О ком плачет Вереск

Ульяна Соболева

ПРОЛОГ

2005 год

Он нашел меня. Самый страшный палач клана. Его боятся до смерти. В его руках безмерная власть, он безжалостен, жесток и опасен. Одно только имя вызывает ужас и желание стать на колени. Окруженный преданными убийцами Паук, которому никто и никогда не отказывал… Кроме меня.

— Продолжайте церемонию, падре! Жених мертв, да здравствует жених! Шикарная замена! Поверьте!

Он насвистывает марш Мендельсона, а я зажимаю руками уши и смотрю в кровавую темноту. Я знаю, кто это… я знаю, за что… Тяжело дыша, чувствуя, как по щеке стекает струйка чужой крови, я отрицательно качаю головой и смотрю на этого дьявола, на это исчадие ада, на свой самый жуткий кошмар — Сальваторе ди Мартелли. Он направил дуло пистолета в висок падре Алехандро, и библия в руках священника несколько раз дрогнула. Тьма нашла меня. Паук долго полз по тонкой паутине и теперь загнал меня в самый угол, чтобы безжалостно сожрать, но вначале он сожрет все, что мне было дорого.

— Я сказал, продолжайте, или я вышибу вам мозги! И ваше упрямство будет приравниваться к самоубийству, святой отец!

Только не смотреть вниз, не смотреть на пол, не оборачиваться назад. Пусть это будет страшный сон, пусть я сейчас открою глаза, и все исчезнет, а я снова буду стоять у зеркала в своем подвенечном платье и улыбаться. Наконец-то улыбаться. Потому что я свободна, потому что вырвалась из паутины и начала жить, потому что выхожу замуж за прекрасного мужчину, а весь кошмар остался позади. Надо отмотать все назад, куда-то на три или четыре часа. Туда, где я еще счастлива, Роман пьет вино из бокала, а его отец отстукивает палкой незамысловатую итальянскую мелодию. Они ведь не могут быть все мертвы. Не могут. И он…он не может стоять передо мной в своей черной одежде, похожий на саму смерть. Стоять в Храме, стоять там, где его духу быть не должно. Как я молилась, чтобы никогда больше не видеть этого человека, как тщательно пряталась, как надеялась, что больше никогда не посмотрю в его проклятые глаза. Надеялась, что он сдох! Что его мерзкая паутина захлестнулась на бычьей шее и задавила его самого.

— Пришли ли вы сюда добровольно и свободно хотите заключить супружеский союз?

Дрожащий голос и слова священника, как жуткая насмешка, как издевательство над самой святостью, над узами брака, над любовью… ведь он их произносит второй раз за сегодня. На моей руке все еще висит стола, запятнанная темно-бурыми каплями. Только слова клятвы я не успела произнести…

— Неееет! Неееет! Прекратите! Замолчите!

У меня под ногами мертвые тела, на полу лежит мой жених и… он, скорее всего, тоже мертв. По моему подвенечному платью стекает его кровь. И мне страшно, мне жутко обернуться назад… потому что там теперь слишком тихо. Ни шороха, ни звука. Только где-то наверху зловеще играет органная музыка.

— Ее слова не имеют значения. Она со всем согласна. Поверьте. Я знаю.

— Готовы ли вы любить и уважать друг друга всю жизнь?

Громко всхлипывая, чувствуя, что задыхаюсь, с ненавистью и болью смотрю в жутко красивое лицо ди Мартелли и не верю, что он это сделал… не верю, что только что его люди и он сам расстреляли всю эту семью. Всех, кто виноват лишь в том, что приютили и полюбили меня, как родную. Только почему я все еще жива? Почему он не пристрелит и меня вместе с ними? Не растопчет Вереск?

— Никогда…никогда…, — шепотом, давясь слезами.

— Конечно, готовы. До гроба. До самой смерти.

Сальваторе, переступил через чье-то тело и приблизился ко мне. На извращенно чувственных губах играет издевательская усмешка. Когда-то мы дружили… когда-то его мачеха говорила комплименты моей матери, а отцы играли в покер. Когда-то он мне нравился… А потом не было никого в этом мире… никого, кому бы я желала самой жуткой и лютой смерти больше, чем Сальваторе ди Мартелли и всем, кто носит одинаковую с ним фамилию. Всем, кто залили кровью каждую секунду моего существования.

— Да, Юлия? — он всегда произносил мое имя на русский манер, издевательски нарочно подчеркивал то, как меня называли мои родные. — Я же говорил тебе, что это случится! Говорил, что ты принадлежишь мне! Ты — моя собственность.

— Лучше сдохнуть!

Проигнорировал этот вопль, продолжая рассматривать меня и трогать мои волосы.

— Ро-ман…серьезно? Почти Ромео! Как жаль, что он умер… но так будет с каждым, кто прикоснется к тебе. Каждым, кто посмеет думать, что может безнаказанно смотреть на то, что принадлежит мне.

«Что»… он всегда относился ко мне, как к чему-то, а не кому-то. Хуже, чем к скоту, отвратительней, чем к таракану. И я знаю, зачем он устроил это кровавое побоище и цирк с венчанием. С той секунды, как услышала его проклятый свист, пробивающийся сквозь органную музыку и заставивший меня закоченеть от ужаса.

Смуглые пальцы трогают мой дрожащий подбородок, и я крепко зажмуриваюсь, чтобы не видеть это жестокое лицо, не видеть эти циничные глаза с жуткой золотистой каймой вокруг почти черной радужки. Глаза, от которых кровь стынет в жилах. Они слишком жгучие, слишком жестокие, безжалостные. Не понимаю, как могла когда-то считать их красивыми. Мартелли всегда был тварью. Зверем и убийцей. Это у него в крови. У них у всех.

— Готовы ли вы с любовью принять от Бога детей и воспитать их согласно учению Христа и церкви?

Я скорее вырежу себе нутро, чем понесу от него!

— Еще как готовы, да, Вереск? Долеталась, допорхалась и попалась!

— Не называй так! — зашипела, вздрагивая от этого слова.

— Тебя забыл спросить.

Смотреть в его лицо, чтобы запомнить каждую черточку, каждую линию, чтобы никогда не забыть ни одно его слово. Я скажу их…скажу, когда буду его убивать.

— Что там надо говорить дальше, падре? Давайте, не молчите! Меня раздражает медлительность!

Как жутко звучит этот приговор, как страшно и необратимо.

— Я, Сальваторе ди Мартелли, беру тебя, Юлия, — он намеренно не произносит мою фамилию, по правилам Коза Ностры она уже давно вне закона. Моя семья стерта с лица земли, и сделали это они. Проклятые Мартелли, — в жены и обещаю, — оскалился с пренебрежением, давая понять, что все эти клятвы — шелуха, — хранить верность в счастии и в несчастии, в здравии и болезни, а также любить и уважать тебя все дни жизни моей.

Нет, я не стану произносить это, не стану давать клятвы, мне ненавистен каждый его жест, каждое слово. Никакой верности… только ненависть, только жажда смерти.

— Повторила! — ткнул дуло мне в плечо. — Давай! Ты же хорошая девочка? Выучила клятвы?

— Чтоб ты сгорел!

— Это не те слова. Ты перепутала. Давай еще раз. — и улыбается. Умопомрачительная и в то же время гадская улыбка. Ненавижууууу!

— Я сказал — повторяй! Не то в голове падре Алехандро появится маленькая, круглая дырочка! И все будет на твоей совести, Юля. Как и смерть всех этих несчастных.

— Ради бога, Джули, повтори…

Священник с мольбой смотрит мне в глаза. Он хочет жить. И я хочу… очень хочу. Но не так. Не в рабстве. Не в клетке. Раздается выстрел, и я закричала, закрыла глаза, а когда открыла, увидела бледное лицо священника и раскрошенный в щепки алтарь. И я повторила…повторила, так как чужая жизнь священна. Из-за меня столько людей погибло.

Таинство дьявольского брака с самим Пауком свершилось? Или это меня только что похоронили и отпели?

— Венчание произошло пред Христом и пред общиной Церкви. — дрожащим голосом продолжил падре. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И заключённый вами супружеский союз я подтверждаю и благословляю властью Вселенской Церкви во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Какие имена вписать… в свидетельство? У меня здесь указано…

— Аминь. — радостно кивнул Сальваторе, оборвав священника, и швырнул ему столу. Затем повернулся ко мне и насильно схватил за руку, больно выгибая пальцы, сжатые в кулак. — Я не готовился к этой церемонии, так что вместо кольца поносишь веревку.

И завязал на моем пальце бечёвку крепким узлом. Потом протянул кусок веревки мне.

— Завязывай.

Затянула так крепко, как могла, чтоб причинить ему боль, но он даже не моргнул, продолжая сверлить меня своим тяжелым, дьявольским взглядом. Затем подошел к отцу Алехандро, что-то тихо сказал и забрал из его рук свидетельство, сунул за пазуху в карман.

— Вот и все, сладкая. Поехали домой. Отмечать и трахаться.

Глава первая 1995 год

Италия. Палермо… 1995 год.

Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжется, как терновник

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Сквозь время, сквозь грани реальности

В вечных сумерках, в темноте

Без понятий о мерах нормальности

Бесполезных надежд пустоте

Через пропасть и расстояния

Босиком по стеклу, к мечте

Очень тонкой, невидимой ниточкой

Пришиваю себя к тебе….

Ульяна Соболева

Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжется, как терновник

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Сквозь время, сквозь грани реальности

В вечных сумерках, в темноте

Без понятий о мерах нормальности

Бесполезных надежд пустоте

Через пропасть и расстояния

Босиком по стеклу, к мечте

Очень тонкой, невидимой ниточкой

Пришиваю себя к тебе….

Ульяна Соболева

— Юлия, у нас гости.

— Я сейчас спущусь, пап! Пару минут! Ма меня причесывает! — крикнула по-русски и с удовольствием посмотрела в зеркало. Ма, МамИ, МамИтта — пухлая черная гувернантка, я знала ее с рождения и не помнила себя без нее. Только Ма умела варить вкусную манную кашу и заплетать мне «колоски». Мами шила кукол, вязала зайцев и жила с нами. Мы все ее очень любили. За Ма я могла поколотить кого угодно и даже выцарапать глаза. Она самая любимая, и меня обожает. Нет, не за папины деньги, не потому что ей больше негде жить. А любит, потому что любит, и все. Она приехала в Италию вместе с родителями из Бруклина много лет назад. Мне никто не рассказывает, откуда Ма появилась, но на ее руках, ногах и спине есть бежевые шрамы. Она их прячет, но я все равно видела. Кто-то ее очень сильно обижал. Когда мы молимся по воскресеньям, Ма всегда благодарит мою маму и называет ее ангелом. И еще она говорит, что когда-то мои родители жили в другой стране… а потом сбежали оттуда в Америку. В той стране папу держали в тюрьме, и в той стране умерли мои сестра и брат от какой-то ужасной болезни. Но это секрет, и, если я расскажу кому-то, родители очень обидятся на Ма.

— Дон Альфонсо приехал с женой и сыновьями!

— Вернулись из Нью-Йорка? И сразу к тебе? Какая честь!

В голосе мамы недовольные нотки, и я начинаю прислушиваться.

— Вернулись. Не забывай, кто такой дон Альфонсо и насколько я дорожу нашей дружбой. Давай, подгони Анну, пусть накрывает на стол.

— Я знаю, кто он такой, Миша. И именно потому что я это знаю… мне бы не хотелось такой тесной дружбы.

— Эта дружба залог всего для нас. И я больше не намерен обсуждать это с тобой.

— Знай свое место, женщина?

— Надя! — в голосе отца металлические нотки.

— Любимые блинчики Альфонсо с красной икрой уже готовы.

— Вот и чудненько, и позаботься, чтоб дети нам не мешали, когда мы уйдем в кабинет.

Понятно, маме этот Альфонсо не нравится, а у папы с ним какие-то дела, и этот Альфонсо важная шишка. Отец сказал, он с сыновьями? Интересно, папа действительно думает, что я стану развлекать каких-то мальчишек? Словно в ответ на мои мысли отец заглянул в мою комнату:

— Юлия! — строго сказал он. — Ты вторая хозяйка дома. Будь гостеприимной и без своих выкрутасов! Поняла?!

Когда отец ушел, я посмотрела через зеркало на Ма.

— Противные ди Мартелли! Как я их терпеть не могу!

— Вы их ни разу не видели!

— Из-за них мне нельзя играть на заднем дворе! Пусть катятся в свою Америку!

— Маленькой синьорите не пристало так себя вести! Гости отца — это святое. Вот если бы я своему отцу так сказала…

— Он бы отшлепал тебя по заднице?

Представила себе, как колыхается зад толстухи Ма, и засмеялась.

— Верно! Жаль, ваш этого не делает!

Я фыркнула и тут же ойкнула, когда Ма потуже затянула колоски, вплела в них ленты.

— Чудные у вас волосы. Похожи на свежий мед и пахнут мятой. Мой отец говорил, что нет ничего красивее цвета пчелиных сот. А мой отец знал толк в настоящей красоте, уж поверьте.

— Маааа! Ну хватит! Я не маленькая! Расплети эти ужасные косы!

— Нельзя ходить патлатой!

— Не патлатой! Обрезать их надо! Ненавижу расчесываться! Вот у Даны Торичелли «карэ»! И ей очень идет!

— Вот еще! Синьор Микель обожает ваши волосы!

— А я ненавижу!

Я стащила ленты и тряхнула волосами, которые доставали мне ниже ягодиц. Непослушные, буйные, вечно спутанные коричнево-рыжие космы.

— Дайте соберу сзади заколкой. Да стойте же вы! Что за упрямая девчонка!

— И я надену штаны!

— Ни за что! Только платье!

— Штаны!

— Я сказала, платье, или никакого шоколадного крема с остатков на кухне!

Надула губы. А Ма надула свои в ответ и уперла руки в толстые бока. Полосатый фартук грозно вздулся на огромной груди, и вышитая на нем желтая рожица теперь выглядела не улыбающейся, а злой. Это означало, что спорить бесполезно. Я тяжело вздохнула.

— Ладно. Но без всяких там рюшек.

К столу я спустилась в ужасном настроении. Меня раздражали воланы на розовой юбке, бесили белые носки и туфли с атласными бантиками. И мне совершенно не хотелось развлекать детей какого-то гостя отца. Гостя, из-за которого дом драили по всем углам несколько суток подряд, готовили дня два, зарезали трех кур и запретили мне ходить в конюшню к Смелому.

Сам Альфонсо мне показался страшным и очень носатым, из-за густой седой бороды я видела только его мясистые губы, а хищные желтоватые глаза то и дело сверкали неприятным огнем. А его жена выглядела вычурно красивой, как с обложки журналов. Ее курчавые каштановые волосы пахли какими-то немыслимыми духами, а длинные ресницы то и дело хлопали, как два огромных веера. Странно, как она может быть мамой двух взрослых мальчиков подростков. Потом мне стало известно, что это их мачеха и по совместительству пятая жена ди Мартелли старшего. Первая жена Альфонсо — мать обоих сыновей, умерла пять лет назад от острой пневмонии, а остальные менялись раз в год. Но сами дети Мартелли и были моим дичайшим разочарованием. Увидела их из окна и сложила руки на груди в знак протеста. Какого черта мне с ними делать? Я ожидала, что они будут маленькими. Я смогу командовать и придумывать для нас игры, но самому младшему оказалось двенадцать, а старшему пятнадцать. Они не сели за стол, а бродили где-то по двору, и отец отправил меня к ним.

— Давай, Юлия, иди к мальчикам. Покажи им дикий сад и фонтаны, а мы пока поболтаем о всяком взрослом. Иди. Погуляй.

Хотела возразить, что собираюсь вначале поесть, но отец так на меня посмотрел, что мне пришлось прикусить язык. Нехотя спустилась по ступеням вниз. Куда могли пойти эти мальчишки? Лучше бы я сидела в своей комнате и читала.

Я увидела их возле ограды. Точнее, за ней. Там, где небольшие ворота вели в отцовский заповедник. Они оба наклонились и что-то рассматривали в высокой траве. Я видела лишь курчавые чернявые головы и спины.

— Я говорил, не лазить за ворота! Отец надерет тебе уши, Сальва!

Мальчишки говорили по-итальянски.

— Он сдохнет, если не раскрыть капкан!

— А если ты к нему полезешь, он тебе руку откусит! Идем отсюда! Закроем ворота, и никто не узнает!

— Ссыкло! Накинь на него свой свитер, Марко, держи сзади за шкирку, а я вытащу лапу.

Я старалась не шуметь, мне очень хотелось увидеть, что они там делают, но случайно наступила на ветку. Неудачница! Раздался хруст, и один из братьев обернулся ко мне, а второй продолжил с чем-то возиться. Это «что-то» скулило и рычало.

— Сальва! Мы не одни!

Второй брат поднял голову, и я тихонько вздрогнула. До этого момента мальчики меня интересовали лишь тогда, когда возникала необходимость с ними общаться. Я мало задумывалась об их существовании и самым красивым из мужчин считала своего отца. Ровно до этого самого момента. Момента, когда все во мне вдруг скукожилось и начало казаться убогим, жалким, безвкусным. Начиная с рыжеватых волос и заканчивая дурацкими белыми носками.

— Что стала, как столб?

Черные глаза мальчишки постарше сверкнули и вцепились в меня презрительным взглядом, а внутри моего живота зарождалось что-то особенно острое, что-то, заставляющее молчать и просто смотреть, проглотив язык и забыв все слова по-итальянски. Так болит вверху под самыми ребрами, когда очень хочется есть, и с кухни доносится аромат хрустящих булочек. Только сейчас все скручивает намного сильнее, и я не такая уж и голодная. Он встал в полный рост и показался мне очень высоким и большим. С длинными руками и мускулистыми длинными ногами. Невероятно сильным. Да, именно это слово вертелось на языке при взгляде на парня. И я рядом с ним, как козявка. Маленькая, тусклая и совершенно невзрачная. В пуп дышу, как говорит Ма.

— Давай вали отсюда, малая!

— Куда валить? Это мой дом! — огрызнулась и приготовилась обороняться. Не хватало, чтоб эти мерзкие ди Мартелли меня гнали с моей же земли.

— В дом и вали!

— Это дочка Микеле.

— Та по фиг. Смотрит стоит, рот разинула.

Внизу опять что-то заскулило, и я увидела серое барахтающееся существо.

— Кто там у вас?

— Волчонок. Попался в капкан. Это твой отец капканов наставил? — спросил младший Мартелли.

— Не знаю.

— Откуда ты приехала? С медвежьей страны? Во что там твои играют? В куклы? В матрешки? Давай! Иди поиграй, шмакодявка! Не мешай нам! Брысь!

— Это ты так решил? Я терпеть не могу кукол. Так что заткнись и говори, что надо сделать!

— В дом иди. Поможет она. Сопли вначале подотри. Пищит здесь. Мелочь пузатая!

Не знаю, что было обидней «мелочь» или «пузатая», но меня от злости затрясло.

— Мне десять. Может, я и выгляжу младше, но уже в конце лета мне исполнится одиннадцать! И вообще, я могу тебя поколотить, верзила долговязый!

Я сложила руки в кулаки и стала в стойку, как меня учил Людвиг на уроках самообороны. Верзила оскорбительно заржал, и мне ужасно захотелось пнуть его по сахарной косточке. Чуть позже… я узнаю, что у него есть кличка — Паук. Из-за длинных ног и рук.

— Попробуй, если допрыгнешь, только лапки свои не сломай.

— Сальва, пусть поможет. Пусть инструмент принесет какой-нибудь.

— Да она сейчас побежит папочке своему стучать.

— Не побегу. Какой инструмент нужен?

Взгляд огромных черных глаз с золотистой поволокой изменился с презрительного на заинтересованный.

— КлЕщи принеси или палку найди какую-то. Желательно покрепче. Можно железную. А еще лучше — потеряйся по дороге.

— Придурок, — буркнула себе под нос.

Я нашла садовые ножницы. Старший Мартелли возился с капканом очень долго. Он весь вспотел и даже стянул через голову светло-бежевый свитер, который ткнул мне в руки, а я невольно принюхалась и ощутила легкое головокружение от запаха цитрусов и едва уловимого аромата табака. Во все глаза смотрела, как бугрятся мышцы на широкой спине мальчишки, как курчавятся волосы на затылке. От него пахло терпким потом, взрослым мужчиной, несло за версту какой-то первобытной, агрессивной силой, и я ощущала ее всем своим существом. Как и опасность, исходящую от этого мальчишки.

* * *

— Ни черта не открывается. Я сверну ему шею, и мучения кончатся! Все равно сдохнет здесь!

Я ни на секунду не усомнилась, что он именно так и сделает. Его глаза такие жестокие, колючие, наглые. И в то же время такие красивые…бархатные.

— Не надо! — закричала я. — Не надо! Мы вытащим его! Смотри, замок уже почти поддался, а ты сильный, у тебя получится.

Когда сказала, что он сильный, черные глаза заблестели, и в углу губ появилась самодовольная усмешка.

— А дальше что? Это не щенок! Это волчонок!

— Я его спрячу и попробую выходить. Не убивай его! Пожалуйста!

Мальчишка бросил на меня мрачный взгляд и продолжил пытаться вскрыть капкан.

— Только не ной мне тут.

— Пожалуууйста… он такой маленький.

— Не бубни под руку, малая.

И наконец-то у него получилось. От радости я всхлипнула, а младший Мартелли смачно выругался и с восхищением посмотрел на брата. Рядом с ним Марко казался очень худым и хилым. На лицо похожи и в то же время очень разные.

— Охренеть, Сальва! Вот это силища!

Волчонка мы отнесли на задний двор, я спрятала его за конюшней в старую будку лайки Лаймы. Отец давно привез просторный вольер, а там она жила, пока шел ремонт в доме. Год назад Лайма умерла от старости, и мы больше не брали собак. Я бы не отказалась, но папа не хотел, чтобы мама снова плакала. Все мои просьбы взять собаку оканчивались отказами.

— Тебя как зовут? — спросил верзила и дунул на непослушную курчавую челку, закрывшую пол-лица из-за порыва ветра. Его смуглая кожа казалась бронзовой, а глаза неестественно большими, нарисованными углем, как и широкие брови. Нос с крутой горбинкой портил аккуратные черты, а очень полные сочные губы скорее бы подошли девчонке, как и длинные, сильно закрученные кверху ресницы. Лицо грубое и в то же время по южному знойное, красивое. На скулах пробивается юношеский пушок. Он поразил меня…поразил настолько, что после их отъезда я не могла уснуть всю ночь. Я не знала, что со мной творится и как это называется… Как и не знала тогда — кто такой Альфонсо ди Мартелли… и кто такой мой отец. Мне еще было неизвестно страшное слово мафия. Я была просто маленькой девочкой, которая впервые влюбилась, даже еще не понимая значения этого слова. Но она сильно об этом пожалеет…

— Юлия… ой, Джули. Джульетта.

Как дура запнулась три раза. Впрочем, он не будет меня называть ни одним из них.

— Меня — Сальваторе. А это мой брат — Марко.

— Детиииии! Вы где? Барбекю уже давно готово!

— Давай, малая, пошли. И не болтай. Не то застрелят его. Поняла?

Я кивнула, с трудом глотнув раскаленный воздух, когда Сальваторе остановился напротив меня и посмотрел мне прямо в глаза, выдохнуть я уже не смогла.

— Я терпеть не могу стукачей! Проболтаешься — голову откручу!

— Я не стукач!

— Посмотрим, кто ты. Время покажет, Вереск.

— Кто?

— Ты — Вереск. Глаза у тебя вересковые. Никогда таких не видел.

— Все говорят, что они красивые, между прочим, — дерзко заявила я.

А он подумал и издевательски усмехнулся.

— Тебя обманули — они страшные. Как у мутанта.

Сволочь! Сам ты страшный мутант!

Глава вторая 2003 год

Италия. Сан-Биаджо 2003 год

Я воплощенье ненавистной силы.

Некстати по незнанью полюбила?

Что могут обещать мне времена,

Когда врагом я так увлечена?

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Вакханалия необратимости,

Разум с сердцем рулетку крутит.

Рвется тонкая нить к одержимости.

Правда в голову всех рассудит.

(с) Ульяна Соболева

Он сидел за столом напротив, прокручивая четки темными, сильными пальцами и высокомерно попивая вино. В расстегнутом черном пиджаке и такой же черной рубашке. Мне видна его мощная волосатая грудь с резко выделяющимися кубиками пресса и массивная золотая цепь с крестом на бычьей шее. Изменился за это время. Возмужал. На скулах густая щетина. Если бы моя ненависть не сжирала меня, не испепеляла все мое существо болью, я бы с яростью рыдала о его красоте, потому что это адская насмешка, издевательство и кощунство дать такую внешность подобной твари. И если человек может вообразить самые мерзкие пороки, на какие способны лишь исчадия ада, то все они здесь. В нем. Под его грудной клеткой прямо в гнилом сердце. Я знала о нем все. Знала так много, что уже только ради этого стоило убить. Паук любил рассказывать мне раньше… исповедоваться перед своей жертвой о своих грехах, положив голову ей на колени, а уже через несколько часов вытирать об нее ноги, как о вонючую тряпку. Иногда мне казалось, что он зависим от своей лютой ненависти ко мне, и она его подпитывает.

Наивная дура… решила, что если прошло столько времени, то Паук уже меня не найдет. Позволила себе снова начать жить… позволила любить себя и надеяться стать снова счастливой. Стать кем-то… но не Вереском.

Паук смотрел изредка мрачным, тяжелым взглядом. Пиршество по случаю нашего венчания окончилось, и многие гости разъехались по домам, а некоторые все еще сидели за столом и упивались вином, хватали руками многочисленные десерты, мясо и сыры. Такие же животные, только более примитивные. Его шакалы. Я так и видела на их мордах плотоядный оскал. Скажет им «фас», и они разорвут любого, чтобы раболепно положить к носкам его ботинок куски мяса.

Это была пытка — сидеть здесь, пытка — слышать музыку, видеть веселье, пьяные лица. Мне хотелось заорать, чтобы они прекратили! Это жуткий день! Такой же жуткий, как и восемь лет назад… когда ди Мартелли уничтожили всю мою семью, а меня…меня заперли в клетке и убивали изо дня в день. Он убивал. Как вампир, выкачивал мою кровь и заставлял расплачиваться день за днем, месяц за месяцем за грехи моего отца.

Я ни к чему не притронулась, так и смотрела в тарелку застывшим взглядом, пока не почувствовала, как меня рывком подняли на ноги.

— Я сказал, пошли в спальню! Ты глухая?

Он пьян, и его огромные глаза с тяжелыми большими веками жадно смотрят на меня, вызывая ужас и отвращение. Нет ничего страшнее мрачной и черной похоти в его глазах.

— Я еще не поела.

— Ужин окончен. — и вдруг наклонился к моему лицу. — Я хочу, чтоб ты меня поцеловала. Я забыл вкус твоих губ.

От неожиданности судорожно сглотнула.

— А я хочу, чтоб ты сдох прямо сейчас.

Кривая усмешка, одним движением выхватил пистолет из-за пояса и тут же приставил к голове проходящего мимо официанта. От неожиданности я со свистом втянула воздух.

— Фейерверк из мозгов в твою честь, Вереск. Ты знаешь, какого они цвета? Хочешь увидеть прямо сейчас? Они нежно-розовые… иногда серые… давай посмотрим вместе? Тебе разве не интересно?

Официант тихо молится по-итальянски. Он молоденький. Ему едва можно дать двадцать.

— О Господин, спаси, господин, не надо!

Я бросила взгляд на дрожащего мальчишку и снова посмотрела на Мартелли.

— Он младше Марко… зачем? Не трогай мальчика!

— Мы оба знаем, что его возраст не имеет значения. Поцелуй за жизнь. Такая мелочь.

— Конечно, ты ведь привык все покупать. Что есть человеческая жизнь, если Сальваторе ди Мартелли хочет развлечься!

— Ооо, ты назвала мое имя. Давай. Повтори его еще раз. Мне нравится, как ты его говоришь. Я дьявольски соскучился по нему твоим голосом, Вереск!

— Вереск давно умерла!

— Разве я не дьявол из Палермо? Я ее воскресил. Для себя. И, нет, сладкая, это ты покупаешь. Его жизнь. Плати. Не люблю ждать.

Наклонилась и коснулась губами его губ, вздрагивая всем телом, ощущая едкую волну протеста вместе с каким-то оглушительным и ненавистным наслаждением. И вдруг почувствовала, как он вцепился пальцами в мои волосы, отрывая от себя и не давая поцеловать. Такой же непредсказуемый психопат, как и всегда. Ждешь одного, а получаешь настолько противоположное, что от шока еще долго резонансом дрожит все тело.

— А он… твой Ромео целовал тебя? Отвечай, целовал? Как он это делал — с языком или без? Он лизал твое небо, как я?

В глазах дикий блеск, внушающий ужас. Когда у Сальваторе отказывали тормоза, он становился невменяемо опасен. И я знала эти моменты. За все годы моего жуткого заточения я изучила их.

— Господин!

— Не трогай его. Тебе ведь нужна была я? Ты нашел и получил меня. Зачем еще кого-то терзать и мучить?

— Пошел вон! — а сам перехватил мою шею и легонько сдавил. — Вееерно, малая, чертовски верно. Зачем мне кто-то? Я буду терзать и мучить тебя. Так, как он целовал тебя? Покажи мне как!

Официант, не прекращая молиться, выскочил из зала, а Мартелли приставил пистолет к моему лбу.

— Показывай! Не бойся!

Звучит смешно, учитывая, что дуло упирается мне между глаз.

— С тобой все равно никогда не будет, как с ним!

— Твааарь! Что ты дала ему с собой делать? Отвечай! Что позволила? Сосала у него? А? Сосала? Отвечай!

Стало страшно. До судорог, до боли в суставах.

— Трахал тебя? — легко шлепнул по щеке заставляя смотреть на него. — Спрашиваю, трахал?

— Нет…

Отрицательно качнула головой и почувствовала, как он убирает волосы с моего лица пистолетом. Зажмурилась, чтобы не встретиться с ним взглядом.

— Лжешь. Трахал. Знаю, что трахал. Открой глаза и смотри на меня. Смотри, бл*дь, на меня, я сказал!

Медленно приоткрыла, глотая раскаленный воздух.

— Молишься?

Кивнула, содрогаясь от ледяных прикосновений металла.

— О чем молишься?

— Я очень хочу…чтоб ты умер. Прямо сейчас.

Привычная гадская ухмылка. Ненавистная, мерзкая. Только в глазах вспыхнула золотая смерть. Как будто я только что вбила лезвие ножа ему под ребра.

— Плохо молишься, Вереск, твой Бог не слышит тебя. Он глухой. Ты слишком тихо пищишь. Ты ему на хер не нужна. Никому не нужна, кроме меня! И запомни, — наклонился ко мне, — я не умру один. Я заберу тебя с собой. Другому никогда не достанешься. Ты — моя.

— Больной ублюдок! Какой же ты больной…!

— Замолчи… или я поступлю с тобой очень плохо. Так плохо, как никогда не поступал.

— Неужели, а это? Что может быть хуже этого?!

Нервно дернула вверх рукава свадебного платья, тыкая ему в лицо круглыми шрамами на сгибах рук. Он поморщился, как будто это зрелище причинило ему боль. Но я бы никогда не поверила, что этот зверь умеет ее испытывать.

— Так было надо. Хватит болтать. Раздевайся! Я хочу свою награду за все эти долбаные годы поисков. Ты начнешь возвращать мне долги прямо сейчас!

Стянул с себя пиджак и швырнул на пол, принялся расстегивать рубашку одной рукой, другой все еще сжимал пистолет. Сделал несколько шагов ко мне.

— Не подходи! Не смей! Не приближайся!

— А как же брачная ночь, Вереск? Аааа? Как же секс, о котором ты мечтала? Сегодня ночью твой мудак должен был тебя драть до самого утра, лить в тебя свою сперму…

— Он, а не ты! Он!

— Ничего, я побуду на его месте, и ты поорешь для меня. Поорешь так, что он услышит тебя даже на том свете.

— Ты — омерзительное чудовище, и с тобой можно орать только от ужаса! Меня всегда от тебя тошнило!

Мне нравилось это говорить, нравилось заставлять его бледнеть от ярости. Если бы могла, я бы сдавила его проклятое сердце и выдрала у него из груди. Что угодно, лишь бы причинить ему боль.

— Лжешь! Сука! — приподнял в воздухе и резко опрокинул на стол.

Схватила его руку и прижала дуло пистолета к груди.

— Лучше спусти курок. Ты ведь все уже получил. Все активы моего отца, бумаги, земли.

Ткнул дулом мне в горло, опрокидывая на белую скатерть и наклоняясь ко мне. Вьющиеся иссиня-черные волосы упали ему на лоб, на какие-то мгновения возвращая этому жестокому лицу былые юношеские черты. Черты, которые я когда-то любила…

— Я возьму тебя… и, если на скатерти не останется твоей крови, я размозжу тебе череп!

— Сделай это сейчас! Потому что ее там не окажется!

— Ммммм! — взвыл и вдавил дуло в горло так сильно, что я закашлялась. Второй рукой разодрал тонкий шелк на груди. Дешевенькая материя разлезлась на части до самого пояса. — Не окажется — значит я трахну свою жену-шлюху перед смертью и стану вдовцом!

Глава третья 1997 год

Сицилия. Палермо 1997 год

Воспламенившееся море слез,

Раздумье — необдуманности ради,

Смешенье яда и противоядья.

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

С тобой душой и вздохом каждым

Часы, минуты и мгновенья

Взлетев над пропастью однажды,

Рискуя, но без сожаления

Твоя, пусть все ужасно сложно

Болезненно так откровенно

Но отказаться невозможно

Ты мой, во мне, течёшь по венам

© Ульяна Соболева

— Это ваш цвет, синьорита. Только лиловый. Только он. Под ваши глаза.

— Лучше б они были синие, как у мамы, или зеленые… а то и карие, как у тебя!

— Дуреха. Ох, уж эти вересковые глаза. Поплачет кто-то от вашей прелести, юная сердцеедка, ох, поплачет. Попомните мое слово. Старая Ма знает, что говорит.

— Лгунья!

— Пыф! Еще чего! Мами никогда никому не льстит!

Мои глаза имели необычный цвет. Они были лиловыми. Вначале думали, что это младенческий оттенок, потом испугались, что я слепая, но врач сказал, что у трех процентов населения земли есть разные оттенки фиолетовой радужки. Моя напоминала цветом вереск. Его было здесь много, особенно на Холме Эрикса. Меня этот цвет не радовал, потому что люди всегда пытались меня рассмотреть поближе. А бывало и тыкали пальцами. Конечно, мой отец мог эти пальцы поотрезать, как и дядя Влади, но повышенного интереса это не поубавило бы. Люди любят рассматривать и удивляться чему-то необычному, а иногда и бояться. Когда со мной встречались взглядом где-то в центре города — могли осенить себя крестным знамением и перейти на другую сторону улицы.

— У этой девочки странные глаза. Она ведьма?

— Не знаю. Может, она больная.

На утренней мессе всегда хорошо слышно, о чем многие шепчутся, но еще лучше было слышно, как эта «врач» потом голосила, когда села своей пышной задницей на гвоздь. Пусть теперь едет в травмпункт за диагнозами.

Мами нарядила меня в атласное платье, которое сшили на заказ до грандиозного приема в доме Мартелли. Оно сидело как влитое, имело пышный низ с воланами и кружевным подъюбником и узкий верх, а декольте-лодочка чуть приоткрывало плечи. Выточки подчеркивали едва появившуюся грудь.

Мне исполнилось пятнадцать, у моих сверстниц за пазухой водились теннисные мячи, а у меня едва вылезли две горошинки. Но я и им была рада. Хоть что-то. Надоело быть прямой, как доска.

— Сиськиии, вы где? — заглядывала по утрам под майку и вместо них разочарованно отвечала, — Никого нет дома.

— Волосы заплетать?

— Уложи красиво, Ма.

— Красиво?

Ее черные брови-запятые удивленно поползли вверх.

— Это для кого так старается синьорита? Уж не для этого ли вредного мальчишки?

— Какого такого мальчишки?

Пряча улыбку и поправляя декольте.

— Ди Мартелли старшего! Кого ж еще? Вряд ли вы бы так расстарались для его тщедушного братца!

— Еще чего! Для Паука?! Он долговязый верзила, и он мне совершенно не нравится.

— Конечно, не нравится. Именно поэтому вы тут прихорашиваетесь и просите уложить вам волосы в спиральки, и я должна посвятить этому несколько часов моей жизни.

Ворчала Ма. Но все же укладывала мои длинные космы в спиралевидные локоны. Украдкой от всех я подкрасила маминой тушью ресницы и нанесла немного блеска на губы. Да, я прихорашивалась для него. Для мерзкого Паука, которого видела последний раз почти четыре года назад. Потом он уехал учиться в США… Но до своего отъезда часто приезжал ко мне, проведать Смерча. Того самого волчонка, которого мы спасли.

Если бы отец узнал о том, что зверь продолжает приходить, то организовал бы отстрел. Я выпустила Смерча, когда он начал задирать кур, а потом загрыз ягненка, и управляющий пригрозил зарубить его топором. Но волчонок не прекратил свои набеги. Приходил меня проведать и обязательно «следил» в курятнике. Отец собирался устроить облаву и застрелить Смерча, и мне стало страшно, что он найдет и убьет его.

Мы отвезли его в лес вместе. Я и Сальва. Четыре года назад. Верзила приехал ночью на отцовском внедорожнике и ждал меня за забором со стороны заповедника. Это была наша первая встреча без Марко. Он тогда слег с какой-то болезнью.

— Ты чего там возишься, малая? Давай перелазь!

Легко сказать, когда в тебе метр пятьдесят роста, а ограда два метра. Кое-как я забралась наверх, цепляясь за ветки виноградника, а спрыгнуть не могла. Так и топталась наверху, глядя на задранное ко мне лицо Паука.

— Прыгай!

— Я высоты боюсь!

— Я поймаю!

— А если нет?! Может, ты косоглазый и криворукий!

— Сейчас залезу наверх и сброшу тебя оттуда.

— Только попробуй!

— Прыгай, я сказал! Или ты трусливая девчонка, Вереск?

Он называл меня так с нашей самой первой встречи… и я привыкла. Мне даже нравилось. Чувствовать себя особенной для него. Самого крутого мальчишки в Палермо. Самого заносчивого, драчливого и жестокого. Мальчишки, по которому сохли все девчонки в округе. Это же сам Сальваторе ди Мартелли, у него черный «Порш», кожаная косуха, металл на шее, руках и в ухе. Всегда сбиты костяшки пальцев, за поясом нож и где-то в тачке спрятан ствол. С ним никто и никогда не связывается. Он сын капо*1 Альфонсо ди Мартелли. Его боятся все… только не я. Потому что Паук мой друг. Он и Марко Поло — его брат. По крайней мере я так считала.

Зажмурилась и прыгнула. Горячие, большие руки подхватили под мышки и на какие-то доли секунд я прижалась всем телом к его груди. Уловила аромат лайма, сигаретного дыма и запах его кожи. Слегка закружилась голова, и я подняла на него удивленный взгляд. Какие чудесные глаза вблизи, и эта желтая кайма, как золотой ободок. Захотелось тронуть кончики его бархатных ресниц.

— Что такое? У меня прыщ на носу?

— Два! Один на самом кончике!

— Лгунья! Пошли. Надо найти этого оболтуса, засунуть в машину и вывезти отсюда на хрен, а то твой папаша из него чучело сделает.

— А тебе его жалко?

— Я что зря его из капкана вытягивал и таскал из мясной лавки кости и свиные ноги?

— Просто ты…хороший и любишь животных.

Сальва вдруг схватил меня за плечо и сильно сдавил.

— Я не хороший, Вереск. Запомни хорошенько и заруби на своем курносом носу — я зверь. Если буду голоден, сожру и глазом не моргну. Живьем.

— Даже меня?

— Даже тебя. Если станешь поперек дороги!

Черно-золотые глаза стали злыми и холодными.

— Но мы же друзья!

— Ты заблуждаешься — у меня нет друзей. Пошли.

И он говорил правду, зря я тогда ему не поверила.

* * *

Смерч пришел к нам не сразу, пришлось подождать, а потом долго заманивать его в машину кусочками сырой говядины. Когда Сальва гнал его в лес, я ревела… потому что волк не хотел уходить, Паук швырял в него камни и даже грозился зарезать. Тыкал в его сторону ножом, а волк смотрел грустными глазами с упреком и рвал мне сердце. Когда мальчишка все же попал ему камнем в бок, Смерч убежал, оглядываясь с таким разочарованием и тоской, что я разрыдалась.

— Ты — дура? Чего ревешь? Ему там нормально будет. Пару себе найдет, братанами обзаведется, мелких серых блохастиков нашлепает, а так станет шкуркой у тебя под ногами в прихожей.

Улыбнулась сквозь слезы.

— Он не хотел уходить… Может, надо было по-другому. Спрятать его еще где-то… а не вот так.

— Никто не хочет уходить оттуда, где сытно и тепло. Но приходится. Он большой парень. Выживет.

Неожиданно провел ладонью по моим волосам и вытер слезу. Золотая кайма стала ярче, насыщенней, и глаза внутри уже не казались такими темными.

— Все. Развела тут сырость. Нос красный и распухший, как у алкашки.

— Сам ты алкаш, — а потом с аккуратным любопытством спросила, — А…твоя гитара с тобой?

— Вот же ж сука! Марко…гаденыш!

— Сыграй мне, пожалуйста… Я очень хочу послушать.

Думала, откажет, пошлет меня к черту, но он открыл багажник, достал гитару в кожаном футляре, забрался на машину, поставил одну ногу на капот, а вторую в массивном ботинке спустил вниз.

Как красиво и любовно он держал инструмент. Зажимал пальцами струны, и она исторгала медленную, рвущую душу мелодию… а потом я услышала тихий, бархатный, грубоватый голос Сальвы. Завороженная, с широко распахнутыми глазами, я слушала, как он играет и поет… и летела…летела вверх, у меня все звезды и облака кружились перед глазами.

— Завтра я уезжаю, малая. — вдруг прервался, и гитара жалобно застонала под длинными, умелыми пальцами, оборвал стон нежным шлепком, придавив струны.

— Куда?

— В Нью-Йорк. Отец хочет, чтобы я продолжил учебу там. Ты не грусти. Вереск, Марко здесь останется. Будет тебя развлекать.

И снова заиграл, вытягивая с хрипотцой припев….

Don't you cry tonight

I still love you baby

Don't you cry tonight

Don't you cry tonight

There's a heaven above you baby

And don't you cry tonight*2

(с) Don`t cry (Guns N' Roses)

С тех пор прошло четыре года. Он не звонил мне, не отвечал на сообщения в мессенджере и больше не приезжал. Я каждый день заходила на его страницу в соцсети, хотела что-то написать, но не решалась. Если сам не пишет — оно ему не надо. А я гордая. Не надо — значит, и мне не надо.

____________________________________

*1 Капо — Капореджиме (от итал. caporegime — глава «команды», часто сокращается до капо) (ист. Википедия)

*2

Не плачь сегодня

Я по-прежнему люблю тебя, детка

Не плачь сегодня

Не плачь сегодня

Небеса над тобой, детка

И не плачь сегодня.

Глава четвертая 1998 год

Сицилия. Палермо 1998 год

Неведомое что-то,

Что спрятано пока еще во тьме,

Но зародится с нынешнего бала,

Безвременно укоротит мне жизнь

Виной каких-то страшных обстоятельств.

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Быть для тебя…всего лишь просто быть,

Быть твоим Раем, а, возможно, Адом,

Быть той, кого не сможешь ты забыть,

Быть в твоей жизни, большего не надо.

(с) Ульяна Соболева

Я спускалась по лестнице, придерживая пышный подол, чувствуя, как тугие длинные кудри бьют меня по спине, и, тяжело дыша, с замиранием сердца представляла себе нашу встречу с Сальваторе. Как же безумно я ждала этот день и считала дни до него, отмечая их в своем дневнике, представляя себе пряди непослушных, вьющихся черных волос, развевающихся на ветру, большие и сочные губы с травинкой между ними, чуть прищуренные глаза с золотым ободком. Сальваторе, Сальваааа… Перекатывается во рту, в гортани и жжет, как соль. Да, не сахар, а соль. Если тронуть кончиком языка, сводит скулы. Мысли о нем казались какими-то острыми, запретными, сумасшедшими, и от них дух захватывало. Есть в них что-то неправильное. Не дружба. Нет. Что-то иное. Мне оно казалось и черным, и светлым одновременно.

Когда проходила мимо кабинета отца, он как раз с кем-то вышел и повел своего гостя к запасной лестнице. Я затаилась за углом. Никогда раньше не видела, чтоб он так озирался и скрывал своих посетителей. Пошла следом, на носочках. Любопытство один из самых губительных пороков. Ведь чем меньше знаешь — тем лучше спишь. Любимое выражение моего отца.

— Поверь, это правильный выбор, — говорил кто-то очень глухо, по-русски, как в трубу, — их давно нужно убрать. Иначе уберут тебя. И довольно скоро.

— Это не должно исходить от меня. Если у вас что-то пойдет не так… я не при делах!

— Обижаешь, Миша. Будет подставной свидетель. Ты слишком нам нужен, чтобы терять.

— Не приезжай сюда больше!

— Если будешь прятаться от нас — приеду… Не зли наших. Не надо. Ты нам много задолжал. Скажи спасибо, что мы приходим к тебе, а не к нему… с предложением убрать тебя, Миша! За твой грешок он бы с тебя кожу скальпелем снял! И ты прекрасно это знаешь…

— Заткнись! Много себе позволяешь!

— Ровно столько, сколько могу, дорогой! Мне нужно время и место сделки! Ты теперь с нами!

Внизу хлопнула дверь. Голоса я больше не слышала, подошла к окну на лестничном пролете и посмотрела украдкой, отодвинув шторку. Отец снова оглянулся на дом, а его гость быстрым шагом шел к калитке, за которой стояла машина, спрятанная за кустами жасмина. Мне показалось, что он слегка прихрамывает на правую ногу. Пожала плечами и уже через несколько минут забыла о них. Моя голова была слишком занята совсем другими мыслями.

Наша машина ехала по серпантинной дороге мимо апельсиновых деревьев, пальм и кипарисов. В воздухе витал насыщенный запах моря и все той же соли. Скоро станет совсем жарко, и можно будет купаться. Радость тут же потухла. Если мы будем ездить на пляж с ди Мартелли, братья увидят меня в купальнике… а там…ТАМ ничего нет. Только горошинки. И рядом со своими сверстницами я — дрищ облезлый.

Но чем ближе мы приближались к роскошной вилле Мартелли, тем быстрее билось мое сердце. И предвкушение встречи вытесняло все остальное.

* * *

— Как же выросла ваша очаровательная девочка, Микеле, а эти глаза, это линзы? Ооох. Мы с Алем надеемся, что и у нас будет девочка, — жена Альфонсо гладит мой подбородок длинными пальцами и улыбается. У нее заметно выпирает «беременный» живот, и она периодически поглаживает его ладонью. А я понимаю, что она даже не помнит, что мы встречались, и она сто раз видела мои глаза. Ее взгляд тут же скользнул по моему отцу, потом она снисходительно улыбнулась матери и пошла к другим гостям, собравшимся на просторной веранде, где официанты разносили алкогольные и прохладительные напитки.

За мной никто не следил, и я быстро устала от толпы, музыки, надоедливых воскликов: «Ох ты ж, какие глазаааа! Это не линзы? Вы красите ей волосы? Божественный оттенок!». Да, мама красит своей пятнадцатилетней дочери волосы и засовывает в глаза линзы. Хотя, чему удивляться, если популярные звезды меняют своим детям пол, то почему бы не покрасить волосы. Это такая невинная шалость. Но нет, мой отец был слишком консервативным и не разрешал мне даже обрезать косы. Я не могла носить слишком короткие юбки, открытые кофты и красить лицо. Даже сейчас он нахмурил брови, когда увидел, что я намазала губы блеском. Быть поздним и единственным выжившим ребенком не просто сложно, это все равно что быть единственным цветком, который поставили под колпак и опутали длинными цепями, чтобы не дай Бог ни один из лепестков не опал.

«Ты — мое сокровище, Юлия, ты все, что у меня есть, — говорил отец и гладил мои волосы, — я сдохну, но сделаю тебя счастливой. Поняла? По трупам пойду, но ты станешь королевой!»

И я ему верила. У меня не было ни одной причины считать иначе.

Дом Альфонсо совершенно белоснежный, утопающий в розарии и декоративных цветах, с выстреливающими в воздух поющими фонтанами, диковинными арками восхищал своей красотой и продуманностью дизайна. Но меня волновал совсем не дом… Я выискивала глазами в толпе Сальву и Марко, но их нигде не было. Они не вышли меня встречать.

Весь последний год мы не встречались. Альфонсо больше не приезжал к нам, и я не слышала, чтобы отец говорил о том, что они виделись. Я выскользнула из просторного зала, набитого гостями, и пошла в сторону сада. Когда проходила мимо беседки, услышала женские голоса.

— В какой раз она беременна?

— Не знаю. Кажется, в третий или четвертый.

— Бедная. Это невероятное горе — потерять стольких детей.

— Она не может их выносить. Единственный нормальный здесь Сальва, и то нормальный — это относительно. Учитывая, какой он псих. Марко болен с рождения…

Чем это болен Марко? Впервые слышу!

— В этот раз она доносила почти до конца срока. Может, повезет и родит.

— Может. Не родит — Аль найдёт ей замену, и так надолго задержалась.

Прошмыгнула мимо беседки в сад. Красота запредельная: бордюры из мелкого кустарника, изумрудно-зеленые, они окружают какие-то неизвестные мне растения. Повсюду лимонные аллеи, как округлые коридоры со стенами из олеандров, а сверху пестреют красные цветы, похожие на гвоздики, и повсюду запах цитруса и меда. Издалека доносится музыка… кто-то играет на гитаре, и по мере того, как я приближаюсь, этот звук пробуждает во мне такой невероятный трепет. Как же сладострастно звучала эта музыка, и мое глупое сердце превратилось в птицу и кажется готово прорвать мою грудную клетку, чтобы взлететь туда… к этому звуку, размахивая окровавленными крыльями. Ускорила шаг… прислушиваясь к голосу, слившемуся с музыкой. Узнавая и трепеща еще сильнее.

Отодвинула дрожащей рукой свисающую вниз бахрому из красных цветов и…моментально вросла в землю. Я даже услышала этот свист, с которым та самая птица летит вниз, потом падает и разбивается насмерть. Сальва сидел на высокой скамье, он играл на гитаре, а к нему льнула какая-то белокурая девчонка, заглядывая в смуглое лицо преданными, собачьими глазами. Он посматривал на нее своими жгучими глазами так, будто хотел ее съесть и, усмехаясь, продолжал играть. Девка гладила его шею, терлась о его спину, как кошка, а мои легкие с такой болью набирали воздух, что я задыхалась и всю эту жгучую соль ощущала теперь у себя в глазах и в горле.

Ничего подобного я никогда раньше не испытывала. Я еще не знала, что значит больно внутри, что значит задыхаться от чего-то мощного. Неуправляемого и страшного, сдавливающего клещами горло. Его голос не должен так звучать для этой драной белой кошки. Вот этими словами….

I'm giving up the ghost of love

And a shadow is cast on devotion

She is the one that I adore

Queen of my silent suffocation

Break this bittersweet spell on me

Lost in the arms of destiny*1

Сальваторе прервался и жадно поцеловал девушку, удерживая за затылок. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы и как мерзко смотреть на то, как их губы елозят и чавкают, как они целуются, засовывая друг другу в рот языки. Парень вернулся к игре, облизывая свой чувственный рот и потряхивая свисающей длинной челкой, а девка томно выдохнула и полезла рукой ему под футболку. Я не смогла сдержать вздоха разочарования, и в ту же секунду Паук вскинул голову, посмотрел прямо на меня. Золотистый ободок вокруг черной радужки видно даже издалека, а пальцы отбивают мощные аккорды, зажимают гриф гитары. Челка трясется им в такт. Какой же он…красивый.

— Ты что здесь забыла, малая? Детская площадка с качелями с другой стороны! — сказал так гадко и насмешливо, что у меня в глазах зарябило от злости.

Девка тут же обернулась ко мне. Ее светлые глаза округлились вместе с распухшим от ЕГО поцелуев, ртом. Захотелось зашить его большими стежками, как в фильмах ужасов, чтоб больше никогда не могла с ним целоваться.

— Это еще кто такая? Она что за нами подглядывала?

— Хрен его знает. Видать, дочь кого-то из гостей. Эй, давай брысь отсюда.

— Подожди… а если она расскажет о нас?

— Не расскажет. Иначе я ей язык отрежу. — и продолжает на меня смотреть из-под своей челки мрачным взглядом, а уголок губ все равно чуть вздернут. — Садовыми ножницами.

— А что у нее с глазами?

— Какая разница, плевать на ее глаза, иди ко мне.

И усадил ее к себе на колени, отложив гитару в сторону.

Втянув глубоко удушливый угарный газ, вместо воздуха, я бросилась прочь, отталкивая от себя ветки кустарников, спотыкаясь бежала в сторону дома, подворачивая лодыжки, проклиная себя, идиотку, и мысленно пиная ту птицу, вонзая в нее нож и кромсая на куски так, чтоб перья летели во все стороны. Пока не добежала до дома и не согнулась, переводя дух, вытирая слезы.

__________________________________

*1 Я сдаюсь призраку любви,

А на преданность брошена тень.

Она единственная, кого я обожаю,

Королева моего молчаливого удушья.

Разрушь эти сладостно-горькие чары надо мной,

Вырвись из рук судьбы…

Bittersweet (Apocalyptica) перевод

* * *

Я не знала, почему бежала и почему плакала. Он ведь не обидел меня, ничего мне не сделал, но казалось, что ту птицу колол ножом именно он. Потому что забыл обо мне.

— Вереск! Ты здесь?

Вскинула голову и увидела Марко. За время, что мы не виделись, он вырос еще больше, и казался ужасно длинным каланчой с вьющимися до плеч волосами, огромными глазами с коричневыми кругами под ними и длинным носом. Рядом с Сальвой он бы выглядел, как палка.

— Угу.

— Твой отец сказал поискать тебя в саду. Привет.

— Привет.

Отвернулась, чтоб не рассмотрел дорожки от слез на моих щеках.

— Нашла Сальву?

— Нет.

— А я тебя нашел. Пошли погуляем.

— Не хочу!

Вскочила со скамейки и быстрым шагом пошла к дому.

— Эй, ты чего?

— Ничего! Отстань от меня!

— Вереск!

— Я сказала, отстань!

Не знаю, почему я его обижала, он был совершенно не виноват в том, что у меня внутри саднили миллион заноз, но и сидеть рядом с ним и слушать его болтовню мне не хотелось.

Весь остаток вечера я провела с отцом и матерью за столом, а когда стемнело, и гости вышли на улицу смотреть на фейерверк, Марко снова увязался за мной.

— Успокоилась?

— Это опять ты?

— Что с тобой не так? Кто-то обидел?

Можно подумать, что, если бы меня кто-то обидел, этот очкарик смог бы меня защитить. Но вслух я этого не сказала. Я любила Марко. Очень. Как друга. Но иногда он был ужасным занудой.

— Со мной все прекрасно. Хочу прогуляться одна.

— Пошли, я тебе покажу поющие фонтаны, ночью они меняют цвета. Их построили совсем недавно.

— Я и без тебя могу посмотреть.

Он меня раздражал. Именно сейчас мне не хотелось ни с кем говорить. Я должна была побыть одна. Но Марко не ушел. Он плелся за мной сзади, как хвостик. А я пробиралась все дальше и дальше вглубь сада, откуда слышались голоса, смех, музыка и дребезжало пламя от костра. Стало до боли в костях интересно, что там происходит. Там будто свое веселье, отдельное от взрослых.

— Не ходи туда. — одернул Марко.

— Чего это?

— Там Джино с Сальвой развлекаются.

— Кто такой Джино?

— Наш кузен. Он с некоторых пор живет с нами.

Я подалась вперед, не слушая Марко, всматриваясь в толпу молодежи у костра. С чьего-то смартфона орет музыка. Какой-то парень поднял бутылку шампанского вверх и взмахнул так, что из горлышка вырвался пенистый фонтан.

— Ну что? Поиграем? Правда или действие? — заорал он.

— Дааа, Джино. Поиграем.

— Давай, Патлатый, поиграем!

Голос Сальваторе заставил меня выпрямиться и бросить взгляд в его сторону. Он обнимал все ту же белобрысую девку. И занозы впились в сердце еще сильнее. Какой-то черт дернул меня тогда, и я ступила на освещенное место.

— Я тоже хочу с вами играть.

Парень с бутылкой в руках обернулся ко мне. На вид ему лет двадцать. Выглядит старше Сальваторе. Его волосы очень коротко пострижены, он накачанный, здоровый бугай.

— Это что такое?

Ткнул в мою сторону пальцем.

— Я — Джули и тоже хочу играть с вами в игру. Или здесь принимают только своих?

Брови парня поползли вверх, а потом он усмехнулся и спросил.

— Тебе сколько лет, кукла?

— Достаточно.

— А не передумаешь… вдруг тебя заставят сделать что-то плохое, принцесса?

— Не передумаю.

Джино повернулся к Мартелли младшему.

— А ты, Марко? Будешь играть?

Марко поправил пальцем очки.

— Нет…не буду.

— Тогда проваливай отсюда, — насмешливо сказал его старший брат и прижал к себе свою белую крысу, — и шмакодявку с собой прихвати.

— Вереск, идем!

— Сам иди. А я играть хочу.

Упрямо заявила и стиснула челюсти.

— Мало ли, чего ты хочешь. Вали отсюда. Песочница там, — Сальва кивнул куда-то в сторону дома, — Марко, покажи ей.

— Та ладно, Паук, пусть играет. Поразвлекаемся…, смотри, какая сладкая малышка, — Джино заржал и отхлебнул шампанское из горлышка. И когда Сальва толкнул его в грудь, от неожиданности захлебнулся и пролил шампанское на себя.

— Ты че? Охренел?

— Я сказал — она не хочет играть! Пошла отсюда, малая! Быстро!

— ХОЧУ!

Упрямо заявила и стиснула руки в кулаки.

— Ну видишь, малышка хочет. — подмигнул мне и повернулся к Пауку. — Ты чего занервничал? Или правильным стал…. Там, в Нью Йорке…

— Хлеборезку завали! Она не играет!

— Кто сказал?

— Я сказал!

— Срать я хотел на то, что ты сказал! А эта малышка никуда не пойдет!

Джино усмехнулся и протянул мне ладонь.

— Не бойся его. Со мной играть будешь.

Я нагло взяла Джино за руку и с вызовом посмотрела на Верзилу.

— Убери от нее лапы!

Сальва вдруг со всей силы ударил Джино кулаком в лицо, а меня схватил за плечо и отшвырнул в сторону с такой силой, что я упала на спину.

— Тыыыыы, — Джино ринулся на Сальву, размазывая кровь под носом.

Сальваторе выхватил нож из-за пояса и, перекинув его из руки в руку, ухмыльнулся:

— Сначала поиграй со мной!

— Паук! Ты че! Остынь!

— Она сама пришла! Успокойся!

— Сальва!

Ребята пытались его успокоить, но он передернул плечами и скинул черную косуху на землю. Джино тоже сбросил куртку. Теперь они стояли друг напротив друга злые, набыченные, и мне стало страшно… Нет, не за Сальву…а за Джино. Потому что я увидела жуткий взгляд Паука исподлобья. Там жила смерть. Пряталась в черноте за золотой каймой.

— До первой крови, — зарычал Сальва.

— До первой крови! Твоей! И она будет играть!

— Не будет! Скорее ты сдохнешь!

Глава пятая 1998 год и 2003 год

Сицилия. Палермо 1998 год

Как сразу, несмотря на слепоту,

Находит уязвимую пяту!

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

От бессилия ломались крылья,

Разбивались надежды, мечты,

Но я верила очень сильно

Где-то есть в этом мире ТЫ.

(с) Ульяна Соболева

— Остановиииись!

Закричал Марко и бросился на спину Сальваторе, не давая вонзить нож в Джино. Но старший брат его с легкостью отшвырнул. Окровавленный, весь в кровоподтёках после изнурительной и безжалостной драки, сжимающий рукоять сбитыми пальцами, он сидел сверху на Джино, придавив его к земле и дрожа от напряжения, пытался перебороть сопротивление кузена. Кончик ножа дергался у самого горла Джино.

— Ты…в моем доме… И если я, Паук, сказал, что она не станет играть — значит так и будет. Понял? Повтори, мразь!

— Да…пошел ты!

— Повтори, или я уши тебе отрежу!

— Попробуй!

Напрасно он злил Сальву, напрасно дергал перед ним красной тряпкой. Мне вдруг стало невыносимо страшно, что Паук так и сделает — отрежет ему ухо. Из-за меня.

— Не надооо. Не режь его. Я не стану играть. Не стану. — повисла на руке Сальвы, от неожиданности он обернулся и прочесал лезвием по моему плечу. Тут же его глаза расширились, округлились, и нож выпал на землю. Было больно, и меня тут же затошнило от вида собственной крови. Хлынув по лиловому рукаву вниз к ладони, она закапала в траву.

— Придурооок! Ты ее зарезал? Тыыыы!

— Заткнииись, бл*! Все заткнулись!

Голос Марко оглушительно зазвенел в ушах, но мне было наплевать на него, у меня сильно кружилась голова, а Сальваторе подхватил меня и быстро понес в сторону дома. Какие сильные у него руки, как гулко бьется сердце в груди, и сквозь густую вату я слышу, как он шепчет по-итальянски:

— Сейчас, Вереск, сейчас. Все хорошо будет… сейчас, маленькая. Я нечаяннооо…. Бл***… я не хотел… слышишь, малая, я не хотел!

И в волосы мои ладонью зарывается, прижимая мою голову к своей груди. Бежит со мной, торопится… а мне хочется, чтоб не торопился, чтоб вот так у него на груди лежать бесконечно.

Занес меня в дом, взбежал со мной по лестнице… а мне было так хорошо, я ужасно хотела, чтоб это не прекращалось, но Сальваторе положил меня на постель, приглаживая мои волосы, обхватывая ладонями щеки.

— Сейчас рану посмотрят… слышишь, Вереск? Ты только не умирай, ладно?

И в черных радужках больше нет колючей злости, нет глубокой и безнадёжной бездны. Там страх и отчаяние. Ему страшно. За меня. В комнату набились люди. Все охали и ахали. Ко мне тут же подбежала мама. Бледная от испуга, ее губы дрожали, и она металась возле постели, пока ждали врача.

— Все хорошо… мам, все хорошо. — шептала я и сжимала ее руку. — Это просто царапина. Ничего серьезного. Правда.

Потом приехал врач. Он осматривал мое плечо при Альфонсо, Сальве, его мачехе и Марко, при моих родителях. Это было больно и очень неприятно. У врача оказались очень холодные руки. Когда он прикасался, меня подбрасывало, как от удара током.

— Что произошло? Кто нанес тебе этот порез? — спрашивал отец, пока врач дезинфицировал порез, и я старалась терпеть и не ойкать, чтобы не сводить маму с ума еще больше.

— Никто. Я упала на стекло.

И встретилась с горящим взглядом Сальваторе. Он стиснул челюсти так, что я увидела играющие на скулах желваки.

— Такое ровное стекло, что вспороло тебе плечо до кости?

— Не знаю. Я его не рассматривала.

— Надо отвезти ее в больницу и зашить рану. — сказал доктор. — Но там начнут задавать лишние вопросы, притащат полицейских. А здесь у меня нет с собой анестезии. И шить придется наживую. Так что решать вам — или больница, или здесь.

— Не надо полицейских, — вскрикнула я и подскочила на постели. Они могут узнать, что это сделал Сальва, и посадят его в тюрьму. Наивная… я еще не знала, что даже если бы он убил меня, никто б его не посадил. Таким, как Мартелли, можно все. Мама тут же аккуратно положила меня обратно на подушки.

— Тише, милая. Не надо переживать. Мы просто поедем, чтоб тебе зашили рану и дали обезболивающего.

— Мне не больно. Зашивайте здесь. Я потерплю!

Отец бросил взгляд на Альфонсо. Тот стоял, как изваяние, с такими же сжатыми челюстями, как и у Сальвы. На старшего сына не смотрел. Он вообще никуда не смотрел и от этого казался еще ужаснее.

— Зашивайте здесь.

— Дайте ей вина или снотворного. Будет в задурманенном состоянии, и спокойно зашьем.

* * *

Когда меня зашивали, я чувствовала головокружение и покалывание во всем теле. Боль была где-то вдалеке, но моментами приближалась и вспарывала мне нервы. А я сильно раскрывала глаза и стонала. Чувствовала руки мамы, как они гладят мне голову, как ласкают и убаюкивают.

— Еще немного… совсем чуть-чуть, моя малышка. Скажи мне… кто это сделал?

— Я сама…, — едва произнося слова и теряя ее лицо в пьяном тумане.

— Неправда… Это кто-то из детей Альфонсо? Не бойся. Мы сумеем тебя защитить. Скажи маме… скажи мне. Их надо наказать!

— Нет! Я сама! Я же сказала!

— Хорошо…хорошо. Ты только не нервничай.

Врач закончил зашивать, меня накрыли белоснежным, хрустящим одеялом и оставили одну. Посетителей ко мне не пустили. Я лежала в темноте, пока там внизу шумели гости, звенели бокалы. Рука ныла и саднила… И я постоянно видела перед глазами лицо Сальваторе с этим удивленным взглядом, когда лезвие вспороло мне кожу. Он смотрел на меня с таким неподдельным ужасом, с такой болью и сожалением.

А потом стало грустно и даже обидно. Они там все веселятся, играют в свои дурацкие игры, а я здесь одна валяюсь. И он… наверное, со своей мымрой белой сидит в обнимочку. Хотела отвернуться к стене, дернула пораненной рукой, и от боли с обидой слезы на глаза навернулись… а где-то вдалеке застонала гитарная струна. Один аккорд, потом другой. За самым окном. Открыла один глаз, потом другой. Уставилась в темноту.

Красиво плачет гитара. Переливисто, нежно. Никогда эту мелодию не слышала… Дышать становилось все сложнее. Как будто там, под кожей мое сердце начало сходить с ума и биться, как ненормальное. Вскочила с кровати и к окну бросилась, прижалась лицом… А он на ветке акации сидит и брынчит по струнам, поглядывая на мое окно. Сумасшедший, он же может упасть. На меня поглядывает, у грифа зажимает струны, трясет в такт головой. И я стою, распластав по стеклу ладонь. Заворожено слушаю музыку… которую он играет для меня. Вернулась в постель, положила голову на подушку и уснула. Сквозь сон мне казалось, я продолжаю слышать, как он поет мне….

Меня разбудил шум внизу. Превозмогая боль, я выбралась из постели, чтобы посмотреть в окно, и чуть не заорала от ужаса.

Сальву пороли. Привязали к дереву, и сам дон Альфонсо наносил удары по голой спине своего сына. Поднимал руку и опускал длинный хлыст на тут же вздувающуюся кожу. Никто из родственников и гостей и слова не сказали, они стояли там внизу и смотрели. Я забыла о своем плече. Я больше его не чувствовала. Выскочила на улицу босиком, но подбежать к хозяину белоснежного дома и вцепиться ему в руку не дал отец, он перехватил меня и придавил к себе.

— Отпусти, — зашипела я, но он и не подумал разжать руки. — Это жестоко! Это ненормально! Останови его!

— Нет! Он отец, и только он решает, как наказать своего сына! А ты, — он посмотрел на меня прищурившись и просверливая во мне дырку, — ты там была, да?

— Где?

— Видела, как Сальва избил Джино? Как сломал ему все пальцы?

Боже! Когда он успел ему еще и пальцы сломать?

— Нет! Я ничего не видела!

— Лжешь! Видела! Это Сальва тебя ножом полоснул!

— Нет!

— За ложь и я тебя выпорю, Юлия! Не смей врать отцу!

Тяжело дыша, я смотрела на него. Впервые он был в такой ярости. Меня никогда не били, но я вдруг поверила, что отец может это сделать, и отшатнулась от него назад.

— Выпори! У тебя теперь есть пример, как это делать!

— Молчиии! — выпучив на меня глаза.

— Не буду!

Вырвалась из отцовских рук и бежала куда глаза глядят, на задний двор, куда угодно, лишь бы не слышать и не видеть, как старый Альфонсо бьет своего сына. Я свалилась на стог сена и рыдала там от бессилия. Пока не пришел Марко. Добрый и застенчивый Марко. Он принес мне воды и кофту, которую передала моя мама.

— Так у нас положено. За провинность десять плетей. Ничего. Он привык. Не впервой получает.

— Какую провинность? Драку с Джино?

— За твое плечо… Твоя мать устроила скандал и истерику…

Я резко подняла заплаканное лицо.

— Кто сказал, что это Сальва? — Марко отвернулся в сторону, и я толкнула его изо всех сил.

— Ты? Ты сказал?

— Нет. Он сам.

— Зачем?

— Иначе там бы стояла ты.

Я его не понимала. А я здесь при чем?

— Ты! За то, что лжешь и не выдаешь виновного! У отца такие правила! Он бы заставил тебя говорить!

Парень выдрал травинку из стога сена и так же, как его старший брат, сунул ее в рот.

— Мой бы отец ему не позволил!

— Думаешь?

Прищурился и посмотрел на меня.

— Твой отец ходит под капо, а капо — это Альфонсо ди Мартелли. Никто не может ему противоречить. Он — Бог и судья в семье.

— Капо?

— Маленькая еще… когда-нибудь поймешь. У нас свои законы, а твой отец — один из нас.

— Нас?

Марко встал с сена и подал мне руку.

— Пошли в дом, скоро будет обед, а потом скачки. Праздник продолжается.

Сказал как-то мрачно, и я ужаснулась этим порядкам и правилам. После всего, что произошло, у них продолжается праздник. Джино избит, со сломанными пальцами, я с порезом на руке, а Сальву хлестали, как животное.

За обедом было уже не так много гостей. Остались лишь избранные. Я искала взглядом Сальваторе, но его за столом не было.

— Отец наказал его. Сутки без еды и воды.

Когда мужчины ушли, а рядом остались одни женщины, увлеченно обсуждающие какие-то сплетни и беременность Марии. Я стащила со стола кусок буччеллато, завернула в салфетки и сунула в карман джинсового сарафана. Обычно этот национальный пирог готовят на сочельник, но у дона Альфонсо рождество тогда, когда он этого захотел.

Оставалось только принести свои трофеи Сальве… а найти его в этом доме все равно что иголку в стоге сена, и я придавила к стене Марко, который не собирался мне признаваться, где держат его старшего брата.

— К нему нельзя!

— Бред. Скажи, где он, и сама схожу раз ты такой трус.

— Я не трус, — серьезно заявил Марко и протер очки белой рубашкой.

— Самый настоящий. И черт с тобой, сама найду.

— Не найдешь! — упрямо заявил Марко.

— Так покажи!

— Не могу!

— Ну и иди к черту!

Около часа я обыскивала весь двор. Осмотрела все, кроме самого дальнего места за беседкой у ограды. Где росли дикие акации и жасмин. Я пробралась к задней стороне дома, к большой летней беседке. Там собрались все мужчины. В широком плетеном кресле сидел дон Альфонсо и курил сигару, рядом с ним стоял его брат Лоренцо, кузен Диего, мой отец, дядя и еще несколько мужчин, которых я не знала. Я затаилась за кустами дикой розы, пытаясь пробраться незамеченной. До меня отчетливо доносился голос Альфонсо:

— Их надо проучить. Убить всех, кто приедет на эту встречу, а самому главному отрезать язык и отправить его вдове.

— Копов будет слишком много. Это национальный праздник.

— Порка должна быть показательной, но неожиданной. Этот сукин сын должен сдохнуть на глазах у всех…. вместе с копами.

Я судорожно сглотнула, и кто-то вдруг накрыл мне рот ладонью. Марко. Он потащил меня в сторону домиков для прислуги.

— Это что…это…

— Не знаю. Может, игры такие.

— Игры?

— Да. Квест там какой-то или…

Все он прекрасно знал. Это я ничего не знала. Это я жила в своем розовом мире, где добро побеждает зло, а парень, который любит животных, не может стать серийным маньяком. А ведь все очень просто… кто сказал, что серийные маньяки не любят животных?

— Где он?

— Здесь. У ограды.

Марко привел меня к яме, выкопанной под самым забором. Я глянула вниз и тихо вскрикнула, увидев там Сальваторе в окровавленной рубашке.

— Пришла посмотреть — не сдох ли я, малая? К краю не подходи, а то труселя твои увижу.

Крикнул Сальва снизу, усмехаясь своей самодовольной ухмылочкой.

— Придурок! Я в шортах!

— Вылезу уши надеру! За придурка!

— Ты вылези сначала, верзила! На вот! Сил наберись!

Швырнула ему в яму кусок пирога, завернутый в салфетки и в полиэтиленовый пакет.

— Мммм, буччеллато. Люблю.

— Пошли! Кто-то идет!

— Верзилааа, — крикнула, но Марко потянул меня снова в сторону, — я ночью приду!

— Та ладно, а от страха в трусишки не наделаешь?

— Сдались тебе мои трусы!

— Беспокоюсь о тебе, малая! Я заботливый!

— Идем! Я же сказал, что он в порядке!

Марко утянул меня за кусты, и мы укрылись в высокой траве, когда мимо ямы прошел Альфонсо со своей делегацией.

Глава шестая 1998 год и 2003 год

Италия. Сан-Биаджо 2005 год

Сицилия. Палермо 1998 год

Да, мой убийца, я тебя люблю!

Люблю до дикости, до ран, до униженья,

До одержимости, отчаянно, порочно

и до безумного по лезвию скольжения,

Когда порезы счастьем кровоточат.

От ревности, захлебываясь болью,

Ты режешь наши души на куски,

Со мною рядом истекаешь кровью,

А без меня подохнешь от тоски.

© Ульяна Соболева

Они не расходились спать и, как назло, допоздна сидели за столом уже на улице в беседке. Прямо под разноцветной гирляндой играли музыканты, и пел какой-то худосочный, хвостатый певец, завывая на луну. Его голос перебудил собак на псарне, и они перекликались с ним после каждой рулады. Мужчины играли в карты, а женщины обсуждали новую коллекцию от Армани. Мне это было неинтересно, и я со скучающим видом думала только об одном, как отсюда смыться и отнести Сальве фрукты и сок. Я даже умудрилась спрятать в карман платья несколько яблок, банан и печенье.

— Как там тебя называл Марко, Гладиолус… Эй…

Обернулась и увидела ту самую белобрысую. Она сидела напротив меня и ковыряла вилкой в пустой тарелке. Рядом еще две подружки. Поглядывают то на меня, то на нее.

— Джули.

— Нет. Тебя назвали, как какое-то дурацкое растение.

Подружки хохотнули, а я осторожно положила вилку возле тарелки.

— Не думала, что деменция настигает уже в столь юном возрасте.

— О чем ты, малявка?

— Склероз. Нужно непременно обратиться к врачу.

— Ты что там бормочешь себе под нос?

Она начинала злиться, и ее кукольное лицо приобретало хищно-уродливые черты.

— Еще и плохой слух. Что будет лет через пять?

Я пожала плечами, а она подалась вперед и прошипела.

— Ты — мелкая, уродливая дрянь. Не лезь к Пауку, ясно? Он мой! Еще раз тебя возле него увижу, обломаю твои тонкие ручки и ножки.

Она не успела договорить, я толкнула в ее сторону стакан с гранатовым соком, и он аккурат вылился ей на подол белого платья между ног. Она вскочила из-за стола.

— Упс…какая неожиданность. Ты прокладки не забыла?

— Тыыыы!

На нас все обернулись, и девка бросилась в сторону дома, но я успела поставить ей подножку. Она прокатилась на животе по траве, и в добавок к красному пятну появились зеленые разводы.

— Мэрион, дочка… что случилось? — закудахтала вокруг нее тучная женщина в немыслимом красном наряде.

— Не трогай меня… отстань! — грубо оттолкнула ее блондинка, вставая с колен. — Она облила меня, а потом толкнула! Уберите отсюда эту психопадочную!

— Юлия! — грозно прикрикнул отец.

За девкой бросились ее подружки и мать.

— Немедленно встань из-за стола и иди в свою комнату! Сейчас же!

Это то, что мне и было нужно.

— С удовольствием!

Я прокралась к ограде, когда веселье было в самом разгаре. Притащила пакет с фруктами, прихватив также перекись, вату и замораживающий крем, который притащил для меня из аптечки Марко. Сам он со мной не пошел. Сказал, что по вечерам всегда проверяют в постели он или нет. Трус. Я же сказала.

— Эй, Верзила, скучаешь?

Парень задрал голову и улыбнулся.

— Та нет. Это охрененно веселое место.

— На. Лови ужин.

Швырнула ему вниз пакет.

— А теперь меня лови.

— Э неет, малая. Так не пойдет. Тебе здесь нечего делать. Давай, чеши в свою комнату.

— Ты чего раскомандовался? Я спину тебе намажу.

Улыбка пропала. Я нахмурилась, глядя на бледное лицо и темные, почти черные глаза, которые сухо блестели в полумраке.

— Я видела, как тебя били… твой отец, он… не должен был так. Это неправильно и.… мне жаль, что он так с тобой поступил из-за меня.

По мере того, как я говорила, у него кулаки сжимались, а на лице появлялась отталкивающая гримаса.

— Вон пошла, я сказал!

Уже грозно, сцепив зубы.

— Не хер меня жалеть! Засунь свою жалость себе в задницу и чеши отсюда!

Я приподнялась с земли, отступила назад, но вместо того, чтобы уйти, прыгнула к нему в яму.… И он поймал. Подхватил на лету, сдавил огромными руками.

— Дурааа! Ну ты и дура, Вереск!

— А ты грубый и злобный Верзила! Отпусти — задавишь!

Огромные лапы осторожно поставили меня на землю.

— Поворачивайся и снимай свою рубашку.

Смотрит мне в глаза, стиснув челюсти, а я ему. И никто взгляд не отводит.

— И не думаю тебя жалеть. Понял? Даже дуть не стану! Пусть щиплет! Буду наслаждаться твоими стонами боли.

Ухмыльнулся косо, а во взгляде вызов.

— Нужно очень постараться, чтобы сделать мне больно, малая.

— Я постараюсь.

Повернулся ко мне спиной и спустил вниз рубашку. Тусклый свет фонаря, который стоял от нас в нескольких метрах, осветил вздувшиеся рубцы, а рядом с ними и старые шрамы. Внутри у меня у самой защипало. Так, как будто это мне на открытые раны плеснули спиртом.

Сколько раз его вот так били… не счесть. Альфонсо — изверг проклятый! Если б он был сейчас рядом, я бы точно вылила ему в лицо склянку с дезинфицирующим раствором.

— Ты чего там? Засмотрелась, что ли?

А у меня слезы на глаза навернулись. Сколько боли он перенес. От родного человека. Неожиданно для себя протянула руку, чтобы тронуть шрам.

— Чего застыла, малая? Ты вроде обещала мне больно сделать, или кишка тонка? Пожалела, да?

— Пусть твоя кошка белобрысая тебя жалеет!

Я тут же одернула ладонь. Еще чего, жалеть его. Особенно после того, как зажимался со своей мерзкой Мэрион. Налила на ватку спирт и прижала к открытым рубцам. Кулаки Сальвы сжались, но он не издал ни звука, а я не удержалась и подула. Сильно-сильно.

— Смотри не надуйся, как шарик, и не улети, малая. Там я тебя хрен поймаю.

И засмеялся, и я вместе с ним.

— Не улечу. А ты не дергайся.

Смазала все раны, обработала обезболивающим гелем и подняла вверх рубашку.

— А теперь давай залазь ко мне на плечи и топай отсюда, пока тебя здесь не нашли.

— Вот и потопаю. Верзила неблагодарный.

В глаза мне посмотрел.

— А за что благодарить? Запомни, малая, никогда не делай то, о чем тебя не просят, и не жди того, чего не обещают… А вообще, не жди даже, когда дали клятву. И в жизни меньше болеть будет, ясно?

— А ты теперь жизненные советы раздаешь? Гуру заделался?

— Что ж ты языкатая такая?! Бессмертная, что ли? К Джино, дура, полезла!

— Ничего, ты ж заступился!

— Просто Джино выбесил. А так играла бы со всеми и пошла навоз лошадиный есть. Я б только поржал. Так, все. Давай. Тебе пора. На плечи ко мне залазь, я подсажу, и вылазь отсюда.

А вот он причинил мне боль. Я даже скривилась. Значит, не за меня заступился, а Джино его взбесил, потому что выступил против. Посмел перечить самому Мартелли. Гад он, этот Сальва. Паук мерзкий.

— Еще чего? На плечи не полезу.

— Лезь сказал. По-другому ты, шмакодявка, туда не достанешь.

— Я не шмакодявка! Я уже выросла!

— Ага! На один сантиметр?

Посадил меня к себе на плечи, взялся за стену ямы.

— Вставай на ноги и пытайся подтянуться.

— А ты вверх не смотри!

Забралась к нему на плечи ступнями, но до края ямы достать не могу. Он выше от меня на голову. Этот проклятый край.

— Та ладно. Я уже видел твои труселя. Белые в горошек.

— А вот и нет. Они в цветочек… Черт!

— Дуууураааа, вот ты дура!

И ржет, сволочь. Пошатнулась, упала обратно в яму, соскользнув вниз.

— Что такое, малая? Не доросла? Я ж говорил, что ты шмакодявка! Могу попытаться зашвырнуть наружу, как мяч. Как думаешь? Долетишь?

— Что здесь смешного?! Придурооок!

— Зато я теперь знаю, что ты носишь трусы в цветочек!

Набросилась на него с кулаками. Но они о мощную грудь бьются, и больно мне, а не ему.

— Думаешь, ты самый крутой? Ни хрена! Был бы умнее, как Марко, молчал бы и не получил хлыстом от отца! Это потому, что ты придурооок!

— Рот закрыла!

— Сам заткнись!

Сальва вдруг схватил меня за порезанное плечо и дернул к себе, от боли слезы из глаз полились. Его лицо тут же изменилось. Мгновенно. Исчезло это выражение презрительного цинизма, и брови вверх приподнялись, глаза округлились.

— Что такое, малая? Больно? Прости…где? Там, где порез?

— Не трогай меня! Не прикасайся!

Сцапал в охапку и принялся раскачивать.

— Сейчас пройдет… вот увидишь. Сейчас пройдет. Маленькая моя… Вереск…я не хотел.

Качал на руках, как ребенка, что-то пел, бормотал. Его голос обволакивал, успокаивал, забирался под кожу и порхал там микроскопическими прозрачными бабочками. Я так и уснула у него на руках в холодной яме, под звуки его голоса. Плечо, и правда, перестало болеть, особенно после того, как длинные пальцы Сальвы поглаживали меня чуть ниже раны… убаюкивали и ее. Его пальцы, дивные, волшебные пальцы, умеющие извлекать из гитары такую пронзительную музыку… если бы я знала, какую боль они могут причинять. Наверное, уже тогда бежала бы от этого чудовища без оглядки, но Паук плел тоненькую вересковую паутинку и оплетал ею мое крохотное детское сердечко. Так сладко я еще никогда не спала. Так сладко мне еще никогда раньше не было.

Проснулась я от криков. Кричала моя мать, и ей вторил отец. Я слышала ярость в их голосах.

— Он взрослый! Ему девятнадцать! Она провела здесь целую ночь! С ним! Наедине!

— Твой сын затащил мою дочь к себе в яму, Аль!

— Ноги моей не будет в этом доме! Достаньте ее немедленно!

— Грязный подонок твой Сальва!

Альфонсо молчал. Стоял в нескольких метрах от ямы и молчал. Меня вытащили. Приставив лестницу. Мать тут же сжала меня в объятиях, заворачивая в плед. Она целовала мои щеки, гладила волосы и шептала по-русски:

— Боже-боже, малышка моя… мы всю ночь тебя искали… девочка моя… как он тебя заставил это сделать… запугал, да?… Моя маленькая.

Я вырывалась из ее рук, но она меня словно не слышала. Сжимала, гладила. А я увидела, как сильно и безжалостно пнул Сальваторе отец, едва тот показался у края ямы, пытаясь вылезти. Пнул изо всех сил ногой в лицо, так, что тот обратно упал. Альфонсо развернулся, чтобы идти в дом, и я услышала голос своего отца.

— И это все? Все, что ты скажешь, Аль? В твоем доме… под твоей крышей! Таково гостеприимство великого капы?

— Тебе заплатят золотом и проводят до ворот.

— Я не нищий, чтоб ты бросал мне в лицо золото после того, как твой сын…

— Не хочешь золото? Не будет золота! Выпроводите их. И проследите, чтоб уехали.

Сицилия. Палермо 2003 г.

— Приперлись. Никто их не звал. И этот ублюдок приехал.

— Вы о ком, моя птичка?

Для Ма моя мама всегда была маленькой. Она и относилась к ней, как к ребенку или младшей сестре, и это несмотря на то, что Ма была у нас прислугой, но никто бы не осмелился так ее назвать.

— О ком…о ком… о малолетнем отморозке ди Мартелли. Терпеть его не могу. На физиономии написано, что он серийный маньяк. Не хочу, чтоб даже смотрел на мою дочь. Он, как проклятие. Я чувствую. Вот здесь чувствую, что он опасный для нее!

— Конечно, особенно теперь, когда она стала такой красавицей. У мужчин головы сворачиваются, когда ее видят.

— Замуж ее надо срочно. Вот приедет Коста, и тут же сосватаем. Пусть увезет ее в Бруклин. Мне спокойней будет.

Коста? Серьезно? Они собираются меня отдать этому прыщавому, картавящему придурку с брекетами? Какому-то там сыну русско-американского друга отца? Ни за что!

— Ну зачем сразу замуж нашу ласточку?… Вы ведь тогда погорячились и теперь знаете, что Паук этот ничего юной синьорите не сделал. Чистенькая она, нетронутая. Можно еще подождать.

Это знание стоило мне унизительных визитов к врачу и всяких идиотских вопросов, на которые я не думала отвечать еще лет десять. Как же сильно это тогда запачкало мое первое и светлое чувство, что захотелось его спрятать от всех, как и образ Сальвы в своем сердце.

— Это чудо! Просто чудо! Ты не знаешь, какой он! Его все боятся! Он дьявол, а не человек. Страшнее своего чудовища-отца. Помнишь ту статью в газете… Ладно… тебе-то это зачем. Блины приготовь с икрой. Как любит Альфонсо.

Какую статью? О чем она? Надо посмотреть в ворохе газет, который относят в дом для прислуги. Что он уже натворил, верзила этот?

— Ма, может, и не разбирается ни в чем… может, она и глупа, но она вам так скажет, синьора, дон Альфонсо серьезный человек, с большой властью… Да простит меня дон Микеле… намного большей, чем у него. Нельзя с ним ссориться. Дружить надо. Врагов при себе держат. Так еще мой отец говорил. Он умный был, грамотный. Книг много прочел. Если бы его до смерти не забили, адвокатом мог стать. Но кому-то помешал цвет его кожи…

— Может, и не будет скоро этого Альфонсо. Пойду запру Юлию в комнате. Нечего им встречаться.

— Заприте-заприте…

Можно подумать, меня можно вот так закрыть. Наивные. Я прекрасно умею лазать по деревьям и по нашему дикому винограду. Голоса Альфонсо и отца я услышала, когда выбралась через окно на карниз, увитый дикой розой. Любопытство взяло верх, и я пробралась к окну, ведущему в кабинет.

— Мой сын теперь контролирует поставки из России.

Я заглянула за раздвинутые шторы, балансируя на тонком помосте и думая о том, как не свалиться вниз на розовые кусты и не ободрать физиономию накануне своего совершеннолетия. Мне было видно только спину моего отца и суровый профиль Альфонсо ди Мартелли, а также его родного брата. Они сидели за дубовым столом, из-за сигаретного дыма в комнате повисла густая завеса.

— Он разве не слишком молод для таких дел?

— Сальваторе принял посвящение еще пять лет назад, я отдаю ему под контроль весь трафик из бывших союзных республик.

— Вся эта территория раньше была под моим началом. Какого черта все должно измениться теперь?

— Не тебе оспаривать мои решения, Микеле. Я так решил, и значит так будет. Твой процент не изменится, но все сделки будешь согласовывать с моим сыном.

— Твой сын — сопливый щенок.

Удар кулака по столу, и отец вздрогнул, а Альфонсо подался вперед.

— Я не пришел спросить твоего мнения. Я пришел за ответами по трем последним кварталам. И впредь фильтруй свою речь и говори о моем сыне уважительно. Однажды он унаследует мое место в семье, и ты преклонишь перед ним колени, Мик.

Я подвинулась чуть дальше, пытаясь разглядеть Сальваторе. Они же приехали все вместе. Но в кабинете его не было. И я разочарованно вытягивала шею, кусала губы, пока внизу не присвистнули, и я тут же опустила голову.

Он стоял на узорчатой плитке под окнами и, задрав голову, смотрел прямо на меня. Люцифер, сливающийся с сумраком. Черная рубашка, расстегнутая на груди, узкие штаны подчеркивают его атлетическое сложение. Все такая же дико-непослушная шевелюра и взгляд… Все могло меняться, могли пролетать годы, но только не взгляд Сальваторе ди Мартелли. Ни эта черная заводь с сотнями демонов, запутавшихся в трясине его мрачных мыслей.

— Все еще в цветочек? Как предсказуемо, Вереск!

Он смотрел прямо на мои ноги, точнее, мне под юбку. Я тут же прижала ее одной рукой к своим ногам, чувствуя, как щеки стали пунцовыми, другой рукой вцепилась в листья и все же соскользнула вниз, мешком. В голове промелькнуло, что сейчас раздастся грохот, я обдеру все колени, выбежит отец и… Не упала. Подхватил.

Меня никогда в жизни не било током, и я не знаю, что это такое, но, наверное, это то, что я ощутила, когда сильные руки Сальвы сжали мою талию, а лицо оказалось в нескольких миллиметрах от моего лица. Он изменился. Стал мужчиной. Красивым, ярким, знойным, с влажным бархатным взглядом и легкой щетиной на скулах. От него все так же пахло лаймом и сигарами. И золотое кольцо вокруг черных радужек расширилось, затягивая меня все глубже куда-то, где я точно не смогу выжить. Этот смерч сломает и сотрет в порошок маленький сиреневый вереск.

— Подслушивать нехорошо, малая!

Грозно сказал, сканируя взглядом мое лицо, и я опять почувствовала себя мелким, невзрачным тараканом. Особенно рядом с ним… таким взрослым, высоким, сильным и таким красивым. Вдруг мелькнула мысль, что девушки сходят по нему с ума. Стало больно. Как будто я прямо сейчас увидела его со всеми девушками с гламурной внешностью, виснущими на нем в соцсетях. Захотелось его стукнуть. Каблуком по коленке. Как в детстве.

— А если бы меня здесь не было, кто бы поймал тебя?

— Хватает желающих, поверь, Верзила!

Радостный блеск в его глазах тут же погас, и они царапнули, как ржавым лезвием, так, что невольно поежилась.

— Желающих потрогать твои кости?

Продолжал все еще удерживать меня своими горячими руками.

— И не только кости.

Вырвалась наконец-то из его объятий и ощутила на себе этот взгляд. Тяжелый, мрачный, мужской. С головы до ног. Задерживаясь на талии, на груди, возвращаясь к лицу.

— Больше я ничего не заметил, малая. Ешь побольше капусты и виси на турнике. Как была шмакодявкой, так и осталась.

Сволочь! Какая же он наглая, мерзкая сволочь! Не удержалась и пнула по ноге.

— Ах ты ж маленькая дряяяянь…, — скривился от боли и потянулся ко мне, чтобы сцапать, но тут же выпрямился, складывая руки за спиной.

— А вот ты где, сын. Мы устали тебя ждать и вышли на свежий воздух.

Альфонсо и мой отец. Я даже не заметила, как они оказались на улице под окнами кабинета. Судорожно сглотнула и стиснула руки, боясь посмотреть на отца, который смирил меня яростным взглядом.

— Добрый вечер, синьорита. — Альфонсо мне улыбнулся и тут же повернулся к папе. — Это твоя дочь, Микеле? Какая красавица выросла! Редкостный цветок. Ты нарочно ее прячешь от всех?

— Юлия сосватана, после ее Дня рождения состоится помолвка, и через месяц она поедет к своему жениху в Бруклин.

Я быстро посмотрела на Сальваторе и увидела, как он стиснул челюсти.

— Мои поздравления тебе, Мик. Невиданная красота. Надеюсь, ее жених достоин такого счастья.

— Более, чем достоин. Он уважаемый человек. Честный и порядочный…

Прозвучало двусмысленно. Как будто эту фразу можно было бы продолжить «не то что вы»… Я поежилась, ощущая эти невидимые флюиды враждебности, или мне показалось? Они же помирились. И даже приезжали к нам с Марко.

— Да, порядочность в наше время весьма редкое качество, а преданность и подавно. Идемте в дом. Думаю, твой управляющий уже нашел все нужные документы.

Я ждала, спрятавшись за шторкой, пока уедет их машина… а точнее, ждала, когда увижу его издалека. Как распахивает дверь перед отцом, давая ему первым сесть в машину, как садится сам за руль.

Издалека он совсем не похож на Сальву, которого я знала… издалека он Паук. С вкрадчивыми движениями накачанного, спортивного тела, хищным поворотом головы и таким же профилем с носом с небольшой горбинкой, который делал его лицо еще более мужественным.

Внутри все сжалось от тоскливой мысли, что я его больше не увижу. Что меня на самом деле отдадут за Косту и увезут в Америку.

Весь оставшийся вечер я так и не вышла из комнаты. Я рисовала в своем скетч-буке полупаука-получеловека, удивительно похожего на Сальваторе ди Мартелли, пока не услышала под окнами тихий свист. Вначале думала, мне показалось, но свист послышался снова. Какая-то знакомая классическая мелодия. И только один человек мог ее насвистывать…

Подошла к окну, отодвинула шторку и закусила нижнюю губу, когда увидела темный силуэт внизу.

— Спускайся, малая.

— Здесь высоко и нет виноградника.

— Прыгай… первый раз, что ли.

Сердце забилось, затрепетало, ухнуло в низ живота. Бабочки стали жутко огромными и с такой силой махнули крыльями, что у меня перед глазами вспыхнули фейерверки радости.

Глава седьмая 2003 год

Сицилия. Палермо 2003 год

Зовись иначе как-нибудь, Ромео,

И всю меня бери тогда взамен!

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Порочно, слишком откровенно.

В твоих глазах и рай, и ад…

Кто в них тонул уже наверно,

Не возвращается назад…

(с) Ульяна Соболева

— Идем!

И за руку тянет. Пальцы у него горячие, сильные, и высвободить ладонь не хочется, а хочется так сжать, чтоб больно стало. Мне. Чтобы ощутить, что это по-настоящему.

— Куда?

— Показать что-то хочу.

Я остановилась, и Сальва обернулся, нахмурился. И мне захотелось провести пальцами по двум складкам над переносицей, чтобы разгладить.

— Не доверяешь?

— А можно доверять? — спросила, попыталась освободить руку, но он удержал.

— Нельзя, малая. Ни мне, ни кому-либо еще, — а потом зловеще добавил, — мне особенно. Так что беги обратно.

И отшвырнул мою ладонь.

— Не командуй мной. Кому захочу, тому и буду доверять. Показывай. Что там?

И сама за руку схватила. Закусил нижнюю губу, улыбается. Довольный.

— Любопытная. Как была, так и осталась.

— А ты — зануда и умник. Каким был, таким и остался. Давай показывай, а то скучно с тобой.

— Скучно? — спросил яростно, сдавил мою руку и побежал, потащил меня за собой по заповеднику, вглубь лесопосадки. Ветки по лицу бьют, по рукам, а я бегу, что есть силы. Можно подумать, у меня был выбор не бежать.

Пока не выбежали на берег узкой речки, скорее похожей на темную вьющуюся зигзагами бурлящую ленту. Именно в этом месте Орета больше напоминала ручей. Я запыхалась так, что пришлось опереться на колени, чтобы отдышаться.

— Слабачка.

— Я в узких туфлях…

— Отмазки. Просто слабачка.

Поднялась, все еще тяжело дыша, а он взгляд ниже опустил, к бешено вздымающейся груди, и вся краска к лицу прилила, я даже ощутила, как покалывает кожу.

— Ты решил показать мне достопримечательности Палермо? Я их знаю лучше тебя.

— Ну давай блесни эрудицией.

Наклонился сорвал какую-то травинку и сунул в рот… между своими умопомрачительными полными губами. Такими мягкими на вид. Чувственными. Какие они… если тронуть их пальцами или своими губами?

— Во времена господства на Сицилии арабов река называлась Вади аль-Аббас, о чём сохранилось упоминание в сочинениях арабского географа Ибн-Хаукаля, — я подошла к воде и бросила камушек под таким углом, чтобы он запрыгал, — в котором он рассказывал о своём путешествии по Сицилии в 973 году. Прежнее название реки было возвращено ей между XII и XIV веками.

Резко обернулась, а он сзади стоит. В миллиметрах от меня.

— Ходячая википедия.

— Ты зачем меня сюда притащил, Верзила? Экзамен по истории мне устроить?

— По географии.

Смотреть сверху вниз, и в его жутко-красивых глазах блики от воды пляшут. И мой взгляд то на губы опускается, то снова к глазам возвращается.

— Мне потом из-за экзамена твоего прилетит. Как в прошлый раз. По врачам затаскали.

Он вдруг меня схватил за плечо и сдавил.

— И как?

— Что как?

— Каков бы был вердикт врачей… как и тогда?

— Ты о чем?

Не улыбается. И взгляд стал страшным, как тогда… на заднем дворе его дома… когда Джино пальцы сломал.

— Твой жених, ты с ним… трахалась?

— Чтоооо? — от злости чуть с ума не сошла. Так вот он о чем. — Придурооок!

Наклонилась к воде и плеснула ему в лицо со всех сил.

— Еще раз мне такое скажешь!….

— И что? Если скажу? — мокрый весь, вода по смуглым скулам стекает, капает на воротник рубашки, катится прозрачными дорожками по сильной шее. Сдавил мое плечо с такой силой, что у меня перед глазами потемнело. — Отвечай, когда я спрашиваю! Трахалась?

— Ты…ты больной на голову?

Ударила его по груди кулаками.

— Отойди. Я домой хочу!

— Скажи — да или нет!

— Пошел вон!

Не пропускает, стоит, как стена. Набыченный, злой, мокрый и смотрит на меня, как дикий зверь.

— Не ответишь — утоплю!

— Попробуй! Верзила чокнутый!

Я не ожидала, что он схватит меня за талию и потащит к воде, наклонится вместе со мной. Поскользнется на дне и упадет, роняя меня, придавливая всем телом так, что я вся ушла под воду.

Выдернул за шею наружу.

— Да или нет?

На доли секунд стало страшно, что, и правда, утопит.

— Нет!

И ударила изо всех сил по щеке. А он вдруг схватил меня в охапку и к себе насильно прижал.

— Не выйдешь ни за кого. Я запрещаю!

— Еще чего! — а злость стихает, и я во все глаза смотрю на его губы и снова в глаза. Мокрые волосы упали на лицо, и мне невыносимо хочется их убрать.

Время вдруг остановилось, закружилось вокруг нас застывшими в воздухе каплями воды. Как же бесконечно долго он опускает ко мне свое лицо. Не целует. Нет. Едва касается губами моих губ. А мне так жарко и так страшно. Сердце готово остановиться.

— Вереском пахнешь, — какое горячее у него дыхание. Я глаза закрыла, предвкушая поцелуй, но его не последовало. Только смешок издевательский.

— Ты уснула?

Удивленно распахнула глаза. Лыбится гад. Толкнула в грудь, пытаясь отпихнуть, но он расхохотался.

— Что? Думала, поцелую тебя, шмакодявка?

— Ничего я не думала! Отпусти! Придурок!

Схватил за затылок.

— Еще раз придурком назовешь…пожалеешь!

— И что ты сделаешь?

Когда его губы накрыли мой рот, смяли, жадно, сильно, я застыла… Никто и никогда меня не целовал. Я не знала, что делать… хотелось одновременно и вырваться… и целовать в ответ. Не просто целовать, а кусать его мягкие, сочные губы, терзать их. Делать с ними что-то немыслимое. Отчаянно попыталась отстраниться, хватаясь за рубашку, царапая спину, обманывая себя, что хочу… чтобы отпустил. Но вместо этого я как-то неловко ткнулась губами в его рот, приоткрыла свой и тут же ощутила, как наглый язык скользнул внутрь и сцепился с моим языком. Задохнулась, втягивая его дыхание. Как соль моря, лайм и горький табак.

Вот и все. Больше я себе не принадлежу. Сальва ди Мартелли поставил на мне свое проклятое клеймо. А я позволила.

Отстранился, тяжело дыша. Кажется, он весь дрожит от напряжения, и ладони стискивают мое тело с такой силой, что мне самой тяжело дышать.

А он рывком к себе прижал. Спрятал мое лицо у себя на груди, впился лапой своей огромной мне в волосы.

— Ты ужасно целуешься, малая.

— Научи…, — шепотом, какая-то вся слабая, онемевшая с невесомым телом, с глазами, наполненными каким-то адским блаженством, — поцелуй меня еще раз.

Задрала к нему лицо, и дух перехватило от осознания, что только что мы с ним целовались. Не так пошло и липко, как у него с той белобрысой было. Совсем не так.

— Обойдешься.

Глаза округлились от неожиданности. Захотелось опять его ударить. От бессильной ярости и понимания, насколько я слабая и глупая.

— Ну и ладно. У других попрошу.

— Каких других?

Вот и нет улыбки. Стерлась. И глаза кровью наливаются.

— Просто других. Тебе какая разница?

Внезапно пятерней меня за лицо схватил.

— Запомни, малая, я убью каждого, кто на тебя посмотрит. Каждого, кто до тебя дотронется.

— Чего это? Ты мне никто, чтоб распоряжаться мною!

Попыталась вырваться, но безуспешно.

— Ты делаешь мне больно. Я не пойму, чего ты хочешь? Зачем привел меня сюда?

— Утопить!

Совершенно серьезно ответил Сальва. Так мрачно, что мурашки побежали по коже.

— Пошли. Я отведу тебя домой.

Встал из воды и меня поднял. Ноги после поцелуя ватные. Мокрое платье прилипло к телу, и я вижу скользящий по нему черный, голодный взгляд Сальвы. Обхватила себя за плечи.

— Сама дойду.

Потом резко к нему повернулась.

— И никогда больше не смей меня целовать и приближаться ко мне! Придурок!

Подхватил меня под руки и дергающуюся, сопротивляющуюся потянул к дереву, вмял в ствол.

— Посмею… завтра придешь сюда, и я буду тебя целовать, малая. Так целовать, что губы опухнут.

— Ни за что! Задолбаешься ждать!

И снова взгляд плывет от его близости, кажется, я не могу оторвать этот взгляд от его рта.

— Придешь, — шепчет у самого моего лица, — еще как придешь.

— Не приду!

Едва касается губами моих губ.

— Придешь!

— Нет!

— Даааа!

Его ладонь властно легла на мою грудь и легонько сжала. Какой порочный взгляд, черный, страстный. Большой палец коснулся соска и слегка потер. Из-за холодной материи прикосновение было настолько чувствительным, что я приоткрыла рот, не в силах оторваться от его взгляда. Пальцы сдавили набухший кончик, покрутили. А губы скользят по моим, но не целуют. Рот широко открыт, и я жду, когда набросится, когда вопьется зверем. И все мысли там, в его пальцах, ласкающих грудь, сжимающих ее.

И вдруг резко отпустил.

— А теперь давай! Домой! Спать!

С трудом разбираю его слова, взгляд пьяный, все тело дрожит, и сосок горит от его прикосновений, болит, ноет, и внизу живота тоже, и там. Между ног. Там пульсирует и саднит, как в ожидании и предвкушении. Стыдно. Черт! Как же стыдно!.. Сволочь! Ненавижу его!

— Завтра в полночь, малая. Здесь же.

Крикнул вслед, а я отбежала на несколько шагов и обессиленно прислонилась к дереву. Не приду! Ни за что!

Надо вместо себя под одеяло вещи положить, а то Ма заметит, и тогда будет грандиозный скандал.

Всегда боялась темноты, боялась леса, а сейчас сама иду, приподняв подол платья, выглядывая из-за деревьев и оборачиваясь назад, чтобы убедиться — никто не видел, как я сбежала.

Ма сегодня, как назло, поздно легла и ко мне несколько раз заходила. То окно закрыть, то одеяло поправить. А я лежу и на часы смотрю, а у самой щеки горят и от предвкушения сердце колотится, как бешеное. Как стихло все, вылезла из кровати, к двери подошла, прислушалась, потом осторожно окно открыла и выбралась на улицу. Когда мимо спальни родителей проходила, услышала их голоса и затаилась. Не спят. Могут мой силуэт за окном увидеть, а проскочить только по розовым кустам под окнами.

Стала на четвереньки, проползая по витым стеблям, чувствуя, как шипы впиваются в кожу, как царапают лицо и руки. На секунду застыла, прислушиваясь.

— А Марко? Почему никак не вылечат? С его-то связями и деньгами!

— Не знаю… мне не докладывают, что там с этим вторым ублюдком не так. Карма у них дрянная.

— Жена Альфонсо проговорилась как-то, что у него проблемы с кровью. Кажется, у твоего брата что-то подобное было. Гемофилия, или как это называлось?

— Талассемия. Валера умер в детском возрасте. Оставим его прах в покое. А у них у всех там проблемы. У нее в том числе.

— Да… какой по счету выкидыш. Это божья кара, Миша. За все, что они творят. Скажи… а их старший сын, этот зверь, уехал уже? Я его больше всех боюсь. Мне кажется, он страшнее и опасней своего отца.

— Нет. Не уехал. Он теперь здесь надолго. Аль все дела ему передать собрался, нового капу с него лепит. Если к власти придет, мы все кровью умоемся. Да, это страшный тип. Алю до него далеко.

— Надо держать Джули от него подальше. Ты видел, как он смотрел на нее? Видел? А я видела! Все мысли этого подонка читаю. Всеее! Еще тогда в яме. И не говорите мне, что я не права. Не дружба это была. Я точно знаю. Год назад… я тебе не рассказывала, Эльба дочку похоронила после подпольного аборта. От него. С провинции девочек к себе возит, потом их в публичные дома продают. Я узнавала.

— Надя… меньше болтай и меньше слушай сплетни! Не суйся, куда не просят.

— Послушай меня, Миша. Он полезет к ней. Вот увидишь. Он захочет нашу дочь. Когда получит достаточно власти. Я подумала… нам надо засватать ее за Косту, как можно быстрее. Справим совершеннолетие, и пусть уезжает. Я сама ее отвезу.

— Напрасно ты нервничаешь… поверь, можно и не торопиться. Скоро все уладится.

— Как уладится, как?

— Уладится. Спи.

— Слышишь? Какой-то шорох за окном.

— Тебе показалось.

— Нет. Там кто-то есть. Я посмотрю.

Чеееерт. Продралась что есть мочи через кусты к тропинке и едва успела юркнуть за клумбу, как мама распахнула окно и осмотрелась по сторонам.

— Кто-то розы сломал.

— Коты, наверное. Иди в постель, простудишься.

К реке вышла с опозданием, прошла к берегу и разочарованно выдохнула. Сальвы там не оказалось. Никого не оказалось. Тишина гробовая. Я усмехнулась уголком рта. Сволочь. Просто взял и обманул меня. Подонок. Можно было и не сомневаться, что он не придет. Разыграл меня, поиздевался. Зачем такая, как я, этому наглому зверю. Любую заполучить может. Верзила мерзкий, паук длиннолапый.

А словам мамы про Сальваторе я не поверила. Люди разное болтать умеют. Про меня тоже много чего говорят. Особенно в деревне. Вдалеке послышался какой-то топот, и я резко обернулась, и сама не поняла, как улыбаюсь, и глаза от радости распахиваются все шире.

Он был верхом на красивом коричневом жеребце. Прогарцевал рядом, осаждая коня и объезжая меня с разных сторон. В седле держится так, будто всю жизнь только этим и занимался. На цыгана похож. Волосы чернющие и глаза эти дьявольские, а белая рубашка ярким пятном выделяется на смуглом теле. И дух захватило, как только увидела.

— Опоздала, малая.

— Могла вообще не прийти.

Он вокруг меня гарцует и сверху вниз смотрит, поводья в руках смотрятся божественно дерзко. Какие же у него красивые пальцы. Длинные, мощные с выступающими костяшками.

Сальваторе ко мне наклонился, ладонь протянул.

— Поехали!

Я даже не спросила куда, схватилась за него и тут же оказалась впереди в седле. Посадил легко, как невесомую пылинку. Мужская рука тут же требовательно обхватила за талию, по-хозяйски, властно. Коня пришпорил, и от скорости, от понимания, что я творю нечто ужасно недозволительное, нечто преступное, закружилась голова.

— Не могла, — шепнул мне в затылок и обжег своими чувственными губами, коснулся языком ямочки на затылке, повел вверх к кромке волос. Не знаю, как для кого, а для меня это было даже больше, чем секс, которого у меня никогда не было. И он прав, не могла. Я настолько увлеклась им, что тогда готова была на что угодно.

— Не спросишь, куда мы скачем?

— Если не утопил, то что может быть страшнее?

— Думаешь, нет ничего страшнее, Вереск?

— Ты хочешь меня напугать?

Рука сильнее сжала мою талию, и я всей спиной ощутила его мощную, горячую грудь.

— Нет… предупредить.

— Разве уже не поздно?

Спросила нагло и накрыла его ладонь своей рукой, сплетая наши пальцы. Ощутила, как шумно выдохнул мне в волосы, и закусила губу.

— Ты права, — шепнул мне в ухо, — поздно. У тебя был выбор сегодня. Если бы не пришла…

— Но я пришла.

— Доверяешь?

— Да…

Ладонь накрыла мне глаза. И дальше я ничего не видела. Мне и не надо было. Лишь ощущать его запах, слышать, как свистит ветер в ушах, как скрипит под нами седло. Ветер свободы, ветер любви, ветер первого сумасшествия. Сильного, как ураган, и безбашенного, как сама юность.

Осадил коня, а рука все еще закрывает мне глаза.

— Чувствуешь запах?

Да, я чувствовала. Пахло вереском. Сильно, ярко, сочно.

— Когда я приезжаю сюда… Я могу тебя почувствовать.

Убрал руку от моих глаз, и я чуть не задохнулась от красоты. Целые поля вереска. Колышущиеся сиреневые волны, освещенные луной так ярко, что видно каждый колосок. Сердце забилось быстрее, стало тяжело дышать. И я буквально ощущала, как вздымается моя грудь.

— Меня почувствовать? — переспросила завороженно, не веря, что слышу это от него.

— Представить твои страшные, уродливые, фиолетовые глаза. Как у мутанта, и жалеть жениха твоего, придурка. Он хоть видел, на ком женится?

— Что?

Я пнула его локтем в живот. От неожиданности задохнулась.

— А что?

Скалится сзади. Доволен собой. Похож на того ублюдка в саду, который лапал сучку белобрысую.

— Ничего не изменилось. Как была страшной шмакодявкой, так ею и осталась. Или ты думала, я тебя на свидание привез?

— Я о тебе вообще не думаю! Отпусти! Руки убрал! Сам ты страшный! И, да, видел! Сто раз видел. Стихи мне пишет. Умирает от любви ко мне. Потому что любить умеет. Не то что эгоистичные, никому не нужные придурки!

Отцепила от себя его руку и соскочила вниз с седла. Слегка подвернула ногу. Урод! От обиды хотелось…хотелось убить кого-то. Привез, чтобы гадости говорить, чтобы издеваться. Сволочь. Просто насмехается надо мной. Наслаждается властью своей! Ненавижу! Зря с ним поехала! Надо было не приходить! Ублюдок ди Мартелли! Точно, ничего не изменилось.

— Куда?

Рыкнул позади меня.

— Домой!

— А пришла тогда зачем?

— Сказать, чтоб не ходил сюда, ясно?! Или думал, я на свидание с тобой пришла?

Догнал верхом, плетется рядом.

— А чего возле реки не сказала? Кататься поехала!

— Ты не дал. Пожалела тебя, убогого. Вдруг расстроишься. У тебя и так жизнь не сладкая. Пауков не любит никто.

Получи, сволочь. Ощутила наслаждение, когда он побледнел.

— Ну так говори сейчас! — голос стал жестче, мягкие нотки исчезли. — Хватит жалеть!

— Я и говорю! Папа все еще бьет тебя? Загоняет в яму? — дергается, как от пощечин. — Не таскайся ко мне! Я замуж выхожу скоро! И тоже тебя не…

Соскочил с коня, догнал и за руку к себе развернул. Челка кудрявая на глаза упала, сверкают так, что страшно становится, и рот перекосило, ноздри раздуваются от едкой злости.

— Не выйдешь! — зашипел мне в лицо.

— Выйду! Понял? Выйду! Уеду к нему и любить его буду. Он красивый и хороший, не то что ты. Паук мерзкий! Тебя все ненавидят!

Пока говорила, Сальва за шею меня держал и со мной шел. Наступая. Он вперед, а я спиной назад. Так, что едва носочками земли касалась, посреди вереска, колосья с цветами по ногам бьют, путаются в юбке.

— Не выйдешь, сказал!

— Выйду! Еще как выйду!

Назло. И чем сильнее перекашивается его лицо, тем больнее мне хочется ударить. Могла б, разодрала б в кровь.

— Нравится он тебе?

— Еще как нравится! Не то, что ты! Каждую ночь о нем думаю!

Оступилась, и мы вместе в заросли упали, я навзничь на спину, и он сверху, успел ладонь мне под голову положить. Молчим оба, и я ощущаю тяжесть его сильного тела, вижу так близко черные глаза и губы.

— Я больше нравиться буду. Обо мне думать будешь, поняла?!

— Ни за что!

— Будешь, Вереск, будешь.

Ладонью лицо мое гладит, щеку, скулу, шею. Слышу, как дыхание учащается и взгляд глубже становится, страшнее.

— Отпусти…

А сама вперед подалась и, пытаясь освободиться, нечаянно губами в губы его ткнулась, в ответ он громко застонал и набросился на мой рот. Сильно, безжалостно, грубо. Словно я его сорвала своим прикосновением. Так, что в глазах потемнело и стало больно. Я за губу укусила и ощутила, как прокусила. Но он не оторвался от моего рта. Продолжил терзать, пока я не ответила на поцелуй, пока не начала толкаться языком в его наглый язык. Пальцы сами в волосы непослушные впиваются, треплют их, мнут. Оторваться не могу. От переизбытка эмоций хочется разрыдаться, но он вдруг отпрянул назад и рассмеялся нагло мне в лицо.

— Уже лучше целуешься, малая!

Я пощечину влепила и тут же застыли оба. Стало страшно, что даст сдачи. Опустила взгляд на его нижнюю губу — кровоточит. Внутри все защемило, перевернулось. Приподнялась и нежно прижалась к ней губами, попробовала на вкус его кровь. Сладко-горькая. Как слезы. Сальва тут же смял меня руками, бросил обратно на примятый вереск. Навис сверху… Красивый, порочный, опасный. Я бы отдала ему свою девственность прямо сейчас, если бы он захотел.

Глава восьмая 2003 год

Сицилия. Палермо 2003 год

Одним тобой душа моя полна.

В ней нет краев, нет времени и дна.

Лишь одному открытая она,

Другим так недоступна и темна.

Её не нужно брать или держать,

В ней только ты и даже нет меня.

Я не могу назад её забрать…

Я не владею ей, она давно твоя.

И только ты имеешь все права,

Права хранить, разбить её на части.

Но если прикоснешься к ней едва,

Душа моя заходится от счастья.

Одним тобой душа моя полна…

Я не скажу "надолго" — ты реши.

Она твоя, пока тебе нужна,

А после…я останусь без души.

(с) Ульяна Соболева

В его руках сиреневый колосок вереска, ведет им по моей щеке, рисует линию бровей. Смотрит то на колосок, то на мои глаза. Словно сравнивает. Зубами перехватил посередине и пальцами повел по моей шее вниз, к пуговкам платья. Одну дернул, другую. А я дышу часто-часто, и взгляд от его глаз отвести не могу. Как же они обжигают, его глаза. Черные, мрачные и такие красивые.

Когда хотел распахнуть ворот платья, я всхлипнула и перехватила его запястье.

— Не трогай…, — шепотом, с мольбой. Но как же безумно хотелось, чтобы тронул. Много трогал, сильно, до боли. Так трогал, чтоб на мне остались следы от его пальцев.

— Не трону, — наклонился прямо к моим губам, — руками не трону. Обещаю. Слово Мартелли. Веришь?

Хрипло, взволнованно. И я поверила, позволила расстегнуть платье почти до пояса, но оголить себя не дала, дернулась вверх, но он властно уложил обратно в душистую зелень. Сочные. Полные губы клеймили поцелуями мои глаза. Щеки, кромку волос у уха, терзали мочку, закусывая, играя с ней наглым языком, вызывая мурашки. Повел колоском по моей щеке, по губам, по шее вниз, к ключицам. Какой дикий взгляд, когда смотрит на мою грудь, едва прикрытую тонкой тканью. Стоит слегка откинуть в сторону уголок, и увидит ее. Он не улыбается, он серьезный, напряженный, сосредоточенный и в то же время словно безумный. И я впервые ощутила, как сильно напряглась моя грудь. Как она ноет, как зудит от жажды ласки. Именно ЕГО ласки, его рук и губ. Колосок скользит под ткань, щекочет кожу, касается соска, и меня прошибает как электричеством, я ощущаю, как сильно и болезненно он окаменел от дразнящего трепета и как сильно сдавили мужские пальцы мой затылок, не давая пошевелиться.

Ласкает так утонченно, опытно, уверенно и смотрит мне в глаза. Моя грудь не обнажена, он ее не трогает руками, как и обещал, и в то же время от этой безумной ласки меня всю выгибает, низ живота опаляет диким жаром. Все как будто наливается, тяжелеет. Между нижними губами дергается и дрожит какая-то предательски пульсирующая точка. И хочется сильно сжать колени и бедра, чтобы унять эту пульсацию. Коснуться этой точки. Сдавить ее. Растереть. О, как же сильно мне этого хочется, и по взгляду Сальваторе я понимаю, что он знает об этом.

Сальва убрал колосок от моей груди, снова повел вверх к шее, обвел мои губы, скользнул им ко мне в рот.

— Попробуй на вкус… сладкий, как ты.

Шумно выдохнул, когда я облизала цветок и обхватила его губами, медленно забрал и взял его в свой рот, провел языком по лепесткам. От этого зрелища перехватило дыхание, захотелось застонать. Я не могла оторваться от этого порочного языка, трогающего нежные лепестки, проникающего между ними. Захватывающего бутон в рот. Как же это грязно и…завораживающе. Соски тут же сильно заныли, как будто я ощутила на них его губы. Сомкнувшиеся вокруг моих бутонов. В ответ на мои мысли они вытянулись и начали пощипывать от адского желания оказаться на месте цветка. До безумия хотелось… чтобы он их точно так же. Этими своими губами. О Боже… это так ужасно, что я об этом думаю.

Засмотрелась и охнула от неожиданности, когда Сальва задрал мою юбку до пояса, а он тут же накрыл мой рот своим, так сильно и жадно, что мы оба застонали. Удерживает за волосы, а сам тянет трусики вниз, к щиколоткам. Засопротивлялась, начала отталкивать. Отпрянула назад, тяжело дыша, сгорая от стыда.

— Ты обещал, — почти со слезами, — обещал не трогать.

— Не трону, — выдохом мне в губы, и снова лаская их своими губами, скользя языком по моему языку. И мне хочется ему верить… но он стягивает трусики и толкает мою ногу в сторону, — тссс… не трону, Вереск… руками… собой не трону. Клянусь. Просить будешь — не трону.

— Не буду, — упрямо, глядя в его глаза.

— Будешь, — уверенно, с усмешкой.

По внутренней стороне бедра скользит кончик колоска, вызывая множество острых, колючих мурашек. Голая плоть пульсирует и сжимается от прохлады. Если наклонит голову и увидит, я умру. На месте.

— Не смотри, — хрипло ему в губы.

— Не смотрю. — так же хрипло в губы мне. Как сильно потемнели его глаза, какими глубокими и жуткими стали. Колосок все наглее, все ближе, пока не коснулся там, и меня не подбросило, не выгнуло дугой. Удержал за волосы. Грубовато, властно, а губы моих касаются нежно, осторожно. Обводя языком верхнюю и нижнюю.

— Вереск… ласкает Вереск… вот так.

Обжигающее касание и ловит мой всхлип жадными губами. Я не знаю, почему так больно, почему хочется расплакаться, и сильнее сжимаю его плечи, всматриваясь в черные бездны. Касания такие дразнящие, такие тягучие. Они задевают где-то так чувствительно, что меня начинает знобить от наслаждения, стыда и…желания получить больше. Сама не понимаю, как с губ срываются стоны, а он их ловит, и вот уже колосок нагло двигается вверх и вниз, раздвигая меня, проникая между складками плоти, трепеща на самом чувствительном месте. То нежно, то сильно. И мои глаза закатываются, а колосок двигается все быстрее и быстрее, и Сальва пожирает меня бешеным черным взглядом. Впился в мой рот своими горячими губами, и я в ответ впилась так же дико, кусая его за язык… уже в примитивном, первобытном желании получить, достичь того самого… нарастающего внутри, там, где цветок щекочет, трогает, царапает, но недостаточно, чтоб стало легче.

А он все сильнее стискивает зубы, выдыхая шумно через нос. Мне кажется, что я умираю. Мне больно… сладко и очень больно. Потому что оно все не наступает… облегчение. Я вся мокрая, пьяная, растерянная, дрожащая.

— Сальва…, — как стон о помощи, как мольба чего-то, о чем сама не знаю.

— Я обещал…

— Сальваааа, — чуть не плача.

— Тронуть тебя… скажи, чтоб тронул. Попроси… меня.

— Тронь…тронь меня, пожалуйста.

— Нет, — с усмешкой уголком рта, — нееет… не трону.

Вцепилась пальцами в его волосы в ярости и в ту же секунду ощутила последнее касание цветка, хлёсткое, сильное, стеблем вверх, и, изогнувшись, широко открыла рот, хватая губами воздух, который вдруг исчез, растворился в острой вспышке, в каком-то адском сиянии наслаждения, сотрясшего все мое тело. Сама не понимаю, как шепчу его имя, запутанно, сбивчиво, вздрагивая от самого первого оргазма в своей жизни.

Долго еще смотрели в глаза друг другу, пока я подрагивала от удовольствия, и стыдливый румянец заливал мои щеки. А ведь он сдержал слово. Не трогал и не видел, и при этом все было так пошло, так порочно и красиво… Подалась вперед и спрятала лицо у него на груди.

— Один — ноль, Вереск… ты мне теперь должна.

Стыдливо прячусь, потираясь щекой о его сильную, мощную грудь, не хочется больше смотреть ему в глаза, руки одергивают юбку, шарят в поисках трусиков, а он нагло шепчет мне на ухо:

— Я забрал их себе… мой трофей.

— Придурооок, — шепчу в ответ и трогаю пальцами его губы, они искусаны мною, опухшие и такие сладкие. Теперь я знаю, насколько они сладкие.

— Не поедешь в Бруклин. Моей будешь, поняла?

Кивнула и колосок из его пальцев забрала. Улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Вдруг сжал мой подбородок.

— Скажи. Я буду только твоей, Сальваторе ди Мартелли! Говори!

— Зачем?

— Говори. У нас так принято, малая.

— Я буду только твоей, Сальваторе ди Мартелли!

Мы просидели там до утра. Я плела венки из вереска, а он пел мне своим бархатным голосом… мы смотрели на небо, и мне казалось, что так будет всегда, мне хотелось принадлежать только ему. Хотела надеть венок ему на голову, но он перехватил мои руки.

— Поверье у нас есть такое. Наденешь и уже никогда не избавишься от меня. Наваждением твоим стану. Из-под земли найду. Никому не отдам! *1

— Не отдавай.

И снова поцелуи до боли, до умопомрачения, такие, что кажется, губы онемели от них, ободрались до мяса. Какие опрометчивые обещания давала маленькая Вереск… даже не думая, какими зловещими они были на самом деле. Как и жуткие слова Паука, который оплел ее своей черной, липкой паутиной. И присвоил себе.

Я вернулась домой под утро, пробралась через окно. Но в доме никто не спал. У отца в кабинете горел свет. Меня разбудили, едва я успела уснуть.

— Вставай, Юлия. Мы уезжаем.

— Куда?

— Это срочно. Ничего не спрашивай. Собирайся.

— Я никуда не поеду!

От одной мысли, что меня пытаются разлучить с Сальваторе, стало не просто плохо, меня затошнило, и сердце перестало биться.

— Никто не спрашивает твое мнение. Сейчас же собирайся. У нас нет времени, самолет вылетает через два часа.

— Зачем? Какой самолет?

— Не твое дело.

— Мы уезжаем в Америку, Юлия. Сейчас же. И нет времени что-то обсуждать.

— Но почемууу?

На этот вопрос мне никто не ответил. Заплаканную, с опухшим лицом меня затолкали в машину. Мы словно бежали, словно за нами гнался сам Сатана.

Когда ехали по трассе, навстречу пронеслись три полицейские машины.

— Что? Что там такое? Мам… папаааа, там ведь дом Мартелли? Да? Что-то случилось?

Мне никто не ответил. Только в аэропорту, когда у меня в руках оказался планшет с доступом в интернет, я увидела жуткую новость. Ночью машину Альфонсо Ди Мартелли вместе с женой, братом и младшим сыном расстреляли неизвестные. Брат Альфонсо и жена убиты на месте, сам Альфонсо в тяжелом состоянии доставлен в больницу, а Марко впал в кому после ранения в голову.

Я не могла понять только одного — почему мы бежим, а не едем к ним на помощь, не едем им помочь. Они ведь друзья. Как мы можем вот так уезжать, когда они в беде? Но на каждый мой вопрос отец отвечал суровым молчанием, а мать грубо обрывала меня. Уже в Бруклине, когда я опять спросила про Альфонсо, отец посмотрел на меня, как на сумасшедшую, и спросил:

— А кто это? Я понятия не имею, о ком ты говоришь! И слышать это имя больше не желаю.

Он так же не имел понятия и о нашей прежней фамилии. Теперь у нас были другие документы, а мама остригла и покрасила волосы. До моего дня рождения оставалась неделя.

Глава девятая 2003 год

Америка 2003 год

Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!

Отринь отца да имя измени,

А если нет, меня женою сделай,

Чтоб Капулетти больше мне не быть.

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Мольба и крики, стоны, хрипы, раны,

Под кожей пенится давно уже не кровь,

А обжигает серной кислотой, отравой

Моя… к тебе… опасная любовь…

(с) Ульяна Соболева

— Совершеннолетие — это великий праздник, маленькая госпожа. Наряд надо выбрать тщательно и аккуратно. Мами считает, что надо надеть платье.

— Мне все равно. Хоть мешок надень.

Покачала головой и посмотрела на меня через зеркало, накручивая мои волосы в тугие локоны.

— Сегодня отец объявит о вашей помолвке с Костой.

— Это будет его позором — я не пойду за Косту.

Мами всплеснула полными руками и покачала головой.

— Перечить отцу? Унизить его, превратив слово в ничто? Вы что себе позволяете? И так целый месяц истерили, не ели ничего. Кожа да кости. Глаза провалились, ни одни румяна не спасут. Бог свидетель, мама ваша извелась вся. Вокруг комнаты вашей скачет и скачет. А вы…. Нашли по кому сохнуть.

Я содрала с волос заколку и обернулась к ней.

— Не пойду ни за кого другого! Не могу! Я обещала… Сальваторе обещала его быть!

Фыркнула и снова за волосы мои взялась.

— Обещала она. Кому интересны ваши обещания. Вы не из простых людей, Юлия. Вы дочь Микеле…

— У нас даже фамилии нет. Сбежали, как крысы, как…как насекомые трусливые. Как будто это мы виноваты, как будто… наши руки в крови.

— Не смейте так говорить. Мы уехали, потому что так лучше. Совсем голову вам задурил подонок этот. Знали бы, по кому вздыхаете, бежали бы без оглядки.

— По кому? Что ты вообще можешь знать, Ма? Что ты видела кроме кухни и нашего дома? Ты вообще на улицу не выходишь! Ты жизни не знаешь!

Отшвырнула утюжок для волос и оттолкнула Ма. Вскочила со стула.

— Без прически обойдусь.

Но Ма было не так-то просто обидеть или испугать.

— Это я жизни не знаю?

Она схватила меня за руки и насильно усадила в кресло.

— Вы очень маленькая и наивная, Юлия. Я видела то, что вам видеть не придется никогда. Поверьте, судить об опыте человека можно, лишь надев его башмаки и протопав по его дороге ровно столько, сколько протопал он.

Я хотела встать, но она придавила меня за плечи.

— Вы не знаете, кто такой ваш Сальваторе! Но я вам скажу. Скажу, несмотря на запреты госпожи, несмотря на то, что она запретила мне показывать вам газету.

— Какой? Все вранье! Все! Вы не знаете его! Никто из вас его не знает! Он хороший, он добрый, он…

— Хороший и добрый? Слышали про Клаудию Розетти?

— Да, слышала. Она заблудилась в лесу, и ее загрызи дикие звери.

— Да… так потом сказали. А что с ней сделали по-настоящему, знаете?

Я фыркнула на манер Мами и отрицательно качнула головой. Не знаю и знать не хочу. Я знаю только одно, что через неделю меня здесь не будет. Через неделю я сяду на самолет и вернусь в Сицилию. И никто из них мне не сможет помешать, и я не выйду за их Косту.

— Ее изнасиловали. Несколько человек. Над ней глумились целую ночь, а потом голую вышвырнули в лесу умирать. Как думаете… кого арестовали по обвинению в ее смерти?

— Это ложь! Он на такое не способен!

— С чего вы взяли? Любовь застит глаза. Вы смотрите на жизнь через розовые очки! Снимите и увидите, что они кроваво-красные!

— Уже приехали первые гости, а ты не одета, Юлия?

Отец заглянул в комнату, и я сразу же отвернулась. Я ни с кем из них не разговаривала. Ни с матерью, ни с ним. Они распорядились мной, как вещью, а я человек. И если отец думает, что сможет принудить меня стать женой Косты — он сильно ошибается.

— Твой жених уже здесь и ждет тебя внизу. Не зли меня… я терпелив с тобой. Я более чем спокойно воспринимаю твои капризы… но, если ты что-то выкинешь сегодня, я перестану быть добрым и понимающим отцом, а стану деспотом и запру тебя.

— Станешь?

Я снова сдернула заколку с волос.

— Ты уже им стал! Ты думаешь, что можешь вершить мою судьбу, что ты мой Бог, что я принадлежу тебе. Но ты ошибаешься, ребенок — не собственность родителей. Я — человек, я — личность. И ты и так деспот и тиран. Ты… самый худший отец из всех, что могли бы у меня быть. Ты подлый и… и трусливый!

Он ударил меня по лицу. Сильно, наотмашь. Впервые в жизни.

Я прижала к щеке ладонь, а Мами вскрикнула и схватилась за голову, бросилась между мной и отцом.

— Господин, не надо. Меня бейте. Бейте свою Ма. Она привыкла, она стерпит. Ягодку не троньте!

Отец опустил руку, и его взгляд погас. Если бы я знала, что это наш последний разговор, и это в последний раз мы смотрим друг другу в глаза.

— Чтоб через пять минут спустилась к гостям!

Мами долго замазывала синяк на моем подбородке тональным кремом, потом заплела мои волосы в роскошную полукосу. Когда застегивала на мне платье, сквозь слезы причитала.

— Кожа да кости. Всех довели. И господина довели. Глупая ягодка, какая же вы глупая. Первый раз вижу его таким злым, и ударил вас впервые…

— Больше не ударит! Никогда! Ненавижу его!

И это правда. Отец больше никогда меня не ударит… Но тогда я знала, что скоро уеду, и что Марко мне поможет купить билеты.

Да, я общалась с Марко. Он писал мне в соцсети под другим именем. Из больницы. Но о себе и своем здоровье говорить не хотел. Я спрашивала у него о Сальваторе, только отвечал мне Марко пространственно, уходил от темы. Говорил о чем угодно, только не о своем старшем брате.

— Расскажи мне, что случилось?

— Авария. Ничего такого. Не волнуйся.

— Ты все еще в больнице?

— Да. Я, как всегда, отличился.

— А… твой дядя и твой отец?

— Дядя умер… отец в инвалидном кресле, и мачеха… умерла… ее ребенок тоже не выжил.

— Ребенок?

— Да. Она почти доносила до срока, но авария убила их обоих.

— Мне так жаль… ужасно жаль. Безумно жаль.

— А ты? Куда тебя увезли?

— В Америку. В Бруклин. Отец зачем-то сменил фамилию… теперь мы Сиверсы. Чувствую себя, как крыса в клетке. Не знаю, почему так быстро уехали. Ненавижу их… они хотят выдать меня замуж за слизняка Косту сразу после моего дня рождения.

— Вереск, а ты не хочешь от них сбежать?

— Хочу больше всего на свете, но у меня нет денег. Отец лишил меня карманных и отобрал сотовый. У меня просто ни копейки. Куда я пойду. Даже мои документы у них.

— Я знаю людей, которые сделают для тебя новые документы за сутки.

— Правда?

— Правда. И я могу купить тебе билет на самолет. Уезжай оттуда, Вереск. Как можно скорее.

— Тогда займись этим, Марко.

Наш разговор состоялся почти неделю назад. Документы уже ждали меня в ячейке в аэропорту. Мне нужно было лишь выбрать подходящий момент и удрать из дома. Но пока шли приготовления к пиршеству в честь моего совершеннолетия и помолвки, дом был полон прислуги, и родители не отлучались ни на минуту. Зато после праздника отец поедет вместе с отцом Косты по бизнесу, а мать укатит на фестиваль фарфоровых кукол в Майами.

Перед тем, как выйти из комнаты, я услышала звук пришедшего сообщения, но мама заглянула в комнату и с мрачным выражением лица схватила меня за руку….

Если бы я прочла тогда его сообщение. Если бы открыла ноут… возможно, все было бы по-другому, и моя семья осталась бы в живых… Но о содержании этого сообщения я узнаю только через много лет.

«Вереск… беги. Уезжай сегодня. Беги сейчас. Вереск… они вас всех убьют. Всех до одного».

Жених был похож на Гарри Поттера, только с волосами Уизли и зелеными глазами. Его лицо было усыпано веснушками, но не просто точками, а пятнами. Веснушка жила на веснушке и сливалась в нечто бесформенно рыжее. Низенький рост, сутулая спина и вдобавок ко всему круглые очки, через которые он рассматривал меня взглядом блаженного идиота. Вот-вот потечет слюна. Кажется, придется выйти в окошко до того, как меня ему сосватают официально. От гадливости передернуло, но уже через секунду отец потянул меня за руку и заставил обернуться.

— Это Фрэнки, дорогая. Ты видела его на фото у меня в альбоме. Его бабушка из Одессы. Он наш земляк. А с его отцом мы съели не один пуд соли. А вот и его двоюродный брат — Коста. С его отцом мы съели десять пудов соли, и он скоро станет твоим свекром. Помнишь, он приезжал к нам, когда тебе исполнилось десять?

Это было мгновенное облегчение. Окошко может подождать. Нет, я не помнила. Но ужасно удивилась. Гарри Уизли тут же стерся с горизонта, и передо мной возник высокий, рыжеволосый парень. Статный, красивый, плечистый. Похож на баскетболиста, и его рыжесть ему очень даже идет. Он улыбнулся мне и подмигнул рыжим левым глазом. Да, даже они были у него рыжие. Как у кота. Как и весь его внешний вид. Красивый, породистый котяра. Намного лучше Уизли. Если выбирать меньшее из зол. В любом случае им обломится, и я не пойду ни за одного из них.

— Привет, невеста.

Раздражения не возникло, а симпатия — да. По крайней мере мне не подсунули урода и мерзкого слизняка, каким я представляла себе Косту. И парень не смотрел на меня, как на кусок колбасы.

— Ну, я еще своего согласия не давала.

— Пыф, у нас никто не спрашивает. Так что придется смириться и получать удовольствие. Пошли прогуляемся. Давно не бывал в этом доме. Папа его продал? Или дал во временное пользование?

— Не знаю. Меня это не волнует.

— Или не касается? Честно? Мне тоже по фиг!

Подтолкнул меня локтем, предлагая взять его под руку. И я взяла. Напряжение начало спадать, как и страх, с которым я шла сюда. Косте на вид было примерно столько же, сколько и мне. Или максимум на пару лет старше.

— Папа сказал, что я должен жениться. Знаешь, меня волнует моя спортивная карьера, и в мои планы не входило окольцевание. Я собирался слинять за пару дней до венчания.

— Я тоже.

— Серьезно?

Посмотрел на меня, улыбаясь во все свои белоснежные зубы.

— Серьезно.

— Ну если вдруг я покажусь тебе ужасно мерзким, сбежим вместе. Каждый в свою сторону.

Теперь уже рассмеялась я. Каким потом будет далеким весь этот смех, музыка, воздушные шары…

— Да, было бы неплохо.

— А ты красивая. Уверена, что хочешь сбежать? Может, обломаем всех и заживем долго и счастливо?

Взял меня за руку, а я не одернула. Зачем? Он мне был симпатичен.

— Уверена. Долго и счастливо я планирую не с тобой.

— Тогда сделаем вид, что у них все получилось и слиняем за день до знаменательной даты. Умеешь играть?

— Играть?

— Ну да. Играть, как в кино.

— Умею!

— Вот и отлично. Тогда пошли потанцуем. Из меня, правда, хреновый танцор.

Где-то совсем рядом послышался треск веток, и я резко обернулась. Мне показалось, что какая-то тень мелькнула возле забора. Как будто там кто-то прятался, а потом скрылся за деревьями.

— Здесь полно бродячих котов. Моя мама их часто подкармливает, и они нагло гуляют у нас по двору. Ты любишь котов?

Тряхнула головой, продолжая всматриваться в полумрак. Стало не по себе. Внутри слегка похолодело, и сердце пропустило несколько ударов.

— Да. Люблю.

— Я подарю тебе британского вислоухого малыша.

— Тебе не кажется, что там кто-то есть?

Я высвободила руку из его ладони и показала в сторону ограды, неподалеку от беседки.

— Там — нет, а здесь — да.

Снова взял меня за руку и повернул к себе.

— Возможно, за нами наблюдает охрана, подосланная твоими родителями, давай сыграем для них любовь с первого взгляда, и они отстанут.

— Зачем?

— Нас оставят в покое, и мы сможем спокойно готовиться к побегу.

Я усмехнулась.

— А ты хитрец!

— Ну не зря же я рыжий.

— Лис?

— О даааа…

Коснулся моей щеки и слегка наклонился вперед:

— Удивительные глаза. Никогда не видел ничего подобного. Они действительно фиолетовые?

— Угу. Действительно. Только не надо пытаться ткнуть в них пальцем.

Когда Коста поцеловал меня, я от неожиданности не успела его оттолкнуть, а потом услышала голос мамы:

— Юлияяяяя! Костааа! Торт принесли!

— Еще раз так сделаешь, я тебе глаза выцарапаю, — прошипела и сдавила его руку ногтями, — понял?

— Та ладно. Всего-то поцеловал невесту.

— Я тебе не невеста! Я другому обещана!

— Ну кто в наше время держит обещания?

— Я!

Пошла в сторону дома, а он поплелся за мной.

— Да ладно тебе. Я просто попробовал.

Тогда я на него злилась, меня трясло от ярости, а губы хотелось вытирать наждачной бумагой. Если бы я знала, чего это будет стоить Косте… я бы кричала ему сквозь слезы «Бегииии, не смей ко мне прикасаться!». Тогда еще из-за меня никто не умирал… Тогда я еще была маленькой, наивной Вереск, влюбленной в Паука, с розовыми мечтами о побеге к нему.

Когда мы вернулись к гостям, наши родители многозначительно посмотрели друг на друга и улыбнулись. Ничего. Пусть радуются, а я действительно уеду отсюда. Никакой свадьбы не будет.

Торт был величиной с мой рост. Огромный, белый, с красными бантами по сторонам и карамельными бусинами, утыкан восемнадцатью полосатыми свечками. Пламя слегка колыхалось, и белый цвет отдавал перламутром.

Отец поднял бокал.

— Давайте выпьем за мою единственную и замечательную дочь, которая стала совсем взрослой. За мою бусинку, жемчужину, смысл моей жизни! Доченька…, — повернулся ко мне, — я хочу сказать тебе, что в моем сердце есть место только для двух женщин: для тебя и для твоей мамы. Ты навсегда останешься для меня моей маленькой куколкой, моим звоночком…

На глаза навернулись слезы, и я стиснула руки. Злость отступала… перед глазами проносились воспоминания, в которых я на плечах у отца, верхом впереди него на лошади. Мне кажется, я даже могла его простить.

— Так же, я хочу объявить всем о помолвке моей прекрасной дочери и Косты Рамбау. Их венчание состоится…

Он словно поперхнулся словами, замолчал на какое-то время и удивленно посмотрел на меня. Приоткрыл рот, и из него вдруг хлынула кровь прямо на белую рубашку. Отец завалился вперед на праздничный торт.

Я смотрела на него остекленевшим взглядом, как и все гости. Смотрела, как по его спине расплывается красное пятно. Становится все больше и больше. Потом раздались выстрелы и дикие крики. Люди бросились к двери, но ее заблокировали снаружи. Они падали, как тряпичные куклы, подкошенные короткими очередями, валились к подножию торта, и по полу ручьями текла кровь. Я не кричала, я смотрела на тело отца и лежащую рядом с ним маму. Голова к голове, раскинув руки, с удивленными взглядами в потолок. Пули свистели возле ушей, проносились где-то совсем рядом, обрывая крики. Я видела людей в черном, в масках-чулках на лицах, они безжалостно расстреливали всех, кто подавал признаки жизни. Всех, кроме меня. Я стояла посреди этой вакханалии смерти, с широко распахнутыми глазами. И только шевелила белыми губами.

— Папа…мама…папа…мама. Простите….Мама…папа…

Ко мне приблизился один из убийц в чёрной маске на все лицо. Я посмотрела в круглые прорези и увидела его глаза. Мне ведь кажется. Там не может быть золотой каймы. Они не могут быть похожими на ЕГО глаза. Мне кажется. Это не правда. Я не выдержу… я с ума сойду. Пусть мне кажется. Господи, пожалуйста!

Он подошел почти вплотную, потом вдруг опустил пистолет и безжалостно выстрелил куда-то вниз.

Я опустила взгляд и беззвучно заорала — Коста упал навзничь, вместо его рта зияла огромная дыра.

— Пристрели эту суку!

Голос показался мне смутно знакомым. Но это уже не имело никакого значения. Я не могла отвести взгляда от черных глаз убийцы.

— Они все должны сдохнуть! Таковы законы омерты!

— Нет! Я сказал!

Узнала голос, и сердце зашлось от боли. Невозможно поверить, только отрицательно качала головой, только пятилась назад и онемела от горя и ужаса. Палач медленно содрал маску с головы, и черная шевелюра упала ему на лицо, жестокие дьявольские глаза смотрели исподлобья. Ничего человеческого. Только жажда крови и лютая ненависть. В окровавленной руке пистолет, челюсти сжаты.

— Давай, раскроши ей мозги! Чего ты ждешь?!

Вопил Джино и прыгал рядом, как обезьяна. Но Сальва отшвырнул его в сторону.

— НЕТ! Она нужна Марко!

А потом наотмашь ударил меня по губам так, что в глазах потемнело.

— Чтоб никогда не клялась своими грязными, лживыми губами! Уведите!

Кивнул, как на вещь и, переступая через тела, пошел к дверям. Я смотрела ему в спину и мысленно орала, я вопила, я разрывалась от дикого крика. По моим щекам градом текли слезы, а боль была настолько острой, что казалось я задохнусь.

— Будь ты проклят… — беззвучно ему в спину.

Глава десятая 2005 год

Италия. Сан-Биаджо

2005 год

Нет, не любовь,

А одержимость между нами.

Больна хронически тобой,

Неизлечимо…

И намертво прикована цепями

К тебе навечно и необратимо…

Пришита, красной нитью…

На живую

Душой и сердцем,

Рваными стежками.

Иду… на ощупь,

Медленно, вслепую

По лезвию с неровными краями.

(с) Ульяна Соболева

— Помнишь? Когда-то…, помнишь, ты говорил, что не сделаешь мне больно?

Пытаясь его остановить, пытаясь заставить перестать раздирать на мне белье и грубо раздвигать мои ноги. Горящий, пьяный, голодный взгляд сосредоточился на моем лице.

— Не помню. У меня херовая память, Юля!

Да! Пусть так! Пусть не Вереск!

Его ладони разводят мои колени широко, сильно. И мне страшно. До безумия, до дрожи во всем теле. Эти руки прикасались ко мне по-другому. Когда-то…

— Когда в твоих пальцах был вереск, и ты ласкал меня. Я вспоминаю ту ночь…

Застыл, нависая надо мной, опираясь на сильные ладони, продолжая удерживать пистолет у горла. Брови сошлись на переносице, взгляд стал невыносимо тяжелым. С неверием, с проблесками опасной горечи. Я знаю, что за этим последует. В нем нет жалости, в нем нет сострадания. В нем нет его даже к себе. А к другим и подавно.

— Что именно вспоминаешь? — повел дулом между моих грудей, ниже к пупку, от касания холодного железа я дернулась, вернулся к груди, царапнул железом сосок. Моя рука шарит по столу в поисках ножа или вилки. Может быть, вдовцом станет не он, а я стану вдовой. Если повезет. А еще меня трясло от понимания, что все еще могу уколоть его, сделать больно. Как когда-то в детстве. Все еще могу увидеть, как темнеют его и без того черные глаза. И где-то там, очень далеко становится горько… а ведь у нас все могло быть по-другому.

— Какими могут быть твои пальцы…

— Только с той ночи ты вспоминаешь мои пальцы? — дуло трет сосок все сильнее, с нажимом, а полные губы приоткрылись с алчным и порочным выражением.

— Она…она была первой.

Моя рука продолжает шарить по скатерти, пока не находит такой же холодный металл, как и тот, что ласкает мой сосок, отвердевший и напряженный. Не только от холода и страха. И это было предательством по отношению ко всему, что я любила и во что верила. Сдавила рукоять вилки.

— Потом были другие… но эта была особенной.

— Особенной, — вторит мне и ведет дулом по животу вниз к лобку, к нижним губам, касается клитора железом, и меня обдает током, подбрасывает от этого прикосновения, — невероятно особенной. И эта могла бы быть…

Могла бы. Я знаю, кто он и как сводит женщин с ума. Знаю, на что способна его изощренная адская фантазия. Обвел налившийся узелок, и я ощутила этот едкий прилив ненависти к себе и к нему. Сильный, оглушительный. Все мышцы влагалища сжались от ожидания вторжения. А он вдруг подался вверх, заскользил, касаясь рубашкой моего обнаженного тела. Прижался губами к моей скуле, опускаясь ниже, пока вдруг не выдохнул мне в ухо:

— Вонзи ее поглубже, иначе я выживу, и будет очень больно!

И я вонзила. Со всей дури. В плечо. Так глубоко, как могла. Заорал, взревел и водрался в мое тело со всей дикой ярости. И все же это было неожиданно. Ощущение словно разорвали. Чувствуя стенками каждую выпуклость на его члене. Я выгнулась, запрокинула голову, и из горла вырвался вопль. Не просто боли, а какой-то сумасшедшей агонии, потому что не просто растянул, он словно разорвал все внутри. Как будто сейчас пойдут трещины. Никакой ласки, никакого привыкания к себе. Толкается в меня быстро, мощно, безжалостно, и, мне кажется, эта пытка никогда не закончится, эта боль никогда не прекратится.

«Первый раз девушкам не нравится. Это неприятно. Зато потом…»

— Я тоже… ее вспоминаю постоянно, с такой ядовитой отчетливостью. Ночь, когда ты отвлекала меня, пока твой долбаный отец убивал мою семью!

И никакой красоты, никакого наслаждения, никакой радости. И эта вилка в его плече, от нее растекается красное пятно, она трясется в такт его толчкам, и эти глаза зверя. Застывшие, злые и в то же время сумасшедшие.

— Тыыы, — уже не двигаясь и глядя в потолок, — убил мою семью дважды!

— У тебя нет семьи! У тебя есть я! — приостановился, и, мне кажется, моя промежность горит, растерта и вся опухла, если двинется еще раз, я заплачу. — А он тебя не еб*л… не дала.

— Дала бы… мечтала дать, но не успела, — выкриком ему в лицо и тут же стоном, и слезы по щекам потекли, когда толкнулся с такой силой, что я ударилась головой о стол и замычала. — Кому угодно… только не тебе!

— Суууууука! Врешь! Мне дала бы! Мнееее! — бешено, яростно врезаясь в меня. Мои ноги свело судорогой, а низ живота тянет, как будто я эти толчки ощущаю всем телом.

— Думал…думал, для тебя хранила?… Ты, правда, так думал, жалкий Верзила? Лучше дьяволу дать! Все, чего я хотела — это никогда тебя не видеть, и чтоб ты сдох!

— Заткнись!

Закрыл мне рот ладонью и двигался сильно, грубо. По его бледному лицу стекали капли пота, а взгляд застыл на моей груди, которая колыхалась в такт каждому его толчку.

— Я. И. Есть. Дьявол.

Подхватил под поясницу, ускоряя темп толчков, запрокидывая голову и закатывая глаза, широко раскрывая рот. И я буквально чувствую, как в меня выливается его сперма. Как она выстреливает внутри, выжигая новые клейма ненависти.

Какое-то время смотрел вниз, приходя в себя, потом убрал ладонь от моего рта, выдернул вилку из своего плеча и швырнул на стол. Казалось, ему было плевать на текущую по руке кровь. Когда вышел из моего тела, я почувствовала, как по внутренней стороне бедер потекла влага, и растертая промежность засаднила еще сильнее, словно ее обожгло.

— То, что ты моя жена — ни хера не значит. И то, что целкой была, тоже. Не обольщайся!

Тяжело дыша, вытирается белоснежной салфеткой, которая тут же пачкается моей кровью. Я не смотрю вниз на его член. Я думаю о том, что мне больно свести ноги вместе, и о том, что не дойду даже в комнату. Но я лучше доползу, чем попрошу его о помощи.

Я приподнялась на локтях, скрестила колени и с вызовом смотрю на него.

— Ты прав. Не обольщайся. Совершенно ни хера не значит. С таким успехом я могла быть чьей угодно! Не я выбирала!

И это ложь… потому что всегда хотела быть только его и в то же время готова была дать разрезать себя на куски, чем признать это и покориться.

Прищурился, глядя мне в глаза, стискивая руки в кулаки.

— Ты будешь либо только моей, либо мертвой.

— Мертвой лучше!

— Да, малая, мертвой лучше! — констатировал он и сдернул меня со стола, а когда чуть не упала, не устояв на дрожащих ногах, не удержал, и я рухнула к нему под ноги. Смотрит на меня сверху вниз. — Но тебе не повезло! Ты МОЯ!

— Сможешь удержать? Уверен? — сидя на полу. Жалкая, полуголая, оттраханная им и выброшенная, как тряпичная кукла.

— Сама за меня держаться будешь!

Сицилия. Палермо 2003 год

— Она должна была сдохнуть! Вместе со всеми! Омерта! Как ты смел нарушить правила?!

Лицо отца исказило ненавистью, и правая часть, застывшая после паралича, начала подергиваться, а уцелевший указательный палец — нервно давить на кнопку инвалидного кресла. Сальваторе прошел по кабинету, подошел к окну, распахнул шторы, впуская ясный, ослепительный дневной свет и удушливый запах акаций.

— Почему ты молчишь? Слишком много начал брать на себя! Ты еще не капо! И если я отдал приказ — его надо было исполнить!

Сдает старик. Много эмоций, ярости. Сальве это на руку.

— Смерть… что значит смерть, отец? Это конец. Это жирная точка, после которой больше ничего нет. Так себе наказание. Никчемная, жалкая жизнь намного страшнее.

— Твоя идиотская философия не изменит мнения людей, которые знают, что ты пощадил маленькую сучку.

— Не только пощадил, — постучал большим пальцем по стеклу, привлекая внимание небольшой птицы, сидящей на ветке акации. Потом сильно хлопнул по стеклу, и та, испугавшись, резко вспорхнула и напоролась на острый шип. — Я привез ее в наш дом, папа.

Проследил взглядом, как птица, то падая, то поднимаясь в кривом полете, исчезла за деревьями.

— Что? — презрительно, с ноткой все той же ненависти. — Что ты сказал? Куда привез?

— То, что слышишь. Она останется здесь и будет персональным, бесплатным и всегда доступным донором крови для Марко. Нулевая отрицательная, как и у него. Идеально. Смерть — это слишком просто… пусть приносит пользу своим существованием.

Раздался хохот, и отец размеренно захлопал в ладоши.

— Ну ты…ну ты и подонок, Сальва. В кого эта издевательская гниль? А? Унаследовал от деда, наверное.

«Нет, папа, гниль я унаследовал от тебя. Так много гнили, что самому иногда от нее воняет»

— Мне нравится твоя идея. Пусть отдает свою жизнь по частицам моему сыну, пока не сдохнет.

Развернулся в кресле и выехал из кабинета, но на пороге остановился.

— Они должны выбрать тебя, сын. Ты станешь на мое место, как только я выйду из игры. Ты — будущий капо нашего клана. Не разочаруй меня.

Сальва перевел взгляд на окно, потом распахнул его и выпрыгнул, как дикая кошка, во двор. Давал себе слово, что сегодня туда не пойдет. Ему нет до нее дела. Дочь мразоты, такая же мразота…

Но мразь и нежное имя Вереск никак не сочетались вместе. Он достал из кармана потертый фантик от шоколадной конфеты, посмотрел на него и сунул обратно в карман.

Ранее

Ей было тогда почти одиннадцать, когда он увидел ее впервые. И так и не понял, что с ним произошло в этот момент.… Любовь или проклятье, или какая-то черная, грязная дрянь, навалившаяся камнем и придавившая его сердце. Любовь не может быть такой страшной. Она ведь другая. Наверное. Но в нем поселилось ЭТО. Нечто живое, похожее на голодного зверя, мрачное, дикое и неподдающееся контролю. Нечто, намертво связанное с НЕЙ. Жаждущее ее всем своим жутким существом, всей своей алчной утробой, готовой сожрать даже воздух, пропитанный ее запахом.

И он смотрел на маленькую девочку с медовыми волосами и огромными сиреневыми глазами и чувствовал, как сердце бьется сильнее. И хочется дотронуться до ее силуэта, чтобы убедиться, что она ему не кажется. Таких красивых девчонок не бывает. Не должно быть. Ветер треплет ее ровные, длинные волосы, завязанные в два хвоста за маленькими ушами, а тонкие мышиные ручки сжимают какую-то бумажку и вертят в разные стороны. Она меньше его ростом на три головы. И за вот это ощущение, за какое-то понимание, что в его сердце вдруг стало больно и тесно, ему захотелось причинить ей боль. Когда кому-то больно, он становится жалким. А жалкого можно лишь жалеть. Жалость не вызывает черных эмоций, жалость не давит.

Но она бросилась на него с кулаками. Любая другая уже летела бы так далеко, насколько ее откинула бы нога Сальвы. У него не было сантиментов. Женщина, мужчина. Не важно кто. Если враг — значит, получит ответку.

Сука-баба не должна думать, что может, как шавка, вцепиться клыками ему в ногу и не отлететь на несколько метров. Это были моменты его взросления. Моменты отрицаний, протеста, агрессии и жестокости. Гормоны и адреналин шпарили на всю катушку. Ему хотелось драться и трахаться. Как можно больше трахаться и как можно кровожаднее драться.

Но вместо того, чтобы отшвырнуть, он долгое время рассматривал ее глаза. Какие они на самом деле? Это свет так падает? Они действительно сиреневые? И он приходил к ним снова и снова, чтобы посмотреть на них. Убедиться, что не изменили цвет, и зацепить ее, как всегда, побольнее и посильнее. Увидеть, как в этих глазах расцветет боль, но она не расцветала. Вереск давала сдачи, и ему казалось, что боль расцветает внутри него, и оттого тянуло еще сильнее.

И тот фантик, что она крутила в тонких пальцах. Он тогда подобрал его и спрятал в карман.

Никто и никогда не хамил и не смеялся над Сальваторе ди Мартелли. Никто не смел поднять голос или косо взглянуть. Можно было только ей.

Почему? Тогда у него не было ответов на этот вопрос. Приходил и часами смотрел, как она играет со Смерчем. Кормит с ладошки, треплет за ушами и даже завязывает ленты на шее.

— Когда он уйдет, то каждый, кто увидит его, будет знать, что Смерч мой друг и он под моей защитой.

Наивная простота. Волчище, дикое зверье под ее защитой. Кто кого защищает. Но волк слизывал крошки от печенья с ее ладони, и Сальва понимал, что точно так же укрощен этой наглой русской девчонкой с сиреневыми глазами. И рядом с ней перестает быть зверьем. Ему хочется, чтоб ее тонкая ручка почесала его за ухом и повязала ему на шею ленточку. Он хотел быть ее другом… и защищать ее. Рвать за нее, калечить за нее, убивать за нее.

Никто не знал, за что его отправили в Америку. Никто, кроме него самого, отца, доверенного лица и…того, кто остался без рук за то, что ударил Вереск.

— Малая, если кто обидит, говори.

— Я без тебя справлюсь, Верзила. Нашелся мне рыцарь.

— Та нах ты мне сдалась, помахаться хочется.

— Вот и махайся со своими дружками.

Гордая, наглая, смелая. Ее гордость доводила его до точки кипения, до трясучки и до желания шваркнуть ее о стену. Заставить сломаться, согнуться, признать, что она слабее. Но рядом с ней он ощущал, что слабее он. В десятки раз, в тысячи… потому что один ее взгляд мог испортить ему настроение на весь день, а одна улыбка заставить чувствовать себя счастливым идиотом.

Роберто Грофа, сын одного из людей Аля, толкнул ее с лестницы в частном лицее, и на следующий день его нашли в парке с завязанными глазами и с раздробленными руками. Кто-то переехал их на мотоцикле. Дом Грофа сгорел дотла в пожаре сразу после того, как Роберто привезли из больницы. На месте особняка стоит красивый мраморный памятник с аркой в виде радуги и золотой плитой, подписанной каждым из членов клана. Никто и никогда не сказал вслух о том, как на самом деле погибли все члены семьи Грофа. Все молчали. Но это не значит, что не знали. Просто никто не хотел, чтобы его дом стал фундаментом для очередного памятника.

Джули обходили теперь десятой дорогой. С ней даже не разговаривали. Не сидели рядом. Не стояли рядом. Не дышали в ее сторону.

— У меня нет подруг. Они все шарахаются от меня.

— Зачем тебе подруги? Запомни, малая, друзей не существует. Тебя просто потребляют, пока ты им нужна в тот или иной отрезок твоей жизни.

— Ты тоже меня потребляешь?

— Я тебе не друг!

Потрепал Смерча за ушами и развалился на траве, глядя вверх в небо.

— А кто?

И правда, кто?

— Какая разница? Зачем вообще об этом думать?

Пожала худыми плечами.

— Вот тебе нет разницы, а я хочу дружить с другими детьми. Раньше у меня было много друзей. Саманта, Лесси, Сандра, а теперь они стараются держаться от меня подальше, а мальчишки…

Именно. Было. Не нужны они.

— Тебе надо дружить с мальчишками?

И снова эта злость. Вихрем, торнадо так, чтоб дух захватило. Адская ревность. Злая, черная. Ко всему, что прикасается к ней даже взглядом.

— Конечно. А какая разница? У меня есть друг. Лоренцо. Сын Франко. Он старше меня на год. Мы вместе сбегали с занятий.

Сдавил пальцами траву и выдернул с корнем. Какой еще к черту Лоренцо?

— Лоренцо красивый, он пишет стихи, у него дома маленький пони, и он пригласил меня в гости в эти выходные. Они устраивают пикник в честь его Дня рождения.

— И?

— В эти выходные мы не сможем выпустить Смерча.

Пикника не состоялось, Лоренцо упал с пони и сломал позвоночник. У пони под подковой оказался гвоздь.

Капо тогда долго бил старшего сына тростью. Так бил, что у него от боли темнело перед глазами, и он, сцепив зубы, смотрел в одну точку, а когда сломанная о его спину трость отлетела в разные стороны, Аль прорычал:

— Тебе пятнадцать! Пятнадцать, мать твою! И я из-за тебя уже уничтожил одну семью! Затыкать рот второй уже слишком! Ты кем вообразил себя? Богом? На хер уедешь отсюда. И если не образумишься, я тебя убью собственными руками. До смерти забью! Какого черта ты подставил мальчишку? Где взял деньги подкупить конюха? Откуда, мать твою, эта изощренная жестокость?

— Не важно.

— Важно! Этот человек был моим партнером! Это как-то связано с ней? С дочерью Микеля? Это она тебя настраивает? Ты бегаешь туда каждый чертов день!

Приподнялся на дрожащих ногах, еле переставляя их.

— Она здесь не при чем. Меня никто и никогда не настраивает. Я не радио. Я захотел — я сделал!

— Щенок!

Отец схватил его за вихры и дернул наверх, тряхнул несколько раз.

— Еще раз захочешь, я тебе голову откручу. А теперь вон отсюда. Чтоб глаза мои тебя не видели. В Америку, к дядьке. Он быстро тебе мозги вправит. И еще, — злобно посмотрел прямо в глаза, — про эту…забудь. Не пара она тебе. Даже для дружбы. Ее отец — шавка позорная, и рано или поздно я вышвырну его из клана.

— Когда она вырастет, я на ней женюсь.

— Она не вырастет, если ты не перестанешь о ней думать.

Их глаза встретились, и Сальва понял, о чем говорит отец. Еще было не время перечить. Еще было не время показывать клыки.

— Я уеду в Америку. Не трогай их.

Сицилия. Палермо. 2003 год

Ее посадили в яму, ту саму, в которой отец любил закрывать их в детстве. Посадили по его приказу. Ему нравилось смотреть на нее сверху вниз и ощущать свою власть, ощущать себя ее полновластным хозяином. И испытывать извращенное удовольствие от этого осознания. Еще никогда человек не был настолько беспомощен, как она в эту секунду.

Для всего мира ее больше нет. Для всего мира нет никого из ее проклятой, вонючей семейки, которая посмела возомнить себя неприкосновенными и думали избежать наказания.

Он видел на тот момент много жестокости, но та, с которой растерзали его семью, раздробила ему сердце. Мачеха умирала на его руках… Она умерла, а ее живот еще продолжал ходить ходуном… пока и там не стало тихо. Скорая не ехала очень долго. Как будто специально. Не ехали долбаные, сраные менты, которые появляются только тогда, когда не нужны. Рядом корчился в агонии дядя, и неподвижно лежали отец с Марко. Тогда Сальва думал, что все они мертвы и он остался один.

Не знал, кого выносить первого, кого хватать на руки, что делать? Он орал. Стоял там на дороге весь в крови и просто орал. Потом будет расследование, потом они выйдут на след Микеле… Но это было и идиоту понятно. Понятно, что это их рук дело, что это они слили информацию Ториче, и те решили уничтожить ди Мартелли, чтобы прийти к власти. А пока расстреливали его родных, он ласкал эту маленькую дрянь и чуть ли не выл от похоти и понимания, что не станет ее трахать сейчас… что сделает это позже. Когда женится на ней. Тогда он был зациклен на этой мысли. Назло всем, назло отцу, родне. Даже если его после этого вышвырнут из клана. Хотел ее себе. Хотел, чтобы ее живот раздуло от его семени, чтобы в ней были его дети. Хотел построить ей дом. Нет, не купить, а построить своими руками. Кирпич за кирпичом. Он мог бы ради неё рыть собственными когтями шахту и добывать золото.

Много раз потом Сальва будет спрашивать себя — любовь ли это, и столько же раз отвечать, что нет. Не любовь. Любовь созидает, творит, ваяет, а он разрушал. Ее, себя и все, что вокруг них. То светлое чувство уже давно раздавило кирпичами от рухнувшего, не выстроенного для нее дома.

Паук стоял над ямой, а потом спрыгнул вниз и с удовлетворением увидел, как Вереск отскочила назад, прижалась к стене, выложенной кирпичом, обхватив плечи худыми руками. На ней вечернее платье, залитое кровью, медовые волосы растрепаны по плечам, и один рукав сполз до самого локтя, обнажая нижнее белье.

— Коста трогал тебя? Ты позволила ему до свадьбы? Он залазил к тебе в трусы, натирал тебя там?

— Мерзость! — прошипела ему в лицо.

— Я спросил — трогал?!

— Нет!

Ее красота не просто его завораживала, она сводила с ума. Все, что касалось ее, сводило с ума. Тело отвечало на ее запах, дыхание, движение. С ней обнажались все инстинкты, все долбаные рефлексы. Он переставал быть Пауком, от клички которого люди заходились от ужаса. Он был похож себе на псину. Ее псину.

Потому что рвать хотел все и вся ради нее. И адское желание именно сейчас прижать ее к себе, сдавить до хруста и, зарывшись лицом в ее волосы, жадно их целовать, успокаивая ее и себя и сгорая от ядовитой ненависти. Да, он должен был ее убить. Расстрелять в том зале вместе с ее долбаной семьей. Но нееет, он знал, что не сделает этого. Знал заранее изначально.

Протянул руку и силой дернул к себе, ломая сопротивление, сдавливая до хруста, хватая за голову и вдавливая лицом к себе в грудь. Насильно. Несмотря на то, что она металась, выкручивалась, билась, он держал, зарывшись руками ей в волосы. Ощущая себя прОклятым, ощущая, как черное сердце дергается и сжимается от понимания, что им обоим придётся пройти.

А еще он боялся, что Джино ее застрелит первым. Так боялся, что постоянно закрывал собой и не сводил взгляда с кузена, и даже сейчас не мог испытать облегчения. Отец не отступится и в любую секунду может приказать свернуть ей шею.

— Отпустии, — рыданием, — отпустииии, меня тошнит от тебя. Ты не понимаешь? Тошнииит… ты воняешь кровью! Их кровью! Не могууу! Как же я тебя ненавижу! Как ты мог…как?

Не просто отпустил, а отшвырнул с такой силой, что она отлетела в другой конец ямы, откатилась кубарем. Снова прижалась к стене, разметалась по ней, тяжело дыша и не сводя с Сальвы испуганных, заплаканных глаз.

— И еще долго будет тошнить! Привыкай!

— Почемууууу? — нет не криком, скорее шепотом, едва шевеля разбитыми губами. И вдруг бросилась к нему и вцепилась в его плечи, впилась в них скрюченными пальцами

— Никогда не прощу тебе! Никогда!

А он схватил тонкие запястья и дернулся, как от удара током. Сиреневая чернота, сиреневая бездна смерти. Как ловко она умела играть его чувствами, манипулировать, дразнить, сводить с ума.

— Ты талантлива, Вереск, как же ты талантлива.

Сдавливая руки все сильнее.

— Прощать? Кто кого должен прощать, сука? Кто научил так управлять мужиками? Соткана из лжи, соткана из предательства, создана сводить с ума и соблазнять. Он подослал тебя, ведь так? Под кого еще он тебя подкладывал? Под Ториче? Под Косту твоего? Под ментов?

Отбросив руки и обхватив ладонями ее лицо, наглаживая скулы сильно, больно так, что после его пальцев оставались следы.

— Он готов был подложить тебя под меня, лишь бы успеть уничтожить нас всех. Оно того стоило? Ты не боялась, что я тебя трахну? Ты знала, что можешь… бл**дь, что можешь манипулировать мной. Знала…маленькая тварь!

— Кто подослал? Тыыы…ты убил мою семью! Тыыыы…убил моего отца!

— А ты думала, я его Оскаром вознагражу? Хотя можно было. За твою самоотверженную игру.

Отрицательно качает головой, пытается высвободить руки, но он продолжает держать их в своих руках, сдавливать до хруста тонкие пальцы. И ведь прав отец, все правы. Надо задавить ее прямо сейчас. Здесь. В этой яме. И мучения кончатся. Но это было бы так просто…

— Ты будешь выплачивать свой долг вечно. До конца своей жизни ты теперь являешься собственностью Мартелли. Тебя больше нет. Ничего от тебя. Ни имени, ни тела, ничего. Ты сдохла.

— Собственностью? Ты в своем уме? Я — человек! Кто-то станет меня искать!

— Нет. С этого момента ты не человек. Ты моя зверушка. Мой питомец. И если будешь себя хорошо вести, я дам тебе кусочек сахарка! И никто не станет тебя искать!

Отрицательно качает головой, ее глаза наполнены болью, отчаянием, ужасом.

— Ты…ты болен, да? Ты сошел с ума!

— Нет. Я просто ставлю тебя в известность — кто ты и какие права имеешь в этом доме.

— Зачем? Убил бы меня, как и моего отца, как мою мать!

— Ты будешь отрабатывать, расплачиваться кровью. В прямом смысле этого слова. Марко нужен донор. Из тебя выкачают столько крови, сколько потребуется для того, чтобы он выжил. С сегодняшнего дня твоя жизнь напрямую зависит от его жизни. Молись, чтоб он не умер.

Свистнул, вставив два пальца в рот, и к нему спустили лестницу вниз. Выбрался наружу.

— Завтра переселишься в дом.

— Я буду молиться, чтобы умер ты.

Усмехнулся. Даже сейчас восхищала ее смелость и прямолинейность.

— Твой долг прописан в книге должников капы моей кровью. Я расписался за то, что ты его вернешь сполна. И ничто этого не изменит. Даже моя смерть. Но, — слегка склонился вперед, — если я умру, тебя раздерут на запчасти, ты станешь донором всего, что возможно, обеспечивая нужды клана. Ты — наша собственность.

Только его жизнь давала гарантию, что ее не тронут. Гарантию, что ни один волосок не упадёт с головы донора Марко ди Мартелли.

Глава одиннадцатая 2003 год

Сицилия. Палермо 2003 год

Твои демоны могут быть нежными,

Усмиренными лаской отчаянной.

На цепях, они ждут с надеждою,

Когда выпущу их нечаянно.

Твои демоны вечно голодные,

Словно хищники в клетке мечутся.

Не приручены, но не свободные,

Недоверием искалечены.

(с) Ульяна Соболева

Он, и правда, сделал из меня жалкую собачонку. Нечто, имевшее самое малое отношение к человеку. На моей ноге висел датчик, запрещающий мне выходить за периметр дома, стоило нарушить дистанцию, и браслет бил меня током. Я спала в комнате с еще тремя женщинами. Запуганными, молчаливыми и фанатично преданными ди Мартелли. Едва завидев кого-то из венценосного семейства, они преклоняли колени и опускали головы. Иногда Сальва демонстративно тыкал им в лицо кисть руки, и те прижимались губами к его запястью. В то первое утро тыкнул и мне, а я на эту руку плюнула. Думала, ударит. Таким страшным был его взгляд и выражение лица. Но нет, не ударил. Прошел мимо, оставляя в воздухе шлейф своего адского запаха, который и дурманил, и вызывал вспышку ненависти одновременно.

Я злорадствовала, смотрела ему вслед и думала о том, что победила… а на самом деле меня не тронули лишь по одной причине — ровно через десять минут за мной пришли двое мужчин и увели в небольшое здание рядом с домом. На осмотр. Самый унизительный и отвратительный осмотр в моей жизни. И не всегда унижать могут мужчины. У женщин это получается намного изысканней и больнее.

От яркого света ослепило, и я часто заморгала, ощущая, как слезы пекут склеры. Я видела перед собой двух женщин в медицинских костюмах, масках и шапочках, прикрывающих волосы. Сначала их лица расплывались из-за света, но чуть позже я начала различать, где мы находимся. Одна из медработниц сидела за столом, а вторая смотрела на меня, изучая, как насекомое.

— Имя, — спросил та, что за столом.

— Джулия.

— Возраст.

— Семнадцать. То есть восемнадцать.

При воспоминании о празднике больно сдавило грудную клетку.

— Хронические заболевания? Не лгать. Всегда можно свериться с медкартой или устроить дополнительное обследование.

— Нет заболеваний.

— Когда начались первые месячные?

Зачем им это? Что за идиотские проверки? Я же вроде уборщица. Или кем они собрались меня сделать.

— В двенадцать.

— Группа крови?

— Нулевая отрицательная.

Женщина тем временем осматривала мое лицо, приподнимала мои веки, трогала шею под подбородком, затылок, велела поднять руки и ощупала подмышки, потрогала грудь, сдавила соски, заставив ойкнуть.

— Шикарная грудь. — констатировала вторая. — Как думаешь, он заметил ее красоту? Она ведь настоящая куколка. Длинные ноги, налитые сисечки, розовые соски, белая кожа, аккуратная попка. Его последняя шалавка была на нее похожа.

— Не знаю. Мне все равно. Открой рот.

Я открыла, и она осмотрела мои зубы, затем велела вытащить язык.

— Да ладно. Не все равно. Думаешь, никто не знает, что…

— Здорова. — женщина, которая меня осматривала, не дала ей договорить. — На первый взгляд. Снимай трусы и полезай в кресло.

Кивнула назад на мерзкое и противное приспособление. Один раз я на него уже залазила.

— Зачем?

— Меньше вопросов. Давай. У меня нет времени.

Вторая осматривала меня грубо, неприятно, холодными руками. Этот лед ощущался даже через перчатки, и мне было больно от ее проникновений приборами.

— Девственница. Здорова. Хочешь, порву прямо сейчас. Для тебя. Запишем, последняя шалава, подарим ей парочку венерических болезней, и ее вышвырнут.

— Нет. Не хочу. Марко нужна кровь. Слезай. Одевайся и садись напротив меня.

От их разговора по коже поползли мурашки. Я не сразу поняла смысл, а когда поняла, было страшно что-то спрашивать.

— Запиши. Донор. Восемнадцать лет. После визуального осмотра здорова. Группа крови плюс, возраст плюс, внешний осмотр плюс.

Вынесла вердикт, попросила сесть и закатить рукав кофты. Я ужасно боялась уколов и мысленно взмолилась, чтобы она не надумала сделать мне укол или прививку.

— Я возьму у тебя образец крови, и по уставу положено сделать три прививки. Отказаться ты не имеешь права, как и оказывать сопротивление врачам. Тебе ясно?

— И… что за это будет, если откажусь?

— Ты не хочешь этого знать, поверь. Найти донора не так-то сложно, так что не обольщайся насчет своей ценности.

Тяжело дыша, я посмотрела на три шприца на подносе и перевела взгляд на женщину. Трудно было определить сколько ей лет только по глазам, но мне казалось, она молодая и привлекательная. А еще… я ей не нравилась. Лично. Очень не нравилась.

— Я боюсь уколов и крови.

— Уколы не болезненные, а крови ты не увидишь, если не будешь смотреть. Закати рукав платья.

Я послушно закатила, чувствуя, как учащается мое дыхание и пульсирует адреналин в висках.

— Работай кулаком и смотри на стену.

Да, больно не было. Скорее неприятно и… унизительно. Как и осмотр у гинеколога. По окончании процедуры мне дали кусочек шоколада. Зажимая вену, я шла по коридору, чуть пошатываясь и ощущая весь ужас и безвыходность своего положения. Я должна бежать. Придумать как и бежать из этого ужасного места.

— Вереск!

Обернулась на звук голоса и увидела Марко. Он стоял в проеме дверей. Высокий, все такой же худой… даже еще худее, чем был. В руке костыль.

— Вереееск. Иди сюда.

Сделала пару шагов к нему и остановилась, вспоминая зачитанные мне правила.

— Мне нельзя. Меня накажут.

— Ну если я зову тебя, значит можно. Иди.

* * *

— Мне жаль, что тебе приходится сдавать кровь для меня.

Марко выглядел расстроенным и бледным до синевы. Даже прогулка по коридору стала для него большим испытанием. Он сел на кровать, и я помогла ему снять обувь и прилечь. Марко был моим другом. Я привыкла опекать его, привыкла, что он меня опекает. Марко существовал вне пространства, войны и ненависти, и я не хотела думать, что он тоже ди Мартелли. Иначе я бы сошла с ума. И этот парень был единственным, кто не смотрел на меня, как на насекомое.

— Ничего. Если тебе от этого станет лучше… то я бы и сама пожертвовала для тебя все что угодно.

В коридоре послышались голоса, и я узнала голос Сальвы. Напряглась. Пальцы невольно сжались в кулаки.

— Жаль, что в той машине оказался ты, а не он.

Выпалила и побледнела, одновременно смакуя и болезненно проживая эти мысли.

— Не надо его ненавидеть. Он не мог поступить иначе. Омерта — один из важных законов клана. Никто не смеет его нарушить. Будь это не Паук — ты бы была мертва.

Я не смотрела на Марко. Я смотрела впереди себя на узор из лилии на стенах.

— Когда-нибудь я заставлю его рыдать кровью.

И перевела взгляд на Марко, а тот сжал мою руку.

— Его невозможно заставить рыдать. Скорее он тебя сломает. А я не хочу… будь покорной, Вереск. И…еще. Сальва справедливый, честный, смелый. Он скоро станет капо и заменит отца. Совсем скоро пройдет крещение.

— Что мне с того? Как по мне, лучше бы совсем скоро его расстреляли.

Наши взгляды встретились.

— Тебя могли убить вместе с твоей семьей… он спас тебе жизнь.

— Лучше бы убили.

Дверь распахнулась, и на пороге появился сам дьявол. Черный, жуткий, жестокий Паук в свитере под горло и строгих штанах, подчеркивающих его атлетическое сложение. Жует зубочистку и смотрит на меня из-под своей длинной, вьющейся челки. Красивый и страшный одновременно. Потому что жестокость живет в каждом его жесте.

— Кто тебе разрешал заходить в хозяйские покои?

— Я! — громко сказал Марко. — Я ее позвал! Не злись на нее!

Взгляд смягчился, и Паук подошел к постели брата, поправил подушку.

— Тебе еще рано вставать. Врачи не разрешали. Зачем ты вышел из спальни? Хочешь обратно в больницу?

— У меня получилось дойти до середины коридора. Представляешь? Сам дошел!

Я смотрела на них со стороны, на то, как заботливо Сальва поправил одеяло, поднес чашку ко рту младшего брата и помог сделать несколько глотков. А потом его же… с автоматом в руках, испачканного кровью Косты. Но даже эта забота о брате оказалась обманчивой, стоило мне выйти в коридор, как он догнал меня и сшиб с ног, схватил за затылок и вынудил стать на колени. А потом подсунул руку мне в лицо.

— Обязательный ритуал при виде своего господина. Целуй.

— Иди к черту! — прошипела.

Сдавил мои волосы и ткнул лицом сильнее.

— Целуй, я сказал.

— Лучше целовать крыс или танцевать голой в снегу.

— Я обеспечу тебе или то, или другое.

Рывком поднял на ноги.

— Выбирай — снег или крысы? Или все же поцелуешь руку хозяина?

Я не верила, что он мне это говорит, не верила, что черные глаза смотрят на меня с таким издевательским триумфом и наслаждением собственной властью. Как раньше не видела, насколько он омерзительно жесток, насколько страшен и неуправляем?

— Тебе никогда не поставить меня колени и не сломать. Запомни! Никогда! И как только я смогу — я убью тебя!

— Я выберу сам.

И быстрым шагом пошел по коридору. Если бы я могла догнать и воткнуть ему нож в спину — я бы так и сделала. Под утро за мной пришли, и, вытащив из постели под перепуганные взгляды соседок, поволокли к машине прямо в ночнушке.

— Не надо! Куда вы меня тащите? Мне нужно одеться! Не надооооо!

А потом увидела его, надменно холодного, любующегося собой в большом зеркале, натягивающего перчатки, с перекинутым через руку пальто. Сел в машину, а меня затолкали на заднее сиденье.

— Куда…мы едем? — спросила дрожащим голосом, обхватив плечи руками.

— Я выбрал.

* * *

Запрещать себе и не сметь. Адски желать и ставить железные замки на свои желания. Ее ненависть ранит больнее ножа и глубже самого острого лезвия. И этого его вина, что подпустил настолько близко, что дал въесться под кожу. И он позволил себе облажаться.

Отец учил всегда и во всех видеть врага, и он привык. Врага видел даже в зеркале, но только не в ней. И просчитался. Маленькая девочка с сиреневыми глазами оказалась ядовитой гадюкой, умевшей предавать и ранить в самое сердце.

Вот она стоит на снегу в легкой ночнушке, ошарашенная, пораженная тем, что он нашел для нее снег посреди поздней весны.

«Да, девочка, ради тебя я могу найти звездолет, который отвезет нас на Марс. Я вышвырну нас обоих в открытый космос и буду держать тебя в руках без скафандра, пока твое сердце не перестанет биться. Обязательно рядом со мной. Потому что ты принадлежишь мне, Вереск. Ты поклялась. Даже умереть сама ты не сможешь».

Хотела танцевать голой в снегу — пожалуйста. Любой каприз. Стоит напротив, широко расставив длинные мощные ноги в высоких сапогах и смотрит, как она жмурится от слепящего солнца. Включил в машине музыку.

— Подойдет?

Прошел к девчонке по снегу, с наслаждением слушая хруст под подошвой сапог, а в сердце потрескивание льда. Потому что ее сиреневые глаза больше не смотрят на него даже с теплом, а он поверил, что только они и могут смотреть на него так, как никто и никогда не смотрел. В женских взглядах, направленных на него, читалось много всего. От жажды наживы и страха до самой искренней порочной жажды, но в них никогда не было этой искорки боли, тоски, разделенной на двоих. Искренности.

Но Вереск просто холодная, подлая стерва, которой всегда и была. Играла с его чувствами, а потом использовала. Ее научили, как это правильно сделать. Использовали, как ту самую иголку, которая свалит льва уколом в самое сердце.

— Холодно? — спросил и стянул с плеч бретельки ночной сорочки, дернул вниз к локтям и стиснул челюсти, глядя на мелькнувшую грудь. На бледно-персиковые соски, сжавшиеся на морозе. Она тут же закрылась руками. Но он успел рассмотреть. До сухости в глотке и судорожной боли в яйцах. Сам себе никогда бы не признался, как грезил о ней, о ее голой груди в своей ладони, у себя во рту.

— Не смей!

— У тебя есть выбор. Ты можешь стать на колени и поцеловать мою руку. Я добр к тебе.

— Ты? Добр? Ты какой угодно, только не добрый!

— Розовые очки спали. Когда-то ты говорила, что я хороший.

— Я была маленькой и глупой.

— Настоящей и честной.

— Зато ты никогда не был ни тем, ни другим. Ни за что не стану перед тобой на колени добровольно!

Скривила свои по-детски пухлые губы и, глядя ему в глаза, содрала свою ночнушку, и та упала к ее щиколоткам, заставив его судорожно выдохнуть, сжирая жадным взглядом белоснежное тело. Оно могло поспорить своей белизной с окружавшими его просторами. И его ослепило от этой красоты, от этих идеальных девственно-нежных изгибов тела… от каждой мурашки на ее коже. Они выступили даже вокруг ее аккуратных сосков и по низу плоского живота, прячась в нежных золотистых завитках волос на лобке. Он привык, что его женщины гладко бритые, вычищенные, ухоженные. Но именно эта нетронутость, эта какая-то невинная, по-сумасшедшему нежная женственность, свела с ума, заставив трястись от дикой похоти и благоговейного желания самому упасть на колени в снег и целовать маленькие ступни ног, поднимаясь поцелуями все выше, чтобы тронуть языком там, где она сжала бедра.

Вместо этого Сальва сложил руки на груди.

— Танцуй. Какой танец ты хотела для меня станцевать, Юля? Музыка нравится?

— Нет. Не нравится! Выключи. Я станцую без нее!

Усмехнулся уголком рта, прищуриваясь и стараясь не смотреть на ее грудь. Чертовая упрямая сучка. Дрожит, синеет от холода и не уступает. Война насмерть. С первой же секунды их знакомства всегда именно так. Но все же надеялся, что она сдастся.

Выключил музыку в машине, облокотился о капот, сунув в рот сигарету и сильно затягиваясь дымом. А она вдруг сама начала петь. На своем. По-русски. Вызывая в нем всплеск злости и едкой ярости, вперемешку с восхищением. Сучка пела узнаваемую во всем мире песню. И танцевала под нее… улыбаясь, и в то же время из ее сиреневых глаз текли слезы. Они прожигали внутри него дымящиеся кратеры, накладывали самое лютое проклятие. Убить за каждую слезу… Самого себя.

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Ах! Под сосною, под зеленою,

Спать положите вы меня.

Аи, люли, люли, аи, люли, люли,

Спать положите вы меня.

Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!

Ах! Сосенушка ты зеленая,

Не шуми же надо мной!

Аи, люли, люли, ой, люли, люли,

Не шуми же надо мной!

Он не знает перевода, не знает ничего кроме этого долбаного «калинка-малинка». Вереск кружится быстро, быстро, раскрыв руки, а он понимает, что уже слишком долго голая, слишком холодно и пора заканчивать… Но ее упрямство бесит. Она должна была сломаться, едва увидела снег. Должна была… Кто угодно, но не эта мелкая стерва.

— Хватит! — рявкнул, схватил за ледяной затылок, зарылся в волосы, — просто стань на колени и поцелуй руку! Сделай это! Мать твою!

— А русские не сдаются! Я буду танцевать пока не сдохну! Еще? Тебе нравится?

И он понимает, что у нее истерика, и она скорее замерзнет насмерть, чем сделает то, что он хочет, и в ярости давит ее вниз, заставляя стать на колени, тыча руку в лицо.

— Целуй, и поехали.

— Нет!

— Да!

Вцепилась в его руку зубами до мяса прокусила. Инстинктивно отшвырнул в сторону, а она упала на спину и смеется, повторяя окровавленными губами «калинка-малинка».

Содрал с себя пальто, завернул девчонку в него насильно, поднял на руки, потащил к машине. А она вдруг против воли его к себе повернула. Сдавила скулы трясущимися ладонями.

— Отец мой любил эту песню. Пел мне ее, когда маленькая была. Я не прощу тебе его смерть! Никогда! Что ты сделал, Сальва?

Какой же горячий лед внутри сиреневого озера. Он тает, дрожит, рябит вместе с его отражением внутри.

— Око за око, малая.

— Верно. Око за око. Запомни это хорошо.

— Я помню каждое твое слово.

Усадил на заднее сиденье, сам сел за руль, не обращая внимание на прокушенное запястье, на то, как саднит почему-то в сердце. Как будто отодрала именно там кусок мяса.

* * *

— Она донор, она в любой момент будет отдана в жертву для Марко. Что ты трясешься над ней? Найдем другого донора.

— Марко не позволит… только с ней согласен. Они были дружны, если ты помнишь, папа.

— Кто его спросит?!

Отец развернулся в кресле и подъехал к окну.

— В истории его браузера запросы о самодельном изготовлении яда.

— За ним присматривают. Ничего подобного он не сделает. Это протест. Он всегда ненавидел свою болезнь и лечение.

— Ты уверен? Я — нет!

— Каждый раз, когда я вижу эту дрянь, меня коробит. От одной мысли, что она в этом доме, трясет, понимаешь?

Обернулся к Сальве, и тот буквально физически ощутил ненависть и боль Аля. Как будто лезвием упрека по венам. Но они давно вспороты. Нет в них ни чести, ни совести, ни преданности семье. Только ей. Как собака.

— Они отняли у меня все. Нерождённого сына, брата, женщину, мое место под солнцем! Скоро выборы… и я лично тебя пристрелю, если капо станешь не ты!

Их взгляды скрестились.

— Это буду я!

— Уничтожь дочь Микеле. Принеси ее голову на выборы. Это склонит всех в твою сторону. Покажи им железные яйца и беспощадность. Пока она в этом доме, я буду слышать по ночам плач младенца. Убей эту суку! Или это сделаю я! Хватит искать причины, по которым она дышит воздухом, которого ее отец лишил моих близких!

Повернулся к отцу и хрипло сказал.

— Я скажу один единственный раз. Больше повторять не буду. Но ты послушаешь и запомнишь. Никто и никогда не тронет ее. Ни палец, ни ноготь, ни волосинку на ее голове. И, если ты заставишь меня выбирать, — взгляд отца стал непроницаемо черным, таким же, как и взгляд сына, — я всегда, запомни, всегда выберу ее. Моих яиц хватит на то, чтобы закрыть рот даже тебе, папа. А теперь живи с этим и переваривай. И, да, капо я стану. Даже если для этого потребуется устроить Варфоломеевскую ночь.

Встав перед зеркалом, завязал галстук и разогнул углы воротника белой рубашки, на манжете которой виднелось пятно его крови.

Глава двенадцатая 2005 год и 2003 год

Италия. Сан-Биаджо 2005 год

Слезы катятся от бессилия.

Соберешь их губами страстно.

К сексу жадному от насилия

Одержимый мной так опасно.

Я приму эту боль от тебя,

Ведь всегда есть риск заиграться.

Все равно ты найдешь меня

и в Аду, я могу не бояться…

(с) Ульяна Соболева

Они ждут внизу, как хищные птицы, задрав головы. Подергивая клювами — алыми ртами. Я вижу их из окна, вижу эту толпу. Несколько слуг, оставшиеся на ночь дяди с женами, их отпрыски и во главе этой стаи стервятников сам Мартелли старший. Сидит в кресле, поглядывая на окна веранды, и я вижу, как Сальва (нет, я никогда не назову его своим мужем, для меня он — смерть в человеческом обличии) швыряет вниз окровавленную скатерть и с удовлетворением складывает руки на груди, наблюдая, как его отец подцепил ее своей тростью, поднял. Показал гостям и отпихнул в сторону.

— Поздравляю, сын. Ты привел в наш дом дочь врага и сделал ее своей женой. На этой скатерти не только ее девственность, а и кровь твоего дяди, нерожденного брата и мачехи. Кровь твоей семьи.

Сальва схватил меня за локоть и толкнул вперед, к поручням веранды, резко поднял мою руку вверх.

— Юлия — моя жена! С этого момента она хозяйка этого дома, член нашей семьи. Ее дети станут наследниками клана. И каждый, кто не окажет ей должного уважения, будет иметь дело со мной! Ясно? Каждый без исключения!

Его пальцы сильно давили мое запястье, не давая опустить руку. Что за фарс? Он же сказал мне, что я никто! Что ты задумал, Сальва? В какую игру опять играешь? Делаешь назло своему отцу через меня?

— Браво! — захлопал в ладоши мой новоявленный свекр, и вместе с ним все остальные. Эти рукоплескания были неискренними, они смотрели на Паука с упреком и злостью. Среди гостей я заметила Марко. Он стоял, опустив голову вниз, и, кажется, как загипнотизированный, смотрел на скатерть с пятнами моей крови. Потом схватил ее и унес куда-то вглубь дома. Никто этого не заметил, кроме меня. Внутри все сжалось и от мысли — как же он выжил без донора, как все это время справлялся, позволил ли семье взять кого-то другого?

Я была ему безмерно благодарна. Если бы не Марко, мне бы не удалось прожить два года на свободе.

* * *

Сицилия. Палермо 2018 год

Как же я ненавижу этот дом. Каждый его угол. Каждый кирпич, из которого построены эти стены. Они напоминают мне о том, что это моя вечная тюрьма, клетка, в которой я обречена провести всю свою жизнь. И эти первые дни самые мучительные. Я все еще помню себя бесправную, жалкую, униженную всеми, кем только можно и нельзя. Помню, как слуги пачкали мою одежду маслом и меня стыдили при всех за неопрятность, а дона Рамона (управляющая) била линейкой по рукам за то, что есть грязь под ногтями, а как ей не быть, если вечером накануне я сажала цветы возле фонтана.

— Грязная. Такими руками хозяйские постели трогать непозволительно. Свиней кормить и то… Бездарная, безнадежная. Какого черта тебя здесь держат?

Опустила голову, стискивая руки в кулаки, но не смогла сдержаться, не смогла промолчать.

— Держат и будут держать, даже если я в дерьме вываляюсь, а ты еще раз ударишь, я тебе глаза выцарапаю, и мне ничего за это не сделают.

Рамона посмотрела на меня и поджала губы, а потом замахнулась, чтобы ударить, но я перехватила ее руку и изо всех сил оттолкнула. Да так, что та поскользнулась на невысохшем после мойки, полу и растянулась, проехавшись брюхом к ведру, задела его, и оно перевернулось так, что Рамона оказалась в грязной луже.

Смеха не последовало, они все повернулись ко мне с ненавистью в глазах.

— Ты что себе позволяешь? Ты!

— Дура! Теперь без ужина останешься!

— Пусть ее высекут!

Рамона встала с пола, приподняв мокрую юбку, подошла ко мне вплотную и процедила сквозь зубы.

— Ты…ты у меня от голода по стенкам ходить будешь.

Но меня никто не тронул. Ужина, правда, я так и не дождалась. Сидела в своей каморке на застеленной кровати и смотрела в окно на то, как птицы прыгают с одной ветки на другую, порхают, взмахивая крылышками, пока одна из них не врезалась в стекло и не упала на подоконник.

И я была бессильна ей чем-либо помочь. Она умирала, а я могла только смотреть и чувствовать, как текут слезы по щекам. Как будто эта птичка была мною. Веселая, маленькая и счастливая, пока не обманулась и не разбилась насмерть.

Свернулась калачиком на постели, прикрыв глаза.

Какие-то несколько лет назад все было иначе. И в этом доме жил тот, кого я боготворила, за кого получила удар ножом и ни секунды не пожалела… И зря. Все зря.

— Вставайте, синьорита. Я отведу вас в лабораторию.

Я уже к тому времени не сопротивлялась. Привыкла. Как будто это было чем-то совершенно нормальным — отдавать свою кровь, когда это потребуется для нормального функционирования Марко.

— Я недавно сдавала. Это слишком часто. — возразила скорее машинально.

— У меня приказ. Мне все равно.

Сухо сказал парень в темном костюме и с наушником в одном ухе. Да, им все равно. Всем здесь все равно. Только Марко всегда переживает, только он приходит узнать, как я себя чувствую, только он присылает мне шоколад и сладости с кухни.

Кровь брала все та же девушка с миндалевидными синими глазами и темными курчавыми волосами, выбивающимися из-под медицинской шапочки.

— Я только недавно сдавала… Разве можно так часто?

На меня не обращали внимание, перетянули жгутом руку и вонзили иглу в вену, и я почти сразу же поплыла, провалилась в пропасть.

В себя пришла от звука голоса… знакомого и такого страшного для меня теперь.

— Всю кровь, Марса. На нужды клана.

— Пожалуйста… Сальва, умоляю. Сальвааа! Меня это убьет!

— Я буду скорбеть.

Ощутила, как меня подняли на руки, в ноздри забился знакомый запах, легкими покалываниями потек по венам, оживляя, пробуждая.

— Сальваааа.

— Прощай, Марса!

Меня уложили на что-то мягкое, с запахом свежести, повеяло прохладой и ужасно хотелось спать. Но это был не сон, а скорее слабость и полудрема от нее. Когда тяжесть сковывает все тело и нет сил поднять даже руку.

Ощутила, как чьи-то пальцы убрали волосы с моего лица, как очертили мои скулы, губы, нос, как будто рисуя. Кто-то уселся рядом, грузно придавив кровать.

А потом я услышала его голос.

Я сдаюсь призраку любви,

А на преданность брошена тень.

Она единственная, кого я обожаю,

Королева моего молчаливого удушья.

Разрушь эти сладостно-горькие чары надо мной,

Вырвись из рук судьбы,

Сладостно-горькая,

Я не сдамся, она владеет мной.

Я несу этот крест,

Она стала моим проклятием.

Разрушь эти сладостно-горькие чары надо мной,

Вырвись из рук судьбы,

Сладостно-горькая!

Я хочу тебя.

О, как я хотел тебя,

И ты нужна мне.

О, как я нуждался в тебе.

(с) Перевод Bittersweet (Apocalyptica)

* * *

Палермо 2003 год

Сальваторе

Уснула. Из вены торчит шнур, который питает ее глюкозой. И он сидит на полу рядом, запрокинув голову так, что ему видны ее тонкие пальцы, свисающие с кровати слева от его головы. И он, словно верная псина, охраняет ее сон. Чтоб никто не разбудил и не тронул… Проглядел. Не проконтролировал. Не думал, что кто-то посмеет. Любуется ее запястьем, очертанием фаланг и коротко обрезанными ногтями. Он бы сдох, если бы они добровольно коснулись его лица, как когда-то. Вначале ему кажется, что это она так тяжело дышит, что, кажется, кровать дрожит, а потом понимает, что это его всего трясет. Потому что испугался, когда ее бледную до синевы увидел, когда пульс едва прощупался… Весь свой гнев на Марсу обрушил. На бывшую любовницу, верную, преданную…. Она поплатилась жизнью за то, что посмела попробовать отнять у него Вереск.

Пока спит, пока есть перерыв между ненавистью, тянется своими дрожащими пальцами к ее. Трогает кожу. Скользит между ними, сплетая со своими. И трясет так, как будто ничего более эротичного, более откровенного никогда не делал. Поднес к губам и прижался с широко открытым ртом к запястью, глаза закрыл, вдыхая, втягивая, вжирая ее запах. Не выдержал, потерся о ее ладонь. Жадно, как психопат, как избитый хозяйкой, виноватый пес.

— Моя единственная слабость, — едва слышно, — моя одержимость. Вереск. Ты, всегда только ты. Чтобы не делал… только ты, проклятая. Все на тебе завязано. Я расту, крепну, изменяюсь, матерею, я завоевываю этот гребаный остров, подминаю под себя людей, ставлю на колени самых сильных из них… а ты неизменна внутри меня. И я всегда получаю то, что желаю, выдираю у жизни, иду по трупам. Но все ничтожно, все не имеет никакого значения. Никакой радости от победы, никакого гребаного торжества. Потому что я всегда хочу только тебя! Тебя, бл*дь!

Приподнялся и склонился над ней, над ее лицом.

— И я тебя получу! Ты моя, Вереск! Ты принадлежишь мне!

Распахнула тяжелые веки и, едва шевеля губами, произнесла:

— А я тебя ненавижу и всегда… слышишь, всегда буду желать тебе смерти.

Ударила, засунула лезвие под ребро, достала до сердца и несколько раз провернула. Каждое слово — убийца.

— Значит, ты будешь желать ее и себе. Одну я тебя здесь не оставлю.

Италия. Сан-Биаджо

2005 год

— Доброе утро, жена.

Подскочила на постели, но не тут-то было, ее руки привязаны к спинке кровати за тонкие запястья. Не встать, не сдвинуться с места. Снотворное, добавленное в чай, сыграло свою роль. Она спала как убитая, а он сидел у ее постели, запрокинув голову, как когда-то, и не мог уснуть. Не мог даже лечь рядом. Потому что ее ненависть наэлектризовала воздух с такой силой, что, казалось, он взорвется.

— Я думала, ты уехал. Отпусти меня немедленно!

— С чего бы мне уезжать? Я только что женился и собираюсь провести незабываемый медовый месяц со своей женой.

— Ты хотел сказать — ужасный месяц.

— Для кого как. Для меня он более чем охрененный. Я собираюсь весь этот месяц зверски трахать тебя.

Сальваторе стоял перед ней с наглой ухмылкой, ему нравилось заставать ее врасплох. Решила, что он оставит ее в покое. Размечталась. Он слишком долго ждал, слишком долго искал эту маленькую дрянь и теперь, когда нашел, не собирался отказывать себе ни в чем. Подошел к постели и наклонился над застывшей девчонкой. Она смотрела на него с вызовом и дергала связанными руками. Сиреневые глаза наполнены яростью и болью. Как всегда, мать ее. Беспрерывно, всегда для него только один и тот же взгляд. Ничего… он привык. Лишь бы видеть ее глаза… потому что от мысли, что они закрылись навсегда, он едва не превратился в живой разлагающийся труп. И если его больная, дикая любовь к ней безответна, ему насрать. Ее и на десятерых хватит. И он убьет каждого, кто посмеет им помешать. Или… причинить ей боль. Потому что мучать ее может только он сам.

— Отпусти меня немедленно.

— Мне нравится, когда ты беспомощна.

— Почему? Потому что боишься, что я выцарапаю тебе глаза?

Расхохотался, а внутри все дернулось от ее взгляда, полного адской и черной ненависти. Взгляд-смерть. Ничего, малая, подохнем вместе.

— Нет, потому что так я полноценно ощущаю свою власть над тобой… а еще, чтобы наказать тебя за все, что ты натворила, маленькая моя сучка. Когда ты дергаешься на кровати, твоя грудь подпрыгивает, и у меня встает.

— Как же ты…отвратителен.

— Ты скоро узнаешь, насколько отвратительные вещи я с тобой сделаю.

— Я буду молить Бога, чтобы умереть до того, как это произойдет.

— Позовешь его, когда будешь кончать.

— Никогда! С тобой никогда! — выпалила, и щеки стали пунцовыми от прилившей к ним крови.

— Однажды уже кончала.

— Тогда я не знала, какая ты мразь.

— Ничего, мы будем знакомиться дальше, чтобы ты представляла, КАКАЯ я мразь в полной мере.

Подошел к ней и прислонился лбом к ее гладкому лбу, зарываясь в разбросанные по подушке волосы пальцами. Вдыхая запах вереска и чувствуя, как скачет сердце в груди. Бешено соскучился по ней за эти годы, адски изголодался, и плевать даже, если это не взаимно. Привлек к себе за затылок и коснулся губ губами. Пробуя на вкус. Провел языком по ним, а потом не выдержал — зарычал и набросился на ее рот, впиваясь со всей силы, ударяясь о зубы, чувствуя вкус ее крови во рту, ворвался языком, сплетая с ее, забирая прерывистое дыхание. Резко отстранился, чтобы любоваться раскрасневшимся лицом, влажными от слюны красными губами с капелькой крови на нижней. От ее красоты хочется взвыть, но вместо этого он гладит ее скулу, ласкает большим пальцем уголок рта.

— Думала обо мне, Вереск? М? Когда со своим Ромео зажималась, обо мне вспоминала?

— Ни разу! — хрипло выкрикнула, пристально глядя ему в глаза, тяжело дыша и слизывая языком кровь с губы. — Забыла, как только удрала с этого проклятого места… Хотя, нет. Вру. Я вспоминала о тебе в кошмарных снах, а когда просыпалась… молила Бога о том, чтобы это был просто сон.

Специально злит его, режет словами-лезвиями, вспарывает ему вены и знает об этом. Думала. Он знает, что думала. Видит по ее затуманенному взгляду, слышит в участившемся пульсе и по рваному дыханию…и по запаху.

Усмехнулся и, одной рукой обхватив за талию, резко прижал к себе, привздернув вверх.

— Ты все еще не умеешь лгать, только кусаться, — демонстративно принюхался, — не думала, говоришь, — склонился к ее уху и провел языком по аккуратной раковине, по мочке, а потом закусил и резко выпустил, — ничего, малая, я заставлю тебя думать именно сейчас…, — опустил ладонь на ее ягодицы и сильно сжал, вдавливая в себя, — не бойся, тебе понравится.

— Меня стошнит, когда лапы убийцы коснутся моего тела.

— Не стошнит… поверь. Тебе понравится. Ты будешь ненавидеть не только меня, малая, но и себя тоже… за то, что хочешь меня.

Сжал ее подбородок пальцами, заставляя посмотреть себе в глаза:

— Не помню, чтобы тебя тошнило, — провел второй рукой ниже по упругим ягодицам под ночнушку, поднимая ее вверх, касаясь кончиками пальцев, — когда я ласкал тебя, — отодвинул полоску трусиков и мощно погрузил в нее средний палец на всю длину. Всхлипнула, а Сальва резко выдохнул в миллиметре от ее губ, приоткрыв рот и щелкнув языком, — даааа, когда цветок вереска терся о твой клитор. А я представлял, как вылизываю тебя всю и трахаю языком, — толчок пальцем, несильно. Только подразнить, сжимая подбородок и заставляя смотреть себе в глаза, видя, как плывет ее взгляд, — тебя когда-нибудь трахали языком, Вереск? Твой Ромео лизал тебя?

— Ты омерзителен. И это самое ненавистное воспоминание для меня. Ты и я. Нет ничего хуже.

— Ничего. Привыкай. Я подарю тебе миллионы грязных и ненавистных воспоминаний. Это будет одно из них.

Наклонился, чтобы поцеловать ее снова, но она укусила его за подбородок. Сильно, яростно и больно. Дернулся назад и сдавил щеки пальцами.

— Это все, что ты можешь, малая? Я разочарован!

— Развяжи меня, и ты увидишь, что я могу.

— Ты нравишься мне связанной.

— Никогда ни от одного твоего прикосновения мне не было хорошо. Ты забыл? Я намеренно тебя соблазнила. Чтоб мой отец уничтожил твое проклятое семейство!

Удары ниже пояса, в самый пах, чтоб скрутило от боли, чтобы вызвать вспышку ненависти.

— Не выйдет, — зашипел ей в лицо, — этот этап уже пройден.

— Убери свои проклятые пальцы с моего тела. Мне противно.

— Неужели? А так?

Сальва прищурился, задвигал внутри нее пальцем, стиснул челюсти, чувствуя, как дух захватывает от ее красоты, от этой муки на нежных чертах, с проблеском возбуждения, с сухим блеском в глазах. И там внутри так узко, так тесно и мокро. Стенки плоти трепещут и сильно сдавливают, от одной мысли, что она точно так же сдавит его член, потемнело перед глазами.

Взял бы прямо сейчас, отымел везде. Каждую дырочку. Но он хотел ее агонии. Чтоб умоляла взять и кричала для него. Наклонился и рывком сорвал трусики. Склонил голову в бок, любуясь ею. Тем, как выделяются соски под тонкой блузкой, и свело скулы от желания засосать их в рот. Смотрел, как оголились стройные ноги. Сглотнул и откашлялся. Захотелось прочистить горло и успокоиться. Медленно вытащил палец, покрутил его на свету, потом прижал к ее губам, испачкал их ее соками.

— У женщин есть одна охренительная особенность. Они могут сколько угодно лгать, но их тело лгать не умеет. И ты течешь для меня. Мокрая, горячая. Пару толчков, и ты бы забилась в экстазе.

Молчит. Отвернулась в сторону. Кусает губы, а тело мелко подрагивает.

Подошел к подносу с виски. Плеснул себе в бокал, достал из хрустальной вазочки кусочки льда и бросил в бокал, повернулся к ней, извлекая из кармана портсигар, затем сигарету, прикурил и, слегка прищурившись, выпустил дым в ее сторону ровными, аккуратными кольцами, пытаясь хоть немного успокоиться, остыть:

— Хочешь, я расскажу, что сделаю с тобой сейчас? Я разорву на тебе эту тряпку, раздвину твои ноги и буду тебя рассматривать. Всю. Я так ни разу и не видел тебя, Вереск.

— Не Вереск. Юля. Ты сказал, что я по-прежнему для тебя никто!

— Тебя это ранило, малая? Прости. Я был зол. Совсем не хотел причинить тебе боль.

Нет, он и не думал извиняться, и его тон был более чем издевательским.

— Нет. Утешило. Потому что я тебе действительно никто. А большей боли ты мне уже не причинишь.

— Ошибаешься. Для начала, ты — моя игрушка. Законно купленная, с лицензией и чеком из магазина, и, если ты сломаешься, я раскрошу тебя в пыль, имея на это все права.

Облокотился о подоконник, предвкушая зрелище и одновременно адскую пытку.

Наглая сучка, думает, что ей удастся его задеть. Вывести из себя. Заставить сорваться. И у нее почти получается… но за эти годы многое изменилось. И самое главное, что он понял одно — он хочет, чтобы Вереск принадлежала только ему и всегда была рядом. Какой ценой — значения не имело.

«Но все это часть игры, малая. Жестокой по отношению к нам обоим. Но я скорее бы вскрылся, чем отказался от нее».

Подошёл к девушке, потряхивая бокал, размешивая кусочки льда. Достал один и, наклонившись, коснулся им груди, обвел полушарие.

— Твоя тряпка меня раздражает.

Привычным жестом разодрал ночнушку и раскидал в стороны края, обнажая грудь. Стиснул челюсти, когда посмотрел на ее маленькие, сжатые в тугие узелки, соски. Ему хотелось грызть их, сжимать, тереться о них озверевшим от похоти членом, кусать эти вершинки до крови, жадно посасывать их, слыша, как она стонет.

Наклонился и развел ее ноги в стороны сразу двумя руками, придавив к постели, прижал одну ногу своим коленом, а вторую — ладонью.

Сильно затянулся сигаретой, видя, как блестит от влаги розовая плоть. Свело скулы от желания вонзиться в нее языком. И его трясет от этой картины. Член болезненно дернулся, и заныло в паху.

— Ну как, тошнит?

— Да, — сдавленно, отворачивая голову и кусая губы. — Так тошнит, что хочется сдохнуть.

— Ничего. Потерпишь.

Уже зло, чувствуя, как ее слова достигли цели и впились острыми рваными краями в его сердце.

Не обращая внимание на ее протест, потер кусочком льда сосок, повел им по животу вниз, скользнул в маленькую ямку пупка, потянул льдинку к лобку, обвел нижние губы. Ее бедра мелко подрагивали, она не дышала, закрыв глаза и стиснув руки в кулаки. Обвел прозрачным камнем клитор.

Наклонился к ней, всматриваясь в раскрасневшееся лицо.

— Ты хочешь кончить, Вереск? Как тогда? Хочешь? Только скажи…скажи, и я надавлю сильнее, войду в тебя… будет ох***но сладко.

— Нет…нееет!

Не смотрит, только всхлипывает и закрывает глаза. Расстегнул одной рукой штаны, извлекая член, сдавливая у мошонки, встряхивая, ощущая тяжесть собственной налитой плоти. Прошел по ней сжатой ладонью, надавливая на вздувшиеся вены, не прекращая трогать ее промежность то льдиной, то указательным пальцем мягкими круговыми движениями вокруг распухшего клитора, согревая и охлаждая. Бл*дь, какая же она красивая везде. То ли плачет, то ли бьется в истерике, дергая руками на веревках, задыхаясь, выкрикивая свое беспрерывное «нееет». Близка, так близка к наслаждению. И у него все плывет перед глазами. Растекается в кровавое марево похоти… и дичайшей злости.

— Правильно, малая, — хрипло и рвано, у самого ее лица, — нееет!

Положил льдину на гладкий лобок и остекленевшим взглядом смотрел, как он тает, а сам дергал рукой все сильнее и сильнее, вверх-вниз, то сдавливая головку, то отодвигая крайнюю плоть вниз, сильно, резко, наблюдая, как прозрачные струйки стекают по розовой плоти, огибая пульсирующий узелок, как судорожно сжимаются мышцы у самого входа. С диким ревом, раскрыв широко рот, уставившись на совершенно растаявший лед, он брызнул струей на ее плоть. Запачкал всю, утопил в своей сперме плоский живот. Какое-то время еще смотрел на ее лицо с закрытыми глазами, потом спрятал все еще упругий член, застегнул ширинку.

— Оргазм надо заслужить.

Похлопал по щеке.

— У тебя еще будет шанс.

Освободил ее руки, швырнул на живот полотенце.

— Вытрись или помойся. Нас ждут за завтраком.

Глава тринадцатая 2003 год

Сицилия. Палермо 2003 год

Потуже затяни петлю.

Без кислорода задыхаясь,

Я о любви тебе хриплю,

Твоим безумием наслаждаясь.

Ломая ногти до крови,

Глаза в глаза и будем квиты.

Мое дыхание лови,

Пока мы оба не убиты.

(с) Ульяна Соболева

Я проснулась в его комнате. С дурацкой капельницей рядом. Подскочила на постели, оглядываясь в поисках своего мучителя. Но его уже не было. Только гитара стояла, прислоненная к стене. Красивая, тёмно-коричневая с красными вкраплениями и художественными аппликациями в виде жестов фанатов рок музыки. Вспомнила, как выглядят его пальцы, скользящие по телу гитары, по длинному грифу, цепляя струны, задевая их, то лаская, то ударяя всей ладонью.

Точно так же эти пальцы гладили меня в ту ночь. В ту страшную ночь, когда между нами все изменилось. Сколько фантазий тогда обуяло меня. Я смеялась, как дурочка, и строила планы о том, как сбегу от родителей, как выйду замуж за Сальву, и он будет носить меня на руках, опрокидывать на широкую постель, раздевать, любить меня. Встала с постели и подошла к гитаре. Приподняла ее с пола. Тяжелая, гладкая. Она издала нестройный звук, словно жалуясь.

Я погладила корпус, изгиб, тронула струны. А потом в ярости приподняла гитару и со всей силы ударила о стену. В меня вселился сам дьявол. Я била и била под рев рвущихся струн, под треск дерева. Ломала ее и видела, как падают гости в Бруклине, как сначала заваливается на пол отец, сбивая праздничный торт, а за ним следом и мама. Это он сделал. ОН, ОН, ОН!

Меня схватили за шиворот и сильно тряхнули, так сильно, что я выронила обломки гитары, и захлебываясь истерическим смехом посмотрела в ненавистное лицо Сальваторе ди Мартелли.

— Тыыыыыы! — зарычал он и отшвырнул меня на кровать с такой силой, что я чуть через нее не перелетела. — Ты что сделала? Ты?!

— Сломала твою проклятую гитару, как ты сломал мою жизнь!

Схватил меня за лодыжку, стянул с кровати и силой толкнул на пол, наклоняя над обломками.

— Это! Это, мать твою, коллекционная гитара! Ее купила моя мать! Слышишь? Моя мать!

— Мою мать ты убил!

— Она могла уйти! — заревел мне прямо на ухо. — Но выбрала смерть!

— Никто не дал ей уйти!

Развернул меня к себе за волосы, удерживая трясущимися руками.

— Ты что знаешь вообще?

— Я видела!

— Она. Могла. Уйти! — зарычал снова. — Но мне насрать!

— Как и мне на твою гитару, на твою мать и на все, что касается тебя.

Сильная пощечина заставила замолчать.

— Не марай имя моей матери! Дочь убийцы! Шлюшка, которую под меня подложили!

Зажимая горящую щеку ладонью, с ненавистью зашипела ему в лицо:

— И мне это говорит сын убийцы, убийца, вор, наркоторговец… кто ты там еще?

— Заткнись!

— Или что? Убьёшь меня, как и моих родителей? Давай! Убивай!

Приподнял с пола и поволок из комнаты, не обращая внимание на сопротивление, по коридорам на глазах у слуг. Протащил по улице. И я знала куда. Даже не сомневалась. И когда упала на дно ямы, это не стало для меня сюрпризом.

— Любимое место? Тоскуешь, да?

— Замолчи! Или я заставлю тебя замолчать!

— Заставь!

Долго стоял вверху, смотрел на меня, стиснув руки в кулаки.

— Ну!

Развернулся и пошёл прочь.

— Паук! Ты самый настоящий грязный, мерзкий паук! Ненавижу тебя! Мечтаю о твоем смерти! Бога буду молить, чтоб ты сдох! Прокляну каждую букву твоего имени!

Рухнула на живот, содрогаясь от рыданий. Никогда и никого я так не ненавидела в своей жизни. Меня буквально разъедало от этой ненависти.

* * *

— Эй!

Подняла голову, не в силах что-то рассмотреть из-за опухших от слез глаз. По голосу узнала Марко.

— Ты там как?

— Никак.

Мне не хотелось ни с кем из них говорить. Он тоже Мартелли. Он брат этого чудовища. В нем течет кровь этих оборотней.

— Я принес тебе поесть.

— Я не хочу.

— Надо!

Впервые Марко попробовал надавить.

— Кому надо? Для чего? Чтоб сдавать для тебя кровь, и чтоб ты, как упырь, жил за мой счет?

— Я придумал, как тебя освободить, но, если ты будешь сидеть в яме, ты никогда отсюда не выберешься.

Я тут же вскочила на ноги и вытерла слезы обеими руками.

— Как? На мне датчик. Все под охраной. Кааааак?

— Ты должна убедить Сальву, что успокоилась. Сделать что-то, чтобы он тебе поверил, понимаешь? Смягчить его. Я сниму с тебя датчик, я знаю как. А потом ты сбежишь… и никто и никогда тебя не найдет. С того раза… все осталось. Документы, нужные люди. Все. Я спрячу тебя, Вереск.

— Найдет. Он найдет везде!

— Если запутать следы, у него на это уйдут годы, а может, и десятилетия. Кто знает, может, со временем это перестанет иметь для него значение. Отец хочет его женить. На Клариссе… той блондинке. Говорят, она от него беременна.

При слове «женить» внутри что-то оглушительно больно дернулось и тут же затопило волной еще большей ярости.

— На, лови сэндвич…черт. Кто-то идет. Я вернусь. Позже.

Он исчез в темноте, а я прислонилась к стене, слушая быстрое биение своего сердца. Бежать. Почему эта мысль не приходила мне в голову раньше?

Наверное, я была слишком напугана, шокирована всем, что произошло. Но это слово запульсировало внутри, зажглось огненными сполохами у меня в голове. Бежать. Даааа. Я должна бежать.

— Малая! Это я!

Склонился над ямой с бутылкой в руках.

— У нас праздник. Мы избавились от одного из конкурентов и сорвали охренный куш. Скоро меня провозгласят капо, малая. Все в этом городишке, в этой области будут ползать передо мной на коленях.

Тусклый свет от фонарей падал на него с двух сторон. На нем нет рубашки, только низкопосаженные джинсы. Грудь волосатая, с рельефными мышцами, и взгляд жадно вылавливает детали. Он до боли женский. Голодный. Как будто моя ненависть и моя похоть живут в разных измерениях. Его нельзя не хотеть. Он слишком. Во всем слишком. Его дикий темперамент доводит до дрожи и пугает. Паук босой и ужасно лохматый. Эта буйная челка развевается, падает на глаза. Кудри в хаосе, как и он сам. Вечный, безумный хаос.

— Это твоя мечта? Чтобы все ползали перед тобой на коленях?

Он вдруг неожиданно спрыгнул ко мне вниз и сделал шаг в мою сторону, тут же стало душно и тесно. Как будто у воздуха появилась плотность и вес. Оттеснил меня к стене, поставив руки с обеих сторон от моей головы.

— Нет… на хер мне все? Только ты, Вереск. Хочу, чтобы ты ползала.

— Не дождешься.

А он вдруг потянулся вперед и, сдавливая мои руки, чтоб не сопротивлялась и не отталкивала, коснулся лбом моего лба.

— Та… твоя негритянка. Как ее звали? Мами? Она сделала куклу вуду, да? — говорит, говорит, а сам трется щекой о мои волосы, о мое лицо, и я чувствую терпкий запах его пота, коньяка и сигарет, запах соленого моря и песка. И мне отчего-то хочется втянуть его поглубже. Как тогда… там. В лесу. В нем все сводит с ума, будоражит, нервирует, дразнит. — А ты проткнула ее иголками? Всю исколола, да, малая? Признайся! Где больше всего дырок сделала? В груди? В сердце?

Его губы тыкаются мне в шею, в ключицы.

— Сегодня мы убили много людей… очень много, Вереск. Я никогда не видел столько крови.

Зарылся в мои волосы, тяжело дыша…

— И я не мог поступить иначе, не мог запретить им стрелять. Это наши враги…

— Выбор есть всегда, — прошептала я.

— Нет… не всегда. Не всегда… мать твою, ты даже не знаешь, что я хотел бы выбрать, не знаешь… меня не знаешь. Ты глупая, маленькая стерва.

Его ладони вдруг сильнее сжали мои запястья, а тело прижалось к моему телу, и я отчетливо ощущала, как мне в живот упирается его член. Твердый, как будто железный.

— Мммм…когда я рядом с тобой, мне кажется, любой выбор заранее предопределен. Дотронься до меня, Вереск.

Попросил с пьяным стоном, и я не сразу поняла, что он хочет.

— Дотронься, или я с ума сойду.

Схватил мою руку и прижал к своему животу, другой рукой лихорадочно расстегивая ширинку.

— Нет. — чуть не выкрикнула.

— Дотронься… я ни о чем другом думать не могу. — еще секунда, и мои пальцы сомкнулись на горячей, шелковистой плоти, тронули вздувшиеся вены, влажную головку. Невольно сдавили, и от неожиданности, от стыда, от дикости происходящего, мои глаза широко распахнулись. Я никогда не видела и не трогала органы мужчины.

— Просто трогай… я тебя не обижу, — шепчет мне в губы, не прекращая стонать и толкаться горячим пенисом мне в руку, — сожми его.

Сдавил моей рукой член, но пальцы не сомкнулись, и я попыталась отнять ее, но он повел вверх-вниз.

— Вот так! — снова спрятал лицо у меня в волосах. — Да… вот так. Сильнее.

Больно дергал моим запястьем, сдавливал моей же рукой свою плоть, а я смотрела ему в лицо и… наверное, в этот момент все исчезло. Он был дьявольски красив, порочен, развратен и настолько сексуально привлекателен. Что у меня начало пульсировать между ног… и не так от толчков его члена в мою руку, как от вида его искаженного похотью лица. Открытого рта. Закатившихся глаз. Линии подбородка и запрокинутой головы.

Внезапно напрягся, схватил меня пятерней за лицо и потянулся к губам, но я сжала свои, с вызовом глядя ему в глаза, и он задвигал нашими руками очень быстро, со свистом выдыхая воздух и не сводя взгляда с моих глаз, скривился, а потом с хрипом выдохнул, дергаясь и изливаясь мне в ладонь. Когда выпустил мою руку, она вся была в сперме. Он сделал шаг назад.

— Ты моя. Вся. Каждое отверстие на твоем теле принадлежит мне, каждая родинка и каждая ресница. Никто и никогда не увидит тебя голой, кроме меня. Запомни это. Раз и навсегда. МОЯ! И твою девственность тоже возьму я… потом.

Он свистнул, и уже через несколько секунд ему спустили лестницу.

— Твоя? Ты всегда свое швыряешь в ямы?

— Нет… ты исключение.

— Хочешь, чтоб твоей была, вытащи меня отсюда и… сними этот браслет с ноги.

Ухмыльнулся, как оскалился.

— Я не уточнил. Моя — это значит привязанная ко мне, как собака!

Услышала, как Паук отдал указание на рассвете отправить меня обратно наверх и выделить отдельную комнату. Когда шаги стихли, я стояла и смотрела ему вслед, на верх ямы, потом увидела голову Марко. Он молча бросил мне платок, а затем и сэндвич.

— Завтра он уедет, и ты сбежишь. Обещаю.

Провинция Тренто 2003 г

«Я никогда не причиню тебе боли, Вереск».

Ложь. Наглая, грязная ложь, на которую способен только он. Мартелли. И вся его семейка. Все твари, кроме Марко.

Одно его существование — это уже боль, это уже страдания. Неотмщённые родители, развороченная, испаршивленная жизнь, унижения изо дня в день. Мир должен стать адом, чтобы она могла все это простить и забыть.

Слышно плескание воды, тихо стрекочут цикады, и кричат ночные птицы, лодка везет ее далеко от проклятого дома. Сначала к парому, а потом меня встретит какая-то женщина по имени Марта и отвезет к себе, через несколько дней, когда поиски прекратятся… Марко считает, что они должны будут прекратиться, я смогу сесть на самолет и улететь в Рим, там с фальшивыми рекомендационными письмами я должна устроиться на работу. Теперь я Маргарита Варская, мне девятнадцать, и я — круглая сирота, выпускница католической школы-интерната, ищу работу гувернанткой. Марко позаботился обо всем. Не знаю, как столько информации и знаний умещалось в его умной, курчавой голове. Мой побег можно было назвать идеальнейшей авантюрой. Меня не найдут даже собаками. Потому что я выехала в мусорном баке в костюме из полиэтилена. А искать будут у ручья, где кто-то из преданных Марко людей разбросает мою одежду, чтобы запутать ищеек Сальваторе. Он должен будет решить, что я переплыла ручей и скрылась в рыбацкой деревне, а я тем временем буду уже очень далеко. И когда Паук поймет, что его обвели вокруг пальца… я исчезну навсегда. И, нет, я не выйду на связь с Марко, как обещала. Я не поеду туда, куда он советовал ехать. У меня совершенно другие планы. Никто из Мартелли не будет знать, где я.

— Зачем ты все это делаешь, Марко? Он же твой брат?

— Это обязует меня быть на его стороне?

— Не знаю… у меня нет братьев и сестер. И мне всегда казалось, что вы дружны, и что любите друг друга.

— Так и есть. Любим, конечно. Но я так же не хочу, чтобы ты страдала, Вереск. Я хочу, чтоб ты была счастлива. Для меня это важно. Обещай, что, когда приедешь, дашь мне знать, где ты.

— Да, обязательно.

— Я найду способ встретиться с тобой.

— Вначале встань на ноги.

— Я почти на ногах. Не беспокойся обо мне.

— Ты…ты такой добрый. Такой хороший!

Я погладила его по гладко выбритой щеке. Его кожа нежная, как у девушки, и верхняя губа чуть вздернута. В сравнении с Сальвой, Марко очень хрупкий, худой, очки делают его лицо вытянутым и растерянным.

— Позвони мне, Вереск. Обещай.

— Обещаю.

Перед самим побегом я не удержалась… Не знаю, зачем это сделала. Мне хотелось причинить ему боль. Поддеть так, чтоб он застонал, чтобы засочилась кровь. Я оставила ему записку. Он не найдет ее сразу…. А может быть, и не найдет никогда. Но я должна была воткнуть ему булавку в самое сердце, вогнать по самую головку.

Мне не верилось, что на моей ноге больше нет ненавистного браслета, что дом Мартелли остался где-то далеко, в прошлом. Но я не успокоюсь, пока не окажусь на другом краю света, но даже там я не смогу чувствовать себя в безопасности.

Когда я представляла себе, как он меня ищет и не находит, моя душа наполнялась злорадным наслаждением. Я победила. Чертов. Проклятый Паук.

Марта оказалась пожилой глухонемой женщиной с добрыми глазами и очень приятной улыбкой. И я была счастлива, что меня никто ни о чем не спрашивает, ничего не говорит, не сочувствует и не жалеет. Наверное, я проспала все эти два дня. Выходила только, чтобы поесть, попить и снова падала на постель. Марта провела меня на самолет… и, нет, я не полетела в Рим. Я полетела на север Италии. В провинцию Тренто. Там когда-то жила подруга моей матери Бьянка Конте. Они дружили еще со времен иммиграции родителей из России. Мама переписывалась с ней по электронной почте, но всегда неизменно посылала ей настоящие глянцевые открытки по праздникам. Так было принято у русских — слать друг другу открытки. Я шла на почту и заполняла адрес на конверте… я делала это такое бессчётное количество раз, что помнила ее адрес наизусть.

Провинция Тренто встретила меня прохладой, дождем и свежим горным воздухом. А также ощущением, что я каким-то невероятным образом действительно сбежала на другой конец света. Это было полное ощущение возрождения, как будто моя жизнь началась с чистого листа.

Желтое такси домчало меня до маленькой улочки с одинаковыми розоватыми домами и такими же одинаковыми красными черепичными крышами. У каждой калитки звонок, почтовый ящик и табличка с именем хозяина.

Я, недолго думая, позвонила в звонок…

— Нет, деточка. Ты не можешь оставаться здесь. Это слишком опасно, а… Мартелли — страшные люди. Чтоб их накрыли миллионы проклятий. Они могут искать тебя даже здесь. Убийцы… нелюди. Когда-нибудь страшная кара накроет и их.

Бьянка наливала мне чай в маленькую позолоченную чашку и подвигала ко мне блюдце с розовым вареньем. Я макала в него хрустящее слоеное печенье и запивала сладким чаем. Впервые мне было уютно и не страшно и никуда не хотелось уезжать.

— И что мне делать? Мне больше некуда… у меня никого нет.

— Ну вот. Здрасьте. У тебя есть я. И я сделаю для тебя все, что смогу. Ребенок Надежды — это мой ребенок.

Дом Бьянки напоминал антикварный магазин. С витиеватой мебелью, завитушками на ручках кресел и ножках шкафов, с витыми ручками дверей и множеством фарфоровых фигурок на полках. Сама Бьянка — ухоженная, платиновая блондинка с очками в бежевой оправе, аккуратно напомаженными губами и в идеально выглаженном элегантном платье. Она так одевалась даже дома, хотя и жила одну. Мама рассказывала мне, что Бьянка потеряла любимого мужа. Он погиб в аварии. Детей у нее так и не было, и второй раз замуж она не вышла.

Стены дома украшали классические картины с ангелочками, лошадьми и женщинами в старинных платьях.

— Да, деточка, я коллекционер. Поэтому здесь так мрачновато. Вот та картина с ангелом и скрипкой была привезена в Рим в 1678 году. Ее нарисовал шут самого английского короля Карла Второго.

Она явно гордилась своими картинами. Это был второй день моего пребывания у нее. Весь первый день мы плакали и смотрели фотографии моих родителей… я рассказывала, как они погибли, а она просто гладила меня по голове и слала страшные проклятия Мартелли.

— Пока ты спала, я звонила своему сводному брату Франческо. Они согласны принять тебя в своей коммуне. Это маленькая деревенька, где все друг друга знают и не принимают особо чужаков. Свояк Франческо — Алехандро, католический священник, и все они богобоязненные прихожане. Никто и никогда не найдет тебя там.

— Спасибо вам… Мама не зря говорила, что вы ей даже не подруга. Вы ей, как сестра.

— И она мне, как сестра. Видит Бог, я много раз говорила ей… чтоб забирала тебя и…и уходила от Микеле. Бежала с тобой ко мне.

— Почему?

Мне всегда казалось, что мои родители были счастливы.

— Потому что твой отец, да упокой Господь его грешную душу, был страшным человеком. И именно поэтому его семью постигла такая ужасная участь.

— Нет. Отец был хорошим… добрым. Он любил нас с мамой и…

— Это мафия, Юлечка. Твой отец был мафиози, как и Мартелли. Он убивал людей, участвовал в ограблениях, нарушал закон. Вот почему его убили… Если бы Надя меня послушалась и уехала с тобой, то была бы сейчас жива. А ведь она хотела… Ей было страшно. Она хотела жить и потеряла слишком многое из-за твоего отца.

— Потеряла?

— Да, потеряла. Двоих своих детей!

— Они умерли от болезни!

— Нет. Не от болезни. В вашем доме была злонамеренная утечка газа, и дети задохнулись. Еще тогда твой отец был преступником, и его хотели убрать. Твоя мама тогда с ума сошла и перестала разговаривать. Несколько месяцев лежала в психиатрической клинике. Потом он увез ее за границу, где мы и познакомились, и потом… родилась ты, но он ничему не научился и сколотил себе новую банду.

Карие глаза Бьянки, наполненные гневом, сверкнули из-под очков.

— Я не прощу ему гибель твоей матери. Даже мертвому. — потом сдавила мои холодные руки. — И хватит об этом. Хватит. Мы спрячем тебя. Вечером сядешь на автобус, а там тебя встретит Роман — сын Франческо. Он хороший парень. Я всецело доверяю их семье. А у тебя будет все хорошо, деточка. Вот увидишь.

Глава четырнадцатая 2003 год

Сицилия. Палермо 2003 год

Добром не хочешь — силой научу

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Строчки часто шипами цепляются,

Пробивает насквозь… не страшно.

Распятая вряд ли раскается,

Её раны безумством раскрашены.

Главное, всё не напрасно…

Пусть решенья извечно спорные,

Я пишу тебе строчки красным,

А они становятся черными….

(с) Ульяна Соболева

«Когда-то я любила тебя. Да, для маленькой девочки Вереск ты был более, чем рыцарем в золотых доспехах. Ты был самим совершенством. Она мечтала о тебе, боготворила тебя и могла ради тебя даже умереть. Ты беспощадно разбил все ее мечты, украл ее детство, растоптал ее любовь, сделал из нее контейнер для сдачи крови, и она умерла. Знаешь, что такое смерть, Сальваторе? Смерть — это жирное, черное, вонючее НИКОГДА. Так вот, ее больше нет. И НИКОГДА не будет для тебя. Зато теперь есть я. И я буду счастлива. Я построю свою семью, я выйду замуж и рожу детей, я состарюсь рядом с любимым человеком, но им будешь НЕ ТЫ! А теперь попробуй найди меня, мерзкий Паук! Надеюсь, ты сдохнешь от злости и ярости!

С ненавистью НЕ твоя НЕ Вереск!»

Он прочел его тысячи раз. Читал, мял, хотел разорвать и не мог, потому что ему было необходимо читать его снова. Чтобы рычать от ярости, чтобы выть и сбивать руки в мясо о стены ее комнаты. Маленькая сучка обвела его вокруг пальца. Сбежала из-под носа. Посмеялась над ним. У нее было время писать сраные записки и класть их к нему под подушку. Она трогала своими невероятными пальчиками его постель… Постель, на которую он мечтал ее отнести на руках и любить всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Любить так, как никто и никогда на этом свете никого не любил.

— Ктооооо! Какая сука посмела ей помогать?! Какая мразь пошла против меня?

Он выстроил их в шеренгу. Всех работников дома, начиная с охраны и заканчивая поломойками и садовником. Целый отряд напротив бассейна. Прошелся несколько раз туда и обратно. Потом дернул затвором на пистолете и повернулся к ним. От страха все заметно вздрогнули. Он казался черной, хищной птицей в шелковой рубашке со стоячим воротником, наглухо застегнутой на все пуговицы. Его поступь была тяжелой. Как будто каждый шаг опускался камнем на головы всех, кому не посчастливилось разозлить Сальваторе ди Мартелли. И эти темные глаза, сверкающие из-под бровей, которые сошлись на переносице. Взгляд палача, вынесшего приговор и приготовившегося привести его в исполнение.

— Охрана! Сделать шаг вперед!

Около десяти человек шагнули к Сальве, и он размеренно, совершенно спокойно выстрелил каждому из них в ногу. Они падали с воплями, корчились от боли. Остальные побледнели, как мел, и закрыли глаза. Две горничные потеряли сознание. Он переступил через них, не обращая никакого внимания на всеобщую панику, тихий плач и раздающиеся молитвы.

— Вы — никчёмные, жалкие идиоты. Вы все останетесь без работы и без коленных чашечек. Ваши отступные покроют вам расходы на протезирование. И скажите спасибо, что остались в живых. А теперь! Внимание! Я повторю свой вопрос! Кто помог Джулии сбежать?

Подошел к повару и приподнял его лицо дулом пистолета.

— Ты, конечно же, не при чем. Ты всего лишь работаешь на кухне, но тот, кто это сделал, возьмет на себя ответственность за твою смерть.

— О нееет! Нет! Сжальтесь, синьор! Пожалуйста! Я всего лишь повар. Я из кухни не выхожу. Я в глаза не видел девушку, о которой вы говорите.

— Но тот, кто ей помог, молчит. А значит, вынес тебе смертный приговор. Здесь осталось еще два патрона. Умрешь ты и еще кто-то. Остальные будут уволены. Без выходного пособия и возможностей устроиться на другую работу в этой стране. Что тоже равносильно смерти. От голода.

Приставил пистолет к виску мальчишки.

— Какая мразь сняла браслет и провела девчонку к контейнеру? Считаю до трех. Раз. Два. Т…

— Ээээто…это ваш брат! Это он…он снял браслет.

Слабый голос послышался из толпы, и Сальва повернулся к говорившему. Им был высокий, крупный парень с длинными волосами, собранными в хвост. Программист, который отвечает за все электронное оборудование в доме. По совместительству кузен поваренка.

— Что ты сказал? Я сейчас забью эти слова в твою вонючую глотку!

Схватил парня за волосы и ткнул дуло пистолета ему в кадык.

— Ддддааа. Это он. Он приходил ко мне и просил…просил помочь ему взломать браслет. Обещал, что никто не узнает.

Обернулся и посмотрел на окно брата. Увидел, как тот отпрянул от шторы и исчез в глубине комнаты. Раскидывая в сторону людей, ринулся в дом, взбежал по лестнице и со всей дури забарабанил в дверь.

— Открывай! Немедленно открывай, Марко!

— Прекрати, Сальва. Умоляю. Хватит!

— Открой мне, или я вынесу эту дверь к такой-то матери!

— Не надооо!

Со всех сил ударил ногой, хрустнул замок, и двери распахнулись. Бледный, как смерть, Марко стоял напротив с одним костылем и, тяжело дыша, смотрел на старшего брата.

— Ты? — Сальваторе приблизился к нему. — Ты ее отпустил?

Марко судорожно сглотнул.

— Да! Это сделал я! Только не стреляй! Не надо! Не стреляй!

Он закрыл голову руками, упал на колени и начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Не стреляяяяй.

Сальваторе выронил пистолет и тоже упал на колени, обнял брата за плечи и привлек к себе, заставляя того положить голову к себе на плечо.

— Ты что? Марко! Ты с ума сошел? — обхватил его заплаканное лицо ладонями. — Я никогда тебя не обижу! Ты же мой брат! Даже если весь мир сгорит по твоей вине… я никогда тебя не трону.

Обнял снова и прижал к себе.

— Зачем ты это сделал? Зачем?

— Хотел… чтобы Вереск была свободна, хотел, чтобы она никогда не плакала… хотел…хотел, чтоб не умерла из-за меня и не теряла кровь. А я… я был бы виновен в ее гибели.

Сальва рассмеялся нервно, истерично. Продолжая сжимать пистолет в другой руке.

— Дурак, какой же ты дурак, Марко. У вас разная группа крови. Вереск не сдает для тебя кровь, иначе она бы давно умерла от того количества, что мы вводим тебе ежедневно… Это был способ спасти ее от гнева клана. Единственный способ оставить в живых дочь того, кто нарушил омерту и предал нашего отца.

Марко поднял голову и посмотрел брату в глаза.

— Она… не сдает для меня кровь?

— Не сдает… У нее берут незначительное количество, только для вида. Когда по ошибке взяли больше — расплатились жизнью.

— Любишь ее? — тихо и как-то обреченно спросил младший Мартелли.

— Я без нее сдохну… и только со мной она будет в безопасности. Скажи, куда она уехала?

Марко отвел взгляд, и Сальва рывком поднял его с пола.

— Соврал, значит… ради нее и меня смог бы убить.

Сальва прищурился и сдавил худые плечи Марко.

— Ты никогда не заставишь меня сделать такой выбор! А теперь скажи мне, где она! Ее никто не обидит. Я скорее вырвал бы себе ногти, чем с ее головы упал бы хоть один волосок. Я просто верну ее домой.

— Не знаю. Она не поехала туда, куда мы договаривались, и не вышла со мной на связь.

Перед глазами Сальваторе снова всплыла проклятая записка. И он стиснул пальцами плечи Марко.

— Никогда больше так не делай, брат! Не лезь в мои дела! Ясно? Я люблю тебя… я не причиню вреда твоему здоровью, но я способен на многое другое, что тебе не понравится. Не вынуждай меня разочаровываться в тебе и отправлять в специализированное заведение!

Марко весь подобрался, и в его глазах отразился страх.

— Вереск… мой друг.

Сальва схватил Марко за затылок и притянул к себе так, что их лбы почти соприкоснулись.

— Вереск МОЯ! И она всегда будет моей. Запомни это. Ничто и никто не помешает мне. Я найду ее и верну домой… а ты…, — он погладил брата по голове, — займись своим здоровьем. Врачи говорят, ты идешь на поправку, и скоро тебе не понадобятся переливания и постоянный уход. Тем более… ты вот-вот начнешь ходить без костыля.

Отпустил брата и направился к двери, засовывая пистолет за пояс сзади.

— Я буду молиться, чтобы ты ее не нашел! — крикнул Марко Сальве в спину.

Тот резко обернулся и впился взглядом в светло-карие глаза брата. Золотистая кайма радужки Паука, сверкнула сухим блеском.

— Зря потратишь время. Я ее из-под земли достану. Я ее найду в преисподней, — вернулся и наклонился к лицу Марко, — душу за нее дьяволу продам, и никто, и ничто меня не остановит! Ни отец, ни клан, ни даже ты!

******

Мне у них нравилось. Я нашла то, что так долго искала — спокойствие. Я нашла для себя приют, любовь и понимание. Меня не пугали их пуританские правила, обычаи. Наоборот, они создавали иллюзию защищенности.

Луиза и Франческо Геррарди оказались тихими, спокойными людьми, очень гостеприимными и милыми. Мне до боли не хватало поддержки и семьи. Я, как губка, впитывала их отношение к себе, их моральные ценности. Я научилась молиться по утрам, и за каждой трапезой, и перед сном. И… я рассказала им правду — кто я и почему приехала сюда. Рассказала и разрыдалась. Навзрыд, как маленький ребенок. Луиза гладила меня по голове натруженными руками, перебирала мои волосы и тихо приговаривала, что Бог не дает больше испытаний, чем мы можем выдержать. А мучители наши бывают наказаны настолько страшно, что сам ад содрогается от их жуткого воя. И я хотела, страстно хотела. Чтобы ад содрогнулся, когда Сальваторе ди Мартелли будет корчиться от боли. И знала, что именно сможет причинить ему эту боль — Я.

Рано или поздно возмездие случится.

Геррарди занимались разведением скота, у них была своя сыроварня, а их сын Роман возил мясо, сыры, молоко на рынок и отдавал на реализацию в торговые лавки. Он отличался от всех мужчин, которых я встречала ранее. Был очень молчалив и стеснителен. Всегда отводил свои голубые глаза, когда я пыталась поймать его взгляд.

Первые несколько дней он делал вид, что меня не существует. Мне казалось, что я ему очень не нравлюсь. Однажды, когда он доил корову, а я принесла свежее сено, молоко забрызгало ему шею, и я хотела вытереть капли платком, он вскочил с табурета и пулей вылетел из коровника.

— Ваш сын… он меня не любит. Может быть, ревнует к вам.

— Роман — особенный парень. У него берет время привыкнуть к людям и начать доверять. Бог не дал ему острый ум, не дал ему редкие таланты, не дал дар красноречия. Но он дал ему доброе сердце и работящие руки. Здесь — это самое главное. Он привыкнет, и вы подружитесь. Как можно не любить тебя, Юля? Ты слишком прекрасна, чтобы кто-либо оставался равнодушным.

Она была права, мы все же подружились. После рождения теленка Лулу. Слабого, вялого. Выходили вместе, поили из бутылочки. Роман мне нравился… Не как мужчина. Как брат. Мы дурачились вместе, он научил меня ловить рыбу острогой и собирать червей для приманки. Все свое свободное время я проводила в церковной школе. Помогала детям из коммуны делать уроки. И мне нравилось то, что я делаю. Как будто мне удалось вынырнуть из кошмара. Удалось стать снова человеком. Нужным, значимым, любимым.

Но затишье всегда бывает перед бурей. Потому что человек не может быть счастливым и спокойным слишком долго…

ОН начал мне сниться. Каждую ночь. Как будто нарочно влезал в мои сны. Раздирал их покровы. Преследовал меня, трогал своими руками, губами, давил своим сильным большим телом. И там, во сне мне нравилось то, что он делает. Я извивалась, кричала, молила не прекращать. Между ног зудело и пульсировало в ожидании того наслаждения, которое испытала с ним однажды. Во сне меня трясло от похоти и страсти. Я, задыхаясь, ловила чувственные, большие губы Сальвы… Мои руки сами скользили по телу. Трогая там, где касались его наглые, проклятые пальцы, сжимая грудь, трогая кончики сосков и содрогаясь всем телом, представляя его искаженное гримасой страсти лицо, с приоткрытым скривленным ртом, горящими бешеной жаждой глазами. И эта пульсация, до боли, до дрожи во все теле. Пока пальцы сами не находят ту самую вожделенную точку. Тот дергающийся узелок. Которого касались ворсинки вереска… там… в лесу. Едва пальцы дотрагиваются до него, и меня выгибает, раздирает от наслаждения, и я тону в адских глазах Сальваторе, извиваясь в оргазме.

«Даааа, Вереск, я же говорил тебе, ТЫ — МОЯ. Порочная, грязная девочка. Тебе хорошо? Ты кончала, представляя мои пальцы?»

А потом ощутила привкус крови во рту, на руках, под собой. Я тонула в этой крови… И я точно знала, чья она.

«Ты предала нас, Юля. Ты отдала свое сердце убийце. Смотри, что он сделал с нами, дочка… Мы мертвы. Нас больше нет. Как ты можешь любить и хотеть убийцу своих родителей? Ты….должна отомстить за нас. Кровь за кровь, Юля». Голос отца вырвал из жаркой истомы, прошелся ледяной плетью по разгоряченному телу.

Я просыпалась утром и ненавидела себя. Ненавидела свое тело, свое сердце. Свою душу. Ненавидела в себе всё, что так жаждало Паука. Мне было стыдно. Я терла мылом свои пальцы, пытаясь смыть с них въевшиеся следы собственного удовольствия.

С этого сна все началось. Как будто дьявол влез в мою жизнь на расстоянии и вывернул ее наизнанку. Но не сразу, а постепенно.

Утром, к молитве к нам пришел отец Алехандро и позвал Франческо на беседу. Их долго не было, и я видела, как Луиза озабоченно выглядывает в окно, прислушивается к их голосам и посматривает на меня.

Они вернулись, когда завтрак уже остыл. Франческо выглядел расстроенным и растерянным.

— Что случилось, Святой Отец?

— Ко мне приходят люди и… они озабочены пребыванием девушки в нашей коммуне. Она вносит раздор и подталкивает к греху. Я не могу открывать тайну исповеди… но это правда. Многие мужчины в деревне борются с искушением, видя здесь незамужнюю красивую девушку.

— И… и что теперь делать?

— Она должна выйти замуж… или уехать.

Луиза в ярости поставила графин с водой на стол.

— Я не собираюсь принуждать ее к замужеству. Мы дали ей приют. Как можно ставить такие условия?

— Наша община, Лу, не принимает чужаков. У нас свои законы, и вы все живете по ним. Количество времени, отведенное для пребывания чужака — полгода. А эта девушка здесь уже намного больше.

Мое сердце тревожно колотилось, в горле пересохло. Я с ужасом думала о том. Что мне придется уехать. Куда? Я так привыкла к ним, я полюбила их, я надежно спряталась.

— За кого выйдет замуж? Никто не приходил ее сватать. Ты и сам знаешь, у нас в деревне нет неженатых парней…

— Есть, — возразил Алехандро, — твой сын.

Я быстро посмотрела на Романа. Он с невозмутимым видом оторвал кусок булки и прожевал, не глядя на родителей и священника. А потом вдруг громко сказал.

— Если она согласится — я женюсь.

И я согласилась. Я бы согласилась на что угодно, лишь бы ОН никогда меня не нашел. И тогда я еще верила. Что не найдет. Что я надежно спряталась. Ведь прошло больше года, и никто меня не искал…

* * *

— Не бойся, Юля, я ни к чему тебя принуждать не буду.

Мы ехали на рынок на старой машине Франческо продать мясо и купить нам кольца. Помолвка состоялась, и нас уже поздравил каждый житель деревни. Теперь я официально считалась невестой Геррарди.

— Я не боюсь.

— Знаю, что не боишься… а еще знаю, что не любишь меня. И никогда не полюбишь.

Я повернулась к нему, посмотрела на упрямый профиль, соломенные волосы, четкую линию губ.

— Откуда знаешь?

— Когда человек любит, все его чувства обостряются. И он болезненно ощущает невзаимность, на подсознательном уровне. А еще… видит таких, же больных, как и он сам. Ты больна не мной. Но симптомы похожи.

— Ты ошибся. Я никого не люблю!

Отвернулась к окну.

— Я не умею любить. Только ненавидеть.

— Через несколько лет, если у нас не будет детей, мы сможем расторгнуть брак, но уже никто не посмеет выгнать тебя из общины.

И сжал мою руку.

— А я буду счастлив, что мог быть с тобой рядом и называть своей женой.

Роман любил меня. По-настоящему, чисто, открыто. Когда блага любимого ставишь выше своих, когда чужое счастье занимает первое место и нет эгоизма. Но я оказалась подлой, я собиралась воспользоваться его любовью, чтобы как можно дольше прятаться о того, кого любила сама.

Глава пятнадцатая 2005 год

Италия. Сан-Биаджо 2005 год

Ты умеешь любить…

Зверски, голодно,

Отрезая пути к отступлению,

Отрезвляя циничным холодом

И ломая сопротивление.

Оставляя ожоги…

Пятнами…

В каждой клеточке…

По автографу

Там, под кожей…

Надежно спрятаны…

Несводимые иероглифы.

Под копирку…

Такими же буквами…

Под броней изо льда и пламени

Не зажившими, старыми шрамами,

Что когда-то тебе оставила…

Нескончаемо…

До безумия…

Обещая однажды убить…

Очень нежно…

И непредсказуемо…

Ты умеешь МЕНЯ любить…

© Ульяна Соболева

Его не было несколько дней. Как передышка или глоток свежего воздуха. Ощущение, будто руки развязали и ослабили ошейник. Я даже вышла на улицу, гуляла в саду. Когда-то, будучи маленькой и наивной, я мечтала войти в этот дом невестой Сальваторе, а сейчас…сейчас я думала о том, что с радостью приехала бы сюда на похороны. ЕГО похороны. Даже представляла себя во всем черном, представляла, как опускают гроб в могилу и ставят огромный деревянный крест. С табличкой «Сальваторе ди Мартелли». Внутри меня взрывается триумф и адская боль.

А потом… Не знаю, что потом. Наверное, пошла бы в вересковое поле, раздвигая руками мягкие колосья, ступая босыми ногами по теплой земле. К воде. Шла бы вперед, все дальше и дальше, глубже и глубже, пока свобода не станет врываться в легкие, и мое легкое, чистое тело не ляжет на мелкую гальку, устилающую дно, и сквозь толщу воды я буду видеть голубое небо и колышущиеся колосья вереска, а вдалеке слышались бы наши голоса… Верзилы и маленькой девочки. Ведь она не смирилась бы с его смертью. Она бы не смогла жить дальше без него…

Пение птиц и свежий воздух бодрили и создавали иллюзию свободы. Но на самом деле я по-прежнему в тюрьме, изменились лишь условия пребывания в ней. Мой Палач дал мне иной статус и права. Теперь слуги не смотрели мне в глаза, склоняли головы и выполняли мой малейший каприз. Наверное, Паук, считал, что таким образом можно стереть все кровавые воспоминания из моей памяти.

Ноги сами понесли к беседке и яме за ней. Но меня ожидал интересный сюрприз — никакой ямы уже не было. Ровная земля, трава и клумбы с… вереском. Сердце тихонько дернулось. Восторг вперемешку с суеверным страхом. Как будто внутри меня живут два человека. И каждый испытывает совершенно полярные эмоции… и от этого можно сойти с ума. Так не бывает. Невозможно так люто любить и так же люто ненавидеть.

— Он приказал закопать ее, когда ты сбежала… Закопать вместе с тремя охранниками, которые пропустили машину с мусором без тщательной проверки.

Голос Марко заставил резко обернуться, и внутри кольнуло жутким ощущением собственной вины. Сколькие еще умрут из-за меня? Как долго будет продолжаться это безумие? Я приношу людям горе, боль и жуткие потери. Тащу за собой шлейф горя и боли, черный шлейф вечности.

— А потом посадил здесь вереск. Лично. Копал землю руками и таскал воду ведрами. — Марко прошелся к клумбам и тронул цветы носком туфли. — За ними следит садовник… У этих цветов…, — он засмеялся, — свой собственный раб. Он приходит каждый день и на коленях ползает в этой клумбе, выбирает сорняки.

И мне не понятно — он то ли насмехается, то ли говорит с горечью.

Марко изменился за это время. Ушла сильная бледность с лица, пропали страшные синяки под глазами. Спина стала ровнее, он снял очки и даже начал казаться симпатичным. Наверняка, девушки находят его привлекательным. В элегантной рубашке, модных штанах и с длинной прической он казался чуть старше и серьезнее. На его щеках такая же легкая щетина, как раньше носил Сальва. Они даже стали чем-то похожи. Словно копия брата, только нарисованная пастельными карандашами с другого ракурса.

Но, наверное, трудно избавиться от воспоминаний и привычных ощущений. Для меня Марко остался болезненным юношей, с сутулой спиной, толстыми очками, вызывающий щемящую жалость. Как младший брат… но еще больше (наверное, стыдно так думать) он мне напоминал больную собаку с преданными глазами, ласковую и немного раздражающую фанатичной любовью. Да, я знала, что Марко меня любит. Женщины всегда такое видят и чувствуют. Но его любовь… она не вызывала уважения, не вызывала ничего, кроме отчаянного желания избавиться от нее. Как будто тяготила, заставляла чувствовать себя обязанной.

— Ты изменился. Почти не похож на себя прежнего. Вырос, возмужал.

Наверное, для него это прозвучало, как комплимент, и он улыбнулся. Похож все же на Сальву. Улыбка преображала его лицо. Она ему шла намного больше, чем вечная скорбь и озабоченность неземными материями.

— Да, мне намного лучше. Занялся спортом, изучаю право и уже помогаю отцу. Теперь я веду всю юридическую документацию семьи.

Гордится и доволен собой. Даже я за него порадовалась. Они оба фанатично любили своего отца и им было важно его мнение. Когда-то Марко рассказывал ей о том, как отец похвалил его за удачно сданные экзамены, и эта похвала была сродни полету.

— Ты молодец. Ты всегда был хорошим и целеустремленным мальчиком… Спасибо тебе за помощь. Без тебя я бы не смогла сбежать… Ты так много сделал для меня, Марко.

Парень подошел к одному из цветков вереска и вдруг безжалостно его раздавил подошвой ботинка.

— Она была напрасной! Ничего не вышло!

— Ну почему? Два года свободы многое для меня значили. И если бы не ты, у меня бы их не было.

Парень поднял голову и мрачно посмотрел мне в глаза.

— Теперь ее у тебя никогда не будет! Ты стала его женой!

Прозвучало очень зло, необычайно зло для Марко. Я привыкла видеть его другим. Мне всегда казалось, что он добрый и нежный мальчик. Не способный на ярость. Наверное, я во многом ошибалась. И в отношении него тоже.

— Да…теперь я стала женой твоего брата.

Раздавил еще один цветок.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Говорить о том, что это было против моей воли, бесполезно. Он и так все знает, и поэтому его злость мне непонятна. Как будто в этом браке есть и доля моей вины.

— Если бы ты поехала туда, куда сказал я — он бы тебя не нашел! — и тут же ушел от конфликта. — Ладно. Мне пора. Надо рассматривать иски против отца.

Развернулся и направился в сторону дома, а я заметила, как он прихрамывает на левую ногу.

— Марко!

Обернулся.

— Я рада, что у тебя все хорошо… прости, что так эгоистично оставила тебя без донора.

Продолжил идти к дому, а я смотрела на раздавленный цветок и чувствовала его удушливый запах. Теперь он ассоциировался у меня только со смертью.

* * *

Теплые струи воды падали на разгоряченное тело. Летняя жара никогда раньше не напрягала, а сейчас казалась удушливой и сводящей с ума. Кондиционеры в огромном доме, конечно, спасали, но после улицы тело казалось липким и грязным. Прохладная влага остудила голову, заставила расслабиться напряженное тело.

Закрыв глаза, я намыливала кожу мылом… но даже оно пахло вереском. Моя комната, постельное белье, цветы. Все сиреневого цвета. Как будто Паук устроил культ этого оттенка во всем доме.

Прислонилась лбом к мраморному кафелю и прикрыла глаза. В очередной раз обуреваемая горьким разочарованием и тоской. Единственный мужчина, которого я желала, моя первая и единственная любовь, оказался моим врагом, причиной моего сиротства, моей болью, стыдом и сожалением… И никогда нам не быть вместе. Между нами могилы наших близких, между нами реки крови, между нами невозможность… А ведь когда-то я любила слышать тихое «Вереск» его голосом. Даже в моем имени было это сокровенное сумасшествие. Вся яростная страстность его дикой натуры.

Он растоптал все мои мечты… О, как же я ненавидела его и за это тоже… Возможно, даже больше, чем за смерть моих родителей. Ненавидела за то, что он… он был их палачом. Их и нашей любви. Лишил меня права любить его, хотеть… быть с ним счастливой и не презирать себя за это.

Закрыла глаза, принюхиваясь к запаху мыла, поглаживая его пальцами. В душе всплеском былая нежность к воспоминаниям и зависть к прошлому, где мы были такими беззаботными. Сквозь прозрачную массу просвечивался цветок, окруженный тоненькими трещинками, как паутиной.

— Ты пахнешь намного слаще. Каждый твой волосок, каждая мурашка на твоей божественной коже сводит с ума своим диким ароматом… Два года вдали от тебя были адом. Два года я землю рыл, чтобы найти тебя, Вереск. Тебе никогда от меня не спрятаться… я, как животное, найду тебя по запаху.

Хриплый голос над затылком, и по телу прошла дрожь. От неожиданности пальцы разжались, но большая, смуглая ладонь поймала кусок мыла. Я услышала, как он шумно к нему принюхался, а потом так же потянул запах моих волос.

— Чертовая ерунда по сравнению с оригиналом… Оно сделано на заказ, — горячая ладонь скользнула по моей спине, вдоль позвоночника, — из того самого вереска. Я скучал по тебе…

Ткнулся лбом мне в затылок, смял волосы жадной рукой.

— Уйди! — настойчиво, стиснув челюсти и сжав руки в кулаки. Осознавая, что он видит меня сейчас совершенно голую… и я беззащитна против него. Эта беззащитность вызывает панический ужас стать ему покорной. Как и его нежность. Она намного страшнее ярости.

— Я только пришел, — прошептал над самым ухом и сильно укусил за мочку, заставляя вздрогнуть. Пальцы очертили каждый позвонок, вызывая мурашки на коже.

— Я искал сравнение с тобой, я трогал самые дорогие шелка, самый великолепный атлас и… ни хера… они шершавые, по сравнению с твоим телом.

— Не смей ко мне прикасаться своими мерзкими лапами!

Услышала ядовитый смешок, и ладонь перестала прожигать ментальные раны на моей спине.

— Для того, чтобы оттрахать тебя, мне не нужны руки! Запомни, Вереск, я могу заставить тебя корчиться от удовольствия, не прикасаясь пальцами.

— Убирайся!

С облегчением ощутила, как он отстранился, и тут же дернулась, когда сильная струя душа прошлась вдоль позвоночника и ударила по ягодицам. И он тут же развернул меня лицом к себе.

— Гуляла сегодня по двору? Устроила себе экскурсию?

Тяжело дыша, стараюсь не смотреть на его мокрое лицо, на голое мощное тело. Он пахнет потом, парфюмом и сигаретами. Мне кажется, что его смуглая кожа, если тронуть ее губами, такая же соленая, как мои слезы.

— Сходила на братскую могилу? — дышит мне в губы. — Видела, сколько там цветов?

— Ты жуткое чудовище.

Смотрит на мою грудь, на мои губы, на мой живот, и ноздри начинают раздуваться, губы кривит звериный голод. Только на его лице можно прочесть такую болезненную и пугающую по своей силе страсть, доводящую до трепета.

— Подними руки, Вереск!

— Нет!

— Нет? Кого мне там закопать еще? Может быть, привезти священника? Или твоего бывшего жениха выдернуть из реанимации, где ему пересадили почку, и закопать живьем у тебя на глазах?

— Он жив? — воскликнула я.

А Паук сдавил мое запястье до хруста.

— Как думаешь, на чьи деньги? Все ради тебя, девочка. Радуйся тише. Не вынуждай меня пожалеть об этом. Подними руки.

Медленно подняла руки вверх, и он сдавил их своей ручищей вместе над моей головой.

— Вот так. Умная, послушная девочка.

Струя воды прошлась по моим ключицам, по груди, по соскам, заставляя закусить нижнюю губу от невыносимо сильных ощущений. В этот раз не было медленности, в этот раз все случилось очень быстро. Напор воды устремился мне между ног с такой мощью, что шанса увернуться, вытерпеть, избежать не осталось. Я ощутила безжалостную вибрацию воды и жадно жестокие губы Сальвы на своих губах. Он водрался в мой рот, удерживая за руки, вламываясь языком между стиснутых зубов, кусая мой язык, толкаясь в небо, вылизывая десна и вращая струей воды вверх-вниз неумолимо быстро.

Проклятый, развратный дьявол. Порочный, наглый, циничный. Он прекрасно знал, что делает. Чувствуя приближение необратимого удовольствия, начала вырываться, дергаться всем телом, но он, удерживая насильно за руки, устремил воду туда, где от наслаждения все горело, разрывалось, пока я не затряслась, не задергалась в едчайших конвульсиях оргазма. Сокрушительного настолько, что ему пришлось подхватить меня за талию, удерживая, чтоб не упала, заглядывая мне в пьяные глаза.

— И ни одного прикосновения мерзкими лапами.

С гадским триумфом, не удержалась, подалась вперед и изо всех сил укусила за губу, так, что его кровь брызнула мне в рот. В ответ услышала тихий смех.

— Вкусно? Нет ничего слаще крови врага, Вереск. — вытер губу и вдруг схватил меня за волосы, опуская на колени, заставляя тут же зажмуриться, когда его вздыбленный член оказался на уровне моих глаз. Никогда не видела мужской половой орган настолько близко, не ощущала мускусный запах голой плоти так явственно. Стало страшно и сердце заколотилось с адской силой. — Открой глаза! Не зли меня!

Подняла веки, заливаясь краской, видя перед собой сильные ноги, плоский живот, выбритый пах, гладкую мошонку и сам пенис. Он подрагивает у моего лица. Покрытый сеткой выпирающих вен, пульсирующих под тонкой кожей, слегка сдвинутой с большой, налитой кровью головки, похожей на огромную спелую черешню. Судорожно глотнула воздух… не веря, что он мог быть во мне и не разорвать на части, не покалечить. Испытывая фантомную боль внизу живота и адское желание сбежать прямо сейчас… и в то же время порочную, развратную завороженность с мыслями о том, что этот дьявол прекрасен везде. О том, что он создан для того, чтобы погубить мою душу, мое сердце, сломать меня навсегда…

— А теперь отдавай долг… возьми его руками и открой рот.

Я презрительно скривилась, изображая рвотный рефлекс.

— Ты мне отвратителен! Пусть это делают твои грязные шлюхи!

И улыбка пропала с лица Сальвы. На нем появилось то самое страшное выражение невыносимой звериной жестокости. Рывком, за волосы поднял меня на ноги, всматриваясь в мои глаза тем самым, жутким взглядом чокнутого маньяка.

— Сама приползешь и будешь просить отсосать.

— Никогда!

— Никогда не говори НИКОГДА, Вереск. Приползёшь. Я обещаю!

— Скорее сдохну.

— И не мечтай!

Развернул спиной к себе, вдавил животом в кафель.

— Пришло время исполнить супружеский долг. Громко и с криками.

И, да, я закричала, когда почувствовала, как его член надавил на вход во влагалище. Посмотрела на сильные пальцы на кафеле, напряженные до белизны, на свое лицо, отраженное, как в зеркале, на его дикий оскал и закричала:

— Нет… пожалуйста… нет…. Ты убил всех, кто мне дорог… не убивай и меня… не убивай. — слезы покатились по щекам. — Я не хочу так… не могу так.

— Бл***дь! — несколько раз ударил кулаком по плитке. Сзади хлопнула дверь, а я смотрела, как его кровь стекает по серо-сиреневому мрамору и капает в воду.

Глава шестнадцатая 2005 год

Италия. Сан-Биаджо

2005 год

Тяжелым ритмом

Слышу пульсы…

Игра в игре…

На выживание…

Все кольца намертво…

Не пустит.

Нет "влево", "вправо"

Ожидание…

Проклятый вкус

Морского бриза

С ресниц на губы

Каплей соли

В душе размазаны

Эскизы…

Черновиками…

Цвета боли.

(с) Ульяна Соболева

Прогулки по саду стали моим единственным развлечением и единственным местом, где я могла побыть наедине с собой. В доме постоянно сновали слуги, перестилали постель, двигали туда-сюда шторы. Уносили и приносили цветы. У Мартелли всегда кто-то гостил. Итальянское гостеприимство здесь дошло до абсурда. Кузина дяди тетиной пятиюродной сестры с собаками мужа троюродной бабушки, с внуками и их женами и мужьями.

Я старалась ни с кем из них не встречаться, не разговаривать, не сталкиваться. Они для меня такие же враги, как и все Мартелли.

Сальваторе не настаивал на нашем знакомстве, как и на общении. И я была этому рада. Я бы не смогла улыбаться и строить из себя примерную жену. С Марко мы теперь не общались. Он меня избегал, а я… я была бы и рада нашему общению, но настаивать не смела. Только рядом с Марко я чувствовала себя виноватой в том, что сделал мой отец. Как будто это распространялось и на меня.

В тот вечер я столкнулась с гостями случайно. Если бы могла, я бы избежала этой встречи, но они заметили меня неподалеку от беседки. Очередные родственники или друзья приехали на пиршество по случаю дня рождения Альфонсо. Две подпрестарелые тетушки с мелкими собачками и Марко сопровождали моего свекра на прогулке и громко обсуждали, с какой стороны усадьбы будет лучше виден фейерверк. Несколько дней назад из окна своей спальни я видела, как эти люди приехали, с ними, еще была девушка с очень яркой, вызывающей внешностью, молодой парень и мужчина возраста моего свекра. Видимо, для Мартелли эти гости были очень важны. Их встречали на улице всем семейством, угостили вином. Впервые видела, как отец Сальвы улыбался и разводил руками, приглашая в объятия.

— Ооо, кто это у тебя там бродит в одиночестве, Аль? Не твоя ли это загадочная невестка?

Сбегать уже было поздно, и я застыла на месте, стиснув пальцы. Я помнила слова Аля… еще когда Сальва швырнул скатерть в окно.

«Я не хочу с ней пересекаться даже случайно. Для меня — она враг в доме. Ты пошел против моей воли, и я никогда не приму эту тварь, как свою дочь!»

— Пусть подойдет сюда. Я издалека очень плохо вижу.

Одна из тетушек смотрела на меня сквозь очки и изучала, как подопытное насекомое. Они не поздоровались, не представились. Я быстро посмотрела на свекра, потом на одну из тетушек.

— Хм. Что он в ней нашел? Худая, плоская. Не то, что наша Лаура. Я говорила тебе, Альфонсо — Сальваторе должен был жениться на моей внучке! Она создана для материнства… а эта вряд ли даже одного сможет выносить.

А Лаура, судя по всему, та самая эта яркая брюнетка с выпяченными губами и длинноватым носом, с огромными карими глазами аля Софи Лорен и с таким же выпирающим бюстом. Да, я успела ее рассмотреть. Особенно когда Сальваторе ее обнял. Вообще у итальянцев принято облизывать друг друга с ног до головы при встрече даже с лютыми врагами.

— У Сальвы дурной вкус. Он так же волочился за той блондинкой… как ее? Не помню. Но даже она была лучше этой пигалицы. Напомни, чья она дочь?

— Это не важно. Ее отец недостоин даже воспоминаний о нем. А этой просто повезло. Сальва пожалел ее. Думаю, этот брак будет недолгим.

Они говорили обо мне так, будто меня там нет, будто обсуждают со стороны какую-то вещь. Не удержалась, не смогла утерпеть, даже несмотря на предостерегающие жесты Марко.

— Видимо, мой муж не любит плодовитых свиноматок, в отличие от своего отца!

Теперь они все смотрели на меня. Теперь я появилась, перестала быть невидимкой. Глаза тетушек округлились, лица вытянулись.

— Это…это что за наглость? Как она смеет, Аль?

— Твоя невестка наглая и дерзкая!

Вскричала та, что осматривала меня через очки, придерживая их руками, как пенсне.

— Ты! Что себе позволяешь, дрянь? — Альфонсо скривил тонкие губы и изо всех сил ударил меня палкой. От неожиданности я упала, попыталась закрыть себя руками, и он обрушил мне на спину град ударов. Трость больно впивалась в ребра, попадала по голове.

— Шлюха! Мерзкая сучка! Проклятое отродье! Тебя не будет в нашем доме! Я все сделаю, чтоб ты исчезла, чтоб ты… чтоб ты сдохла! Тебе сказано было сидеть в комнате! Не позорить нас!

— Аль! Прекрати! — взмолились тетушки.

— Папаааа! — Марко перехватил руки отца, быстро посмотрел на меня, а я попятилась по траве назад, вскочила на ноги и побежала куда глаза глядят. Куда-то вглубь сада, не видя ничего перед собой.

Это ненависть. Огнедышащая, жуткая, ядовитая. От нее хочется орать, выть, рвать на себе волосы. Впереди беседка. Туда, укрыться, упасть на пол и колотить руками по бетонному полу… Но я слышу голос и… тяжело дыша, впитываю его каждой порой.

— Приехала, потому что соскучилась по мне?

Я вижу ее лицо. Смуглое, с острым подбородком. Томные, горящие глаза и его руку… с проклятыми татуировками. Она ласкает ее скулу, убирает курчавые черные волосы с лица. А меня от каждого его прикосновения полосует плетью по нервам. Как будто дотрагивается и режет сердце лезвием. Пока его отец унижает меня, он флиртует с какой-то девкой.

— Изнывала без тебя. Ты поторопился жениться… Сальва. Но мне это не мешает.

— И сильно ты скучала, Лаура?… — большой палец обвел ее жирные губы, и тошнота подступила к горлу, подобралась к самой гортани, как будто я раскусила битое стекло и тщетно пытаюсь проглотить.

Он позволил ей опуститься на колени, прихватив за волосы на затылке, позволил расстегивать ширинку, глядя на нее сверху вниз, предвкушая то, что она собиралась сделать… То, чего не сделала я… Избитая, израненная телом и душой, я смотрела на эту сцену и понимала, что завидую ей и люто ненавижу. Завидую, потому что хотела с ним всего. Брать его член в рот, распахивать перед ним ноги, отдаваться со всей страстью, подчиняясь его адскому темпераменту, позволять учить себя всему, что может принести ему удовольствие… но не могу, никогда себе не позволю. А она может… и он… он может выбирать, какую шлюху трахать вместо меня. Ему все равно. Они или я.

Красивый, сексуальный и развратный Паук. Ненавистный Паук. Мне видно его со спины. Видна четкая линия скулы, резкий, хищный профиль и опущенные вниз длинные ресницы. В неизменной черной рубашке, расставил ноги в стороны. Одна рука вцепилась в балку, второй держит в хвосте волосы своей гостьи. Чмокающий звук и его стон заставляют побледнеть, ощутить, как вся кровь отхлынула от сердца. Как стекло оцарапало вены, порезало нервы. Хрустнула веткой, и он обернулся, посмотрел на меня тяжелым взглядом из-под широких век. А потом яростно вцепился в голову девушки и принялся делать ритмичные движения бедрами, не сводя с меня пьяного взгляда, толкаться в ее рот. Словно показывая, что есть и не брезгливые… Ублюдок! Ненавижу! Как же дьявольски и люто я его ненавижу! И сучку эту черноволосую… чмокала своими губешками. Твари. Оба. Оба проклятые, ненавистные твари!

Развернулась и шатаясь пошла к дому… к тюрьме, где меня ненавидят, где палач распоряжается моей жизнью, где об меня безнаказанно ломают трость и называют шлюхой.

А ведь я жена ди Мартелли. ЖЕНА!

Меня пронзило адской волной ярости, сумасбродной идеей, дикой злостью. Я нагло открыла бар и достала самый дорогой виски, унесла с собой в комнату. Раньше никогда не пила спиртное, а сейчас… мне хотелось анестезии. Мне хотелось ни о чем не думать, хотелось заставить их всех осатанеть.

Не знаю, сколько глотков виски я сделала, но боль и ярость отступили… пришло какое-то отупляющее чувство решимости. Я пошла в комнату покойной синьоры ди Мартелли. Распахнула ее шкаф и, чуть пошатываясь, вытащила все ее платья. Вещи. Обувь.

Выбрала самые вызывающие из них. Сегодня вечеринка, посвященная свекру? Праздник, на который меня никто не звал? С кухни доносятся запахи еды, а в саду готовятся к фейерверку. Я тоже буду праздновать. Вместе с ними. Я же член их семьи. Отметим День рождения Аля. Сделаю ему подарок. Ему и проклятому Пауку.

Остановилась перед зеркалом и посмотрела на свое отражение. Короткое платье едва прикрывает задницу, колготки сеточкой обтянули ноги, туфли на высоченном каблуке сели как влитые. Этого мало. Надо накраситься. Как он меня назвал? Шлюха? Буду соответствовать!

Открыла ящик комода и загребла всей ладонью косметику. Сегодня они познакомятся с женой Сальваторе. Увидят ее во всей красе. Я не собираюсь прятаться. Я собираюсь устроить своему мужу адский вечер… а он пусть зажимается со свей итальянкой, со своей минетчицей Лаурой. По его члену она соскучилась. Чтоб драл ее. Вот чего она приехала.

Да… это была ревность, я и не отрицала. Она была черной. Ядовитой. Мрачной. Мне хотелось убить эту девку. И его. Воткнуть ему в грудь кинжал. Глубоко, в самое сердце. Я бы даже сделала глоток его крови… Она была бы такой же вкусной и горькой, как виски.

И я непременно это сделаю. Сегодня же вечером. Я причиню ему боль. Я постараюсь, чтобы его от нее скрутило пополам. Ведь к нам в гости приехал Джино. Тот самый Джино, который не отличался высокой моралью и не брезговал развращать малолеток… Вряд ли он побрезгует женой Сальваторе… Ненавистного Сальваторе, который сломал ему пальцы.

Глава семнадцатая 2005 год

Италия. Сан-Биаджо

2005 год

Не слышу…чувствую…

Впилась…

Триумф…

И дьявольский оскал.

В когтях сжимает…

Рвано дышит…

Дрожит в поверхности зеркал

Зрачков… расширенных…

Под кайфом…

Под ошалелым эндорфином

Вдыхая полосами…Кожу…

На скулах…

Личным кокаином

Вгрызаясь в душу…

Остро…жадно…

Петлей…ошейником…

Узлами…

Дрожащим голосом…

От жажды

Хрипит и молит

О пощаде

Сдалась…

Обнажена…

Раскрыта…

Где гордость…?

Ржавыми гвоздями

К убитой совести пришита…

Трепещет в языках огня…

Танцует… танго над обрывом

По нервам…голодно…

С надрывом…

И с осознанием — ТВОЯ!

© Ульяна Соболева

Смотрела на свое отражение… долго смотрела.

«Я учила вас одеваться, как леди, синьорита Джулия, а у вас дурной вкус и страсть к блесткам. Так одеваются только гулящие женщины. Немедленно наденьте наряд, который я для вас выбрала!»

Мамииии, моя любимая Мами. Как же мне тебя не хватает. Я бы все отдала, чтобы увидеть тебя снова и услышать твое ворчание.

Ушла к себе в комнату, придерживаясь за стену. Снизу раздаются голоса и громкая музыка. Они веселятся. У них чертов праздник. Отпила из бутылки еще глоток виски и пошла в самое пекло. Помирать так с музыкой. Так говорил мой отец, когда у него было хорошее настроение, и он творил какие-то сумасбродства, за которые нас ругала потом мама. Я не верила, что отец мог быть подонком… как описывала Бьянка. Дети всегда хотят верить в святость своих родителей, для них они, подобно богам, неприкосновенны. И я верила.

Когда я вошла в зал, полный гостей, надо было видеть их лица, их выпученные глаза. Они все перестали танцевать, смолкли разговоры. Мужчины сидели за столом и играли в карты, они не смотрели в мою сторону. На своеобразной сцене пел какой-то музыкантишка и бренчал на гитаре. Довольно-таки бездарно. Поискала глазами Сальваторе, но его здесь не оказалось, как и отца Джино. Что ж, он ведь появится. Да и какая разница. Я устрою себе праздник и без него.

Под всеобщие любопытные взгляды я влезла на сцену и отобрала у певца микрофон.

— Дорогой мой, Альфонсо ди Мартелли!

Мой голос заставил мужчин обернуться в мою сторону. Надо отдать должное моему свекру, он не вскочил, остался на месте, только рука сжалась в кулак. Альфонсо устремил на меня взгляд, полный ненависти. Я отыскала взглядом Джино и призывно ему улыбнулась, темный взгляд сверкнул в ответ похотью, и губы растянулись в усмешке. Марко, сидящий рядом с кузеном, обернулся. Посмотрел на Джино, потом на меня и прищурился. Да, я пришла поиграть, и ты мне не помешаешь сегодня.

— Дорогой папаааа, поздравляю вас с юбилеем и передаю привет от моей семьи, они все искренне и с нетерпением ждут вас в гости и уверены, что вы очень скоро встретитесь. Позвольте вам спеть самую любимую песню моего отца.

Альфонсо улыбнулся, изо всех сил делая вид, что ему нравится мое поздравление. Он позеленел, а я нежно ему улыбнулась в ответ и затянула знаменитую песенку Мерлин Монро, которую исполняла на каждом дне рождения у себя дома… и Альфонсо должен был это помнить. Я манерно пожимала плечами, поправляла распущенные волосы, приподнимала юбку, обнажая ноги еще больше. Кто-то из пьяных гостей начал мне подпевать, затем влились почти все… кроме убийц. Кроме тех, кто участвовал в расправе и знал, что только что я пожелала отцу своего мужа скорой смерти. Где же сам Паук, почему не услышал и не увидел моей дерзости? Или он трахает свою сучку? Хотя нет. Вот она. Смотрит на меня с презрением. Рада моему унижению.

— Кто эта красавица на сцене?

— Иди к нам детка!

Покрикивали какие-то незнакомые мне мужчины, неудачники, которые не узнали во мне саму синьору ди Мартелли, пока Альфонсо смотрел на меня исподлобья и трясся от ярости. Ничего, дорогой мой свекр. Сегодня всем будет весело. Остальные наблюдали молча, и я ощущала, как накаляется атмосфера, как сгущается и электризуется воздух. Спустилась с подиума и, пританцовывая, подошла к столу, сцапала бокал Джино и нагло сделала глубокий глоток.

— Уйди к себе в комнату! — прошипел Марко, но я пожала голыми плечами.

— С чего бы? Сегодня праздник. Я хочу веселиться! Хочу танцевать! У твоего папочки день рождения, и я пришла его поздравить.

— Ты пьяная! Сальва увидит, и быть беде!

— Я его не боюсь! А ты, даааа! Трус! Маленький трусливый Марко!

Расхохоталась и влилась в толпу танцующих, покачивая бедрами, потряхивая распущенными волосами. Деланное, истеричное веселье помогало не сойти с ума.

Пританцовывая, я протянула руку Джино.

— Потанцуй со мной, красавчик.

Удар кулака по столу, и вся посуда со звоном подпрыгнула. Это свекр выразил свой протест, а мне было плевать. Разве не он назвал меня шлюшкой.

Джино повелся на провокацию и встал со своего места.

— Почему бы и нет, невестка. Ты сегодня рвешь танцпол. Жаль, мой двоюродный братец так занят переговорами с моим отцом и партнерами, что не видит эту охеренную сексуальную малышку.

— Джино!

— Дядя, мы просто потанцуем. Не стоит устраивать скандал! — подмигнул он Альфонсо.

Когда проходила мимо свекра, услышала его шипение:

— Пусть мой сын увидит эту грязь, поймет, что ты за падаль, и вышвырнет из нашего дома.

Ничего. Увидит. Непременно увидит. Переговоры не вечные, а я буду развлекаться целый вечер. Обнимая Джино за шею и потираясь о него всем телом, горячо зашептала ему на ухо:

— Знаешь, я никогда раньше не говорила… но все эти годы я жалела, что тогда не согласилась поиграть с тобой. Может быть, сейчас я была бы твоей женой, а не Паука.

Рука парня сдавила мою талию, и он прижал меня к себе, увлекая ближе к лестнице, там, где темно.

— Зря погорячилась, да? — скалясь и триумфально улыбаясь спросил Джино. Уже изрядно захмелевший. — Насчет жены ты загнула, но содержанкой я бы тебя взял.

— Очень зря погорячилась. Но еще не поздно все исправить. Трахнешь жену своего кузена, Джино?

— Охренеть! — осматривая меня осоловевшим взглядом.

— Идем… — прошептала и потянула его за руку на улицу, в сад.

Я вела его к той самой беседке, завлекала, истерично смеясь, запрокидывая голову и чувствуя головокружение от собственной наглости, свободы и от понимания, что я творю нечто ужасное и немыслимое. Нечто… после чего может наступить апокалипсис. Но мне было плевать. Ведь для меня он уже наступил. Для меня уже давно наступила вечная ночь. Пусть она наступит и для Сальвы!

— Ты сумасшедшая! — задыхаясь прошептал Джино, когда я затащила его в беседку и прислонилась к стене, глядя призывным взглядом. Вспоминая, как здесь, на этом месте Лаура стояла на коленях перед моим мужем.

— Боишься Сальву? Боишься, что он опять сломает тебе пальцы?

— Срал я на него! Иди сюда, детка!

Склонился надо мной и почти накрыл мой рот своими губами. Но громкий рык заставил нас обоих вздрогнуть. Меня отшвырнуло в сторону с такой силой, что я отлетела и проехалась по полу. Я успела лишь увидеть бледное перекошенное лицо Сальвы и его кулак, впечатавшийся в голову Джино.

— Тыыыы!

— Я выполнял просьбу твоей озабоченной жены!

Сальва зарычал и ударил Джино головой в нос. Кровь полилась по подбородку, и мой муж изо всех сил впечатал кузена в бетонную стену.

— Я заставлю тебя сожрать твои слова вместе с твоим языком, твоими вонючими пальцами, которыми ты посмел к ней прикоснуться!

— Сначала перевоспитай свою жену! Она тут просила меня ее трахнуть! Твоя шлюха сама на мне повисла! Ты, видно, плохо ее е**шь!

— ЗАТКНИСЬ! Иначе ты никогда больше не заговоришь!

Я посмотрела на лицо своего мужа и поняла, что у него в голове что-то переключилось. Его взгляд стал диким, безумным, как у свихнувшегося маньяка. Мне стало страшно. Бросилась к Сальве, но он оттолкнул меня. В руке Джино сверкнул нож.

— Прекратите! Немедленно! — голос Марко разорвал тишину, он вбежал в беседку, задыхаясь и пошатываясь от слишком быстрого бега. — Сальва не смей! Сальва! Война начнется!

— Она уже началась! — рыкнул мой муж, а Джино полоснул его по щеке.

— В этот раз я подпорчу кому-то шкурку! Прирежу тебя, а потом отымею твою вдовушку! — подлил масла в огонь.

— Марко! Уведи Вереск! Сейчас!

Откуда только взялись силы в этом хлюпике, он сцапал меня и насильно поволок куда-то в сторону забора. Я сопротивлялась, орала, билась. Мне стало жутко, что Джино зарежет Сальваторе. Жутко, что это, может быть, происходит прямо сейчас!

— Отпусти! Позови кого-то! Они поубивают друг друга! Маркоооо! Умоляю! Пожалуйста! Отпусти меня и зови на помощь!

— Ты сама этого хотела! — жестко ответил Марко и затолкал меня в гостевой дом, закрыл в одной из нежилых комнат. — Да будет так!

— Маркооо! Позови на помощь! Слышишь? Маркоооо! Что ты такое говоришь? Ты ведь шутишь?

Я колотила в дверь кулаками, как безумная. Только сейчас понимая, что натворила, чувствуя, как трезвею, как холодеет мое тело от понимания, что ЕГО могут убить… из-за меня… Сальва не отступится, он будет драться до последнего.

Зарыдала и опять ударилась всем телом о дверь.

— Маркоооооо! Марко открой…. открооооой!

Их всех нет так долго, и мой воспаленный мозг рисует самые жуткие картины. От панического ужаса меня трясет, и я мечусь по закрытой комнате, стараясь выглянуть в окно. Я бы разбила его, но там решетки.

Как же тихо, ни звука. Даже музыку не слышно.

Та маленькая Вереск бежит среди колосьев, она плачет, ей страшно. Она больше не умет его ненавидеть… она не хочет его смерти, ведь это означает и ее смерть. Она бежит, чтобы закрыть его собой, чтобы лезвие порезало ее, а не его.

Девочка Вереск сидит на полу, раскачиваясь и напевая под нос песню, которую он ей пел когда-то. Девочка Вереск знает, что делать, если ей не откроют. Девочка Вереск нашла в ящике веревку и перекинула через крюк для люстры в потолке. У нее есть время до рассвета… Она подождет. Если он жив, он придет.

Когда в двери повернулся ключ, она подняла голову и сквозь вязкий туман слез увидела родной хищный силуэт, бледное лицо, всклокоченные волосы Сальваторе.

Вскочила с пола и бросилась к нему, вцепилась в его сильную шею, в плечи, зарылась лицом в грудь, впиваясь зубами в отворот рубашки, всхлипывая, дергая воротник, сжимая его кожу ладонями, чтобы ощутить, какая она горячая. Не говоря ни слова, не издавая ни звука. Схватил меня за волосы обеими руками, потянул голову назад, всматриваясь в мое лицо своими дикими, черными дьявольскими глазами. Я вижу в его зрачках нас обоих в вересковом поле… там я люблю его. Безумно люблю. Одержимо. Мой Паук. Любовь моя. Единственная и такая страшная.

— Если бы я знал, что ты восстанешь из мертвых… я бы задушил тебя прямо сейчас.

Прохрипел и впился в мои губы своими сухими, горячими губами. Со стоном, с каким-то надрывным выдохом, сдавливая до хруста мое тело. Эти губы. В них заключается вся моя жизнь, вся моя ненависть и боль, вся я в этих губах. Моя жажда по ним безмерна, и я глотаю его дыхание жадно, голодно. Я ласкаю их, кусаю, трусь о них своими губами. Я больше не я… я иссохшееся, сломленное животное. Мне кажется, все мое тело горит, превращаясь в пепел. Я жадно сплетаюсь языком с его языком, слышу, как он стонет, впиваясь в мои губы снова и снова. Стонет, как от мучительных страданий, как от боли.

— Моя…Вереск. Мояяяя…слышишь…моя…Открой глаза, смотри на меня.

Приоткрыла дрожащие веки, чувствуя, как его ладони обхватили мое лицо. Сильно, жестко обхватили.

— Никогда не трону… никогда. На каждый волосок твой молюсь, Вереск… дрянь ты такая… я гребанное оружие в твоих руках. Ты это понимаешь? Посмотришь на кого, и он мертвец! ТЫ УБИЙЦА ВЕРЕСК! Моя…моя убийца… Мир для тебя сожгу.

Мы мечемся по этой комнате, натыкаясь на углы. Наши руки стягивают покрывала на пол, цепляются за волосы и одежду друг друга, силясь ее разорвать, чтобы ощутить под пальцами голодную плоть.

Сальва со всей силы дернул вниз верх моего платья, обнажая грудь, опрокидывая меня спиной на пыльный ковер, прикрытый белым покрывалом, наваливаясь сверху. Острые соски коснулись шершавой материи его рубашки и сжались еще сильнее, тело прострелило током, вздернуло вверх, тереться о него еще сильнее. Извиваться. Вжиматься в него, насколько это возможно.

И его дыхание-кипяток ошпаривает кожу. Ладонь легла на мою спину, вдавливая за поясницу в себя, заставляя прогнуться, задирает платье, срывает трусики, лихорадочно освобождая от них, отшвыривая в сторону. Его руки дрожат, он сам весь трясется, и я вместе с ним. Вижу, как погружает пальцы себе в рот, и тут же чувствую, как они вошли в меня, заставляя прогнуться, обхватить стенками влагалища мокрые фаланги и тут же закричать, когда пальцы сменил его член. Вбился одним сильным толчком.

Широко открыла рот, глядя в его расширенные глаза, мутные от страсти, сумасшедшие, такие дикие, что становится страшно. Взгляд зверя, взгляд маньяка.

— Просила его трахнуть? Отвечай! — схватил за горло, чуть приподнимая. — Это правда? Просила?

— Даааа! — протяжно застонала, сжимая его запястье.

— Сука!

Запрокинула голову назад, хватая горячий воздух, когда резко толкнулся внутрь. И это не боль, это какое-то адское удовольствие, какое-то безумие. Нечто, неподвластное разуму и силе воли. Ощутить себя растянутой им до предела. Как будто моя плоть сейчас разорвется от этой огромной мощи внутри, каждой молекулой ощущая его в себе. И себя…под ним, в нем, в нас.

Закричала, когда начал долбиться в меня на адской скорости, не жалея, не обращая внимание на мои рваные крики, на мучительные стоны. Как будто решил разодрать на части, подхватывая под колени, наклоняясь вперед, чтобы накрывать своими красными, порочными губами мои торчащие соски, кусать их и оголтело сосать до боли, до воспаленной красноты.

Извиваюсь под ним, подставляясь под удары члена внутри, выгибаясь навстречу. Чтобы насквозь, чтобы так глубоко… чтобы до слез. Он настолько огромен, что не помещается весь, и я ощущаю, как при каждом толчке вздувшиеся вены цепляют, натирают, раздражают пульсирующий клитор.

Становится страшно, становится больно от надвигающегося сумасшествия, от ощущения, что сейчас меня не станет… что я не выдержу. Не могу выдержать. Такого наслаждения не бывает. Накрыл мой рот своими губами, и я выдохнула рыданием, ослепленная, раскрошенная, разодранная оргазмом.

Вцепилась пальцами ему в плечи, выгнулась дугой, заметалась в сладких судорогах, чувствуя, как сжимаюсь вокруг его плоти, которая на бешеной скорости врывается в меня, и наслаждение усиливается, зашкаливает настолько, что мне кажется, я теряю сознание.

Только с ним и могло быть так… только с ним я знала, что так будет. Только с ним я могу быть настолько счастлива… и только с ним я могу быть несчастна до мрачной черноты в душе, которая тоже принадлежит ему.

Не дает кричать, целует, жрет мои крики, пока сам не заорал мне в рот, наваливаясь сверху, зажимая зубами мою нижнюю губу, пробивая до крови, и я чувствую, как внутри выстреливает его семя. Как дергается член в последних сильных толчках.

Какое-то время лежит на мне, а я, закрыв глаза под ним, обхватив руками и ногами. Пока не разжала объятия, не попыталась оттолкнуть, но он не дал отвернуться, удержал. Приподнялся на руках, всматриваясь в мое лицо. Такой безумно красивый, такой дьявольски сексуальный, такой пьяный мною, что внутри все щемит от этой беспрекословной близости. И в то же время настолько чужой, настолько далекий. Между нами самое страшное, что может стоять между людьми — смерть.

— Каждый, на кого ты посмотришь, умрет… Запомни это хорошо, Вереск. Каждый.

Оттолкнула и отвернулась, перевернувшись на бок.

— Джино… он мертв?

— Много кто мертв, Вереск… Ты стольких приговорила к смерти…

Закрыла глаза и закусила губу, чтобы не дать себе зайтись в агонии сожалений. А он вдруг коснулся кончиками пальцев моей спины и резко развернул к себе.

— Что это?

— Где?

— У тебя на спине? Ктоооооо, бл*дь, посмел?

Тяжело дыша, смотрела ему в глаза.

— А что ты сделаешь с тем, кто посмел? Убьешь? Это твой отец… он бил шлюху, которая стала женой его сына! Иди… давай! Убей и его тоже! Ты ведь сказал, что ради меня сожжешь весь мир! Сожги своего проклятого отца! И… себя заодно!

Схватил меня за руки и сильно тряхнул. Потом встал с пола, застегнул ширинку и дернул веревку с крюка. Наклонился ко мне, рывком поднял на ноги и ткнул мне в лицо петлей.

— Ты сдохнешь только вместе со мной, Вереск. А от меня ты никогда не избавишься, как бы тебе не хотелось. Запомни — НИКОГДА!

Швырнул меня обратно на ковер и на сдернутые покрывала.

— Завтра мы улетаем в свадебное путешествие. Собери вещи.

Веревку унес с собой.

Потом я узнаю, что отец Джино и несколько партнеров были застрелены людьми ди Мартелли. Это была казнь… неизбежная и необратимая после того, как Паук зарезал Джино его же ножом. Их тела вывезли из дома в крытом фургоне и выбросили в море. Так развязалась война с кланом Палератти…

Глава восемнадцатая 2005 год

Италия. Сан-Биаджо

2005 год

Что есть любовь?

Безумье от угара,

Игра огнем, ведущая к пожару.

Воспламенившееся море слез,

Раздумье — необдуманности ради,

Смешенье яда и противоядья.

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Ненавижу, люблю и зову.

Мы играем в жестокие игры.

Рвешь на части, за то что могу,

Улыбаясь вонзать в тебя иглы.

Ты мне душу вскрываешь, как вены,

Я в ответ сердце рву твоё в клочья,

Ядом лжи обожгу твои нервы,

Бьешь наотмашь, без правил, точно.

И разбитые губы в кровь

Вытираю украдкой ладонью.

Ярость, ненависть и любовь,

Рвется пульс, содрогается болью.

Слезы катятся от бессилия,

Соберешь их губами страстно,

К сексу жадному от насилия

Одержимый мной так опасно.

Я приму эту боль от тебя.

Ведь всегда есть риск заиграться.

Все равно ты найдешь меня

и в Аду, я могу не бояться…

© Ульяна Соболева

Перед отъездом ко мне зашел Марко. Он смотрел, как слуги собирают мои вещи, а я стою у окна, сложив руки на груди. Мне все равно куда мы едем. От себя не сбежать… а я знаю, что мы бежим. Как и мой отец когда-то. Сальваторе увозит меня из Италии. Я не идиотка, и я все понимаю. Это не свадебное путешествие. Потому что с нами едет и Марко. Потому что люди собирают вещи и выносят множество чемоданов, а всякие гости и тетушки спешно уехали еще несколько дней назад.

— Почему Китай?

Спросила тихо, не глядя на брата моего мужа.

— У Сальвы там дела.

Усмехнулась. Разве это могла быть поездка просто для нас. Конечно, у него дела. Очередная торговля чьей-то жизнью. Не знаю, как моя мать могла с этим мириться. Точнее, наоборот понимаю, почему мириться не хотела.

— Отца сегодня увозят в частный пансионат. Ему поставлен диагноз шизофрения и поражение мозга после инсульта!

После того, что случилось на день рождения Альфонсо, у того случился удар. Слуги шептались, что это из-за страшного скандала с сыном и объявленной войны между кланами.

Я провела пальцем по стеклу, глядя на влажный отпечаток. Когда-то я рисовала сердечки и писала первые буквы своего имени и ЕГО. Ставила заветный плюс. Потом, когда наступали холода, я могла выдохнуть горячий воздух, и надписи проявлялись на окне.

Когда Мами приказала вымыть окна, я плакала и просила ее этого не делать.

В голове зазвучал голос няни и моей мамы, как будто совершенно рядом, как будто они стоят за моей спиной:

«— Этот парень вскружил ей голову, Юля влюбилась в сына ди Мартелли. Самое страшное, что могло произойти с нами. Никогда не хочу с ними породниться, никогда!

— Если девочка любит, то как она может выбирать? Сердцу не прикажешь!

— Я тоже любила, и это была самая огромная глупость в моей жизни! Я не послушала свою мать и сбежала с Мишей… а могла выйти замуж за хорошего, трудолюбивого парня. Но мне вскружил голову бандит. За это я поплатилась слишком многим… Не хочу, чтоб она была несчастна!

— Нет ничего важнее права выбора, и насильно счастлив никто и никогда не был.

— Он принесет ей горе!

— Значит, это будет ее личное горе…»

— Он полностью отошел от дел. Теперь всем занимается Сальваторе.

Голос Марко заставляет тряхнуть головой и с сожалением отпустить образы.

— Мне все равно, что станет с твоим отцом.

— Это из-за тебя. Ты знаешь?

Я не понимала, осуждал ли он меня или просто рассказывал. Теперь я не так хорошо понимала Марко и не особо к этому стремилась.

— Ты едешь с нами?

— Да. Сейчас всем лучше уехать. Пусть все уляжется. Тем более в доме намечается ремонт. Сальва хочет полностью все переделать по эскизам нашей матери.

— Сколько человек… погибли? Той ночью…

— Около десяти.

— Разве они не ваши родственники? Джино не твой кузен?

— Они не Мартелли. Отец Джино представлял могущественный клан Палератти. Теперь начнется война. Мы должны быть к ней готовы.

Я продолжала водить пальцем по стеклу и услышала тихие шаги Марко позади себя. Потом увидела его отражение в окне.

— Ты смирилась, да? Покорилась ЕМУ?

Я перестала «рисовать» и посмотрела на золотистые лучи солнца, запутавшиеся в облаках.

— Я никогда не смирюсь.

— Ты…ты все еще жаждешь свободы? Ты его любишь?

Я вытерла все, что начертила, яростно оставляя только следы своих ладоней. Никаких плюсов больше нет, только минусы, только потери.

— Я все еще жажду свободы… и я понятия не имею, что такое любовь. Ее не существует.

— Существует… — как эхо, повторил последнее слово. — Я мог бы попытаться освободить тебя снова, ты…ты хотела бы этого?

В коридоре послышались шаги, и я догадалась, что вошел мой муж. Это странная способность чувствовать его на расстоянии, улавливать запах его кожи. Марко дернулся и стал белым, как мел.

— Болтаете?

С деланным весельем спросил Паук, потягивая виски из бокала и предлагая его Марко, тот отрицательно качнул головой и опустил взгляд. Рядом с Сальвой его младший брат уменьшался ростом, горбился, стирался. Становился снова сутулым, больным мальчиком, на которого жалко посмотреть. И Сальва… рядом с ним высокий, мощный, статный. С широкими плечами, сильным телом. Сегодня на нем белая рубашка, и она невероятно подчеркивает цыганскую смуглость его кожи и иссиня-черные волосы. Буйные, вьющиеся, непослушные.

— Я не пью.

— Конечно, мой правильный трезвенник брат. Мой святой Маркус ди Мартелли.

Потрепал его по волосам. Страшно. Да, Марко смертельно боится своего брата, боится, что тот услышал.

— Я рад, что ты согласился уехать с нами, несмотря на мое решение в отношении отца.

Краска возвращается к щекам Марко, он понемногу успокаивается.

— Тебе виднее, как правильно поступать. Отец болен… и должен проходить лечение.

— Он избил Вереск. Каждый, кто каким-либо образом тронет мою жену, будет жестоко наказан. Даже если он мне близкий родственник. Я его предупреждал.

Сальваторе подошел ко мне сзади, убрал волосы с моего затылка и наклонился к моему уху. Но нет, он не говорил шепотом… он говорил так, чтоб его слышали все. Как будто ему нравилось шокировать Марко, заставлять меня краснеть и прятать взгляд.

— Я купил тебе комплект драгоценностей, любимая. Это колье скроет засосы на твоей шее. Посмотри, Марко, какие бриллианты я привез для твоей невестки. Они оттеняют ее волосы и ее белоснежную кожу. Вся в бриллиантах. Как королева. Моя Вереск!

Не спрашивая у меня разрешения, Сальва надел мне на шею тяжелую толстую ленту, усыпанную камнями.

— Вот во что должна быть одета моя жена… а не в дешевые безвкусные тряпки мачехи. Ты должна была спросить меня — во что одеться… чтобы меня взбудоражить.

Вдел в мои уши серьги и взял за руку, чтобы надеть кольцо, но я сжала пальцы, не позволяя этого сделать.

Сальваторе поднес мою руку к губам и прихватил палец так, что тот оказался у него во рту, и я вынужденно расслабилась. На влажную кожу кольцо легко скользнуло по фаланге.

— Это вереск. Он усыпан сиреневыми бриллиантами. Самый редкий драгоценный камень в мире.

— Я пойду собирать вещи и попрощаюсь с отцом, — голос младшего ди Мартелли прозвучал глухо. Сальва не обратил на него внимание, он рассматривал кольцо на моей руке, потом заправил мои волосы за уши.

— Но им не сравниться с твоими глазами, Вереск.

Марко вышел из комнаты, а Сальваторе стянул с моего плеча рукав платья и прижался к коже горячими губами.

— В другой стране мы начнем все сначала. Слышишь? Ты будешь счастлива. Я обещаю.

Я повела плечом, отстраняясь.

— Не обещай… я никогда не буду с тобой счастлива.

— Почему? — страстно спросил он и силой прижал меня к себе.

— Воскреси моих родителей и только потом проси быть счастливой с тобой. Верни мою жизнь, мою беззаботность… верни Вереск!

Резко развернул меня к себе.

— Вот она — Вереск… смотрю на нее, вдыхаю ее запах. Она источает восхитительнейший аромат.

— А мне воняет трупным смрадом. Ты…ты воняешь смертью!

Оттолкнул меня к окну, стиснул челюсти.

— Это омерта! Иначе быть не могло! Микеле знал, на что шел, когда предавал клан! Он сам подписал себе смертный приговор!

— Именно поэтому никто из нас не будет счастлив! Наши семьи… столько крови и боли. Столько страданий и трупов.

Сдавил мои руки за запястья и прижал к своей груди.

— Мне на всех плевать. На всех, кроме тебя. Слышишь, Вереск? Ради тебя я могу отказаться даже от клана. Только скажи…скажи, бл*дь, что любишь меня!

И в черных глазах я вижу того мальчика… с гитарой, он поет мне песни и сидит на ветке за моим окном.

— Вереск любила… но она умерла! А мне на тебя плевать!

— Лжешь, стерва!

Скривился, как от боли, и яростно впился в мои губы. Целовал насильно, целовал жестко, рвано, силясь разомкнуть мой рот.

— Недавно не было плевать! Недавно стонала подо мной!

Лихорадочно стягивая рукав и с другого плеча, приникая губами к моей шее, приподнимая за талию, чтобы усадить на подоконник. Я не сопротивлялась, но и не отвечала ему. Сдавил мой подбородок и впился взглядом в мои глаза.

— Я была пьяна. Я выпила столько виски, что стонала бы даже под Джино!

Поднял руку и с бешенством ударил по стеклу позади меня. Оно разбилось и разлетелось в осколки.

— Ты лжешь! Я чувствую, что ты лжешь! Кожей чувствую, мясом!

— Можешь льстить себе дальше! Как только у меня появится возможность, я сделаю все, чтобы не быть твоей! Все, чтобы быть как можно дальше от тебя! Ты — позор моей жизни!

Схватил меня за руку и провел по моей ладони битым стеклом.

— Что ты делаешь? Ты ненормальный?

Прижал мою рану к своей и насильно сплел наши пальцы. Кровь потекла по нашим запястьям, пачкая белый манжет его рубашки, мой локоть и капая на пол.

— Ты в моей крови, Вереск. Ты больше, чем жена, больше, чем сестра. Мы повенчаны кровью и смертью… Никто и ничто этого не изменит!

— Я никогда тебя не прощу!

Потом прижался губами к моей ране, испачкался кровью, отпустил.

— Это твоя проблема, — наклонился ко мне, — не хочешь быть счастливой — не будь. Какая мне разница — трахать тебя радостную или печальную.

— Или не меня!

— Верно! Или не тебя!

Отшвырнул мою руку.

— Перед китайцами будешь притворяться счастливой.

— А если не буду то, что?

— Тебя всегда можно заменить на любовницу!

Наши взгляды скрестились, и я ощутила, что теперь он ударил меня. Нанес рану, сковырнул ее, прорвал до костей.

— Так замени! Тебе есть, с кого брать пример!

Рука поднялась с раскрытыми пальцами, замерла в воздухе, потом обхватила мое лицо. Повернул к себе, сильно поглаживая большим пальцем мою щеку.

— Хотел бы, давно бы заменил. Но не хочу…

Губы почти возле моих губ. Меня трясет от злости так же, как и его. От одной мысли о нем и о других женщинах сердце превращается в ободранные лохмотья, политые серной кислотой.

— Тебя суку хочу… дико хочу.

Приподнимает подол легкого платья, обхватывая мои бедра двумя ладонями, усаживая на подоконник, жадно целуя мою шею, плечи, скулы, накрывая мой рот своим дрожащим ртом.

Через секунду врывается в меня, сжирая мой стон, заведя мои руки мне за спину, удерживая своими сильными ладонями.

— Жажда… Вереск… я жажду тебя, я вечно пересохший, потрескавшийся по тебе…

Двигается сильно, быстро, хватает мои губы губами, тычется лицом в мое лицо.

— Не утолить никогда…

Мощными толчками проникает в мое тело, настолько мощными, что меня отклоняет назад, в разбитое окно, я запрокидываю голову, видя над собой торчащие осколки… меня накрывает его страстью. Я порочное, грязное животное, всегда отвечающее на его голод таким же адским голодом. И у этого животного нет стыда, совести. Оно унизительно наслаждается диким совокуплением, оно стонет, извивается, раздвигает ноги и выгибается, принимает в себя его член, вбирает его со всей дьявольской похотью. Оно принадлежит ему.

От оргазма сводит судорогами тело, ноги сами оплетают мужские бедра, сдавливают их коленями, губы ищут его проклятый рот, чтобы отдать хриплый крик и жадно втянуть в себя его рычание, как опиумный дым, легкими, в самую плевру, так, чтоб мозги обволокло общим, кровавым кайфом, чтобы сотрясаться, кончая и кусая друг друга в мучительных спазмах общей агонии.

Прижал к себе, все еще удерживая наши израненные руки и целуя мои губы, все спокойнее и спокойнее, вылизывая языком мой язык, очерчивая им контур моего рта. Склонил головой на свое плечо, зарываясь в мои волосы.

— И на хер то гребаное счастье. Пусть у нас будет наше… несчастье, малая.

* * *

Позже, вечером перед отъездом, я смотрела из окна, как санитары вывозят на коляске Альфонсо. После приступа он только тряс головой и смотрел в одну точку. Во дворе его ждет машина, а внизу стоят Марко и Сальваторе. Я должна была видеть своими глазами, видеть, как эту тварь изгоняют из его собственного дома, как он покидает стены своего логова. Я хотела, чтобы в этот момент ему стало так же больно, как мне, когда я видела мертвым своего отца. Быстро сбежала по лестнице вниз, выскочила во двор и уверенным шагом подошла к Сальваторе. В эту секунду я ощущала триумф, ощущала бешеную, злорадную радость.

— Счастливого пути, папа. Надеюсь, вам скоро станет легче, и вы вернетесь домой. — ядовито сказала и… взяла своего мужа за руку.

Свекр обернулся ко мне, его лицо исказилось, стало похожим на адскую маску.

— Тыыыыы… это все тыыыы, — зашипел он неожиданно для всех и попытался встать, но его удержали санитары, усаживая обратно в кресло, — тыыыыы, проклятая дрянь! Слышишь? Я тебя проклинаю! Тебя и его! Вас обоих…! Никогда не будете вместе! Вы прокляты! Проклятыыыыы!

Я демонстративно обняла Сальваторе и склонила голову ему на грудь, ощутила, как он сжал мои плечи.

Подняла голову и посмотрела Сальваторе в глаза. Это стало временным перемирием. Каким-то негласным объявлением прекращения войны. Потому что назло Альфонсо ди Мартелли я решила быть с его сыном. Нет, я не простила.

Глава девятнадцатая 2005 год

Китай. Шанхай. 2005 год

Прощать убийцу — значит убивать.

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Бабочки машут рванными крыльями.

Бьются отчаянно в паутине безумия,

Плачут и стонут, кричат от бессилия…

Строчки все белые, грязно— стерильные…

ЧастОты не ловят, настал апокалипсис.

Где-то в душе сигналы бедствия…

Ранами в памяти задержалася

Скорее не боль, а ее последствия…

Ближе нельзя… Ты и так под кожей

Пальцы мои-твои…я не думала,

Все невозможное было возможным…

Взрывом твое-мое безумие.

Правда так часто ложью кажется,

Плюсы похожи на стертые минусы.

Но не порвется и не развяжется…

Прозрачная нитка больной одержимости…

Точками, знаками, текстом, матами.

Вечными "если бы" обреченные.

Полусловами лишь нам понятными…

К высшей заранее приговоренные…

Ульяна Соболева

Мы поселились в гостинице. Это был огромный, невероятный небоскреб, уходящий шпилями в небо. Наш этаж где-то посередине с видом на море, которое напоминало своей застывшей гладью зеркало. Казалось, я его вижу из окна самолета. Никогда не бывала на такой высоте.

Страшно, и дух захватывает. Но Сальваторе был прав, здесь мне казалось, что все самое жуткое осталось в другом месте, как будто я смогла временно перешагнуть темноту. Отстраниться о нее. И эти колосья вереска в вазах, запах лаванды, сиреневая постель и белые ковры, в которых ноги утопали по щиколотку. Я словно избавилась на время от ненависти и призраков, душивших меня стонами о возмездии. Стало легче… я позволила себе побыть какое-то время Вереск без мучительных угрызений совести. Совсем чуть-чуть.

— Тебе нравится?

Его голос, как всегда, будоражит, вызывает сладкую истому внизу живота, обволакивает туманом тягучего, непреодолимого влечения.

— Да. Здесь очень красиво. Сказочно. Я мечтала побывать в Шанхае еще в детстве.

— Ты рассказывала, я помню.

— Казалось, что тебе неинтересна моя болтовня с Марко.

— Тебе казалось…. Мне было интересно все, что касалось тебя.

Стал позади меня, опираясь ладонями на стекло, выдыхая мне в затылок, вызывая вихрь мурашек своей близостью. Я не верила ему, не верила ни единому слову. Такие, как Сальваторе, играют с женщинами, удовлетворяют свои потребности и умеют красиво говорить. Я слышала, как он умеет соблазнять… как умеет шептать своим дьявольским голосом. Как тогда Лауре.

— Когда я уехал в Америку, — пока он говорил, его длинные пальцы ласкали мои волосы, — и жил у дяди, я каждый день рисовал наш дом. В тетради. Старой общей тетради, найденной в комнате тетки Мардж, — кажется, он заплетал мои волосы в косу, и мне это нравилось. Чувствовать нервные, длинные пальцы Сальвы, позволять ему трогать себя и позволять себе наслаждаться этими прикосновениями, — вначале продумал, каким будет фундамент, потом стены, окна и комнаты. Я никогда не учился этому… никогда не был художником. Но я видел, каким он будет, наш дом… Уже тогда я знал, что ты принадлежишь мне.

— И где… этот дом теперь?

— Не знаю. Кажется, я привез тетрадь с собой, но она исчезла.

Потому что ее не было, и он мне лжет. Потому что рот Сальваторе ди Мартелли источает только яд.

— У нас не может быть общего дома, и ты это прекрасно знаешь. Твоя усадьба для меня тюрьма… а у меня нет ничего своего.

Ладонь скользнула по моей шее, лаская, касаясь очень нежно кожи.

— Наш дом там, где нам хорошо… мне хорошо с тобой везде.

Развернул к себе, убирая волосы с моего лица, рука потянулась за колоском в тонкой, высокой, белоснежной вазе. Достал его и провел по моей щеке, прожигая своим огненным, черным взглядом. И я знаю, что сейчас будет. Знаю, потому что мое тело мучительно отзывается. Особенно когда колосок скользит по ключицам и западает за ворот халата. Все эти несколько дней Сальва отсутствовал. Я слышала, как ему звонят, как он говорит по-английски, как договаривается о встрече. Он уезжал по своим делам и возвращался почти под утро, а я делала вид, что крепко сплю, и он не будил меня. А утром снова слышала, как он уходит. Злилась, утыкаясь лицом в подушку. Никакой это не медовый месяц. Просто потащил с собой… и запер в четырех стенах. Я слышала его разговор с одним из китайцев. Слышала как-то спросил — возьмет ли он меня на встречу, и Сальва ответил, что на переговорах женщине не место.

— С кем встречается твой брат?

Спросила у Марко за завтраком, пока тот рассматривал свежую газету на веранде, где мы встречались каждое утро.

— С неким господином Джаном Хён. Тебе это ни о чем не говорит.

— Да, ни о чем. И зачем им встречаться?

— Ты знаешь, что такое триада?

— Нет. Впервые слышу.

— Это китайская мафия. Так вот Джан Хён один из самых влиятельных людей в триаде.

Марко, не глядя на меня, положил газету и отпил чай.

— Разве Сальваторе не рассказывал тебе?

— Нет… мы с ним не обсуждаем его дела.

— Ну да. У вас есть более интересные занятия.

Я положила десертную ложку на блюдце и посмотрела Марко в глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Всего лишь то, что, кажется, твой брак все же может стать счастливым.

— К чему ты мне это говоришь?

Марко встал из-за стола и отошел к окну. Раздвинул шторы-жалюзи, открывая вид на море.

— Я думал, ты хочешь свободу.

— Зачем хотеть чего-то недостижимого?

— Нет ничего недостижимого, если хотеть!

— Я хочу! Но это ничего не изменит. За мной не прискачет принц на белом коне и не заберет из логова дракона, не разверзнется небо, и добрая фея не наколдует мне счастья. Так чего мне хотеть? Мне не жить? Не дышать?

Марко повернулся ко мне.

— Главное, что ты по-прежнему этого хочешь.

Сказал он и вышел с веранды. С каждым днем он казался мне все более и более странным. Казался каким-то отчужденным, как будто не от мира сего. И я не понимала его пространственных разговоров, его намеков и… его злости. А ее я чувствовала. Марко злился. И я не знала на что именно.

* * *

Это был первый день, когда Сальваторе остался со мной. И я испытывала разочарование в самой себе за то, что где-то в глубине души рада этому и соскучилась по нему. И в то же время хочется сказать, чтобы убирался. Что мне спокойней и лучше без него.

— Поехали… купим тебе вещи и погуляем по сказке, малая.

Отобрала у него колосок и отшвырнула в сторону. Улыбается. Нагло, самоуверенно. Знает, что возбудил этими прикосновениями, и наслаждается своей властью.

— Не хочу. Мне нравится здесь.

— Тогда сиди одна в этом номере. Я вернусь только к вечеру перед приемом.

Направляется к двери, зная, что я побегу следом. Что не захочу сидеть здесь одна. Но я побежала не сразу. Дождалась, пока выйдет из номера, пройдет к лифту. В это время сдирала с себя халат, натаскивая через голову очень легкое льняное платье и на ходу обувая сандалии. Догнала его возле лифта. Не смотрит на меня, смотрит на табло, где меняются этажи, пока кабинка едет к нам.

Украдкой бросаю на него взгляды. Он не похож на себя. На нем нет неизменно черных вещей. Он одет иначе, как-то небрежно, легко. Сейчас он очень похож на того Сальву, который впервые появился в нашем доме, который спасал волчонка и назвал меня Вереск. Придержал рукой дверцы лифта, пропуская меня вперед, но едва они закрылись, вдруг вдавил меня в стену, наваливаясь сверху, впиваясь в мой рот своим вечно ненасытным, чувственным ртом, сжимая мою грудь обеими руками, расстегивая пуговки платья, обхватывая голую грудь и сдавливая соски, лаская их большими пальцами. Потом так же резко отпустил, когда лифт остановился на каком-то этаже. Я едва успела выдохнуть и держалась за стену, чтобы не упасть, тяжело дыша, зная, что у меня мокрые губы, всклокочены волосы и торчащие соски, которые я прикрыла, сложенными на груди руками.

В лифт зашла пожилая пара китайцев. Они многозначительно посмотрели на нас, потом друг на друга и улыбнулись. Я тут же поправила волосы и ворот платья, а элегантная старушка указала мне маленьким пальчиком на неправильно застегнутую пуговку.

Когда мы выходили из лифта, она шепнула мне по-английски:

— Когда-то мой муж успевал отлюбить меня, пока лифт спускался на первый этаж. Это было так чертовски прекрасно. Наслаждайтесь молодостью. Дорогуша. Любите… пока можно. И… пока нельзя!

И подмигнула. Вся краска прилила к щекам. А Сальва уверенно взял меня за руку, увлекая к машине.

Нет, мы не пошли по шикарным бутикам. Мы поехали вместе с невысоким, седым гидом и охранниками на рынок тканей с небольшими магазинчиками, стоящими вплотную один к другому. С яркими неоновыми вывесками, снующими туда-сюда людьми и такими же сочными тканями, и нарядами в витринах.

— Что мы здесь делаем?

— Выбирай любую ткань, и тебе здесь же из нее сошьют платье.

— Любую? — с неверием спросила я.

— Любую, малая. Какую хочешь.

Я осмотрелась по сторонам с видом заворожённого ребенка, попавшего в лавку драгоценностей и игрушек. Вначале робко осматривала рулоны, трогала нежнейший шелк. Потом осмелела, прикладывала к себе, и смотрела на Сальву, он отрицательно качал головой, и я брала другую ткань. Пока не выбрали белый тончайший шелк с золотистой ручной вышивкой.

Сальваторе о чем-то поговорил с продавцом, и швея принесла высокий стул, на который влезла и принялась обмеривать меня со всех сторон, тут же выкраивая на столе. Меня отвела в небольшую примерочную, где я разделась до нижнего белья.

Он зашел следом за мной, задернул штору и оттеснил меня к зеркалу.

— Я думал об этом целое утро.

— О чем? — томно глядя ему в глаза, чувствуя, как меня утягивает эта черная бездна, как немеют кончики пальцев и становится влажно между ног.

— О том, что хочу тебя трахнуть.

Прошептал горячо над моим ухом, проникая под резинку трусиков, вниз, к влажной плоти, заставляя мои глаза закатиться.

— Уже мокрая…, — хриплым шепотом, наглаживая складки плоти, чтобы внезапно резко войти внутрь и поймать мой стон. Тут же вытащил палец, облизал его и, подмигнув мне, вышел из примерочной. Ублюдок! Сволочной, самоуверенный, гадский паучара!

— Вам принести воды, синьора? — услужливо спросила на ломаном английском продавец.

Я кивнула и попыталась унять тяжелое дыхание. И там внизу все горит, как будто обожженное ядом.

— Давайте помогу вам примерить платье.

Меня одели в шелковый наряд, прилегающий к телу и подчеркивающий фигуру. С длинными рукавами, расширяющимися возле кистей рук, приталенное платье и высокий разрез спереди, обнажающий ногу почти до бедра.

— Синьорита прекрасна в этом наряде.

— Как Луна. — поддакнул ей продавец.

Но что мне их лесть… у меня есть свой индикатор, у меня есть свой оценщик… его горящий, дьявольский взгляд, скользящий по моему телу, красноречивей любых слов.

— Запакуйте.

В машине мы ехали молча. Он смотрел в окно со своей стороны, а я со своей, но, когда его ладонь легла на мое колено, я инстинктивно сжала ноги вместе.

Усмехнулся и, схватив меня за руку, прижал к своему паху. Вначале хотела одернуть… но пальцы невольно сдавили каменную плоть. Шумно выдохнул и стиснул мое запястье. Что-то сказал водителю и снова посмотрел на меня, а потом нагло и цинично спросил.

— Трахнуть тебя сейчас или ночью?

От этого вопроса по всему телу прошла волна электрического тока, и я одернула руку, сжала в кулак. Тоже отвернулся к окну.

— Поезжай к рынку драгоценностей и останови возле здания с панорамой. Мы будем смотреть на Шанхай. Да, Вереск?

— В центре города не так спокойно. За вами сможет следовать только одна машина. Я бы усилил охрану.

— Не надо машин. Хватит двух человек.

— Но…

— Я сказал — хватит двух!

Наверх мы шли по каменным ступеням. Совершенно одни в каком-то немыслимом старом здании, и, мне кажется, толпы туристов, оставшиеся внизу, так и остались там, потому что Сальваторе купил это время для нас, и машины охраняли вход в здание.

Затащил меня за руку на один из пролетов и дернул к себе.

— Ночью или сейчас? М?

— Никогда! — ответила дерзко, вздернув подбородок.

— Никогда?

— Никогда!

Схватил за талию и усадил на перила, рывком развел ноги в стороны и прежде, чем я успела что-то сделать, прижался ртом к моей промежности, закрытой тонкой тканью трусиков.

— Кто-то увидит… — жалобно, пытаясь оттолкнуть.

— Не увидят. Я купил для нас трое суток. Даже когда мы уйдем отсюда, это место все еще будет оставаться нашим.

Содрал трусики и развел мои ноги еще шире.

— Хочу смотреть на тебя.

И смотрит. Нагло, с нескрываемым голодным интересом. Провел пальцем по нижним губам, и я вся взвилась от этого прикосновения.

— Если бы ты видела, как ты течешь для меня. — наклонился и провел осторожно языком, и я тут же сжала колени. Вскинул голову… Боже мой, какой же порочный этот взгляд, эти влажные губы.

— Да, я помню. Никогда.

Облизал губы и склонил голову еще ниже. А я посмотрела на его лицо, на его руки, сжимающие мои белые бедра, контрастом с его смуглой кожей, и меня пронизало острым, первобытным желанием. Неуправляемо сильным, едким.

Содрогнулась от прикосновения языка. Застонала так надсадно, что горло словно обожгло этим стоном. Безумно захотелось подставить себя этим губам… мне кажется, я могу их представить, могу увидеть, как они касаются меня там, внизу. Как кончик его языка цепляет чувствительный узелок нарочито мягко, слегка.

И снова поднимает голову, чтобы смотреть на меня. Дразнит. Одним своим взглядом сводит с ума. Война продолжается. Она безжалостна всегда и во всем… Он хочет доказать мне, что я хочу его… и знает, что я хочу его.

Хочу ощутить эти губы вокруг клитора и затрястись от надвигающегося оргазма, от остроты этих умелых ласк. И он это делает. Обхватывает губами, всасывает, ритмично, нарочито медленно и тут же отрывается снова.

Тяжело дыша, смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как соски натянули материю платья, как свело судорогой низ живота, как хочется закричать от яростного возбуждения.

— Или все же сейчас?

Поднимается к моему лицу и поглаживает складки плоти.

— М, Вереск? Хочешь кончить мне на язык? Сейчас?

Закричала, приняв в себе его пальцы, сжала их изо всех сил с нарастающей дрожью безумия. Как сумасшедшая, хватая воздух губами, умоляя про себя не останавливаться, чувствуя, как жадно таранит плоть, но он, конечно же, остановился и, поигрывая кончиком языка, прищурившись, смотрел мне в глаза.

— Скажи… сейчас. Скажи, чтоб я трахнул тебя языком сейчас.

Я почти плачу. Жалобно смотрю ему в глаза и ненавижу себя за это.

— Я вылижу каждую твою судорогу, вылижу твой оргазм. Вот так…

И снова вылизывает пульсирующий клитор, причмокивая горячими губами, скользя по нему языком, не прекращая толчков пальцами, заставляя сжиматься и невольно извиваться под этой пыткой, тянуться за его языком, дарящим невыносимое удовольствие. Пока не ощутила укус… и не всхлипнула от разочарования, глядя, как оторвался от моей плоти. Его лицо, мокрое от слюны и моих соков. Он жадно и пошло облизывается. Я не просто пульсирую. Меня разрывает, мне больно. Я так хочу, что больше ни о чем не могу думать.

— Сейчас…, — шепотом под его ликующий взгляд.

— Сейчас хочешь кончить мне на язык?

— Сейчас…хочу кончить тебе….на язык.

Он опять всасывает ртом набухшую, раздразненную плоть. Всасывает клитор сильно, ритмично, толкаясь пальцами все быстрее, подводя к бездне, сбрасывая в самое пекло.

— Кончай, малая!

Хриплым приказом, и меня до боли простреливает утонченно острым, разъедающим оргазмом. От сильной судороги выпрямляюсь, впившись в перила, запрокинув голову, вытянув назад шею до боли с каким-то невероятно гортанным криком. Моя плоть сокращается с такой силой, что кажется, это причиняет боль. Сдернул с перил, впечатал в стену и сильным толчком вошел в меня, закусил сосок через ткань платья и тут же дернулся. Изливаясь внутри.

— Ты…ты все еще сжимаешься…., — простонал мне в губы, — такая сладкая.

Целуя меня с моим же вкусом. По моим щекам катятся слезы долгожданного, сумасшедшего облегчения, и все тело вздрагивает. Нежно ответила на поцелуй, впиваясь в его волосы пальцами.

— Все еще…несчастна? — спросил, потираясь щекой о мою щеку.

— Да, — прошептала и потерлась в ответ….

Мне нужна передышка. Мне нужны силы, чтобы решить, как все будет дальше… силы воевать с ним насмерть.

Потом мы еще долго смотрели через подзорную трубу на город, на море. Мне казалось, что время остановилось, казалось, что меня больше не сжигает ядом ненависти.

* * *

Мы идем по узкой улице, куда-то к парковочным местам. Сзади охрана, впереди все тот же гид.

Сальва держит меня за руку, и сейчас мне кажется, что я могла бы на какое-то время забыть… что могла бы представить нас с ним вместе.

— Споешь для меня сегодня?

Остановился и посмотрел на меня, поглаживая тыльную сторону ладони.

— Что спеть?

— Ту песню, которую ты пел, когда поранил меня ножом.

— Какую? — очертил пальцами мою скулу, взял за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Я пел тебе много песен той ночью. Я пел их до самого утра.

— Я…плохо помню слова.

— Эту?

Don't you cry tonight

I still love you baby

Don't you cry tonight

Don't you cry tonight

There's a heaven above you baby

And don't you cry tonight*1

Кивнула, глядя ему в глаза, видя собственное отражение. Чувствуя, как горит все внутри, как меня переполняют дикие эмоции, когда он поет этим хриплым голосом, когда его чувственные губы произносят слова любви…

Черная, тонированная машина выскочила из-за поворота. Опустилось стекло, и человек в черных очках, с автоматом в руках прошелся очередью по нам. Звук как будто сплелся вместе с музыкой в моей голове, вместе с завораживающим голосом Сальваторе, вместе с чьими-то криками и ударами пустых гильз об асфальт.

Это было неожиданно, это было так быстро, что я не успела закричать, только увидеть, как Сальва отшвырнул меня к стене, заслоняя собой, как упали несколько охранников, как он выхватывает пистолеты откуда-то сзади и стреляет вслед уезжающей машине.

If we could see tomorrow

What of your plans

No one can live in sorrow

Ask all your friends

Times that you took in stride

They're back in demand

I was the one who's washing

Blood off your hands *2

Я стою у стены и смотрю на него, мои руки прижаты к верху живота, они мокрые. Я не знаю, почему они мокрые. Не знаю, почему все, что я вижу, скользит вверх, и я сползаю на тротуар. Сальваторе повернулся ко мне и вдруг смертельно побледнел, швырнул оружие, бросился вперед, подхватывая меня налету, не давая упасть, сдавливая мои мокрые руки. Он смотрит то мне в глаза, то куда-то на мое тело и снова в глаза.

I know the things you wanted

They're not what you have

With all the people talkin'

It's drivin' you mad

If I was standin' by you

How would you feel

Knowing your love's decided

And all love is real*3

— Вереск….Вереск… — шепчет его рот, то ли он кричит. Сжимает ладонью мое лицо, его глаза мокрые, блестящие, лицо искажено страданием… Паук плачет? Он умеет плакать? — Вереск… не закрывай глаза! Слышишь? Не закрывай! Пожалуйстаааа…. не закрывай!

Поднимает рывком на руки, прижимая к себе, целуя мои волосы, мое лицо. Отрывисто, лихорадочно. Он мычит, как от адской боли.

— Вместе! Помнишь! Без меня нет! Вереск!

An don't you cry tonight

Don't you cry tonight

Don't you cry tonight

There's a heaven above you baby

And don't you cry tonight*4

Я слышу его голос, чувствую сильные руки. Мне кажется, он кружится со мной на одном месте. И вокруг меня все кружится. Небо, дома, облака.

И теперь я вижу колосья, синее небо. Мы держимся за руки и куда-то бежим. Вместе.

— Я люблю тебя, Вереск. Я без тебя сдохну… люблю тебя, малая. Слышишь? Все будет хорошо… Посмотри на меня! Неееет!

— И я люблю тебя, Верзила… очень люблю.

Мне не слышно мой голос, но я точно знаю, что говорю это.

An don't you cry tonight

Don't you cry tonight

Don't you cry tonight

There's a heaven above you baby

And don't you cry tonight*5

___________________________________________________________

*1

Не плачь сегодня

Я по-прежнему люблю тебя, детка

Не плачь сегодня

Не плачь сегодня

Небеса над тобой, детка

И не плачь сегодня.

*2

Если бы могли встретиться завтра

Каковы твои планы?

Никто не может жить в печали

Спроси всех своих друзей

Времена, с которыми ты без проблем справляешься

Они возвращаются по первому требованию

Я был единственным, кто смывает

Кровь с твоих рук

*3

Думаю, мог бы жить в твоем мире

По прошествии лет

Со всеми теми голосами, что я слышу,

Но что-то умерло

И когда тебе нужен кто-то,

Мое сердце не отвергнет тебя

Многие кажутся такими одинокими..

Им некому поплакать в жилетку, детка

*4

Не плачь сегодня

Я по-прежнему люблю тебя, детка

Не плачь сегодня

Не плачь сегодня

Небеса над тобой, детка

И не плачь сегодня.

*5

Не плачь сегодня

Я по-прежнему люблю тебя, детка

Не плачь сегодня

Не плачь сегодня

Небеса над тобой, детка

И не плачь сегодня.

(с) Don't cry. Guns N' Roses

ЭПИЛОГ 2005 год

Италия 2005 год

У бурных чувств неистовый конец,

Он совпадает с мнимой их победой.

Разрывом слиты порох и огонь…

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

По сердцу лезвие скользит

И зачеркнет воспоминанья.

В твоей судьбе я лишь транзит,

А ты в моей — одно страданье.

© Ульяна Соболева

Я сидела в кресле-качалке с чашкой дымящегося чая и смотрела, как прыгают языки пламени в камине. Как корежится там бумага, как она корчится, скручивается и тлеет. Как и мое сердце, как все внутри меня. Страницы моего дневника, обрывки моих писем ЕМУ. Мольбы о прощении, просьбы вернуться, признания… Неотправленные, написанные для себя и для огня.

Позади меня стоит Марко. Он молчит. Как всегда, деликатно держит паузу. И я его ненавижу за эту деликатность, за то, что он есть, за то, что выхаживал меня все эти месяцы, заботился обо мне, возился со мной… Просто за то, что он есть.

— Прошло больше полугода. Он не вернется. Я слишком хорошо знаю своего брата. Он может сейчас находиться в Антарктике или в Новой Гвинее, сменив имя и наслаждаясь свободой.

Представила его на золотистом пляже в окружении женщин, попивающим виски, и тут же увидела себя со стороны. Полусогнутую, худую, с огромным животом и черными кругам под глазами. Себя, стоящую у окна, себя, рыдающую по ночам, себя, сошедшую с ума из-за его предательства.

— Полгода — это ни о чем для такого, как Сальваторе. Когда-то он искал меня и два года.

Возразила как-то жалко, неуверенно. Самой себе стало противно.

— Когда ему это было нужно… Он бросил тебя умирать на улице, в чужой стране и в чужом городе. Бросил с огнестрельным ранением, положил на ступени храма и исчез!

Каждое слово, как острое лезвие, которое вскрывает вены, как ржавые гвозди, которые пробивают сердце и гниют там вместе с воспоминаниями. Да… бросил. Но для этого должны были быть причины! Адские, жуткие причины! Я так хотела в них верить. Я придумывала их изо дня в день… и ждала.

Открыла тогда глаза в больнице… вся окутанная проводами, трубками, капельницами, с Марко у изголовья постели. И первое, о чем спросила: «Где ОН? Жив? Он жив?»…

Мой муж исчез. Он оставил меня истекать кровью на улице и испарился. Растворился в воздухе. Его никто не видел, никто не знает, где он. Его искали, но искать кого-то, кто не хочет быть найденным, бесполезно. Круговая порука. Ни в полиции, ни частные детективы, никто не смог отыскать. Марко перевернул весь Шанхай… да что там… он перевернул весь Китай. Мне оставалось лишь признать, что Сальваторе ди Мартелли меня бросил. За ненадобностью. Как попользованную вещь, доставляющую неудобства. Какая шикарная месть. Оттрахать, а потом вышвырнуть подыхать, как собаку.

Первые дни я ждала. Он не мог так со мной…, он найдется, вернется, появится. Он говорил, что любит меня… Так не лгут. Так невозможно лгать. Но шли недели, месяцы…. а он не появлялся. Ни слова, ни намека, ни зацепки.

— Сальва непредсказуем. Он мог принять решение и …

— Ты, правда, считаешь, что мой муж мог меня бросить умирать? Ты сам в это веришь?

Марко обошел кресло и встал напротив меня. Опустился на корточки. Как же невыносимо смотреть на его лицо. На эти преданные глаза, на эту скорбную складку у рта. Он меня жалеет…

— Триада отказала в помощи, никто не поддержал нового капо. Это означает перевыборы, означает ожесточенную войну, в которой обвинят ее зачинщика и, возможно, даже вздернут.

— Он не мог струсить! Сальва не трус!

Крикнула и чуть не задохнулась от боли.

— Да…разочарование — это всегда больно. Очень больно. Разве не Сальва говорил, что риск — удел глупцов, и рискует лишь тот, кто не может отстоять победу?

Да что он знает о боли? Что он знает об этом ощущении, когда внутренности жжет каленным железом и вздохнуть получается только с адским криком агонии?

— Я жена ди Мартелли… он вернется. Рано или поздно. Здесь его дом… здесь я, ты, его отец.

— Разве ты жена?

«— Что там надо говорить дальше, падре? Давайте, не молчите! Меня раздражает медлительность!

Как жутко звучит этот приговор, как страшно и необратимо.

— Я, Сальваторе ди Мартелли, беру тебя, Юлия, — он намеренно не произносит мою фамилию, по правилам Коза Ностры она уже давно вне закона. Моя семья стерта с лица земли, и сделали это они. Проклятые Мартелли, — в жены и обещаю, — оскалился с пренебрежением, давая понять, что все эти клятвы — шелуха, — хранить верность в счастии и в несчастии, в здравии и болезни, а также любить и уважать тебя все дни жизни моей.

Нет, я не стану произносить это, не стану давать клятвы, мне ненавистен каждый его жест, каждое слово. Никакой верности… только ненависть, только жажда смерти.

— Повторила! — ткнул дуло мне в плечо, — Давай! Ты же хорошая девочка? Выучила клятвы?

— Чтоб ты сгорел!

— Это не те слова. Ты перепутала. Давай еще раз. — и улыбается. Умопомрачительная и в то же время гадская улыбка. Ненавижууууу! — Я сказал — повторяй! Не то в голове падре Алехандро появится маленькая, круглая дырочка! И все будет на твоей совести, Юля. Как и смерть всех этих несчастных.

— Ради бога, Джули, повтори…

Священник с мольбой смотрит мне в глаза. Он хочет жить. И я хочу…очень хочу. Но не так. Не в рабстве. Не в клетке. Раздается выстрел, и я закричала, закрыла глаза, а когда открыла, увидела бледное лицо священника и раскрошенный в щепки алтарь. И я повторила…повторила, так как чужая жизнь священна. Из-за меня столько людей погибло.

Таинство дьявольского брака с самим Пауком свершилось? Или это меня только что похоронили и отпели?

— Венчание произошло пред Христом и пред общиной Церкви. — дрожащим голосом продолжил падре. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И заключённый вами супружеский союз я подтверждаю и благословляю властью Вселенской Церкви во имя Отца, и Сына, и Святого Духа».

Вскинула голову, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, как щекочет гортань и дёргается сердце. Какой еще удар он приготовил для меня. Я не могу защищаться, я слабая, я дико устала… я даже не могу ненавидеть. Мне нужно время и место зализать раны. Они слишком кровоточат.

— Мы венчаны… — сказала тихо и обреченно.

— Кто венчан? Где документ о венчании?

Достал что-то из-за пазухи и сунул мне под нос.

— Ты про это?

Я взяла у него красивое цветное свидетельство о венчании, и все поплыло перед глазами.

— Разве ты — Маргарита Варская? А он — Винченсо де Браска?

«— Венчание произошло пред Христом и пред общиной Церкви. — дрожащим голосом продолжил падре. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И заключённый вами супружеский союз я подтверждаю и благословляю властью Вселенской Церкви во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Какие имена вписать… в свидетельство? У меня здесь указано…

— Аминь. — радостно кивнул Сальваторе, оборвав священника, и швырнул ему столу. Затем повернулся ко мне и насильно схватил за руку, больно выгибая пальцы, сжатые в кулак. — Я не готовился к этой церемонии, так что вместо кольца поносишь веревку.

И завязал на моем пальце бечевку крепким узлом. Потом протянул кусок веревки мне.

— Завязывай.

Затянула так крепко, как могла, чтоб причинить ему боль, но он даже не моргнул, продолжая сверлить меня своим тяжелым, дьявольским взглядом. Затем подошел к отцу Алехандро, что-то тихо сказал и забрал из его рук свидетельство, сунул за пазуху в карман.

— Вот и все, сладкая. Поехали домой. Отмечать и трахаться».

Пальцы сжали красивую бумагу, и внутри все начало холодеть. Стремительно быстро, необратимо, адски больно.

— Разве тебя представили родственникам, как жену? На вашей свадьбе гуляла лишь охрана. Ту…скатерть бросили двум братьям, как насмешку. Тебя представили семье? Тебя приглашали на праздники? Даже в Шанхае тебя не взяли ни на одну встречу…

Пока он говорил, я смотрела на золотистые завитушки и гладила выпуклое теснение свидетельства пальцем. Да…он был прав. Во всем. Каждое слово — чистая правда. И тот, кто родился подонком, тварью и мразью не мог измениться. Не было венчания. Все было фарсом, спектаклем… Я расхохоталась, болью отдало под ребра, там, куда вошла пуля, там, где остался продольный шрам навечно, растянутый из-за непомерно вспухшего живота. Даааа, идиотка, тебя бросили подыхать на улице, потому что ты больше не была нужна, потому что своя шкура оказалась дороже, потому что ТЫ — НИКТО! Он ведь говорил об этом… что я для него никто.

— Вереск..

— НИКОГДА НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!

Закричала и повернулась к Марко.

— Никогда. Пусть это имя сдохнет, пусть оно сгниет и превратится в золу, как и это проклятое свидетельство.

Швырнула его в огонь, тяжело дыша, пошатываясь от слабости.

— Твой сын родится ублюдком… Юля.

— Значит, такова его участь!

Встала с кресла, придерживая живот одной рукой. А другой поставила чашку на столик.

— Меня избрали капо.

Не глядя на него, подошла к огню и протянула озябшие, ледяные руки к языкам пламени, силясь согреться.

— Поздравляю. Это то, чего ты так хотел.

Услышала шаги позади себя. Стоит за спиной, дышит мне в затылок горячим дыханием.

— Ничего на этом свете я не хочу так, как твоего счастья. Выходи за меня. Ты, Юля, стань моей женой. Стань ди Мартелли. Я признаю твоего сына своим, я дам ему имя и никогда и ни в чем тебя не упрекну. Ты будешь хозяйкой в доме, ты будешь королевой. И…если…если потом сможешь, станешь мне настоящей женой, но я не стану давить и требовать.

Огонь начал жечь пальцы, нагревать все сильнее и сильнее, а холод внутри не исчезал. Он нарастал, он отвоевывал себе по куску мое сердце, мою душу, мое все. Разве месть заключается в смерти врага? Разве ответный удар обязательно должен быть отлит из свинца или из стали?

— Я согласна, Марко.

Обернулась к нему и позволила сжать свои руки его горячими, дрожащими руками.

— Я стану твоей женой.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Content

О ком плачет Вереск
Ульяна Соболева

ПРОЛОГ

Глава первая 1995 год

Глава вторая 2003 год

Глава третья 1997 год

Глава четвертая 1998 год

Глава пятая 1998 год и 2003 год

Глава шестая 1998 год и 2003 год

Глава седьмая 2003 год

Глава восьмая 2003 год

Глава девятая 2003 год

Глава десятая 2005 год

Глава одиннадцатая 2003 год

Глава двенадцатая 2005 год и 2003 год

Глава тринадцатая 2003 год

Глава четырнадцатая 2003 год

Глава пятнадцатая 2005 год

Глава шестнадцатая 2005 год

Глава семнадцатая 2005 год

Глава восемнадцатая 2005 год

Глава девятнадцатая 2005 год

ЭПИЛОГ 2005 год