так, будем радоваться, что поход окончен и мы опять в теплой избе. Вон уже и есть-пить нам несут, а вот и два отменных снопа соломки. Возблагодарим бога, дорогие братья!

Весело пылали в очаге березовые дрова. Выстроившись в ряд у славного огонька, братья с наслаждением отогревались. Потом подошли к столу отведать мяса, хлеба, колбас и подогретого пива — всего, что нанесла им жена кожевника, женщина с добрым сердцем. О Валко позаботился сам хозяин, отвел ее в конюшню и наполнил ясли сеном. Скоро по следам братьев прибежали и собаки, высунув языки, виляя хвостами и радостно поблескивая глазами. Братья встретили их с бурным ликованием и начали кормить и ласкать.

А покончив с ужином, братья улеглись на солому и вскоре, убаюканные сладким сном, забыли все житейские бури. Крепок был их сон. И долго еще пригревало спящих пылающее пламя, но потом погасло, и в очаге остались одни угли. Тогда хозяйка закрыла трубу, и от печи повеяло уютным теплом. Но вот улеглась и сама хозяйка, и дом снова погрузился в тишину. А на дворе по изгородям с треском разгуливал мороз; под небом, усыпанным мириадами звезд, свирепо носился северный ветер, и с высоты улыбался светлый месяц.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ранней весной, еще до прилета журавлей, братья покинули Юколу и, опять вернувшись на поляну Импиваара, принялись рубить новую избу. Скоро на угловых камнях уже лежали мощные бревна и венец за венцом стали подниматься стены. Много дней подряд от зари до вечерних сумерек звенели топоры и ухал тяжелый деревянный молот. По углам на срубе сидели Юхани, Аапо, Туомас и Симеони, а остальные тесали бревна и подкатывали их по жердям наверх. В поте лица трудились братья, но на душе у них было радостно — строение все росло и росло, наполняя воздух смолистым запахом. Выдавались, однако, и такие дни, когда братья совсем не брали в руки топоров и целыми сутками, от вечера до вечера, а порой прихватывая еще и следующее утро, спали крепким сном.

И все-таки, не успели еще пожелтеть нивы, как на поляне Импиваара, на том же самом месте, что и прежде, стояла готовая изба; даже видом своим она походила на первую избу, разве только была покрепче и покрасивей. Покончив со стройкой, братья опять могли с головой уйти в охотничьи затеи. Они приготовились и к охоте и к рыбной ловле на Ильвесъярви и, захватив ружья и снасти, отправились в путь; собаки с блестящими от возбуждения глазами бежали следом. Братья без устали рыскали по таежным сопкам, болотам и полянам, избороздили вдоль и поперек светлую гладь Ильвесъярви, добывая себе пропитание и делая запасы на суровую зиму. Немало обитателей Ахтолы и Тапиолы{65} простилось тогда с жизнью.

А теперь я хочу рассказать о старом Матти Труте, единственном друге братьев в этих лесах. Он жил один-одинешенек в маленькой избушке на поросшей кустарником горе, в нескольких тысячах шагов от Импиваары. Матти Трут делал самый мягкий во всем Хяме трут, чему обязан был и данным ему именем, да плел добротные берестовые лапти, и этот промысел вполне обеспечивал его хлебом насущным. Когда-то в молодости он был лихим ямщиком и побывал даже в Похьянмаа, а потом последовал за приходским пастором, переселившимся к самым границам Лапландии. Там Матти провел лето, охотясь на медведей, росомах и журавлей на бескрайних северных болотах. Об этих странствиях ему было что порассказать. Обладая замечательной памятью, он никогда не забывал того, что хоть раз видел или слышал. Он отличался также наблюдательностью и верным глазом. Матти исходил самые глухие леса, и не было еще случая, чтобы он заблудился. Стоило ему хоть раз побывать в каком-нибудь местечке, хотя бы самом отдаленном, и он мог сразу же указать туда дорогу, ни на волосок не ошибившись. Матти обычно вытягивал в нужном направлении свой большой палец, и спорить с ним было тогда бессмысленно, ибо он был непоколебим в своем знании местности. Когда у него спрашивали, например: «Где Вуокатти?» — Матти, ни минуты не мешкая, указывал пальцем на край небосклона и отвечал: «Там, гляди на палец. Как раз там, хоть стреляй. Вот за тем пригорочком церковь Куусамо, а на петушиный шаг вправо проходит просека в Вуокатти». Точно так же, если его спрашивали: «Где бранное поле Поррассалми?» — он опять-таки вытягивал палец и незамедлительно отвечал: «Вон где, гляди на палец. Как раз там, хоть стреляй». Вот какой точный был у старика глаз, и он отлично знал все леса на десятки километров вокруг своего жилища. Он исходил их вдоль и поперек, собирая то наросты на деревьях, то бересту или проверяя силки и ловушки. Порой во время своих странствий он наведывался в избу Импиваара к братьям, для которых это было великой радостью. Разинув рты и навострив уши, они слушали рассказы старика. И вот однажды августовским вечером Матти опять сидел у братьев и рассказывал им о своих охотничьих приключениях в северных краях.

Ю х а н и. Вот как! Ну, а потом что?

М а т т и  Т р у т. Что потом? Забрели мы в одно пустынное место, на этакое топкое болото, и стали пробираться по нему на лыжах. Нашли уйму теплых журавлиных гнезд, перестреляли немало крикливых журавлей. Кошели набили яйцами и пухом, а на плечи взвалили по ноше. А потом мы выпили. Оттуда пошли дальше по топкой илистой трясине, таща на себе журавлей и собак. И не раз случалось, что охотник с повизгивавшей собакой на шее вот-вот был готов провалиться в бездонный омут. Но мы все-таки выбрались снова на сухой пригорок, мокрые как мыши. Устроили ночлег, разожгли большущий костер и сбросили с себя промокшую одежду. Делать нечего — снимай штаны да рубаху, все равно что шкуру с угря, и вешай на веточку, Скоро от одежды повалил пар, в золе зашипели журавлиные яйца, а сами мы, нагишом, закрутились, точно бесы-полуночники, подставляя огню то один бок, та другой. А потом мы выпили. Но как же время проходило? Как провели мы эту майскую ночь? Собаки почему-то раздували ноздри и поглядывали на макушки деревьев. Потом и мы стали посматривать наверх — и что же увидели?

Ю х а н и. Скажите-ка! Пожалуй, маленького медвежонка?

Т и м о. Или самого беса и лешего, я думаю.

М а т т и  Т р у т. Ни того, ни другого. На суку бородатой сухой сосны сидела большущая росомаха. Хейсканен выстрелил по ней, но мимо; Юсси Коротышка выстрелил, но тоже мимо; наконец и я пальнул, да не тут-то было. Росомаха только чуть покачнулась, сердито зарычала и осталась сидеть на суку. Тогда Хейсканен закричал: «Это колдовские козни! Колдовские козни!» — и, вытащив из кармана зуб мертвеца, покусал его немножко, поплевал на пулю и опять загнал ее в ружье. Потом помахал рукой, страшно ворочая глазами, сказал каких-то два-три ужасных слова, бесов сын, и выстрелил. Росомаха свалилась с сосны. Но до смерти ей, чертовке, было еще далеко, и тут-то и началась потеха. Ведь сами мы, совсем голые, даже близко не смели подойти к этой злючке; да и собаки не хотели с ней сходиться и тявкали в сажени от зверя, а он все рычал на них из куста. Ему, видишь ли, все еще помогала нечистая сила. Но Хейсканен снова начал произносить страшные слова да замахал рукой и заворочал глазами. И гляди, как собака теперь бросилась на зверя! Прыгнула, как ракета, и то-то поднялась возня! Боже мой, чего она только не выделывала с бедной росомахой! И так ее и этак, и так и этак! Нет, черт побери, вам еще наверняка никогда не приходилось видеть такой схватки, никогда!

Ю х а н и. Тысяча чертей!

Т и м о. Вот где было бы на что поглядеть!

М а т т и  Т р у т. Да, это была возня, ей-ей!

Т и м о. А потом вы запихали росомаху в мешок?

М а т т и  Т р у т. Да, добыча была немалая. Этакий жирный кусочек. Да. А потом мы выпили. Немного погодя натянули на себя одежду, сухую как порох, и легли спать возле жаркого огня. Но спать нам почти не пришлось, потому что над головой, будто огненные змеи, без конца летали туда-сюда колдовские стрелы. Хейсканен, правда, не раз вскакивал на ноги и вопил что было мочи: «Потухни, колдовская стрела! Потухни, колдовская стрела!» — и их в самом деле немало попадало в лес и на болото, но еще больше летело своей дорогой, несмотря на все заклинания. А тут с севера на юг пронесся пронзительный свист нечистого, и долго доносился еще слабый шум. «Что за чертовщина пронеслась мимо нас?» — спросил я Хейсканена, а он пробормотал мне в ответ: «Это промчался сам старик Хийси»{66}. Прошел еще час, другой, а в теплом, сумрачном воздухе так и мелькали огни. Вдруг с восточного края болота донесся шум, будто вздох бородатых елей, а с западного края послышался ответный звук, похожий на шелест молодого березняка. «Что это за шум и шелест?» — спросил я опять, и Хейсканен пробормотал мне в ответ: «Это хозяин ельника переговаривается со своей дочкой»{67}. Но наконец ночь прошла, настало утро, и мы снова пустились в путь. И тут, у самой опушки леса, мы заметили дьявольски большого волка, но он заметался, будто гороховое поле на ветру. Уже виднелась только левая задняя лапа; и тут я вскинул ружье и перебил ему лапу, только хруст раздался. Но шкуру-то свою серый все-таки спас. Да, перебил я лапу старику.

Т и м о. Ах, дьявол! Лапу пополам, будто ледяную сосульку! И она валялась перед вами, как пасхальный окорок на блюде?

М а т т и  Т р у т. Нет, не совсем так.

Т у о м а с. Но откуда же вы узнали, что лапа была перебита?

М а т т и  Т р у т. Да мы ведь еще долго гнались за волком и тут-то и увидели, как болтается перебитая лапа и выводит на песке десятки.

Т и м о. Ох, черт побери! Десятки на песке? Хи-хи-хи!

М а т т и  Т р у т. Самые настоящие десятки.

Ю х а н и. Волку-то, верно, нелегко пришлось.

М а т т и  Т р у т. Волку нелегко, да и охотникам тоже. Но собаки проклятые ни на шаг не отходили от нас и плелись с понурыми головами и поджатыми хвостами — это наши-то собаки, всегда такие смелые!

А а п о. Что же их так напугало?

М а т т и  Т р у т. Все те же колдовские козни и волшебный туман — он носился в воздухе, точно пороховой дым на поле брани. Хейсканен, правда, старался изо всех сил: и заклинал, и проклинал, и рукой махал, но все попусту. А Юсси Коротышка катился за волком, как клубок, подымая пыль и обливаясь потом. Ноги-то у парня были длиной не больше трех четвертей, зато спина, как у выдры, длинная и крепкая. Да и сам он был чертовски крепкий, сильный и цепкий, будто сама выдра. Он долго гнался за волком, а тот, прихрамывая, ковылял вперед. Но делать было нечего, пришлось Юсси оставить погоню, и серый убежал в лес. Да. А потом мы выпили. И когда с этим было покончено, с богатой добычей зашагали домой. Так вот и шли, с кошелями под мышкой, а в них яйца, пух да разная мелкая дичь; лыжи и журавлей тащили на спине, ружья в руках, а росомаху несли по очереди. Так и шли. Под самыми облаками пролетел маленький бекас — я подстрелил его и положил в кошель. Прошли еще немного, и я заметил на вершине сосны плоскую большеглазую белку-летягу. Я подстрелил ее и положил в кошель.

Наконец вышли на широкую поляну и уже увидели на юге усадьбу Турккила, откуда мы отправились в этот трудный поход. И подошли мы к залитому кровью месту, где несколько дней назад медведь задрал жеребца. Хозяин Турккила показал нам его еще до охоты. Глядим мы на следы медвежьего пира, и я скоро приметил, что медведь еще совсем недавно, пожалуй накануне вечером, на заходе солнца, заглядывал сюда, чтобы полакомиться остатками добычи. Я смекнул, что он и сегодня на закате наведается сюда, и решил остаться, чтобы подкараулить его. А остальные пошли в Турккилу готовить ужин. Вот стою я и думаю, голову ломаю, как мне встретить гостя, если на ровной поляне нет ни единого дерева, чтобы залезть на него. Но хитрости нам не занимать, и я нашел-таки способ, да еще какой! Поблизости я увидел смолистый пень, огромный и черный. Корни у него были подмыты вешними водами, на целый аршин приподнялись над землей. Я перерубил топором средний корень, тот, что идет прямо в землю, вытащил его и немного расширил ямку. Вполз я в нее, высунул ружье в сторону кровавой поляны и, прикрытый падежной крепостью, стал поджидать лесного гостя. Вот он вышел из чащобы и впился зубами в разодранную лопатку жеребца. Тут я решил осторожненько всыпать ему свинца в лоб. Но черт побери! Медный затыльник на ружейном прикладе чуть-чуть звякнул об оловянную пуговицу моей куртки, а у медведя слух острый, он сразу поймал этот звук. Как одержимый, бросился он на меня, но я встретил его выстрелом. А медведь знай себе бежит вперед со страшным ревом. Какой треск начался тут над моей головой! Корни заскрипели, земля ходуном заходила, когда он сбросил с меня рогатый пень. Я уж подумал — настал мой последний час, и с ружьем в руке жду, когда передо мной покажется медвежья пасть. Но вдруг возня кончилась, и стало совсем тихо, будто в могиле. Так мне и не пришлось схватиться с медведем. Я подождал еще немножко, а потом сквозь торчавшие корни оглянулся назад. Там лежал мертвый медведь, с вывороченным пнем в лапах, а из груди кровь хлещет. «Вот так штука!» — подумал я, когда опять стоял вольным молодцом под вольным небом. Ведь пень-то с меня слетел чертовски быстро!

Ю х а н и. «Вот так-то!» — сказал Яакко Хэску{68}.

Т и м о. Эх, забери тебя семь кузнецов!

Ю х а н и. Самая ловкая проделка на всем белом свете!

Т у о м а с. Славная проделка. Медведь был матерый, но и вы не дали маху!

Ю х а н и. Ах ты, черный бык!

Т и м о. Дьявол! Больше тут ничего не скажешь. Ну, а потом что?

М а т т и  Т р у т. Что потом — ты и сам можешь догадаться. Выстрел донесся до Турккила, будто стрелял я на дне пустой бочки, и скоро люди облепили поляну, словно комары. А когда медведя притащили домой на длинном шесте, поднялся шум и гам. Здоровенный был зверюга! Когда его подвесили на жердь, в избе стало темно, точно от грозовой тучи на небе. На том и кончился этот день да и вся наша охота. А потом мы выпили.

Ю х а н и. И обмыли богатую добычу?

М а т т и  Т р у т. Вот, вот. В Турккила начали, а у пастора кончили, с пьяными рожами и осоловевшими глазами. Вот как было! Но те дни давным-давно миновали. И я, старик, всегда охотно вспоминаю лучшую пору своей жизни и охотно о ней рассказываю.

А а п о. А мы охотно слушаем.

Ю х а н и. Рассказывайте хоть до рассвета — мы и про сон забудем.

М а т т и  Т р у т. Нет, нет. Мне в свою развалюху ковылять пора, да, да, пора. Оставайтесь с богом, братья!

Ю х а н и. С богом, уважаемый Матти!

А а п о. Будьте здоровы да почаще заглядывайте к нам!

И Матти, с топором на плече, отправился в свою избушку на заросшем кустарником косогоре, поодаль от деревни. А братья улеглись: надвигалась уже темнота, и в маленькие окошки едва пробивался слабый вечерний свет. Но долго еще в их головах витали горячие думы, отгонявшие бодрящий сон. Братья вспоминали рассказы Матти Трута о полярной тундре, о волшебном тумане и колдовских стрелах, которые с шипением рассекают ночную тьму. И, подобно этим огненным стрелам и вспышкам ружейных выстрелов, в сердцах их вспыхнули необычные думы и желания. Больше всего их прельщал журавль, птица с умным взглядом, чей крик раздается на безбрежных северных топях. Братьям казалось, что они уже ощущают нежное тепло устланных пухом гнезд с яйцами, укрытых под кустиками голубики. Быть там, стрелять в этих красавцев с длинными шеями и опустошать их гнезда — вот чего жаждали теперь они. Торжественная суровость северных болот совсем заворожила их.

Дольше всех бодрствовал на своей постели Юхани, все размышлявший о том, как бы в родных местах устроить что-либо подобное только что рассказанной охоте на болотах Пиментолы{69}. Он вспомнил о болоте Коурусуо, где, правда, не водилось журавлей, но зато было множество пестрых уток. Особенно его воображение возбуждали частые выпивки охотников-северян, и Юхани вспомнил, что водку можно раздобыть в имении Виэртола. Так в его голове и родилось некое подобие славной охоты северян, и, решив завтра же осуществить все на деле, он наконец заснул. Однако во сне он долго еще бродил по следам Матти Трута и раз даже вскочил с постели со страшным криком: «Росомаха, росомаха! Держите ее, чертовку!» Разбуженные криком братья сердито заворчали из своих углов, но скоро опять уснули. А Юхани долго озирался, прежде чем сообразил, что стоит вовсе не в лапландской тундре, не на узком косогоре среди болот, а на черном полке родной избы. Мало-помалу он пришел в себя и, снова опустившись на постель, крепко уснул. Однако, поднявшись утром, он вспомнил о ночном решении и принялся растолковывать его братьям.

Ю х а н и. Послушайте, братцы, что я вам скажу и к чему хочу склонить ваши думы. Я вспомнил о славном местечке для охоты. Просто удивительно, что мы совсем забыли о болоте Коурусуо. Ведь там в зарослях и на светлых лесных озерках водится уйма болотной дичи. Махнем-ка туда на охоту — и уток у нас будет больше, чем щепок.

Т у о м а с. Я согласен с твоей затеей.

Т и м о. И я.

Э р о. Я тоже. Дай только добраться до Коурусуо, и я сразу стану Юсси Коротышкой на лапландских болотах. Пусть будет так!

А а п о. Перечить и я не стану, раз предвидится добыча на многие дни.

Ю х а н и. Стало быть, решено. Но до Коурусуо путь далек, туда — поистине волчья верста, и нам придется отправляться с ночевкой. А раз так, то, по-моему, было бы не худо там выпить, чтобы скоротать ночь под открытым небом.

Т у о м а с. В Виэртоле есть водка.

Ю х а н и. И еще какая!

Т у о м а с. Семь кварт, ребята!

Ю х а н и. Верно! По кварте на брата.

А а п о. А, может, отставим водку, благо мы к ней еще не привыкли.

Ю х а н и. Да ведь ты, так же как и я, кое-когда выпивал глоток-другой.

Э р о. Неужели ты, Аапо, не можешь понять его желания — ведь это все равно что детский кашель у взрослого мужчины! Ему хочется, чтобы и мы, когда седыми старичками будем рассказывать юнцам о своих славных делах, могли хоть разок сказать: «А потом мы выпили». Дай же и нам вообразить, будто мы заживо хватаем росомах на Севере.

Ю х а н и. Опять ехидничаешь? Разве человеку не положено о себе заботиться? Нам придется бродить по топям и трясинам, проспать ночь на мху, когда даже сухой ниточки на нас не будет. И, по-моему, в таком случае один глоточек из фляжки только на пользу. Так что не стоит отправляться без этого зелья в кошеле. Пусть-ка Лаури сходит в Виэртолу с лучшей лисьей шкурой — небось сразу найдется водка.

И Лаури отправился в Виэртолу за укрепляющим напитком для утиной охоты на Коурусуо. Это огромное, окруженное дремучими лесами болото лежит примерно в пяти тысячах шагов от Импиваары, на земле Виэртолы. Светлые лесные озерки там чередуются с высокими зарослями и кочковатыми островками, на которых растут чахлые сосны. Это излюбленные места уток. Вот сюда-то и задумали пойти братья в надежде на богатую добычу.

Лаури вернулся из Виэртолы и принес в отцовской охотничьей фляге водки, прозрачной как хрусталь. Но, кроме водки, он принес из Метсолы{70} важную весть, которая еще больше подзадорила братьев: Лаури рассказал, что медведь задрал лучшего в имении быка; он знал даже место, где это случилось, — к северу от Импиваары, в угодьях Виэртолы, недалеко от лесной межи Юколы. Братья решили пойти к Коурусуо мимо этого места и выйти из дому только вечером. Может быть, им повстречается медведь, который обычно на вечерней заре приходит лакомиться остатками добычи. На это они очень надеялись. Плотно пообедав, братья под вечер отправились в путь. Они были во всеоружии: за спиной у каждого кошель, а в ружьях крепкие заряды. Последним шел Лаури, с семью квартами водки в кошеле, и вел на поводу собак. Он должен был остановиться с собаками в трехстах шагах от места медвежьего пиршества и, как только раздастся крик или выстрел, выпустить Килли и Кийски. Он так и сделал и, примостившись у ели, стал ждать. Остальные братья пошли туда, где был задран бык, и нашли на окровавленной земле, среди елей, наполовину съеденную тушу. Братья укрылись на расстоянии выстрела в низком, густом ельнике и стали караулить.

Время тянулось медленно. Наконец со стороны поляны послышались тихий топот и хруст сучьев, и братья поняли, что это гость идет на ужин. Так и оказалось. Осторожно и тихо из-за деревьев выходил необыкновенно большой медведь. Но он, видно, почуял опасность: кряхтя и ворочая мордой, он остановился далеко от своей жертвы. Долго топтался он на месте и казалось вот-вот повернет обратно, так и не приблизившись к охотникам на ружейный выстрел. Братья сидели в ельнике, затаив дыхание. Но Тимо наконец не выдержал и, несмотря на знаки братьев, стал в обход подкрадываться к осторожному гостю. И вот, решив, что он уже достаточно приблизился к нему, Тимо выстрелил; порох, однако, вспыхнул только на полке, а заряд не воспламенился. Разъяренный медведь, словно огромный, обросший мхом камень, покатился на охотника, который-тотчас упал ничком на землю и лежал недвижно. Зверь с урчанием начал обнюхивать его, толкать и дергать за волосы. Не бывать бы Тимо в живых, если б на помощь не поспешил Юхани и не выстрелил медведю в спину. Иначе стрелять он не отважился, помня, что под хищником лежит брат. Но пуля, видно, не угодила в медведя или не причинила ему большого вреда: оставив Тимо валяться на земле, он с еще большей яростью бросился на Юхани. Тогда старший брат, защищая свою жизнь, размахнулся ружейным прикладом перед раскрытой пастью зверя, и готова была разразиться страшная схватка. Но теперь выстрелил Туомас и угодил в медвежью лапу. Он тоже боялся за брата и не посмел стрелять в голову или грудь, хотя зверь наверняка повалился бы замертво. Все же медведь почувствовал в себе свинец, и по его мясистому мохнатому боку потекла кровь. Рассвирепев, он с устрашающим ревом бросился на Туомаса, но получил от него такой удар в лоб ружейным прикладом, что замотал головой и остановился. С минуту враги, грозно поглядывая, стояли вплотную друг к другу.

Тут примчались собаки, быстро и неслышно, точно две молнии. Когда они подбежали к хищнику, началась яростная возня. Килли заливался лаем у самой медвежьей морды, но все же держался на расстоянии нескольких шагов. А сзади наскакивал Кийски и иногда отваживался даже выхватить зубами клок медвежьей шерсти. Однако, как только медведь поворачивался к нему, Кийски быстро отскакивал в сторону. Наконец, после нескольких неудачных бросков, медведь пустился наутек, преследуемый собаками.

Все это случилось так быстро, что остальные братья даже не подоспели к месту схватки. Юхани и Туомас немедля перезарядили ружья в надежде настигнуть медведя. Тимо тоже поднялся на ноги и с минуту недоуменно озирался вокруг, словно не понимая, где север и откуда дует ветер. Братья отчитали его за глупую отвагу, из-за которой не один из них мог поплатиться жизнью, да и охота, как видно, была испорчена вконец. Тимо, не проронив ни слова, сидел на кочке; он взвел курок и тупой стороной ножа постукивал по бойку, чтоб заострить его. Вскоре братья опять были на ногах, готовые продолжать охоту.

Лай собак все удалялся и скоро почти совсем затих. Братья потеряли всякую надежду догнать свою добычу. Но через минуту лай Килли и Кийски донесся уже отчетливей, все более приближаясь, и стало ясно, что медведь, сделав свой обычный круг, возвращался туда, откуда вышел. Братья заняли удобные места, с ружьями наготове поджидая приближающуюся погоню. На небольшой лужайке стоял Симеони, недалеко от него — Лаури, оба безмолвные и неподвижные, как столбы. Медведь бежал изо всей мочи, так, что гудела земля, и вот уже показалась его разинутая темно-красная пасть. Задыхающийся хищник несся прямо на Симеони. Тот выстрелил, и Мишка Медовая Лапа повалился на траву, но опять вскочил и бросился на стрелка. Тогда пальнул Лаури, все кругом загрохотало, и медведь рухнул к ногам Симеони. Больше он не шевелился, из головы и груди струилась кровь.

Братья мигом окружили зверя. Это был огромный старый медведь. У самого уха голова была пробита пулей, прострелен был и бок. Всем было ясно, что в голову угодила пуля Лаури, потому что зверь с пробитым мозгом валится сразу и больше уже не встает. Довольные, сидели охотники вокруг лохматого исполина, готовясь почтить его кончину глотком водки. Довольные, с гордым видом сидели и собаки возле павшего врага. Вечер выдался пригожий, ветер стих, солнышко катилось за темный лес. И в этот чудесный вечерний час, после жаркой, опасной схватки, братьям было приятно отдохнуть.

Ю х а н и. Первым пускай выпьет Лаури. Он выстрелил как мужчина и угодил в самое лучшее местечко. Мишенька сразу рухнул наземь, будто подкошенная трава. Отхлебни-ка, сын мой, да по-настоящему!

Л а у р и. Уж не выпить ли мне и в самом деле?

Ю х а н и. Тебе же это впервинку, даже вкуса водки не знаешь — точно овечка невинная.

Л а у р и. Вкус-то я знаю, знаю, что от одного глотка беды не будет; но вот каким покажется белый свет во хмелю — этого я и впрямь не знаю.

А а п о. Подумай сначала хорошенько, Лаури. Я бы тебе не советовал, скорее наоборот.

Л а у р и. Пейте все!

А а п о. И будем надеяться, что никогда не втянемся в эту пагубную привычку.

Л а у р и. Что ты тянешь? Пей, коли выдался повод повеселиться.

Ю х а н и. Ведь вот он, наш голубчик! Будто стог! Теперь не одна лошадка и корова уцелеют.

Т и м о. Ручаюсь, что в следующий раз хозяин Виэртола даром преподнесет нам целую бутыль водки, штоф, а то и два.

Ю х а н и. И это будет совсем немного — ведь мы спасли ему целое стадо быков.

А а п о. Быков-то у него хватает — целых сорок голов. Все лето днем и ночью бродят по лесу, а зимой вывозят на поля весь навоз из имения. Но летом, на воле, они почти совсем дичают.

Ю х а н и. Боже упаси попасть им на глаза с собаками! Живо смешают с грязью и охотника и собак. Вспомните, в какую передрягу попал Никкиля с быками в Хонкамяки. Еле-еле спасся, хотя и быков было куда меньше, чем в стаде Виэртолы. А все из-за собак: в таких случаях они всегда жмутся к хозяину. И не миновать бы ему смерти, если б быков в конце концов не остановила луговая изгородь, крепкая как крепостная стена.

А а п о. Держите ухо востро. Мне недавно послышалось оттуда с горы что-то вроде бычьего рева. По-моему, они совсем недалеко. А что там Эро возится у камня?

Э р о. Тут выдра забралась в щель под камнем.

Ю х а н и. Неужели?

Э р о. Наверняка. Под камень ведут следы, а обратных на песке не видать.

А а п о. Покажи-ка следы собакам, и они мигом закрутят хвостами, коли там есть квартиранты.

Ю х а н и. Сюда, Килли и Кийски!

Т у о м а с. Убежали — по-моему, за зайцем гонятся.

Э р о. Сообща-то мы выкатим этот камень.

Т у о м а с. Мы и не такими пустяками занимались. Дай-ка топор, Юхани, я срублю всем по колу. А как только вернутся собаки, мы разом сдвинем камень кольями.

Так толковали между собой братья, и Туомас вырубил острым топором Юхани крепкие колья, четыре березовых и три рябиновых. Но вдруг они услышали в лесу сильный треск и грохот, который быстро приближался к ним. Братья, с кольями в руках, прислушивались в недоумении и ждали, что же в конце концов появится из лесу. А оттуда доносился многоголосый рев, и порой неистово визжали собаки. И вскоре братьям предстала страшная картина: сломя голову на них неслись десять разъяренных быков, которые гнали перед собой собак, бежавших изо всех сил к людям. Волосы у братьев поднялись дыбом, холодная дрожь пробежала по телу. Не задерживаясь ни на один миг, быки с оглушительным ревом бросились на них, и завязалась страшная схватка. Братья размахивали своими крепкими кольями, проламывая бычьи черепа, и вот уже два быка бились на земле. Но и братьям грозила смерть. Тимо свалился, и бык уже наклонил голову, чтоб пронзить рогами грудь, но тут Туомас увесистым рябиновым колом перебил бычий хребет. С тяжелым вздохом опустился бык наземь, и Тимо был спасен. Погибель грозила и Аапо, но его спасли Юхани и Эро: Юхани отчаянно колотил быка колом меж рогов, а Эро дергал за хвост, чтобы оттянуть животное от Аапо; и вскоре оно тоже рухнуло на землю и стало бить ногами в воздухе. В пылу схватки Тимо потерял свой березовый кол, но тут же увидел на траве топор Юхани и, схватив его, принялся с отчаянной отвагой размахивать им во все стороны. Он бил и вправо и влево, вспарывая скотине бока, и на поляну с шумом полилась кровь. Побледневшие братья с ожесточением отбивались от смерти. Собаки тоже не отставали от них и, точно железными клещами, вгрызались в бычьи глотки. Все смешалось в жестокой схватке, то и дело поднимались и опускались на врагов колья, высоко в воздухе мелькали отбитые рога; крики братьев, собачий визг и рев быков сливались в один ужасающий гул.

Но наконец все кончилось. Семь быков испустили дух и валялись на земле, три убежали — один со сломанным рогом, второй совсем безрогий, а третий страшно избитый. Братья, бледные, с вытаращенными глазами, стояли на кровавой поляне. Один только Тимо стоял весь пунцовый и держал топор в руке, точно собрался рубить лес. Братья едва ли понимали, что произошло. Когда они думали об этом переполохе, который нагрянул, как огненный смерч, и, побушевав недолго, так же внезапно исчез, — то все казалось им кошмарным сном. В ужасе смотрели они на обилие туш, валявшихся теперь перед ними на кровавой поляне: на огромного медведя и семь жирных быков. Братья тоже изрядно пострадали в схватке, особенно Аапо, Юхани и Тимо, однако все они держались еще на ногах. Тяжело дыша и обливаясь потом, братья стояли с кольями в руках и молча поглядывали друг на друга.

Но не успели они перевести дух, как нагрянула новая беда, во много раз хуже первой. После вихря разразился настоящий ураган. Казалось, приближался конец света. Поляна задрожала, словно при землетрясении, лес затрещал, тихий вечерний воздух наполнился ужасным ревом: прямо на братьев неслись тридцать три взбесившихся быка. Как вкопанные стояли братья и слушали этот шум, слушали с широко раскрытыми глазами, немые, будто стадо диких кабанов, когда оно, загнанное в огороженный кустарник, прислушивается, не продолжается ли еще погоня. То же самое было теперь и с братьями, когда из лесу на них ринулось стадо быков. Но мигом побросали они колья и, схватив ружья, вместе с собаками побежали изо всех сил, а быки с ревом помчались за ними. Братья торопились к межевой изгороди на границе между лесами Виэртолы и Юколы. Им повстречалось мелкое лесное озеро, заросшее зеленой плесенью; обходить его было некогда, и братья не задумываясь бросились вброд. Только плеск раздался, когда они скрылись в водяных брызгах, а через минуту были уже на другом берегу. Бег их напоминал движение луны по синему небосводу: если на ее пути встретится облако, она не будет огибать его, а невозмутимо продолжает свой вечный круговорот и, выходя из-за преграды, светит ярче прежнего, медленно и величаво плывя по небу. А братья бежали как зайцы, как дикие бараны, ибо по пятам гналась беда. Вот наконец и изгородь, новая и крепкая; братья мигом перемахнули через нее и остановились шагах в двадцати посмотреть, сможет ли она спасти их. Ревущее стадо подбежало к ней, раздался сильный треск, и еловая изгородь рухнула наземь. Теперь быки были еще ближе, чем раньше, и братья с собаками снова помчались по гулкой поляне, а стадо — за ними вслед, поднимая в воздух комья земли и облака пыли; так зимняя буря кружит клубы снега. Объятые смертельным ужасом, мчались братья, и им уже казалось, что настали последние минуты их жизни.

Тут раздался крик Аапо: «Бросайте кошели, но ружья оставьте!» И тотчас на землю полетели шесть берестяных кошелей; седьмой продолжал болтаться на спине Лаури, который пока не захотел с ним расстаться. Но это мало чем помогло братьям, топот и рев раздавались все ближе и ближе. И снова раздался надрывный вопль Аапо: «На камень Хийси, на камень Хийси!» Он имел в виду огромный камень в глухом лесу. Братья понеслись к этому камню и вскоре были у его подножия; быстрее молнии вскарабкались они на вершину глыбы, только мох отлетал, когда они хватались руками за выступы; их ногти цеплялись проворней и крепче, чем изогнутые когти рыси. Так спаслись братья от страшной смерти, пасть которой зияла уже совсем близко. Едва они оказались на камне, как вокруг уже забесновались быки, с ревом рывшие копытами землю.

Камень, убежище братьев, представлял собой почти четырехугольную глыбу в сажень вышиной и стоял в лесу, шагах в трехстах от поляны. Братья сидели теперь здесь, обливаясь потом и тяжело дыша после бега. Долго тянулось молчание, пока его наконец не нарушил Юхани.

Ю х а н и. Сидите тут, братцы, и благодарите за это судьбу. Такого бега нам до тех пор не забыть, пока на свете водятся быки.

А а п о. Сидим-то мы тут, но вот как отсюда выберемся? Бык — упрямая тварь, а эти вдобавок еще разъярены гибелью своих друзей и хотят сторицей отомстить нашим собакам.

Ю х а н и. И нам бы досталось заодно.

А а п о. Если б не этот золотой камень.

Ю х а н и. Как кстати он пришелся нам! Поистине! Будто белки, вскарабкались мы на него.

Э р о. «А потом мы выпили».

Ю х а н и. Точно так! Хвала господу, что у нас хоть водка имеется на случай, если придется тут попоститься.

Л а у р и. Да, я-то своего кошеля не бросил.

Ю х а н и. И тебе тоже хвала, брат мой! Доставай-ка свою оловянную флягу, хлебни хорошенько сам, а потом пусти по кругу. Не мешает малость подкрепить душу.

А а п о. В таком опасном положении нам следует пить осторожно.

Ю х а н и. Дельное напоминание. На-ка, пропусти один умеренный глоток.

А а п о. Умеренность никогда не повредит. Помните, нам тут и спать придется, и, может, не одну ночь.

Ю х а н и. Избавь нас господь от этого лиха! Я надеюсь, голод скоренько разгонит этот лес рогов. Да, сидим мы теперь, как семь филинов в глухом лесу, на этом мшистом камне Хийси. Но почему его прозвали камнем Хийси?

А а п о. Предание такое есть.

Ю х а н и. Расскажи-ка нам его, чтоб скоротать время. Теперь в самый раз рассказывать предания и разные истории.

И вот какое предание об этом камне рассказал Аапо.

Жил когда-то в Лапландии, в своем замке, могучий князь Хийси, самый знаменитый волшебник в Похьёле. И был у него быстрый олень, стройный и прекрасный. Однажды под весну выбежал олень порезвиться на твердый наст, да и решил обежать весь полуостров Суоми. Многие охотники, завидев светлоглазого оленя с золотистой шерсткой, пытались убить его каленой стрелой. Но никто не мог поспеть за ним, далеко позади оставлял он охотника на лыжах. И вот олень прибежал в Хяме, где нашелся славный лыжник и меткий лучник. Узнал он о прекрасном олене Хийси и тотчас отправился за ним в погоню на своих быстрых лыжах, с луком за плечами. Стремительно мчался олень по гладкому насту, однако охотник бежал еще быстрей. Долго неслись они по крутым горам и ровным полянам. Но потом оленем овладела усталость, он запыхался и замедлил бег. И охотник подходил все ближе и ближе. Но тут случилось чудо, которое не раз удерживало стрелу охотника: олень вдруг обернулся и с мольбой во взоре подошел к своему преследователю; из его глаз лились горючие слезы. Но безжалостный человек не задумываясь пустил стрелу и пронзил прекрасному животному лоб. Упал тогда олень Хийси, обагряя кровью белый снег.

Тут Хийси, бродивший по мрачным долинам Похьёлы, почувствовал в сердце нестерпимую боль, и понял он, что его золотистому оленю грозит опасность. И поспешил он в свой замок на высокой горе и стал смотреть в волшебную трубу на юг. Далеко-далеко, в темном ельнике, увидел он своего оленя, который плавал в крови, содрогаясь в предсмертных муках. Увидел он и убийцу, который с ликующим взором стоял возле жертвы. И разгневался тогда Хийси, выхватил из каменной стены замка огромную четырехугольную глыбу и швырнул высоко-высоко, чтоб долетела она до стрелка из лесов Хяме. С гулом и свистом летел камень, гигантской радугой рассекая поднебесье. Он взмыл к небу, а потом тяжким грузом упал на голову охотника, навсегда похоронив его под собой.

Ю х а н и. И его гибель была нам на счастье. Ведь что было бы теперь с нами, не будь этого камня? Валялись бы где-нибудь в лесу наши трупы.

Т у о м а с. Да мы и тут, ручаюсь, еще вдоволь поваляемся.

Ю х а н и. Да подоспеет к нам вовремя божья помощь!

Т и м о. Нам тут и спать придется друг на дружке, все равно как ласточкиным птенцам в гнездышке.

А а п о. Нет, это не годится. Во сне мы того и гляди скатимся вниз и станем добычей быков. А потому двое пускай все время караулят с обеих сторон спящих братьев.

Ю х а н и. Разумный совет, воспользуемся им. Потому что эту-то ночь, видно, придется квартировать здесь. По быкам заметно — вон три дьявола уже на свои проклятые утробы завалились, пыхтят и рыгают, черти! Но ложитесь, ребята. Мы с Аапо посторожим до полуночи. Ложитесь, ложитесь. Да благословит нас господь!

А а п о. Ох мы, бедняги!

С и м е о н и. И куда нас только угораздило!

Ю х а н и. В беду, в горькую беду. Но ложитесь. Благословите свою душу и тело да спите с богом.

Так провели они ночь; двое бодрствовали, остальные спали на обросшем мхом камне; ночь тянулась долго. Наконец все-таки рассвело, взошло солнышко. Оно поднималось все выше и выше, а положение братьев оставалось без перемен: по-прежнему их окружал покачивающийся лес рогов, да и голод уже давал о себе знать. Братья, однако, надеялись, что тот же безжалостный гость скоро потревожит и желудки быков и заставит их убраться на пастбище. С этой надеждой они нетерпеливо ждали ухода своих врагов. Но вскоре с ужасом увидели, что вокруг камня росло много сочной травы; ее-то и принялись щипать быки, удаляясь лишь настолько, чтобы постоянно видеть камень.

Ю х а н и. Они и не думают убираться отсюда. Устраиваются, черт их возьми, тут до самой зимы.

Э р о. В них сам бес сидит.

Т и м о. А худо ли им тут? В лесу сколько угодно корма и воды. А вот нам придется довольствоваться одним лишь сухим мхом.

С и м е о н и. Но ведь сидим-то мы тут только из-за собак. Боюсь, единственное наше спасение — сбросить Килли и Кийски в жертву быкам.

Ю х а н и. Жестокий совет.

А а п о. Не так-то просто мы согласимся его исполнить.

Ю х а н и. До тех пор не исполним, пока на ногах стоит Юхо Юкола.

Ту ом а с. Неужто ради своей шкуры мы сбросим вниз тех, кто не раз выручал нас из страшных звериных когтей? И разве от этого полегчает? Сомневаюсь.

Ю х а н и. Я тоже. Быки растерзают собак и опять будут ждать, что бы им еще подцепить на рога. Верное дело.

С и м е о н и. Так-то оно так, а вот когда у нас в кишках по-настоящему заурчит, что делать тогда?

Ю х а н и. Сперва в кишках заурчит, потом и к сердцу подкатит и вцепится в него, будто кот в жирную мышь, и тут уж никакому храбрецу не устоять. Да, нелегкий денек выпал нам. Что нам делать? — спрашиваю и я.

А а п о. Давайте-ка крикнем все разом что есть духу. Авось кто-нибудь ходит по лесу и услышит, а то, может, крик долетит до самой Виэртолы и всполошит людей.

Ю х а н и. Стоит испробовать.

Т и м о. Только кричите громче.

Ю х а н и. Как проклятые. Взревем разом всему свету на удивление. Взревем разом, так будет больше толку. А ну-ка, вставайте да приготовьтесь. Как только хлопну трижды в ладоши, так и закричим все семеро. Раз, два, три!

И они все вместе закричали, да так, что камень и земля вокруг него дрогнули; даже быки в испуге отпрянули на несколько шагов. Страшен был этот неожиданный вопль семерых молодцов, с которым слился тоскливый скулеж собак. Так прокричали они пять раз. Лес гудел, далеко раскатывалось эхо. После пятого, самого протяжного и самого отчаянного вопля братья присели перевести дух, а затем вновь принялись за дело и прокричали еще семь раз. Потом стали выжидать, что из этого получится. С побагровевшими лицами, с налившимися кровью глазами, они сидели на обросшем мхом камне, и груди их вздымались, как кузнечный мех.

Ю х а н и. А ну, подождем немножко, посмотрим, что из этого выйдет. Ведь только болван не сообразит, что таким благим матом без крайней беды не орут. Подождем.

Э р о. Но если и крик не поможет — тогда смерти не миновать. Солнышко-то уже второй раз садится, и есть чертовски хочется.

С и м е о н и. Господи помилуй! Целая ночь и полтора дня прошли с тех пор, как мы поели последний раз.

Т и м о. То-то и оно. Вы только послушайте, что у меня в брюхе творится. И урчит, и бурчит, и даже попискивает. Мочи моей нету!

Ю х а н и. Нету, нету. Охотно верим, братец, потому что и в наших желудках творится то же самое.

С и м е о н и. В голод и день долог.

Т и м о. Долог, долог.

Ю х а н и. Долог и тосклив. Неужто и у Аапо в голове уже совсем пусто? Неужто не вспомнишь ни одной побасенки, ничего, что мог бы рассказать нам на этом страшном голодном острове?

А а п о. Голод как раз и напомнил мне одно предание; только наших пустых животов ему не убаюкать; наоборот, еще о еде и питье напомнит.

Ю х а н и. Ты собираешься рассказать о старце в пещере. Я это уже слышал.

Т и м о. А я нет. Расскажи, брат Аапо.

С и м е о н и. Расскажи, расскажи!

А а п о. Это предание об одном мученике за веру Христову. Ему, как и той Бледнолицей деве, довелось быть узником в пещере Импиваары, но совсем по другой причине.

И Аапо рассказал братьям следующее предание.

В давние времена, когда в Хяме еще враждовали между собой Христова вера и язычество, среди обращенных был человек, достославный и благочестивый, ревностный проповедник новой веры, которую он насаждал при поддержке шведских мечей. Но королевским ратникам в латах нежданно пришлось уехать на родину, и крещеных людей Хяме стали преследовать их же братья, язычники. Одних постигла жестокая казнь, другие искали спасения от смерти в глухих лесах, а иные скрывались в горных пещерах. Благочестивый муж бежал в пещеры Импиваары, но его враги в жажде мести последовали за ним и нашли его убежище. «Запрем волка в его собственном логове!» — кричали они злорадно и, замуровав вход в пещеру, оставили человека в темноте изнывать от голода.

Печальный конец грозил праведнику, но небо ниспослало чудо. Едва в пещере угас последний луч, как вся она озарилась дивным серебристым сиянием, и под холодным скалистым сводом вновь наступил теплый светлый день. И свершилось еще одно чудо. На дне пещеры вдруг зажурчал прохладный источник, в котором никогда не убавлялась вода, и у узника в его каменной гробнице никогда не переводилось свежее питье. А еще на берегу источника выросло красивое зеленое дерево с чудесными плодами, которые никогда не убывали, и человек всегда имел сладостную пищу. Так он и жил здесь день за днем, воздавая хвалу создателю, а ночами грезил о царствии небесном. И дни его были похожи на погожий летний день, теплый и ясный, а ночи — на мягкий вечерний сумрак. Так прошел год. В Хяме лилась потоками христианская кровь. Но потом пора страшных гонений миновала. И в одно чудесное осеннее утро до узника донесся грохот железных молотов и ломов у замурованного входа пещеры. И наконец сквозь щели меж камнями стали пробиваться солнечные лучи; и тотчас исчезло дивное сияние в пещере, исчезли и прохладный источник, и плодоносное древо.

Но кто же стучал у входа в пещеру? Там стояла огромная толпа язычников, а среди них несколько связанных веревками христиан, осужденных на голодную смерть в мрачном подземелье. Все были уверены, что узник, запертый год назад в этой пещере, уже давным-давно погиб. Но каково было их изумление когда из открытого входа вышел праведник с просветленным челом! И сказал он голосом, пронизывающим сердца: «Здравствуйте, други и братья! Здравствуй, золотое солнце! Здравствуйте, шумящие леса!» Толпа пала ниц пред ним и стала прославлять бога, в которого он веровал и который спас его от лютой смерти. А он громким голосом поведал им о дивных чудесах, которые ему довелось увидеть в горной пещере, и толпа в едином порыве воскликнула: «Крести и нас, крести и обрати в веру твоего бога!» Так кричали они, к великой радости праведника, и тотчас освободили от пут осужденных на смерть пленников. Праведный муж направился к ручью, и толпа последовала за ним. Язычники отреклись от своей веры и по доброй воле приняли христианство. А на вершине горы стояли недавние пленники и пели благодарственную песнь тому, кто спас от мучительной смерти и их и праведного старца и вывел язычников из тьмы на свет божий. Так пели они, устремив взоры к небесам.

А а п о. Вот каково предание о праведном старце.

Ю х а н и. И язычников окрестили как раз на том месте у ручья, где теперь наш волчий загон.

С и м е о н и. Да, вера чудеса творит. Готов поручиться, что в пещере у старца не было ровно никакого источника и плодоносного древа, да и сияния там не могло быть такого, чтоб оно было видно простому смертному; просто плоть его утоляла вера, только твердая, непоколебимая вера. Эта сила духовная была для него и прохладным источником, и вкусными плодами, и дивным светом. Ведь что сказал мне Туомас Тервакоски, когда мы с ним вместе пасли скот? «Если у тебя щит веры да меч духа, ты можешь смело отплясывать польку хоть с самими бесами». Вот что сказал этот благочестивый старик.

Ю х а н и. Взрослый-то детина с одной верой да воздухом в брюхе долго не протянет, нет, хоть лопни, не протянет. И клянусь, этот праведник не одной водой и плодами обходился. Сама плоть мужская того требует, ведь выросла-то она на мясе и ржаном хлебе. Да, да, предание это рассказывают и на другой лад. Говорят, перед праведником из пещерной стены вдруг вылезли пять черных бычьих рогов. Когда он открыл первый рог, оттуда с бульканьем полилась самая лучшая фабричная водка, чтоб он мог выпить перед трапезой. Выпил он — и даже дух захватило. Потом вытащил из другого рога несколько локтей жирной, еще теплой свиной колбасы. Из третьего тугим завитком пошла ржаная каша, а из четвертого — простокваша к ней, густая, будто смола. И когда он насытился до отвала, точно лесной клещ, то открыл пятый рог и начал выгребать из него жевательный табак — лучший датский табак, который набухал за щекой, как пиявка. Ну, разве это худые харчи для неработающего человека?

Т и м о. Он жил как в раю. А мы?

Т у о м а с. Прямо душа горит.

Т и м о. И голова кругом идет.

Ю х а н и. За такой обед, как у него, я теперь дал бы тысячу рикси{71}. Тысячу тысяч рикси!

С и м е о н и. «Несколько локтей жирной, еще теплой свиной колбасы!» — как сказал Юхани. А мы сидим в середине преисподней и слушаем, как едят и веселятся в раю. Ах! И что нам делать, братья, что нам делать?

Э р о. Будем веровать, будем веровать!

С и м е о н и. Ты все еще остришь, бес!

Э р о. Последний раз, брат мой, последний раз, поверь мне. Скоро из меня дух вон, как воздух из бычьего пузыря. Ах, был бы здесь хоть один теплый хлебец и на нем — масло!

Т и м о. А поверх масла еще большущий круг колбасы.

Ю х а н и. Будь здесь семь тепленьких хлебцев, семь фунтов масла да семь подогретых на огне колбас — вот был бы пир!

Э р о. Гром и молния!

Т и м о. Человеку следовало бы быть осмотрительным и всегда носить в кармане мешочек соли. Соль нутро связывает, и с ней можно протянуть много недель, без крошки хлеба.

Ю х а н и. Э-э, парень! На одной-то соли тоже далеко не ускачешь.

Т и м о. Но ведь Ийсакки Койвисто, этот страшный лодырь, сколько дней сряду отлеживает бока на банном полке Карккулы без единой крошки во рту. И каким же чудом в нем душа держится? Он, каналья, посасывает себе мешочек с солью, точно младенец материнскую грудь.

Ю х а н и. Он частенько и в ржаном поле посиживает, как дергач, колосья растирает да уплетает зерно. Но глядите — уж совсем повечерело, а помощи нам все нет. И эти тридцать три пыхтящих дьявола знай себе пасутся возле нас. Ага, теперь два черта друг с другом сцепились! А ну-ка, стукнитесь, стукнитесь да проткните друг дружке лбы, чтоб мозги брызнули — глядишь, двумя мучителями меньше будет. Вот так, так! Мы хоть немножко потешимся от скуки. Вот, вот! И пусть эта возня продлится подольше, пусть вся земля будет перепахана, точно восемью костяными сохами!

Т у о м а с. Крепко схватились горбатый и лобастый!

Ю х а н и. Но победит лобастый.

Т у о м а с. Нет, победит горбун!

Ю х а н и. Ударим-ка об заклад, вот моя лапа.

Т у о м а с. Идет! Разними, Тимо.

Ю х а н и. Вот так!

Т у о м а с. На кварту водки!

Ю х а н и. Идет! Поглядим, поглядим на этих борцов. Но, похоже, они задумали передохнуть, упершись лбами.

Т и м о. И лишь тихонько подталкивают друг друга.

Ю х а н и. А теперь! Вот уж когда сцепились так сцепились! А ну-ка, лобастый, мой славный лобастый, упрись покрепче копытами!

Т у о м а с. А ты, мой удалой горбун, еще крепче! Вот так!

Ю х а н и. Лобастый, лобастый!

Т у о м а с. Мой сильный горбун с каленым лбом! Вот так! Да брось ты волынку тянуть, спихни его к дьяволу!

Ю х а н и. Лобастый! Чтоб тебе черт рога переломал! Удираешь, окаянный?

Т у о м а с. Ему в самый раз дать тягу.

Т и м о. А второй, бестия, еще сзади подталкивает. Хи-хи-хи!

Т у о м а с. Вот так-то, Юхани.

Ю х а н и. Пропала моя кварта водки. Получишь ее, как только выберемся отсюда. Но когда-то настанет этот денечек? Ах! Может статься, что через несколько лет сюда придут люди под командой яхтфохта и навалят целый воз костей, а потом повезут в деревню, оттуда на погост, и косточки будут греметь да постукивать — целая груда костей и скелетов от семерых братьев.

С и м е о н и. На том и конец нашему грешному житью.

Ю х а н и. На том и конец.

Т и м о. Да, на том и конец.

Ю х а н и. И такой печальный конец! Но открой-ка свой кошель, Лаури, да выпьем еще по глоточку.

А а п о. Пусть, на этот раз, но остатки побережем на черный день.

Ю х а н и. Будь по-твоему. А сейчас отхлебнем хорошенько, чтоб чувствительно было, и опять затрубим, зальемся, как пастушеский рожок.

И, выпив, они вновь все вместе закричали. Эхо долетело до управляющего имения Виэртолы, который в это время бродил возле риги на горе. Но причины крика он не разгадал и только пробормотал в ужасе: «Это межевой дух там орет»{72}. А братья, задрав к небу головы и разинув рты, словно птенцы, услышавшие из гнезда близкий шум материнских крыльев, долго еще надрывались от крика. Десять раз прокричали они, а потом опять уселись на обросший мхом камень. И едва-едва теплилась в их сердцах надежда на спасение.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Наступил уже четвертый день, как братья сидели на камне, а быки все еще окружали их. Иногда стадо отходило и дальше, но один бык всегда держался у камня и ревом давал знать своим компаньонам о малейшей попытке братьев выбраться из плена. Сейчас быки опять собрались вокруг камня; одни пощипывают траву, другие, со вздувшимися боками, лежат на земле и, пыхтя, пережевывают жвачку. Вот двое — не то в шутку, не то всерьез — сцепились друг с другом, и вокруг раздается стук рогов. Еще один с сердитым ревом роет копытами землю у самого подножия камня Хийси; из-под копыт высоко взлетают комья дерна и сухие сучья. Так тянется время, и славные братья Юкола, вконец измученные, доведенные до отчаяния, ждут уже смерти. Лаури недавно отхлебнул изрядный глоток водки, а теперь повторил это еще раз, чем немало изумил остальных, которые принялись горячо его укорять.

Ю х а н и. Уж не бес ли в тебя вселился?

А а п о. О чем ты только думаешь? Помни, мы все в одной ловушке.

Т у о м а с. И помни, что жилье наше всего с ладонь, шевелиться тут надо с опаской.

Л а у р и. Зло берет!

А а п о. Но это никуда не годится.

Л а у р и. А, пусть все катится в преисподнюю! Пусть завертится наша крепость, как мельничный жернов, и сбросит на бычьи рога семерых горемык. Кружись, камень, с востока на запад, а темный бор вокруг — с запада на восток! И-их!

Ю х а н и. Да ты, парень, уж совсем пьян?

Л а у р и. К чему об этом спрашивать? Ну, что стоит жизнь и весь белый свет? Ни ломаного гроша. А коли так, пусть все летит прахом по ветру. Опля! Выпьем-ка, братья мои кровные!

А а п о. Он пьян. Отобрать у него флягу!

Л а у р и. Э-э, не тут-то было! Фляжка моя. Ведь я ее не бросил на поляну под ноги быкам. А вы? Эх! Сразу же побросали кошели, как жалкие цыгане при выстреле ленсмана.

Ю х а н и. Сюда флягу!

Л а у р и. Фляга моя!

Ю х а н и. А я хочу, чтоб она была у меня.

Л а у р и. Ты хочешь? Если хочешь, я запущу ее в твой лоб.

Ю х а н и. Не думаешь ли ты драться?

Л а у р и. Если хочешь, то и за этим дело не станет. Но ведь любящие братья не дерутся. И потому выпьем!

Т и м о. Не пей, Лаури.

Ю х а н и. Сейчас же давай флягу!

Л а у р и. Взбучку я тебе дам. За кого это ты себя считаешь?

Ю х а н и. Я грешный человек, это правда, но ведь я твой старший брат.

Л а у р и. Старший? Тем больше ты успел нагрешить и тем больше заслуживаешь взбучку. Ну, скол[11], как говорит швед!

Т у о м а с. Ни капли!

Л а у р и. Туомаса я очень люблю, Туомаса и маленького Эро. А остальных? Что мне сказать о них?

Т у о м а с. Заткни глотку и давай сюда флягу! Ну-ка, Юхани, забирай кошель и водку.

Л а у р и. Только ты можешь образумить Лаури. Ведь я люблю тебя, тебя и маленького Эро.

Т у о м а с. Помалкивай!

Л а у р и. Тоже мне мужчины! Ну, кто такой Юсси Юкола? Бестолковый петух, бык безрогий.

Ю х а н и. Прикуси-ка язык, чтоб я больше не слышал таких речей!

Л а у р и. «Кто имеет уши слышати, да слышит!» — проповедует Аапо, апостол Павел средь братьев Юкола.

С и м е о н и. Ну и ну! Неужто это ты, всегдашний молчун, смирный и степенный парень? Неужто ты, Лаури? Такой болтливый буян?

Л а у р и. Да ведь и ты не кто другой, как Симеони, сладкоречивый «Радуйся, равви!»{73}

С и м е о н и. Я тебе прощаю, но всегда собирая, всегда собирая горячие угли на твою голову.

Л а у р и. Убирайся в ад, там есть угли!

С и м е о н и. Безбожник!

Т и м о. У меня волосы дыбом встают.

Л а у р и. Что там блеет Тимо, юколаский козел с белесыми глазами?

Т и м о. Пускай, пускай. Козье молоко — штука неплохая.

Л а у р и. А?

Т и м о. Козье молоко — штука неплохая. И спасибо тебе за такую честь, большое спасибо! Вот, стало быть, что мы заслужили! Большое спасибо! Но вот тебе товар другого сорта — посмотри на своих любимчиков, Туомаса и Эро, вот они!

Л а у р и. А?

Т и м о. Посмотри на своих любимчиков, Туомаса и Эро, вот они!

Л а у р и. А?

Т и м о. Трижды только поп молебен служит, но он получает плату.

Л а у р и. Ты что-то проблеял про «товар другого сорта». Но я-то знаю, к какому сорту их отнести. Туомас — это колун, тяжелый и крепкий, смелый и благородный, а мой маленький Эро — остренький и проворный плотничий топорик. Да, он знай себе постругивает, и так бойко, бесенок, вокруг так и разлетаются меткие словечки!

Ю х а н и. Хорошо! Но не обозвал ли ты меня бестолковым петухом?

Т и м о. Он и меня козлом обозвал. Большое спасибо!

Л а у р и. Эро постругивает, но сердце у него как у настоящего мужчины.

Ю х а н и. Хорошо, хорошо! Но не обозвал ли ты меня бестолковым петухом?

Л а у р и. Я тебя еще быком безрогим обозвал.

Ю х а н и. Так-так, брат, так!..

Т и м о. Успокойся, Юхо. Он и меня козлом обозвал, но я только спасибо скажу за такую честь, потому что козел вовсе не какая-нибудь заброшенная тварь. Краснощекая фрёкен Лююти в Виэртоле не пьет ничего, кроме молока белой козы. Вот как.

С и м е о н и. Стоит ли нам, мужчинам, обращать внимание на слова пьяного?

Л а у р и. Это ты-то мужчина? Ты? Ох, дорогой брат! Да ты разревелся бы, если б увидел нечто такое, что девки не очень-то показывают мямлям вроде тебя.

Ю х а н и. Симеони, Симеони! По мне, лучше нож в сердце, чем сносить такие уколы.

С и м е о н и. Пускай, пускай, на Страшном суде увидим, кого они пронзили.

Т и м о. Нас-то ты как только не называл — и петухом и клоуном. Ну, а сам ты кто, если взяться за тебя да спросить построже?

Л а у р и. Я Лаури.

Т и м о. Ишь как! Всего-навсего паинька Лаури?

Л а у р и. Славный Лаури, и больше ничего, хотя вы и называли меня по-всякому: и барсуком, и маятником Кённи, и еще на тысячу ладов. Гм! Я не раз слыхивал от всех вас всякое такое. Но я все молчал да на ус мотал. А сейчас, черт возьми, мне хочется опорожнить свою копилку, вытрясти из нее все медяки и в лоб вам запустить! Вываливайтесь все к быкам на рога, как мешки с мякиной!

А а п о. Неужели это и впрямь Лаури, наш тихий, смирный Лаури? Кто бы мог подумать!

Ю х а н и. Ох, брат Аапо! И на доброй ниве всегда найдется полынь. Я уж давно догадывался, но только теперь узнал его душу.

Л а у р и. Заткни глотку, ты, бык Юколы!

Ю х а н и. Ради бога не зли меня больше — кровь моя закипает! Я тебя, сопляка проклятого, сейчас к быкам сброшу, а потом пусть хоть конец света, хоть последний день календаря настанет!

С и м е о н и. О горе, горе!

А а п о. Да полно вам, полно! Тут не место для драки.

Т у о м а с. Опомнись!

Ю х а н и. Он меня бессовестно облаял. Бестолковый петух!

А а п о. А апостол Павел? Так что успокойся.

Т и м о. А козел? Что ты об этом скажешь? Тысячу раз спасибо, мой брат-близнец!

А а п о. Помните, как близки мы к смерти. Братья, у меня зародилась хорошая думка! Сейчас она нам, по-моему, очень кстати. Представьте себе: этот камень — корабль в бурю, а буря — бычье стадо, что ревет и злится вокруг камня. Или взять другой пример? Пускай наш камень будет крепостью, а ее со всех сторон окружили враги с острыми копьями. И вот, коли в этой крепости нет головы, которая могла бы навести порядок и наладить оборону, то весь гарнизон будет самовольничать и метаться и крепость со всеми людьми скоро падет. С нами будет то же самое, если мы не возьмемся за ум да не наведем твердого порядка. Пусть будет один головой, и чтоб все слушались его и подчинялись его разумным словам. Усмирись, Юхани, и братьев своих укроти. Знай, что большинство из нас будет на твоей стороне и исполнит твою волю в этой осажденной крепости.

Ю х а н и. Какое наказание мы назначим тому, кто не будет меня слушаться и начнет заводить ссоры, усугубляя опасность?

Т у о м а с. Сбросим его к быкам.

Ю х а н и. Правильно, Туомас!

А а п о. Наказание крутое, но того положение требует. Я согласен с уговором.

С и м е о н и. К быкам! — как некогда поступали с великомучениками. Но сейчас не до жалости.

Т и м о. К быкам его! — таков наш закон и уговор.

Ю х а н и. Закон и уговор. Зарубите себе на носу этот страшный параграф и соблюдайте его. Вот вам мой первый приказ: пусть Лаури замолчит и сейчас же ляжет спать. А еще приказываю всем, кроме Лаури, отпить из фляги по маленькому глоточку для утешения. Да, выпьем-ка.

Л а у р и. И мне не дадут? Мне?

Ю х а н и. Ты ляжешь спать.

Л а у р и. На это и в аду времени хватит!

Ю х а н и. Один бог ведает, милый Лаури, где нам еще придется спать.

Л а у р и.

Знает бог лишь, братец Юсси,

Где сдерут с нас кожу.

Я тебе песенку спою, зальюсь, как кларнет!

Я ведь маленький мальчишка,

Маменьки боюсь я,

Я ведь маменькин сынишка,

Я малышка Юсси.

Ю х а н и. Оставь свою песню до другого раза.

Э р о. Оставь эту ребячью песенку мне.

Л а у р и. Оставим ее Юсси Юколе и затянем песню подлиннее. Станем петь и плясать, и-их!

Ю х а н и. Гляди, как бы я не приказал сбросить тебя к быкам.

Т у о м а с. Лаури, я тебя последний раз предупреждаю.

Л а у р и. Последний раз? Вот и хорошо, что хоть отвяжешься.

Ю х а н и. И мы бесчинствуем даже у самых ворот Туонелы{74}, нечестивцы поганые!

С и м е о н и. Недаром нас бог и наказывает. О! Карай нас, секи на этом камне пыток!

Л а у р и. Да это же камень счастья, камень старика Вяйнямёйнена{75}, который, говорят, был богом в Саво. Я даже руну о нем слыхал от одного веселого трубочиста. От него же я запомнил и славную проповедь. Ах, до чего складно он читал ее нам в Кунинкале, высовываясь из трубы, как из-за церковной кафедры. Губы у него красные-красные, да еще зубы скалит. Он вот так проповедовал…{76}

Ю х а н и. Замолчи, зверь дикий!

Л а у р и. Теперь-то мы и возьмемся за проповеди, раз уже вдоволь напелись, да все хором, как в церкви. Я буду попом, этот камень — моей кафедрой, вы — канторами, а быки вокруг — степенной и благочестивой паствой. Но сперва рявкните-ка мне марш перед выходом. Слышите? Поп ждет!

Ю х а н и. Жди, жди, я тебе живо задам марш.

Л а у р и. Ты-то как раз главный кантор, старший над всеми, а эти у тебя в учениках, вроде тех выскочек, что по воскресеньям и праздникам сидят на канторской скамье, обливаясь потом, красные как индюки. И вот, стало быть, они опять торчат тут, точно истуканы: грудь выпячена, волосы смазаны маслом и жиром, а на подбородке болтается жиденькая бороденка. Но сидите себе спокойно и пойте, покуда отец Матти взбирается на кафедру. В церковь-то он, правда, примчался прямо из кабака Кейюла, но успел окатить голову холодной водой и причесаться; и вот теперь, сильно растроганный, он вползает на четвереньках на кафедру, творя молитву, и начинает проповедовать так, что у баб слезы льются. А сейчас, кантор Ютте, как только взгляну на тебя — сразу же и начинай. «Сюнта тей!»[12] — кричал, бывало, прежний пастор кантору.

Ю х а н и. Сейчас же заткни свою глотку, мерзавец!

Л а у р и. Э-э, не так! Ты должен петь: «Да разверзнет уста вся паства». Но ладно, так и быть, можешь молчать да слушать, только рот свой сложи покрасивее, как подобает в божьем храме, раз служить обедню взялся сам Лаури. Да, трубочист, одолжи-ка мне теперь немножко своего умения и красноречия, С этой кафедры я хочу прочитать вам проповедь о ветхом плаще святого Петра и о десяти петельках. Но сначала я хочу все-таки взглянуть на свою паству. И, к великой скорби моей, я вижу только вонючих коз и чертовых козлов! О вы, девы из Кяркёля, блудницы и суки! Вы щеголяете в шелках да шалях и сверкаете золотом, как павлины. Но плюньте мне в рожу, если вы в свой последний час не будете взывать к старому пастору Матти, чтоб он заступился за вас перед богом. Ньет[13], не выйдет! Добрый день, старик Ряйхя! Я хочу тебе молвить словечко: бери пример со старика Кеттула! А ты, проклятый Пааво Пелтола, что ты творил зимой на толоке у Тану, на рубке леса? Водку распивал да девок щупал? А я тебе, сопляку, скажу: бери пример с Ялли Юмппилы, не то осудят тебя в конце концов и поп Матти и нехристи — греческие и всяческие; а потом набросят тебе мешок на голову и поволокут в ад. Так что раскрой свои уши и слушай, что я тебе говорю и проповедую. Ибо я выварен не в одном котле, и сердце у меня — точно кисет из тюленьей кожи. Где я только не бывал! И в Хельсинки учился, и в каталажке томился, и в колодках страдал, и в какие только перепалки не попадал! Но все это вздор, раз я не вор; ведь в чужой колодец я не плевал и баб соседских не обнимал.

Была у меня однажды невестушка, этакая маленькая голубица и превеликая блудница, — взяла и удрала от меня в далекие края. Пошел я ее искать, исходил все моря и земли Суоми, Неметчину и Эстонию, но золотца своего так и не нашел. Опять я вернулся в родную Суоми и увидел ее на песчаном холме за Тампере. «Так вот ты где, моя маленькая Тетту!» — крикнул я, не помня себя от радости. Но Тетту вспыхнула и отрезала в ответ: «Это еще кто такой? Или землей тебя измазали? Или в смолу окунули?» — и умчалась в первую попавшуюся избенку. Но мне ли, веселому парню, от такого унывать? Заложил я за щеку табачку и пошагал к лучшему кабачку. А Микко там уже бушевал, ни одной молодке покою не давал.

Штоф пива и две кварты вина для разбавления — самая подходящая мера для горла и головы уставшего парня. И вот заходил ходуном жбан, намокли бороды, парни песню запели, и захихикали хозяйские дочки. Но тут я распрощался с веселой компанией и пошел разгуливать по улице. Как затянул песню, так стекла в окнах вдребезги, и закопошились все мещане Тампере. Но я, веселый парень, пустился наутек, и в лицо им летели пыль да песок. Пришел я в город Пори, запихали меня в лукошко без двери, без окошка и покатали по площади немножко. Пришел я в Ньюстад — из окон кричат: «Поворачивай назад!»; пришел в Турку — хватают за шкурку. И попал я на улицу Анингайсти наконец, и там повстречались мне пять бойких девиц. Одна пнула меня ножкой, а другая говорит: «Пожалей его немножко. На подлеца не похож и лицом пригож». Третья сказала: «Что-то парень скучен», а четвертая добавила: «Видно, не обучен». — «Пойдем-ка гулять под ручку», — предложил я, но тут пятая задала мне взбучку и гаркнула: «Убирайся в Хельсинки!» Ну, пошел я в Хельсинки по тропке, и посадили меня там на казенную похлебку. Потом молодца водили на допрос и здорово накрутили хвост. «А теперь скатертью дорога, сорванец!» И опять я пустился в путь-дорогу. Мне ли, веселому парню, сердце у которого — точно кисет из тюленьей кожи, мне ли грустить да горевать! И вот я ходил-бродил, песни распевал, пробираясь но крутым дорогам. Добрался я до Хяме и забрался на кафедру Кунинкалы. А тут и аминь!

А еще мне надо огласить объявления: приходский кантор и губернский коновал не на шутку задумали пожениться. Свадьба будет завтра, завтра после обеденных щей. Пусть себе соединяются и слипаются, как вар и деготь! А еще объявляю, что на поденщину к пастору назначаются следующие усадьбы: Юллиля, Аллила, Юли-Сеппеля, Пимппала и Алавеси. По возу досок, по мерке гвоздей да по мужику со двора, а с крепкого и по два, чинить корыто в поповском свинарнике. Из вагона Кийалы пропал старый мерин, большой, вороной, с колокольчиком на шее, с путами на ногах, низкий, кроткий, хвост короткий.

Ну, на этот раз все. Скажу только, что овца — смирная скотинка, не бодается и не лягается, а вот если на быка найдет дурь, он деревья валит, землю роет и пастуха от самой макушки до пупа грязью забрызгает. А теперь опять аминь! Убирайтесь все по своим конуркам, а я схоронюсь на камне. Вот и вся проповедь.

С и м е о н и. На такое богохульство ты молодец, а вот умеешь ли ты читать, нечестивец?

Л а у р и. Вот так вопрос! Умеет ли поп читать? Я читаю, как пастор, и псалмы петь мастер. И на середине никогда не запнусь. А псалмы мои длинны, как стены в овине. Но поп должен служить обедню, а не псалмы петь. Я буду служить, а маленький Эро прислуживать.

Э р о. Я-то готов, только бы сил хватило с голодухи.

Ю х а н и. И ты с дураком заодно? Ах, бестия! На собачьи затеи всегда готов — это я знаю. А ты, Лаури, ложись-ка подобру. Брось, братец, буянить и дурачиться, не то я вынесу приговор, и десяток рук живо сбросят тебя к быкам. Кончай шутить!

Л а у р и. Что ты, брат мой, ведь пляска только начинается. Да, да, будем прыгать, бороться и так отпляшем пляску Юсси, что мох полетит. Вот погляди!

Т и м о. Ах, чертов сын! Еще немного, и я бы свалился с камня. Тише ты!

Ю х а н и. Лаури, ужели мне вымолвить то страшное слово, после которого от тебя и духу не останется? А оно вот какое: «К быкам его!» Сказать?

Л а у р и. Зачем говорить, лучше пой, раз я отплясываю пляску Юсси. И-их!

Ю х а н и. К быкам его, и да поможет ему господь! Аминь. Слово сказано. Пусть отправляется.

Л а у р и. Отправимтесь-ка все вместе, рука в руке, прочь из этой голодной жизни!

Т у о м а с. Пусть исполнится наш закон — отправляйся на смерть!

Ю х а н и. Черт подери, Туомас, что ты делаешь!

Т у о м а с. Долой с камня, парень!

Ю х а н и. Ради бога, Туомас!

А а п о. Туомас уже бледнеет. Помоги нам, боже! Туомас бледнеет!

Ю х а н и. Неужто ты совершишь злодеяние? Брат, брат мой!

А а п о. Он бледнеет, как при смерти! И готов совершить злодеяние! Опомнись, Туомас, опомнись! Умоляю тебя. Вставайте все и помогите Лаури, помогите!

Т у о м а с. Прочь с дороги!

Ю х а н и. Нет, Туомас, нет!

Т у о м а с. Прочь с дороги! Ты судья, а я палач, и пусть исполнится наш приговор. Долой с камня, парень, и никакой тебе пощады!

Л а у р и. Значит, вниз, как бревно в водопад Нукари. Эгей!

С и м е о н и. Пощади его, Туомас, пощади!

Т у о м а с. Никакой пощады!

Ю х а н и. Упаси нас господь от братоубийства!

Т и м о. Да, да, не дадим Каину убить Авеля.

Т у о м а с. Он умрет!

А а п о. Опомнись!

Т у о м а с. Он умрет!

Ю х а н и. Да хранит нас небесная сила! Нет, Туомас, это никуда не годится.

Т и м о. Совсем не годится. Ведь Лаури каждому из нас — брат. Постой!

Ю х а н и. Готовится смертоубийство! Спасемте Лаури, спасемте нашего несчастного брата!

И на камне поднялась страшная кутерьма. Кто-то из братьев схватил Туомаса за ворот, другой — за пояс, третий повис на ноге Лаури, другие за что попало удерживали его, чтобы он не скатился вниз. И в этой свалке братья казались многоголовым, многоногим чудовищем, которое с кряхтением каталось в одном клубке. Рыча и отдуваясь, разрывая себя на части, оно беспрерывно металось от одного края камня к другому. Собаки, поджав хвосты от страха, метались взад и вперед, оберегая свою жизнь. А быки еще плотней сгрудились вокруг камня и удивленными глазами следили за страшной схваткой. Однако вскоре дала себя знать усталость, и на камне Хийси вновь воцарился мир. С трудом переводя дух, братья лежали на истертом в порошок мху. Наконец Симеони раскрыл уста и, воздев глаза к небу, начал причитать:

— Зверьми, дьяволами стали крещеные люди. Боже, покарай нас за это. Порази своей карающей огненной стрелой, в прах и пыль обрати семерых детей грешного Сиона.

А а п о. Да, да, Туомас, так и знай, что против одного всегда встанут пятеро. Но лежите смирно и удерживайте Лаури, пока он, несчастный, не заснет.

Т у о м а с. Проклятье! Стоит мне захотеть, и я вас всех до последнего сброшу отсюда, и я сделаю это, если только разозлюсь. А теперь, ребята, лучше помалкивайте, потому что кровь во мне кипит, и тут для меня самое страшное убийство нипочем. И посему — помалкивайте, помалкивайте себе!

Ю х а н и. Туомас — опасный человек. Пусть лучше моим другом будет тот, кто каждый день и час норовит погрызться со мной, но только не такой, как ты. Сердишься ты редко, но крепко, и того и гляди выпустишь дух из моего грешного тела. Ох, это была опасная схватка!

С и м е о н и. Покарай нас, бичуй нас, сила небесная!

Т и м о. Умоляю тебя, Симеони, помолчи.

С и м е о н и. Я смолчу — все равно этот камень заговорит{77}. Бичуй, покарай нас!

Ю х а н и. Не кличь на наши головы еще худшей беды. Кары тут и без того достаточно.

Т у о м а с. И чего он тут причитает, как дурак: руки скрестил, а глаза что у филина. Замолчи сейчас же!

Т и м о. Замолчи, Симеони, умоляю тебя. И будем жить в мире. Поглядите на Лаури — уже усмирился, бедняга, и спит себе спокойно. Да, во имя господа будем жить в мире и терпении, покуда снова не зашагаем отсюда домой.

Ю х а н и. Домой! Да нам и могилы-то путной не видать на порядочной церковной земле. Тут и уснем навеки, и налетят вороны с ястребами и будут клевать наши трупы. Умру вот сейчас, сию минуту! Да, умру! И тут-то и была вся жизнь? Чего она стоила?

Т и м о. Да, тут и была вся жизнь. Чего она стоила — вот вопрос.

Ю х а н и. Не знала ты, мама дорогая, на какое горе народила когда-то семерых мальцов.

Т и м о. Да, не знала.

Ю х а н и. Ох, давайте-ка выпьем еще разок и опростаем флягу до последней капельки. Держи, Туомас, отхлебни и пусти по кругу.

Т у о м а с. Не надо мне твоей водки!

Ю х а н и. Ага! Так, так! Стало быть, все Ялли Юмппилы и кафедры Кунинкалы уже забыты? Ну что ж, ты уже всласть побушевал, хотя до смерти было рукой подать. Я в ужас прихожу, когда думаю, как бы это ты вдруг предстал перед богом пьяным, с посоловевшими глазами.

Т и м о. Меня страх берет! Предстать пьяным перед богом!

Ю х а н и. Да, пьяным перед богом и с посоловевшими глазами — подумать только!

С и м е о н и. И не говори!

Ю х а н и. И ведь это чуть было не случилось. А теперь Лаури лежит тут бледный. Ах! Слезы льются из глаз моих, и душа моя скорбит, — в сердце своем хотел бы я согреть горемычного и страдающего брата.

А а п о. Зато во сне он не знает голода, а нас он точит, как червь.

С и м е о н и. Три дня! Приготовимся же к смерти.

Э р о. А смерть принять нам придется, хотя перед носом столько мяса, столько живого мяса!

С и м е о н и. Это мясо нас и погубит, погубит!

Ю х а н и. И именно сегодня, в этот час и в миг сей! Да, в сию минуту!

Т и м о. Так воспользуемся же этим мясом! Перестреляем всех быков до последнего, и у нас будет уйма свежей говядины. У нас пять заряженных ружей, а в кошеле у Лаури достаточно зарядов.

Ю х а н и. Вот это мысль!

А а п о. В ней наше спасение!

Э р о. И вправду спасение!

Ю х а н и. Ах, чем мы отблагодарим Тимо?

С и м е о н и. Ты просто ангел господень!

Т и м о. Свежей говядины, свежей говядины! Хи-хи-хи! В кошеле Лаури десятки пуль и пороху пропасть.

Ю х а н и. Точь-в-точь как ты сказал! Тут зарядов и пороху больше чем нужно. Быков — тридцать три. Гм. Дураки мы и недотепы! Почему мы раньше не придумали этого?

А а п о. Я-то подумал, но совсем забыл о зарядах в кошеле Лаури. И потому смолчал: ведь пять зарядов в ружьях — это только пять быков.

Ю х а н и. Думать-то и я думал, да ничего не надумал. Тридцать три быка! Хорошо! Послушайте, ребятки удалые! Если мы будем стрелять без промаха — каждой пулей пробьем быку лоб или сердце. И тогда мы снова на воле! Ох, и умница же ты, Тимо!

Т и м о. Ха! Я сказал свое слово! И больше тут ничего не сделать, ты и сам видишь. Или подыхать здесь, как крысам? Таким молодцам помирать недосуг! Хи-хи-хи! Я сказал свое слово.

Ю х а н и. Пускай теперь все гремит и сверкает! И тогда мы снова на воле.

А а п о. Верно, Юхани! Правда, путь к ней лежит через кровавые трупы, но делать нечего.

Ю х а н и. Делать нечего! И да разольется вокруг камня Хийси багровая кровь! Счастливцы мы! Скоро будем уплетать мясо, как волки!

А а п о. Но чем мы расквитаемся за сорок быков?

Ю х а н и. Дело идет о жизни и смерти, и тут нас защитит закон. Перебьем всех быков, и пускай толстобрюхий хозяин Виэртола забирает свое мясо, коль ему угодно. Нам до этого дела нет!

А а п о. Что будет — увидим после, когда со всем будет покончено. А когда свершится это великое побоище, нам придется взяться за другое дело. Как только повалим последнего быка, начнем снимать шкуры. А одному из нас придется бежать с недоброй вестью в Виэртолу.

Ю х а н и. Дельный совет. Шкуры надо снять, не то к мясу прилипнут. Да будет так, а там пусть кто хочет забирает и кожи, и мясо, и кишки с потрохами. Тушу на плаху — и снимай шкуру! У нас у каждого по острому ножу, а у моего лезвие все равно что змеиное жало. Так что возьмемтесь-ка за кровавое дело. Зарядим ружья, если они у кого разряжены, и начнем кровавую бойню.

А а п о. Но послушайте, братья! Не лучше ли нам еще час-другой поголодать, — тем более что теперь наше спасение — дело верное. Давайте-ка еще раз испробуем силу шести глоток и снова подождем. Это ведь последние минуты наших мук и неволи.

Ю х а н и. Конечно, голод — не тетка, но пусть будет по-твоему. Давайте кричать, авось и выпутаемся из беды без кровопролития. Только это тщетная надежда. Что ж, можно и подождать, ружья наши никуда не уйдут. Давайте крикнем что есть мочи. Умоляю, сделайте это еще разок, ведь я вам приказываю. Что ты, Туомас, молчишь, как этот камень? Ну-ка, гаркни! Умоляю тебя, исполни мое решение.

Т у о м а с. Не мели языком. Я сделаю так, как решат все.

Ю х а н и. Ну, приготовились! Раз, два, три!

И они снова прокричали, прокричали семь раз. И далеко вокруг раскатился их крик и вой собак. Потом они снова уселись в ожидании, и хотя их сильно донимал голод, но твердая вера в спасение придавала новые силы. Один только Лаури не ведал ни мук голода, ни радостей надежды. Бледный, лежал он у ног братьев и громко храпел. Братья переждали минуту-другую; а между тем солнце уже третий раз клонилось к закату. Наконец Юхани, услышав слабый раскат грома с северо-востока, в отчаянии скомандовал: «Пали, ребята! Да поможет нам бог! Аминь!» И началась кровавая бойня.

Густое облако дыма окутало камень Хийси, а сквозь дым с грохотом и огненными вспышками летела смерть в бычье стадо. Там и здесь с ревом вздымались на дыбы сраженные животные и тут же опять валились на землю, содрогаясь в предсмертных муках. Пуля пробивала череп, и бык не успевал даже пошевелиться: мгновенно испуская дух, он вытягивал коченеющие ноги. Лишь кровь темно-красным фонтаном била из раны и лилась на землю. А животное, раненное в грудь, но не в самое сердце, долго еще металось среди своих собратьев, но потом и оно опрокидывалось на траву и несколько мгновений с приглушенным ревом било ногами в воздухе. Страх и смятение овладели стадом, почуявшим запах крови, и оно в исступлении сбилось в кучу. Высунув языки и выпучив глаза, оглашая лес страшным ревом, быки раскидывали хворост, дерн и комья земли.

А братья, окутанные дымом и бледные как призраки, стояли на камне и беспрерывно стреляли, перезаряжали ружья и снова стреляли, и быки один за другим валились наземь. Сверкали и гремели выстрелы, но еще сильней грохотало и сверкало в небесах, где по гребням туч раскатывала гроза. На камне Хийси и поляне вокруг него стало совсем темно. И в этом мраке беспрерывно раздавались бычий рев, вой собак, треск выстрелов, сливавшиеся с раскатами грома, а в вершинах елей шумела буря. То были страшные мгновения.

Наконец проснулся и Лаури, приоткрыл глаза и увидел вокруг себя только устрашающий мрак и в нем — призрачные силуэты людей. Отовсюду — сбоку, снизу, сверху — слышал он неимоверный грохот, и ему показалось, что все кругом с бешеной быстротой валится куда-то. Ужасная мысль мелькнула в его голове, и он пробормотал про себя: «Вот так-то и проваливаются в адское пекло, вот так! Ну что ж, в пекло так в пекло, делать нечего». И, сказав это, повернулся на другой бок, закрыл глаза и опять заснул крепким сном.

Словно военная крепость, окутался камень Хийси облаками порохового дыма, и раскатам небесного грома вторила ружейная пальба. Кругом лилась кровь, и сотни бычьих копыт мелькали в воздухе. Гроза не унималась, вскоре тучи извергли на шумящий лес потоки воды. Но с кровавой бойней уже было покончено — от былого леса рогов не уцелело ни одной пары. Все тридцать три быка Виэртолы валялись на земле; одни уже испустили дух, другие еще бились ногами о землю. Кое-где слышались хриплые предсмертные вздохи.

А братья с собаками соскочили с камня и укрылись под густой елью. Дождь лил как из ведра, тяжело вздыхал бородатый ельник. Братья стояли недвижно и разглядывали обильную жатву смерти. От камня Хийси во все стороны бесчисленными ручейками бежала кровь. Но вскоре дождь кончился, и братья, покинув убежище, молча стали обходить свои жертвы. Их лица передергивало от ужаса, они то и дело сокрушенно покачивали головами.

Ю х а н и. Ну и мяса же тут!

Т и м о. И крови!

Ю х а н и. И крови тоже. Теперь у этого камня лет десять можно выращивать хотя бы перец, до того жирной стала земля. Ну, высекайте огонь, да разложим костер, чтоб поджарить мяса. Ах, как по вкусу будет теперь нам мясо! Тащите, братцы, хворост и смолистые щепки, пока я займусь огнем. А ты, Тимо, сбегай на поляну и принеси топор и кошели, которые мы побросали в беде. И как только поедим, сразу же примемся за дело, будем «шкуродерить», как говаривал рыжебородый старик Крэни. Теперь и его уже схоронила сырая земля, но ему не о чем жалеть. Он вечно голодал, как бездомный пес, и не было у него ни родни, ни друга, ни угла, где голову приклонить. И в его церковной книге тоже не значилось суетных заслуг. Вон там, в овине Колистина, и уснул он навеки, и теперь ему под дерном ничего уже не нужно. Ну, Эро, давай сюда смолистые щепки. А вот и Симеони тащит сухие коряги. И скоро у нас будет добрый костер. Туомас, отрежь-ка несколько хороших ломтей от того бычьего костреца. Э-эх, не терпится мне, как кошке, впиться зубами в кровавое мясо.

Т у о м а с. Потерпи еще чуток. Жареное оно будет еще вкусней.

Ю х а н и. Поистине так. Но скажемте спасибо, что мы из такого рода-племени, которому не впервой голодать. Иначе, клянусь, мы бы уже не крутились тут.

Вскоре на огне жарилось семь больших кусков мяса. Братья не забыли и о Лаури, но будить его не спешили. Он все еще спал на камне, даже проливной дождь не разбудил его. А Тимо отправился в путь и подобрал кошели, нашел и топор на окровавленной лужайке, где лежали медведь и семь быков. И когда он, с кошелями за спиной и топором под мышкой, вернулся обратно, братья достали шесть хлебцев и вытащили из огня мясо. Быстро расправились их зубы с сухим хлебом и поджаренной говядиной, которую они макали в соль. Килли и Кийски, постившиеся вместе с хозяевами трое суток, тоже получили обильный ужин. А когда все насытились, братья почувствовали во всем теле сладкую истому. Сон давил с неодолимой силой, веки слипались сами собою, и братья один за другим повалились на траву. Когда погасло солнце и сентябрьский вечер сменился ночью, повсюду царила тишина; на камне храпел Лаури, а у подножия, вокруг костра, спали остальные братья. Охраняемые собаками, они мирно отдыхали посреди своих жертв, перебитого бычьего стада.

Но едва минула полночь, братья проснулись. Чувствуя в себе былую бодрость, они встали и принялись таскать в костер черные смолистые пни, чтобы при красноватом свете костра начать разделку богатой добычи. А Эро решили послать в Виэртолу сообщить о случившемся. Яркое пламя взвилось, освещая землю и темный лес. Эро отправился в имение, остальные с рвением принялись за свежевание туш.

Тут, после долгого сна, проснулся и Лаури; он долго озирался, не понимая, в чем дело. Пылающая груда пней освещала тихую ночь, всюду валялись окровавленные бычьи туши с вывалившимися языками и вздувшимися боками. Две туши уже были разделаны, третью как раз заканчивали. Работы хватало всем: кто снимал кожу, кто держал быка за ногу, кто разрубал топором крепкие бычьи кости, а кто складывал мясо в огромную груду под елью. Лаури с похмелья долго глядел на это, но в конце концов понял, что случилось. Взглянув вниз, он заметил на мшистой кочке возле костра хлебец с куском поджаренного мяса. Он почувствовал приступ сильнейшего голода и, проворно спустившись, схватил мясо и хлеб. Потом все же обнажил голову, сложил руки для молитвы и, быстрым кивком лохматой головы благословив еду, набросился на вкусный ужин. Лаури ел молча, сердито поглядывая из-под нахмуренных бровей. Так сидел он, просушивая одежду у жаркого огня, а остальные в нескольких шагах от него трудились вовсю: ведь предстояло освежевать огромного медведя и сорок быков.

Эро сообщил о случившемся управляющему Виэртолы; тот не замедлил доложить обо всем своему господину, и вскоре там поднялся страшный крик и переполох. И Эро с необыкновенной прытью помчался к братьям.

А хозяин Виэртола, бранясь и сгорая от злости, собрал всех работников, кому только случилось быть на месте. Сопровождаемый десятком дюжих мужиков, он поспешил к камню Хийси; рядом с хозяином шагал широкоплечий управляющий с грозной дубинкой в руке. Они шли быстро и вскоре приблизились к месту, откуда светилось красноватое пламя. На освещенной поляне они увидели семерых братьев, похожих на семь страшных ночных привидений. С окровавленными ножами в руках, тоже залитых кровью, привидения завершали свою кровавую расправу. Кто снимал кожу, кто держал быка за ногу, кто разрубал топором крепкие кости, а другие развешивали на ветвях ели снятые шкуры. Тут же, лакомясь разбросанными повсюду потрохами, вертелись собаки. Почуяв приближение чужих, Килли и Кийски с неистовым лаем бросились к ним навстречу, но братья быстро усмирили собак. И тут, обливаясь потом, вперед выступил сам свирепый хозяин Виэртола, толстобрюхий пучеглазый господин.

А а п о. Добрый вечер, хозяин!

Ю х а н и. Да поможет нам бог! Здесь была страшная бойня!

В и э р т о л а. Не иначе, как дьявол сорвался с привязи! Перебито сорок быков! Да вы с ума сошли!

А а п о. Ничего не поделаешь. Надо было спасать семь человеческих душ.

В и э р т о л а. Я вас проучу, юколаские разбойники и воры! Бейте их, люди, — пусть валяются в кровавой луже, как и мои славные быки. За дело, мужики!

А а п о. Полегче, хозяин!

Т у о м а с. Полегче, полегче!

Ю х а н и. Стой, хозяин, стойте, мужики! И знайте: так будет лучше.

А а п о. Давайте разумно поговорим о свершившейся беде.

Ю х а н и. Закон для всех один, перед ним мы все равны. Хоть ты, хоть я — оба мы выскочили на свет из-под бабьего подола, одинаково голенькие, совсем одинаково, и ты ни капельки не лучше меня. А твое дворянство? Пусть на него капнет наш старый одноглазый петух! Закон один! И на этот раз он наверняка на стороне братьев Юкола.

В и э р т о л а. На вашей стороне! Да кто ж вам, мерзавцам, дал право убивать моих быков на моей же земле?

Ю х а н и. А кто вам дал право выпускать их на волю на погибель добрым людям?

В и э р т о л а. Они паслись на моей земле в огороженном загоне.

Ю х а н и. В этом тоже следует разобраться. Тот участок межевой изгороди, который на нашу беду свалили быки, и вправду приходится на долю Виэртолы. Но я хочу спросить: отчего богатое имение ставит такую дрянную изгородь, что скотина одним махом валит ее наземь?

У п р а в л я ю щ и й. Изгородь стояла как крепость, подлец!

Ю х а н и. А бык отшвырнул эту изгородь как хворостинку!

В и э р т о л а. А что вам понадобилось в моем загоне, мерзавцы? А?

Ю х а н и. Мы гнали медведя, опасного зверя, которому недолго растерзать и вас и ваших быков. Медведя мы убили и этим принесли отечеству превеликую всеобщую пользу. Разве это не всеобщая польза — сжить со света всех хищников, гномов и дьяволов? Ну, рассудите сами. Закон наверняка на нашей стороне, хоть лопни!

У п р а в л я ю щ и й. Замолчи, негодяй, и не болтай пустого!

В и э р т о л а. Они еще и смеются над нами, подлецы! Бейте их, хватайте их!

А а п о. Полегче, господа, полегче, господа и слуги! Не забывайте, какие муки мы приняли на этом проклятом камне, — нас недолго вывести из себя.

Ю х а н и. Верно — вывести из себя! А если парня вывести из себя, у него в голове все перевернется, сердце станет тверже камня; и тогда достаточно маленькой искры, чтоб загремели земля и небо. Ах, какие муки мы приняли — целых три дня и три ночи глядеть в лицо смерти!

Т у о м а с. А теперь мы наелись кровавого мяса, надышались кровавыми парами и стоим тут с окровавленными ножами в окровавленных руках — окровавленных по самый локоть. Да вразумит вас господь вовремя внять нашим словам, не то эта ночь станет страшнее адского пекла. Внемлите, внемлите нашим словам!

Э р о. И не забывайте об участи этих быков.

Ю х а н и. Боже милостивый! Ниспошли им глазной мази, чтоб они прозрели, и охлади их сердца, чтоб они не терзали нас больше! Образумь их и напомни им о несчастных быках, — иначе мы из них тоже наделаем колбас. Образумь их, боже, не то придется нам стать их духовными отцами. И тогда эти окровавленные ножи повенчают их с несчастными быками. В кромешный ад превратится тогда этот ночной лес. О боже, храни этого толстопузого хозяина Виэртола и его дерзких людей! Помилуй их, Исусе!

Т у о м а с. Выходите, если угодно, мы готовы.

Ю х а н и. Да, да, выходите, если угодно, мы готовы.

В и э р т о л а. Хорошо, хорошо! Похваляйтесь, пока можете, но, клянусь, закон вам не то скажет, и всю вашу спесь как рукой снимет. Еще и жалкий ваш дом пойдет прахом до самого основания. Идемте, мужики! Пускай забирают сорок быков, я все равно взыщу за все, до самого последнего копыта. Идемте!

Ю х а н и. Уберите мясо и потроха, пока они не испортились. Нам до них дела нет. Мы только поспешили снять шкуры.

В и э р т о л а. Все в порядке! Домой, мужики, как я велел.

И меча угрозы и проклятья, хозяин Виэртола ушел со своими людьми. А братья опять принялись за работу. На следующий день все сорок туш были разделаны, и братья, таща на жерди огромного темно-бурого медведя, отправились домой. А мясо, шкуры и потроха быков они оставили в лесу, приставив все же двух братьев для охраны.

Так окончился поход, рожденный рассказами Матти Трута о северных краях и предполагавший вначале только охоту на уток на болоте Коурусуо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Стоит осеннее утро. Прошло несколько дней после тяжкого похода братьев. Теперь они сидят на поляне вокруг котла, в котором варится говядина. Двое суток караулили они в лесу бычьи туши, спрятавшись неподалеку от них. Но никто так и не пришел за мясом, и оно грозило испортиться. Тогда братья решили воспользоваться мясом и до поры до времени пожить в свое удовольствие. Так они и сделали: перетащили туши к себе в амбар, заполнив его до отказа, а шкуры развесили на жердях. И теперь на поляне возле избы бурлит и клокочет огромный котел с говядиной, клокочет с утра до вечера, и желудки братьев всегда туго набиты. Не ведая забот, они весело коротают дни, занятые то едой, то сказками и поверьями, а иногда предаются сладкому сну, положив головы на кочки, и тогда содрогается от их храпа гулкая поляна.

Утро было чудесное, небо отливало яркой синевой, из леса доносился шорох слабого ветра. Братья собрались вокруг котла — кто сидел на пне, кто прямо на сухой поляне — и наслаждались обильным завтраком. Тут же лежали собаки, разгрызавшие жилистое бычье мясо. Лица братьев светились довольством и безмятежным покоем.

Т и м о. Спасибо хозяину Виэртоле и за эту трапезу.

Ю х а н и. Честь и хвала ему!

А а п о. Но и этот пир нам еще дорого обойдется. Виэртола дела так не оставит.

Ю х а н и. Но ведь закон на нашей стороне. Думаю, это и Виэртола поймет и бросит к черту все тяжбы. Давайте есть мясо, братья, и пусть оно спокойно переваривается в наших желудках, — нашим спинам ничто не угрожает. Но нам надо больше двигаться, ребята, больше двигаться, ведь бычье мясо — пища тяжелая.

Э р о. Возьмемтесь за руки, встанем в круг да отпляшем по-братски. Попрыгаем — и в животе сразу полегчает.

Ю х а н и. Ну, это не для нас — прыгать, как глупым сорокам! Нет, мы придумаем кое-что другое. Эх, где вы, буйные дни детства? Братья, тряхнем-ка стариной да покатаем деревянный круг, как, бывало, в прежние времена на пыльной дороге в Тоуколу. Поляна у нас тут ровная, а пни, если помешают, мы с корнем вырвем да прихватим еще кусочек того песчаника. Ну, братья, разделимся надвое. Кто проиграет, должен съесть вечером десять фунтов говядины.

Т у о м а с. Идет!

Ю х а н и. Десять фунтов, братцы?

Э р о. Точно так! Десять фунтов в наказание тем, кто не справится с кругом.

Ю х а н и. По трое с каждой стороны было бы в самый раз, но ведь нас семеро.

Л а у р и. Я не буду играть; пойду лучше поищу в лесу подходящего дерева на разные поделки, чем носиться и потеть тут с вами, как глупому мальчишке. Играйте себе, а я пойду в лес с топором под мышкой.

Порешив на этом, братья покончили с завтраком и отправились расчищать площадку для игры. Выкорчевав пни на поляне, они проложили на ней дорожку, захватив и край сухого песчаника. Через несколько часов братья, с крепкими березовыми кольями в руках, были готовы к игре. Они разделились на две партии: в одном конце встали Юхани, Симеони и Тимо, в другом — Туомас, Аапо и Эро. Деревянный круг заметался между ними, и только гулкое эхо вторило ударам кольев по деревяшке, которая с шумом носилась взад и вперед.

А Лаури с топором бродит по лесу. Он идет медленно, внимательно осматриваясь, и как только его глаз замечает нарост на дереве, причудливо изогнутый сук или целую шапку из спутавшихся между собой ветвей на вершине березы или сосны, Лаури сразу же останавливается. Вот ему повстречался высокий пень сваленной бурей ели, и он долго в раздумье рассматривает его, потом начинает выдалбливать в пне яму. Покончив с нею, он размышляет: вот придет весна, и тут непременно совьет себе гнездо горихвостка или маленький пестрый дятел. Лаури старательно примечает место и продолжает путь. Пройдя немного, он видит плакучую березу, на стволе которой торчит огромный нарост, круглый как рождественский каравай. Он отбивает его и, решив смастерить из него отличный ковш, захватывает с собой. И опять он шествует, и его зоркий глаз замечает на отвесной скале причудливо изогнутый можжевельник. «На что бы он мог пригодиться?» — думает он, и после двух взмахов топором деревцо валится. Лаури очищает кору, с минуту, ухмыляясь, смотрит на находку и, захватив ее с собой, бредет дальше.

До слуха его доносится звон колокольчиков деревенского стада. Лаури прислушивается, потом громко кричит, чтобы спугнуть волка, и ему приветливо отвечает звонкое эхо. Так он идет все дальше; взбирается на поросший вереском холм и видит на вершине сосны ком переплетенных ветвей, тихо покачивающийся под дуновением легкого ветра. Свалив сосну, он срубает эту ветвистую шапку и садится, чтобы рассмотреть ее.

Долго он сидит в размышлении, изучая и эту удивительную шапку, и нарост, и изогнутый можжевельник. «И как только сотворила вас природа? Что изогнуло этот можжевельник?» И, опустив голову на старый, заросший травой муравейник, он пытливо смотрит на вершины деревьев, на плывущие облака, размышляет о премудростях мироздания. Издалека, с поляны Импиваары, доносятся удары кольев по деревянному кругу. Лаури силится отогнать все думы и уснуть, но сон упорно бежит от него. Однако на такие случаи у Лаури есть испытанное средство. Он обычно воображает себя маленьким кротом, который копошится в своем тихом подземном царстве и наконец засыпает на песчаном ложе; иногда Лаури представляет себя мохнатым медведем, спящим в мшистой берлоге под корнями ели, — пусть наверху бушует зимнее ненастье. Стоит Лаури подумать о таком, и сон почти всегда смыкает его веки. Вот и сейчас он вообразил себя кротенком, что возится глубоко под землей.

Он уснул, а сон продолжает его причудливые думы. Ему кажется, будто все его тело вдруг сжалось в комок, и он превратился в бархатистого крота: глаза стали крошечными, руки раздались в широкие лапы — и крот, копошащийся под корнями ели, был готов. Роя и копая, он пробрался вверх по прогнившей сердцевине сосны и, поднявшись до самой вершины, увидел, что сидит в гнездышке из мха в той самой ветвистой шапке, которую он только что срубил. «Здесь хорошо, я навсегда тут останусь», — подумал он, поглядывая своими узкими кротовьими глазками из маленького окошка. Он видел под собой мрачный мир, окутанный печальным осенним сумраком. Он видел и крутую Импиваару, но она была в такой безбрежной дали, что холодело сердце. Среди вечернего леса стояла там унылая изба; за нею, на гулкой поляне, Лаури увидел своих дорогих братьев, катавших вместе с пастором круг. И горькие рыдания подступили к горлу Лаури, но слезы застыли в тревожном бессилии.

Лаури все смотрел на Импиваару. По всей поляне длинной полосой были расстелены сырые бычьи шкуры, и по ним-то и катился гудевший круг. Братья лихо размахивали кривыми березовыми кольями, но еще отчаянней махал своим священным мечом пастор. Меч этот был выкован из крепчайшей стали, из старых конских подков — так похвалялся сам пастор; гордо потрясая в воздухе оружием, он то и дело колотил им по дубовому щиту христианской веры, что висел на левой стороне его груди.

А вспотевшие игроки все махали кольями, круг беспрерывно носился взад и вперед, и далеко слышались гул и удары. Но вдруг пастор заметил, что круг — вовсе не обыкновенный деревянный круг, а букварь с красной обложкой — им-то теперь и играли братья. Пастор разгневался и разразился проклятиями, призывая на голову братьев геенну огненную. Потом взмахнул своим сверкающим мечом на восток и на запад, на север и на юг, громко воскликнул: «Эйя, Эйя! — и сразу же со всех сторон нагрянули черные грозовые тучи, со страшной быстротой приближавшиеся к несчастной Импивааре. Тысячи вихрей налетели на братьев и, столкнувшись, подхватили их с собою. И вскоре, поддерживаемые крыльями ветра, шестеро братьев уже неслись по воздуху. Спутавшись в один клубок, окутанные пылью и тучами, они вертелись, словно веретено в умелых руках пряхи.

А Лаури, в обличье крота, с ужасом смотрел на это из своего гнездышка на покачивающейся вершине сосны. Он видел, как из кружащегося вихря высовывались то руки, то подбородок, очень похожий на массивный подбородок Юхани, а то вдруг мимо него проносилась вверх чья-то взлохмаченная голова. Но тут пастор опять ударил мечом по дубовому щиту, и вся громада туч отпрянула, помчалась прямо на бор, где в своей высокой колыбели покачивался Лаури. И от этого его маленькие кротовьи глазки полезли на лоб. Однако буйный вихрь пронесся мимо, и жалобные стоны и вопли братьев кончились так же внезапно, как и начались. Да, вихрь пронесся мимо, но с какой бешеной скоростью! Лес шумел и грохотал, как тысяча водопадов, с треском повалилась сосна, на вершине которой сидел Лаури, и он в страшном испуге наконец проснулся. Пронзительно вскрикнув, он вскочил на ноги и чуть не с плачем громко взмолился: «Господи, помоги бедному человеку!» Долго озирался он, не в силах понять, где находится. Но наконец пришел в себя, особенно когда увидел рядом свои находки: изогнутый можжевельник, березовый нарост и макушку сосны, мохнатую как шапка турецкого султана.

Взвалив ношу на плечи, он с топором под мышкой зашагал к Импивааре и решил больше никогда не воображать себя бессловесной тварью, раз бог создал его разумным человеком. Так рассуждая, он шел все дальше, пока его взор не привлекла маленькая березка возле каменистой тропы. «А что из нее выйдет? Э, славный крюк для оглобли», — подумал он, взмахнул раз-другой топором — и вскоре на плече у него прибавилась еще березка. И с этой ношей он опять продолжал путь. Спустя некоторое время Лаури стоял уже на краю поляны, в угрюмом молчании посматривая на лихую игру братьев.

А братья все размахивали своими кольями и бегали за деревянным кругом. Верх держали Туомас, Аапо и Эро, которые загнали своих противников на восточный край поляны. Когда кончилось расчищенное поле, стороны поменялись местами, и вскоре Юхани, Симеони и Тимо, несмотря на отчаянное сопротивление, опять пришлось пятиться назад, теперь уже к дому. Трудно было устоять против Туомаса; брошенный им круг несся с визгом, высоко подпрыгивая. Не легче было кругу промчаться и в обратную сторону, где он непременно наталкивался на кол Эро. Так состязались братья, обливаясь потом и оглашая окрестности задорными криками, а Лаури, с лесной добычей на плечах, молча следил за схваткой. Килли и Кийски сидели неподалеку от Юхани и, время от времени позевывая, тоже глядели на игру. Над головой синело ясное сентябрьское небо, свежий ветер шумел в сосновом бору, а в лесной чаще, прижавшись к стволу сухой ели, постукивал красноголовый, желтоглазый дятел и изредка заливался звонким, нежным свистом.

Ю х а н и. А ну-ка, запусти свой круг — я так хвачу колом его по лбу, что он узнает, откуда пришел.

Т у о м а с. На, держи! После такого броска вы будете у самого Ильвесъярви.

Ю х а н и. Ох, что-то не верится. Видал, как послушно он лег? Ну, а теперь береги свои ноги! Гром и молния! Получай!

Т у о м а с. Отбивай, отбивай, Аапо!

А а п о. Промелькнул, просвистел, как ласточка. Но я знаю, Эро не промахнется. Так и есть! Крепкий удар, Эро, крепкий!

Т у о м а с. Хвала Эро, честь и хвала!

Ю х а н и. Не будь у вас этого чертова воробушка, вы бы уже давным-давно были в лесу, бедняги.

Т у о м а с. Ты, парень, круг встречай, а не болтай, как малое дитя.

Э р о. Эх, понеслось! Опять проскочит мимо них.

А а п о. Ни одному колу не задержать его, ей-ей, не задержать.

Т у о м а с. Поди-ка задержи падающую звезду! Ну, что скажете?

Э р о. До разговоров ли им! Бегут, поджав хвосты, будто за пропавшей овцой гонятся!

Т у о м а с. Вот потеха! Запевай, Эро, запевай на радостях! Спой о полку Раямяки. Это песня длинная, ее нам хватит, пока мы круг до самого края поляны докатим, да еще и победу отметить останется. Спой, как Микко с Кайсой ходили по приходу.

Э р о. Петь так петь, веселиться так веселиться! И пусть моя песня прибавит прыти нашим кольям.

На высокой Раямяки

Дом вы разглядели?

У хозяев навык твердый

Есть во всяком деле.

Старый Микко всем известен:

Слух идет по селам

Об искусном коновале,

Скрипаче веселом.

Он колодезник, разносчик

Шариков целебных,

Кровь остановить умеет, —

Как же не волшебник!

Бычьим рогом в банном пекле —

Адского почище —

Кровь отсасывает Кайса

С носом в табачище.

Пять мальцов повсюду следом —

Вот и вся семейка;

Впереди, верхом на палке,

Старший скачет — Хейкка.

Щеткой волосы у Матти —

У сынка второго,

Прозван маленький строптивец:

Капризуля-рёва.

Дальше — ребятишек пара,

Близнецы-мальчишки,

Да меньшой — Топтун: такая

Кличка у малышки.

Вот и полк наш для похода

В полном сборе снова,

И телега на задворках

Уж стоит готова.

Держат путь из лога в гору,

А с горы в долину,

Вар сбывают, кровь пускают,

Холостят скотину.

Вот бежит в оглоблях Кайса,

Что твой конь надежный;

Сзади воз толкает Микко

Палкою дорожной,

Три теснятся на повозке

Толстых карапуза,

Вар, домашний скарб, и много

Всякого там груза.

Надрываются ребята

На возу от крика;

Мать бранится; кулаками

Потрясает Микко.

Впереди верхом на палке

Хейкка скачет; Матти

Сзади маленькую тачку

По дороге катит.

Вот в село вошли, ворота

Тяжко громыхают,

Дети прячутся и плачут,

Псы рычат и лают.

Псам ужасный ножик Микко

Бед принес немало;

Этим ножиком грозили

Шалунам, бывало.

Оттого и дети плачут

И визжат собаки,

Если с грохотом проходит

Полк из Раямяки.

По избе гуляет Рёвы

Маленькая тачка;

Хейкка оседлал дубину —

Бешеная скачка!

Налетает вдруг на тачку

Буйный конь с разбегу, —

Рёва — в рёв: разносит всадник

Вдребезги телегу.

Кайса прибежала с розгой, —

Час настал для кары, —

И на Хейкку-дьяволенка

Сыплются удары.

Близнецы таскают рьяно

За вихры друг друга;

Их за это мать ласкает

Розгою упругой.

Стонет Хейкка, плачет Рёва,

Голосят ребята,

И кричит, беснуясь, Кайса:

«Черти, цыганята!»

Громче кликов журавлиных

Этот дикий гомон;

Заглушит он пьяных крики

На базаре конном.

Ю х а н и. Что призадумался, Аапо? Уж не расколол ли ты, братец мой, круг?

Т у о м а с. Да нет, он отлетел с тропинки в вереск и, по-моему, валяется у той маленькой елочки. А, здоро́во, Лаури! Что ты там стоишь такой сердитый и молчаливый?

Э р о. Что новенького в лесу, Лаури?

Ю х а н и. Спрашивай его — стоит как Хейкки из Паюлы, тот самый Хейкки — Хессу Мюллюмяки — со связкой рваных башмаков на спине. Ну, что ты там копаешься, Аапо?

Т и м о. Поторапливайся, брат, поторапливайся!

Ю х а н и. Оглядывает да обнюхивает, как кошка своего котенка…

Ветер бушует, и дерево гнется…

Ну-ка, Кийски, отодвинься немножко с дороги, отодвинься, мой добрый песик, не то твоим лапам придется худо. Слышишь? Прочь с дороги!

Ветер бушует, и дерево гнется —

Голос любимой вдали раздастся.

Вот, вот, бедный Кийски, тут мольбы не помогут, сам знаешь. А там можешь сидеть и позевывать, сколько тебе угодно. Ишь ты, упрямец! Хе-хе-хе! А там сиди себе спокойно да поглядывай, как скачет круг. Но дьявол вас побери, если не найдется круг! А ну-ка, идемте все искать!

Э р о. Вот он!

Т у о м а с. Дай-ка я вцеплюсь в него своими клешнями.

А а п о. И запусти его, как пристало мужчине.

Ю х а н и. Именно! Но и здесь не бабы стоят!

Т у о м а с. Берегись, не то я посажу тебе шишку на лоб!

А а п о. Так-таки проскочил!

Э р о. Эх ты, братик Юхо! Что ты там молотишь по воздуху?

Ю х а н и. Отбивай, Симеони, хвати, чтоб земля задрожала! Ну и растяпа! Тимо, мой дорогой Тимо, гляди теперь, чтоб твой кол не промахнулся! Э, черт бы тебя побрал! Всыпать бы тебе десяток розог, ротозею!

Т у о м а с. Догоняй, догоняй! Чего уж тут больше! Но споемте проводы полку Раямяки. Ты ведь помнишь, Эро, как дымит баня Хеммо?

Э р о.

Облететь село недолго

Расторопным слухам:

Кайса-знахарка явилась

Кровь пускать старухам.

В бане бабы разболтались

И уж так наврали,

Что послушать — мир до завтра

Простоит едва ли!

Стукнет знахарки топорик

И причмокнут губы,

И уже в когтях у

Кайсы Бабы скалят зубы.

Но послушай-ка, у хлева —

Что там за волненье?

Вместе с проповедью бычьей —

Поросячье пенье.

Что ж охрипли поросята

И быки от крика?

Погляди: у двери хлева

Нож сверкает Микко.

Сделал все исправно Микко,

И не хуже — Кайса;

Старику с старухой водку

Ставят: угощайся!

Снова полк наш наготове

В путь пуститься дальний,

И уже сыграл на скрипке

Микко марш прощальный.

Вновь бежит в оглоблях Кайса,

Что твой конь надежный;

Сзади воз толкает Микко

Палкою дорожной.

Добрый путь! Мы их из виду

Скоро потеряем;

Провожают их собаки

Вдаль свирепым лаем.

Надрываются ребята

На возу от крика;

Мать кричит; бросает камни

В злых барбосов Микко.

Но стихает шум, обратно

Побрели собаки,

Дети веселы — промчалась

Буря Раямяки.

Шум еще разок донесся, —

Это, убегая,

На краю небес грохочет

Туча грозовая…

Славя в песне полк бедовый,

Не жалел я глотки;

Промочить ее пора бы

Доброй чаркой водки.

Песня Эро на этом кончилась, а вместе с нею закончилось и состязание в силе и ловкости. Солнце уже клонилось к западу, за поросшие мхом сосны. Вспотевшие братья зашагали домой. Впереди шли победители: Туомас, Аапо и Эро, за ними побежденные, а позади всех, со своей увесистой ношей на плече, шагал Лаури. Сварив на огне большой котел мяса, они сели за ужин. И теперь Юхани, Симеони и Тимо предстояло съесть огромную порцию говядины — десять фунтов, как было условлено в начале игры. О помиловании нечего было и думать: Туомас с угрожающим видом стоял перед ними. Собрав все свое мужество, они безропотно пережевывали и заглатывали куски, хотя глаза уже наливались кровью и не раз пытались взбунтоваться желудки. Наконец Симеони и Тимо осилили свою долю и, тяжело отдуваясь и жалобно морщась, кое-как добрели до избы и тотчас повалились на тростниковые постели. А Юхани все еще продолжал свою многострадальную трапезу. Мрачно поглядывая на лес, он сидел на пне и все жевал и жевал, а Эро безудержно хохотал, что особенно злило Юхани. Вот он наконец затолкал в рот последний кусок, и щеки его вздулись, побагровели; но кусок, лишь наполовину разжеванный, он все же сумел проглотить. И тут же, схватившись за живот и скорчив страшную гримасу, Юхани поковылял в избу и повалился на постель. За ним ушли на покой и остальные братья.

А когда настало утро и братья наконец пробудились от крепкого сна, в избе вместе со свидетелем стоял судебный заседатель Мякеля. Он явился по поручению хозяина Виэртола, чтобы вызвать братьев в суд за истребление быков. Тараща глаза и в полном молчании выслушали братья приказ заседателя, встали, оделись и мало-помалу пришли в себя. Почесывая голову, Юхани ворчливо начал разговор:

— Это дело серьезное. Ведь решалась судьба семи душ. И пусть хоть тысяча быков — что они значат даже против одного человека?

М я к е л я. Но быки мирно паслись на собственной земле Виэртолы, притом еще огороженной.

Ю х а н и. Да, но медведь — и человеку, и быку, и всем властям враг. Он, случись ему забрести на землю Виэртолы, не будет мирно пастись и слопает и Виэртолу, и меня самого, и даже Мякеля. А жизнь — ведь она каждому одинаково дорога. Подумайте-ка об этом. Эх, Мякеля, Мякеля! В моей голове немало статей и параграфов, немало крючков и проволочек, и я ими живо заткну глотку Виэртоле. Пока я помалкиваю, но перед судом я кое-что выложу, как того дело потребует — и оно само и все его извилины.

Т и м о. Да, в судебных делах мы не младенцы. Ведь мы же, да сохранит нас господь, были лучшими свидетелями на том страшном заседании, когда разбирался иск Кайсы Койвула о содержании на ребенка. Я еще и сейчас не забыл, как крикнули: «Юхани, сын Юхани, Юкола, и младший брат его Тимотеус!»

Ю х а н и. Помалкивай, Тимо, как крот. Да, Мякеля, вот как обстоят дела, точно так, как я сказал.

М я к е л я. Стало быть, вы даже не намерены по доброй воле возместить убытки Виэртоле?

Ю х а н и. Ни единого гроша, ни единого медного гроша! Мы — за закон и когда-нибудь все равно одержим верх, хоть лопни!

М я к е л я. Но я слышал, вы тут едите мясо, как в большой праздник. Каким это мясом вы объедаетесь, а?

Ю х а н и. Говядиной, говядиной, отменным мясом быков Виэртолы. И вовсе не объедаемся, это не в наших обычаях, а просто едим, не считая, ровно столько, сколько вмещает желудок доброго христианина.

М я к е л я. Стало быть, вы все-таки приложили руку к этому мясу, хотя сами говорили, что вам до него нет дела.

Ю х а н и. Но иначе бы мясо сгнило и распространило бы по всей Суоми язвы и чесотки, струпья и чуму. Но мы то спасли отечество от такой беды. А если вам захочется спросить, почему мы, во избежание кары, не зарыли мясо в землю, — но такое может спросить только страшный дурак, — так если вам все-таки захочется задать этот вопрос, мы ответим так: мы не пожелали брать на себя столь великий грех и лишать наше отечество и власти такой сытной и вкусной пищи, как бычье мясо. Особенно памятуя о том, сколько людей и в этом году вынуждено грызть сосновую кору, точно козы.

М я к е л я. Гм… По правде говоря, вы правильно сделали, прибрав то, что в гордыне отверг Виэртола. Так что с этим вопросом все ясно. Ну, а что касается главного — возмещения убытков, то боюсь, как бы их все-таки не взыскали с вас.

Ю х а н и. Не так-то просто, совсем не просто. Пусть хоть все наше хозяйство до последнего камешка прахом пойдет.

М я к е л я. Я свое дело сделал и высказал мнение о деле. Прощайте!

Ю х а н и. Но выскажите-ка свое мнение и о другом деле. Что там подумывает о нас пастор?

М я к е л я. Слухов-то по белу свету много ходит, но ведь людским пересудам доверять не приходится. Впрочем, одно я вам могу сказать наверняка: пастор имел серьезный разговор о вас с епископом, и тот распорядился скоро прислать к нам в приход пятьдесят казаков.

Ю х а н и. Карасо![14]

М я к е л я. Да, да, пятьдесят конных казаков.

Ю х а н и. Карасо! Не впервые финским парням ломать казачьи пики.

М я к е л я. Дело-то все же неприятное. Но и не столь страшное, как кричат люди. Да и может ли быть такое? «Целую казачью сотню с пиками и плетками»! По-моему, не стоит верить такой чепухе. Человек пятьдесят прибудет, но не больше.

Ю х а н и. Пускай приходят.

М я к е л я. Тебе ли это говорить? Разбойник! Да я готов уплатить хоть пять плооту{78}, только бы избавиться от них, от такого позора. Какая глупость: из-за семерых парней присылать в приход войско! Глупость, глупость! Но так распорядился епископ.

Ю х а н и. Хорошо!

М я к е л я. Плохо, плохо, чертовски плохо. Но прощайте.

Ю х а н и. С богом, Мякеля! И ты, Тааветти Карила, иди себе с богом.

Т у о м а с. Неужто это правда?

Ю х а н и. Вот так дела, братцы! Сорок быков и сто казаков! Укрой меня в свои волны, Ильвесъярви!

А а п о. Что-то мне не верится…

Ю х а н и. Сорок быков и батальон казаков с плетками, свирепыми плетками! Укрой меня в свои синие волны, Ильвесъярви!

А а п о. Да погоди ты вопить, успокойся.

Ю х а н и. Но ты же слышал, что он сказал.

Л а у р и. Он врал. Я по глазам заметил, хотя старик и пытался напустить на себя серьезность. Клянусь, он врал.

А а п о. И вообще этот Мякеля — большой плут. Пусть казаки ловят грабителей из Карьи да разбойников из Нурмиярви, а не честных людей, у которых в церковных книгах нет ни единого темного пятнышка. Но Мякеля — большой плут.

Т у о м а с. И все-таки славный старик.

А а п о. Что правда, то правда — старик славный, прямо сама честность. Но если ему вздумается над тобой подшутить, он так тонко повернет дело, что ты и не заметишь, как забарахтаешься в его сетях. О, будь у него злое сердце и дурной умысел, он бы самого дьявола победил в кознях. Но он никому худого не желает, только добро творит, хотя порой и любит говорить окольными путями. Как ловко выдумал он всю эту историю! Даже я чуть было не струхнул.

Ю х а н и. А я, бедный парень, и впрямь струхнул от россказней этой шельмы. Но теперь-то я вижу, что все это сплошное вранье. Казаков сюда? Еще чего! Ха-ха-ха!

А а п о. Но встряска перед завтраком была добрая. Ступай, Лаури, разведи огонь под котлом. Ибо желудок говорит, что пора завтракать.

Лаури вышел на поляну, развел большой огонь, а вскоре и остальные братья вышли из избы и уселись вокруг камня. Снова был сварен целый котел мяса. Они принялись завтракать, но сегодня говядина не лезла в горло Юхани, Симеони и Тимо.

Э р о. Ешьте мясо, ребята! Ешь мясо, Юхани!

Ю х а н и. Ешь сам!

Т и м о. Мне не нравится, что мясо такое жирное, совсем не нравится.

С и м е о н и. А у меня дрожь пробегает по всему грешному телу, как только взгляну на котел.

Т и м о. Чтоб я еще когда-нибудь стал есть мясо? Ни за что!

Ю х а н и. Съесть десять фунтов говядины! Десять фунтов! Ведь это только волку под стать! Но теперь я сыт по горло, и видно, кончилась моя жизнь, раз мне мясо опротивело. Ведь жить-то нам здесь придется мясом, одним мясом. А мне чудится, что этот котел полон противных, темных лягушек. Ох! Еще немного — и я заплачу.

Т и м о. Какой толк от слез? Веришь ли, после похорон нашей матушки я еще ни разу не утирал слез. Тогда я и впрямь немного всплакнул, когда старушку опускали в сырую могилу. А вообще, если бедному парню грозит беда, я всегда думаю: ведь хуже смерти ничего не будет. О чем нам горевать? Время всегда подаст добрый совет.

Ю х а н и. Правильно! И это я вам сейчас докажу, черт подери! В голове у меня, будто искорка, разгорается одна мысль. Ну-ну, ведь и глупая голова еще не самая глупая. Ишь ведь, какая искорка вспыхнула в этой самой голове.

Т и м о. Какая искорка?

Ю х а н и. Да, да!

Т и м о. Какая искорка?

Ю х а н и. Может, в этой голове и вправду все как надо! Да, да!

Т и м о. Ты что-то надумал?

Ю х а н и. Боже мой, да ведь вокруг нас тысячи смолистых пней, точно черных привидений!

Т и м о. Ну, и что же? Какое нам от них благо?

Ю х а н и. Эх ты, душа твоя маловерная! Из пней мы вытопим смолу, из смолы вар — такие черные блестящие комья вара, за которые мы возьмем хорошие деньги. Эту науку я знаю не хуже Микко Раямяки. Спасибо Эро, что он распевал вчера о нем и навел меня на мысль о пнях. Иначе ведь денег нам не раздобыть. Зверя в лесу с каждым днем становится все меньше, и если даже продавать всю добычу, то все равно денег не хватит на хлеб и прочую снедь, раз уж мне, как я думаю, навсегда пришлось расстаться с мясом. Но наградой за все мне будут смола и вар. Возьмем-ка пример с Микко, со старика Микко.

Т и м о. Пусть будет так. Но тогда надо взяться и за второе ремесло Микко, чтоб нам прокормиться. Я, правда, знаю, что кота надо затянуть ремешком, а пса засунуть в бочку, если хочешь их выхолостить, но ведь тут, пожалуй, надо знать еще кое-какие премудрости. И к тому же это ремесло считается чуть-чуть постыдным. Об этом тоже нельзя забывать.

Ю х а н и. Убирайся к черту со своим коновальством! Я буду гнать смолу и варить вар, и ты еще увидишь, какие деньги мы будем загребать на этом. Что ты думаешь о моей затее, Аапо?

А а п о. Я и так и этак раскидывал умом, и хотя в твоей затее есть толк, но хлебом она нас досыта не накормит. А чтоб на такой шаткой подпоре, как смола, судиться с богатыми господами, так тут нечего и думать. И горе нам, если мы проиграем тяжбу!

Ю х а н и. Так-то оно так, но что же делать? Ведь всякий ищет для себя справедливости.

А а п о. Пойдем на мировую, не будем ходить по судам.

Ю х а н и. Эх, парень! Чем мы умиротворим злого хозяина Виэртолу и уплатим за быков?

А а п о. Варом и смолой тут не отделаешься, да и дичью тоже. Но послушай, как из думы рождается дума и за словом следует другое. Когда ты говорил о смоляных пнях, мне пришли на ум бескрайние леса Юколы, ее густые березовые рощи, ельники и сосновые боры. Ведь семеро парней могут за несколько дней вырубить подсеку в десятки тунландов. А пожогу мы вспашем, засеем, соберем урожай и свезем в Виэртолу в уплату за быков; а часть оставим на свои нужды. Вот и хлеб для тех, кого воротит от мяса и крови. Что же до Виэртолы, то если для уплаты не хватит одной подсеки, мы засеем вторую, а потребуется — и третью. Пока у нас еще не будет хлеба, мы будем охотиться — ведь нам троим мясо еще по вкусу. Так будет два года. А когда на наших нивах заколосятся славные хлеба, мы займемся сараями, овинами, — будем трудиться в поте лица, как и пристало в настоящем хозяйстве. Но если мы решим взяться за дело, то один или двое из нас должны, не мешкая, пойти переговорить с Виэртолой: по-моему, он в конце концов смягчится и согласится подождать до урожая, — ведь все-таки его не считают совсем непорядочным.

Т у о м а с. Такой совет стоит обдумать.

Ю х а н и. И вправду, стоит. Такой совет родом из мужской головы, а не из пустой бабьей головенки.

А а п о. Обсудимте все, а поутру что ни решим, то решим.

День кончился, настала ночь и снова сменилась днем. Братья решили последовать совету Аапо. Двое из них, Юхани и Аапо, отправились заключать мир со вспыльчивым хозяином Виэртолой. Недолго упирался строгий хозяин и согласился подождать возмещения убытков до первого урожая. Да и отчего было не согласиться на сделку, когда дремучие леса Юколы сулили ему столько разных выгод! Довольные, повернули братья домой, чтобы сообщить остальным радостную весть.

Прошло еще два-три дня, и братья дружно отправились в лес с топорами на плечах. Позади всех, с косарем из старого, ломаного серпа, шагал Эро. Для подсеки выбрали отлогий солнечный склон, поросший развесистыми соснами. Повыше виднелся высокий сосновый бор. И вскоре началась рубка: застучали топоры, зазвенел лес. И с грохотом повалились одна на другую сосны. Впереди шел Эро, срезавший косарем молодые гибкие побеги. Немало тунландов дремучего леса было повалено, вокруг стоял запах зеленой хвои и смолистых щепок. Вскоре на солнечном склоне холма раскинулась огромная подсека Импиваары; вряд ли люди видели когда-нибудь что-либо подобное. И все это было сделано за пять сентябрьских дней. Потом братья снова сладко отдохнули в своей избушке, прохрапев три дня и три ночи. А вдоволь отдохнув, они разбрелись по багряным лесам в поисках добычи. Братья исходили холмы и угрюмые чащи, уничтожая лесных обитателей меткими пулями и запасаясь на зиму. Но дичь в окрестностях Импиваары стала сильно редеть, да и братьям уже пора было испробовать другой промысел.

Пришла зима, землю покрыл снег, по поляне разгуливал студеный ветер и наметал сугробы у избы. А в избе на жарком полке полеживали братья, отдыхая от многочисленных забот и трудов минувшего лета. Они усердно хлестали и растирали себя мягкими вениками. С шипением поднимался от раскаленной каменки пар, клубясь расстилался по избе и, пробившись сквозь щели наружу, таял в морозном воздухе под унылым, бледным небом. Дни и ночи проводили сонные братья на камышовых постелях. Зимними ночами они часто глядели в крохотное окошко на светлое зарево северного сияния: за бородатыми елями, на вершине горы, сверкала далеко видневшаяся арка; светлые сполохи переливались, то разгораясь, то потухая и вспыхивая вновь, языки пламени догоняли друг друга, вырываясь из ледяных ворот Похьёлы и озаряя небосвод дрожащим отблеском. Братья с полка своей избы следили за этой игрой природы, дивясь и строя догадки о причинах этого величественного явления, но все их раздумья ни к чему не приводили.

Время от времени, на рассвете короткого дня, братья выходили навстречу буйным ветрам и направляли свои скользкие лыжи в заиндевелые леса. И случалось, что им попадался то проворный тетерев, то серая белка, то еще какой-нибудь лесной житель. Как-то они напали на след рыси, протянувшийся по насту причудливой цепочкой. Собаки тотчас нетерпеливо рванулись вперед — зверь был недалеко. Вскоре раздался звонкий лай Килли и Кийски, потом стал удаляться. Братья ускорили бег. Они пересекли лес и стали карабкаться на каменистую гору; только снег и мох отлетали от скал. Рысь мчалась вперед, глаза ее сверкали, будто два зеркала на солнце, а неистовый собачий лай и шуршание лыж семерых охотников всё преследовали ее. Теперь они понеслись по высокому хребту Камая на юго-запад, где между елями еще чуть мерцала звезда. И слева и справа по низинам катилось эхо от азартного визга Килли и Кийски. Но вдруг все звуки смолкли — это рысь в минуту крайней беды быстро вскарабкалась на вершину ели. Ель охотно укрыла ее в своих ветвях, но спасти от смерти все же была не в силах. Собаки прыгали, не спуская с добычи блестящих глаз, рысь отвечала им глухим шипением, и ель сердито ощетинила свои иглы, угрожая преследователям. Вскоре подоспели на лыжах братья; они запыхались, огнем пылали щеки. «Попридержите собак, братья, не то им живо распорют животы», — крикнул Туомас, и братья крепко вцепились в собачью шерсть, в то время как Туомас вскинул ружье и выстрелил. Окровавленная рысь упала с ели, собаки с визгом заметались, готовые броситься на свою жертву, но вырваться не смогли, А рысь, извиваясь, царапая наст острыми когтями, каталась по снежной поляне. Однако вторая пуля, угодив в голову, прикончила ее, и она успокоилась. Ель еще раз грозно встряхнула кудрями и осыпала сверкающим снегом свое умирающее дитя. Так закончилась эта славная погоня в ельнике на хребте Камая, откуда смутно виднелись очертания высокой Импиваары и под нею — темная от пней поляна. И радуясь добыче, братья направили теперь свой путь прямо к дому.

Так бродили они по заиндевелым лесам, пересекали горы и гладкие низины. Однако большую часть времени они проводили в теплой избе, пока тусклое сонливое солнце гостило на знойном юге. В далеких странах дремал этот огненный источник жизни. Он теперь едва показывался из-за синеющих лесов. Но вскоре осветил их вновь, с каждым днем приближаясь к Похьёле.

Наступило лето. Подсеку расчистили, и в жаркие дни сучья, сложенные в огромные кучи, быстро подсохли. Настала пора поджечь их. Не предупредив соседей, никого не оповестив, братья отправились выжигать подсеку. Едва они подожгли хворост, как пламя с шумом взметнулось ввысь, и вскоре густой дым вился до самых облаков. Огонь продвигался все дальше, и за короткое время вся подсека превратилась в золу. Но пламя не довольствовалось сучьями и стволами, оно с воем рванулось в колоннаду сосен. Перепуганные братья бросились туда, всеми силами стараясь усмирить разбушевавшуюся стихию; они начали хлестать поросшую вереском землю еловыми ветвями, которые то со свистом мелькали в воздухе, то с силой опускались на глухо вздрагивавший песчаник. Но пламя не унималось и с грозным уханьем продвигалось вперед. Наконец раздался громкий крик Юхани: «Берите в руки штаны, намочите в роднике, бейте по пламени!»

И братья скинули штаны, окунули в холодную ключевую воду и начали хлестать ими по пылающему склону. Высоко взлетали горячая зола и сажа, земля гудела, точно по ней галопом мчался отряд всадников. И неистовое пламя сдалось. Потные, черные как негры, братья в изнеможении повалились на землю, отдуваясь после жаркой работы.

Но подсека выгорела дочиста. Силою семерых мужчин ее вспахали, засеяли, взборонили деревянной бороной, потом обнесли крепкой изгородью; и поздней осенью там зазеленела славная озимь. А в изгороди были оставлены щели и проходы, куда братья понаставили тяжелых капканов на погибель многим зайцам.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Дни проходили за днями. Снова настало лето. На подсеке теперь волновалась высокая золотистая рожь, какую едва ли видывали в этих краях. Под палящими лучами солнца братья приступили к жатве, и вскоре на полях стояли светло-желтые суслоны. Мало-помалу и они стали исчезать — братья перетаскали снопы в избу. Сперва их просушили на жарком полке, потом обмолотили их внизу о стены и провеяли зерно. На ниве стало совсем голо; урожай был убран, и львиную долю его братья немедленно отвезли в Виэртолу, оставив, однако же, двадцать бочек зерна на свои нужды. Таким путем братья покрыли половину своего долга, и Виэртола согласен был на этом и остановиться, если они передадут ему на год свое поле под овес, отпустят из леса Юколы бревна на постройку новой большой риги и возвратят сорок бычьих шкур. Братья согласились на сделку.

Так выпутались они из этой неприятной истории, от которой, однако, в их амбаре стало куда больше хлеба, чем нужно было на зиму. Но она имела для них и более важные последствия. Этот хлеб, эти налитые зерна породили в голове Юхани мысль заняться винокурением, и вскоре к его затее примкнул и Тимо. Остальные попытались было воспротивиться этому, но желание Юхани и Тимо в конце концов одержало верх. Юхани уверял, что вино, если только его употреблять в меру и с умом, принесет лишь радость и счастье, особенно им, бедным воронятам, в неведомой глуши. И они взялись за дело: построили в овраге у волчьего загона маленький шалаш и привезли из Юколы старый винокуренный котел — самому кожевнику заниматься винокурением было не по карману. И вот над оврагом Импиваары заструился дымок, а из котла обильной струей полилась прозрачная водка.

Теперь настала пора веселья. Братья пили с утра до вечера, и время текло, как быстрая речка. Уже через два-три дня в ушах у них гудела беспрерывная музыка, напоминавшая отдаленный звук тромбона, и забавно кружился перед их глазами белый свет. Братья пировали в одних рубахах; из избы постоянно слышались то страшный гул или пение, то возня и даже шумные драки и ссоры. Крепкая дверь внезапно распахивалась, из нее выскакивал человек, за ним другой и что было духу пускался догонять обидчика. Короткие домотканые рубахи развевались на ветру, мелькали загорелые ноги. Так они носились вокруг избы, дока наконец им не удавалось схватиться или не выбегали остальные братья, чтобы восстановить мир и согласие. Потом они гурьбой возвращались в избу, выпивали за дружбу и с буйными выкриками распевали лихую песню.

Один только Лаури оставался в стороне от кутежа. Помня свою пьяную выходку на камне Хийси, он свято поклялся никогда в жизни больше не брать в рот хмельного и упорно держал слово. И теперь он безмолвно ходил по лесам, подыскивая изогнутые деревья для разных домашних поделок. Лаури старательно проверял поставленные в полевой изгороди капканы и частенько возвращался домой с зайцем в мешке. Как-то раз, обходя свои ловушки, он заметил в капкане какого-то рыжего зверя. «Вот и лиса, слава богу, попалась!» — промолвил он, довольный, но тут же из его уст вырвалась громкая брань: «Ох, сатана! Рыжий кот Виэртолы!» Он в сердцах швырнул кота в лес, снова наладил капкан и побрел к другим ловушкам и силкам на тетеревов. Так проводил Лаури дни в привольных лесах, в то время как остальные братья, с глазами навыкат возились в жарко натопленной избе.

Приближался Михайлов день, и братьям захотелось на славу отпраздновать его. Они снарядили в город воз товару, чтобы на вырученные деньги накупить разной праздничной снеди: рому, бутылочного пива, миног, селедок и булок. Прохладным сентябрьским утром братья усердно суетились и хлопотали вокруг телеги, поднимали и укладывали мешки, прихватывали их веревками, завязывая крепкие узлы. Все шло на диво быстро и легко, потому что каждый из братьев, кроме Лаури, выпил перед этим добрую чарку водки.

Вскоре все было уложено, в оглобли запрягли старую Валко, и телега, нагруженная бочкой ржи и жбаном с водкой, покатилась. Симеони и Эро отправились с возом в Хяменлинну. А в избе продолжалось шумное веселье, ковш ходил по кругу, и день пролетал за днем. Минула неделя, началась вторая, однако путешественники все не возвращались. Братья терялись в догадках; наступил уже десятый день, но о Симеони и Эро по-прежнему не было ни слуху ни духу.

Взошло солнце. Веселье в избе разгорелось вовсю. Каждый хвалился своей силой, и потому раздавалось немало сильных выражений. Только Лаури сидел молча в своем углу, выстругивая из березы ружейное ложе. А братья все выхвалялись: «Не парень, а самосад, вот какой крепкий!», «Коль такой молодец ударит — задерешь пятки к небу!», «Помните ли, братцы, как ловко съездил этот кулак по скуле Антти Колистину! Даже земля загудела и небо дрогнуло, когда свалился здоровенный парень!» Братья хвалились наперебой, а в промежутках отхлебывали из ковша прозрачную влагу. Но вдруг между Юхани и Тимо вспыхнула ссора, и старший брат совершенно вышел из себя, потому что Тимо на сей раз вовсе не желал идти на уступки и дерзко спорил, осыпая противника поговорками, библейскими изречениями и весьма сомнительными сравнениями. От такого в Юхани вскипела желчь, глаза засверкали, и он, внезапно замолчав, ринулся на упрямого брата, как разъяренный медведь. Тимо пустился наутек. В одной рубахе выбежал он на поляну, за ним Юхани в таком же наряде. Уже в нескольких шагах от порога преследователь остановился, но Тимо, думая, что рассвирепевший брат все еще гонится за ним, продолжал без оглядки бежать по усеянной пнями поляне. А потом ему почудилось, что противник вот-вот уже вцепится ногтями в его загривок, и он раскрыл рот и истошно взревел и только после этого оглянулся. Глаза его расширились от изумления: Юхани стоял далеко, почти рядом с крыльцом, и, почесывая затылок, смотрел на двух жалких путников, которые медленно приближались со стороны леса. Остальные братья, красные, точно из бани, тоже выскочили на двор, собираясь мирить поссорившихся. Но вскоре взоры всех обратились на Симеони и Эро, которые наконец-таки возвращались из своей поездки. Но в каком плачевном виде!

Валко, от которой остались только кожа да кости, едва передвигала ноги; ее поникшая голова болталась между передними ногами, а печально отвисшая нижняя губа чуть не волочилась по земле. Седоки выглядели не лучше. С перемазанными лицами и в грязной одежде, они, пригорюнившись, сидели на телеге, как две вороны под дождем. У Симеони украли шапку, у Эро — носки и сапоги; и денег уцелело только шесть копеек, да и то потому, что они застряли в жилетном кармане Эро, о чем он и не знал; там же, в кармане, нашелся один замусоленный пряник. Где и как они промотали выручку за воз? Вся она пошла на вино и булки в Хяменлинне. И вот теперь они подъезжали к дому с пустыми руками и больной с похмелья головой. Изумленно, молча глядели остальные на их приближение, и Эро с Симеони прочли в этих взглядах свой страшный приговор. И Симеони решил, что лучше удрать, пока не поздно. Соскочив с телеги и оставив брата и лошадь, он скрылся в лесу. Эро подумывал о том же, но надеялся как-нибудь оправдаться и доказать братьям свою полную невиновность. С этой надеждой он и двинулся дальше.

Въехав во двор, Эро принял весьма скорбный вид и, не говоря ни слова, даже не здороваясь, слез с телеги и принялся распрягать Валко. Но сразу же последовал строгий вопрос, как прошла поездка и как они промотали вырученные деньги. Эро рассказал все и напомнил, что деньгами ведал Симеони и что ему, как младшему, во всем приходилось слушаться Симеони; что Симеони — старший и, стало быть, опытней и умней, чем он, молодой несмышленыш. Так он выгораживал себя, однако братья отлично понимали, что и он не безвинен, подтверждением чему был его вид. И потому братья сочли справедливым немедленно наказать его. Туомас схватил Эро за шиворот и легко, как младенца, положил плашмя на землю, а Юхани выхватил из кучи хвороста сухой еловый сук и несколько раз ударил им Эро пониже спины. Рука у него была тяжелая, и Эро прежалко заскулил. Покончив с поркой, Юхани гневно отбросил сук и сказал: «Дай бог, чтобы мне больше не пришлось наказывать тебя, и пусть эта порка даст тебе новое сердце! Но боюсь, я уповаю напрасно, потому что доброе дитя само себя наказывает, а беспутному и наказание не впрок». Сказавши так, Юхани сердито направился в избу, намереваясь взобраться на свою соломенную постель. Но проходя мимо каменки, он заметил дремавшего на ней кота. Юхани достал кусок хлеба, мелко разжевал его и подал старому Матти, который тихо замурлыкал и, прищурив глаза, принялся за угощение. Потом Юхани, все еще бросая кругом сердитые взгляды, залез на полок, погладил раз-другой свой живот и, расположившись на соломе, укрылся дерюгой.

Симеони в ужасе следил из леса за тем, как пороли Эро. Он слышал вопли брата и отлично понимал, что ему самому разгневанные братья задали бы еще худшую порку. И потому он поблагодарил судьбу, надоумившую его спастись под защитой елей, и, решив уйти подальше от поляны, скрылся в лесной чаще. Но на сердце у него было мрачно и уныло, как в этом осеннем лесу. Долго брел он по мшистой чаще, потом по каменистому, поросшему черникой склону; пожелтевшие березы печально вздыхали под порывами холодного ветра. Куда ж ему идти по этим бескрайним лесам, где так легко заблудиться? Где скрыться ему, когда жизнь безрадостна и темна, как ночь смерти?

А на дворе возле избы суетились братья и заботливо кормили, скребли и растирали усталую Валко. Злой и растрепанный, сидел на пороге Эро и скрипел зубами, а на полке под дерюгой спал Юхани. Когда Валко была накормлена, братья пустили ее пастись на выгон, поставили двуколку оглоблями к стене и сошли в избу, с горечью вспоминая о тщетно жданных праздничных яствах. Наконец в избу вошел и Эро, сердито поглядывавший из-под бровей. Тогда Юхани, высунув из-под дерюги голову и взглянув вниз, проговорил: «Так ты еще и злишься, бычок? Может быть, тебя наказали зазря, упрямый баран? Черт возьми! Да если б мы выпороли тебя по заслугам, вряд ли ты добрел бы на своих ногах до избы. Ей-ей, поверь моему слову! Скажи спасибо, что так легко отделался. А Симеони ждет иное. Да, пусть он смажет свою спину медвежьим салом, прежде чем посмеет открыть дверь. И поделом, поделом ему! Продать водку, чтоб потом, когда кабатчик смешает ее с разной дрянью, купить ее втридорога обратно! И спустить на эту бурду и жалкий сироп всю рожь, до последнего зернышка! Промотать все, что только нашлось в телеге, на водку, на сиропы и разные булки и пряники. Ах, кто бы подумал такое о Симеони! И это… и это и есть его благочестие? Плоды его усердных молитв? Впрочем, удивляться тут особенно нечему. Жаль, конечно, но набожных людей частенько тянет к водке, они так и норовят втихомолку пропустить глоток-другой, прикрывшись дверцей шкафа. Как я ни глуп, а это-то приметил. Вспомним, к примеру, хозяина Хяркямяки. Его считают набожным человеком, а он ходит целый день на последнем взводе, красный как угли на жаровне. Поглядите, как он выходит из своей комнаты, только что встав из-за молитвенника. Первым делом он направляется к шкафчику и там тихонечко совершает этакий маленький обряд причащения. Потом выходит во двор, шествует в конюшню, и бедный работник уже знает, что сейчас ему предстоит выслушать длиннейшую проповедь. Но ведь и самый никудышный поп когда-нибудь да кончает службу. Дверь наконец скрипит, и старик бочком пробирается в хлев. И там в пекло попадает несчастная работница, а хозяин, красный как петух, все ворчит и кудахчет, все отчитывает и наставляет ее, старый хрыч! Но ведь и голодный год когда-нибудь да кончается. И старик ковыляет из хлева в избу. Вот где шум-то начинается! Целый час, а то и два слушают хозяйка с дочкой эту грознейшую проповедь. Иногда и хозяйка не стерпит и огрызнется в ответ, а дочка все молчит, только слезы капают у бедняжки. Ах ты, чурбан! Но наконец у проповедника пересыхает в горле, и он идет к себе в комнату промочить его у шкафчика. А потом опять молитвенник в руки, и начинается такое песнопение, что косяки дрожат. Так и проходит день за днем вся неделя, а в воскресное утро он прихватывает с собой дочку и на рессорной двуколке важно катит в церковь. На голове котелок, высоко торчит воротник. И вот он сидит в божьем храме, губы подобраны, брови вздернуты до середины лба, и этак благолепно вздыхает, да и сам такой торжественный, важный и степенный, как только что выхолощенный бык. Так вот и торчит, как межевой столб в лесу. Ну, а когда возвратится из церкви — едва только успеет въехать на свой двор, как сразу же несется, будто на пожар, к заветному шкафчику, и тут уж старик пьет так, что ни капли не оставит. Вот как славно попивает, а люди-то считают его столпом мира! Вот какой страстью одержим этот благочестивый муж. И кажется мне, что с Симеоном будет то же самое, окажись он по счастливому случаю на месте Хяркямяки. Правда, божье слово с годами во многом изменило его, этого отрицать не приходится, хотя порой он даже чересчур любит копаться в своей душе. Да, да. А в других случаях он обыкновенное дитя мирское, такой же великий грешник, как и я и любой другой. Иногда такое выкинет, что без хорошей взбучки никак не обойтись. А уж на этот раз он сыграл с нами поистине бесовскую шутку. Послушаться голоса дьявола, пропить весь воз без остатка и не привезти нам ни крошки на праздник! О, поневоле заскрипишь зубами! Но погоди ж, погоди, мы его еще так отделаем, что изба ходуном заходит». Так говорил Юхани, выглядывая с полка. Потом он снова опустился на постель и заснул. Остальные тоже повалились спать и проспали до следующего утра.

Прошло много дней и ночей, а Симеони все не появлялся. Братья опять стали строить всевозможные догадки, однако на душе у них было неспокойно, особенно когда Эро наконец рассказал об истинном состоянии Симеони. Через два-три дня злость Эро немного улеглась, и он ворчливо поведал братьям о том, что было с Симеони на обратном пути из города. Он что-то частенько толковал о маленьких, всего с дюйм ростом, существах, которые, как он говорил, тысячами роились вокруг него. Эро рассказывал об этом с видом угрюмым и недовольным, однако его рассказ изменил отношение братьев к Симеони.

В сильном огорчении Юхани отправился на розыски пропавшего брата и долго ходил по лесу, окликая Симеони. У подножия холма он встретил Матти Трута. Тот искал березовые наросты и успел наложить их уже и за пазуху и в подол рубахи. Матти рассказал, что минувшей ночью он слышал далеко в лесу жалобные крики и стоны, и голос, по его мнению, очень походил на голос Симеони. Больно кольнула эта весть сердце Юхани, и он поспешил домой, горько оплакивая несчастную участь своего брата. Братья условились прочесать все леса вокруг; тот, кто найдет беглеца, должен привести его домой, потом взобраться на вершину Импиваары и протрубить в берестяной рожок, чтобы оповестить остальных братьев. Эро принес из кустарника свой длинный, в два локтя, рожок и опустил его на ночь в канаву с водой, потому что он был сделан еще весной и успел сильно рассохнуться.

Ранним утром братья пустились в путь. Изба Импиваары была как бы точкой, от которой во все стороны, словно спицы в колесе, разошлись теперь шестеро братьев. И скоро все кругом наполнилось невероятным шумом. Крик заглушался криком, эхо гонялось за эхом по бескрайним лесам. Шум удалялся все дальше и дальше. Если бы встать на вершину Импиваары, прислушаться к крикам братьев и провести линию от одного к другому, то получился бы круг. И этот круг все рос.

Так брели братья, каждый в своем направлении, ища повсюду. Погода была ясная и тихая, ласково светило сентябрьское солнце. Юхани, надрываясь от крика, взбирался на холмы и снова спускался вниз. Однако его напряженному слуху все еще не удавалось уловить желанный отклик, хотя время шло уже к полдню. Но Юхани не уставал кричать, и его голос гудел, как медная труба. И в конце концов он услышал слабый, хриплый ответ. Было похоже, что он раздался из расщелины скалы, из-за высокой ели. Юхани поспешил туда и наконец таки нашел потерявшегося брата, нашел в жалком состоянии. Бледный, как призрак, со скрещенными на груди руками, с остановившимся взглядом и всклокоченной головой, Симеони сидел у подножия густой ели. Он сидел, медленно раскачиваясь всем телом, и тихо, дрожащим голосом напевал какой-то псалом. Юхани начал было расспрашивать, что с ним такое, но, получая странные, путаные ответы, поспешил со своей драгоценной находкой к дому. И когда он наконец притащил Симеони домой, то крепко запер его в избе и, захватив с собой рожок, поднялся на гору. Безмятежной сияющей далью простирался у его ног лесистый край; на западе заходило солнце и золотило своими лучами старые, бородатые ели на вершине горы. Юхани поднес к губам рожок, но у него что-то не ладилось: из пасти рожка послышалось только глухое шипение. Он подул еще раз, но звонкого звука все не получалось. Тогда он набрал полную грудь воздуха и попробовал третий раз. Щеки его страшно надулись, но зато рожок затрубил громко и торжественно. Далеко покатилось звонкое эхо, и вскоре со всех сторон — с востока и запада, с севера и юга — раздались веселые отклики, медленно замиравшие в сумраке далеких лесов. Прошло немного времени, и братья один за другим начали возвращаться домой. Наконец они все стояли в избе вокруг Симеони и с жалостью рассматривали его. А Симеони сидел на лавке, словно филин на крыше сарая, и молча глядел на них.

Ю х а н и. Симеони, братец наш!

Т у о м а с. Как твое здоровье?

Т и м о. Узнаешь ли ты меня? Ни слова в ответ. Ну, узнаешь ли ты меня?

С и м е о н и. Узнаю.

Т и м о. Так кто я?

С и м е о н и. Хе, Тимо Юкола. Чего тебя не узнать!

Т и м о. Верно! Я Тимо, твой брат родной. Беда еще не так велика, ребята!

С и м е о н и. Великие страхи только подходят. Знайте: будет светопреставление.

А а п о. Отчего ты пророчишь такое?

С и м е о н и. Он мне сказал.

Ю х а н и. Кто?

С и м е о н и. Он, он, мой попутчик.

Э р о. Это я-то?

С и м е о н и. Не ты, а лукавый, то страшилище, которое водило меня. Ох, братья! Я вам такое расскажу, от чего у вас волосы встанут дыбом, как щетина у злого борова. Но дайте мне прежде выпить для подкрепления сердца. И пусть это будет мой последний глоток.

Ю х а н и. Выпей, выпей, раб божий. Держи, дорогой мой брат.

С и м е о н и. Большое спасибо. А теперь я попробую рассказать вам все, что видел и слышал, и пусть это послужит всем нам уроком. Слушайте же: я видел его.

Ю х а н и. Кого же ты видел?

С и м е о н и. Самого главного мастера, самого Люцифера!

А а п о. Да это тебе во сне приснилось или с пьяных глаз померещилось. Ведь выпил-то ты лишку.

С и м е о н и. Но я его, ей-ей, видел.

Т и м о. И каков он из себя?

С и м е о н и. С виду — дурак-дураком, а сзади болтается лисий хвост.

Т и м о. А велик ли он?

С и м е о н и. Ростом примерно с меня, но он же мог оборотиться в кого ему вздумается. Когда он появился, — я сидел в кустах, — он налетел на меня шумным ветром. «Кто там?» — закричал я. «Друг», — ответил он, взял меня за руку и велел идти за собой. Я пошел, потому что противиться не посмел и счел за лучшее исполнить его волю. Мы шли долго по тернистому и каменистому пути, и он то и дело менял свое обличье. То скакал впереди меня крохотным мяукающим котенком и глупо поглядывал на меня; а то вырастет вдруг в страшного великана, головой до самых небес, и кричит мне оттуда: «Видишь мою голову?» Я стараюсь не разгневать его обидным словом, дивлюсь его росту и говорю, что даже ног его не могу различить. Тогда он весело хохочет и внимательно смотрит на меня. Много разных штучек он еще выкинул и наконец потащил меня на высокую гору. Потом нагнулся и говорит: «Садись мне на спину». Я порядком испугался, но ослушаться не посмел и живо вскарабкался ему на хребет. Все же решился спросить: «Куда же мы теперь?», а он отвечает: «Полетим вверх». И тут он начал пыхтеть, потеть и извиваться всем телом, а я, бедняга, болтаюсь у него на спине, будто та мартышка на спине у собаки на базаре в Хяменлинне. И вдруг у него из плеч вылезли два пестрых крыла; он взмахнул ими раз-другой, и мы взлетели ввысь, прямо к луне, а она сверкала над нами, как дно медного котла. Так взлетели мы, и где-то в бездонной пропасти осталась сия земная юдоль. И вот мы оказались на луне. Это такой огромный, круглый и блестящий остров в воздухе, как рассказывал и наш слепой дядюшка. Каких только чудес я там не повидал! Ах, мой грешный язык не в силах вам рассказать о них!

Т у о м а с. Рассказывай, насколько сил хватит.

Ю х а н и. Да, да, по силам, братец, а не потому, как того требует твое страшное приключение.

С и м е о н и. Постараюсь. Да, так попали мы на луну, и сатана отнес меня на самый дальний край; там был высокий холм, а на нем — башня того выше, и построена она вся из кожи, из той самой, из настоящей юфти, что идет на сапоги. И стали мы подниматься на эту башню, он впереди, я за ним, и долго карабкались по винтовой лестнице. И вот залезли мы на самую макушку кожаной башни, и внизу — видимо-невидимо разных морей и стран, великих городов и удивительных строений. Тут я осмелился ткнуть сатану в бок и спросил его: «Что это виднеется там, глубоко под нами?» Он недобро посмотрел на меня и злобно пробурчал: «О, святое таинство! Парень! Что мне делать с тобой? Ведь это тот самый мир, из которого мы отправились. Гляди да изучай». Так он сказал, и я, вздохнув, стал глядеть да изучать и увидел весь мир земной — и Англицкое государство, и Американское, и землю Турецкую и град Париж. Потом я увидел, как Великий Турок{79} вдруг поднялся и начал все сметать на своем пути; а вслед за ним вышагивала та огромная мамона с рогами на голове, гоняя род человеческий от одного края земли к другому, точно стадо баранов. Она их гоняла, трепала и наконец задушила весь мир и Американское государство. Увидел я это и снова толкнул сатану в бок: «Неужто рухнул тот мир, откуда я родом?» А он сердито в ответ: «О, святое таинство! Парень! Что мне делать с тобой? Ведь это же пророчество грядущих событий. Гляди да изучай». И я, глубоко вздохнув, стал глядеть да изучать. Все же я осмелился спросить еще раз: «А когда это свершится?» Он противно заскрипел зубами и ответил: «Это свершится, как только из этой стены высунутся два кожаных рога». И он засвистел долго-долго. Ох, если бы я мог рассказать!

Ю х а н и. Крепись, братец, и рассказывай. Каких чудес ты насмотрелся! Это не иначе как пророчество! И означает оно, видно, нашу гибель, божью кару на наши головы, если только не конец всего света. Но где ж это слыхано — побывать с сатаной на луне!

С и м е о н и. И еще в кожаной башне!

Ю х а н и. Да, да, в кожаной башне. Где это слыхано!

Т и м о. В башне из настоящей юфти!

Ю х а н и. Вот, вот, из настоящей юфти. Ох! Но расскажи нам обо всем. Хоть по моей спине и пробегает дрожь, но для грешного сердца такая встряска, может, даже на пользу. Ведь оно так зачерствело, так закоснело, что только бесовская дубина да огненный молот небес могут расшевелить его. Давай, брат мой, мечи на нас громы, и пусть на наши головы сыплются хоть скорпионы! Мы нуждаемся в этом. Так что же было потом?

С и м е о н и. Слушайте же, слушайте. Сатана свистнул, и из стены, как он и говорил, вдруг с шумом вылезли два рога, два страшных рога. И зарычали они, как взбесившиеся львы, и начали изрыгать дым, чад смолы и серы. И начали мы кашлять, — и я и сатана, — кашлять и хрипеть, и поплотней заткнули уши, потому как те страшные рога все ревели, и все громче и громче. А башня сотрясалась, крепкая башня из юфти, и вдруг как грохнется вниз! И мы вместе с ней, в ворохе кож. Куда делся сатана, не знаю, а сам я покатился кувырком со скалы, слетел с краешка луны и начал падать прямо на землю на маленьком обрывке кожи, всего в два локтя. Но кожа-то была с луны, и ее так и тянуло обратно, а меня, земного жителя, тянуло к земле. Так ведь нам говорили. И раз я тяжелее кожи, то падал вниз, хоть и тихонечко, как на спине старой вороны. Во всем мне была удача: не будь подо мной этой кожаной подстилки, моего воздушного корабля, я бы, пожалуй, шлепнулся на землю, как мешок с потрохами, потому что крыльев сатаны у меня теперь не было. А тут я тихонько плыл к нашей дорогой земле и наконец опустился у елочки, неподалеку от того места, откуда мы с сатаной пустились в путь. Я все еще держал в руках кожу. И вдруг заметил, что на ней красными буквами написано так: «Это в подарок братьям Юкола, и приветов полные горсти! А когда на небе появится огненный знак, похожий на орлиный хвост, то знайте: настал конец света. Выдано в кожаной башне из юфти в день почти последний, и в год, надо думать, поистине последний». Так было написано на коже. А потом я ее выпустил из рук, и она понеслась обратно на луну. Вот вам вся истинная и страшная правда о моих скитаниях.

Ю х а н и. Удивительно и страшно — все вместе.

Т и м о. Но за это время ты все же научился грамоте.

С и м е о н и. И не думай. Я так же глуп, как раньше.

Т и м о. А, может, тебе открылся какой-нибудь хитрый секрет? Ну-ка, попробуй, вот тебе букварь.

С и м е о н и. Еще чего! Для меня это как русский или еврейский язык. Тогда-то, осененный духом, я знал немало, но сейчас передо мной сплошная темень, и я опять тот же несчастный человечек, тот же грешник, великий грешник. И голова моя идет кругом, ибо тот день настал! Голова моя идет кругом, ибо я собственными глазами видел самого Люцифера. Фу, какой он волосатый!

Ю х а н и. Ох мы, бедные парни, о-ох!

С и м е о н и. Тысячу раз ох! Голова моя идет кругом, кругом! Ведь я видел самого Люцифера. Голова кругом!

Ю х а н и. Молись богу, брат мой, молись богу!

С и м е о н и. Помолимся все вместе. Я видел волосатого силача Люцифера! Помолимся все вместе!

Т и м о. Что ж, можно. Почему бы не помолиться?

Ю х а н и. Как все печально, о-ох!

Т и м о. Не плачь, Юхани.

Ю х а н и. Кровью, а не слезами заплакал бы я, если б мог. Ведь мы жили как азиаты, пили водку как турки и магометане. Нет, теперь этому настал конец. Отныне мы будем жить иначе, не то на нас скоро падет небесная кара, устрашающая и тяжкая, как гора Тунтуривуори, и всех нас вдавит в преисподнюю. Да, да! Нас предупредили разными чудесами и пророчествами. И если вовремя не образумимся — ждите беды!

Л а у р и. Да, ждите беды. И у меня тоже есть что рассказать. Слушайте. Когда вы катали на поляне деревянный круг, я бродил по лесу и искал подходящего дерева на разные поделки. Я вздремнул в лесу, и мне приснился удивительный сон. Сижу я на вершине высокой сосны и вижу, как рьяно вы катаете круг, а поляна застелена бычьими шкурами. И угадайте-ка, с кем вы играли? С пастором, братцы вы мои, с нашим ретивым пастором! И что же случилось потом? Пастор вдруг увидел, что круг вовсе не круг, а букварь с красной обложкой. Тут он ужасно разозлился, замахал своим мечом и громко закричал: «Эйя, эйя!» И поднялась страшная буря, и вас, как мякину, подхватило ветром и понесло. Вот что мне приснилось, а такой сон что-нибудь да означает.

Ю х а н и. Наверняка! Не иначе как он сулит нам какую-нибудь чертову кутерьму. В этом можно не сомневаться. Мы предупреждены с двух сторон, и если только не остепенимся, — быть нам под огненным дождем с камнями и горящей смолой, как некогда было с Содомом и Гоморрой.

А а п о. Но не будем все-таки чересчур пугаться.

Т у о м а с. Судить наверное не берусь, но может статься, что Симеони все это померещилось спьяну.

Ю х а н и. Сказал! Ты хочешь свести на нет небесные знамения?

Т и м о. Не говори против божьих дел и чудес.

С и м е о н и. Ах! Я был на луне и видел Люцифера, и душа моя дрожит теперь в страхе. Горе мне, горе всем нам!

Т у о м а с. Горе великое! Но выпей-ка еще да ложись спать.

С и м е о н и. А что, если попробовать?

Т и м о. Водки больше нет.

Т у о м а с. Ну, тогда другое дело.

С и м е о н и. И слава богу, что она наконец-то кончилась, эта отрава. Больше я ни капельки не возьму в рот хмельного. Клянусь вам.

Ю х а н и. Будь оно проклято, это адское зелье!

Т и м о. Да, нехорошо мы сделали, занявшись винокурением.

А а п о. А кто зачинщик? Отвечайте, Юхани и Тимо.

Ю х а н и. Но ведь и ты, брат мой, пил охотно, весьма охотно. К тому же что сделано, то сделано, и сколько ни ворчи и ни скрипи — дела не поправишь. Да, да, что было, то было. Но впредь пусть все будет иначе. Идем к ручью! Я так хвачу обухом эту бесовскую медную посудину, что она в лепешку превратится, и шалаш тоже разнесу, будто сорочье гнездо.

С и м е о н и. Сделай, сделай это, брат мой, и небо возрадуется.

Ю х а н и. Так и сделаю!

А а п о. Зачем губить добро, если мы можем его честно продать?

Ю х а н и. Но ты подумай: что будет делать с котлом человек, купивший его, какое зелье он начнет варить? То же самое зелье, то же самое. И будет тот человек служить тому же нечистому духу, который уже и нас толкнул к самому порогу преисподней. И через этот котел я и других вверг бы в такую беду? Нет, я хочу быть подальше от такого греха — ведь за все придется отвечать перед богом! В лепешку котел, к черту шалаш!

А а п о. Продадим котел казне, а казна начеканит из него денег.

Ю х а н и. Медяки-то из него получатся и после того, как я его искромсаю. Вот мой топор, а ты, Тимо, забирай свой, и пойдем. А завтра, благо как раз воскресенье, мы отправимся в церковь. Да, в церковь, вымаливать на коленях прощение своим жалким и бессмертным душам. Это нам и впрямь нужно. Все до единого в церковь, не то сатана еще окрутит нас. Пошли, Тимо!

И Юхани с Тимо отправились к ручью. Шалаш они развалили, а винный котел измолотили, превратив в бесформенный ком. Ночь они провели спокойно, а на другой день проснулись рано и стали собираться в церковь. Потом отправились в путь: у Аапо был под мышкой старый отцовский молитвенник, у Симеони — «Глас вопиющего», а Юхани и Тимо держали в руках буквари в красных обложках. По дороге они вели следующую беседу.

С и м е о н и. Чем ближе я подхожу к божьему храму, тем больше стихает буря в моей душе и успокаивается бедное сердце. О, умный человек всегда тянется к божьей благодати, а глупец и слепец вечно погрязают в омуте грехов. О! Когда я оглядываюсь назад, страшным адом представляется мне та злосчастная поездка в город. Да, адом, и вокруг него синими огоньками пылает водка.

Т и м о. А потому, брат мой, больше никогда так не делай, умоляю тебя. Разве такое годится? Дни и ночи напролет заливать глотку дорогим трактирным вином, да еще пить сироп, словно ты важный господин. Ну, ну, это не упрек тебе, а просто братское наставление.

С и м е о н и. Дурно поступил я, да и все мы, когда взялись гнать и попивать это зелье. И давайте все вместе постановим навсегда бросить эту проклятую отраву. Ведь из-за нее добрый человек скотиной становится.

Ю х а н и. Прямо-таки свиньей! И даже хуже этой хрюкающей твари! А потому мы сейчас навсегда распрощаемся с водкой, и пусть она, во имя господа, оставит нас в покое. А теперь, Аапо, расскажи-ка нам ту присказку о свинье в луже. Мы ее когда-то слышали от нашего слепого дядюшки. Пока идем, ты ее и расскажешь.

А а п о. С большой охотой! И пусть она навсегда отвратит нас от проклятого яда!

И вот что рассказал им Аапо:

— Было воскресное утро. Жарко палило летнее солнце. В грязной луже валялась свинья и поглядывала на народ, проходивший мимо нее в церковь. С завистью и болью в сердце смотрела она на человека, благородного и красивого, и не могла забыть, как безобразна она сама. А лица иных прохожих светились таким сиянием, что свинья в сильном смущении совсем отвернулась. И она гневно возроптала на бога, который не создал ее человеком. Вдоволь похрюкав и побрюзжав, она растянулась на земле, закрыла свои маленькие глазки и уснула. А когда проснулась, рядом оказался компаньон — какой-то пьяница, который скатился в лужу и вот-вот готов был захлебнуться грязью. Свинья увидела беду и пожалела пьяницу; вцепившись клыками в ворот, она вытащила человека на сушу. Свершив это доброе дело, свинья поглядела с минуту на человека, поморщилась и сказала: «Эх ты, несчастный! Ведь ты так безобразен, что смотреть на тебя противно». Сказавши это, свинья, похрюкивая, пошла прочь и принялась рыть землю.

Ю х а н и. Занятная присказка… А вон там будет Юкола, и хорошо, что мы обойдем ее сторонкой. Ведь сердце разорвется от тоски, если мы увидим свой родной дом. Да и Тоукола с нашими недругами остается в стороне; это тоже не худо. Видишь ли, я боюсь, что стоит нам только встретить их да услышать хоть одну насмешку, как я сразу же, точно кошка, вцеплюсь им в горло. Я еще не забыл, какую взбучку они мне задали, да и свою клятву о страшной мести помню.

Т у о м а с. Я тоже не забыл два случая.

С и м е о н и. Мы должны все простить и забыть.

Ю х а н и. Так и быть, коли они смиренно покаются и попросят у меня прощения, я охотно все забуду, даже руки им пожму со слезами на глазах. Но пока они не сделают этого и будут зубоскалить на мой счет, я тоже буду упрямиться и так скрипеть зубами, что искры посыплются.

Беседуя так, братья подошли к усадьбе Таммисто. На дворе стояло много народу, мужиков и баб, и далеко раздавался голос, который то и дело выкрикивал: «Раз, два, три!» — а потом спрашивал: «Кто больше?» Это был принудительный аукцион{80}, которым ведал сам ленсман, сидевший за столиком у крыльца и записывавший в книгу имена покупателей и цены товаров. Как раз шла продажа скота. Братья стояли в крайнем недоумении, пытаясь понять, почему подобным делом вздумали заниматься в воскресенье. А дело было в том, что в пылу беспробудного пьянства в своей глуши братья просто-напросто потеряли счет дням — у пьяного они летят быстро. В действительности же был понедельник, самый настоящий будничный день, который братья приняли за воскресенье и потому с книжками в руках зашагали в церковь.

Они оглядывались по сторонам, чтобы увидеть Кюэсти, своего верного друга. Но хозяина дома здесь не было: он ушел далеко в поле и бродил там, глядя в землю и напряженно о чем-то раздумывая. Юхани спросил наконец у стоявшего поблизости мужика, как же осмелились проводить торги в воскресенье, в святой день. Словно лесной пожар, покатился тут хохот от одного человека к другому, через всю толпу, и только тогда братья догадались, в чем дело. Долго стояли они под градом насмешек, ошеломленные, с красными от смущения лицами. Их окружили парни Тоуколы и с издевкой стали расспрашивать о новой вере Импиваары, о ее летосчислении, о том, как называется по их календарю восьмой день недели. Братья слушали молча, но вдруг в их сердцах вспыхнула ярость — и тогда разразилась буря. Как спущенные с цепи псы, бросились они с криками на парней Тоуколы, и на дворе Таммисто началась страшная драка.

Симеони не пожелал ввязываться в эту кутерьму, и потому ему были брошены все книги. Он крепко сжимал их в руках и с тревожным, печальным видом следил за схваткой. Но, увидев, как достается Аапо от трех дюжих парней, увидев, как его несчастный брат побледнел и уставился на вершины деревьев, в то время как на него со всех сторон сыпались удары, Симеони положил книги на камень и, спеша на помощь брату, скрылся в бурных волнах схватки.

Ленсман вначале попытался было обуздать этот яростный поток, но, убедившись в своем бессилии, поспешил отойти в сторону, дивясь богатырской силе братьев. Никогда еще не видывали люди такой удали и ловкости братьев. Долго тлела в их сердцах затаенная месть, точно искра, и, дождавшись наконец порыва свежего ветра, вспыхнула устрашающим пламенем. Поднялся переполох. Бледные, дрожащие от страха женщины бежали с поля битвы; одни несли детей на руках, другие тащили их за руку. Обезумевшая скотина — и огромный, бык и смирные коровенки — заметались из стороны в сторону; отовсюду раздавались крики, рев и топот. Братья дрались с остервенением, хотя парни Тоуколы, с их многочисленными друзьями, отвечали тем же. Юхани, с мрачным, посеревшим лицом, скрежетал зубами и бил направо и налево, круша врагов. Словно скала, стоял плечистый Туомас, и куда падал его тяжелый кулак, там всегда валился человек, а то и два. Тимо сыпал удары, точно дюжий дровосек; его обветренные, побагровевшие от злости щеки горели, как в огне. В мужестве нельзя было отказать и Эро. Правда, он нередко катался в ногах у остальных, но тотчас выбирался из свалки и снова молотил по спинам — так сыплются искры и взвившейся в небо ракеты. Однако неистовей всех дрался Лаури; бледный, словно ангел смерти, он бился без устали, и все перед ним рушилось, валилось наземь, обращалось в бегство.

С ужасом глядели люди на это побоище. Всюду мелькали бледные лица, раздувавшиеся ноздри, окровавленные головы, перемазанные землею носы и щеки; глаза дерущихся сверкали слепой ненавистью, не знающей предела, хотя бы с неба падал огненный дождь. Слышались сдавленные хрипы и глухое рычание, и людям казалось, будто в темном лесу осенней ночью грызется голодная волчья стая.

Схватка во дворе Таммисто все разгоралась. Вот уже повалился один борец, за ним другой, обагряя кровью песок. Кровью истекали и братья — парни Тоуколы пустили в ход ножи, а у братьев их не было, ибо они держали путь в божий храм. Почувствовав горячие раны, братья начали хватать палки, коряги, выдергивать жерди из изгороди и снова обрушились на врагов; однако их встретили таким же оружием, в воздухе замелькали колья и послышался страшный треск. Нкто тут победит и кто будет бит — оставалось загадкой. Братья, хотя у них и не было о недостатка в мужестве, дрались все-таки с более многочисленным противником, который к тому же отчаянно сопротивлялся.

И вдруг на поле брани примчался новый боец, сразу же перетянувший чашу весов на сторону братьев, — к дому подбежал Кюэсти Таммисто. С криком ворвался он во двор и молнией ударил в спину парням Тоуколы. Его крепкий кол привел их в смятение, а братья воспрянули духом. Кюэсти дико вращал глазами, ревел и молотил, как одержимый; а с другой стороны на врагов наседали братья, наседали с удвоенной силой. И наконец те, которых еще не свалил кол, поспешили унести ноги.

Братья тоже побежали к своему дому, громко окликая Кюэсти. Но он не слышал их зова; с безумным криком он продолжал бушевать на дворе, и страшен был его вид. А братья уже мчались по сухой, пыльной дороге. Но едва они добежали до мосточка между полями, как услышали за собой голос Кюэсти. Они остановились и, оглянувшись, увидели человека, который, крича и размахивая рукой, бежал к ним с колом на плече. Скоро Кюэсти стоял уже перед братьями. Он вспотел, запыхался, а глаза от ярости косили сильнее обычного. Ничего нельзя было понять из его путаной речи, которая то и дело прерывалась протяжным криком. Братья уговаривали его пойти с ними в Импиваару и не возвращаться обратно, в волчью стаю, но Кюэсти продолжал стоять на месте и все что-то бормотал, вращая глазами. Потом, сердито взглянув на братьев, закричал: «А теперь идите домой!» — и отвернулся от них. А братья побежали к дому. Вскоре, однако, вновь донесся протяжный крик Кюэсти, и братья увидели, что он стоит на меже, мотая головой и размахивая руками. Еще раз прокричав: «А теперь идите домой!» — он побежал своей дорогой.

Братья неслись к Импивааре. На головах у них были огромные шишки, на руках — кровавые раны. Холодный ужас сковал их души, но они стремительно продолжали свой бег.

Так окончилась драка на дворе Таммисто, откуда многих унесли в беспамятстве и где многие получили отметины на всю жизнь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вечером того же дня, когда произошла жестокая схватка в Таммисто, братья, смазав и перевязав раны, вновь сидят в своей избе. На сердце у них тяжело и тоскливо, полные отчаяния и ярости взгляды устремлены в пол. Они вспоминают все, что наделали, и знают, какое им грозит наказание. Горько раздумывают они о своем несчастном, без проблеска надежды, положении. В избе царит тягостное молчание. Наконец Симеони решается начать беседу:

— Братья, братья! Скажите одно: что нам делать, чтобы не попасть в лапы властей?

А а п о. Нет нам спасения от такой беды, нет на этом свете.

Ю х а н и. Мы в капкане, в капкане! Все пропало — и счастье и надежды!

Т у о м а с. Всех нас дьявол заберет, заберет без всякой жалости. Так что давайте покорно ждать наказания. Ведь мы помешали ленсману, когда он справлял казенное дело, а это не шутка; парней Тоуколы, может, навеки покалечили, а это еще похуже. Может, еще и жизни кого-нибудь лишили — это уже совсем плохо. Ступай за решетку и ешь даровой казенный хлеб.

С и м е о н и. Ох мы, горемыки!

Т и м о. Горемыки Юкола! Целых семь штук. Что нам делать?

Л а у р и. Я-то знаю, что сделаю.

Ю х а н и. Я тоже. Нож в горло, все до единого!

Т и м о. Нет уж, черт возьми!

Ю х а н и. Нож, мой острый нож! Уж я напущу крови!

А а п о. Юхани!

Ю х а н и. Пускай кровь семерых молодцов сольется в одну огромную лужу, и мы утопимся в ней, как библейский народ в Красном море{81}. Где мой нож? Он живо все уладит.

А а п о. Опомнись!

Ю х а н и. Прочь с дороги! И долой эту проклятую жизнь! Нож!

С и м е о н и. Успокоим его!

А а п о. Сюда, братья!

Ю х а н и. Прочь с дороги!

Т у о м а с. Смирно, парень!

Ю х а н и. Отпусти, брат Туомас!

Т у о м а с. Сиди смирно!

Ю х а н и. Да на что мне смирение, коли все пропало? Или ты хочешь смиренно принять сорок пар розог{82}?

Т у о м а с. Совсем не хочу.

Ю х а н и. Так что же?

Т у о м а с. В петлю полезу, но только немного погодя.

Ю х а н и. Чего мешкать? Лучше уж сразу — все равно придется.

Т у о м а с. А мы еще подумаем.

Ю х а н и. Ха-ха-ха! Все попусту.

Т у о м а с. Может, еще не совсем.

Ю х а н и. Ведь нас ждут наручники.

С и м е о н и. Прочь из Суоми, в Ингрию{83}, коров пасти!

Т и м о. Или дворниками в Питер.

А а п о. Плохо придумано.

Э р о. Поедем бороздить моря, как когда-то наш храбрый дядюшка! Как только отчалим от берегов Суоми, нам никакие власти нипочем. И постараемся попасть к англичанину: на их кораблях знают цену настоящему мужчине.

А а п о. Над твоим советом стоит призадуматься.

Т у о м а с. Он вроде бы и ничего, но помните: прежде чем мы успеем добраться до моря, власти повенчают нас с кандалами.

Т и м о. Ох-хо-хо! Да если даже и выберемся из Суоми целехонькими, то когда-то мы в Англии будем? Ведь туда миллионы, тысяча миллионов километров. Ох-хо-хо!

А а п о. Послушайте и меня: наймемся на год-другой в солдаты{84}. Когда сами станем волками, тогда нам нечего бояться волчьих клыков. Участь эта, конечно, не легкая, но лучше в нашем положении не придумать. Так что идемте в этот громадный славный батальон Хейнола! Каждое лето они устраивают кутерьму на поле в Парола и выкидывают разные артикулы. Это надо обдумать. Помните, что власти всегда постоят за своих солдат.

Ю х а н и. Сдается мне, дорогой мой братец, что на этот раз ты придумал вернейший способ. Казарма и прежде не одного сорвиголову выручала из беды. Вспомните, например, работника из Карилы. Ему, каналье, вздумалось однажды малость поколотить хозяина; и круто пришлось бы парню, но он, шельмец, вырядился в серую шинель, и это спасло его. Так тому и быть! Пошли в казарму! Ведь и дядя нашего покойного отца был убит на войне под Кюрё{85}; там пятисаженные бревна в крови плавали. На войне пал и наш дядюшка, на берегу моря в Похьянмаа. Да, немало соседей и ближних пало на поле брани. Может случиться, и мы умрем такой же смертью, смертью храбрых. Лучше уж смерть и райское блаженство, чем мыкать горе средь злых людей. Ох, я сейчас заплачу! Да, там лучше, чем здесь, намного лучше.

Т у о м а с. Брат мой, так ты всех нас доведешь до слез.

С и м е о н и. Боже, обрати свой взор на нас, и да воссияет твое милосердие!

Беседа братьев закончилась всеобщим плачем и стенаниями, ни один из них не удержался от слез. Но уже стемнело, наступила ночь, и в конце концов утомленные горем братья заснули глубоким сном. На следующий день они опять принялись думать, какое бы найти спасение. Глаза их зорко караулили подходы к дому, чтобы уже издали заметить приближение властей. И хотя казарма и пугала, она все-таки казалась им самым лучшим убежищем. Поэтому они решили дружно отправиться в Хейнолу и на шесть лет наняться на военную службу.

Когда снова настало утро, братья с тяжестью на сердце пустились в долгий путь. Позабыв, что для такого дела нужны паспорта и церковные книги, они, с кошелями за спиной, направились сначала в Юколу, чтобы попросить кожевника позаботиться об их скотине и присмотреть за избой.

Выйдя на дорогу в Виэртолу, они увидели ленсмана, который ехал им навстречу; позади него в бричке восседал яхтфохт. Полагая, что это едут за ними, братья растерялись. Они уже готовы были бежать в лес, но, сообразив, что двоим их не захватить, остались на месте. Однако тревога их была напрасна: ленсман разъезжал по приходу совсем по другому делу. К тому же он был славный человек, великодушный, храбрый и веселый. Он всегда с великим удовольствием слушал рассказы о братьях Юкола, их житье в темных лесах и скорее был их покровителем и защитником, чем врагом. Поравнявшись теперь с ними, он весело заговорил:

Л е н с м а н. Добрый день, добрый день! Куда это ребята шагают с таким серьезным видом? Да отвечайте же, не глядите на меня серыми волками. Куда это вы с кошелями?

Ю х а н и. Впереди у нас долгий путь.

Л е н с м а н. Ну? Не в ад ли собрались, а?

Ю х а н и. А вам от нас ничего не надо?

Л е н с м а н. Что же вы могли бы мне дать? Ну, спросить-то можно, за спрос недорого берут, хотя купить и не на что. Однако вы поглядываете на меня так, что если бы у меня не было привычки самому сатане смотреть в рожу, то, наверное, сердце затрепетало бы. Ха-ха-ха! Но какой бес в вас вселился?

Ю х а н и. Я задам вам один вопрос: потянут ли нас к ответу?

Л е н с м а н. За что?

Ю х а н и. Гм… Да за то, за то самое.

Л е н с м а н. За что, увалень ты косматый? За что?

Ю х а н и. За ту кутерьму в Таммисто.

Л е н с м а н. Ага! За ту позавчерашнюю потасовку? Ну-ну! О ней я хочу сказать вам кое-что.

Ю х а н и. Никого не убили?

Л е н с м а н. Благодари судьбу, что этого не случилось. Но гром и молния! Ведь вы государственного чиновника выгнали и не дали исполнить служебное дело, да еще его письменный стол опрокинули. Подумайте-ка об этом.

Ю х а н и. Боже мой! Над этим-то мы как раз и ломали голову и поняли, что с нами будет. Да, да, бес нас всех заберет, а потому мы и выбрали бесовскую долю. Знайте: извилистый путь, через горы и низины, ведет нас в великий батальон в Паролу, ведет так, что только песок разлетается. Это наше последнее убежище, куда мы бежим в тоске и страхе, потому что люди, эти злые черти, донимают нас, будто волков на травле. В Паролу! И горе тому, кто вздумает встать нам поперек дороги. Властям нужны солдаты — мы слышали, готовится война. Скоро мы будем стоять в казенных доспехах, и попробуйте тогда тронуть нас, дьяволы! Ух! Хотел бы я весь этот свет перегрызть — перегрызть, как миногу. Ах, я сейчас заплачу — и от горя и от злости, все вместе. И плачу и кулаком потрясаю. В Паролу! Там парней — что грибов после дождя.

Л е н с м а н. Дураки вы, глупые сычи! Оставить теплую избушку в родном краю и пойти в казармы под палки!

Ю х а н и. Это все-таки лучше, чем в каменоломне на каторге. К тому же у молодцов Хяме кожа с дюйм толщиной, это все знают.

Л е н с м а н. В каменоломне на каторге! Почему?

Ю х а н и. Но ведь вы-то, господин ленсман, и хотите спровадить нас туда в звонких цепях. И из-за чего? Из-за этой несчастной драки во дворе Таммисто, за то, что мы немножко поколотили этих парней из Тоуколы! Но боже мой! Ведь нас же там чертовски донимали. А теперь, видите ли, заводят судебное дело, раздувают из мухи слона.

Л е н с м а н. Это ты врешь! Убирайся к черту, парень! У меня есть дела и поважнее.

Ю х а н и. Но если бы мы, по вашей милости, и убрались к черту, — а в такое избавление от всех бед мы пока не очень-то верим, — то парни Тоуколы все равно не дадут нам спуску и заведут тяжбу. Ведь мы, бедняги, ударили первыми, а это плохо. Но и они легко не отделаются. У нас тоже вдоволь ран, да таких, что даже коркой еще не затянулись, и они свое докажут, эти раны. Но если бы нам и с парнями Тоуколы удалось поладить, все равно нас раз в год ждет судный день — церковные чтения. Будь они прокляты, скажу я, как некогда Пааво Яаккола, этот славный парень. Как-то раз он сказал: «Жизнь-то вроде бы и ничего, не будь в году одного дня — этих проклятых чтений». А когда он однажды опять вернулся оттуда с наполовину выдранным чубом и избитым задом, то еще добавил: «Боль не беда, но ведь срам-то какой!» И что же случилось в следующем году на тех же чтениях? Пастор посадил его под стол, как болвана, а это увидала из прихожей его молодая невеста. Девка в обморок упала, хлопнулась на порог, будто уточка. Нехорошо получилось. После этого Пааво запил, невеста ему отказала, а он еще больше стал пить. И умер он жалким живодером. Вот как кончил Пааво. А голова у него была неглупая, совсем неглупая, он был из самых умных и удалых парней. Но не с добрым сердцем, с очень недобрым сердцем сунула мачеха ему в руку книжку с первого же раза, и оттого эти церковные чтения стали для него настоящей мукой. Разве это порядок? А Микко Куккойнен? Чем не парень? Длинный и толстый, как бревно, щеки круглые, будто у старого кота бабки Тухкала. А вот грамота не далась. Бывало, чуть только заслышит звон пасторских бубенцов в то утро, когда бывают чтения, — сразу же, как овца, задрожит от испуга. Вот какого страху нагоняет этот день. А пастор, мы знаем, и нас хочет затащить туда силой, а оттуда — на позорище, посадить в колодку. Но от всего этого нас спасет теперь серая казенная шинель, со всем этим мы простимся навеки. Прассай![15]

Л е н с м а н. Ох вы, глупые бараны! Что выдумали! Ну, идите, идите, шагайте, насколько хватит казенного тракта. Какого дьявола мне с вами еще возиться! За Таммисто мы в расчете — вот вам мое слово, балбесы! В расчете! Да и парням Тоуколы я заткнул глотку. Я это сделал еще в тот день, когда была драка, видя, что нет убийства. Они, подлецы, судом грозили, хотя сами же и заварили кашу. Но я на них так приналег, что они замолчали, как кроты. Ведь мне о них известно немало такого, что стоит мне дернуть удочку — и они сразу попадутся на крючок. Они теперь и пикнуть не посмеют, всем будут довольны. А что до пастора, то скажите-ка: разве он последнее время трогал вас?

А а п о. Нет, не трогал, мы даже диву даемся.

Л е н с м а н. И не тронет вас больше, помяните мое слово. И кто все это устроил? Кто же, как не ваш старый ленсман? А вы, неблагодарные скоты, еще клевещете, что он строит козни против вас. Что ни говори, а мне ведь по душе ваша волчья жизнь. Ха-ха-ха! Ну-ну, я шучу, шучу. Но вот вам мое слово: от меня вам будет полный покой, и от пастора тоже, ибо он понял, что из бересты сюртука не сошьешь. Вот так-то, ребята, беды как не бывало, хотя вам, плутам, и следовало бы задать трепку. А теперь отправляйтесь-ка живо домой! Сейчас же, говорю! Правое плечо вперед и шагом марш, импиваарская рота! Домой, сорванцы, и оставайтесь с богом. А ну, пошел, пегий!

С этими словами он дернул за вожжи, и известный всему приходу пегий мерин ленсмана затрусил по дороге. Телега со стуком покатила, только затряслась шляпа старого яхтфохта да заклубилась пыль. А братья стояли на обочине, точно семь соляных столбов{86}, и глядели им вслед. Не зная, что и подумать обо всем случившемся, они молча провожали их взглядом, пока телега не скрылась за поворотом дороги.

Т и м о. До чего же комсар постарел с тех пор, как мы видели его в лесу Куоккалы с нашей матерью и односельчанами!

Ю х а н и. Что ты, Аапо, думаешь о словах ленсмана?

А а п о. Он, кажется, добрый старик и говорил, по-моему, от чистого сердца. Но все же будем настороже: на господ надежда плохая.

Ю х а н и. Будем наготове, и чуть что — сразу удерем в лес к волкам. В старике дьявол сидит, он хочет заманить нас в сети.

Т у о м а с. Хотел заманить нас домой, чтоб добыча была на месте, а сам захватит из Виэртолы мужиков и вернется за нами. С малыми-то силами к братьям Юкола нечего подходить, это все знают. Если мы будем сидеть и ждать его, он придет да и заберет нас.

Ю х а н и. Ха, я тоже так думаю. Он как бы на охоте и гонится за добычей, а мы — звери, которых он заманивает. Ну, уж теперь мы попали в такую беду, что и казарма не спасет. Остается одно: взять в руки волчий паспорт и в лес! Бежим с дороги, ребята!

А а п о. Ах! Что же нам делать?

Ю х а н и. Все уже сделано. С этого дня мы — семеро лесных разбойников. Но постараемся быть добрыми, по возможности милосердными грабителями. Сначала всегда будем по-хорошему просить, чтоб нам дали на пропитание. Да, да. А коли добром не дадут, тогда уж придется взять силой, но и тут можно обойтись без кровопролития и убийства. Пошли!

С и м е о н и. Юхани, Юхани, что ты говоришь!

А а п о. Ах! В чем спасение несчастных братьев?

Ю х а н и. В разбое! Пошли!

Т у о м а с. Замолчи уж, олух! Лучше я в Сибирь пойду, в вечную стужу, чем стану есть награбленный хлеб. Безумец, неужели ты всерьез говоришь такое, или шутишь так по-дурацки? Что мне подумать о тебе?

Ю х а н и. Ох, братец! У меня от всего голова идет кругом, и сам не знаю, что говорю и делаю. Ведь тут был ленсман, но его будто ветром унесло куда-то на небеса. А мне чудится, с той минуты невесть сколько времени прошло — много-много времени! Вон куда он скрылся, как раз куда я большим пальцем показываю, все равно что Матти Трут. Вон там он скрылся, в дыму мелькнула только светлая грива боевого коня. Но это было так давно, так давно!

Т у о м а с. Вот ты как!

А а п о. Что такое, что случилось?

Т у о м а с. Видали, братья, как Юхани хитрит? Похоже, его тоже не всегда подстрелишь на том суку, где он сидит.

Л а у р и. Что ты глазами вращаешь да мотаешь головой? Ишь как ноздри раздувает! Скажи спасибо, что не свихнулся.

Т у о м а с. Пусть заметает следы своей глупости, как только может. Но что же нам делать, черт подери? Скажи-ка, Аапо.

А а п о. Не знаю.

Э р о. Послушайте, братья: еще неизвестно, хитрил ленсман или нет.

Л а у р и. Не думаю. Я с него глаз не сводил, но не заметил никакого подвоха. Сами посудите: отчего бы ему уже раньше не захватить с собой людей, когда он проезжал по деревне? Зачем ему ехать мимо Импиваары до самой Виэртолы? На подмогу там гораздо меньше надежды, чем в больших селах, а их он оставил позади. Не странно ли? И чтоб он теперь с людьми стал возвращаться в такую даль из Виэртолы? Глупости! Это никак не вяжется с умом да смекалкой нашего ленсмана.

А а п о. И впрямь не вяжется, я тоже вижу, но слишком обнадеживать себя не стоит. Сейчас-то тебе кажется, ты очень умно рассудил, но видишь ли, на деле частенько все получается наоборот, будь ты хоть того умней. А у нас есть чего бояться. Если по закону поглядеть, то мы невесть что натворили. Притом заметь себе, как дружелюбно, необыкновенно дружелюбно говорил он с нами!

Т у о м а с. Да, не от чистого сердца говорил он. Под тем медом желчь таилась. Что же нам делать?

Э р о. Давайте сделаем так: пойдем еще разок домой, но задерживаться в избе не будем, только дверь отопрем и так ее и оставим — пускай думают, что мы спокойно посиживаем дома! А сами укроемся в пещерах и оврагах Импиваары. Посидим там двое-трое суток и все время будем следить за избой. И если ленсман пожалует со своими людьми, под прикрытием лесов и гор мы всегда сможем удрать подальше. А если за три дня и три ночи ничего не случится, значит нам не угрожает никакая беда.

Т у о м а с. Вот это хороший совет.

А а п о. Так и сделаем.

Т у о м а с. Поворачивай обратно. Идем, Юхо, и хватит тебе упрямиться.

Они зашагали опять к Импивааре и вскоре стояли уже на родном дворе. Следуя совету Эро, они сняли засов с двери, вскарабкались на гору и укрылись — кто в удобной расселине скалы, кто за елочками на горных уступах. Так они просидели трое суток, по очереди зорко наблюдая за избой, поляной и опушкой, подкрепляясь едой из берестяных кошелей и утоляя жажду из чистого ключа, который бил на самой вершине и сбегал вниз по скалам. Весело журчал этот маленький ручеек, не умолкая ни долгим днем, ни лунной ночью, и нежно ласкал настороженный слух братьев.

А когда в третий раз занялась вечерняя заря, братья спустились с горы и вошли в избу, от души радуясь, что тревога оказалась напрасной. Однако положение, по их мнению, еще не внушало доверия, и они продолжали с опаской поглядывать в окно. На следующий день был выслан лазутчик, Аапо, чтобы раздобыть достоверные сведения. Сутки провел он в деревнях и окрестных усадьбах, а когда вернулся домой, на его лице была написана мирная весть. Братья сели за сосновый стол, усадив Аапо на почетном месте, и он принялся рассказывать им все, что слышал:

— Братья! Он несравненный человек, наш ленсман. В точности исполнил все, что говорил. Вот так обстоят наши дела. Парни в Тоуколе даже речи не заводят о тяжбе или о мести, хотя у многих передние лапы в ссадинах, а на голове у кого — огромная шишка, у кого — страшная дыра. И все потому помалкивают, что ленсман их пристращал. Ну, а что думает наш пастор? Мир, вечный мир объявил нам старик. Ленсман, видите ли, уверил его, что строгостью нас можно только сгубить, и старик поверил. А еще вот что заметьте: на днях Хяркямяки — все-таки он неплохой мужик! — толковал с пастором и нас помянул. «Кто знает, говорит, может из ребят еще даже магистры получатся». А пастор на это ответил, что он-де не нарадовался бы милости божьей, случись такое чудо, что братья Юкола предстанут пред его очами и прочтут сносно что-нибудь из священного писания, а десять заповедей и «Верую» — на память. Вот как сказал старик; и это и всякое другое я от многих слышал, и самый надежный из них — Кюэсти Таммисто: ведь он никогда не посмеется и не соврет.

Ю х а н и. Ай да ленсман! Что за человек! Да я бы за него хоть в огонь бросился! Ах, забодай его черный бык! Просто не верится.

А а п о. Точь-в-точь как я сказал. Видно, не все господа такие большие канальи, как мы о них думаем. Вспомним и хозяина Виэртолу — все-таки он быстро отошел и согласился на нашу просьбу. А пастор? Да если присмотреться к нему без горечи и рассудить все с умом и по велению доброго сердца, так ведь он вовсе неплохой человек. Старик строговат, но зато настоящий страж божий и сделал нашему приходу много добра. Он позакрывал немало этих мерзких кабаков, не одного мужика заставил вступить в законный брак со своей сожительницей. А скольких соседей, прежде кровных недругов, он спаял самой крепкой дружбой! И чего он добивался, хлопоча из-за нас? Сделать из нас порядочных людей и христиан! Даже сейчас, когда старик уже оставил нас в покое, он высказывает нам такие добрые пожелания, что даже сердце щемит.

Т у о м а с. А теперь, ребята, за грамоту! Букварь в руку и долбить науку, хотя бы ее пришлось вбивать в голову поленом.

А а п о. Ты важную вещь сказал; если мы так поступим, к нам непременно придет новое счастье. Ах, если б мы все как один принялись за дело и довели его до конца!

Ю х а н и. Я понимаю: мы когтями и зубами вцепимся в букварь и не отстанем, пока не дойдем до петушка на задней обложке. Правильно! Скоро-скоро мы что-нибудь надумаем, а уж коли надумаем, так и сделаем, пусть хоть кровавый пот льется. Голова-то у меня туго соображает, но и в ней нет-нет да и промелькнет что-нибудь толковое. Неужели я с каждодневным усердием не смогу потягаться с пятилетней девчонкой? Почему бы нет? Усердием и злую судьбу можно побороть.

А а п о. Ой, Юхани! Прямо-таки сердце радуется от твоих разумных и смелых речей.

Ю х а н и. Да, усердием и злую судьбу можно побороть. Уж коли примемся за дело — зубы стиснем, но не отстанем. Однако его обдумать следует всерьез и основательно.

А а п о. Попробуем. Ведь дело-то важное. Сами посудите: если не научимся читать, даже законная жена для нас — запретный плод{87}.

Т и м о. Вот как! Неужто и вправду? Ах, чтоб тебя! Тогда стоит попробовать, раз через эту штуку я, может, даже славную бабенку себе раздобуду — если уж я настолько рехнусь. Но как знать, что еще взбредет парню на ум. Это только богу известно.

Ю х а н и. Обдумаем-ка все толком: ведь у нас такие тупые головы!

Прошло еще несколько дней. И однажды вечером братья вновь вернулись к разговору и единодушно решили ревностно взяться за грамоту.

Ю х а н и. Через два года букварь будет у меня в голове, вот вам мое слово. А беднягу Тимо мне жаль: у него голова еще тупее моей, вдвое тупее.

Т и м о. Не горюй, хоть она и вдвое тупее. Что из того? Ты одолеешь букварь в два года, а я, значит, в четыре. Тут нужно терпение, больше ничего.

Ю х а н и. Ишь, да этой шуткой ты немало дней со своих сроков скинул, целый год! А вообще-то, парень, черту в сани мы сели! Не один пот прошибет, и букварь, покуда мы его от корки до корки вызубрим, в мочало превратится. Да поможет нам господь!

Т и м о. Но я его все равно выучу.

Ю х а н и. И я тоже, пусть даже покажется, будто грызешь камешки или сырую картошку. Обязательно выучу, раз пастор так добр и милостив к нам, что даже жалко его становится. Но где же нам взять толкового и мягкосердечного учителя?

А а п о. Я тут подумал об одном. Я на тебя гляжу, Эро. Да, да, у тебя умная голова, спору нет. Благодари бога за такой дар да забирай кошель с едой и букварь и отправляйся-ка на несколько недель в люди. Поди на выучку к яхтфохту, к этому славному охотнику на волков. Он знающий человек и, думаю, не откажется поучить тебя, особенно если дадим ему в награду за труды хорошую пожогу и несколько глухарей на жаркое. А как только выучишь самое важное из положенного, сразу вернешься домой и примешься учить нас.

Ю х а н и. Вот как. Нас будет учить Эро. Гм. Эро? Только не возгордись, Эро, вот что я тебе скажу.

Э р о. Ни-ни! Учитель пусть шествует перед своими учениками, показывая им благой пример, и да помнит он о суровом судном дне, когда ему придется сказать: «Вот, отче, я, и вот те, которых ты дал мне».

Ю х а н и. Ишь, ишь, уже кольнул! Нет, дело мы поставим вот как: учить ты меня будешь, когда я захочу, и будешь молчать как рыба, когда я захочу. И читать я буду тебе, как мне пожелается. Вот так-то. В послушании мы тебя удержим, это тебе и так известно. А придумано, может, и не худо.

Т у о м а с. Да, это лучший совет из всех, какие нам когда-либо подавал Аапо.

Ю х а н и. Тысячу рикси за такой совет!

А а п о. Что ты сам об этом думаешь, Эро?

Э р о. А я еще подумаю.

А а п о. Все пойдет как нельзя лучше. А теперь я хочу высказать вам свою самую заветную думу. Она стоит внимания. Парни удалые, братья мои! Да появится в Импивааре славное хозяйство, да поднимется оно в дремучем лесу силою семерых работников. Да, да, глаза ваши округляются и смотрят на меня удивленно. Но подумайте сами: прокормиться здесь, в глуши, день ото дня становится все труднее, редко слышим мы уже медвежий рев, да и глухарь не часто взлетает из-под ног. И заметьте еще одно: «Не добро человеку быть едину». Мы еще задумаемся над этим. Но не дикому бродяге в глуши лесной мечтать о брачном ложе — ведь он и себя с трудом кормит, не то чтоб еще жену с детьми. Но расчистим под луг этот огромный лес, распашем эту золотую поляну и мало-помалу пристроим к избе конюшню, хлев, овин, чердак и другие постройки, смотря по нужде. И в Импивааре у нас будет настоящая усадьба, получше родной Юколы. И еще до того, как мы вернем себе старую Юколу, здесь у нас уже ласково зазеленеют луга, заколышутся тучные нивы и вечером из лесу с мычанием будет возвращаться пестрое стадо.

Ю х а н и. Говоришь-то ты красиво, но не забывай, братец, что у нас уже есть хозяйство. Оно, правда, отдано в аренду, но через несколько лет опять будет наше.

А а п о. За эти годы мы станем такими лодырями, каких на свете мало. Пожалуй, даже ноги от земли нам будет лень поднимать. И хозяйство наше останется таким же жалким, как прежде. Я слыхал, кожевник — плохой работник, копун и недотепа, и перемен в Юколе не видно — ни на пашне, ни на лугах. Да будь даже иначе, разве не лучше, когда у нас вместо одной усадьбы будет две: Юкола и Импиваара. Тогда и люди посмотрят на нас с уважением, и любая румяная и пригожая хозяйская дочка в Хяме охотно выйдет за всякого из нас замуж. За работу, братья! Не пожалеем сил, жизнь сполна наградит нас за труды. А люди, как мы видим, вовсе не такие уж мошенники. По-моему, они платят нам той же монетой, что и мы им. И тот, кто вечно сетует на людскую несправедливость, пусть заглянет в свою душу. Это правда, что люди часто задевали нас, святая правда, но к тому больше причастны эти канальи из Тоуколы, да и то, пожалуй, не совсем без причины. Как бы то ни было, но лучше все-таки мир и согласие. А мир мы быстро восстановим, коли захотим всем сердцем. Вот увидите: потрудимся мы здесь, как подобает добрым людям, и когда вернемся в Тоуколу, наши старые враги посмотрят на нас с бо́льшим уважением, чем прежде. И если мы в ответ посмотрим на них поласковей, то очень скоро настанет день согласия. Правда, это будет стоить нам хлопот, не раз заскрипишь зубами от тяжких трудов, но без этого никогда не цвести здесь нивам. И заметьте себе, всем сердцем поймите, какая нас ждет награда: мы будем людьми, со всеми заживем в мире, у нас будут две усадьбы, наше будущее навсегда станет нам мысом Доброй Надежды, и могила на закате дней наших покажется нам не устрашающей пропастью, а местом сладкого отдохновения, преддверием в райские чертоги.

Т у о м а с. Красиво говоришь, правильно, и я с тобой согласен. Послушаемся его, братья, он задумал великое дело. И мы заживем новой жизнью — словно заря взойдет над лесом. Я согласен!

Т и м о. И я.

С и м е о н и. Господь услышал нас — и жизнь наша светлеет. Я согласен с твоей думой, Аапо.

Э р о. Я тоже. Такой шаг под стать мужчинам.

Ю х а н и. Неужели я, ваш ничтожный старший брат, не сделаю того же? Я согласен и весь век буду вспоминать этот счастливый день. Ведь до цепей или до казенной серой шинели и барабанного боя было уже рукой подать, а теперь мы опять далеки от всего этого и стоим средь шума родных лесов. Точно в темень ночную над нами вдруг просветлело небо, и, будем уповать, этот свет еще все тучи разгонит, и тогда «загорятся божьи свечки», как поется в пастушьей песенке. Да, бог и ленсман постарались для нас. Теперь и мы постараемся в свой черед.

На следующий день они отправили Эро в путь-дорогу за наукой. Он был снаряжен на славу: за спиной кошель, на плече перетянутая посередине котомка, за пазухой букварь, — и так он потопал к яхтфохту. А остальные братья, вооружившись мотыгами и лопатами, принялись вскапывать поляну вокруг избы. День ото дня расширялся участок с комьями изрезанного дерна, под которыми навеки были погребены стебельки брусники и кошачьи лапки. Разделав на поляне огромное поле, способное прокормить семерых мужчин, братья перешли в лес, что был пониже, и начали валить под луг столетние ели, которые дремали, закутавшись в моховые шубы. И снова застучали топоры, с грохотом повалились на влажную землю деревья. Братья окорили стволы, сложили в кучи сучья, чтобы зимой подвезти их к дому, а бревна для постройки овина и хлева отнесли на поляну. Размеренным шагом друг за дружкой они шли с тяжелым бревном на шести могучих плечах, и, поднявшись на поляну, по команде Юхани все вместе сбрасывали свою ношу, и с грохотом падало бревно, от чего гудела земля и глухо вторил ей лес. Луг все больше расширялся от опушки к югу, а у братьев появился лес для будущих построек.

Не менее прилежно трудился и Эро, одолевая грамоту, и ученье его подвигалось быстро. В субботу вечером он с пустыми котомками возвращался домой, а в понедельник снова уходил с полным кошелем за спиной, с котомкой на плече и букварем за пазухой. Так прошла осень, на носу была зима. Братья расстались до весны с полями и лугами и поторопились запастись едой на зиму — и для себя и для скотины. Вместе со своими собаками они облазили вдоль и поперек холодные осенние леса, пожиная кровавую жатву. А на берегу болота опять стоял высокий стог сена для старой Валко.

Вот пришла и зима. В сочельник вернулся домой Эро: по мнению яхтфохта, он уже достаточно выучился и мог обучать своих братьев. Удивительно быстро одолел он грамоту. Он бойко читал, а букварь и малый катехизис знал наизусть. И как только минуло рождество, началась усердная учеба. Эро был учителем, а братья — учениками, которые громко, в один голос, повторяли вслед за младшим братом названия букв. Они кричали все хором, и содрогалась просторная изба. Это занятие было для них настоящей мукой, особенно вначале, они жалобно кряхтели и потели. Но более всего напрягался Юхани; от усердия у него даже подбородок трясся; а сидевшему рядом Тимо достался не один сердитый толчок в бок, когда бедняга снова начинал клевать носом. Братьев злило и то, что Эро не всегда исполнял свою учительскую должность беспристрастно и то и дело сыпал колкости. Его уже не раз предупреждали, однако искушение было слишком велико.

Однажды в зимний день, когда на дворе стоял свирепый мороз, а на южной стороне неба светило тусклое, почти без лучей, солнце, братья опять сидели в избе, углубившись в буквари. Далеко было слышно их старательное, но монотонное чтение. Вот они снова принялись повторять азбуку:

Э р о. А.

О с т а л ь н ы е. А…

Э р о. Пэ[16].

О с т а л ь н ы е. Пэ…

Э р о. Да, А — первая буква в азбуке, а Э — последняя. «А и Э, начало и конец, первый и последний»{88}, — так ведь говорится где-то в священном писании. А приходилось вам когда-нибудь видеть или слышать, чтоб последний стал первым, чтоб Э стояло вместо А? Даже забавно, конечно, что этот маленький, всегда последний заморыш вдруг становится первым петушком на насесте. А остальные поглядывают на него с почтением и уважением, как на разумного и заботливого главу семейства, хотя глаза у них и лезут на лоб от удивления. Но к чему это я отвлекаюсь и говорю о вещах, до которых нам сейчас нет никакого дела? Читайте-ка дальше.

Ю х а н и. Уж не понял ли я твоего намека? Боюсь, что понял. Учи-ка нас всерьез, не то тебе несдобровать.

Э р о. Вот-вот, читайте-ка послушно дальше. Сэ.

О с т а л ь н ы е. Сэ…

Э р о. Тэ.

О с т а л ь н ы е. Тэ, Э, Эф, Кэ-э…

Ю х а н и. Вентта холл! Я, бедняга, запутался. Давайте-ка еще раз сначала.

Э р о. А.

О с т а л ь н ы е. А…

Э р о. «Кто знает только А и Пэ, у того немного в голове». Что бы это значило, Юхани? Сможешь ли ты растолковать?

Ю х а н и. Постараюсь, постараюсь. А ну, вы, остальные, выйдем-ка со мной во двор, нам надо потолковать об одном важном деле.

С этими словами он вышел из избы, и остальные последовали за ним. Эро не без некоторой тревоги стал гадать, что бы мог означать их уход. А братья на дворе держали совет, как бы им отбить у Эро охоту зубоскалить; ведь он с букварем в руке насмехался не только над ними, но и над господом богом и его словом{89}. И общий приговор гласил: Эро вполне заслужил порку. Они вернулись в избу, и березовая розга в руке Юхани немало напугала Эро. Туомас с Симеони крепко схватили его, и розга сделала свое дело. Эро вопил, лягался и старался вырваться, а когда его наконец отпустили, вновь уселся за стол, бросая на всех злые взгляды.

Ю х а н и. Вот так. Бери книжку в руки да учи нас смирненько, каналья. И вспоминай эту баню, когда твой проклятый язык опять зачешется. Вот так! Что, попало? Ничего, ничего, ведь это я тебе еще несколько лет назад пророчил. Пересмешник всегда худом кончит, сам знаешь. Бери книжку, говорю, да учи нас разумно и смирненько, мошенник!

Т у о м а с. И не скрипи зубами, делай, что говорят. Да не вздумай ворчать, не то, чего доброго, еще я схвачу розгу, и тогда будет тебе взбучка пострашнее первой.

Снова началось чтение. Но теперь Эро сидел нахмурившись и злобно выдавливал из себя названия букв. Долго еще витал над школьным столом Импиваары дух недовольства, пока время не развеяло обиду Эро. Так трудились братья, осиливая грамоту, и дело подвигалось, хотя поначалу и очень туго, особенно у Тимо и Юхани.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Пришло лето, начались полевые работы. Братья то пахали и боронили свое поле, то расчищали в лесу луг, то строили на горелой поляне новый хлев. Вначале им было нелегко привыкнуть к размеренному труду земледельца. Но, пересилив себя, они в конце концов освоились и работали все будни от зари до зари. Хлев скоро был готов, былой пустырь превратился и рыхлую пашню, и все обширней становился в лесу новый луг Лухтанийтту, дававший много сена, хотя на нем было еще немало пней и кочек. Наступил сев. Братья опять продали участок леса и на вырученные деньги купили ржи, и Туомас засеял новое поле Импиваары, разбросал на вспаханную землю три бочки семян. Вскоре уже ощетинилась стрелками озимь, пышно зеленевшая под свежими сентябрьскими ветрами.

Пожелтела береза, осина стояла в своих багряных одеждах, по вечерам над Лухтанийтту стелился белый, сырой туман. Опять была осень. Братья и на этот раз не забыли о припасах на зиму; кроме того, в хлеву стояли теперь три телки и молодой круглолобый бычок. Полевой страде пришел конец, все отдыхало под сугробами. И в избе за столом закипела другая работа — работа с букварем. Братья снова усердно занимались грамотой, и умение их росло, хотя и медленно. Читали они уже неплохо и теперь принялись учить на память отрывки из букваря. В каждом углу слышалось упрямое бормотание, все стремились быстрей добраться до красного петушка на обложке букваря и один за другим в конце концов достигли цели: первым Лаури, за ним Аапо и Симеони, потом и Туомас. Но Юхани и Тимо топтались еще далеко позади. Наконец и Тимо доплыл до заветной гавани, а раздосадованный Юхани все еще потел и кряхтел над «Верую». У него даже сердце ныло при мысли, что он последний из всех; но увы, помочь ему могли только собственное старание и труд. Правда, читал он разборчивей и быстрей, чем Тимо, но Тимо опередил его в заучивании молитв.

Те, у которых букварь уже крепко сидел в голове, решили несколько дней отдохнуть, чтоб окинуть ликующим взором пройденные муки и хлопоты. С ружьями в руках они облазили на лыжах окрестные леса; их пули валили то зайца-беляка под снежной елью, то неуклюжего глухаря, который, нахохлившись от мороза, сидел на бородатой ветке у лесной опушки. А Юхани, в одной рубашке, по-прежнему потел над букварем. С досадой теребя волосы, он продолжал мусолить плотные страницы своей книжки. Нередко случалось, что он, скрипя зубами, чуть ли не плача, вдруг бросался из-за стола к сосновой колоде в углу и, подняв ее над головой, с силой швырял на пол. Изба вздрагивала, раздувалась короткая рубаха Юхани. Так он время от времени хватался за колоду, ибо сидение за букварем было для него тяжким трудом. Потом он опять садился за стол повторять трудный урок. И когда пришла весна, Юхани тоже знал свою книжку от корки до корки и, гордо посмотрев вокруг, захлопнул ее.

Растаяли сугробы, стекаясь ручейками на луг, а оттуда в болото Сомпиосуо. Братья взялись за постройку овина; они решили поставить его поблизости от избы, на самом ровном месте поляны. И снова вокруг разносился стук топоров и удары деревянного молота. И когда лето было в разгаре, когда зазеленели леса и луга, заколосилась рожь, овин Импиваары был готов. Природа оделась в свой прекрасный летний наряд, на ниве цвела и благоухала рожь, и хозяева Импиваары были полны самых радужных надежд. Но вдруг сменился ветер, и весь долгий день дул суровый сиверко, принесший с собою холод. Только к вечеру он стих и ушел на покой. Но эта ночь была холодна и безмолвна, как могильный склеп, на землю лег седой заморозок, сдавив ее, — так ночной кошмар давит грудь молодой девушки. Наутро солнце печально взирало на плоды трудов этой ночи, на заиндевелые, вымерзшие нивы. Братья вышли из избы спозаранку и с ужасом увидели, какую беду принес им заморозок; и мрачно стало у них на душе. Через два-три дня их тучное поле пожелтело и зачахло.

Ю х а н и. Так пропала наша надежда, пропало золотое поле. Одна соломка осталась, а колос совсем сник и завял. Да, ребята, так вот и лишили нас еды на весь год.

Т у о м а с. Удар тяжелый, особенно когда вспомнишь, до чего трудно стало с дичью. Ведь осенью мы обрыскали все леса, точно рыси, и еле-еле сумели запастись на зиму.

Ю х а н и. Что нам делать? Не бросать же поле — мы в него столько трудов вложили, столько поту пролили, пока очистили от камней.

Т у о м а с. Нет, осенью засеем снова. Ведь заморозки здесь не каждый год, хорошее лето чаще бывает, чем такое — с инеем на бороде.

А а п о. Сдается мне, что пока на Сомпиосуо будет расти клюква да плавать лягушки, к нам в гости каждое лето станут наведываться заморозки. Пожалуй, так и будет. А потому, если хотим уберечь поле, давайте-ка осушим болото: выкопаем канавы и отведем воду. Так мы одним выстрелом убьем двух зайцев, спасем от морозов поле и разделаем новый луг.

Т у о м а с. С этим, по-моему, все согласятся. Больше ничего не остается, если заниматься здесь, в глуши, хозяйством.

С лопатами и топорами на плече братья отправились на болото. Выкопав сначала главную канаву, прямую и глубокую, они подвели к ней с обеих сторон мелкие канавки; и по краям скоро вытянулись высокие гребни мха, ила и глины. Там и сям росли чахлые низкие березки; их вырубили и сложили в кучи, чтобы сжечь следующим летом. Таким образом, в хозяйстве Импиваара прибавился еще один луг. Братья трудились много дней с раннего утра до позднего вечера, и в конце концов большая часть пустынного Сомпиосуо покрылась канавами; с каждым днем болото становилось все суше и суше. А когда подошла осень, Туомас опять засеял поле, и скоро поднялись всходы. Зиму, как и предыдущую, братья провели за чтением. Малый катехизис они уже одолели, однако Эро, Лаури и Аапо на том не остановились и взялись за большой катехизис. Голодные, просидели они за книгой много дней. Дичь осенью попадалась редко, да и времени для охоты у них было меньше прежнего. Правда, теперь они тоже бродили на лыжах по лесам, но труд их вознаграждался скупо.

Настало наконец и лето. На ниве Импиваары опять колосилась тучная рожь. Но однажды вновь сменился ветер, весь долгий летний день дул студеный сиверко и только к вечеру стих и отправился на покой. Ночь была холодна и безмолвна, как могильный склеп, на землю лег седой заморозок, дыша смертельным холодом. Рано утром братья вышли из избы и с ужасом взглянули на опустошенную ниву. Еще недавно зеленевшие всходы теперь поблекли и полегли. Братья раздумывали, что им делать, к чему приступить, и решили расчистить и осушить все болото Сомпиосуо, откуда на поля поднимался холодный туман. Целое лето они трудились и копались на сыром болоте, часто страдая от мучительного голода. Тяжелым был их трудовой день, и когда они брели на закате домой, лица их были бледны, а темная складка в уголках рта говорила о горечи и усталости.

К осени, однако, болото было уже от края до края изрыто канавами и поросло травой. Так братья приобрели отличный луг Сомпионийтту. Поле снова засеяли и, кроме того, подняли на поляне новый участок целины под яровой посев. Но из-за холодного лета пропала лесная дичь, и запасов на зиму у братьев теперь было меньше чем когда-либо. Сильно притеснял их голод в эту зиму. Землю покрывал саженный слой снега, крепок был мороз: трещали стены, лопались камни и скалы, ледяшками падали наземь мертвые пташки. Путник часто замечал, как на лету замерзал плевок и звонкой градиной катился по гладкой дороге. Однажды, как раз в такой день, когда под ярким, искрящимся от мороза небом свирепствовал сиверко, братья сидели в жарко натопленной избе, советуясь, каким способом насытить свои бурчащие желудки.

Ю х а н и. Нет, так никуда не годится. Уж больше суток прошло, как я поел в последний раз. И чем же я полакомился, велик ли был кусок? Тысяча чертей! Две засохшие беличьи лапки, да и те в смоле. От такой трапезы взрослый человек сыт не будет. Что ты посоветуешь, Туомас?

Т у о м а с. Затяни потуже пояс.

Ю х а н и. Да ты погляди: в поясе-то я и без того тонок, как худосочная фрёкен или коричневый муравей. Нет, братец, с твоим советом долго не протянешь, нет. Тут надо придумать что-нибудь да действовать, и поживей. Ведь сердце сжимается, брат мой, сердце сжимается, и от тоски парень совсем сник.

С и м е о н и. Что тут еще посоветуешь? Остается одно — сума и посох, длинный и тяжкий путь нищего.

Ю х а н и. Ну, этот путь мы оставим напоследок. Посмотри, как я дышу, — точно из пустой бочки. Братец Аапо, неужто твоя голова уже ничего не придумает?

А а п о. А что придумаешь из ничего?

Ю х а н и. Да ведь и мир наш был сотворен из ничего. Почему бы из того же самого не сотворить сейчас хоть одну лепешку из отрубей?

А а п о. Да, будь мы владыкой всемогущим…

Ю х а н и. Ах! Да будь мы у него хотя бы его мальчишками на побегушках, мы бы сейчас прыгали в золотых чертогах да уплетали, ребята, манну, чистую манну. И мед бы пили, как воду из речки. Вот как мы бы пировали. И, позевывая, слушали бы, как рассказывает нам какой-нибудь нищий с земли о семерых жалких братьях там, внизу, возле илистого болота Сомпиосуо, — как они валяются в дымной избе, сбившись в кучу, точно летучие мыши в дупле сосны, и воют волками от голода.

Э р о. Что ты нас баснями потчуешь? Идемте-ка в лес Куоккалы да прочешем его получше. Осенью мы слишком быстро от него отстали.

Ю х а н и. Медведи убрались оттуда к черту, это уж почти наверняка.

Э р о. Почти! Какая глупость — сидеть тут сложа руки и голодать, когда можно раздобыть отличное жаркое? Надежда слаба, но все же попробуем. Пойдем в лес и, если не встретим медведя, может нападем на другого зверя. А если и с этим ничего не выйдет, то ведь оттуда рукой подать до дома Куоккалы, где мы можем занять хотя бы по хлебу на брата да еще меру-другую гороха. Ведь помощи-то в конце концов у людей надо искать, если сами не сумеем выпутаться из беды. Попросим в долг — вернем, когда сможем.

Так толковал Эро, и остальные братья сочли за лучшее последовать его совету. С ружьями и собаками они направились в лес Куоккалы. Легко скользили лыжи по насту, однако братья шли задыхаясь, медленнее обычного; выносливые прежде ноги теперь быстро утомлялись. Они пришли в лес и принялись рыскать по нему вдоль и поперек в поисках медведя, но безуспешно. Близился вечер, и братья оставили уже всякую надежду, однако по совету Эро решили еще раз проверить окрестности утеса, стоявшего в чаще. Едва они подошли к нему, как собаки громко залаяли, и из густого ельника вылезла медведица и бросилась прочь, только снег заклубился следом. Она сворачивала то туда, то сюда, а братья на лыжах бежали за нею. Морозный воздух сердитым эхом отзывался на лай собак. Наконец из ружья Туомаса раздался выстрел, и медведица, обливаясь кровью, поползла по снегу. На нее набросились собаки, подбежал охотник с крепким копьем, и тут зверь почти без сопротивления принял смерть от копья и острых собачьих клыков. Упав на лапы, он испустил последний вздох на окровавленный снег. Но не успели братья собраться вокруг добычи, как из лесу опять донеслись яростный лай и визг. Два годовалых медвежонка, спасаясь от собак, выскочили из своей берлоги, в нескольких сотнях шагов от первой. Между мохнатыми медвежатами и храбрыми Килли и Кийски завязалась жаркая кровопролитная борьба. Братья с копьями поспешили на помощь и, свалив отчаянно защищавшихся медведей, положили конец схватке.

Между тем подошел вечер. Богатую добычу отнесли к подножию мшистого утеса, на вершине которого росли ели, и братья разожгли огонь. С подветренной стороны настелили еловых лап для ночлега; из еловых ветвей соорудили с помощью кольев щит от ветра, и костер спокойно запылал ровным пламенем. Затем братья принялись за вкусный ужин: отсекли лапу у медведицы, разрезали на ломти, поджарили их на огне и с удовольствием набили свои голодные желудки; не забыли они и о Килли и Кийски. Забота о еде теперь отпала на много дней, и усталые, но сытые братья улеглись на ложе из хвои. Собаки тоже отдыхали после долгой горячей погони; опустив морды на лапы, они время от времени приоткрывали глаза и благодушно поглядывали на окровавленные туши зверей. Все спало возле жаркого пламени под мерцающими на небе звездами. Вокруг засохшие ели потрескивали от мороза, а в глубине леса вздыхал и завывал студеный ветер. На рассвете братья с добычей направились домой. Тяжела была их ноша, но приятна.

Весна выдалась ранняя и пригожая. Братья усердно рыбачили на светлом Ильвесъярви, много горбатых окуней и золотистых красноперок запуталось в их сетях или попало на крючок. Не одну прохладную летнюю зорю просидели братья под прибрежной душистой черемухой, выуживая обитателей Ахтолы. Над застывшей гладью озера, покрякивая, летали утки, и пуля братьев то и дело подбивала их на лету. Весна цвела и на берегах Ильвесъярви и на лугах и нивах вокруг избы; пышно росли хлеба, набираясь сил под знойным солнцем и в мягкой ночной прохладе. В это лето тоже не раз принимался дуть северный ветер, за которым следовала холодная, безмолвная ночь, но теперь заморозки были глубоко внизу, под землей Сомпионийтту; они прислушивались ко всему, но не могли поднять голову из-под плотного травянистого покрова. На славу росли хлеба и травы в это жаркое лето. И время от времени благоуханную землю увлажнял ласковый дождик. В вёдро братья выкосили луга и сжали рожь с тяжелым колосом, и, точно высокие башни, стояли на Лухтанийтту и Сомпионийтту стога, а вокруг избы — скирды. Урожай был богатый, и братья всегда с радостью вспоминали свое «золотое лето».

А когда было покончено с жатвой и севом, братья однажды в субботнее утро отправились в поход, к которому они так долго готовились, — к пастору, экзаменоваться. Он принял их с отеческой лаской, и, к своей великой радости, убедился, что читают братья безупречно, а кое-кто даже заслуживал высокой похвалы; Лаури он объявил первым чтецом во всей деревне Тоукола. Пастор заметил также, что братья четко и толково разбираются в слове божьем, и поэтому когда они через неделю в воскресенье возвращались с причастия, у каждого в руке был Новый завет в кожаном переплете, выданный им в награду за старание. Довольные, с серьезными лицами вошли братья в избу, которую чисто подмел и украсил ветками Кюэсти Таммисто, ухаживавший в их отсутствие за скотом. Братья пообедали, а после ухода Кюэсти каждый принялся читать про себя библию, и в избе воцарилась глубокая тишина.

Так минуло чудесное лето, настала осень, ясная и прохладная, пришла зима, а за нею снова счастливое лето. Все последующие годы приносили с собой счастье и удачу в дом Импиваары. Трудолюбие — источник счастья, и братья трудились не покладая рук; поля непрерывно расширялись, год от года прибывало хлеба в закромах, коней в конюшне, скотины в хлеву.

В конюшне еще стояла старая одноглазая Валко, однако по обе стороны от нее резвились в своих стойлах два стройных гладких жеребенка, один — купленный в Таммисто, другой — у старика Куоккалы. Жеребята звонко похрустывали свежим луговым сеном, беспечно поглядывая на свою старую соседку, и порой досаждали ей тем, что норовили перебраться к ней через низкую перегородку. А Валко стоит сердитая, поджав уши, губа отвисла до самых яслей, а стершиеся зубы с трудом пережевывают корм. В хлеву стоит десять голов скота. Откроешь дверь — и тебя встретят простодушным взглядом восемь степенных коров и два быка, похожие на два кряжистых смолистых пня. Старшего из них решено уже будущей весной лишить свободы и смирить с судьбой рабочего вола, но младший и впредь может привольно носиться по выгону. Вот как обстояли дела в хлеву, где усердней всех трудились заботливые руки Симеони.

Мало-помалу на дворе Импиваары выросли все постройки, необходимые в крестьянском хозяйстве. Возле поля появилась хорошая баня, и потому полок в избе исчез; не стало и каменки в углу у входа — вместо нее была сложена печь, как и всюду в избах. Из еловых плах братья настелили крепкий пол, который, до этого кончаясь на середине, теперь простирался через всю избу. Вместо прежних отдушин были прорублены три светлых окна. И теперь, если взглянешь из избы на юг, ты увидишь поля, за ними луг Лухтанийтту, а еще дальше — второй, более ровный, на месте прежнего болота Сомпиосуо. По полям и лугам вьется дорога к церкви и родному дому; за лугом она ныряет в густой ельник, затем по песчаному склону поднимается на вершину Тэримяки, которая величественно синеет на юге под светлыми облаками. Взгляни на запад — увидишь за полями мшистые отроги скал; там и сям раскиданы низкие сосны; их покачивающиеся вершины часто золотит летним вечером заходящее солнце. Северное окно смотрит прямо на крутую гору Импиваары. Так расстилается перед тобою мир, если глядеть на него из окон. А стоит тебе распахнуть тяжелую дверь и обратить взор на восток и чуть севернее, ты увидишь каменистую, усеянную пнями поляну, а за нею могучий сосновый бор, из-за которого летом восходит солнце. Вот какая природа окружает Импиваару, которая становилась теперь крепким хозяйством.

О перемене, происшедшей в братьях, а через них также и на дворе и нивах Импиваары, скоро прошел слух по всему приходу. Сначала ему верили с трудом, но он оказался чистой правдой, и люди с удивлением передавали его друг другу, и мало-помалу о братьях стали отзываться с уважением и похвалой. Сами они, однако, редко покидали свое гнездо, даже родимого угла не пожелали видеть до тех пор, пока Юкола опять не перейдет к ним. Так они решили и тщательно избегали хотя бы издали взглянуть на дорогие им места.

Настало последнее лето из тех десяти, на которые Юкола была передана в чужие руки; значит, осенью братья имели право переселиться обратно в родной дом.

Был воскресный день, ясный и теплый, как обычно в июне. Дверь в избу была распахнута, и яркие солнечные лучи ложились золотой дорожкой на устланный ветвями пол. За столом сидели Туомас и Симеони, читая Новый завет; Юхани, Тимо и Эро ходили по полям и любовались цветущей красотой ласкового лета; Лаури одиноко бродил по лесу, а Аапо пошел навестить Кюэсти Таммисто. Над головой синело небо, с запада веял легкий ветерок, береза на холме сверкала в обновленном одеянии, и далеко вокруг разливала душистый аромат белая, словно в пене, рябина. На ниве Импиваары догоняли друг друга неторопливые волны хлебов, и колосья блестели под знойным полуденным солнцем. Братья стали возвращаться домой: пришел с поля Юхани с братьями, вернулся Аапо из Таммисто, показался и Лаури на опушке леса. Сдержанно улыбаясь, они подходили к дому, который тоже встретил их спокойной улыбкой; на залитой солнцем крыше дрожали серебристые струйки теплого воздуха. Довольные, со светлыми лицами, они вошли в просторную, убранную зеленью избу.

Пообедав, они расселись кто куда; одни погрузились в думы, другие читали библию. У заднего окна, выходившего на запад, сидел Аапо, возясь с трубкой. Видно было, что он размышляет о чем-то очень важном. Наконец он заговорил, и началась беседа.

А а п о. В Таммисто я встретил кожевника и потолковал с ним о нашем общем деле. Ему подвернулось место мельника, и он готов отказаться от Юколы уже в начале сентября, что я ему и пообещал.

Т у о м а с. Для него самое лучшее — поживей убраться с нашей дороги. Он не поправил хозяйства, а еще больше запустил. И аренды он нам ни одного зернышка не заплатил.

А а п о. Закон-то его заставил бы заплатить все сполна, но откуда ему взять?

Т у о м а с. На это у него вовеки силенок не хватит, разве что свою жалкую душу заложит.

А а п о. Судом его можно заставить все отработать, но ведь у несчастного хворая баба и куча детей.

Ю х а н и. Пускай убирается с богом, рохля беспомощная! Да, нам он может не платить. По правде говоря, ему не везло эти десять лет. Но будь ему и удача, все равно он не создан быть хозяином. В таком деле хватка нужна, а у него ее не больше, чем в рукавице. Так что пусть отправляется крутить свою мельницу. А мы покажем, какое хозяйство можно сделать из Юколы! Лучшим в приходе станет.

А а п о. Оно и глазу приятно — смотреть на хозяйство, где поля вспаханы, луга расчищены, и притом знать, что все это сделано собственными руками. Трое из нас пускай остаются здесь, в нашей новой усадьбе, а остальные будут работать в Юколе. Но самую большую и срочную работу мы будем делать сообща — и здесь и в Юколе. И скоро у нас будут два крепких хозяйства. Тут хватит места и земли на долю каждого, когда мы задумаем делиться. И будем надеяться, что все пойдет как нельзя лучше! Ведь все, в конечном счете, обстоит хорошо, если путеводной звездой нам служит разум.

Т и м о. Хозяйка тоже немало значит. Мужик работает в поле и в жару и в дождь, а будет ли он богат или беден — это от порядка в доме зависит, от хозяйки.

А а п о. Ай да Тимо! Толкует как бывалый. Но все правильно, как ты сказал. Жена либо принесет дому почет и добрую славу, либо разнесет его до последнего бревнышка. О таком доме, где хозяин, точно одержимый, в один миг проматывает все, что приобретено за многие годы, — о таком доме я и речи не веду; тут не помогут ни богатые поля, ни хозяйственная жена, будь она проворна, как горностай, и скупа, как старая еврейка. Мы возьмем дом обыкновенный, где хозяин проматывает, но тоже по-обыкновенному. Но если в таком доме будет твердая, бережливая хозяйка, дом устоит на ногах, непременно устоит. Ну, а дом, в котором сама хозяйка мотовка, — этот дом наверняка рухнет, пускай бедный хозяин хоть как этому противится и трудится в десять рук. Правда, хозяин может напиться и подраться в деревне, за что закон всыплет ему по заслугам, но такие промахи можно считать пустяком или, если сравнить дом с человеком, — царапиной. Зато хозяйка-мотовка в доме — это моль, это червь в его чреве, это язва, что день за днем высасывает все соки, а потом и все строение подточит и развалит. Вот я вспомнил один рассказ нашего деда, а он был умный и рассудительный старик, всегда глядел вперед. И вот что он рассказал: жили два брата, оба одинаково непьющие и работящие, у обоих было по одинаковому дому, у обоих были жены и дети. Один из них всегда оставался богат, а другой день ото дня все беднел и беднел. Люди всякое об этом думали, но так и не поняли, почему у братьев хозяйства стали разные. И вот однажды субботним вечером наш дед пошел по какому-то делу в оба дома. Сначала он наведался к богатому брату. Хозяйка только что кончила бить масло и раздавала детям хлеб с маслом. Оттуда он пошел в дом бедного брата, и там хозяйка тоже как раз раздавала ребятам хлеб с маслом, но поглядите! — она намазывала на хлеб масла в два раза больше, чем в соседнем доме. И тут-то старик понял, отчего один брат богат, а другой беден. С виду оно вроде бы и незаметно, а на деле у второй хозяйки и масла и другого добра уходило сквозь пальцы вдвое больше. Значит, с ее хозяйствованием надо было иметь два таких хозяйства, чтобы держаться вровень с соседским. Вот как рассказывал дед, а он слыл человеком умным и рассудительным.

Ю х а н и. И он правильно рассудил. Плохая, расточительная хозяйка в доме — это прожорливая крыса, и смотреть-то на нее противно, все равно что на старый тряпичный башмак в луже.

А а п о. Так пускай женитьба будет самым важным шагом в нашей жизни, как оно и должно быть. Ибо плохая хозяйка и хозяина сгубит, а дельная да хорошая жена навеки его осчастливит; она ему первый друг, его золотая честь, она превратит его дом в обитель радости и покоя. Такую жену он должен уважать и беречь как зеницу ока, как сокровище души своей. И еще сдается мне, что на свете было бы меньше, гораздо меньше плохих жен, если б муж сам выправлял промахи своей молодой жены ласковыми речами да полюбовными взглядами, а не ворчал бы без конца и не кивал бы на «соседскую, такую славную бабу». И пусть его «славная старушка», что была «не человек, а золото», тоже покойно почиет в могиле. Да, да, братья! Может статься, что у всех нас даже очень скоро будут под боком жены, а вокруг — этакие маленькие карапузы, и потому я сказываю вам все это неспроста. Нет, об этом я, может, давно думаю и хочу, чтобы мои слова запали вам в самое сердце.

Ю х а н и. Ты все делаешь всегда на славу и дал нам много золотых советов. В самом деле! Ты, будто отец родной, всегда учил и наставлял нас в этом дремучем лесу. Братцы, поблагодарим Аапо, он сделал большое дело.

А а п о. Отойди! Чего уже тут… Ну-ну… Мы же вместе тут стоим, вместе и боролись — метались, рвались и карабкались, чтоб вырваться наконец из сетей злой судьбы на привольный простор. Но поглядите: погода сейчас ясная и тихая, скоро закат, и карась как раз мечет икру в травке на Ильвесъярви. Пойдем поставим верши, и наутро у нас будет вкусный завтрак.

Они направились к Ильвесъярви ставить снасти на золотистых карасей, которые в самом разгаре нереста весело плескались у заросшего травой берега. Симеони и Тимо, однако, остались дома, чтобы встретить стадо; мыча и позванивая колокольчиками, кривоногие коровы уже возвращались с пастбища. Их подоили на сухой поляне и пустили в загон, где они, продолжая жевать жвачку, одна за другой улеглись на хвойную подстилку. А остальные братья бороздили на тупоносом челне спокойную гладь Ильвесъярви и ставили в прозрачную глубь, вдоль извилистых зарослей, свои верши. На северо-западе, над вершинами сосен, разливалась огненно-красная заря.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Однажды сентябрьским днем братья решили отправиться в Юколу, чтобы вновь обрести свой дом, которого не видели уже девять лет. По бегущей через поля и луга дороге шагают теперь семь путников, все более отдаляясь от Импиваары, где остался только Кюэсти Таммисто, приглашенный на день-другой ухаживать за скотиной. Впереди идут рядышком Юхани, Аапо и Туомас; им шагается легко, их лица дышат спокойной радостью. За ними две молодые кобылки тянут повозку, и правит лошадьми Лаури, посиживая на маленьком бочонке. Бочонок полон пива, сваренного нарочно в честь возвращения в Юколу. За телегой идут Симеони и Тимо, каждый ведет на поводу корову, чтобы и в Юколе появился скот. Замыкает шествие Эро: он держит на веревке маленького лобастого бычка, призванного заботиться о размножении стада. Гордо ревет бык и охотно следует за коровами. Килли и Кийски весело бегут то впереди, то сзади, то по бокам шествия. Собаки были единственными животными, которые родились в Юколе и теперь возвращались туда: Валко ужа спала в глубокой могиле за оградой Лухтанийтту; погребен был и старый, часто жалобно мяукавший кот Матти, любимец Юхани; петух тоже околел… И на шестке в Импивааре уже кукарекал его собрат, с печки таращил глаза другой кот, а повозку братьев проворно тянула пара молодых лошадок.

Миновав ровный Сомпионийтту, они углубились в лес. Погода ясная и тихая, на бледно-голубом небе ласково улыбалось солнце. Братья пересекли поляну Матти Сеуналы, потом дорогу в Виэртолу и по сосняку стали подниматься в гору. Наконец они на вершине Тэримяки, с которой дорога сбегала вниз по отлогому склону. Братья остановились, чтобы передохнуть и дать отдых лошадям. С вершины видны были все окрестности. Братья в нетерпении глядели на юго-запад, где темнела далекая Юкола, приют их детства. Скоро, однако, их взоры затуманила слеза, а грудь наполнилась щемящей тоской, подобно тому как наполняется водой грудь утопающего. Но они снова взглянули туда и на отлогом склоне увидели знакомые очертания Юколы, смутные и тусклые, словно далекое прошлое. Потом они обратили взор на север, где среди зеленеющей озими весело улыбался новый дом Импиваара, а за ним поднималась высокая, крутая гора. Они смотрели то на север, то на юг, и глаза их все более увлажнялись. Юхани нацедил пива и пустил по кругу можжевеловый ковш.

Ю х а н и. Мы льем слезы, но это слезы радости. А потому будем пить и веселиться!

А а п о. Хвала создателю, что мы опять стоим тут и радуемся, как дети. Наше счастье, что мы вовремя образумились и зажили по-человечески, покуда не начертала рука на стене наш приговор{90}. Наше благоразумие да еще направляющая десница божья и вознесли нас на такую вышину, на этот милый светлый холм, на котором мы теперь стоим, как герои-победители. Десять золотых лет минуло с тех пор, как мы, во власти гнева и строптивости, бежали в темные леса. И думаю я, что если бы мы не сделали этого, если бы оставались все это время там, на юге, в мире зла и притеснений, то и сейчас бы мы стенали в скорби. И выходит, что деревню и односельчан мы покинули на свое же счастье, ибо в нас произошла перемена. Вот стоим мы и глядим на Тоуколу взором примирения, и позади, в Импивааре, у нас крепкая опора.

Да, там наша родная Юкола, там Тоукола, там церковная колокольня, а вон там — славная Импиваара. И перед моими глазами ясно встает вся наша жизнь за минувшие десять лет. Смотрите, каков был наш путь. Сперва мы, еще совсем непутевые, пытались примкнуть к обществу крещеных людей и предприняли горестное странствие к той торжественной колокольне. То было поистине дьявольское странствие. Но оно же вынудило нас углубиться в дремучие леса. И мы перебрались на склон вон той крутой седой горы, срубили себе крепкую избу. Но все пожрал ненасытный огонь, превратил наше жилище в пепел и мы, как волчата, бежали обратно в Юколу. Это было тяжко. Но мы недолго горевали, снова пошли в лес и срубили новую избу, получше первой.

И опять мы могли предаваться любимому занятию; собаки носились, ружья грохотали, и обильно лилась кровь обитателей леса. Но тут злая судьба нежданно закинула нас для самых страшных испытаний на камень Хийси. Вон там, должно быть, стоит этот камень, как раз там, где снижается край леса и тонкая ель поднимает вершину. Там тот камень, что доставил нам горе и муки; но мы можем назвать его также камнем нашего счастья. Заметьте себе: там зародилась наша сегодняшняя радость. Ведь без того камня у нас не было бы и огромной пожоги, а она дала нам много хлеба. Все же отсюда, как это ни горько, началось и наше злосчастное пьянство. Но не печальтесь. Ведь своим пьяным гвалтом мы всю преисподнюю, всех чертей всполошили, и это послужило нам страшным предостережением и помогло вернуться на путь праведный. Сразу с двух сторон мы получили грозные напоминания: через знамения Симеони и страшный сон Лаури. И мы счастливцы, что вняли этим важным прорицаниям. Все мы мужественно отказались на веки вечные от хмельного, от проклятого зелья, и, надеюсь, сдержим свой обет.

Но на нас свалилась еще одна беда. Тут виновата и водка и наше бесовское упрямство, все еще не укрощенное и помышлявшее о мести. И вот пришел тот жаркий день на дворе Таммисто — с буйными криками и волчьей грызней, треском кольев и кровопролитием. И то была кара за наше пьянство. Но с того-то самого дня и пришло к нам счастье. Мы, почитай, стояли уже на краю пропасти, а милостивый господь просветил наш разум — все через нашего славного ленсмана. Ну, а мы сами, что сделали мы сами? Мы превозмогли себя, очистились от скверны и взялись за работу. Впереди, правда, было еще немало забот и неполадок, но мы преодолели их, изо всей мочи пробивались вперед и вот теперь стоим тут! Слава тебе, господи, за твои наставления, слава и нам самим за то, что мы вовремя образумились, слава нашей матери, которая сызмальства поучала нас словом божьим! Кое-что из ее разумных речей глубоко запало в наши сердца, и оттуда нам всегда шептал голос предостережения, шептал сквозь буйные вихри, и оттого-то наш житейский корабль не пошел ко дну.

Ю х а н и. Ах, кабы теперь была жива наша мать, ходила бы вон там на дворе Юколы! Заметь она сейчас приближение сыночков — поспешила бы к нам навстречу до самого Оянийтту. Но старушка посиживает теперь в раю и поджидает чад своих. С божьей помощью, родимая, и мы когда-нибудь будем там, наверняка будем. Ну, а теперь, братья, в путь, вниз по скалистой дороге.

Они спустились с горы, вошли в темную чащу, затем поднялись на высокий, выжженный пожаром песчаник Кильява, над которым с криком носились ястребы.

Ю х а н и. Ребята, ребята! Я уже чую запах родных мест. Он милей пахучих трав на постели девы Марии. Парни, братья мои, сыновья одной матери! Послушайте, что я скажу: пригласим-ка на праздник в Юколу всех баб и мужиков, всех, кого только повстречаем на пути.

А а п о. Так и сделаем.

Т у о м а с. Решено.

Т и м о. Всех позовем, от яхтфохта до нищего Массы, если только попадутся навстречу.

Ю х а н и. От губернатора до ребятишек из Тоуколы. И вот-то поднимется веселье, наверняка! Мы еще так отпляшем с девками Тоуколы, что пол в Юколе загрохочет, а с потолка кора посыплется! Правда, кадриль один Аапо знает, а мы только польку, но зато уж польку мы здорово отплясываем. И пусть там играют только польку, одну только польку. Но где нам взять стоящего музыканта и умелую помощницу, чтобы варить кофе?

А а п о. Уж наверное, и по этой части кто-нибудь найдется.

Ю х а н и. Да, уж наверное, найдется. И потруднее задачи у нас бывали, — глядишь, выход всегда отыщется. Всем приходилось плясать под нашу дудочку, все к нам переменились, и десять лет пролетели, будто и не бывало. Тралля-ля-ля, тралля-ля! Кофе я последний раз пил еще на свадьбе Матти Скотника, но сегодня, уж так и быть, сварим его в честь праздника. Да еще осушим братскую чарку — все семеро парней, семеро удалых парней! А впереди — впереди всегда мы трое: я, Аапо и Туомас, батальон личной стражи Импиваары, всё бравые ребята! Да и Эро уже не из самых маленьких в Суоми, совсем нет. Но поднимался-то он медленно, чертовски медленно. А все-таки из него вышел вполне подходящий человек — и душой и телом. Все это сотворило время, эти годы в лесу, — конечно, с нашей братской помощью: стоило ему задать пару маленьких взбучек, и парень стал будто шелковый. Или как? Что ты сам на это скажешь?

Э р о. Насчет тела ты сказал правду, а вот в моей несчастной душе — боюсь, что в ней еще и поныне найдется немало той проклятой желчи, наследства от старого Адама. И на твою долю хватит. Она так и кипит — того и гляди, весь белый свет перевернет вверх дном. Вот и сейчас: в глазах у меня все меняется, как погляжу на вас отсюда. Ишь, Юхани-то каким кажется! Вышагивает рядом с Аапо, будто пучеглазый баран, которого держат в конюшне, чтоб лошадиные объедки зря не пропадали. Баран рядом со степенным и смирным мерином!

Ю х а н и. Так-так, сын мой Эро. Сегодня даже воздух пьян от радости и веселья. А потому стоит ли обращать внимание на тебя? Лучше спою-ка!

Тра-ля-ля, тра-ля-ля!

Чем бы, сердце веселя,

Нынче позабавиться?

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Тра-ля-ля-ля-ля!

Кто это шагает нам навстречу по поляне?

А а п о. По-моему, сам старик кантор.

Т у о м а с. Верно! Ну что же, милости просим!

Ю х а н и. Кантор! Тот самый кантор!

Т у о м а с. Он самый, он самый. Милости просим!

Ю х а н и. Боже мой! Та самая каналья, с палкой в руке и в старом картузе покойного пастора! Ах, забодай его черный бык! Он самый, он самый!

Т и м о. Наш школьный учитель.

Ю х а н и. Но как он нас учил, а? Ну, ну, вот мы его сейчас и спросим.

С и м е о н и. Пускай проходит мимо честь-честью.

Т у о м а с. Ведь, по уговору, его надо пригласить на новоселье.

Ю х а н и. Придется, черт возьми! Но я хочу все-таки чуточку напомнить ему старое. В душе у меня до сих пор обида на него. Я ему только об одном напомню, а потом пускай идет с нами, коли захочет. Он учил меня. Хорошо! Может, теперь я могу его поучить, может я задам ему один мудрый вопросик из Нового завета.

Т и м о. Я тоже его кое о чем спрошу. У меня припасена для него одна заковыристая штучка — посмотрим, как он ее растолкует. Я-то на него нисколечко не сержусь, ведь волосы мои снова такие же густые, как и были. Но посмотрим, как он разгрызет орешек, который я ему подсуну.

А а п о. Тихо, братья! И давайте обращаться с ним честь по чести. Докажем, что в деревню мы возвращаемся совсем не такими, какими ушли. Будем вести себя с умом.

Ю х а н и. Что касается ума, то именно сейчас-то я и хочу постараться и шутки ради задам ему маленький вопросик по священному писанию. Библию свою я уже от корки до корки прочитал, — прочитал и понял, надеюсь. Но скажи-ка, Эро, что бы у него спросить, этак невинным образом?

Э р о. Спроси, как это пятерых мужей и двух рыб накормили пятью тысячами хлебов!{91}

Ю х а н и. Цыц, нечистый дух из Лоппи!{92} Я тебя проучу, болтуна. Мне бы хотелось спросить и потом самому растолковать ему что-нибудь такое, чего сам архиепископ не понимает! Я знаю, о чем его спросить. А вот и старик.

Т у о м а с. Еще раз предупреждаю тебя: обращайся с ним по-хорошему.

Ю х а н и. Сам знаю.

К а н т о р. Здравствуйте, здравствуйте, ребята!

Б р а т ь я. Здравствуйте!

К а н т о р. Переселяетесь, как я вижу?

Т у о м а с. Да вроде того.

К а н т о р. Вот как, вот как! Гм! Так, так… Кажется, ветерок разыгрывается. Может, к дождю?

Ю х а н и. Может, и так.

К а н т о р. Дует-то крепко.

Т у о м а с. Крепко, крепко.

К а н т о р. Да-да, крепко. Гм, гм… Вот так, значит, ребята переселяются.

Ю х а н и. Вот так, потихонечку. А сидит ли у кантора за столом теперь хоть один школяр?

К а н т о р. Нету, нету.

Ю х а н и. Ни одного лохматого сопляка в углу у дверей?

К а н т о р. Хе-хе-хе! Нету, сынок, нету. Гм… Так, так. Вот так, значит, переселяетесь. Ну-ну, добро пожаловать обратно в родной дом!

Ю х а н и. Тысячу раз спасибо, господин кантор. А мы из темного леса возвращаемся, и, как видите, кобылкам хватает чего везти. А груз еще набавляется от семи подаренных нам Новых заветов, семи англицких даров. И сдается мне, что самые трудные и глубокомысленные места в этой книге — это самая большая тяжесть на нашем возу. Не попробовать ли нам маленько облегчить его, развязать кое-какие узелочки и мешочки? Не угодно ли кантору…

Т у о м а с. Юхани!

Ю х а н и. Не угодно ли кантору ответить мне на один вопрос, над ним не одна голова билась. Скажите-ка мне, как звали сыновей Сепетеуса?{93}

Т и м о. Ты да я — раз, Юсси да Антти с постоялого двора — два, сколько же нас всего? — вот как спросил меня однажды мужик из Лоймы, а я теперь спрошу кантора.

Ю х а н и. Прикуси-ка язык, Тимо. Да, господин кантор, как же звали сыновей Сепетеуса? Таков мой вопрос. А теперь слушайте, ребята!

Т и м о. Ты да я — раз, Юсси да Антти с постоялого двора — два, сколько же нас всего? Вот она, моя штучка! Слушайте, ребятки! Так сколько же, господин кантор?

К а н т о р. Двое, сынок, никак не четверо. Да, да, только двое, мой милый мальчик, только двое. Хе-хе!

Т и м о. Вот тут-то и стоп! Я тоже ответил этак мужику. Но куда там! В той куче нас было как раз четверо, многоученый господин кантор.

Ю х а н и. Неужто ты, окаянный, не можешь попридержать язык, пока старший брат не покончил свое дело? Тысяча чертей!

Т и м о. Ради бога… ради бога, не бей меня больше по щекам! Негодяй! Что я тебе, теленок или бычок? Нет, тысячу раз нет, и я сумею постоять за себя, если только разозлюсь.

Ю х а н и. Молчи и слушай! Как же звали сыновей Сепетеуса?

К а н т о р. Вопрос без подвоха. А вот наш бывший пастор однажды спросил меня: «Как звали отца сыновей Сепетеуса?» Догадайся-ка, брат Юхани, как я ответил ему, притом ответил правильно. Позволь-ка спросить теперь мне: как звали отца сыновей Сепетеуса?

Ю х а н и. М-да… м-да… вот как. Это имя тоже стоит в моем завете?

К а н т о р. Стоит, брат, стоит, уже в самом вопросе стоит.

Ю х а н и. Вот как… ну-ну… гм… И оно стоит в завете? Ха, ведь и я точно так же собирался спросить у вас, только второпях-то малость перепутал. Загадку эту я слышал, но поленился поискать в завете ответа. Ведь я не многоученый и не магистр, не числюсь в духовном сословии, как, например, кантор. Он, правда, числится, но только в самом конце, как хвостик. Как раз этому-то хвостику и досталось как-то от старика Виксари.

Т и м о. Да это же был церковный служка — тот, что будит спящих!{94} Это он называл себя хвостиком духовного сословия, и это он, наоборот, слегка намылил голову старику Виксари.

Э р о. Нет, это был кантор.

Ю х а н и. Кантор или служка, служка или кантор — какая разница? Я только хочу сказать, что не удостоился такой чести — кукарекать в церкви, как петух на насесте по утрам, и драть мальчишек за патлы. И если уж вам захотелось узнать от меня всю правду… Знаете, что сказал старик эстонец Коркки фискалу в Хяменлинне?

К а н т о р. Ну, что же он сказал?

Ю х а н и. «Посол к тьяволу, сортов селовек!»[17] Гм!.. А если б нам подраться, как вы думаете, чей бы кулак победил, а? Смотри, куббе![18] Да замечай, как за десять лет меняется мир.

А а п о. Юхо! Юхо!

Т у о м а с. А теперь, брат, и я хочу вставить словечко. И, ради собственного покоя, помолчи теперь. Простите их, кантор, беспонятных, не слушайте их и сделайте милость, идемте с нами на маленькое празднество в Юколу. Ведь этот день для нас — всем дням день.

К а н т о р. Благодарю, но время не позволяет мне принять ваше приглашение.

С и м е о н и. Ради бога, идемте, чтобы помирить нас с парнями Тоуколы.

А а п о. Умоляю вас, идемте и наладим мир. Ужели священный сан не обязывает вас свершить это доброе дело? Смотрите, как бы вам не прогневить не только бога, но и нашего славного пастора, если он услышит, что вы отказались быть посредником в таком важном деле. Подумайте об этом.

К а н т о р. Да будет по-вашему. Я пойду. И постараюсь сделать все, чтобы смягчить сердца парней Тоуколы и склонить их божьим и собственным своим словом к братскому согласию. Но давайте-ка сначала поговорим начистоту. Я по глазам вижу, что вы еще таите злость на меня, хотя она уже и остыла малость. И я знаю ее причину. Да, я был для вас строгим учителем, строгим и требовательным, признаюсь в этом и не раз уже горько раскаивался. Но ведь и меня самого когда-то учили с такой же строгостью, с такой же — боже праведный! — устрашающей строгостью! Но чего я добивался ею? Вашей же пользы, вашей же пользы, знайте это. И поверьте мне, хотя меня немного и смутила встреча с вами, но в эту минуту душа моя радуется, ибо я вижу вас настоящими людьми и знаю о всех ваших трудах и стараниях за эти десять божьих лет.

А а п о. Благодарим вас за эту похвалу.

Т у о м а с. Мы знаем вас как справедливого человека и знаем, что Юхани и Тимо попросят у вас прощения за свои грешные речи.

Т и м о. Согласен, что он справедливый старик, хотя и строгий учитель.

Ю х а н и. Кантор признался, что поступил с нами когда-то не совсем правильно, и я, со своей стороны, признаюсь в том же по отношению к нему. А потому мы квиты, особенно если согласиться, что мы были довольно-таки твердолобыми учениками. О такую твердь щит его терпения поневоле раскололся. И кто поручится, что головомойка и трепки не принесли нам какой-нибудь пользы? Поручиться за это нельзя.

А а п о. Но теперь все забыто, и идемте дружно дальше. Пожалуйста, кантор.

Они зашагали по каменистой дороге. Но она была мила и дорога братьям, потому что скоро стали встречаться знакомые с детства поляны, камни и пни. А в лицо им подувал прохладный ветерок.

Вдруг послышался страшный шум, и навстречу выступил полк Раямяки. Вот уже показалось перемазанное табачной жвачкой лицо Кайсы, из-под черного чепчика блеснули ее сердитые глаза. Бранясь и кляня весь свет, она тащила за оглобли повозку. Но и Хейкка уже забросил прут, служивший ему быстрым конем, второй сын, Рёва, — деревянную тележку, и оба помогали матери, держась за оглобли, один справа, второй слева. Сам Микко, в черной войлочной шляпе и с огромной жвачкой табаку за щекой, как всегда подталкивал повозку сзади шестом. За ним, верхом на палках, скакали двое близнецов, а последним шлепал младший сынишка Микко, таща по пыльной дороге игрушечную тележку. А на повозке можно было увидеть мешок с варом, узел с рогами и сумку из телячьей кожи, в которой хранились ножи Микко и сыновей. Там же на повозке была и скрипка, завернутая в старую красную шаль Кайсы.

Два необычных шествия двигались навстречу друг другу. И тут поднялся шум и гвалт. Молодые лошадки Импиваары пятились и фыркали; ощетинившиеся Килли и Кийски принялись метаться и рычать, отчего близнецы и малыш с ревом кинулись под защиту повозки. Кайса стала сердито бранить сыновей, а Микко замахивался шестом на собак и сыпал проклятия. Наконец обе стороны остановились и долго молча рассматривали друг друга: семья Раямяки глазела удивленно, а братья, помня свой уговор, — в сильном удивлении. Но вот вперед выступил Аапо.

А а п о. Мир вам!

М и к к о. И вам тоже, только усмирите своих собак.

А а п о. Цыц, Килли и Кийски!

Ю х а н и. Здорово, Микко Раямяки! Как поживаешь, что нового на белом свете?

М и к к о. Разное, разное — и худое и хорошее, но все-таки, черт побери, хорошее всегда берет верх, и жизнь идет кое-как. Да, да, ребята, в деревнях и в усадьбах, слава богу, всегда перепадает какая-нибудь работенка. А покуда на свете хватает работы для Микко, ему и горя мало, хотя и приходится таскаться из дома в дом, из деревни в деревню, чтоб подработать на хлеб. Микко живет неплохо.

А а п о. Охотно верим, и пусть вам еще больше везет в ваших трудах. Но сейчас, Микко, есть у нас дума одна, и мы бы хотели немного задержать вас. Послушайте, что я скажу.

М и к к о. Ага! Догадываюсь, что это за дума. Стало быть, вам все еще отрыгается от той каши, которую мы сообща заварили тогда под Соннимяки? Хорошо, что мы встретились на казенном тракте, да и господин кантор будет в свидетелях. А ну-ка, посторонитесь, дорогие соседи и друзья! Чуток в сторонку!

А а п о. Да выслушайте нас!

К а й с а. Прочь с дороги, окаянные! Нам идти пора. Прочь с дороги, не то вас палач заберет!

К а н т о р. Вы ошибаетесь, почтенная семья Раямяки, сильно ошибаетесь! Послушайте, что я вам скажу и в чем свято клянусь. Ах! Братья Юкола теперь совсем иначе живут и душой и телом. Бог свидетель, иначе! Знайте, что в них уже созрели чудесные плоды добродетели и исправления, и теперь они со славой и ликованием возвращаются под милый отчий кров и жаждут обнять весь белый свет. Вот и вас они приглашают на веселый праздник в честь возвращения в Юколу. Это их сердечное желание в такой радостный для них день. Поверьте вашему кантору.

Ю х а н и. В точности, как говорит кантор!

А а п о. Микко и Кайса! Мы хотим показать, что мы люди стоящие и будем жить и трудиться по-людски, забыв о былом. И к чему ты, Микко, заговорил о каше под Соннимяки? Друг мой, мы сами ее заварили, самим и расхлебывать пришлось. Мне припоминается и еще кое-что о том вечере под Соннимяки. Ведь ваша хозяйка предсказала нам тогда самые черные дни. И она нисколько не ошиблась. Налетели бури и сильно исхлестали нас, но бури и тучи уже миновали, и снова наступает ясный день. Пойдемте-ка с нами, предскажите еще разок нашу судьбу — и мы надеемся, Кайса увидит в ней больше светлого. Я слыхал, вы лучше всего гадаете на кофейной гуще, а нынче вечером в Юколе не будет нехватки в кофе.

Ю х а н и. В кофе и в пиве!

А а п о. В кофе и в пиве! Так что идемте предсказывать нам счастье.

М и к к о. Кайса поворожит на кофе, а я поиграю на скрипке в честь праздника. Хорошо?

А а п о. Очень хорошо.

Ю х а н и. Молодчина, Микко.

М и к к о. Я сыграю вам веселый марш, как только подойдем к Юколе.

Ю х а н и. Ах, Микко, золотой человек! Сыграй, сыграй так, чтоб весь мир зазвенел. Сыграй, божье создание!

А а п о. Ну вот, все и устроилось.

Ю х а н и. Сработало, как хорошо смазанный замок.

М и к к о. А ну-ка, Хейкка и Матти, поворачивайте оглобли! А тебе, Кайса, тоже хватит дуться. Поворачивай-ка к Юколе.

К а й с а. Вот я тебе сейчас поверну! А коли сдуру и вздумаю тащиться на своих старых ногах обратно, то уж наверняка не полезу под ноги их проклятым ослам. Пускай катят впереди, а мы поковыляем сзади.

М и к к о. Верно, Кайса! Мчитесь впереди, братья, мчитесь, как кометы, а мы за вами — точно ее огненный хвост. Баба-то у меня малость с норовом.

Ю х а н и. А все-таки баба хоть куда.

А а п о. Славная баба!

М и к к о. Да, черт возьми, именно так, осмелюсь сказать то же самое. Ведь она моя женка.

Ю х а н и. Не женка, а пики-козыри!

М и к к о. И то. Сердитая баба, сердитая. Но коли муж возьмет да ощетинится, то тут уж баба мигом закрывает рот, ничего не поделаешь. Но вообще-то я старик ласковый, позволяю Кайсе командовать. Да и что из того, лишь бы все шло хорошо. Эгей, пошли, ребята! А мы за вами, как тот сапожник за портным — на небеса{95}. «Иди следом, хотя бы сам черт тебя держал!» — говаривал сапожник, когда изо всех сил тянул зубами дратву. Да, да, марш вперед и кати без оглядки!

И они всей гурьбой тронулись в путь. Ветер усилился, березы шумели и гнулись к земле, солнце то ласково светило, то снова пряталось за причудливые облака; гонимые северным ветром, они быстро неслись по небосводу к далекому горизонту. Братья бодро шествовали вверх и вниз по горам, их веселили и этот ветер и эта дорога, что бежала на юго-запад, все ближе к холму, на котором возвышался их родной дом.

Скоро навстречу попался Колистин, темноволосый желчный старик. Его седые брови свисали, точно крылья филина, и почти закрывали его сердитые глаза. В свое время он метко стрелял и повалил немало волков и медведей. Но потом старика постигла тяжелая болезнь, лишившая его слуха, и, чтобы сказать ему что-то, надо было громко кричать ему в самое ухо. Это несчастье навсегда положило конец его медвежьей охоте, и тогда он стал ловить силками. Осенью и зимой расставлял он их в лесах на погибель птицам, зайцам и белкам. Колистин был суров и угрюм, резок в речах; оглохнув, глядя на жизнь по-своему, он стал раздражителен и обо всем судил по-своему. Этот старик и шел сейчас навстречу братьям по каменистой дороге.

Ю х а н и. Здоро́во, старина!

Т и м о. Здоро́во, дед, здорово!

Ю х а н и. Постой, старик почтенный!

С т а р и к К о л и с т и н. А?

Ю х а н и. Поклон тебе из лесов!

С т а р и к. Что тебе надо?

Т у о м а с. Крикни-ка ему в ухо, да покрепче.

Ю х а н и. Теперь мы тут!

С т а р и к. Да, черт вас возьми, тут. И отныне храни нас снова отец небесный в наших деревеньках.

Ю х а н и. Что?

А а п о. Э, видно, парень не в духе.

Ю х а н и. На что это ты намекаешь, а?

С т а р и к. Сам догадываешься. Да-да, конечно, конечно, конечно, для нас теперь иная жизнь начнется, дело известное.

Ю х а н и. Братья, это позорит нашу честь!

А а п о. Не обращай внимания и пригласи его в Юколу.

Ю х а н и. И все-таки, старик, раз ты такой бойкий, мы приглашаем тебя в Юколу, погулять с нами на новоселье.

С т а р и к. Зачем ты явился, гном? Отчего тебе не сиделось в горных пещерах до самой своей жалкой смерти? Ну, зачем явился?

Ю х а н и. Вот как! И это благодарность за мое приглашение?

С т а р и к. Как только вспомню о своих силках, так и закипают злость и гнев. Проклятье! Отныне не один отменный глухарь из моей ловушки попадет в чужую котомку. Вы, бездельники! Из них уже и так вдоволь повытаскано.

Ю х а н и. Ты считаешь нас ворами?

С т а р и к. Считаю?! Стало быть, ты сам понял, в чем дело, отлично понял, хотя и глуп, как кукушка или пучеглазый глухаренок.

Ю х а н и. Тебя в гости приглашают, а ты нас ворами считаешь?

С т а р и к. Что ты сказал? Да кричи громче, кричи как мужик, а не визжи да не каркай. Ну, что ты сказал, парень?

Ю х а н и. Я вас в гости зову! Ведь мы вроде как ваши крестники.

С т а р и к. Это ты-то мой крестник?

Ю х а н и. И я и вот эти шестеро моих братьев. А потому милости просим в гости, крестный.

С т а р и к. Заткни-ка глотку! Никакой я тебе не крестный.

Ю х а н и. Наверняка да!

С т а р и к. Не крестный я тебе, нет!

Ю х а н и. Наверняка да!

С т а р и к. Заткни глотку, говорю.

Ю х а н и. Наверняка да, если только бабка Лесовичка не соврала.

С т а р и к. Кто?

Ю х а н и. Бабка Лесовичка, повитуха, одна на всю деревню.

С т а р и к. Плевать мне на твою бабку Лесовичку. Но я тебе не крестный и остальным тоже. Я твой крестный? Тьфу!

Ю х а н и. Тьфу? Вот как! А я вам скажу, что меня не таскали к попу, как слепого щенка, нет{96}. Но как бы там ни было, я зову вас в гости.

С т а р и к. А я не пойду, нет, и звать меня запрещаю.

Ю х а н и. А я вас зову.

С т а р и к. А я не пойду, окаянный ты! И заткнись!

Ю х а н и. А я вас зову!

К а н т о р. Ребята, ребята! Оставьте старика в покое.

М и к к о. Пусть идет с богом. Простоватый и упрямый старик, смотрит на нас, будто пудель. Пусть идет. Марш, старик!

Ю х а н и. А по-моему, из этих простоватых, угрюмых глаз выглядывает этакий маленький шутник. Старик меня малость разозлил. Тебя же в гости приглашают, пировать! Пиво лакать — вот куда я тебя зову! Ты же все-таки хороший дед.

С т а р и к. Что ты сказал? Кричи громче.

Ю х а н и. Хороший дед, говорю, только не в меру любопытный. Но глухие испокон веков этим грешат.

С т а р и к. А?

Ю х а н и. Любопытный ты, бедняга, — нюфик[19] ты, как говорит швед. А в остальном дед неплохой.

С т а р и к. Болван, бессовестный болван! Да разве, разве, разве у глухаря бывал когда-нибудь ум? Ни на столько! Эй, да у меня из-под ног вылетела стая глухарей…

Ю х а н и. Да, семь глухарят.

С т а р и к. Что ты оказал?

Ю х а н и. Семь глухарят!

С т а р и к. Да будь их сколько угодно! Вон таращат глаза с березы! Один-то уставился, точно бычок на новые ворота; только тогда спохватится, когда выстрел загремит, но тут-то его уже в котомку отправят. Вот и сейчас — семь болванов глазеют на старика Колистина, точь-в-точь как эти семь лупоглазых глухарей. И что, что, что вы от меня хотите, болваны?

Ю х а н и. Я хочу сказать твердо и всерьез, что я не вор, не глухаренок и не болван. А заодно еще скажу, что одна развалюшка, один проклятый дед, что стоит совсем близко от меня, не за много верст и на этой вот дороге, — что этот бессовестный старик, эта развалюшка — большой плут и мошенник. И пусть это будет сказано со всем почтением.

С т а р и к. Какой старик, какой старик, кукушонок ты глупый с сосновой макушки? Вы-вы-выходит, я мошенник? Скажи-ка, о ком это ты, кукушонок окаянный?

Ю х а н и. Что́ бы мне еще крикнуть в его проклятое ухо?

А а п о. Ничего больше не кричи, идемте.

Ю х а н и. Нет, погоди еще. Старик этот — большая шельма. Какую бы чертову чепуху крикнуть ему?

Э р о. Дай-ка я попробую. Но подержи бычка.

Ю х а н и. Да, крикни-ка ему какое-нибудь хлесткое словцо.

С т а р и к. Так какой старик, а?

Э р о. «Ку-ку-ку! — сказал кукушонок с сосновой макушки. — Ку-ку-ку!»

С т а р и к. На вот тебе «ку-ку», получай!

Э р о. Ах, окаянный!

Ю х а н и. Ишь сатана! Так-таки ударил!

Э р о. Ударил, даже ухо заложило.

А а п о. Правильно сделано, умница Колистин, правильно!

Э р о. К дьяволу старика! Так хватил, что искры из глаз посыпались.

Ю х а н и. Эх, старик, старик! Погляди, что ты наделал: хватил по уху кулаком доброго человека, да еще на дороге и в святой день. Ай-ай-ай, старик!

А а п о. Правильно сделано, грешный Колистин, правильно!

С т а р и к. А ты что там болтаешь?

Э р о. Правильно сказано, Колистин, правильно, старая колода!

С т а р и к. Да и ты, горностай, заткнись! Я покажу, как мальчишкам задирать меня. Старик Колистин не станет долго раздумывать, чтоб хватить по уху.

Ю х а н и. Вот схвачу деда за дырявый ворот и силой затащу на гулянку. Ну-ка, старик! Пошли!

С т а р и к. Убирайся к дьяволу!

Ю х а н и. Пиво пить, да так, что брюхо лопнет!

С т а р и к. Отпусти ворот, не то я закачу тебе в рыло! Отпустишь, чертов разбойник?

Ю х а н и. Ведро пива!

Т у о м а с. Что ты опять дурака валяешь, Юхо?

А а п о. Оставь старика в покое.

Ю х а н и. Боже упаси! Ведь он облаял нас, как собака. Что бы ему сделать? Такой старый и несчастный дедка. А, пусть все-таки идет веселиться в Юколу да напьется со злости. Да, да, дед, я от тебя ни за что не отступлюсь, нет!

С т а р и к. Отцепи свои когти!

Т у о м а с. Ну, отпустишь ты его по добру? Сейчас увидишь, как живо ты его отпустишь. Идите, дед!

Ю х а н и. Ах, да я б его на руках отнес на веселый пир, отнес бы, как младенца. Ведь моя волосатая грудь просто искры мечет! Боже мой! Из чьих это силков я таскал добычу? Ни птицы, ни зайчонка!

Т у о м а с. Заткнись!

Ю х а н и. Вор я, что ли, а?

К а н т о р. Этого он и не говорил, сын мой.

Ю х а н и. Все одно, к тому клонил. Эх, убавить бы с его головы снежок двадцати или тридцати зим, я б ему тогда показал!

Т у о м а с. Идите, дед!

С т а р и к. Болваны! Что я вам — палка, что ли, чтоб на мне ездить, волчата недобитые? Ужо я-я-я вас проучу, я-я-я вас проучу, болванов!

Раздраженный старик наконец пошел; однако он долго еще плевался и сердито ворчал себе под нос. Братья тоже двинулись в сопровождении кантора и полка Раямяки, шагавшего в самом хвосте. А через некоторое время им повстречались две женщины — бабка Лесовичка и ее шустрая пухленькая дочь Венла; с белыми кузовками в руках они спешили в лес за брусникой. От этой встречи братья сильно опешили. Они молча уставились на подходивших женщин, а поравнявшись с ними, остановились. С минуту обе стороны разглядывали друг друга во все глаза. Потом вперед вышел Аапо и, рассказав об уговоре, принятом на вершине Тэримяки, пригласил их на новоселье. Не зная, что делать, мать с дочкой стояли в нерешительности, хмыкали и поджимали губы. Но когда и кантор посоветовал им принять приглашение братьев и пойти варить кофе для пирушки, они решили наконец присоединиться к веселому шествию. Таким образом, братья имели в канторе влиятельного посредника и примирителя с парнями Тоуколы, в бабке с дочкой — отличных мастериц варить кофе, а в Микко Раямяки — музыканта, который сыграет им веселый встречный марш, а потом и танцы, когда они будут плясать с девушками из Тоуколы. Предвкушая предстоящее веселье, братья прибавили шагу и скоро стояли уже в своих владениях, на песчаном пригорке Похьянпелто. Впереди виднелся луг Оянийтту, за ним пашня Котопелто, а чуть повыше с тихой и нежной грустью улыбалась сама Юкола. Безмолвные, с влажными глазами, братья долго любовались родным домом на зеленом склоне. Солнце клонилось к западу, порывы северного ветра все усиливались, и от соснового бора на каменистой горе, к югу от дома, доносился глухой шум.

Т у о м а с. Вот, стало быть, и Юкола.

Ю х а н и. Это ты, Юкола?

А а п о. Ты как будто подряхлел, дорогой наш дом, даже голова мохом покрылась.

Ю х а н и. Даже твоя золотая голова мохом покрылась, наша родимая Юкола.

Т и м о. Здравствуй, Юкола! Вон как ты красуешься передо мной — точно Иерусалим в былые времена.

Ю х а н и. Это ты, Юкола? Ты? Ах! Не могу сдержать слезу, и бежит она по моей шершавой щеке, а сердце кипит и пенится! Ох, куда ни погляжу, отовсюду мне отвечают ласковым взглядом. Ишь как ухмыляется мне даже черное окошко хлева. Здравствуй, звезда надежды, здравствуй!

Э р о. Здравствуй, черная звезда надежды!

Ю х а н и. Здравствуй и ты, милая навозная куча, краше горы благодати! Ах!

Т и м о. Красивая-то она красивая, но отчего ее уже давным-давно не вывезли на поля? Да, да, эта куча доказывает, что кожевник — неисправимый, безнадежный лентяй. Разве это дело: в сентябре навозная куча еще торчит на дворе? Я сильно зол на этого кожевника. Ну, ну, сегодня на радостях мы тебе все прощаем, раз в Юколе такой праздник.

Ю х а н и. Привет тебе, седая навозная куча, привет, говорю я! И мне дела нет, что она значит и что доказывает. Здравствуй, Юкола, с навозом, с полями, с лугами — красивая, точно рай!

Т и м о. Рай все-таки красивей.

Ю х а н и. Заткнись! Здесь прекраснейший рай.

С и м е о н и. Не греши языком.

Ю х а н и. Язык сказывает, что сердце подсказывает.

Л а у р и. Я бы тоже молвил сейчас слово, если б язык от радости не отнялся.

Ю х а н и. Говори, говори языком и сердцем, изливай свою радость! Пляшите, горы, звените, леса, пусть будет безмолвие на небесах{97}, помолчим один миг, как бы полчаса! Вот как складно говорит Юсси на радостях!

А а п о. Хватит уж, пожалуй, и поспешим к самой цели.

Ю х а н и. Да, к цели, точно косяк плотвы в вершу во время нереста. Айда, покуда дорогим гостям не надоела наша радость: Юкола-то ведь не их родной дом, к тому же они, пока нас не было, не раз ее видели. Так что не будьте на нас в обиде, кантор, бабуся с дочкой и вы, почтенная семья Раямяки.

К а н т о р. Тут извиняться нечего. Мы отлично понимаем, какой это миг для вас. Это высокий, торжественный миг, преисполненный радости.

Ю х а н и. Хорошо сказано, здорово! А теперь пойдем.

Т у о м а с. Пальнем-ка из ружей, и пусть зазвучит скрипка Микко.

Ю х а н и. Да, да, теперь бы немного музыки! Один залп, братцы, один славный залп. Все разом!

Взвизгнула скрипка Микко, и почти одновременно загрохотали ружья Юхани, Туомаса и Аапо. Вздыбились кони, с ревом заметалась скотина. Но ни один из братьев не выпустил веревки — ни Симеони, ни Тимо, ни тем паче Эро. Стиснув зубы, они чуть не волоком тащились за животными, и облаком заклубился по полю песок. Скотине пришлось-таки угомониться и вместе с погонщиками повернуть снова на дорогу. И шествие двинулось в путь. Спустившись с горы, оно на минуту скрылось в низине Оянийтту, но вскоре показалось вновь, поднимаясь по крутому склону, и вошло в ворота изгороди, которою было обнесено поле Котопелто. Микко торжественно играл на своей скрипке, Килли и Кийски заливались ликующим лаем, а в ответ им тявкала тощая, с отвислой челюстью, дворняжка кожевника, крутившаяся возле угла избы. Шум заставил всех обитателей Юколы выйти на покатую каменистую поляну. Дети, завидев подходивший к дому полк Раямяки, с визгом кинулись обратно в избу и в страхе попрятались кто в постель под одеяло, кто на печь, в кучу загремевшего деревянного скарба. Дворняжка тоже боязливо замолчала и, поджав хвост, поползла в угол под лавку. А на дворе царила суматоха: кричали люди, лаяли собаки, мычали коровы, ревел бычок; ветер шумел в сосновом бору на Кивимяки. И все эти звуки, сливаясь, разносились вокруг, когда шествие вошло в Юколу. Братья, с щемящей нежностью в сердце, вступили во двор родного дома. Когда с рукопожатиями было покончено, когда были убраны скот и возы, они вошли наконец в просторную избу.

Кантор и Аапо отправились в Тоуколу звать на праздник тамошних жителей, так долго враждовавших с братьями Юкола. И когда кантор ласковыми словами пригласил всех мужиков и баб, послы поспешили домой помогать остальным готовить пир. Из избы вынесли все лишнее, на стол поставили огромные жбаны с пенящимся пивом, а у огня хлопотали проворная Венла с матерью. Под закопченными грядками облаком клубился дым от очага, на котором варился кофе, в мельнице хрустели поджаренные зерна, над кофейником жены кожевника вился парок. Кто подметал пол, кто таскал в избу дрова, кто рубил хвою, чтобы устелить ею пол. У окна на широкой лавке, время от времени наигрывая на своей скрипке, сидел веселый Микко.

Но о чем это бабка Лесовичка столь усердно шепчется в сенях с Юхани, и почему Юхани таращит глаза и серьезен, точно перед судом? Старуха издали намекает ему, что с ее стороны больше нет преград любви Юхани и Венлы. Парень опешил, сопит, вздыхает, потеет и, крепко почесывая затылок, просит наконец у старухи время на размышление. Старуха уходит от него с сияющим лицом, а Юхани выходит во двор, бредет, как бесприютный домовой{98}, не зная, куда ему идти. Он расхаживает взад-вперед за избой, вздыхает, покрывается испариной и чешет в затылке. В конце концов Юхани возвращается в сени, распахивает скрипучую дверь и, задыхаясь, говорит почти плачущим голосом: «Если бы кантор был так добр и вышел ненадолго сюда, да и ты тоже, Аапо. Иди, мой дорогой брат!» Они исполняют его просьбу, и скоро все трое стоят за стеной Юколы, обдумывая дело, о котором им сообщил Юхани. Подумав и обсудив, они сходятся на том, что Юхани возьмет себе в жены Венлу: все-таки она славная девушка. Тогда Юхани быстрым, твердым шагом входит в избу, хватает Венлу за руку и говорит: «Так тому и быть». Венла будто бы немного стесняется, закрывает ладонью глаза и ухмыляется, однако руку свою оставляет в дюжей лапе Юхани. Старуха приходит в восторг и дает им материнское благословение, кантор желает молодым счастья и удачи и в краткой речи напоминает о важных обязанностях супругов.

Юхани, таким образом, помолвлен, в его сердце вновь вспыхнула старая любовь. Но жених все еще пыхтит и обливается потом, тайком поглядывая на свою невесту. Вдруг он срывается с места и спешит на луг Оянийтту, чтобы посмотреть на лошадей. Он видит обеих молодых кобылок Импиваары, видит — и все-таки не видит. В эту минуту он и журавлей принял бы за лошадок. Мысли его витают вокруг невесты, хотя он сам еще не верит в ее существование. Это удивительный для него день. И он спешит обратно к избе, страстно желая видеть свою Венлу. Юхани шагает уверенно и еще в поле слышит бойкий польский марш, который наигрывает Микко. Неожиданно губы Юхани вздрагивают, на глазах появляются слезы, которые он утирает своим могучим кулаком. И ему чудится, будто он попал на райское празднество. Придя в Юколу, он не замечает близнецов Раямяки, скачущих по двору верхом на палках, не видит и самого маленького сыночка Микко, который катает на крыльце свою тележку. Юхани твердым шагом входит в избу, и в его взгляде сквозят торжество и уверенность.

Между тем на холме Юкола мало-помалу собирались парни Тоуколы. Группа их стояла уже между дровяным сараем и конюшней; с трубками в зубах, они осматривали дровни и телеги, рессорную одноколку кожевника, купленную на ярмарке в Хяменлинне. Они разглядывали все это и обменивались мнениями, однако спустя некоторое время то один, то другой из них стал подходить к избе. Кто прислонился к стене или встал по обе стороны крыльца, кто ждал в сенях, прислушиваясь к шумным приготовлениям в доме. Наконец открылась дверь, вышел Аапо и пригласил гостей в избу.

Парни Тоуколы вошли и столпились слева, между дверью и боковым окном. Они стояли степенные и серьезные, прижав картузы к губам. Среди них можно было увидеть Аапели Киссалу, косо поглядывавшего назад, на дверь; там же стоял Эро Кунинкала, упорно глазевший в пол. Возле них у окна сидел Микко со скрипкой, ворочая за щекой табачную жвачку и изредка сплевывая. У его колен стоял младший сын, отцовский баловень. Возле стола, опершись на полку, стоял кантор, готовый начать проповедь, от которой побегут мурашки по спине; вид его внушал страх. Громко откашливаясь и поглаживая указательным и большим пальцами подбородок, он бросал суровые взгляды то направо, на парней Тоуколы, то налево, где между столом и северным окном стояли братья Юкола, молча глядевшие в пол. Возле очага собрались семья кожевника, старуха Лесовичка с дочкой и Кайса Раямяки, которая, с перемазанным табачной жвачкой лицом и с кисетом в руках, сидела на скамейке, раскачиваясь всем телом. В углу, между очагом и дверью, возле сосновой колоды и ушата с водой, стояли сыновья Раямяки — Хейкка, Рёва и близнецы — и удивленно глазели на молчаливую толпу в избе. А кантор по-прежнему стоит у стола. С важным видом держится он рукой за подбородок, наконец раскрывает рот, но, кашлянув, снова закрывает его. И опять он кидает в обе стороны грозные взгляды и морщится, словно жует пучок полыни. Наконец он начинает следующую речь:

— Сатана, что рыщет вокруг, точно алчный лев, и пышет ядом в мир божий, зажег и в сердцах этих соседей пламя гнева и мести. Сначала оно тлело маленькой искоркой в куче хвороста, но скоро пошло и вширь и ввысь, вспыхнув страшным лесным пожаром. Сперва оно было всего с крохотную муху, а потом разрослось и раздобрело, как бык на откорме, и застелило свет божий густым дымом. Так темный бес стал владыкой над людьми, и они с кулаками стали бросаться друг на друга, а после лютой драки расходились с ссадинами, глубокими ранами и шишками на лбу. Горе превеликое! Небеса вздыхали, горы и долины вздыхали и даже твари неразумные вздыхали, а темные силы и ад ликовали. Многие думали, покачивая головой: «Звенеть еще кандалам, свистеть розгам, и уведут ребят в студеную сибирскую тундру из дорогого отечества». Не один так пророчил, но ложно было его прорицание, и за то честь и хвала богу Саваофу. Поглядите — не странно ли: братья оставили мир людской, соседей по деревне и весь род человеческий и удалились в темный лес. И опять многие подумали: «Так-то вот и получаются разбойники — семь кровожадных разбойников в лесах Суоми». Но честь и хвала Саваофу за то, что они оставили всех пророков с длинным, двухметровым носом!

Лукавый ли заманил братьев в лес, как некогда попа из Туусулы{99}, или их тянула туда сила небесная, как Иоанна Крестителя, — не берусь сейчас судить. Но дьявол и там изо всех сил старался толкнуть их на пагубный путь. И винным зельем их искушал и сиропом, а еще, как они сами рассказывают, закинул их в высь поднебесную, в страшное строение, именуемое башней из юфти, и показал оттуда землю, показал ее как страшный хаос, чтобы от испуга отнялся разум у человека. Вот что он замышлял, но эта затея для него же самого обернулась позорной пощечиной, а ребят вовремя направила на путь истинный. Они храбро бросились в схватку против собственного сердца, против глубоко укоренившейся лени, против скудной, суровой земли, холодных трясин и болот, и все одолели своей твердой волей и с помощью бога Саваофа. Эйя! Вот они снова возвращаются к людям, и не разбойниками, а добрыми крестьянами. С торжественным стуком катится их телега, и везет ее пара молодых, резвых кобылок, а следом с мычанием шествуют гладкие коровы и крутолобый бычок. Так они возвращаются, и не из разбойничьего вертепа, а из выстроенного собственными руками дома, из пригожей Импиваары. Эйя! Еще пуще прославился через них Саваоф, а рогатый сатана в преисподней посрамлен навеки.

Вот стоят они, заслужив похвалу, и теперь протягивают руку примирения своим бывшим недругам. И вам, почтенные миряне Тоуколы, отныне нечего стыдиться называть друзьями братьев Юкола; ибо не в сраме погрязли они, а сверкают в сиянии добродетели. Потому примите пенную чашу мира и не заставляйте их понапрасну протягивать руки, коли хотите впредь уберечься от зла. Смотрите: уже солнышко садится, ласково оглядывая угасающим оком румяный небосвод. Знайте: то символ божьего милосердия, знак бывшим врагам, дабы они по-братски помирились и сатану с бесами так треснули бы по лбу, как их еще никогда не бивали. Такова воля господня, а заодно и моя. Кто же ни уха, ни сердца не склонит к речам нашим — да падут на того анафема и маран-афа, да поджарят его в конце концов в аду! Услышь меня, Саваоф, услышь меня, владыка всевышний, осанна!

Так говорил кантор, и слова его сильно взволновали женские сердца. И хозяйка кожевника, и бабка Лесовичка, и шустрая Венла, и Кайса Раямяки, измазанная табачной жвачкой, — все плакали навзрыд; их хлюпанье напоминало плеск новой плотной дерюги в руках прачки, когда она стирает ее в чане со щелоком. А парни Тоуколы и братья Юкола подошли друг к другу и в знак примирения крепко пожимали руки. И хотя в рукопожатиях и была заметна неловкость, хотя обе стороны и поглядывали друг на друга исподлобья, это примирение было сердечным, искренним и прочным. Кантор, сидя у стола за кружкой пива и чашкой дымящегося пунша, восторженно улыбался. Белые ковши с пивом ходили по кругу от гостя к гостю, а потом и от гостьи к гостье, потому что в избе уже собралась и толпа девушек из Тоуколы. Тем, кто стоял у очага, перешептываясь между собой, проворная Венла подавала кофе. Но чашку от нее принимали не сразу, а только после того, как просьба была настойчиво повторена два-три раза. В этот вечер не забыли и Микко-музыканта и щедро угощали его пивом и вином, после чего он тотчас принимался усердно поплевывать на колки и настраивать свой не раз уже склеенный инструмент. И наконец из скрипки вырывалась прелестная шведская кадриль. Видя, что никто не выходит на середину круга, он обрывал игру и начинал веселую, задорную польку. Ее он играл азартно и долго, однако ни одна пара так и не кружилась в вихре танца. В конце концов раздосадованный старик резко останавливал смычок и, ворочая языком табачную жвачку и сплевывая, принимался перебирать пальцами звонкие струны.

Народ сидел молча. У заднего окна примостился Аапо и время от времени внимательно поглядывал на круглолицую смуглую девушку, серьезную и голубоглазую, которая шепталась с Венлой. На ее лице лежал милый отпечаток застенчивой невинности. Аапо с любопытством рассматривал ее, силясь вспомнить ее имя, однако оно так и не пришло на память. Толкнув в бок кантора, он справился у него, а тот сразу ответил: «Да это же Хинрика Конккала». Лицо Аапо просияло, и он сказал Микко: «А ну-ка, дайте нам кадриль». Микко снова заиграл, и Аапо подошел к застенчивой дочери Конккалы, приглашая ее в пару. Девушка последовала за ним и встала рядышком, смущенно улыбаясь и заливаясь пунцовым румянцем. В круг вышли и другие пары, и под пиликанье скрипки Раямяки в просторной избе наконец началась кадриль. В очаге весело пылал огонь, в щипцах потрескивала лучина; широкие половицы сильно тряслись под ногами парней и девушек, танцевавших с важностью, в торжественном молчании.

Кантор все сидел за столом. Он с удовольствием выпил уже два пунша и три чарки вина и теперь с улыбкой смотрел на танцующую молодежь. На щеках его появился яркий румянец. А когда кончилась невероятно долгая кадриль, кантор поднялся, заявив, что ему пора идти. Он выпил на дорогу, произнес небольшую прощальную речь и с благодарностью покинул Юколу. От лошади, которую ему настойчиво предлагали, он отказался и зашагал с палкой в руке. Юхани проводил его через широкий двор и проворно распахнул перед ним ветхие и шаткие ворота Юколы. Всемогущий миротворец постоял еще минуту, любуясь звездным небом; побеседовав с Юхани о погоде, он наконец попрощался. Юхани ответил ему низким поклоном и шаркнул ногой, отчего об стену хлева дробью застучали песок и гравий. Вернувшись в веселую избу, Юхани промолвил про себя: «Все же он сделал великое дело». А кантор в черном картузе, с палкой в руке, шагал, улыбаясь, по дороге к приходскому селу; щеки его пылали, словно алые розы.

Шум веселья и игр в доме Юкола усиливался час от часу и в конце концов перешел в бурное ликование. То отплясывали кадриль, то головокружительную польку, почти не зная отдыха; пол грохотал, под каблуками парней прогибались крепкие половицы. Весело пылал огонь, бойко взвизгивала скрипка Микко, а в ответ ей будто мяукал потолок и дребезжали закопченные грядки. От парня к парню ходило пенное пиво, от женщины к женщине — дымящийся кофе. И Кайса Раямяки предсказала братьям по кофейной гуще счастье до самой могилы.

Так веселились на празднике в Юколе, так была испита чаша дружбы, и гости разошлись только на рассвете.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Почти десять лет минуло с тех пор, как братья переселились на поляну Импиваары, где теперь стояла славная усадьба. Но еще краше стала старая Юкола, возрожденная семью удальцами. На две части был теперь поделен их родной уголок. Первой половиной, самой исконной, владел Юхани, а другой — Аапо, у которого, по соседству с Юхани, тоже было крепкое хозяйство. Пополам была разделена и Импиваара, где с общего согласия стали хозяйничать Туомас и Лаури. Тимо получил торп{100} Кеккури, а Эро — Вуохенкалму, которыми и они сами и их дети могли пользоваться безвозмездно до самой смерти. Братья все женились, за исключением Симеони; отказавшись от земли и женитьбы, он решил остаться холостяком и жить в доме Юхани Юкола. О братьях можно также сказать, что они всегда жили и трудились, как подобает благопристойным людям, каждый на своем месте. Нищие часто хвалили хозяев Юколы, Импиваары, Кеккури и Вуохенкалмы за их гостеприимство. Кроме Симеони и Тимо, все братья на веки вечные отказались от губительной водки; Симеони, человек тихий и смирный, кое-когда все же сбивался на пагубный путь пьянства, равно как и Тимо, хотя тот пил еще реже, раз-другой в год.

Когда умер судебный заседатель Мякеля, кто занял его место? Аапо Юкола, всегда стоявший за справедливость и согласие. Кого после смерти старого яхтфохта возвели на эту должность? Кого же, как не Эро из Вуохенкалмы, человека бойкого и расторопного — он умел и читать и писать, да еще и газету получал раз в неделю из Турку.

Юхани взял себе в жены Венлу, дочь бабки Лесовички, и прожил с ней немало радостных дней, хотя в доме порой и бывали небольшие ссоры. Венла была исправная хозяйка, но баба малость болтливая и сварливая. Частенько она часами пилила своего муженька, этого «олуха», «сову», «увальня», как она обычно выражалась. Но случалось, что и Юхани выходил из себя и, громко бранясь, приказывал «бабе, которой бог дал меньше ума, чем мужику» тотчас замолчать. Так он кричал, стучал кулаком по столу, бушевал точно гроза. Венла, будто бы испугавшись замолчит, а сама исподтишка пересмеивается с плутовкой работницей. Они хлопочут у печки и тайком хихикают, в то время как Юхани сидит у стола на скамье и ворчит, а подчас со слезами на глазах горько сетует на бога, который ему «дал и прочно скрепил» с ним такую строптивую и злую жену.

Но однажды разразился скандал из-за Аапели Карккулы. Юхани опять бранился со своей женой, А Аапели, немного подвыпивший, сидел на лавке и сдуру вздумал вмешиваться в семейные дела, горячо защищая Юхани. Юхани разошелся вовсю и называл Венлу пустышкой, а Аапели, глупый человек, воображая, будто доброе дело делает, обозвал ее еще беспутной, нахлебницей и безродной. Но тут глаза Юхани вдруг засверкали, он вскочил и, как разъяренный медведь, ринулся на оторопевшего Аапели. Тот зайцем юркнул в дверь, Юхани за ним, и загрохотали тут двери, сени и крыльцо. Перепуганные собаки, лежавшие у входа, взвизгнули и, поджав хвосты, кинулись в сторону; они с опаской глядели вслед мужикам, которые стрелой пронеслись через каменистый двор. Впереди с отчаянным ревом мчался Аапели, за ним скакал взбешенный Юхани. А из избы доносился звонкий смех Венлы и девки-работницы. Однако догнать Аапели Юхани не удалось, и он уже у ворот повернул обратно, грозясь когда-нибудь проучить этого задиристого молокососа Карккулу. Войдя в избу, он грохнул кулаком по столу и сказал: «Меня ругай, но жены моей не трогай! Другой такой жены во всем Шведском королевстве не сыщешь». Так он похвалялся. И точно, по части хозяйства эту женщину не в чем было упрекнуть. Правда, она была большая охотница до кофе, и Юхани то и дело ворчал на нее за это; но хозяйка не очень-то обращала на это внимание — на огне, как и прежде, клокотал пузатый кофейник. Да и сам ворчун всегда охотно принимал из пухленьких рук жены дымящуюся чашку. Мало того — бывая в городе, он никогда не забывал купить своей Венле кулечек кофе и изрядный кусок сахару.

Венла подарила муженьку здоровых, цветущих наследников. Но вначале дело шло не так, как хотелось Юхани. Первым плодом их любви была хитроглазая девочка, что очень опечалило и даже рассердило отца. Почему ему не даровали славного парня? Однако Юхани надеялся, что в следующий раз дело будет иначе. Прошел год, кончался другой, и Венла родила вновь, но опять девочку. Старуха теща, завернув ее в белые тряпки и сладко улыбаясь, понесла показать ребенка сердитому отцу. Юхани пришел в восторг, думая, что исполнилась его надежда, и спросил: «Мальчик или девочка?» — «Сам, зятек, погляди», — отвечала старуха. Юхани посмотрел и в сердцах крикнул: «Убирайтесь к черту со своей козявкой!» Однако, оставшись один, он минуту спустя промолвил: «Да благословит господь все-таки мое семя!»

Прошел еще год, за ним другой, и наконец Венла родила мальчика, настоящего крепыша — в точности, как Юхани. То-то было радости и веселья в доме Юхани, и даже Венла показалась Юхани милее прежнего. И вот бабы принялись выбирать имя мальчугану: одна предлагала назвать его Рансси, то, бишь, Францем, другая — Флорентином, третья — Эриком Транслатусом, а Венла — Иммануилом. Но тут в дело вмешался сам Юхани и, замахав руками, сказал: «Нет, моя Венла, нет. Юхани — имя ему»{101}. И ребенок был окрещен по отцу и стал его тезкой. Отец в нем души не чаял и звал его то воробушком, то вороненком.

В семейной жизни Юхани преобладали, таким образом, пригожие, солнечные дни; но временами задували и буйные ветры. Однако если и набегали тучи, то ненадолго — вскоре вновь возвращалось вёдро.

C односельчанами и соседями дела шли не так гладко. Часто возникали ссоры и горячие стычки по всяким причинам: то из-за межевых изгородей, то из-за лошадей, перескочивших через забор, то из-за свиней, выпущенных без хомутиков. Юхани был охотник решать дело кулаками, и щекам и волосам противника всегда угрожала опасность. Часто готова была вспыхнуть жестокая тяжба, но тут вмешивался Аапо, почтенный заседатель, и миролюбивой речью улаживал ссору. Да и сам Юхани был не прочь идти на мировую, особенно когда убеждался в своей неправоте. По части хозяйства Юхани также был деловым, расторопным человеком. Работники не могли сказать о нем ничего дурного — ни в поле, ни на сенокосе, ни в лесу, когда там с грохотом валили деревья.

Страшный грех совершил однажды Юхани перед богом и людьми. Это случилось во время сеноуборки на лугу Вехкала, окруженном густым ельником. Сено уже сгребли в валки, и работники весело пошли в сарай перекусить. Но хозяин тревожно поглядывал на тяжелые грозовые тучи, плывшие по небу. За сараем стоял березовый пень; никем не замечаемый, Юхани упал возле пня на колени и стал молить бога уберечь от дождя сочное, пахучее сено. Он долго молился в тишине. Но едва успели отобедать, как из-за вершин елей налетела черная туча и, изрыгая гром и молнии, хлынула на землю проливным дождем. Сено тотчас промокло насквозь, не успели скопнить ни одного валка. Люди, с граблями в руках, побежали обратно в сарай, а Юхани с почерневшим от злобы лицом стоял у сарая под грозой и ливнем, страшно ругался и в бешенстве молотил правым кулаком по левой ладони. Ругательства сыпались без конца, он даже приседал всякий раз, когда из-за его скрежещущих зубов вылетало слово «перкеле»[20]. Подняв глаза к небу, он неистово закричал: «Какого черта этим небесным навозным повозкам надо от моего луга?» Тогда Венла принялась бранить его из сарая: «Замолчи, греховодник! Какие ужасы ты говоришь!» Но Юхани будто не слышал, еще громче закричал мрачным черным тучам: «Эй, вы! Я спрашиваю: неужто на небе только за навоз взялись, когда я уже сено убираю?» Бабы и девки в сарае, слыша эти страшные речи мужика, стали усердно молиться богу за него, крепко прижимая к груди скрещенные руки. Каждый раз, когда сверкала молния, из их уст вырывались причитания и тяжкие вздохи; женщины опускались на колени, а перепуганные дети с плачем прятали лица на материнской груди или зарывались в ее юбки. Не одному малышу почудилось уже, что настал конец света, потому что небо и земля были охвачены огнем, все кругом сверкало и вздрагивало, слышны были далекие раскаты грома, дождь лил как из ведра и тоскливо шумел лес. Увидев, что делают женщины, Юхани начал ругаться еще ожесточенней, но тогда и бабы стали молиться громче.

В сарае была также молоденькая дочка Сеуналы, стройная, застенчивая Анна; как две звездочки, блестели ее глаза на бледном лбу. Говорили, что у этой девушки часто бывали странные видения, и тогда душа ее витала то в светлых чертогах вечного блаженства, то в мрачном царстве осужденных на муки, и об этом она рассказывала много удивительного. Часто она пророчила людям тяжкие бедствия: войны, голод, мор и конец мира. И вот эта-то девушка, всегда тихая, молчаливая и ласковая, теперь, когда Юхани на скошенном лугу метал проклятья, вдруг выбежала из сарая, упала на колени и, невзирая на проливной дождь и сверкание перекрещивающихся молний, начала молиться громким, почти кричащим голосом. Она молила бога помиловать этого несчастного, ослепленного человека и не разить его огненной стрелой своего святого гнева. Девушка молилась, устремив взор ввысь, и чудным огнем горели ее глаза, а чело сияло небесным светом. И смотрите: Юхани замолчал — замолчал, хотя и кидал на девушку искоса злобные взгляды. А когда ему показалось, что ее молитва чересчур затянулась, он схватил девушку за руку и отвел ее обратно в сарай, приговаривая: «Ступай, несчастная, ступай да не мокни попусту под дождем. Мне совсем не нужно, чтоб за меня молились». Девушка вошла в сарай, тотчас упала на сено и продолжала громко читать молитвы; бабы возле нее проливали горячие слезы. А снаружи, прислонившись к стене сарая, стоял Юхани; на его лице написано было раскаяние, но в груди все еще клокотал гнев.

Скоро дождь и гроза прошли. На следующий день выдалось знойное вёдро, и сено на лугу Вехкала было убрано. Но сам хозяин на лугу не показывался. Где же он задержался? В его ушах все еще звучал голос дочки Сеуналы и не давал покоя его душе. И потому он рано утром с тяжестью на сердце отправился к пастору и покаялся в своем грехе, в кощунстве против бога и неба. Сначала пастор сделал ему строгое внушение, потом, однако, сказал несколько слов утешения, и Юхани со спокойной душой вернулся домой. Но после случая на пустынном лугу Вехкала все заметили какую-то перемену во внешности и поведении Юхани. На его голове появился круглый котелок, воротник сюртука встал торчком, а полы были обрезаны, и от них остался лишь коротенький хвостик, как принято у пиетистов{102} в разных углах Суоми. Так он стал отныне одеваться и чаще прежнего ходил в церковь. В храме он сидел с устрашающе серьезным видом, всегда на одном и том же месте, рядом с серьезным хозяином Хяркямяки, изредка покашливая, как это было в обычае также у его соседа. С тех пор бури в доме Юкола, да и вне его, разражались все реже, и жизнь Юхани почти спокойно потекла к мирному закату.

Симеони жил холостяком в доме Юхани, получал еду и питье и без устали, с раннего утра до позднего вечера, работал по хозяйству. Бережливый и скупой от природы, он год от года делался все скареднее. С подозрительностью скряги следил он за каждым шагом в доме, не упуская из виду ни мужиков, ни баб. Это из его уст как-то вылетели слова, над которыми и теперь еще смеются в Юколе и Тоуколе. Однажды, когда Симеони на сосновом чурбаке обтесывал маленьким топориком хлебную лопатку для Венлы, а народ обедал, сидя вокруг полной миски крошева из свинины, он промолвил всем в назидание: «Коль положить на хлеб совсем немножко свиного крошева, это очень сытно». И мужики и бабы прыснули со смеху, а сам Юхани, тоже посмеявшись, решил побранить брата за излишнюю бережливость. Но Симеони на это ответил: «Да ведь я вас к умеренности призываю, предупреждаю, чтоб не поклонялись животу своему. Это грех, смертный грех. И разве я скряга? Нет, настоящим-то скрягой был Калле Кунинкала: болел чахоткой и, когда увидел, что смерть уже совсем близка, поковылял гнать водку для собственных поминок. Он знал, что был лучшим мастером во всей Тоуколе, что хлеба у него уходило очень мало, а светлой водочки получалось много. Так и в этот раз. Сидит себе старый хрыч в холодном предбаннике у котла, хрипит да кашляет, нос, острый как шило, торчит, и глаза совсем стеклянные. Так вот и посиживал, а водки в избу натаскали полные котлы. Наконец вылез и сам из бани, поковылял домой, кое-как поднялся по крылечку в сени, оттуда в избу да сразу же упал на постель, а через несколько часов лежал уже холодненький. Вот это, люди добрые, была поистине скупость, даже на краю могилы не покинула она старика. Это и я готов назвать излишней бережливостью». Так оправдывался Симеони, никогда не принимая клички скряги.

Однако и хозяйка и хозяин всегда благоволили к нему, потому что он был верным и надежным стражем дома. Они со спокойной душой могли отлучаться, зная, что за всем присмотрит Симеони.

Однажды в сумрачный рождественский вечер Юхани с женой и двумя младшими детьми отправились в гости в Импиваару, к Туомасу и Лаури, а Симеони опять остался за хозяина. Дорога была хорошая, и было отрадно ехать через темные леса, под ясным, чистым небом. На коленях у Юхани сидел маленький Воробушек, толстый и серьезный, а у Венлы на руках был самый младший ребенок, славная спокойная девочка; укрытая шерстяным платком матери, она наслаждалась ее грудью. А сани под звон бубенцов быстро скользили по снежным полянам, все приближаясь к Импивааре.

Вот настал вечер, и батраки и служанки пошли на гулянье в Тоуколу. Хозяйничать в доме остался теперь один Симеони. Под его властью оказались две души — старшие девочки, девяти и семи лет. Отец с матерью не взяли их с собой в гости, а теперь дядя не пустил еще и на гулянье, и они были очень сердиты. Но Симеони не обращал на это внимания, решив пользоваться властью по собственному усмотрению.

Уже совсем стемнело, а в очаге все еще не пылал огонь, как обычно бывало в доме. Дети начали капризничать и громко требовали, чтоб дядя зажег огонь. Но это не трогало его, он, как всегда, спокойно полеживал на лежанке; только свисали пряди его жестких волос. Наконец он принялся учить девочек уму-разуму: «А что бы из этого вышло, если бы без конца калить печку? Нет уж, нет, это вам не железоделательный завод Ванда. И знайте, сороки, что дрова — вещь дорогая. Вот кончится лес — скажите-ка, чем тогда топить? Прутиками, что ли? Да, да, и дойдем до этого, если вперед не будем смотреть. А много ли надо нашему грешному телу? И вам, пострелятам, того меньше — чай, ведь бездельницы. Идите-ка под одеяло, там хватит тепла. А то ишь придумали!» Симеони ворчал и отчитывал их, но маленькие шалуньи, не привыкшие слушаться дядю, вступили с ним в отчаянный спор, злились, прыскали и даже хохотали, чтоб раздразнить его. Но когда и это не помогло, они осмелились вцепиться ему в волосы, свисавшие с лежанки, и изрядно-таки растрепали их, пока бедный дядюшка успел наконец подняться на ноги. Он схватил из угла черный от сажи ухват и, желая попугать маленьких мучительниц, громко застучал об пол и пригрозил переломать им ноги. Тогда плутовки в один миг шмыгнули из избы, и звонко хлопнула за ними березовая дверь.

Но минуту спустя они снова отважились появиться в избе и сердито потребовали ужина. Симеони сначала дал им покапризничать и покричать, потом все же встал, достал с грядки лучину, расколол ее и зажег меньшую половинку. При ее свете он начерпал девочкам из котла каши, но не слишком щедро, всего две-три ложки, поставил миску на табурет и велел есть, а котел накрыл крышкой от квашни и сверху положил еще тяжелый сосновый чурбак. Но дети не довольствовались такой малостью и требовали добавки, хотя бы хлеба; маленькая шустрая Венла уже заливалась плачем. Тогда Симеони отломил от краюхи крохотный, величиной с палец, кусочек хлеба и подал девочке. Но та, увидев, какой он маленький, не пожелала взять его и сердито махнула рукой, отчего кусок полетел с ладони Симеони далеко в сторону. Теперь и дядюшка разгневался и, слегка потянув девочку за волосы двумя пальцами, процедил сквозь зубы: «Ах, негодница! Смеяться над даром божьим? Вот как! Ну и дела!»

Девочка расплакалась еще сильней, но уж Симеони-то на такое не обращал внимания. Он принялся наконец разводить огонь, для чего собрал несколько ничтожных головешек, и ворчал: «Замолчи-ка лучше, не то возьму хворостину да высеку тебя хорошенько. Ишь ведь чертенок, как швырнула в угол божий дар. Ну, ну! Посиди-ка теперь без хлеба да принимайся за кашу — гляди, как старшая сестра уплетает. Для детей такого ужина вполне хватит. Нам ведь не из чего пиры задавать — чай, не богачи. Замолчи сейчас же, негодница! Ну и дела!» Так говорил он, сидя на камне и поправляя чуть тлеющие головешки, и совсем не замечал, что сзади с ложкой в руке стоит маленькая плутовка, строит ему свирепые гримасы и в такт его словам шевелит губами.

Все же не помогли ни слезы, ни колкие слова, и девочкам пришлось довольствоваться тем, что дал им дядя. Наконец всесильный сон уложил детей в постель, и вскоре они сладко спали под мягкой овчиной. А Симеони со своим огнем не натопил, а еще больше выстудил избу. Он не стал дожидаться, пока головни прогорят до конца. «Дрова — вещь дорогая, их стоит и на завтра поберечь», — подумал он и, погасив печально мерцающий огонек, крепко захлопнул вьюшку, хотя от головешек тут же повалил в избу едкий чад. Симеони опять зажег свою обгорелую лучинку и поужинал маленьким заплесневелым кусочком хлеба и семью засохшими головами салаки из дубовой миски. Собаки жадно и умильно следили за его трапезой, за каждым движением его руки от миски ко рту и от рта к миске, но ни крошки не перепало им от Симеони. Поужинав, он скрестил руки, опустился на колени возле камня и, роняя горячие слезы, поблагодарил господа, сына Давидова, который всегда и только в великой милости своей насыщает его, грешного. Встав, он отворил дверь и начал выпроваживать собак на ночь, «стеречь дом от воров», как он выразился, хотя в Юколе, насколько хватало памяти, о воровстве никогда не слыхивали.

На дворе бушевала метель, и собакам совсем не хотелось покидать избу и шуршащую солому. Поднялась возня, окончившаяся, однако, поражением собак. Поджав хвосты, они с визгом убежали от оружия Симеони — черного от сажи березового ухвата.

После этого он, держа в зубах пылающую лучину, плотно запер крепкие двери в сенях. Вернувшись в избу, он поднял лучину и посмотрел на девочек, которые сладко спали на своей постели под мягкой овчиной, щека к щеке, пунцовые словно две маленькие розы в летнюю ночь. С улыбкой взглянув на них, он натянул овчину на голую шейку маленькой Венлы и, отойдя от детей, пробормотал: «Чего вам не спать, если живот полон каши!» Потом и сам решил наконец лечь на покой; но перед тем еще раз упал на колени, скрестил на груди вымазанные сажей руки и, роняя горячие слезы, поблагодарил господа, сына Давидова, за все оказанное добро и молил простереть над спящим домом свою хранительную длань. Он молился и за себя, и за этих несмышленышей вон там, на постели, и вдобавок за всех смертных на земле. После этого Симеони забрался на лежанку, уснул, и тепло от углей славно пригревало его ноги.

Когда около полуночи из Тоуколы вернулись батраки и служанки, в избе было холодно, холодно и мрачно. Проспав ночь в нетопленой избе, они наутро сердито посматривали на Симеони. И когда вернулись хозяева, прислуга и дети засыпали их жалобами на Симеони. Но тот будто и не слышал и, продолжая что-то тесать на сосновом чурбаке, спокойно приговаривал: «Не с чего в нашем доме жить, как тот библейский богач, сами знаете. Нет уж, нет, в нашем доме не с чего так жить».

Так вот и поживал Симеони в своем родном углу, старой Юколе, усердно трудясь и зорко следя за всеми делами как в доме, так и на полях. Однако же бывали и такие дни, когда ничто в мире не трогало его. Изредка случалось, что он возвращался из деревни сильно навеселе, и тогда шумел, расхаживая взад и вперед по избе, на потеху всему дому от мала до велика. А на следующий день он бывал совсем болен и страдал и душой и телом. Тяжко вздыхая, скрестив на груди руки, он лежал на закопченном камне лежанки, а сердце изнывало от страшного раскаяния. Но после одного события он стал пить гораздо реже, — а стало быть, ему реже приходилось и раскаиваться. Однажды Юхани привез ему из города дорогой подарок: огромную, в полпуда весом, библию в твердом, негнущемся переплете. Велики были радость и восторг Симеони, и он не переставал благодарить и превозносить брата за это доброе дело. И с тех пор он почти совсем забыл заманчивую чарку.

Теперь каждое воскресенье и каждый праздник его видели по вечерам за библией, и он гораздо реже тянулся к напитку, столь преображавшему его. Но однажды, в праздник всех святых, с ним опять случился грех. В буйном веселье он долго буянил, крутился, пока не уснул сладким сном на своей лежанке. А поутру его душу опять грызло раскаяние. И что же он тогда сделал? Стоя у стола перед раскрытой библией, он громко, точно читая проповедь, призвал к себе всех домашних, от мала до велика, положил на библию два пальца и, возведя глаза к небу, свято поклялся больше никогда не брать в рот хмельного, ни капли до самой смерти.

Прошел год, другой и третий, а Симеони твердо держал свой обет. Но ему еще раз суждено было впасть в сей тяжкий грех, и это вызвало страшный переполох в доме. Несчастный считал себя клятвопреступником, ничтожным червем, лишенным души: ведь он нарушил обещание, которое дал, положив два пальца на святую книгу. И потому он надумал завершить свое бренное существование. Торопливо, но решительно и с рассудком холодным, точно лед, он вышел из избы, поднялся на сеновал и обмотал шею концом старой подпруги кобылы Пилкку, а другой привязал к стропилу и повис, чтоб заснуть вечным сном. Глаза его потускнели, щеки налились кровью, руки крепко сжались в кулаки. Но чаша жизни еще не была им испита до дна.

Как раз в это время старуха теща отправилась на сеновал взглянуть, не снеслись ли куры. Увидев Симеони в петле, она своими воплями и криком всполошила весь дом. Юхани, не мешкая, прибежал на место происшествия и спас брата из когтей смерти. Одним рывком оборвал он подпругу и, охая и причитая, понес брата в избу, а вокруг них, плача, крича и всплескивая руками, суетились женщины и дети. Юхани внес брата в горницу и уложил на мягкую постель Венлы. Скоро Симеони пришел в себя. Но мрачный, тяжело вздыхая, уставившись глазами в пол, сидел он на кровати, не произнося ни слова. А Юхани, с трубкой в зубах, поспешил к Аапо сообщить страшную весть и попросить совета, что делать с братом. По его собственному мнению, всего лучше была бы умеренная трепка, заданная втайне и братской рукой, а потом строгое внушение именем божьим. Но Аапо счел наказание излишним, вредным и решил действовать только силою слова. И когда он тоже закурил трубку, оба брата из Аапо-Юколы отправились полями в Юхани-Юколу вразумлять горемыку Симеони.

Аапо ласково пожал Симеони руку и, набивая трубку, начал торжественно укорять, а затем и утешать брата. Симеони долго слушал его в молчании, уныло глядя в пол. А Аапо, то и дело раскуривая потухающую трубку, простирая руку и умиленно глядя из окна вдаль, говорил все с большим жаром. Сверкающим золотым дождем струились из его уст слова. Вдруг на губах Симеони появилась улыбка, горькая и вместе с тем сладостная, по щекам потекли слезы, и он громко зарыдал, У Юхани тоже дрогнул подбородок, и вскоре и он затрясся в плаче. Да и у Аапо глаза сияли влажным блеском.

Так сердце Симеони было вновь обращено к жизни и надежде, и с просветленным лицом он благодарно пожал руку Аапо. Он поблагодарил также бога, который еще раз помиловал его. И мало-помалу он опять втянулся в обычные свои занятия и хлопоты в доме Юкола. С этой поры Симеони, уже никогда не притрагиваясь к чарке, мирно доживал свой век: то что-нибудь тесал на обрубке бревна, то, с трубкой в зубах, рубил на скотном дворе пахучую хвою или сидел за библией, углубившись в святое писание.

Аапо хозяйничал в другой половине Юколы, которая называлась Аапо-Юколой. Дом его стоял в нескольких сотнях шагов от старой, родной избы. В жены он взял Хинрику Конккалу, миловидную и во всех отношениях славную женщину. Она была хорошая хозяйка и ласковая жена. Аапо был доволен ею, но считал нужным время от времени со строгим лицом выговаривать ей и назидательным тоном давать советы по части домашнего хозяйства. Жена выслушивала их либо молча, либо щуря глаза и заливалась веселым, простодушным смехом. Хозяин Аапо часто поучал также работниц и служанок, когда оставался недоволен их работой. Как-то он резко отчитал старшую работницу, подметавшую пол; по его мнению, девка сильно пылила и оставляла сор по углам. Аапо вдруг вскипел, вырвал у работницы веник и принялся сам проворно подметать избу заново. Дойдя примерно до половины, он сунул веник обратно в руку бедной девке и сказал: «Вот как должна мести хорошая служанка». Хозяйка, наблюдавшая от очага за тем, как Аапо с веником в руках поучает работницу, звонко рассмеялась, щуря глаза и держась руками за колени. Услышав смех, Аапо посмотрел на жену суровым, укоряющим взглядом. Впрочем, он был всегда справедлив и к служанкам и к работникам, и все в один голос, хвалили его за это.

Аапо занимался также врачеванием, чему выучился по старому домашнему лечебнику. И нередко помогали его снадобья, им же самим придуманные и приготовленные из целебных трав. Особенно славился он как искусный врачеватель рожи, поносов, обмороков, свинки и чесотки. Массажист он был бесподобный; не один человек, побывавший у него в руках, получал облегчение. Желудочные и некоторые иные боли он зачастую лечил исключительно массажами. И так как в беде не до стыда, то случалось раз-другой, что и бабам приходилось ложиться под врачующую руку Аапо, когда у них непрерывно жгло и сосало в груди.

Была одна баба, жена старика тряпичника Матти Тервакоски, которую неотступно мучили кошмары. Подчас они донимали ее каждую ночь, много недель подряд. Когда они оставляли ее в покое, баба уже радовалась избавлению, но вдруг все опять начиналось снова, и она снова не находила себе места. Она обошла и знахарок и лекарей, но все попусту. Наконец до ее слуха докатилась молва о великом искусстве Аапо Юколы, и она решила еще раз обратиться за помощью. С узелком и вязаньем в руке она проделала долгий и утомительный путь в Юколу. Но зато там она на веки вечные избавилась от своего недуга.

Аапо был еще и отличным заседателем. Приставив руку к уху, он внимательно и серьезно слушал дело, сидя на скамье присяжных в судебной избе. Изредка он гордо вскидывал голову, и на губах его играла тонкая, самодовольная усмешка. Его приговор всегда был мудр, справедлив и беспристрастен. Сам судья знал это и всегда терпеливо выслушивал его несколько длинные речи, когда он, размахивая рукой, излагал свое мнение по делу.

Так жил в своем мирном углу Аапо, славный хозяин и славный отец своих резвых ребятишек.

А Туомас, крепкий и плечистый, хозяйничал в недавно основанной Импивааре. Где найдется такой человек, который бы посмел кичиться перед хозяином Верхней Импиваары? Велика была его сила, и все его существо дышало уверенностью и спокойствием. В работе по хозяйству он не проявлял излишней спешки и суетливости, но все же держал всех в повиновении и страхе божьем — как дома, так и на полях. Он был самым щедрым из братьев и всегда выказывал доброту и ласку к страждущим и обездоленным. Он не расспрашивал и не выпытывал, что довело просящего до такой бедности; и если даже человеку по собственной вине пришлось взяться за нищенский посох, Туомас не попрекал его, он помогал всем без разбора, думая про себя: «Ведь ты же несчастен!» Больше всего он жалел маленьких бездомных девочек, которые с робким взглядом и трепещущим от страха сердцем ходили по миру. Двух таких нищенок он взял к себе в дом, где их растили и холили не хуже, чем собственных детей; а в них тоже не было недостатка, и все они были проворными мальчуганами.

Женат он был на единственной дочери Хяркямяки, женщине статной и степенной, которая вполне заслужила такого мужа, как хозяин Импиваары. Высокого роста, расторопная, но не суетливая была эта женщина. Гордо вздымалась ее грудь, из-под белого с красными клетками платка выбивалась толстая, льняного цвета коса и красиво падала на спину. Чело светилось спокойствием, в сердце, прямом и открытом, всегда жил страх божий. Она была хозяйкой Импиваары и отличной наставницей детей — как родных, так и приемных. Взгляд ее чистых, добрых глаз часто покоился на головках девочек, которые однажды, беззащитные и одинокие, оказались в ее доме.

Так, в спокойствии, текла жизнь Туомаса, приближаясь к тихой гавани. Часто сравнивают жизнь человеческую с бурным потоком. Но жизнь Туомаса, начиная с той поры, как он сделался хозяином в Импивааре, и до самого его смертного часа, мне хотелось бы сравнить с рекой, которая величаво несет свои воды к безграничному, вечному океану.

На расстоянии двух-трех выстрелов к востоку от дома Туомаса на песчаном склоне раскинулась усадьба Лаури; это была другая половина Импиваары, называвшаяся Лаурилой. Тут и жил молчаливый хозяин, возделывая землю; усердно трудился он на нивах, но еще охотней бывал в лесах и на болотах.

Жену он сосватал из Куоккалы. Там были дочери-близнецы, из которых одну взял Лаури, а другая досталась Тимо и стала хозяйкой торпа Кеккури. Жена Лаури была баба на славу, широкогрудая и коренастая. Далеко был слышен ее крикливый голос, похожий на звук кларнета, особенно когда она, полная гнева, отчитывала своего мужа и ее темно-карие глаза сверкали огнем.

Но сколько бы жена ни бушевала, Лаури сидел молча, постукивая топором. И это была для нее пытка: от такого гнев в ней разгорался еще пуще. Порой, однако, случалось, что терпение мужа иссякало, и тогда лучше было не попадаться ему на глаза. Женщина тотчас прикусывала язык, быстро выскакивала из избы и пряталась куда-нибудь в угол хлева, в укромные места и щели; время от времени она украдкой выглядывала из своего убежища, чтоб узнать, миновала ли уже буря, ею же вызванная. Наконец злость мужа проходила, и она возвращалась в избу. Но спокойного Лаури редко видели в такой ярости. Чаще всего, когда баба принималась шуметь и ворчать, он, с трубкой в зубах и топором под мышкой, отправлялся в лес за деревьями на разные поделки, за берестой для лаптей и наростами. Охотно задерживался он там, выискивая, разглядывая и размышляя. И лишь после заката, когда все погружалось в сон, он шагал к дому в сумерках летней ночи, неся на плече связку кореньев, кривых побегов и бересты.

На обратном пути ему нередко случалось встречать своего быка Хялли, дородного, с толстой шеей; он шел с твердым намерением удрать в деревню. Бык приближался к нему в сумерках по песчаной сумрачной дороге и мрачно на него поглядывал. Но тут коса находила на камень: Лаури, громко покрикивая и угрожая топорищем, вынуждал-таки упрямую скотину повернуть обратно. И вот они вместе, Хялли впереди, хозяин за ним, шагали к Лауриле. Как только бык вздумает свернуть направо, Лаури мигом замахивается на него топорищем, а чуть повернет налево — топорище опять тут как тут. И быку ничего не остается, как шагать к дому, разве только еще сердито мотать головой и злобно раздувать ноздри, чтобы дать выход своему гневу.

Наконец они подходят к дому Туомаса. Девка-работница лежит в постели и, услышав на песчаной дороге скрип шагов и топот, думает: «Кто это бродит в такую пору?» Потом встает в одной сорочке, еще не очнувшись от сна, подходит к окошку и видит соседского быка и его хозяина, которые шествуют друг за другом. Впереди упрямится бык, а за ним, то и дело потрясая топорищем, идет хозяин с огромной ношей на плечах. Скоро они скрываются из виду. Вдруг бык раскрывает пасть и в сердцах испускает страшный рев, от которого вздрагивает земля и далеко катится эхо. «Я тебе покажу! — грозит Лаури. — Еще злиться вздумал? Ага, каналья, иди-ка себе послушно домой! Шагай, шагай, тут тебе не помогут ни резвые ноги, ни хитрость — так и знай». Лаури отчитывает быка, а тот гордо ревет свой боевой марш, который в ночной тиши доносится до дальних деревень.

Пригнав быка, Лаури водворяет его в загон, в общество родной ему скотинки, и крепко запирает ворота. Потом входит в избу, где на столе его ждет остывший ужин. Все уже спят сладким сном, только разгневанная хозяйка еще не смыкает глаз, поджидая в постели мужа. Наконец Лаури, поужинав, входит в горницу, и там его встречает буйный вихрь. Жена обрушивается на него с воплями и трещит, как огонь в сухом можжевельнике: «Болван! Опять в лесу копошился, проклятый!» Лаури молча раздевается, закуривает трубку и ложится рядом с женой, которая без умолку бранится и ворчит. А когда трубка докурена, Лаури осторожно кладет ее возле себя на пол и, подтянув одеяло, твердо говорит: «Замолчи-ка теперь. Благословись да спи с богом, пока я не разбушевался. Помни: пока я не разбушевался!» И баба умолкает, хотя и трудно ей унять свой гнев. С досадой рванув к себе одеяло, она наконец засыпает, а рядом с нею — муж.

Так до наступления темных ночей Лаури с удовольствием скитался по лесам. О том, что он там видел интересного и удивительного, заставлявшего его призадуматься, он редко кому говорил на неделе. Только в воскресенье, обыкновенно за трапезой, он кое о чем рассказывал своим работникам.

Однажды, возвратившись из лесу, он был как-то особенно задумчив; но о чем он так упорно размышлял, никто не мог угадать. Молчаливый и день ото дня все более раздражительный, бродил он по двору, сердито покрикивая на мужиков и баб, что раньше с ним бывало редко. Облако глубокой и мучительной думы омрачало его чело. Таким его видели всю неделю. Вот наступило и воскресенье, Лаури с работниками сидел за столом; но долго царило молчание. Вот хозяин наконец заговорил, обращаясь ко всем: «Мужики, хочу спросить у вас про одну вещь; растолкуйте мне ее. Пять дней тому назад шел я через луг Койвисто, что на горке. Была пороша, землю, как и нынче, покрывал снег, будто тонким ватным одеялом. И тут я увидел такое, чего ум мой понять не может. Проклятье! Дни и ночи бьюсь над этой штукой и так и этак, как только не крутил мозгами. Слушайте: увидел я на лугу след, след взрослого человека, и не торопясь пошел по нему. Но вдруг след пропал, и дальше по горке вниз, к кустам, начался лисий след, настоящий лисий след; а до тех пор его и в помине не было. Куда девался человек? Не ушел он ни назад, ни вперед, ни направо, ни налево, — нет, он на небо поднялся, а оттуда лисица спустилась да повела его след дальше. Или же человек нес лису на руках, а потом, на том месте, где его след кончился, сел верхом на хвостатую шельму и поехал через кусты к церковной дороге? Нет, немыслимо! А больше ничего придумать не могу, чтобы как-нибудь добиться ясности. Что вы скажете, мужики? Неужто в нашем приходе еще водятся колдуны? Может, и впрямь человек с помощью лукавого обернулся лисицей?» Так он рассуждал, и народ слушал его с удивлением; но никто не мог разгадать загадку, и все порешили на том, что на горке Койвисто, и в самом деле, ходил колдун.

Однако Лаури на этом не успокоился. Поев, он опять отправился к лугу Койвисто. Поднявшись на горку, он увидел, что все повторилось сначала: по свежему снегу шел человеческий след, который потом переходил в лисий. Лаури пришел в ярость и закричал: «Или сам сатана тут фокусничает?» С перекошенным от злости лицом он пнул ногой навозную кучу, видневшуюся из-под снега, — оттуда сверкнуло железо. В воздух взметнулось облако мелкого навоза и мякины, и тут же блестящие клещи капкана вцепились в икру Лаури и крепко сдавили ее. У Лаури глаза полезли на лоб, он быстро нагнулся, чтобы высвободить ноющую от боли, затекающую ногу из упрямого сооружения, и с проклятием швырнул капкан далеко в поле. Правда, теперь он понял, что кто-то понаставил капканов на его лугу, но странного превращения следов на снегу все же не мог постичь. В сердцах он повернул к дому, сильно хромая и стискивая зубы, когда ступал на прихваченную капканом ногу. Скоро он убедился, что без подпорки ему не обойтись, и начал искать какую-нибудь палку возле дороги на погост. Заметив в кусте два березовых шеста, он вытащил их и тут увидел, что это ходули, нижние концы которых снабжены искусно вырезанными лисьими лапами. Лицо его просветлело, все стало ясно. Он понял: охотник, чтобы обмануть лису, не навести ее на подозрение, всегда подходил к капкану на ходулях и потому-то и оставлял лисий, а не человеческий след, которого так боится хитрый Микко. Найдя разгадку, Лаури с легким сердцем, хотя и с больной ногой, поковылял к дому, опираясь на прихваченный шест.

В это время старый ворчун Колистин пошел проверять беличьи силки, которые он расставлял в полевых и луговых изгородях, и, заметив на поляне следы Лаури, крепко призадумался. «Тут вроде бы прошел человек с собакой, но — как это понять? — у собаки всего одна лапа. Вот так чудо! Рядом с хозяином прыгала собака на одной ноге. Что же, черт возьми, мне подумать о такой штуке? Может, тут бродят колдуны и лопари? А?» В напряженном раздумье стоял он на поляне, теребил всей пятерней свои жесткие черные волосы, жевал табачную жвачку и страшно морщил седые брови. Наконец он продолжил путь, так и не поняв, что за чудеса творились на поляне. Собака на одной ноге! Он долго ломал над этим голову, но молчал, и только на смертном одре спросил свою ласковую невестку: что она думает об этом чуде, которое даже в минуту смерти не дает ему покоя? Со слезами на глазах наклонилась она над его ухом, прося отогнать все подобные думы и помнить только о своей бессмертной душе. Старик ни слова не промолвил в ответ и упорно продолжал глядеть в пространство. Так и унес он с собой в могилу эту неразгаданную загадку.

А нога Лаури, прищемленная капканом, скоро зажила, и он, как прежде, хлопотал то по хозяйству, то в лесу, то в просторной избе. Так он поживал со своей бойкой женой и ребятами. И покуда ребята были на попечении матери, они ни в чем не терпели нужды: ни в рубахах, ни в чулках, ни в еде, ни в розгах.

Торпом Кеккури владел Тимо, и женат он был на второй из сестер-близнецов Куоккалы. И нравом и видом своим она напоминала сестру: такая же полногрудая, курносая и смуглолицая коротышка. Впрочем, говорили, что сердце у нее было чуть добрее, чем у сестры, жены Лаури. Тимо ее очень любил, хотя его волосы подчас страдали от цепких рук жены, потому что идти ей наперекор не сулило ничего хорошего. Но Тимо во всем стремился выполнять ее волю, и дела в доме шли неплохо. Только одно обстоятельство время от времени омрачало семейный мир: у Тимо была укоренившаяся привычка раз в год, в день всех святых, напиваться допьяна и денька два гулять в деревне, в кругу веселых друзей, и когда он наконец спохватывался, что теперь ему лучше вернуться домой, там его ожидал скандал.

Как-то раз в воскресенье, — это было в конце октября или в начале ноября, — Тимо снова сбился с пути истинного, решив погулять с Кюэсти Таммисто и Аапели Карккула. На прохладном чердаке в доме Таммисто они беззаботно прикладывались к темной блестящей бутылке, вели бесконечную беседу, распевали песенки и обнимались, как сердечные друзья. Так провели они две ночи и два дня, горланя и поглядывая посоловевшими глазами в окошко. Внизу перед ними виднелись заваленный навозом загон, хлев с соломенной крышей, каменистая гора, поле, луга и далекое болото Леммиля, над которым у самых облаков реяли и кружились лебеди, собираясь в южные страны. Друзья с выражением тупого безразличия таращились на все это, как обалдевшие козы, галдели и мотали головами, в которых приятно играл хмель. Далеки были от них сейчас обычные человеческие горести и печали.

Настал, однако, третий день, и приятели проснулись: головы трещали с похмелья. Кончились и вино и деньги, а вместе с тем иссякли и способы выманивания у хозяек новых бутылок. И Тимо, притихший, с угрюмой физиономией, побрел домой. Он медленно плелся вдоль околицы, поднялся на неприветливую гору и все думал о своей сварливой бабе. Его суконные штаны уныло болтались, из-под жилета в красную полоску вылезла рубаха; веки подпухли, глаза налились кровью, волосы напоминали воронье гнездо, а открытая грудь раскраснелась и сверкала, как начищенный медный котел. Тимо шел с тяжелым сердцем, и сердито глядели на него леса, горы и долины. Пожелтевшая береза укоризненно покачала своей вершиной, качнулась и мрачная ель, а возле дороги, как черный ехидный гном, торчал смолистый пень. Вся природа, прежде такая ласковая, теперь казалась ему злой мачехой. Впрочем, Тимо теперь было не до деревьев, пней и камней, — он все вглядывался в даль и думал о своей воинственной бабе. Кто бы ни попадался ему навстречу — стар или млад, мужчина или женщина, — он едва удостаивал их взглядом и, пожалуй, поступил бы точно так же, пройди мимо него сейчас хоть сам великий князь финляндский{103}. С умилением думал он о доме, о жене с детьми и о работниках и все шагал сосредоточенно вперед, и время от времени из его груди вырывался негромкий вздох.

Наконец он добрался до родного двора и в раздумье остановился: хватит ли у него смелости войти в избу, и найдется ли еще на белом свете какой-нибудь способ хоть немного умилостивить разъяренную бабу? Долго стоял он, держась руками за голову и озираясь по сторонам; взгляд его упал на поленницу под навесом, и тотчас же в голове Тимо мелькнула мысль. «Придумал!» — воскликнул он про себя и стал накладывать на руку поленья. Набрав огромную охапку, он побрел к избе, надеясь таким образом смягчить строгую жену. Громко стуча ногами, он поднялся на крыльцо, вошел в сени и невинно крикнул: «Эй, откройте-ка дверь!.. Откройте дверь, дети, сын или дочка…» Маленький Иосеппи распахнул дверь, и Тимо, глядя прямо перед собой, молча вошел с ношей в избу. С грохотом сбросив дрова в угол, он промолвил: «Поленница-то все убавляется. Но не беда, в Юколе хватит лесу». После этого он отважился мельком взглянуть на свою жену. Но она глядела на него темной, мрачной тучей.

И тут же гроза разразилась. Жена подскочила к нему, крикнула: «Где ты шлялся, окаянный?» — и, точно огненные вспышки, посыпались на Тимо справа и слева пощечины. Вскоре, однако, шлепки утихли, воцарилась гнетущая тишина: то баба вцепилась ему в волосы, отчего весь мир закружился в его глазах. Но наконец обозлился и Тимо и со взъерошенной головой, красный как перец, схватил своими сильными руками жену за локти, посадил на лавку и, крепко держа ее, сказал расходившейся бабе: «Видала? А если я задам тебе трепку, да по-настоящему, по-мужски, ослица ты молодая? Думаешь, так и будешь колотить меня? Эге, ошибаешься! Не всякому я позволю таскать себя за волосы, и уж никак не бабе. Я, черт возьми, мужик с характером, и в последнее время он частенько дает о себе знать — ничего не поделаешь. Да, да, смотри, как бы я и сейчас не проучил тебя малость!» Так Тимо стращал бабу, но угроз своих не исполнил. Возможно, пожалел: все-таки он сильно любил жену. А та закричала: «Отпусти, проклятый! Отпусти сейчас же!» Тимо растерялся, не зная, отпускать или не отпускать ее. А баба опять завопила громче прежнего. Тимо разжал пальцы — и она тотчас же снова вцепилась ему в волосы. Тогда он возмутился, возмутился не на шутку и, решив: «Черт с тобой!» — гордо направился к двери. Но слишком медленно: баба налетела на него, как ястреб на красноперого глухаря, — только перья летят по воздуху. Но Тимо и ухом не повел и шествовал дальше; лишь на пороге сеней отстала жена, грозясь еще проучить его. А Тимо степенно сошел с крыльца и проговорил: «Вот как я баб учу!»

Он скрылся за зарослями хмеля, а оттуда, хитро ухмыляясь во весь рот, быстренько повернул к конюшне, поднялся на сеновал и, сбросив в стойла лошадям две-три охапки сена, растянулся на мягком, шуршащем ложе. Немного поразмыслив о «буйном нраве» своей супруги, он крепко заснул.

Наступила ночь, холодная, с заморозком, а Тимо все не возвращался. Сильно встревоженная, легла хозяйка в постель; душа ее была полна мрачных мыслей о муже: «Уж не повесился ли этот сумасшедший? Или в сердцах бросился в родник на лугу Нумменнийтту? А, может, заснул в лесу; и еще отморозит себе, бедняжка, и нос, и руки, и ноги». Так она раздумывала и под конец залилась горькими слезами: одной, без милого муженька, в постели было так сиротливо! Время тянулось мучительно долго, минута за минутой; она вздыхала, всхлипывала и чутко прислушивалась, не раздастся ли стук на крыльце или в сенях. Но проходила ночь, а шагов все не было. Наконец она встала, оделась, зажгла жестяной фонарь и собралась на поиски пропавшего. Однако идти в темень одной было страшно, она всегда боялась домовых, призраков и привидений. Ее пугала и собственная баня, где недавно умер нищий старик, седобородый Ийсакки Хонкамяки. И потому она разбудила служанку Тааву, чтоб идти вместе. Таава встала, оделась и, злая и недовольная, вышла за хозяйкой в холодную, глухую ночь. Сначала они обыскали баню, потом овин, но тщетно. Затем опять вернулись во двор, и хозяйка со слезами в голосе принялась звать мужа. Она надрывалась изо всех сил, и гулкое эхо откликалось в лесу и в дальнем овине, стоявшем на гладкой скале. Наконец они услышали в ответ какое-то хриплое бормотанье с сеновала и бросились туда. Хозяйка с фонарем в руках поднялась по лесенке и нашла Тимо, который спросонья уставился на нее, точно спасенный от волков старый баран: он не идет под защиту человека, вырвавшего его из пасти зверей, а вдруг, как очумелый, мчится вслед за волками, потом остановится, топнет и вытаращит глаза. Так и Тимо глядел теперь, не узнавая собственной жены, — верно, еще не весь хмель вышел у него из головы.

Ж е н а. Что ты здесь сидишь? Идем в избу. Зачем же тебе, божье создание, корчиться тут на морозе? Идем в избу, Тимо!

Т и м о. А вы кто такая, собственно?

Ж е н а. Господи помилуй! Неужто ты до того дошел, что и меня не узнаешь? О-ох! Вот так-то, вот так-то и опутывает дьявол бедного человека. О-ох!

Т и м о. Чего вы тут плачете? Кто вы такая, собственно?

Ж е н а. Боже ты мой! Ой-ой-ой! Тимо, Тимо!

Т и м о. А?

Ж е н а. Ты больше не узнаешь меня? Ведь я Улла, твоя жена!

Т и м о. Вот как! И в самом деле.

Ж е н а. Идем в избу, и не валяйся тут на холодном сеновале. Ох ты, горемыка!

Т и м о. Стало быть, хозяин уж и на сеновале поспал! Ну, не реви да не болтай глупостей. Мне тут и горя было мало.

С л у ж а н к а. Вот окаянные, даже поспать бедной служанке не дадут! Шарь тут по углам да ищи его, пьяную свинью.

Ж е н а. Идем же! Давай сюда руку и спускайся вниз.

С л у ж а н к а. Еще за руку его веди. Взяла бы я тебя за ноги — полетел бы, что мякина на ветру.

Т и м о. Чего это Таава там кипятится? Замолчи, девка, ведь беды-то у нас ни на горошину.

С л у ж а н к а. Я б тебя живо засыпала горошинами, будь я черным бараном, — не пожалела бы для тебя.

Ж е н а. Перестань сейчас же да подержи фонарь. А ты чего не вылезаешь?

Т и м о. Да я иду, иду потихонечку. Ступайте в избу.

Они пришли в избу, впереди хозяйка с работницей, за ними Тимо. Работница тут же отправилась спать и долго сердито ворчала. А хозяйка быстро собрала мужу ужин: поставила на стол хлеб, масло, крошеную говядину и большие картофелины. Тимо с аппетитом принялся за еду. Жена сидела на другом конце стола и с сокрушенным видом, со слезами на глазах, глядела на мужа.

Ж е н а. Послушай-ка: чего тебе дома не сидится, чудаку? Сам знаешь, какая я упрямая, — в точности, как бродячая Кайса. Опять ведь оттаскала тебя за волосы. И отчего это ногти чешутся, сама понять не могу. Опять ведь оттаскала тебя!

Т и м о. Да, брат, оттаскала. Ну, чего хнычешь по пустякам? А жаркая была трепка, здорово ты меня поколотила! Хи-хи-хи! Вот ведь, черт возьми! Поди-ка нацеди квасу.

Ж е н а. А ты не шляйся по деревням да кабакам день и ночь. Разве это порядок?

Т и м о. Бывает и такое раз в году, бывает, ничего не скажешь.

Ж е н а. Где это ты опять бражничал да с кем? А ну-ка, скажи! С каким прощелыгой?

Т и м о. Были приятели, были.

Ж е н а. Где и с кем ты кутил? Говори сейчас же!

Т и м о. Ха, с Аапели Карккулой и Кюэсти Таммисто, на чердаке у него.

Ж е н а. А что пили?

Т и м о. Водку, одну водочку, и ничего дороже того. Где уж нам взять ромы да ликеры!

Ж е н а. Безбожники! Вот пришла бы теперь смерть, и провалился бы ты в ад кромешный без милости и снисхождения.

Т и м о. Да, мало мы думаем о смерти, видит бог, мало. Но с чего это умирать, в лучшие-то годы? Помолчи-ка насчет смерти да нацеди квасу.

Жена нацедила мужу темного пенистого квасу, и он, плотно поужинав, осушил почти целый ковш. Потом оба отправились на покой.

Однако нельзя не рассказать еще об одной стороне характера этой хозяйки. По утрам в воскресенье или в праздник, когда нужно было ехать с мужем к причастию, она, проливая горячие слезы, просила прощения у каждого в доме: может, она хоть чем-то грешна перед ним? И это была трогательная минута в доме Кеккури.

Так случилось и в одно летнее воскресное утро. Хозяйка у всех попросила прощения, начиная с мужа и кончая последним пастушонком, и никогда еще не слышали от нее таких теплых слов и не видели столь искренних слез. Тимо с довольной улыбкой вышел во двор сказать, чтоб поскорее запрягали. Он шел счастливый; ворот его рубахи, поправленный ласковой рукой жены, высоко торчал. И работнику, запрягавшему лошадь, Тимо сказал: «А все-таки наша хозяйка — славная баба, ей-ей, тут ничего не скажешь. Куда бы я, бедный, девался без нее — с малыми-то ребятами? Умри она — и тремя сотнями не окупить этакой беды. Да и четырех будет мало, черт побери! Поверь моему слову, Каапэ». Сообразительный и ловкий Каапэ во всем с ним искренне соглашался, хотя стоило ему только оказаться по другую сторону мерина, и на его лице сразу появлялась лукавая усмешка. Наконец из избы с распухшим от слез лицом вышла хозяйка в новой шуршащей юбке и сверкающем белизной платке; она подошла к двуколке, с серьезным видом взобралась в нее и, смиренно вздыхая, уселась на сиденье. Справа, рядом с нею, с вожжами в руках сел Тимо, красный как полная луна летом, счастливый и улыбающийся, пышущий здоровьем и силой. Он дернул слегка за вожжи, причмокнул губами, и быстрый конь рысцой побежал по дороге к церкви. Скоро они скрылись за тенистой березовой рощей, и на сухой песчаной дороге вилась лишь светлая пыль.

А в торпе Вуохенкалма, на каменистой горе возле церковной дороги, жил и трудился младший из братьев, Эро. Он был умным, деловитым яхтфохтом прихода, и много волков, рысей и медведей погибало при устраиваемых им облавах. Ленсман часто посылал его в губернию, потому что со всеми поручениями он обычно справлялся успешно. Его умение в письме и счете доставляло ему немало хлопот и трудов, а также доходов. Однако из-за всего этого он вовсе не пренебрегал хозяйством, всегда ревностно и с толком руководя полевыми работами и прочими делами. У него в доме никто не смел мешкать. Его хозяйский глаз замечал все, словно острый глаз крючконосого ястреба, который, сидя под ярким летним солнцем на засохшей березе, ничего не упустит из виду.

По воскресным и праздничным дням он либо читал свою газету, либо сам писал для той же газеты о новостях и общественных делах прихода. И редакция всегда охотно принимала его заметки, содержание которых было весьма дельным, способ изложения — точным и ясным, а зачастую и талантливым. Эти занятия расширили его представление о жизни и мире. Родина уже не была для него неопределенной частицей неопределенного мира, без малейшего представления, где она и какая. Он знал теперь, где находится эта страна, этот дорогой сердцу уголок земли, где живет, творит и борется народ Суоми и где покоятся кости его предков. Он знал ее границы, ее моря и таинственно улыбающиеся озера, ее поросшие соснами горные кряжи, которые частоколами бегут вдаль. Весь облик нашей родины, ее ласковый материнский взгляд навсегда запечатлелись в его сердце. И все это родило в нем страстное желание трудиться на благо и счастье нашей страны. Его благородными и неутомимыми стараниями в приходе была построена народная школа, одна из первых в Суоми. Благодаря его же заботам здесь появились и некоторые другие полезные учреждения. Помимо этих хлопот и хозяйственных дел, предметом его особого внимания был еще старший сын, которого он решил сделать образованным человеком.

Женат он был на дочери Сеуналы, стройной, белокурой, застенчивой Анне, той самой, у которой были странные видения и которая предсказывала разные чудеса. Она была хозяйкой в славном торпе Вуохенкалма, но ее власть простиралась не очень далеко: дом велся больше заботами и трудами самого Эро. В его кармане звенели ключи от хлебного закрома, он сам распоряжался и выдавал все, что требовалось для людей и скота, сам платил жалованье прислуге. А хозяйка часто ходит унылая или стоит у очага, присматривая за котлами, и молча о чем-то думает. Однако, когда она наклоняется над колыбелью своего малютки, глаза ее чудно сияют. Любо ей, когда ее золотце резвится и барахтается у нее на коленях. Она кормит его грудью, нянчит, одевает и мечтает, как часто говорит себе, вырастить его «наследником мирного града небесного». Оттого-то и сияют так глаза робкой хозяйки.

Однажды летом, в воскресный вечер, когда солнце уже клонилось к закату и покоем были объяты и воздух и лес, она сидела у стола на скамье, одна со своим ребенком. Эро отправился осматривать луга и пашни, а работники ушли в деревню. Тихо было и на дворе и в празднично убранной избе; казалось, даже пол улыбался из-под рассыпанных по нему зеленых веток. Тишину и покой нарушал только отдаленный звон колокольчиков в березовой роще на холме, где паслось стадо. Молодая хозяйка сидела на скамье и говорила ребенку, который лежал у нее на коленях и, словно ясное утро, глядел на мать. «Скажи-ка, мое дитятко, — напевно говорила она{104}, — скажи, мое дитятко, откуда узнал ты дорогу домой? — Шел я путем-дорогою, мимо Турку-города, бежал по землям Хяме воловьими тропами. — А как ты дом свой признал, мое дитятко? — Признал по белой собачке у ворот, узнал по золотому колодцу; у сарая стояли пасторские кони, а в амбаре была пивная бочка. — Как признал ты мать родимую, как отца своего узнал? — Стояла мать у печки, черпала сусло сладкое, пела песню звонкую; на шее у нее платочек, он белее снега чистого, краше радуги небесной. А как я отца узнал? Отец сидел у золотого окошечка и топорище выстругивал. — Так дорогу ты нашел, так дом узнал, так отца с матерью. Но где ж теперь твой отец, вспоминает ли он о нас? Уж верно, помнит, а коль и не помнит, то не забуду тебя я, вовеки не забуду, до самой смерти. Ты для меня — утро раннее, зорюшка вечерняя, радость и печаль моя. А отчего ты печаль моя? Ах, мир коварен, полон бурь; не один пловец сгинул в морской пучине. Скажи, мое дитятко, скажи, мое солнышко: не хочешь ли уплыть отсюда в тихую гавань вечного покоя, пока еще чисто и безмятежно твое детство? Там, у озера туманного, стоит темный дворец Туонелы; там, в тенистой роще, под росистым кусточком, ждет младенца колыбель с белой простыней и покрывалами. Послушай мою песню: она унесет тебя в царство Туонелы. Послушай песню души моей!

Туони сумрачные ели!

Там пески нежней постели, —

Провожу туда дитя мое.

Будет весело ребенок

Там, на пастбищах зеленых.

Скот пасти владыки Туонелы.

Будет вечером прохладным

Засыпать он сном отрадным

На коленях девы Туонелы.

Чтоб скорее сны слетели

К золотистой колыбели,

Будут птицы петь полночные.

Туонела, сады покоя!

Далеко ты, все мирское,

Далеко ты, мир наш суетный!

Так пела она ребенку, и ее голос в празднично убранной избе звенел звучнее кантеле. Кончив песню, она долго безмолвно глядела из окна в небесную высь. А небо было чистое и ясное, ни одного облачка не видно было под его круглым сводом, только ласточка, едва заметная глазу, реяла там, легкая и беззаботная, как мысль счастливца. Так сидела она, и ее щека прижалась к виску спящего младенца, а синие глаза все глядели в лазурную высь, и покоем сияло ее чело.

Тем временем муж вернулся из лесу и услышал со двора ее пение, которое еще никогда не казалось ему таким прекрасным. Он вошел в избу и сел рядом с женой; это была ласка, которую он редко проявлял прежде. Она быстро повернулась к мужу, опустила ребенка к нему на колени, прижалась лицом к его груди и залилась слезами. Он обнял ее и поправил упавшую прядь ее льняных волос. Так сидели они в этот тихий воскресный вечер на белой скамье за белым столом.

Вот так жил и трудился в своем торпе Эро, младший из братьев.

И теперь, когда я рассказал понемногу о жизни каждого из братьев, от старшего до младшего, мне хочется рассказать еще об одном рождественском вечере в доме Юхани Юкола. Ибо братья решили еще раз собраться все вместе в своем старом доме на рождество.

Все они пришли с женами и детьми, и шумно стало в просторной избе Юколы, когда на хрустящей соломе начала бегать и барахтаться ватага ребятишек. Около очага, ведя веселую беседу, сидели невестки, а дородная хозяйка Кеккури, степенная жена Тимо, мешала кашу в котле, который был полон и вскипал белой пеной. Там же, у очага, примостился и Симеони с молитвенником на коленях, готовый затянуть рождественский псалом. Остальные братья сидели вокруг стола, беседуя о былых временах, о днях, проведенных в темных лесах и на пнистой поляне у подножия шумящей Импиваары. Воспоминания о пережитых опасностях, борьбе и трудах сливались в их мыслях в одну картину, подобно тому как леса, долины, горы и высокие холмы сливаются в голубой туманной дали. И когда они теперь окидывали взором минувшие дни, все казалось им смутным прелестным сном, и в душу заползала тихая грусть. Так в осенний вечер, когда природа уже отдыхает и нежно желтеет роща, смотрит пастух издали на родной луг, где летом ему пришлось немало побегать, помучиться и пролить пота: день был жарок и зноен, вдалеке грохотал гром, тучами носились мухи и оводы, заставляя бешено метаться стадо; но под вечер он собрал его и весело, под звон колокольчиков, пошел домой. Этот самый день он вспоминает теперь со светлой улыбкой. Так седеющий на суше моряк грезит о давней буре на море: тучи окутали мглою корабль, пенистые валы угрожали смертью; но прежде чем наступила ночь, ветер утих, улеглись и уснули волны, на западе опять засияло солнце, указывая путь к гавани. И моряк с тихой радостью вспоминает эту бурю. Вот так и братья перебирали в памяти былые дни, сидя в золотой рождественский вечер вокруг стола и беседуя между собой.

А потом они сняли с огня котел, подкинули березовых дров, и при блеске яркого пламени началось праздничное песнопение. Сразу угомонилась шумная ватага детей и прервалась беседа братьев, когда Симеони запел торжественную песнь; женщины с молитвенниками на коленях дружно подпевали ему. В очаге весело потрескивал огонь, а песнь все звенела, и краше всех звучал нежный, чистый голос застенчивой Анны. Когда кончилось пение, все направились к столу и, поужинав, улеглись спать на солому. На следующий день они проснулись рано и поехали в церковь, которая сверкала от тысяч свечей, словно звездное небо. А когда уже совсем рассвело, они, обгоняя друг друга, покатили обратно в Юколу и провели там веселый день рождества.

Тут и конец моей повести. Я рассказал о семерых братьях в дремучих лесах Суоми. Что еще сказать об их жизни? Мирно текла она, приближаясь к пышному полудню, и мирно склонилась потом к тихому вечеру, но еще много-много раз до того успело свершить свой круг золотое солнце.

Примечания

1

Подробно об этих пьесах см. вступительную статью А. Мантере к сб. «Финская драматургия», М.—Л., «Искусство», 1960.

2

«Калевала», перевод Л. П. Бельского, песня II. Петрозаводск, 1940, стр. 10, 11, 12.

3

В Финляндии усадьбы часто называются по фамилии владельца.

4

Здесь и далее стихи переведены С. Хмельницким.

5

Как дела? (шведск., искаж.)

6

Как поживаешь? (русск., искаж.)

7

Стой, остановись! (шведск.)

8

Держись! (русск., искаж.)

9

Вот (русск., искаж.).

10

Трепак (русск., искаж.).

11

Будь здоров (шведск.).

12

Торопись! (шведск., искаж.)

13

Нет (русск. искаж.).

14

Хорошо! (русск., искаж.)

15

Прощай! (русск., искаж.)

16

В финской народной речи звонкие «б», «г», «д» оглушаются и произносятся как «п», «к», «т».

17

Пошел к дьяволу, чертов человек! (русск., искаж.)

18

Старик (шведск., искаж.).

19

Любопытный (шведск., искаж.).

20

Черт, дьявол (финск.).

Комментарии

1

…при великом размежевании земель… — Имеется в виду земельная реформа, проведение которой началось в Финляндии в 1757 г.; на родине писателя эта реформа была осуществлена в 1780—1783 гг. Ее задачей было урегулирование земельных отношений. Так, безземельные крестьяне получили наделы за счет колонизации незаселенных областей страны.

2

Яхтфохт — чиновник, основной обязанностью которого была организация облав на медведей и волков.

3

…толпы ангелов-хранителей с крылышками… — Герой по-своему истолковывает псалтырь.

4

…нам придется малость попользоваться чужим добром. — Герой истолковывает в свою пользу библейскую фразу о том, что воровство, совершенное из-за голода, не столь уж постыдно.

5

Книга жизни — то есть церковная книга, в которую заносились сведения о тех или иных событиях жизни прихожанина.

6

…место какого-нибудь привратника для такого парня там всегда найдется… — Герой искажает библейскую фразу о том, что лучше быть привратником в божьем доме, чем жить среди нечестивых.

7

Катание деревянного круга — очень популярная в Финляндии игра. Игроки делятся на две команды и с помощью кольев или палок посылают деревянный круг игрокам противоположной партии, которая должна палками остановить круг и отослать его обратно. Побеждает команда, сумевшая оттеснить противника до условленного рубежа.

8

Ножная колодка. — Это наказание считалось большим позором: наказуемый сидел по воскресеньям (в «святой день») на самом видном месте, у входа в церковь.

9

…приказ… явиться к кантору учиться грамоте. — В Финляндии грамотность насаждалась прежде всего церковью, которая не допускала прихожанина к причастию и лишала его права вступления в брак, прежде чем он не научится читать и не выучит определенных религиозных текстов.

10

Тунланд — мера площади (около 0,5 га).

11

Торп — арендуемый земельный участок с домом. Аренда платилась деньгами и натурой, а также отработкой.

12

Грядка — жердь, подвешенная под потолком избы. В Финляндии на эти жерди нанизывают хлебы с дырой посередине (рейкялейпя), которые обычно пекутся лишь несколько раз в год.

13

…высосут всю кровь из моих пальцев. — В библейской притче о пророке Иезекиле рассказывается, как бог сказал пророку, что если Иезекиль не предупредит «беззаконника», тот погибнет, но кровь его будет взыскана «от руки» пророка.

14

«Вы сыны наши возлюбленные…» — искаженная цитата из библии.

15

…власти подстерегают нас… — См. примечание 9.

16

…откроем страничку с петухом. — В старых финских букварях на последней странице был изображен петух, и детей уверяли, что в награду за усердие петух снесет им яйцо.

17

«Все порушено, и этот грех велик!» — искаженная цитата из библии.

18

Не будь этот букварь божьим словом… — В букваре обычно помещались отрывки из катехизиса.

19

«Работница из Паймио» — народная баллада о батрачке, которая пренебрежительно отнеслась к «божьему дару» (хлебу) и была за это наказана небесами.

20

«Любовь дышит, где хочет…» — Герой искажает библейский текст: «Дух дышит, где хочет…»

21

…гуляют в шабашный понедельник. — Осенью, по окончании полевых работ, крестьяне обычно отдыхали не только в воскресенье, но и в понедельник.

22

…услышал ту новую величественную песнь. — Намек на библейскую притчу о том, как при появлении агнца, искупившего кровью своей грехи других, ему поется «новая песнь».

23

Ленсман — назначаемый властями чиновник (ранее избирался жителями), в обязанности которого входили присмотр за государственными землями, контроль за выполнением законов и распоряжений властей, сбор налогов, привлечение к суду за нарушение общественного порядка и т. п. Ленсману был подчинен также яхтфохт (см. прим. 2).

24

«Глас вопиющего в пустыне» — книга религиозного содержания, весьма популярная среди пиетистов — распространенной в Финляндии религиозной секты. Была переведена и издана в 1833 г.

25

Ка́нтеле — народный музыкальный инструмент, род гуслей.

26

Марстрандская крепость — тюрьма в южной Швеции, куда в период шведского владычества отправляли и осужденных из Финляндии.

27

Ленивый Яакко. — Так народ прозвал шведского полководца Якоба Делагарди, участвовавшего в 1495 г. в захвате города Выборга.

28

…как волынка старика Коркки. — Исследователи Киви утверждают, что здесь имеется в виду беглый крепостной крестьянин из Эстонии, скрывавшийся на родине писателя.

29

То совсем вниз сбросят… — искаженная цитата из книги псалмов.

30

Батальон Хейнола. — Имеется в виду батальон, существовавший в местечке Хейнола до 1809 г.; в 1788 г. его численность была 92 человека. Марш батальона был популярен на родине Киви.

31

Толо́ка — помощь жителей своему односельчанину при сельскохозяйственных, строительных и других работах. Толока обычно завершалась общим ужином, устраиваемым хозяевами в знак благодарности, и пляской молодежи.

32

…как сделал когда-то дед с заносчивыми гуляками на пиру. — Намек на сказку о том, как старик нищий обратил гостей на свадьбе в волков за то, что они над ним насмехались.

33

…пускай ему подкинут большущий пирог с котом. — Киви использует стихотворение крестьянского поэта Хейкки Вяянянена «Забавная песенка о странном рыбнике». Когда крестьяне приезжали с товарами в город, у городских ворот их встречали мытари, которые различными вымогательствами добивались, чтобы крестьяне их угощали. В стихотворении Вяянянена рассказывается, как один из них получил пирог, в котором был запечен «кот со всей своей шерстью».

34

…к его дружку… — то есть в ад. В библейской притче рассказывается о богаче, который после смерти попал в ад, ибо «получил уже доброе» при жизни.

35

…поступи как мытарь в библии… — Намек на библейскую притчу о том, как молились фарисеи и мытарь: первый превозносил себя за безгрешность, второй же каялся во всем и был прощен.

36

…главного мытаря Закхея. — Эро издевается над Юхани, намекая на библейского мытаря, который был мал ростом и, чтобы увидеть Христа, влез на смоковницу.

37

И исполнится тогда великое знамение — то есть наступит конец света.

38

«Бьет колокол небесный!» — цитата из духовной песни.

39

Негде ни попариться, ни… детишек рожать. — В Финляндии крестьянки рожали обычно в банях.

40

Но не забывайте, что сегодня субботний вечер. — По народному поверью с того, кто задерживался по субботам в бане, нечистый дух сдирал кожу.

41

…чтоб тебе ниспослали мази для ноги… не дал тебе преткнуться о камень ногою. — Герой пародирует библейские фразы.

42

Рейкялейпя. — См. примечание 12.

43

Комсар — форма обращения к яхтфохту.

44

…пусть разверзнется под ним земля… — искаженная цитата из библии.

45

…«ты немного не…» — слова из библейской притчи о царе Агриппе и Павле, рассказывавшем царю о чудесах Христовых; царь ответил Павлу: «Ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином».

46

Но «теперь пойди» — намек на библейскую притчу о Феликсе, заточившем Павла и призывавшем его к себе в надежде на выкуп; но Павел не предлагал денег, и Феликс все вновь отсылал его.

47

Старик Пааво из губернии Саво — Пааво Руотсалайнен, один из зачинателей религиозного движения пиетистов в Финляндии.

48

«А шум от крыльев ее…» — цитата из библии.

49

…и я заплачу ему двойную десятину… — Прихожане платят церкви обязательный церковный налог.

50

…в бочке с гвоздями… — Народная поговорка, восходящая, вероятно, к легенде о святой Екатерине, которую якобы мучили в бочке с шипами.

51

День всех святых — церковный праздник, первая суббота ноября. В этот день нанимали работников.

52

Это был Янис-Юсси. — Эро насмехается над Юхани: «янис» означает в переводе «заяц», а «Юсси» — ласкательное от «Юхани». Янис-Юсси — ласковое обращение к зайцу.

53

…предание поведал им Аапо. — Аапо рассказывает распространенную на родине Киви сказку. Один из ее вариантов был записан писателем и опубликован в 1913 г. Аспелином-Хаапкюля в журнале «Айка».

54

…десятилисфунтовыми камнями. — Лисфунт — мера веса (около 8 кг).

55

Оттого-то эту гору и прозвали Импиваара. — В переводе «Импиваара» означает «Гора девы». Предание о Бледнолицей деве, как предполагают исследователи Киви, взято автором из скандинавского фольклора или литературы (в частности, у Эленшлегера).

56

…что приключилось… со старым дедом Куоккалой… — Рассказ о приключениях деда Куоккалы — распространенная в народе легенда.

57

…мамзель или фрёкен, кто ее разберет. — Автор иронизирует над Юхани: шведское «фрёкен» и означает «мадемуазель», «девушка».

58

…молитву, какую читают при срочном крещении. — Если ребенок рождался хилым, то, чтобы он не умер без крещения, любой присутствующий мужчина мог его окрестить, прочтя определенную молитву.

59

Микко — распространенное в фольклоре имя лисицы.

60

Хийси — в фольклоре, в частности в народном эпосе «Калевала», — царство зла. Старуха Хийси — его хозяйка.

61

«Ни милости божьей, ни птичьего молока!» — Тимо употребляет в обратном смысле народную поговорку: «Все у нас имеется — и милость божья и птичье молоко».

62

Нищий из Хювянмяки. — В распространенном на родине Киви анекдоте рассказывается, как нищий старик из Хювянмяки, придя в дом, гордо отказался от предложенного хозяином табака: «У самого есть». Когда настало время обедать, хозяин не пригласил нищего к столу, сказавши: «Хорошо, что каждый имеет свое». Нищий рассердился.

63

Кённи — фамилия известных в Финляндии часовых мастеров. Один из них, по преданию, смастерил механическую фигуру, которая двигалась и орудовала мотыгой. Но так как эта фигура не могла сама поворачиваться, то она валилась в реку. Отсюда народная поговорка о медлительном и неповоротливом человеке: «Ты похож на пахаря Кённи».

64

…что гусиная лапка царицы Сибиллы. — Имеется в виду народная баллада о царице Сибилле, красавице с гусиной лапкой вместо ноги.

65

Немало обитателей Ахтолы и Тапиолы… — то есть рыб и зверей. Ахто — бог воды. Тапио — бог лесов. Ахтола и Тапиола — их владения.

66

«…сам старик Хийси». — См. примечание 60.

67

«Это хозяин ельника переговаривается со своей дочкой». — Сказочный мотив.

68

Яакко Хэску. — На родине Киви жил нищий Хэстеску (в народе его шведская фамилия была переиначена в «Хэску»), по происхождению дворянин. Когда он выступал в суде свидетелем, суд должен был его приветствовать, как дворянина, стоя. Отсюда и возникла поговорка.

69

Пиментола — мрачное царство Севера в народном эпосе «Калевала» (название происходит от слова «pimeä» — «темный»).

70

Метсола — царство леса в эпосе «Калевала» и вообще в фольклоре.

71

Рикси, или риксдалер, — шведская серебряная монета.

72

«Это межевой дух там орет». — По народному поверью, межевой дух кричит, когда несправедливо перенесен межевой знак между земельными владениями.

73

…сладкоречивый «Радуйся, равви!» — то есть сладкоречивый Иуда. По библейскому преданию, обращение Иуды к Христу со словами «Радуйся, равви!» послужило для опознания учителя (равви) его врагами.

74

Туонела — царство мертвых в эпосе «Калевала».

75

Вяйнямёйнен — бог финнов-язычников. Один из героев эпоса «Калевала».

76

Он вот так проповедовал… — Эта пародия на церковную проповедь широко распространена в народной среде; автор значительно ее обработал.

77

Я смолчу — все равно этот камень заговорит. — искаженная цитата из библии.

78

Плооту — старинная шведская медная монета.

79

Великий Турок — образ, встречающийся в творчестве датского писателя Лудвига Хольберга, оказавшего влияние на Киви. Есть предположение, что Киви мог заимствовать этот образ из творчества Сервантеса. В Финляндии бытует также народная поговорка: «Когда поднимется Великий Турок, то настанет конец света».

80

Это был принудительный аукцион… — то есть распродажа имущества должников.

81

…утопимся в ней, как библейский народ в Красном море. — Герой искажает библейскую легенду о том, как бог потопил египтян, гнавшихся за израильтянами.

82

Сорок пар розог было в Финляндии высшей мерой телесного наказания; наказуемый привязывался к позорному столбу, а ленсман следил за экзекуцией, считая удары.

83

Ингрия, или Ингерманландия, — область по берегам Невы и побережью Финского залива. Была захвачена шведами у Новгорода в начале XVII в., но в 1702—1704 гг. Петр I отвоевал Ингрию у шведов, и из нее была образована Ингерманландская губерния, переименованная в 1719 г. в Санкт-Петербургскую.

84

…наймемся на год-другой в солдаты. — Наемные войска существовали в Финляндии в 1812—1860 гг.

85

…на войне под Кюрё… — Имеется в виду сражение под Исокюрё 9 февраля 1714 г. во время Северной войны.

86

…стояли на обочине, точно семь соляных столбов… — Намек на библейскую легенду о превращении жены Лота в соляной столб.

87

…даже законная жена для нас — запретный плод. — См. примечание 9.

88

«А и Э, начало и конец, первый и последний»… — В оригинале вместо «Э» — финская буква «O». Эро, чтоб показать братьям свое превосходство над ними, намекает на библейскую фразу: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний».

89

…насмехался… и над господом богом и его словом. — См. примечание 18.

90

…покуда не начертала рука на стене наш приговор. — В библейской притче рассказывается о царе Валтасаре, увидевшем, как появилась рука и написала на стене ему приговор.

91

…как это пятерых мужей и двух рыб накормили пятью тысячами хлебов! — Эро, издеваясь над Юхани, нарочито искажает библейскую легенду о том, как Христос накормил пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами.

92

…нечистый дух из Лоппи! — Существует народное предание о злом духе из мест Лоппи. Он будто бы делал всяческое зло: когда народ в сочельник уходил в баню, он портил пищу в котле; когда одна хозяйка пекла хлеб, он выкатился клубком из печи; она швырнула его обратно в огонь, — тогда он сбросил на пол угли; когда поп пришел заклинать его, он сказал: «Что тебе до меня? Однажды ты украл в школе книгу, а сегодня утром, одеваясь, натянул вначале левый сапог». Дух был особенно возмущен звоном церковных колоколов.

93

…как звали сыновей Сепетеуса? — В народе была распространена шутка, основанная на библии: «Как звали отца сыновей Сепетеуса?» Сепетеус — в русском переводе библии Заведей.

94

…церковный служка — тот, что будит спящих! — Во время проповеди один из служек должен был будить спящих прихожан, постукивая их по голове палкой, или каким-нибудь другим способом.

95

…как тот сапожник за портным — на небеса. — Намек на народную присказку о том, как трудятся сапожник и портной. Портной делает стежки легко и приговаривает в такт: «Я пойду на небо, я пойду на небо»; сапожник медленно стягивает узлы на дратве и повторяет: «А я приду следом, пусть хоть сам черт меня держит».

96

…меня не таскали к попу, как слепого щенка, нет. — Юхани хочет сказать, что его крестили дома (см. прим. 58).

97

…пусть будет безмолвие на небесах… — Юхани использует библейскую фразу: «И… сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса».

98

…как бесприютный домовой… — По народному поверью, если дом разрушали, то домовой оказывался бесприютным и скитался.

99

…как некогда попа из Туусулы… — В народном предании рассказывается о некоем попе из местечка Туусула: одержимый нечистым духом, он ушел в леса.

100

Тимо получил торп… — См. примечание 11.

101

«…Юхани — имя ему». — В библии: «Он потребовал дощечку и написал: Иоанн ему имя» (Юхани, Иохан — финская форма имени Иоанн).

102

Пиетисты. — См. примечания 24 и 47.

103

…хоть сам великий князь финляндский. — После присоединения Финляндии к России в 1809 г. русский царь стал именоваться также великим князем финляндским.

104

…напевно говорила она… — Киви использует в следующем за этими словами отрывке очень распространенные народные песни.

Content

Семеро братьев

АЛЕКСИС КИВИ И ЕГО РОМАН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Примечания

Комментарии