Донна Джексон Наказава

Ангел и убийца. Микрочастица мозга, изменившая медицину

Посвящается Клэр

Donna Jackson Nakazawa

THE ANGEL AND THE ASSASSIN

Copyright © 2020 by Donna Jackson Nakazawa

All rights reserved.This translation is published by arrangement with Ballantine Books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© Савельев К.А., перевод на русский, 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

«Ангел и убийца» – увлекательное погружение в мир невоспетых героев (и злодеев) внутри нашей головы: микроглий – иммунных клеток мозга, виновных в возникновении депрессии и болезни Альцгеймера. Это динамичное исследование дает читателям возможность заглянуть за кулисы науки, дабы раскрыть тайны этих микрочастиц и понять, как функционирует мозг. Донна Джексон Наказава демонстрирует журналистский подход к проблеме, научное понимание исследования и осознание того, как высоки на самом деле ставки, с точки зрения пациента.

Сьюзан Кэлахан, автор бестселлера «Разум в огне»

С потрясающей точностью Донна Джексон Наказава предлагает увлекательную и захватывающую историю научных открытий, переворачивающих многовековую врачебную догматику и принципиально меняющих медицину. «Ангел и убийца» открывает необыкновенные перспективы и вселяет надежду во времена стремительно растущего числа «микроглиальных» заболеваний, включающего депрессию, тревогу, болезнь Альцгеймера и зависимости. Это книга, меняющая парадигму для всех нас.

Кристина Бетхелл, доктор медицинских наук, профессор, Школа общественного здравоохранения Джонса Хопкинса

«Ангел и убийца» – редчайшая из книг: сочетание увлекательного повествования и удивительно качественного научной журналистики. Это книга, которой можно наслаждаться и делиться.

Марк Хайман, доктор медицинских наук, автор бестселлера «Еда: что, черт возьми, мне есть?»

Я не могу придумать более интересной и волнующей темы, чем микроглии. Долгое время роль этих клеток понималась неверно, в то время как их огромная власть над здоровьем мозга дает надежду излечить многих. «Ангел и убийца» интересная, увлекательная и провидческая книга.

Терри Уэлс, доктор медицинских наук, автор «Уэльского протокола»

Захватывающая и увлекательная книга… Донна Джексон Наказава предлагает революционно новый взгляд на иммунную систему мозга и ее взаимодействие с иммунной системой всего остального организма. Она называет это универсальной микроглиальной теорией болезни. Основанные на ней исследования и новые методы лечения способны предотвратить и облегчить депрессию, тревогу и болезнь Альцгеймера, а также различных аутоиммунных расстройств. Большая часть информации, приведенная здесь, была для меня новой и подарила более оптимистичный взгляд на будущее медицины.

Эндрю Уэйл, доктор медицинских наук, автор бестселлера «Самоисцеление»

Понимание способности микроглий как исцелять мозг, так и вредить ему – одно из величайших научный открытий современности. Донна Джексон Наказава воплощает эту головокружительную историю в яркую, захватывающую и доступную для понимания реальность. Я возлагаю большие надежды на практическое применение того, о чем она пишет.

Эми Майерс, доктор медицинских наук, автор бестселлера «Аутоиммунные заболевания»

Немногие non-fiction авторы могут представить историю научного исследования столь красочно, что читатель с каждым словом чувствует волнение от нового открытия. Донна Джексон Наказава – одна из таких. Ее книга рассказывает об одном из самых интригующих и революционных открытий в медицине. Крошечная клетка мозга когда-нибудь повлияет на всю нашу жизнь и жизнь наших семей, изменит способ лечения психических заболеваний и разрушительных последствий старения.

Шеннон Браунли, старший вице-президент Института Лоуна

«Ангел и убийца» знакомит нас с самыми маленькими клетками нашего мозга – микроглиями, наглядно разъясняя новые поразительные открытия о них. Они не только меняют наше представление о неврологических и психиатрических расстройствах – от депрессии и тревоги до болезни Альцгеймера, – но и влияют на то, что мы понимаем под «сознанием». Донна Джексон Наказава – сильный рассказчик и профессиональный журналист. Ее вдохновляющий рассказ об этих революционных достижениях науки позволит поколениям исследователей, клиницистов и простых людей на долгие годы изменить взгляд на здоровье. Как психотерапевт, психиатр, врач, ученый и педагог, я нахожу в этой книги нечто способное удовлетворить самые заветные ожидания. Браво!

Дэниел Сигел, доктор медицинских наук, клинический профессор медицинской школы Калифорнийского университета

«Ангел и убийца» – одна их тех удивительных медицинских книг, в издание которых почти невозможно поверить: как долго упускалась из виду сила этой крошечной клетки, как она стала неотъемлемой частью нашего понимания неврологии и иммунологии, как она трансформировала самые базовые представления о том, кто мы такие, как люди. Книга особенно важна для женщин, которые сталкиваются с депрессией, болезнью Альцгеймера и аутоиммунными расстройствами гораздо чаще мужчин.

Пегги Оренштейн, автор бестселлера «Золушка съела мою дочь»

«Ангел и убийца» – это завораживающий взгляд на науку, который меняет наше понимание целого ряда заболеваний, поражающих женщин, особенно депрессии, тревоги и болезни Альцгеймера. Восходящая к столетиям дуализма разума и тела в западной медицине, эта книга – важное напоминание о том, как много в физиологии человека до сих пор остается загадкой.

Майя Дюзенбери, автор книги «Причинять вред: правда о том, как плохая медицина и ленивая наука пренебрегают женщинами, ставят им неправильные диагнозы и оставляют больными»

«Ангел и убийца» обязательна к прочтению для каждого, кто заинтересован наукой о здоровом мозге. Приготовьтесь подружиться со своими микроглиями!

Луан Бризендин, доктор медицинских наук

Мы живем во времена новой эры здоровья мозга, в которой есть новые возможности для его защиты и восстановления. Для психиатрии, в частности, наша способность выявлять и лечить нейровоспаление станет настоящим переломным моментом в игре. Донна Джексон Накадзава красноречиво описывает эти впечатляющие достижения. «Ангел и убийца» – это потрясающий, вдохновляющий и своевременный призыв к действию.

Сюзанна Тай, директор лаборатории нейронаук Клиники Мэйо и старший научный сотрудник Института мозга в Кливленде

«Ангел и убийца» – провокационный и красноречивый рассказ о передовом исследовании, которое доказывает тесную связь между разумом и телом и меняет наше мышление относительно синдромов стресса, зависимости, депрессии и слабоумия. Книга не только дает надежду и открывает путь вперед для пострадавших, но и закладывает основу для смены парадигмы клиницистов и исследователей на ближайшие десятилетия.

Рут Лэниус, доктор медицинских наук, профессор психиатрии, директор Отдела исследований посттравматических стрессовых расстройств Университета Западного Онтарио

Донна Джексон Наказава написала гениальный научный рассказ о микроглиях, клетках мозга, которые можно было бы назвать Золушками. Оказывается, что микроглии, некогда считавшиеся простыми домработницами, могут играть главную роль в широком спектре расстройств – от депрессии до слабоумия. Описывая революционные открытия, которые дают нам новый взгляд на мозг как на орган иммунной системы, Наказава также объясняет возможные варианты использования достижений науки в решении проблем расстройств мозга.

Томас Инсел, доктор медицинских наук, президент компании Mindstrong Health и бывший директор Национального института психического здоровья

Предупреждение

Это научно-популярная книга. для защиты личной информации имена людей, упомянутых в ней, были изменены, типажи обобщены, а реальные эпизоды переработаны. Во многих случаях я обсуждаю исследования в период их проведения, а не даты публикации результатов.

Кроме того, несколько научных открытий, о которых я рассказываю, были совершены примерно в одно и то же время, но, так как я описываю события, связанные с ними, которые произошли в разное время, я привожу их в определенном порядке.

Книга не заменяет профессиональные медицинские консультации, не может помочь поставить диагноз или назначить лечение. Всегда обращайтесь к своему лечащему врачу или к любому другому квалифицированному специалисту по вопросам конкретных заболеваний и методов их лечения.

Пролог

Когда тело атакует мозг

Мой интерес к связи между физическими заболеваниями, иммунной системой и расстройствами мозга зародился более десяти лет назад. Тогда у меня развилось редкое аутоиммунное заболевание, лишившее меня возможности ходить. Пять лет – с 2001 по 2006 год – я провела в постели и в инвалидном кресле[1]. Невролог из научно-исследовательского центра имени Джонса Хопкинса занимался изучением поразившего меня синдрома Гийена-Барре[2]. Мой случай был редчайшим, но не исключительным: за время болезни я была парализована не один, а два раза.

Мой врач знал, что я журналист в научной сфере. Мы вели с ним долгие беседы о том, что происходит с моим организмом и как он надеется вылечить паралич. Он объяснил, что при этой болезни, как и при любых других аутоиммунных заболеваниях, белые кровяные клетки (лейкоциты) иммунной системы ведут себя хаотичным образом, словно взбунтовавшаяся армия. Вместо того, чтобы бдительно охранять мой организм от вторжения патогенов, они атакуют и разрушают защитные миелиновые оболочки нервных клеток, и нарушают взаимосвязь между мышцами и нервами, необходимую для того, чтобы я могла ходить или хотя бы вставать и шевелить ногами.

Я стала представлять эти чрезмерно активные иммунные клетки как Пэкмена – персонажа популярной видеоигры 1980-х годов, – который жадно хватает и проглатывает здоровые нервные клетки, перегрызая критически важные нервные окончания, и становится сильным, способным и независимым.

Невролог надеялся, что регулярные внутривенные инъекции «перезагрузят» мою иммунную систему и белые кровяные клетки утратят гиперчувствительность и будут вести себя нормально. Если этот метод окажется успешным и мы заставим чрезмерно бдительные иммунные клетки моего организма отойти на исходные позиции, то можно надеяться, что нервы будут функционировать самостоятельно. «Уснувшие» клетки снова пробудятся и вырастят достаточно нервных соединений с мышцами, чтобы я снова смогла ходить.

Много месяцев спустя выяснилось, что врач оказался прав. В конце концов перевозбужденные клетки моей иммунной системы сдали свои позиции. Мне стало гораздо лучше. Не все нервы вернулись в прежнее состояние, но я снова могла ходить и вести нормальный образ жизни. Человеческий организм иногда умеет творить чудеса.

В то время у меня возник один вопрос, который я задала врачам, но они не смогли на него ответить. Утратив способность ходить, я испытала определенные и весьма тревожные когнитивные перемены. Раньше я всегда отличалась психической устойчивостью, но теперь столкнулась с тяжелой депрессией. Мироощущение было настолько угнетающим, что я читала своим детям «Гарри Поттера» и чувствовала, что меня как будто атакуют «дементоры» – темные и злобные призраки, испускающие облака отчаяния, которые крадут у людей радостные мысли и заменяют их ощущением безнадежности. Однажды я сказала своему врачу: «Словно кто-то чужой поселился в моем мозге».

У меня всегда была великолепная память, и я могла вспоминать разговоры, происходившие недели, месяцы и даже годы назад. Но теперь мне приходилось записывать элементарные вещи, – например, время приема у физиотерапевта. «Ничего страшного, – думала я. – Со мной такого раньше не бывало, но это случается со многими людьми».

Однако были и другие, более тревожные «глюки». К примеру, мне требовалось определенное время, чтобы вспомнить имена любимых людей, рядом с которыми я провела всю жизнь. На обеде в День благодарения в 2005 году, когда я наконец смогла подняться с кровати и передвигаться по дому – хотя бы на ходунках или с тростью, – члены моей большой семьи с удивлением смотрели на мои попытки назвать по имени каждого из них. Все терпеливо улыбались, пока я перебирала имена сидевших за длинным столом, пока не вспоминала верное. «Сэм! Кристиан! Зен! Дон! Джей! Коди! – Это была кличка собаки. – Чип! Будь добр, передай мне соль!»

Я внушала себе, что можно с юмором смотреть на ситуацию; по крайней мере, мой мозг был в состоянии отличать женские имена от мужских. Однако некоторые вещи вовсе не были смешными. Шестилетняя дочь попросила меня помочь ей с простой математической задачей для первоклассников, и я обнаружила, что мой мозг начинает испытывать трудности даже в тех случаях, когда нужно просто сложить числа 7 и 8. Я наклонялась, чтобы завязать дочери шнурки – раньше это не составляло никакой проблемы – и обнаруживала, что тупо пялюсь на них и пытаюсь вспомнить, как это делается. Помню, я нарезала ломти арбуза и выкладывала их на блюдо, а потом смотрела на них и думала: «Что это такое?» Я знала, но не могла вспомнить нужное слово. Пока ставила блюдо на стол и звала детей, я усиленно напрягала мозг: «Эй, идите есть арбуз!» А про себя думала: «Ну да, конечно, это арбуз».

Моя тревога была неудивительной с учетом того, что меня практически за один день разбил паралич, и я дважды попадала в больницу на несколько недель. В эти периоды, пока мои нервы лишались миелиновой оболочки, я испытывала болезненные мышечные спазмы и пережила несколько спинномозговых пункций и тестов на электрическую проводимость. К нервным окончаниям моих рук и ног посылали электрические импульсы и проверяли, какие из них не реагируют на внешнее воздействие. В течение какого-то времени я не могла жевать и глотать твердую пищу, потому что мышцы, участвующие в этом процессе, не работали должным образом. В больнице я теряла сознание из-за аллергической реакции на внутривенные инъекции, а когда приходила в себя, видела врачей, склонившихся надо мной с пепельно-бледными лицами, и слышала тихую молитву медсестры. А потом были бесконечные недели, проведенные в центрах реабилитации, когда я заново училась сохранять равновесие и передвигаться по комнате с помощью ходунков, стоя на онемевших ногах, в которых возникали стреляющие боли.

Однако эта вездесущая тревога сама по себе казалась отдельной болезнью. Память, ясность ума и способность вспоминать слова изменились; собственный мозг казался мне чужим.

Иногда в телефонных разговорах я сочувствовала моей подруге Лайле, у которой была болезнь Крона[3], вызывавшая сходные когнитивные проблемы. Она рассказала мне, что однажды она отвезла своего старшего сына в детский сад и по ошибке оставила там и младшего (двухлетний мальчик отпустил ее руку и пошел поиграть в песочнице, пока она болтала с воспитательницей). Воспитательница потом догнала ее вместе с плачущим ребенком. «Я забыла своего сына!» – в отчаянии сказала Лайла. Семейный врач отправил ее к психиатру, который прописал ей препараты от повышенной тревожности и обсессивно-компульсивного расстройства и риталин от синдрома дефицита внимания (СДВ). «Я никогда не принимала золофт или риталин, пока не заболела», – с грустью сообщила мне она.

Я переживала за Лайлу; ее тревоги были отражением моих собственных. В следующий раз, когда я встретилась со своим терапевтом, сказала ей: «Кажется, часть моего мозга онемела и почти не работает, как мои руки и ноги». Это напоминало некоторых моих знакомых, с которыми случился микроинсульт. «Что мне с этим делать?» – спросила я в надежнее прояснить ситуацию.

Врач заверила меня, что о микроинсульте нет никакой речи. Она напомнила, что моя жизнь сильно изменилась и что случившееся можно объяснить травматическим опытом, который я пережила. Разумеется, моя психика могла пострадать. Между тем невролог подбадривал меня на пути к выздоровлению и обещал, что со временем все придет в норму.

Так и было, хотя некоторые мои когнитивные отклонения оказались устойчивыми, и я не могла избавиться от ощущения, что наравне с изменениями в теле некий физический сдвиг произошел и в моем мозге.

Я задалась вопросом, могли ли иммунологи, изучавшие влияние имунной системы на остальные внутренние органы, подозревать о существовании связи между иммунными нарушениями и психиатрическими расстройствами. Я решила копнуть глубже.

Между 2007 и 2010 годами, я сосредоточенно работала над книгами, читала лекции о моем восстановлении после болезни и оберегала свою молодую семью. Параллельно я продолжала поиск информации на волновавшую меня тему. Выяснилось, что некоторые исследователи в лабораториях по всему миру изучали эту самую связь. Я собрала все работы, прошедшие экспертную оценку, в которых пациенты с чрезмерно активной иммунной системой, вызывавшей воспалительные процессы в организме, сообщали о значительных когнитивных и эмоциональных проблемах.

Исследование 2008 года показало[4], что пациенты с рассеянным склерозом[5] (РС) также испытывают трудности с запоминанием и в несколько раз больше подвержены риску депрессии и биполярного расстройства, чем люди без РС.

В 2010 году анализ семнадцати разных исследований продемонстрировал, что наличие волчанки, которая часто проявляется в систематическом воспалении органов тела, связывают[6] со значительно большей вероятностью развития депрессии и даже психоза. Поразительно, но 56 % больных волчанкой[7] сообщали о когнитивных или психиатрических симптомах, включая плохую сосредоточенность, расстройства настроения, депрессию, неопределенную тревогу и проблемы с обучением. Волчанка также ассоциировалась с ранней деменцией.

В том же году, после изучения данных о здоровье трех миллионов людей в течение тридцати лет, исследователи установили[8], что люди, госпитализированные с бактериальными инфекциями, имели на 62 % больше шансов приобрести депрессию, биполярное расстройство и проблемы с памятью.

Несколько анализов клинических случаев, опубликованных в научной литературе, выявили связь между болезнями костного мозга, – того места, где «рождается» большинство наших иммунных клеток, – и шизофренией. В одном таком исследовании пациент, получивший трансплантат костного мозга[9] от своего брата, который страдал шизофренией, тоже стал проявлять шизофренические симптомы всего лишь через несколько недель после операции. В другом исследовании молодой человек с диагностированной шизофренией и[10] с острой миелоидной лейкемией получил трансплантат костного мозга от здорового донора и вылечился не только от рака, но и от шизофрении.

Но как бы убедительно ни выглядели все эти исследования, наряду с множеством других, регулярно выходивших в печать, не было никакого научного понимания того, как физическая болезнь тела может не просто служить причиной, а иметь хотя бы какое-то отношение к заболеваниям мозга.

Давайте ненадолго отступим в сторону и вспомним школьные основы биологии, особенно функции иммунной системы. Белые кровяные клетки – армия иммунной системы – постоянно циркулируют в теле человека, выискивая инородные тела: микробы, патогены и токсины из окружающей среды, которые мы не можем увидеть или почувствовать. За время, которое вам понадобилось для чтения этого предложения, ваша иммунная система успела отреагировать на тысячи невидимых угроз вашему благополучию. Это может быть облако микробов от вашего чихнувшего соседа в автобусе, бактерии в частицах грязи на салате из горшочка, который вы режете для «здорового завтрака». Грибки, забившие фильтры системы воздушного кондиционирования в вашем офисе. Токсичные химические соединения на новых пластиковых папках и ведерках, которые вы покупаете в магазине. Ваши белые кровяные клетки круглосуточно находятся на страже организма, защищая его от незваных гостей.

Если вы порезали палец, когда резали лук, то белые кровяные клетки иммунной системы бросаются в бой, как группа SWAT[11], нейтрализуя проникающие бактерии и одновременно залечивая поврежденную кожную ткань. Палец может распухнуть и воспалиться, вызывая болезненные ощущения, пока белые кровяные клетки продолжают выполнять необходимые ремонтные работы. Хотя боль и припухлость причиняют неудобство, на самом деле это значит, что иммунная система хорошо справляется со своей работой.

Однако воспаление может причинять вред организму. Если он испытывает перегрузку по ряду внешних и внутренних причин, то армия белых кровяных клеток может войти в режим перевозбуждения и начать ошибочно атаковать собственные ткани, суставы, органы и нервы организма, что приводит к таким аутоиммунным заболеваниям, как ревматоидный артрит, волчанка, рассеянный склероз и диабет первого типа.

Воспаление или аутоиммунное заболевание может развиться в любом внутреннем органе или системе организма. Белые кровяные клетки должны правильно распознавать угрозу. Если они не будут сражаться, то инфекции и патогены распространятся на другие органы, и человек умрет от сепсиса. Если они входят в режим перевозбуждения, то могут защищать от внешних угроз, но в то же время ошибочно направлять воспалительную атаку на внутренние органы, что приводит к новым болезным, которых у человека раньше не было. (В моем случае, болезнь первоначально была связана с желудочным вирусом. Мои белые кровяные клетки справились с инфекцией, но при этом зашли слишком далеко и начали разрушать миелиновые оболочки моих нервов, что привело к синдрому Гийена-Барре.)

В человеческом теле существует только один орган, который, по давнему убеждению ученых, не подвержен воздействию иммунной системы.

Это наш мозг.

Выходит, если действие иммунной системы не распространяется на мозг, то он не может быть затронут воспалением остальных систем организма.

Когда мы с лечащим врачом беседовали о когнитивных изменениях, происходивших во время обострения моего физического заболевания, то предполагали, что эти симптомы имеют чисто эмоциональную природу. Ведь в учебниках и справочниках десятилетиями утверждалось, что мозг остается недоступным для болезней, поражающих тело человека. Преобладающая концепция в неврологии, давно изучаемая в медицинских колледжах, гласила, что мозг имеет «иммунные привилегии». Ученые единогласно считали, что – к лучшему или к худшему – иммунная система обладает доступом ко всем органам нашего тела, за исключением головного мозга. Воспаление мозга может возникнуть лишь в случае внешнего воздействия, такого как тяжелая травма мозга, или инфекции, поражающей только мозговые ткани, такой как менингит. Другие воспалительные процессы в мозге казались невозможными.

Эта теория имела смысл по анатомическим причинам[12]. В конце концов, если воспаленный палец может распухнуть и стать вдвое больше обычного размера, кожа может растягиваться и вмещать продукты воспаления до их вывода наружу, хотя это и болезненный процесс. Но мозгу некуда расширяться: он просто-напросто заперт внутри черепа. Если давление станет слишком мощным, то он не переживет этого, как и мы сами. В экстремальных случаях при тяжелой травме головы, – например, после автокатастрофы, – мозговая ткань может распухнуть, и тогда хирурги уменьшают давление с помощью трепанации черепа. Поэтому у старых анатомов были веские основания полагать, что мозг не является частью иммунной системы[13].

Однако в 2011 году все больше исследователей начинали выражать сомнения в этой догме. Неврологи и иммунологи задавались вопросом: может ли мозг быть подвержен воспалительным процессам, и если да, то каким образом?

Но ответов на эти вопросы не было.

Время от времени я упоминаю о своем проекте «Мозг в огне», который я представила своему литературному агенту. Она выступила в роли «адвоката дьявола», когда спросила: «Но если мы не знаем, как или почему мозг может быть затронут действием иммунной системы организма, то как вы можете утверждать, что чрезмерная активность иммунной системы служит причиной расстройства мозговых функций?»

Честно говоря, между 2011 и 2012 годами – до революционных открытий, о которых я расскажу на следующих страницах, – я не могла доказать, что мозг может быть как-то затронут прочими расстройствами организма. Никто не понимал, как именно иммунная дисфункция организма может приводить к психиатрическим или нейродегенеративным расстройствам мозга, либо к когнитивному упадку. Мозг имел «иммунные привилегии», и этим все сказано.

Тем не менее, пока я беседовала с литературным агентом, научный мир находился на грани прорыва, который дал удивительные ответы на вопросы, тревожившие меня более пяти лет. Новое понимание связей между здоровьем иммунной системы и здоровьем мозга развивалось быстрыми темпами.

Все эти открытия вращались вокруг одного вида крошечных клеток, роль которых в поддержании здоровья мозга более ста лет оставалась почти неизвестной. Обманчиво миниатюрные клетки, называемые микроглией, никогда не рассматривались как нечто существенное в определении психического и когнитивного здоровья. Однако в 2012 году прорывное исследование показало, что, – в противоположность научной догме, – микроглиальные клетки обладают необыкновенной способностью защищать, восстанавливать и наполнять мозг миллиардами новых нейронов и триллионами синапсов, либо уничтожать и калечить их, оставляя за собой выжженную почву, как после лесного пожара[14]. Без ведома исследователей, микроглиальные клетки давным-давно функционировали как белые кровяные клетки мозга, следя за его здоровьем.

Фактически пятилетний промежуток между 2012 и 2017 годами был поворотным периодом для неврологии и иммунологии, когда открытие истинной роли микроглии позволило этим двум направлениям науки найти общую цель.

За эти годы ученые также обнаружили, что микроглиальные клетки мозга «переговариваются» с иммунными клетками тела прямым и косвенным образом: если в организме появлялось воспаление, это почти неизбежно приводит к иммунным изменениям в мозге. Более того, иммунные изменения в мозге могут проявляться как нейропсихиатрические или когнитивные расстройства.

Они могут затрагивать синапсы и нейронные связи даже при отсутствии признаков физических отклонений в организме.

Это значит, что мы начинаем понимать внутреннее здоровье мозга так, как казалось немыслимым всего лишь несколько лет назад. Открытие способности микроглии как строить, так и разрушать структуры мозга, обеспечило исследователей совершенно новыми инструментами для расшифровки здоровья и болезней мозга.

Тем не менее, несмотря на потрясающие открытия в мире науки, пациенты не знали о том, что было известно ученым, и почему эти сведения жизненно важны для их благополучия.

Будучи научным журналистом, я часто замечала, что проходит много лет, прежде чем ручеек информации о результатах научных исследований начинает поступать к пациентам, которые больше всего нуждаются в этом. Моя цель была очень простой: сообщать о находках, которые могут облегчить страдания многих людей, и закрывать «инновационный пробел» между научными знаниями и необходимой информацией для пациентов, чтобы они могли вести лучшую, более здоровую жизнь.

Поэтому я приступила к журналистскому расследованию, собирая, анализируя, обобщая и проводя параллели между историями о поразительных исследованиях микроглии. Это сыграло важную роль для понимания и борьбы с расстройствами, возникающими в головном мозге[15].

В этой книге я расскажу о зарождении, изучении и перспективах одного из самых мощных и преобразующих открытий в истории медицины – о новых функциях крошечных микроглиальных клеток, следящих за здоровьем мозга. На следующих страницах мы убедимся в том, что эти клетки обладают потенциалом для укрепления здоровья, помогая нам восстанавливать мозг такими способами, о которых раньше приходилось только мечтать. Я проведу вас в мир открытий, описывающих самые захватывающие перспективы лечения, о которых мне когда-либо приходилось рассказывать в своей тридцатилетней карьере научного журналиста.

Я убеждена, что вместе со мной вы поймете, как и почему новое представление о микроглии навсегда опровергло привычные и укоренившиеся мнения о связи между телом, мозгом и разумом, – в том числе, почему мозг на самом деле является иммунным органом, управляемым этими мощными, еще во многом загадочными иммунными клетками. Мы проследим за выздоровлением нескольких пациентов, чья жизнь волшебным образом преобразилась благодаря новому пониманию клеток микроглии, которые могут быть как ангелами, так и убийцами для мозга.

Наверное, самое важное заключается в том, что мы познакомимся с новейшими методами, которые помогают «перезагрузить» и перенаправить активность микроглии, чтобы крошечные иммунные клетки прекратили ненужные атаки, позволяя нейронам и синапсам расти и восстанавливаться.

Мы заглянем в лучшие исследовательские лаборатории и увидим, как работа небольших групп бесстрашных и преданных своему делу нейробиологов, обнаруживших необыкновенную силу микроглии, навсегда изменила будущее человеческого здоровья.

Вполне возможно, включая и ваше.

Глава 1

Случайный нейробиолог

Когда входишь в лабораторию Бет Стивенс в Бостоне, где она работает в должности адъюнкт-профессора неврологии в Бостонской детской больнице при Гарвардском университете, то первым делом видишь огромную белую доску. В центре ее находится подробный рисунок микроглиальной клетки, выполненный от руки ярко-зеленым флуоресцентным маркером. Похожие на щупальца отростки раскинуты в стороны от каплевидного центра, и каждый из них указывает на отдельный список основных исследовательских проектов в лаборатории Стивенс с выдленными дедлайнами. Очень элегантное решение.

Около пяти часов вечера. Рили, десятилетняя дочь Стивенс, заканчивает домашнюю работу, сидя за маленьким столиком рядом с письменным столом матери. Волосы Рили, такие же светло-русые, как и у мамы, заплетены в аккуратные косички. Она поправляет очки на носу, направляется к доске и берет маркер и губку для стирания. Ее голубые глаза озорно поблескивают.

– Рили, не стирай ничего с доски! – окликает ее Бет, изображая материнскую строгость. – Если ты что-то сотрешь, то начнется бог весть что!

Роб, муж Стивенс, заходит в комнату, чтобы забрать Рили после школы. Он тепло здоровается со мной, потом шутливо улыбается и указывает на серебристую чашку горячего эспрессо, которая стоит на столе его жены. Чашка все еще дымится.

– Да, я только что сделала еще один эспрессо, – говорит она, обмениваясь улыбкой с мужем. Еще одна большая кружка с надписью «Смерть хочет кофе» стоит у нее на столе. Она смотрит на меня и слегка пожимает плечами. – Эти кружки дарят сотрудники моей лаборатории. Думаю, это о многом вам говорит.

Перед тем как показать мне свою лабораторию, она провожает мужа и дочь и целует их на прощание. Стивенс выглядит стильной и бодрой в оливково-зеленом летнем платье; ее светлые волнистые волосы сколоты серебряной заколкой на затылке. Она указывает под письменный стол, под которым прямо на полу громоздятся высокие стопки рабочих бумаг и статей.

– А это для легкого чтения! – со смехом добавляет она. Над ее столом висят фотографии ее дочерей Рили и Зои вместе с их дошкольными рисунками. Там есть фотография пляжного домика на Кейп-Код, где они с мужем каждое лето проводят отпуск. Стивенс указывает на снимок, где она обнимает девушку в выпускной академической мантии и шапочке. «Это моя первая выпускница» – поясняет она. Еще там есть несколько коллажей, собранных из десятков лиц студентов и коллег, с которыми она работала последние двадцать лет.

– Когда мне становится тяжело, я смотрю на эти лица и снова чувствую себя счастливой, – говорит она.

В холле перед ее рабочим кабинетом стоит кофемашина, которую она подарила своей лаборатории. Она указывает на «двойные головки, чтобы два человека могли наливать кофе одновременно». (Один знакомый невролог описал Бет как женщину, «похожую на четверной эспрессо».[16] Довольно точное описание.)

Тарелка пирожных ожидает детей, которые, – как и Рили, – могут прийти в лабораторию на несколько часов после школы и сделать домашнюю работу, пока они дожидаются своих матерей. Да, большинство членов группы Стивенс – женщины.

Среди микроскопов и компьютерных экранов стоит аппарат, которого я раньше никогда не видела в биологической лаборатории: миниатюрная пивоварня.

– Мои студенты и аспиранты варят собственное пиво, – со смехом объясняет Стивенс. – Мы называем этот сорт «микроглиальным».

Лаборатория Стивенс – деловитое, уютное, пропахшее кофе и занятное место. В ней бывает до пятнадцати студентов и аспирантов, работающих над разными проектами. Стивенс также руководит второй исследовательской группой в институте Брода – центре биомедицинских и геномных исследований. Ее часто приглашают на неврологические конференции по всему миру, где она делится своими новаторскими открытиями о крошечных клетках, почти забытых наукой – микроглиальных клетках.

Но сначала все было совсем не так.

Во многих отношениях Бет Стивенс является «случайным нейробиологом».

Девушка, изучавшая природу

Бет Стивенс выросла в небольшом индустриальном городе Брокстоне, который знаменит своим обувным производством. Ее отец был директором начальной школы в центральной части Брокстона, а мать работала учительницей в начальной школе, рядом с домом. Чтение книг и занятия арифметикой всецело поощрялись в семье. Как и ее родители, Бет любила читать, и обладала практическим складом ума и любознательностью.

Она проводила часы на заднем дворе, переворачивая камни, залезая на деревья, изучая листья и наблюдая за насекомыми и пытаясь разобраться в работе невидимых механизмов природного мира.

Позднее, когда в средней школе на уроках биологии нужно было анатомировать лягушку, Бет не испытывала ни малейшего страха или отвращения по сравнению с ее одноклассниками.

– Я не могла представить ничего более увлекательного, чем наблюдение за работой внутренних органов лягушки, – говорит она, делая глоток эспрессо, пока мы сидим за столом. – Знаю, это может показаться ужасным, но после опыта вскрытия лягушки, когда я видела задавленную белку или опоссума на обочине дороги, то осторожно тыкала веткой в животное, пытаясь заглянуть внутрь. Я хотела понять, как функционировало живое тело и почему оно умерло.

Юной Бет казалось, что в мире нет ничего важнее и увлекательнее, чем заглядывать внутрь живых вещей.

В ее семье не было ученых. Когда она читала о биологе, который совершил некое волнующее открытие, он неизменно оказывался мужчиной. Пока она росла, у нее складывалось впечатление, что она выпадает из общества, потому что не похожа на остальных.

– Мне определенно не приходило в голову, что мои интересы могут привести к научной карьере, – вспоминает она.

Положение начало меняться, когда Бет поступила на интенсивный курс биологии при старших классах школы. Учитель, заметивший ее интерес, рассказывал ей истории о своих прошлых студентках, которые стали знаменитыми исследователями. У него была вторая работа в медицинской лаборатории, и он иногда приносил в класс свои проекты.

– Мы наливали разные питательные среды в чашки Петри[17], потом включали бунзеновские горелки, и я думала: «Ого, неужели это может быть настоящей работой?» – говорит Бет.

После окончания средней школы в 1988 году Стивенс стала изучать биологию и лабораторную медицину в Северо-Восточном университете в Бостоне, уверенная в том, что позже сможет поступить в медицинский университет. Один семестр она проработала стажером в клинической лаборатории, где помогала исследователям в выявлении вспышки пищевого отравления: они обнаружили бактерию Listeria monocytogenes в сосисках из магазина.

После выпуска она хотела найти работу, которая сделала бы ее резюме убедительнее, и в то же время продолжать готовиться к вступительным медицинским экзаменам. Ее будущий муж Роб Грэм, с которым они тогда встречались, получил работу на Капитолийском холме в Вашингтоне. Стивенс стремилась получить опыт лабораторных исследований, а одна из самых больших и лучших в мире лабораторий находилась в пригороде Вашингтона, в Национальном институте здоровья (NIH).

– В 1993 году мы переехали в Вашингтон. Я думала, что мне несколько месяцев придется проработать официанткой в ресторане чилийской кухни рядом с Национальным институтом здоровья, – вспоминает Бет. – В перерыве я снимала фартук и бегала туда, чтоб найти бюро трудоустройства. Я оставила там свое резюме.

В свободное время ей нравилось читать научные журналы, и однажды она прочитала «очень странную и увлекательную историю о женщине с паразитной инфекцией в глазу. Тогда я решила, что мне хотелось бы работать с инфекционными заболеваниями». Среди десятков заявлений о приеме на работу, которые она подавала, одно было к лауреату Нобелевской премии, который изучал инфекционные заболевания и ВИЧ.

Через десять месяцев поиска работы Стивенс получила предложение от ВИЧ-лаборатории занять должность лабораторного техника. Ей было двадцать два года, и она думала, что нашла работу своей мечты.

– Но потом я получила еще одно предложение, – на этот раз от ученого, в чью лабораторию я не обращалась, – с легким смущением говорит она.

Дуглас Филдс в то время был молодым нейробиологом, который обустраивал свою первую лабораторию при Национальном институте здоровья. Его звонок оказался совершенно неожиданным для Бет.

– Он сказал мне, что перелистал пачку отвергнутых резюме в кадровом отделе института, и мое привлекло его внимание, – говорит она. – Он объяснил, что изучает особенности спайковых разрядов нейронов и их влияние на развитие мозга[18].

– В то время я и не помышляла о том, чтобы заниматься неврологией и тем более нейробиологией, – говорит Стивенс. Кроме того, для человека, который интересовался вирусами и инфекционными заболеваниями, это казалось менее интересным, чем изучение ВИЧ. Поэтому она отклонила предложение Дуга Филдса.

И тут жизнь совершила неожиданный поворот.

– Я впервые пришла на работу в ВИЧ-лабораторию лауреата Нобелевской премии, и администратор сообщил мне, что было принято решение прекратить прием новых сотрудников. Они просто забыли поставить меня в известность, что больше не нуждаются в моей работе. Я вернулась домой, чувствуя себя отвергнутой. Я никогда в жизни не испытывала таких чувств. На следующий день я вернулась в ресторан и снова надела фартук официантки. Почти за целый год поисков работы я получила только два предложения и отвергла одно из них, а второе оказалось ошибочным!

Бет Стивенс была не из тех, кто опускает руки, поэтому она изобрела эксцентричный план.

– Мне было слишком неловко звонить Дугу и спрашивать, осталась ли открытой его вакансия. Кроме того, я понимала, в каком положении окажусь, если он ответит, что место уже занято.

Поэтому Бет и Роб устроились за столом на кухне в их съемной квартире и позвонили в лабораторию Дуга. Роб представился недавним выпускником колледжа с ученой степенью в биологии и медицине и сказал, что хочет устроиться на первую работу. Дуг стал задавать ему технические вопросы, связанные с его вымышленным опытом. Роб быстро записывал их и передавал Бет. Она писала ответы, а он читал с листа. Когда Роб повесил трубку, то с торжествующим видом сказал ей: «Он все еще ищет нового лаборанта!»

Бет смеется, вспоминая свою маленькую диверсию.

– Я подождала две недели, чтобы обман не казался слишком очевидным, а потом позвонила Дугу и спросила, нужна ли ему еще новая сотрудница. И тогда, – о, чудо! – он второй раз предложил мне работу. Это было одно из лучших решений в моей жизни.

Лабораторная лихорадка

Стивенс сразу же приступила к работе в лаборатории Дуга Филдса. Он предложил ей сосредоточиться на росте миелина, белого жироподобного вещества, которое окружает нейроны и защищает их.

– Я несколько недель читала статьи и звонила ученым, которые знали, как выращивать миелин, – говорит она. Когда ей, наконец, удалось вырастить миелин в чашке Петри, «это было так здорово, что я не могла отвести глаз от него. В тот момент я попалась на крючок; я поймала научное помешательство».

Между тем Филдс стал заниматься определением функции клеток одного вида, который принимает участие в развитии мозга – шванновских клеток. Эти клетки принадлежали к группе малоизученных, которые не являются нейронами, – так называемых глиальных клеток. В то время среди ученых существовало общее мнение, что глиальные клетки играют довольно простую роль в структурах мозга, поддерживая существование нейронов и синапсов.

Филдс интересовался шванновскими клетками[19], потому что в развивающемся эмбрионе они способствовали росту миелиновых оболочек, защищавших нейроны.

В то время нейроны были безоговорочными любимцами в мире научных исследований. Ведь они отвечают за создание триллионов синаптических соединений, необходимых людям для того, чтобы думать, чувствовать, запоминать, учиться и любить во всех смыслах и качествах этих понятий.

Нейроны рассматривались как игроки высшей лиги во всем, что касалось нашего настроения, психического здоровья и памяти. Глиальные клетки находились в низшей лиге: они заботились о потребностях нейронов примерно так же, как свита помощников делает все, чтобы выполнить любую прихоть кинозвезды.

Каждый эмбрион возникает в виде шарика из стволовых клеток. По мере развития плода в утробе стволовые клетки начинают подразделяться на разные типы, создающие органы и системы человеческого тела. К примеру, некоторые стволовые клетки становятся кератиновыми, формирующими ногти и волосы. Другие – клетками внутренних органов и составляют ткани сердца или печени. Третьи – нервными клетками тела или нейронами мозга.

Небольшое семейство глиальных клеток содержит четыре разновидности, включая шванновские клетки. Они развиваются разными путями, и исследователи до сих пор изучают и обсуждают их роль в головном мозге. Глиальные клетки, называемые олигодендроцитами, подобно шванновским клеткам, возникают в развивающемся человеческом эмбрионе из того же семейства стволовых клеток, что и нервные клетки. Они тоже поддерживают рост миелиновых оболочек. Третий вид глиальных клеток, астроциты, возникает из того же семейства стволовых клеток, что и нейроны; они влияют на рост нейронов и синапсов.

Однако существует и четвертый вид глиальных клеток, к которому ученые почти не испытывали интереса в контексте нормальной мозговой функции: это микроглия.

– Люди просто не думали, что микроглиальные клетки имеют какое-то большое значение в здоровом развитии мозга, – объясняет Бет, оглядываясь в прошлое. Одним из разочарований Бет при попытках выращивать миелин в лаборатории стало то обстоятельство, что часто в чашках Петри он «загрязнялся» микроглиальными клетками.

– Микроглия портила мои эксперименты, – говорит она, иронично улыбаясь. – Эти клетки попадали в мои культуры или на предметные стекла биологических препаратов, когда я собиралась изучать под микроскопом другие клетки. Я стонала про себя: «О, нет, опять эта несносная мелкая микроглия!»

Бет Стивенс была не одинока в своем презрительном отношении к крошечным клеткам. В то время, когда финансирование исследований клеток мозга находилось на подъеме, микроглия оставалась единственным видом мозговых клеток, не входившим в круг интересов у неврологов. Когда ученые вообще говорили о микроглии, то обычно проклинали ее.

Все, что ученые тогда знали о них, можно было описать двумя словами. Эти клетки были крошечными (отсюда и приставка «микро» в названии), и они были неинтересными[20]. Судя по всему, микроглиальные клетки выполняли только одну функцию. Если нейрон умирал, они уносили его. Они также избавлялись от клеток, естественным образом отмиравших при старении. По сути, они были скромными мусорщиками и могильщиками. Роботами-домохозяйками, не более того.

И все-таки, Стивенс была поражена тем обстоятельством, что эти «досадные» маленькие клетки составляют значительную часть «населения» мозга: около одной десятой части от всех мозговых клеток. Несмотря на их количество, лишь немногие ученые обращали на них внимание или следили за их деятельностью, поэтому никто не подозревал об истинных способностях этих миниатюрных клеток.

– Это была неразгаданная тайна неврологии, – говорит она.

Бет Стивенс отметила про себя свои наблюдения и отложила их в долгий ящик.

Между тем она по-прежнему собиралась поступить в медицинский университет. Однажды, когда Филдс увидел, как она готовится к вступительным тестам, он сказал, что если она будет учиться в университете, ему придется найти кого-то другого на ее место.

– В тот момент я поняла, что не хочу никому отдавать мою работу, – говорит она. – Меня больше увлекала идея изучать жизнь под микроскопом в лаборатории, чем обследовать пациентов в клинике.

Более того, Бет Стивенс считала, что их работа когда-нибудь приведет «к новому пониманию развития болезней», которое с большой вероятностью поможет «предотвращать или лечить новые заболевания у пациентов». Она отозвала свои документы на поступление в медицинский университет и стала заведующей лабораторией у Филдса. С его помощью в 1994 году она начала работу над своей кандидатской диссертацией по неврологии в Мэрилендском университете.

Иногда за проведением экспериментов, управлением лабораторией и работой над кандидатской диссертацией Бет настолько забывала о времени, что «устраивала маленькую постель из одежды и спала на полу под столом для совещаний. Зато с утра можно было сразу проверить, как продвигаются мои эксперименты».

В 2003 году, почти через десять лет после поступления в лабораторию Филдса, Бет Стивенс защитила кандидатскую диссертацию по неврологии.

Маскировка под домохозяйку

В 2004 году Бет Стивенс пригласили продолжить ее научные исследования в лаборатории другого известного нейробиолога, – доктора Бена Барреса из Стэнфорда. Он считался ведущим мировым специалистом в исследовании глиальных клеток. Тогда он занимался в основном астроцитами и их воздействием на нейроны. Однако с недавних пор он тоже интересовался вопросом о реальных функциях микроглии в головном мозге. Его интересы вполне совпадали с интересами Бет. Кроме того, в профессиональном отношении для нее пришло время двигаться дальше; по выражению одного ученого, оставаться на том же месте после защиты кандидатской диссертации было равнозначно «карьерному самоубийству». Поэтому Бет и Роб, теперь уже супруги, собрали свои вещи и переехали на другой конец страны в Пало-Альто, штат Калифорния.

Примерно в то время исследователи разработали новый мощный метод наблюдения за мозгом и получения движущихся изображений в высоком разрешении. Он позволял увеличивать вид даже самых крошечных клеток до огромных визуальных проекций. Один исследователь выступил в лаборатории Барреса с докладом и продемонстрировал серию методов, которые дают гораздо лучший обзор клеток мозга. До этого момента Бет Стивенс не видела ничего подобного[21].

– Эти нейровизуальные исследования впервые показали микроглию в действии, – вспоминает Бет. – Мы вдруг смогли увидеть ее внутри мозга; у нас появился новый визуальный инструмент, позволявший вести наблюдение за ней.

Стивенс встает из-за стола, за которым мы беседуем, и подходит к компьютеру, чтобы показать на экране первую видеосъемку микроглии. Она наклоняется к монитору и указывает карандашом на клетки микроглии, танцующие внутри мозга. То, что я вижу, напоминает фотографии Млечного Пути, но как будто все звезды стали зелеными и кружатся большими скоплениями на фоне черного неба.

– Я была потрясена, когда впервые увидела это, – говорит Бет[22]. – Я наблюдала, как эти ярко-зеленые микроглиальные клетки перемещаются в мозге. Они были чрезвычайно активными. И если мозг испытывал шок, вроде травмы от удара, микроглия протягивала свои длинные щупальца прямо к этому месту. Я думала: «Ого, что же делают эти маленькие клетки? Они так подвижны! Они повсюду! Никакие другие клетки мозга так себя не ведут. Почему же мы так долго не обращали внимания на них?»

Общее происхождение

Между тем другие ученые тоже стали проявлять больший интерес к микроглии.

Исследователи из школы медицины Маунт-Синай в Нью-Йорке задавались вопросом: «Когда микроглия впервые появляется при развитии эмбриона?» Как выяснилось, очень рано. Она возникает из того же семейства стволовых клеток, из которых формируются белые кровяные клетки иммунной системы и лимфа. Однако вместо того, чтобы оставаться в теле, как они[23], на девятый день после зачатия микроглия поднимается вверх по кровотоку и проникает в мозг эмбриона, где и остается на протяжении всей жизни человека.

Иными словами, микроглия и белые кровяные клетки имеют одинаковую историю происхождения. Они являются близкими родственниками, но «штаб-квартира» микроглии находится в том органе, который издавна считался неприкосновенным для иммунной системы[24]. Это правда, что белые кровяные клетки не имеют доступа в мозг, но им это и не нужно, поскольку их родственники, микроглиальные клетки, уже следят за порядком на районе.

Только теперь ученые начали понимать, что микроглия выполняет функцию белых кровяных клеток для мозга.

Бет Стивенс приступила к тщательному изучению микроглии. Эти крошечные клетки выглядели головокружительно при увеличении.

Под мощным микроскопом отдельные клетки микроглии напоминали изящные древесные ветви с многочисленными гибкими побегами. Эти ветви непрестанно кружили по мозгу, выискивая малейшие признаки расстройств и неполадок. Когда микроглиальные клетки двигались мимо нейронов, они вытягивали и втягивали крошечные отростки, легко прикасаясь к каждому нейрону и как бы спрашивая: Как вы себя чувствуете? Все в порядке, или не очень? – словно врач, пальпирующий живот пациента или проверяющий рефлексы, постукивая по локтям и коленям.

Эти клетки действовали быстро.

– Мне не приходилось видеть, чтобы другие клетки действовали так целенаправленно, – вспоминает Бет. – Они не только составляют 10 % от всех клеток мозга; прямо сейчас, пока мы говорим, они обследуют каждый уголок нашего мозга. Например, если человек заинтересован тем, что он читает, то их активность только усиливается! Их ежедневная работа состоит в проверке систем. Как ведет себя этот нейрон? Что происходит с этим синапсом? О, там что-то происходит, – скорей туда, посмотрим, что случилось!

Стивенс была зачарована этими крошечными танцорами.

– Ни одна другая клетка в нашем мозге не может двигаться, определять ничтожные изменения и реагировать на них; сам этот факт казался мне невероятно увлекательным. И, как выяснилось, микроглия была изначально предназначена для этого.

В лаборатории Бена Барреса Стивенс приступила к работе над новым проектом. Она стала изучать процесс сокращения синапсов для формирования здорового мозга в ходе нормального развития. А именно, они с Барресом старались выяснить, какую роль иммунная система под названием система комплемента[25] может играть в удалении лишних синапсов при развитии мозга.

В то время ученые знали, что система комплемента играет невероятно важную роль в организме. Когда в одном из органов умирает клетка или появляется патоген – инородное вещество или микроорганизм, – которому там не место, молекулы системы комплемента быстро помечают его для удаления. Потом иммунные клетки – в данном случае вид белых кровяных клеток, известный как макрофаги (от греческого «большие едоки»), – находят метку, окружают инородную клетку или патоген и уносят ее.

В человеческом теле макрофаги также играют большую роль при различных воспалениях и физических заболеваниях, особенно аутоиммунного типа. При активизации они могут вырабатывать массу воспалительных химических соединений, которые причиняют значительный ущерб. К примеру, при аутоиммунном заболевании они иногда заходят слишком далеко в своих усилиях по разрушению патогенов и начинают причинять вред соединительным тканям. Это наблюдается при таких болезнях, как ревматоидный артрит[26], когда макрофаговые иммунные клетки разрушают хрящевую ткань.

Однако ранее не считалось, что система комплемента играет какую-то роль в здоровье и нормальном развитии мозга. В медицине преобладало мнение, что мозг не является иммунным органом, а потому иммунные клетки вроде макрофагов в нем не действуют. Поэтому Стивенс и Баррес были не вполне уверены, по какой причине исчезают синапсы.

Тем не менее ученые предположили, что, возможно, каким-то неизвестным образом система комплемента играет роль в определении того, какие синапсы мозга подлежат устранению в ходе нормального развития, а какие должны остаться.

Когда плод созревает в утробе, в развивающемся мозге возникает гораздо большее количество синапсов, чем это необходимо. Затем мозг должен избавиться от лишних для достижения хорошей синаптической связности, обеспечивающей сложную работу человеческой психики. В ходе этого процесса некоторые разновидности синапсов устраняются, в то время как другие сохраняются и даже укрепляются. Как в садоводстве, такая «стрижка» является полезным делом; без нее мозг не мог бы правильно развиваться.

Представьте дерево, которое непрерывно пускает все новые и новые ветви, пока не оказывается настолько угнетенным собственным ростом, что больше не может поддерживать здоровое существование. Такое дерево вскоре упадет или засохнет. То же самое относится к триллионам синапсов, которые возникают еще до появления ребенка на свет.

Бет Стивенс и Бен Баррес задавались вопросом: что, если комплементы помечают лишние синапсы и посылают от них химические сигналы «съешь меня», и тогда они разрушаются? Подобно тому, как в теле человека помеченные ими же клетки разрушаются макрофагами иммунной системы. Что, если это способ подготовки мозга к нормальному и здоровому развитию?

Они решили доказать (и впоследствии доказали), что так оно и есть. Когда комплементы помечали синапсы[27] сигналами «съешь меня», то эти синапсы исчезали из мозга, как по мановению волшебной палочки. Подумайте о том, как вы отмечаете электронные письма, которые хотите удалить. Сервер электронной почты распознает такие метки, и когда вы нажимаете на иконку корзины, они исчезают. Именно это увидели Стивенс и Баррес, когда наблюдали, что происходит с мозговыми синапсами, которые были помечены комплементами.

Их фундаментальная статья, опубликованная в 2007 году, вызвала резонанс в научном мире. Однако для Бет Стивенс это открытие отвечало лишь на один из множества ее вопросов. Какая причинно-следственная связь работала в данном случае? Что именно уничтожало помеченные синапсы и заставляло их исчезать? Возможно ли, что микроглия принимает участие в процессе, который предопределяет функцию мозга на протяжении всей жизни? Может ли она быть аналогом макрофагов в головном мозге, который реагирует на сигналы «съешь меня» и формирует структуру синаптических связей еще в утробе?

И, что не менее важно, думала Стивенс, может ли такая «стрижка» когда-либо выходить из строя?

Отсюда начался путь к очередному судьбоносному прорыву. Бет Стивенс задавалась вопросом: что, если этот процесс происходит не только во время развития мозга, но и может повторно активзироваться на более позднем жизненном этапе, уничтожая нужные и необходимые нейронные соединения и синапсы, что приводит к расстройствам и болезням в зрелом возрасте? Могут ли эти докучливые и почти бесполезные микроглиальные клетки на самом деле уничтожать крайне важные синапсы в мозге взрослого человека? Может ли иммунная клетка мозга (та самая, которой медицина решительно пренебрегала до сих пор) решать, какие синаптические связи должны сохраняться, а от каких нужно избавиться, и таким образом заниматься тонкой настройкой здоровья нашего мозга?

Пока Бет Стивенс занималась исследованием этих вопросов и стояла на пороге открытий, которые привели к пересмотру учебных программ медицинских колледжей, пациенты, лечащие врачи и психиатры оставались в полном неведении относительно поразительного научного прогресса в понимании человеческого мозга.

Одним из таких пациентов была Кэти Харрисон. В 2008 году (когда Бет Стивенс заканчивала свою докторскую у Бена Барреса) она защитила кандидатскую диссертацию по социологии и боролась с тяжелейшими психиатрическими симптомами, которые в разной степени опустошали ее жизнь как женщины, как профессионала и как матери.

Глава 2

Подняться на десять футов из сорокафутового колодца

В последний год обучения в аспирантуре, незадолго до получения кандидатской степени по социологии Кэти Харрисон достигла дна темного колодца, в который падала большую часть своей молодости.

Ее нервы были настолько измотаны стрессом из-за попыток угодить своему суровому научному консультанту, что Кэти начала время от времени видеть странные вещи.

Однажды она возвращалась из магазина в свою маленькую квартиру-студию и уронила на пол пакет с молодой морковью. Пакет порвался, и морковь рассыпалась по белому линолеуму. Когда Кэти посмотрела на пол, ей показалось, что она видит ползающих повсюду оранжевых тараканов.

Примерно в то же время ей стала постоянно слышаться неприятная музыка из соседней квартиры. Она подошла к двери, постучалась и попросила:

– Вы не могли бы сделать музыку потише?

– У меня нет никакой музыки, – ответил из-за двери ее сосед.

Когда она второй раз постучалась в его дверь, он закричал:

– Перестаньте стучать; вы что, сумасшедшая? Сходите к врачу!

Кэти, которой уже поставили диагноз «большое депрессивное расстройство» (БДР) в колледже, обратилась к своему терапевту. Врач объяснил, что если курс лечения от депрессии недостаточно эффективен, то пациенты могут испытывать зрительные и слуховые галлюцинации, вызванные неправильной работой мозга. Тогда Кэти пошла к психиатру, и он увеличил дозировку препаратов от депрессии, которые она уже принимала. Он также добавил в этот фармацевтический коктейль стабилизатор настроения.

Галлюцинации у Кэти скоро прошли, но она по-прежнему изнемогала от тревоги и испытывала расплывчатое ощущение безнадежности, которое перемежалось приступами паники.

Это происходило в 2008 году, тогда ей было 34 года.

Десять лет спустя мы с Кэти Харрисон встретились в кафе в Арлингтоне. Нас проводили за свободный столик в зале, но как только мы присели, я заметила, что лицо у Кэти бледное и напряженное.

– Все в порядке? – спросила я.

– Я не могу здесь оставаться, – сказала она. – Мне не продержаться и пяти минут. – Звуки разговоров между посетителями, звяканье кофейных чашек о блюдца и мелькание официантов – все это было невыносимо для нее. – Мой мир стал слишком ограниченным, – объяснила Кэти. – И рестораны не являются его частью.

Мы вышли на улицу и устроились за тихим столиком на летней веранде, вдали от шума и толкотни. Был ясный и теплый день, но Кэти сказала, что она чувствует себя скорее оцепеневшей, чем паникующей.

Кэти немного рассказала мне о своей нынешней жизни. Она была матерью-одиночкой и воспитывала маленькую дочь и сына, и по-прежнему боролась с тревогой и резкими перепадами настроения. По ее словам, утром три дня назад она чувствовала себя парализованной ощущением неизбежного ужаса.

Когда Кэти вспоминала тот день, крапчатый свет, пробивавшийся через кроны деревьев, играл на ее лице и локонах светло-русых волос. Ее глаза были тусклыми, как будто кто-то убрал маленькие отблески света из них и наполнил коричневатой мутной водой.

Когда она проснулась в то утро, на улице шел сильный дождь. Она всю ночь провела без сна, тревожась то об одном, то о другом, пока за шторами не забрезжил рассвет, обещавший хоть какое-то облегчение. Но когда она услышала дождь, ей стало плохо. Живот свело от мыслей о том, что может случиться, пока она будет везти сына и дочь в школу.

«Вдруг дорога будет слишком скользкой? – думала она. – Вдруг ремни окажутся плохо пристегнуты? Если я не поспешу, то мы опоздаем! Что тогда подумают учителя? Я даже не причесалась, я так устала… Если я буду невнимательна, то попаду в аварию… Лучше просто остаться дома…»

Как это часто бывает, тревога обрушилась на Кэти внезапно, как физическая боль.

Ей понадобились все оставшиеся силы, чтобы разбудить восьмилетнюю дочь Минди, покормить ее овсянкой быстрого приготовления, надеть на нее плащ и проследить, как она садится в школьный автобус.

Теперь она должна привезти своего сына Эндрю в подготовительную школу. У него был «день чтения», – особенный день, когда педагог садился рядом с ним и читал книги. Эндрю любил такие дни. Кэти могла отвезти его туда… не так ли?

Болезненная тревога была для нее не новой. Больше всего ее пугала возможность утраты в сочетании со стихийной силой природы. Будучи подростком, она паниковала, когда родители поздно возвращались домой. Кэти было страшно, что с ними что-то случится и они погибнут. Однажды на уроке здоровья в старших классах, когда медсестра рассказывала о том, как нужно высасывать яд после змеиного укуса, Кэти упала в обморок. Когда у нее брали кровь на анализ по назначению врача, ее или рвало, или она теряла сознание. Родителям сказали, что у нее гемофобия (боязнь крови). К тому времени, когда Кэти поступила в колледж Лиги плюща[28], у нее развилась клаустрофобия, и она пользовалась лестницами вместо лифтов, рассказывая однокурсникам, что делает это «для разминки».

Теперь, будучи разведенной матерью-одиночкой, исполненной решимости обеспечить лучшее будущее для своих детей, она принимала новый медицинский коктейль. Кэти также пробовала когнитивно-бихевиоральную и разговорную терапию. Она прибегала к EMDR (eye movement desensitization and reprocessing) – десенсибилизация и повторная обработка движений глаз, при которой терапевт заставляет пациента быстро переводить взгляд туда-сюда и думать о болезненных переживаниях прошлого с целью рассеять стресс от таких воспоминаний. Она пробовала соматическую терапию, когда пациентов учили сосредоточиваться на телесных ощущениях, настраиваться на них и с безопасного расстояния наблюдать за своими чувствами. Она применяла биологическую обратную связь и акупунктуру для расслабления болезненного напряжения в мышцах спины и шеи.

– Мой психиатр даже проверил меня на дефицит нейротрансмиттеров и авитаминоз и назначил полдюжины пищевых добавок в дополнение к моим обычным препаратам, – сказала Кэти ровным, почти монотонным голосом.

Она также регулярно встречалась со специалистом по интеграционной терапии, и недавно ей поставили диагноз – синдром Хашимото. Это аутоиммунное заболевание, при котором иммунная система организма ошибочно атакует щитовидную железу. Кэти прилагала все силы для «заботы о себе». Она медленно бегала трусцой каждое утро, чтобы «побольше двигаться», ела только здоровую пищу и пользовалась записями для медитации, которые помогали ей ровно сидеть, правильно дышать и успокаивать мысли.

Но, несмотря на все усилия, дожив до сорока четырех лет и проснувшись дождливым утром, Кэти осознала: «Я могла контролировать свою тревогу не больше, чем эпилептик – припадки».

– Я просто стояла и смотрела на ливень в окошко перед входной дверью, – сказала она. Капли дождя на пороге создавали нереальный импрессионистский сюжет. – Казалось невозможным выйти за дверь и попасть в этот мир, – продолжала она. – Я не знала, как отвезу Энди, приведу его в подготовительную школу и заберу после занятий.

Тем не менее она постаралась. Кэти опустилась на колени, чтобы помочь Энди одеться. Ее маленький сын стоял, поглядывая на нее, словно желая убедиться, что с мамой все в порядке. Кэти сняла с него пижаму и надела штаны.

Потом она заметила, что дождь усилился. Ужас сковал ее тело и разум. Она чувствовала сильный упадок сил, непреодолимую вялость и апатию. Все вокруг доносилось до нее словно через толстый слой воды, как будто она приняла снотворное. Ее пальцы дрожали.

– Мама плохо себя чувствует, – сказала она Эндрю и опустилась на пол рядом с ним, с рубашкой в руках. – Сегодня мы останемся дома и устроим тихий день, ладно?

Она сказала сыну, что он может поиграть на ее iPad и смотреть телевизор сколько угодно. Это было редким подарком.

У Кэти даже не хватило сил позвонить в школу и связно объяснить причину отсутствия Энди. Она вспоминает свои мысли: «Здравствуйте, у меня приступы тревоги и депрессии, я сижу на лекарствах и сегодня слишком плохо себя чувствую, чтобы выехать из дома».

– Я чувствовала себя жалкой, мне было стыдно, – сказала она мне.

Эндрю играл на iPad, а Кэти тихо плакала в постели, сожалея о жизни, которая казалась необъяснимым образом утраченной.

Кэти вспоминала и другие случаи, когда она подводила своих детей. Несколько месяцев назад она стояла вместе с другими родителями, забиравшими детей из начальной школы, и ждала, когда выйдет третий класс, в котором училась Минди. Вдруг на нее нахлынули угрызения совести. «У других матерей были специальные дни для развлечений с детьми», – пояснила она. Она вдруг осознала, что была «единственной мамой, незнакомой с другими». «Моя жизнь была чрезвычайно ограниченной; вся моя энергия уходила на выживание и борьбу с депрессией. Каждый день превращался в битву», – вспоминает Кэти.

В тот день ее беспокойство быстро переросло в давно знакомый приступ тревоги. По словам Кэти, «это все равно что слишком долго смотреть на солнце. Трудно что-то видеть или думать. Разум как будто парализован».

– Я смутно понимала, что скоро меня охватит паника, поэтому пошла в пустую классную комнату и постаралась глубоко дышать, – вспоминает она. Другая женщина, заметившая состояние Кэти, пошла за ней, чтобы помочь в случае необходимости. – К тому времени мое дыхание так участилось, что она выбежала из комнаты и позвала медсестру. Она подумала, что у меня сердечный приступ.

Утром Кэти чувствовала себя слишком плохо, чтобы отвезти Эндрю в подготовительную школу. Она спала и отдыхала почти весь день, потом попросила соседку забрать дочь из школы. На следующий день Кэти почувствовала себя немного лучше. Смелее. Она отвезла сына на занятия. Когда она привела его в классную комнату, учитель и его помощница с озабоченным видом вышли им навстречу.

– Очень жаль, что Эндрю вчера не смог прийти на свой «день чтения», – сказал учитель. – У него все в порядке?

Кэти старалась найти правдоподобный ответ. Она почувствовала, как теплая рука сына сжала ее руку, пока они стояли в центре комнаты. На стенах висели детские рисунки: ярко раскрашенные улыбающиеся лица, желтые солнышки с длинными лучами, счастливые дети и родители, взявшиеся за руки. Ее сердце гулко стучало в груди. «Вчера я не могла приехать сюда!» – наконец выпалила она.

На мгновение в комнате повисла абсолютная тишина.

– Оба учителя смотрели на меня, как на самую дурную мать в мире, – сказала Кэти. То же самое делали и другие матери, которые слышали разговор, когда целовали детей на прощание.

Кэти поцеловала Эндрю в лоб и выбежала из комнаты.

Когда Кэти ехала домой через пригороды Северной Виргинии, в ее голове теснились сотни мыслей. Ей было стыдно, но вместе с тем она испытывала гнев.

– Как объяснить людям, которые никогда этого не испытывали, что такое жизнь посреди нескончаемого приступа паники? – спросила она. Я чувствовала, сколько сил и решимости стоит Кэти, чтобы подбирать слова и строить фразы, останавливаться и выдавливать из себя улыбку.

– Если бы я сказала, что не смогла приехать, потому что сломала запястье, то они бы спросили: «Как мы можем помочь вам?» – продолжала она. – Но если бы я была откровенной и честно рассказала о своей тревоге и депрессии, то учителя и другие матери подумали бы, что я спятила.

Потом она призналась:

– Я уже давно решила, пусть лучше люди осуждают меня и считают «плохой матерью», чем смотрят, как на психически неполноценного человека. Мне так удобнее, поскольку в глубине души я знаю, что я хорошая мать, – по крайней мере, большую часть времени я изо всех сил стараюсь, чтобы мои дети были счастливы. Правда, сейчас я уже не уверена, что и думать. Вдруг я действительно сумасшедшая, и другие люди чувствуют это?

Кандидатская степень Кэти по социологии и ее последующее образование в сфере социальной работы, – она работала консультантом в центре общественного здоровья, – позволили ей увидеть изнутри, как пациенты с трудноизлечимыми проблемами психического здоровья борются с собой и с предрассудками окружающих людей. Кэти знала, что на нее будут смотреть как на одного из пациентов, о которых в сфере психиатрии принято говорить как о «безнадежных случаях».

Не то чтобы она сама не добилась никаких успехов. За последние десять лет Кэти почувствовала некоторое улучшение своего состояния. Сотни часов терапевтических бесед и огромное количество антидепрессантов и пищевых добавок помогли ей. У нее бывали хорошие дни и даже месяцы. Иногда она чувствовала себя настолько хорошо, что могла работать волонтером в школе.

– В такие дни я стараюсь насытиться впечатлениями: работаю над художественным проектом с сыном или дочерью, помогаю лепить динозавров из глины, слушаю детский смех.

Глубоко внутри Кэти чувствует, что она способна жить такой жизнью.

– Но я просто не знаю, что еще можно попробовать, – сказала она с самоуничижительным вздохом. Она признавала, что десятилетие тяжких усилий принесло свои плоды. – Это позволило мне подняться на десять футов из сорокафутового колодца, но это не значит, что я выбралась из него. Я невольно задумываюсь о том, что происходит в моем мозге, и задаюсь вопросом: если я исчерпала все лекарственные и психологические способы, какие только могла найти, то как мне выбраться из этой бездны?

В ее глазах стоят слезы, и она почти сердито вытирает их, чтобы они не потекли по щекам. Я вспоминаю слова Ван Гога[29], когда он описывал свою депрессию в письме своему брату: «Чувствуешь себя так, как будто лежишь на дне глубокого, темного колодца, связанный по рукам и ногам и совершенно беспомощный».

Ужас, у которого нет имени

Страдающим от психических расстройств всегда было чрезвычайно трудно, почти невозможно объяснить глубину их мучений тем, кто никогда не испытывал ничего подобного. Обстоятельство, что врачи в целом понимали душевные муки с биологической точки зрения, почти не облегчало положения.

Слово «меланхолия» впервые появилось в английском языке в 1303 году[30]. В средневековую эпоху считалось, что ее причиной является избыток черной желчи, – некой жидкости, якобы вырабатываемой организмом. В XIX веке врачи Викторианской эпохи стали называть повышенную тревогу и депрессию «неврастенией» у мужчин и «истерией» у женщин. Неврастения сопровождалась физическими болями и страданиями. Истерия характеризовалась эксцентричным, театральным, беспокойным и нервозным поведением. Лучшим лекарством от этих недугов[31] считался отдых и покой, при котором пациент избегал любых физических или умственных нагрузок.

В конце XIX века меланхолию часто называли «мозговой горячкой», когда человек просто не мог нормально существовать из-за нервозности или в результате травмирующего события[32].

Немногим более ста лет назад швейцарский психиатр[33] из больницы Джонса Хопкинса ввел термин «депрессия». Определение прижилось, хотя, как написал Уильям Стайрон в своих мемуарах 1990 года[34] «Зримая тьма»: «”депрессия” выглядит слишком расплывчатым термином для такого тяжкого расстройства… не выявляет его коварную природу и, в силу свей пресности, не создает впечатления чудовищной интенсивности этого недуга, когда он выходит из-под контроля».

Уже в то время, когда Кэти училась в университете, тревога и депрессия считались нейрохимическими расстройствами, тесно связанными с функциями серотонина и дофамина. Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, такие как прозак, паксил, золофт и лексапро пользовались невероятной популярностью. Лечение вращалось вокруг правильного выбора препаратов для возмещения биохимического дефицита в мозге конкретного пациента. Тогда мозг превратился в лабораторию для благонамеренных психиатрических экспериментов с поиском «лекарственного коктейля», который лучше всего поможет пациенту. При необходимости добавлялись другие лекарства, компенсирующие побочное действие антидепрессантов и стабилизаторов настроения: хроническую усталость, ожирение, спутанность мышления.

В 2013 году Томас Инсель, который тогда был директором Национального института психического здоровья (NIMH), объявил о смене общего направления клинического подхода к лечению тревожных расстройств, депрессии и других расстройств настроения. Он утверждал, что благодаря прогрессу неврологии стало ясно, что психические расстройства имеют биологическую природу[35] и возникают в результате нарушения организации сетей мозга и нейронной структуры. Согласно новой политике NIMH главной целью клиницистов был поиск нейронных неполадок, стоявших за психическими расстройствами. Исследования ясно показывали, что при многих расстройствах мозговой функции определенные нейронные связи оказывались разрушенными или соединенными неправильным образом. Некоторые синапсы не функционировали, а другие проявляли чрезмерную активность[36].

Увы, предложенное видение будущего психиатрии не слишком помогло пациентам. Никто не понимал, каким образом при таких заболеваниях, как депрессия, тревожные расстройства, обсессивно-компульсивное расстройство и биполярное расстройство, нейронная архитектура мозга претерпела столь резкие изменения.

Изолированный пациент

Я спросила Кэти, какую поддержку она, мать-одиночка, получала от членов своей большой семьи.

– Они помогали вам?

Кэти улыбнулась, но уголки ее губ оставались опущенными.

– Члены моей семьи не рассматривали проблемы с психикой как нечто оправданное и имеющее право существовать, – пояснила она. – Если я говорила с ними о тревоге или депрессии, они считали, что я драматизирую.

С другой стороны, члены семьи Кэти часто обменивались историями о своих физических болезнях, симптомах, лекарствах и новейших методах терапии. Все чем-то болели. Дженна, мать Кэти, которой было больше шестидесяти лет, боролась сразу с думя аутоиммунными заболеваниями: коллагенозом – болезнью соединительной ткани, при которой иммунная система разрушает собственные соединительные ткани между суставами, и псориазом – кожным расстройством, при котором иммунная система атакует кожные клетки, оставляя болезненные ранки и чесотку. Младший брат ее матери Поль, которому было около шестидесяти лет, страдал от комбинированного диабета первого и второго типа.

Алиса, бабушка Кэти по материнской линии, которая недавно скончалась, тоже сталкивалась с болезнями мозга и иммунной системы. У нее была болезнь Крона (аутоиммунное заболевание, при котором иммунная система атакует слизистую оболочку кишечника), обсессивно-компульсивное расстройство и болезнь Альцгеймера, которую у нее обнаружили после шестидесяти лет.

Кэти рассказала мне, что на семейных собраниях ее родственники свободно обмениваются медицинскими «военными сводками» и рассказывают о своей борьбе с аутоиммунными заболеваниями: к каким врачам они обращаются, какие препараты работают лучше всего.

– В моей семье физические болезни считаются обычным делом. Это просто случается с кем-то, и теперь он нуждается во всеобщем сочувствии, – объяснила Кэти. – С другой стороны, психические расстройства рассматриваются скорее как личная слабость, твоя личная неспособность к нормальному образу жизни. Если что-то не так с психикой, это личная ответственность каждого. Поскольку у меня одной наблюдаются такие проблемы, то я считаюсь самой большой неудачницей в семье.

Несмотря на семейные разногласия, кэти оказалась не единственной, кто страдал от тревожного синдрома и других проблем с психикой.

– Когда я была маленькой, моя мама тоже боролась с депрессией, – сказала Кэти. – Как и я, она то принимала антидепрессанты, то отказывалась от них. Отец часто раздражался на нее, потому что она не причесывалась, редко принимала душ и не расчесывала мне волосы. Он говорил, что она ведет себя как дикарка. Мы никогда не разговаривали об этом, только спрашивали: «Как мама чувствует себя сегодня?»

У Пола, дяди Кэти, обнаружили обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР), а у ее двоюродной сестры Карли, которая на шесть лет моложе ее, и с которой они были очень близки, подтвердились синдром дефицита внимания (СДВ) и генерализованное тревожное расстройство (ГТР). В отличие от Кэти, она не страдала от приступов паники или депрессии, но тревожилась или беспокоилась почти обо всем.

Однако, несмотря на многообразие психиатрических проблем в семье, родственники Кэти не понимали, как тяжело ей приходится.

– Если бы тревога была гелием, то у моей мамы и кузины были бы тоненькие голоса, но я бы просто улетела, как воздушный шарик, – сказала она. – У них другой опыт восприятия, поэтому их понимание ограниченно.

Кэти поделилась со мной воспоминанием о семейном ужине несколько лет назад.

– Мы сидели за столом в доме моих родителей в Виргинии. Дядя Пол, который страдал сильным ожирением, рассказывал о своем диабете и о продуктах, которые он больше не мог употреблять. Потом он спросил, хотим ли мы посмотреть на его прибор для определения уровня сахара в крови. Он достал аппарат из кармана и воткнул подвижную иглу себе в палец.

Кэти говорила своим родственникам, что не выносит вида крови. Родители знали, что она с детства падает в обморок при виде медицинской иглы, но просто заявили, чтобы она прекратила притворяться. «Перестань! Довольно этих глупостей!» – сказала ее мать.

– Во всем обвинили меня, и я должна была смотреть, как дядя с гордостью вытаскивает иглу из пальца и рассказывает про свою болезнь, которую можно было предотвратить, если бы не его ожирение, – сказала Кэти и скованно рассмеялась. – Никто не считал, что он хотя бы в малейшей степени несет ответственность за свою болезнь, а ведь он постоянно питался высокоуглеводными, жирными и сладкими продуктами и не занимался физическими упражнениями до сорока лет, пока не заболел.

– Мы никогда открыто не обсуждали наши семейные болезни, связанные с тревогой и депрессией, – продолжала она. – Или с СДВ, ОКР и болезнью Альцгеймера. Думаю, именно поэтому Карли скрывает свои проблемы и никогда не говорит о них.

– Возможно, я не вполне справедлива, – более мягким тоном добавила она. – Мы близки с мамой, и она готова на все ради меня. Родители помогали мне: сидели с моими детьми, оплачивали мое лечение, покупали продукты. Но они не понимают, как мне трудно жить каждый день. Они ожидают от меня большего, чем то, на что я способна, и это заставляет меня чувствовать себя недостойной, как будто я подвела их.

Кэти сказала, что они также помогали ее бабушке, «как только могли, особенно ближе к концу ее жизни. В этом отношении мы были сплоченной семьей». Но когда дело касается ее собственных психических симптомов, то ей «приходится закрываться наглухо. Я становлюсь изолированным пациентом».

У меня ком в горле застрял от сострадания к Кэти и другим пациентам, вроде нее. Я слышала так много историй о психических и физических страданиях от моих читателей. Они рассказывали, что чувствуют, как будто плывут, барахтаясь в прибое невзгод, и отчаянно пытаются вести нормальную и здоровую жизнь. Есть общественные установки, которые определяют, что можно считать настоящим страданием, а что нет. И это искусственное разделение порождает еще больше страдания. Мне тяжело сознавать, что за столько лет медицинское и психиатрическое сообщество имеет слишком мало ответов на наши вопросы.

Я легонько накрыла руку Кэти своей. Потом я сказала, что ее семья не так уж отличается от других в том, что они по-разному относятся к физическим и психическим расстройствам. Думаю, это потому, что ее родственники, как и многие другие, рассматривают свою борьбу с физическими болезнями в отрыве от психических расстройств и иных проблем мозга, которые тоже часто поражают их.

Однако новые знания о микроглии свидетельствуют о том, что это совершенно неправильно.

Глава 3

Огонь по своим внутри мозга

В 2008 году Бет Стивенс заканчивала свою докторскую диссертацию в Стэнфорде, ей было 37 лет, когда они с Робом и их годовалой дочерью снова собрали вещи и вернулись на восток страны. Она заняла свою нынешнюю должность в Бостонской детской больнице и Гарвардском медицинском колледже. Робу предложили работу менеджера по связям с общественностью в Бостонской больнице, и они поздравили друг друга с тем, что теперь работают в одном учреждении.

С одной стороны, это выглядело, как возвращение домой. С другой, несмотря на то, что до ее родного городка Брокстона было всего сорок минут езды, Бостон оказался совершенно другим миром, и руководство собственной лабораторией в Гарварде – мечтой, о которой Бет раньше не могла и помыслить.

Когда она впервые увидела свою лабораторию в только что построенном центре естественных наук при Бостонской детской больнице, ее впечатления остались незабываемыми.

– Это было огромное, совершенно новое и пустое пространство, – говорит она. – Люди, которых я пригласила на работу, еще не приехали. Я стояла там совершенно одна и удивлялась тому, что все это принадлежит нам. Но мне еще предстояло решить, что я собираюсь делать с этим.

Поскольку она уже посвятила себя исследованию микроглиальных клеток, то была уверена в одном:

– Я хотела точно узнать, какую роль микроглия играет в мозге человека, чтобы помогать людям, которые страдают психическими расстройствами.

Бет пригласила к себе только одного исследователя с докторской степенью – Дори Шафер, которую, по ее словам, «переманила у крупных шишек из Гарварда. Я была очень рада видеть ее в нашей команде». Она также наняла одного из своих аспирантов и лабораторного техника. «Для начала было вполне достаточно четырех человек».

Когда Бет приступила к работе в своей лаборатории, она точно не знала, уничтожает ли микроглия нейронные синапсы. Однако у нее были веские основания так думать: она знала, что микроглиальные клетки не находятся в пассивном состоянии, ожидая отмирания очередных нейронов, а потом унося их, как обычные мусорщики. Микроглия постоянно исследовала мозг в поиске даже слабых нарушений нормального функционирования.

Стивенс и другие ученые уже видели, что когда микроглия ощущала самые незначительные повреждения или изменения нейронов, она немедленно предпринимала активные наступательные действия. Клетки микроглии, словно пауки, окружали подозрительный нейрон, потом втягивали свои многочисленные отростки, похожие на ветки деревьев, и превращались в маленькие амебообразные капли. Вскоре после этого нейронные синапсы бесследно исчезали.

Возможно ли, что эти с виду незначительные клетки фактически окружали и поглощали нейронные синапсы?

– Мы могли видеть, что микроглия очень динамична; ее отростки активно прикасались к синапсам, проверяли их и устремлялись к местам повреждений, – говорит Бет. – Но мы не знали, имеет ли микроглия прямое взаимодействие с синапсами, или каким-то образом приводит к их исчезновению. Никто раньше не задавался таким вопросом.

За год до этого Бет вместе с Беном Барресом из Стэнфорда доказала, что когда синапсы мозга оказываются помеченными иммунными молекулами (комплементами), то они исчезают. Могли ли микроглиальные клетки распознавать синапсы, помеченные комплементами, и если да, то как они избавлялись от них?

Если теория Бет была верной, это означало, что в период раннего развития микроглия отвечала за формирование человеческого мозга. Но ей не давал покоя тот самый вопрос, который она впервые задала еще в Стэнфорде: а если происходит что-то еще?

– Что, если впоследствии, – в подростковом или даже в зрелом возрасте, – ошибочно включается тот самый процесс сокращения синапсов, который был полезен на ранней стадии развития? Но теперь это уже не полезный, а вредный процесс?

Если микроглия «нечаянно» уничтожает синапсы, которые не должны пострадать, то это похоже на то, как определенные виды белых кровяных клеток, служащие первой линией обороны иммунной системы, ведут себя при физических расстройствах. Как вы помните, когда иммунная система определяет внешнюю угрозу для организма, – инфекцию, токсины, вирусы, патогены, травму или хроническое эмоциональное расстройство, наполняющее организм стрессовыми биохимическими соединениями, – то белые кровяные клетки превращаются в каплевидные макрофаги, которые разыскивают и устраняют любых внешних агрессоров. Но иногда иммунная система входит в режим перевозбуждения и «не знает», когда нужно остановить воспалительные или разрушительные клетки. Это вредит организму и провоцирует нарушение функции щитовидной железы, как у Кэти, псориаз и коллагеноз, как у ее матери, и комбинированный диабет, как у ее дяди Пола. По этой же причине возникают такие заболевания, как волчанка, системная склеродермия, рассеянный склероз и недуг, который я перенесла дважды: синдром Гийена-Барре.

Классический случай «огня по своим», – неконтролируемая реакция иммунной системы.

Именно этот вопрос больше всего интересовал Бет Стивенс. Если микроглиальные клетки, как теперь предполагалось, были «макрофагами мозга», изменяющими нейронные связи, то возможно, как и белые кровяные клетки, они не всегда действовали правильно. Что, если наряду с устранением отмерших или поврежденных нейронов, микроглия иногда окружает и уничтожает здоровые нейронные синапсы?

– Такие заболевания, как шизофрения, болезнь Альцгеймера и аутизм, совершенно разные по времени развития, генетической предрасположенности и частям мозга, которые они поражают, – объясняет Бет. – Однако возможно ли существование общего канала их распространения, и возможно ли, что их общим знаменателем является микроглия, которая вызывает потерю синапсов?

Интересно, что нарушения мозговой функции, от депрессии до расстройства обучения, считались следствием изменения нейронной архитектуры: определенные синапсы просто не срабатывали или соединялись неправильным образом.

– Что, если эти почти не изученные глиальные клетки находились в центре событий? – говорит Бет. Она разводит руками, возбужденно продолжая свои объяснения. – Можно представить, что если сокращение синапсов оказывается слишком незначительным или чрезмерным, то все идет вкривь и вкось! Либо слишком много синапсов, либо недостаточная синаптическая связность. Принимая во внимание, как работает мозг, даже малейший дисбаланс синаптической связности потенциально приводит к психоневрологическим или нейродегенеративным расстройствам, а также к нарушению когнитивной функции.

Возможно ли, что иногда микроглиальные клетки, которые являются скульпторами и защитниками мозга, – его ангелами-хранителями, – становятся преждевременными убийцами мозга?

Возможно ли, что ученые в течение нескольких десятилетий упускали из виду нечто столь грандиозное и удивительное?

Никто не знал.

Если бы Бет смогла подтвердить свою революционную гипотезу, то это коренным образом изменило бы наше понимание здоровья мозга, от утробы до могилы.

Ради доказательства своей гипотезы она сначала должна была подробно разобраться в этих маленьких клетках.

Во время ее работы над докторской диссертацией в лаборатории Бена Барреса исследовательская группа из Стэнфорда пользовалась моделью зрительной системы мозга (зрительным нервом и сетчаткой) для демонстрации исчезновения синапсов, помеченных комплементами. Их утрата в сетчатке приводит к таким расстройствам, как макулярная дистрофия, глаукома и слепота[37]. Поэтому Бет продолжила использовать зрительную систему животных, чтобы лучше разобраться в действии микроглиальных клеток.

Она предположила, что если микроглия действительно обволакивает и разрушает синапсы, то можно увидеть их остатки внутри самой микроглии.

– Это был большой вопрос, – говорит Бет. – Можем ли мы найти фрагменты синапсов внутри микроглии? Моя коллега Дори нашла остроумный способ доказать, так ли это на самом деле.

Дори Шафер, которая теперь была еще и старшим преподавателем нейробиологии в Массачусетском медицинском колледже и в Институте нейропсихиатрических исследований Брудника, объясняет их эксперимент, который теперь считается основополагающим исследованием в области неврологии.

Для наглядного изучения взаимодействия микроглии с синапсами Дори вводила краситель в глаза мышей[38]. Затем этот краситель выводился из нейронов глаза по нервным волокнам глубоко в мозг. Таким образом, по словам Дори, синапсы были подсвечены ярко-красным флуоресцентным цветом, а микроглия – ярко-зеленым. Это позволяло отчетливо видеть их.

Весь процесс поиска способа для четкого рассмотрения взаимодействия синапсов и микроглии внутри мозга занял около года.

– Однажды в выходной день я находилась одна в лаборатории и делала снимки микроглии и синапсов, – вспоминает Дори. – Я уже миллион раз смотрела в микроскоп. Потом вдруг увидела красные структуры – синапсы, – сиявшие как маленькие флуоресцентные точки, и эти красные точки были поглощены зеленой микроглией.

Дори была потрясена:

– Я только и думала: мы оказались правы! Микроглия пожирает синапсы! Я собственными глазами увидела подтверждение.

Она не сразу рассказала Бет о своем открытии.

– Мне хотелось быть абсолютно уверенной. Поэтому в тот же день я повторила эксперимент еще несколько раз, но каждый раз видела одно и то же: синапсы внутри микроглии. Она поглощала их и разрывала на куски.

Бет вспоминает, как Дори в понедельник прибежала в ее кабинет с фотоснимками в руках.

– Они там! – воскликнула она. – Синапсы действительно находятся внутри микроглии. Мы можем это видеть!

– Это был незабываемый момент, – вспоминает Бет. – Клетки микроглии действительно были крошечными Пекменами внутри мозга, которые пожирали синапсы! Мы находились на краю чего-то великого и удивительного, чего-то по-настоящему нового и чрезвычайно важного для понимания роли микроглии в развитии расстройств мозга.

Бет и Дори засучили рукава и принялись за работу.

– Мы обе были полны энтузиазма, но это оказалась действительно трудная и напряженная работа, – вспоминает Бет. Тогда она была беременна своей дочерью Зоей и имела еще одного малыша дома. – Мы с Дори понимали, что должны вкалывать изо всех сил. У нас хватало адреналина, но мы осознавали, что работа должна быть методичной, поэтому не жалели времени на контрольные эксперименты и анализ данных. Мы хотели сделать все правильно и опубликовать результаты до того, как кто-нибудь другой сделает это.

Исследование оказалось нелегкой задачей. Следующие дни и недели напомнили Бет о начале ее научной карьеры в лаборатории Дуга Филдса. Когда она отрывалась от работы и смотрела на часы, время часто близилось к полуночи.

– Иногда просто не имело смысла уходить домой, – говорит она.

Однако кое-что изменилось с тех пор, как Бет выполняла техническую работу в лаборатории Филдса. Ей больше не приходилось спать на куче одежды под столом для совещаний.

– Дори подарила мне надувной матрас, – со смехом вспоминает она. – Я пристраивала его под рабочим столом, и, когда было уже совсем поздно, просто падала на него.

– Роб помогал мне во всем, где возможно, – продолжает она. – Он понимал важность того, чем мы занимались. Он объяснял Рили, что я иногда не возвращалась домой по вечерам, потому, что мы занимаемся работой, которая должна помочь множеству больных людей.

В 2011 году Бет и Дори отправили статью с описанием своих открытий на экспертное рецензирование и публикацию. Бет недавно родила свою вторую дочь Зои, и теперь у нее было двое маленьких детей. А Дори вышла замуж.

Это оказался переломный год. В 2012 году их фундаментальную статью опубликовали в журнале «Нейрон». Это было первое научное исследование, где предлагались доказательства[39], что комплементы помечали синапсы сигналом «съешь меня», а микроглиальные клетки «выпалывали» и поглощали их. Они безоговорочно доказали, что микроглия может поглощать и преобразовывать здоровые синапсы.

Не удивительно, что научный мир взорвался от такой новости. Впоследствии их статью называли самой значительной в этом журнале за 2012 год.

Тем временем исследователи из европейской лаборатории молекулярной биологии в Италии[40] показали, что микроглия может проявлять особую активность в гиппокампе, имеющем важнейшее значение для памяти и настроения. Обволакивая и удаляя здоровые синапсы в нем, микроглия приводила к утрате нейронных связей в той части мозга, которая, по общему убеждению, тесно связана с депрессией, тревожными расстройствами, аутизмом, обсессивно-компульсивным расстройством и болезнью Альцгеймера. Как показывала позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ), при этих заболеваниях наблюдалась заметная дистрофия гиппокампа.

Эти открытия разрешили тайну многих десятилетий. При многих психоневрологических и нейродегенеративных заболеваниях головного мозга здоровые синапсы исчезали; нейроны массово погибали. Но никто не мог понять почему.

Внезапно общая картина стала совершенно ясной.

Микроглия старалась защищать мозг и сдледить за его здоровьем, как это делают белые кровяные клетки в организме. Однако когда микроглиальные клетки замечали какую-то неполадку, – избыток стрессовых гормонов, проникнувший вирус, токсины, аллергены или патогены, они часто проявляли чрезмерную активность и устраняли все синапсы, находившиеся рядом с поврежденным участком.

Это понимание изменило все.

В 2015 году Бет Стивен получила «грант для гениев» от фонда Макартуров за открытие роли микроглиальных клеток в сокращении синапсов на этапе раннего развития и при расстройствах мозговой функции.

Одна многоликая клетка

До сих пор мы были сосредоточены в основном на «темной стороне» микроглии.

Однако у этих крошечных клеток есть и светлая. Когда мозг находится в состоянии гомеостаза (иными словами, когда микроглия не имеет оснований для излишней агрессивности), эти клетки ведут себя совершенно иным, позитивным, образом. В здоровом мозге микроглия вырабатывает питательные вещества для стимуляции роста нейронов и образования новых синапсов там, где это необходимо. Они даже синтезируют нейропротекторы для «ремонта» неисправных нейронов[41].

В сущности, микроглия непосредственно помогает нейронам расти и образовывать новые соединения[42] с другими, укрепляя их связность и общую архитектуру мозга.

Микроглия, вместе с другими видами глиальных клеток, поддерживает выработку миелина, защищающего нейронные соединения и ускоряющего прохождение биоэлектрических сигналов через синапсы. Одной из самых активных областей, где она выполняет такую ремонтно-восстановительную работу, является гиппокамп.

– У микроглиальных клеток есть множество полезных функций, если они правильно сбалансированы, – подчеркивает Бет. – Когда они находятся в состоянии гомеостаза, то испускают сигналы, способствующие образованию полезных белков и химических соединений, защищающих мозг. Они действительно стараются остановить процесс потери синапсов.

Но в тот момент, когда микроглиальные клетки воспринимают крошечные или значительные перемены к худшему, они перестают вырабатывать полезные и защитные соединения и начинают выделять нейровоспалительные вещества, которые причиняют вред мозгу. Помимо разрушения синапсов, это может привести к другому опасному результату: к блуждающему воспалению.

– Если что-то резко изменяется, микроглия может перейти в провоспалительное состояние и начать вырабатывать массу цитокинов[43], что делает ее главной причиной воспалительных процессов в мозге, – объясняет Бет.

К примеру, при травматическом повреждении мозга микроглия «сходит с ума».

– Эти клетки начинают посылать воспалительные сигналы, которые изначально помогали защищать мозг, но теперь утратили свою функцию, и активируют другие глиальные клетки. Например, астроциты, которые начинают выделять токсины и причинять вред нейронам, – говорит Бет.

В медицинском колледже при Мэрилендском университете профессор неврологии Маргарет Маккарти, в отличие от Бет Стивенс, сосредоточена на изучении микроглии в мозге гораздо более молодых животных. Она обнаружила, что микроглия может быть запрограммирована ранним жизненным опытом, например, влиянием гормонов, инфекции или воспаления. Таким образом, этот опыт воздействует на ее реакции в последующей жизни даже в случае травм, стресса или заражения.

Теперь ученые предполагают, что когда микроглия начинает действовать в мозге[44], это может приводить к изменению генов, контролирующих ее поведение в долгосрочной перспективе, и перепрограммировать их на состояние повышенной бдительности, а также делать их чувствительнее к чрезмерным реакциям в будущем.

В режиме перевозбуждения микроглия не прекращает уничтожать нейронные связи после того, как угроза миновала. Клетки продолжают выделять воспалительные вещества и разрушать синапсы даже после исчезновения патогенов или стрессовых факторов. Нейронное воспаление становится самоподдерживающимся, неконтролируемым процессом. Оно может приводить к изменениям мозга даже через годы после его начала. Нечто, повлиявшее на развитие микроглии на раннем жизненном этапе, может проявиться как хроническая тревога, депрессия, расстройство поведения или шизофрения в подростковом возрасте, либо как болезнь Альцгеймера в старости.

По предположению Бет Стивенс, этим фактором может быть лишь незначительный первичный толчок, изменяющий мозг, – инфекция, внешний токсин, травма, физическое или эмоциональное насилие, хронический стресс. Но мозг справляется с ним. «А потом случается еще один удар извне, который создает идеальный шторм, и в результате мы получаем действительно плохой случай».

Психиатры до сих пор не знают, почему психические расстройства поддаются лечению у одних людей и оказываются почти неизлечимыми у других. Неконтролируемое микроглиальное воспаление, вызванное сочетанием неблагоприятных внешних факторов и генетики – уникальным сочетанием для каждого отдельного человека, – может оказаться ключом к разгадке. Когда микроглиальные клетки переключаются на крупномасштабную атаку, они уничтожают критически важные синапсы, необходимые для ясного мышления, правильного управления сложными эмоциями и принятия здравых решений. Мы остро чувствуем это. Важные части мозга, которые должны общаться друг с другом, оказываются лишенными коммуникации. Синапсы срабатывают хаотично. Нам трудно найти смысл в окружающем мире. Мы чрезмерно остро реагируем даже на незначительные события, впадаем в отчаяние, не можем сосредоточиться, действуем, не раздумывая. В какой-то момент мы испытываем душевный подъем, а в следующий – опустошенность. Иногда мы забываем разные вещи или постоянно тревожимся. Все это взаимозаменяемо и индивидуально для каждого человека. Потому мы и придумываем сотни разных определений: ОКР, СДВГ, тревожные расстройства, депрессия, биполярное расстройство, постконтузионный синдром и т. д.

А что, если посмотреть на дело немного с другой стороны? Тогда, вместо того чтобы спрашивать «Почему я так себя чувствую?» или «Почему я не могу совладать с собой?», мы можем спросить: «Почему микроглия уничтожает синапсы и заставляет меня так себя чувствовать? Что можно сделать, чтобы это процесс прекратился?»

Бет Стивенс возложила на себя миссию выяснить, почему микроглия начинает вырабатывать воспалительные вещества и уничтожать синапсы. Если ей удастся определить каскад биохимических реакций, превращающий «хорошую» микроглию в «плохую», то она сможет выяснить, как повернуть этот процесс в обратную сторону.

В первую очередь ради научной точности Бет Стивенс хотела проверить гипотезу о том, что микроглия является причиной потери синапсов при ряде заболеваний, специфически связанных с мозгом. Одно дело – продемонстрировать, что микроглия в общем и целом может уничтожать синапсы, но совсем другое – доказать, что она отвечает за изменения мозга, которые приводят к конкретным расстройствам, таким как болезнь Альцгеймера, аутизм и шизофрения.

В 2016 году, благодаря щедрому финансированию из негосударственных фондов[45], Стивенс со своей командой наладила сотрудничество с лабораторией Бена Барреса в Стэнфорде. На примере животных она доказала, что перевозбужденная микроглия действительно способствует ранней потере синапсов при болезни Альцгеймера. У пациентов с этим заболеванием наблюдался аномально высокий уровень молекулярных комплементов[46], которые помечали слишком много синапсов и переводили микроглию в деструктивный режим. Это приводило к утрате функциональных мозговых связей.

Как выяснилось, потеря синапсов при болезни Альцгеймера начиналась на самом раннем этапе заболевания. Стивенс и ее коллеги показали, что микроглия уничтожает здоровые синапсы мозга, и в гиппокампе в том числе, задолго до образования амилоидных бляшек и начала нейровоспалительного процесса.

Это открытие – аномальная потеря синапсов задолго до наступления видимых симптомов болезни Альцгеймера – навело Бет на мысль о существовании еще двух возможностей.

Во-первых, если синаптические изменения возникали на таком раннем этапе болезни, то могла ли микроглия иногда обволакивать и уничтожать менее активные синапсы? То есть те нейронные связи, которые проявляли активность, далекую от идеальной. Иными словами, уничтожала ли микроглия менее активные нейронные связи только потому, что они редко срабатывали?

Бет предположила, что при шизофрении и других нейропсихиатрических расстройствах сокращение синапсов может начинаться за годы до проявления симптомов болезни. Эти нейронные связи могли быть помечены для уничтожения по разным причинам: повышенный уровень стрессовых веществ, патогенов и инородных соединений или же обычная пассивность.

Бет обратила внимание на психиатрические расстройства. Она хотела испытать на прочность концепцию, что микроглия занимается нецелесообразным сокращением синапсов в области префронтальной коры во время критических этапов развития, таких как подростковый возраст. Это согласовывалось с работой других исследователей[47], которые продемонстрировали, что количество нейронных связей в префронтальной коре у людей с шизофренией меньше, чем у здоровых[48].

Однако эту теорию нельзя было проверить на животных.

В 2016 году коллега Бет[49], генетик Стивен Макэрролл обнаружил, что повышенный уровень комплементов связан со значительным риском нецелесообразного уничтожения синапсов и с развитием шизофрении. Это привело к сотрудничеству между Стивенс, Макэрроллом и еще одним их коллегой, гарвардским иммунологом Майклом Кэрроллом. Они пытались соединить генетические открытия и механизм сокращения синапсов, который Стивенс исследовала у мышей.

Была ли микроглия и на этот раз пресловутой злодейкой, уничтожающей помеченные комплементами синапсы? Это казалось весьма вероятным.

– Только представьте, что случилось бы, если бы мы могли продемонстрировать на примере нейропсихиатрических заболеваний, что потеря синапсов происходит на очень раннем этапе, и точно определили бы его начало! – с оптимизмом говорит Бет. – Мы могли бы заглянуть в мозг с виду здорового подростка, увидеть массовое исчезновение синапсов в возрасте десяти или двенадцати лет и помочь ему за годы до появления симптомов психиатрического заболевания. Или возьмем болезнь Альцгеймера, – продолжает она. – Вы хотели бы знать, что теряете синапсы за двадцать лет до развития симптомов?

– Разумеется, – говорю я.

– Я бы точно хотела знать об этом; тогда я бы предприняла любые меры, чтобы сохранить эти синапсы! – восклицает она. – Понимаете, если мы сможем поймать этот процесс в самом начале, то больше не будем забывать, куда положили ключи, а годы спустя не начнем забывать имена наших родителей!

Я думаю о таких пациентах, как Кэти, которая уже страдает несколькими психиатрическими расстройствами, а ее бабушка Эллис в шестьдесят лет столкнулась с болезнью Альцгеймера.

В 2018 году бет была названа «Исследователем года» в номинации Медицинского института имени Говарда Хьюза – это одно из самых престижных научных званий. Она получила грант в 20 миллионов долларов на исследование вклада микроглии в развитие ряда заболеваний, которые разрушают человеческие жизни, и на их профилактику.

На полке над столом Бет среди фотографий, наград и кофейных кружек стоит набор из четырех пивных бокалов ручной работы. Их изготовили коллеги из ее группы для лучшей дегустации «микроглиального» пива, которое варят прямо здесь, в ее лаборатории. На каждом бокале изящным почерком выведены слова: «Микроглиаль: попробуй вкус ответственности».

Большой вопрос: могут ли врачи и ученые найти такие способы, чтобы микроглия поглощала только ненужные синапсы и нейронные клетки мозга? Как сделать так, чтобы мы сохраняли все синапсы, которые позволяют нам вести здоровую и счастливую жизнь?

Глава 4

Микроглия повсюду

Лайла Шэн, моя подруга (та самая, которая однажды нечаянно оставила малыша на площадке детского сада, когда привела страшего сына в группу) вышла вместе со мной на прогулку в парк. Ей немного больше пятидесяти лет, и в ее темных волосах есть длинная, элегантная серебристая прядь, спускающаяся от левого виска на плечо. После десяти лет жизни с болезнью Крона, синдромом дефицита внимания и обсессивно-компульсивным расстройством Лайла до сих пор старается найти приемлемый статус-кво. Ритм ее жизни время от времени нарушается внезапной госпитализацией, а в некоторые дни она чувствует себя настолько рассеянной и забывчивой, что «это становится немного пугающим».

– Я могу как-то жить в таком состоянии, – говорит она, когда нас обгоняет группа бегунов трусцой. Мы сами не можем позволить себе такое удовольствие из-за ограниченной подвижности в результате аутоиммунных заболеваний. – Но что со мной случится, если в следующие десять лет я буду становиться еще забывчивее?

Подобная тревога ежедневно посещает ее, – каждый раз, когда она пытается вспомнить что-то важное. Тем не менее это не главная причина нынешнего беспокойства Лайлы.

– В данный момент меня больше всего беспокоит то, как мои проблемы со здоровьем сказываются на сыновьях, – объясняет она.

Она тревожится из-за того, что ее хронические недуги лишат их счастливого детства и разрушат ощущение благополучия. Джейсону, младшему сыну Лайлы, теперь исполнилось одиннадцать лет. С раннего детства он видел, как его мать время от времени исчезала из дома и проводила несколько суток в больнице (она лечилась от воспалительного кишечного заболевания). Она часто забывала о каких-то событиях, что приводило к пропущенным бейсбольным тренировкам и опозданию на уроки. Она часто сбивалась с пути, когда ехала на автомобиле.

– У меня одержимое отношение к таким вещам, как чистка столешниц и мытье рук, – говорит она. Лайла не ест в ресторанах, потому что «из-за случайного пищевого отравления я могу провести несколько недель жизни в больнице. Мои дети растут в доме, полном забот и тревог».

Джейсон был гораздо младше своего брата Лайама, когда у их матери начались настоящие проблемы со здоровьем. Лайла думает, что поэтому он сильнее пострадал от ее болезненного состояния, поскольку не понимал, что иногда она просто не могла заниматься с ним.

Теперь она заметила, что Джейсон тоже проявляет характерные признаки повышенной тревожности. Несколько месяцев назад, во время ее визита в ежегодный летний лагерь на берегу Чесапикского залива, где дети плавали и учились ходить под парусом, инструктор, хорошо знакомый с Джейсоном, отвел ее в сторонку и тихо спросил, все ли у них в порядке.

– Инструктор сказал мне, что Джейсон отказывается заходить в воду, поскольку боится морских паразитов или что его покусают крабы.

По словам Лайлы, в некотором отношении она может это понять: в Чесапикском заливе обитает множество мелких морских тварей. Но черви-паразиты встречаются очень редко, а крабы-отшельники обычно разбегаются при приближении человека.

– В прошлом году у него все было отлично, – говорит Лайла. – Он любит плескаться в воде. В конце концов, он вырос на побережье Чесапикского залива!

Потом, вскоре после начала учебного года у Джейсона появились другие признаки нездорового беспокойства. Однажды вернувшись из школы, он сказал, что хочет остаться дома на следующий день. Лайла знала, что его класс получил задание подготовить доклады о знаменитых писателях.

– Он написал хорошо продуманный доклад о Лоис Лоури[50], которая написала «Дающего», – говорит Лайла. – Он даже несколько раз прочитал его мне и моему мужу. Это было замечательно!

Лайла позвонила в начальную школу Джейсона и попросила учителя помочь мальчику справиться с беспокойством. Они с мужем научили его методике глубокого дыхания и отправили в школу.

Немного позднее позвонила школьная медсестра и сказала, что Джейсон находится у нее в кабинете. Он начал читать свой доклад, но остановился на середине, потому что не мог правильно произносить слова. В его глазах стояли слезы. Учитель вывел его из класса, чтобы поговорить наедине, и Джейсон заявил: «Я плохо себя чувствую, у меня болит живот, и мне нужно домой!»

Лайла отвела мальчика к терапевту, который сказал, что он страдает от повышенной тревожности. Разумеется, она заволновалась.

– С учетом моих собственных проблем, было совершенно естественно беспокоиться о том, что мой мальчик испытывает нечто подобное, – говорит Лайла. По ее словам, она хорошо понимает, что «у беспокойных родителей вырастают беспокойные дети. Я была бы слепой, если бы не сознавала, что наблюдение за моими недугами повлияло на Джейсона и на его отношение к миру».

Это обстоятельство привело Лайлу к еще более серьезному вопросу.

– Если все происходит оттого, что Джейсон постоянно переживает о моем здоровье, то откуда мне знать, является ли это всего лишь психологическим эффектом, или же в его мозге творятся какие-то нехорошие перемены?

Лайла считает, что она во многих отношениях виновата в проблеме Джейсона. По ее словам, если бы его домашняя жизнь была спокойнее, то есть если бы она поменьше болела и не страдала от рассеянности и забывчивости, разве он вырос бы таким чувствительным мальчиком?

– Если я смогу справиться со своими когнитивными проблемами и тревожными состояниями, поможет ли это Джейсону стать спокойнее? – спрашивает она. – Или он уже провел столько времени, наблюдая за моими недугами, что его мозг каким-то образом изменился?

Лайла одновременно обеспокоена и заинтересована. Она касается важного вопроса, как выяснилось, того самого, о котором размышляла и Кэти Харрисон. Через несколько недель после прогулки с Лайлой у меня был похожий разговор с Кэти по Skype. Будучи матерью-одиночкой, она особенно беспокоится о том влиянии, которое ее депрессия и паническое расстройство могут оказать на детей, Минди и Эндрю.

– Меня беспокоит, что мой страх и тревога усиливают такие же чувства у них, – говорит Кэти. – Или они почему-то считают себя виноватыми в моих недугах и думают, что какие-то их занятия, слишком активные или шумные, заставляют меня плохо себя чувствовать.

Как отделить ситуационный контекст от биологического в понимании психиатрических и когнитивных расстройств? К примеру, как отличить стрессовые условия от перевозбужденной микроглии, которая начинает изменять нейронные синапсы в развивающемся мозге? А если мы понимаем, что эти два фактора – хронический ситуационный стресс в домашней обстановке и изменения мозга – являются взаимосвязанными, то как воспользоваться этой информацией, чтобы помочь семьям таких матерей, как Кэти и Лайла?

Травмированная микроглия

Десятилетия исследований свидетельствуют о том, что мозг весьма пластичен и постоянно изменяется, взаимодействуя с окружающей средой. Как объяснила Бет Стивенс, множество разных факторов нашей повседневной жизни могут влиять на активность микроглии на биологическом уровне.

Одним из таких внешних факторов является хронический стресс или эмоциональная травма. Когда дети сталкиваются с хроническим и непредсказуемым стрессом[51] и постоянно находятся в настороженном состоянии, иммунная система повышает уровень воспалительных химических веществ в качестве реакции, и этот токсичный коктейль оказывает влияние на разные функции организма.

Постоянное поступление воспалительных веществ в развивающееся тело и мозг меняет экспрессию генов, регулирующих уровень стрессовой реакции. А это, в свою очередь, «перезагружает» и усиливает ее[52]. Поэтому без своевременного вмешательства мозг начинает работать в режиме «бей или беги». Исследователи из Йельского университета недавно обнаружили[53], что у детей, которые постоянно находятся в неблагоприятных условиях, происходят медленные изменения во всех 23 хромосомах генов, регулирующих стрессовую реакцию. Это приводит к усиленной выработке воспалительных веществ.

Именно поэтому дети, живущие в условиях хронического и непредсказуемого стресса[54], согласно статистике, гораздо больше подвержены риску развития множества физических заболеваний в зрелом возрасте, включая аутоиммунные нарушения, рак и болезни сердца. Мы также знаем, что дети, которые в раннем возрасте переживают тяжелую стрессовую нагрузку[55], в три раза больше склонны к развитию депрессии или других психических расстройств в зрелом возрасте.

У таких детей происходят значительные изменения в архитектуре мозга. Когда исследователи проводят сканирование мозга у взрослых людей[56], испытавших различные виды стресса в раннем возрасте, то часто обнаруживается, что гиппокамп оказывается меньшего размера и немного атрофированным по сравнению с людьми, которые выросли в нормальных условиях. Стресс в раннем детстве принято называть неблагоприятными детскими переживаниями (НДП). Они могут включать в себя контакты с родителями, которые страдают хроническими болезнями или психическими расствройствами.

У подростков с диагнозом хроническая депрессия гиппокамп уже демонстрирует признаки «усыхания». Это подразумевает ускоренное отмирание его нейронов[57]. Гиппокамп – область мозга, отвечающая за эмоциональные реакции и взвешенное отношение к окружающему миру на основании воспоминаний, интерпретаций и ощущений. Во многих отношениях он вместе с некоторыми другими областями мозга определяет наше понимание того, кем мы являемся в окружающем мире. Когда его функция нарушена, это изменяет не только способность обрабатывать чувства и воспоминания, но и поведение.

Сходным образом, при сканировании мозга детей и подростков, испытавших хронический стресс, выявляется гораздо меньше нейронных связей между гиппокампом, миндалевидным телом (областью мозга, которая обрабатывает первичные сигналы опасности) и префронтальной корой (она отвечает за принитие решений и реакцию на происходящее), а также в нейронной сети пассивного режима работы мозга (системы, которая обеспечивает коммуникацию между всеми этими структурами, а также вносит вклад в восприятие самого себя). Это значит, что мозг детей вроде Джейсона мог претерпеть изменение синаптических связей[58] в тех областях, которые должны сообщать о безопасности в той или иной ситуации, но не делают этого, потому что некоторые нейронные связи просто не работают должным образом.

Поэтому, хотя стрессовые факторы могут иметь ситуационную или эмоциональную природу, они в любом случае приводят к изменениям архитектуры мозга и к обостренной иммунной реакции как в теле, так и в мозге.

Мы также знаем, что такая реакция непосредственно связана с высокой вероятностью развития психических расстройств. В то время, когда Бет Стивенс обустраивала свою лабораторию в Гарварде, исследования в области иммунной психиатрии начинали показывать четкую связь высокого уровня воспалительных биологических маркеров в организме с расстройствами мозговой функции (включая депрессию, нарушения обучаемости, аутизм, болезнь Альцгеймера, обсессивно-компульсивное расстройство и другие).

Пациенты вроде Кэти, страдающие от общего депрессивного расстройства[59], часто имеют сильно повышенный уровень провоспалительных цитокинов, известных как интерлейкин-6 и C-реактивный белок. Примерно на 31 % выше, чем у людей без симптомов депрессии. А это часто является прогностическим фактором психических расстройств за годы до проявления симптомов. К примеру, если у женщин в 2008 году был повышен C-реактивный белок, то к 2012 году у них втрое возрастал риск развития депрессии по сравнению с контрольной группой. А у десятилетних детей[60] (лишь немного моложе Джейсона, сына Лайлы) с повышенным уровнем интерлейкина-6 и C-реактивного белка значительно возрастал риск развития депрессии к восемнадцати годам.

В 2015 году исследователи обнаружили повышенный уровень цитокина[61], известного как «фактор некроза опухолей» (TNF) в гиппокампе пациентов, страдавших от большого депрессивного расстройства. Также эти пациенты с большой вероятностью страдали от хронических болей.

У больных биполярным аффективным расстройством уровень воспалительных биомаркеров резко повышается[62] во время обострения симптомов и значительно снижается в фазе ремиссии. Нейропсихиатры также обнаружили[63] связи между воспалительными биомаркерами и генерализованным тревожным расстройством (таким, как у Карли, кузины Кэти) и депрессией (в случае Кэти). Чем выше индивидуальный уровень воспалительных биомаркеров, тем тяжелее становятся симптомы психических расстройств. То же самое происходит при шизофрении[64]. Более того, это справедливо даже в тех случаях, когда у пациентов нет признаков физических заболеваний или воаспалительных процессов[65].

Наверное, самым поразительным можно признать тот факт, что в 2017 году исследователи из университета Джонса Хопкинса обнаружили[66], что они могут пользоваться показателями воспалительных биомаркеров для предсказания попыток самоубийства. Активизация стандартной воспалительной реакции иммунной системы[67] может спровоцировать чувство глубокого отчаяния и даже мысли о самоубийстве[68].

Кое-что мы знаем точно: когда срабатывают определенные триггеры (хронический стресс, инфекции или влияние токсичных химикатов), которые вызывают воспалительную реакцию иммунной системы, это, в свою очередь, может привести к утрате синаптических связей и воспалению мозга. А оно в свою очередь может проявиться в виде психиатрических и когнитивных расстройств.

Разумеется, это приводит нас к следующему залпу наводящих вопросов. Какова взаимосвязь между повышенным уровнем воспалительных биомаркеров иммунной системы, активизацией микроглии и психическими заболеваниями? И в чем она заключается?

Ответы производят ошеломительное впечатление.

Микроглиальные связи

В 2017 году исследователи сообщили, что лишь после пяти недель хронического и непредсказуемого стресса (такого, который мог ежедневно испытывать Джейсон, боявшийся, что его мать отправится в больницу), микроглия в мозге у мышей начинает проявлять признаки дисфункции. Вскоре после этого появляются характерные симптомы депрессии. Разумеется, у людей этот процесс занимает больше времени[69], поскольку мы живем гораздо дольше, чем мыши. Но эти наблюдения предполагают, что такие же изменения могут происходить в человеческом мозге, который годами подвергается хроническому и непредсказуемому стрессу.

Теперь ученые полагают[70], что большинство молекулярных причин депрессии связано с нейронным воспалением под влиянием микроглии. Периоды обострения тревожных симптомов и депрессии[71] коррелируют с обостренной микроглиальной дисфункцией мозга. В недавнем исследовании, опубликованном в JAMA Psychiatry [72], ученые сообщают, что пациенты, испытывающие эпизоды депрессии, имеют значительно более высокий уровень активизации микроглиальных клеток. А пациенты вроде Лайлы, страдающие обсессивно-компульсивным расстройством[73], проявляют симптомы нейронного воспаления мозговых контуров, которые ассоциируются с этим расстройством.

В 2017 году было объявлено о сходном открытии[74]. Майкл Кэрролл, коллега Бет Стивенс в исследовании шизофрении, доказал, что у людей с волчанкой (это аутоиммунное заболевание) «наблюдается поглощение синаптического и нейронного материала, связанного с активностью микроглии», что проявляется в изменении настроения. Очевидно, что при волчанке микроглия начинает активно уничтожать синапсы, вызывая симптомы психического расстройства.

Внезапно, через пятнадцать лет недоумения по поводу противоречивой информации, было неоднократно доказано, что пациенты с волчанкой на 75 % больше подвержены тревоге, депрессии, нарушению когнитивной функции и даже психозу в наиболее тяжелых случаях.

Сходным образом у пациентов с рассеянным склерозом, которые сообщают о когнитивных проблемах и расстройстве памяти[75], обнаружена массивная инфильтрация микроглии в поврежденных тканях серого вещества мозга.

У пациентов с болезнью Крона[76], вроде Лайлы, замедленная реакция при решении когнитивных задач (таких как простые математические примеры) объясняется тем, что в острой фазе (по сравнению с периодами ремиссии) уровень микроглиальной активности значительно повышается. Гиперактивная иммунная система тела, реагирующего на кишечную болезнь, каким-то образом пробуждает активность микроглии[77].

При позитронно-эмиссионном томографическом сканировании (ПЭТ) у мужчин с аутизмом[78] выявляется обилие активной микроглии, особенно в мозжечке – области мозга, которая ассоциируется с обработкой сенсорной информации, движения и обучения. У людей с аутизмом активность микроглии[79] постоянна и приводит к острым воспалительным процессам.

Микроглия также способствует прогрессу болезни Паркинсона[80] и даже воздействию вируса лихорадки Западного Нила[81]. Исследователи обнаружили, что она, с опасной скоростью поглощая синапсы, скорее всего, становится причиной проблем с памятью, которые испытывает больше половины людей, зараженных этим вирусом. Это объясняет, почему после моей борьбы с синдромом Гийена-Барре я испытывала такие резкие перепады настроения и «глюки» в работе памяти.

Все это так невероятно, что становится немного страшно от того, что наш мозг настолько чувствителен к раздражителям.

Однако есть и хорошие новости, связанные с новыми научными открытиями, которые появляются почти ежедневно.

Совершенно новый способ оценки человеческого благополучия

Во всяком случае, понимание того, что микроглия может реагировать даже на незначительные стрессовые факторы и активизировать иммунную реакцию мозга, дает нам лучшее представление о том, как травма и стресс могут изменять мозг, влияя на настроение и поведение.

Хронический стресс – лишь еще один внешний толчок, который может вывести микроглиальные клетки из равновесия и заставить их атаковать синапсы таким образом, что важные нейронные связи оказываются утраченными. Стресс, который испытывали дети Лайлы и Кэти от наблюдения за болезнями своих матерей, в сочетании с унаследованными генетическими факторами и другими внешними воздействиями мог подтолкнуть микроглию к избыточной ликвидации синапсов на чувствительном этапе развития их мозга. А это могло со временем (стоит понимать, и без вмешательства извне) заставить их смотреть на мир как на темное, страшное и опасное место.

Тем не менее я заверила Лайлу и Кэти, что современные исследования позволяют считать: такие изменения не являются необратимыми. Как известно, мозг сохраняет замечательную пластичность даже в зрелом возрасте, но особенно отличается ей в детстве.

Это означает, что усилия Лайлы и Кэти и их стремление использовать все возможности ради своего выздоровления и благополучия детей не пропадают впустую. Они могут предпринимать важные шаги, включая терапевтические беседы с Джейсоном, Минди и Эндрю.

– Мозг и микроглия в равной степени подвержены влиянию и стрессовых факторов, и позитивных воздействий окружающей среды, – объяснила я им. – Поэтому все инструменты, которыми вы пользуетесь ради облегчения вашего состояния, будут очень полезными в дальнейшей жизни и ваших детей.

Новое понимание того, что микроглия формирует мозг и что мы можем успокаивать эти клетки или даже «перезагружать» их, и тогда они перестают генерировать воспаление и пожирать синапсы и возвращаются к своей исходной задаче – защите нашего серого вещества, – дает таким пациентам, как Лайла и Кэти, хорошую перспективу для полного выздоровления.

Это вселяет надежду.

Стирание грани между «психическим» и «физическим» страданием

Если смотреть на такую семью, как у Кэти Харрисон, будучи вооруженными знанием о микроглиальных иммунных клетках мозга, то становится ясно, что физические и психические расстройства ее членов имеют одинаковое происхождение. У некоторых родственников Кэти – у ее матери Дженны, дяди Пола и бабушки Элис – сочетание воспалительных триггеров и генетической предрасположенности привело к аутоиммунной реакции организма. У Кэти это проявилось в щитовидной железе (болезнь Хашимото), у Дженны – в соединительной ткани суставов (коллагеноз) и в состоянии кожи (псориаз), у Пола – в инсулин-продуцирующих клетках поджелудочной железы (диабет) и у Эллис – в заболевании слизистой оболочки кишечника (болезнь Крона).

В случае же большого депрессивного расстройства и приступов паники Кэти, генерализованной тревоги ее кузины Карли, депрессии Дженны, ОКР Пола и болезни Альцгеймера Эллис аутоиммунное воспаление созревало в глубине мозга по мере того, как микроглия повреждала синапсы, вырабатывала воспалительные вещества и разрушала нейронные связи, приводя к расстройствам, о которых члены семьи Кэти предпочитали не говорить, не разбираться в них и тем более не лечить их.

Эти расстройства с высокой вероятностью были связаны с их физическими болезнями из-за аутоиммунного воспаления.

Однако, как я подчеркнула для Кэти, так бывает не всегда. Исследования глии показывают, что у некоторых людей, вроде Карли, воспаление и связанные с ним расстройства вообще не проявляются в теле, но присутствуют в мозге. Иными словами, те самые триггеры, которые могут привести к воспалению определенных органов или тканей, – например, поджелудочной железы или суставных связок, – также могут привести только к воспалению мозга.

Правда, есть одно важное различие.

Благодаря исследованиям Бет Стивенс нам известно, что воспаление мозга не похоже на воспаление тела. Когда оно начинается в мозге, тот не становится багрово-красным, горячим, распухшим и болезненным. Микроглия распространяет воспаление, либо вырабатывая химические вещества, повреждающие важные нейронные структуры, либо поглощая и уничтожая синапсы.

Если белые кровяные клетки скапливаются в определенном месте и воспаляют какую-то часть тела, то микроглиальные клетки скапливаются в определенном участке мозга и уничтожают его нейронные связи. Теперь ученые называют процесс избыточной глиальной атаки на нейроны и уничтожения синапсов нейровоспалением (или, в случае таких заболеваний, как болезнь Паркинсона или болезнь Альцгеймера, нейродегенерацией). При таких состояниях, как аутизм, обсессивно-компульсивное расстройство и расстройства настроения, неврологи называют этот процесс изменением неврологического развития.

Однако какими бы терминами мы ни пользовались для описания таких изменений мозга, все они означают одно и то же: крошечные микроглиальные клетки обволакивают и уничтожают синапсы. Это служит катализатором для развития десятков различных расстройств и болезней, которые долго оставались запертыми в «черном ящике» психиатрии и неврологии.

Теперь многолетнего водораздела между физическим и психическим здоровьем больше не существует. Чрезмерная нагрузка на иммунную систему у некоторых людей может отразиться на мозге, а у других – на состоянии организма. У человека может быть воспаление суставов или расстройство психики… или и то и другое.

Все самые плохие, тяжелые и трудноизлечимые заболевания, связанные с мозгом, рост которых наблюдается на протяжении последних десятилетий, имеют один общий знаменатель: микроглиальные клетки, создающие хаос и часто реагирующие на те же самые обстоятельства, которые вызывают воспаление в теле.

Ученые называют эту новую область исследований, изучающую взаимосвязь между заболеваниями иммунной системы и психическими расстройствами, нейроиммуннологией. Исследования в ней изменяют общее представление о человеческом теле и о душевных страданиях.

Нейроиммуннология помогает понять[82], почему такие семьи, как у Кэти, чаще сталкиваются как с психическими, так и с физическими аутоиммунными проблемами, и почему аутоиммунные заболевания пользуются гораздо большим распространением среди людей с когнитивными и аффективными расстройствами.

Исследователи давно предполагали существование генетической связи: люди, подверженные тяжелым инфекциям или аутоиммунным заболеваниям, с большей вероятностью имеют генетическую предрасположенность к депрессии, биполярному расстройству и болезни Альцгеймера. И наоборот.

Однако эти исследования не принесли желаемого результата. Как выяснилось, такая поразительная статистическая закономерность не имеет генетического объяснения. В одном исследовании с участием более восьми тысяч человек, люди с аутоиммунными расстройствами имели повышенный риск развития депрессии, независимо от их генетической предрасположенности к депрессиям. А люди с депрессией были сильнее подвержены аутоиммунным заболеваниям[83], и это также не было связано с генетическими факторами.

Представление об иммунной системе мозга и тела как о взаимосвязанных сущностях – причем в центре этой связи находится микроглия – помогает нам наконец понять, что происходит в семье Харрисонов.

Тем не менее, по словам Кэти, ее родственники никогда не рассматривали свои эмоциональные и психические проблемы в связи со своими физическими аутоиммунными заболеваниями.

– Идея о том, что между мозгом и телом существует тесная связь и что воспаление соединительных тканей в суставах может иметь отношение к психике, слишком сложна для моей матери, – говорит Кэти. – Конечно, такое объяснение только усугубит ее депрессию.

Кэти и члены ее семьи не одиноки в этом отношении. Большинство людей с психическими недугами не связывают свое состояние с какими-то иммунными клетками мозга просто потому, что они не подозревают об их существовании. Так как они не понимают, что иммунная система мозга может вызывать воспаление точно так же, как иммунная система тела, то даже не рассматривают новые методы, помогающие укрепить здоровье мозга и улучшить качество жизни.

Когда я в следующий раз беседую с Кэти по Skype, она признается: «Вся эта информация еще больше тревожит меня». Я не удивлена. Ее еще нужно осмыслить, и для меня это тоже не очень просто. Тем не менее новые знания открывают окно к лучшему пониманию ранее необъяснимых расстройств психики и обещают новые способы лечения и облегчения страданий множества людей.

Кэти сообщила, что недавно ее лечащий врач сообщил о повышенном уровне воспалительных биомаркеров C-реактивного белка.

– Тем не менее ни один врач не говорил мне, что повышенный уровень воспалительных маркеров связан с вероятным риском развития психических расстройств, – сказала она. История ее семьи может служить примером обратной связи между иммунными функциями тела и мозга. – Однако за все эти годы ни один специалист не произносил при мне таких слов, как «микроглия» или «нейровоспаление» и даже не говорил о нейронных структурах мозга!

По мнению Кэти, если мы будем рассматривать мозг в свете новых открытий, «то исследователи смогут более определенно сосредоточиться на микроглии и нейровоспалении, а такие семьи, как моя, получат пользу от новых методов лечения. В конце концов, медицина давно работает над укреплением иммунной системы организма. Мне хотелось бы иметь нормально работающую иммунную систему и здоровую микроглию внутри мозга».

Постоянный разрыв между научными открытиями и лечением пациентов вряд ли можно считать удивительным. Если перефразировать слова философа науки Томаса Куна[84], для того, чтобы смена научной парадигмы переместилась из научных исследований во врачебный кабинет, требуется около 20 лет.

Тем не менее, хотя психиатрия в целом продолжает не замечать новую науку, в исследовательских лабораториях происходит много событий, определяющих новые пути понимания, которые могут привести к эффективному лечению.

Для более ясного представления о том, как наука может в полной мере использовать «светлую сторону» микроглии, ученые сначала должны понять, каким образом она взаимодействует с иммунной системой организма. Если болезни и воспаления тела, такие как волчанка, пародонтит, бактериальные инфекции или болезнь Крона, или просто мощная воспалительная реакция на хронический стресс без признаков физического расстройства, также служат триггером для воспаления мозга и подталкивают микроглию к избыточному уничтожению синапсов, то как иммунная система организма «общается» с мозгом?

Как именно белые кровяные клетки иммунной системы и микроглиальные клетки мозга обмениваются сигналами между собой?

Глава 5

Мост к мозгу

Иногда можно услышать, что нам больше известно[85] о спутниках Юпитера и кольцах Сатурна, чем о том, что творится в нашей черепной коробке. Начиная с аспирантуры, Джонатан Кипнис (друзья называют его Йони) хотел изменить это положение. Еще в 2003 году, почти за десять лет до революционных открытий об иммунной системе мозга, Кипнис четыре года трудился над своей кандидатской диссертацией и был убежден, что иммунная система организма играет роль в психических расстройствах и неврологических аутоиммунных заболеваниях.

Сегодня Кипнис, сорокалетний мужчина с короткострижеными русыми волосами с проблесками седины и короткой окладистой бородкой, придающей ему облик хипстера или профессора философии, является директором Центра иммунологии мозга и глии (или BIG) и деканом факультета неврологии Виргинского университета. Но в 2003 году, когда он заканчивал свою кандидатскую диссертацию в научном институте имени Вейцмана в Реховоте (Израиль), многие профессора и научные руководители скептически относились к взглядам молодого ученого.

В ходе одного из своих ранних исследований в аспирантуре Кипнис экспериментировал с изменением иммунной системы у мышей, удаляя их T-клетки[86]. Эти клетки являются «сержантами» армии иммунной системы: они указывают, где и когда их войска – белые кровяные клетки – должны атаковать инфекции или патогены, проникающие в организм. Когда Кипнис удалял их, то обнаружил нечто удивительное: у мышей резко изменялась функция мозга. Такие мыши, в отличие от нормальных, не реагировали на обучение. Когда он возвращал T-клетки на прежнее место, мыши снова могли обучаться[87].

Кипнису казалось, что это очень важная область исследований, изучением которой никто не занимался. Однако когда он показал коллегам свою первую статью, демонстрирующую связь между T-клетками и когнитивной функцией у мышей, «то все чрезвычайно плохо отнеслись к этому. Мои профессора настаивали, что я ошибаюсь и это просто не может быть правдой». Один коллега, по словам Кипниса, обратился к нему с язвительным предложением: «Если в будущем понадобится сделать доклад на эзотерическую тему, то я приглашу вас».

Кипнис не утратил присутствия духа. После защиты диссертации в 2004 году он был соавтором семи статей о весьма вероятной, хотя и загадочной связи между иммунной системой и мозгом. В одном дальновидном исследовании он задался вопросом, может ли повреждение центральной нервной системы каким-то образом подтолкнуть микроглиальные клетки – таинственных «уборщиков мозга» – к внесению определенного вклада в нейронную дегенерацию. Его интересовало, могут ли T-клетки человеческого организма взаимодействовать с микроглией[88] и оказывать влияние на развитие неврологических аутоиммунных заболеваний и психических расстройств.

– Хотя пятнадцать лет назад считалось, что эти две системы никак не связаны между собой, я понимал, что это не может быть правдой, – говорит Кипнис с эмоциональным русско-еврейским акцентом (он вырос в Грузинской ССР и попал в Израиль уже подростком в 1990 году, когда его семья эмигрировала из разрушавшегося Советского Союза). Он указывает на то, что в медицине давно называлось «болезненным поведением»:

– Когда люди находятся в депрессии, они часто чувствуют себя физически больными. Они теряют аппетит и так устают, что не могут двигаться.

Он чувствовал, что между телом и мозгом существует связующее звено.

В 2005 году, после окончания короткой научной стажировки в институте Вейцмана, Кипнис отправился в США. В 2010 году он опубликовал работу[89], в которой описывал, что выработка определенных веществ T-клетками организма может приводить к когнитивным нарушениям у мышей. Очевидно, эти клетки могли оказывать непосредственное влияние на мозг.

К тому времени уже существовал большой интерес к микроглиальным клеткам и к их недавно открытой функции иммунных клеток, управляющей здоровьем мозга. Возможно, иммунная система тела и иммунные клетки мозга на самом деле обмениваются сигналами? Как гиперактивная иммунная реакция организма могла влиять на поведение микроглии?

– В 2015 году любой невролог первым делом сказал бы вам, что неврологические расстройства всегда в некоторой степени ассоциируются с дисфункцией иммунной системы, – говорит Кипнис. – Хотя исследователи повсеместно начинали признавать существование этой связи, мы по-прежнему не могли изучать взаимодействие мозга с иммунной системой на механистическом уровне, – объясняет Кипнис. – Мы сознавали, что в нашем понимании существует действительно большой пробел.

Это был огромный научный пробел.

Ученые в поиске

Многим великим ученым свойственно приглашать и наставлять выдающихся стажеров с научными степенями. Кипнис не был исключением.

В 2015 году его стажер, кандидат медицинских наук Антуан Луво, который работал в его лаборатории в центре BIG при Виргинском университете, как и остальные ученые, исходил из того, что мозг является единственным важным органом, не имеющим прямой физической связи с иммунной системой.

Тем не менее появлялись все новые свидетельства, противоречившие этой догме. К примеру, другие ученые недавно продемонстрировали, что при инъекции T-клеток в мозг (исследования проводились на животных) они каким-то образом находили путь обратно в тело и появлялись в шейных лимфатических узлах.

Это не поддавалось объяснению. Если иммунные системы тела и мозга не имели анатомической связи, то каким образом инъецированные в мозг T-клетки появлялись в других частях тела?

– Не каждая клетка, инъецированная в мозг, попадает в тело, но некоторые делают это, – говорит Кипнис. – Поэтому вопрос состоял в том, как они покидают мозг?

Кипнис и Луво были глубоко заинтересованы областью, прилегающей к мозгу и известной как менингеальные полости. Они состоят из слоистых мембран между мозгом и черепом, служащих тонкой защитной оболочкой. В то время предполагалось, что основная функция этих менингеальных мембран состоит в переносе спинномозговой жидкости (СМЖ), омывающей мозг.

Кипнис и Луво хотели более пристально изучить менингеальные полости. Луво нашел способ надежно закрепить оболочки мозга у мышей перед тем, как отделить слоистую мембрану. Потом он изучил ее в естественных условиях, чтобы получить представление об этой огромной сетевой структуре в нетронутом состоянии (обычно ученые удаляют ткань и переносят ее на предметное стекло для изучения под микроскопом) и только потом рассек ее.

Раньше этого никто не делал.

Луво был потрясен тем, что увидел, глядя в микроскоп на эти фрагменты мозговой ткани. Он обнаружил нечто, чему не полагалось там быть. В менингеальных полостях скрывались лимфатические сосуды.

Он сразу же понял огромную важность этого открытия.

Лимфатическая система, которая считается частью системы кровообращения, отвечает за перенос иммунных клеток по всему телу, в том числе T-клеток и армии белых кровяных клеток. Лимфатические сосуды напоминают подземные воды, которые протекают внизу и выходят наружу в виде источников.

К примеру, человек бежит трусцой по гравийной дорожке, а потом оступается и встает с ободранным коленом. T-клетки посылают армию белых кровяных клеток в кожные ткани вокруг колена, чтобы защитить организм от бактерий, грибков и микробов, которые находятся в грязи и на гравийных камешках, куда человек упал. Эта иммунная бригада направляется к поврежденному месту через сложную сеть лимфатических сосудов, похожую на систему ирригационных каналов.

Сотни лет в медицинских учебниках утверждалось, что с точки зрения анатомии лимфатические сосуды не могут и не должны существовать в мозге. То обстоятельство, что они не были обнаружены в человеческом мозге, считалось доказательством, что иммунная система не имеет никакой юрисдикции над вашим разумом.

Однако Луво увидел систему лимфатических сосудов[90] в менингеальных мембранах оболочки мозга, – именно там, где они якобы не могли находиться.

– Я позвал Йони, чтобы он посмотрел в мой микроскоп, – вспоминает Луво. – Я сказал ему: «Кажется, у нас тут что-то новенькое».

Кипнис моментально осознал значение этой находки. Тем не менее он не стал торопиться и сказал: «Давай убедимся в том, что мы правы».

– Первоначально я скептически относился к этому, – вспоминает Луво. – Я действительно не верил в то, что в человеческом организме есть структуры, о которых мы ничего не знаем. Я считал, что наше тело изучено самым подробным образом, и все великие открытия закончились где-то в середине прошлого века.

Кипнис немедленно отправился к своему коллеге и спросил: «У тебя есть маркер, которым мы могли бы пометить эти сосуды и убедиться в том, что они действительно принадлежат иммунной системе?» Ученые пользуются флуоресцентными маркерами[91] для того, чтобы белковые молекулы, присущие только конкретному органу или системе (в данном случае лимфатическим сосудам), испускали сияние при определенной подсветке.

У коллеги Кипниса было необходимое оборудование. Но он заметил: «Ты только впустую потратишь мои маркеры».

Кипнис и Луво добавили визуальные маркеры в исследуемые ткани. И все подтвердилось: лимфатические сосуды мозговых оболочек у мышей ярко сияли флуоресцентным светом. Это было неопровержимое доказательство[92].

– Мы испытали момент истины, – говорит Кипнис, и это еще мягко сказано.

Присутствие ранее неизвестных сосудов иммунной системы в мозге поднимало вопрос: возможно ли, что эти сосуды каким-то образом участвуют в передаче сигналов от мозга к иммунной системе организма?

Сначала Кипнису и Луво нужно было повторить свои эксперименты. Следующие шесть месяцев они работали, сотрудничая с экспертами в изучении лимфатических сосудов. Каждый раз они получали одинаковые результаты.

– Мы должны были полностью доказать самим себе, что мы правы, прежде чем публиковать результаты, – говорит Кипнис.

Когда он показал результаты исследования коллегам с факультета, «они сказали, что им придется переписать свои учебники». После двадцати лет поисков моста между мозгом и иммунной системой лаборатория Кипниса, наконец, обнаружила связующее звено.

В 2015 году они опубликовали свое открытие. Это ошеломило научный мир. В заключении своей статьи Кипнис и его коллеги подытожили, что «текущие догмы относительно… иммунных привилегий мозга следует пересмотреть».

Тем не менее многие продолжали сомневаться. Может быть, это верно для мышиного мозга, но не для человеческого? Лаборатория Кипниса в сотрудничестве с группой исследователей[93] из Национального института здоровья США смогла доказать, что лимфатические сосуды присутствуют в мозге не только у мышей, но и у людей.

Группа исследователей изучала пятерых здоровых добровольцев, двух мужчин и трех женщин. Им вводили в оболочку мозга безвредный контрастный краситель, а потом сканировали мозг на магнитно-резонансном томографе (МРТ). Впоследствии были получены увеличенные трехмерные изображения, которые позволили увидеть такие же лимфатические сосуды, как и у мышей. Кипнис и его коллеги приступили к созданию первой карты менингеальных лимфатических сетей в человеческом мозге. Это открытие дало ученым совершенно новое понимание для разработки методов лечения неврологических и иммунных расстройств у людей.

В одном из экспериментов лаборатории Кипниса идея о том, что мозг не имеет физической взаимосвязи с иммунной системой организма, была убедительно опровергнута. С тех пор многие другие исследователи по всему миру воспроизвели их эксперименты и подтвердили их выводы. В 2015 году в журнале Science открытие Кипниса назвали одним из десяти самых важных научных прорывов года.

– Я определенно не считал, что мы заслужили такое признание, – говорит Кипнис. – Мне еще нужно было выяснить, какое значение имеет это открытие для лучшего понимания работы мозга и болезней, которые поражают его.

Трубопровод в мозг

Открытие лимфатических сосудов, обеспечивавших сообщение между мозгом и телом, породило мириады вопросов, связанных с заболеваниями. К примеру, в человеческом теле лимфатическая система не только переносит иммунные клетки к месту инфекции для борьбы с чужеродными организмами, но и уносит образующийся в результате клеточный мусор, а затем избавляется от него. Это превосходно отработанный набор чрезвычайно важных защитных мероприятий.

Иногда при таких аутоиммунных заболеваниях, как ревматоидный артрит, волчанка и рассеянный склероз (или в моем случае синдром Гийена-Барре), иммунная система становится гиперактивной и посылает неверные сигналы. Иммунные клетки атакуют здоровые ткани и причиняют еще больший вред.

Кипнис говорит:

– Теперь мы можем задавать вопросы о механике этих процессов в мозге. Теперь мы знаем, что мозг подобен остальным тканям тела и связан с периферийной иммунной системой через менингеальные лимфатические сосуды.

Возможно ли, что лимфатическая система «включает» микроглиальные клетки мозга для осуществления чрезмерной иммунной реакции, в том числе для уничтожения здоровых синапсов?

В данный момент мы еще не знаем этого. Зато, по словам Кипниса, мы уверены, что в менингеальных полостях находятся иммунные клетки организма, которые могут вырабатывать цитокины, приводящие к нейронному воспалению.

Работа Кипниса привела к другому направлению исследований. Лимфатические сосуды предназначены для очистки мозга. Может ли быть так, что в некоторых случаях они дают сбой и не выполняют надлежащую очистку?

– Мы считаем, что эти сосуды играют важную роль для каждого неврологического расстройства, в котором имеется иммунный компонент, – с энтузиазмом говорит Кипнис. – Возьмем, к примеру, болезнь Альцгеймера. Мы знаем, что в ходе этой болезни в мозге образуются скопления белковых бляшек. Теперь мы думаем, что они накапливаются из-за отсутствия эффективного вывода клеточного мусора с помощью лимфатических сосудов.

По его словам, «нам нужна хорошая канализационная система». Также мы знаем, что при болезни Альцгеймера «по мере старения лимфатические сосуды уменьшаются в размере. Это отчасти похоже на неисправную канализацию. Возможно, состояние этих сосудов определяет начало болезни Альцгеймера. Поэтому вопрос в том, можем ли мы предотвратить или расчистить их закупорку?»

– Что, если мы сможем отодвинуть срок наступления болезни к гораздо более пожилому возрасту, – скажем, к 160 годам? – с улыбкой спрашивает Кипнис. Его собственной бабушке 93 года, и, по его словам, у нее только начинаются признаки болезни Альцгеймера. – Но если мы это сделаем, то течение болезни будет совершенно иным, – возможно, таким, о котором даже можно будет не беспокоиться, – говорит он.

Кипнис приводит сравнение для примера:

– Представьте себе очистку органического мусора лимфатической системой как уборку в вашем доме, – говорит он. – Если я буду долго наблюдать за мусором, то узнаю, какие продукты и прочее находятся в вашем доме. То же самое делает иммунная система. Ее работа состоит в бдительном наблюдении, и если что-то идет не так, она должна исправить это. Если иммунная система видит бактерии или другие инородные вещества, макрофаги устремляются туда и решают проблему, – продолжает он. – Но если в очаге инфекции организм посылает неверные сигналы иммунным клеткам, или иммунные клетки неправильно интерпретируют сообщение, то они реагируют ошибочным образом, и проблема только ухудшается, – он делает выразительную паузу. – А теперь представьте, что мы нашли способ вмешаться в передачу неправильных сигналов, поступающих в мозг или обратно через лимфатическую систему. Что, если мы сможем перехватывать их и доставлять нужные сообщения для иммунной системы?

Джонатан Кипнис, Бет Стивенс и их коллеги продемонстрировали нам две необыкновенных вещи. Во-первых, мозг имеет сложную и чувствительную иммунную систему, состоящую из крошечных, иногда гиперактивных микроглиальных клеток, роль которых раньше сильно недооценивалась. Во-вторых, мозг физически подключен к иммунной системе организма и находится в постоянном диалоге с ней.

T-клетки, белые кровяные клетки и микроглия обмениваются сигналами через лимфатические сосуды[94], которые проходят через лимфатическую систему в менингеальные полости, а оттуда попадают в мозг[95].

Попросту говоря, когда организм заболевает, белые кровяные клетки вырабатывают воспалительные молекулы, которые посылают сигнал микроглии: Эй, у нас тут проблема! Лучше будьте настороже и переходите в наступление! Воспалительные вещества сигнализируют глии о необходимости перейти к агрессивным действиям, вызывая состояние, которое исследователи называют «прямым токсическим воздействием» на мозг.

Работа небольшой группы исследователей и открытие возможностей микроглии обеспечило науку новой теорией заболеваний, связанных с мозгом, которая многое объединила.

Разумеется, осталось еще много вопросов[96] о взаимодействии между микроглией и иммунными сигналами, которые проходят через лимфатические сосуды в менингеальных полостях и попадают в мозг[97].

Я спрашиваю Кипниса:

– Если мы знаем, что иммунные сигналы от мозга проникают в тело через лимфатические сосуды, и если нам известно, что при расстройствах мозга (от депрессии до болезни Альцгеймера) микроглия либо повреждает нейроны и уничтожает синапсы, либо перестает избавляться от клеточного мусора, то как мы можем вмешаться в этот процесс и прекратить обмен неправильными сигналами?

– Это вопрос на двести миллионов долларов, – отвечает Кипнис. – Но теперь, когда мы учитываем иммунную систему в рассуждениях о влиянии на нейронные сети, многое становится яснее.

Между тем открытие Кипниса неопровержимо свидетельствует о том, что иммунная система имеет прямой доступ к мозгу. А открытия Бет Стивенс показывают, что когда микроглия получает «плохие новости» от тела, она начинает ошибочно и неразборчиво уничтожать нейронные связи.

Я называю это универсальной микроглиальной теорией заболеваний.

Глава 6

«Кажется, новых решений не осталось»

Субботнее утро в конце августа в Кос Коб, штат Коннектикут. Сегодня один из тех дней, когда ветер, задувающий с водной глади, поет в снастях парусных яхт. Знакомый звук в прибрежном городке.

Солнечная, не слишком влажная погода – лучшее, на что можно надеяться в этот сезон. Сын и дочь Хезер Сомерс – девятнадцатилетние близнецы – собираются в колледж. Они учатся на втором курсе. Хезер понимает, что она должна найти способ побыть вместе с семьей: приготовить оладьи с черникой, организовать водную экскурсию, явить образец материнского спокойствия и уверенности после нескольких трудных дней, а фактически после очень трудного лета. Она всегда справлялась со всем и, несмотря на любые кризисы, помогала дочери, сыну, своему мужу и даже самой себе.

Хезер настоящий мастер решения проблем: практичная, обладающая стратегическим мышлением, преодолевающая на первый взгляд неразрешимые семейные кризисы. Но сегодня ее магия уже не действует. С нее достаточно. Она представляет себя в роли древа изобилия из детской сказки, которую читала близнецам, когда они были маленькими. Она отдала так много жизненной энергии любимым людям, что теперь у нее ничего не осталось.

Поэтому Хезер, пятидесятипятилетняя учительница средней школы, прячется от своей семьи и ветхом домике на дереве на заднем дворе, прислонившись спиной к доскам, которые она когда-то выкрасила в лазоревый цвет. Она устроилась там, где ее нельзя увидеть или услышать из дома.

Хизер позволяет «этому», чему-то «темному и уродливому», что она не может назвать или объяснить, подняться изнутри и прорваться наружу некрасивыми рыданиями. Она плачет до тех пор, пока слюна и слезы не образуют влажное пятно на ее голубой футболке. В какой-то момент она начинает задремывать от усталости.

Звук голосов выводит ее из полубессознательного состояния.

Муж и дети ходят по двору и ищут Хезер. «Мама!» – окликает дочь. «Мама!» – кричит сын. «Хезер!» – зовет муж.

Она не отвечает. Не потому, что хочет спрятаться, а потому, что не хочет, чтобы дети видели ее в таком состоянии. Они не должны видеть ее такой, думает она.

Потом она слышит, как ее дочь Джейн поднимается по лестнице. Она просовывает голову в маленькую дверь домика.

– Мама? – говорит она. – Мама, что ты здесь делаешь? Ты в порядке? Где ты была? Мы повсюду ищем тебя! – А потом, глядя на ее лицо: – О, господи, мама, что случилось?

Несколько недель спустя Хезер сидит у меня на кухне и пьет зеленый овощной коктейль, который она принесла с собой. Я держу кружку с чаем «Эрл Грей». Мы познакомились через общих друзей, которых она навещала (они живут недалеко от моего дома) после того, как отвезла Джейн в колледж.

«В то ужасное утро, – вспоминает Хезер, – все началось вполне нормально». Она позанималась йогой и съела два тоста с рыбой. Потом покормила собаку и кошку, убрала продукты в холодильник и вышла подмести внутренний двор.

– Близнецы повсюду разбросали свои вещи. На дворе валялись кучи грязной одежды и всякое барахло, которое они собирались отвезти в колледж позже, – говорит Хезер. – Они оставили пакеты со снэками, рассыпанными по столу, со вчерашнего вечера. Думаю, мне просто нужно было отвлечься от этого.

Хезер очень устала. За день до этого Джейн в панике позвонила ей. Она заканчивала двухнедельную стажировку в Нью-Йорке и сообщила, что ей очень плохо. Девочка казалась сильно расстроенной: задыхалась, плакала и говорила почти бессвязно. Хезер сказала дочери, что приедет и заберет ее. Поездка занимала не более одного часа.

Бросить все дела ради того, чтобы помочь дочери, было не в новинку для Хезер.

– Даже в средней школе у Джейн случались ужасные приступы паники, – говорит Хезер. – Она принимала прозак, и мы делали все возможное, чтобы помогать ей. Когда ей было совсем тяжело и тревога становилась невыносимой, я гуляла с ней по спортплощадке рядом со школой и учила ее глубоко дышать, – воспоминает она. – В том возрасте у Джейн был еще и трудный характер, поэтому когда она не нуждалась в утешении, то иногда обрушивалась на меня с упреками и говорила, не переводя дыхания.

Хезер села на железнодорожный экспресс до Нью-Йорка и поехала за дочерью.

– Это был ее третий кризис за прошедшее лето, – говорит она. – Я знала, что ей нужно домой. Здесь она могла встретиться со своим лечащим врачом и психиатром. Но Джейн так беспокоилась о том, что случится, если она не закончит свою стажировку, что она паниковала всю дорогу до дома, – продолжает Хезер. – Я пыталась утешать ее и говорить нужные вещи. Но что бы я ни делала – подтверждала ли ее чувства или заверяла в том, что все будет в порядке, – она была в ярости на меня. И хотя я знаю, что она сердится на меня, потому что я единственный человек, на котором она может вымещать свои расстроенные чувства, это беспокоит меня. Я перевожу дух и отпускаю собственные чувства, поскольку понимаю, как ей плохо. В конце концов, я взрослый человек.

В то утро, когда Хезер подметала внутренний двор, пока дети спали, она посмотрела на домик на дереве, который построил ее муж Дэвид, когда близнецы были маленькими.

– Было холодновато для августовского утра, – вспоминает она. – Что-то носилось в воздухе, – возможно, предчувствие наступающей осени. Это вернуло меня к мыслям о тех днях, когда я приносила детям разные вкусности в домик на дереве, и как они целыми днями торчали там, воображая себя пиратами или читая библиотечные книжки. Я до сих пор помню, как приносила Джейн и ее подругам чай с булочками с корицей и оставляла все это на красной клетчатой скатерти. Тогда я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами.

У Хезер есть свои проблемы со здоровьем. Она страдает ревматоидным артритом, – аутоиммунным заболеванием, при котором иммунная система организма ошибочно атакует суставы и связки, вызывая боль и воспалительные процессы. Она уже пятнадцать лет борется с симптомами болезни.

– В основном болят кисти и плечи, которые едва поворачиваются, – говорит она. Недавно ей поставили диагноз «синдром Шегрена» – аутоиммунного заболевания, при котором иммунная система разрушает слюнные и слезные железы, что приводит к сухости во рту и пересыханию роговицы. Еще у нее определили остеоартрит – дегенеративное заболевание суставных хрящей и костных оболочек.

Кроме панических приступов Джейн, Хезер тревожится и за своего мужа Дэвида. Десять лет назад, когда он служил армейским врачом, он подорвался на самодельном взрывном устройстве в Афганистане. Он ехал на джипе и вылетел через ветровое стекло. Дэвид получил черепно-мозговую травму (ЧМТ) и теперь ходит с тростью, но по-прежнему страдает от посткоммоционного синдрома.

– Когда его отправили в Афганистан, дети спали вместе со мной, – вспоминает Хезер. – Это продолжалось два года. Я так боялась, что с ним может что-то случиться, что иногда мне казалось, будто я схожу с ума. А потом, после того взрыва, он вернулся домой. Я будила его по ночам только для того, чтобы сказать, как мне страшно за наше будущее.

Как и многие ветераны, Дэвид получал терапевтическую помощь и лекарства от государства. Но, как и многие жены ветеранов, Хезер взвалила не свои плечи все домашние дела и большую часть родительских обязанностей, пока Дэвид снова учился ходить и водить машину.

– Он замечательный муж и отец, – подчеркивает Хизер. – Очень терпеливый, умный и сострадательный. Но ему пришлось очень тяжело, и в какой-то момент мы тревожились, что ему придется жить в доме для ветеранов. Ведь в зависимости от его состояния и моего ревматоидного артрита по мере старения у меня может не хватить сил на заботу о нем. Например, когда нам исполнится семьдесят лет.

Все эти обстоятельства поднимали уровень тревоги Хезер год за годом.

– Даже в средней школе у меня был повышенный уровень тревожности, – говорит она. – Я помню, как долго смотрела на слова «нервный срыв» в словаре, когда мне было около четырнадцати лет.

Тогда Хезер вполне могла управлять своими чувствами и нашла в себе силы преодолеть их.

В двадцать с небольшим она переехала в Нью-Йорк и приступила к своей первой работе. Хезер вспоминает, как «отправилась на вечеринку в розовом платье и вдруг поняла, что оделась совершенно неправильно. Все остальные были в черном». Хотя это была всего лишь неловкая ситуация, – одеться не по фасону и беспокоиться о том, что выделяешься среди остальных, – для Хезер это означало «острую тревогу и неприязнь к себе. Я была очень неуверенной и неуравновешенной. Мне казалось, что все вокруг готовы высмеивать и унижать меня». В эти годы она обратила внимание на одну вещь, о которой потом не забывала: «Я видела, что другие люди моего возраста комфортно себя чувствуют в любой обстановке. В этом смысле я была другой. Я чувствовала себя неуютно даже в собственной шкуре».

Годами она жила, стараясь не обращать внимания на тревожный «белый шум», постепенно нараставший внутри, словно назойливая фоновая музыка. А к сорока годам, – пятнадцать лет назад, еще до инцидента с Дэвидом, – ей поставили диагноз дистимия (это форма депрессии, которая характеризуется утратой интереса к жизни), а также генерализованное тревожное расстройство (ГТР). Через год после этого у нее диагностировали ревматоидный артрит. «Я понимала, что нужно что-то с этим делать», – говорит она. Поэтому Хезер всерьез занялась йогой, помогавшей успокоить тело и разум, и даже разработала курс по вдумчивой осознанности для снижения стресса у учеников своей школы.

– Если бы не йога, практика осознанности и здоровое питание, наверное, я не дожила бы до сих пор, с учетом всего, что с нами происходило, – говорит она.

Без всякой жалости к себе она перечисляет список медицинских средств, которые ей прописаны: нестероидные противовоспалительные препараты, пепсиды, плаквенил для лечения ревматоидного артрита, тразодон от бессонницы, золофт от депрессии и тревоги.

– У меня, моего мужа, а теперь еще и у моей дочери было столько критических ситуаций со здоровьем, что я привыкла жить в ожидании «Скорой помощи», – говорит она. – Даже наш сын Иен столкнулся с массой трудностей в средней школе. Ему поставили диагноз расстройства обучения, СДВГ, и он годами страдал от головных болей, – тут она улыбается. – Но при этом он замечательный пианист!

Хезер полагает, что некоторые их проблемы «связаны с семейной наследственностью, а другие – со всевозможными стрессами и прочими гадостями, с которыми мы сталкивались. Это двойной удар от окружающей среды и генетики».

Хезер признается, что даже от разговора об этом ей становится «немного тошно». За время нашего разговора она несколько раз вскидывает руки и резко опускает их, словно делает разминку на холоде, хотя стоит жаркий день.

– У меня постоянно немеют руки, – объясняет она. – Иногда пропадает аппетит, и я не могу заставить себя приготовить обед. Честно говоря, мне хочется просто лежать и смотреть сериалы Netflix. Память тоже подводит меня; я то и дело забываю разные вещи. Иногда мне с трудом удается поддерживать обычный разговор. А иногда меня начинает выворачивать, как после удара в живот, так что приходится срочно бежать в ванную. У меня ужасное ощущение, что уже ничего в жизни не будет нормально.

Хезер продолжает:

– Я всегда просто решала проблемы по мере их поступления, независимо от того, как себя чувствовала. Долгие годы я втайне думала: «Когда я начну разваливаться на части?» Полагаю, это происходит сейчас.

Эта мысль возвращает нас к тому утру, когда произошел инцидент в домике на дереве.

Хезер говорит, что когда она подметала двор, то почувствовала, что «больше не может». Все ее тело болело. Казалось, что мозг пылает огнем.

– Вся сокрушительная тревога, которая приходит с аутоиммунными проблемами, вместе с беспокойством за состояние дочери оказались непосильными для меня. Я больше не могла всех опекать и заботиться о каждом, – Хезер отпивает глоток своего коктейля из капустного и морковного сока с имбирем. – Поэтому я спряталась в домике на дереве. Затаилась там на несколько часов, пока члены семьи искали меня. И это в мои-то пятьдесят пять лет!

Пока она сидела в домике, ее уже не впервые посетила мысль о том, что «женщины много работают и заботятся обо всех.

– Мы делаем вид, что все в порядке, когда на самом деле у нас все плохо. Мы просто отодвигаем в сторону свои потребности, чтобы растить и воспитывать наших прекрасных детей, – она проводит рукой по коротко стриженым волосам у виска, пока продолжает говорить. «С самого начала мы думаем, что все будет хорошо. Мы станем счастливой семьей, здоровые дети будут прилежно учиться в колледже и получать стопроцентную материнскую поддержку. Но потом вдруг оказывается, что у детей не все хорошо. И у меня нехорошо. От этого возникает ощущение безысходности. Теперь уже моя дочь страдает, а я, несмотря на все свои усилия, просто не могу ей помочь. Она не всегда по-доброму относится ко мне, втягивает меня в свои проблемы и одновременно набрасывается с обвинениями. Моя семья вываливает свои беды на меня. Я десятилетиями растила детей, ухаживала за всеми и прятала свой страх, боль или усталость ради того, чтобы они чувствовали себя уверенно. Я делала все это для того, чтобы у них все было хорошо. И тем мне менее, мы все равно страдаем. Так не должно было случиться».

В то утро все разом обрушилось на нее, и она рыдала, спрятавшись в старом, рассохшемся домике на дереве.

– Родственникам и знакомым мы не все рассказывали о себе, – объясняет Хезер. – Мы говорили, что у меня ревматоидный артрит, и что у нашего сына определили СДВГ. Но мы не рассказывали о трудностях Дэйва, о том, что я принимаю золофт или о том, что Джейн сидит на прозаке и была вынуждена несколько недель не ходить в колледж на первом курсе из-за приступов паники. Мы живем с этим в эпоху Facebook среди людей, которые демонстрируют свою идеальную жизнь, отпуска и премии. Мы не размещаем комментарии о том, что происходит в нашем доме. Людям не стоит знать всю правду о своих знакомых.

К примеру, недавно, когда Хезер ехала на поезде в Нью-Йорк за Джейн, она рассказала о случившемся близкой подруге, которая знала о паническом расстройстве ее дочери, лекарствах и терапии. А она ответила «О Господи, а теперь-то что за драма?»

– Мы все страдаем, – продолжает Хезер. – Но Джейн особенно, потому что она несет отпечаток семейной наследственности и выросла с тем фактом, что ее отец едва не погиб и родители имеют хронические заболевания.

Хезер видела в собственной семье, что происходит по мере того, как люди с расстройствами мозга становятся старше. Ее дед очень рано умер от болезни Альцгеймера, а двое из троих ее дядей страдали от жестокой депрессии.

– Я видела, как разворачивались психические расстройства у каждого из них, и это выглядело жутко, – говорит она. По ее словам, это было все равно что наблюдать, как один за другим расползаются стежки на старом лоскутном одеяле, унаследованном от предков.

– Я не хотела, чтобы с нашей жизнью произошло то же самое, – говорит Хизер. – мне кажется, что все эти заболевания мозга похожи на черную дыру в здравоохранении. Это значит, что пациентов, вроде членов моей семьи, тоже затягивает в нее. Кажется, что новых решений больше не осталось, и мы топчемся на месте со старыми идеями: диета, физические упражнения, лекарства, когнитивно-поведенческая терапия, диалектическая поведенческая терапия, и так далее, – говорит она. – Но этого просто недостаточно. Я должна помочь себе и своей семье двигаться дальше и пережить всю ту дрянь, в которой мы барахтаемся до сих пор.

По словам Хезер, это слабое утешение, но она знает, что проблемы ее семьи не уникальны и они не одиноки, особенно в том, что происходит с ее дочерью. Она достает недавнюю статью New York Times из ярко-зеленой кожаной сумки и кладет ее на мой кухонный стол. Я уже читала ее; там обсуждается кризис повышенной тревожности у современной молодежи. Многие мои знакомые, родители и педагоги делились этим материалом в социальных сетях.

Хезер меняет коричневые очки в черепаховой оправе на красные для чтения и смотрит на статью, а потом указывает пальцем на один абзац и передает мне. В нем говорится о растущем количестве случаев повышенной тревожности, депрессии, расстройств обучения и настроения в школах или колледжах.

– На каждой педагогической конференции, куда я отправляюсь, учителя говорят: «Послушайте, с нашими учениками происходит что-то большое и загадочное, и особенно это касается девочек. У наших девочек далеко не все в порядке».

Я соглашаюсь с Хезер, что это неоспоримая тенденция.

Тревожная тенденция большого масштаба

Статистика подростковой женской депрессии и тревожности в США поражает воображение. За последний год каждая шестая девочка-подросток сообщала о клинической депрессии[98]. В исследовании ста тысяч детей[99], проводившемся с 2009 по 2014 год, ученые обнаружили, что депрессия у девочек начинается гораздо раньше, чем у мальчиков, часто уже в возрасте одиннадцати лет. К семнадцати годам до 36 % девушек[100] сообщает о депрессивных эпизодах, которые характеризуются «чувством вины и стыда, ощущением собственной бесполезности и бессонницей».

Это вовсе не эпизоды минутной слабости и неуверенности в себе. Согласно данным Национального института здоровья[101], в 2016 году три миллиона подростков в возрасте от двенадцати до семнадцати лет сталкивались с одним или несколькими эпизодами большого депрессивного расстройства. А это каждый седьмой подросток в Соединенных Штатах, и опять-таки в основном девочки.

Разумеется, эпидемия затрагивает и юношей. Мальчики страдают от депрессии и тревоги примерно в три раза реже девочек, но намного чаще сталкиваются с расстройствами обучения, расстройствами аутистического спектра, поведенческими расстройствами и нарушениями внимания (которые часто сосуществуют с тревогой).

На сегодняшний день неясно, что способствует этой тенденции. Существует перечень обычных «подозреваемых»: может ли поколение современных подростков (включая Джейн и Иена, близнецов Хезер) испытывать неблагоприятное воздействие токсичной культуры социальных сетей? Или они подвергаются чрезмерному стрессу из-за высоких нагрузок перед поступлением в колледж, которые навязывает наша система образования? Или родители слишком баловали их, поэтому когда они сталкиваются со стрессовыми факторами реальной жизни, то у них не оказывается необходимых навыков для преодоления проблем? Или они слишком легко теряются даже при столкновении с незначительными препятствиями либо ситуациями, которые они не могут контролировать? И какая часть этой тенденции повышает риск развития психических расстройств?

Это еще не решенная загадка, над которой задумываются социологи.

Иногда Хезер было так тяжело помогать Джейн бороться с проблемами в подростковом возрасте и ранней юности, что, по ее словам, «я думаю, это усугубило мои собственные душевные и физические недуги». Действительно, после того, как у Джей появились симптомы психического расстройства, то у Хезер развилось ее второе аутоиммунное заболевание: болезнь Шегрена.

– Стресс Джейн – это мой стресс, – говорит она.

Даже ее недавняя срочная поездка ради того, чтобы привезти Джейн домой из Нью-Йорка и нанести экстренный визит психиатру, не была чем-то особенным, если верить современным исследованиями. Подростковая психиатрическая практика и частные лечебные пансионы для подростков переживают времена бурного расцвета.

В 2014 году 535 педиатров из поликлиник[102] в малых городах и из крупных больниц сообщили о беспрецедентном росте симптомов тревожности и депрессии у детей в возрасте от шести до семнадцати лет. С 2010 по 2013 год[103] количество детей с диагнозом тревожного расстройства увеличилось на ошеломительные 72 %, депрессии – на 47 %, аутизма – на 52 %, а расстройств пищевого поведения – на 29 %.

В 2017 году два педиатра из университета Вандербильта изучили тенденции в тридцати двух педиатрических клиниках. Они обнаружили, что в процентном отношении количество детей и подростков, госпитализированных из-за суицидальных мыслей или попыток самоубийства в США, увеличилось в два раза за последние десять лет. Авторы исследования написали: «Мы отметили, что за последние два-три года все больше мест в наших больницах занимают дети не с пневмонией, а с суицидальными мыслями и намерениями»[104].

Разумеется, страдают не только дети и подростки[105]. Взрослые люди, как и Хезер, которые находятся в середине жизни, тоже сталкиваются с удивительным ростом психических и когнитивных расстройств.

Уровень самоубийств среди взрослых людей резко увеличился[106] в США за последние десять лет. В 2018 году он достиг максимума за пятьдесят лет. Не удивительно, что по мере роста уровня депрессии возрастает и уровень злоупотребления наркотиков. Только в 2017 году 52 000 американцев умерли от передозировки героином[107].

Болезнь Альцгеймера представляет отдельную проблему в сфере здравоохранения. В наши дни пять миллионов человек, или каждый девятый, старше шестидесяти пяти лет страдает ей. И хотя общее старение нации играет здесь не последнюю роль, это не объясняет того факта, что все больше американцев заболевает в более молодом возрасте. Это явление даже получило название «синдром раннего развития болезни Альцгеймера».

Что стоит за растущим уровнем раннего развития болезни Альцгеймера, депрессии, наркомании, самоубийств среди взрослых и эпидемией изнурительной тревоги среди подростков?

Какое отношение к этому могут иметь крошечные микроглиальные клетки?

Ответы на эти вопросы приводят к сдвигу существующих парадигм. Они предлагают новый способ понимания мозга, который обещает повести такие семьи, как у Хезер, по пути к долгожданному облегчению и выздоровлению.

Глава 7

Современная эпидемия мозга

Дори Шафер, «научная дочь» Бет Стивенс и «научная внучка» Бена Барреса, является целеустремленным и энергичным исследователем. Через десять лет после того, как она появилась на научной сцене в качестве молодой аспирантки в лаборатории Стивенс и изобрела революционную методику наблюдения за микроглией, уничтожающей синапсы, она стала видным ученым и лауреатом многих наград. Шафер работает профессором нейробиологии в медицинском колледже Массачусетского университета и продолжает изучать роль микроглии в множестве заболеваний на всем протяжении человеческой жизни[108].

Я смотрю на Шафер – первого человека, который под микроскопом в реальном времени наблюдал, как микроглия уничтожает синапсы, – и спрашиваю, согласна ли она, что новая область научного развития дает нам понимание причин роста нейрописхиатрических и нейродегенаретивных расстройств, которые мы наблюдаем в разных возрастных группах.

Она соглашается, что это чрезвычайно важный вопрос в наше время, которым только сейчас начали задаваться многие исследователи.

– Пока что мы лишь наблюдаем поверхностные эффекты влияния окружающей среды на здоровье мозга, – признает она. – Однако когда мы задаем такой вопрос, то должны подумать, как конкретно эта среда влияет на микроглию.

Может ли что-то в окружающей среде заставлять крошечные клетки вырабатывать больше факторов воспаления и поглощать синапсы, что приводит к развитию болезней?

– Микроглия существовала всегда, еще до того, как мы приблизились к пониманию ее функции в здоровье мозга, – объясняет Шафер. – Так что с этой точки зрения ничего не изменилось.

Разумеется, генетика играет роль в том, какие люди более подвержены развитию определенных заболеваний в разные периоды своей жизни. Гены, которые спровоцировали у Хезер развитие дистимии, с большой вероятностью привели к тревожному расстройству и у ее дочери Джейн.

Однако в мире не существует генетических эпидемий. Гены не изменяются настолько быстро, в пределах одного поколения. Сама по себе генетика не может объяснить тенденцию психических заболеваний.

В какой-то степени, поясняет Шафер, это обусловлено факторам улучшения диагностики: все больше медработников учатся распознавать и заниматься профилактикой психических расстройств и нездоровых привычек на ранней стадии их развития. Также все больше педиатров сознают опасность развития когнитивных и нейропсихиатрических расстройств у детей и подростков. И поскольку увеличивается продолжительность жизни населения, усилия общественного здравоохранения позволили нам узнать о болезни Альцгеймера, поэтому все больше стареющих американцев получают диагноз раньше.

Но более высокие показатели диагностики не могут полностью объяснить эти ошеломляющие тенденции.

Итак, если микроглия не изменилась, нет генетических эпидемий, более качественная диагностика не объясняет этот рост полностью, что же является основной причиной?

– Наша среда сильно изменилась за такой короткий период времени, – говорит Шафер с широкой открытой улыбкой и пепельно-русыми волосами до плеч. – За последние сто лет мы претерпели огромные изменения в своем рационе, подверглись воздействию большого количества токсичных химикатов в окружающей среде – и в современной повседневной жизни наблюдается гораздо больше хронических факторов социального стресса. – Мы знаем, что подростки, особенно девочки, подвержены более сильному психологическому давлению в нашей культуре, – говорит она. – Это сравнительно недавняя тенденция. – Она поясняет: – По мере становления девушками мы постоянно получаем социальные намеки относительно образа тела и гендерных ролей. Мы все время находимся начеку из-за сексуальных приставаний в школе и на рабочем месте; мы видим женские истории в средствах массовой информации.

У молодых девушек есть веские причины для беспокойства, когда они оценивают свое положение и безопасность в обществе.

Принимая во внимание повсеместное проникновение социальных сетей, в современную цифровую эпоху большинство девушек подвержены психосоциальным стрессовым факторам – нескончаемому потоку историй о насилии или несправедливостях по отношению к женщинам, а также комментариям, критикующим женское тело. Девушки часто сражаются со стрессом в полном одиночестве; в современном обществе нам часто не хватает широких социальных связей и родственной близости, которые смягчают его последствия.

– Теперь нам известно, что хронический стресс изменяет тело и мозг, – добавляет Шафер.

По ее словам, все эти токсичные воздействия приводят к событиям в периферической иммунной системе, которые влияют на мозг, и наоборот. «Интересно, что эти события воздействуют и на микроглию».

Отчасти, проблема состоит в том, что «нам трудно определить конкретное внешнее воздействие», объясняет Шафер. Тысячи триггеров – токсины внешней среды, нездоровое питание, факторы хронического стресса – складываются в одно целое и оказывают кумулятивное воздействие на иммунную систему и микроглию, что приводит к неуправляемым воспалительным реакциям и новой потере синапсов со временем.

Нам известно, что микроглия общается с иммунными клетками организма. Мы также знаем, что ее можно легко спровоцировать на нейровоспалительную реакцию или уничтожение синапсов. И сделать это можно с помощью тех же стимулов, которые вызывают телесное воспаление.

Тогда почему микроглия, которая должна выполнять роль защитных иммунных клеток мозга, у многих людей превращается из ангела-хранителя в опасного убийцу синапсов и разрушителя нейронных связей всего за несколько поколений?

Для ответа на вопрос нужно совершить короткое путешествие в прошлое.

Микробы, патогены и человеческое поведение

Давайте представим, что сейчас примерно 1500 год[109] и вы живете в небольшом феодальном городке где-то в Европе. Инфекционные болезни, такие как корь, коклюш и туберкулез (который тогда имел 50 %-й уровень смертности) регулярно выкашивают население. Многие дети не доживают до зрелого возраста.

Если в городок приходит туберкулез, и вы оказываетесь в числе заболевших, то ваша иммунная система немедленно созывает армию воспалительных иммунных клеток для борьбы с инфекцией. Уровень цитокинов в организме стремительно повышается.

Возможно, вас уже не удивит, что в период болезни микроглиальные клетки тоже запускают воспалительную реакцию в мозге.

Однако здесь все становится интересным. Эволюционные биологи полагают, что микроглиальные клетки имеют очень конкретную и важную причину для иммунной атаки на мозг, когда тело заболевает. (И это не борьба с патогенами или вирусами как таковыми; организм посылает иммунные сигналы, оповещающие мозг об угрозе, а он, в свою очередь, провоцирует нейронное воспаление, хотя инфекция не проникает в мозговые ткани.)

Выясняется, что микроглиальные клетки выработали способность устраивать иммунную атаку на мозг с целью помочь выздоровлению и уберечь его от угрозы в будущем.

Вернемся к нашей аналогии с эпидемией туберкулеза в средневековом городке. Давайте предположим, что вам повезло, и вы начинаете медленно выздоравливать. Вы все еще слабы, но есть обнадеживающие признаки того, что худшее осталось позади. Вы будете жить. Ваше физическое состояние улучшается, но вы по-прежнему чувствуете себя ужасно. Вы испытываете отупляющую усталость и отчаяние. Нарушена психомоторная функция (трудно двигаться или поднять руку, чтобы причесать волосы). Вы ощущаете необъяснимый ужас и бесконечное беспокойство. Вам хочется свернуться в клубок[110], накрыть голову одеялом и отдыхать едва ли не до конца жизни. Так происходит потому, что хотя тело успешно справляется с инфекцией, микроглия продолжает производить воспалительные вещества в мозге, вызывая изменения в нейронных системах. А это приводит к изменению поведения и может довести до полной утраты интереса к жизни (или, другими словами, к ангедонии).

Иными словами, вдобавок к физическим симптомам, сопровождающим туберкулез, вы также проявляете симптомы так называемого «болезненного поведения». Хотя тело продолжает выздоравливать, сознание остается помраченным. Вы по-прежнему чувствуете себя слишком усталым, чтобы умыться и одеться. Слишком угнетенным, сонным и равнодушным, неспособным сконцентрироваться на чем-либо.

Поэтому вы большую часть времени находитесь в постели.

Опять-таки причина вашей депрессии и равнодушия к окружающему тесно связана с микроглией. Когда вы больны, микроглия «раздувает угли» нейронного воспаления, отбивая желание общаться с людьми.

Это является чрезвычайно искусным эволюционным трюком.

Даже когда вы начинаете выздоравливать, вам не хочется двигаться, общаться с окружающими или заниматься делами, которые раньше интересовали вас. Это означает, что ваша иммунная система может направить все ресурсы организма на выздоровление. Благодаря такой мощной реакции вы быстрее выздоравливаете.

Это также помогает вашим родственникам: оставаясь в постели, вы с меньшей вероятностью становитесь разносчиком микробов. Поэтому шансы на выживание у ваших детей и других членов семьи тоже повышаются, что позволяет им передавать общие гены следующему поколению. Кроме того, социальная изоляция подразумевает, что вы уменьшаете вероятность заражения другими инфекциями.

К тому времени, когда к вам возвращается трезвость мыслей и вы достаточно хорошо себя чувствуете – как физически, так и психологически, – вы можете вернуться к нормальной повседневной жизни: к сбору урожая, изготовлению товаров для продажи на рынке и т. д. Вам больше не нужно направлять всю свою энергию на выздоровление.

Если человек выживал в детском возрасте, то мог вырасти, завести детей и передать им более мощную иммунную реакцию на патоген, что поможет им в будущем[111].

Короткий период «болезненного поведения» – то есть, депрессии, индуцированной микроглиальными клетками, – может спасти вашу жизнь и жизнь ваших родных.

Как вы понимаете, это классический пример естественного отбора.

Нейроиммунологи пришли к пониманию не только того, что наша иммунная система эволюционировала вместе с микробами и патогенами. Они увидели, что эта совместная эволюция принесла некоторую пользу нашим предкам благодаря тонкой настройке иммунной реакции мозга, оказывающей глубокое влияние на наше поведение.

Иммунные системы наших предков стали «высокообразованными»[112] и научились чутко реагировать на окружающую среду с обильным присутствием патогенов.

Микроглия обеспечивала наше эволюционное преимущество в мире, полном опасных болезней.

Между тем в городской и пригородной обстановке XXI века мы не сталкиваемся с такими многочисленными угрозами от патогенов. Такие инфекции, как туберкулез, встречаются редко. (К счастью, в тот момент, когда я пишу эти строки, создается впечатление, что мы установили контроль над инфекционными эпидемиями и пандемиями.)

В целом среда нашего обитания гораздо стерильнее, чем раньше. Мы не сталкиваемся с теми микробами, которые некогда опустошали целые города; мы не спим на грязном полу и нечасто выкапываем корнеплоды, выросшие в почве, перенаселенной вредными микроорганизмами (даже если вы сами выращиваете овощи, современная почва по ряду причин гораздо безопаснее, чем раньше).

Кое-что из перечисленного является хорошей новостью, но есть исключения. Многие микробы, которые развивались вместе с нами в природной среде, поддерживали активность нашей иммунной реакции в здоровой форме[113].

Слишком чистые и слишком грязные одновременно

Мы живем в мире, который больше не изобилует старыми и знакомыми патогенами, но это не означает, что мы существуем в «чистой» обстановке.

Сегодня иммунная система человека не сталкивается с привычными природными микробами, патогенами и чужеродными веществами, известными нашим предкам. Но в то же время в наш организм вторгаются новые и совершенно нераспознаваемые «чужаки» искусственного происхождения. Они бомбардируют нас со всех сторон. Это значит, что мы существуем на совершенно ином фоне потенциальных угроз по сравнению с прошедшей эволюцией. Мы живем посреди химического бульона токсинов: существует более 80 000 химикатов, действие которых на иммунную систему тела, а тем более мозга, никогда не было изучено. Тем не менее все они одобрены к применению Агентством по охране окружающей среды[114] и используются для изготовления товаров, с которыми мы контактируем ежедневно: огнезащитные составы в пропитке мебели и ковров, диоксины в автомобильных выхлопах, эндокринные дерегуляторы в косметике, пластификаторы в детских игрушках и токсичные пестициды, распыляемые в домашних садах и на фермах, а также многое другое.

Изменился не только воздух и состав воды, которой мы умываемся. Рацион питания тоже стал другим. По сравнению с нашими предками мы употребляем значительное количество полуфабрикатов с пищевыми добавками, консервантами и другими искусственными ингредиентами, которые могу ставить в тупик нашу иммунную систему.

Многие из этих «триггеров» XXI века могут привести воспалительную иммунную реакцию в состояние повышенной бдительности и круговой обороны.

Если воспользоваться приведенной выше средневековой аналогией, это выглядело бы так. Городок постоянно ведет мелкие стычки и столкновения с соседними воинственными феодалами. Жители хорошо знают, как нужно реагировать на такие угрозы. Но теперь их внезапно атакуют новыми методами и средствами ведения войны. На городок надвигаются танки и падают бомбы, и жители просто не знают, как от них защититься.

Ваша иммунная система просто не успевает за всем этим.

Когда микроглия сходит с ума

Когда иммунная система сталкивается с бесконечными триггерами, которые она не может распознать, то T-клетки, белые кровяные и микроглиальные клетки могут быть ошеломлены и перегружены. Их можно представить как войско в состоянии крайнего смятения. «Что здесь происходит? Это опасно или безопасно? Это друзья или враги? Должны ли мы реагировать на эту угрозу, или нет?»

Внезапно, без всякого эволюционного руководства к действию, иммунная система может реагировать как попало и на все подряд. Это создает возможность для новых сбоев и ошибок, провоцирующих воспаление и аутоиммунные заболевания.

Внезапным образом, сигналы, которые должны передаваться от T-клеток по лимфатической сети в иммунную систему мозга, начинают разрушаться. Повсюду происходят ошибки и сбои.

Когда иммунная система перевозбуждается, и возникают ошибочные сигналы, ее клетки начинают атаковать ткани и органы тела. Когда то же самое происходит в иммунной системе мозга, или когда микроглия получает неверную информацию, она начинает вырабатывать воспалительные цитокины и поглощать синапсы, которые наделяют нас психической устойчивостью, радостью, надеждой и ясностью ума.

Это одна система, соединенная лимфатической «автострадой», и когда тело испытывает чрезмерную нагрузку, с мозгом происходит то же самое. Те же внешние токсины, химикаты и полуфабрикаты, которые служат катализаторами физических заболеваний, могут подтолкнуть микроглию к иммунной атаке на мозг.

Здесь есть о чем задуматься. Данная информация дает нам совершенно новую «линзу», через которую мы можем внимательнее рассмотреть современный эпидемический рост психических расстройств у подростков и взрослых людей.

Но не совсем тем образом, о котором вы могли подумать.

Тревога и депрессия: социальная эпидемия?

Чарльз Рейсон – доктор медицины и профессор кафедры человеческого развития и семейных исследований в Школе экологии человека и на факультете психиатрии Висконсинского университета в Мэдисоне, а также один из ведущих нейроиммунологов. По его мнению, путь совместной эволюции человека и микробов, а также патогенов имеет огромное значение для понимания современной эпидемии тревожных расстройств, депрессии и самоубийств[115].

Как объясняет Рейсон, совместная эволюция иммунной системы человека и патогенов привела к явлению, которое он называет «эволюционным несоответствием» с современной жизнью. Это несоответствие имеет несколько аспектов.

Вернемся к нашей средневековой аналогии и предположим, что вы идете по дороге недалеко от вашего городка и несете убитого кролика, которого собираетесь приготовить на ужин. На лесистом участке дороги вы встречаете волка. В первые доли секунды уровень воспалительных гормонов стресса в вашем организме резко повышается. Вы впадаете в состояние «бей или беги» и решаете либо вступить в схватку с волком, либо попытаться спастись бегством[116].

Взаимодействия типа «бей или беги» вызывают обостренную воспалительную реакцию. Однако, по словам Рейсона, уровень воспалительных стрессовых веществ повышается главным образом потому, что конфликтные ситуации с большой вероятностью приводят к травмам и открытым ранам.

– На эволюционной шкале такой стресс был очень надежным индикатором того, что человек подвергается высокому риску инфекции или смерти, – говорит он.

В конце концов, если вы сражаетесь с волком, то он может искусать вас или разодрать своими когтями. Если вы деретесь с соплеменником, то рискуете получить удар кулаком по черепу. Эти травмы почти определенно станут местом для проникновения опасных патогенов. Поэтому в конфликтной ситуации ваша иммунная система входит в режим перегрузки для отражения атаки любых патогенов, которые вторгаются в организм.

Сходным образом, если вы сталкиваетесь с социальным стрессом в вашем городке или племени, это подает сигнал телу для повышенной готовности к воспалительной иммунной реакции. Так происходит потому, что в эволюционном контексте социальный стресс часто приводил к физическому столкновению, чреватому травмами и инфекцией либо социальными отчуждением и остракизмом, означавшим, что человек лишится крова, еды и поддержки семьи или племени. Он оказывался беззащитным перед природными стихиями, хищниками или враждебными представителями других племен[117], а потому подвергался гораздо большему риску быть раненым и столкнуться с патогенами. Даже представление о таком стрессе служило предупреждением для иммунной системы о необходимости подготовки к инфекции.

Послушаем, что говорит Рейсон:

– В современном мире, когда стресс активизирует воспаление, он делает то, что было предписано эволюцией, но очень часто неправильно и без определенной цели.

В отличие от нашего средневекового горожанина, мы обычно не сталкиваемся с волками на дороге, не деремся с соседями и не устраиваем дуэли на шпагах с нашими обидчиками. И это, по словам Рейсона, создает «эволюционное несоответствие».

– Большая часть стрессовых факторов, с которыми мы сталкиваемся в современном обществе, не представляет непосредственной угрозы заражения, но воспалительная реакция все равно срабатывает, поэтому мы расплачиваемся воспалением без компенсации в виде эволюционного преимущества, – говорит он.

Исследования говорят о том, что в современном мире даже воображаемая эмоциональная или психологическая угроза (вроде мыслей о крупном счете, который может прийти по почте, или воспоминания о ссоре с другом, боссом или супругом) может активировать физическую воспалительную реакцию. По словам Рейсона, в современной жизни мы постоянно активируем стрессовую реакцию и напрягаем нашу иммунную систему без видимой угрозы и последующего облегчения.

Добавьте это к тому, что мы имеем второе «эволюционное несоответствие». Ведь мы больше не подвержены воздействию целого сонма микроорганизмов и паразитов, сопровождавших нас в процессе эволюции.

– Разные аспекты современного мира, от антибиотиков до заморозки продуктов в холодильниках и плитки на тротуарах, изменили наши взаимоотношения с микробной средой и ограничили контакты с широким спектром микроорганизмов, – говорит Рейсон[118].

В наполовину стерильном мире озадаченная иммунная система человека[119], которая больше не ввязывается в поединки с давно знакомыми микробами и патогенами, становится гиперактивной в поисках того, что может заполнить зияющую пустоту. По мнению Рейсона, социально-эмоциональные угрозы и стрессоры служат инструментами для достижения этой цели.

Это означает, что в современном мире микроглия реагирует на эмоциональные стрессоры, как если бы они были биологическими патогенами.

У нас вдруг появилась крупная проблема. Сбитая с толку иммунная система воспринимает современные стрессоры[120] как патогенную угрозу, и, по словам Рейсона, «постоянно вырабатывает цитокины, негативно влияющие на наши нейротрансмиттеры и нейронные контуры».

Давайте последний раз вернемся в наш воображаемый средневековый городок. Если вы лежите смертельно больной в своем доме, и микроглия в мозге реагирует на телесное воспаление и провоцирует изменения, которые вызывают у вас желание накрыться одеялом и больше не вставать с постели, это защищает вас, членов вашей семьи и ваших еще не рожденных детей.

Сходным образом, если вы опасались какого-либо отчуждения от общества или готовились к физическому конфликту с соседом, врагами из соседнего городка или хищниками, то ваша усовершенствованная иммунная реакция могла бы временно защитить вас.

Предполагается, что стрессовая реакция действует следующим образом: мы входим в состояние «бей или беги», и обостренная иммунная система разбирается с экстренной ситуацией, а когда угроза минует, она возвращается к гомеостазу. В крайних обстоятельствах, таких как физическая атака, реакция иммунной системы бывает особенно мощной: тело готовится к изгнанию патогенов в случае ранения. Вы расслабляетесь после окончания атаки. В современном мире, социальные стрессоры, – особенно те, которые обрушиваются на нас из социальных сетей, – могут действовать постоянно, и если уровень воспалительных цитокинов остается высоким, то защитное воздействие микроглии с высокой вероятностью приводит к депрессии.

В нашу цифровую эпоху, когда микроглия хронически перегружена эмоциональными факторами, которые она принимает за патогены, стрессовая реакция всегда остается «включенной» и не оставляет возможности для успокоения и возвращения к состоянию равновесия.

То, что когда-то было полезной эволюционной реакцией, защищавшей нас от неблагоприятного влияния окружающей среды, больше не служит этой благой цели.

Наоборот. Микроглия ошибочно интерпретирует «угрозы» и начинает поглощать синапсы, необходимые нам для того, чтобы встать с кровати, заботиться о себе и испытывать интерес к нашим прежним занятиям и окружающему миру. А мы теряем силы для борьбы с внешним стрессом. Это саботирует нас, мешает предпринимать необходимые шаги для выздоровления и процветания.

По словам Рейсона, новая иммунная реакция мозга на социальные стрессоры как на биологические патогены приводит к «депрессивным и тревожным видам поведения, которые делают человека плохо приспособленным к современному обществу».

Вполне понятно, что пока мы продолжаем нагружать эволюционные способности нашей иммунной системы стрессовыми воздействиями XXI века, то уровень психических расстройств продолжает повышаться.

Это еще один процесс, который легче увидеть с помощью простого уравнения А + Б = В.

Например, мы можем применить новые расчеты для лучшего понимания растущего уровня депрессии среди молодых и взрослых людей. Экономическая неопределенность влечет для многих людей потерю хорошей работы и неуверенность в социальной поддержке, например, при поступлении в колледж или выходе на пенсию. Все это происходит на фоне ожиданий, что мужчины должны быть сильными, не ломаться перед стрессами и обеспечивать семью в любых обстоятельствах. Специалисты в один голос твердят[121], что все эти факторы отвечают за растущий уровень депрессии, наркомании и самоубийств среди мужчин.

Девичьи слезы

Дори Шафер предоставила статистику современной эпидемии депрессии, тревожности и расстройств пищевого поведения у девушек подросткового возраста. Давайте вернемся к примеру, который иллюстрирует ее гипотезу.

Когда Хезер описывает последние несколько лет учебы своей дочери в средней школе, она говорит о высоком и даже опасном уровне стресса. По ее словам, в средних и старших классах Джейн (как и большинство девушек ее возраста) забрасывали негативными и/или сексистскими комментариями в социальных сетях.

– Начиная со средней школы, девочки непрерывно сравнивали себя друг с другом в социальных сетях. Джейн показывала нам их публикации: одни признавались, что ненавидят себя, другие примеряли стилизованные образы, совершенно оторванные от реальности. Оглядываясь назад, я думаю, что нам нужно было ограничить время, которое она проводила в социальных сетях. За эти годы у нее развилось расстройство пищевого поведения и тревожное расстройство. Я знаю, что это плохо повлияло на нее.

Ежедневное «зависание» в Instagram и Facebook может оказывать деморализующий эффект на девочек-подростков, которые пытаются создать образ своей уникальной личности и при этом соответствовать требованиям сверстниц. Согласно Рейсону, это классическое «эволюционное несоответствие». Он подчеркивает, что в обществе охотников и собирателей «сигналы грядущего остракизма нужно было воспринимать очень серьезно, поскольку в случае изгнания из племени человеку грозила реальная смерть. Отсюда происходит современный ужас оказаться отвергнутым, пусть даже в социальных сетях и даже если такие чувства являются неразумной и панической реакцией на действительное положение вещей». Исследователи детской травмы, изучающие воздействие так называемых неблагоприятных детских переживаний (НДП) на тело и мозг[122], теперь называют социальные сети, наряду со стрессом от учебы, главными источниками таких переживаний для современных детей.

Будучи учительницей, Хезер видела, что, начиная с периода полового созревания, девочки окружены сигналами о том, что они должны соответствовать какому-то искаженному и недостижимому образу непринужденного женского совершенства. Дело не в том, что они не понимают биологической неправдоподобности такого совершенства. Если она не соответствует недостижимым стандартам красоты лица и фигуры (слишком толстая, плоская или костлявая), то не вписывается в представления об идеальной форме, от которой мужчины разевают рты и пускают слюни. Просто быть женщиной означает, что вы можете подвергнуться сексуальным действиям или даже насилию. Статистика свидетельствует о том, что это правда, и заголовки статей пестрят откровениями женщин, которых изнасиловали могущественные мужчины. Независимо от физической привлекательности девушка постоянно боится сделать что-то неправильно и в результате подвергнуться всеобщему осуждению. Этот культурный сексизм и сопутствующее ему хроническое ощущение угрозы становятся причиной психической травмы, с которой многим девушкам приходится жить ежедневно.

Опять-таки, подростки мужского пола сталкиваются со своим вариантом навязывания невероятных стандартов мужественности. Некоторые мальчики вырастают с устаревшими и даже удушающими представлениями о ней, которые ассоциируются с физической силой, агрессивностью и властью над другими людьми. Когда они достигают совершеннолетия, то уже не могут открыто проявлять нежность, страх или горе без опасения подвергнуться насмешкам. Это может приводить мальчиков – особенно если они подвергаются насилию дома или не считаются достаточно «крутыми» в школе – к ощущению остракизма и изоляции от «своего племени». Некоторые замыкаются в себе, другие испытывают приступы неконтролируемой ярости.

Между тем, обращает внимание Хезер, и старшеклассницы, и старшеклассники «постоянно переживают о том, как и в какой колледж они будут поступать. Они нервничают и тревожатся о том, что их оценки, результаты экзаменов или спортивные достижения окажутся недостаточно хорошими по сравнению со сверстниками. Они переживают за то, как будут приняты в обществе. Они нервничают, когда им кажется, что в социальных сетях им уделяют мало внимания. Ощущение того, что ты «недостаточно хорош», чтобы считаться своим, обретает собственную жизнь. Когда что-то происходит, на следующий день ребенок чувствует себя развалиной». Все это, говорит Хезер, «заставляет детей утрачивать чувство перспективы. Вместо того, чтобы рассматривать возникающие проблемы как временные трудности, все выходит на новый, более опасный уровень. Если ребенок не может избавиться от чувства стыда, вины или собственной бесполезности, то он начинает придавать им субъективный характер и верить, что он сам является источником проблем».

Прекрасный способ отметить совершеннолетие!

В то же время развивающийся мозг подростка естественным образом озабочен прочностью социальных связей, и угроза потери этих связей или публичного унижения (как при личной встрече, так и дистанционно, с помощью текстовых сообщений или комментариев в социальных сетях) наносит мощный эмоциональный удар, который немедленно отражается на иммунной системе.

Все это заставляет девушек с юного возраста вариться в токсичном эмоциональном бульоне из ненависти к себе, отвращения к своему телу, чувства страха и вины наряду с подавлением своих эмоций. Из-за этого девушки постоянно находятся в состоянии «бей или беги» (или «замри»). Если девушка постоянно получает сообщения, что при малейшей оплошности ее могут изгнать из «девичьего племени», а с другой стороны, ей дают понять, что девушки и женщины в целом не могут рассчитывать на безопасность в агрессивном мужском обществе, то она испытывает тревогу на всех уровнях. Ей нет спасения ни в обществе сверстниц, ни в окружающем мире.

Это один из главных факторов хронического стресса.

Время, которое девушки проводят в социальных сетях или в интернете, пролистывая заголовки новостей, во многом похоже на сидение перед мегафоном, который вопит в уши: «Берегись! Опасность! Патогенная угроза!»

Неудивительно, что в 2016 году исследователи из университета Джонса Хопкинса[123] сообщили, что чем больше времени девочка подросткового возраста проводит в социальных сетях, тем выше вероятность возникновения депрессии, тревоги или расстройств настроения. Фактически использование Facebook и других социальных медиаплатформ может служить прогностическим фактором развития психических расстройств у молодых людей[124]. Подростки, которые проводят в сети более пяти часов в день[125], на 71 % больше склонны к депрессии или мыслям о самоубийстве, чем те, кто тратит на это менее одного часа в день. Существует прочная связь между использованием социальных сетей и депрессивными симптомами[126], и у девушек эта тенденция сильнее, чем у юношей. По мнению исследователей, такое положение вещей связано с тем обстоятельством, что девочки чаще пользуются такими сайтами, как Snapchat и Instagram, которые основаны на демонстрации фотографий и комментариях к ним о внешности (теле, одежде, прическе). Влияет и тот фактор, что девушки в целом больше подвержены депрессии, чем юноши.

В 2012 году 50 % американцев имели смартфоны[127]. К 2015 году они были у 73 % подростков[128]. За тот же трехлетний период уровень подростковых самоубийств резко повысился.

Корреляция между использованием социальных сетей и депрессией у подростков подтверждена исследованиями, но, разумеется, не может рассматриваться как прямая причинно-следственная связь. Вполне возможно, что связь как раз обратная: подростки, которые проводят много времени в социальных сетях, уже находятся в депрессивном настроении, ощущают изоляцию от общества и пытаются найти утешение не там, где его нужно искать – в социальных сетях. У нас нет точных сведений по этому поводу. Однако в исследовании Американской медицинской ассоциации 2019 года утверждается, что электронная коммуникация и цифровые СМИ, по сравнению с живым общением, могут быть причиной быстрого роста психических расстройств среди подростков. Исследователи обнаружили, что депрессия, суицидальные мысли и попытки самоубийства у подростков и молодых людей имеют тенденцию к значительному увеличению начиная с 2011 года[129]. Однако эта тенденция «очень слабая и почти ничтожная» у людей от 26 лет и старше, то есть у представителей того поколения, чье детство и ранняя юность прошли до эпохи повсеместного распространения социальных сетей и смартфонов.

Так или иначе повышенное психологическое давление, с которым сталкиваются девушки вроде Джейн в результате стресса от учебы и просмотра социальных сетей, приводит микроглию в перевозбужденное состояние, и она начинает активно вырабатывать воспалительные вещества и уничтожать синапсы. Социальные стрессовые факторы совсем не похожи на микробы и патогены, но для мозга это одно и то же.

Пугающе высокий уровень депрессии, тревожности и расстройств пищевого поведения у девушек подросткового возраста предупреждает нас о том, что психологические стрессовые факторы, с которыми они сталкиваются, имеют злонамеренный характер. Социальные сети действуют как непрерывный конвейер патогенов, и это происходит в особенно чувствительный период развития мозга. Возникает двусторонняя петля обратной связи между мозгом и телом, когда социальные стрессовые факторы подстегивают чрезмерную активность иммунной системы.

Это значит, что девушки становятся все более тревожными и угнетенными из-за современной разновидности социальной чумы.

Звучит жутковато, но наука говорит, что это правда.

Неудивительно, что возникает ощущение, будто наши девочки массово заболевают странным, очень заразным гриппом. В каком-то смысле так и есть.

Современные девочки и девушки – не единственные, кто страдает от «злодеяний» перевозбужденной микроглии. Нездоровое питание и токсичные вещества из внешней среды сбивают с толку иммунную систему. Стрессовые факторы современного общества (финансовая неуверенность, недостаток общения, возрастающая политическая разобщенность, эффект Facebook и нехватка надежных социальных связей) выступают в роли социальных патогенов, потенциально усиливающих микроглиальную реакцию мозга в различных социальных и возрастных группах. Это вносит вклад в повышение уровня депрессии и других расстройств, начиная с периода полового созревания и до пожилого возраста.

Тем не менее есть и хорошие новости. Благодаря целому ряду замечательных и отважных нейробиологов, которые лечат заболевания мозга на основе общей микроглиальной теории заболеваний, мы все лучше учимся понимать и сопереживать таким пациентам и выбирать методы лечения, открывающие новые возможности для выздоровления и возвращения к нормальной жизни.

Глава 8

Хакинг мозга

Стены медицинского кабинета Хасана Асифа украшены фотографиями с мандалами из песка, которые перемежаются с дипломами и сертификатами от Американского совета по психиатрии и неврологии. На одной стене висит поразительная азиатская акварель с изображением парящих деревьев. У основания каждого дерева извивается сложная корневая система с десятками крошечных розовых почек на концах корней. Но если внимательнее присмотреться к этим тонко выписанным деревьям, то понимаешь, что на самом деле это художественные изображения нейронов под микроскопом, распускавших свои длинные отростки на предметном стекле.

Художник как будто пытался представить работу нейронов как дзен-буддистский образ: когда мы крепко держимся корнями и сильны, то наша жизнь расцветает[130].

Действительно, если осмыслить новое научное понимание[131] того, что расстройства мозга большей частью обусловлены неправильным взаимодействием микроглии и нейронов, то можно сосредоточиться на том, как способствовать превращению сбившихся с пути микроглиальных клеток-убийц в полезные, которые восстанавливают синапсы и нейронные сети и работают для нас, а не против нас.

Именно этим занимается доктор медицины Хасан Асиф.

Врач-невролог и основатель Центра здоровья мозга с отделениями в Нью-Йорке и Бронксвилле Асиф работает в новой области нейронной терапии, часто называемой «хакингом мозга». Она использует методы нейронного инжиниринга для стимуляции недостаточно или избыточно активного возбуждения нейронных сетей и мозговых волн для здорового функционирования. Асиф – один из первых клиницистов, которые навели мосты между передовыми научными исследованиями и лечением пациентов. Он применяет лучшие методы «перезагрузки» нейронов и микроглии для облегчения человеческих страданий.

В своей клинике Асиф, который также работает психиатром в Пресвитерианской больнице в Нью-Йорке, уже давно пользуется методикой хакинга мозга под названием «транскраниальная магнитная стимуляция» (ТМС). Он пытается помочь пациентам с трудноизлечимыми депрессивными расстройствами и паническими приступами, как у Кэти, с которой мы познакомились в главе 2.

В свои пятьдесят два года Асиф выглядит стройным, но не худым, с седеющими темными волосами, аккуратно зачесанными на лоб. Его темные глаза необыкновенно теплые и отзывчивые. Он как будто подозревает, что любой, кто входит в его кабинет, несет на своих плечах невидимый груз боли, и он готов облегчить его сразу после того, как будут сказаны традиционные приветствия.

Асиф вырос в Пакистане и учился на психоаналитика, затем стал психиатром. Он окончил аспирантуру в США, в Нью-Йоркском медицинском колледже в Вальхалле в 1990 году. Тогда психиатры были одержимы идеей о том, что психические расстройства имеют биохимическую природу, обусловленную недостатком серотонина, дофамина и других нейротрансмиттеров. Психиатрическая отрасль медицины стала золотым дном для фармацевтических компаний (и до сих пор такой и является).

– Во время нашей медицинской подготовки мы были окружены представителями этих компаний, – говорит Асиф.

Асиф обратил внимание, что антидепрессанты, которые они прописывали, хорошо работали менее чем в половине случаев[132]. А если они все-таки действовали, то далеко не сразу. Часто требовалось несколько недель приема, чтобы пациенты начали ощущать хотя бы небольшое облегчение. Положительный эффект рассеивался со временем, и это заставляло врачей повышать дозировку и добавлять новые препараты, что, в свою очередь, приводило к неприятным побочным эффектам: лишнему весу, туману в голове, нарушению сна.

Доктор Асиф ясно дает понять, что он не против применения фармацевтических препаратов и считает это важной частью лечения. Тем не менее он признает, что медикаменты заставляют многих пациентов – таких, как Кэти, – вести призрачную полужизнь.

Будучи клиническим ординатром, Асиф стал задаваться вопросом о возрастающей сосредоточенности психиатров на медикаментозном лечении. Он вспоминает, что когда-то, во время его медицинской практики, к нему в больницу пришла девушка, которая недавно была насильственно разлучена с родителями и страдала от тревожного расстройства. Коллега сразу же начал пичкать ее антидепрессантами группы СИОЗС (селективными ингибиторами обратного захвата серотонина). Асиф же был любознательным человеком. «Как это связано с серотонином? – поинтересовался он. – Означает ли это, что если вы имели проблемы с тревогой с раннего детства, у вас недостаток серотонина?» Что, если это последствия пережитой в детстве эмоциональной травмы?

– Мне показалось, что я должен буду самостоятельно соединить методы психоанализа и биологической психиатрии, – говорит Асиф. – Меня интересовал пациент целиком, как его жизненный опыт, так и то, что происходит на структурном уровне в его мозге. Но глубина знаний о причинах такого дисбаланса в мозге, преобладавших в то время, была крайне низкой. У меня складывалось впечатление, что мы подводим многих пациентов.

Будучи молодым врачом, Асиф начал вести ежедневник, в котором он методично старался составлять биохимические профили пациентов. Он задавался вопросом, возможно ли, что в процессе развития определенные области мозга, более уязвимые на раннем этапе жизни, подверглись изменению из-за утраты близких людей, и это впоследствии проявилось в тревожном расстройстве и депрессии, а серотонин помогал это исправить?

– Я подумал: «Ну, ладно: у людей, не имеющих надежной привязанности, то есть у тех, кто не имел заботливых опекунов, есть проблемы с психикой, которые лучше всего лечить серотонином, – говорит он. – Сходным образом, если другая область мозга испытывает проблемы с вниманием, таким пациентам лучше помогает дофамин».

Оглядываясь в прошлое, Асиф признает, что его теория была неполноценной, но как молодой психоаналитик и психиатр, лечивший пациентов, он не хотел признавать чрезвычайно упрощенное представление, бытовавшее среди его коллег, – а именно, что существуют препараты для настройки любого химического дисбаланса, который облегчает симптомы пациента. Для него было важнее узнать ранний жизненный опыт пациента и факторы его стресса в реальном времени. Ему казалось, что в психиатрии есть важное пропущенное звено, но никто не замечает этого.

– Моя профессия стала плодом неравного брака между биологией и психодинамикой, отправленного под жесткую опеку фармацевтики, – говорит он, постукивая пальцем по столу для большей выразительности. – И родители этого младенца не уважали друг друга и даже не разговаривали.

Собственный жизненный опыт Асифа тоже приводил его к интуитивному сомнению в серотонине как единственном средстве лечения необъяснимой грусти или тревоги.

– Мой отец скоропостижно скончался, когда мне было одиннадцать лет, – говорит он. – Это изменило меня. Я старался понять суть этого горя, найти какой-то выход и продолжать жить с тем, что случилось.

Ощущение утраты прочной основы, на которую он привык опираться, питало его желание лучше понимать пациентов и находить новые способы помогать им, часто с риском непонимания и пренебрежения со стороны коллег к действиям молодого врача.

– Как вы начали закрывать пробел между психоанализом и неврологией? – спрашиваю я.

Заглянуть вглубь мозга

В 2007 году Асиф приступил к изучению мозга с помощью количественной электроэнцефалографии (кЭЭГ), пытаясь выяснить, что происходит с его пациентами.

При кЭЭГ человеку надевают шапочку с девятнадцатью маленькими отверстиями. Плоские сенсоры, похожие на маленькие диски, или электроды, прикрепляются через эти отверстия к коже головы пациента и соединяются с проводами, по которым данные поступают в компьютерную систему. Электроды измеряют крошечные перепады электрической активности в разных областях мозга, считывая показатели альфа-, бета-, тета– и дельта-волн.

Альфа-волны ассоциируются с расслабленным и спокойным состоянием; бета-волны – с умственной сосредоточенностью (например, при сдаче экзамена), тета-волны – с медитативным состоянием, похожим на грезы наяву, а дельта-волны – с глубоким сном. Измерение этих видов электрических волн мозга показывают, какие его области функционируют нормально, а какие нет. Данные об измерении электрической активности в мозге пациента поступают на компьютер и подвергаются статистическому анализу по определенным алгоритмам, а потом интерпретируются в виде «карты мозга». Наконец, эта «карта мозга» сравнивается с обширной национальной базой данных нормальных здоровых мозгов.

Когда Асиф впервые использовал кЭЭГ как диагностический инструмент в своей практике, он полагал, что видит одно из упущенных связующих звеньев, поиском которых он занимался. В течение двух лет он «просто старался повысить свою квалификацию в работе с кЭЭГ, прежде чем лечить пациентов с помощью этого метода». Когда он в совершенстве овладел интерпретацией карт мозга, то предложил «нейронную обратную связь через кЭЭГ», – методику тренировки мозга, обучающую пациентов повышать или понижать активность мозговых волн в тех областях, которые были связаны с их симптомами.

При нейронной обратной связи через кЭЭГ после того, как электроды прикреплялись к коже головы, пациенты начинали играть в компьютерную игру и одновременно пытались повысить или понизить уровень нейронной активности в областях мозга, которые были слишком пассивными или гиперактивными. К примеру, пациент видел леопардов, пробегавших по экрану. Если он демонстрировал замедление волновой активности в области мозга, связанной с депрессией, то леопарды начинали двигаться как в замедленной съемке. Чем сильнее была сосредоточенность пациента на происходящем (то есть чем активнее работали его нейронные контуры), тем быстрее бежали леопарды. Другой пациент слышал серию приятных музыкальных обертонов, которые сменялись неприятными и хаотичными звуками, если он прекращал фокусироваться на тренировке своей мозговой активности. Врач пользовался этими звуками или изображениями, обеспечивая пациенту положительную или отрицательную обратную связь в реальном времени, в зависимости от того, была ли достигнута желаемая волновая активность в том или ином отделе мозга. Со временем плохо отрегулированные функции мозговых структур приходили в порядок. Когда восстанавливается нормальная мозговая активность, поведение начинает изменяться.

Асиф полагал, что использование нейронной обратной связи через кЭЭГ несомненно помогает его пациентам[133]. Однако в трудных случаях прогресс был медленным. У многих пациентов с психическими расстройствами небрежность и неряшливость были главными компонентами заболевания. А для тех, чья повседневная жизнь уже стала очень тяжелой (например, у больных с актуальным депрессивным эпизодом, проявлявших физические признаки так называемого «болезненного поведения» и не имевших мотивации заботиться о себе), нейронная обратная связь казалась невероятно трудной задачей, похожей на попытку шаг за шагом подняться на слишком высокую гору.

В отличие от многих врачей, использующих нейронную обратную связь и отдававших компьютерным играм приоритет в терапии пациентов, Асиф также применял свой значительный опыт психоаналитика. Он разговаривал с пациентами во время процедуры нейронной обратной связи.

Он задавал наводящие вопросы о детстве, родителях, браке, отношениях с близкими и дальними родственниками, делах на работе и о других вероятных стрессовых факторах. Что вызывает у них такую невыносимую тоску? Когда они в последний раз радовались жизни?

Как и любой хороший терапевт, Асиф быстро разбирался, какие проблемы были особенно тягостными и неотступными для каждого пациента и вызывали у них тревогу, страх и опасение за свое будущее.

Во время беседы он проверял, что происходит на картах мозга, составленных по показаниям кЭЭГ.

– Если я просил пациента вспомнить конкретную травму, которая произошла с ним в детстве или в подростковом возрасте, определенные области становились активнее, – объясняет он. Асиф сразу же видел, как глубоко укорененные эмоциональные структуры, связанные с горем утраты, сожалением, травмой или страхом, со временем значительно изменяли определенные участки мозговой активности.

– Я видел, что функциональные изменения нейронных связей при депрессии отличаются от изменений у пациентов с ангедонией, то есть с потерей интереса к жизни. Иногда я задавал вопрос о детстве и видел, как мозг переходит в заторможенное состояние «медленных волн» правой теменной и правой островковой доли. Еще до того, как пациент начинал отвечать, я мог предсказать, что этот человек перенес тяжелую травму развития в раннем детстве, – говорит он.

В течение следующих десяти лет Асиф стал использовать еще более совершенные инструменты нейротерапии по мере их изобретения. Он был особенно воодушевлен открытием нового способа для глубокого изучения мозга с использованием компьютерной программы под названием sLORETA, или стандартизированной электромагнитной томографии низкого разрешения. Программа sLORETA синтезирует информацию, передаваемую электродами на коже головы пациента, и создает визуальные образы, которые более совершенны по сравнению с картами мозга кЭЭГ. Если кЭЭГ консолидирует электроэнцефалографическую информацию с количественными и качественными характеристиками функционирования мозга, то электромагнитная томография низкого разрешения создает более динамичный, трехмерный визуальный образ мозга пациента в реальном времени. На таких сканах, во многом похожих на сканы позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ), используется цветовая шкала с оттенками холодных и теплых цветов. При наблюдении слишком интенсивной нейронной активности по сравнению с нормальной, участок мозга будет светиться красным. При низкой – голубым. Те области мозга, которые функционируют нормально, выглядят зелеными. Это похоже на прямую видеотрансляцию того, что происходит в мозге человека[134].

Асиф стал использовать динамичные мозговые сканы в своей работе с тысячами пациентов с разными психическими, поведенческими и когнитивными расстройствами, как только они стали доступны. Отмечая аномалии, появлявшиеся во время эмоциональных реакций пациентов на его вопросы, он был уверен в том, что «выделил новый биологический маркер для определения заболеваний, которые психиатры обычно упускали из виду».

После оценки нескольких тысяч динамичных, трехмерных сканов мозга Асиф узнал, к примеру, что повышенная активность височной доли связана с руминацией, – негативными мыслями, которые становились навязчивыми. Когда пациенты впадали в диссоциативное состояние или отрицали и подавляли эмоции, игнорируя физические ощущения, вызываемые этими эмоциями, он наблюдал значительные аномалии в теменных и островковых долях мозга. Он понимал, что такие люди подавляют в себе какое-то важное эмоциональное осознание. Ощущение паники ассоциировалось с изменениями синаптической активности в лимбической части мозга и в задней части префронтальной коры.

Асиф назвал для себя такие закономерности «нейронными психоаналитическими контурами», в буквальном смысле позволявшими ему видеть уникальный внутренний механизм заболевания у пациентов.

В 2014 году Хасан Асиф впервые заинтересовался использованием транскраниальной магнитной стимуляции в своей практике. Метод ТМС уже какое-то время применялся в клинических условиях, в том числе в клинике Мэйо и в Гарвардском медицинском колледже. В этом же году Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) одобрило применение специализированного устройства ТМС, разработанного для лечения пациентов со стойкой депрессией, не поддававшейся медикаментозной терапии[135].

Многочисленные рандомизированные клинические испытания подтвердили эффективность ТМС[136] как метода терапии большого депрессивного расстройства. В 2016 году один из первопроходцев ТМС-исследований доктор Альваро Паскаль-Леон из медицинского центра Бет Исраэль в Бостоне[137] и Гарвардского медицинского колледжа продемонстрировал, что ТМС может быстро оказывать благотворное и долговременное влияние на нейронные связи и восстанавливать здоровые нейронные контуры у пациентов, которые (как Кэти) не реагировали на традиционные методы лечения большого депрессивного расстройства[138].

Некоторые люди, испытавшие значительное облегчение после тридцати сеансов ТМС[139], больше не испытывали приступов депрессии даже много лет спустя. Другие реагировавшие на лечение, по словам Паскаля-Леона, «нуждались в повторном курсе ТМС-терапии каждые шесть месяцев или около того. С такой терапией и наблюдением они могли справляться с депрессией и вести нормальную, полноценную жизнь».

ТМС позволяет практикующему врачу направлять короткие магнитные импульсы в четко определенные зоны мозга. Это неинвазивный метод терапии через кожные покровы и кости черепа.

Внутри мозга магнитные импульсы индуцируют электрический ток, который помогает модулировать недостаточно или чрезмерно активные нейронные контуры. При этом пациент может ощущать, как будто кто-то легко постукивает его по голове кончиками пальцев. (Для большей ясности добавим, что это даже отдаленно не напоминает электрошоковую, или электросудорожную терапию[140].) Импульсы можно направлять с чрезвычайной точностью через ткани и черепную коробку в нужные области мозга, пока врач наблюдает за чрезмерно (ярко-красными) или недостаточно активными (ярко-голубыми) зонами на динамических сканах мозга. При успешной терапии эти импульсы начинают перестраивать механизмы передачи биоэлектрических сигналов между нейронами. В ходе курса ТМС-терапии, обычно включающего от 25 до 30 коротких сеансов, изменяется структура нейронного взаимодействия поврежденных участков. Они начинают функционировать должным образом.

Подумайте о таких пациентах, как Кэти, которая за последние двадцать пять лет имела тысячи часов терапии для борьбы с депрессивными и паническими расстройствами. Она несколько раз в неделю приезжала на сеансы десенсибилизации и переработки движением глаз (ДПДГ-терапия), а также на сеансы с психоаналитиком, когнитивно-поведенческой терапии и биологической обратной связи. Она встречалась с психиатрами, диетологами и специалистами по интеграционной медицине каждую неделю в течение десятилетий.

Хотя многочисленные методы лечения могут казаться очень убедительными, они ничтожны по сравнению с потраченными впустую десятками лет жизни.

Асиф задавался вопросом, возможно ли навсегда избавить от страданий его пациентов с помощью ТМС и сделать так, чтобы у них больше не было рецидивов. Он прошел расширенную подготовку по использованию этого метода и после инвестирования десятков тысяч долларов в нейротерапевтические инструменты ТМС стал применять их в сочетании с картами мозга кЭЭГ, динамичными сканами мозга, нейронной обратной связью, психотерапией и точечным медикаментозным лечением.

По словам Асифа, с этими новыми инструментами «мы могли приступить к лечению приступов паники в реальном времени, во время бесед с пациентами и наблюдать, как хорошо продвигается лечение».

– Я очень сочувствовал пациентам, приходившим в мой кабинет, – продолжает он. – Когда я смотрел на сканы их мозга в реальном времени, мне становилось совершенно ясно, что они испытывают тяжкие страдания. Мозг словно кричал во весь голос в попытке достучаться до нас: Посмотри на меня! Посмотри, что здесь не так, и пожалуйста, помоги мне!

К 2016 году инструменты для составления карт мозга стали еще более совершенными[141]. Ученые изобретали новые способы сканирования для лучшего понимания психических расстройств. Внутренние механизмы разных видов депрессии стали яснее. В исследованиях на животных ученые смогли выделить маркеры на мозговых сканах, которые свидетельствовали о том, что конкретная депрессия была вызвана стрессом и выражалась в беспомощном поведении или неспособности позаботиться о себе. Такое поведение ассоциировалось с пониженной активностью[142] почти во всех областях мозга, связанных с мотивацией, обработкой эмоций, обучением, памятью и упорядоченными действиями. Однако при этом оно имело корреляцию с усиленной активностью в одной крошечной зоне, известной как голубое пятно (locus coeruleus), регулирующей физиологическую реакцию на стресс и панику.

У пациентов с ангедонией[143], не способных испытывать удовольствие даже от самых приятных вещей, наблюдался специфический изъян в задней вентромедиальной зоне префронтальной коры мозга. Исследователи внезапно обнаружили шаблон, по которому могли определять более устойчивые к стрессу и менее устойчивые мозги.

Это выглядело так, словно при депрессии почти весь мозг кричал: «Ты никак не можешь помочь себе, так что лучше не пробуй!» Одновременно крошечная часть мозга не менее громко сообщала: «Надвигается что-то страшное!» Иными словами, пациенты с глубокой депрессией просто не могли – как втайне надеялись члены их семей, друзья и коллеги – собраться с духом и воспрянуть к жизни. Мозг говорил им: «Даже не пытайся сделать это».

Сканы мозга также становились все более полезными (хотя и не были окончательным доказательством) для предсказания развития психического заболевания у любых пациентов. У людей с депрессией, проявлявших слабую активность левой средней лобной доли, первичный диагноз сохранялся и спустя четыре года. Однако у тех, кто проявлял избыточную активность в той же части коры мозга на момент постановки диагноза, часто наблюдалась другая траектория развития заболевания.

Через четыре года у многих таких пациентов на смену депрессии приходило биполярное аффективное расстройство I типа[144].

Способность понимать и толковать динамические сканы головного мозга помогала практикующим врачам распознавать угрозы для него во многом так же, как обычным терапевтам определить болезнь помогает анализ крови.

В клинике Мэйо сеансы ТМС-терапии[145] также оказались многообещающими для людей с расстройствами аутистического спектра. Такие пациенты становились более эмоциональными. Лечение корректировало изъяны нейронных связей в областях мозга, отвечающих за исполнительную функцию и пространственную рабочую память[146].

Одна важная оговорка: все это не означает, что цель ТМС или нейронной обратной связи заключается в том, чтобы мозги всех людей работали по одинаковой и безупречной схеме. Эти методы не предназначены для ликвидации полного спектра человеческого восприятия и переживаний, включая меланхолию, печаль, творческие порывы и радость, которые придают смысл нашей внутренней жизни и однозначно отличают нас от животных. Каждый мозг по-своему уникален. Скорее, эти методы устраняют препятствия для нормальной жизни, работы и любви, не затрагивая неповторимый жизненный опыт.

Связь между нейронами и микроглией: восстановление мозга

Между тем бурное развитие глиальной биологии радикальным образом изменяет науку о мозге и приводит к новым вопросам. Каким образом транскраниальная магнитная стимуляция «перезагружает» микроглиальные клетки, так что они прекращают пожирать синапсы и начинают помогать мозгу?

Мы знаем, что когда микроглия переходит в атакующий режим, она занимается сокращением синапсов. Новейшие исследования показывают, что когда микроглия вызывает неконтролируемое воспаление[147], то уничтожает особый вид нейронов в гиппокампе, который обладает замечательной способностью к регенерации. Она начинает уничтожать зарождающиеся нейроны по мере их возникновения, – и это, как полагают исследователи, служит причиной резкого сокращения размеров гиппокампа при депрессии и у людей, переживших тяжелую психическую травму в детстве.

Когда исследователям удается «успокоить» микроглию, то эти нейроны, способные к естественной регенерации, снова наполняют мозг.

Что же именно делают магнитные импульсы при транскраниальной магнитной стимуляции, чтобы микроглия отступила от своей цели и зарождались новые нейроны, восстанавливающие синаптические связи и в определенном смысле заново создающие наш мозг?

Это нелегкая задача: все равно что сказать киллеру накануне убийства, что в его услугах больше нет надобности.

Мозг – это биоэлектрический орган. Мы знаем, что для его нормального функционирования нейроны должны обмениваться информацией друг с другом. Типичный нейрон генерирует электрические импульсы от пяти до двадцати раз в секунду, а количество его связей с другими нейронами может достигать десяти тысяч. В общем и целом, электрические импульсы, генерируемые нейронами, проходят по синапсам мозга миллиарды раз в секунду.

Микроглиальные клетки обеспечивают нейроны необходимыми питательными веществами и факторами роста, чтобы они могли развиваться, оставаться здоровыми, работать и транслировать корректные информационные сигналы по всему мозгу. Если микроглия не ухаживает за нейронами, они не могут выполнять свою работу и генерировать правильные сигналы. Когда они выходят из равновесия, их активность становится чрезмерной или недостаточной.

При сканировании мозга такая избыточная или недостаточная активность выражается в количественной оценке мозговых волн пациента, – альфа-, бета-, тета– и дельта-волн, – которые движутся либо слишком быстро, либо слишком медленно.

Исследования показывают, что кроме обеспечения роста и развития нейронов[148] микроглия также поддерживает синаптическую активность, которая проявляется в виде мозговых волн. Все мы постоянно проходим через различные циклы этих волн, которые ассоциируются с разными состояниями сознания. Если циклы функционируют нормально, то мы отлично себя чувствуем. Когда их ритмы нарушаются, мы чувствуем себя отвратительно.

Области мозга, которые функционируют хаотично или находятся в пассивном состоянии по показаниям кЭЭГ или динамических сканов мозга, рассматриваются исследователями как области «нарушения микроглиально-нейронного взаимодействия». Любое отклонение от нормы в циклах мозговых волн[149] оповещает врачей, – таких, как Асиф, – о том, что микроглиально-нейронное взаимодействия не функционирует должным образом.

В этом смысле дозированное применение слабых электрических импульсов, которые мозг распознает как знакомые, играет важную роль. Неинвазивная ТМС-терапия может «перезагрузить» микроглию[150], обеспечив нейроны и микроглиальные клетки набором правильных сигналов. В результате она перестает разрушать синапсы и начинает способствовать росту новых нейронов и поддерживать активность синапсов, в чем и заключалось ее предназначение с самого начала.

Правильное взаимодействие между микроглией и нейронами восстанавливается и начинает нормально функционировать.

Бет Стивенс помогает мне окончательно разобраться в происходящем.

– Микроглия постоянно реагирует на нейронную и синаптическую активность, – говорит она. – Поскольку мы знаем, что микроглия поглощает и удаляет наименее активные синапсы, то восстановление нейронных связей с помощью методов, которые стимулируют нейронную активность, имеет значительную терапевтическую ценность. Если такие методы работают эффективно, то мы, по меньшей мере, можем задуматься о других способах лечения, кроме кучи таблеток, часто выписываемых наугад. А это уже прогресс.

– Этот танец между микроглией и нейронами демонстрирует превосходную хореографию, – говорит Хасан Асиф. – Когда один из танцоров выбивается из ритма, то в определенных нейронных сетях начинаются сбои. Танцоры сбиваются с шага и больше не могут гармонично взаимодействовать друг с другом.

Однако, подчеркивает он, «когда мы восстанавливаем ритмичную работу мозга, усиливая или ослабляя активность мозговых волн, то видим, как пациент довольно быстро идет на поправку».

По его словам, это обнадеживающая новость для психиатрии, психоаналитики, иммунологии и неврологии.

– Теперь мы видим, что эти вроде бы разные дисциплины на самом деле являются одной областью науки, – говорит Асиф. – И если мы объединим наши знания, то почти определенно сможем вылечивать больше пациентов.

Глава 9

Разум в осаде

Я сижу вместе с Кэти Харрисон на темном, потертом кожаном диване в приемной Центра здоровья мозга в Нью-Йорке, которым руководит доктор Хасан Асиф.

По словам Кэти, этот визит для нее был непростым решением с точки зрения времени, дальности пути и расходов на поездку, но, с учетом ее состояния здоровья никаких сомнений не существовало. После нашей прошлой встречи она много думала и провела небольшое исследование. У нее сложилось впечатление, что ей стоит попробовать ТМС-терапию. Она перепробовала все остальное, что ей могла предложить психиатрия и медицина. Хотя метод ТМС некогда считался «медициной будущего», научные статьи о его успешном и многократном применении для лечения большого депрессивного и тревожного расстройства выглядели впечатляюще. К тому же, говорит она, ее психиатр из Арлингтона (штат Виргиния) согласился с тем, что ТМС может помочь ей и поддержал ее решение о лечении у доктора Асифа.

Кэти приехала поездом из Виргинии в Нью-Йорк для пробного сканирования мозга, чтобы убедиться, является ли она подходящей кандидаткой для такой терапии.

Поездка чрезвычайно утомила ее. Шум и хаос на железнодорожных вокзалах, необходимость общения с незнакомыми людьми, пешие переходы по многолюдным нью-йоркским тротуарам и регистрация в отеле – все это истощило ее силы. Отель Кэти находится недалеко от офиса Асифа, но она так устала и настрадалась, что вызвала такси вместо того, чтобы пройти пешком два квартала.

– Я несколько раз едва не повернула назад, – рассказывает Кэти. – Наверное, я бы так и сделала, если бы не надеялась на лучшее. Недавно я просмотрела результаты последних лабораторных анализов; воспалительные маркеры моей иммунной системы находятся в интервале, характерном для большого депрессивного расстройства, – продолжает она. – Если бы у меня обнаружили рак, то онколог не стал бы просто лечить симптомы, он бы лечил причину заболевания. Я хочу знать, что происходит со здоровьем моего мозга. Если повышенный уровень физического воспаления активирует мироглиальные клетки, и они начинают убивать синапсы, значит, это должно объяснять мое состояние и то, почему я не могу почувствовать себя лучше. В некотором смысле, мне кажется, что это разновидность рака. У меня такое чувство, будто моя жизнь уже закончена. После стольких неудач с лечением я больше не могу делать вид, что все в порядке, и заниматься делами точно так же, как раньше. Я хочу увидеть, что может предложить современная наука. Судя по тому, что я читала, ТМС помогает множеству людей, поэтому нужно посмотреть, сможет ли доктор Асиф помочь мне.

– Кроме того, я приехала сюда ради Минди и Эндрю, – продолжает она. – Я знаю, как им тяжело расти с ощущением, что с их мамой далеко не все в порядке. Я хочу, чтобы у них был шанс на лучшее будущее, я хочу разрушить наш порочный семейный цикл.

Пока Кэти говорит, я наблюдаю то же самое, что и во время нашей предыдущей встречи. Когда она делится чем-то очень болезненным для нее, выражение лица, которое ожидаешь увидеть, и тон голоса, который ожидаешь услышать, просто отсутствуют. Ее мысли как будто не связаны с чувствами. У меня невольно возникает вопрос, сможет ли ТМС-терапия изменить состояние Кэти, которое психиатры обычно называют «отсутствием аффекта»?

Несмотря на свою решимость, Кэти заметно нервничает.

– Я не перестаю беспокоиться о том, что скажет доктор Асиф, – говорит она с посеревшим лицом, застывая в неподвижной позе и смотря так, как будто она вспомнила, что оставила чайник на включенной плите на кухне. – Боюсь, он скажет, что мое состояние безнадежно и все настолько плохо, что он просто не может лечить меня.

Кэти посылает мне быструю фальшивую улыбку, чтобы скрыть тревогу.

Я думаю об одной вещи, которой не поделилась с Кэти. В ходе моих дискуссий с Альваро Паскаль-Леоном о его исследовании ТМС я узнала, что первоначальная реакция пациента на эту терапию показывает, является ли он в целом хорошим кандидатом для лечения по этому методу, и будет ли позитивно реагировать на полный курс из тридцати сеансов. Если мозг с самого начала реагирует плохо[151], это указывает на высокую вероятность рецидива болезни в будущем.

После многочасовых расспросов и бесед с Кэти я чувствую себя ее защитницей. Я хочу, чтобы она испытала облегчение, к которому так давно стремится и которого заслуживают все пациенты, считающие, что у них осталось мало надежды на выздоровление.

Десять минут спустя я сижу в углу в кабинете доктора Асифа и стараюсь незаметно вести записи, пока он оценивает состояния Кэти.

Кэти полулежит в огромном медицинском кресле, обитом бежевой кожей. На нее надели ярко-желтую шапочку с девятнадцатью маленькими отверстиями для электродов, прикрепляемых к коже головы. Ассистенты Асифа пользуются липкой смываемой пастой для закрепления электродов, соединенных тонкими черными проводами с рядом компьютеров. Эти компьютеры будут сканировать мозг Кэти и измерять его активность.

К тому времени, когда они заканчивают подготовку, провода расходятся во все стороны от головы Кэти, словно паучьи лапки. Ее бледное лицо под желтой шапочкой выглядит почти испуганным.

Доктор Асиф застегивает респираторный пояс[152] на животе Кэти и прикрепляет сенсоры к трем пальцам ее левой руки для измерения активности вегетативной нервной системы: частоты дыхания и сердцебиения и кожной электропроводимости (через потоотделение)[153].

– Расслабьте мышцы лица и лба, особенно в области висков, – наставляет он Кэти, когда приступает к сканированию мозга. Иначе, объясняет он, мозговые волны будут искажаться посторонними шумами от мышечного напряжения. Он говорит мягким, задумчивым тоном. – Вот так лучше, гораздо лучше, – добавляет он с легким, почти певучим пакистанским акцентом.

В комнате наступает полная тишина. Он создает карту мозга Кэти.

– Теперь закройте глаза и думайте о чем-то действительно хорошем и радостном для вас, – говорит он.

С того места, где я сижу, можно видеть цвета, изображающие состояние мозга Кэти, которые динамично изменяются в реальном времени при сканировании.

– А теперь подумайте о чем-то грустном, – говорит он через несколько минут. В считаные секунды цветовая палитра мозга Кэти начинает меняться.

Еще через несколько минут Асиф предлагает Кэти открыть глаза. Потом он показывает ей фотографию заката и записывает реакцию ее мозга. Затем он предупреждает, что собирается показать неприятную картинку. В следующее мгновение мы видим небоскребы Всемирного торгового центра, окутанные дымом и объятые пламенем.

После исчезновения этой картинки Асиф говорит Кэти, что теперь он посмотрит, как ее тело и мозг расслабляются после кратковременного стресса.

Весь процесс – от подключения Кэти к сложной нейротерапевтической аппаратуре до измерения ее мозговой активности и создания трехмерного скана мозга – занимает около получаса.

Теперь, когда Кэти сидит с электродами, торчащими из шапочки у нее на голове, которые передают информацию на компьютер, мы видим, как на большом мониторе медленно поворачивается трехмерное изображение ее мозга, рассматриваемое со всех сторон.

Асиф начинает расшифровывать картину, которую он наблюдает, и переводить ее на популярный язык, понятный для меня и Кэти. Доктор указывает на разные области мозга, пока говорит.

Он показывает изображение левой височной доли мозга Кэти, которая переливается ярко-красным цветом.

– Мы видим, что левая сторона вашего мозга очень активна, – гораздо активнее, чем правая. С правой стороны мозг далеко не так активен, как нам хотелось бы видеть. И то и другое, – подчеркивает он, – является существенным отклонением от нормы.

Палец Асифа перемещается вдоль монитора к правой стороне мозга Кэти.

– Здесь мы видим значительное отклонение в правой островковой доле, правой теменной доле и правой части префронтальной коры: преобладание медленных волн в тех областях, которые связаны с эмоциональной регуляцией.

Асиф объясняет, что Кэти сталкивается с большими трудностями в переживании и обработке эмоций, и ей тяжело проявлять соответствующие эмоциональные реакции на любую конкретную ситуацию.

Я невольно думаю о том, что лицо Кэти выглядит необычно бесстрастным, когда она говорит о трудных вещах. (Знаменитая фраза Джеймса Джойса из «Дублинцев»[154] о мистере Даффи, который «жил на некотором расстоянии от своего тела», хорошо описывает отношение Кэти к ее эмоциям.)

Доктор Асиф указывает, что левая височная доля Кэти и ее префронтальная кора высветились ярко-красным цветом при реакции на картинку с горящими башнями. Эта область также испытала чрезмерную стимуляцию, когда она думала о чем-то грустном.

Потом он возвращается к недостаточно активной правой стороне мозга, в которой ее мозговые волны движутся слишком медленно.

– Даже если вы ощущаете панику, ваше тело не реагирует на стресс так, как это должно быть, – говорит он.

Моторная кора Кэти тоже недостаточно активна. По словам доктора Асифа, это выглядит так, как будто в определенный момент ее жизни мозг научился отключать все входные сигналы, поступающие от ее тела. Это происходило даже в префронтальной коре и других областях мозга, которые должны подсказывать ей, что она должна быть напряженной и бдительной.

Доктор Асиф смотрит на Кэти, словно угадывает ее страдания по кофейной гуще или по чайным листьям. Он снова показывает на правую островковую и теменную долю.

– Как ни парадоксально, эта активность медленных волн помогает объяснить ваши приступы паники, – говорит он. – Она свидетельствует о том, что эмоциональные центры вашего мозга имеют слишком мало энергии. Когда жизнь кажется невыносимой, или вы испытываете острую тревогу, то вместо того, чтобы ощутить эти чувства в теле, вы замыкаетесь в себе. Вы отстраняетесь от своего окружения и уходите в отрицание действительности. Вы уходите в офлайн.

Он объясняет, что сначала это могло казаться безопасным выходом, «потому что вы ничего не чувствуете. Тревожные мысли становятся неотступными и полностью овладевают вами. Вы как бы уходите в глухую оборону и начинаете винить других, но прежде всего себя. В сочетании с замкнутостью и невозможностью выразить чувства, тревога усиливается до такой степени, что вы больше не можете контролировать ее, – говорит Асиф. – Жизнь кажется настолько пугающей, что вам не хочется даже двинуться с места.

Есть еще одно обстоятельство, на которое он хочет обратить внимание. Когда Кэти закрыла глаза во время динамического сканирования мозга, то ее мозговые волны показали рисунок, которой он часто видит у пациентов с депрессией.

– Здесь нет пика активности альфа-волн, даже когда ваши глаза были закрыты, – говорит он. – Этот альфа-пик представляет собой освежающий и восстановительный ритм мозга. Когда он отсутствует при закрытых глазах, это показывает, что мозг не может отдохнуть даже во сне. У него нет передышки, поэтому вы с высокой вероятностью почти постоянно испытываете физическую усталость. А это лишь усиливает желание отключиться от окружающего мира.

Кэти медленно кивает, слушая доктора Асифа, как будто кто-то впервые понял, что она испытывает на самом деле. Его слова только подтверждают ее собственные выводы.

– Думаю, что это началось еще в довольно юном возрасте, – предполагает доктор Асиф. – Мы наблюдаем такой рисунок медленных волн у людей с историей ранней детской травмы. Так реагирует мозг ребенка. Он входит в состояние травматического ступора и отрешенности, чтобы уберечься от потока сильных эмоций. Нейронные сети начинают давать сбои, и мы видим отклонения в определенных местах, – он делает паузу. – Мы наблюдаем это у многих людей.

Асиф даже предполагает, что, на основании массива клинических данных, Кэти могла пережить детскую травму еще в двухлетнем возрасте. При этих словах Кэти начинает плакать.

– Мне жаль, – говорит она. – Мне так жаль!

Кэти начинает неудержимо рыдать, как будто все эмоции, которые она так долго держала в себе, вдруг прорвались наружу.

Доктор Асиф подает ей коробку с салфетками и мягко кладет руку на плечо. Мы все молчим, ощущая прилив сопереживания.

Кэти снова и снова протирает глаза.

– Мои родители постоянно ссорились, – начинает она. – Иногда мой отец бил кулаком в стену. У него был буйный характер, и в нашем доме все могло измениться в любой момент.

– Что вы делали в такие моменты? – спрашивает Асиф, глядя на нее.

– Я представляла, что становлюсь как можно меньше. Я старалась отключиться от этого. Иногда выходила на улицу и начинала быстро бегать взад-вперед на заднем дворе. Я внушала себе, что если смогу бегать без остановки, то все снова будет в порядке.

Доктор Асиф объясняет Кэти, что воздействие домашней обстановки в детстве нельзя отделить от биологических факторов. Переживания, отношения с опекунами и болезненные воспоминания изменяют внутренние связи в человеческом мозге. С самого рождения наши эмоциональные реакции и развитие мозга формируются под влиянием внешнего мира. Любое взаимодействие с родителями, любые зрелища, звуки и прикосновения влияют на нейронные связи в развивающемся мозге. Их изменения, в свою очередь, определяют реакцию человека на окружающий мир в последующие годы и влияют на восприятие.

По словам Асифа, в случае Кэти совсем неудивительно, что даже малейшая нагрузка становится непосильным испытанием для нее.

– Ваша правая моторная кора говорит: «Эй, я не хочу этого делать», – объясняет он.

По лицу Кэти пробегает тень осознания его правоты.

– Когда я смотрю на это и убеждаюсь, что мой мозг не реагирует, то я чувствую себя потрясенной, – признается она, вяло указывая на изображение мозга, которое медленно вращается перед ней на компьютерном мониторе. – Вот что я чувствую: я не могу реагировать на жизнь. Вчера я так беспокоилась насчет этой поездки, что мне пришлось лечь в постель, и я даже не смогла отвезти Эндрю на урок карате.

По ее лицу текут слезы.

Доктор Асиф садится рядом с ней на потертый кожаный диван. Он наклоняется вперед, упершись локтями в колени и сложив пальцы перед собой, и внимательно слушает. Кажется, он интуитивно понимает, что у Кэти не осталось ничего, кроме слепой веры в то, что он может как-то помочь ей.

– Мне нужно заранее планировать каждую подробность, чтобы даже посещение продуктового магазина не привело к приступу паники, – продолжает она. – Я хожу туда утром, когда там мало людей. После этого я могу прилечь на несколько часов, – Кэти иронично улыбается. – Несколько лет назад я прикрепила под нашим дверным звонком табличку с надписью черными заглавными буквами: «Не звоните и не стучите: просто оставьте посылку», потому что стук в дверь или сигнал звонка режет мои нервы. Я всегда заранее думаю о том, как обойти любые некомфортные обстоятельства. Это изматывает меня. Я нахожусь в рабстве у своего расстройства.

Кэти снова прикладывает к глазам салфетки, скатанные в шарики.

– Сейчас я чувствую, как будто вы заглянули мне в душу. Все постоянно гадали, что со мной происходит. – Она снова показывает на скан ее мозга. – Значит, это и есть то плохое, что не дает мне нормально жить?

– Я вижу весьма обнадеживающие вещи, Кэти, – заверяет доктор Асиф. – Мы понимаем, что происходит. На основании работы с тысячами пациентов мы знаем, как можно справиться с этим.

– А мои панические приступы? – спрашивает она. – Тут что-то можно сделать?

Доктор Асиф улыбается.

– Паника лечится едва ли не легче всего остального, – отвечает он. – Я бы даже сказал, что к концу второй недели лечения ваши симптомы уменьшатся на 20–30 %, – он делает паузу и добавляет: – Просто дайте мне две недели, и я вытащу вас оттуда.

Асиф говорит, что в случае Кэти (как и в большинстве случаев) он будет совмещать транскраниальную магнитную стимуляцию с нейронной обратной связью и тренировкой блуждающего нерва. По его словам, последнее поможет Кэти научить ее вегетативную нервную систему реагировать на стрессовые факторы окружающей среды. Он со своими ассистентами покажет ей, как частота дыхания и сердцебиения влияют на сканы мозга и как реакции вегетативной нервной системы воздействуют на ее восприятие мира и собственной личности.

– Вы узнаете, что вы сами можете контролировать эти области мозга и управлять вашими чувствами, – говорит Асиф.

Он уверен, что самым эффективным инструментом для помощи будет транскраниальная магнитная стимуляция.

– Мы будем работать с правой стороной вашего мозга, чтобы изменить базовый уровень нейронной активности, и попытаемся активизировать области, где преобладают медленные волны.

Кэти хочет сразу же приступить к лечению; она не может ждать. На самом деле она уже договорилась о других встречах в конце этой недели на тот случай, если откажется от терапии, но теперь придется отменить их.

Обратный отсчет

День первый

Кэти находится в полулежащем положении в большом кожаном кресле, – на этот раз в небольшой палате бронсквилльского отделения Центра здоровья мозга. Доктор Асиф снова надел ей шапочку и заполнил отверстия липким гелем для прикрепления электродов. Он подключает электроды к кЭЭГ и к аппарату магнитной томографии низкого разрешения. Через несколько минут он проведет точно такое же сканирование, как и во время ее предыдущего визита. Асиф еще не приступил к лечению. Сейчас он показывает Кэти свой план терапии и объясняет, как будет пользоваться транскраниальной магнитной стимуляцией для восстановления функции тех областей ее мозга, которые работают неправильно.

– Сначала мы наметим зону C4, – вот этот участок сенсомоторной коры в теменной доле, – говорит он. – Эта область отвечает за обработку осязания и телесных ощущений, или проприоцепцию.

Асиф тщательно налаживает транскраниальный магнитный стимулятор для точного направления магнитных импульсов и улыбается Кэти.

– Вы готовы?

Я вижу тень беспокойства на ее лице. Она как будто ведет с собой внутренний диалог, о котором я могу только догадываться.

– Сделайте несколько глубоких вдохов, и по возможности расслабьте мышцы, – советует доктор Асиф. Он снова застегивает респираторный пояс и прикрепляет сенсоры к ее пальцам.

Кэти становится жарко. Она просит меня снять с нее джемпер. Я делаю это и кладу его себе на колени под записной книжкой. Кэти укладывается обратно; ее мышцы по-прежнему напряжены, а лицо выглядит еще серее, чем обычно.

Доктор Асиф аккуратно отодвигает аппаратуру и говорит Кэти, что скан ее мозга светится ярко-красным в тех областях, которые ассоциируются с приступом паники. Он указывает на второй монитор и сообщает Кэти, что она делает семнадцать быстрых и неглубоких вдохов в минуту.

– Прежде чем приступить к ТМС-терапии, мы научим вас регулировать дыхание, чтобы вы могли успокаивать физические реакции на стресс, – говорит он и поясняет: – По моему мнению, ваши приступы паники непосредственно связаны с разбалансированностью вегетативной нервной системы.

В течение следующих десяти минут он показывает ей, как нужно делать вдохи и выдохи, чтобы попадать в ритм дыхательного метронома, к которому она подключена. Должно происходить шесть-семь циклов дыхания в минуту.

– Вы каждый раз задерживаете дыхание и отключаетесь от происходящего вокруг, будто находитесь в режиме обездвиживающей паники, – говорит Асиф.

Биометрическая карта на мониторе компьютера в реальном времени сравнивает частоту дыхания и сердцебиения Кэти с идеальными показателями и предупреждает ее, если она дышит слишком часто или неглубоко.

По мере того, как Кэти начинает дышать медленнее, мы видим на скане ее мозга, что активность перевозбужденных фронтальных долей постепенно начинает снижаться.

Доктор Асиф называет это нейродыханием, – то есть дыханием для успокоения нейронной активности в областях мозга, которые становятся перевозбужденными, когда человек испытывает тревогу или панику.

Когда Кэти удается отрегулировать ритм дыхания, Асиф учит ее проведению «телесного сканирования». В ходе этого процесса человек с закрытыми глазами последовательно фокусирует внимание на каждой части своего тела и сосредоточивается на физических ощущениях в голове, шее, плечах, руках, груди и т. д., вплоть до пальцев ног. Когда Кэти заканчивает, Асиф просит ее повторить сканирование.

Только после такой подготовки, когда Кэти совершенно успокаивается, доктор Асиф приступает к транскраниальной магнитной стимуляции. Он располагает ТМС-стимулятор над нужным местом. Раздается жужжание, которое продолжается несколько секунд[155].

– Все в порядке? – спрашивает он у Кэти.

Она дает понять, что все совершенно нормально.

– Я собираюсь повторить процедуру тридцать раз, – говорит он.

Импульсы продолжаются. Доктор Асиф перемещает аппарат ТМС, регулируя его и направляя импульсы в три разные части мозга. На последней точке вместо множества серий из восьми коротких импульсов он проводит длинную серию из шестидесяти. Все это время Кэти продолжает ритмично дышать и заниматься «телесным сканированием».

Наконец, сеанс заканчивается.

– Я хочу, чтобы сегодня вы до конца дня были сосредоточены на ваших ощущениях, – обращается к Кэти доктор Асиф. – Смотрите, как свет падает на деревья, прислушивайтесь к разным звукам. Эта терапия должна пробудить ваши дремлющие эмоции. Сосредоточьтесь на собственно теле, а не на мыслях.

Доктор Асиф назначает ей следующий сеанс на завтра и третий на послезавтра. Потом Кэти вернется домой, чтобы побыть с детьми, и приедет обратно в начале следующей недели, чтобы продолжить лечение. При терапии пациентов из других городов Асиф предпочитает проводить как минимум три сеанса в неделю, чтобы мозг получил внятный сигнал о предстоящих изменениях и мог приступить к самостоятельной регулировке своих систем[156].

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я, когда мы с Кэти выходим из офиса.

– Я устала, но чувствую себя прекрасно, – отвечает она.

Кэти направляется в отель, чтобы отдохнуть. Она также хочет изменить свои планы, так как еще недавно собиралась уехать на полуночном поезде домой, чтобы повидаться с детьми. Однако такие поездки изнуряют ее, поэтому теперь она решает ехать на следующий день, чтобы успеть отдохнуть перед встречей с детьми.

День второй

– Вам что-нибудь снилось? – спрашивает доктор Асиф у Кэти на следующий день, пока подключает оборудование. Они сидят лицом друг к другу. Асиф наклоняется вперед, сложив руки между коленями и легко соприкасаясь кончиками пальцев.

Она кивает.

– Мне снилось, что я проплываю в воздухе над детьми, пока они играют. Во сне меня окутывала тяжкая печаль, похожая на облако.

– О чем вы печалились?

– Это была грусть оттого, что я очень много упустила в отношениях с детьми за все эти годы. А потом мне стало нехорошо, словно в животе запорхали бабочки, и я поняла, что начинаю паниковать. Тогда я проснулась. Потом я стала выполнять дыхательные упражнения, которым вы меня научили, смогла успокоиться и еще немного поспать.

– Как вы сейчас себя чувствуете?

– Усталой. Вчера я изменила свои планы насчет возвращения домой. Мне очень трудно принимать массу мелких решений насчет поездов, сиделок и т. д. Приходится сильно напрягаться.

– Кажется, ваши глаза затуманились, – говорит доктор Асиф. – Вы испытываете грусть или тревогу?

Кэти кивает.

– Я боялась, что если останусь еще на один день, моим детям будет слишком тяжело, – говорит она. – С другой стороны, я опасалась, что если не сделаю этого и не отдохну перед возвращением домой, то мне станет совсем плохо. Я разрывалась между желанием сбавить темп и порадовать семью. Наверное, это мое вечное беспокойство, и поэтому что бы я ни делала, я всегда переживаю.

– Это один из ваших первичных страхов, сохранившийся с раннего детства, – говорит Асиф.

У Кэти в глазах стоят слезы.

– Я будто чувствую горечь утраты сразу всех вещей, что упустила в жизни.

По ее щеке сползает слеза. Кэти заканчивает говорить, доктор Асиф встает и предлагает ей приступить к терапии.

– Теперь мы собираемся стабилизировать область, которая связана с принятием решений, – объясняет он.

Доктор Асиф сопровождает ТМС-терапию процедурой нейронной обратной связи.

– Мы хотим закрепить новую схему мозговой активности, которую надеемся создать, – говорит он.

– Как я узнаю, помогает ли это? – спрашивает Кэти.

– Часто бывает, что сначала другие люди замечают перемены. Они видят, что вы по-другому реагируете на окружающий мир еще до того, как вы сами осознаете это. Когда ваш мозг начинает усваивать новые схемы, вы замечаете изменения в повседневной жизни.

День десятый

Через неделю мы с Кэти снова встречаемся в приемной доктора Асифа.

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я, держа ручку наготове.

– Думаю, лучше всего будет сказать, что я чувствую себя немного более живой, – с коротким смешком отвечает она. – Не такой мертвой внутри. Все кажется… как-то проще!

Я изумлена. После нашей предыдущей встречи прошло лишь восемь дней. Я не присутствовала на сеансах второй недели терапии, а потом она была дома с семьей. Теперь в ее голосе появились живые эмоции.

– Это трудно выразить словами, – продолжает она. – Я чувствую себя… более легкой.

– В каком смысле? – спрашиваю я.

– Например, мне больше не нужно каждый день по два часа отдыхать, лежа в кровати. Для меня это настоящая перемена в жизни.

Кэти рассказывает мне о вчерашнем сеансе нейротерапии с доктором Асифом.

– Доктор объяснил мне, что будет работать над областями моего мозга, связанными с ранней привязанностью, – говорит она. – Он задавал вопросы о тяжелых событиях из моего детства. Я говорила о том, какой одинокой и ненужной я чувствовала себя в двенадцать или тринадцать лет, уродливой и непривлекательной, просто бездарной во всем, что бы я ни делала. Я видела, как мой мозг освещается в тех местах, которые, по его словам, были связанны с привязанностью, паникой и замкнутостью в себе.

После транскраниальной магнитной стимуляции эти области претерпели изменения. И Кэти ощущает этот внутренний сдвиг.

– Впервые в жизни я чувствую, как что-то начинает меняться в моем мнении о себе. Может быть, я уже не испытываю такого сильного отвращения к себе?

Полчаса спустя Кэти подключают к нейротерапевтической аппаратуре, и она терпеливо ждет доктора Асифа. Она то и дело смотрит на свой телефон, проверяя время. Через несколько часов отправляется ее поезд. Спустя полчаса после назначенного времени доктор Асиф появляется без объяснений своего опоздания (хотя потом он скажет, что задержался из-за работы с другим пациентом).

– Как вы себя чувствуете, Кэти?

– Очень хорошо! – решительным тоном отвечает Кэти с гневными нотками в голосе.

– Когда вы говорите «хорошо», что это значит для вас?

– Я нормально себя чувствую, но еще и сержусь, – напряженно отвечает Кэти.

– Почему вы сердитесь?

– Потому что я чувствую себя неполноценной, – признается она. – Для меня много значит просто добраться сюда, пока мои дети с няней ждут меня дома. Я уже говорила, что эти поездки заставляют меня тревожиться. А теперь я сержусь, потому что просто сижу на одном месте и дожидаюсь вас. Хотя и знаю, зачем приехала.

– Ощущение неполноценности давно знакомо для вас? – спрашивает доктор Асиф.

Вопрос оказывается неожиданно трудным для Кэти. Она снова начинает плакать.

– Да, – признается она. – Мама всегда говорила мне: «Кэти, ты слишком эмоциональна! Ты не сможешь так жить, тебе нужна шкура потолще!».

– Так проявлялось неприятие? – уточняет он. – Что бы вы ни чувствовали, это считалось ненормальным?

– Мои родители вообще не поощряли никаких чувств. Эмоции не имели значения. Для них было важно, хорошо ли я справляюсь с поставленными задачами. Смогу ли поступить в хороший колледж. Буду ли отлично учиться, и чего достигну.

Пока они беседуют, доктор Асиф приступает к ТМС-терапии.

– Теперь мы сможем убедиться, находимся ли мы на правильном пути, – объясняет он.

Он показывает на разные структуры ее мозга.

– Когда вы находитесь в спокойном состоянии и можете сдерживать свой гнев, мы видим структуры в правой части вашего мозга, которые демонстрируют, что вам трудно по-настоящему испытывать эмоции, – говорит он. – Но когда мы направляем импульсы ТМС в эту «замороженную» зону, эмоции постепенно высвобождаются, и заторможенные структуры возвращаются в состояние равновесия, – он показывает на левую височную долю. – Вся эта область находилась в замкнутом цикле, но теперь, когда мы непосредственно стимулируем кортикальные нейроны, появляется новая схема активизации, видите? – После небольшой паузы он добавляет: – Наше восприятие основано на паттернах нейронных импульсов. Когда мы способствуем изменению этих паттернов, в вашем восприятии происходят многочисленные сдвиги.

Асиф показывает на другую важную перемену, которая оставалась незаметной для нас.

– Ваши мозговые волны теперь показывают пики альфа-волн после стимуляции. Это очень хорошая новость; значит, мы находимся на правильном пути.

– Как вы себя чувствуете физически? – спрашивает доктор Асиф после сеанса терапии.

– Ощущение физического и эмоционального покоя, – отвечает Кэти. – Облегчение?

– Реальный эффект – это разница, которую вы начнете замечать при столкновении со стрессовым событием, другая реакция на окружающий мир, – говорит он. – Главные перемены произойдут не во время лечения, а в предстоящие недели. Тогда интроспекция – внимание к вашим физическим ощущениям и эмоциональному состоянию, – будет скорее приятным, а не пугающим занятием. А потом, по мере пробуждения чувств, вы сможете говорить свободнее, реагировать по-новому и действовать решительнее, опираясь на собственные ощущения, а не на отрешенность и внутреннюю панику.

– Кто-нибудь заметил, что вы изменились? – спрашиваю я, когда мы с Кэти выходим из кабинета доктора Асифа.

– Сегодня утром, когда я позвонила маме и справилась насчет детей, она сказала: «Кэти, твой голос звучит по-другому! Он стал более радостным и не таким усталым и напряженным!» Тогда я сказала «Мама, я прекрасно себя чувствую!» Она немного помолчала, а потом сказала: «Я не думала, что настанет время, когда я услышу от тебя эти слова». Мама была действительно рада за меня. В ближайшие выходные у Эндрю будет день рождения, – продолжает Кэти. – Я с таким нетерпением жду этого! Раньше я не испытывала ничего подобного, когда планировала детские праздники. Еще две недели назад я была бы напряжена, подавлена и хотела бы просто пережить этот день, но все же сделать так, чтобы детям понравилось. Зато теперь я просто рада, что проведу его вместе с сыном и дочерью.

День семнадцатый

В конце третьей недели лечения мы с Кэти снова встретились в Нью-Йорке. Она недавно прошла седьмой, восьмой и девятый сеанс терапии.

Мы сидим в «Старбаксе» на 42-й улице, где всегда шумно и многолюдно. Нам достался столик возле туалета, и очередь стоит не более чем в двух футах от нас. Молодая мать держит на руках плачущего младенца.

– Вы уверены, что можете выдержать это? – спрашиваю я, вспоминая о том, какую тревогу, граничившую с паникой, Кэти испытывала в общественных местах.

– Да! – говорит она. – Со мной все в порядке. Это… это поразительное чувство, но да, я могу здесь находиться!

– Но когда мы встретились в первый раз… – начинаю я.

– Знаю, знаю! Я терпеть не могла кофейни, мне нужно было поскорее выбраться наружу. Но теперь все стало как-то проще. Даже здесь, в городе, я нормально ориентируюсь на улицах, несмотря на шум и дорожное движение. Когда я в прошлый раз была в Нью-Йорке, то пугалась каждую минуту.

Голос Кэти звучал бодро и оживленно. В нем появились звонкие оттенки, которых я раньше не слышала.

– Я впервые в жизни смогла полноценно провести целый день, – продолжает Кэти. – уголки ее губ немного приподняты, вокруг глаз собрались веселые морщинки. Я помню, что во время нашей первой встречи ее лицо имело только два выражения: безучастность и вымученная улыбка.

– Обычно после полудня мне нужно было прилечь на час-другой, – она смотрит на часы. – Сейчас два часа дня, но я все равно хорошо себя чувствую. Я заметила и кое-что еще, – добавляет она. – За последние дни я несколько раз ловила себя на том, что начинаю тихо напевать. Я никогда не училась пению и особенно не интересовалась музыкой; она была слишком громкой и возбуждающей для меня. В машине и дома я всегда предпочитала тишину. Если дети хотели слушать музыку, им приходилось надевать наушники. Но теперь… в общем, я пою в ванной. В машине я напеваю вместе с детьми.

На какой-то момент ее лицо становится серьезным.

– Я понимаю, как много пропустила в их жизни и как долго они оставались без внимания из-за моих недугов. Вместо того чтобы просто быть с ними, я превратила свой разум в магнит для душераздирающей тревоги о том, что с ними может случиться. Я помню, как всего лишь три или четыре недели назад беспокоилась о том, нужно ли покупать хот-доги для праздничного обеда в день рождения Эндрю. Потом я пыталась вспомнить, как выполнять прием Геймлиха[157]. А потом я позвонила своей маме и няне и сказала им, что нам нужно потренироваться до вечеринки. Вместо того чтобы быть вместе с детьми, я паниковала из-за любой мелочи, которая могла случиться.

– Эта гнетущая, неопределенная тоска, ощущение безымянного ужаса и паники преследовали меня так долго, сколько я себя помню, – продолжает она. – Я всегда понимала, что не чувствую той радости, которую испытывают другие люди. А порой я словно проваливалась в глубокий колодец, и все было так плохо, что смерть казалась мне облегчением и даже большой услугой для других людей, если меня не станет рядом с ними.

Кэти пьет мятный чай, помешивая его в чашке, и говорит, что в своем новом эмоциональном состоянии испытывает остаточный гнев «по отношению к обществу, которое считает, что депрессия и повышенная тревожность – дело личного выбора. За прошедшие двадцать лет многие люди говорили мне: «Ты слишком много беспокоишься» или «Ты это преодолеешь, если как следует постараешься». Мои страдания заставляли их чувствовать себя неуютно. Почему-то все покупаются на миф, будто депрессия может приходить и уходить по вашему желанию».

Она вынимает чайный пакетик из чашки и делает глоток. Затем говорит, что благодаря работе с доктором Асифом смогла понять еще одну вещь.

– Терапия помогла мне избавиться от чувства стыда, которое я носила в себе. Теперь я понимаю, что в моем мозге происходило нечто реальное, и он качественно отличался от других мозгов. И сейчас, когда мы изменяем работу его систем, я вижу, что передо мной открывается совершенно другой мир. Для меня это настоящее чудо, – добавляет она. – А ведь я прошла только треть моего курса терапии.

День двадцать первый

Кэти звонит мне, когда возвращается домой после очередных четырех сеансов терапии. Теперь их уже тринадцать. Она сообщает, что смогла вполовину сократить дозировки двух лекарств, которые принимает. Кэти проконсультировалась со своим психиатром в Виргинии и с доктором Асифом, и оба согласились, что она больше не нуждается в таких высоких дозировках.

Я слышу звук дверного звонка на заднем плане. Кэти начинает говорить быстрее, словно куда-то торопится.

– Я убрала вывеску рядом с дверным звонком! – восклицает она. – Ту, на которой было написано не звонить и не стучать. Она больше мне не нужна! – небольшая пауза. – Та женщина, которая жила в мире без стука и звонков, была похожа на меня, но она не была мной. Теперь я чувствую себя так, как будто снова стала собой.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она продолжает:

– Извините, мне пора идти. Я пригласила на день рождения Эндрю ребят с их мамами, и они уже приехали!

Я потрясена. Прежде чем Кэти вешает трубку, я слышу новую трель дверного звонка и голос ее сына: «Мама, мама, они уже здесь!» Все это для меня звучит как привычная веселая неразбериха семейной жизни.

Позднее в телефонном разговоре с доктором Асифом я сообщила ему о своем изумлении той переменой, которая произошла с Кэти. Я понимаю, что не все пациенты реагируют на ТМС-терапию так же хорошо, как она (некоторые вообще не реагируют во время клинических тестов). Я также понимаю, что есть серьезные предосторожности для тех, кому она рекомендуется. Например, люди с кардиостимуляторами не могут получать такое лечение, так как магнитные импульсы способны вывести из строя приборы, поддерживающие сердечную деятельность[158]. Эффект ТМС-терапии недостаточно хорошо изучен у пациентов с биполярным расстройством. Существует опасение, что у некоторых из них процедуры могут только усугубить симптомы.

У меня есть еще одно соображение. Меня, как научную журналистку, иногда беспокоит, будут ли эти перемены долговременными. Может ли быть, что позитивная реакция Кэти частично обусловлена самовнушением? Трудно поверить, что она могла так стремительно выздороветь, испытыв столько мучений на протяжении многих лет.

По мнению Асифа, именно так должно выглядеть исцеление от страданий, когда мы сводим воедино самые безопасные и эффективные современные инструменты для того, чтобы мозг мог вернуться к здоровому состоянию гомеостаза. Когда микроглия прекращает агрессивное воспаление, нейроны начинают регенерировать и восстанавливать нормальные связи.

Тем не менее, несмотря на результаты исследований и клинические успехи, демонстрирующие, как ТМС помогает некоторым пациентам со стойкой депрессией и тревожностью, многие психиатры с большой неохотой включают эту терапию в свои лечебные планы и продолжают почти исключительно полагаться на фармацевтический подход. Стоимость лечения тоже является проблемой. Оборудование для нейротерапии стоит десятки тысяч долларов, – деньги, которые лишь немногое психиатры могут инвестировать в лечение пациентов. Процедуры дорого обходится самим пациентам. После того, как медицинская страховая компания Кэти возместит ей стоимость тридцати сеансов терапии, она с большой вероятностью должна будет дополнительно выплатить еще несколько тысяч долларов, которые страховка не покрывает (хотя ей пришлось бы потратить примерно столько же на двадцать или тридцать сеансов посещения обычного частного психиатра).

Асиф надеется, что когда-нибудь, при лучших страховых гарантиях, нейротерапия станет доступнее для уязвимых групп населения, к примеру, для подростков из старших классов.

– Тогда мы сможем обучать их мозг здоровым реакциям на внешние факторы до того, как появятся симптомы психических расстройств, – надеется он. – Мне бы хотелось видеть то же самое в центрах для пожилых людей, чтобы помогать им бороться с тревогой и провалами в памяти.

Новая эра в медицине

Все это приводит нас к более масштабному вопросу: если микроглия управляет здоровьем мозга, то есть ли другие многообещающие способы, с помощью которых мы можем манипулировать этими клетками и «перезагружать» их для того, чтобы они помогали восстановлению нейронов и синапсов, и мозг функционировал нормально?

В наши дни как в исследовательских лабораториях, так и в кабинетах практикующих врачей ученые изобретают новые и необычное методы для успокоения перевозбужденной микроглии, чтобы ее клетки вели себя так, как было предназначено природой: как ангелы-хранители мозга, а не как слепые и беспощадные убийцы.

Благодаря своей изумительной пластичности мозг чрезвычайно отзывчив к внешним воздействиям, когда мы понимаем, какими должны быть эти воздействия.

Глава 10

Расшифровка болезни Альцгеймера

Сегодня не по сезону жаркий день для середины мая в Кембридже (штат Массачусетс), и температура достигает 35` оС. При такой жаре все замедляется. Листья на деревьях гинкго, лишь частично затеняющие старые кирпичные тротуары между Массачусетским технологическим институтом и Гарвардом, вяло обвисли. Пешеходы ныряют в дверные проемы, утирая пот со лба. Весь город как будто движется в замедленной съемке.

Но внутри серой стеклянной башни, в которой находится Институт памяти и обучения имени Пикауэра, царит благословенная прохлада. Доктор Ли Хуэй Цай, когнитивный нейроученый и директор института, с воодушевлением рассказывает о своем открытии 2016 года, которое продемонстрировало, что микроглию можно использовать для профилактики и даже регрессии разрушительных симптомов болезни Альцгеймера.

Мысль о том, что неустойчивые микроглиальные клетки можно «перезагрузить» для лечения пациентов с болезнью Альцгеймера, может показаться сюжетом из фантастического сериала «Звездный путь». Однако Цай и ее группа уже приступили к клиническим испытаниям на людях с помощью аппаратной неврологической методики под названием GENUS (аббревиатура от «гамма-захвата с помощью сенсорных стимулов»). Также она известна как «светодиодная гамма-терапия» и предназначена для перепрограммирования микроглиальных клеток таким образом, чтобы они стимулировали регенерацию синапсов и вычищали узелки и бляшки, характерные для нейродегенеративного заболевания под названием болезнь Альцгеймера[159].

Цай рассказывает о своем почти случайном открытии, когда мы сидим за большим овальным столом для совещаний в ее офисе. Между нами стоит коробка из прозрачного пластика длиной примерно 30 сантиметров, похожая на обычный пищевой контейнер. Внутри нее миниатюрная материнская плата с процессором прикреплена черной клейкой лентой к многочисленным проводам, подключенным к короткой черной палке с несколькими маленькими светодиодами.

Этот собранный вручную аппарат больше похож на научный проект ученика средней школы, сконструированный на кухонном столе, а не на выдающееся научное достижение. Но история его высокотехнологичной инженерии и открытие Цай, которое привело к сдвигу научной парадигмы, уже стала легендой среди нейроученых.

В 2015 году, когда Цай было около 55 лет, она размышляла о нескольких генах, которые, как было установлено, повышали вероятность развития болезни Альцгеймера. Она была очень огорчена. Десятки генетических мутаций играли роль на каждом этапе болезни, и она опасалась, что «их расшифровка будет продолжаться вечно». Как перейти от научных знаний к практическим методам, которые начннут помогать пациентам?

Цай подошла к проблеме болезни Альцгеймера с точки зрения компьютерного инженера.

– Мозг действительно функционирует как устройство для обработки информации, – говорит она, положив руки перед собой. – Он за считаные миллисекунды образует миллиарды недолго живущих соединений, которые постоянно занимаются пересылкой новой информации. Такая сложная обработка направляется ритмичными мозговыми волнами, которые упорядочивают группы нейронов в разных областях мозга, чтобы они могли выполнять отдельные задачи. Этот процесс похож на небольшой оркестр с разными группами музыкантов, которые исполняют свои партитуры, но в то же время эти группы должны работать в тандеме, под управлением одного дирижера, чтобы создавать гармоничную музыку.

Главным дирижером, который управляет всеми процессами, является электрическая сигнальная система мозга.

Цай и члены ее группы задавались вопросом: возможно ли, что первые признаки диссонанса в сигнальной системе мозга начинаются задолго до проявления первых симптомов болезни Альцгеймера?

Одним из способов изучения этой гипотезы, по ее словам, было измерение волновых ритмов мозга. Как выяснилось, ритм мозговых волн, известный как гамма-ритм, был «серьезно нарушен» на ранних стадиях болезни Альцгеймера. Гамма-волны играют важную роль в высших функциях мозга, связанных со вниманием, восприятием и памятью. Ученые Калифорнийского университета в Сан-Франциско продемонстрировали[160], что при болезни Альцгеймера нарушение активности гамма-ритма особенно заметно в областях мозга, связанных с комплексным мышлением, в том числе в гиппокампе и в префронтальной коре – областях, имеющих критически важное значение для памяти и внимания. Это навело Цай на интересную мысль.

– Я подумала: а что, если увеличить мощность гамма-волн и электрических сигналов в гиппокампе до того уровня, который существовал до болезни Альцгеймера?

Цай надеялась, что при изменении электрических сигналов она сможет изменить активность нейронов.

– О микроглии я тогда и не думала, – смеется она. – Я надеялась, что с помощью управления гамма-ритмом можно будет восстановить функциональность нейронов в гиппокампе.

В ходе исследований на животных Цай обнаружила[161], что световые импульсы частотой 40 герц, транслируемые непосредственно в гиппокамп (этот метод называется оптогенетикой), стимулируют нейроны. Однако он имел существенные недостатки.

– Оптогенетика – инвазивный метод, – говорит она. – Мы внедряем оптоволокно прямо в гиппокамп и направляем в мозг лучи лазерного света. Мы пользуемся когерентным лазерным излучением для управления электрическими сигналами и активностью нейронов.

Определенно, такой метод нельзя внедрить в повседневную практику лечения пациентов с болезнью Альцгеймера, во всяком случае, в обозримом будущем.

Цай с группой нейронных инженеров решили создать компьютерную программу, которая позволила бы им направлять световые импульсы неинвазивным путем. Они разработали светодиодные полоски на портативном жезле, мигающие с частотой колебаний мозговых гамма-волн, которые управлялись с компьютера. Потом, с помощью этого светодиодного аппарата, они стали лечить мышей на ранней стадии болезни Альцгеймера. Ученые назвали это «светодиодной гамма-терапией»[162].

– Мы начали эксперименты со светодиодной гамма-терапией с частотой 40 герц на мышах, – говорит Цай. Ее гладкое овальное лицо озаряется улыбкой, когда она вспоминает эти первые открытия. – Мы проводили часовые сеансы гамма-терапии.

При разговоре Цай иногда поглядывает на пластиковую коробку, расположенную между нами, словно сама изумляется тому, чего ей удалось добиться с помощью этого небольшого аппарата. Первые результаты ее эксперимента оказались поразительными, и она даже усомнилась в том, что наблюдала в мышином мозге.

– Через час в той области, которую мы исследовали, в зрительной коре мозга, обрабатывающей зрительную информацию, количество амилоидных белков уменьшилось на 40–50 %, – говорит она.

Цай совершила и другое неожиданное открытие.

– Выяснилось, что светодиодная гамма-терапия не только влияет на активность нейронов, но также изменяет активность микроглии. Излучая гамма-волны этой частоты, мы каким-то образом заставляли микроглию снова выполнять ее работу. Микроглиальные клетки начали вычищать амилоидные белки!

Они становились не только усердными домохозяйками, но и чрезвычайно эффективной командой уборщиков, избавлявшихся от амилоидных белков.

– Всего лишь за один час микроглия очистила мозг от половины токсичных амилоидных белков, не повреждая его ткани! – восклицает Цай. – Однако в этом эксперименте мыши находились на ранней стадии болезни Альцгеймера.

В сущности, микроглиальные клетки не только вычищали бляшки. Они разделяли куски бета-амилоидных белков на крошечные фрагменты, которые становились безвредным мусором. Теперь они были достаточно маленькими для переноса по лимфатическим сосудам мозга, – тем самым сосудам, которые, как недавно установил Джонатан Кипнис, проходили через менингеальные полости мозга и соединялись с сосудами лимфатической системы организма.

Цай признает, что ее открытие было «совершенно случайным». Она откидывается на стуле и помахивает руками в воздухе, выражая бурную радость. Подозреваю, это довольно редкая реакция для заслуженного нейроученого, возглавляющего группу из тридцати человек в одном из самых прославленных исследовательских институтов.

– В этом заключается красота исследований, – говорит она. – Вы никогда не знаете, куда наука может завести вас.

Тем не менее, когда Цай впервые увидела результат эксперимента, ее первой мыслью было: «Сможем ли мы повторить это?» Она признается, что провела без сна три ночи подряд.

– Мне было трудно осмыслить идею, которая на наших глазах превратилась в правду. Я постоянно думала: какую информацию я должна собрать, чтобы убедиться, что своими глазами видела происходящее? Наверное, если я смогу разобраться, какие события произошли на молекулярном уровне, и объяснить их, то буду уверена в нашей находке.

Поэтому Цай и ее ассистенты пометили флуоресцентным красителем мозговые ткани в гиппокампе мышей, чтобы с помощью оптогенетики – своей первоначальной инвазивной методике – увидеть движение микроглиальных клеток и тщательно рассмотреть их действия внутри мозга. Затем они включили устройство лазерной стимуляции и стали наблюдать. Их ожидало поразительное зрелище.

До начала терапии «микроглиальные клетки были пассивными и только вырабатывали нейротоксичные цитокины, – говорит Цай. – Микроглия выглядела вялой и болезненной. Но через час оптогенетической обработки она в два раза увеличилась в размерах и приступила к делу. 90 % микроглиальных клеток начали вычищать амилоидные белки. Хватило одного часа, чтобы вернуть их к работе!»

Однако в эксперименте было два крупных подвоха. Во-первых, через сутки содержание амилоидных белков вернулось к прежнему уровню. Во-вторых, для оптогенетики необходимо проделать отверстие в черепе.

Поэтому Цай и ее коллеги вернулись к неинвазивной методике GENUS с целью посмотреть, сможет ли более продолжительный курс светодиодной гамма-терапии, не требующей физического проникновения в череп, надолго ликвидировать амилоидные бляшки. На этот раз они лечили пожилых мышей, у которых уже образовались комки из таких бляшек, которые появляются на поздней стадией болезни Альтцгеймера. Лечение длилось по одному часу в течение семи дней.

Теперь они увидели нечто совершенно новое. По словам Цай, более долгая светодиодная гамма-терапия привела к уменьшению комков амилоидных бляшек. Неоднократные сеансы изменили поведение микроглиальных клеток и превратили их из воспалительных агентов хаоса, повреждающих клетки мозга токсичными веществами, в деятельных защитников, как и было задумано природой.

После терапии микроглиальные клетки стали необыкновенно подвижными. Они окружали нейроны противовоспалительными нейропротекторами, стимулировали рост новых нейронов в том числе и в гиппокампе. Одновременно они продолжали искать амилоидные узелки и бляшки, фрагментировать их и уносить прочь. На этот раз результаты оказались устойчивее, бляшки не появлялись снова вплоть до одной недели.

Мозг начинал исцелять себя.

– Я как будто попала в сон: все казалось волшебным и нереальным, – признается Цай. – Казалось, что однажды утром я проснусь и пойму, что это неправда, – она кладет руки на стол перед собой и делает глубокий вдох. – Но это правда, – добавляет она, сверкая карими глазами. – И теперь мы собираемся посмотреть, эффективно ли это для человеческого мозга.

Цай впервые опубликовала свои открытия в журнале Nature в 2016 году[163], а сопроводительное исследование – в журнале Cell в 2019 году. Между тем другие ученые также обнаружили, что специфические неинвазивные дозировки ультразвуковых импульсов помогают микроглии убирать амилоидные бляшки при болезни Альцгеймера у животных. Ученые из Квинслендского института мозга[164] при Квинслендском университете в Австралии обнаружили, что повторная ультразвуковая терапия уменьшает количество амилоидных бляшек в мозге мышей на 75 %. Такие мыши показывали хорошие результаты в тестах на память, включая распознавание объектов и прохождение через лабиринт.

Находки Цай и других исследователей помогают переориентировать изучение болезни Альцгеймера и лечить ее как заболевание иммунной системы мозга – иными словами, заболевание микроглии. В 2018 году Цай опубликовала статью, в которой поделилась инструкциями[165] по созданию аппарата неинвазивной светодиодной терапии (GENUS) в надежде, что другие лаборатории начнут применять его не только для наблюдения и лечения болезни Альцгеймера, но и других расстройств мозга, таких как аутизм и шизофрения.

– Мы знаем, что микроглия должна активно избавляться от узелков и бляшек, которые накапливаются в мозге, но при болезни Альцгеймера она почему-то не делает этого, – говорит Цай. – Напротив, она начинает способствовать воспалению мозга.

Что же заставляет здоровую микроглию превращаться из ангела-хранителя в убийцу?

Связь между микроглией, генами и болезнью Альцгеймера

Как я уже упоминала, в 2016 году лаборатория Маргарет Маккарти[166] при Мэрилендском университете продемонстрировала, что если внешние факторы переводят микроглию в затяжное воспалительное состояние, то это приводит к изменению генов, контролирующих ее долговременное поведение, и вызывает бесконтрольное нейронное воспаление. Чем оно сильнее, тем с большей вероятностью микроглия начинает уничтожать синапсы, вырабатывать воспалительные вещества, и прекращает удалять амилоидные узелки и бляшки.

Микроглиальные клетки перестают быть «добрыми докторами» мозга и начинают уничтожать синапсы. Они делают это потому, что гены, управляющие их поведением, претерпели изменения, которые называются эпигенетическими сдвигами. Такие сдвиги происходят в силу уникальной генетической предрасположенности и индивидуального влияния окружающей обстановки, включая стрессовые факторы, инфекции, травмы и токсины. Это можно представить как изменение их операционной кодировки. Такие эпигенетические сдвиги вынуждают гены ошибочно атаковать синапсы, вырабатывать токсичные вещества и оставлять без внимания кучи клеточного мусора.

Исследователи обнаружили целый ряд генов, значительно повышающих риск развития болезни Альцгеймера, и многие из них напрямую связаны с микроглией. К примеру, когда происходит мутация рецепторного гена TREM2, существующего только в микроглиальных клетках, они во многом утрачивают способность защищать мозг от образования амилоидных бляшек. Люди с разными вариантами этой мутации в три раза больше подвержены риску развития болезни Альцгеймера[167]. В нормальных условиях рецепторы TREM2 защищают мозг от амилоидных бляшек, помогая микроглиальным клеткам формировать длинные отростки, которые окружают, поглощают и перерабатывают эти бляшки на ранней стадии формирования. Но в уязвимом мозге рецепторы TREM2 внезапно утрачивают способность помогать микроглии. Происходит сдвиг регуляторных способностей экспрессии этого гена[168], и микроглия начинает вырабатывать нейротоксины и провоспалительные цитокины, которые ускоряют образование бляшек[169].

Однако знание этого обстоятельства помогает ученым не так хорошо, как хотелось бы. Цай объясняет: потенциально существуют сотни генов, специфически связанных с микроглией, которые принимают участие во включении и отключении ее «хороших» и «плохих» качеств. Это значит, что «способ воздействия на один или даже несколько генов едва ли будет достаточно эффективным для восстановления мозговой функции».

«С другой стороны, микроглия, – подчеркивает она, – похожа на один огромный переключатель, через который проходит множество генных сигналов. И если мы считаем, что светодиодная гамма-терапия может изменять положение этого переключателя, значит, она может заставить микроглию делать работу, которую она должна выполнять».

Поиск биомаркеров для болезни Альцгеймера

За полгода до того, как Цай опубликовала свое революционное исследование, Бет Стивенс обнародовала свое. Оно доказывало, что микроглиальные клетки начинают уничтожать помеченные комплементами синапсы на очень ранних стадиях болезни Альцгеймера. Фактически Стивенс обнаружила, что потеря синапсов – раннее событие в развитии этого заболевания. Микроглиальные клетки скапливались и поглощали здоровые синапсы мозга[170] задолго до начала формирования бляшек и за десятилетия до проявления симптомов болезни. По крайней мере, такое наблюдалось у животных. Корреляция между исчезновением синапсов и последующим развитием первых признаков когнитивного снижения оказалась даже сильнее, чем корреляция между когнитивной дисфункцией и наличием бляшек и узелков в головном мозге.

Процесс напоминает цепную реакцию. Микроглия переключается на уничтожение синапсов. Бляшки и узелки образуют скопления. Эти скопления, похожие на айсберги, не могут вымываться из мозга и сильнее активирует микроглию. Она переходит в наступление и начинает пожирать еще больше синапсов, воспаляя нейроны и заставляя другие глиальные клетки, такие как астроциты, вырабатывать нейротоксины. Тогда психическое и когнитивное состояние человека начинает ухудшаться.

Впоследствии в разговоре по Skype я спрашиваю Бет Стивенс, почему открытие, что потеря синапсов предшествует формированию узелков и бляшек, имеет такое важное значение для профилактики и лечения болезни (включая метод светодиодной гамма-терапии). Стивенс находится в своем обычном состоянии спешки. По ее словам, завтра она с мужем, двумя дочерями и всей исследовательской группой отправляется на «лабораторные каникулы».

– Все здесь работали круглые сутки, – говорит она. – Я арендовала автобус с водителем, и завтра мы на пару дней отправляемся на Кейп-Код. Мы будем заниматься виндсерфингом, плавать на каяках и ходить под парусом. Нам это нужно!

(Я уже не впервые думаю, что ее тяга к путешествиям, веселые кудряшки и научный энтузиазм напоминают мисс Фриззл, героиню комедии «Волшебный школьный автобус снова в деле», – воодушевленную школьную учительницу естественных наук, которая устраивает неожиданные и эксцентричные автобусные экскурсии со старшеклассниками.)

– Узелки и бляшки вредят мозгу разными способами, – говорит Стивенс. – Бляшки формируются на ранней стадии болезни. Но когнитивный упадок, который обычно считается отличительным признаком болезни Альцгеймера, связан с потерей синапсов. У нас есть многочисленные доказательства, что потеря синапсов[171] начинается в гиппокампе задолго до проявления клинических симптомов, поэтому заболевание поддается ранней диагностике. Мы убеждены, что если бы удалось с самого начала остановить потерю синапсов, то мы наблюдали бы совсем другую картину. Нам также известно, что когда начинается неуправляемое воспаление, его очень трудно повернуть вспять, поэтому нужно искать способы вмешаться в этот процесс в самом начале развития болезни.

Если подумать об этом, продолжает она, «то причина неудачи клинических испытаний новых препаратов для лечения болезни Альцгеймера состоит в том, что медицинское вмешательство происходит слишком поздно».

Как и для большинства видов рака, если приступить к терапии не на начальном этапе болезни, то бывает слишком поздно. Это значит, подчеркивает Стивенс, возвращаясь к предмету своих давних исследований, что «мы должны изобрести ранние биомаркеры для определения начала потери нейронов, до того, как распространяется воспаление. Если мы сможем это сделать, у нас появится надежда на предотвращение заболевания, поскольку тогда мы гораздо раньше начнем лечить пациентов. Нам известно, что большое количество «рискованных генов» для болезни Альцгеймера специфичны для микроглии, и это дает больше оснований считать, что микроглия и болезнь имеют причинно-следственные отношения».

– Однако, – говорит Стивенс, повторяя мысли Ли Хуэй Цай, – мы понимаем, что гены не являются единственным ответом. Скорее, они – часть ответа, которая помогает исследователям создавать биомаркеры для определения, лечения, а возможно, даже для профилактики болезни Альцгеймера.

Представьте, что клиницисты смогут ясно понимать, в какое время некоторые гены, регулирующие поведение микроглии, перестают подавать нужные сигналы и отправляют ложные и ошибочные сообщения. Если мы будем точно знать, в какой момент «хорошая» микроглия становится «плохой», то сможем вмешаться и сделать этот процесс обратимым, возможно, еще до начала уничтожения синапсов.

В наши дни коллеги Стивенс в институте Броуда ищут самые первые признаки того, что гены, специфичные для микроглии, начинают посылать деструктивные сигналы. Они изучают несколько новейших технологий, помогающих исследователям определить эти признаки. Один из способов делать это заключается в очередном достижении современной биоинженерии – экспериментах с так называемыми органоидами. Стивенс описывает их как «миниатюрные мозги, выращенные из человеческих стволовых клеток, которые можно запрограммировать таким образом, чтобы они становились различными нейронами и глиальными клетками и даже микроглией». В этих «мозгах» ученые могут манипулировать микроглией с разным генетическим субстратом (включая варианты гена TREM2) и наблюдать, как и когда она начинает вести себя неправильно.

– Мы пытаемся вернуться к самому началу и увидеть, как начинается потеря синапсов, и почему некоторые синапсы оказываются более уязвимыми. Это помогает разобраться в переходе микроглии из нормального состояния в перевозбужденное, – объясняет Стивенс. – Теперь мы понимаем, что она имеет много видов активностей – одни из них являются благотворными, а другие разрушительными. К примеру, когда микроглиальные клетки начинают изменяться, они посылают новые молекулярные сигналы, показывающие, что они переходят в нейровоспалительное состояние. Если мы сможем определить эти сигналы и найти способы прикреплять молекулярные маркеры к разным состояниям, тогда мы увидим, что эта конкретная микроглия готова превратиться в хищника! А другая собирается посылать противовоспалительные сигналы и уничтожать амилоидные бляшки.

Когда исследователи научатся определять молекулярные «отпечатки пальцев», они смогут узнавать, что собирается делать микроглия, еще до того, как она начнет.

Другой способ распознавания состояний микроглиальной активизации[172] предлагает новая технология под названием «капельное секвенирование» (droplet sequencing), при котором, по словам Стивенс, «исследователи берут микроглиальные клетки и помещают их в отдельные капли со своего рода штрих-кодом, который позволяет читать их ДНК»[173]. Таким образом, ученые могут видеть, какие гены микроглии изменяют свою экспрессию по сравнению с соседними. Также они собирают и анализируют отдельные микроглиальные клетки и создают огромную базу данных, помогающую упорядочивать и классифицировать разные состояния активизации микроглии. Это немного похоже на то, как мы пользуемся штрихкодами в супермаркете, которые подсказывают нам происхождение, состав и срок хранения продуктов.

Стивенс говорит, что с помощью новых технологий «мы можем надеяться на идентификацию генов в микроглии, которые заставляют ее неправильно функционировать и повреждать нейроны. Эти сигналы предупреждают нас, что на самом базовом уровне происходит что-то неладное».

«Представьте себе, – продолжает она, – что однажды исследователи научатся распознавать признаки, отличающие здоровую микроглию от нездоровой, просто сканируя их в человеческом мозге»[174].

По ее мнению, где-то в следующем десятилетии ученые смогут определять точный молекулярный отпечаток микроглии, которая готовится пожирать синапсы. Когда исследователи найдут эти маркеры, они смогут безопасным образом вводить радиофармпрепараты в ткани человеческого мозга, чтобы «генетические штрихкоды» могли высвечивать уязвимые места мозга при ПЭТ-сканировании. (Похоже на процедуру компьютерной томографии, или КТ, для выявления опухолей, которые потом характеризуются как доброкачественные или злокачественные с помощью биопсии[175].)

– Если мы сможем определять глиально-нейронную дисфункцию с уничтожением синапсов и точно знать, где и когда она происходит с помощью обычного сканирования мозга, это позволит нам вмешиваться в развитие болезни за десятилетия до проявления когнитивных симптомов, – говорит Стивенс. – Тогда положение решительно изменится в нашу пользу.

Разумеется, введение радиофармпрепаратов в мозг пациентов перед проведением ПЭТ-сканирования, при котором образ мозга формируется с помощью позитронного излучения, едва ли можно назвать рутинным анализом. Особенно если у человека не проявляются симптомы болезни Альцгеймера.

Тем не менее мы знаем, что первоначальные изменения происходят в мозге за десятилетия до проявления симптомов. Поэтому такой метод может оказаться разумным и полезным профилактическим средством только для людей с аномально высоким уровнем TREM2 и других ключевых генов, резко повышающих риск развития болезни Альцгеймера. А также для тех, кто имеет фамильную историю этого заболевания.

Между тем, пока ученые трудятся над определением признаков микроглии, которая изменила свою форму и функцию, они также разрабатывают способы распознавания сигнатур этих признаков в образцах крови у пациентов[176].

– Наша цель заключается в разработке прогностических биомаркеров крови и других жидкостей, которые будут давать достаточно точную информацию для предсказания психических и когнитивных расстройств еще до начала их развития, – говорит Стивенс. Анализы крови для диагностики потери синапсов еще не скоро станут доступными во врачебных кабинетах, но наука интенсивно развивается в этом направлении.

Давайте представим все это как возможный сценарий реальной жизни.

Представьте женщину среднего возраста, вроде Кэти. Ее мать умерла от раннего наступления болезни Альцгеймера. Предположим, она получила положительные результаты анализов на несколько генетических мутаций, таких как TREM2 и ApoE4, которые увеличивают риск раннего развития болезни Альцгеймера. Подобно женщине с семейной историей рака груди, которая регулярно должна делать маммографию, наша воображаемая Кэти могла бы ежегодно проходить микроглиальное ПЭТ-сканирование. Допустим, ей сорок пять лет, и очередное ПЭТ-сканирование показывает, что экспрессия регуляторных генов микроглии приобретает зловещий характер, указывающий на признаки развития болезни Альцгеймера. Синапсы в критически важной области ее гиппокампа оказываются под угрозой.

Радиолог передает результаты ее лечащему врачу, который в свою очередь направляет ее на профилактическую гамма-светодиодную терапию. С большой вероятностью Кэти также получает рекомендации по когнитивно-поведенческой терапии и программам здорового питания и физических упражнений, которые также способствуют нейрогенезу. Хорошо понимая, что менее активные синапсы с большой вероятностью помечаются комплементами для дальнейшего уничтожения, Кэти может приступить к изучению нового языка, разгадывать судоку или заняться вязанием, – или же делать все это одновременно. Наверное, она постарается избегать природных токсинов, патогенов, инфекций и стрессовых факторов, которые гарантированно способствуют чрезмерной активности перевозбужденных микроглиальных клеток. К тому времени у нас могут появиться неинвазивные методы, помогающие мозгу эффективнее выводить фрагменты амилоидных бляшек через менингеальные лимфатические сосуды, а возможно, и фармацевтические препараты для стабилизации микроглии, не оказывающие побочных эффектов.

С большой вероятностью такие методы терапии будут использоваться в наиболее успешных сочетаниях. К примеру, австралийские исследователи[177] недавно установили, что световые волны помогают вычищать амилоидные бляшки у животных (как это сделала и Цай). В 2017 году они также обнаружили, что сочетание биологической иммунотерапии (то есть при введении антител, уменьшающих микроглиальное воспаление мозга) с лечебным ультразвуком значительно улучшает эффективность иммунотерапии и уменьшает количество амилоидных узелков и бляшек.

В нашем гипотетическом будущем Кэти не нужно будет пользоваться всеми доступными методиками; она может попробовать одну или две и продолжать регулярное ПЭТ-сканирование, наблюдая вместе с лечащим врачом, какие из них лучше всего подходят для ее мозга, с учетом ее генетического профиля. В следующем году они могут разработать план комбинированного лечения, за ходом которого можно следить в реальном времени и которое предотвратит зарождение болезни Альцгеймера в ее мозге задолго до того, как она станет проявляться.

А однажды, возможно, через десять лет, подросток может посетить своего педиатра для ежегодного анализа крови на тестирование особых сигнатур, указывающих на перемену микроглиальной активности. Примерно так же, как сейчас мы измеряем уровень холестерина у молодых людей. Если тестирование показывает микроглиальные или синаптические изменения, которые отклоняются от нормы, подростки и их родители могут рассмотреть возможность применения безопасных методов профилактической терапии[178]. Хотелось бы надеяться, что у нас также появятся новые возможности для лечения и профилактики психических расстройств.

Вспоминая Элис

Через несколько недель я делюсь результатами этих исследований с Кэти, которая иногда выражала тревогу по поводу возможности раннего развития болезни Альцгеймера. С учетом ее семейной истории и болезни бабушки она находится в группе риска. По словам Кэти, она не может не думать о том, что жизнь ее бабушки Элис была бы совершенно иной, если бы она не умерда до начала эпохи передовых технологий для лечения ранних симптомов болезни Альцгеймера.

Мы взяли ленч в бумажных пакетах и сели за маленьким круглым столом в Брайант-парке. В траве бродили голуби, выискивающие хлебные крошки. Кэти рассказывала мне, как сильно бабушка Элис изменила ее жизнь в детстве. Она показывает фотографию, которую сохранила на смартфоне. Этот снимок сделан сорок лет назад, когда Элис была жизнерадостной и фотогеничной женщиной средних лет. Миниатюрная, ростом едва ли в пять футов, с такими же длинными и блестящими светлыми волосами до плеч, как и у Кэти. Она гордо смотрит в камеру, стоя рядом с детьми и внуками на парадном крыльце белого фермерского дома. В оконных ящиках и вдоль перил крыльца цветут красные цинии. Кэти указывает на себя, пятилетнюю девочку в шортах и голубых теннисных туфлях. Элис стоит в центре, на ней желтое летнее платье. Она улыбается, ее глаза блестят и напоминают мне тот свет, который я в последнее время вижу в глазах Кэти.

– Бабушка давала уроки игры на фортепиано, и к ней приходило много учеников, – вспоминает Кэти. – Она держала на крышке фортепиано стеклянную чашу с конфетами.

Она показывает другую фотографию своей бабушки. Она сидит на скамье перед фортепиано вместе с Дженной, матерью Кэти, и ее дядей Полом. Все трое улыбаются и держат руки на черно-белых клавишах.

– Но я не помню ее такой, – говорит Кэти, указывая на радостное лицо Элис. К тому времени, когда Кэти исполнилось двенадцать или тринадцать лет, депрессия, обсессивно-компульсивное расстройство, болезнь Крона и симптомы ранней болезни Альцгеймера начали разрушать когнитивные способности жизнерадостной женщины, которую я видела на этих фотографиях.

– Когда болезнь Альцгеймера вступила в свои права, все остальное тоже усилилось, – объясняет Кэти. – Ее страсть к накопительству, агорафобия, доходившая до такой степени, что она отказывалась выходить из дома. Она не разрешала выбрасывать разный мусор. Не следовала указаниям врачей. Если бабушка не могла что-то найти, она звонила в полицию, убежденная в том, что кто-то украл или сломал ее вещи. Полицейские начали штрафовать ее за регулярную ложную тревогу.

При каждом обострении болезни Крона у Элис Дженна вызывала «Скорую помощь». Когда приезжали медики, им приходилось прокладывать путь через кипы газет и груды коробок, чтобы пройти с носилками.

– Бабушка кричала на них и проклинала за то, что они нарушают порядок в ее доме, – говорит Кэти.

На последней фотографии, которую показывает Кэти, она стоит с мусорными мешками перед фермерским домом ее бабушки. Теперь белая краска облупилась, а крыльцо просело под кучами всевозможного хлама. Старые разобранные качели, ржавые садовые стулья, велосипеды и сломанная мебель рядом с пластиковыми контейнерами для вещей накрыты брезентом. Опавшие листья и сосновые иглы, накопившиеся за десятилетия, толстым слоем покрывают все это.

Кэти и ее мать регулярно пытались разбирать всякий мусор, но если Дженна собиралась что-то унести, то бабушка преграждала ей путь и запрещала это делать, или, хуже того, называла ее воровкой. Со временем им пришлось отступить и оставить бабушку в доме, который стал похожим на «крысиное гнездо».

Кэти тяжело вздыхает.

– Мама регулярно приезжала и ухаживала за ней, даже после того, как бабушка практически перестала узнавать ее. Мы наняли людей, которые приходили каждый день, мыли бабушку и приносили ей готовую еду. Я видела, как ее болезнь усиливает депрессию моей мамы и ухудшает ее состояние. Неудивительно, что пока она ухаживала за бабушкой, у нее самой развилось два аутоиммунных заболевания.

Бабушка умерла в этом доме, – добавляет Кэти, постукивая по фотографии. – Мама не смогла убедить ее переехать в хоспис для пожилых людей с болезнью Альцгеймера, который находился рядом с нами.

А если бы история Элис была совершенно другой? Давайте представим, что в те годы, когда она давала уроки игры на фортепиано и улыбалась, стоя на своем крыльце в ярко-желтом платье, Элис обратилась бы к врачу. А он провел бы быстрое сканирование, показывавшее, что у нее появились тревожные признаки потери синапсов, угрожавшие развитием депрессии или нейродегенеративного заболевания.

Предположим, что с учетом биомаркерного тестирования Элис обратилась бы к специалисту по светодиодной гамма-терапии для профилактики болезни Альцгеймера и прошла бы курс транскраниальной магнитной стимуляции с целью избежать депрессии. (Разумеется, это сопровождалось бы изменением образа жизни в том, что касается питания, здорового сна и физических упражнений.)

Разве тогда Элис умерла бы в своем захламленном доме, который отказывалась покидать, называя свою дочь и внучку воровками, крадущими ее бесценные вещи? Или безмолвный убийца, поразивший ее разум, был бы остановлен на дальних подступах?

Путь, исполненный надежд

Разумеется, пройдет определенное время, прежде чем мы получим такие действенные методы профилактики болезни Альцгеймера прямо в кабинете лечащего врача. Однако Ли Хуэй Цай не собирает ждать: она изучает, может ли светодиодная гамма-терапия изменить траекторию жизни ее пациентов уже сейчас. Цай сотрудничает со своими коллегами для создания объединенной исследовательской группы под названием Cognito Therapeutics для начала клинических испытаний на людях.

За подробной информацией Цай направляет меня к президенту Cognito Therapeutics Заку Малчано, который начинает объяснять, каким образом его сотрудники приспосабливают «технологию сенсорной стимуляции» для лечения людей.

– Сотрудничество с лабораторией Ли Хуэй Цай – отправная точка для той работы, которой мы занимаемся здесь, – говорит он.

Cognito Therapeutics пользуется изобретенной ей процедурой (импульсами гамма-волн с частотой 40 герц в течение одного часа на протяжении семи дней) для лечения небольшой группы пациентов со слабыми когнитивными расстройствами.

– Наша первоочередная цель состоит в том, чтобы посмотреть, как они переносят гамма-терапию. Затем мы хотим убедиться в том, что гамма-терапия в некоторой степени помогает улучшить их когнитивные способности и качество жизни, – объясняет он.

Это слепое исследование в том смысле, что пациенты не знают, получают ли они реальное лечение или плацебо. Ученые наблюдают за людьми, получающими гамма-терапию, и за контрольной группой в течение двенадцати месяцев, а потом сравнивают результаты.

– Мы начинаем с пациентов со слабыми симптомами, – говорит Малчано. Команда научных консультантов включает доктора Альваро Паскаля-Леона из медицинского центра Бет-Исраэль в Бостоне и Гарвардского медицинского колледжа. – У пациентов с болезнью Альцгеймера на стадии, когда симптомы уже прогрессируют, в данный момент мало шансов на выздоровление. Мы будем очень рады, если сможем принести хотя бы небольшую пользу пациентам на ранней стадии заболевания, которые продолжат лечение.

Если первые результаты исследования Cognito Therapeutics окажутся многообещающими, они разработают масштабную программу клинических испытаний, удовлетворяющую критериям Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Они смогут провести когнитивную оценку пациентов на прогрессирующей стадии болезни Альцгеймера и лечить людей с очевидными симптомами заболевания с помощью светодиодной гамма-терапии.

– Нам приходится умерять свой аппетит насчет того, что эту терапию можно будет использовать не только для болезни Альцгеймера, но и для других нейродегенеративных, неврологических и психических расстройств, – признается Малчано. – Здесь есть огромный потенциал, и хочется взяться за все сразу, но нужно продвигаться шаг за шагом.

Между тем Паскаль-Леон приступает к новому клиническому испытанию. Он исследует воздействие гамма-волн на пациентов с болезнью Альцгеймера с помощью методики под названием транскраниальная электрическая стимуляция (ТЭС), которая, как и ТМС, является неинвазивным способом стимуляции. Группа Паскаля-Леона уже продемонстрировала, что у пациентов без болезни Альцгеймера «мы можем надежно модулировать и усиливать активность гамма-волн в конкретных областях мозга, что приводит к улучшению памяти»[179]. Сейчас они лечат пациентов с болезнью Альцгеймера с целью узнать, может ли ТЭС изменить активизацию микроглии (измеряемую по данным ПЭТ-сканирования) для уменьшения количества амилоидных бляшек и тау-белков и улучшения когнитивного состояния пациентов.

Между тем Ли Хуэй Цай уже использует светодиодную гамма-терапию на собственном мозге. Однажды, когда я заканчиваю свою беседу с ней в институте Пикауэра, она берет в руки небольшой светодиодный аппарат собственного изобретения.

– Каждый день я по одному часу применяю его на себе прямо здесь, в моем кабинете, – признается она. – И многие мои коллеги из МТИ выстраиваются в очередь за дверью, чтобы пройти очередной сеанс терапии, – она улыбается. – Вот куда мы дошли в профилактической терапии болезни Альцгеймера. Это будущее.

Глава 11

Погоня за здоровыми синапсами

Хезер Сомерс плохо спит.

– Я стараюсь противостоять желанию прилечь во второй половине дня, – говорит она, когда рассказывает о бурных событиях последних месяцев в ее доме. – Я так устала! Мне очень трудно учить детей. У меня больше нет желания погрузиться в работу, которая столько лет наполняла меня энергией. Честно говоря, у меня даже не остается сил готовить еду для семьи, – она делает паузу. – Мне все время грустно, хотя на самом деле я не склонна к меланхолии.

Недавно Хезер перешла на частичную преподавательскую работу и навестила дочь в колледже.

– У нее все не так хорошо, как мы надеялись, – говорит Хезер. – Она ходит на консультации и принимает лекарства, но ее панические приступы и тревожное расстройство никуда не делись. Сейчас она находится в одном шаге от чего-то плохого.

По пути домой Хезер настолько углубилась в размышления о состоянии Джейн (так зовут ее дочь), что, когда нужно было пересесть с одного поезда на другой, она оказалась не на той платформе. «Пока я искала нужный путь, поезд ушел, а следующий был только через два часа. Я сидела на холодной металлической скамье прямо на платформе и чувствовала себя совершенно обессилевшей. Я словно с головой погрузилась в водоворот материнских тревог, горя и печали. А потом я зарыдала, пока другие люди проходили мимо».

Немного спустя к Хезер, все еще вытиравшей слезы, обратилась женщина с маленьким ребенком. Она спросила, можно ли доехать до Нью-Йорка с этой платформы, потому что запуталась в указателях. Когда Хезер заверила ее, что она находится в нужном месте, женщина устроилась на соседней скамье и начала вслух читать книгу своей дочери.

Хезер несколько пришла в себя и вдруг осознала, насколько слабым было ее психическое состояние.

– Я упивалась жалостью к себе и заливалась слезами, а эта женщина с ребенком просто старалась извлечь лучшее из неудобной ситуации. Тогда я поняла, что трачу на беспокойство больше сил, чем думала.

Мы с Хезер пьем ромашковый чай в кофейне рядом с кампусом колледжа Джейн. Хезер выросла в Мэриленде, а сейчас остановилась у своих пожилых родителей, которые живут в Балтиморе. Она собирается приезжать сюда несколько раз в неделю, не только для того, чтобы поддерживать Джейн, но и для того, чтобы помочь родителям разобраться в доме и сделать уборку перед переездом в местный дом престарелых.

Хезер заполняет мини-холодильник Джейн хлебом со злаками, овощными супами и другими продуктами для здорового питания и покупает то же самое для себя.

– Я стараюсь не быть навязчивой по отношению к Джейн, но ее терапевт и психиатр тоже говорят, что она нуждается в дополнительной поддержке, пока учится в колледже так далеко от дома, – говорит она. Яркий свет, бьющий в окно кафе, наискось падает ей на лицо, подчеркивая глубокие морщины в уголках серых глаз.

Многие семьи сталкиваются с подобными проблемами, когда их подросшие дети страдают от психических расстройств. Подросток, который признается в своей слабости и обращается за помощью в отчаянной борьбе с депрессией или тревожным расстройством сталкивается с тем, что на него вешают клеймо. Затем такое же клеймо ставится на семью обществом, которое превозносит достижения детей в школе и колледже, их спортивные награды и т. д. Родителям становится нелегко, когда приходится признать, что их собственный ребенок не только не может сравниться с остальными, но и с трудом встает с постели. Дополнительный груз ложится на материнские плечи из-за преобладающего «культурного» мнения, что если ребенок испытывает сложности, то мать каким-то образом виновата в этом. Значит, она слишком баловала или опекала его, была слишком требовательной, или навязчивой, или все сразу. Несмотря на это, матерям вроде Хезер приходится справляться с тревогой за благополучие своего ребенка и придумывать лучшие способы, чтобы помочь ему.

– Это все равно что пытаться танцевать на острие иглы, когда ты готова рухнуть от изнеможения, – говорит Хизер.

Я вижу, как это давит на нее, по усталому выражению лица в солнечном свете, падающем через окно. Как ненужное бремя культурного неодобрения порождает ядовитые сомнения в себе в тот самый момент, когда матери нужно твердо стоять на ногах, иметь ясную голову и быть уверенной в своей способности помочь ребенку.

Не удивительно, что Хезер расплакалась на железнодорожной платформе.

– Это игра на выносливость, – говорит она. – Я хочу как можно больше помогать дочери, мужу и моим родителям и злюсь на то, что моя энергия все время уходит впустую, – она вздыхает. – Я понимаю, что должна найти помощь для самой себя. – Еще одна пауза. – На самом деле я думаю, что мне нужен врачеватель синапсов!

Поэтому Хезер решила испытать то, что для нее является совершенно новым. Она хочет попробовать терапию, которая, как и ТМС, постепенно получает все более широкое распространение благодаря новому пониманию функционирования мозга, микроглии и здоровья синапсов.

Она договорилась о предварительной оценке своего состояния с психологом и специалистом по нейронной обратной связи доктором Марком Траллингером. Он использует аппарат количественной электроэнцефалографии (кЭЭГ) для лечения пациентов и является соавтором исследований о пользе нейронной обратной связи через кЭЭГ вместе с учеными из университета Джонса Хопкинса и Мэрилендского медицинского колледжа.

– Поскольку я буду регулярно приезжать сюда следующие несколько месяцев, для меня имеет смысл пройти здесь курс терапии, – говорит Хезер.

Хотя метод нейронной обратной связи существует дольше, чем транскраниальная магнитная стимуляция, он лишь недавно получил признание в медицинском сообществе как эффективная форма нейротерапии. Исследования о нейронной обратной связи тоже сравнительно новые. Как область медицины, она еще весьма молода. Отчасти потому, что, как и в случае ТМС, никто не имел глубокого понимания механизмов, с помощью которых нейронная обратная связь может изменять мозг. Поэтому ее считали подозрительным методом лечения. Однако новое понимание, что микроглия образует питательный субстрат динамичной нейронной структуры мозга, и научное доказательство того, что она способна к перезагрузке, меняет отношение к методикам «мозгового хакинга». Действительно, за последние несколько лет мы пришли к пониманию мозга как иммунного органа, в котором микроглиальные иммунные клетки следят за здоровьем синапсов. Поэтому нейронная обратная связь, помогающая активизировать пассивные синапсы, привлекает повышенный научный интерес.

Исследователи из университета Джонса Хопкинса доказали[180], что у людей, прошедших терапию методом нейронной обратной связи и практикующих безоценочное осознанное наблюдение, объем гиппокампа увеличивается. В других исследованиях с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) было установлено[181], что после курса терапии нейронной обратной связи у людей наблюдается рост объема белого и серого вещества мозга в тех областях, которые ассоциируются с вниманием. Аналогичные исследования показывают рост кортикального серого вещества[182] у пациентов с посткоммоционным синдромом, проходивших терапию методом нейронной обратной связи.

Известно, что это может произойти лишь в том случае, если микроглия прекращает воспалительные процессы и позволяет нейронным связям восстановить нормальное функционирование.

Ряд других недавних исследований доказывает не только прирост мозгового вещества, но и облегчение различных симптомов. Как мы узнали из главы 8, в слепом рандомизированном контролируемом исследовании 2018 года[183] среди пациентов с генерализованным тревожным расстройством у 38 %, прошедших сеансы нейронной обратной связи, наблюдалась ремиссия, и симптомы депрессии уменьшились на 43 % по сравнению с началом терапии[184]. В небольшом пилотном исследовании[185] около половины пациентов с генерализованным тревожным расстройством, прошедших терапию методом нейронной обратной связи, вышли в ремиссию. (Результаты этих исследований в контексте депрессии сходны с положительными результатами у пациентов, которые одновременно принимают несколько антидепрессантов.) В рандомизированном контролируемом эксперименте 2016 года[186] около 2/3 пациентов с посттравматическим стрессовым расстройством больше не удовлетворяли диагностическим критериям этого заболевания после двадцати четырех сеансов нейронной обратной связи. Похожие испытания показали статистически важное улучшение[187] симптомов общего тревожного расстройства у пациентов после курса нейронной обратной связи по сравнению с теми, кто не проходил терапию[188].

Тем не менее рандомизированные контролируемые исследования эффективности нейронной обратной связи необходимо повторять и воспроизводить с бо`льшим количеством участников, так как основная часть экспериментов была выполнена на небольших группах пациентов. По этой причине этот метод лечения часто считался наиболее благотворным в качестве вспомогательной терапии в сочетании с терапевтическими беседами, когнитивно-поведенческой терапией, тренировкой безоценочного осознанного наблюдения и другими психологическими методиками.

И все же последние открытия дают надежду таким пациентам, как Хезер. Кроме того, нейронная обратная связь доступнее и часто обходится дешевле, чем ТМС. С учетом немалых счетов за медицинские услуги, с которыми приходится иметь дело таким семьям, как у Хезер, плюс расходы на высшее образование двоих детей, это обстоятельство играет немаловажное значение.

Доступность играет роль и на психологическом уровне, признает Хезер.

– Мне трудно тратить деньги на себя, когда у нас так много расходов на Дэйва и Джейн, – говорит она. – Я не хочу, чтобы траты на мое здоровье ограничивали наши возможности материальной помощи им. Но в конечном счете я вынуждена помогать себе, если хочу оказывать Джейн постоянную поддержку, в которой она нуждается. Сейчас я понимаю это.

Я предлагаю Хезер встретиться в приемной доктора Марка Траллингера для предварительной оценки ее состояния.

Чтение мозговых волн Хезер

Мы с Хезер сидим в белоснежной приемной доктора Марка Траллингера в Лютервилле, обставленной в стиле минимализма. Траллингер имеет докторскую степень психолога и специализируется на аппаратной терапии методом обратной нейронной связи для когнитивного и психического здоровья. Он основал клинику NeuroThrive со своей женой и деловым партнером Дипти Прадхан и лечит пациентов с сотрясением мозга, когнитивными проблемами, расстройствами внимания и психическими заболеваниями. На деревянном кофейном столике в приемной лежат журналы – Neurology Now, Harper’s Bazaar, American Psychologist, Baltimore’s Child, – и выпуски кроссвордов с крупным шрифтом. Ясно, что он заботится о пациентах из разных возрастных групп и с разными запросами.

Хезер заполняет необходимые документы для оформления визита. Она откладывает ручку и несколько раз встряхивает правой рукой.

– Не знаю, то ли я слишком устала, то ли снова разыгрался ревматоидный артрит, – говорит она, массируя пальцы. – Эти боли не проходят уже несколько месяцев.

Через несколько минут Хезер оказывается во врачебном кабинете. Доктор Траллингер с округлым мальчишеским лицом и ежиком светлых волос, в очках в тонкой оправе садится напротив нее. Пока он расспрашивает Хезер о ее проблемах и симптомах, она самым сдержанным и разумным образом объясняет ему факторы своего стресса и историю недомоганий. В конце концов она признается:

– Все мои размышления о жизни влияют на качество самой жизни. Я пользовалась любыми вспомогательными инструментами, которые могла освоить, и они помогали, но потом мои чувства выходили обратно из той дыры, в которую я пыталась спрятать их. Тогда это становилось неуправляемым. Мне иногда начинает казаться, что у меня посттравматический стресс от того, что я все время помогаю членам семьи решать их проблемы.

Траллингер кивает, слушая ее рассказ, иногда уточняет подробности и время от времени делает пометки в своем блокноте. Он объясняет Хезер, что для составления функциональной карты мозга ему нужно будет разместить электроды на коже ее головы, которые будут взаимодействовать с компьютерами и мониторами на его маленьком рабочем столе.

Процедура похожа на ту, которую делал доктор Хасан Асиф при оценке состояния Кэти Харрисон. Траллингер надевает плотную желтую шапочку на голову Хезер, прикрепляет девятнадцать электродов, проверяет надежность соединений и проводит ЭЭГ-сканирование мозговых волн, в то же время задавая ей разные наводящие вопросы.

Для отслеживания и записи мозговых волн Траллингер тоже пользуется программой sLORETA, или стандартизированной электромагнитной томографией низкого разрешения, создающей трехмерную «карту мозга» – динамичный образ, который можно сравнивать с картой здорового мозга.

Такое сканирование показывает, каким образом волновые схемы в конкретных областях мозга отличаются от таких же схем у здоровых людей. Благодаря фМРТ-исследованиям эти отклонения были соотнесены с психическими и когнитивными симптомами примерно так же, как нарушения гамма-волновой активности в гиппокампе связываются с проблемами памяти и болезнью Альцгеймера. К примеру, депрессивные пациенты с низкой мотивацией[189], которым трудно регулировать или анализировать эмоции, проявляют аномальную активность альфа-волн в левой части префронтальной коры мозга и нарушенные функциональные связи между нейронами левой части миндалевидного тела и областями префронтальной коры. Пациенты с генерализованным тревожным расстройством[190], вроде Хезер, проявляют аномальную активность альфа– и тета-волн в затылочной коре мозга, и т. д.

Терапия методом нейронной обратной связи через кЭЭГ сильно отличается от ТМС-терапии. Для изменения волновой активности мозга через кЭЭГ, практикующий врач пользуется разными видами тренировки и поощрения мозга по мере нормализации волновой активности. Некоторые врачи поощряют пациента приятными визуальными образами, когда активность его мозга изменяется в позитивном направлении, другие с той же целью пользуются приятными звуками или музыкой.

При ТМС-терапии практикующий врач направляет в мозг магнитные импульсы, способствующие позитивным изменениям нейронной и микроглиальной активности. Эти две практики часто используются в тандеме.

Траллингер продолжает собирать данные о мозговых волнах и нейронной активности Хезер в разных областях ее мозга. Он занимается этим около часа и просит ее то закрывать, то открывать глаза. Наконец он отключает аппаратуру, и просит Хизер сегодня вечером заполнить ряд опросных листов. Это должно прояснить, как она справляется с делами в повседневной жизни и каковы при этом ее эмоциональное состояние, когнитивная функция и настроение. К следующему визиту он проанализирует собранную информацию (содержание их разговоров, данные сканирования мозга и ее ответы на вопросы), чтобы составить всесторонний план лечения.

Позже Траллингер объясняет Хезер, что на ЭЭГ-сканах ее мозга подсвечена область теменной доли, и это указывает на избыточную активность альфа-волн. По его словам, «такую картину можно ассоциировать с хронической руминацией и трудностью четкого восприятия и интерпретации происходящего в окружающем мире». Фактически это стрессовое состояние. Мозг Хезер также показывает специфические волновые структуры, которые с большой вероятностью генерируются миндалевидным телом и говорят о том, что она часто находится в режиме «бей или беги».

По словам Траллингера, это никак не опровергает то, что стресс Хезер является на 100 % реальным.

– Вы сообщаете о вполне уместном беспокойстве в связи с вашей ситуацией, которая, несомненно, является очень напряженной, – говорит он.

Активность нейронных сетей и волновых структур мозга Хизер указывает на чрезмерное возбуждение и тревогу в связи с повседневными заботами. Траллингер говорит, что эти волновые структуры «также могут привести к искаженной интерпретации физических функций тела и обостренному восприятию боли». По его словам, это может играть роль в усилении изнуряющих желудочных и суставных болей, которые описывала Хизер. Опять-таки это не означает, что боли нет. Ревматоидный артрит – крайне болезненный недуг. Это всего лишь говорит о том, что ее восприятие боли может быть чрезмерно обостренным.

Траллингер говорит, что чрезмерно активное состояние мозга Хизер в результате хронической тревоги и руминаций «является общей проблемой, которая влияет не только на настроение, но и на восприятие боли, а также на физические симптомы аутоиммунных расстройств».

Траллингер также указывает, что тета-волны Хизер очень замедлены. Кроме того, отмечается почти полное их отсутствие в «глубинных структурах мозга». Это свидетельствует о том, что активность гиппокампа ниже, чем это должно быть[191].

По словам Траллингера, когда тета-волны настолько замедлены, «повышается вероятность проблем с памятью». Эта находка удивила его. Хезер говорила о проблемах с вниманием из-за тревожности, но она не сообщала о каких-либо когнитивных недостатках. Однако результаты ее функционального сканирования говорят, что «есть какие-то проблемы когнитивной обработки, внимания и рабочей памяти, которые не являются незначительными».

– Мы воспользуемся нейронной обратной связью, чтобы вы могли быстрее обращаться к рабочей памяти, и повысим метакогниции, чтобы вы легче переключали внимание и не так остро реагировали на окружающий мир, – объясняет он. – Когда мы помогаем вашему мозгу изменить обработку, восприятие и реакцию на окружающее, вам проще по-другому относиться к повседневным проблемам и стрессовым факторам, с которыми вы сталкиваетесь.

Иными словами, если жизнь и не станет лучше, то восприятие ее облегчится. Траллингер также считает, что Хезер в некоторой степени будет испытывать не такие сильные боли.

Хезер проводит рукой по коротким темным волосам.

– Вы можете все это сделать? – спрашивает она. – Я занимаюсь разной психотерапией, йогой, безоценочным осознанным наблюдением, но мой мозг все равно в полном беспорядке…

– Мы не пользуемся нейронной обратной связью как заменой общей терапии и психофизиологической практики, – заверяет Траллингер. – Замедляя ваши альфа-волны и усиливая тета-волны, мы надеемся избавить вас от руминации и одновременно усилить внимание, когнитивную обработку и рабочую память. Это лучше подготовит ваш мозг к терапевтическим и психофизиологическим методам, чтобы они в полной мере проявили свою пользу.

Он считает, что пациенты, которые добиваются максимального успеха с когнитивно-поведенческой и диалектической поведенческой терапией поведения и терапевтическими беседами, «делают это в сочетании с нейронной обратной связью».

Траллингер едва заметно улыбается.

– Мозг на самом деле предпочитает хорошую самоорганизацию и функциональность. Нам только нужно немного помочь ему сохранить потенциал надолго.

Он считает, что в случае Хезер курс терапии составит от двадцати четырех до тридцати шести сеансов.

Хезер вступает в игру.

Хакинг микроглиальных соединений

Каким образом нейронная обратная связь помогает успокоить чрезмерно активную микроглию и приносит пользу страдающим пациентам? Я обращаюсь к одному из ведущих экспертов нейронной обратной связи через кЭЭГ Джею Ганкельману. Он бывший президент Международного общества исследователей нейронной обратной связи, в 1996 году был первым сертифицированным технологом по количественному анализу ЭЭГ и проанализировал более полумиллиона карт мозга. Ганкельман помогает мне понять взаимоотношения между микроглией и нейронной обратной связью. Он объясняет их следующим образом. Все мозговые волны – альфа, бета, гамма и тета – регулируются более медленным низкочастотным ритмом, который генерируется внутренним электромагнитным полем мозга, известным как поле постоянного тока, или DC-поле.

За пределами тела DC-поля образуются, когда два предмета трутся таким образом, что электроны собираются на поверхности одного из них. В повседневной жизни вы можете наблюдать это, если трете волосы воздушным шариком, и тогда они встают дыбом. Мы называем это статическим электричеством. DC-поля также существуют в атмосфере, например, во время грозы.

По словам Ганкельмана, внутри мозга активность DC-поля регулируется глиальными клетками.

Основное DC-поле в широком смысле слова представляет состояние здоровья мозга. Индивидуальные мозговые волны не могут идеально функционировать, если постоянный ток – низкочастотные электрические импульсы – не действует должным образом. А постоянный ток не может этого делать, если микроглиальные клетки не находятся в здоровом и уравновешенном состоянии.

Как мы могли убедиться, чрезмерная активность микроглии приводит к уничтожению синапсов и нарушению нейронных связей. Степень этого нарушения можно измерить по характеру мозговых волн, возникающих из базового DC-поля.

– Использование неинвазивной методики, такой как нейронная обратная связь, позволяет успокаивать избыточную активность микроглии[192], – объясняет Ганкельман. – А это, в свою очередь, помогает улучшить настроение и когнитивные способности пациента.

К другим благоприятным «побочным эффектам» терапии методом нейронной обратной связи, – особенно для таких пациентов, как Хезер, – относится уменьшение чувствительности к физической боли.

Петля обратной связи между микроглией и восприятием боли

Боль – это сложное нейронно-микроглиально-эмоциональное восприятие. Когда что-то воспаляется – краснеет, распухает, становится горячим и болезненным, – как в случае ревматоидного артрита у Хезер, болевые сигналы могут играть защитную роль и гарантировать, что человек не будет подвергать больные мышцы или суставы чрезмерной нагрузке. Однако когда боль становится хронической (например, в случае недолеченной физической травмы или аутоиммунного заболевания), она начинает перестраивать нейронные связи в мозге таким образом, что болевые ощущения только усугубляются. Это опять-таки происходит из-за микроглии.

В 2015 году исследователи из Калифорнийского университета в Ирвине[193], а также в Канаде, доказали, что нервные травмы и хронические боли активизируют рецепторы микроглии. Те, в свою очередь, начинают вырабатывать нейроактивные вещества, блокирующие нормальные «поощрительные» сигналы, которые информируют нас о нормальном состоянии тела. Кроме того, они укрепляют нейронные связи, передающие болевые сигналы. Это может привести к созданию новых нейронных сетей, кумулятивно усиливающих болевые сигналы и постепенно изменяющих нервную систему, делая ее более чувствительной к будущим болезненным ощущениям. Усиление физической боли вовлекает новые нейронные системы в передачу болевых ощущений и создает эффект обратной связи, который поддерживает и усугубляет существующее положение вещей.

В том же 2015 году исследователи из Массачусетской клиники при Гарвардском медицинском колледже[194] сравнили ПЭТ-сканы мозга пациентов с хроническими болями поясницы и здоровых добровольцев, а потом стали искать признаки микроглиальной активизации. У людей с хроническими болями наблюдался более высокий уровень белков, связанных с активизацией микроглии. В сущности, исследователи могли судить об этом даже по индивидуальным мозговым сканам и определять, испытывает ли человек хроническую боль или принадлежит к здоровой контрольной группе.

Неврологи также обнаружили[195], что когда «ускоренная» микроглия укрепляет сигнальные болевые пути мозга, это сокращает выработку дофамина, – нейротрансмиттера, контролирующего мозговые центры удовольствия и вознаграждения. Нейротрасмиттеры регулируют не только уровень болевых ощущений, но и наше настроение. Когда микроглия лишает мозг возможности влиять на ощущение боли, она создает каскадный эффект, который изменяет центры вознаграждения в нем и затрудняет ощущение удовольствия. Тот факт, что микроглия вносит активный вклад в сохранение и укрепление хронических болевых ощущений, вызывая воспалительные процессы в мозговых центрах, регулирующих боль, удовольствие и настроение, помогает объяснить, почему многие пациенты вроде Хезер, которые к тому же испытывают хронические аутоиммунные расстройства, в гораздо большей степени подвержены тревоге и депрессии. (Это также объясняет, почему у людей с хроническими болезненными расстройствами наблюдается пугающе высокий уровень самоубийств[196].)

В 2015 году японские ученые обнаружили, что у пациентов с ревматоидными аутоиммунными заболеваниями (как у Хезер и у ее матери Дженны) системное воспаление костной ткани нарушает характер сигналов микроглии в головном мозге[197]. Это, в свою очередь, вызывает нейровоспаление[198], повышающее вероятность развития болезни Альцгеймера у таких пациентов. (Так произошло с дедом Хезер и с Элис, бабушкой Кэти.) Перевозбужденная микроглия вырабатывает воспалительные соединения, которые усиливают телесные болевые ощущения у пациентов.

Интересно, может ли нейронная обратная связь изменить к лучшему жизнь пациентов вроде Хезер. Ведь она состоит из стрессовых факторов, таких как тревога за детей, ряд серьезных заболеваний и рваный ритм жизни с регулярными переездами из одного города в другой. В конце концов, по замечанию Траллингера, расстройство Хезер было вполне ожидаемым, принимая во внимание ее жизненную ситуацию. Может ли нейронная обратная связь привести к устойчивым изменениям мозга, несмотря на то, что стрессовые факторы никуда не денутся и будут атаковать ее тело, разум и психику?

Я звоню другому ведущему эксперту по нейронной обратной связи – Себерн Фишер. Она основателльница Института оптимального мозга при Нортгэмптонском университете, штат Массачусетс, и автор книги, ставшей классической, «Нейронная обратная связь для лечения детской психической травмы: как успокоить мозг, терзаемый страхом»[199]. В разговоре Фишер подытоживает способность нейронной обратной связи создавать долговременные изменения в мозге следующим образом: «Миндалевидное тело, тесно связанное с выживанием, не обладает разумом. Оно просто реагирует на стимулы, которые считает опасными. Его трудно как-то изменить или отрегулировать, особенно у тех, кто пережил сильный стресс или психическую травму. У таких пациентов миндалевидное тело часто находится в режиме постоянной оценки угроз и пытается определить опасность, которая может возникнуть в любой момент. Также существует множество связей между миндалевидным телом и областью мозга, которая называется периакведуктальным серым веществом, или PAG, – объясняет она. – PAG находится рядом со стволом мозга, и у пациентов с хроническим стрессом оно непрерывно стимулирует миндалевидное тело. Нервная система просто не может успокоиться, и это изменяет поведение микроглии[200], что впоследствии приводит к изменению иммунной системы мозга».

У пациентов, переживших психическую травму на раннем этапе жизни, или имевших неблагоприятные детские переживания (НДП), пути между главными распределительными центрами мозга тоже функционируют ненормально. Они нестабильны, что сильно затрудняет коммуникацию между важнейшими областями мозга.

По словам Фишер, нейронная обратная связь «помогает миндалевидному телу понять, что в данный момент угрозы не существует, это приучает мозг к более спокойному состоянию. А у пациентов, переживших психическую травму или выросших в неблагополучных условиях, она также стабилизирует пути для активного общения между разными частями мозга».

Фишер недавно сотрудничала с самыми знаменитыми мастерами медитации в мире, и они пришли к выводу, что нейронную обратную связь можно с полным основанием называть «новой дверью к Дхарме[201]».

Традиционное медицинское сообщество все больше проникается мыслью о том, что «нормальный мозг в большей степени зависит от здоровья нейронных связей, чем от химических препаратов». Такое убеждение становится доминирующим.

– Изменение работы этих связей – образно говоря, изменение их дурного поведения – вот задача нейронной обратной связи, – добавляет Фишер. – Мозг восстанавливает свою оптимальную функцию. Нейронная обратная связь – это не чудо: просто она работает лучше всего остального, что мне известно.

Я делюсь этими сведениями с Хезер, и она признается, что не вполне понимает научные принципы, стоящие за работой нейронной обратной связи. Однако она полагает, что ей стоит пройти от двадцати четырех до тридцати шести сеансов терапии, о которых говорил доктор Траллингер, и увидеть, к чему это приведет.

– Мы до сих пор не знаем, как работают некоторые лекарства, или почему они вызывают ужасные побочные эффекты, – задумчиво говорит Хезер. – Поэтому совершенно нормально, что я не понимаю механизмы нейронной обратной связи. По крайне мере, она не имеет побочных эффектов, так что я в игре!

Глава 12

Перезагрузка семейных проблем

Как балерина может выполнять многочисленные пируэты[202] и при этом не падать и не испытывать головокружение? Как профессиональный пианист может безупречно исполнять Баха или Бетховена даже с закрытыми глазами? Ни балерина, ни пианист не родились с такими навыками. Их мозг натренирован для выполнения этих совершенно разных задач. Нейронная архитектура медленно изменялась, позволяя им делать то, что они когда-то не могли себе даже представить.

Нейронная обратная связь тоже тренирует, упорядочивает и усовершенствует мозг.

Первый сеанс терапии Хезер

Марк Траллингер инструктирует Хезер перед началом первого сеанса терапии. Его объяснения очень просты:

– Каждый раз, когда вы слышите звуковой сигнал, говорите своему мозгу: «Хорошая работа!»

Когда Хезер будет слышать короткий гудок, это значит, что ее мозговые волны приближаются к оптимальному состоянию. То есть происходит уменьшение активности альфа-волн, увеличение активности бета-волн, что коррелирует с улучшением ясности сознания и сосредоточенности.

– Чем больше гудков вы слышите, тем больше мы убеждаемся в том, что ваш мозг учится лучше функционировать. Каждый раз, когда вы говорите своему мозгу «Хорошая работа!», это придает ему дополнительный толчок к обучению. Не пытайтесь что-то внушать себе. Просто лежите и старайтесь сохранять состояние ума, как будто вы задремали перед телевизором, но все еще слышите фоновые звуки. Просто слушайте гудки, говорите вашему мозгу «Хорошая работа!» и равномерно дышите. Не забывайте о дыхании.

Кроме этого, от Хезер больше ничего не требуется.

Хезер находится в полулежащем состоянии в просторном медицинском кресле. Траллингер прикрепляет шесть электродов к коже головы и подключает их к компьютерам. При ТМС-терапии врачи часто проводят динамическое сканирование мозга в реальном времени, поскольку им нужно увидеть чрезмерно или недостаточно активные области и понять, куда нужно направлять магнитные импульсы. Во время сеансов нейронной обратной связи через кЭЭГ они обычно подключают электроды только к отдельным участкам мозга, которые собираются лечить. Как правило, им нужно от одного до шести электродов для успешного сеанса.

Когда Траллингер усаживается перед компьютером для наблюдения за терапией Хезер, мы слышим тихое низкое гудение, которое повторяется через каждые пять-десять секунд. Для меня это похоже на ворчание маленькой собаки: Вуф!… Вуф! Я невольно думаю, что это похоже на дрессировку собаки, чтобы она лаяла на незваных гостей (в данном случае на нежелательные волновые структуры). Когда она делает это, нужно говорить ей «Хороший песик!».

Траллингер помогает Хезер повышать уровень тета-волн (сигнальная активность которых связана с вниманием и сосредоточенностью) и понижать уровень альфа-волн (связанных с состоянием грез наяву). Когда он видит, что кривые этих волн сближаются друг с другом, то поощряет это действие звуковым сигналом, а Хезер – мысленной похвалой. Сигналы начинают повторяться все чаще.

– Я учу мозговые волны следовать этой закономерности с помощью поощряющих сигналов, – говорит он.

Траллингер объясняет, что мозг воспринимает звуковой сигнал как поощрение, поскольку Хезер было сказано, что гудок – это хорошо; к тому же она внушает себе, что это так. Она хочет слышать больше гудков, поскольку считает, что это улучшает ритм ее мозговых волн.

Траллингер проводит аналогию с бумажными деньгами.

– Если бы у нас не было точки отсчета для определения стоимости стодолларовой купюры, то она бы ничего не стоила. Точно так же, сигнал сам по себе ничего не значит. Но когда мы знаем, что стодолларовая бумажка позволяет иметь больше необходимых вещей, способствует выживанию и в целом считается полезной вещью, она становится вознаграждением. Когда вещь или событие приобретает определенный контекст (в данном случае звуковой сигнал), это входит в привычку и усваивается при обучении. На языке психологов, это нельзя назвать классическим оперантным обучением, поскольку оно требует социальных навыков, ассоциативного мышления, и, до некоторой степени, классической выработки условного рефлекса.

Допустим, вы заблудились в лесу и ищете тропу, которая выведет вас оттуда. Если вы постоянно выбираете неверную тропу, которая уводит вас не в ту сторону, со временем она становится натоптанной и лучше различимой. Со временем вы перестаете видеть другие тропы, даже если знаете, что от этой нет никакой пользы. Но когда ваш мозг учится замечать другую, лучшую тропу, ту, которая дает надежду в конце концов выйти из леса, вам становится легче находить ее и в будущем. Чем чаще вы выбираете верный путь, тем более протоптанным он становится. В этом смысле, нейронная обратная связь обеспечивает мозг новой картой для уверенной навигации в окружающем мире.

Каждый раз, когда мозг Хезер выбирает лучший путь, Траллингер дает сигнал. Через полчаса гудки начинают раздаваться один за другим. Вот и все, первый сеанс терапии Хезер завершен.

– Мы уже можем видеть, что альфа– и тета-волны несколько раз пересекались и приближались к оптимальному состоянию, – говорит Траллингер. – сначала нужно поощрять мозг, когда альфа– и тета-волны начинают перекрещиваться так, как это нужно.

Он показывает изображение похожее на два набора холмов и лощин, наложенных друг на друга. Когда один холм начинает подниматься, другой опускается и пересекается с первым. Вместе перекрещенные холмы образуют фигуру странной формы, похожую на гусеницу.

Хезер смотрит на него.

– Что это значит?

– Это значит, что мы сделали большой шаг вперед, – отвечает он. – Лечение продвигается хорошо.

Шестой сеанс

Мы пьем чай после шестого сеанса терапии у Траллингера. Хезер признается, что она по-прежнему беспокоится за близких, но замечает первые незначительные перемены.

– Происходят мелкие сдвиги, так как теперь я чувствую себя немного иначе, когда нахожусь рядом с Джейн, – объясняет она. – Раньше это всегда было стрессом для меня. А если я не так тревожусь в ее обществе, это уже характерный показатель.

Она вспоминает события прошлой недели. Джейн приехала домой на осенние каникулы с вывихнутым коленом, которое плохо заживало. Она страдала от боли и ходила на костылях. Хезер записала ее на прием к специалисту.

– Еще до приезда Джейн попросила меня задать несколько вопросов знакомому ортопеду. Мне казалось, что я получила все нужные ответы, но Джейн все равно осталась недовольна, что я не узнала больше полезной информации.

Хезер вздыхает, откидывает волосы и прижимает пальцы к вискам, как будто делает короткий массаж головы.

– Может быть, я просто слишком устала, чтобы все правильно вспомнить, – говорит она. – Не знаю. Я подавила желание упрекнуть ее за придирки. Наверное, я не сразу заметила, что они вызваны ее собственными заботами и тревогами. «Посмотрим, – сказала я. – Когда мы вместе придем к ортопеду, он все объяснит».

– Потом мы сидели в молчании, потому что я больше не могла сказать ей ничего полезного или одобряющего, – говорит Хезер. – Я часто пережидала молчание, когда занималась с моими учениками. Это меня не беспокоило. Однако раньше мне было трудно вынести молчание, когда я находилась рядом с Джейн. Я всегда старалась заполнить пробелы какими-нибудь одобрительными словами. Исправить положение. Сделать все лучше, пользуясь только словами. Но в тот момент, когда я тихо сидела с дочерью, то осознала, что чувствую себя спокойнее. Я не была так взволнована вещами, которые раньше сильно тревожили меня.

Джейн резко спросила свою мать, почему она ничего не говорит.

– Мне больше нечего добавить, – ответила Хезер. – Я готова помогать тебе, и мы вместе пойдем к врачу

Джейн сразу же рассердилась.

– Тогда почему бы тебе не уйти? Какой толк от того, что ты сидишь в моей комнате?

Хезер поцеловала дочь и вышла.

– Как правило, я особенно расстраиваюсь после таких пререканий, – говорит она. Но теперь я была… странно спокойной. Я понимала, что сделала все возможное.

Хезер погуляла с собакой и зашла в магазин.

– Когда я ходила между рядами полок, то думала, как раньше часами страдала и переживала такие моменты, гадая о том, что я могла сказать или сделать по-другому, – говорит она. – И вдруг я поняла, что не обязана это делать.

Она откидывается на спинку стула.

– Я чувствую себя спокойнее. Шесть визитов к доктору Траллингеру что-то изменили в моих болезненных реакциях на окружающий мир. Я почти отрешенно наблюдаю за тревогой Джейн, за ее раздражением и перепадами настроения. Возможно, я отступаю назад и вижу вещи в новой перспективе.

Девятый сеанс

– Полагаю, машина не лжет, – говорит мне Хезер по телефону. – Точнее, нельзя обвести машину вокруг пальца.

Хезер описывает свой последний сеанс. Она слушала гудки, координируя глубокое дыхание с безмолвными восклицаниями «Хорошая работа!», но не могла войти в нормальное расслабленное состояние. Кое-что беспокоило ее.

Когда она перешла на неполный график педагогической работы, чтобы больше помогать своей дочери и родителям, Хезер также надеялась заложить основу для новой программы благополучия для ее учеников. Если говорить конкретнее, она интересовалась разработкой мероприятий, помогающих подросткам лучше справляться с негативным влиянием социальных сетей. Хезер уже давно вынашивала этот план и собиралась внедрить его в нескольких школах после того, как проблемы Джейн и родителей немного уладятся. Во время своих поездок из одного города в другой она наметила контуры этого плана, но, по ее словам, «мне просто не хватало самодисциплины для того, чтобы составить график собеседований и предпринять кое-какие первоначальные шаги».

– Теперь я начинаю понимать, что мне просто не доставало устойчивого внимания, – продолжает она. – Когда нейронная обратная связь помогла мне справиться с хронической тревогой, с глаз словно спала пелена, и я поняла, какой рассеянной была.

Хезер признается, что когда Траллингер впервые сказал, что на основании первой беседы он пришел к выводу об ее проблемах с вниманием, а сканирование мозга подтвердило это, то она не хотела верить ему.

– Но он оказался прав, – говорит она. – Я могу видеть, насколько я импульсивная и рассеянная, и что мешало мне сосредоточиться. Меня всегда тянуло в разные стороны. Сейчас я понимаю, что рассеянность была защитным механизмом, удерживавшим меня от мыслей о тяжелых вещах, но она сослужила мне плохую службу, – в трубке слышен вздох Хезер. – Хотя теперь я реагирую не так остро, мне по-прежнему почти не удается расставлять приоритеты и держаться за них, эффективно распоряжаться своим временем, не беспокоиться об остальных и найти способ заниматься вещами, которые я хочу делать для себя.

Во время последнего сеанса Хезер не могла избавиться от тягостных раздумий:

– Я все время думала: «Почему ты не занимаешься своей программой для благополучия школьников, Хезер? Разве не ради этого ты перешла на частичную занятость? Почему ты не можешь довести свои идеи до конкретного воплощения? Да, трудно иметь нескольких членов семьи, у которых есть серьезные проблемы со здоровьем. Да, они нуждаются в тебе, но ты должна сосредоточиться на задуманном. Почему же у тебя не получается?»

А потом она как будто задремала.

После сеанса Траллингер показал ей диаграмму, подтвердившую, что дело пошло не так. Волнообразные формы больше не пересекались друг с другом.

Я напоминаю Хезер, что путь к выздоровлению часто бывает тернистым. Он похож на переход через Швейцарские Альпы – вы то поднимаетесь вверх, то спускаетесь вниз, хотя в целом двигаетесь в правильном направлении. Вот и Хезер определенно находится на верном пути.

Четырнадцатый сеанс

Мы с Хезер созваниваемся во вторник вечером после ее четырнадцатого сеанса терапии. Она сообщает мне, что недавно с дочерью ходила на занятия йогой в Балтиморе. После этого Джейн сильно проголодалась.

– На улице было очень плотное движение, а все ближайшие кафе оказались закрытыми, и Джейн очень расстроилась, – говорит Хезер. – Я сказала: «Ну ладно, я поставлю машину вторым рядом прямо на улице, а ты сбегай и купи что-нибудь перекусить».

Джейн не хотела этого делать. Она боялась одна идти в магазин и оставлять мать на улице в таком месте, где стоянка была запрещена. Поэтому она сделала то, что и всегда, когда испытывала растерянность или панику, – накричала на мать.

– Я не чувствовала обычного беспокойства и неудобства, ни психического, ни физического, пока она вымещала на мне свои чувства, – говорит Хезер. – Дома в таких случаях у меня начинало бурлить в животе, и приходилось срочно бежать в туалет. Вместо этого я сделала глубокий вдох и сказала себе, что не собираюсь ввязываться, поскольку в конце концов все это закончится. Вот как я себя теперь чувствую.

– Желудок больше не беспокоит вас? – спрашиваю я, памятуя о том, что во время нашей первой встречи Хезер жаловалась на боли в желудке и проблемы с кишечником, доставлявшие ей сильнейшее неудобство. Они мешали ей вести нормальную жизнь.

– Это больше не беспокоит меня, – говорит она. – Оглядываясь назад, я вижу, что проблемы с пищеварением ежедневно превращали мое существование в настоящий кошмар, хотя я ни с кем не говорила о них. Думаю, что многие люди, страдающие от тревожных расстройств, мучаются от таких же симптомов и помалкивают об этом. Есть много видов терапии, которые ежедневно приносят небольшую физическую и эмоциональную пользу, – продолжает она. – Даже когда я занималась терапевтическими прогулками, вынужденная необходимость находиться среди других людей изматывала меня, и в результате я прекратила это делать. Но с нейронной обратной связью я больше не испытываю негативных эффектов. Только крошечные улучшения, которые накапливаются со временем.

Восемнадцатый сеанс

Настоящее испытание пользы от терапии для Хезер наступило, когда ей позвонил декан колледжа Джейн и заговорил о медицинских проблемах дочери. Он дал ей понять, что Джейн испытала несколько серьезных приступов паники во время занятий. Хезер поговорила с дочерью, которая к тому времени уже чувствовала себя лучше, но Джейн согласилась, что ей будет лучше вернуться домой.

Хезер находилась в Коннектикуте и решила отправиться в Балтимор. Она приехала уже вечером.

– Я вошла в комнату и крепко обняла ее, – вспоминает Хезер. – Даже в отличие от вчерашнего дня мой разум оставался совершенно ясным. Я отлично понимала, что просто должна быть рядом с ней, чтобы она чувствовала себя надежно защищенной. В прошлом моей первой реакцией становилась встречная паника. Я настолько переживала из-за возможных последствий, что не понимала, что же ей на самом деле нужно или что она чувствует. Либо я беспокоилась о своих словах, боялась сказать что-то неправильное и все испортить. Но теперь мне было совершенно ясно, что нужно просто обнять Джейн и успокоить ее.

Впервые за долгие годы Джейн рыдала в объятиях своей матери.

– Прошло лишь девять или десять недель с тех пор, как я приступила к терапии, – говорит Хезер после небольшой паузы. – Наша семейна ситуация не изменилось, но я стала по-другому реагировать на стресс. Мне каким-то образом удалось выпутаться из паутины беспокойства.

Хезер признается, что терапия помогла ей лучше слышать других людей.

– Поскольку я не реагирую с прежней болезненностью, мне легче слушать, что говорят другие люди. Я не единственная среди моих подруг, испытывающих крупные проблемы со своими детьми подросткового или юношеского возраста. И я обнаружила, что хотя люди обычно не хотят говорить об этом, некоторые мои подруги вдруг стали откровенно рассказывать о своих переживаниях и неприятностях. Раньше они этого не делали. Я просто сижу рядом с ними и не пытаюсь ничего исправить или делиться случаями из собственной жизни. Хорошо быть человеком, который на самом деле может слушать других и размышлять об услышанном, а не думать только о себе, – она делает паузу. – И мне это нравится.

Позднее Хезер обнаружила еще кое-что новое.

– Я чувствую, что становлюсь более сосредоточенной. Я перестала метаться из стороны в сторону, когда нужно принимать незначительные решения. Обычно экстренная поездка к дочери приводила меня в полное расстройство. Я лихорадочно собирала сумку, забывала вещи и даже билеты на поезд. А потом обвиняла себя в забывчивости и неорганизованности. Но теперь экстренные сборы не доставляют мне беспокойства. Они не так ошеломительны, как казалось раньше, – она делает паузу и добавляет. – Все эти ежедневные внутренние терзания стали менее… мучительными.

По ее словам, отчасти так происходит потому, что она может четко объяснить людям, что ей нужно. К примеру, когда она получила от Джейн сигнал SOS, то «вместо игры на публику и попыток оградить Дэйва от моих страхов, я сказала ему: «Послушай, меня беспокоит состояние Джейн, и я собираюсь к ней. Мне нужно, чтобы ты покормил животных и оплатил счет за обучение Иена, который я оставлю на столе. Я позвоню тебе, когда приеду в Балтимор».

Хезер задумчиво добавляет:

– В прошлом я давала понять людям, что мне нужна помощь, только в пассивно-агрессивной манере, – она смеется. – Я бы спряталась в домике на дереве и таким образом показала бы им: «Эй, мне плохо, и я не хочу никого видеть!». Но теперь я просто говорю: «Эй, мне нужна твоя помощь».

Двадцать второй сеанс

– Руки больше не ноют, – говорит мне Хезер во время нашей следующей беседы. Она заметила, что ее восприятие боли постепенно ослабело за последние несколько недель. – Я понимаю, сколько всего избегала в последние годы – писать от руки, печатать, готовить еду, держать собаку на поводке – только из-за ноющей боли в руках. Теперь я снова делаю все эти вещи.

Хезер и Дэйв недавно взяли вторую собаку из питомника.

– Я уже очень давно думала, что не смогу физически справиться со щенком, даже несмотря на то, что мне хотелось завести его. Однако я поняла, что теперь могу это сделать. Боль отступила. Я едва ли стала бы рассматривать возможность завести щенка, если бы не терапия методом нейронной обратной связи.

В то же время, Хезер учится избавляться от некоторых вещей, которые ей больше не нужны, или за которые она уже не хочет нести единоличную ответственность.

– Я пришла к пониманию, что не могу исправить все и для всех, – Говорит Хезер. Недавно она сказала родителям, что им нужно нанять человека, который сможет рассортировать и разложить по коробкам все «нужные вещи», которые накопились в их доме. Она просто не может, и более того, не хочет этим заниматься. Поэтому ее родители наняли бригаду уборщиков, а Хезер только присматривает за их работой.

– Я не всегда могу творить чудеса, – говорит она и с шумом выпускает воздух из легких. – Особенно с Джейн. Я могу находиться рядом и бежать по волнам вместе с ней, но не могу спасать ее от панических мыслей. Ей придется справляться самостоятельно. Разумеется, с нашей поддержкой, но это ее путь.

Недавно Хезер предложила дочери воспользоваться методикой нейронной обратной связи, и Джейн согласилась пройти курс терапии во время весеннего семестра.

– Она видит, насколько лучше я себя чувствую, когда могу управлять собой, – говорит Хезер. – Теперь я понимаю, что, помогая себе, я фактически помогла Джейн понять, что у нее есть более широкий выбор.

Последний сеанс терапии

Хезер убрала домик на дереве.

– Да, тот самый домик, – говорит она, держа в ладонях кружку чая, чтобы согреть их. Мы сидим у меня на кухне. – Он разваливался на части, и в него уже много лет никто не заходил, если не считать моего краткого визита в прошлом августе.

Несколько недель назад она попросила мастера, который иногда занимается садовыми работами, демонтировать домик. На следующий день там ничего не осталось.

– Я собиралась устроить некое ритуальное прощание, – говорит Хезер. – Но в тот день я была очень занята, так как встречалась со школьной администрацией для обсуждения моей идеи о подростковой программе психического здоровья и защиты от влияния социальных сетей. Поэтому, когда домик на дереве, наконец, снесли, никого не было дома. Никто не видел этого. С ним связано очень много добрых воспоминаний, но они исчезли вместе с упавшими ветками на заднем дворе.

По словам Хезер теперь, когда она смотрит в окно на кухне, «двор выглядит гораздо лучше. Наверное, это помогает мне в реальном времени понять, что детство моих близнецов осталось позади. Домики на деревьях, палатки, школьные балы, велосипеды и скутеры… все это в прошлом. Но и трудные годы воспитания тоже остались позади.

– В эмоциональном смысле, я никак не могла расстаться с их детством, – объясняет Хезер. – Я не могла посмотреть в зеркало и увидеть, кто я такая на самом деле, и чего я хочу. А теперь я готова сделать и то и другое.

Ее жизнь изменилась и в других отношениях.

– Я продала свой огромный внедорожник, пожирающий бензин, и купила подержанную маленькую «Тойоту-Приус», – говорит она. – Вообще-то, мне давно хотелось это сделать.

Я спрашиваю, как она чувствует себя сейчас по сравнению с первым визитом к Марку Траллингеру и началом терапии нейронной обратной связи через кЭЭГ.

– Я оставила привычку постоянно извиняться перед другими, потому что больше думаю о себе, – отвечает Хезер. – Теперь я знаю мои цели и намерения и стараюсь осуществлять их. Я больше ухаживаю за собой. Ложусь спать в десять вечера и ежедневно медитирую. Каждый день я гуляю и играю с собаками. Катаюсь на своем маленьком автомобиле. Мне приятно заниматься этими вещами. Я выросла с таким чувством, что не имею права радоваться жизни, но теперь все изменилось. Это совершенно новое ощущение.

Мой новый лозунг гласит, что если это не происходит прямо перед тобой – или слева и справа от тебя, – то можно не беспокоиться. Иногда я думаю, не стоит ли позвонить Марку Траллингеру и спросить: «Что вы со мной сделали? Я ощущаю себя совершенно другим человеком».

Спустя некоторое время я делюсь мыслями Хезер с Траллингером. Он объясняет перемены, которые она испытывает, одновременно научным и едва ли не поэтическим образом.

– Со временем ее альфа– и тета-волны начали плавно чередоваться естественным образом, как и должно быть, – объясняет он. – Реакция миндалевидного тела ее мозга понизилась с крика до шепота. А гиппокамп включился на полную мощность и стал движущей силой когнитивной функции. Но при этом нейронная обратная связь никак не изменила личность Хезер, – подчеркивает он.

Траллингер рассматривает это следующим образом:

– Когда мозг функционирует неправильно, это подавляет личность человека, лишает его возможности нормального общения и восприятия мира. Он становится бледным подобием самого себя. Поэтому наша цель неизменно состоит в том, чтобы восстановить нормальную функцию мозга и вернуть человеку его полноценную личность.

Хезер говорит, что недавно смотрела на дерево, где находился домик, и радовалась солнечному свету, игравшему в листве, некогда загороженной обветшавшей деревянной конструкцией.

– Сейчас я уже очень далеко от того дня, когда пряталась там, – говорит она. – Я намерена построить что-то совершенно новое.

Глава 13

В поиске огнетушителя для мозга

В 1991 году Алан Фэйден, руководивший тогда отделением неврологии в Медицинском центре Сан-Франциско для военных ветеранов, принял судьбоносное решение в своей карьере. Он шестнадцать лет был исследователем и клиницистом, который работал в ведущих медучреждениях министерствах обороны США и помог сотням ветеранов войны, страдавшим от травматических повреждений головного и спинного мозга. В начале своей карьеры он несколько лет трудился по совместительству в отделении неотложной медицинской помощи при обычной больнице. Он получал удовольствие от этой сложной и напряженной работы и в то же время опирался на свой опыт военной медицины для помощи детям и взрослым с тяжелыми физическими травмами[203].

Однако в то время это было неблагодарным занятием. После лечения первичной черепно-мозговой травмы или повреждений спинного мозга врач мало что мог предложить пациентам, чтобы они могли избежать долгосрочных последствий.

Поэтому, после шестнадцати лет работы практикующим неврологом, Фэйден решил перейти от клинической работы преимущественно к научным исследованиям. Сначала он занял пост декана в Джорджтаунском университете[204], а в 2009 году стал директором STAR (Shock, Trauma and Anesthesiology Research Center) – Центра исследований шоковой травматологии и анестезиологии при Мэрилендском университете. Это был первый исследовательский центр в США, посвященный исключительно изучению травм, их последствий и профилактики.

Решение Фэйдена перейти от клинической работы к научным исследованиям оказалось для него простым, объясняет он. Мы сидим в черных кожаных креслах комнаты для совещаний в его частном офисном центре, расположенном недалеко от нескольких его лабораторий, – двух зданий общей площадью восемь тысяч футов, где множество ученых, аспирантов и технических сотрудников решают проблемы, связанные с коммоционными травмами.

– Большинство исследований о травматических повреждениях мозга легкой или средней тяжести не были сосредоточены на основных механизмах его работы. А ведь именно эти механизмы приводят к долговременным негативным последствиям для пациентов, – говорит Фэйден. – После сорока лет клинической работы мне было ясно, что многие врачи до сих пор не знают, как помогать пациентам после выписки. Здесь, в Балтиморе, наш центр шоковой травматологии известен потому, что позитивные итоги для пациентов выше, чем где-либо еще в мире. Но мы до сих пор не понимаем, почему у некоторых пациентов развиваются стойкие нарушения личности, такие как упадок когнитивных способностей и перепады настроения.

Фэйден считает, что клеточные механизмы неврологической дисфункции после мозговой травмы до сих пор плохо изучены и поняты современной медициной. Специалисты должны уделять больше внимания исследованию причин, по которым даже легкие травмы мозга могут изменять к худшему жизнь многих пациентов.

Усилия Фэйдена окупились с лихвой. За последние тридцать лет он стал лидером в области исследований черепно-мозговой травмы (ЧМТ), а его группа совершила новые открытия с далеко идущими последствиями для пациентов.

Когда речь идет о черепно-мозговых травмах, большинство людей в первую очередь думают о футболистах или о военных ветеранах. Наверное, многие видели заголовки статей с сообщениями о том, что при вскрытии умерших игроков Национальной футбольной лиги (НФЛ)[205] у 99 % из них обнаруживаются признаки нейродегенеративного расстройства, вызванного многократными ударами по голове. Этот синдром, известный как хроническая травматическая энцефалопатия (ХТЭ), приводит к потере памяти, депрессии, спутанности мышления и деменции даже спустя годы после завершения спортивной карьеры[206]. Разумеется, военные ветераны (такие как Дэйв, муж Хезер, который перенес сотрясение мозга после детонации самодельного взрывного устройства) тоже находятся в группе повышенного риска[207]. Более 20 % военослужащих, которые находятся в зонах боевых действий, страдают от последствий ЧМТ.

По мнению современных биографов Эрнеста Хемингуэя, неоднократные травмы головы являются причиной частичной потери памяти, приступов ярости, головных болей и паранойи, постепенно ухудшавших состояние писателя. Последствия ощущались спустя многие годы после контузий, которые он получил на Первой мировой войне (тогда Хемингуэй был шофером медицинской машины) и на Второй мировой войне (он работал репортером в Лондоне). Хемингуэй также любил боксировать.

Сосредоточенность СМИ на хронической травматической энцефалопатии у знаменитых спортсменов и на черепно-мозговых травмах у военных ветеранов, по словам Фэйдена, «непреднамеренно скрывает тот факт, что сотрясения мозга гораздо чаще случаются у обычных людей, особенно в пожилом возрасте». В Соединенных Штатах ежегодно регистрируется четыре миллиона черепно-мозговых травм[208]. «Это очень большое количество, но оно не получает должной оценки», – говорит Фэйден. Сотрясения мозга часто происходят с учениками средних школ, которые играют в футбол и лакросс, с детьми, которые падают с велосипедов и скейтбордов, и с родителями, которые летят с крыши, ремонтируя водосток, или теряют равновесие на стремянке, развешивая праздничные украшения.

Такие повседневные травмы могут значительно осложнить жизнь пациента. Фэйден доказал, что при травматическом повреждении головного или спинного мозга «начинается воспаление, которое может продолжаться месяцы или годы и приводит к прогрессирующей утрате мозговых клеток и уничтожению внутренних тканей». Фэйден сопровождает свои слова задумчивым, почти профессорским жестом и медленно поводит рукой в воздухе взад-вперед, как будто смягчая смысл этих угрожающих выводов.

Другие исследователи, изучавшие ударные травмы, пришли к таким же выводам. Было доказано, что единичная черепно-мозговая травма «умеренной» тяжести[209] вызывает воспалительный процесс, который приводит к когнитивному упадку, депрессивным расстройствам и провалам в памяти на протяжении всей последующей жизни. У девочек, девушек и женщин[210] черепно-мозговые травмы с большей вероятностью приводят к тревожному расстройству, депрессии и приступам паники даже через тринадцать лет после ее получения (ученые наблюдали за состоянием женщин в течение этого периода). Мозг людей, переживших такие травмы[211], выглядит на пять лет старше их биологического возраста. В одном исследовании изучили 235 000 медицинских карт пациентов[212]. Люди с единичной черепно-мозговой травмой «умеренного» характера в три раза чаще остальных совершали самоубийство, даже через девять лет после случившегося. Кроме того, отмечает Фэйден, более 40 % таких пациентов[213] проявляют заметное ухудшение когнитивной функции через четыре года после черепно-мозговой травмы.

Фэйден предложил термин «хроническое воспаление мозга в результате травмы» для отличия этого гораздо более распространенного состояния от ХТЭ. Он сделал особый акцент на то, что оно, в отличие от ХТЭ, является излечимым расстройством.

Травмы головного мозга и бешеная микроглия

Как получается, что удар в голову может вызвать хаос в тонко настроенном механизме человеческой психики, и последствия этого события ощущаются спустя долгие годы?

На основании вскрытия мозга людей, переживших черепно-мозговые травмы и скончавшихся от других причин, исследователи уже знают о том, что в их мозге наблюдался необычно высокий уровень микроглиальной активности. Однако, по словам Фэйдена, это «бешенство перевозбужденной микроглии» не рассматривалось как важный фактор прогрессирующего расстройства мозга.

Фэйден и его коллеги внимательнее присмотрелись к этому феномену. С помощью МРТ-сканирования, они изучили мозг мышей, подвернутых черепно-мозговым травмам средней тяжести, и обнаружили, что микроглия оставалась перевозбужденной вплоть до года после травмы. У этих мышей также начинались нейродегенеративные процессы в гиппокампе[214], а биомаркеры нейронного воспаления были значительно выше нормы.

– Мы задались вопросом, как в этом участвует микроглия, и, к своему удивлению, обнаружили, что она играет самые разные роли, – говорит Фэйден. – Мы смогли различить множество поколений микроглиальных клеток, – поясняет он. – Микроглия не бывает либо хорошей, либо плохой. Это не черное или белое, не инь и ян. Существует множество подвидов с разными нейротоксичными возможностями. Многие из них способны привести мозг в полный беспорядок.

Когда такие ученые, как Фэйден, стали принимать в расчет новое понимание иммунных клеток мозга, исследования травматических повреждений мозга совершили стремительный рывок вперед.

Исследования Фэйдена о роли микроглии при черепно-мозговых травмах были проведены через несколько лет после публикации основополагающего труда Бет Стивенс из Гарварда. Она доказала, что некоторые перевозбужденные микроглиальные клетки уничтожают синапсы, а другие усиленно вырабатывают воспалительные вещества, запускающие нейровоспалительные процессы.

Теперь Фэйден считает, что активизация токсичной микроглии вносит основной вклад в хроническое воспаление мозга в результате травмы, характерными признаками которого являются дисфункция мозга и утрата мозговых клеток. Черепно-мозговая травма провоцирует переключение микроглии с защитной и ремонтной функции на режим неконтролируемого воспаления[215]. Когда такое происходит, активизированная микроглия увеличивается в размере, становится массивной и разветвленной; микроглиальные клетки под микроскопом делаются похожими на хищных тарантулов. Они разрушают синаптические соединения, что приводит к потере памяти, сосредоточенности и ясности мышления, к резким и непредсказуемым перепадам настроения.

Когда микроглиальный «лесной пожар» разгорается без вмешательства извне, его становится все труднее потушить, и развиваются симптомы хронического воспаления мозга в результате травмы.

Поскольку ученые долго упускали из виду тот факт, что после черепно-мозговой травмы может развиться хроническая деструктивная активность микроглии, практикующие врачи не знали об этой судьбоносной связи и не пользовались ее пониманием для улучшения качества лечения пациентов. К примеру, если у мальчика из средней школы, потерявшего сознание после удара футбольным мячом по голове, впоследствии развивалась депрессия, паническое расстройство, или если он безнадежно стал отставать от сверстников в старших классах, никто даже не подозревал о связи этих расстройств когнитивной дисфункции с ранее перенесенной травмой мозга.

Это приводит нас к последнему и, на мой взгляд, самому удивительному открытию Фэйдена. В 2017 году он проводил исследования на животных и обнаружил, что у тех из них, кто перенес черепно-мозговые травмы различной тяжести, наблюдается очень высокий уровень уникальных микрочастиц крови по сравнению с обычными животными. Когда Фэйден определил происхождение этих частиц, то выяснилось, что они вырабатываются микроглией. После травмы реакция микроглии была настолько беспорядочной, что эти микрочастицы попадали в другие части мозга, расположенные далеко от места первичной травмы. А это в свою очередь приводило к появлению новых очагов воспаления и повреждения тканей мозга. Поразительно, но микрочастицы, распространяемые микроглией, попадали даже в систему кровообращения[216].

Как ни странно, данное открытие стало очень полезной и обнадеживающей новостью.

Помните предположение Бет Стивенс, что скоро мы получим конкретные биомаркеры крови для точного определения провоспалительных факторов, выделяемых микроглиальными клетками, и что тогда мы сможем лучше понимать текущее состояние микроглии в мозге (включая уничтожение синапсов) с помощью обычного анализа крови?

Когда микрочастицы, вырабатываемые перевозбужденной микроглией, можно будет точно определять при обычном анализе крови, эти биомаркеры начнут использовать для наблюдения за ходом терапии после ЧМТ и выздоровлением пациентов. Представьте, к примеру, что женщина получила черепно-мозговую травму средней тяжести в результате автомобильной аварии. Практикующий врач, сделавший анализ крови, будет знать степень воспаления внутри мозга. Он сможет регулярно делать новые анализы и оценивать, насколько хорошо она реагирует на выбранный метод лечения. Если анализы покажут, что женщина по-прежнему имеет высокий уровень воспалительных микрочастиц, попадающих из мозга в систему кровообращения, ей понадобится дальнейшее лечение и наблюдение. Если уровень микрочастиц будет резко снижаться, то врач поймет, что пациент находится на пути к выздоровлению.

В лаборатории Фэйдена было совершено еще одно знаменательное открытие. По его словам, исследования травм спинного мозга проводили без учета их влияния на функцию головного мозга. Однако такие повреждения тоже могут привести к широко распространенному и устойчивому воспалению головного мозга с прогрессирующей утратой мозговых клеток, когнитивным упадком и депрессивными симптомами[217]. Они также подталкивают микроглию к созданию невидимого хаоса.

Такой двусторонний канал связи между иммунной реакцией центральной нервной системы (через спинномозговую жидкость, взаимодействующую с лимфатическими сосудами в менингеальных полостях мозга) и микроглией еще нагляднее подтверждает факт взаимного обмена информацией между мозгом и телом.

К примеру, в исследовании 2017 года шведские эпидемиологи[218] из Каролинского института изучили медицинские карты 80 000 взрослых людей. Они сообщили, что подростки, пережившие единичное сотрясение мозга, подвергались на 22 % большему риску развития рассеянного склероза во взрослой жизни по сравнению с теми, кто никогда не получал ЧМТ. А у людей, переживших неоднократное сотрясение мозга в раннем возрасте, риск развития рассеянного склероза возрастал на 150 %. С учетом теперешних знаний о существовании петли обратной связи между телом и мозгом и о взаимодействии между микроглиальными клетками мозга и иммунными клетками тела, это едва ли можно считать удивительным.

Давайте сделаем небольшую паузу и признаемся в том, что вся эта новая информация о черепно-мозговых травмах и сотрясениях мозга выглядит пугающе. Во всяком случае, меня она пугает. В дополнение к моим аутоиммунным проблемам, я имела два сотрясения мозга малой и средней степени тяжести. Двадцать пять лет назад мы с мужем пошли в кино. Когда мы подъехали к кинотеатру, я выскочила из машины, чтобы купить билеты, пока он будет искать место для парковки. Ремень моей сумочки зацепился за рычаг переключения передач, в результате голова резко откинулась назад, и я ударилась затылком о крышу автомобиля. Тогда это называли «ушибом головного мозга». Второй раз, шестнадцать лет назад, я была пассажиркой в машине, которой управляла моя подруга. Ее занесло на гололедице, и она врезалась в телеграфный столб, я ударилась головой в пассажирское окно. Я отдыхала, прикладывала ледяные компрессы и мало-помалу пришла в себя. Однако теперь мне не дает покоя один вопрос. В тот самый год, когда я получила второе сотрясение мозга, у меня начал развиваться синдром Гийена-Барре – болезнь, сходная с рассеянным склерозом по своему патогенезу. Могла ли существовать какая-то связь? Сейчас уже невозможно сказать. Но мысль о том, что хроническое воспаление мозга в результате травмы вызывает неожиданные психические и физические расстройства, обескураживает любого человека, особенно родителей ребенка, пережившего черепно-мозговую травму.

Я делюсь с Фэйденом своим опасением, что эта информация будет чрезвычайно пугающей для читателей, и они захотят выбросить мою книжку куда-нибудь подальше.

– Полагаю, это звучит пугающе, – говорит он, но потом его лицо светлеет. – Однако самое важное состоит в другом. Хотя хроническое воспаление мозга в результате травмы является неизлечимым расстройством, последствия черепно-мозговой травмы незначительной и средней тяжести становятся абсолютно излечимыми.

При этих словах он делает выразительный жест, сводя большой и указательный палец, словно хочет показать, как легко это сделать. Фэйден в течение десятилетий работал над изобретением противовоспалительных средств для облегчения и устранения последствий черепно-мозговой травмы. Теперь он считает, что новые методы позволят существенно ограничить такие деструктивные последствия.

В ходе своей профессиональной карьеры (задолго до открытия роли микроглиальной воспалительной реакции при черепно-мозговых травмах) Фэйден и его коллеги прошли череду надежд и разочарований. Они пробовали разные виды лекарственных терапий, в том числе отдельные противораковые препараты, тиреотропин-рилизинг-гормон (или ТРТ), а также блокаторы глутамата. Применяемые через несколько минут, часов или даже дней после черепно-мозговой травмы, эти виды медицинской поддержки значительно снижали уровень нейротоксичности и смерти мозговых клеток.

Однако, по словам Фэйдена, проблема состояла в том, что некоторые из этих препаратов больше не подлежали патентным ограничениям, поэтому фармацевтические компании утратили интерес к их производству. Отсюда больше нельзя было извлекать прибыль.

– К нашему большому сожалению, несмотря на то, что эти препараты позволяли добиваться выдающихся экспериментальных результатов, они больше не изучались в крупномасштабных клинических тестах, – говорит Фэйден.

Какие новые методы появляются на горизонте?

Опять-таки все сводится к возможностям и опасностям микроглиальной активности. Фэйден обнаружил, что при сочетании недавно изученных неинвазивных методов, пациенты могут успокаивать перевозбужденную микроглию даже спустя недели или месяцы после черепно-мозговой травмы средней тяжести. Это открывает возможность для большего охвата лечебной практики в течение длительного периода времени.

– Сейчас мы изучаем эффективность сочетания трех простых и относительно доступных методов, – объясняет Фэйден. – Они включают аэробные упражнения, манипуляции с рационом питания, такие как краткосрочное голодание, и компьютерное обучение мозга.

Исследователи из Калифорнийского университета недавно обнаружили, что физические упражнения[219], выполняемые в течение определенного «окна возможностей» после сотрясения мозга и только с одобрения врача, усиливают выработку противовоспалительных факторов головного мозга, которые подавляют гиперактивность микроглии. Сотрудники лаборатории Фэйдена были первыми, кто изучил, может ли краткосрочное голодание увеличить выработку защитных биохимических факторов мозга в сочетании с аэробными упражнениями. (Исследования на животных, перенесших ЧМТ, оказались многообещающими.[220]) Фэйден надеется, что когда они добавят к этому компьютерное обучение мозга для улучшения когнитивной функции, то получат дополнительное преимущество[221]. Сейчас он со своими коллегами проверяет эффективность такой тройной методики на мышах, но в будущем они собираются проводить контрольные испытания с участием людей.

По словам Фэйдена, благодаря новым исследованиям «мы получаем возможность лечебного вмешательства спустя месяцы и даже годы после травмы, и можем предлагать методы, смягчающие долговременные последствия и даже восстанавливающие нормальную функцию мозга».

Сейчас Фэйден и другие ученые экспериментируют с разработкой новой адресной терапии, способной уничтожать почти всю микроглию: как «плохую», так и «хорошую». После такого вмешательства новая микроглия начинает вновь заселять мозг, но при этом ее клетки становятся нейропротекторами, а не поставщиками нейротоксинов. Микроглия-убийца уходит со сцены, и остаются только маленькие ангелы-хранители. Фэйден воодушевленно говорит, что «даже через месяц токсичная популяция воспалительных микроглиальных клеток остается крайне ограниченной».

Это похоже на перезагрузку компьютера с восстановлением операционной системы, когда одно нажатие кнопки отменяет изменения, внесенные вредоносными программами, и восстанавливает прежнее состояние, без вирусов и системных сбоев.

До создания такого противовоспалительного препарата (мы можем представить его, как своеобразный огнетушитель для мозга) остается еще несколько лет клинических испытаний, и только тогда он станет доступным для пациентов. Тем не менее это вселяет надежду на будущее для людей с сотрясениями и другими черепно-мозговыми травмами[222].

– Если мы сможем изменять уровень микроглиального воспаления, пользуясь всеми этими методами одновременно, то жизнь наших пациентов после черепно-мозговых травм должна измениться в лучшую сторону, – говорит Фэйден. – Теперь мы значительно приблизились к достижению этой цели.

Глава 14

Быстрее к панацее?

Мы с Лайлой Шэн смотрим на красиво упакованную белую коробку, лежащую на круглом столе с сосновой столешницей. Посылку только что доставили к ее двери курьерской службой. На крышке изящными зелеными буквами выведена надпись: ProLon[223]: на службе здоровья и долголетия. Лайла собирается попробовать что-то вроде постной диеты, разработанной исследователями из университета Южной Калифорнии для укрепления иммунной системы и мозговой функции. По ее словам, главным мотивом для покупки пролуктов ProLon стала растущая спутанность мыслей и провалы в памяти, особенно в периоды обострения воспалительного кишечного расстройства – болезни Крона.

Лайла (с которой мы познакомились в главе 4) приводит мне последние несколько примеров «глюков памяти», как она их называет.

– Кажется, ничего страшного, когда ты открываешь дверцу холодильника и не можешь вспомнить, что хотел достать, – с тяжелым вздохом говорит она и поджимает губы. – Такое иногда бывает с каждым из нас, но мои глюки становятся опасными. Я столько раз сжигала чайники и кастрюли, оставленные на плите, что муж купил мне электрический чайник, рисоварку и мультиварку. Каждый раз, когда я что-то готовлю, то должна выставить таймер, который напоминает, что надо выключить огонь, прежде чем я займусь другим делом или вообще уйду в другую комнату и сожгу весь дом. Я забывала о визитах к врачам, поставить автомобиль на ручной тормоз, прежде чем выключить двигатель, даже оставила собаку во дворе и уехала в аэропорт!

Лайла занимается сбором средств для небольшой некоммерческой организации со штаб-квартирой в Вашингтоне. На работе у нее есть две белых доски с цветными стикерами, помогающими ей быть в курсе событий и ориентироваться во времени. Несмотря на это, она довольно часто допускает промахи, и это начинает нервировать ее.

Ее репутация «колдуньи», привлекающей многочисленные пожертвования, настолько сильна, что ее должности ничто не угрожает. Однако она невольно задается вопросом: «Как долго я продержусь на этой работе, если буду забывать, кто и сколько пожертвовал, как их зовут, и когда их нужно или не нужно приглашать на торжественные мероприятия?» Она призналась мне, что иногда вспоминает телевизионное шоу «Вице-президент», в котором у главной героини, рассеянной политической деятельницы, есть помощник, который то и дело шепчет ей на ухо подсказки и напоминает, с кем можно сплетничать, вести светскую беседу или держать рот на замке в зале заседаний.

– В последнее время моим коллегам приходится чаще вмешиваться и выручать меня, чем раньше, – говорит она. – Само собой, это неприятно.

Добавьте к этому обычное старение тела и мозга, и становится ясно, что Лайла ощущает себя выбитой из колеи. Необходимость сосредоточиться на текущих задачах и быстро вспоминать важные вещи становится похожа на «попытку разглядеть листья на ветках и формы облаков через оконное стекло, намазанное вазелином».

Очевидно, что аутоиммунное кишечное заболевание, с которым столкнулась Лайла, также повлияло на ее когнитивную функцию, настроение и ясность ума. Такое иногда встречается у пациентов с болезнью Крона.

Универсальная микроглиальная теория заболеваний подразумевает, что именно такие неблагоприятные изменения должны происходить у пациентов вроде Лайлы. Воспалительные процессы в организме взаимодействуют с возбужденными микроглиальными клетками иммунной системы мозга через сложный каскад нейробиологических событий и вызывают двустороннее воспаление, которое приводит к спутанности мышления, сбоям рабочей памяти, обсессивно-компульсивному расстройству и приступам депрессии.

Разумеется, если перевозбужденные макрофаги иммунной системы тела круглосуточно обмениваются сигналами с микроглиальными клетками иммунной системы мозга, то любое средство для успокоения разума и восстановления психического равновесия должно помочь не только мозгу Лайлы, но и ее телу. Сотни исследований свидетельствуют о том, что методы борьбы с руминацией и стрессовыми переживаниями ежедневно сдерживают поступление «токсичного коктейля» воспалительных веществ, которые вырабатывает иммунная система. Лайла пользуется сразу несколькими психофизиологическими методиками такого рода. Она умеет мысленно сканировать свое тело и представлять желаемые образы, выполняет дыхательные упражнения, занимается самогипнозом, силовой тренировкой, хатха-йогой и совершает пешие прогулки на природе. Все это ради того, чтобы обуздать свою стрессовую реакцию и успокоить иммунную систему любыми доступными средствами.

Для пациентов, вроде Лайлы (особенно когда они становятся старше), простых приемов релаксации и сосредоточенного внимания, таких как йога или медитация, бывает уже недостаточно. Тем более если гиперактивные макрофаги и другие иммунные клетки постоянно кричат микроглии: «Эй, у нас тут крупные проблемы! Готовьтесь принимать чрезвычайные меры!» Так она получает ошибочные сигналы, начинает процесс воспаления и уничтожает синапсы, порождая новые проблемы с рассеянностью и забывчивостью, вплоть до оставления сковородок с раскаленным маслом на включенной плите.

Все это не сулило ничего хорошего, поэтому Лайла размышляла, каким образом она может дополнительно поддержать свой мозг. Он была хорошим кандидатом на терапию ТМС и методом нейронной обратной связи, но ее медицинская страховка не обеспечивала адекватную компенсацию за такие виды лечения (хотя многие страховые планы принимают их во внимание), а она уже и так едва могла оплачивать счета за медицинские услуги.

Есть ли возможность у таких пациентов одновременно справляться с физическим и нейровоспалением, применяя «самостоятельные» методы лечения?

Познакомьтесь с новейшим и, наверное, самым простым способом самостоятельного «мозгового хакинга», предлагаемого учеными для адресной профилактики воспалительных процессов в организме и головном мозге – с диетой, имитирующей голодание. Директор института долголетия при Университете Южной Калифорнии доктор Вальтер Лонго последние двадцать лет изучал роль упорядоченного, научно обоснованного и безопасного голодания для здоровья иммунной системы и увеличения продолжительности жизни[224].

Лонго около пятидесяти лет, но выглядит он на десять лет моложе. Его темные волосы, по-мальчишески зачесанные на прямой пробор, свисают до воротника рубашки. Я прошу его объяснить связь между новой диетой, физическими воспалительными процессами и нейровоспалением, вызываемым микроглиальными клетками мозга. (Поскольку Лонго находится на Западном побережье США, а я на Восточном, то мы беседуем по Skype.)

Будучи молодым специалистом Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе, он стал экспериментировать с дрожжевыми культурами, которые, благодаря специфическим мутациям в генах роста, могли жить в пять раз дольше, чем обычные дрожжи. Он начал изучать работы других исследователей, которые уже подвергали похожим генетическим мутациям мышей, и обнаружил, что у некоторых из них такие же изменения в генах роста были связаны с долголетием. Выяснилось, что у этих мышей резко пониженный уровень факторов роста по неизвестной причине вызывал молекулярные изменения, приводившие к значительному увеличению продолжительности жизни. Как и дрожжи, мыши оказались способны войти в «некий режим повышенной защиты, продлевавший их жизнь».

Лонго начал искать сходные генетические изменения у людей и обнаружил, что в одной человеческой общине из горных Анд в Эквадоре наблюдается похожая мутация таких же генов роста, которая обеспечивала мышам рекордное здоровье и долголетие. У этих людей отсутствовал рецептор гормона роста. Мутация также защищала их от рака, диабета и когнитивного упадка, связанного с возрастом. Фактически их мозг выглядел гораздо моложе[225], чем они были на самом деле. Эти люди имели более развитую когнитивную функцию по сравнению с родственниками и людьми такого же биологического возраста, живущими в других местах[226].

Хотя эти эквадорцы регулярно питались, генные мутации обманывали их организм и создавали ощущение голода.

– Казалось, что эти люди как будто застряли в режиме голодания, хотя они ели вполне нормально, – говорит Лонго. – И это защищало их тело и мозг от симптомов старения.

Несмотря на поразительный характер таких находок, они имели смысл для Лонго.

– Мы давно знали, что при голодании также истощаются ресурсы бактерий и других микроорганизмов, поэтому так мы можем избавляться от разного мусора, – воодушевленно объясняет он с легким итальянским акцентом. – У мышей мы также обнаружили, что при повреждении печени или поджелудочной железы голодание помогает восстановить их функции. Поэтому мы задались вопросом: может ли периодическое или дискретное голодание активировать гены долголетия у больших групп населения? А также помочь избавиться не только от ущерба для печени, но и от повреждения всей иммунной системы?

Чтобы разобраться в проблеме, Лонго провел эксперимент. Одну группу мышей с аутоиммунным заболеванием, сходным с рассеянным склерозом (эти мыши не имели генетической мутации, связанной с долголетием), он подвергал голоданию три дня в неделю в течение трех недель. Вторая группа мышей получала нормальное питание. У мышей, сидевших на диете, было обнаружено заметное снижение уровня цитокинов, провоцирующих воспаление. Что еще более поразительно, диета привела к регенерации миелина – белково-жировой оболочки, которая изолирует и защищает нервные волокна спинного и головного мозга[227]. Миелиновые оболочки подвергаются атаке и разрушению при таких аутоиммунных заболеваниях, как рассеянный склероз или синдром Гийена-Барре. Лонго опубликовал свою революционную находку в 2016 году.

– Когда человек голодает безопасным, контролируемым и размеренным образом, его организм как будто немного сжимается, включая и иммунную систему, – говорит Лонго. – Мы создаем у организма обманчивое впечатление, что у него заканчивается топливо, иммунная система пользуется этой возможностью, чтобы сократить свои функции, отдохнуть и произвести перезагрузку. После этого она принимается активно уничтожать поврежденные иммунные клетки. Когда вы начинаете увеличивать калорийность рациона, организм возвращается к прежнему состоянию, только на этот раз, – по крайней мере, у мышей, – поврежденные клетки исчезают, и организм наполняется новыми, здоровыми стволовыми клетками. Они приступают к необходимым исправлениям. В том числе обеспечивают регенерацию распавшихся миелиновых оболочек.

У животных на диете, имитирующей голодание (по сравнению с контрольной группой), наблюдается заметное снижение уровня воспалительных макрофагов в организме и воспалительной микроглии в головном мозге[228]. Тело и мозг как будто нажимают кнопку «обновить систему».

Еще одним признанным лидером в этой развивающейся научной дисциплине, получившей название биогеронтология, является Марк Мэттсон[229], руководитель лаборатории неврологии при Национальном институте старения и профессор неврологии в университете Джонса Хопкинса. Он доказал, что периодическая диета без мясных и молочных продуктов усиливает сопротивляемость нейронов к ликвидации синапсов и воспалению у животных с моделированной болезнью Альцгеймера, болезнью Паркинсона, болезнью Гентингтона и инсультом[230]. В исследовании 2018 года Мэттсон[231] продемонстрировал, что голодание улучшает когнитивную функцию и настроение, подавляя микроглиальные воспалительные реакции, защищая нейроны от стресса и способствуя нейрогенезу.

Лонго предполагал – и поставил свою научную карьеру на эту идею, – что диета, имитирующая голодание (она стала известна как FMD) может оказаться «старейшим, наиболее естественным и непосредственным способом привести в порядок расстроенную иммунную систему», и что аккуратно спланированное голодание может включить «процесс регенерации и самоисцеления с минимальными или отсутствующими побочными эффектами».

Однако мыши – не люди. Лонго не был уверен, что в ходе клинических испытаний с участием людей произойдет то же самое. Он понимал, что главной «хитростью» в работе с людьми будет изобретение такого варианта FMD, где будет достаточно калорий для безопасного применения не только в клинических, но и в домашних условиях. Лонго хотел снизить количество калорий до такого уровня, чтобы у организма возникало ощущение голода, но при этом обеспечить пациента всеми питательными вещества и витаминами, необходимыми для восстановления сил и «перезагрузки» иммунной системы. Кроме того, он хотел, чтобы еда… скажем так, была приятной на вкус. Итог выглядел следующим образом: все преимущества здорового голодания со всеми важнейшими питательными веществами, но без голодных обмороков, неуправляемых позывов к насыщению и ощущения утраты или обездоленности.

Лонго собрал и проанализировал данные о том, как отдельные питательные вещества влияют на функции иммунных клеток, которые связывают с рядом аутоиммунных заболеваний и нарушений психики. Потом он изучил диетические меню со всего света, которые положительно влияют на долголетие и устойчивую когнитивную функцию. Он много путешествовал и наблюдал за группами и общинами, которые славились низким уровнем заболеваемости и когнитивного упадка. К примеру, у пожилого населения Окинавы (Япония) наблюдалась явная польза от растительно-рыбного диетического рациона. Они имели заметно меньшее количество раковых и сердечнососудистых заболеваний по сравнению с американцами того же возраста и на 50 % более низкий уровень деменции (старческого слабоумия). Лонго отмечал сходные корреляции при посещении других географических зон, где пожилые люди отличались удивительным долголетием и ясностью сознания в преклонном возрасте, включая родину своих итальянских предков на Сардинии и в Калабрии. Там люди употребляли преимущественно злаки и морепродукты, которые принято связывать со «средиземноморской диетой».

Он стал тестировать на людях диету, имитирующую голодание, в медицинском центре при Университете Южной Калифорнии. В его исследовании приняла участие группа из ста добровольцев. Они перешли на специальную низкокалорийную и обогащенную питательными веществами диету на основе растительного белка, кропотливо разработанную Лонго. Участники питались таким образом пять дней в месяц на протяжении трех месяцев.

Результаты были необыкновенно многообещающими. Лонго обнаружил, что у пациентов, которые перешли на FMD, проявился целый ряд позитивных биологических изменений: рост мышечной массы по отношению к массе тела, понижение кровяного давления и уровня холестерина. У пациентов с предрасположенностью к диабету уровень глюкозы в крови снизился до нормальных значений. Участники эксперимента также сообщали об улучшении учебных способностей и памяти, большей ясности ума и повышенной энергии.

По словам Лонго, такой вариант диеты оказался не менее эффективным для людей, чем для животных, из-за внутриклеточных процессов расщепления и регенерации с отмиранием и заменой поврежденных клеток и с повышением уровня циркулирующих в крови стволовых клеток.

За последние несколько лет появилось много новых исследований о лечебном голодании, доказывающих, что оно уменьшает ожирение, факторы риска для развития диабета, вероятность раковых, сердечно-сосудистых и нейродегенеративных заболеваний[232].

После значительного научного усовершенствования и клинического тестирования в Институте долголетия и медицинском колледже при Университете Южной Калифорнии диета FMD, разработанная доктором Лонго, теперь может использоваться в домашних условиях.

– Как вы думаете, что происходит с микроглией во время диеты, имитирующей голодание? – спрашиваю я у Лонго. – Каким образом лечебное голодание тормозит активность перевозбужденной микроглии и помогает здоровой поддерживать нейронные связи и, до некоторой степени, компенсировать ущерб от потери синапсов?

– Мы знаем, что избыточная микроглиальная активность повреждает клетки нервной системы, – говорит Лонго. – И нам известно, что FMD оказывает эффект на микроглиальное воспаление мозга, поскольку мы наблюдали, как эта диета подавляет его и улучшает когнитивную функцию у мышей, – он делает паузу. – Но что касается тонкостей биологического механизма, благодаря которому FMD изменяет активность микроглии, то мы до сих пор находимся в поиске верных ответов.

В данный момент Лонго «особенно интересуется лечебным голоданием в контексте болезни Альцгеймера» и начинает серию клинических тестов FMD для пациентов с этим нейродегенеративным заболеванием. Он также полагает, что у нас есть потенциал для «еще более эффективного улучшения здоровья у пациентов с хроническими заболеваниями при сочетании FMD с определенными лекарственными препаратами». Сейчас он испытывает на прочность эту гипотезу в ходе клинических тестов с пациентами с рассеянным склерозом в Италии. Он сочетает FMD с пятью разными препаратами, оказывающими адресное воздействие на иммунную систему.

– После целенаправленного воздействия на вредоносные клетки с помощью этих препаратов, мы добавим FMD для исправления общей картины и восстановления здорового функционирования клеток, – говорит он.

Лонго подчеркивает, что лекарственная терапия сама по себе «не сможет ввести в игру новые здоровые клетки». Но диету, имитирующую голодание, можно использовать в качестве второго этапа лечебного процесса. К примеру, воспользоваться противораковыми препаратами для уничтожения раковых клеток, а затем подключить FMD для восстановления и обновления здоровых. Недавно Лонго сообщил о поразительном открытии[233], что многие виды раковых клеток, – включая меланому, рак груди и рак прямой кишки, – которые сопротивляются традиционному лечению, с большей вероятностью будут отмирать во время периодических циклов лечебного голодания.

Связь микроглии с микрофлорой кишечника

Еще один путь к пониманию взаимодействия рациона питания с состоянием мозга, – уже известная и прочная связь между здоровьем мозга и желудочно-кишечной системы. Целые кипы исследований дают понять, что нездоровые изменения микробиоты (микрофлоры) желудка[234] могут приводить к депрессии и к другим расстройствам настроения. В одном исследовании с участием женщин в возрасте от 18 до 56 лет[235] обнаружили, что те, кто страдал от большого депрессивного расстройства, имели совершенно иную комбинацию желудочных микроорганизмов. У них наблюдался высокий уровень шестнадцати видов желудочно-кишечных бактерий по сравнению с женщинами, не страдавшими от депрессии. Совокупность бактерий в микрофлоре кишечника[236] также выглядит иначе у пациентов с психическими и неврологическими расстройствами, включая тревожное расстройство, ожирение, анорексию, болезнь Паркинсона и рассеянный склероз.

Хронический стресс, провоцирующий воспалительную иммунную реакцию, может изменять состав кишечной микрофлоры, увеличивая популяцию вредоносных бактерий[237]. Это, в свою очередь, влияет на генную экспрессию, усиливая воспаление центральной нервной системы и вовлекая настроение и поведение в бесконечную петлю обратной связи между кишечником, телом и мозгом[238]. Микрофлора организма непосредственно влияет на уровень нейротрансмиттеров в мозге (таких, как серотонин) и даже может вырабатывать их самостоятельно, и они затем служат биохимическими курьерами для передачи сигналов между синапсами в нервной системе[239]. Общее понимание того, что микроорганизмы желудочно-кишечной системы взаимодействуют с центральной нервной системой и с мозгом через нейронные сигналы, часто называется «связью между мозгом и кишечником»[240].

В одном исследовании 2018 года демонстрируется потенциальная эффективность использования связи между мозгом и кишечником в лечении. Ученые из клиники Джонса Хопкинса воспользовались пробиотиками (включавшими несколько видов здоровых желудочно-кишечных микроорганизмов) для терапии пациентов с психическими расстройствами. Они хотели узнать, может ли такой подход укрепить их иммунную функцию и ослабить болезненные симптомы. Ученые сосредоточились на больных с биполярным аффективным расстройством[241], которые были госпитализированы из-за навязчивых состояний. Как известно, у многих пациентов с таким заболеванием наблюдается высокий уровень воспалительных цитокинов, особенно в периоды маниакального обострения. Пациенты с биполярным расстройством, в течение шести недель принимавшие пробиотики вместе со своими обычными медицинскими препаратами, на 75 % реже подвергались повторной госпитализации по сравнению с контрольной группой.

Возможно, это произошло потому, что изменение сигналов от кишечной микрофлоры сильно повлияло на активность микроглии в мозге. Когда микрофлора активизируется из-за внешних перемен[242] – травмы, стресса, плохого питания или употребления низкокачественных полуфабрикатов, – взаимодействие иммунных клеток кишечника с макрофагами приводит к повышению уровня провоспалительных веществ, которые попадают в мозг через лимфатические сосуды. Микроглия реагирует на это, увеличивается в объеме и становится агрессивнее по отношению к нейронам и синаптическим соединениям[243]. Когда микрофлора кишечника состоит из бактерий, не оказывающих воспалительного эффекта (или когда этот эффект незначителен), то микроглия тоже становится менее склонна вырабатывать воспалительные вещества.

Два центра – головной мозг с центральной нервной системой, и «второй мозг», представленный желудочно-кишечным трактом – беседуют, спорят, договариваются и обмениваются сообщениями по двустороннему каналу, как некогда радисты обменивались сигналами азбуки Морзе. Это общение может либо успокаивать микроглию, либо перевозбуждать ее и делать агрессивной.

При лечебном голодании мы имеем некоторую возможность повлиять на микроглию и помочь этим крошечным клеткам перейти с темной стороны на светлую.

Поэтому, если микрофлора (в простейшем смысле) играет значительную роль в поведении микроглии, побуждая ее восстанавливать или уничтожать синапсы, а диета, имитирующая голодание, может направить это взаимодействие в позитивную сторону, то ситуация выглядит беспроигрышной.

Обследование

Поскольку курсовой прием продуктов ProLon является медицинской процедурой, то компания Лонго под названием L-Nutra требует от пациентов вроде Лайлы заполнить анкету с полным списком принимаемых лекарственных препаратов, который затем проверяет дипломированная медсестра. Если у пациента превосходное здоровье, он может самостоятельно приобрести набор продуктов на сайте компании[244].

Если пациент не вполне здоров, ему необходимо получить консультацию врача. Это необходимо по важной причине.

– Мы предпочитаем дождаться результатов нескольких клинических тестов, прежде чем рекомендовать человеку с аутоиммунным заболеванием домашнюю диету, имитирующую голодание, – говорит Лонго.

Лайла страдает от аутоиммунного кишечного заболевания и определенного расстройства психики, но врач согласился наблюдать за ее состоянием, поэтому она хочет попробовать[245]. Она заказала набор продуктов и собирается приступить к делу в начале следующей пятидневной рабочей недели.

И вот мы с Лайлой распаковываем коробку у нее на кухне. Внутри все аккуратно разложено, хотя есть нечто тревожное в том, что все порции в отдельных «дневных коробочках» умещаются в посылке, размер которой лишь примерно вдвое превышает стандартную коробку от нового айфона. Рацион на каждый день состоит из тщательно разработанных Лонго продуктов на растительной основе: предназначенные для длительного хранения низкокалорийные супы, закуски и напитки, которые включают витамины и добавки и принимаются по расписанию.

– Все по минимуму, – говорит Лайла и достает маленькие расфасованные пакеты из коробочки с надписью «День 1».

Завтрак состоит из макадамии, миндаля, кокосового молока и батончика прессованного льняного семени под названием L-bar. Также в него входят добавки из дегидроаскорбата и омега-3 жирных кислот в виде таблеток. Утренний чай без кофеина, с лимонно-мятной отдушкой. На обед – пакетик томатного супа, гарнир из оливок и несколько капустных крекеров. (Оливки играют значительную роль в этой диете; к счастью, здесь мы видим знаменитые оливки с чесноком, выращенные в Италии.) Во второй половине дня Лайле предстоит принять две растительные витаминные таблетки NR-1 и съесть батончик L-bar. Ужин состоит из супа минестроне без глютена и десерта в виде маленькой шоколадной плитки.

– Я чувствую себя космонавтом на диете, – шутит Лайла.

Я смеюсь: да, это похоже на еду для астронавтов прошлого века.

– Но если это поможет… – продолжает она и пожимает плечами, взвешивая на ладони свой завтрак. – Если это поможет микробам у меня в желудке внушить глиальным клеткам мозга, чтобы они вели себя как следует, почему бы и нет?

Прежде чем Лайла начнет соблюдать диету, она для проверки садится за компьютер и сдает онлайн-тест «Список запоминаемых слов». Он похож на тесты, которые предлагаются пациентам неврологической клиники для проверки их краткосрочной, или рабочей памяти. Я сижу рядом с ней, пока она пытается запомнить пятнадцать разных слов, каждое из которых на несколько секунд появляется на экране перед ней. Потом Лайла записывает столько слов, сколько она смогла запомнить. Получается всего лишь пять. Раздосадованная, она повторяет тест. Четыре. И еще раз: шесть.

День первый

Согласно диете, калорийность питания в первый день составляет 1200 калорий. Это больше, чем для остальных дней недели в пятидневном плане.

– Откровенно говоря, это не намного меньше того, что я ем в обычный день, – или, по крайней мере, я убеждаю себя в этом, – говорит Лайла.

В половине восьмого вечера я звоню ей и спрашиваю:

– Вы проголодались?

– Нет.

– Чувствуете какую-нибудь разницу?

– Я ощущаю себя вполне сытой, – отвечает Лайла. – Правда, как в любой обычный день. Я забыла забрать собаку от парикмахера для домашних животных, когда возвращалась домой с работы. Вспомнила лишь тогда, когда меня никто не встретил на пороге. Так что пришлось ехать обратно, – она вздыхает. – В общем, все как обычно.

День второй

На второй день Лайла, следуя инструкции, приложенной к набору продуктов ProLon, размешивает патентованную калийную смесь под названием L-drink в литре воды. Ей надо выпить ее в течение дня. В набор входит большая пластиковая бутылка для воды с логотипом ProLon на одной стороне.

– Я буду пить это во время моих встреч на работе, – говорит Лайла. Добавление L-drink – не единственное различие между первым и вторым днем диеты.

– Сегодня мне сократили меню, – шутит она. – Больше нет капустных крекеров, а они так мне понравились! И льняного батончика во второй половине дня тоже нет. Но раз уж взялась за дело… Один день долой, осталось четыре.

Команда разработчиков присылает Лайле автоматическое электронное сообщение с описанием того, чего можно ожидать на второй день. Многие люди ощущают упадок сил, поэтому нужно не утруждать себя и не усердствовать на работе. «Усталость – нормальное состояние в начале трансформации организма. Сегодня вам не стоит перенапрягаться».

Это предсказание оказывается слишком верным для Лайлы.

В тот день у нее было назначено два совещания, одно в ее офисе, а другое во второй половине дня, в Вашингтоне.

– К тому времени, когда я поставила автомобиль в гараж после второго совещания, я уже едва волочила ноги, – говорит она. – Я поднималась по лестнице, и волна усталости нахлынула на меня, как цунами. Мне было трудно преодолеть следующий лестничный пролет. В голове ухало и шумело. Я чувствовала себя так, словно кто-то выкачал кровь из моего тела. Или как будто я слегла с пневмонией.

Тем не менее она выдержала.

– Если это самое худшее, то я переживу, – смеется она. – Ничего, как-нибудь обойдется!

«На ужин были очередные крошки, – написала мне Лайла тем вечером в текстовом сообщении. – Теперь у меня осталась одна мысль: как бы доползти до кровати!»

День третий

На следующий день мы обменивались с Лайлой SMS-сообщениями.

«Похоже на второй день, – пишет она. – Устала, но, кажется, немного меньше, чем вчера. Упала в постель в девять вечера и проснулась через девять часов. Не помню, когда я последний раз спала целых девять часов!»

«Как работает ваш мозг?»

«Возможно, что-то происходит, – пишет она в ответ. – Я стала спокойна и бдительна. Как будто ПРОСНУЛАСЬ. Или мозг переключается с одной скорости на другую? Пока точно не знаю».

Мы договариваемся созвониться завтра.

День четвертый

«Умираю от голода! – пишет мне Лайла в семь утра на следующий день. – Проснулась в четыре утра такой голодной, что хотелось съесть подушку! Слишком проголодалась, чтобы спать. Но мозг работает лучше; мысли стали яснее».

Я звоню Лайле вечером. Она только что закончила пиршество из восстановленного супа киноа с оливками на второе и готова поделиться со мной последними сведениями.

– Я проводила большое совещание и вдруг поняла, что могу представить подробности некоторых предстоящих мероприятий. Я одновременно удерживала в воображении большую часть того, что должно произойти; раньше мне было очень трудно или невозможно это сделать.

После совещания Лайла достала карточки с именами для предстоящего праздничного вечера и разложила их в нужном порядке на большом обеденном столе. Раньше схема рассадки гостей была сущим кошмаром для нее. Сотрудники волновались, что не все спонсоры останутся довольными и будут знать, что их не оценили по достоинству.

– Я больше напоминала прежнюю себя – ту, которая могла видеть общую картину, находить закономерности и решать проблемы, трудные для других людей, – говорит Лайла. – Так я и попала в этот бизнес. Мне нравится видеть, как кусочки головоломки встают на правильные места, и в результате все остаются довольны друг другом.

День пятый

Последний день диеты Лайлы. Сегодня ее рацион состоит из батончика L-bar, томатного супа, капустных крекеров и супа минестроне.

– Сегодня я не голодна, – говорит она. – Кажется, мой организм начинает приспосабливаться.

Она сообщает мне о других небольших переменах, которые замечает в себе.

– Например, мне стало легче водить машину. Обычно, когда я приезжаю на стоянку, мне трудно определить расположение других автомобилей, и я боюсь кого-нибудь задеть. За последние пять лет у меня было уже много таких мелких неприятностей. Но сегодня после работы я заезжала на несколько стоянок, пока улаживала разные мелкие дела, и только потом поняла, что все прошло более гладко, чем обычно. Это была вишенка на торте!

Я физически ощущаю себя бодрее и внимательнее, я мыслю более трезво и стала менее рассеянной. Теперь я не так сильно тревожусь за будущее… в общем, я стала больше похожа на прежнюю себя, – добавляет она.

Настоящее испытание, по ее словам, предстоит на следующем мероприятии, ежегодном праздничном вечере в Вашингтоне. Ей нужно будет не забыть имена всех спонсоров и их супруг, в каком колледже учатся их дети и т. д., чтобы она могла уверенно беседовать с ними, давая понять, насколько высоко ее организация ценит их щедрость.

– Вам будет трудно не есть тарталетки с крабами и не пить шампанское? – интересуюсь я.

– Нет! – уверенно отвечает она. – Все это потеряло для меня привлекательность. Кроме того, у меня никогда не было времени как следует поесть на этих мероприятиях, и я только делала вид, будто пью шампанское. А теперь мне нужно, чтобы каждая микроглиальная клетка в моем мозге работала на меня.

День шестой

Хотя пятидневная диета FMD официально завершилась, в приложенной инструкции Лайле советуют есть понемногу. Это переходный день. Она съедает тост на завтрак и суп на обед и с удивлением обнаруживает что совсем не голодная.

Лайла одевается для торжественного вечера и замечает, что морщины вокруг глаз заметно уменьшились. Она направляется к выходу со своим мужем и чувствует, что парадное платье немного болтается на ней.

День седьмой

На седьмой день мы с Лайлой отправляемся на прогулку в парк. Она вернулась к своему нормальному рациону. Недавно она сделала омлет с тостами для своих мальчиков и отварные яйца для себя.

– Я думала, что изголодалась, – сообщает она. – Ах, да! Мне больше не нужно ставить таймер, когда я готовлю омлет или варю яйца! Я не беспокоюсь, что забуду вовремя выключить их. Я не забываю менять миску с водой для собаки и выгуливать ее. Моя рассеянность… как будто рассеялась, хотя и не полностью. Меня по-прежнему сбивает с толку, когда вокруг одновременно происходит много вещей, но мой мозг чувствует себя так, как будто получил освежающий душ.

– Как ваш желудок? – спрашиваю я.

– Возможно, я это воображаю, но теперь он реагирует не так остро, как раньше, – говорит она. – У меня реже случаются боли в животе, стало меньше газов. Это очень полезно для рабочих совещаний! – Она смеется, а потом с серьезным видом добавляет: – Обычно я все время думаю о своем кишечнике, потому что он сильно досаждает мне. Когда я готовлю еду для семьи, то неизменно спрашиваю себя: «А ты сможешь это есть?» Недавно я осознала, что больше не думаю, как будет реагировать мой желудок и кишечник, а это уже кое-что.

Я делюсь с Лайлой новостью о недавних открытиях японских исследователей. В экспериментах на животных они обнаружили, что периодическое голодание резко снижает воспаление прямой кишки[246]. Поэтому, если соединить несколько последних находок в разных научных дисциплинах, улучшение состояния желудочно-кишечного тракта Лайлы выглядит логично. Мы знаем, что у пациентов с болезнью Крона[247] есть высокая вероятность ухудшения синаптических связей, которое вызвано реактивным микроглиальным воспалением в гиппокампе. Особенно часто это случается в периоды обострения болезни, когда воспаляется прямая кишка. Это, в свою очередь, приводит к когнитивным нарушениям и расстройствам настроения. Также известно, что микрофлора желудочно-кишечного тракта находится в постоянном контакте с микроглией. Поэтому возможно, что диета FMD не только помогла изменить кишечную микрофлору Лайлы в лучшую сторону, но и (гипотетически) оказала успокаивающий эффект на воспаление прямой кишки и сопутствующее нейровоспаление мозга, вызванное обостренной реакцией микроглии.

– Как прошел торжественный вечер? – интересуюсь я. – Все спонсоры остались довольны?

– Я уже давно не получала удовольствия от подобных мероприятий, – говорит Лайла. – Обычно я слишком нервничала из-за того, что что-то может пойти не так, а потом слишком уставала. Но вчера вечером былая энергия вернулась ко мне. Когда я видела чье-то лицо, то имя сразу же вплывало у меня в памяти. Я как будто вдруг получила доступ к любой информации, хранившейся в архивах моего мозга, – она радостно вздыхает. – Как же хорошо иметь ясную голову!

– Вам больше не понадобился помощник, который шепчет на ухо, кто есть кто? – спрашиваю я.

– В общем-то, нет, – отвечает она. – Я попросила ее находиться поблизости, но почти не обращалась к ней.

Лайла говорит, что из чистого любопытства собирается сделать контрольный тест на запоминание пятнадцати слов. Вечером она присылает мне текстовое сообщение:

«После этих двух суток я должна валиться с ног от усталости, но прекрасно себя чувствую. Это FMD?»

«Наверное! – пишу я в ответ. – Лонго говорит, что после FMD его пациенты ощущают прилив энергии. Вы прошли тест на рабочую память?»

«Да. Я вспомнила одиннадцать слов!»

«ОГО!» – пишу я.

«Что, если бы я могла принять таблетку, которая сделала бы меня такой радостной и энергичной? – пишет Лайла. – Что, если бы я могла ощущать такую легкость и ясность мыслей? Согласилась бы я пройти курс такой терапии? КОНЕЧНО!»

Я улыбаюсь про себя.

«К тому же моя экзема почти прошла, – пишет она. – И нос больше не заложен».

Хронический насморк и кожная сыпь мучали Лайлу с тех пор, как мы познакомились.

Через полчаса я получила от нее еще одно текстовое сообщение: «Джейсон разучивает стихотворение Роберта Фроста. Я смогла помочь ему! Оказывается, слова из стиха «Дорогу не выбирают» сохранились в моей памяти с четвертого класса!!!»

Конечно, я не знаю, в какой степени новые переживания и ощущения Лайлы связаны с оздоровлением ее синапсов и микрофлоры желудочно-кишечного тракта, и как много энергии она получила от диеты по сравнению с воображаемой пользой от эффекта плацебо. Тем не менее в самой упрощенной форме будет справедливо предположить, что ее микроглия уже не так агрессивно ведет себя по отношению к синапсам. Возможно, у нее даже появились новые синапсы, укрепляющие здоровые нейронные связи, которые со временем позволят Лайле чувствовать себя прежним человеком.

Глава 15

Медицина будущего

По мере того, как универсальная микроглиальная теория заболеваний становится общепринятой в научной среде, она укрепляет доверие к ряду уже существующих лечебных методик, нацеленных на успокоение перевозбужденной микроглии, а также создает новые терапевтические подходы. Транскраниальная магнитная стимуляция, нейронная обратная связь, светодиодная гамма-терапия, новые процедуры лечения черепно-мозговых травм и диеты, включающие голодание, – лишь некоторые способы, с помощью которых ученые надеются оказывать влияние на микроглию и на ее взаимодействие с нейронами и синапсами, чтобы восстановить качество жизни пациентов и избавить их от страданий.

Многие возникающие новые методы лечения обещают индивидуальный подход к пациентам. Они основаны на глубоком знании универсальной микроглиальной теории заболеваний, на новом понимании двусторонней петли обратной связи между воспалением тела и мозга, и роли нейровоспалительных процессов в лечении психических расстройств, устойчивых к традиционным препаратам. Во многих смежных дисциплинах происходит стремительный рост исследований, открывающий возможности для индивидуальной терапии с определением генетического профиля и уровня нейровоспаления для каждого пациента.

В чем заключается надежда на будущее?

За пределами серотонина

Безусловно, разработка селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС) была одним из самых прогрессивных видов терапии для лечения депрессии и тревожных расстройств в течение целого поколения. Конечно же, универсальная микроглиальная теория заболеваний проливает новый свет на понимание использования антидепрессантов – главного современного средства для борьбы с тревогой и депрессией.

Три исследования, опубликованные в журналах Lancet и Lancet Psychiatry в апреле 2018 года, помогают лучше понять сложную взаимосвязь между микроглией, депрессией и лечением антидепрессантами. В одном из них ученые проанализировали результаты 522 контролируемых исследований[248] и обнаружили, что при лечении взрослых людей с большим депрессивным расстройством 21 вид распространенных антидепрессантов является умеренно эффективнее, чем плацебо (Эти данные противоречили более ранней серии ныне знаменитых исследований, обнаруживших, что антидепрессанты лишь немногим эффективнее сахарных таблеток для лечения депрессии[249].[250])

Второе исследование установило, что причиной умеренного успеха антидепрессантов является (что бы вы думали?) поведение микроглии. В эксперименте принимали участие две группы пациентов с большим депрессивным расстройством[251], и никто из них не принимал никаких антидепрессантов. У тех, кто страдал от депрессии десять и более лет, уровень микроглиальной активности был выше. Также на 33 % выше оказался уровень белков, связанных с нейродегенерацией и потерей серого вещества мозга по сравнению с теми, кто имел признаки депрессии не так долго. Это подсказывало исследователям, что чем дольше депрессия остается без медицинского внимания, тем больший хаос микроглия может сотворить в мозге.

Третье исследование, в котором изучались пациенты с депрессией[252], привело к не менее ошеломительному результату. Ежегодное усиление микроглиальной активности и нейродегенерации было не таким очевидным у пациентов, которые принимали антидепрессанты.

О чем это говорит? Не только о том, что незалеченная депрессия со временем приводит к большему ущербу для нейронных связей. Еще и о том, что лечение антидепрессантами может до некоторой степени помочь (пока неизвестно, каким образом) снизить вред от агрессивной микроглиальной активности. Вполне возможно, что часто нужно две или три недели, чтобы антидепрессанты реально «включились в игру». Однако примерно такое же количество времени требуется для успокоения перевозбужденной микроглии, роста новых нейронов (нейрогенеза) и образования новых нейронных связей через синаптические соединения[253].

Тем не менее хорошо известно, что уровень положительного влияния андидепрессантов на депрессию часто оказывается недостаточным, чтобы помочь многим людям почувствовать долгожданное облегчение. Более трети из 300 миллионов человек, страдающих от большого депрессивного расстройства во всем мире, не реагируют на лечение любыми антидепрессантами. А некоторые из тех, кому помогают эти препараты, обнаруживают ослабление их действия со временем[254].

Возможно, после того, как микроглия переключается в полномасштабный и неконтролируемый воспалительный режим[255], антидепрессанты, помогающие сдерживать нейровоспаление, становятся пригоршнями воды при тушении пожара. А более высокие дозировки усиливают опасные побочные эффекты. Поэтому так мало пациентов, принимающих такие препараты, добиваются полноценной или долговременной ремиссии своих болезненных симптомов.

К этому следует добавить, что предписание к использованию СИОЗС не принимает во внимание роль микроглии в здоровье мозга. Нейротрансмиттеры, включая серотонин, дофамин, ацетилхолин, гамма-аминомасляную кислоту, адреналин, норадреналин и глутамин, которые прикрепляются к нейронным рецепторам, оказывают решающее влияние на качество передачи синаптических сигналов. При изменении уровня этих веществ мозг со временем утрачивает оптимальную функцию, и развиваются симптомы депрессии, тревожного расстройства, ОКР, деменции, шизофрении и болезни Паркинсона.

Существует также проблема с концепцией нейротрасмиттерного дисбаланса, ведь именно он является главной движущей силой психических расстройств.

Во-первых, хотя у некоторых людей с депрессией наблюдается пониженный уровень серотонина или других нейротрансмиттеров, с другими такого не происходит. Напротив, иногда такие пациенты имеют аномально высокий уровень серотонина. Нейротрасмиттеры могут работать со сбоями, но общий химический дисбаланс отличается у разных людей. Дело в том, что он сам по себе является не причиной болезни, а скорее признаком более глубокой проблемы.

Универсальная микроглиальная теория заболеваний гласит, что когда иммунная система мозга подвергается сильному стрессу, травме, инфекции, болезни, воздействию токсинов или получает воспалительные сигналы от микроорганизмов из желудочно-кишечного тракта, это превращает микроглиальные клетки из защитников мозга в убийц синапсов, вырабатывающих токсичные цитокины. Такие действия понижают доступность нейротрансмиттеров и факторов роста, которые определяют скорость и качество прохождения сигналов между нейронами. Когда способность мозга синтезировать вещества уменьшается[256], это приводит к повреждению и распаду нейронных связей с пагубными последствиями для настроения, сна, выносливости, сосредоточенности и когнитивных способностей.

С другой стороны, здоровая микроглия питает и поддерживает нейроны и синапсы, что способствует выработке нейротрансмиттеров и их сохранению на нормальном уровне.

Расстройства психики в первую очередь являются иммунными расстройствами и отражают неблагоприятные изменения в самой основе иммунной системы мозга.

Именно поэтому серотониновая теория происхождения психических расстройств в итоге не оправдала великие надежды, которые на нее возлагали ученые, врачи и пациенты. Химический дисбаланс является не корнем проблемы, а ее симптомом.

Микроглиальные клетки постоянно ухаживают за здоровьем мозга. Они обладают способностью включать или отключать множество генных функций (то есть регулировать генную экспрессию) в зависимости от сигналов, получаемых из внешней среды. В свою очередь гены определяют уровень разных нейрохимических соединений в мозге. Микроглия контролирует функции этих генов, примерно как садовник следит за разными вентилями и шлангами в системе орошения сада. Он может увеличить напор воды, а может прикрутить вентиль, так что струя превращается в слабый ручеек. Процветание или увядание синапсов зависит от качества циркуляции нейрохимических соединений в мозге. Но так как в мозге существует множество разных кранов и вентилей, а мы не имеем понятия о том, к чему может привести точечное вмешательство, все они настроены оптимальным образом для любого конкретного человека.

Если мы сможем поддерживать микроглиальные клетки в здоровом состоянии гомеостаза или «перезагружать» их, возвращая к нормальному состоянию, то обеспечим слаженную работу системы, – в данном случае это необходимый баланс нейрохимических соединений и правильная работа синапсов. Именно поэтому многие современные ученые предполагают, что расстройства настроения и когнитивной функции больше не нужно рассматривать как следствие дисбаланса нейротрасмиттеров. Скорее, это нарушения функции микроглии и иммунной системы мозга, – то, что нынешние нейробиологи называют микроглиопатией.

Неудивительно, что исследователи соревнуются друг с другом в разработке нового класса антидепрессантов, которые мы можем представлять как «антидепрессанты 2.0». Они надеются, что эти препараты будут регулировать активность микроглии.

Многие из препаратов следующего поколения специально предназначены либо для торможения чрезмерно активной микроглии, либо для стимулирования подавленной. К примеру, мы знаем, что при некоторых психоневрологических расстройствах микроглиальные клетки увеличиваются в размере, становятся очень активными и выделяют соединения, вызывающие чрезмерную воспалительную реакцию. В других случаях множество микроглиальных клеток отмирает[257], а оставшиеся выглядят маленькими и болезненными.

Микроглия совершает великое множество разных действий в разное время и при столкновении с разными стрессовыми факторами. Это значит, что фармацевтические препараты, предназначенные для борьбы с микроглиопатией, не могут быть универсальными и пригодными для любых случаев. Их создание требует индивидуального, прецизионного медицинского подхода и адресных лечебных стратегий для каждого пациента[258]*.

По мере прогресса в разработке нового класса фармацевтических препаратов нужно соблюдать особую осторожность. На всем протяжении истории медицины лекарства следующего поколения часто имели тяжелые побочные эффекты для некоторых пациентов. Слишком часто бывало, что сведения о них становились известными лишь через десятилетия после того, как лекарство появлялось в продаже. Клинические тесты необходимо проверять и повторять в течение долгого времени и на большом количестве пациентов, прежде чем «микроглиальные медикаменты» будут сочтены безопасными для использования в клинической практике.

Адресная генная терапия

Поскольку микроглия обладает способностью включать и отключать различные генные функции[259], ее действия могут самым непосредственным образом повлиять на вероятность развития психического или нейродегенеративного расстройства. Неудивительно, что ученые ищут подходы к конкретным генам, которые имеют особенно четкую экспрессию в микроглии. К примеру, многие молекулярные каналы депрессии[260], в том числе иммунная реакция мозга на вещества, вырабатываемые микрофлорой желудочно-кишечной системы, связаны с изменениями генной экспрессии в микроглии, которая включает или отключает нейропротекторные или вредоносные свойства.

Как мы уже говорили, у людей с мутацией гена TREM2, который препятствует микроглии эффективно изолировать и вычищать амилоидные бляшки, троекратно возрастает риск развития болезни Альцгеймера по сравнению с остальным населением. А если мы сможем найти способ эффективно предотвратить микроглиальную экспрессию генов, связанных с болезнью[261]?

Давайте представим подростка, обладающего так называемым вариантным геном C48 в шестой хромосоме. Известно, что этот ген тесно связан с развитием психоза и шизофрении. Он вызывает в мозге предрасположенность[262] помечать слишком большое количество синапсов сигнальными метками «съешь меня», что приводит к утрате значительной части серого вещества мозга. Предположим, что мать этого подростка страдает биполярным аффективным расстройством, а отец проявляет эмоциональную агрессивность. Иными словами, его домашняя жизнь наполнена хроническим и непредсказуемым стрессом. Генетическая предрасположенность к шизофрении (поскольку он является носителем вариантного гена C48) в сочетании со стрессом значительно увеличивает вероятность того, что микроглия включит любой из специфических для шизофрении генов, которые он унаследовал, в том числе C48. Такие изменения в микроглии могут привести в действие механизм сокращения синапсов, обеспечивая основу для развития болезни.

Изучение адресного подхода к активизации или подавлению микроглиальных генов, которые ассоциируются с болезнью и регулируют эпигенетическую активность у таких пациентов (по аналогии с уже существующими методами адресной генной иммунотерапии для лечения раковых заболеваний) – богатая область для исследователей.

Здесь предстоит долгий путь. Ученые только начинают свои поиски и движутся методом проб и ошибок, особенно с учетом того, что мы еще не знаем, в каких случаях лучше укрепить микроглиальную функцию или подавить ее.

Иммунотерапия для мозга

Некоторые лаборатории работают над созданием препаратов против психоневрологических расстройств[263], уходя от сосредоточенности на конкретных действиях микроглии. Вместо этого они нацеливаются на иммунную систему организма и связанные с ней воспалительные процессы, которые предшествуют нейронному воспалению и сопутствующему изменению нейротрансмиттеров и здоровья синапсов. Надежда состоит в безопасном использовании противовоспалительных средств для иммунной системы мозга, во многом так же, как лечатся физические воспаления в организме пациента.

Последние пять лет исследований в области иммунологии свидетельствуют о том, что иммунные системы тела и мозга действуют в тандеме. Как мы могли убедиться, у пациентов с психическими расстройствами часто наблюдается высокий уровень воспалительных биомаркеров в организме и повышенный уровень аномальной микроглиальной активности в мозге. А если существуют триггеры продолжительного воспаления (будь то эмоциональная травма или инфекция), то уровень цитокинов в мозге провоцирует микроглию «идти вразнос», что приводит к дисбалансу нейротрансмиттеров и неконтролируемому нейронному воспалению.

Исследователи продемонстрировали, что пациенты с повышенным уровнем воспалительных биомаркеров (включая фактор некроза опухолей IL-6 и C-реактивный белок) чаще не реагируют на лечение антидепрессантами[264]. Они зачастую страдают от наиболее сложных симптомов и состояний: стойкой депрессии, биполярного аффективного расстройства и психоза. Все больше исследователей полагают, что высокий уровень нейровоспаления у таких пациентов служит главной причиной их тяжелых симптомов и устойчивости к лечению антидепрессантами. Поэтому разумное сочетание антидепрессантов с противовоспалительными средствами[265] для пациентов с психическими расстройствами в недалеком будущем может увеличить пропорцию людей, реагирующих на лечение или даже устранить его необходимость для некоторых людей.

В 2017 году в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences была опубликована статья, показавшая, что когда пациентам с ревматоидным артритом давали противовоспалительный препарат Ремикейд (инфликсимаб), то даже до клинических измерений у них наблюдалось уменьшение болезнетворной активности, и они сообщали о позитивных изменениях настроения. Прием противовоспалительного средства, которое блокирует цитокин, известный как TNF, также оказало благоприятный эффект на психику[266]. Хотя анти-TNF препараты не лечат общее депрессивное расстройство у всех пациентов, они фактически сглаживают ее воздействие у людей с очень высокими показателями биомаркеров физического воспаления[267].

В Университете Эмори доктор Эндрю Миллер[268] является директором программы иммунологии поведения на факультете психиатрии и наук о поведении. Он вместе с доктором Чарльзом Рейсоном был соавтором исследования с оценкой эволюционной связи между депрессией, иммунной системой и патогенами (о котором мы упоминали в главе 7). Миллер обнаружил, что пациенты с высоким уровнем воспалительных биомаркеров, не реагирующие на лечение антидепрессантами, получают максимальную пользу от внутривенного вливания анти-TNF препарата (инфликсимаба)[269].

Другой препарат для терапии ревматоидного артрита – тоцилзимаб – тоже улучшает когнитивную функцию[270]. Это было показано в ходе небольшого исследования на пациентах с шизофренией. В Соединенном Королевстве сейчас проводятся исследования[271] с целью выяснить, могут ли ежемесячные вливания иммуномодуляторов, используемых для лечения рассеянного склероза, удержать микроглию от разрушения структурных связей мозга и облегчить жизнь пациентам с шизофренией.

Однако мы по-прежнему далеки от внедрения такой прецизионной медицины в кабинетах практикующих психиатров. Мы не можем отличить нормальный уровень воспалительных биомаркеров от болезненно высокого в отношении психических заболеваний, или точно определить, какую роль играет физическое воспаление в том или ином психическом расстройстве. Понадобится много клинических испытаний, прежде чем мы ясно поймем, как нужно анализировать кровь пациентов в клинической обстановке и определять уровень воспалительных цитокинов в соответствии с тяжестью депрессивных симптомов, а затем назначать им необходимую противовоспалительную терапию[272].

Иммунотерапия также открывает заманчивые перспективы для лечения болезни Альцгеймера. Недавно препарат Адуканумаб способствовал переходу микроглии из агрессивного состояния в прежний режим защиты и поддержки нейронных связей. Микроглиальные клетки начали поглощать токсины мозга, включая амилоидные бляшки, вызванные болезнью Альцгеймера. 165 пациентов, которые получали ежемесячные вливания Адуканумаба в течение года, продемонстрировали уменьшение количества амилоидных бляшек по сравнению с теми, кто получал плацебо[273]. Иммунотерапия также замедлила у них прогресс заболевания.

Правда, лекарство оказалось далеким от идеала. У целого ряда пациентов лечение было прервано из-за тяжелых побочных эффектов. У некоторых из них препарат вызвал скопление жидкости в мозге, у других привел к мозговому кровоизлиянию.

Опять-таки, при использовании новых лекарств мы должны соблюдать осторожность. Иногда воспаление бывает вредным, но в других случаях оно является полезным и необходимым. Воспалительная реакция всегда находится на страже от новых угроз, травм и враждебных вторжений.

Другие исследователи изучают, что происходит при добавлении антибиотиков к лечению антидепрессантами. Они работают с теорией, согласно которой, причиной чрезмерной активности иммунной системы в теле и в мозге может быть скрытая инфекция. Они исходят из того, что воспаление является естественной реакцией иммунной системы на инфекции, сигналы о которых переводят микроглию в режим повышенной активности. Эксперименты с использованием таких антибиотиков, как Миноциклин, Цефтриаксон и т. д., проводятся в настоящее время.

Новое понимание мозга как иммунного органа направляет исследования так называемых «соловьиных» расстройств, которые остаются неуловимыми и редко привлекают к себе заслуженное внимание. Как и соловьев, которые поют по ночам, слышат далеко не все, так и страдания таких пациентов редко бывают распознаны или услышаны. В эту категорию входят такие расстройства, как миалгический энцефаломиелит, или синдром хронической усталости, синдром активации тучных клеток (MCAS), фибромиалгия и тому подобные вещи[274]. К примеру, мы знаем, что при фибромиалгии гиперактивная микроглия вырабатывает слишком много TNF-цитокинов[275]. То же самое наблюдается и при хронических болях в целом. К числу общих характеристик этих расстройств относится нейровоспаление и гиперчувствительность микроглии[276]. Поэтому разработка следующего поколения фармацевтических препаратов, в которых больше нет раздельного подхода к лечению тела и психики, сохраняет надежду на облегчение для таких пациентов.

Одно обстоятельство вполне очевидно: лучшая помощь для пациентов состоит в раннем или даже в профилактическом вмешательстве. Известно, что когда микроглия выходит из-под контроля, это может повлиять на всю последующую жизнь человека. К примеру, у многих пациентов с рассеянным склерозом[277] на более позднем этапе жизни развивается деменция или болезнь Альцгеймера. У пациентов с фибромиалгией риск развития деменции увеличивается вдвое[278]. Молодые люди, которые сталкиваются с сильной тревогой или депрессией[279], а также испытывают какие-либо когнитивные нарушения или расстройства обучения, на целых 135 % больше подвержены развитию болезни Альцгеймера во взрослом возрасте.

Впереди еще долгий путь к пониманию бесчисленных реакций микроглии и знанию того, как и когда можно не давать микроглиальным клеткам повреждать мозг и направлять их на восстановительные работы. Ученые во всем мире прилагают усилия для поиска ответов на эти вопросы.

Может ли самый большой нерв в организме восстановить крошечную клетку мозга?

Ученые также разрабатывают сценарии перезагрузки иммунной системы с помощью воздействия на самый большой нерв в организме человека. Речь идет о блуждающем нерве. На самом деле он состоит из пучка различных нервов и называется «блуждающим», потому что проходит (блуждает) от ствола мозга практически по всему телу и связан с сердцем, печенью, легкими, пищеварительной системой и селезенкой (главным иммунным органом)[280].

Блуждающий нерв также регулирует вегетативную нервную систему. Она, в свою очередь, одновременно наблюдает за симпатической нервной системой, отвечающей за стрессовую реакцию «бей или беги», и за парасимпатическую нервную систему, отвечающую за отдых, расслабление и пищеварение, даже после стрессового события или воображаемой угрозы.

Тонус блуждающего нерва измеряется (врачом) на основании разницы между частотой сердечных сокращний и дыхания. Когда человек делает вдох, его сердце начинает биться немного чаще. При выдохе сердцебиение замедляется. Чем больше разница между частотой на вдохе и на выдохе, тем выше тонус блуждающего нерва.

У пациентов с такими заболеваниями, как волчанка, ревматоидный артрит, аутоиммунная дисфункция щитовидной железы, фибромиалгия или хроническая усталость, блуждающий нерв часто обнаруживает признаки атрофии: его тонус очень низкий. Нередко то же самое наблюдается при депрессии, расстройствах настроения, сердечно-сосудистых заболеваниях, инсультах, когнитивном упадке и целом ряде других эмоциональных и физических нарушений.

С другой стороны, высокий тонус блуждающего нерва ассоциируется с хорошим настроением, устойчивостью к стрессу, меньшей тревожностью, низким кровяным давлением, нормальным уровнем сахара в крови, пониженным риском инсульта, аутоиммунных заболеваний, головных болей и многими другими факторами, характеризующими здоровое состояние организма.

Однако лишь двадцать лет назад исследователи заподозрили, что блуждающий нерв играет какую-то роль в иммунной системе человека. Первые догадки появились в середине 1990-х годов[281]. Неврологи из Колорадского университета в Боулдере обнаружили, что при инъекции цитокинов, вызывающих лихорадку у животных, экспериментальные крысы с рассеченным блуждающим нервом оставались устойчивыми к воспалению.

В то время медицинский принцип гласил, что иммунные клетки не взаимодействуют с нервной системой, в том числе и с блуждающим нервом. Поэтому происходящее казалось научной загадкой. Какое отношение блуждающий нерв имел к лихорадке, которая находилась в ведении иммунной системы?

В 2010 году Кевин Трейси, невролог в Институте медицинских исследований им. Файнштейна, пробовал электрическую стимуляцию блуждающего нерва в экспериментах на животных. Он хотел узнать, может ли это повлиять на передачу воспалительных сигналов в мозг и обратно через блуждающий нерв. Он стимулировал вскрытый нерв у крыс односекундными электрическими импульсами, а потом делал им инъекцию бактериального токсина, повышающего уровень цитокина TNF. В обычных условиях инъекция TNF приводит к полномасштабному воспалению и лихорадке. Но после стимуляции блуждающего нерва у крыс наблюдалось лишь слабое воспаление[282]. Выработка TNF снижалась на три четверти от ожидаемого показателя. Это означало, что стимуляция блуждающего нерва воспрепятствовала прохождению воспалительных сигналов.

Казалось, блуждающий нерв функционирует как большой колл-центр или телефонная компания. Он мог дозвониться до мозга и сообщить: «Эй, тут у нас началось реальное воспаление, почему бы тебе не присоединиться?» или сказать: «Все в порядке, не стоит волноваться; отдыхай или занимайся своими делами».

Такие отношения между мозгом, центральной нервной системой, блуждающим нервом и иммунной системой организма теперь называются воспалительным рефлексом. Тело и мозг ощущают инфекцию, физическую травму или воспаление и распространяют эту информацию по каналам центральной нервной системы, которая рефлекторно посылает по блуждающему нерву многочисленные сигналы. Эти сигналы доходят до внутренних органов и приказывают иммунным клеткам быть наготове. Блуждающий нерв не просто находится на связи с иммунной системой – он является ее частью.

Коллеги Трейси недавно обнаружили, что низкоуровневая электрическая стимуляция блуждающего нерва с помощью имплантированных устройств (минутные сеансы до четырех раз в день в течение 84 дней) подавляет выработку TNF цитокинов и уменьшает артритные боли[283]. Исследование проводилось на небольшой группе пациентов с ревматоидным артритом, устойчивым к лечению традиционными препаратами. Один пациент, который раньше едва мог взять в руку карандаш, после этой терапии смог проехать двадцать миль на велосипеде.

Аппарат для стимуляции блуждающего нерва состоит из двух частей: миниатюрного устройства, которое хирургически имплантируется под кожу вдоль блуждающего нерва с левой стороны шеи, и генератора импульсов с батареей и микропроцессором. (Вторая часть похожа на аккумуляторы для кардиостимулятора.) Они соединены тонким проводом из платинового сплава. Примерно так же как аккумулятор кардиостимулятора находится возле сердца, а подводящие провода стимулируют и корректируют его электрический ритм. Правда, есть одно важное различие: кардистимулятор воздействует на сердечную мышцу, а не на нервы.

Разумеется, повсеместная терапия заболеваний с высоким уровнем воспаления с помощью стимулятора блуждающего нерва до сих пор кажется медициной далекого будущего. А поскольку речь идет об импланте, возникают вопросы, связанные с безопасностью этого метода. Устройства для стимуляции блуждающего нерва некоторое время использовались при лечении эпилепсии, но меры безопасности оставляли желать лучшего[284]. Зарегистрированы сотни смертей, связанных с подобной терапией. Значительная часть исследований по стимуляции блуждающего нерва проводилась на грызунах[285], которые, как часто обнаруживается впоследствии, не всегда являются показателем для переноса таких же экспериментов на людей. Лишь несколько испытаний было проведено на людях, и то на крошечных группах пациентов, которые не реагировали на любые другие методы лечения. Иными словами, на тех, которым уже нечего было терять. Кроме того, согласно исследователям Технологического института Джорджии, стимуляция блуждающего нерва может привести к противоположному результату и усилить воспаление, причиняя больным вред. Поэтому они экспериментируют с низкоуровневой стимуляцией при одновременной инъекции анестетиков с целью выяснить, можно ли модулировать потенциальные негативные эффекты терапии[286].

Тем не менее, поскольку микроглиальные клетки подвержены воздействию электрических сигналов, получаемых мозгом, имеет смысл продолжать изучение самого большого нерва в организме. Полезно было бы понять, какое влияние он может оказывать на петлю обратной связи между микроглией и иммунной системой тела, которая стоит за воспалительными процессами в теле и в мозге. Сейчас проводится множество исследований[287] как на животных, так и на небольших группах людей. Их цель – разобраться, может ли стимуляция блуждающего нерва смягчать симптомы и снижать уровень воспаления при колите, болезни Крона, сепсисе, диабете, хронической боли, фибромиалгии, головной боли, сердечной недостаточности, потере памяти и депрессии.

Датские исследователи также выясняют[288], каким образом негативные изменения микрофлоры желудочно-кишечного тракта сигнализируют мозгу через блуждающий нерв о физической дисфункции, которая, по мнению ученых, может предшествовать развитию болезни Альцгеймера. Исследователь из Гарварда Майкл Ван Элзаккер изучает вероятность того, что каждый раз, когда иммунная система ощущает периферийную инфекцию, блуждающий нерв опознает воспалительные маркеры, действует как связующее звено между иммунной системой и мозгом и подает микроглии сигнал к развитию симптомов депрессии, упадка сил и болезненного поведения – составных компонентов синдрома хронической усталости. К примеру, если блуждающий нерв определяет присутствие вредной популяции бактерий в кишечнике[289], он передает эту информацию микроглии, что приводит к нейровоспалению. Ван Элзаккер также изучает вероятность того, что слабо выраженные инфекционные патогены и вирусы, в том числе те, которые вызывают синдром Эпштейна-Барра и болезнь Лайма, могут скрываться в пусках черпно-мозговых нервов, образующих начало блуждающего нерва. Они могут периодически заставлять микроглию и периферийную нервную систему «идти вразнос» и усиливать симптомы болезни. Он считает, что когда блуждающий нерв сам по себе оказывается зараженным вирусом или бактерией[290], это заставляет иммунные клетки организма запускать зеркальную реакцию в мозге и активирует микроглию, которая в свою очередь наполняет мозг воспалительными цитокинами. Ван Элзаккер называет это «гипертрофированным и неустранимым сигналом к болезненному поведению».

Когда блуждающий нерв начинает выдавать перекрестные сигналы, тело и мозг как будто выбрасывают красный флаг, и запускается процесс воспаления. Вопрос в том, может ли стимуляция блуждающего нерва надежно и безопасно остановить этот процесс.

Галлюциногены

Да, вы все верно прочитали. Галлюциногенный препарат кетамин давно использовался как анестезирующий препарат в больницах, ожоговых центрах и в ветеринарной практике. Теперь известно, что в очень малых дозах он также обладает сильными антидепрессантными свойствами[291], так как подавляет способность микроглии вырабатывать токсичные воспалительные цитокины и таким образом помогает нейрогенезу и росту новых синапсов. Хотя эти открытия произошли в ходе экспериментов с животными, эффективность терапии с низкими дозировками кетамина при внутривенных инъекциях была подтверждена клиническими испытаниями с участием людей[292].

Доктор Сюзанна Тай раньше была заведующей лабораторией трансляционной неврологии в клинике Мэйо[293], а теперь она является руководителем группы в лаборатории функциональной нейромодуляции и новых методов терапевтики при Квинслендском институте мозга в Австралии. Недавно она организовала целевые рабочие группы в больницах США, которые сосредоточились на усовершенствовании лечения депрессии. Этот консорциум недавно запустил многоцентровое исследование, известное как Bio-K Study, с целью выяснить эффективность кетамина для лечения резистентной депрессии и биполярного аффективного расстройства. Больницы, участвующие в работе консорциума (клиника Мэйо, клиника Мичиганского университета и медицинский центр Джонса Хопкинса), изучают, какую пользу могут получить пациенты с высоким уровнем воспалительных биомаркеров от кетаминовой терапии[294]. Показатели этих биомаркеров тестируются по образцам крови, взятым до трех сеансов внутривенного вливания раствора с низкими дозами кетамина. После каждого сеанса у пациентов оценивают изменения депрессивных симптомов, энергичность и мотивацию и, конечно, уровень воспалительных биомаркеров. Определение эффективности кетамина для лечения стойких психических расстройств, по словам доктора Тай, «открывает путь к новому, индивидуальному медицинскому подходу». По мере сбора и анализа информации, становится очевидно, что «пациенты с высоким уровнем воспаления должны направляться на терапию с адресным подходом к их патофизиологии. Например, на терапию с помощью малых доз кетамина или других новых противовоспалительных веществ». Пока что эти исследования ограничены, но они выглядят многообещающе.

По словам Тай, стоит надеяться на то, что «исследовательская работа с целью практического применения знаний о роли микроглии и воспаления при лечении психических расстройств в будущем распространится на психиатрию и клиническую практику». А пока, добавляет она, «обычный лечащий врач или психиатр может и не знать о том, что общее воспаление иногда влияет на итог лечения. Психиатр может поставить диагноз «большое депрессивное расстройство» трем пациентам с совершенно разными профилями физического состояния. Если бы мы определяли терапевтический подход по такому же принципу, то не смогли бы выявить конкретную патологию у человека. К сожалению, мы до сих пор больше руководствуемся диагностическими ярлыками, а не биологией пациентов».

– Понимание связи микроглии и нейровоспаления при базовой функции мозга и при различных психических расстройствах улучшается год за годом, – продолжает Тай. – Это передовое направление медицины. Теперь у нас есть база знаний для изменения подхода к лечению пациентов. Мы продвинулись дальше, чем когда-либо. Однако нужно, чтобы психиатрия восприняла и усвоила массив новых знаний, накапливаемый неврологией. Нужно, чтобы клинические специалисты понимали роль микроглиальных клеток в функционировании здорового мозга и при развитии психических расстройств.

Некоторые врачи не ждут окончания всех клинических испытаний и уже предлагают внутривенную кетаминовую терапию низкой дозировки пациентам в своих клиниках[295]. Они утверждают о 75 %-процентной эффективности этой терапии для пациентов, которым не помогли антидепрессанты, стабилизаторы настроения, транскраниальная магнитная стимуляция, когнитивно-поведенческая терапия и другие методы лечения.

Томас Инсел, бывший директор Национального института психического здоровья, дошел до следующего утверждения: «Современные данные предполагают, что внутривенное введение кетамина может быть самым важным прорывом в лечении депрессии за последние десятилетия»[296]. Когда кетаминовая терапия действует, не нужно неделями дожидаться облегчения. Пациенты сообщают, что они испытывают кардинальные перемены в своем отношении к окружающему миру через считаные минуты или часы после сеанса терапии.

Однако есть и серьезные недостатки. Кетамин (при более высоких дозировках) известен как «наркотик изнасилования»[297], потому что может быстро обездвижить человека. Поэтому он является строго контролируемым веществом, и его можно принимать только в медицинском учреждении под наблюдением врача. Хотя очень низкие дозировки, применяемые при внутривенной инъекции пациентам с резистентной депрессией, не приводили к развитию привыкания или к когнитивному упадку, такое часто происходит с теми, кто злоупотребляет повышенными дозами кетамина. Однако у некоторых пациентов даже низкие дозировки приводили к диссоциативному состоянию, осознанному сновидению и галлюцинациям[298]. Около половины людей, которые получают большие дозы кетамина в качестве анестезии в больницах, испытывают так называемые «эмерджентные феномены» – симптомы, напоминающие психоз, когда они выходят из наркоза и возвращаются в сознание[299].

Кроме того, кетаминовая терапия обходится чрезвычайно дорого. В настоящее время необходимо как минимум три сеанса в неделю под наблюдением врача, и каждое внутривенное вливание стоит 500 долларов, если не больше. Цена может уменьшиться в процессе терапии[300], поскольку некоторые пациенты сообщают, что со временем действие препарата длится дольше, и они могут неделями или даже месяцами обходиться без внутривенных вливаний.

Также бывает трудно найти врачей, прописывающих кетамин. Отчасти это происходит потому, что специалисты, лучше всего знакомые с употреблением кетамина, являются анестезиологами, не имеющими отношения к лечению психических расстройств. Между тем психиатры, хорошо обученные в предписании медикаментов для лечения предполагаемого (но точно неизвестного) дисбаланса нейротрасмиттеров в мозге пациентов, едва ли станут в ближайшем будущем заниматься внутривенной кетаминовой терапией.

Тем временем люди, которые обращались к низкоуровневой кетаминовой терапии в качестве последнего средства, сообщали об излечении даже «неисправимых» случаев депрессии, биполярного расстройства, генерализованного тревожного расстройства, посттравматического стрессового расстройства и обсессивно-компульсивного расстройства. Многие говорили, что препарат не только быстро облегчает психические страдания, но и придает ощущение надежной связи с другими людьми и с окружающим миром. Вероятно, отчасти это объясняется психоделическим эффектом: «Мы не одни во вселенной»[301].

Другой галлюциноген псилоцибин[302], также известный как «магические грибы», проходит клинические испытания и как будто смягчает симптомы тревоги и депрессии у больных на последней стадии раковых заболеваний. Пока неизвестно, как и почему он работает, но псилоцибин избавляет от тягостных размышлений о тщетности жизни, которые являются отличительным признаком депрессии, и помогает пациентам испытывать мистическое ощущение жизненной общности, облегчающее психическое напряжение во время лечения от рака.

Другие исследователи присматриваются к аяхуаске, напитку, который столетиями употребляли коренные южноамериканцы. Его готовят из растения, которое способствует нейрогенезу и ослабляет агрессивное воздействие микроглии. Сейчас проводится оценка эффективности аяхуаски для лечения пациентов, страдающих от депрессии[303].

Мощный совокупный эффект

Болезнь любого человека обусловлена множеством факторов. То же самое относится и к его выздоровлению. В большинстве историй успешного излечения применялся комплексный подход с использованием ряда современных и только появляющихся методов терапии. Пациент «А» может найти облегчение при сочетании кетаминовой терапии с диетой, имитирующей голодание. Пациент «Б» может получить максимальную пользу от сочетания иммунной терапии с транскраниальной магнитной стимуляцией. Все это можно делать наряду с приемом антидепрессантов и регулярного наблюдения за уровнем нейровоспаления.

Когда все эти методы станут безопасными, доступными и будут включены в систему медицинского страхования, мы начнем понимать, какие из них лучше работают для широкого круга пациентов, в каком возрасте, с каким генотипом и какими расстройствами или заболеваниями. Возможно, тогда ученые смогут сделать еще один шаг вперед и понять, какие сочетания методов создают наиболее мощный совокупный целительный эффект.

Наука постоянно находится в движении, и хорошая новость состояит в том, что она развивается с невероятной скоростью. Мы стоим на пороге новой эпохи, в которой никто не станет отказываться от проверенных и критически важных медицинских инструментов, таких как психотерапия, когнитивно-поведенческая терапия, практика безоценочного осознанного наблюдения и медитация, андидепрессанты и другие средства для нейропластических изменений. К ним мы добавим новые методы, которые опираются на возможности микроглии обеспечивать здоровье мозга каждого отдельного человека на протяжении всей его жизни. Признание мозга уникальным иммунным органом не отрицает традиционный подход к уменьшению человеческих страданий, скорее, оно предлагает новые полезные инструменты для прояснения разума и улучшения качества жизни.

Глава 16

Окончательный анализ

После эпохи просвещения многое из того, что ученые, врачи и пациенты считали незыблемой истиной, оказалось основано на старинных представлениях, что механизмы психики работают отдельно от физиологических. Философ Рене Декарт первым выдвинул концепцию о дуализме тела и разума в XVII веке. Медицинская догма о теле и разуме как об отдельных сущностях существовала в нашем мировоззрении и в подходе к психическим расстройствам вплоть на начала XXI века.

Мы настолько привыкли думать о взаимосвязи тела и мозга как об отношениях между государством и церковью, что когда мы не можем свободно контролировать свое поведение и реакции на окружающий мир или наслаждаться жизнью, то рассуждаем об этом с позиций состояния психики и эмоций. Подобно Кэти, Хезер и Лайле, мы можем резко осуждать себя из-за глубоко укорененной тревоги, депрессии, забывчивости и утраты обычных радостей жизни и окончательного разочароваться в том, кто мы такие. В свою очередь, это заставляет нас забывать, кем мы были в прошлом, и сильно отдаляет от того, кем мы хотели бы стать в будущем.

Теперь мы знаем, что мозг является чувствительным иммунным органом, который постоянно находится на страже новых угроз, и что мириады иммунных триггеров могут постепенно изменять поведение микроглиальных клеток в нем, чтобы они наилучшим образом перестраивали синапсы. Точно так же, как триггеры внешней среды изменяют поведение иммунных клеток организма. Новое понимание работы мозга устраняет трехсотлетний пробел в основополагающих представлениях о психическом здоровье.

Джонатан Кипнис из Виргинского университета однажды сказал: «Мы имеем пять традиционно известных чувств: зрение, слух, обоняние, осязание и вкус. Ощущение проприоцепции, то есть местонахождения тела в пространстве, часто считается шестым чувством. Эти шесть чувств информируют мозг о внешнем и внутреннем окружении и создают основу, на которой он может рассчитывать действия, необходимые для нашего самосохранения». Кипнис предполагает, что одна из главных ролей иммунной системы состоит в определении внешних угроз и постоянном информировании мозга о них[304]. Согласно его гипотезе, «иммунная система организма встроена в мозг», и ее постоянная коммуникация с мозгом является «седьмым чувством».

Исследователи из Колорадского университета в Боулдере[305] недавно углубили это понимание. Они обнаружили, что центральная нервная система может реагировать даже на эмоциональный стресс, как на повреждение клеток, подавая в мозг сигналы опасности, которые настраивают микроглию на отпор несуществующей инфекции.

Концепция, что иммунная система мозга действует как седьмое чувство и может запустить каскад изменений при столкновении с потенциальной угрозой, дает пациентам новое понимание их состояния и одновременно предлагает врачам совершено иное представление о том, как можно лечить больных и восстанавливать их благополучие.

Поразительные открытие «Десятилетя мозга»[306] изменяет концепции, лежавшие в основе представления о том, кто мы такие и почему мы являемся именно такими. Это и впрямь не что иное, как новая перспектива создания или переделки человеческой личности.

Разумеется, есть риск сосредоточить внимание на функции мозга только как иммунного органа. Если мы придаем слишком большое значение работе микроглии и биологическим механизмам болезней мозга, то впадаем в своеобразный биологический редукционизм, сосредоточенный на медицинских проблемах и принижающий роль тесной связи между психикой и человеческим сознанием, которое она порождает. Однако наука не предназначена для обесценивания непостижимой сложности внутреннего мира каждого человека или природы здорового разума, который нельзя запечатлеть на ПЭТ-сканах или распознать по биомаркерам анализов крови. Эмоциональные или духовные переживания мыслящего существа невозможно объяснить набором клеточных или молекулярных процессов. Сила человеческой общности и взаимоотношений, формирующая наш разум, мировоззрение и способность делиться чувствами горя и утраты – все это совершенно необходимо для выздоровления каждого пациента. Мы все лучше понимаем, что забота и сопереживание в отношениях между врачом и пациентом значительно усиливают биологический эффект исцеления и влияют на результат лечения. Этот эффект нельзя свести к упрощенным механистическим объяснениям.

Педиатр Роберт К. Уитакер, руководитель исследований и просветительской деятельности в программе Columbia-Bassett, писал: «Судя по всему, мы многое можем понять об иммунной системе, изучая ее «за пределами» физического тела. Но мы не можем понять разум без тела. В сущности, разум – не просто мозг, и мы не можем извлечь мозг из живого тела, чтобы понять его устройство. До сих пор мы лишь пытаемся понять природу здоровой психики».

Кроме того, эту науку нельзя рассматривать как доказательство хрупкости мозга и ненадежности его защитных механизмов. Это будет недооценкой его врожденного потенциала для самоисцеления. Скорее наука еще раз подтверждает, что эмоциональные и физические способности неразделимы. Эмоциональное постепенно переходит в физическую плоскость, а физическое со временем становится эмоциональным.

Крошечные микроглиальные клетки, силу которых наука так долго упускала из виду, играют определенную роль в каждой истории человеческих страданий, или в том, что мы можем метафорически описать как исчезновение личности.

Около ста лет назад Зигмунд Фрейд[307], которого называют «отцом психоанализа», предостерегал от чрезмерного сближения медицины и психологии. Он говорил, что психоаналитики должны почерпнуть все возможное из психологии, психиатрии, истории цивилизации и социологии, а не из анатомии, биологии и истории эволюции.

Однако через сто лет эти две дороги начинают пересекаться, требуя от нас призвать на помощь все научные знания, чтобы навести мосты через трехсотлетнюю пропасть между совершенно разным пониманием тела и разума. Если нейроиммунная система того или иного пациента совершает сдвиг, изменяющий его умственные способности или эмоциональный настрой, теперь есть надежда, что он вскоре сможет воспользоваться новыми методами, побуждающими микроглию вернуться к своей основной роли защитника и ангела-хранителя мозга. Мы учимся восстанавливать естественную способность микроглиальных клеток ухаживать за мозгом на протяжении всей жизни – от младенчества до старости.

Декарт ошибался, и трехсотлетние медицинские догмы тоже оказались неверными[308].

Очевидно, что узкий медицинский подход к лечению болезней психики оказался лишь частично успешным. Многие люди, страдающие от депрессии, расстройств настроения и когнитивного упадка, считают, что современные методы улучшения психического здоровья явно недостаточны и лишь помогают сгладить симптомы болезней.

Пациенты вроде Кэти могут засвидетельствовать: хотя антидепрессанты и стабилизаторы настроения иногда служат спасательным кругом, особенно во время обострения психических симптомов, они приносят с собой ряд побочных эффектов, осложняющих жизнь новыми способами. Для многих людей лекарственной терапии далеко не достаточно, чтобы снова ощутить вкус жизни и приобщиться к повседневной радости бытия.

Даже многие психиатры признают, что их научная дисциплина далеко отстает в развитии от прочих медицинских наук. Уровень выживания и выздоровления от других тяжелых физических расстройств, включая рак и сердечнососудистые заболевания, резко повысился за последние пятьдесят лет. Между тем уровень выздоровления от психических заболеваний лишь немного тронулся с места, и мы почти не продвинулись вперед в профилактике и лечении нейродегенеративных расстройств, таких как болезнь Альцгеймера. А количество людей, пораженных такими заболеваниями, продолжает расти.

Вероятно, ничто так явно не свидетельствует о неполноценности современных методов лечения, как тот устрашающий факт, что за семнадцать лет (с 1999 по 2016 год) уровень самоубийств в США вырос настолько, что они стали второй причиной смерти людей в возрасте от 15 до 34 лет и третьей причиной смерти детей в возрасте от 10 до 14 лет. Среди тех, кто сводит счеты с жизнью, около четверти уже принимают антидепрессанты.

Я надеюсь, что понимание роли микроглии в расстройствах мозга не только поможет пациентам узнать о новых методах лечения, но и снимет с их страданий клеймо социального осуждения. Универсальная микроглиальная теория заболеваний помогает понять, что все мы зависим от здоровья иммунной системы мозга точно так же, как от здоровья иммунной системы тела.

Бет Стивенс подытоживает это следующим образом: «Мы вбрасываем в мозг медицинские препараты, не имея точного понимания, на что они влияют. Это часто усугубляет расстройство и смятение пациентов. Однако по мере того, как мы определяем новые генетические механизмы и каналы, указывающие на неисправность тех или иных функций, мы создаем «дорожную карту» генетических взаимодействий, которые часто лежат в основе когнитивных и психических расстройств. Это также помогает освобождать пациентов от клейма социального осуждения, когда они понимают, что эти генетические взаимодействия и связанные с ними расстройства происходят не по их вине. Раньше у нас никогда не было такого ясного и конкретного понимания»[309].

Биология – сложная наука, и здоровье мозга зависит от множества эмоциональных и внешних стрессовых факторов в сочетании с генетической предрасположенностью. Новая классификация психических и нейродегенеративных расстройств как микроглиопатии и иммунной системы полезна для дальнейших исследований.

Это важно еще и потому, что терминология, которой мы давно пользовались для описания расстройств мозга, становится опасно устаревшей. Она может влиять на решения пациентов и врачей о выборе терапии и приеме тех или иных препаратов. Понимание того, что психические и нейродегенеративные расстройства также являются тем или иным видом микроглиопатии и иммунной системы имеет важное значение, так как вынуждает практикующих врачей и психиатров учитывать новые данные в работе с пациентами, которые находятся в отчаянном положении.

Терминология, которой мы пользуемся, также имеет значение в контексте финансирования. В 2017 году на собрании ведущих глиальных биологов и нейроиммунологов со всего мира[310], ученые сожалели об «ограниченном финансировании, которое в настоящее время выделяется на исследования нейровоспалительных заболеваний».

Между тем, расстройства психики и мозга дорого обходятся обществу[311]. В 2013 году (это последний год, за который мы имеем статистические данные) США потратили 201 миллиард долларов на лечение психических заболеваний. Эта сумма больше, чем затраты на лечение любых других заболеваний, включая рак, болезни сердца и диабет. Большая часть этого бремени ложится на плечи семей именно потому, что мы считаем эти расстройства «не физическими» и, следовательно, не подлежащими полному покрытию за счет медицинской страховки. Слишком много врачей, психиатров и медицинских центров принимают только частичную оплату по страховке, оставляя пациентов и членов их семей истощенными в эмоциональном и финансовом смысле слова.

Несмотря на то, что американские семьи тратят больше денег на психические расстройства, чем на остальные заболевания, США выделяет меньше средств на их исследования по сравнению с раком и сердечными заболеваниями.

Если мы хотим помочь пациентам, то должны финансировать исследователей, которые пытаются разработать более совершенные и безопасные методы лечения ради блага огромного количества больных людей. Мы должны требовать, чтобы система здравоохранения пользовалась этой информацией и давала страдающим пациентам больше практических знаний, возможностей и вариантов помощи.

Мы стоим на пороге кардинальных перемен в психиатрии. Происходит сдвиг огромной парадигмы, охватывающий все области медицины и обещающий изменить эту науку на основании нового знания, что микроглиальные клетки формируют и преобразуют наш мозг такими способами, которые оказывают пожизненное влияние на психическое здоровье и благополучие.

Надежда на будущее

В простейшем смысле слова микроглия одновременно является убийцей и охранником личности. Наука помогает нам возвращать ее в состояние гомеостаза, чтобы люди, страдающие от депрессии, одержимости, рассеянности или забывчивости, могли наконец избавиться от этих нарушений, отнимающих годы их драгоценной жизни. Кто-то однажды сказал о людях с психическими расстройствами: «Время остановилось в их душевных ранах, которые кажутся неисцелимыми»[312].

Такие исследователи, как Бет Стивенс и ее коллеги, смотрят на десять лет вперед и предвидят дальнейшее развитие науки, предлагающее больным и членам их семей новую надежду на будущее. По словам Стивенс, для достижения этой цели «самое главное, чтобы ученые не оставались в своих башнях из слоновой кости. Нам нужно объединяться, делиться данными, процедурами и исследованиями в обстановке совершенной прозрачности, даже не ожидая публикации наших находок, чтобы быстрее продвигаться к цели, которая превыше нас самих. Командная наука должна возложить на себя эту миссию, если мы хотим оказать влияние на людей и на общество в целом».

Что касается ее самой, то Стивенс говорит: «Мы только начинаем. Нам еще многое предстоит сделать. Можно лишь гадать, куда наука приведет нас прямо отсюда. Десять лет назад, когда мы начали присматриваться к микроглии, я не могла вообразить, что ее изучение при нормальном развитии мозга может иметь отношение к разгадке происхождения психических расстройств и болезни Альцгеймера. Я и не представляла, что исследования приведут меня сюда». Она надеется, что в течение следующих пяти лет исследователи смогут получить гораздо больше ответов, которые удивят их самих, врачей и пациентов.

Все это потребует множества нововведений, открытого сотрудничества и сближения между неврологией, генетикой, психологией, психиатрией, медициной и иммунологией. А также признания того, что все они являются одной областью науки, объединенной с помощью одной крошечной клетки, которая изменила представление о человеческом мозге. Только так мы поможем людям вести осмысленную, полноценную, здоровую и радостную жизнь.

Эпилог

Как новое представление о мозге оказалось полезным для Кэти, Хезер и Лайлы? При оценке любой терапии, направленной на коррекцию поведения микроглии в головном мозге, важно изучать не только краткосрочные эффекты, но и долговременные последствия достигнутых результатов.

Кэти Харрисон

Последний раз мы с Кэти встретились недалеко от офиса доктора Хасана Асифа в Бронксвилле (Нью-Йорк). Она приехала в город, чтобы встретиться с доктором Асифом впервые за полгода. Недавно Кэти прошла несколько сеансов транскраниальной магнитной стимуляции «для тонкой настройки». Спустя год после нашего знакомства мы сидим на скамье в Бруклинском ботаническом саду, рядом с большими прямоугольными бассейнами, в которых цветут водяные лилии и лотосы. В соседнем садике гуляют несколько уток. Стоит свежее, но теплое осеннее утро.

Первым делом я замечаю, что Кэти сделала себе короткую стрижку и у нее на щеках появился румянец.

– Вы выглядите совсем по-другому, – говорю я.

– Вчера я гуляла по Бронксвиллю и зашла в салон красоты, – говорит она. – Там меня постригли и уложили волосы феном. Я привыкла стричься самостоятельно, потому что раньше, когда я заходила в парикмахерскую, чувствовала себя обманщицей, которая притворяется другим человеком. Моя прическа выглядела лучше, но я смотрела в зеркало и думала, как это нелепо и неуместно, потому что ощущала ненависть к себе.

Именно тогда я осознала, что Кэти, возможно, впервые после нашего знакомства, смотрит мне в глаза при разговоре.

Я не единственная, кто заметил существенные перемены в манерах Кэти. Она рассказывает мне, что недавно встретила в бакалейном магазине подругу, которая сказала ей: «Кэти, ты выглядишь такой… живой!»

Ее повседневная жизнь тоже сильно изменилась.

– Позавчера мне позвонила подруга и спросила, не могу ли я часок присмотреть за ее детьми, – рассказывае она. – Когда я согласилась, подруга немного помолчала и спросила: «Кэти, ты уверена в этом?» Я ответила: «Знаю, знаю, но теперь я чувствую себя лучше. Кроме того, это будет весело!» – она заливается приятным, мелодичным смехом. – Они приехали, и я посадила всех четверых детей в машину, и мы отправились за мороженым. Когда подруга приехала забрать детей, мы находились во дворе и играли в полицейских и грабителей. Она сказала: «Боже мой, ты совершенно изменилась. Должно быть, тебе действительно стало лучше».

Вскоре после этого Кэти решила съездить в «Леголенд» со своей подругой, тоже матерью-одиночкой, и их четырьмя детьми.

– Последний раз я была в парке развлечений четыре или пять лет назад, но не смогла получить никакого удовольствия, – вспоминает она. – Я постоянно беспокоилась, что потеряю кого-нибудь из детей. На этот раз мне пришла в голову такая мысль, но я отпустила ее. Я больше не беспокоюсь об этом.

Когда Кэти и дети вернулись домой, ее приходящая няня сообщила, что переезжает в другое место.

– Я поняла, что если смогла отвезти детей в «Леголенд» и обратно, то мне больше не нужна няня, – улыбается Кэти. Она начинает перечислять вещи, которые теперь может делать, поочередно загибая пальцы. – Каждое утро я готовлю детей к школе, выполняю мелкую работу, пью кофе и сижу за ланчем с подругами, хожу на терапию, наблюдаю за соревнованиями по карате в секции моего сына и всячески поддерживаю его. Раньше я оставалась в машине во время таких мероприятий, потому что не выносила шум и толкучку в спортзале. Я несколько лет не была у стоматолога из-за того, что слишком боялась, но несколько недель назад посетила его, и все прошло отлично! В следующую субботу мы с подругой собираемся отвезти детей в аквапарк. Сама я успеваю делать больше, чем раньше могла с помощью няни!

Кэти признается, что в прошлом «я знала, что мои дети слишком увлекаются видеоиграми. Но у меня не хватало сил что-то предпринять по этому поводу. Я едва ли не поощряла эти занятия, потому что нуждалась в тишине и покое. Но теперь у меня есть энергия и эмоциональный настрой, чтобы быть матерью, которой я хотела стать».

По ее словам, она иногда еще колеблется перед тем, как что-то предпринять, но потом останавливается и думает: «На самом деле, все в порядке, и я могу это сделать!» К примеру: «Мне всегда хотелось узнать о стоимости недвижимости, но я слишком сильно тревожилась, чтобы приступить к делу. В выходные, пока дети были вместе с их отцом, я проехала мимо дома с плакатом о продаже. Множество людей входили и выходили оттуда. Я зашла и стала прицениваться. Я чувствовала себя комфортно и даже получала удовольствие, беседуя с людьми».

Минди, дочь Кэти, годами упрашивала ее о возможности присоединиться к движению гёрлскаутов. Их собрания проходили по ночам, и Кэти говорит, что «для меня это было за рамками обсуждения». Этой осенью Кэти отвезла Минди на ее первое собрание. Несколько недель спустя, когда руководительница секции гёрлскаутов сообщила, что она уходит в связи с беременностью, Кэти добровольно вызвалась возглавить группу.

– Теперь я вожатая у гёрлскаутов! – говорит она. – Я считала, что у меня совсем пропал вкус к жизни, но теперь я изменилась. Все это было захоронено под залежами депрессии и приступами паники. Способность заниматься такими вещами воодушевляет меня.

Она ненадолго замолкает, и мы просто сидим, ощущая легкое дуновение осеннего ветерка. Водяные лилии и лотосы раскрылись под косыми лучами утреннего солнца.

– Раньше меня постоянно беспокоила одна мысль, – продолжает Кэти, понизив голос. – Я видела, как матери играют со своими детьми, или женщины собираются вместе и смеются за ленчем, и думала про себя: «Настоящие люди делают настоящие вещи». Каким-то образом, я чувствовала, что не являюсь настоящим человеком. Лучшее, что я могу сказать по этому поводу: раньше я притворялась изо всех сил, а теперь, наконец, чувствую себя реальной личностью.

Вновь обретенная физическая и психическая жизнестойкость Кэти пока что не изменила ее жизнь в смысле подхода к новым вещам.

– Я просто получаю удовольствие от тихих моментов в жизни, – говорит она. – Мы с Минди прошлым летом занимались огородом, выращивали огурцы и помидоры. Нам было очень приятно вместе собирать угрожай и готовить гаспачо. Это были незабываемые моменты.

Кэти рассказывает мне, что недавно она вставила фотографии во все пустые рамки, которые годами стояли у нее на столешницах и книжных полках.

– Вы хранили пустые рамки без фотографий? – спрашиваю я.

– Да, – признается она. – Я просто не вставляла туда снимки. Да и чем бы я могла заполнить их? Но теперь, когда я рассматриваю фотографии, то понимаю, что мы стали совсем другой семьей, по сравнению с прежними временами. Физически я тоже хорошо себя чувствую, – добавляет она. – Я привыкла медленно бегать трусцой или просто ходить на свежем воздухе двадцать минут в день, но делала это со стиснутыми зубами. Иногда ходьба сильно утомляла меня и ухудшала мое состояние. Особенно в жаркую погоду. Теперь я два раза в неделю хожу в спортзал. Я стала физически сильнее.

Оглядываясь назад, Кэти признает, что иногда испытывает «печаль из-за того времени, которое потеряла, и которое уже не вернуть назад. Все упущенные возможности для воспитания детей, для работы и взаимоотношений. Это потеряно навсегда».

Еще она печалится из-за того, что постоянно осуждала себя.

– Я не понимала, почему не могу делать то, что делают другие люди, поэтому критиковала и осуждала себя. Я смотрела на остальных и думала, что ни у кого нет проблем с друзьями или с родительскими обязанностями. Должно быть, все дело во мне. Я чувствовала себя пустым местом.

Кэти даже наметила шаги для возвращения к нормальной работе.

– Одна из моих подруг имеет психологическую практику в Западной Виргинии, и она попросила меня сделать презентацию о моем опыте транскраниальной магнитной стимуляции для ее сотрудников. Мне пришлось прочитать несколько научных справочников и сопоставить все данные вместе. Я создала презентацию в PowerPoint, рассказала мою историю, и им очень понравилось!

– Вы выступили перед группой профессионалов?

– Да! – говорит она.

– Хотите вернуться к работе как лицензированный социальный сотрудник?

– Почему бы и нет? Я много думала о том, что значит быть больным человеком в нашем обществе, и как трудно хорошо относиться к себе, когда ты страдаешь от психического расстройства. Когда у тебя глубокая депрессия, ты чувствуешь себя ничтожеством, впустую растратившим свой ум, свои способности и возможности. Что бы ты ни делала, этого всегда недостаточно, и ты больше не сможешь стать такой, как прежде. Ни один нормальный человек не в состоянии представить ощущение полной безнадежности, которое ты испытываешь. На все эти мысли накладывается смертельная усталость. Ощущение новых возможностей, новое понимание причин депрессии – луч света в темном царстве. Я хочу вернуться к работе и помочь людям увидеть эти новые возможности.

– А вы успеваете следить за собой с такой бурной жизнью? – спрашиваю я.

– Да! – говорит она. – В прошлом я сидела на строгой диете, упражнялась и отдыхала, потому что была вынуждена это делать. Это была обязательная работа, необходимая для того, чтобы я функционировала хотя бы на минимальном уровне. Но теперь я начинаю следить за собой, потому что мне так хочется. Это больше не кажется работой. К примеру, в субботу на прошлой неделе, когда мои дети были у отца, я приготовила свою любимую еду и весь день читала фэнтези. Я так не делала с тех пор, когда была девочкой.

Она довольно улыбается.

– Что вы читали?

– Всю серию «Коридоров времени»! – смеется она.

– Как часто вы приезжаете к доктору Асифу для сопроводительной терапии? – интересуюсь я, думая о транскраниальной магнитной стимуляции, ради которой Кэти приехала в Нью-Йорк.

– Раз в полгода, – Кэти с улыбкой добавляет, что по оценке доктора Асифа, еще через полгода ей нужно будет приезжать к нему только раз в год.

– А как насчет таблеток? – спрашиваю я. Во время нашего предыдущего разговора Кэти сообщила, что она наполовину снизила дозировку антидепрессантов и стабилизаторов настроения.

– После двадцати пяти лет жизни на лекарствах я теперь вообще обхожусь без них, – отвечает она. Иногда я принимаю что-нибудь, чтобы лучше выспаться, но это скорее исключение, а не норма. Я привыкла ездить в разные места с очень маленькой аптечкой.

Все эти перемены, говорит Кэти, повлияли не только на ее представление о себе, но и о других людях. К примеру, объясняет она, «я всегда считала, что родители не понимают меня или не могут почувствовать, как сильно я страдаю. До некоторой степени это было верно. Но теперь я сознаю, как часто они старались помочь мне изменить ситуацию к лучшему любыми способами, какими только могли. Теперь, когда мне стало лучше, они смогли поделиться со мной той болью, с которой наблюдали за моими долгими хождениями по мукам. Теперь мы стали гораздо откровеннее друг с другом. Мы стали ближе друг к другу».

Кэти считает, что это также помогло членам ее семьи «лучше понять, что именно происходило в моем мозге. Они узнали, что перевозбужденные иммунные клетки мозга могут приводить к психическим расстройствам, точно так же, как перевозбужденные иммунные клетки тела приводят к физическим заболеваниям. Они действительно поняли это. Только подумать, какая разница! Наука позволяет избавиться еще и от чувства вины и стыда».

Мне приходит в голову, что за время нашей беседы Кэти ни разу не испытывала ощущения дезориентации, как было раньше.

– Болезнь все разрушает, – задумчиво говорит Кэти. – А когда больному человеку становится лучше, семья сразу собирается вокруг него. Мои родители, мои дети – всем им стало легче и радостнее. Хасан Асиф спас не только одного человека: он спас пятерых.

Хезер Соммерс

Прошло девять месяцев с тех пор, как Хезер Соммерс завершила двадцать четыре сеанса нейронной обратной связи через кЭЭГ у Марка Траллингера. Мы с ней заходим в кафе и садимся за столик. Она рассказывает мне о самой замечательной перемене, которая произошла в ее жизни после терапии. Хезер смогла осуществить свою программу благополучия для школьников, страдающих от влияния социальных сетей. Она обратила внимание девочек на чувство собственного достоинства, и теперь это увлечение, по ее словам, «обрело собственную жизнь».

Программа Хезер называется «Старшие сестры в социальных сетях». Ее суть заключается в опеке старших над младшими. Составляются пары из старшеклассниц и девочек из средних классов, и старшие девочки опекают младших в социальных сетях.

– Они встречаются в начале учебного семестра, проходят курс подготовки и создают короткие видеоролики, в которых дают советы, как лучше пользоваться соцсетями и почему стоит ограничивать время перед компьютером. Все они публикуются на веб-странице их закрытой группы. Если в течение учебного года происходят инциденты с анонимными угрозами, издевками или оскорблениями, ощущается давление сверстников, которое ставит в тупик младших девочек, то в дело вмешиваются «старшие сестры». Если старшей девочке нужна помощь, чтобы справиться с положением, мы приглашаем школьных психологов.

Хезер недавно посетила лекцию об успехе своей программы в другой школе, и сейчас ее прямо-таки распирает от энтузиазма.

– Мой успех отражает две больших перемены, которые произошли в последнее время, – говорит она и откусывает большой кусок сэндвича со сливочным сыром и копченой лососиной. – В первую очередь я стала умственно организованной и достаточно сосредоточенной, чтобы доработать мою программу и привести ее в действие. Не представляю, как я могла бы это сделать девять месяцев назад. Мне не хватало устойчивого внимания. А теперь я думаю о том, как вывести мое дело на новый уровень!

Вторую внутреннюю перемену, по словам Хезер, определить труднее.

– Я как будто впервые в жизни чувствую, что для меня нормально сосредоточиться на маленьких радостях жизни, даже если другие люди чувствуют себя не очень хорошо. Это нечто новое для меня. Я всегда определяла свое счастье как способность делать такими близких людей, а не как что-то отдельное от них.

Во время своей последней рабочей поездки Хезер задержалась на несколько дней, чтобы сделать кое-что, о чем она давно мечтала.

– Я узнала, что школа, где я читала лекцию, находится в получасе езды от «Дома над водопадом», архитектором которого был Фрэнк Ллойд Райт. Мне всегда хотелось посмотреть на него. Раньше я колебалась и не знала, смогу ли выделить время и деньги для поездки, а сейчас просто собралась и поехала. И это было замечательно!

Я задала ей вопрос, который в прошлом году был самым трудным для нее.

– Как поживает Джейн?

– Продолжает учиться в колледже. Ей стало лучше. Она обратилась к специалисту по нейронной обратной связи, который открыл медицинский кабинет неподалеку от ее кампуса. Мало-помалу, но это помогает. Ах да! Джейн все лето работала стажером в программе «Старшие сестры в социальных сетях»!

Хезер улыбается и продолжает:

– На прошлой неделе мы обсуждали планы на Рождество и решили провести его в нашем доме и пригласить родителей Дэйва и моих. Сначал я почувствовала себя немного ошеломленной. В последние годы Рождество для меня было едва ли не пугающим событием: я за несколько недель начинала готовиться, убираться, готовить и делать покупки, чтобы все были довольны и счастливы.

Хезер откровенна перед собой и признается, что в этом году ей не хочется быть домохозяйкой и опекуншей для семерых взрослых людей.

– Праздники и впрямь были очень веселыми, когда дети были маленькими, – говорит она. – Но теперь это огромная работа, а мне нужно еще заниматься разными другими делами. Я просто хочу получить удовольствие от праздника и от общения с близкими, но не быть обслугой для всех и каждого.

Поэтому Хезер забронировала курортный дом в Нью-Хэмпшире, а сопутствующие расходы все члены большой семьи поделили между собой.

Хезер вспоминает: «В прошлом мои чувства были противоречивыми и неотступными. Самая большая перемена состоит в том, что моя пассивно-агрессивная позиция просто растворилась в воздухе. Я чувствую, что наверстываю упущенное, и открываю новые возможности для себя. Когда я делаю это, то могу сосредоточиться на том, чего хочу достичь, не отказываясь от любви и общения с самыми близкими людьми. Они тоже чувствуют это и лучше относятся ко мне».

Лайла Чен

Лайла еще дважды садилась на диету, имитирующую голодание, с тех пор как впервые попробовала ее. Рекомендации Уолтера Лонго предусматривают пятидневный курс FMD раз в месяц в течение трех месяцев.

Каждый раз, когда Лайла завершает курс FMD, она замечает положительные изменения.

– Первый раз я ощутила это как заряд бодрости и повышенной ясности сознания, который продолжался около недели, а потом начал ослабевать, – говорит она. Мы с ней отправились прогуляться в местном парке. – Но это было кратковременное облегчение, похожее на эйфорию от таблеток. Каждый раз, когда я повторяла терапию, мое хорошее состояние продолжалось немного дольше. Поскольку я продвигалась вперед небольшими шагами, облегчение казалось не таким ощитимым, как после первого раза, но положительные изменения постепенно накапливались.

Лайла говорит, что новая ясность ума создает совершенно иное ощущение бытия в мире.

– Иногда я думаю: неужели это я, которая с отличием сдала выпускные экзамены в колледже тридцать с лишним лет назад? Все мои интеллектуальные способности, все сильные стороны, которые я так усердно развивала в колледже, и в начале моей карьеры просто сгинули. Когда я не могу в чем-то разобраться, например, в работе системы GPS в моем автомобиле, или в загрузке подкаста, я всего лишь признаю, что утратила интеллектуальное преимущество и остроту ума.

Я думала, что понимаю, как сильно уменьшились мои когнитивные способности, но лишь после того, как в моей голове что-то немного прояснилось, я осознала, насколько все плохо. Я жила, как в полусне. В умственном тумане. Это было так, как будто я пилотировала самолет с неисправным радарным экраном, и могла видеть лишь небольшую часть происходящего вокруг меня, достаточную лишь для того, чтобы не потерпеть крушение и понимать, где я недавно находилась. Мне было тяжело оценивать поступающую информацию для заблаговременного планирования и принятия решений.

Каждый раз, когда Лайла завершает процедуру FMD, она говорит: «Я еще немного очистила свой радарный экран».

Лайла улыбается и машет нескольким знакомым женщинам, которые проходят мимо нас в другую сторону. Она приветствует их, называя по именам.

– Видите? – говорит она, поворачиваясь ко мне. – Я не встречалась с ними четыре или пять лет, но их имена вернулись ко мне. Этого бы не случилось еще полгода назад. Мой радарный экран работает в полную силу! Я чувствую себя так, словно обновила операционную систему моего мозга.

Благодарности автора

Когда я впервые рассказала моим читателям об этой книге, то была тронута реакцией. Сотни людей делились своими воспоминаниями о многолетней борьбе с физическими и психическими расстройствами, включая депрессию, тревожность, расстройства настроения, когнитивные проблемы и аутоиммунные заболевания. Как своими собственными, так и близких. Вы тоже чувствовали усталость, горе и разочарование и часто не находили реальных и надежных ответов, чтобы помочь себе и своим любимым людям достигнуть долгожданного выздоровления.

Всем, кто писал мне и делился со мной своими проникновенными и трогательными историями, я выражаю сердечную благодарность. Эта книга предназначена для вас и для миллионов других людей рядом с вами, которые живут с еще не определенными заболеваниями мозга и расстройствами психики.

Женщинам, которые позволили мне следить за ними в течение года, пока они искали собственные ответы и рассказывали свои истории на этих страницах, спасибо за ваше мужество, вашу решимость и открытость. Работа с вами глубоко тронула меня, и я многому у вас научилась.

Эта книга не смогла бы увидеть свет без помощи и прозорливости четырех необыкновенных женщин. Несколько лет назад моя подруга, известный невролог Пег Маккарти, рассказала мне о крошечной клетке, которая изменила ее представление о мозге и связанных с ним расстройствах. Ее энтузиазм оказался заразительным. Когда Пег – одна из лучших просветительниц в сложных научных вопросах – отвечала на мои вопросы о загадочных маленьких клетках за ужином или по электронной почте, я испытывала растущий интерес к возможностям, предлагаемым наукой. Наш двухлетний обмен мнениями обеспечил те семена, из которых выросла эта книга, и я благодарю ее за это.

Мало-помалу, когда я начала объединять исследования микроглии с новым пониманием мозга как иммунного органа и с психическим здоровьем разных пациентов, мой давний литературный агент и подруга Элизабет Каплан многократно выслушивала мои рассказы о надежде, которую дают новые знания о мозге. Однажды она взяла телефон и позвонила моему любимому редактору Мэйми Кокран, с которой я ранее сотрудничала, и предложила ей выслушать мое словесное описание еще не до конца оформленной концепции книги. Первая беседа осенью 2016 года продолжалась два часа, и я никогда не забуду вид на поля из окна моей мансардной творческой студии, когда Мэйми, моментально распознавшая важность этой темы, помогла мне определить, как нужно рассказывать эту историю. Она посоветовала сосредоточиться на исследовании истории микроглии с наглядными примерами. Эта концепция за один день превратилась в основную идею книги. (Вскоре после нашего разговора она также придумала название.)

Разумеется, книга не могла бы существовать без ученых, которые находятся на переднем крае исследований. Я чрезвычайно обязана Бет Стивенс, доверившей мне свою историю, за многочисленные интервью и наблюдения в ее лаборатории и за долгие часы, которые она посвятила моему книжному проекту. Она помогла мне постигнуть ее премудрость с помощью точности, доброты и терпения.

Я хотела бы еще раз назвать этих женщин: Пег, пробудившая во мне интерес к микроглии, Элизабет, которая выслушала меня и поверила мне, Мэйми, которая была и является моим лучшим редактором и поддерживает меня на каждом этапе издательского процесса, чтобы моя книга выглядела лучше, и Бет, возглавляющая фундаментальные исследования мозга, обещающие лучшее будущее для всех нас. Моя благодарность им поистине не имеет границ.

Я верю, что эта книга существует благодаря силе взаимоотношений и того, что происходит во время наших долгих содержательных бесед в надежде создать нечто новое и осмысленное ради помощи другим людям.

Я выражаю глубочайшую благодарность выдающимся ученым, которые присоединились к этому проетку: Алану Фэйдену, Джонатану Кипнису, Уолтеру Лонго, Антуану Лево, Эндрю Миллеру, Альваро Паскалю-Леону, Чарльзу Рейсону, Дори Шафер, Ли-Хуэй Цай и Сюзанне Тай. Спасибо всем, кто поделился своими мыслями и открытиями на этих страницах

Я благодарна практикующим врачам Хасану Асифу и Марку Траллингеру за возможность описать их работу с пациентами, а также Себему Фишеру и Джею Ганкельману за внятные объяснения механизмов нейронной обратной связи.

Любые научные откровения, которые вы найдете в этой книге, есть здесь благодаря работе вышеперечисленных ученых, и все допущенные ошибки могли быть совершены только по моей вине.

Я нахожусь в неоплатном долгу у моей личной группы поддержки – близких друзей и членов семьи. Кимберли Минеар, как мне отблагодарить тебя? Кристи Бетелл, Шэннон Браунли, Фэйт Хэкетт, Сара Джадд, Эми Карен, Барби Уайтекер, ваша дружба и доброе сердце сохраняют мой здравый смысл.

Спасибо моим первым читателям, Нине Хэгни, Ахмету Хуку, Саре Джадд, Пег Маккарти, Эми Карлен, Барби и Бобу Уайтекеру: вы помогли сделать эту книгу лучше.

Время, когда я писала книгу, было особенно трудным для моего собственного здоровья и здоровья нескольких любимых членов моей семьи. Эта книга посвящается врачам, помогавшим мне справиться с собственными болезнями, чтобы я могла укладываться в сроки, разъезжать с лекциями и проводить важные встречи. Выражаю благодарность Анне Бэйнс, Анари Баниэль, Марти Гленну, Джиму Холлу, Аи Ляо, Лйзе Мадилл, Джошуа Нэшмену, Хироши Наказаве, Джорджу Олдфилду, Диане Петрелла, Меган Рич, Марле Санзон и Эрику Шнейдеру.

Также благодарю центр творческих искусств штата Виргиния за великолепное трехнедельное сотрудничество, которое позволило мне работать над книгой в маленькой творческой студии рядом с Блю-Ридж-Маунтинс. Это время оказалось бесценным.

Наконец, но не в последнюю очередь, я выражаю благодарность моей семье. Мой муж Зен – лучший друг и партнер во всем – подытоживает эту книгу словами: «Мне нравится, как мы растем вместе». Я бы никогда не смогла сдать работу вовремя без тебя и твоих яблочных пирогов (разумеется, без глютена и сахара). Спасибо моему сыну Кристиану и дочери Клэр, которые росли, наблюдая за моими бесконечными телефонными интервью, совершали десятки железнодорожных поездок для личных встреч и редактировали тысячи страниц на кухонном столе за последние двадцать лет. Я любила вас с того дня, когда вы родились на свет, и я восхищаюсь вами.

Эта книга посвящается моей дочери Клэр за ее стойкость, мужество и доброе сердце.

Об авторе

Донна Джексон Наказава является автором трех книг, затрагивающих неврологию, иммунологию и эмоциональные состояния: «Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить»[313], которая вышла в финал премии Books for a Better Life 2016 года, «Последнее средство» (The Last Best Cure; на русском языке не публиковалась) и «Аутоиммунная эпидемия» (The Autoimmune Epidemic; на русском языке не публиковалась). За свои письменные работы в области иммунитета она получила премию AESKU 2012 года и премию National Health Information Award 2010 года, котороую получают авторы лучших в США журнальных статей о здоровье. Донна Джексон Наказава выступала в передачах каналов Today, NPR, NBC, и ABC News, а ее статьи публиковались в The Washington Post, Health Affairs, Aeon, More, Parenting, AARP Magazine, and Glamour, и рекламировались на обложках журналов Parade, Time и USA Today. Она ведет блоги на сайтах Psychology Today HuffPost. Донна Джексон Наказава получила постоянную творческую студию для работы от Центра творческих искусств Виргинии и колонии Макдауэлла. Она живет в Мэриленде вместе со своей семьей.

* * *

Примечания

1

Читатели моих предыдущих книг знакомы с этой историей: если вы из их числа, прошу прощения за этот краткий пересказ. (Прим. авт.)

2

Синдром Гийена-Барре – редкое аутоиммунное заболевание, при котором иммунная система человека поражает перифирические нервы собственного организма. (Прим. ред.)

3

Болезнь Крона – воспалительное заболевание желудочно-кишечного тракта, которое может поражать любую его часть, хотя чаще всего затрагивает конечный фрагмент тонкой и толстой кишки. (Прим. пер.)

4

Исследование 2008 года показало, что пациенты с рассеянным склерозом… – N. D. Chiaravalloti and J. DeLuca, «Cognitive Impairment in Multiple Sclerosis», Lancet Neurology 7 (December 2008), 1139–51. На основании более поздних исследований Американская академия неврологии в 2013 году опубликовала подробный доклад, где говорилось, что до половины людей с рассеянным склерозом переживали как минимум один тяжелый депрессивный эпизод, по сравнению с 20 % общего населения. Также в нем упоминалось, что тревожные расстройства поражают не менее одной трети людей с рассеянным склерозом и что биполярное аффективное расстройство встречается у 13 % людей с этим заболеванием по сравнению с менее чем 5 % у людей без него. «Summary of Evidence-Based Guideline for Patients and Their Families: Emotional Disorders in People with Multiple Sclerosis», American Academy of Neurology, www.aan.com/Guidelines/Home/GetGuidelineContent/630 (accessed July 3, 2017).

5

Рассеянный склероз – аутоиммунное заболевание, при котором разрушается миелиновая оболочка нервных клеток головного и спинного мозга. (Прим. ред.)

6

Наличие волчанки, <…> связывают со значительно большей вероятностью развития депрессии… – Y. Shoenfeld, O. Gendelman, S. Tiosano, et al., «High Proportions of Dementia Among SLE Patients: A Big Data Analysis», International Journal of Geriatric Psychiatry 33, no. 3 (March 2018), 531–36.

7

Поразительно, но 56 % больных волчанкой… – A. Unterman, J. E. S. Nolte, M. Boaz, et al., «Neuropsychiatric Syndromes in Systemic Lupus Erythematosus: A Meta-analysis», Seminars in Arthritis and Rheumatism 41, no. 1 (August 14, 2011), 1–11. Первоначально это исследование было опубликовано 20 октября 2010 года. Ученые выполнили мета-анализ 17 отдельных исследований, в целом охватывавших 5057 пациентов с системной волачнкой (lupus erythematosus). Это было сделано для подробного изучения связи между волчанкой и психоневрологическими расстройствами. В значительно более раннем исследовании 2001 года высокая корреляция между волчанкой и психоневрологическими расстройствами была отмечена у 46 пациентов, см.: H. Ainiala, J. Loukkola, J. Peltola, et al., «The Prevalence of Neuropsychiatric Syndromes in Systemic Lupus Erythematosus», Neurology 57, no. 3 (August 2001), 496–500. В 2015 году ученые предоставили новый обзор ряда исследований, указывающих на связь между аутоиммунными заболеваниями и психоневрологическими симптомами. См.: R. Sankowski, S. Mader, and S. I. Valdés-Ferrer, «Systemic Inflammation and the Brain: Novel Roles of Genetic, Molecular, and Environmental Cues as Drivers of Neurodegeneration», Frontiers in Cellular Neuroscience 9 (February 2015), 1–20.

8

В том же году… исследователи установили. – M. E. Benros, B. L. Waltoft, M. Nordentoft, et al., «Autoimmune Diseases and Severe Infections as Risk Factors for Mood Disorders: A Nationwide Study», JAMA Psychiatry 70, no. 8 (August 2013), 812–20. Это исследование проводилось с 1977 по 2010 год и в целом охватило 3,56 миллиона людей.

9

В одном таком исследовании пациент, получивший трансплантат костного мозга. – I. E. Sommer, D. W. van Bekkum, H. Klein, et al., «Severe Chronic Psychosis after Allogeneic SCT from a Schizophrenic Sibling», Bone Marrow Transplant 50, no. 1 (January 2015), 153–54.

10

В другим исследовании молодой шизофреник… – T. Miyaoka, R. Wake, S. Hashioka, et al., «Remission of Psychosis in Treatment-Resistant Schizophrenia following Bone Marrow Transplantation: A Case Report», Frontiers in Psychiatry 8, no. 174 (September 2017), doi:10.3389/fpsyt.2017.00174.

11

SWAT – полицейский спецназ в США. (Прим. пер.)

12

Эта теория имела смысл по анатомическим причинам. – Инфекции, непосредственно атаковавшие мозг, такие как менингит, были еще одним исключением из правила «иммунных привилегий» мозга.

13

Давнее убеждение в том, что мозг обладает «иммунными привилегиями» также было связано с представлением ученых о гематоэнцефалическом барьере, – плотном созвездии клеток вокруг кровяных сосудов, ведущих к мозгу. Эти сосуды так плотно упакованы, что препятствуют частицам кровотока (включая иммунные клетки) попадать в головной мозг. Нерушимая природа гематоэнцефалического барьера издавна рассматривалась как доказательство, что мозг остается недоступным для воздействия иммунной системы. (Прим. авт.)

14

Синапсы – микроскопические зазоры между нейронами, позволяющие передавать биоэлектрические и химические сигналы от одного нейрона к следующему. (Прим. авт.)

15

Может показаться, что на этих страницах я не обращаю достаточного внимания на то, как наши паттерны мышления, эмоции, чувства и привычка к руминациям могут со временем влиять на схемы работы нашего мозга, и как обучение избеганию этих негативных шаблонов с помощью таких инструментов, как когнитивно-поведенческая терапия и практики осознанности, может преобразить мозг, приводя к положительным синаптическим изменениям. Читатели моей работы будут знать, что я посвятила две предыдущие книги, «Разрушенное детство» и «Последнее лучшее лекарство», последним исследованиям в области психонейроиммунологии, посвященным тому, как наши жизненные переживания, прошлые травмы, модели мышления и привычки разума глубоко влияют на наш мозг, нашу иммунную систему и наши нынешние переживания.

16

Один знакомый невролог описал Бет как женщину, «похожую на четверной эспрессо». – Эмили Андервуд написала об этом в своей статье «This Woman May Know a Secret to Saving the Brain’s Synapses», Science (August 18, 2016), www.sciencemag.org/news/2016/08/woman-may-know-secret-saving-brain-s-synapses (accessed October 29, 2017).

17

Чашка Петри – лабораторный сосуд, похожий на низкий цилиндр; сделан из стекла, закрывается прозрачной крышкой. (Прим. ред.)

18

В то время Филдс изучал, каким образом нейронные электрические импульсы регулируют генную экспрессию и развитие нейронов. (Прим. авт.)

19

Филдс интересовался шванновскими клетками. – R. Douglas Fields, The Other Brain (New York: Simon & Schuster, 2011).

20

Микроглия впервые получила название и была описана в начале XX века Пио дель Рио-Ортегой, учеником знаменитого Сантьяго Рамон-и-Кахаля, который считался первым неврологом в мире. Когда Ортега впервые обратил внимание на эти клетки, он назвал их микроглией и объединил с тремя другими видами глии. Позже в XX веке ученые пристальнее изучили микроглию и ее роль при травме мозга и инфекциях, непосредственно затрагивающих мозговые ткани, таких как менингит. Доктор Маргарет М. Маккарти, исследовательница и профессор неврологии в медицинском колледже Мэрилендского университета, писала об этом следующим образом: «Микроглиальные клетки рассматривались только в контексте травмы или выполнения обычных уборочных работ, а в остальном считались «латентными». Они оставались инертными и не делали ничего, если не случалась травма». Никто не думал о микроглии в связи с функционированием здорового мозга или нормальным его развитием. (Прим. авт.)

21

Доктор Аксель Ниммерьян, который представил эту работу (Доктор Аксель Ниммерьян, который представил эту работу. – A. Nimmerjahn, F. Kirchhoff, and F. Helmchen, «Resting Microglial Cells Are Highly Dynamic Surveillants of Brain Parenchyma in Vivo», Science 308, no. 5726 (May 27, 2005), 1314–18.), также работал под руководством Барреса. Ниммерьян был одним из первых ученых, запечатлевших микроглию в мозге живой мыши. По словам Барреса, это было «поворотным пунктом» в исследовании микроглии. (Прим. авт.)

22

Хотя на изображениях невооруженному глазу видится, что сами микроглиальные клетки кружатся и перемещаются внутри мозга, в строгом научном понимании это означало наблюдение за микроглиальными «процессами». Проще говоря, это значит, что сами по себе микроглиальные клетки не особенно подвижны. Скорее, они распределяются по мозгу таким образом, что могут постоянно следить за самыми крошечными его частями. Когда щупальца микроглии тянутся к нейронам, они проверяют их состояние только в одном конкретном месте, а их тончайшие удлинения вытягиваются и втягиваются обратно с большой скоростью. Это сходно с передачей нейронных импульсов через синапсы, притом что сами нейроны не двигаются. (Прим. авт.)

23

Но вместо того, чтобы оставаться в теле, как они… – F. Ginhoux, M. Greter, M. Leboeuf, et al., «Fate Mapping Analysis Reveals That Adult Microglia Derive from Primitive Macrophages», Science 330, no. 6005 (November 2010), 841–45. В своей недавней книге Владимир Малетич и Чарльз Рейсон рассказывают о том, что микроглия возникает на самом раннем этапе развития нервной системы, до формирования других глиальных клеток: «Фактически предшественники микроглии мигрируют из желточного мешка и присоединяются к развитию невральной трубки еще до появления клеток-предшественников астроцитов и олигодендроцитов… Раннее партнерство между нейронами и микроглией свидетельствует о ее ключевой роли в развитии мозга» См.: Vladimir Maletic and Charles Raison, The New Mind-Body Science of Depression (New York: W. W. Norton, 2017), 263.

24

По мнению Маргарет Маккарти, Рио Ортега дал неудачное название микроглии, потому что микроглиальные клетки являются настоящими иммунными клетками. Остальная глия имеет совершенно иное происхождение и фактически является клетками нервной системы. По словам Маккарти, «микроглия – это не настоящая глия. Это не нервные, а иммунные клетки. Они – часть иммунной системы». (Прим. авт.)

25

Система комплемента – комплекс защитных белков, включающий около 20 взаимодействующих компонентов, основной функцией которого является гуморальная защита организма от чужеродных агентов и реализация иммунного ответа. (Прим. пер.)

26

Это наблюдается при таких болезнях, как ревматоидный артрит. – A. Laria, A. M. Lurati, M. Marrazza, et al., «The Macrophages in Rheumatic Diseases», Journal of Inflammation Research 9 (February 2016), 1–11.

27

Когда комплементы помечали синапсы. – B. Stevens, N. J. Allen, L. E. Vasquez, et al., «The Classical Complement Cascade Mediates CNS Synapse Elimination», Cell 131, no. 6 (December 14, 2007), 1164–78.

28

Лига плюща – старейшие и наиболее престижные университеты Новой Англии. (Прим. пер.)

29

Я вспоминаю слова Ван Гога. – В своем блоге Brain Pickings Мария Попова делится цитатой о депрессии из писем Винсента Ван Гога в эссе под названием «What Depression Is Really Like», www.brainpickings.org/2016/02/09/depression-william-styron-darkness-visible/ (accessed November 15, 2017).

30

Слово «меланхолия» впервые появилось в английском языке в 1303 году. – William Styron, Darkness Visible (New York: Random House, 1990), 36–37.

31

Термин «истерия» происходит от греческого слова «матка» (hysterika) (Термин «истерия» происходит от греческого слова «матка». – Matt Simon, «Fantastically Wrong: The Theory of the Wandering Wombs That Drove Women to Madness», Wired, May 7, 2014, www.wired.com/2014/05/fantastically-wrong-wandering-womb/ (accessed November 29, 2017). Саймон опирается на эссе Элен Кинг «Once Upon a Text: Hysteria from Hippocrates», в книге Hysteria Beyond Freud by Sander L. Gilman, Helen King, Roy Porter, G. S. Rousseau, and Elaine Showalter (Berkeley: University of California Press, 1993).). Древнегреческие врачи, включая Гиппократа, полагали, что если женщина слишком эмоциональна, возбуждена или часто жалуется на женские недомогания, то она страдает от «блуждающей матки». Считалось, что матка в буквальном смысле перемещается по туловищу, воздействуя на другие органы и вызывая болезненные симптомы. Если она смещалась вверх, то женщина испытывала вялость и оцепенение (которое мы можем описать как депрессию). Если вниз, то женщина «утрачивала речь и здравомыслие» (то, что мы можем описать как приступ паники). И напоследок: в качестве лучшего лекарства от «блуждающей матки» женщине рекомендовали чаще заниматься сексом со своим мужем. (Прим. авт.)

32

В новеллах сэра Артура Конана Дойла о Шерлоке Холмсе он описывает пациентов, страдавших от «мозговой горячки», которую мы сейчас назвали бы депрессией или тревожным расстройством. В то время Конан Дойл не имел представления, насколько прозорливым окажется такое определение. (Прим. авт.)

33

Немногим более ста лет назад урожденный швейцарский психиатр… – William Styron, Darkness Visible (New York: Random House, 1990), 37.

34

Определение прижилось, – хотя, как написал Уильям Страйтон в своих мемуарах… – Там же.

35

Он утверждал, что благодаря прогрессу неврологии стало ясно, что психические расстройства имеют биологическую природу. – Thomas Insel, «Transforming Diagnosis», National Institute of Mental Health (April 29, 2013), www.nimh.nih.gov/about/directors/thomas-insel/blog/2013/transforming-diagnosis.shtml (accessed October 9, 2017).

36

Инсель дошел до утверждения, что NIMH должен отойти от психиатрических категорий, определяемых в официальном «Диагностическом и статистическом руководстве» (DSM) поскольку при изучении нейронных связей исследователи обнаружили, что многие расстройства сходны друг с другом сильнее, чем считалось ранее, несмотря на совершенно разные психиатрические «ярлыки», принятые для их классификации. (Прим. авт.)

37

Утрата синапсов в сетчатке приводит к таким расстройствам, как макулярная дистрофия, глаукома и слепота. – B. Stevens, B. A. Barres, N. J. Allen, et al., «The Classical Complement Cascade Mediates CNS Synapse Elimination», Cell 131, no. 6 (December 2007), 1164–78; G. R. Howell, D. G. Macalinao, G. L. Sousa, et al., «Molecular Clustering Identifies Complement and Endothelin Induction as Early Events in a Mouse Model of Glaucoma», Journal of Clinical Investigation 121, no. 4 (April 2011), 1429–44.

38

Давайте про себя пожалеем мышей и поблагодарим их. Без таких лабораторных исследований мы бы очень мало знали о человеческом мозге или о том, как помочь страдающим людям, поскольку крайне неэтично вскрывать мозг живых людей, чтобы наблюдать за происходящим в реальном времени. (Прим. авт.)

39

Это было первое научное исследование, где предлагались доказательства… – D. P. Schafer, E. K. Lehrman, A. G. Kautzman, et al., «Microglia Sculpt Postnatal Neural Circuits in an Activity and Complement-Dependent Manner», Neuron 74, no. 4 (May 2012), 691–705.

40

Тем временем исследователи из европейской лаборатории молекулярной биологии в Италии… – R. C. Paolicelli, G. Bolasco, F. Pagani, et al., «Synaptic Pruning by Microglia Is Necessary for Normal Brain Development», Science 333, no. 6048 (September 9, 2011), 1456–58.

41

Они даже синтезируют нейропротекторы… – Lisa Bain, Noam I. Keren, and Sheena M. Posey Norris, Biomarkers of Neuroinflammation: Proceedings of a Workshop (Washington, DC: National Academies Press, 2018), 18.

42

В сущности, микроглия непосредственно помогает нейронам расти и образовывать новые соединения. – A. Miyamoto, H. Wake, A. W. Ishikawa, et al., «Microglia Contact Induces Synapse Formation in Developing Somatosensory Cortex», Nature Communications (August 25, 2016), 12540.

43

Цитокины – пептидные информационные молекулы. Известно более 30 видов цитокинов, имеющих отношение к иммунной системе. В данном случае, речь идет о провоспалительных цитокинах. (Прим. пер.)

44

Теперь ученые предполагают, что когда микроглия начинает действовать в мозге. – S. J. Yu, J. W. VanRyzin, M. Perez-Pouchoulen, et al., «Temporary Depletion of Microglia during the Early Postnatal Period Induces Lasting Sex-Dependent and Sex-Independent Effects on Behavior in Rats», eNeuro 3, no. 6 (November—December 2016), dx.doi.org/10.1523/ENEURO.0297-16.2016.

45

В 2016 году, благодаря щедрому финансированию из негосударственных фондов… – B. Stevens, S. Hong, B. A. Barres, et al., «Complement and Microglia Mediate Early Synapse Loss in Alzheimer Mouse Models», Science 352, no. 6286 (May 2016), 712–16.

46

У пациентов с этим заболеванием наблюдался аномально высокий уровень молекулярных комплементов… – Emily Underwood, «This Woman May Know a Secret to Saving the Brain’s Synapses», Science (August 18, 2016), www.sciencemag.org/news/2016/08/woman-may-know-secret-saving-brain-s-synapses (accessed October 29, 2017).

47

Это согласовывалось с работой других исследователей. – M. L. MacDonald, J. Alhassan, J. T. Newman, et al., «Selective Loss of Smaller Spines in Schizophrenia», American Journal of Psychiatry 174, no. 6 (June 1, 2017), 586–94; D. A. Lewis, S. J. Dienel, and H. H. Bazmi, «Development of Transcripts Regulating Dendritic Spines in Layer 3 Pyramidal Cells of the Monkey Prefrontal Cortex: Implications for the Pathogenesis of Schizophrenia», Neurobiology of Disease 105 (September 2017), 132–41.

48

Согласно этой теории, известной как «гипотеза обрезки», симптомы шизофрении и связанных с ней заболеваний (таких как биполярное расстройство) происходят от избыточной ликвидации синапсов в чувствительные периоды развития мозга. Например, в подростковом возрасте и ранней молодости. (Прим. авт.)

49

В 2016 году коллега Бет, генетик Стивен Макэрролл… – A. Sekar, A. R. Bialas, H. de Rivera, et al. «Schizophrenia Risk from Complex Variation of Complement Component 4», Nature 530, no. 7589 (2016), 177–83; Lisa Bain, Noam I. Keren, and Sheena M. Posey Norris, Biomarkers of Neuroinflammation: Proceedings of a Workshop (Washington, DC: National Academies Press, 2018), 19–34.

50

Лоис Лоури (р. 1937) – американская детская писательница. (Прим. пер.)

51

Когда дети сталкиваются с хроническим и непредсказуемым стрессом… – J. E. Lin, T. C. Neylan, E. Epel, et al., «Association of Childhood Adversity and Adulthood Trauma with C-Reactive Protein: A Cross-Sectional Population-Based Study», Brain, Behavior, and Immunity 53 (March 2016), 105–12.

52

А это, в свою очередь, «перезагружает» и усиливает ее… – B. Labonté, M. Suderman, G. Maussion, et al., «Genome-Wide Epigenetic Regulation by Early Life Trauma», Archives of General Psychiatry 69, no. 7 (July 2012), 722–31; S. E. Romens, J. McDonald, J. Svaren, et al., «Associations Between Early Life Stress and Gene Methylation in Children», Child Development 86, no. 1 (January/February 2015); M. J. Meaney and M. Szyf, «Environmental Programming of Stress Responses Through DNA Methylation: Life at the Interface Between a Dynamic Environment and a Fixed Genome», Dialogues, Clinical Neuroscience 7, no. 2 (2005), 103–23; and M. Suderman, P. O. McGowan, A. Sasaki, et al., «Conserved Epigenetic Sensitivity to Early Life Experience in the Rat and Human Hippocampus», Proceedings of the National Academy of Sciences 109, suppl. 2 (October 16, 2012), 17266–72.

53

Исследователи из Йельского университета недавно обнаружили. – N. Weder, H. Zhang, K. Jensen, et al., «Child Abuse, Depression, and Methylation in Genes Involved with Stress, Neural Plasticity, and Brain Circuitry», Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry 53, no. 4 (April 2014), 417–24.

54

Именно поэтому дети, живущие в условиях хронического и непредсказуемого стресса. – S. R. Dube, D. Fairweather, W. S. Pearson, et al., «Cumulative Childhood Stress and Autoimmune Diseases in Adults», Psychosomatic Medicine 71, no. 2 (February 2009), 243–50; M. Dong, W. H. Giles, V. J. Felitti, et al., «Insights into Causal Pathways for Ischemic Heart Disease: Adverse Childhood Experiences Study», Circulation 110, no. 13 (September 28, 2004), 1761–66; D. W. Brown, R. F. Anda, V. J. Felitti, et al., «Adverse Childhood Experiences Are Associated with the Risk of Lung Cancer: A Prospective Cohort Study», BioMed Central Public Health (January 19, 2010), 20; and R. D. Goodwin and M. B. Stein, «Association Between Childhood Trauma and Physical Disorders Among Adults in the United States», Psychological Medicine 34, no. 3 (April 2004), 509–20. Более подробную информацию о связи НДП и заболеваниями, см.: www.cdc.gov/ace/outcomes.htm. B. Z. Yang, H. Zhang, G. Wenjing, et al., «Child Abuse and Epigenetic Mechanisms of Disease Risk», American Journal of Preventive Medicine 44, no. 2 (February 2013), 101–17.

55

Мы также знаем, что дети, которые в раннем возрасте переживают тяжелую стрессовую нагрузку… – D. P. Chapman, C. L. Whitfield, V. J. Felitti, et al., «Adverse Childhood Experiences and the Risk of Depressive Disorders in Adulthood», Journal of Affective Disorders 82, no. 2 (October 15, 2004), 217–25.

56

Когда исследователи проводят сканирование мозга у взрослых людей… – M. A. Sheridan, N. A. Fox, C. H. Zeanah, et al., «Variation in Neural Development as a Result of Exposure to Institutionalization Early in Childhood», Proceedings of the National Academy of Sciences 109, no. 32 (August 7, 2012), 12927–32.

57

Это подразумевает ускоренное отмирание его (гиппокампа) нейронов… – L. Schmaal, D. J. Veltman, T. G. M. van Erp, et al., «Subcortical Brain Alterations in Major Depressive Disorder: Findings from the ENIGMA Major Depressive Disorder Working Group», Molecular Psychiatry 21, no. 6 (June 2016), 806–12.

58

Это значит, что мозг детей вроде Джейсона мог претерпеть изменение синаптических связей… – R. J. Herringa, R. M. Birn, P. L. Ruttle, et al., «Childhood Maltreatment Is Associated with Altered Fear Circuitry and Increased Internalizing Symptoms by Late Adolescence», Proceedings of the National Academy of Sciences 110, no. 47 (November 19, 2013), 19119–24; E. R. Edmiston, F. Wang, C. M. Mazure, et al., «Corticostriatal-Limbic Gray Matter Morphology in Adolescents with Self-Reported Exposure to Childhood Maltreatment», Archives of Pediatrics & Adolescent Medicine 165, no. 12 (December 2011), 1069–77; and J. Czerniawski and J. F. Guzowski, «Acute Neuroinflammation Impairs Context Discrimination Memory and Disrupts Pattern Separation Processes In Hippocampus», Journal of Neuroscience 34, no. 37 (September 10, 2014), 12470–80.

59

Пациенты вроде Кэти, страдающие от большого депрессивного расстройства. – R. Haapakoski, J. Mathieu, K. P. Ebmeier, et al., «Cumulative Meta-Analysis of Interleukins 6 and Iβ, Tumour Necrosis Factor α and C-Reactive Protein in Patients with Major Depressive Disorder», Brain, Behavior, and Immunity 49 (October 2015), 206–15; and M. S. Cepeda, P. Stang, and R. Makadia, «Depression Is Associated with High Levels of C-Reactive Protein and Low Levels of Fractional Exhaled Nitric Oxide: Results from the 2007–2012 National Health and Nutrition Examination Surveys», Journal of Clinical Psychiatry 77, no. 12 (December 2016), 1666–71.

60

А у десятилетних детей… – G. M. Khandaker, R. M. Pearson, P. B. Jones, et al., «Association of Serum Interleukin 6 and C-Reactive Protein in Childhood with Depression and Psychosis in Young Adult Life: A Population-Based Longitudinal Study», JAMA Psychiatry 71, no. 10 (October 2014), 1121–28.

61

В 2015 году исследователи обнаружили повышенный уровень цитокина. – R. N. Spengler, V. Fasick, S. Samankan, et al., «The Hippocampus and TNF: Common Links Between Chronic Pain and Depression», Neuroscience & Behavioral Review 53 (June 2015), 139–59.

62

У больных биполярным аффективным расстройством уровень воспалительных биомаркеров резко повышается… – E. Brietzke, L. Sterts, B. S. Fernandes, et al., «Comparison of Cytokine Levels in Depressed, Manic and Euthymic Patients with Bipolar Disorder», Journal of Affective Disorders 116, no. 3 (August 2009), 214–17; H. Yamamori, T. Ishima, Y. Yasuda, et al., «Assessment of a Multi-Assay Biological Diagnostic Test for Mood Disorders in a Japanese Population», Neuroscience Letters 612 (January 26, 2016), 167–71; F. Dickerson, E. Katsafanas, L. A. Schweinfurth, et al., «Immune Alterations in Acute Bipolar Depression», Acta Psychiatrica Scandinavica 132, no. 3 (September 2015), 204–10.

63

Психоневрологи также обнаружили связи между физическими воспалительными биомаркерами и генерализованным тревожным расстройством… – R. Hou, M. Garner, C. Holmes, et al., «Peripheral Inflammatory Cytokines and Immune Balance in Generalised Anxiety Disorder: Case-Controlled Study», Brain, Behavior, and Immunity 62 (May 2017), 212–18; H. Engler, P. Brendt, J. Wischermann, et al., «Selective Increase of Cerebrospinal Fluid IL-6 During Experimental Systemic Inflammation in Humans: Association with Depressive Symptoms», Molecular Psychiatry 22 (October 2017), 1448–54; A. H. Miller and C. L. Raison, «The Role of Inflammation in Depression: From Evolutionary Imperative to Modern Treatment Target», Nature Reviews: Immunology 16 (December 2015), 22–34; M. B. Howren, D. M. Lamkin, and J. Suls, «Associations of Depression with C-Reactive Protein, IL-1, and IL-6: A Meta-Analysis», Psychosomatic Medicine 71, no. 2 (February 2009), 171–86; Y. Dowlati, N. Herrmann, W. Swardfager, et al., «A Meta-Analysis of Cytokines in Major Depression», Biological Psychiatry 67 no. 5 (March 1, 2010), 446–57; Lisa Bain, Noam I. Keren, and Sheena M. Posey Norris, Biomarkers of Neuroinflammation: Proceedings of a Workshop (Washington, DC: National Academies Press, 2018), 25.

64

То же самое происходит при шизофрении. – F. P. Hartwig, M. C. Borges, B. L. Horta, et al., «Inflammatory Biomarkers and Risk of Schizophrenia: A 2-Sample Mendelian Randomization Study», JAMA Psychiatry 74, no. 12 (December 2017), 1226–33.

65

Более того, это справедливо даже в тех случаях, когда у них нет признаков физических заболеваний. – C. L. Raison, C. A. Lowry, G.A.W. Rook, «Inflammation, Sanitation and Consternation: Loss of Contact with Co-Evolved, Tolerogenic Micro-Organisms and the Pathophysiology and Treatment of Major Depression», Archives of General Psychiatry 67, no. 12 (December 2010), 1211–24.

66

Наверное, самым поразительным можно признать тот факт, что в 2017 году исследователи из университета Джонса Хопкинса обнаружили… – F. Dickerson, H. C. Wilcox, M. Adamos, et al., «Suicide Attempts and Markers of Immune Response in Individuals with Serious Mental Illness», Journal of Psychiatric Research 87 (April 2017), 37–43; F. Dickerson, M. Adamos, E. Katsafanas, et al., «The Association Between Immune Markers and Recent Suicide Attempts in Patients with Serious Mental Illness: A Pilot Study», Psychiatry Research 255 (September 2017), 8–12.

67

Активизация стандартной воспалительной реакции иммунной системы… – Moises Velasquez-Manoff, «When the Body Attacks the Mind», The Atlantic (July/August 2016), www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/07/when-the-body-attacks-the-mind/485564/ (accessed October 12, 2017).

68

У людей с аутизмом тоже наблюдается повышенный уровень воспалительных маркеров иммунной системы (У людей с аутизмом тоже наблюдается повышенный уровень воспалительных маркеров иммунной системы… – G. B. Choi, Y. S. Yim, H. Wong, et al., «The Maternal Interleukin-17a Pathway in Mice Promotes Autism-Like Phenotypes in Offspring», Science 351, no. 6276 (February 26, 2016), 933–39.). (Прим. авт.)

69

Разумеется, у людей этот процесс занимает больше времени. – T. Kreisel, M. G. Frank, T. Licht, et al., «Dynamic Microglial Alterations Underlie Stress-Induced Depressive-Like Behavior and Suppressed Neurogenesis», Molecular Psychiatry 19, no. 6 (June 2014), 699–709.

70

Теперь ученые полагают, что большинство молекулярных причин депрессии связано с нейронным воспалением… – Там же.

71

Периоды обострения тревожных симптомов и депрессии. – G. Singhal and B. T. Baune, «Microglia: An Interface Between the Loss of Neuroplasticity and Depression», Frontiers in Cellular Neuroscience 11 (September 8, 2017), 270.

72

В недавнем исследовании, опубликованном в JAMA Psychiatry. – E. Setiawan, A. A. Wilson, R. Mizrahi, et al., «Role of Translocator Protein Density, a Marker of Neuroinflammation, in the Brain During Major Depressive Episodes», JAMA Psychiatry 72, no. 3 (March 2015), 268–75.

73

Пациенты вроде Лайлы, страдающие обсессивно-компульсивным расстройством. – S. Attwells, E. Setiawan, A. A. Wilson, et al., «Inflammation in the Neurocircuitry of Obsessive-Compulsive Disorder», JAMA Psychiatry 74, no. 8 (August 2017), 833–40.

74

В 2017 году было объявлено о сходном открытии. – A. R. Bialas, J. Presumey, A. Das, et al., «Microglia-Dependent Synapse Loss in Type 1 Interferon-Mediated Lupus», Nature 546, no. 7659 (June 22, 2017), 539–43.

75

Сходным образом, у пациентов с рассеянным склерозом, которые сообщают о когнитивных проблемах и расстройстве памяти… – C. F. Lucchinetti, F. G. Bogdan, B. F. Popescu, et al., «Inflammatory Cortical Demyelination in Early Multiple Sclerosis», New England Journal of Medicine 365, no. 23 (December 8, 2011), 2188–97; R. Sankowski, S. Mader, and S. I. Valdes-Ferrer, «Systemic Inflammation and the Brain: Novel Roles of Genetic, Molecular, and Environmental Cues as Drivers of Neurodegeneration», Frontiers in Cellular Neuroscience 9 (February 2, 2015), 28.

76

У пациентов с болезнью Крона. – D. R. van Langenberg, G. W. Yelland, S. R. Robinson, et al., «Cognitive Impairment in Crohn’s Disease Is Associated with Systemic Inflammation, Symptom Burden and Sleep Disturbance», United European Gastroenterology Journal 5, no. 4 (June 2017), 579–87.

77

Гиперактивная иммунная система их тела… каким-то образом пробуждает активность микроглии. – Там же. Авторы исследования отмечают: «Хотя основы этого эффекта не вполне понятны, эксперименты на грызунах показали, что воспаление прямой кишки приводит к повышению воспалительной активности микроглии в гиппокампе, а это в свою очередь, влечет сильное повреждение постсинаптических реакций». Также см.: K. Riazi, M. A. Galic, A. C. Kentner, et al., «Microglia-Dependent Alteration of Gluamatergic Synaptic Transmission and Plasticity in the Hippocampus During Peripheral Inflammation», Journal of Neuroscience 35, no. 12 (March 25, 2015), 4942–52.

78

При позитронно-эмиссионном томографическом сканировании у мужчин с аутизмом. – Virginia Hughes, «Brain Imaging Study Points to Microglia as Autism Biomarker», Spectrum, January 10, 2013, spectrumnews.org/news/brain-imaging-study-points-to-microglia-as-autism-biomarker/ (accessed October 12, 2017); and J. L. Frost and D. P. Schafer, «Microglia: Architects of the Developing Nervous System», Trends in Cell Biology 26, no. 8 (August 1, 2016), 587–96.

79

У людей с аутизмом активность микроглии… – S. Katsuaki, G. Sugihara, Y. Ouchi, et al., «Microglial Activation in Young Adults with Autism Spectrum Disorder», JAMA Psychiatry 70, no. 1 (January 2013); Y. Mizoguchi and A. Monji, «Microglial Intracellular Ca2+ Signaling in Synaptic Development and Its Alterations in Neurodevelopmental Disorders», Frontiers in Cellular Neuroscience 11 (March 17, 2017), 69; and S. Gupta, S. E. Ellis, F. N. Ashar, et al., «Transcriptome Analysis Reveals Dysregulation of Innate Immune Response Genes and Neuronal Activity-Dependent Genes in Autism», Nature Communications 5 (December 2014), 5748.

80

Микроглия также способствует прогрессу болезни Паркинсона. – S. R. Subramaniam and H. J. Federoff, «Targeting Microglial Activation States as a Therapeutic Avenue in Parkinson’s Disease», Frontiers in Aging Neuroscience 9 (June 2017), 176.

81

…и даже воздействию вируса лихорадки Западного Нила. – M. J. Vasek, C. Garber, D. Dorsey, et al., «A Complement-Microglial Axis Drives Synapse Loss during Virus-Induced Memory Impairment», Nature 534, no. 7608 (June 2016), 538–43.

82

Нейроиммуннология помогает понять… – W. W. Eaton, M. G. Pedersen, P. R. Nielsen, et al., «Autoimmune Diseases, Bipolar Disorder, and Non-Affective Psychosis», Bipolar Disorders 12, no. 6 (September 2010), 638–46.

83

А люди с депрессией были сильнее подвержены аутоиммунным заболеваниям… – J. Euesden, A. Danese, C. M. Lewis, et al., «A Bidirectional Relationship Between Depression and the Autoimmune Disorders: New Perspectives from the National Child Development Study», PLOS One 12, no. 3 (March 6, 2017), e0173015.

84

Если перефразировать слова философа науки Томаса Куна… – Томас Кун, философ науки XX века, называл интервал между научным открытием и сдвигом парадигмы в сознании ученых и других людей, «обыкновенной наукой». С его точки зрения, наука по своей природе консервативна и не хочет отказываться от прежних идей без убедительных доказательств. Подавляющее большинство ученых принимает единственную научную идеологию как отправной пункт, на котором они выстраивают свою точку зрения. Она становится для них основой, исходя из которой они воспринимают научный мир в целом до такой степени, что не могут выйти за рамки своей идеологии, даже если исследования явно свидетельствуют о ее неполноценности.

85

Иногда можно услышать, что нам больше известно… – Matt Haig, «Kurt Cobain Was Not a ‘Tortured Genius,’ He Had an Illness», The Telegraph, April 5, 2015. В этой статье Хейг пишет: «Неврологии не больше ста лет, и она еще находится в детском возрасте, а научное представление о мозге слишком далеко от идеального. Нам больше известно о спутниках Юпитера и кольцах Сатурна, чем о том, что творится в собственной черепной коробке». Вы можете прочитать его превосходную статью здесь: www.telegraph.co.uk/men/thinking-man/11515605/Kurt-Cobain-was-not-a-tortured-genius-he-had-an-illness.html (accessed November 5, 2017).

86

Т-клетки или Т-лимфоциты – вид клеток иммунной системы млекопитающих и человека. (Прим. ред.)

87

Когда он возвращал T-клетки на прежнее место, мыши снова могли обучаться. – J. Kipnis, H. Cohen, M. Cardon, et al., «T-Cell Deficiency Leads to Cognitive Dysfunction: Implications for Therapeutic Vaccination of Schizophrenia and Psychiatric Conditions», Proceedings of the National Academy of Sciences 101, no. 21 (May 2004), 8180–85.

88

Его интересовало, могут ли T-клетки человеческого организма взаимодействовать с микроглией. – I. Shaked, Z. Porat, R. Gersner, et al., «Early Activation of Microglia as Antigen-Presenting Cells Correlates with T Cell—Mediated Protection and Repair of the Injured Central Nervous System», Journal of Neuroimmunology 146, no. 1–2 (January 2004), 84–93.

89

В 2010 году он опубликовал работу… – N. C. Derecki, A. N. Cardani, C. H. Yang, et al., «Regulation of Learning and Memory by Meningeal Immunity: A Key Role for IL-4», Journal of Experimental Medicine 207, no. 5 (May 2010), 1067–80. Ранее, в 2006 году, Кипнис опубликовал статью, где изучал возможность (с учетом накопленных доказательств того, что нейродегенеративные расстройства центральной нервной системы связаны с воспалением), что все нейродегенеративные болезни связаны с аномалиями иммунной системы. См.: M. Schwartz, O. Butovsky, and J. Kipnis, «Does Inflammation in an Autoimmune Disease Differ from Inflammation in Neurodegenerative Diseases? Possible Implications for Therapy», Journal of Neuroimmune Pharmacology 1, no. 1 (March 2006), 4–10.

90

Но Луво увидел систему лимфатических сосудов… – Эти эксперименты продолжались в течение нескольких месяцев, и только после многочисленных попыток с маркерным выделением лимфатических сосудов ученые убедились, что это действительно они.

91

Ученые пользуются флуоресцентными маркерами… – В этой главе я употребляю термин «маркеры», хотя Кипнис и его коллеги используют слово «реагенты» для обозначения этих веществ.

92

Это было неопровержимое доказательство. – Jonathan Kipnis, «The Seventh Sense», Scientific American, August 2018, 29–35. A. Louveau, I. Smirnov, J. Keyes, et al., «Structural and Functional Features of Central Nervous System Lymphatics», Nature 523, no. 7560 (July 16, 2015), 337–41.

93

Лаборатория Кипниса, в сотрудничестве с группой исследователей… – M. Absinta, S. K. Ha, G. Nair, et al., «Human and Nonhuman Primate Meninges Harbor Lymphatic Vessels That Can Be Visualized Noninvasively by MRI», eLife 6 (October 3, 2017), e29738. Исследователи смогли показать, что эти лимфатические сосуды присутствуют в мозге обезьян и в человеческом мозге

94

T-клетки, белые кровяные клетки и микроглия обмениваются сигналами через лимфатические сосуды. – N. Lou, T. Takano, Y. Pei, et al., «Purinergic Receptor P2RY12-Dependent Microglial Closure of the Injured Blood-Brain Barrier», Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 4 (January 26, 2016), 1074–79.

95

Мозг и тело также могут обмениваться сообщениями через другие порталы. Судя по всему, микроглия является ключевым игроком в поддержании гематоэнцефалического барьера. Когда она ощущает угрозу для этого барьера, то устремляется туда для очистки фрагментов мертвых или поврежденных клеток и запечатывает травмированный участок. Получает ли при этом микроглия сигналы от иммунной системы? Мы пока не знаем. (Прим. авт.)

96

Разумеется, осталось еще много вопросов. – A. Louveau, B. A. Plog, S. Antila, et al., «Understanding the Functions and Relationships of the Glymphatic System and Meningeal Lymphatics», Journal of Clinical Investigation 127, no. 9 (September 2017), 3210–19.

97

Кипнис указывает, что лимфатические сосуды в менингеальных полостях мозга не следует путать с глимфатической системой центральной нервной системы (ЦНС). Глимфатическая система, которая окружает позвоночник и мозг и переносит спинномозговую жидкость через мозговые ткани, таким образом «омывая» мозг и очищая его от мусора, «находится под непосредственным управлением менингеальных лимфатических сосудов». (Прим. авт.)

98

За последний год каждая шестая девочка-подросток сообщала о клинической депрессии. – R. Mojtabai, M. Olfson, and B. Han, «National Trends in the Prevalence and Treatment of Depression in Adolescents and Young Adults», Pediatrics 138, no. 6 (December 2016), e20161878.

99

В исследовании ста тысяч детей… – J. Breslau, S. E. Gilman, B. D. Stein, et al., «Sex Differences in Recent First-Onset Depression in an Epidemiological Sample of Adolescents», Translational Psychiatry 7, no. 5 (May 2017), e1139.

100

К семнадцати годам до 36 % девушек сообщает о депрессивных эпизодах. – Тамже.

101

Согласно данным Национального института здоровья… – «Major Depression: Prevalence of Major Depressive Episode Among Adolescents», National Institute of Mental Health, www.nimh.nih.gov/health/statistics/prevalence/major-depression-among-adolescents.shtml (accessed November 6, 2017).

102

В 2014 году 535 педиатров из поликлиник… – «Rising Mental Health Issues Facing Our Children, in Five Charts», The Atlantic, 2014, www.theatlantic.com/sponsored/athena-where-does-it-hurt/ (accessed November 6, 2017).

103

С 2010 по 2013 год… – Там же.

104

Авторы исследования написали. – G. Plemmons, «Trends in Suicidality and Serious Self-Harm for Children 5–17 Years at 32 U.S. Children’s Hospitals, 2008–2015”. Доклад был представлен 7 мая 2017 года на совещании педиатрических научных сообществ в Сан-Франциско. Соединенные Штаты не одиноки в этой тенденции. За последние шесть лет в Канаде на треть выросла экстренная госпитализация детей и молодых людей с психическими расстройствами и наркотическими проблемами. См.: S. Gandhi, M. Chiu, K. Lam, et al., «Mental Health Service Use Among Children and Youth in Ontario: Population-Based Trends over Time», Canadian Journal of Psychiatry 61, no. 2 (February 2016), 119–24. Только за последние пять лет попытки самоубийств среди подростков увеличились на 23 %, а количество детей в возрасте от 13 до 18 лет, совершивших суицид, подскочило на 31 %. См.:. J. M. Twenge, T. E. Joiner, M. L. Rogers, et al., «Increases in Depressive Symptoms, Suicide-Related Outcomes, Suicide Rates Among U.S. Adolescents After 2010 and Links to Increased New Media Screen Time», Clinical Psychological Science (published online November 14, 2017), 1–15. Самоубийство также стало второй главной причиной смерти людей в возрасте от 15 до 34 лет. См.: «Suicide Is a Leading Cause of Death in the United States», National Institute of Mental Health, www.nimh.nih.gov/health/statistics/suicide/index.shtml#part_154968 (accessed November 6, 2017).

105

Разумеется, страдают не только дети и подростки. – A. Case and A. Deaton, «Rising Morbidity and Mortality in Midlife Among White Non-Hispanic Americans in the 21st Century», Proceedings of the National Academy of Sciences 112, no. 49 (December 2015), 15078–83. Рост уровня депрессии, суицидов и смертей от передозировки наркотиками в середине жизни является одной из главных причин высокой смертности в этом возрасте. Два исследователя из Принстона написали: «Этот документ подтверждает очевидный рост смертности от любых причин среди женщин и мужчин среднего возраста, не испанского происхождения в США за период с 1999 по 2013 год. Такая перемена отменила десятилетия прогресса в снижении смертности и была уникальна для США. Ни одна другая богатая страна не имела сходного разворота… Сообщения об ухудшении физического и психического здоровья и способности заниматься повседневными делами, о распространении хронических болей, неспособности к работе и клиническом ухудшении функции печени указывают на общий высокий уровень расстройств среди населения… Если взять уровень смертности людей в возрасте 45–54 лет, 96000 смертельных случаев можно было бы предотвратить в период с 1999 по 2013 год, из них 7000 только в 2013 году. Нынешнее ухудшение общего здоровья указывает на опасный общенациональный кризис среднего возраста». В наши дни большое депрессивное расстройство является самой главной причиной инвалидности во всем мире. См.: «Data on Behavioral Health in the United States», American Psychological Association, www.apa.org/helpcenter/data-behavioral-health.aspx (accessed November 6, 2017). Конечно, растущий уровень психических расстройств не только американская проблема: большое депрессивное расстройство находится в списке десяти главных заболеваний во всем мире. См.: C. J. L. Murray and A. D. Lopez, «Measuring Global Health: Motivation and Evolution of the Global Burden of Disease Study», Lancet 390, no. 10100 (September 16, 2017), 1460–64. В Англии одна шестая часть населения в возрасте от 16 до 64 лет теперь испытывает диагностированные проблемы с психикой. См.: David Brown and Nick Triggle, «Mental Health: 10 Charts on the Scale of the Problem», BBC News, September 30, 2017, www.bbc.com/news/health-41125009 (accessed November 6, 2017). А в 2016 году 1,1 миллиард людей во всем мире жили с психиатрическими расстройствами или наркоманией.

106

Уровень самоубийств среди взрослых людей резко увеличился… – J. A. Phillips, A. V. Robin, C. N. Nugent, et al., «Understanding Recent Changes in Suicide Rates Among the Middle-aged: Period or Cohort Effects?” Public Health Report 125, no. 5 (September—October 2010), 680–88. Согласно данным Центров по контролю и профилактике заболеваний США (CDC), в 2015 году суицид занимал десятое место в списке главных причин смертности в США, ежегодно унося жизнь 44 000 человек. Иными словами более 100 американцев ежедневно свершали самоубийство. См. радиошоу репортера Джека Родолико «Heroin Diaries», прошедшее в эфире станции Reveal 26 октября, 2017 года, где он поделился статистикой смертей от героина и опиатов в США. www.revealnews.org/episodes/heroin-diaries/ (accessed December 6, 2017).

107

Только в 2017 году 52 000 американцев умерли от передозировки героином. – Там же.

108

Кандидат медицинских наук Дори Шафер в 2017–2019 годах получила грант для молодых ученых от Фонда исследований мозга и поведения (эта некоммерческая организация финансирует исследования в области психического здоровья). Также она стала лауреатом премии 2016–2018 годов от Фонда исследований детского здоровья имени Чарльза Г. Худа. (Прим. авт.)

109

Давайте представим, что сейчас примерно 1500 год… – S. Gagneux, «Host-Pathogen Coevolution in Human Tuberculosis», Philosophical Translations of the Royal Society of London, Biological Sciences 364, no. 159 (March 19, 2012), 850–59.

110

Вам хочется свернуться в клубок… – G. M. Slavich and M. R. Irwin, «From Stress to Inflammation and Major Depressive Disorder: A Social Signal Transduction Theory of Depression», Psychological Bulletin 140, no. 3 (May 2014), 774–815.

111

«Болезненное поведение» в качестве реакции на патогены играло чрезвычайно важную роль для выживания человечества. Интересно, что многие другие животные, включая стайных птиц, не проявляют признаков «болезненного поведения». Они могут выглядеть совершенно нормально вплоть до своей гибели. (Прим. авт.)

112

Иммунные системы наших предков стали «высокообразованными»… – Доктор Джонатан Кипнис искал связующее звено между иммунной системой и социальным поведением. Он предполагает, что в эволюционном контексте, по мере того, как люди становятся общественными животными, они начинают формировать более мощную и зрелую иммунную реакцию для защиты от всех заразных патогенов, которые мы передаем друг другу в повседневных контактах. Это служит биологическим императивом: мужчины и женщины должны общаться друг с другом и формировать семейные узы, чтобы заводить детей и продолжать развитие человечества. По хитроумному замыслу природы, наши мозги и микробы развивались таким образом, чтобы мы одновременно были способны к общению и защищены от патогенов. Повышая общий уровень цитокиновой реакции на микробы и патогенны, мы можем пережить больше напряженных общественных ситуаций, предаваться любви и иметь больше детей. (Этот повышенный уровень воспалительной реакции сильно отличается от значительно более острого «цитокинового шторма», который можно наблюдать во время болезни, прямой угрозы или депрессии.) Это значит, что слишком слабая иммунная реакция тоже может представлять проблему. К примеру, Кипнис недавно обнаружил, что если убирать определенные цитокиновые сигналы из менингеальных полостей, то мыши теряют все социальные навыки. Схемы нейронных связей в области фронтальных долей мозга (области, которая отвечает за повседневное повеление и черты личности) подвержены изменениям. Они оказываются сходными с теми, которые мы наблюдаем у людей с аутизмом. Сигналы, передаваемые иммунной системой тела в мозг, должны находиться в нормальном диапазоне; не слишком много, но и не слишком мало. Мозг принимает решения о дальнейших действиях, и патогены много тысячелетий помогали ему это делать. По словам Кипниса, «Моя личность отчасти сформирована иммунной системой» См.: «A. J. Filiano, Y. Xu, N. J. Tustison, et al., «Unexpected Role of Interferon-γ in Regulating Neuronal Connectivity and Social Behaviour», Nature 535, no. 7612 (July 12, 2016), 425–29.

113

Поэтому один из методов лечения аутоиммунных заболеваний включает так называемую гельминтную терапию, когда врач целенаправленно вводит безвредных кишечных червей (гельминтов) в желудочно-кишечный тракт пациента. Люди эволюционировали вместе с гельминтами в естественной среде обитания, поэтому наша иммунная система распознает их как старых, хорошо знакомых врагов, и знает, что нужно делать с ними. В современной медицине врачи пользуются ими для переориентирования сбитой с толку и перевозбужденной иммунной системы. Они пытаются сделать так, чтобы она атаковала червей, а не ткани пациента. Это часто помогает облегчить симптомы некоторых аутоиммунных заболеваний и астмы. Исследования показали, когда новорожденных крыс подвергают бактериальным инфекциям (В исследованиях на животных, когда новорожденных крыс подвергают бактериальным инфекциям… – L. L. Williamson, E. A. McKenney, Z. E. Holzknecht, et al., «Got Worms? Perinatal Exposure to Helminths Prevents Persistent Immune Sensitization and Cognitive Dysfunction Induced by Early-Life Infection», Brain, Behavior, and Immunity 51 (January 2016), 14–28.), уровень воспалительных цитокинов повышается, что вызывает нейронное воспаление, спровоцированное микроглией. Впоследствии у этих крыс развиваются когнитивные расстройства, проблемы с обучением и с памятью. Но когда исследователи сначала вводят гельминтов, у зараженных бактериальными инфекциями новорожденных крыс не возникает когнитивных расстройств. Гельминты защищают мозг крысят, удерживая микроглию от воспалительной реакции. (Прим. авт.)

114

Тем не менее, все они (химикаты) одобрены к применению Агентством по охране окружающей среды… – Подробнее об этом, см. мою книгу The Autoimmune Epidemic: Bodies Gone Haywire in a World out of Balance (New York: Touchstone, 2008).

115

Новое понимание эволюционной связи между депрессией и иммунной реакцией во многом обусловлено исследованиями Рейсона и Эндрю Миллера, доктора медицины и директора программы иммунологии поведения на факультете психиатрии и наук о поведении в университете Эмори. (Прим. авт.)

116

Стрессовая реакция работает так. Когда вы сражаетесь с волком, включается симпатическая нервная система. В мозге и теле происходит выброс адреналина; руки и ноги становятся сильнее и работают быстрее. Давайте представим, что вы победили. Уф-ф! К тому времени, когда вы возвращаетесь в теплый и уютный дом и рассказываете о своих приключениях за ужином с блюдами из тушеной крольчатины, стрессовая реакция в организме начинает возвращаться к норме, и включается парасимпатическая нервная система. Так мы развивались со временем, перед лицом эмоциональных стрессовых факторов, чтобы оставаться в живых в мире с хищниками. Мы проходили через обе половины «стрессового цикла», – сначала становились сильнее, быстрее и бдительнее, а потом, когда стрессовая ситуация оставалась в прошлом, мы возвращались к здоровому состоянию релаксации, душевного и физического равновесия. (Прим. авт.)

117

Он оказывался беззащитным перед природными стихиями, хищниками… – C. L. Raison and A. H. Miller, «Pathogen-Host Defense in the Evolution of Depression: Insights into Epidemiology, Genetics, Bioregional Differences and Female Preponderance», Neuropsychopharmacology 42, no. 1 (January 2017), 5–27.

118

Рейсон убежден, что многие из этих микробов были полезными и обладали мощным противовоспалительным эффектом, когда они входили в контакт с организмом человека (Рейсон убежден, что многие из этих микробов были полезными и обладали мощным противовоспалительным эффектом… – M. G. Frank, L. K. Fonken, S. D. Dolzani, et al., «Immunization With Mycobacterium Vaccae Induces an Anti-Inflammatory Milieu in the CNS: Attenuation of Stress-Induced Microglial Priming, Alarmins and Anxiety-Like Behavior», Brain, Behavior, and Immunity 73 (October 2018), 352–63.). К примеру, одним из таких микроорганизмов является Mycobacterium vaccae – противовоспалительная бактерия, которая «обладает антиканцерогенным действием и эффектами антидепрессанта». Когда исследователи лечили мышей с помощью нее, уровень воспалительной реакции микроглии понижался, а содержание противовоспалительных факторов в гиппокампе повышалось, одновременно успокаивая тревожное поведение. Mycobacterium vaccae также смягчает нейровоспалительные и поведенческие воздействия стресса на головной мозг, помогая вырабатывать устойчивость к волнительным ситуациям. Однако теперь мы больше не можем вступать в контакт с множеством полезных и вредных микробов, вместе с которыми развивался наш вид. И это тоже изменяет нашу иммунную реакцию на повседневный стресс и влияние внешних токсинов, такими способами, которые мы только начинаем понимать. (Прим. авт.)

119

В этом наполовину стерильном мире озадаченная иммунная система человека… – A. H. Miller and C. L. Raison, «The Role of Inflammation in Depression: From Evolutionary Imperative to Modern Treatment Target», Nature Reviews: Immunology 16 (January 2016), 22–34.

120

Сбитая с толку иммунная система воспринимает эти современные стрессоры как патогенную угрозу… – Вы можете подробнее узнать о том, как гены влияли на депрессию и укрепляли иммунную систему наших предков из статьи Брайана Гэбриэла «The Evolutionary Advantage of Depression», The Atlantic, October 2, 2012.

121

Специалисты в один голос твердят… – В недавней статье Майкла Иена Блэка «The Boys Are Not All Right», New York Times от 21 февраля 2018 года нет прямого анализа влияния социальных стрессовых факторов на развитие мужского мозга. Скорее, Блэк аргументировано утверждает, что молодые люди пойманы «в устаревшую и удушающую модель мужского достоинства, где оно измеряется силой, и невозможно показаться уязвимым без обвинения в женственности. Маскулинность остается единственным выбором. Таким образом, отсутствие понимания, как можно выражать страх, горе, уязвимость или нежность, оставляет мужчин с выбором между отчуждением и яростью». Это, с моей точки зрения, является одним из основных стрессовых факторов для развивающегося мозга подростков.

122

Исследователи детской травмы, изучающие воздействие так называемых неблагоприятных детских переживаний… – Это основано на моей беседе с Джейн Стивенс, основательницей и редактором новостных сайтов ACEsTooHigh и ACEsConnection, финансируемых фондом Роберта Вуда Джонсона. 11 ноября 2017 года Стивенс, эксперт мирового уровня по НДП, подтвердила в разговоре со мной, что теперь использование соцсетей считается неблагоприятным детским переживанием.

123

Неудивительно, что в 2016 году исследователи из университета Джонса Хопкинса. – R. Mojtabai, M. Olfson, and B. Han, «National Trends in the Prevalence and Treatment of Depression in Adolescents and Young Adults», Pediatrics 138, no. 6 (December 2016), e20161878.

124

Фактически, использование Facebook и других социальных медиаплатформ… – E. Kross, P. Verduyn, E. Demiralp, et al., «Facebook Use Predicts Declines in Subjective Well-Being in Young Adults», PLOS One 8, no. 8 (August 2013), e69841; Holly B. Shakya and Nicholas A. Christakis, «A New, More Rigorous Study Confirms: The More You Use Facebook, the Worse You Feel», Harvard Business Review, April 10, 2017.

125

Подростки, которые проводят в сети более пяти часов в день… – J. M. Twenge, T. E. Joiner, M. L. Rogers, et al., «Increases in Depressive Symptoms, Suicide Rates Among U.S. Adolescents After 2010 and Links to Increased New Media Screen Time», Clinical Psychological Science (published online November 14, 2017), 1–15.

126

Существует прочная связь между использованием социальных сетей и депрессивными симптомами… – Y. Kelly, A. Zilanawala, C. Booker, et. al., «Social Media Use and Adolescent Mental Health: Findings from the UK Millennium Cohort Study», EClinicalMedicine (December 2018), 59–68.

127

В 2012 году 50 % американцев имели смартфоны… – Aaron Smith, «Record Shares of Americans Now Own Smartphones, Have Home Broadband», Fact Tank, Pew Research Center, January 12, 2017, www.pewresearch.org/fact-tank/2017/01/12/evolution-of-technology/ (accessed December 7, 2017).

128

К 2015 году они были у 73 % подростков. – Pew Research Center, «73 % of Teens Have Access to a Smartphone; 15 % Have Only a Basic Phone», Amanda Lenhart, Teens, Social Media & Technology Overview 2015, April 8, 2015, www.pewinternet.org/2015/04/09/teens-social-media-technology-2015/pi_2015-04-09_teensandtech_06/ (accessed December 7, 2017).

129

Исследователи обнаружили, что депрессия… – J. M. Twenge, A. B. Cooper, T. E. Joiner, et al., «Age, Period, and Cohort Trends in Mood Disorder Indicators and Suicide-Related Outcomes in a Nationally Representative Dataset, 2005–2017», Journal of Abnormal Psychology 128, no. 3 (April 2019), 185–99.

130

Художник как будто пытался представить… – Эти рисунки созданы неврологом и художником Грегом Данном, которому узор ветвящихся нейронов под микроскопом показался похожим на эстетические принципы азиатского искусства. Данн рисует в стиле суми-э (чернильная акварель).

131

Действительно, если осмыслить новое научное понимание… – R. Masgrau, C. Guaza, R. M. Ransohoff, et al., «Should We Stop Saying ‘Glia’ and ‘Neuroinflammation’?” Trends in Molecular Medicine 23, no. 6 (June 2017), 486–500.

132

Исследования показывают, что не менее одной трети пациентов с психическими расстройствами не реагируют на любые антидепрессанты. (Прим. авт.)

133

В 2007 году исследования эффективности нейронной обратной связи давали противоречивые результаты. В наши дни существует все больше доказательств (В наши дни существует все больше доказательств… – A. van der Kolk, H. Hodgdon, M. Gapen, et al., «A Randomized Controlled Study of Neurofeedback for Chronic PTSD», PLOS One 11, no. 12 (December 2016), e0166752; F. Minder, A. Zuberer, D. Brandeis, et al., «Informant-Related Effects of Neurofeedback and Cognitive Training in Children with ADHD Including a Waiting Control Phase: A Randomized-Controlled Trial», European Child & Adolescent Psychiatry 27, no. 8 (August 2018), 1055–66; and S. Banerjee and C. Argáez, «Neurofeedback and Biofeedback for Mood and Anxiety Disorders: A Review of Clinical Effectiveness and Guidelines», CADTH Rapid Response Reports, Canadian Agency for Drugs and Technologies in Health (November 2017).), что нейронная обратная связь может быть важной вспомогательной терапией, облегчающей расстройства настроения и стабилизирующей состояние у некоторых пациентов с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР). Также она улучшает симптомы СДВГ и генерализованного тревожного расстройства. В одном слепом рандомизированном контролируемом исследовании 2018 года среди пациентов с большим депрессивным расстройством у 38 %, прошедших сеансы нейронной обратной связи, наблюдалась ремиссия, и их депрессивные симптомы уменьшились на 43 % по сравнению с началом терапии. (Прим. авт.)

134

Некоторые врачи, практикующие транскраниальную магнитную стимуляцию (ТМС), используют магнитоэнцефалографию (МЭГ) для записи мозговой активности и создания трехмерного изображения мозга с указанием, где и когда ключевые области мозга были чрезмерно или недостаточно активизированы. Главное различие состоит в том, что ЭЭГ больше полагается на считывание электрической активности, а МЭГ – на измерение магнитных полей (во многом так же, как ПЭТ или МРТ) для регистрации и интерпретации активности мозга. (Прим. авт.)

135

После одобрения устройства под названием Neuronetics NeuroStar TMS Stimulation в 2014 году, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобрило пять других стимулирующих устройств для лечения пациентов с резистентной депрессией. (Прим. авт.)

136

Многочисленные рандомизированные клинические испытания подтвердили эффективность ТМС. – Y. Levkovitz, M. Isserles, F. Padberg, et al., «Efficacy and Safety of Deep Transcranial Magnetic Stimulation for Major Depression: A Prospective Multicenter Randomized Controlled Trial», World Psychiatry 14, no. 1 (February 2015), 64–73; M. A. Demitrack and M. E. Thase, «Clinical Significance of Transcranial Magnetic Stimulation (TMS) in the Treatment of Pharmacoresistant Depression: Synthesis of Recent Data», Psychopharmacology Bulletin 42, no. 2 (2009), 5–38; and Y. Levkovitz, E. V. Harel, Y. Roth, et al., «Deep Transcranial Magnetic Stimulation Over the Prefrontal Cortex: Evaluation of Antidepressant and Cognitive Effects in Depressive Patients», Brain Stimulation 2, no. 4 (October 2009), 188–200.

137

Альваро Паскаль-Леон из медицинского центра Бет Исраэль в Бостоне. – T. Perera, M. S. George, G. Grammer, et al., «The Clinical TMS Society Consensus Review and Treatment Recommendations for TMS Therapy for Major Depressive Disorder», Brain Stimulation 9, no. 3 (May 2016), 336–46; A. Pascual-Leone, A. Valero-Cabre, J. Amengual, et al., «Transcranial Magnetic Stimulation in Basic and Clinical Neuroscience: A Comprehensive Review of Fundamental Principles and Novel Insights», Neuroscience & Biobehavioral Reviews 83, no. 17 (December 2017), 381–404.

138

Альваро Паскаль-Леон провел свое первое двойное слепое исследование использования ТМС (Альваро Паскаль-Леон провел свое первое двойное слепое исследование использования ТМС. – A. Pascual-Leone, B. Rubio, M. D. Catala, et al., «Rapid-Rate Transcranial Magnetic Stimulation of Left Dorsolateral Prefrontal Cortex in Drug-Resistant Depression», Lancet 348, no. 9022 (July 1996), 233–37.) для лечения резистентной депрессии и опубликовал результаты в медицинском журнале Lancet в 1996 году, более двадцати лет назад. (Прим. авт.)

139

Некоторые пациенты, испытавшие значительное облегчение после тридцати сеансов ТМС. – M. S. Kelly, A. J. Oliveira-Maria, M. Bernstein, et al., «Initial Response to Transcranial Magnetic Stimulation Treatment for Depression Predicts Subsequent Response», Journal of Neuropsychiatry and Clinical Neurosciences 29, no. 2 (Spring 2017), 179–82. Паскаль-Леон также обнаружил, что изначальная позитивная реакция пациента на ТМС предсказывает, насколько большую пользу он может получить пациент от стандартных 14–30 сеансов, составляющих курс терапии. К 2017 накопилось еще больше исследований, показывающих, что ТМС может точно определять нейронные сети, имеющие отношение к депрессии, а это помогает пациентам быстрее выздоравливать. См.: M. J. Dubin, C. Liston, M. A. Avissar, et al., «Network-Guided Transcranial Magnetic Stimulation for Depression», Current Behavioral Neuroscience Reports 4, no. 1 (March 2017), 70–77.

140

Электросудорожная терапия, или ЭСТ (Электросудорожная терапия, или ЭСТ… – A. Sartorius, L. Kranaster, C. Hoyer, et al., «Antidepressant Efficacy of Electroconvulsive Therapy Is Associated with a Reduction of the Innate Cellular Immune Activity in the Cerebrospinal Fluid in Patients with Depression», World Journal of Biological Psychiatry 19, no. 5 (August 2018), 379–89.), в течение долгого времени считалась противоречивым методом. Однако современное усовершенствование ее процедур обеспечило безопасность и эффективность. В сочетании с более строгими клиническими испытаниями это привело к тому, что ЭСТ-терапия стала эффективна для 70–80 % пациентов со стойкой депрессией, не поддающейся медикаментозному лечению. Хотя ЭСТ использовалась десятилетиями, внутренние механизмы ее воздействия на людей оставались неясными. В 2018 году немецкие исследователи обнаружили, что лечебные эффекты ЭСТ являются результатом двустороннего взаимодействия между физическим воспалением и микроглиальной активизацией мозга. Они измерили уровень воспалительных биомаркеров (цитокинов) в спинномозговой жидкости и в крови двенадцати пациентов до и после курса ЭСТ-терапии. Пациенты с высоким уровнем воспалительных биомаркеров до курса с большей вероятностью хорошо реагировали на лечение. Это указывает не только на то, что микроглия принимает участие в патофизиологии резистентной депрессии, но и на то, что эффективность ЭСТ может заключаться в снижении активности микроглии и макрофагов, особенно у пациентов с высоким уровнем воспаления. В другом исследовании 2018 года ученые обнаружили (В другом исследовании 2018 года исследователи обнаружили… – J. L. Kruse, E. Congdon, R. Olmstead, et al., «Inflammation and Improvement of Depression Following Electroconvulsive Therapy in Treatment-Resistant Depression», Journal of Clinical Psychiatry 79, no. 2 (March/April 2018).), что пациенты с устойчивой к медикаментозному лечению депрессией, особенно женщины с повышенным уровнем C-реактивного белка, с большей вероятностью реагировали на ЭСТ по сравнению с пациентами с низким уровнем воспалительных биомаркеров. В 2016 году в исследованиях на животных ученые установили (В 2016 году в исследованиях на животных ученые установили… – N. Rimmerman, M. Abargil, L. Cohen, et al., «Microglia Mediate the Anti-Depressive Effects of Electroconvulsive Shock Therapy in Mice Exposed to Chronic Unpredictable Stress», Brain, Behavior, and Immunity 57, suppl. (October 2016), e20.), что мыши, демонстрировавшие повышенную активность микроглии в гиппокампе наряду с депрессивными симптомами после воздействия хронических и непредсказуемых стрессовых факторов, хорошо реагировали на ЭСТ-терапию. Это происходило потому, что она значительно изменяла уровень активности микроглии в гиппокампе, что приводило к ускорению нейрогенеза, или образования здоровых нейронных клеток. Хотя метод ЭСТ считается успешным примерно для 75 % пациентов с резистентной депрессией, его применение может привести к краткосрочной утрате речевой памяти, языковой способности и исполнительной функции в первые несколько часов после терапии. Именно по этой причине, а также из-за инвазивного характера процедуры, она чаще всего используется в качестве последнего средства. (Прим. авт.)

141

В 2016 году исследователи из Калифорнийского университета в Беркли (В 2016 году исследователи из Калифорнийского университета в Беркли… – J. L. Gallant, A. G. Huth, W. A. de Heer, et al., «Natural Speech Reveals the Semantic Maps That Tile Human Cerebral Cortex», Nature 532 (April 2016), 453–58. Также в 2016 году Проект коннектома человека предложил исследователям самую подробную карту коры головного мозга с обозначением 97 новых подразделов, имевших структурные различия на разных этапах развития и при разных заболеваниях. См.: M. F. Glasser, T. S. Coalson, E. C. Robinson, et al., «A Multi-Modal Parcellation of Human Cerebral Cortex», Nature 536, no. 7615 (August 11, 2016), 171–78.) создали новый «атлас мозга» с указанием областей, реагирующих на различные побуждения, слова, чувства и эмоции. (Прим. авт.)

142

Такое поведение ассоциировалось с пониженной активностью. – Y. Kim, Z. Perova, M. M. Mirrione, et al., «Whole-Brain Mapping of Neuronal Activity in the Learned Helplessness Model of Depression», Frontiers in Neural Circuits 10, no. 3 (February 3, 2016), eCollection 2016.

143

У пациентов с ангедонией… – C. B. Young, T. Chen, J. Keller, et al., «Anhedonia and General Distress Show Dissociable Ventromedial Prefrontal Cortex Connectivity in Major Depressive Disorder», Translational Psychiatry 6, no. 5 (May 2016), e810.

144

Через четыре года у многих таких пациентов на смену депрессии приходило биполярное аффективное расстройство I типа. – R. Nusslock, E. Harmon-Jones, L. B. Alloy, et al., «Elevated Left Mid-Frontal Cortical Activity Prospectively Predicts Conversion to Bipolar 1 Disorder», Journal of Abnormal Psychology 121, no. 3 (August 2012), 592–601, and R. Nusslock, K. Walden, and E. Harmon-Jones, «Asymmetrical Frontal Cortical Activity Associated with Differential Risk for Mood and Anxiety Disorder Symptoms: An RDoC Perspective», International Journal of Psychophysiology 98, no. 2, pt. 2 (November 2015), 249–61. Паскаль-Леон пользовался функциональной магниторезонансной томографией для определения специфических подвидов депрессии на основе того, где происходило нарушение нейронной связности в мозге. Он считал, что распределение пациентов по таким категориям помогает не только поставить точный диагноз, но и предсказать, насколько хорошо больной будет реагировать на ТМС. См.: A. T. Drysdale, L. Grosenick, J. Downar, et al., «Resting-State Connectivity Biomarkers Define Neurophysiological Subtypes of Depression», Nature Medicine 23, no. 1 (January 2017), 28–38. Исследователи обнаружили специфические различия в лимбической области мозга, а также во фронтостриарных сетях – нейронных каналах, соединяющих области лобной коры с базальными ганглиями, которые регулируют моторные, когнитивные и поведенческие функции мозга. Другие исследователи установили, что нейрофизический уровень возбуждаемости коры мозга можно использовать как своеобразный биомаркер для предсказания того, какие пациенты будут лучше реагировать на транскраниальную магнитную стимуляцию. Изменение уровня возбуждаемости коры было связано с разными итогами ТМС для пациентов с большим депрессивным расстройством. См.: B. Kobyashi, I. A. Cook, A. M. Hunter, et al., «Can Neurophysiologic Measures Serve as Biomarkers for the Efficacy of Repetitive Transcranial Magnetic Stimulation Treatment of Major Depressive Disorder?” International Review of Psychiatry 29, no. 2 (April 2017), 98–114.

145

В клинике Мэйо сеансы ТМС-терапии… – S. H. Ameis, Z. J. Daskalakis, P. Szatmari, et al., «Repetitive Transcranial Magnetic Stimulation for the Treatment of Executive Function Deficits in Autism Spectrum Disorder: Clinical Trial Approach», Journal of Child and Adolescent Psychopharmacology 27, no. 5 (June 2017), 413–21. Эта новаторская работа о ТМС-терапии для пациентов с аутизмом, проведенная Альваро Паскалем-Леоном и Линдси Оберман при поддержке Национального института здоровья с тех пор была популяризирована в книге Джона Элдера Робисона Switched On (New York: Spiegel & Grau, 2016).

146

Метод ТМС показал свою эффективность и в помощи пациентам, страдавшим ожирением (Метод ТМС показал свою эффективность и в помощи пациентам, страдавшим ожирением… – Ливио Лузи, профессор и руководитель отдела эндокринологии в IRCCS Policlinico San Donato и в Миланском университете, представил эти находки на 99-м ежегодном собрании Общества эндокринологов в Орландо, штат Флорида, 3 апреля 2017 года. Презентация называлась «Deep Transcranial Magnetic Stimulation (dTMS) Exerts Anti-Obesity Effects via Microbiota Modulation».). В одном исследовании половина участников получала пятнадцать сеансов ТМС, а другая половина – плацебо-терапию. До и после исследования участники сдавали анализы кала для микробиотического анализа. Ученые также измеряли биомаркеры и уровень различных нейротрансмиттеров и нейрохимических соединений. После пяти недель лечения пациенты с ТМС-терапией потеряли более 4 % жировых отложений – гораздо больше, чем контрольная группа. Кроме того, у них обнаружили повышенный уровень благотворных противовоспалительных бактерий в микробиоме кишечника, – те штаммы, которые обычно содержатся у здоровых людей, которые контролируют желание употребления углеводов и жирных продуктов. У представителей контрольной группы не наблюдалось таких изменений. Как мы увидим в следующих главах, вероятно, это происходило потому, что штаммы бактерий в микробиоме кишечника влияют на активность микроглии в мозге, и наоборот. Однако эти исследования еще не опубликованы; они ожидают повторения и подтверждения. (Прим. авт.)

147

Новейшие исследования показывают, что когда микроглия вызывает неконтролируемое воспаление… – C. L. Cunningham, V. Martinez-Cerdeno, and S. C. Noctor, «Microglia Regulate the Number of Neural Precursor Cells in the Developing Cerebral Cortex», Journal of Neuroscience 33, no. 10 (March 6, 2013), 4216–33; A. Sierra, S. Beccari, I. Diaz-Aparicio, et al., «Surveillance, Phagocytosis, and Inflammation: How Never-Resting Microglia Influence Adult Hippocampal Neurogenesis», Neural Plasticity (2014), 610343.

148

Исследования показывают, что кроме обеспечения роста и развития нейронов… – H. F. Iaccarino, A. C. Singer, A. J. Martorell, et al., «Gamma Frequency Entrainment Attenuates Amyloid Load and Modifies Microglia», Nature 540, no. 7632 (December 7, 2016), 230–35.

149

Любое отклонение от нормы в циклах мозговых волн… – R. Masgrau, C. Guaza, R. M. Ransohoff, et al., «Should We Stop Saying ‘Glia’ and ‘Neuroinflammation’?” Trends in Molecular Medicine 23, no. 6 (June 2017), 486–500.

150

Неинвазивная ТМС-терапия может «перезагрузить» микроглию… – C. L. Cullen and K. M. Young, «How Does Transcranial Magnetic Stimulation Influence Glial Cells in the Central Nervous System?” Frontiers in Neural Circuits 10 (April 2016), 26. Согласно Джею Ганкельману, лидеру в области кЭЭГ-исследований, прямое воздействие при транскраниальной магнитной стимуляции помогает активировать или деактивировать нейронные контуры и делать микроглию более активной или пассивной.

151

Если мозг с самого начала реагирует плохо… – M. S. Kelly, A. J. Oliveira-Maria, M. Bernstein, et al., «Initial Response to Transcranial Magnetic Stimulation Treatment for Depression Predicts Subsequent Response», Journal of Neuropsychiatry and Clinical Neurosciences 29, no. 2 (Spring 2017), 179–82.

152

Доктор Асиф застегивает респираторный пояс. – Здесь и в других разделах этой книги, где я описываю работу доктора Хасана Асифа, иногда я опиралась на статью Эми Эллис Натт «The Mind’s Biology», Washington Post, February 19, 2016, A1–A14. Вы также можете прочитать ее здесь: www.washingtonpost.com/sf/national/2016/02/19/brain-hacking-the-minds-biology (accessed November 12, 2017).

153

Асиф выражает благодарность своему партнеру и коллеге-неврологу доктору медицины Азе Манташашвили за понимание того, как нужно пользоваться измерением показателей вегетативной нервной системы для мониторинга и лечения пациентов. (Прим. авт.)

154

Знаменитая фраза Джеймса Джойса из «Дублинцев»… – James Joyce, Dubliners (New York: Penguin, 1993), 104.

155

Согласно Паскалю-Леону, важно отметить, что сила электрического тока в аппарате ТМС может достигать нескольких тысяч ампер. По инструкции безопасности интенсивность воздействия ТМС должна индивидуально настраиваться для каждого пациента, поэтому сначала измеряется реакция его мозга на единичные импульсы ТМС разной мощности. Это известно как «определение моторного порога», которое влияет на интенсивность стимуляции для данного пациента. Также пациент должен надевать беруши для защиты слуха от щелкающего звука аппарата ТМС, который на самом деле очень громкий, хотя и не кажется тайком из-за краткой продолжительности процедуры. (Прим. авт.)

156

Одобренная FDA директива составляет пять дней терапии на срок до шести недель подряд. (Прим. авт.)

157

Прием Геймлиха назван в честь Генри Геймлиха (1920–2016) и предназначен для физического спасения человека, поперхнувшегося инородным предметом. (Прим. пер.)

158

Есть также отдельные сообщения о пациентах, испытывающих судорожные припадки во время терапии. Как и при любом медицинском вмешательстве, люди, которые интересуются ТМС, разумеется, должны принимать во внимание собственную историю болезни, обращаться за советом к лечащему врачу и оценивать, насколько квалифицированным является медицинское учреждение, которое предлагает услуги ТМС-терапии. (Прим. авт.)

159

Бляшки – белковые отложения, называемые бета-амилоидами. Послойное накопление этих белков со временем формирует амилоидные скопления, которые группируются вокруг мертвых нервных клеток и разрушают функции живых. Узелки – аномальные скопления тау-белков внутри нейронных клеток. Эти тау-белки слипаются вместе и образуют узелки, повреждающие синаптические связи между нейронами, что приводит к симптомам болезни Альцгеймера. (Прим. авт.)

160

Ученые Калифорнийского университета в Сан-Франциско продемонстрировали… – L. Verret, E. O. Mann, G. B. Hang, et al., «Inhibitory Interneuron Deficit Links Altered Network Activity and Cognitive Dysfunction in Alzheimer Model», Cell 149, no. 3 (April 27, 2012), 708–21; and A. K. Gillespie, E. A. Jones, Y.-H. Lin, et al., «Apolipoprotein E4 Causes Age-Dependent Disruption of Slow Gamma Oscillations during Hippocampal Sharp-Wave Ripples», Neuron 90, no. 4 (May 2016), 740–51. В 2018 исследователи из Каролинского института в Швеции также обнаружили, что наступающий когнитивный упадок сопровождается прогрессирующим нарушением картины осцилляций гамма-волн при ЭЭГ. H. Balleza-Tapia, S. Crux, Y. Andrade-Talavera, et al., «TrpV1 Receptor Activation Rescues Neuronal Function and Network Gamma Oscillations from Aβ-Induced Impairment in Mouse Hippocampus in Vitro», Elife 7 (November 2018), e37703.

161

В ходе исследований на животных Цай обнаружила. – H. F. Iaccarino, A. C. Singer, A. J. Martorell, et al., «Gamma Frequency Entrainment Attenuates Amyloid Load and Modifies Microglia», Nature 540, no. 7632 (December 7, 2016), 230–35.

162

У подопытных молодых мышей с разновидностью болезни Альцгеймера уже появились амилоидные белки, но еще не образовались бляшки, как у мышей старшего возраста. (Прим. авт.)

163

Цай впервые опубликовала свои открытия в журнале Nature в 2016 году. – Ibid. See also A. J. Martorell, A. L. Paulson, H.-J. Suk, et al., «Multi-Sensory Gamma Stimulation Ameliorates Alzheimer’s-Associated Pathology and Improves Cognition», Cell (March 7, 2019) (epub ahead of print).

164

Ученые из Квинслендского института мозга… – G. Leinenga and J. Götz, «Scanning Ultrasound Removes Amyloid-β and Restores Memory in an Alzheimer’s Disease Mouse Model», Science Translational Medicine 7, no. 278 (March 11, 2015), 278ra33.

165

В 2018 году Цай опубликовала статью, в которой поделилась инструкциями… – A. C. Singer, A. J. Martorell, J. M. Douglas, et al., «Noninvasive 40-Hz Light Flicker to Recruit Microglia and Reduce Amyloid Beta Load», Nature Protocols 13, no. 8 (August 2, 2018), 1850–68.

166

Как я уже упоминала, в 2016 году лаборатория Маргарет Маккарти… – J. W. VanRyzin, S. J. Yu, M. Perez-Pouchoulen, et al., «Temporary Depletion of Microglia during the Early Postnatal Period Induces Lasting Sex-Dependent and Sex-Independent Effects on Behavior in Rats», eNeuro 3, no. 6 (November—December 2016), e0297–16. 2016, 1–19.

167

TREM2 – это акроним зубодробительного научного названия «триггерный рецептор, экспрессируемый на миелоидные клеточные белки, второго типа». (Прим. авт.)

168

Происходит сдвиг регуляторных способностей экспрессии этого гена… – S. Hong and B. Stevens, «TREM2: Keeping Microglia Fit during Good Times and Bad», Cell Metabolism 26, no. 4 (October 2017), 590–91; S. E. Hickman and J. El Khoury, «TREM2 and the Neuroimmunology of Alzheimer’s Disease», Biochemical Pharmacology 88, no. 4 (April 15, 2014), 495–98; P. Yuan, C. Condello, C. D. Keene, et al., «TREM2 Haplodeficiency in Mice and Humans Impairs the Microglia Barrier Function Leading to Decreased Amyloid Compaction and Severe Axonal Dystrophy», Neuron 90, no. 4 (May 18, 2016), 724–39. Более подробную дискуссию о специфических вариантах TREM2, увеличивающих риск болезни Альцгеймера, и механизмах, управляющих этим процессом, см. Lisa Bain, Noam I. Keren, and Sheena M. Posey Norris, Biomarkers of Neuroinflammation: Proceedings of a Workshop (Washington, DC: National Academies Press, 2018), 17–19.

169

TREM2 – лишь один из многочисленных регуляторных генов микроглии, играющих роль в ее поведении и вероятности развития болезни Альцгеймера у каждого конкретного человека. (Прим. авт.)

170

Микроглиальные клетки скапливались и поглощали здоровые синапсы мозга… – B. Stevens, S. Hong, B. Barres, et al., «Complement and Microglia Mediate Early Synapse Loss in Alzheimer Mouse Models», Science 352, no. 6286 (May 6, 2016), 712–16; Bain, Keren, and Norris, Biomarkers of Neuroinflammation, 31.

171

У нас есть многочисленные доказательства, что потеря синапсов… – Bain, Keren, and Norris, 19.

172

Другой способ распознавания состояний микроглиальной активизации… – E. Z. Macosko, A. Basu, R. Satija, et al., «Highly Parallel Genome-Wide Expression Profiling of Individual Cells Using Nanoliter Droplets», Cell 161, no. 5 (May 21, 2015), 1202–14.

173

Использование методов капельного секвенирования ДНК, а также РНК отдельных клеток для анализа изменений генной экспрессии в определенных микроглиальных клетках, по словам Стивенс, является новейшим и самым мощным методом в этой области исследований. Он впервые позволяет ученым анализировать микроглию живых мышей и посмертных тканей человеческого мозга такими способами, которые будут иметь далеко идущие последствия для понимания и лечения болезней мозга. (Прим. авт.)

174

Группа исследователей из Йельского университета (Группа исследователей из Йельского университета… – W. Bao, H. Jia, S. J. Finnema, et al., «PET Imaging for Early Detection of Alzheimer’s Disease: From Pathologic to Physiologic Biomarkers», PET Clinics 12, no. 3 (July 2017), 329–50; S. J. Finnema, N. B. Nabulsi, J. Mercier, et al., «Kinetic Evaluation and Test-Retest Reproducibility of [11C]UCB-J, a Novel Radioligand for Positron Emission Tomography Imaging of Synaptic Vesicle Glycoprotein 2A in Humans», Journal of Cerebral Blood Flow and Metabolism 38, no. 11 (November 2018), 2041–52.) уже нашла метод приблизительного анализа плотности и потери синапсов у живых людей. Человеку вводят инъекции радиоактивных меток, которые подсвечивают отдельные белки мозга, и делают ПЭТ-сканирование для выявления этих белков. Данной технологии не хватает точности, которая, по мнению Стивенс, однажды будет достигнута благодаря глиальным молекулярным биомаркерам. Однако она определенно является шагом вперед. (Прим. авт.)

175

Существует несколько факторов, делающих болезнь Альцгеймера трудной для диагностики и лечения по сравнению с другими. При лечении некоторых заболеваний врачи могут проводить хирургические операции и пользоваться средствами иммунотерапии. При болезни Альцгеймера невозможно удалять бляшки и узелки хирургическим путем, а из-за гематоэнцефалического барьера гораздо труднее доставлять в мозг биологические препараты. Это означает, что открытие неинвазивных методов терапии, совершенное Цай и другими исследователями, имеет еще более важное и волнующее значение. (Прим. авт.)

176

Мы больше узнаем о разработке анализов крови на изменение активности микроглии мозга в главе 13, «В поиске огнетушителя для мозга». (Прим. авт.)

177

К примеру, австралийские исследователи… – R. M. Nisbet, A. Van der Jeugd, G. Leinenga, et al., «Combined Effects of Scanning Ultrasound and a Tau-Specific Single Chain Antibody in a Tau-Transgenic Mouse Model», Brain 150, no. 5 (May 2017), 1220–30; G. Leinenga, C. Langton, R. Nisbet, et al., «Ultrasound Treatment of Neurological Diseases – Current and Emerging Applications», Nature Reviews: Neurology 12, no. 3 (March 2016), 161–74.

178

Как и при любом тестировании, нужно соблюдать осторожность, так как лекарственные препараты с побочными эффектами тоже могут причинить вред. В этом футурологическом сценарии такое тестирование нужно повторять в течение определенного времени, а профилактические меры должны начинаться с таких подходов, которые не имеют побочных эффектов. (Прим. авт.)

179

Этим исследованием руководит доктор Эмилиано Сантарнеччи, доцент неврологии в Гарвардском медицинском колледже, клиницист и ученый-исследователь в центре Беренсона-Аллена по неинвазивной стимуляции мозга. Этот центр получает финансирование по линии Управления перспективных исследовательских проектов министерства обороны США (DARPA). (Прим. авт.)

180

Исследователи из университета Джонса Хопкинса доказали… – M. Fotuhi, B. Lubinski, M. Trullinger, et al., «A Personalized 12-week ‘Brain Fitness Program’ for Improving Cognitive Function and Increasing the Volume of Hippocampus in Elderly with Mild Cognitive Impairment», Journal of Prevention of Alzheimer’s Disease 3, no. 3 (2016), 133–37.

181

В других исследованиях с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии… – J. Ghaziri, A. Tucholka, V. Larue, et al., «Neurofeedback Training Induces Changes in White and Gray Matter», Clinical EEG and Neuroscience 44, no. 4 (October 2013), 265–72.

182

Аналогичные исследования показывают рост кортикального серого вещества… – A. Munivenkatappa, J. Rajeswaram, B. Indira Devi, et al., «EEG Neurofeedback Therapy: Can It Attenuate Brain Changes in TBI?” NeuroRehabilitation 35, no. 3 (2014), 481–84.

183

В слепом рандомизированном контролируемом исследовании 2018 года… – D. M. A. Mehler, M. O. Sokunbi, I. Habes, et al., «Targeting the Affective Brain—A Randomized Controlled Trial of Real-Time fMRI Neurofeedback in Patients with Depression», Neuropsychopharmacology 43, no. 13 (December 2018), 2578–85.

184

Исследователи пользовались вариантом нейронной обратной связи, известным как функциональное магниторезонансное сканирование нейронной обратной связи в реальном времени. Оно осуществляется с помощью аппарата фМРТ, но котором отражается происходящее в мозге пациента во время терапии, чтобы и врач, и пациент могли пользоваться этой информацией для приведения волновой активности мозга в нормальное состояние. (Прим. авт.)

185

В небольшом пилотном исследовании. – F. Peeters, M. Oehlen, J. Ronner, et al., «Neurofeedback as a Treatment for Major Depressive Disorder – A Pilot Study», PLOS One 9, no. 3 (March 18, 2014), e91837; and R. Markiewcz, «The Use of EEG Biofeedback/Neurofeedback in Psychiatric Rehabilitation», Psychiatria Polska 51, no. 6 (December 30, 2017), 1095–106.

186

В рандомизированном контролируемом эксперименте 2016 года… – B. A. van der Kolk, H. Hodgdon, M. Gapen, et al., «A Randomized Controlled Study of Neurofeedback for Chronic PTSD», PLOS One 11, no. 12 (December 2016), e0166752.

187

Похожие испытания показали статистически важное улучшение. – S. Banerjee and C. Argáez, «Neurofeedback and Biofeedback for Mood and Anxiety Disorders: A Review of Clinical Effectiveness and Guidelines», CADTH Rapid Response Reports, Canadian Agency for Drugs and Technologies in Health (November 2017). В одном исследовании после пятнадцати сеансов нейронной обратной связи пациенты с генерализованным тревожным расстройством сообщили об улучшении ясности мыслей и уменьшении тревожности по сравнению с контрольной группой. См.: M. Dadashi, B. Birashk, F. Taremian, et al., «Effects of Increase in Amplitude of Occipital Alpha & Theta Brain Waves on Global Functioning Level of Patients with GAD», Basic and Clinical Neuroscience 6, no. 1 (January 2015), 14–20.

188

Другие исследования продемонстрировали, что у значительного количества пациентов нейронная обратная связь улучшала когнитивную обработку информации (Другие исследования продемонстрировали, что у значительного количества пациентов… – T. Sürmeli and A. Ertem, «Obsessive-Compulsive Disorder and the Efficacy of qEEG-Guided Neurofeedback Treatment: A Case Series», Clinical EEG and Neuroscience 42, no. 3 (July 2011), 195–201; F. Blaskovits, J. Tyerman, and M. Luctkar-Flude, «Effectiveness of Neurofeedback Therapy for Anxiety and Stress in Adults Living with a Chronic Illness: A Systematic Review Protocol», JBI Database of Systematic Reviews and Implementation Reports 15, no. 7 (July 2017), 1765–69; M. Luctkar-Flude and D. Groll, «A Systematic Review of the Safety and Effect of Neurofeedback on Fatigue and Cognition», Integrative Cancer Therapies 14, no. 4 (July 2015), 318–40; A. Munivenkatappa, J. Rajeswaran, N. Bennet, et al., «EEG Neurofeedback Therapy: Can It Attenuate Brain Changes in TBI?” NeuroRehabilitation 35, no. 3 (2014), 481–84; and J. Ghaziri, A. Tucholka, V. Larue, et al., «Neurofeedback Training Induces Changes in White and Gray Matter», Clinical EEG and Neuroscience 44, no. 4 (October 2013), 265–72.). У людей с обсессивно-компульсивным расстройством, устойчивым к медицинским препаратам, повышалось настроение и уменьшались симптомы тревожности. Терапия помогала успокаивать тревогу у людей с хроническими болезнями, снижала уровень усталости и беспокойства у раковых больных и улучшала когнитивные показатели у людей с черепно-мозговыми травмами. Рандомизированные контролируемые исследования показали (Рандомизированные контролируемые исследования показали, что нейронная обратная связь помогала сгладить… – J. Schmidt and A. Martin, «Neurofeedback Against Binge Eating: A Randomized Controlled Trial in a Female Subclinical Threshold Sample», European Eating Disorders Review 24, no. 5 (September 2016), 406–16; and J. Schmidt and A. Martin, «Neurofeedback Reduces Overeating Episodes in Female Restrained Eaters: A Randomized Controlled Pilot-Study», Applied Psychophysiology and Biofeedback 40, no. 4 (December 2015), 283–95.), что нейронная обратная связь помогала сгладить симптомы у людей с расстройствами пищевого поведения (булимия и анорексия), и этот позитивный эффект сохранялся в течение трех месяцев после окончания терапии. Несколько рандомизированных контролируемых исследований продемонстрировали улучшение симптомов СДВГ у студентов (Несколько рандомизированных контролируемых исследований продемонстрировали улучшение симптомов СДВГ у студентов. – F. Minder, A. Zuberer, D. Brandeis, et al., «Informant-Related Effects of Neurofeedback and Cognitive Training in Children with ADHD including a Waiting Control Phase: A Randomized-Controlled Trial», European Child & Adolescent Psychiatry 27, no. 8 (August 2018), 1055–66.). (Прим. авт.)

189

К примеру, депрессивные пациенты с низкой мотивацией… – F. Peeters, M. Oehlen, J. Ronner, et al., «Neurofeedback as a Treatment for Major Depressive Disorder—A Pilot Study», PLOS One 9, no. 13 (March 2014), e91837; V. Zotev, R. Phillips, K. D. Young, et al., «Prefrontal Control of the Amygdala During Real-Time fMRI Neurofeedback Training of Emotional Regulation», PLOS One 8, no. 11 (November 2013), e79184; and V. Zotev, H. Yuan, M. Misaki, et al., «Correlation between Amygdala BOLD Activity and Frontal EEG Asymmetry during Real-time fMRI Neurofeedback Training in Patients with Depression», Neuroimage: Clinical 11 (February 2016), 224–38.

190

Пациенты с генерализованным тревожным расстройством… – M. Dadashi, B. Birashk, F. Taremian, et al., «Effects of Increase in Amplitude of Occipital Alpha & Theta Brain Waves on Global Functioning Level of Patients with GAD», Basic and Clinical Neuroscience 6, no. 1 (January 2015), 14–20.

191

Эта находка основана на алгоритме, или карте мозга, созданной компьютерной программой sLORETA, а не на измерении мозговых волн. (Прим. авт.)

192

Использование неинвазивной методики, такой как нейронная обратная связь, позволяет успокаивать избыточную активность микроглии… – Это основано на моем интервью по телефону с Джеем Ганкельманом 11 мая 2017 года.

193

В 2015 году исследователи из Калифорнийского университета в Ирвине. – A. M. Taylor, A. W. Castonguay, A. J. Taylor, et al., «Microglia Disrupt Mesolimbic Reward Circuitry in Chronic Pain», Journal of Neuroscience 35, no. 22 (June 3, 2015), 8442–50; M. W. Salter and S. Beggs, «The Known Knowns of Microglia-Neuronal Signaling in Neuropathic Pain», Neuroscience Letters 557, pt. A (December 2013), 37–42.

194

В том же 2015 году исследователи из Массачусетской клиники… – D. B. Chonde, O. Akeju, et al., «Evidence for Brain Glial Activation in Chronic Pain Patients», Brain 138, pt. 3 (March 2015), 604–15.

195

Неврологи также обнаружили… – A. M. Taylor, A. W. Castonguay, A. J. Taylor, et al., «Microglia Disrupt Mesolimbic Reward Circuitry in Chronic Pain», Journal of Neuroscience 35, no. 22 (June 3, 2015), 8442–50.

196

Один интересный научный факт демонстрирует взаимосвязь между болью и эмоциональными состояниями (Один интересный научный факт демонстрирует взаимосвязь между болью и эмоциональными состояниями… – C. N. Dewall, G. Macdonald, G. D. Webster, et al., «Acetaminophen Reduces Social Pain: Behavioral and Neural Evidence», Psychological Science 21, no. 7 (July 2010), 931–37.). В одном исследовании ученые давали половине участников ацетаминофен (активное действующее вещество тайленола, который чаще всего прописывают в качестве обезболивающего средства при зубных и головных болях или менструальных спазмах). Другая половина получала плацебо. Потом исследователи предложили участникам играть в виртуальный волейбол и заполнять анкеты с описанием их эмоциональных страданий, реагируя на утверждения вроде «сегодня насмешки ранили мои чувства». Те, кто принимал ацетаминофен, испытывали меньше эмоциональных страданий, когда их исключали из игры или насмехались над ними. Судя по всему, ацетаминофен не только успокаивал боль, но и притуплял ощущение социальной изоляции. (Но это не рекомендация для приема ацетаминофена, ничего подобного. Он вызывает побочные желудочно-кишечные эффекты, а при передозировке приводит к отказу печени. Другие исследования показывают, что ацетаминофен также притупляет чувство сострадания и сопереживания.) Смысл вот в чем: мы еще далеки от понимания сложного взаимодействия болевых и эмоциональных нейронных связей в головном мозге. (Прим. авт.)

197

Воспаление костной ткани нарушает характер сигналов микроглии в головном мозге… – F. R Nieto, A. K. Clark, J. Grist, et al., «Neuron-Immune Mechanisms Contribute to Pain in Early Stages of Arthritis», Journal of Neuroinflammation 13, no. 1 (April 29, 2016), 96; M. Fusco, S. D. Skaper, S. Coaccioli, et al., «Degenerative Joint Diseases and Neuroinflammation», Pain Practice 17, no. 4 (April 2017), 522–32.

198

Это, в свою очередь, вызывает нейровоспаление… – Z. Wu and H. Nakanishi, «Lessons from Microglia Aging for the Link between Inflammatory Bone Disorders and Alzheimer’s Disease», Journal of Immunology Research 2015 (January), 471342.

199

Neurofeedback in the Treatment of Developmental Trauma: Calming the Fear-Driven Brain – на русском языке не публиковалась. (Прим. ред.)

200

Нервная система просто не может успокоиться, и это изменяет поведение микроглии… – Основано на моем интервью с Себерн Фишер 14 апреля 2018 года. Вы можете больше узнать из книги Фишер: Sebern F. Fisher, Neurofeedback in the Treatment of Developmental Trauma: Calming the Fear-Driven Brain (New York: W. W. Norton, 2014).

201

Дхарма – основополагающее понятие в индийской философии и религиях. Оно обозначает совокупность правил и законов, которые необходимо соблюдать для сохранения космического порядка. (Прим. ред.)

202

Как балерина может выполнять многочисленные пируэты… – Журналист BBC Эндрю Марр пользуется похожим примером в своей статье «Marr’s Mini Miracle», Sunday Daily Mail, January 21, 2017

203

Сначала Фэйден работал неврологом в Национальном военно-медицинском центре имени Уолтера Рида (ранее – больница Уолтера Рида), где сосредоточился на изучении шоковой травмы и травматических повреждениях спинного мозга. Впоследствии он стал руководителем неврологических и нейробиологических исследований при Военно-медицинском университете (USUHS), где является одним из основателей соответствующего факультета. (Прим. авт.)

204

Сначала он занял пост декана в Джорджтаунском университете… – В Джорждауне Алан Фэйден также стал учредителем и директором Института когнитивных и вычислительных наук.

205

При вскрытии умерших игроков Национальной футбольной лиги… – J. Mez, P. T. Kiernan, B. Abolmohammadi, et al., «Clinicopathological Evaluation of Chronic Traumatic Encephalopathy in Players of American Football», JAMA 318, no. 4 (July 25, 2015), 360–70.

206

Исторически расстройство когнитивной функции в результате многократных ударов в голову было описано у боксеров еще в 1920-х годах и получило латинское название dementia pugilistica – боксерское слабоумие. (Прим. авт.)

207

Разумеется, военные ветераны (такие как Дэйв, муж Хезер, который перенес сотрясение мозга после детонации самодельного взрывного устройства) тоже находятся… – H. Terrio, L. A. Brenner, B. J. Ivins, et al., «Traumatic Brain Injury Screening: Preliminary Finding in a US Army Brigade Combat Team», Journal of Head Trauma Rehabilitation 24, no. 1 (January—February 2009), 14–23.

208

В Соединенных Штатах ежегодно регистрируется четыре миллиона черепно-мозговых травм. – www.npr.org/sections/health-shots/2016/05/31/479750268/poll-nearly-1-in-4-americans-report-having-had-a-concussion (accessed April 21, 2018).

209

Единичная черепно-мозговая травма «умеренной» тяжести… – G. Scott, A. F. Ramlackhansingh, P. Edison, et al., «Amyloid Pathology and Axonal Injury After Brain Trauma», Neurology 86, no. 9 (March 1, 2016), 821–28.

210

У девочек, девушек и женщин. – M. Albicini and A. McKinlay, «Anxiety Disorders in Adults with Childhood Traumatic Brain Injury: Evidence of Difficulties More than 10 Years Postinjury», Journal of Head Trauma Rehabilitation 33, no. 3 (May/June 2018), 191–99.

211

Мозг людей, переживших такие травмы… – J. H. Cole, R. Leech, D. J. Sharp, et al., «Prediction of Brain Age Suggests Accelerated Atrophy After Traumatic Brain Injury», Annals of Neurology 77, no. 4 (April 2015), 571–81.

212

В одном исследовании изучили 235 000 медицинских карт пациентов… – M. Fralick, D. Thiruchelvam, H. C. Tien, et al., «Risk of Suicide After a Concussion», Canadian Medical Association Journal 188, no. 7 (April 19, 2016), 497–504.

213

Кроме того, отмечает Фэйден, более 40 % таких пациентов… – A. I. Faden and D. J. Loane, «Chronic Neurodegeneration After Traumatic Brain Injury: Alzheimer Disease, Chronic Traumatic Encephalopathy, or Persistent Neuroinflammation?” Neurotherapeutics 12, no. 1 (January 2015), 143–50.

214

У этих мышей также начинались нейродегенеративные процессы… – D. J. Loane, A. Kumar, B. A. Stoica, et al., «Progressive Neurodegeneration After Experimental Brain Trauma: Association with Chronic Microglial Activation», Journal of Neuropathology & Experimental Neurology 73, no. 1 (January 2014), 14–29.

215

Черепно-мозговая травма провоцирует переключение микроглии… – A. I. Faden and D. J. Loane, «Chronic Neurodegeneration After Traumatic Brain Injury: Alzheimer Disease, Chronic Traumatic Encephalopathy, or Persistent Neuroinflammation?” Neurotherapeutics 12, no. 1 (January 2015), 143–50; C. K. Donat, G. Scott, S. M. Gentleman, et al., «Microglial Activation in Traumatic Brain Injury», Frontiers in Aging Neuroscience 9 (June 2017), 208.

216

Поразительно, но микрочастицы, распространяемые микроглией… – A. Kumar, B. A. Stoica, D. J. Loane, et al., «Microglial-Derived Microparticles Mediate Neuroinflammation After Traumatic Brain Injury», Journal of Neuroinflammation 14, no. 1 (March 15, 2017), 47.

217

Однако такие повреждения тоже могут привести… – J. Wu, Z. Zhao, B. Sabirzhanov, et al., «Spinal Cord Injury Causes Brain Inflammation Associated with Cognitive and Affective Changes: Role of Cell Cycle Pathways», Journal of Neuroscience 34, no. 33 (August 13, 2014), 10989–11006.

218

К примеру, в исследовании 2017 года шведские эпидемиологи. – S. Montgomery, A. Hiyoshi, S. Burkill, et al., «Concussion in Adolescence and Risk of Multiple Sclerosis», Annals of Neurology 82, no. 4 (October 2017), 554–61.

219

Исследователи из Калифорнийского университета недавно обнаружили, что физические упражнения… – G. Krishna, R. Agrawal, Y. Zuang, et al., «7,8-Dihydroxyflavone Facilitates the Action Exercise to Restore Plasticity and Functionality: Implications for Early Brain Trauma Recovery», Biochimica et Biophysica Acta 1863, no. 6 (June 2017), 1204–13; A. Lal, S. A. Kolakowsky-Hayner, J. Ghajar, et al., «The Effect of Physical Exercise After a Concussion: A Systematic Review and Meta-Analysis», American Journal of Sports Medicine 46, no. 3 (March 2018), 743–52.

220

Исследования на животных, перенесших ЧМТ, оказались многообещающими. – L. M. Davis, J. R. Pauly, R. D. Readnower, et al., «Fasting Is Neuroprotective Following Traumatic Brain Injury», Journal of Neuroscience Research 86, no. 8 (June 2008), 1812–22.

221

Пациенты с сотрясением мозга или с черепно-мозговыми травмами всегда должны консультироваться с лечащим врачом или профильным специалистом о возможности и уместности физических упражнений, голодания или нейронной обратной связи. Ни один из этих методов терапии нельзя применять без одобрения врача и при отсутствии наблюдения с его стороны. (Прим. авт.)

222

Разумеется, как и все лекарственные терапии, этот препарат должен пройти серию клинических испытаний, которые должны быть воспроизведены в других лабораториях для оценки безопасности, эффективности и вероятных побочных эффектов. (Прим. авт.)

223

ProLon – поставщик продуктов питания в США. (Прим. ред.)

224

Ни один из предлагаемых методов диеты нельзя пробовать без консультации и одобрения лечащего врача. Здесь также важно подчеркнуть, – особенно с учетом бурного роста расстройств пищевого поведения у подростков и молодых людей, – что речь не идет о беспорядочном питании. (Прим. авт.)

225

Фактически, их мозг выглядел гораздо моложе… – Значительная часть информации в этой главе основана на моем интервью с Вальтером Лонго, а также на чтении перечисленных ниже научных статей и на фактах из его книги: Valter Longo, Ph.D., The Longevity Diet (New York: Avery, 2018).

226

Эндокринолог Жаим Геварра-Агирре впервые изучил эту общину в Эквадоре – группу чрезвычайно малорослых людей, не обладавших рецептором гормона роста. Это связано с заболеванием, известным как синдром Ларона. (Прим. авт.)

227

Что еще более поразительно, их диета привела к регенерации миелина… – I. Y. Choi, L. Piccio, P. Childress, et al., «A Diet Mimicking Fasting Promotes Regeneration and Reduces Autoimmunity and Multiple Sclerosis Symptoms», Cell Reports 15, no. 10 (June 7, 2016), 2136–46.

228

У животных на диете, имитирующей голодание… – I. Y. Choi, C. Lee, and V. D. Longo, «Nutrition and Fasting Mimicking Diets in the Prevention and Treatment of Autoimmune Diseases and Immunosenescence», Molecular and Cellular Endocrinology 5, no. 455 (November 5, 2017), 4–12.

229

Еще одним признанным лидером в этой развивающейся научной дисциплине… – V. D. Longo and M. P. Mattson, «Fasting: Molecular Mechanisms and Clinical Applications», Cell Metabolism 19, no. 2 (February 2014), 181–92.

230

Диета, имитирующая голодание, похожа на две других: периодическое голодание и диету с ограниченным по времени голоданием. Алан Фэйден упоминал об этих методах в главе 13, называя их частью нового комплексного подхода для терапии черепно-мозговых травм. Периодическое голодание включает так называемую «программу 5:2», когда человек пять дней в неделю употребляет обычное количество пищи, а два дня в неделю ограничивается одной скромной трапезой в 500–600 калорий. Диета с ограниченным по времени голоданием подразумевает, что человек не ест по определенному графику: к примеру, он ест в восьмичасовом интервале и не употребляет в пищу мясо и молочные продукты в остальное время суток, скажем, с 19.00 до 11.00 следующего дня. (Прим. авт.)

231

В исследовании 2018 года Мэттсон… – M. P. Mattson, K. Moehl, N. Ghena, et al., «Intermittent Metabolic Switching, Neuroplasticity, and Brain Health», Nature Reviews: Neuroscience 19, no. 2 (February 2018), 63–80.

232

За последние несколько лет появилось много новых исследований о лечебном голодании. – J. B. Johnson, W. Summer, R. G. Cutler, et al., «Alternate Day Calorie Restriction Improves Clinical Findings and Reduces Markers of Oxidative Stress and Inflammation in Overweight Adults with Moderate Asthma», Free Radical Biology and Medicine 42, no. 5 (March 1, 2017), 665–74; M. P. Mattson, D. B. Allison, L. Fontana, et al., «Meal Frequency and Timing in Health and Disease», Proceedings of the National Academy of Sciences 111, no. 47 (November 25, 2014), 16647–53.

233

Недавно Лонго сообщил о поразительном открытии… – N. Guidi and V. D. Longo, «Periodic Fasting Starves Cisplatin-Resistant Cancers to Death», EMBO Journal 2018 (June) (epub ahead of print).

234

Целые тома исследований дают понять, что нездоровые изменения микробиоты… – G. Winter, R. A. Hart, R.P.G. Charlesworth, et al., «Gut Microbiome and Depression: What We Know and What We Need to Know», Reviews in the Neurosciences (February 2018) (epub ahead of print).

235

В одном исследовании с участием женщин в возрасте от 18 до 56 лет… – Z. Chen, J. Li, S. Gui, et al., «Comparative Metaproteomics Analysis Shows Altered Fecal Microbiota Signatures in Patients with Major Depressive Disorder», NeuroReport 29, no. 5 (March 2018), 417–25.

236

Совокупность бактерий в микрофлоре кишечника… – E. M. Glenny, E. C. Bulik-Sullivan, Q. Tang, et al., «Eating Disorders and the Intestinal Microbiota: Mechanisms of Energy Homeostasis and Behavioral Influence», Current Psychiatry Reports 19, no. 8 (August 2017), 51; T. R. Sampson, J. W. Debelius, T. Thron, et al., «Gut Microbiota Regulate Motor Deficits and Neuroinflammation in a Model of Parkinson’s Disease», Cell 167, no. 6 (December 2016), 1469–80; E. Cekanaviciute, B. B. Yoo, T. F. Runia, et al., «Gut Bacteria from Multiple Sclerosis Patients Modulate Human T Cells and Exacerbate Symptoms in Mouse Models», Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no. 40 (October 3, 2017), 10713–18.

237

Хронический стресс, тоже провоцирующий воспалительную иммунную реакцию… – S. S. Yarandi, D. A. Peterson, G. J. Treisman, et al., «Modulatory Effects of Gut Microbiota on the Central Nervous System: How Gut Could Play a Role in Neuropsychiatric Health and Diseases», Journal of Neurogastroenterology and Motility 22, no. 2 (April 2016), 201–12.

238

Недавно исследователи из Калифорнийского университета в Сан-Франциско (Недавно исследователи из Калифорнийского университета в Сан-Франциско смогли создать модель… – В этой сноске я частично опиралась на информацию из статьи: «Researchers Learn More About How the Gut and Brain Interact», Washington Post, June 22, 2017, www.washingtonpost.com/news/to-your-health/wp/2017/06/22/our-gut-talks-and-sometimes-argues-with-our-brain-now-we-know-how (accessed June 19, 2018).) смогли создать модель, которую они называли «трехмерным мини-желудком». Они обнаружили, что рецепторы клеток, выстилающих стенки желудка, могут распознавать гормоны стресса, такие как адреналин. Когда эти клетки принимают гормональные сигналы, они начинают взаимодействовать с нервными волокнами и вырабатывать соединения, сходные с мозговыми нейротрансмиттерами, обеспечивающими связь между нейронными синапсами. (Прим. авт.)

239

Микрофлора организма непосредственно влияет на уровень нейротрансмиттеров… – N. W. Bellono, J. R. Bayner, D. B. F. Leitch, et al., «Enterochromaffin Cells Are Gut Chemosensors That Couple to Sensory Neural Pathways», Cell 170, no. 1 (June 29, 2017), 185–98.

240

Общее понимание того, что микроорганизмы… – K. E. Sylvia and G. E. Demas, «A Gut Feeling: Microbiome-Brain-Immune Interactions Modulate Social and Affective Behaviors», Hormones and Behavior 99 (March 2018), 41–49.

241

Ученые сосредоточились на больных с биполярным аффективным расстройством… – F. Dickerson, M. Adamos, E. Katsafanas, et al., «Adjunctive Probiotic Microorganisms to Prevent Rehospitalization in Patients with Acute Mania: A Randomized Controlled Trial», Bipolar Disorders 20, no. 7 (November 2018), 614–21.

242

Когда микрофлора активизируется из-за внешних перемен… – I. Gabanyi, P. A. Muller, L. Feighery, et al., «Neuro-Immune Interactions Drive Tissue Programming in Intestinal Macrophages», Cell 164, no. 3 (January 28, 2016), 378–91.

243

Микроглия реагирует на это, увеличивается в объеме… – A. Castillo-Ruiz, M. Mosley, A. J. George, et al., «The Microbiota Influences Cell Death and Microglial Colonization in the Perinatal Mouse Brain», Brain, Behavior, and Immunity 67 (January 2018), 218–29.

244

Нет необходимости приобретать специальную диетическую программу, чтобы проверить, может ли процедура лечебного голодания принести пользу вашему здоровью. Исследования свидетельствуют о пользе для здоровья от периодического голодания, которое вы можете попробовать в домашних условиях (под наблюдением лечащего врача). Такая диета включает периодическое ограничение калорий до 500 в сутки два дня в неделю (они не должны следовать подряд друг за другом). Можно попробовать диету с ограниченным по времени голоданием, когда вы употребляете все необходимые калории за 8–10 часов и не едите калорийную пищу от 14 до 16 часов в сутки. По словам Мэттсона, «если мы можете употреблять только 700 калорий здоровой пищи пять дней подряд в течение каждого месяца, у вас произойдут метаболические изменения, что приведет к улучшению здоровья и когнитивной функции». Посоветуйтесь с врачом, будет ли периодическое голодание приемлемым для вашего организма, и попросите конкретные рекомендации перед началом любой процедуры. (Прим. авт.)

245

Тот факт, что Лайла (под наблюдением лечащего врача) выбирает FMD, не должен поощрять любого читателя с аутоиммунным или другим заболеванием пробовать эту диетическую процедуру. В инструкции, прилагаемой к набору FMD, говорится: «ProLon не предназначен для людей, страдающих от хронических расстройств и заболеваний, сильно ослабленных после болезни или медицинской процедуры, подверженных обморокам» и т. д. В инструкции также перечислены возможные побочные эффекты, в том числе обмороки, головокружение и боли в спине. Пациенты должны консультироваться с врачом перед переходом на лечебное голодание. Как и все остальные методы, обсуждаемые в этой книге, он не является заменой профессионального медицинского осмотра, диагностики или лечения. Всегда обращайтесь за советом к лечащему врачу или к другому квалифицированному медицинскому специалисту по любым вопросам, которые могут возникнуть в связи с состоянием вашего здоровья. (Прим. авт.)

246

В экспериментах на животных они обнаружили, что периодическое голодание… – T. Okada, T. Otsubo, T. Hagiwara, et al., «Intermittent Fasting Prompted Recovery from Dextran Sulfate Sodium-Induced Colitis in Mice», Journal of Clinical Biochemistry and Nutrition 61, no. 2 (September 2017), 100–107.

247

Мы знаем, что у пациентов с болезнью Крона… – K. Riazi, M. A. Galic, A. C. Kentner, et al., «Microglia-Dependent Alteration of Glutamatergic Synaptic Transmission and Plasticity in the Hippocampus During Peripheral Inflammation», Journal of Neuroscience 35, no. 12 (March 2015), 4942–52.

248

В одном из них ученые проанализировали результаты 522 контролируемых тестов… – A. Cipriani, T. A. Furukawa, G. Salanti, et al., «Comparative Efficacy and Acceptability of 21 Antidepressant Drugs for the Acute Treatment of Adults with Major Depressive Disorder: A Systematic Review and Network Meta-Analysis», Lancet 391, no. 10128 (April 7, 2018), 1357–66.

249

В качестве интересного отступления можно упомянуть, что так называемый эффект плацебо (В качестве интересного отступления можно упомянуть, что так называемый эффект плацебо… – Вы можете больше узнать об этом увлекательном новом исследовании из превосходной статьи Гэри Гринберга «What If the Placebo Effect Isn’t a Trick?” New York Times Magazine, November 7, 2018, www.nytimes.com/2018/11/07/magazine/placebo-effect-medicine.html (accessed November 8, 2018).) уже не воспринимается исключительно как феномен, при котором состояние людей улучшается после приема фальшивых безвредных препаратов (например, если дать сахарную пилюлю человеку, страдающему от мигрени, то его головная боль исчезает по неизвестной причине). Тед Клапчак, руководитель программы по изучению плацебо в Гарвардском медицинском колледже, доказал, что эффект плацебо включает биологическую реакцию на ощущение заботы со стороны врача и усиливается в зависимости от количества и качества отношений между врачом и пациентом. Коллега Капчака, доктор Кэтрин Холл, работающая молекулярным биологом в Гарварде, обнаружила, что люди отдельных генетических подтипов более склонны испытывать целительный эффект плацебо в ответ на медицинскую заботу. Ген, который привлек интерес Холл, известен как rs4680. Он управляет выработкой энзимов, которые в ходе ряда сложных процессов влияют на уровень определенных химических соединений в мозге, включая дофамин. Пользуясь сканами функциональной магнитно-резонансной томографии, ученые могут видеть области мозга, связанные с повышенной положительной реакцией мозга на плацебо, которые особенно сильно высвечиваются у людей с генетическим подтипом rs4680. Эти находки предполагают, что психологический и физический эффект плацебо от приема лекарства может влиять на выздоровление по одному и тому же биохимическому каналу. Этот канал, активируемый у пациента при обращении с заботливыми врачами, посылает мощные целительные сигналы, которые, в свою очередь, включают процессы биологического выздоровления тела и разума. (Прим. авт.)

250

Эти данные противоречили более ранней серии ныне знаменитых исследований… – I. Kirsch, «Antidepressants and the Placebo Effect», Zeitschrift für Psychologie 222, no. 3 (2014), 128–34.

251

В эксперименте приняли участие две группы пациентов с большим депрессивным расстройством… – V. H. Perry, «Microglia and Major Depression: Not Yet a Clear Picture», Lancet Psychiatry 5, no. 4 (April 2018), 292–94.

252

Третье исследование, в котором изучались пациенты с депрессией… – E. Setiawan, S. Attwells, A. A. Wilson, et al., «Association of Translocator Protein Total Distribution Volume with Duration of Untreated Major Depressive Disorder: A Cross-Sectional Study», Lancet Psychiatry 5, no. 4 (April 2018), 339–47.

253

В одном исследовании на животных ученые обнаружили, что лишь через несколько недель хронического и непредсказуемого стресса микроглия может перейти в «убийственный режим» (В одном исследовании на животных ученые обнаружили, что лишь через несколько недель… – T. Kreisel, M. G. Frank, T. Licht, et al., «Dynamic Microglial Alterations Underlie Stress-Induced Depressive-Like Behavior and Suppressed Neurogenesis», Molecular Psychiatry 19, no. 6 (June 2014), 699–709.). Тогда же появляются симптомы депрессии. Когда они использовали антидепрессанты, это помогало блокировать активизацию микроглии в качестве реакции на стресс. (Прим. авт.)

254

А некоторые из тех, кому помогают эти препараты, обнаруживают ослабление их действия со временем… – World Health Organization, «Depression», www.who.int/en/news-room/fact-sheets/detail/depression (accessed September 4, 2018); National Institute of Mental Health, «Questions and Answers About the NIMH Sequenced Treatment Alternatives to Relieve Depression (STAR*D) Study—Background», January 2006, www.nimh.nih.gov/funding/clinical-research/practical/stard/backgroundstudy.shtml (accessed September 4, 2018).

255

Возможно, что после того, как микроглия переключается… – A. J. Rush, M. D. Madhukar, M. H. Trivedi, «Acute and Longer-Term Outcomes in Depressed Outpatients Requiring One or Several Treatment Steps: A STAR*D Report», American Journal of Psychiatry 163, no. 11 (November 2006), 1905–17.

256

Когда способность мозга синтезировать эти вещества уменьшается… – C. C. Watkins, A. Sawa, and M. G. Pomper, «Glia and Immune Cell Signaling in Bipolar Disorder: Insights from Neuropharmacology and Molecular Imaging to Clinical Application», Translational Psychiatry 4, no. 1 (January 2014), e350; G. Singhal and B. T. Baune, «Microglia: An Interface Between the Loss of Neuroplasticity and Depression», Frontiers in Cellular Neuroscience 11 (September 8, 2017), 270; and N. Herr, C. Bode, and D. Duerschmied, «The Effects of Serotonin in Immune Cells», Frontiers in Cardiovascular Medicine 4 (July 2017).

257

В других случаях множество микроглиальных клеток отмирает… – Yirmiya, N. Rimmerman, and R. Reshef, «Depression as a Microglial Disease», Trends in Neuroscience 38, no. 10 (October 2015), 637–58.

258

Когда животным вводят в мозг здоровую микроглию (Когда животным вводят в мозг здоровую микроглию… – T. Kreisel, M. G. Frank, T. Licht, et al., «Dynamic Microglial Alterations Underlie Stress-Induced Depressive-Like Behavior and Suppressed Neurogenesis», Molecular Psychiatry 19, no. 6 (June 2014), 699–709.), то все признаки депрессивного состояния исчезают. Разумеется, это неприемлемо для людей, но помогает понять, насколько важное значение имеет здоровая микроглия. (Прим. авт.)

259

Поскольку микроглия обладает способностью включать и отключать различные генные функции… – D. Gosselin, D. Skola, N. G. Coufal, et al., «An Environment-Dependent Transcriptional Network Specifies Human Microglia Identity», Science 356, no. 6344 (June 23, 2017), eaal3222.

260

К примеру, многие молекулярные каналы депрессии… – T. Kreisel, M. G. Frank, R. Yirmiya, et al., «Dynamic Microglial Alterations Underlie Stress-Induced Depressive-Like Behavior and Suppressed Neurogenesism», Molecular Psychiatry 19, no. 6 (June 2014), 699–709.

261

А что, если мы сможем найти способ эффективно предотвратить микроглиальную экспрессию генов, связанных с болезнью? – P. Yaun, C. Condello, C. D. Keen, et al., «TREM2 Haplodeficiency in Mice and Humans Impairs the Microglia Barrier Function Leading to Decreased Amyloid Compaction and Severe Axonal Dystrophy», Neuron 90, no. 4 (May 18, 2016), 724–39.

262

Он вызывает в мозге предрасположенность помечать слишком большое количество синапсов… – Подробнее, см. статью Эми Эллис Натт «Scientists Open the ‘Black Box’ of Schizophrenia with Dramatic Genetic Discovery», Washington Post, January 27, 2016.

263

Некоторые лаборатории работают над созданием препаратов против психоневрологических расстройств… – P. K. Feltes, J. Doorduin, H. C. Klein, et al., «Anti-inflammatory Treatment for Major Depressive Disorder: Implications for Patients with an Elevated Immune Profile and Non-Responders to Standard Antidepressant Therapy», Journal of Psychopharmacology 31, no. 9 (September 2017), 1149–65.

264

Исследователи продемонстрировали, что пациенты с повышенным уровнем воспалительных биомаркеров… – E. Haroon, A. W. Daguanoo, B. J. Woolwine, et al., «Antidepressant Treatment Resistance Is Associated with Increased Inflammatory Markers in Patients with Major Depressive Disorder», Psychoneuroendocrinology 95 (September 2018), 43–49; D. R. Goldsmith, E. Haroon, A. H. Miller, et al., «Association of Baseline Inflammatory Markers and the Development of Negative Symptoms in Individuals at Clinical High Risk for Psychosis», Brain, Behavior, and Immunity 76 (February 2019), 269–74; M. Huang, S. Su, J. Goldberg, et al., «Longitudinal Association of Inflammation with Depressive Symptoms: A 7-Year Cross-Lagged Twin Difference Study», Brain, Behavior, and Immunity 75 (January 2019), 200–207; and A. H. Miller and C. L. Raison, «The Role of Inflammation in Depression: From Evolutionary Imperative to Modern Treatment Target», Nature Reviews: Immunology 16, no. 1 (January 2016), 22–34.

265

Поэтому разумное сочетание антидепрессантов с противовоспалительными средствами… – N. Muller, M. J. Schwarz, S. Dehning, et al., «The Cyclooxygenase-2 Inhibitor Celecoxib Has Therapeutic Effects in Major Depression: Results of a Double-Blind, Randomized, Placebo-Controlled, Add-on Pilot Study to Reboxetine», Molecular Psychiatry 11, no. 7 (July 2006), 680–84.

266

Прием противовоспалительного средства, которое блокирует цитокин, известный как TNF… – Bain, Keren, and Norris, Biomarkers of Neuroinflammation, 34–35.

267

Хотя анти-TNF препараты не лечат большое депрессивное расстройство у всех пациентов… – Там же.

268

В Университете Эмори доктор Эндрю Миллер… – C. L. Raison, B. J. Woolwine, R. E. Rutherford, et al., «A Randomized Controlled Trial of the Tumor Necrosis Factor Antagonist Infliximab for Treatment-Resistant Depression: The Role of Baseline Inflammatory Biomarkers», JAMA Psychiatry 70, no. 1 (January 2013), 31–41; A. H. Miller and C. L. Raison, «The Role of Inflammation in Depression: From Evolutionary Imperative to Modern Treatment Target», Nature Reviews: Immunology 16, no. 1 (January 2016), 22–34; J. C. Felger, E. Haroon, A. Patel, et al., «What Does Plasma CRP Tell Us About Peripheral and Central Inflammation in Depression?” Molecular Psychiatry (June 2018) (epub ahead of print); and A. H. Miller, M. Bekhbat, K. Chu, et al., «Glucose and Lipid-Related Biomarkers and the Antidepressant Response to Infliximab in Patients with Treatment-Resistant Depression», Psychoneuroendocrinology 98 (December 2018), 222–29.

269

Миллер разрабатывает более точные и надежные клинические испытания (Миллер разрабатывает более точные и надежные клинические испытания… – A. H. Miller, M. H. Trivedi, and M. K. Jha, «Is C-Reactive Protein Ready for Prime Time in the Selection of Antidepressant Medications?” Psychoneuroendocrinology 84 (October 2017), 206.), в которых пациенты с высоким уровнем воспалительных биомаркеров, включая CRP, составляют отдельную выборку, так как они более склонны реагировать на лечение противовоспалительными средствами. Миллер также старается точнее определить, какие пациенты с психическими расстройствами будут получать максимальную пользу от лечения антидепрессантами на основе дофамина по сравнению с препаратами на серотонине. Это можно определить по уровню CRP в анализах крови. Согласно Миллеру, «воспаление влияет на дофаминовую систему, что приводит ко многим психическим расстройствам, включая ангедонию. Для таких пациентов препараты на основе дофамина являются лучшим выбором антидепрессантной терапии». (Прим. авт.)

270

Другой препарат для терапии ревматоидного артрита, – тоцилзимаб… – B. J. Miller, J. K. Dias, H. P. Lemos, et al., «An Open-Label, Pilot Trial of Adjunctive Tocilizumab in Schizophrenia», Journal of Clinical Psychiatry 77, no. 2 (February 2016), 275–76.

271

В Соединенном Королевстве сейчас проводятся исследования… – Hannah Devlin, «Radical New Approach to Schizophrenia Treatment Begins Trial», The Guardian, November 3, 2017, www.theguardian.com/society/2017/nov/03/radical-new-approach-to-schizophrenia-treatment-begins-trial (accessed August 20, 2018).

272

Понадобится много клинических испытаний, прежде чем мы ясно поймем… – M. S. Cepeda, P. Stang, and R. Makadia, «Depression Is Associated with High Levels of C-Reactive Protein and Low Levels of Fractional Exhaled Nitric Oxide: Results from the 2007–2012 National Health and Nutrition Examination Surveys», Journal of Clinical Psychiatry 77, no. 12 (December 2016), 1666–71.

273

165 пациентов, которые получали ежемесячные вливания Адуканумаба в течение года… – J. Sevigny, P. Chiao, T. Bussière, et al., «The Antibody Aducanumab Reduces Aβ Plaques in Alzheimer’s Disease», Nature 537, no. 7618 (September 2016), 50–56.

274

Термин был придуман кинопродюсером и активистом здоровья Дженнифер Бреа, которая сняла фильм «Непокой». (Прим. авт.)

275

К примеру, мы знаем, что при фибромиалгии… – M. Ohgidani, T. A. Kato, M. Hosoi, et al., «Fibromyalgia and Microglia TNF-α: Translational Research Using Human Blood Induced Microglia-Like Cells», Scientific Reports 7, no. 1 (September 19, 2017), 11882.

276

К числу общих характеристик этих расстройств относится нейровоспаление… – Благодарю блоггеров и научного журналиста Корта Джонстона за превосходное описание ME/CFS и других редких расстройств иммунной системы.

277

К примеру, у многих пациентов с рассеянным склерозом… – M. Srinivasan and D. K. Lahiri, «Significance of NF-κB as a Pivotal Therapeutic Target in the Neurodegenerative Pathologies of Alzheimer’s Disease and Multiple Sclerosis», Expert Opinion on Therapeutic Targets 19, no. 4 (April 2015), 471–87.

278

У пациентов с фибромиалгией риск развития деменции увеличивается вдвое… – N.-S. Tzeng, C. H. Chung, F.-C. Liu, et al., «Fibromyalgia and Risk of Dementia—A Nationwide, Population-Based, Cohort Study», American Journal of the Medical Sciences 355, no. 2 (February 2018), 153–61.

279

Молодые люди, которые сталкиваются с сильной тревогой или депрессией… – L. Mah, N. D. Anderson, N. P. L. G. Verhoeff, et al., «Negative Emotional Verbal Memory Biases in Mild Cognitive Impairment and Late-Onset Depression», American Journal of Geriatric Psychiatry 25, no. 10 (October 2017), 1160–70.

280

Греческий анатом Гален, знаменитый врач во времена Римской империи, во II веке впервые проследил путь блуждающего нерва от мозга до сердца и других внутренних органов. (Прим. авт.)

281

Первые догадки появились в середине 1990-х годов… – Gretchen Henkel, «Immune System No Longer Autonomous?” The Rheumatologist, May 1, 2000, www.the-rheumatologist.org/article/immune-system-no-longer-autonomous (accessed August 22, 2018).

282

Но после стимуляции блуждающего нерва у крыс… – L. V. Borovikova, S. Ivanova, M. Zhang, et al., «Vagus Nerve Stimulation Attenuates the Systemic Inflammatory Response to Endotoxin», Nature 405, no. 6785 (May 2000), 458–62.

283

Коллеги Трейси недавно обнаружили, что низкоуровневая электрическая стимуляция блуждающего нерва… – F. A. Koopman, S. S. Chavan, S. Miljko, et al., «Vagus Nerve Stimulation Inhibits Cytokine Production and Attenuates Disease Severity in Rheumatoid Arthritis», Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 29 (July 19, 2016), 8284–89. In this section detailing the work of Kevin Tracey, I also draw upon the reporting of Michael Behar in his informative article «Can the Nervous System Be Hacked?” New York Times Magazine, May 23, 2014.

284

Устройства для стимуляции блуждающего нерва некоторое время использовались при лечении эпилепсии… – L. Galbarriatu, I. Pomposo, A. Marinas, et al., «Vagus Nerve Stimulation Therapy for Treatment-Resistant Epilepsy: A 15-Year Experience at a Single Institution», Clinical Neurology and Neurosurgery 137 (October 2015), 89–93.

285

Значительная часть исследований по стимуляции блуждающего нерва проводилась на грызунах… – J. P. Somann, G. O. Albors, K. V. Neihouser, et al., «Chronic Cuffing of Cervical Vagus Nerve Inhibits Efferent Fiber Integrity in Rat Model», Journal of Neural Engineering 15, no. 3 (June 2018), 036018.

286

Поэтому они экспериментируют с низкоуровневой стимуляцией при одновременной инъекции анестетиков… – Y. A. Patel, T. Saxena, R. V. Bellamkonda, et al., «Kilohertz Frequency Nerve Block Enhances Anti-inflammatory Effects of Vagus Nerve Stimulation», 7 (January 2017), 39810.

287

Сейчас проводится множество исследований… – E. Meroni, N. Stakenborg, P. J. Gomez-Pinilla, et al., «Functional Characterization of Oxazolone-Induced Colitis and Survival Improvement by Vagus Nerve Stimulation», PLOS One 13, no. 5 (May 2018), e0197487; R. L. Johnson and C. G. Wilson, «A Review of Vagus Nerve Stimulation as a Therapeutic Intervention», Journal of Inflammation Research 11 (May 16, 2018), 203–13; G. S. Bassi, L. Ulloa, V. R. Santos, «Cortical Stimulation in Conscious Rats Controls Joint Inflammation», Progress in Neuro-Psychopharmacology & Biological Psychiatry 84, pt. A, 201–13; K. Chakravarthy, H. Chaudhry, K. Williams, et al., «Review of the Uses of Vagal Nerve Stimulation in Chronic Pain Management», Current Pain and Headache Reports 19, no. 12 (December 2015), 54; C. Gaul, H. C. Diener, N. Silver, et al., «Non-invasive Vagus Nerve Stimulation for PREVention and Acute Treatment of Chronic Cluster Headache (PREVA): A randomized Controlled Study», Cephalalgia 36, no. 6 (May 2016), 534–46; H. I. Jacobs, J. M. Riphagen, C. M. Razat, et al., «Transcutaneous Vagus Nerve Stimulation Boosts Associative Memory in Older Individuals», Neurobiology of Aging 36, no. 5 (May 2015), 1860–67; A. Grimonprez, R. Raedt, J. Portelli, et al., «The Antidepressant-Like Effect of Vagus Nerve Stimulation Is Mediated Through the Locus Coeruleus», Journal of Psychiatric Research 68 (September 2015), 1–7; A. P. Shah, F. R. Carreno, H. Wu, et al., «Role of TrkB in the Anxiolytic-Like and Antidepressant-Like Effects of Vagal Nerve Stimulation», Neuroscience 322 (May 13, 2016), 273–86.

288

Датские исследователи также выясняют… – E. Svensson, E. Horváth Puhó, R. W. Thomsen, et al., «Vagotomy and Subsequent Risk of Parkinson’s Disease», Annals of Neurology 78, no. 4 (October 2015), 522–29.

289

К примеру, если блуждающий нерв определяет… – B. Bonaz, T. Bazin, and S. Pellissier, «The Vagus Nerve at the Interface of the Microbiota-Gut-Brain Axis», Frontiers in Neuroscience 12 (February 7, 2018), 49.

290

Он считает, что когда блуждающий нерв сам по себе оказывается зараженным вирусом или бактерией… – M. B. VanElzakker, «Chronic Fatigue Syndrome from Vagus Nerve Infection: A Psychoneuroimmunological Hypothesis», Medical Hypotheses 81, no. 3 (September 2013), 414–23.

291

… в очень малых дозах он (кетамин) также обладает сильными антидепрессантными свойствами… – Q. Chen, J. Feng, L. Liu, et al., «The Effect of Ketamine on Microglia and Proinflammatory Cytokines in the Hippocampus of Depression-Like Rat», Neuropsychiatry 7, no. 2 (2017), 77–85.

292

Хотя эти открытия произошли в ходе экспериментов с животными… – N. Diazgranados, L. Ibrahim, N. E. Brutsche, et al., «A Randomized Add-on Trial of an N-Methyl-D-Aspartate Antagonist in Treatment-Resistant Bipolar Depression», Archives of General Psychiatry 67, no. 8 (August 2010), 793–802; C. Rong, C. Park, J. D. Rosenblat, et al., «Predictors of Response to Ketamine in Treatment Resistant Major Depressive Disorder and Bipolar Disorder», International Journal of Environmental Research and Public Health 15, no. 4 (April 17, 2018), 771; A. K. Parsaik, B. Singh, D. Khosh-Chashm, et al., «Efficacy of Ketamine in Bipolar Depression: Systematic Review and Meta-Analysis», Journal of Psychiatric Practice 21, no. 6 (November 2015), 427–35; and S. J. Pennybaker, D. A. Luckenbaugh, C. A. Zarate, Jr., et al., «Ketamine and Psychosis History: Antidepressant Efficacy and Psychotomimetic Effects Postinfusion», Biological Psychiatry 82, no. 5 (September 2017), e35–e36.

293

Доктор Сюзанна Тай раньше была заведующей лабораторией… – Эта информация основана на моем интервью по Skype с Сюзанной Тай 18 декабря 2018 года.

294

Больницы, участвующие в работе консорциума… – Более подробную информацию о Bio-K Study см. по адресу: nndc.org/programs-events/biomarker-discovery-project/ (accessed January 5, 2019).

295

Некоторые врачи не ждут окончания всех клинических испытаний… – Эта информация основана на превосходной статье Сары Солович: «Once-Popular Party Drug Now Used for Severe Depression», Washington Post, February 2, 2016, E1.

296

Томас Инсел бывший директор Национального института психического здоровья… – National Institute of Mental Health, «Post by Former NIMH Director Thomas Insel: Ketamine», October 1, 2014, www.nimh.nih.gov/about/directors/thomas-insel/blog/2014/ketamine.shtml (accessed September 10, 2018).

297

Некоторые наркотики (в том числе и кетамин) использовались с целью совершения насилия над другими людьми. Его давали жертве и, когда та не могла сопротивляться, совершали преступление. Отсюда возникло название. (Прим. ред.)

298

Паценты с депрессией или биполярным расстройством могут испытывать мощное ощущение диссоциации во время сорокаминутного сеанса внутривенной кетаминовой терапии. Однако недавние исследования на небольших группах показывают, что после терапии их состояние улучшается. (Прим. авт.)

299

Интересно, что пациенты, которые испытывают «эмерджентные феномены» (Интересно, что пациенты, которые испытывают «эмерджентные феномены». – E. N. Aroke, S. L. Crawford, and J. R. Dungan, «Pharmacogenetics of Ketamine-Induced Emergence Phenomena: A Pilot Study», Nursing Research 66, no. 2 (March 2017), 105–14.) после кетаминовой анестезии в больнице, с большей вероятностью обладают генотипом рецепторов нейротрансмиттера глутамина, который ассоциируется с СДВГ, эпилепсией и шизофренией. Однако это не означает, что все они страдают перечисленными расстройствами. (Прим. авт.)

300

Цена может уменьшиться в процессе терапии. – Там же.

301

В 2019 году Управление по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (В 2019 году Управление по надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобрило… – V. Popova, E. J. Daly, M. Trivedi, et al., «Randomized, Double-Blind Study of Flexibly-Dosed Intranasal Esketamine Plus Oral Antidepressant Versus Active Control in Treatment-Resistant Depression», presented at 2018 Annual Meeting of the American Psychiatric Association (APA), May 2018, New York, New York; E. J. Daly, M. Trivedi, A. Janik, et al., «A Randomized Withdrawal, Double-Blind, Multicenter Study of Esketamine Nasal Spray Plus an Oral Antidepressant for Relapse Prevention in Treatment-Resistant Depression», presented at the American Society of Clinical Psychopharmacology, May 2018, Miami, Florida. См. также: Benedict Carey, «Doctors Welcome New Depression Drug, Cautiously», New York Times, March 8, 2019.) одобрило использование спрея для носа на основе эскетамина (производного вещества от кетамина) для пациентов с депрессией, устойчивой к традиционному лечению. Первый месяц такой терапии, вероятно, обойдется еще дороже, чем внутривенные вливания кетамина. Такой спрей может вызвать галлюцинации и привыкание. Поэтому его применение тоже должно ограничиваться врачебным кабинетом, и пациенты нуждаются в наблюдении медперсонала еще несколько часов после приема. Поскольку это совершенно новое лекарственное средство, мы еще не знаем его долговременной эффективности и сопутствующих рисков. (Прим. авт.)

302

Другой галлюциноген – псилоцибин… – Robin Marantz Henig, «How a Psychedelic Drug Helps Cancer Patients Overcome Anxiety», December 3, 2016, NPR Shots. www.npr.org/sections/health-shots/2016/12/03/504136736/how-a-psychedelic-drug-helps-cancer-patients-overcome-anxiety (accessed September 6, 2018).

303

Сейчас проводится оценка эффективности аяхуаски для лечения пациентов… – V. Dakic, R. M. Maciel, H. Drummond, et al., «Harmine Stimulates Proliferation of Human Neural Progenitors», PeerJ 4 (December 2016), e2727.

304

Кипнис предполагает, что одна из главных ролей иммунной системы состоит в определении внешних угроз… – «The Seventh Sense», Scientific American, August 2018, 29–35.

305

Исследователи из Колорадского университета в Боулдере… – M. D. Weber, M. G. Frank, K. J. Tracey, et al., «Stress Induces the Danger-Associated Molecular Pattern HMGB-1 in the Hippocampus of Male Sprague Dawley Rats: A Priming Stimulus of Microglia and the NLRP3 Inflammasome», Journal of Neuroscience 35, no. 1 (January 2015), 316–24.

306

Бывший президент США Джордж Буш вместе с Национальным институтом психического здоровья объявил 1990–1999 годы «десятилетием мозга». Это было сделано «для привлечения общественного внимания к практической пользе, получаемой от исследований мозга». (Прим. авт.)

307

Около ста лет назад Зигмунд Фрейд… – Helene Guldberg, «Review: The Book of Woe», Psychology Today, December 9, 2013.

308

Несколько интересных заметок на полях: хотя Декарт придерживался дуалистического взгляда на тело и разум, древнегреческие философы особенно увлекались различиями между душой, разумом, телом и другими частями личности. Хотя некоторые считали, что мыслительные процессы находятся в мозге, Аристотель предполагал, что мозг может служить своеобразным теплоотводом, или охлаждающим органом. Впоследствии Гален выдвинул идею, что мозг управляет сложной системой, объединяющей ощущения, мысли и чувства. Кстати, жесткое разделение тела и разума у Декарта (который помещал душу в шишковидную железу!) было поставлено под сомнение женщиной, принцессой Елизаветой Богемской, с которой он вел оживленную переписку. (Прим. авт.)

309

Использование термина «генетический» здесь относятся и к унаследованным генетическим характеристикам, и к эпигенетике, то есть изменениям генов в ответ на воздействие окружающей среды. (Прим. авт.)

310

В 2017 году на собрании ведущих глиальных биологов и нейроиммунологов… – Lisa Bain, Noam I. Keren, and Sheena M. Posey Norris, Biomarkers of Neuroinflammation: Proceedings of a Workshop (Washington, DC: National Academies Press, 2018), 12.

311

Между тем, расстройства психики и мозга… – Michael McCarthy, «US Spent More on Mental Illness Than on Any Other Conditions in 2013, Study Finds», BMJ 353 (May 20, 2016), i2895.

312

Кто-то однажды сказал о людях с психическими расстройствами… – Hope Jahren, Lab Girl (New York: Alfred A. Knopf, 2016), 49.

313

Наказава Донна Джексон. Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить. – М.: Эксмо, 2018.

Content

Донна Джексон Наказава
Ангел и убийца. Микрочастица мозга, изменившая медицину

Предупреждение

Пролог Когда тело атакует мозг

Глава 1 Случайный нейробиолог

Девушка, изучавшая природу

Лабораторная лихорадка

Маскировка под домохозяйку

Общее происхождение

Глава 2 Подняться на десять футов из сорокафутового колодца

Ужас, у которого нет имени

Изолированный пациент

Глава 3 Огонь по своим внутри мозга

Одна многоликая клетка

Глава 4 Микроглия повсюду

Травмированная микроглия

Микроглиальные связи

Совершенно новый способ оценки человеческого благополучия

Стирание грани между «психическим» и «физическим» страданием

Глава 5 Мост к мозгу

Ученые в поиске

Трубопровод в мозг

Глава 6 «Кажется, новых решений не осталось»

Тревожная тенденция большого масштаба

Глава 7 Современная эпидемия мозга

Микробы, патогены и человеческое поведение

Слишком чистые и слишком грязные одновременно

Когда микроглия сходит с ума

Тревога и депрессия: социальная эпидемия?

Девичьи слезы

Глава 8 Хакинг мозга

Заглянуть вглубь мозга

Связь между нейронами и микроглией: восстановление мозга

Глава 9 Разум в осаде

Обратный отсчет

Новая эра в медицине

Глава 10 Расшифровка болезни Альцгеймера

Связь между микроглией, генами и болезнью Альцгеймера

Поиск биомаркеров для болезни Альцгеймера

Вспоминая Элис

Путь, исполненный надежд

Глава 11 Погоня за здоровыми синапсами

Чтение мозговых волн Хезер

Хакинг микроглиальных соединений

Петля обратной связи между микроглией и восприятием боли

Глава 12 Перезагрузка семейных проблем

Первый сеанс терапии Хезер

Шестой сеанс

Девятый сеанс

Четырнадцатый сеанс

Восемнадцатый сеанс

Двадцать второй сеанс

Последний сеанс терапии

Глава 13 В поиске огнетушителя для мозга

Травмы головного мозга и бешеная микроглия

Глава 14 Быстрее к панацее?

Связь микроглии с микрофлорой кишечника

Обследование

Глава 15 Медицина будущего

За пределами серотонина

Адресная генная терапия

Иммунотерапия для мозга

Может ли самый большой нерв в организме восстановить крошечную клетку мозга?

Галлюциногены

Мощный совокупный эффект

Глава 16 Окончательный анализ

Надежда на будущее

Эпилог

Кэти Харрисон

Хезер Соммерс

Лайла Чен

Благодарности автора

Об авторе

Примечания