Соболева Ульяна

О ком молчит Вереск

Глава 1

— Мне не нравится эта рубашка, мама. Она жмет мне в плечах.

Конечно, жмет, когда плечи такие широкие, как у пловца, а рост почти под два метра, а еще когда любишь свободу, и любое ее ущемление вызывает протест.

— Прости, мой родной, но на прием нельзя надеть футболку и джинсы.

— Почему нет? К черту эти условности. У нас двадцать первый век, мама.

Какой он взрослый, как смешно морщит нос, когда злится, как ярко сверкают его темно-карие глаза с золотистой каймой у зрачка, и беснуются иссиня-черные волосы. И как до боли он похож на… своего отца. Когда я встретила Паука впервые, ему было столько же. Пятнадцать. Такие же буйные волосы, огненный взгляд, чувственные губы. И ничего моего… Как назло, как будто сама природа истязает меня и смеется над моим желанием забыть предателя, закопать в самой глубокой яме и никогда не приносить на эту могилу цветы. Но он бессмертен в моей душе и тиранически жестоко одинок в моем сердце.

— Что такое, мам? Ты очень грустная. Тебя кто-то расстроил? Покажи мне этого мерзавца, и я оторву ему голову.

Горячий, дикий. Чуть что — в драку, чуть что — в самое пекло. Мой защитник. Такой высокий, сильный. Я встаю на носочки, чтобы поправить воротник его рубашки. Мне он пахнет ребенком, счастьем и всепоглощающей, абсолютной любовью. Для матери у сыновей нет возраста. Мой лев. Гордый и такой по-ребячески нежный.

— Я расстроена, что мой мальчик стал таким взрослым… еще немного, и оставишь меня, влюбишься, уедешь учиться в другую страну.

Схватил меня за руки и крепко сжал.

— Я никуда не уеду, мама. Без тебя. Ты для меня на первом месте. И я влюблюсь только в ту девушку, которая будет похожа на тебя.

Потрепала его по волосам.

— Ты такая красивая. Я не видел ни одной женщины, похожей на тебя, мама. Рядом с тобой они меркнут, растворяются. Даже мои одноклассницы завидуют твоей красоте. Розетта заказала платье, как у тебя было на празднике цветов, а мать Селены сделала такую же прическу.

— Юношеская влюбленность в мать — обычное дело среди подростков. И никаких футболок!

Мами вошла в комнату сотрясая кулаками. Да… мы нашли Мами. Марко ее нашел. Это был подарок после росписи и штампа в паспортах. Живая, целая и невредимая Мами, которая устроилась работать в итальянском ресторане «Лапша Торичелли» в Чикаго. Мами, которая сменила имя на Мегги Швенсон и боялась собственной тени. Она оплакивала меня все эти годы и ходила на могилы к моим родителям.

Мами помогала растить моего Чезаре, моего маленького Цезаря. Она появилась тогда, когда мне казалось, что я сойду с ума от ожидания, тоски и мрака, окружившего со всех сторон. Она помогла мне не сойти с ума от предательства Сальвы, помогла снова сделать первые шаги после падения на колени. Оказывается, женщину не способна сломать жестокость любимого мужчины, но ее способно сломать его предательство.

— Маааа, ну есть же крутые футболки. Отец привез из Рима. Брендовские, отпадные. Я в этой рубашке, как идиот.

Покрутился перед зеркалом и дернул воротник, я его снова поправила.

— Фу! Что за сленг, молодой человек. И вообще — марш обедать. До вечера еще куча времени, а вы с утра только чай пили.

— С кексом.

— Вот именно. А мужчины должны есть мясо! Так что вперед и с песней есть индейку!

Голос Мами возвращал настроение, заставлял улыбаться и ощущать уют, ощущать покой, которого не было долгие годы. Покой, который отнял у меня Сальваторе ди Мартелли. И пусть я теперь ношу такую же фамилию, но это не значит, что я перестала ее ненавидеть.

Каждый день я представляла его… Представляла, где он сейчас, в каком уголке мира прожигает жизнь. Кто рядом с ним? Сколько женщин сходят по нему с ума? Есть ли у него дети от другой? Он ведь так и не видел, какой красивый, сильный и умный у него сын. Гордость моя. Мой лев. Мой Чезаре Микеле ди Мартелли. Да, второе имя моего мальчика — это имя моего отца. Марко не был против… за что я ему безмерно благодарна. Я за многое ему благодарна… но как же жаль, что благодарность нельзя превратить в любовь, и она не имеет ничего общего со страстью.

— Ну все. Сдаюсь. Вас слишком много. А с женщинами спорить бесполезно.

— Юный Дон Жуан! — всплеснула руками Мами, а он пошел к двери, а потом обернулся и спросил.

— Папа обещал, что сегодня перед приемом мы поедем в Палермо. Ты поедешь с нами? Или останешься отдавать распоряжения насчет вечера? Я бы хотел, чтобы ты поехала, мама.

— В Палермо? Зачем? — чуть побледнев спросила я, поправляя белые лилии в вазе. Марко неизменно дарил теперь только их. Он почему-то решил, что они мне нравятся, и я не разубеждала его в этом.

— Посмотреть дом, в котором родился он и дядя Сальваторе.

От одного упоминания имени у меня закружилась голова, и я впилась пальцами в спинку кресла. Зачем Марко говорил с Чезаре о Сальве? Что именно они обсуждали?

— Разве интересно ходить по развалинам? — тихо спросила и поправила шторы, стараясь не смотреть на собственные дрожащие руки. — За домом никто не ухаживает. Там все заросло и пришло в упадок. Отец даже не может его продать.

— Ну вот, сразу видно, что с папой ты общаешься очень мало в последнее время. Покупатель нашелся. Именно поэтому я хочу посмотреть на дом, пока есть такая возможность. Говорят, этот дом принадлежал еще Амброссио Луке ди Мартелли. В 1845 году сам король подарил ему эту землю. Наш род Мартелли берет начало из середины семнадцатого века, и самый первый мужчина из нашей семьи был художником из Венеции.

— Ты интересовался историей рода?

С восхищением глядя на воодушевленное лицо сына, на его сверкающие глаза и легкую щетину, появившуюся на смуглых щеках… И перед глазами дежавю. Такое же лицо, такие же длинные руки, и волчонок, вырывающийся из капкана. Я смотрю на него снизу вверх с таким же восхищением.

— Да, я интересовался историей нашей семьи. Про свою ты мне мало рассказываешь.

Вернул из воспоминаний, вызывая волну нежности.

— У моей семьи заурядная история эмигрантов. Ничего интересного. Им не сравниться с родом Мартелли.

— Когда мне исполнится восемнадцать, я уеду в Россию и все узнаю сам.

— Хорошо. Договорились. А пока что иди обедать, иначе Мами тебя накажет.

Он ушел, а я прислонилась лбом к окну и закрыла глаза. Оказывается, слышать его имя все так же больно и невыносимо. Пятнадцать лет. А я помню все, как вчера. Как будто моя память издевается надо мной. А говорят, что время стирает остроту восприятия… изменяет мышление.

— Он расстроил вас, моя девочка?

Мами подошла сзади и обняла меня за плечи.

— Я хочу забыть этот дом… я ненавижу его так же сильно, как и его отца!

— Дом всего лишь здание, всего лишь камни, стены, ограда. Его купит кто-то другой и снесет или перестроит так, что не узнать. Не место хранит боль, а наша память. Но от нее не убежишь.

Я глубоко вздохнула. Мами права. Дело не в доме, а во мне. Я обречена, я проклята какими-то высшими силами любить ненавистного человека и только его. Любить и не стать счастливой с тем, кто был достоин этого больше всего.

Она провела руками по моим волосам, приподняла тяжелую косу. Она продолжала по утрам заплетать их в косу, как делала это в моем детстве.

— Какие великолепные у вас волосы. Время не властно над вами. Они густые и пышные, длинные, как шелковое покрывало. Ни одной морщинки или складочки, ни одного грамма жира. Тело, как у нимфетки, нежная кожа, коралловые губы. Вы заключили сделку с дьяволом? Иначе как можно быть настолько красивой?

— Ты мне льстишь, Мами… мне уже тридцать пять. Какая из меня нимфетка?

— Вам не дашь и двадцати пяти. Ваш сын рядом с вами, как младший брат. Мужчины сворачивают головы вам вслед, а женщины завидуют лютой завистью. Я знаю, что говорю. Я многое повидала в этой жизни… но такой красоты не встречала никогда. С годами ваши глаза стали еще ярче… в них появились грусть, глубина и загадочность.

— Мамиии, ты необъективна, ты просто любишь меня, и я для тебя всегда буду маленькой.

К дому подъехала машина моего мужа, и Мами отпустила меня. Отпрянула от окна.

— Я пойду на кухню. Дел полно. Заболталась здесь с тобой.

— Не поздороваешься с Марко? Он наверняка привез тебе из Рима мармелад, как ты любишь.

— Поздороваюсь. Чуть позже. Обязательно.

И неестественно улыбнулась. Мами. Она совершенно не изменилась. Казалось, время не властно над ней. Лишь больше седых волос и ни одной морщины на лоснящемся черном лице. Как же сильно я ее любила, она стала для меня самым родным человеком после Чезаре.

***

— Ты занят?

— Для тебя я всегда свободен.

Марко улыбнулся и придержал дверь, пропуская меня в кабинет. Как всегда, выглядит аристократично в элегантном костюме, с причесанными назад волосами, чисто выбрит, благоухает дорогим парфюмом. Кто бы сказал, что этого человека будут уважать и бояться? Кто бы сказал, что он продержится в кресле капо долгих пятнадцать лет, и люди будут присягать ему в верности? Кто бы сказал, что он сможет занять место Сальваторе и получить верность его людей.

Все так же худощав, угловат, но статус, власть и умение подать себя скрадывали недостатки… Для всех, кроме меня. Для меня Марко не изменился. Как и мое отношение к нему.

— Спасибо… Чезаре сказал мне, что ты собрался отвезти нас в Палермо.

Марко вернулся к столу, открывая кейс, доставая оттуда документы.

— Да. Он просил показать, где проходило его детство, и я не счел это чем-то ужасным. Пусть мальчик знает, что от него ничего не скрывают.

— Вы говорили о… о нем?

На доли секунд Марко удержал бумаги в руках, а потом все же положил на стол.

— Да, мы говорили о нем. И это неизбежно, Юля. Он существовал, он был членом нашей семьи.

— Существовал… ты всегда говоришь в прошедшем времени.

Повторила я и закрыла дверь кабинета.

— Ты хочешь рассказать Чезаре, что он не твой сын?

— Нет! Конечно же, нет! Он приезжал ко мне в офис, я рассказывал ему о делах корпорации, и мне позвонил маклер. Появился покупатель на дом. Чезаре задал вопросы, и я на них ответил, а потом пообещал ему экскурсию. Он захотел взять тебя с собой…

— А почему не сказали об этом мне?

Марко пожал плечами.

— Случая не подвернулось. Ну вот ты уже знаешь. Что такое? — снова подошел ко мне и коснулся кончиками пальцев моего лица. — Что тебя беспокоит? Пусть посмотрит на дом. В твой День рождения сделай ему такой подарок.

Увернулась от прикосновения, и Марко сжал пальцы в кулак, поджал губы.

— Я думал, что после моей поездки в Рим ты обдумаешь наш последний разговор… Юля. Я говорил с падре Бернардо, и он может это сделать прямо сегодня… Как раз соберутся гости, наша семья.

Вздрогнула, когда напомнил, и отошла к полке с книгами, машинально начала их поправлять.

— Прости… но я пока не готова.

Оказался сзади и положил руки мне на плечи.

— Я ждал пятнадцать лет, любимая. Пятнадцать. Все это время наш брак был фикцией, всего лишь бумажкой, соглашением. Я ни о чем тебя не просил и не настаивал. Я любил тебя молча и преданно.

Развернул меня к себе.

— Прошли годы… а моя страсть неизменна, я жажду тебя, хочу тебя. Ни одна другая женщина не заняла твоего места в моем сердце. Давай начнем жить… друг для друга. Давай обвенчаемся. Ты подаришь мне детей….

Я высвободилась из его объятий и отошла к журнальному столу со свежей прессой.

— Я не могу венчаться с тобой, Марко… я уже венчана.

— ТЫ? Или некая, как ее там звали, я не помню!

— Я! Там была я! Приносила клятвы, обещания… Я! Какая разница, какое имя произносилось. Там была я.

— И что! Ты по-прежнему считаешь, что принадлежишь ему? Ты это чувствуешь?

Снова схватил меня и сдавил своими на удивление сильными руками.

— Он давно мертв. Даже если бы это венчание было настоящим, ты уже стала вдовой.

— Ложь!

Повернулась так быстро, что Марко от неожиданности отпрянул назад.

— Он жив! Я знаю, что он жив! Если бы он умер, я бы почувствовала!

— И за пятнадцать лет ни разу не объявился? — усмехнулся Марко и поправил галстук. — Какая разница, что с ним? Имеет значение, что я рядом, что мы с тобой вместе и можем быть счастливыми, Юляяя.

«— Но им не сравниться с твоими глазами, Вереск.

Марко вышел из комнаты, а Сальваторе стянул с моего плеча рукав платья и прижался к коже горячими губами.

— В другой стране мы начнем все сначала. Слышишь? Ты будешь счастлива. Я обещаю.

Я повела плечом, отстраняясь.

— Не обещай… я никогда не буду с тобой счастлива.

— Почему? — страстно спросил он и силой прижал меня к себе.

— Воскреси моих родителей и только потом проси быть счастливой с тобой. Верни мою жизнь, мою беззаботность… верни Вереск!

Резко развернул меня к себе.

— Вот она — Вереск… смотрю на нее, вдыхаю ее запах. Она источает восхитительнейший аромат.

— А мне воняет трупным смрадом. Ты…ты воняешь смертью!»

Быстро начал ковыряться в кармане, достал бархатную коробочку, поправил очки и протянул коробочку мне.

— Открой.

Я нерешительно приподняла крышку и судорожно глотнула воздух.

— Обвенчайся со мной и стань мне настоящей женой, раздели со мной постель…. роди мне детей.

Я смотрела на кольцо, чувствуя, как тяжело сдавливает мою грудь, как трудно дышать. Он прав. Он больше всех достоин стать моим мужем, достоин любви. А что, если попробовать. Что, если дать нам шанс. Столько лет прошло. Паук давно забыл обо мне. Паук… проклятый, лживый Паук, предатель, ублюдок, бросивший меня умирать, бросивший нашего ребенка…

В двери постучали, и я отошла вместе с кольцом к окну, сдавливая коробочку и чувствуя отторжение, чувствуя, как внутри я не готова принять это предложение.

— Там внизу посыльный с цветами для синьоры.

Отодвинула штору и вцепилась в нее помертвевшими пальцами, застыла, глядя, как в дом заносят огромный букет вересковых колосьев, перевязанный желтой лентой. Уронила коробочку, выскочила в коридор, сбежала по лестнице и схватила посыльного за рукав.

— Кто! Кто прислал эти цветы?

От неожиданности паренек быстро заморгал.

— Простите, синьора… не знаю. Мы — служба доставки… я — курьер…. цветы заказали через сайт, наверное.

— Вереск через сайт? Кому нужны эти сорняки! А записку! Что-то оставили?

— Ннннет, ничего не оставили. Простите, синьора, что-то не так? Вы можете оставить жалобу на сайте, вот наша визитка и… Хотите, я унесу букет?

— Нет… давай сюда.

Забрала цветы, и от запаха вереска закружилась голова.

— Бруно, дай этому мальчику на чай.

Долго смотрела ему вслед, сжимая в руках огромный букет, и чувствовала, как подгибаются колени и темнеет перед глазами.

— Ты обронила мой подарок, любимая.

Обернулась, посмотрела невидящим взглядом на Марко, а тот покрутил у меня перед глазами бархатной коробочкой.

— Да… уронила. Оно прелестно. Извини. Я пойду к себе. У меня голова разболелась.

— Бруно! — зычно крикнул Марко, впившись взглядом в букет. — Вышвырни этот веник в мусор!

— Нет! Не надо! Пусть останутся!

Рука Марко сомкнулась на моем локте.

— Что? Представила, что они от него? Не льсти себе! Даже если он и жив, ему всегда было плевать на тебя!

— Отпусти! — попыталась выдернуть руку, но он сжал сильнее. — Ты делаешь мне больно, Марко! Отпусти меня немедленно!

Пальцы разжались, и его худое лицо обрело самое обычное выражение растерянности. Как будто на меня смотрел совсем другой человек. Злобный оскал тут же исчез.

— Прости, я не знаю, что на меня нашло. Иди… переоденься, поедем смотреть дом. Отдай эти сорняки Бруно.

Я долго смотрела Марко в глаза, продолжая сжимать цветы в руках.

— Хорошо… поедем в Палермо.

И унесла букет в свою комнату. Я знала, что Марко смотрит мне вслед, что в его ладони по-прежнему лежит бархатная коробочка, и я не дала ответ на его предложение.

Глава 2

Я не была здесь с момента моего побега. Когда-то этот дом казался мне ненавистным, отвратительным, мерзким, а сейчас чем ближе мы подъезжали, тем сильнее билось мое сердце. Тем больнее оно дергалось в груди.

Нет, Мами, ты не права. Дом — это важная частичка памяти. Ее физический образ, ее воплощение с ожившими запахами, звуками, голосами. У дома есть душа. Она хранит, намного больше, чем фотографии. Дом всегда полон призраками счастья и горя, любви и смерти. Дом — это живой организм, способный ранить и исцелять. И боль становится сильнее, перестает быть фантомной, ее можно потрогать пальцами, как вырезанные на дереве буквы В и С, затянувшиеся светлой корой, но оставшиеся там навечно. Я провела по ним пальцами, закрывая глаза и вспоминая, как он вырезал их ножом у меня на глазах. Увидела, как раскачивается длинная ветка, на которой на какие-то мгновения возник образ черноволосого парня, играющего на гитаре для девочки, выглядывающей в окно. У нее восторженные глаза, и она до безумия влюблена в своего ночного музыканта. Настолько влюблена, что могла принять нож вместо него и получить удары плетью. И ее любовь бессмертна, как сама музыка. Она все еще живет в ней вместе с ненавистью. Вплелась в ее медовые волосы, растворилась в глазах и разъела ей сердце.

А сейчас она смотрит моими глазами снизу и чувствует, как больно сжимается ее сердце, как невыносимо тянет туда, в прошлое, где все было можно…Там, где Вереск смеется и прячется за деревьями от Паука.

— Мама!

Голос сына вырвал из оцепенения, и я обернулась, вынуждая себя улыбнуться.

— Мам, а ты говорила, здесь развалины. Смотри, все уцелело. Отец показал мне конюшни, веревочные лестницы, старую беседку. И еще кое-что. Пойдем.

— Куда?

Я засмотрелась на него, залюбовалась им с щемящим сердцем и ощущением, что вот-вот разрыдаюсь. Потому что похож. Потому что невероятно, немыслимо похож. Как будто только что слез с ветки того самого дерева.

— Что такое, мам? Ты плачешь?

— Нет, — обняла его и спрятала лицо у него на груди, — я просто очень сильно люблю тебя.

— И я тебя люблю. Идем. Давай же… быстрее.

Я позволила себя увлечь в глубь заросшего сада, но чем ближе мы подходили, тем тяжелее становилось дышать. Весь сад, вся его огромная площадь заросла вереском. Он колыхался от ветра сиреневыми волнами, как будто там бушует фантастическое море.

— Эти цветы… они так похожи на твои глаза.

Вздрогнула и обернулась к сыну. Он с восхищением смотрел на вереск.

— Да. Что-то есть.

— Совсем не что-то, — голос Марко раздался совсем близко и разрушил все очарование увиденным. На нем был костюм для верховой езды, и вьющиеся черные волосы развевались на ветру, как и у Чезаре, — когда-то ее так и называли — Вереск.

— Вереск.

Повторил сын, и внутри все закровоточило, захотелось хорошенько тряхнуть Марко.

— Маме подходит, да, очень подходит.

— Но она запретила так ее называть.

— Почему? — искренне удивился Чезаре и сорвал пару колосьев. — Мам, почему?

— Потому что меня зовут Юлия, и я не хочу никаких кличек. Тем более я давно выросла из уменьшительно-ласкательных.

Настойчивым взглядом посмотрела на Марко, и тот меня понял.

— Чертовые сорняки разрослись так, будто их нарочно здесь высадили.

Он выдрал несколько колосьев и швырнул в сторону, прошелся по ним сапогами, втаптывая в землю.

— Так кто покупает этот дом? — спросила и отвернулась от вереска и от собственных воспоминаний.

— Не знаю, какой-то неизвестный человек, у которого очень много денег отстраивать эти развалины. Завтра подпишем документы, и прощай, Палермо. Но у меня для тебя другой сюрприз.

Он присвистнул, и его человек привел к нам трех лошадей.

— Прокатимся? Здесь есть еще одно место, которое стоит посмотреть.

Марко помог мне взобраться на коня, затем сам ловко запрыгнул в седло, невзирая на хромоту, как и Чезаре, с детства приученный к лошадям.

— Окунемся в детство твоей мамы. Здесь недалеко.

***

Да… Марко, конечно, все продумал. Вызвал у меня благоговейный трепет, заставил расплакаться, когда я оказалась в своей детской, которую давно перестроили нынешние хозяева, когда спустилась в сад и смотрела на окна, увитые декоративными розами.

Мой муж договорился с владельцами поместья о нашем визите. Хозяев не было. Они оставили ключи и приказали управляющему нас впустить. Еще бы они отказали капо ди Мартелли. Никто бы не посмел. Да, Марко был нежным мужем, чутким отцом, но он был жестоким капо, перед которым дрожали подчиненные и члены клана… Но я не вникала в его мир. Он меня не касался. И, нет, это не попытка спрятать голову в песок, как страус, это полное принятие своего выбора жить в этом мире. И я знала, что рано или поздно место Марко может занять мой сын. И я хотела этого… когда-нибудь, когда настоящий отец Чезаре появится, если это произойдёт, он столкнется с сильным, крепким и влиятельным человеком. Человеком, который будет стоять во главе семьи Мартелли вместо предателя, который был фальшивым мужем и не стал отцом.

Пока Марко водил Чезаре по дому, я зашла в свою комнату, распахнула настежь окно, выглядывая в сад. Как же сладко и больно внутри. Руки дрожат, прикасаясь к цветам, к оконной раме и к прошлому…

«— Ты чего там возишься, малая? Давай перелазь!

Легко сказать, когда в тебе метр пятьдесят роста, а ограда два метра. Кое-как я забралась наверх, цепляясь за ветки виноградника, а спрыгнуть не могла. Так и топталась наверху, глядя на задранное ко мне лицо Паука.

— Прыгай!

— Я высоты боюсь!

— Я поймаю!

— А если нет?! Может, ты косоглазый и криворукий!

— Сейчас залезу наверх и сброшу тебя оттуда.

— Только попробуй!

— Прыгай, я сказал! Или ты трусливая девчонка, Вереск?

Зажмурилась и прыгнула. Горячие, большие руки подхватили под мышки, и на какие-то доли секунд я прижалась всем телом к его груди. Уловила аромат лайма, сигаретного дыма и запах его кожи. Слегка закружилась голова, и я подняла на него удивленный взгляд. Какие чудесные глаза вблизи, и эта желтая кайма, как золотой ободок. Захотелось тронуть кончики его бархатных ресниц»

Сама не поняла, как вылезла на подоконник, как спустилась вниз, и сердце снова болезненно защемило. Где-то вдалеке промелькнула чья-то тень. Я вздрогнула.

— Эй!

Окликнула и пошла следом, ускорила шаг в сторону ограды, уводящей к заповеднику. Мне показалось, что туда кто-то пошел быстрым шагом, словно укрываясь от меня.

— Эй! — крикнула еще раз и подошла к старому сараю, где когда-то мы с Сальвой прятали маленького волчонка. — Кто здесь?

Толкнула дверь и увидела, как хлопнуло окно в сарае. Выбежала наружу, чтобы посмотреть, но там никого не оказалось. А сердце бьется сильнее, тревожней, и мне…мне кажется, что в воздухе витает запах лайма, до ломоты в костях знакомый, режущий лезвием по обнажившимся венам. Быстрым шагом к ограде, ко вторым воротам — они приоткрыты, как будто только что кто-то через них вышел. Толкнула обеими руками, пошла следом. Запах преследует, забивается в ноздри, и я хочу заорать от отчаяния. Все быстрее и быстрее, побежала, пока не выскочила к ручью. Застыла, тяжело дыша, наполненная воспоминаниями до краев, как этот бурный водоем. Вот-вот польется через край.

Шаг за шагом к воде, и перед глазами ОН, сжимающий мою талию, мои плечи, жадно впивающийся губами в мои губы. Позади треснула ветка, и я резко обернулась, колыхнулись кусты.

— КТО ЗДЕСЬ?! — крикнула и услышала эхо собственного голоса.

А затем тихий рык, на низкой ноте, и из-за кустов выходит волк. Старый, хромой, словно седой, приземистый, на худых, кривых лапах, со вздыбленной холкой, и я сделала шаг к воде, назад, испуганно прижимая руки к груди. Волк пошел на меня, потом побежал и вдруг прыгнул, толкая передними лапами, облизывая мое лицо, и я его узнала. Божееее! Я его узнала. Смерч! Это он! Мой старенький Смерч. Сколько лет прошло.

— Смерч…хороший мальчик. О Боже! Как? Как ты узнал меня? Ты еще жив? Мой старичоооок. Как же я рада тебя видеть!

Трепала его за ушами, тискала за жилистую, старческую шею, прижалась к ней лицом, и в ту же секунду сердце ухнуло в крутую, черную пропасть. Запах лайма. Такой отчетливый, едкий от жесткой шерсти волка. Как будто…как будто его обнимал кто-то еще до меня. Вскочила на ноги, оглядываясь по сторонам, не обращая внимание на радостное повизгивание волка, сжимая руки в кулаки, чувствуя, как от напряжения болит каждый нерв.

Но вокруг меня тишина, вокруг деревья и прошлое. Оно кружится картинками в воздухе, смехом, музыкой, и я близка к истерике, мне кажется, я схожу с ума.

— Мама! Вот ты где! Мама! Не двигайся! Мамааааа!

Чезаре увидел волка, и его глаза широко распахнулись от ужаса, рядом появился Марко и тут же выхватил пистолет, а Смерч пригнулся, закрывая меня от них, оскалился и утробно зарычал.

— Нет! Нет, не стреляй. Это…это Смерч! Слышишь? Ты помнишь его?… он хороший. Он меня не тронет. Марко! Нет!

Но Марко меня словно не слышал, он дернул затвором и прицелился. Волк прыгнул, и Марко бы выстрелил, если бы Чезаре не схватил его за руку и не направил ее в другую сторону. Пуля просвистела где-то в кроне деревьев, волк убежал, а я, вся дрожащая, смотрела, как мой сын отшвырнул руку отца, а потом бросился ко мне и крепко обнял, прижимая к себе.

— Ты что, пап! Ты напугал маму!

— Это дикое животное. Кто знает, на что оно способно! — проворчал Марко, пряча пистолет, и я видела по его глазам — он узнал Смерча, но предпочел сделать вид, что это не так. — За нами приехала машина. Мне нужно срочно выезжать. У меня до вечера есть дела. Китайцы перекрыли мне кислород в Риме и Венеции.

Глава 3

Я буду ждать тебя всегда

Назло всему и бесконечно

Не завтра, не вчера, а вечно

Где никогда не видно дна

Нет никакой исходной точки

Из ниоткуда в никуда

Без права доступа, фатально

Как апокалипсис… глобально

Отбиты наши имена…

И я всегда найду тебя

В еще одной твоей вселенной

Или дождусь я, непременно

Когда отыщешь ты меня…

(с) Ульяна Соболева

Обратно домой мы ехали в полной тишине. Сын сжимал мои пальцы, а Марко говорил по сотовому. Показушная идиллия. Видимость семьи и мира, игра при посторонних в счастливую пару, сон в разных спальнях, но входим всегда в одну, чтобы слуги не судачили. За пятнадцать лет я не позволила даже прикоснуться к себе. Пятнадцать лет отвечала «нет» на предложения о венчании.

Нет, это не был страх предать того, кто давно меня предал, я не хранила верность подлецу и убийце. Я просто не могла. Мысль о другом мужчине вызывала у меня тошноту. Чужой запах, чужое тело, чужие руки. Я была создана только для одних. Возможно, со мной что-то не так, и я психически нездорова, но мое тело омертвело и отзывалось лишь на грязные сны и ненавистные фантазии о проклятом Пауке. Я не могла быть с Марко из жалости или в виде подачки, а изменять ему с кем-то было бы ниже моего достоинства.

Как всегда, Марко на телефоне. На пальцах блестят кольца, сверкают золотые часы на запястье. Между ног зажал трость с таким же золотым набалдашником. Он любил все вычурное, громоздкое, как будто подчеркивал свой статус и великолепие. Если что-то дарил, то обязательно огромных размеров. Чтобы все видели его щедрость и возможности. Это была черта, которая мне не нравилась. Но мне так же было все равно. Не мне воспитывать Марко ди Мартелли. У меня для этого есть сын. Я вкладывалась лишь в него и лишь в нем видела смысл своего существования.

— Что значит весь товар исчез? Каким образом? Я не понимаю! Вы взяли деньги, а товара больше нет? Ты с ума сошел? Нам не нужны разборки с Цяо! Это было мирное соглашение против этого неуловимого Чжичжу Линя! Найди товар! Найди его так быстро, как только сможешь, иначе я тебя живьем сожгу! Сукин сын… откуда он взялся этот Чжичжу?!

— Марко!

Посмотрел на меня и отвернулся к окну. Мне не нравилось, когда такие приказы отдавались при нашем сыне и при мне, и мой муж прекрасно знал об этом.

— Я сказал, разобраться!

Выключил сотовый и дернул галстук, освобождая горло.

— Включи кондиционер! Мне жарко! — рявкнул водителю, но его сотовый снова зазвонил.

— Да! Чтоооо? Почему отказались? Мы дали выгодные цены и… Что? Опять Чжичжу Линь? Я не знаю, кто это! Скажи им, мы опустим цены еще ниже, или пусть убираются с нашей земли и торгуют, где хотят, но не в Риме! Значит, будем воевать! Мы на своей земле!

Отключил звонок.

— Проклятые китайцы. Что ж им неймется. Где только взяли столько поддержки от Гуетццо и Алессио, кто за них поручился! Какая тварь пошла против меня!

Скорее, сам себе, чем кому-то. Потом посмотрел на меня, и его яростный взгляд смягчился.

— Прости, что в такой день я о делах. Но это касается всей нашей семьи и нашего будущего.

— Что-то серьезное?

— Нет… не настолько, чтобы испортить твой день, любимая. Просто слишком много всего навалилось.

Любимая. Он называл меня так много лет. И я позволяла ему это делать, но в ответ никогда не сказала даже «дорогой». Только по имени. Я не любила все эти пафосные уменьшительно-ласкательные.

— Папа, когда ты введешь меня в курс дела? Когда состоится посвящение? Я хочу помогать тебе! Хочу быть частью клана!

Горячо воскликнул Чезаре, и я увидела, как усмехнулся Марко. Он явно наслаждался этими просьбами.

— Твоя мама против. Давай вернемся к этому разговору после твоего совершеннолетия.

И перевел взгляд на меня, я слегка кивнула. Да, еще рано. Пусть Чезаре успеет побыть ребенком, успеет пообщаться со сверстниками, заниматься музыкой и языками, успеет полюбить девушку, а не влезть в кровавое месиво… как когда-то влез его родной отец, которого уже в пятнадцать боялись и называли Пауком.

***

Я все еще не любила гостей. Меня напрягали чужие лица, лебезящие рты, лицемерные комплименты. Но статус обязывал устраивать не просто банкеты, а целые пиршества с фейерверками, музыкантами, певцами, грандиозными шоу и фонтанами, принимать десятки людей в своем доме, обеспечивая им ночлег и шикарные завтраки на утро. Жена капо должна была позаботиться об уюте, достатке, стиле. И Марко было не в чем меня упрекнуть. Я всецело выполняла свою часть договора, как и он свою. И мне искренне жаль, что ничего больше этого я дать ему так и не смогла.

Мами помогала мне надеть светло-бирюзовое платье с пышной юбкой, открытыми плечами и такими же пышными рукавами. Невесомая, тонкая ткань создавала иллюзию брызг воды и морской пены. Она уложила мои волосы в высокую прическу, выпустив несколько прядей у шеи и на висках.

— Девочка. Совсем девочка. Ваш сын рядом с вами смотрится, как ваш ровесник.

— С годами ты льстишь все больше и искусней.

— Да чтоб мне сгореть на месте.

Мами поправила воланы на рукавах и сдула невидимые пылинки.

— Идите. Гости уже шумят в нетерпении.

— А ты? Выйдешь к гостям?

— Я прислуга, а прислуге не пристало шастать среди леди и джентльменов.

— МАМИ! — я повысила голос и нахмурилась. — ТЫ НЕ ПРИСЛУГА! Ты член нашей семьи. Поняла? Мы все относимся к тебе, как к родной, и любим тебя. Переодевайся и выходи к гостям. Я буду ждать.

— И я!

Чезаре заглянул в комнату, восхищённо присвистнул на мое платье, получил подзатыльник от МАми за свист и тут же подставил мне руку.

— Пришел сопроводить самую красивую женщину во Вселенной.

Мы спустились по ступенькам вниз, к гостям. На меня набросились с поздравлениями, со льстивыми речами и поцелуями. В следующем году я попрошу Марко в этот день улететь на необитаемый остров, подальше от всех.

— Какая красавица. Чезаре напоминает вашего жениха, а не сына.

— У меня уже есть муж. — лучезарно улыбаясь, ответила наглой особе с белокурыми локонами. До меня доходили слухи, что она — любовница Марко. Но слухи — это последнее, что меня интересовало.

— Это правда, что в честь вас создана статуя в Венеции?

— Статуя? — удивленно спросила и обвела взглядом гостей, выискивая Чезаре.

— Да. Так говорят. Я только что оттуда, и вы действительно на нее похожи.

— На кого?

Сын обещал сопровождать меня весь вечер и не оставлять здесь одну.

— На статую. Она называется «Юлия на рассвете».

— Как мило.

— Ее привезли из Китая, она создана из розового мрамора.

— Всего лишь просто похожа.

Прошла мимо двух щебечущих о статуе женщин и направилась к сыну, как вдруг раздался характерный треск в микрофоне, и все голоса стихли.

— Любимая!

Я обернулась и увидела Марко, стоящего на возвышенности с торжественным выражением лица.

— Любимая, сегодня очередная самая важная дата в моей жизни. День, когда на свет появилась такая невероятная женщина, как ты. Моя любимая, моя подруга, сестра, мать моего сына, мое все!

Боже! Как же я не любила весь этот пафос, в котором Марко напоминал мне своего отца Альфонсо. Зачем все это? Зачем показное счастья выпячивать еще больше?

— В этот счастливый день я решил сделать подарок нам обоим и… вознести нашу любовь еще на один уровень выше.

Улыбка пропала с моего лица… и только сейчас я заметила, что рядом с ним стоит мужчина в сутане. Марко все же решил надавить на меня, заставить принять его предложение прилюдно, не дать мне возможности отказаться.

— Ввиду обстоятельств мы с тобой стали мужем и женой только перед людьми, но пришло время стать ими и перед Господом Всемогущим! Я, Марко ди Мартелли, хочу обвенчаться с тобой, моя Юлия.

Он протянул руку с открытой коробочкой вперед, бриллианты засверкали под ярким светом огромных хрустальных люстр, под аплодисменты и умиленные возгласы, под стук моего сердца.

— Скажи, ты обвенчаешься со мной? Да или нет?

— Соглашайся, мам! — шепот Чезаре на ухо.

Тяжело дыша от злости, от ярости, что заставляет вот так подло, с таким сильным нажимом, при сыне, при гостях, при членах семьи. Ступила еще шаг и вдруг услыхала этот звук. Его услышали все. Свист. Вначале тихий, потом нарастающий руладой. Кто-то насвистывал Марш Мендельсона. И внутри меня все холодело, мое сердце перестало биться, оно зашлось в немом, сумасшедшем крике. Все тело наполнилось инеем, а потом враз отмерзло, загорелось, запылало адским огнем. Я смотрела на смертельно бледное лицо своего мужа, на вытянутые лица гостей и медленно поворачивалась на свист… чтобы мгновенно сорваться в пропасть и полететь в нее на адской скорости, чтобы на дне свернуть себе шею, чтобы изрезаться там на куски о ЕГО взгляд, который вспорол все эти годы, как острое, окровавленное лезвие.

Он стоял там… у распахнутых настежь дверей и издевательски улыбался. Сальваторе ди Мартелли вернулся.

Глава 4

Свист прекратился, и он громко захлопал в ладоши. Эхо разнеслось под сводами дома и задребезжало у меня в ушах.

— Браво. Какой прекрасный подарок на День рождения. Позвольте присоединиться к поздравлениям невест…ке.

Зловещая, гробовая тишина все еще висела в воздухе и дребезжала мягкими, вкрадчивыми нотами в его бархатном голосе. Я была близка к обмороку и вцепилась в руку сына. Я понимала, что давлю ему пальцы, но ничего не могла с собой поделать. Я смотрела на лицо Сальваторе и задыхалась. Сколько раз думала об этой встрече, представляла ее себе, но и на секунду не приблизилась к реальным ощущениям, которые испытывала сейчас, пожирая его лицо, его фигуру, его всего. Изменился. Пятнадцать лет поставили отпечаток на нем, поцеловали седыми ниточками его виски, пролегли морщинками в уголках глаз, спрятались в сильном подбородке, под аккуратной щетиной, отразились в его фигуре. Он стал мощнее, больше…и намного опаснее. Я эту опасность ощутила каждой мурашкой на своем теле. Эту матерость, эту глубину чудовищной бездны, которая засасывала всех окружающих адской харизмой. ОН поработил каждого одним лишь взглядом своих дьявольских черных глаз, в которых отразилась мрачная тень прошедших лет, как осадок из пепла на дне сгоревшего абсента.

И этот осадок подходил ему, добавлял шарма и красоты. Черной, тяжелой, той, от которой больно дышать и хочется стать на колени. Волк превратился в опасного, дикого, заматеревшего зверя. И мне отчего-то стало жутко. За себя, за Чезаре и за Марко. Потому что я видела на дне этих глаз темноту, заволакивающую, злую темноту, и в ней притаилось чудовище, которое вернулось, чтобы сожрать нас всех.

— Кто…кто это, мама?

Тихий шепот Чезаре, но его, казалось, услыхали все присутствующие.

— Ооо, я так ошарашил твою мать и своего брата, что они проглотили языки и не могут меня представить племяннику. Я — Сальваторе ди Мартелли, малыш, я — твой дядя. Вернулся из далекого путешествия и поспешил к самым дорогим мне людям, которые так меня ждали.

Сказал с издевкой, не прекращая смотреть мне в глаза и не прекращая улыбаться. И эта улыбка была невыносимой, адской, чудовищной.

— Ну что ты так оторопел, братишка. Это же я. Твой Паук. Твой старший брат. Иди обними меня! Или ты не рад мне?

Раскрыл объятия моему мужу и пошел навстречу быстрой, грациозной походкой. Какой ужасающий фарс. Какое страшное представление.

— Сальвааа, — словно пришел в себя Марко и раскрыл объятия в ответ. Они обнялись крепко, как давние друзья, похлопывая друг друга по спине. — Чертов ты! Проклятый подонок. Где ты был все эти годы? Гдеее? Я готов застрелить тебя за пятнадцать лет молчания!

Напряжение спало. Гости начали аплодировать, приветствуя Сальваторе, пожимая ему руки. Тяжело дыша, я продолжала сдавливать пальцы сына. Все так просто? Он заявился через пятнадцать лет и …все должны обрадоваться? Какой камень за пазухой принес этот жуткий гость, или там целый камнепад? И как скоро эти камни посыплются на наши головы?

— Мам… что с тобой? Ты такая бледная. Тебе плохо?

— Н…нет…просто здесь очень душно. Принеси мне воды, пожалуйста.

Стиснув руки, сжимая пальцы так, что, казалось, все суставы трещат, я смотрела, как Сальва знакомится с окружением Марко. Как ему жмут руку, как он продолжает улыбаться. А я готова зарыдать. Громко, оглушительно. Так, чтобы лопнули стекла во всем доме. Мне больно. Мне настолько больно внутри, что нет сил терпеть эту боль.

— Мам, вот вода.

Чезаре вручил мне бокал, и я жадно его осушила, не сводя глаз со своего мужа и… с того, кто звался моим мужем до него. Какая идиотская ирония.

— Ты представляешь? Дядя Сальва жив! Он вернулся! Отец сияет от радости. Я слышал, как дядя рассказывает, что провел много лет в Индонезии, а последний год жил России. Отец ворчит и ругается… Черт! Я так хотел его увидеть!

Значит, это правда… он просто бросил меня умирать и сбежал. Сбежал устраивать свою жизнь, развлекаться, наслаждаться свободой. Марко был прав… он, оказывается, знал своего брата намного лучше меня.

— Дядя Сальва, он такой крутой. Мам, ты слышишь? У него за поясом индонезийская сабля, и он…

— Хватит… мне, правда, очень душно. Помоги мне выйти на свежий воздух.

Чезаре взял меня под локоть и тут же с тревогой заглянул мне в лицо.

— Ты вся дрожишь. У тебя температура? Ты заболела?

— Куда так торопится моя невестка?

Голос прозвучал так близко, что я застыла как вкопанная, сдавив пустой бокал, и медленно обернулась. Марко и Сальва подошли ко мне. Голова закружилась, и все расплылось перед глазами на доли секунд.

— Зачем же так быстро убегать? Не поздороваешься со мной, Юлия? Не поприветствуешь старого друга?

Тяжело дыша, подняла на него взгляд. Издевается. Я вижу этот триумф в глубине его глаз, вижу эту поддевку, эту прелюдию к апокалипсису.

— Разве мы были друзьями?

— Вместо «здравствуй» такие сложные вопросы о взаимоотношениях? Зачем ворошить прошлое? Какая разница кем мы были, правда? Это ведь теперь не имеет никакого значения.

Хитро улыбается. Чувственный рот такой сочный, порочный… Хотел взять мою руку, но я спрятала ее за спиной.

— Кто старое помянет, тому глаз вон? — сказал по-русски практически без акцента.

— А кто забудет — тому два, — ответила сухо тоже по-русски, еде сдерживаясь, чтобы не закричать. — Мои отец и мать не позволяют мне иметь плохую память.

— Как жаль, что ты такая злопамятная. Я рассчитывал на более теплый прием. Разве мы не одна семья?

— Юлия взволнована твоим возвращением, как и я. Поэтому не совсем готова раскрыть тебе объятия.

Сальва обернулся к Марко и, не переставая улыбаться, вкрадчиво сказал:

— Конечно взволнована, ведь ей придется мне ответить — почему она раскрыла эти объятия тебе.

Я сдавила бокал с такой силой, что он раскололся на части и порезал мне ладонь.

— Мама! — воскликнул Чезаре. — Ты порезалась! У тебя кровь!

— Принеси бинт или салфетки, — ровным голосом сказала я и даже не обернулась на сына, когда он побежал в сторону кухни.

— Думаю, нам всем нужно многое обсудить…, — примирительно сказал Марко, — давайте отпустим гостей и поговорим в моем кабинете.

— Конечно, я не стану мешать прямо сейчас. Ведь вы собирались обвенчаться? Вперед. Падре заждался… Только не забудьте ему рассказать о том, что она уже венчана!

Вот он — первый камень. Ударом прямо в сердце.

— Она или Маргарита Варская? Разве есть хотя бы один свидетель ее венчания с кем-то другим? — спросил Марко, и Сальва перевел на него взгляд. Несколько секунд молчания, и на губах Паука снова заиграла улыбка. Марко выглядел напряженным и очень бледным. Он понимал, что мы оба сейчас ходим по краю лезвия.

— Пятнадцать лет тебя не волновал этот вопрос! Мы считали тебя мертвым!

— Это ведь так удобно! Верно… не она. А все, кто могли бы быть свидетелями, давно мертвы. Разве я стал бы жениться на дочери убогого, презренного русского торгаша, которому пустили кишки за его предательство? Я мог только ее трахать!

Марко вытянулся и почернел, а Сальва слегка откинул полу пиджака и положил руку на рукоять сабли. Мой муж судорожно сглотнул. Я ожидала, что сейчас он сцепится с Сальваторе, но этого не произошло, потому что Паук умиротворительно потрепал брата по плечу.

— Но, кто помянет старое… поэтому оставим в прошлом все, что теперь не имеет никакого значения. Я вышвырнул — ты подобрал. Пользуйся на здоровье.

— Ты..! Как ты смеешь оскорблять Юлию? Какого черта ты явился в мой дом, Сальва? Чтобы начать ссору?

— Ну что ты, братишка, какая ссора. Это так мелочно.

Марко стал между нами, и его пальцы сильно сдавили набалдашник трости.

— Всего лишь заехал поздравить твою жену с днем рождения и сказать вам, что я вернулся и теперь часто буду вас навещать. Вам пришлют приглашение на мое новоселье на днях. Хорошо отметить… а я откланяюсь. Я помню, что меня не приглашали.

Чезаре прибежал с бинтом, оглянулся на Сальваторе.

— Вы уже уходите, дядя?

Паук остановился напротив моего сына, и я вся внутренне сжалась, превратилась в натянутую струну, которая вот-вот порвется. Как два отражения. Как две копии. Одна моложе, одна старше. Словно оба смотрятся в зеркало. Пусть никто этого не увидит кроме меня.

— Мы еще обязательно встретимся…племянник!

На этом слове он посмотрел мне прямо в глаза и уже не улыбался. Чернота заглянула мне прямо в душу, и чудовище, которое в ней спряталось, злобно оскалилось.

Глава 5

Это единственное место, где я могла укрыться, спрятаться от самой себя, от людей, от Марко. Моя мастерская, наполненная скульптурами, кувшинами, вазами и маленькими статуэтками. Все эти годы я находила отдушину здесь, наедине с глиной, гипсом или воском, когда мои руки ваяли, а мысли витали где-то далеко…где-то в прошлом, где-то, где нет боли и страданий.

Когда-то, более десяти лет, назад я увидела, как посреди площади мастер в старой одежде, оборванном фартуке ваяет скульптуру парня. Я долго смотрела за ним. Приезжала туда и наблюдала, как постепенно комок глины приобретает человеческие черты, как из нее появляется лицо, туловище, руки и ноги, как губы статуи изгибаются в улыбке. Она оживает. Она напитывается душой художника.

Мастера звали Джузеппе Веацо, и он согласился дать мне уроки по лепке. На самом деле он согласился не умирать от голода, так как жизнь в его маленьком сарае скорее походила на медленную смерть. Около трех лет он жил в нашем особняке и учил меня лепить…Но я лишь мяла глину, но не пыталась что-то создать. Мне казалось, я не сумею.

Пока однажды не увидела сон…Как будто наяву, я прочувствовала каждое мгновение этого сна, каждую секунду. Я еще была Вереском, мои волосы заплетены в две косы, у нас дома на заднем дворе живет волк и по ночам я вылезаю из окна, чтобы стрелять из рогатки по бутылкам из-под пива, расставленным Верзилой вдоль бревна.

— Спорим ты не пройдешь по краю забора, зассышь, малая.

— Спорим ты дурак, Верзила, и ты мне проиграешь.

— На что спорим?

— На что?

— Упадешь с забора — поцелуешь жука.

— Фуууу…А если не упаду, то ты залезешь на макушку вон того дерева и спрыгнешь оттуда.

Улыбка не сходит с его чувственных губ, наоборот в глазах появляется блеск озорства.

— Сорвусь оттуда и весь переломаюсь.

— Ну в этом весь смысл. Если я не струшу, то и ты не струсишь. Или струсишь, Сальваторе ди Мартелли?

Глаза юного дьявола сверкнули, и я поняла — вызов принят.

— Давай, малая, полезай на забор.

Я сама вскарабкалась наверх… а потом шла по узкому поребрику, переставляя босые ноги, и думала о том, что не упаду. Я сто раз здесь ходила вот так и представляла себя гимнасткой из русского цирка, на который мы ходили смотреть зимой. Но если я не упаду этот дурак полезет на макушку дерева и свернет себе шею. Падать с забора не так опасно, как с дерева. Нарочно споткнулась и полетела вниз, чтобы ощутить, как сильные руки схватили меня за талию, не дав упасть, как подхватил, прижимая к себе. Как же близко сейчас его черные глаза с золотой каймой, как сильно пахнет от него лаймом, как ветер треплет его волосы…касаясь там, где мечтала коснуться я. Плохой ветер, ворует его у меня. Трогает то, что мне тронуть нельзя. Я ревную его даже к воздуху, которым он дышит.

— Ты чего, малая?

Потянулась и чмокнула его в щеку.

— Ты что сдурела? — рявкнул и тут же выпустил меня из рук. А я расхохоталась.

— Паууууук. Ты — Паук. А я должна была поцеловать жука! Ты вполне подходишь!

Он гнался за мной, я бежала так быстро, как могла, а когда догнал вдруг очень серьезно сказал.

— Когда-нибудь ты будешь целовать меня, Вереск. По-настоящему.

Какие темные у него глаза, какую сладкую муку они обещают и как же я хочу узнать, что значит быть любимой этими глазами.

— Скорее небо упадет на землю!

— Значит, оно упадет!

Я проснулась с этим цветущим чувством в груди, с этим ощущением полета, жизни и …любви. Чистой, нежной и дикой. Из глины начал рождаться ОН…Мастер помогал мне ваять лицо, помогал лепить тело, подсказывая и направляя, изучая со мной анатомию человека…Но зачем мне анатомия, если перед глазами стоит тот самый образ с развевающимися волосами, которые нельзя трогать.

Марко, в очередной редкий визит в мастерскую, вдруг задержал взгляд на скульптуре и задумчиво спросил:

— Кто это?

— Не знаю. Просто скульптура.

Быстро ответила и завесила работу покрывалом.

— Она на кого-то похожа…, — задумчиво сказал он и хотел сдернуть покрывало, но я не дала, завезла скульптуру в подсобку и прикрыла дверь.

— Да? Не знаю. Просто леплю из головы, а Джузеппе мне помогает.

— Молодец Джузеппе. Когда закончит давать тебе уроки, я поищу для него работу.

— Он может остаться у нас. Например, работать садовником или дворником, а? Он хороший и очень добрый. Мы ведь можем забрать его к себе?

— Я подумаю об этом.

Потом Джузеппе исчез…Просто испарился. Я искала его, Марко искал и его люди, но мастер пропал. Люди моего мужа предполагали, что он утонул в реке, когда рыбачил. Именно так и было. Его тело нашли по весне. Обглоданное рыбами с веревкой на шее. Полиция сказала, что Джузеппе покончил с собой. А все статуи, которые он лепил были реинкарнациями его умершего от пневмонии сына. Джузеппе так и не смирился с утратой. А я ужасно горько оплакивала мастера. Мне было до безумия его жаль, я тосковала по его добрым глазам, косматым седым волосам и надтреснутому голосу, который слышался мне в пустой мастерской, мне казалось, что я брошена одна и больше не смогу тронуть глину, не смогу ваять без него…ТУ скульптуру.

Марко предложил очистить мастерскую от художеств Мастера, вывезти глину и сделать там оранжерею…Но именно в тот день я вернулась к лепке сама. У меня получилось…Моя первая ваза появилась в прихожей особняка, наполненная полевыми цветами…

***

Я пришла сюда после того, как Сальваторе уехал и после первого за все годы брака скандала с Марко. Но что этот скандал в сравнении с феерическим появлением Паука в нашем доме и в моей жизни. Появлением, которое сулило мне возврат во все муки ада…Но разве жизнь без него была раем? Разве это была жизнь? Разве именно сейчас я не сделала свой первый вздох из-под толстого слоя земли, под которым похоронила себя, как женщину.

— Я сделал тебе предложение при всех. Мы вернемся к гостям, и ты его примешь.

Впервые Марко говорил с нажимом и безапелляционным тоном, который поднял во мне волну протеста.

— Никто не заставлял тебя делать это предложение прилюдно, не зная, какой ответ ты получишь.

Не в силах прийти в себя, думая только о проклятом Пауке, о его черных глазах и наглой ухмылке.

— А какой ответ я должен получить спустя пятнадцать лет ожидания?!

Его глаза засверкали яростью, но какой же это тусклый свет по сравнению с тем, с другим.

— Тот, на который ты рассчитывал, когда делал мне предложение впервые.

— Падре ждет! Идем в зал! Мы должны закончить церемонию!

Прихватил меня под локоть, но я выдернула руку.

— Венчания не будет!

— Это из-за него, да? Из-за его возвращения? Из-за того, что он сказал? Ты все еще помнишь его? Думаешь о нем, да?

Попыталась высвободить руку, но пальцы Марко сдавили мой локоть сильнее.

— Я бы ответила «нет» в любом случае! Сальва здесь не при чем!

— Ложь! Ты сомневалась, я видел это по твоим глазам. Я чувствовал, как в наших отношениях начались перемены, как ты потеплела ко мне, я…

— Не потеплела, Марко! Ты живешь иллюзией. Какой-то чудовищной иллюзией, которая никогда не обретет физические формы.

Схватил уже за обе руки…О, Боже, как он не понимает, что этого брака не существует, что он просто мираж в пустыне и пересыхаю я совсем не по Марко…

— Скажи, я мало для тебя сделал? Скажи, я не заслужил за все эти проклятые годы ожидания хотя бы поцелуя, хотя бы одной гребаной ласки?

Наклонился, пытаясь поймать мои губы, но я силой его оттолкнула от себя, увернувшись от тонких губ, от его лица, которое вдруг начало казаться мне неприятным. Мы можем искренне любить друга, но эта любовь мгновенно превращается в отвращение, когда друг пытается стать любовником, совершая при этом самый кощунственный инцест с нашим мозгом. Внутри меня все взорвалось в едком и невыносимом раздражении.

— Отпусти меня! Мне больно! Слышишь? Немедленно меня отпусти! Иначе я заберу Чезаре и уже завтра ноги нашей не будет в этом доме!

— Ты никуда отсюда не уедешь! Ты не посмеешь меня опозорить! Ты — моя жена! И останешься ею до самой смерти, ясно?

На какие-то доли секунд в глазах моего мужа промелькнул какой-то нехороший блеск, нездоровый, как будто у него началась лихорадка и он вот-вот начнет бредить.

— Ты мне угрожаешь?

Блеск тут же исчез, уступив место злости.

— Нет. Я ставлю тебя в известность, что ты никуда от меня уйдешь! Выбор сделан давно и уже поздно принимать другие решения. Особенно сейчас!

Особенно сейчас? Что он имеет ввиду? Возвращение Сальваторе?

— Не то что? М? Капо? Что ты сделаешь мне? Прикажешь убить?

Резко разжал пальцы, но не переставал смотреть мне в лицо, в глаза этим липким жалостливо-злобным взглядом.

— Я скажу гостям, что тебе стало плохо из-за жары.

Не возразил, не стал разуверять, что прикажет убить. Развернулся, чтобы уйти, потом вдруг резко обернулся ко мне и силой привлек к себе.

— Я люблю тебя, Юля. И я никогда тебя не отпущу. Любой ценой, но ты останешься со мной рядом. Любой, понимаешь?

— Но я не люблю тебя, Марко. И ты знал об этом, когда принимал свои решения.

— Ты пообещала. Ты дала клятву оставаться со мной и быть мне верной. Взамен я заботился о твоем сыне! Никогда не забывай об этом!

— А ты обещал никогда меня в этом не упрекать!

— Мы оба нарушаем свои обещания, Юля. Прости…наверное, за все годы мое терпение дало трещину. Ты…ты так на него смотрела, как никогда не смотрела на меня! Даже пятнадцать лет не стерли его из твоей памяти!

Он ушел, а я обхватила плечи руками, содрогаясь от дрожи, как от холода. Да…я никогда и ни на кого не смотрела так, как на Сальваторе ди Мартелли, ненавистного Сальваторе, презираемого Сальваторе, омерзительного Сальваторе…любимого Сальваторе…любимого убийцу и палача, который никогда не узнает о моей любви. Я скорее сдохну, чем признаюсь ему в этом. Признаюсь, что все пятнадцать лет я думала о нем, скучала и тосковала, искала черты его лица в нашем сыне…о том, что настолько хотела быть рядом с ним, что могла бы простить ему все, что было в прошлом. Вереск простила….Но какое это имеет значение, если она умерла.

Впервые мой муж говорил со мной так. Впервые позволил себе быть грубым. Пока что я с трудом верила в то, что Марко может причинить мне зло. Он просто очень расстроился, ревнует к брату, боится меня потерять. Они совершенно не похожи с Сальваторе, и Марко никогда меня не обидит. Он любит Чезаре и всегда был добр к нам.

Прошла мимо урны, чтобы выбросить окровавленный бинт…хотела пойти дальше, но что-то привлекло мое внимание. Я вернулась и внимательно посмотрела на коробку на дне урны. Это коробка из-под конфет, которые привез Марко для Мами. Невольно наклонилась, достала коробку — ее не распечатывали. Она была полной. Ма выбросила подарок моего мужа…Но почему?

***

Тяжело дыша, ворвалась в мастерскую, быстрым шагом подошла к подсобке, открыла цифровой замок и со всей силы подтащила к себе нечто, накрытое белым покрывалом, вытянула на середину помещения и сдернула ткань.

Сколько лет не смотрела на НЕГО. Сколько лет запрещала себе открывать подсобку и сходить с ума снова и снова, представляя себе, что он рядом….и между нами еще нет ненависти и океанов крови. Трогать холодные губы, гладить непослушные волосы, касаться ветки вереска с стиснутом кулаке.

Пальцы прошлись по выпуклым скулам скульптуры, и я сама не заметила, как прижалась лбом к аккуратному лбу статуи, как руки обхватили мощную шею, а глаза закрылись в изнеможении. Я так скучала по тебе…так скучала… и вслух тихим шепотом:

— Зачем ты вернулся?

— Чтобы напомнить тебе, что я все еще жив…

От неожиданности вскрикнула и резко обернулась, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Глава 6

В полумраке его лицо казалось очень бледным и вытянутым, а щетина отливала синевой. Волосы аккуратно зачесаны назад и больше не падают ему на лоб. Он похож и одновременно не похож на себя. И одно только присутствие сводит с ума, обжигает легкие осознанием, что дышу с ним одним воздухом. Пытаюсь закрыть собой статую, чтоб не видел, но он и не смотрит на нее. Он смотрит на меня. В упор, пристально, жадно.

— Что тебе нужно?

Глупый и жалкий вопрос. Я прекрасно знаю, что ему нужно. Чудовищу, смотрящему на меня из темноты. Только какой в том смысл, спустя столько времени.

— Пока еще не решил…, — сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила назад. — А ты как думаешь, что мне нужно, Юля?

Да, вот так. Пусть называет меня по имени и не бередит мне душу.

— Не знаю. Тебя не было пятнадцать лет. И все эти годы ты во мне не нуждался, так чего ты можешь хотеть теперь?

Два широких шага, и он уже возле меня, схватил за лицо горячей ладонью, и мне хочется в изнеможении закатить глаза от прикосновения его рук.

— А ты нуждалась во мне все эти годы? Маленькая, хитрая карьеристка, вышла замуж, едва нашлась лазейка, чтобы сделать это, — его слова пока что звучали невинно, почти ласково, — как сильно я в тебе ошибался, считая наивной и доброй девочкой… Девочкой, которая раздвинула ляжки перед моим родным братом, не прождав меня и года! Которая трахалась с ним, как только я исчез!

Сдавил подбородок с такой силой, что у меня потемнело перед глазами.

— Я никогда не клялась тебе в верности! — сказала хрипло и сама сдавила его руку. Мне показалось, или он вздрогнул, когда я схватила его запястье.

— Клялась! Когда стояла перед алтарем!

— Маргарита клялась! Ты женился на ней… даже не ты, а некто Винченсо… А я никогда ничего тебе не обещала, ничего кроме ненависти!

— И как? Марко хорош в постели? Дерет тебя, как сучку, или трахает медленно в миссионерской позе? Вылизывает тебя? Его язык так же искусен, как мой? Ты сравнивала нас, а?

Каждое слово заставляет пульс учащаться. Как будто пронзает меня острыми, ядовитыми иголками, распаляя, заставляя ощутить этот жуткий стыд и одновременно похоть. Потому что порождает картинки в воспаленном мозгу. Картинки, как брал меня, как ласкал, как жадно облизывал мое тело.

— Не смей…не смей опошлять!

Склонился над моим лицом, сжигая меня горящим взглядом, испепеляя, превращая в трепещущую папиросную бумагу, которую пожирают его демоны.

— Марко всегда был умным и хитрым сученышем. Нашел лазейку… Я должен был догадаться, что вы любовники, но я слишком верил вам обоим.

— Зря верил!

Замахнулся, но вместо удара погладил по щеке. Лучше бы ударил и не трогал. Не заставлял корчиться от желания ощутить намного больше, чем эти поглаживания.

— Зря…

Склонился еще ниже, заставляя меня дышать так тяжело, как будто весь кислород в этой комнате сгорел от напряжения.

— Пятнадцать лет… а время не властно над тобой. — тронул пальцами мои брови, рисуя их, мой нос, мои губы. Вынуждая дрожать и рвано выдыхать каждый раз, когда он касается моей кожи. — Время…лишь добавило яркости твоим чертам. Сделало тебя еще красивее. Словно назло, словно в насмешку! Проклятое, гребаное время, отнятое у меня самим дьяволом. Подлым, хитрым дьяволом с преданными глазами.

Не разобрала, о чем он, да и не хотела. Накрыл ладонью с растопыренными пальцами мое лицо, заставив всхлипнуть, когда его голос перешел с шепота на рычание.

— Открою тебе маленькую тайну, хитрая стерва, обмануть можно кого угодно, только не ЕГО…не того, перед кем ты стояла рядом со мной и клялась в богатстве и бедности. Ему плевать, каким именем ты назвалась. Плевать, была ли ты больная или здоровая. Это были ты и я.

Оттолкнула его руку, стараясь унять бешеное сердцебиение.

— Ты заставил меня там стоять. Все мои клятвы под дулом пистолета — фикция, обман. И кому, как не ЕМУ, — подняла глаза вверх, — не знать об этом. Я никогда не принадлежала тебе.

Схватил меня за руки и дернул к себе.

— Принадлежала. Всегда. С самого первого взгляда. С самой первой секунды, как посмотрела мне в глаза!

— Но ты забыл об этом на целых пятнадцать лет. Где ты был все это время?

— А ты хотела бы знать? Я видел этот жадный блеск любопытства в твоих глазах, ты до смерти хотела понять, где же я был, верно? А? Равнодушная, ненавидящая меня! Думала обо мне? Вспоминала?

— Тебе показалось. У тебя всегда была мания величия. Ни разу не вспомнила о тебе! Забыла, как ты выглядишь!

— Неужели?

Резко отшвырнул меня в сторону и остановился напротив статуи. Усмехнулся мерзко и самодовольно.

— У меня дежавю. Мне кажется, или эта статуя похожа на меня?

— Кажется. Эта статуя похожа на моего сына.

Повернулся ко мне, продолжая улыбаться.

— Твой сын тоже похож на меня.

Мое тело тут же похолодело, внутри поднялась жгучая волна протеста. Пока я беременная сходила с ума, этот самодовольный ублюдок где-то прожигал жизнь. И теперь он вот так просто вернулся, чтобы отнять у меня моего мальчика? Чтобы присвоить его себе? Чтобы заставить меня унизительно признаться в том, что я страдала без него, в том, что перестала быть женщиной, пока его не было, в том, что до сих пор люблю этого подлеца? Пришел потешить свое проклятое эго? Стало скучно спустя годы? Никогда он не дождется таких признаний. Скорее небо упадет на землю!

— Чезаре — сын Марко. И никогда не был твоим. Я бы не родила от тебя… я всегда тебя ненавидела. За смерть моих родителей, за мою искалеченную жизнь. Все, о чем я мечтала — быть от тебя свободной и…

— Ложь!

Схватил меня за горло и вдавил в стену. Скривился так, как будто я только что сдавила ладонью его сердце. О, как бы я хотела это сделать.

— Грязная ложь!

Как же мне нравилось это болезненное выражение на его лице, как нравилось стереть это высокомерие. Ударить так же больно, как он бил меня.

— Я любила Марко и…все, чего я хотела — твоей смерти! И, когда мне сообщили об этом, я обрадовалась и вышла замуж за любимого человека! За достойного человека, за любящего и нежного отца моего сына!

Пальцы сдавили мое горло так сильно, что на последнем слове кислород больше не поступал в мои легкие. И чудовище, затаившееся во мраке, клацнуло клыками. Оно дышало мне в лицо самой смертью.

— Тогда мне очень жаль, малая, но твой любящий и нежный муж сам отдаст тебя мне… Намного быстрее, чем ты можешь себе представить.

Последним усилием, хрипом:

— Никогда! Марко не уступит тебе! Никогда!

— Каковы ставки? М? Ты уже большая девочка, и ставки будут так же высоки. — прошептал мне на ухо. — Когда ты проиграешь, приползешь ко мне на коленях и будешь умолять тебя трахнуть. При всех. И при нем тоже. Договорились?

Его язык облизал раковину моего уха, заставив содрогнуться всем телом, горящим от ненависти, злости и…возбуждения. Да, я хотела его. Сейчас. Здесь. Несмотря на бешеную, клокочущую ненависть. Ощутила эту остроту, это покалывание там внизу от того, как он сказал «умолять тебя трахнуть». Грязно, развратно. Сколько лет меня никто… сколько лет ко мне не прикасались ничьи руки, кроме моих собственных.

— А если…нет? Ты пустишь пулю себе в лоб? У всех на глазах?

И встретилась с ним взглядом. Тяжелые веки Сальвы на мгновение закрылись, и заскрипели челюсти, а затем я услыхала его хриплый голос:

— Даже больше — я позволю это сделать тебе.

— Считай, что ты уже мертв…

— Я и так уже давно мертв, Вереск…

Последние слова сказал у самых моих губ, почти соприкасаясь с ними, заставив меня приоткрыть рот и жадно словить его дыхание, почти закатывая глаза в ожидании поцелуя. Но его не последовало. Когда я приоткрыла веки, Сальвы уже не было в помещении, только распахнутое окно раскачивалось на петлях, и ароматом лайма пропитался воздух вместе с моей одеждой и волосами.

Глава 7

Пятнадцать лет назад…

Он открыл глаза в кромешной тьме. Попытался двинуться, но ощутил, что все его тело связано веревками. Его опутали в них, как в кокон, а в рот засунули кляп. Первой мыслью было не «где я», не «за что», не «почему», а ГДЕ ОНА? ЖИВА ЛИ ОНА? И он замычал, дергаясь всем телом, всматриваясь в темноту широко раскрытыми глазами, чувствуя, как впиваются веревки в кожу.

Потом он вспомнил, как они приехали. Полицейские машины черного цвета с тонированными стеклами, как из них повыскакивали люди в камуфляже и как набросились на него, вдавливая лицом в асфальт, а он тянул скрюченные руки к ней, лежащей там в луже крови. Его обыскивали, швыряли перед носом пакет с белой дрянью и тыкали в него лицом. Он плевать хотел на все, что они говорят. Он скулил и орал, чтобы вызвали скорую, ему удалось ударить и завалить нескольких полицейских прежде, чем его снова скрутили и завалили на землю. Но он по-прежнему дико орал, что она еще живая, и замолчал, лишь когда увидел, как кто-то из полицейских тронул запястье Вереск и что-то сказал по рации.

— Живая? — хрипло спросил, снова пытаясь вырваться, но Сальваторе ударили прикладом по голове, и он вырубился.

Дальше тьма. Без времени, без воды, еды и понимания, что происходит. Только молитва Богу или Дьяволу, чтобы она не умерла. Срать на его жизнь. Он столько согрешил, что готов отправиться прямиком в ад и поджариваться там в котелке. Он солгал, когда говорил ей, что утянет за собой. Нет. Истинная любовь, оказалось, заключалась не в этом болезненном желании быть с ней рядом… она заключалась в том, что в самые острые моменты боли и ужаса он хотел, чтобы она оставалась живой. Чтобы ее сиреневые глаза смотрели на солнце, чтобы для нее цвел вереск. А он…плевать, что будет с ним.

Раздался лязг железа, и дверь со скрипом приоткрылась. Тут же включился ослепительный, сводящий с ума свет, и Сальваторе застонал от адской боли в глазах. Его схватили за шкирку и волоком потащили по ледяному полу. Он не понимал китайский, с трудом разобрал несколько слов, но они не связывались в предложения. Его называли итальянской свиньей. Это все, что он понял.

Втащили в какой-то маленький серый кабинет, усадили на стул. Как только выдернули кляп изо рта, он заорал:

— Где она? Где девушка? Где та девушка? Она моя жена, слышите? Ее отвезли в больницу? Ей помогли?

Конвоир что-то рявкнул на своем языке, но Сальва не успокоился, дергался на стуле и орал, пока его не ударили дубинкой по лицу и не зарычали по-английски «Заткнись!». Воды так и не дали. От жажды у него слиплось горло, и он постоянно кашлял. Пытался глотать слюну, но она была настолько вязкой, что сделать это не получалось. Какое-то время он сидел в кабинете совершенно один. Под потолком зудела продольная лампа, напротив стоял стул. Шло время, а к нему никто не заходил. Когда дверь наконец-то приоткрылась, он вспотел от напряжения и боли в связанных конечностях. Их было трое. Один, судя по всему, прокурор и двое полицейских-конвоиров с дубинками. На него смотрели, как на мусор, как на вонючее мясо. Никакими соблюдениями прав человека здесь и не пахло.

— Вы знаете, почему вы здесь?

Не здороваясь, не представляясь, спросил тучный мужчина и уселся напротив, доставая из папки лист бумаги и ручку.

— Нет! Скажите, где раненая женщина? Все ли с ней в порядке?!

— Прекратите ломать спектакль! Вы же сами ее подстрелили! Ее забрала скорая. Насколько известно — с ней все хорошо. Но вас должна волновать не женщина, а вы сами, господин. Вас обвиняют в хранении и в торговле наркотиками, и в покушении на убийство. При вас было найдено несколько пакетов с метамфетамином, а еще полкилограмма героина нашли в вашей машине.

— Я? В нее стреляли из машины с шанхайскими номерами! Это докажет любая экспертиза! Она была серьезно ранена. Я хочу позвонить своему брату, хочу связаться с ним. Мне положен звонок! Слышите?! Я хочу поговорить с братом! Если с ее головы упал хотя бы один волосок, я загрызу вас зубами! Слышите?

Прокурор изо всех сил ударил кулаком по столу и заставил Сальву зарычать от ярости и податься вперед, клацнув челюстью прямо перед перепуганной физиономией прокурора. Его тут же схватили за плечи и вдавили в спинку стула.

— О себе подумай, идиот! За хранение наркотиков и распространение в нашей стране тебя ждет смертная казнь! Я уже молчу про покушение! Ясно? Винченцо Браска!

— Кто? — Сальваторе подался вперед, вырываясь из рук, удерживающих его конвоиров. — Я — Сальваторе ди Мартелли, а та женщина — моя жена, и я пальцем ее не тронул. Я понятия не имею, кто такой гребаный Браска! Это не я!

— Да? А как же вот это?

Прокурор ударил ладонью по столешнице, а когда поднял руку, Сальваторе увидел паспорт со своей фотографией и с совершенно другим именем.

— В ваших карманах итальянский паспорт, загранпаспорт, кредитки и даже права. Или это поддельные документы? М? Так вас зовут по-другому, а кто-то изготовил вам паспорт? Вы въехали в Китай по поддельным документам?

Он кивнул конвоирам, и его изо всех сил ударили кулаком под дых, так, что потемнело в глазах.

— Кто дал тебе наркотики? С кем ты связан? Как ввез в страну дурь? Рассказывай, иначе тебе вышибут мозги!

— Какие на х*й наркотики? Впервые слышу!

Его ударили головой о стол, вдавили лицом в столешницу.

— Ты у меня заговоришь! Я с тебя вытащу даже то, как ваш Папа Римский трахал мадагаскарских тараканов! Понял?

— Мне положен звонок. Адвокат. Слышите?

— Тебе положена виселица, ублюдок! Но, прежде чем ты будешь телепаться в петле, ты расскажешь мне, кто снабжал тебя дурью!

Прокурор сказал что-то по-китайски и вышел из кабинета, а Мартелли стянули на пол и принялись бить дубинками и ногами до тех пор, пока он не вырубился снова.

В себя пришел опять в темноте. Тело не просто болело, оно превратилось в растерзанный кусок мяса, глаза не открывались, а дышать он мог только ртом, разбитые губы не двигались. Они так распухли, что он не мог их облизать языком. Дверь снова открылась, его подняли за волосы и влили в рот воду. Вонючую. С запахом канализации. Но ему было насрать, он так хотел пить, что выпил все, что принесли.

— Звонок… — прохрипел, но ему не ответили. Дверь снова закрылась. Ничего. Марко найдет его. Пару дней, и братишка поднимет весь Китай на уши. Главное, чтобы Вереск была жива. Остальное херня. Все можно пережить. И он переживет. Произошла какая-то долбаная ошибка. Какая-то полная хрень. Его спутали с кем-то другим. Скоро все выяснится. Надо переждать. Они обязаны дать ему адвоката.

И они дали. На следующий день его отволокли в тот же кабинет и привели щуплого, худосочного китайца, в толстых очках, говорящего по-итальянски. Он пришел с чемоданчиком, ручку которого теребил тонкими, как у скелета, пальцами и постоянно шепелявил. Оказалось, у него нет двух передних зубов. С какой помойки они вытащили этого адвоката? Кто ему платит?

— Меня зовут Ляо Дзы. Я ваш адвокат, синьор Винченцо.

— Я не Винченцо, твою мать! — проревел так, что адвокат подпрыгнул и отшатнулся. — Я Сальваторе ди Мартелли. Свяжись с моим братом Марко. Он сейчас должен быть в Шанхае. Пусть найдет мне хорошего адвоката, а тебе подкинет на вставные зубы.

— Я понимаю, что вы в шоке… но, если продолжите называться другим именем, вас обвинят и в подделке документов, понимаете? А это еще одна статья…статья, которая тоже тянет на смертную казнь.

— Какая на хер казнь? Вы в своем уме? В каком веке мы живем?

— В нашей стране нет моратория. После суда, если вы будете признаны виновным, вас казнят через повешенье или расстреляют, смотря как решит суд.

— Что, бл*дь?

Нет, ему не было страшно. Его скорее трясло от непонимания, что происходит, и от адского желания заставить этого придурка связаться с Марко.

— Позвони моему брату. Я дам тебе личный номер. Позвони, договорись о встрече и расскажи, что я здесь. Больше от тебя ничего не требуется. Дай мне с ним поговорить. Мне положен звонок! Или это у вас тоже не принято?

— Хорошо…я позвоню. Диктуйте номер.

Он продиктовал и с дрожью во всем теле смотрел, как адвокат набирает номер на своем сотовом. Бинго, мать вашу. Сейчас все это дерьмо прекратится.

Ухмыльнулся, услышав, как на том конце провода ответили, но улыбка пропала, когда адвокат прикрыл трубку.

— Автоответчик сообщает, что такого номера не существует.

— Что?

— Такого номера не существует. Мне жаль. У вас есть другой номер?

— Есть. Позвони на этот…, — продиктовал еще один.

С диким ожиданием впившись в лицо Ляо, но тот снова покачал головой.

— Этот номер так же отключен.

— Хорошо. Свяжись с посольством! Поговори с нашим дипломатом! Скажи, что Сальваторе ди Мартелли требует связаться с его семьей.

— Наше время закончилось, мне очень жаль. Я приду к вам через два дня. Вы имеете право молчать и не отвечать на вопросы. Постарайтесь вести себя тихо и незаметно. Ваше положение очень плачевно, поверьте. Не усугубляйте.

Конвоиры уже тащили Сальваторе к выходу, удерживая под мышки, а он кричал адвокату.

— Сообщи, слышишь? Тебя озолотят! Тебе заплатят столько, что не сможешь унести в руках! Сообщи! Брат вытащит меня отсюда! Найди Марко ди Мартелли, слышишь, ты? Ляооо!

Через два дня, все в том же кабинете, когда он вскочил со стула, увидев острое, мышиное лицо адвоката, тот прямо с порога сказал:

— Сегодня вы расскажете мне всю правду, синьор, или я ничем не смогу вам помочь.

— Ты звонил в посольство? Говорил с кем-нибудь? Они нашли Марко?

Не обращая внимание на трагический тон, перебил его Сальва.

— Звонил… Сальваторе ди Мартелли три дня назад покинул Китай на своем личном самолете вместе со своей семьей.

Наше время

Рано утром приехал курьер. Настолько рано, что я удивилась, подскочив на постели и услышав, как отворились ворота, подошла к окну и отодвинула штору, всматриваясь в утренний розовый полумрак, силясь рассмотреть, что за машина подъехала к особняку капо ди Мартелли. И это ощущение, что от него… там кто-то от НЕГО. И я не ошиблась. Проклятые бессонные ночи. Проклятый Сальваторе, из-за которого я не могла есть, спать, дышать. Как будто он въелся мне в мозги и поселился внутри меня, чтобы сводить с ума.

Когда охранник пошел в сторону дома, в его руках был очередной букет вереска и белый конверт. Я не хотела, чтобы Марко проснулся и увидел этот букет, трогал его или читал то, что написал Сальваторе, и поэтому набросила халат и быстро сбежала вниз по лестнице.

— Гуччо, отдай это мне.

От неожиданности охранник резко обернулся и тут же смущенно опустил взгляд. Они никогда не смотрели на нас. На своих хозяев. Им было запрещено поднимать взгляды, перечить, отвечать без разрешения. Таковы правила моего мужа, и до сих пор я считала их чудесными. Меньше всего хотелось бы иметь болтливый и докучающий персонал. Протянул мне букет и конверт и покинул дом. Запах вереска тут же ударил по венам и заставил невольно наклониться и втянуть его в себя. Первым желанием было вышвырнуть букет. Даже не желанием, нет. А пониманием, что должна это сделать. Должна демонстративно отправить его в мусор. Так, чтоб это видел мой муж. Но не смогла… Как, впрочем, и оставить его себе. Во избежание очередной перепалки с Марко. Мы с ним уже несколько дней не разговаривали, и он возвращался домой поздно ночью. Но последнее, что меня волновало — это где он был. Несколько секунд размышлений, и все же подняла букет наверх в свою спальню, наполнила вазу водой и поставила колосья на подоконник.

Пальцы лихорадочно развернули белый конверт. Наверняка там приглашение и…но вместо этого увидела еще один выпавший сухой стебель и маленькую записку. Развернула дрожащими пальцами, и вся краска бросилась в лицо. Опалила кожу. Заставила шумно выдохнуть.

«Когда я подносил его к лицу, то все еще чувствовал на нем запах твоего оргазма».

Это случилось непроизвольно. Меня всю затрясло, задрожали руки, тело напряглось от невыносимого ощущения дикого возбуждения, граничащего с безумием. Я прислонилась лбом к стеклу, вдыхая запах цветов, задирая подол ночнушки, и сладостно застонала, когда пальцы вонзились в горячую, пульсирующую плоть.

И в ушах звучит его наглый, хриплый голос. На повторе.

«Когда я подносил его к лицу, то все еще чувствовал на нем запах твоего оргазма».

И мне кажется, что это он сейчас вдавил меня в подоконник и жадно ласкает руками, это его пальцы оголтело растирают затвердевший, набухший клитор, это они заставляют меня изогнуться и кончать, зарывшись лицом в цветы, задыхаясь от удушливого аромата и захлебываясь стонами, зажимая плоть ладонью и сокращаясь от наслаждения.

Сволочь! Ненавижу! Как же дико я его ненавижу! Смела рукой вазу, и она разбилась, осколки рассыпались по ковру. Ублюдок. Он знал, что я заберу цветы, знал, что не сплю, знал, что думаю о нем… Самоуверенный сукин сын… А ведь это мог прочесть Марко, и что тогда? Чего он добивался? Войны?

Я долго ползала на коленях и собирала осколки, вместе с обрывками мокрых сиреневых колосьев. Запихивала все в мусорный мешок.

Зачем он приехал? Зачеееем? Чтобы свести меня с ума? Чтобы испытать триумф от моих унижений снова и снова?

Разодрала записку на мелкие куски и выкинула в окно вместе с высохшим колоском.

***

Уже днем, за обедом, Марко вдруг заговорил со мной.

— Мы приглашены к Сальве на новоселье, Юля. В эти выходные. В Палермо. В наш дом. Это он его выкупил.

Я медленно положила вилку и подняла взгляд на мужа.

— И? Мы поедем?

— Конечно. Сальва — мой брат. Об этом все знают. Не поехать — означает ссору.

— А ты боишься с ним поссориться?

Темно-карие глаза Марко смотрели на меня скорее испытывающе, с любопытством. Но я видела, что мои слова его задели.

— А зачем я должен с ним ссориться? Я не видел его пятнадцать лет.

— Или ты боишься его?

Быстрый взгляд на меня, в котором промелькнула злость.

— Я капо. Я никого и ничего не боюсь. Я давно уже не тот маленький и глупый инвалид Марко, милая. Не надо меня недооценивать.

Конечно, ведь теперь у тебя свита, целый полк отморозков, готовых убивать по одному щелчку твоих пальцев.

Встал из-за стола, вытер рот и положил салфетку. Потом опять посмотрел на меня. И я не понимала этого взгляда. Марко был доволен. Его как будто распирало от чего-то, что знал он, но не знала я.

— Мы поедем на новоселье и подарим ему подарок. Подумай, что именно хотел бы он получить, и скажи Чезаре о приглашении.

Значит, он уже его принял, не посоветовавшись со мной.

— Куда ты? Ты никогда раньше не уезжал в обед?

Брови Марко удивленно приподнялись.

— С каких пор ты спрашиваешь, куда я?

— С тех пор, как он вернулся, у меня нет ощущения безопасности и покоя.

— Ты волнуешься обо мне или о нем?

Пальцы сдавили скатерть, и я ощутила комок в горле. Я не знаю, чего именно боялась, но, да, мне было страшно. Я подсознательно чувствовала, что это только начало. Паук плетет паутину и заманивает нас в свои сети. И Марко либо не видит этого, либо не хочет видеть.

— Я волнуюсь о нас, о нашем сыне. Обо всем.

— Я передам Сальве, что ты так сильно нервничаешь, и мы посмеемся над этим вместе.

— Посмеетесь вместе?

В недоумении смотрела на Марко, судорожно вдыхая и выдыхая.

— Да. Ты так старательно избегала меня в эти дни, что я не мог тебе рассказать — мы с братом встречались в Риме. Многое обсудили. У нас есть теперь общие дела и бизнес.

— Бизнес…

— Да, именно бизнес. Пятнадцать лет — это огромный срок. За это время мой брат забыл о тебе. Кроме того, ты разве не знала? Он женат. На русской красавице. Привез ее с собой из Москвы. У нее удивительное имя — Анастасия.

— Женат? Как женат?

— Вот так. Как люди женятся, Юля? Это ты зациклилась на прошлом, нервничаешь, злишься, а Сальве глубоко плевать на все, что было. Он приехал с миром и хочет сотрудничества со мной. Это ты ворошишь прошлое… и позоришь этим и меня, и себя.

Если бы он сейчас вогнал мне в сердце лезвие и прокрутил его там, я бы не испытала такой боли. Острой, резкой, неожиданной. Стало нечем дышать, и ноги ослабели. Мне показалось, что я даже могу упасть.

— Я позову слуг проветрить зал. Ты такая бледная. Тебе надо чаще бывать на воздухе. Подумай над подарком, дорогая. Мне пора на встречу с братом.

Он поцеловал меня в макушку и вышел из зала, а я рухнула на стул и принялась жадно хватать воздух пересохшими губами. Но кислород не поступал. И мне казалось, что я сейчас задохнусь.

— Цветочек мой! Что случилось?

Мами склонилась надо мной.

— О, Боже! Ты что? Тебе плохо?

Она схватила меня под руки и потащила к окну, широко его распахнула.

— Дыши. Глубоко и медленно. Вот так… Все хорошо. Все будет хорошо.

Вдох. Глубокий и очень медленный выдох.

Ее голос пробивался сквозь голос Марко.

«Ты разве не знала, что Сальва женат? Ты разве не знала…не знала…женат…Сальва женат на русской красавице».

Глава 8

Пятнадцать лет назад…

Заседание суда скорее походило на фарс. Ему не дали сказать и слова. Все это время он сидел со связанными руками с кляпом во рту и мог только бешено мотать головой, когда никто, ни одна сволочь не перевела ему ни одно слово. Он силился разобрать, что они говорят, уловить хотя бы тон, но китайский был слишком далек для него. Оставалось только стискивать пальцы и надеяться. Нет, не на чудо. Сальваторе ди Мартелли никогда не верил в чудеса. Надеяться, что найдется хоть какая-то гребаная лазейка из всего этого дерьма.

Когда оглашали приговор, его насильно подняли с кресла. Пока судья что-то зачитывал с листа, Сальваторе смотрел на людей, которые пришли в зал суда. Кто они? Зеваки? Друзья прокурора или инспектора? Это известно одному дьяволу. Какого черта все эти извращенцы делают на слушании? Какого хера сидят здесь?

«Вы! Вы купили билеты в первом ряду? Заплатили за снаф? Или ждете, когда меня поставят здесь раком? А вы сможете подрочить и кончить прямо в зале? Кто вы?»

Среди них нет ни одного европейца. Никого, к кому можно было бы обратиться по-английски, по-итальянски. Это кино только для своих. Закрытый, сука, показ. Как только вытащили кляп изо рта, тыкая в бок и требуя на ломаном английском, чтобы он сказал свое имя, Сальваторе отчаянно заорал:

— Я хочу знать, к чему вы меня приговариваете и в чем обвиняете? Эй! Почему никто не переводит?! Где мой чертов адвокат?!

Когда Паука выводили из зала, один из зрителей провел большим пальцем по шее от уха до уха и усмехнулся гнилыми зубами. Характерный знак. Его понимаешь без слов. Значит, вынесли-таки смертный приговор. Суки! И что?! Вот так?! Его просто вот так казнят, как какого-то Винченцо, и похоронят в безымянной могиле?

Принялся брыкаться, пытаясь вырваться, пытаясь выдернуть изо рта кляп, падая на пол, чтобы не могли тащить.

Пусть дадут ему позвонить! Просто позвонить! Попрощаться с ней! Услышать ее голос! Он не хочет вот так. Это, бл*, слишком жестоко даже для него.

Его бросили обратно в камеру и закрыли там на долгие десять дней. Приносили только еду в железной миске и попить в небольшой жестяной кружке.

Адвокат появился лишь за тем, чтобы сообщить ему о приговоре. Обыденным тоном, как будто рассказывает историю о каком-то знакомом, заявил:

— Вас приговорили к смертной казни. Смерть наступит от выстрела в голову. Если вы завещаете части своего тела и внутренние органы на трансплантацию для нуждающихся, ваша смерть будет быстрой и гуманной.

Сложил пальцы корзинкой и со скучающим видом посмотрел в окно. Сейчас расскажет ему о том, как его казнят, и пойдет к жене и детям жрать ужин и смотреть телевизор.

— А если нет?

— Если нет, то вначале вы получите инъекцию, от которой будете умирать долго и мучительно, но зато дешево и сердито. Купите себе легкую смерть. Искупите грехи пожертвованием.

— Я хочу купить себе звонок по телефону!

Адвокат задумался. Потом куда-то вышел. Его не было около десяти минут, показавшихся Сальваторе бесконечностью.

— И вы подпишете все бумаги?

— Да, я подпишу бумаги.

— Хорошо. Вам дадут позвонить.

И протянул ему кнопочный старый сотовый.

— Только по одному номеру. На разговор ровно две минуты. Через две минуты связь оборвется.

Решился и набрал сотовый Вереск. Там сработал автоответчик. Номер не был отключён. Просто автоответчик. Как будто в нем села батарейка. Но разве все они не должны круглосуточно дежурить у телефона — вдруг он объявится? Или…или они действительно уехали без него в Италию?

— Быстрее. У нас время тоже ограничено.

Если сейчас наговорит на автоответчик, то больше звонка не будет… Посмотрел на адвоката, на конвоиров и, прикрыв глаза, тихо сказал.

— Я люблю тебя, Вереск. Всегда любил. С того самого момента, как увидел впервые, и до своего последнего вздоха. И перед смертью хочу сказать то, что мог сказать давно, но…но не хотел оправдываться, не хотел выглядеть жалким идиотом. Вас не должно было быть там… тебя и твоей матери. Для вас были куплены билеты в Италию, снят дом неподалеку от Палермо. Я все продумал и просчитал, я предложил твоей матери сделку — вашу жизнь в обмен на тебя. В обмен на ее согласие отдать тебя мне в жены и смириться с участью вдовы. Я сделал для тебя и для нее поддельные документы, я спланировал твой отъезд. Марко должен был передать послание, чтобы вы бежали из Чикаго. Я встречал тот самолет… в Риме… тебя там не оказалось. Не знаю, почему твоя мать приняла решение остаться… Этой помолвки не должно было быть. Вас там не должно было быть! Но… сейчас это уже не имеет значения…

Посмотрел в окно, на небо, затянутое тучами, на птицу, качающуюся на ветке.

— Сегодня меня казнят. Через пять часов меня отведут в какой-то бункер и пустят мне пулю в лоб. И знаешь, я сдохну самым счастливым ублюдком на земле, потому что у меня была ты. Потому что я познал смысл этой гребаной жизни. И он всегда заключался в тебе. Всеми моими помыслами владела ты. Каждый свой вздох я посвящал только тебе. Даже на том свете я буду вариться в котле и орать твое имя. Прощай, малая!

Отключил звонок и швырнул сотовый адвокату.

— Ну что? Встретимся в аду?

На казнь его везли с закрытыми глазами в каком-то фургоне. Мать в детстве учила его молиться. Но он забыл все слова. Лежал лицом в вонючий пол и вспоминал о том, как маленькая девочка с медовыми волосами стояла перед ним, задрав мордашку, и грозила ему кулаками.

У нее были умопомрачительные сиреневые глаза. Он смотрел в них тогда и думал о том, что надо задать ей трепки, чтоб не зарывалась, а вместо этого тащил волчонка на задний двор ее дома.

И так было всегда. На первом месте она, и только потом все остальное. О ней, для нее…

Вспомнил себя, сидящим на ветке у ее окна с гитарой в руках, и ее ладошки, прижатые к стеклу, и глаза, распахнутые и пожирающие его силуэт. А он пел ей тогда свою любимую:

— Don't you cry tonight

I still love you baby

Don't you cry tonight

Don't you cry tonight

There's a heaven above you baby

And don't you cry tonight*1

Ты бы заплакала обо мне, Вереск? Если бы узнала, что я мертв? Из твоих глаз катились бы слезы, малая? Ты бы пришла ко мне на могилу, если бы она была? Ты бы простила меня за мою дикую любовь к тебе? Если бы я знал молитвы, я бы молился тебе! И я прощаю тебя…прощаю, что сможешь жить дальше без меня. Ты сможешь, Вереск? Сможешь быть счастливой без меня? Когда-нибудь ты расскажешь своим детям… что я был в твоей жизни? Или будешь постыдно молчать обо мне, Вереск?

Ему стучали через перегородку и орали по-английски:

— Заткнись!

А он пел все громче и громче, орал, как безумный. Даже когда его выволокли из машины, потянули по длинным коридорам и ступенькам вниз, швырнули на пол.

Сухой щелчок затвора над самым ухом, и он заорал слова песни громче.

Но выстрела не последовало. Кто-то спустился и что-то громко сказал по-китайски. Его бросили там внизу с завязанными глазами, а он продолжал петь.

_____________________________________________________________

*1 Не плачь сегодня

Я по-прежнему люблю тебя, детка

Не плачь сегодня

Не плачь сегодня

Небеса над тобой, детка

И не плачь сегодня.

(с) Don't cry. Guns N' Roses

***

Наше время…

— Мам? Как я выгляжу?

Чезаре заглянул ко мне в комнату, и я вначале невольно улыбнулась. Какой же он красивый, мой мальчик, какой взрослый. Как ему идет этот элегантный костюм и эта черная рубашка из тонкого шелка с ручной вышивкой на воротнике. Ручной вышивкой, так похожей на… и перед глазами другой мужчина в такой же рубашке идет мне навстречу с гитарой, поигрывая длинными пальцами по струнам.

— Ты прекрасно выглядишь.

Выдавила из себя, стараясь унять дрожь во всем теле.

— Я похож на дядю в этом костюме?

— Что?

Чезаре пожал плечами.

— Ну, на дядю Сальваторе. Все говорят, что мы с ним очень похожи, и этот костюм он выбрал для меня.

Улыбка пропала с моего лица, и я судорожно выдохнула.

— Выбрал для тебя?

— Да. У него безупречный вкус. Он обещал, что тебе понравится.

— И…и когда вы успели с ним так тесно пообщаться?

— А папа не рассказывал?

Чезаре словно схватил в руки саблю и сделал ею несколько выпадов, поглядывая на себя в зеркало.

— Мы каждый день встречаемся в офисе. Отец вводит меня в курс дела корпорации и во многие другие дела, а дядя Сальваторе научил метать ножи и дал посмотреть свою индонезийскую саблю, и обещал, что научит стрелять.

Я поправила воротник его шелковой рубашки, кусая щеку изнутри и напоминая себе о том, что уже сказала сыну, что мне нравится этот костюм.

— Ты меня обманула, да? Тебе не понравилось?

Столько разочарования в глазах, и мне, как в детстве, больно смотреть на это выражение лица. Какое безумное обожание собственного ребенка, иногда мне становилось больно от того, как сильно я люблю его. И каждый вечер я молилась Богородице, чтоб он был здоров, и чтобы она не забирала его у меня. Если Сальва рассчитывал этим костюмом и этой рубашкой вывести меня из равновесия, то он просчитался. Я не стану огорчать своего сына.

— Мне очень понравилось. Тебе идет эта рубашка и этот пиджак.

— Я похож на дядю?

С радостью и надеждой спросил и вдруг выпрямился, нахмурил густые брови, взъерошил непослушный черный чуб. От этого дьявольского сходства мне стало больно.

— Похож.

Боже! Как же невероятно ты на него похож. Как будто назло, как будто в издевку. И это сходство настолько бросается в глаза, что хочется взвыть от бессилия.

— Тебе понравилось общение с Сальвой? Мне он кажется неприятным человеком.

Отвернулась к окну и заметила на подоконнике маленький кусочек стекла.

— Еще как. Ты не знаешь его, мама. Он умный. Он столько всего знает. Несколько языков, он умеет драться на саблях, шпагах, ножах и ловко управляется с китайским мечом Цзянь. Это такое тонкое оружие с лезвием из дамасской стали. Если тронуть его пальцем, можно с легкостью разрезать его пополам.

Сколько восторга, сколько юношеского фанатизма… Да, он такой, твой настоящий отец. Умеет пустить пыль в глаза, очаровать, свести с ума, потянуть за собой одним своим дьявольским взглядом. Вот и ты не устоял….

— А еще он был в России и привез с собой Люси…

Все. Это выше моих сил. Я не хочу даже думать об этом, не то, что слышать.

— Хватит, мой лев. Мне пора одеваться. Ты же не хочешь, чтобы я поехала на новоселье и выглядела безобразно.

— Ты? Безобразно? Да само зеркало сохнет от зависти, когда ты в него смотришь.

— Та ладно? Откуда ты это вычитал? Ужас!

— Хорошо. Ты офигенно выглядишь в любом наряде, и ты самая крутая мама.

— Уже лучше. А то мне хотелось сходить за градусником.

— Я пытался быть… как там Мами сказала… это слово галантере…галан…Талантным. Черт! Я забыл это идиотское слово!

Я хохотала с выражения его лица и, не выдержав, сдавила его щеки, приподнявшись на носочки, и чмокнула это великовозрастное чудо в нос.

— Мамааа! Ну ты чего! Я же взрослый!

— Галантным… Ты пытался быть галантным. Для меня ты всегда мой крошечный Цезарь. Все. Марш отсюда.

Даже через два часа я не знала, что надеть. Все наряды были свалены в кучу на кровати, а я злая стояла перед зеркалом и ненавидела саму себя. В каждом из этих платьев казалась себе уродливой, старой, несуразной. Какая там эта Люси? Вряд ли ей столько, сколько и мне. Он, наверняка, нашел себе юное очаровательное создание.

Схватила вещи в охапку и хотела затолкать в шкаф, но взгляд остановился на втором шкафу со старыми вещами. Теми, которые я не надевала очень много лет, но так и не решилась выкинуть. Распахнула дверцы и застыла, глядя на светло-сиреневую ткань, украшенную мелкими камушками и расшитую маленькими, перевернутыми в разные стороны латинскими буковками «v».

«— Его сшили на заказ… Я хочу, чтобы ты надела его на приеме в Шанхае.

— А меня ты спросил? Может быть, я не хочу.

Развернул за шею к себе и впился горящим взглядом.

— Каждая буква — это твое имя, цвет — это твои глаза. Это платье сама ты, Вереск. К нему не нужны украшения. Все эти камни — бриллианты.

— Ты возьмешь меня на прием? Серьезно? Ты никогда раньше этого не делал.

— Не подвернулось случая. Перед шанхайскими партнерами я должен предстать с женой. Сними свои тряпки и примерь его.

— Нет…Оно мне не нравится.

Отшвырнула платье и с радостью увидела злость в его глазах.

— Оно отвратительное.

— Его шили самые лучшие модельеры под моим надзором.

— Бездарности. А ты…безвкусный болван.

Схватил за тонкую ткань легкого платья и разодрал обеими руками, сгреб меня за талию, впечатывая в стену, впиваясь голодными губами мне в рот.

— Значит, не пойдешь вообще…найду, с кем пойти.

Вцепилась когтями в кожу головы, в затылок, оставляя следы, кусая до крови за губы, и в ответ ощутила, как развернул спиной к себе, вдавил лицом в стену, удерживая за волосы, раздвигая коленом мои ноги, и вошел в меня одним мощным толчком»

Вздрогнула и тихо застонала от воспоминаний, чувствуя, как пылают щеки и саднит внизу живота. Схватила двумя руками платье и сдернула с вешалки. Теперь я знала, в чем пойти на новоселье.

***

— Откуда это платье, любимая?

Спросил Марко, когда мы сели в машину.

— Охренеть, да? Я, когда увидел маму, у меня челюсть отвисла.

— Чезаре! Контролируй свою речь!

Я сама была поражена, когда надела его на себя. Сшито, как влитое. Повторяет все изгибы моего тела. Сиреневая ткань легкая, шелковистая, свободно струится от бедра, но в то же время обрисовывает ноги и каждый изгиб фигуры, а камушки сверкают и переливаются на свету. Платье полностью обнажает плечи и уходит угловым вырезом до самого пояса, но при этом грудь надежно скрыта тканью, и тонкая серебристая шнуровка лишь подчеркивает скандальный вырез. Я даже боялась подумать, сколько мог стоить тогда этот наряд Сальваторе и… насколько он шедеврален и великолепен, и как невероятно смотрится на мне. У подонка действительно безупречный вкус.

— Заказала в Париже несколько недель назад. Хотела надеть на Рождество, но пришлось это сделать раньше.

— Невероятное платье…ты в нем как…, — Марко не мог подобрать слов, но его глаза блестели, и лицо покрылось красными пятнами. Я знала этот взгляд и уже не раз видела эти пятна. Они всегда означали, что мне пора запереть свою комнату и не открыть, когда в дверь постучат ночью. — Как королева. Но ты, кажется, не любишь сиреневый. Чего вдруг решила именно его? Лучше бы, и правда, надела на Рождество, а не какое-то новоселье.

Добавил как-то сухо и отвернулся к окну. Я поправила волосы за ухо и медленно выдохнула. Мами оставила мои волосы распущенными струиться по голым плечам. Я много лет не распускала волосы, а сейчас захотелось. По мере того, как мы приближались к поместью ди Мартелли, дышать становилось все труднее, и вся уверенность улетучивалась. Увижу его Люси и сойду с ума. Я не должна об этом думать. Только о ненависти, только о презрении. Этот человек обманул меня, бросил одну умирать и заявился, спустя пятнадцать лет, чтобы играть в свои игры. Пусть играет со своей женой, а не со мной.

Машина въехала на территорию особняка, остановилась неподалеку у фонтана. К нам тут же бросилась, встречающая гостей, обслуга. Сколько машин. Громко играет музыка, в воздухе летают черные и белые воздушные шары. Я взяла мужа под руку и пошла в сторону дома. И каждый шаг болью внутри. Сколько всего хранят эти стены…

Она бросилась мне в глаза сразу. Великолепная белая статуя богини. Девушка в мокрой одежде, прилипшей к телу, с распахнутой на груди блузой так, что видно одно полушарие и острый сосок. Ее волосы, украшенные венком из колосьев, распущены по плечам, и они такие же мокрые, как и одежда. Она стоит по щиколотку в воде. Чем ближе я подходила, тем сильнее колотилось мое сердце. Я узнавала эти черты… точнее, они мне напоминали кого-то. Как будто я уже видела эту сцену… и не только видела… эта девушка похожа на меня. На ней точно такой же наряд, как был на мне в ту ночь, когда Сальва вернулся из Америки, и мы сбежали к ручью.

Никто, кроме меня, особо на нее не посмотрел, а я тут же отвела взгляд и прошла мимо. Не хватало, чтобы кто-то еще заметил сходство.

— Изменил здесь многое на свой вкус, — проворчал недовольно Марко, — отцу бы не понравились все эти статуи, фонтаны. Ну да ладно. Его дом… что хочет, то пусть и делает.

Мы вошли в огромную залу, наполненную гостями, снующими с подносами официантами, танцорами и танцовщицами, облаченными в блестящие костюмы.

И он, как всегда во всем черном, посреди всеобщего пиршества стоит с бокалом в руке, развлекая двух женщин, которые слушают его с открытыми ртами. На нем точно такая же рубашка, как на Чезаре… с такой же вышивкой. Рубашка, которую я так хорошо помнила, и которая мне нравилась. Быстро обвел взглядом зал, отвернулся и тут же снова обернулся, впиваясь в меня сумасшедшим взглядом.

Мне вдруг показалось, что стало невероятно тихо, что все люди вокруг исчезли, что свет вокруг нас погас, и огромная хрустальная люстра освещает только его с этим бокалом в руках и с этим диким взглядом исподлобья. Как будто сейчас сожрет меня им, обглодает до костей… а мне, как же унизительно хочется быть сожранной. Эти проклятые бархатные глаза, невыносимо красивые, невыносимо мрачные, обещающие адские муки. Мне кажется, я смотрю в них целую вечность. Пока вдруг рыжеволосая женщина, стоящая рядом с ним, не повисла на его руке и не спросила громко по-русски:

— Любимый, это и есть жена твоего брата?

Глава 9

— Познакомьтесь — это моя жена Елизавета.

— Кажется, ты говорил ее зовут Анастасия. — переспросила Марко.

— Ваши русские имена все похожи. Я перепутал. — ответил и пожал плечами. Марко выглядел напряженно и явно нервничал.

— Или Люси… — спросила я и с вызовом посмотрела на Сальву.

— Люсьен — это мой жеребец. Орловский чистокровный рысак. — ответил он, усмехаясь уголком своего чувственного рта, заставляя ощутить себя идиоткой.

— А вот мою красавицу все же зовут Лиза.

Представил еще раз мне и Марко рыжеволосую красавицу. Этот ненатурально-оранжевый цвет разъедал глаза. Как и ее сладострастное выражение лица, с каким она смотрела на Сальву, повиснув на его руке. А у меня в груди торчала вилка. Не нож, не лезвие, а вилка, чтобы дыр было побольше и чтоб мясом наружу так, чтоб от боли немели пальцы. Красивая, молодая, породистая. В ослепительно красном платье с огромным обручальным кольцом на тонком пальце.

— Это Марко — мой брат и его…супруга Юлия.

— Ооо, мой муж так много о вас рассказывал, — жеманно улыбаясь, ответила Лиза и погладила волосы Сальваторе на затылке. Я увидела, как он отстранил ее руку и хотела злорадно выдохнуть, но он сжал ее пальцы в ладони, поглаживая запястье, и мне захотелось сдохнуть. Прямо сейчас. Здесь. На месте.

— Какие очаровательные линзы, где заказывали? Я свои голубые заказала во Франции у самого Шантоле, его порекомендовал мне доктор Шварц, известный в мире пластический хирург. Вы не можете его не знать.

Пропела Елизавета, а я заставила себя дышать медленнее и ровнее.

— Это не линзы. Это мой цвет глаз. Понятия не имею, кто такой Шантоле и тем более Шварц. Я не интересуюсь пластической хирургией.

— Да? — коричневые брови удивленно приподнялись. — Я думала, над вашей внешностью поработал именно Шварц. Совершенно незаметно следов.

Она начала меня раздражать, и я повернулась к Марко.

— Дорогой, принеси мне, пожалуйста, холодной воды, здесь ужасно душно.

И не только от вида рыжеволосой Лизы, но и от взгляда Сальвы, который сейчас вызывал во мне ураган ненависти.

— У вас невероятное платье. Такие шедевры никогда не выйдут из моды. Сколько ему лет? Судя по фасону около двадцати.

Резко повернулась к рыжей и, с трудом подавив раздражение, ответила.

— Конечно, никогда не выйдут из моды, ведь они усыпаны бриллиантами.

— Как? — глаза рыжей загорелись. — Все эти камни — бриллианты? Это…это же целое состояние! — воскликнула она, хлопая длинными ресницами, и я увидела, как Сальва сильнее сжал ее руку.

— Да…тот, кто подарил мне это платье, был невероятно щедрым.

— Ваш муж?

— Да…можно и так сказать.

Ответила я, встречаясь взглядом с Сальваторе и видя, как на дне его дьявольских зрачков пляшут языки пламени.

— Насколько нужно быть одержимым женщиной, чтобы сделать такой невероятный подарок. Но любой одержимости рано или поздно приходит конец, а бриллианты никогда не перестают радовать.

Это намек на то, что я не выбросила платье ради бриллиантов?

— Случайно сохранилось в старых тряпках. Я удивилась, что его не выбросили со всем остальным ничего не значащим барахлом.

Ударила и вздернула подбородок, увидев, как напряг скулы.

— Выбросить бриллианты? Вы серьезно?

— Ооо, мой муж подарил мне тысячи новых нарядов, не менее шикарных.

— Что ж ты не надела ни одно из них, невестка?

Черные глаза прищурились, и я высокомерно ответила.

— Остальные наряды больше подходят для великосветских приёмов и важных банкетов, а на новоселье сойдет и так.

Вернулся Марко и подал мне стакан с водой.

— В этом доме только вино, ликеры и газированные напитки. С трудом нашел воду.

Сальваторе вдруг щелкнул пальцами, и разговоры стихли.

— Дорогие гости, хочу позвать вас на улицу. У меня для вас сюрприз — спектакль от неапольских актеров. Они приехали специально с эксклюзивной премьерой, которая лишь через год появится на сцене большого Театра. Прошу!

Указал рукой на двор, и гости поспешили покинуть помещение, восхищенно охая и ахая.

— Что за спектакль?

— Как интересно?

— Как называется премьера?

— Вы все увидите сами. Прошу. Вот сюда. По аллее вниз к вересковому саду.

— Какая невероятная статуя!

— О Боже! Она прекрасна! Как живая!

— Я привез ее из Венеции. Теперь она поселилась в моем доме и будет жить здесь вечно, как часть моей души.

Сказал и посмотрел на меня. Проклятый предатель. Зачем он это делает? Зачем удерживает под локоть свою рыжую кобылу и говорит мне о душе? У тебя нет души! Ты продал ее дьяволу задолго до рождения, Сальваторе ди Мартелли! Ты — подлый убийца, мерзавец, изменник и негодяй! Все эти слова я вложила в свой взгляд и в ответ увидела холодный блеск в глазах Паука.

— Какая красивая статуя…она на кого-то похожа. Как будто я ее уже где-то видела.

Я увлекала Марко вниз по аллее, к саду. Вереск раскачивался сиреневыми волнами и манил к себе, окружая большой помост-сцену, воздвигнутый из драпированных досок. Перед помостом расставлены стулья.

— Первые ряды для моего дорогого брата с женой и племянником. Располагайтесь.

Я села с самого края, рядом со мной Чезаре и возле него Марко.

— Что за представление? Что ты уже придумал, Сальва?

— Скоро увидите и сами узнаете.

Поставил стул ближе всего к сцене, полубоком, так чтоб видеть и сцену, и зрителей.

На помост вышел человек в черной рубашке в длинном плаще, за ним следом словно выкатился полноватый мужчина с рыжеватой шевелюрой. Мужчина обернулся к нему и заговорил:

— Я даже помню, какие это были цветы: мимоза.

Но мужчина держит в руках вереск.

— Во что вы играете? — спрашивает рыжий слуга. — Они вас узнают.

— Как они могут допустить, что я — Эдмон Дантес? Даже я сам иногда в этом сомневаюсь. Мне кажется, что это было во сне. Или в какой-то книге. Короче, в другой жизни. В любом случае, Бертуччо, такой день настанет. И тот день, когда они меня узнают, для них будет ужаснее, чем для меня.*1

— Ого! Это же Граф Монте-Кристо!

Крикнул кто-то.

— Да! Точно!

Я судорожно сглотнула и посмотрела на Сальваторе, а он на меня. Зазвонил сотовый у Марко. Он посмотрел на дисплей и тут же подскочил. Я лишь услыхала его взволнованный голос:

— Кто украл товар? Как убиты? Что ты несешь, ублюдок?

Марко встал со стула и ушел с сотовым в сторону дома. Чезаре, открыв рот, с интересом смотрел на сцену.

Первый акт спектакля. Не знаю почему, но я постоянно ловила себя на том, что возвращаюсь снова и снова к лицу Сальваторе, к его посеребренным вискам, к его четким скулам и широким плечам. И снова на сцену, где (почему-то светловолосая) Мерседес, схватив графа за руку, отчаянно говорила:

— Представьте себе, мне пришла в голову удивительная мысль!

— Какая же, мадам?

— Я даже не знаю вашего имени.

— Моего имени, мадам?

— Господи, ну да! Анатоль, Шарль, Эдуард или Поль. У всех людей есть имена. Но какое же имя у графа Монте-Кристо? Вы мне его ни разу не сказали!

— Правда?

— Правда. Так какое же?

— Я мог бы вам сказать, что меня зовут Атаназ или Кризанд, или… так и быть, сказать правду: похоже, родители мои были легкомысленные люди. Они забыли дать мне имя.

— Но это ужасно!

— Да нет, мадам, напротив, это чудесно. Вы можете называть меня так, как вам нравится.

— Вы хотите сказать, что я могу вас окрестить…

— Да!

— И какое имя вы мне выбрали?

— Угадайте! Оно начинается на "Э".

— Почему на "Э"?

— Потому что с нее начинаются слова, которые походят к вам: э — элегантный, э — экспрессивный, э — эрудированный, эпикурейский, эстетский, эфемерный…

— Или как Эрик, Эрнест, Этьен.

— Или Эдмон.

— Или Эдмон.

— Это имя я и выбрала.*2

Быстро меняются декорации, те же актеры, но с иными прическами и в других нарядах выходят опять на сцену. Ложатся вдвоем в колосья вереска. И мне становится трудно дышать.

— Я забрал их себе… мой трофей.

Граф, который выглядит на много лет моложе, прячет что-то кружевное в карман.

— Придурооок, — шепчет ему Мерседес в ответ и трогает пальцами его губы.

— Не поедешь в Париж. Моей будешь, поняла?

Кивнула и колосок из его пальцев забрала. Улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Вдруг сжал ее подбородок.

— Скажи. Я буду только твоей, Эдмон! Говори!

— Зачем?

— Говори. У нас так принято.

— Я буду только твоей, Эдмон Дантес!

Девушка хотела надеть венок ему на голову, но он перехватил ее руки.

— Поверье у нас есть такое. Наденешь и уже никогда не избавишься от меня. Наваждением твоим стану. Из-под земли найду. Никому не отдам!

— Не отдавай.

И снова этот взгляд, прожигающий во мне дыру, заставляющий резко встать, чувствуя духоту, и уйти в сторону аллеи, туда, где когда-то была беседка. Все тело колотит дрожью, а спектакль теперь кажется зловещим и издевательским фарсом.

Глава 10

Закрой глаза, почувствуй губы

Да, я люблю тебя губами.

Не нежно…

Дико, алчно, грубо

Глотаю жадными глотками

Течёшь под кожей…Ядом, кайфом,

Нечеловеческим экстазом

Я буду брать тебя словами.

Сейчас, сегодня, всё и сразу.

Сорвав последние покровы,

Сминая кожу под одеждой,

Себя…в твоих глазах огромных

Ищу с проклятою надеждой…

Живьем горю в твоем вулкане,

В пьянящей дымке отражаясь,

Обрывки образов в тумане,

От лихорадки задыхаясь.

Ты чувствуешь, как я врываюсь

В тебя, под звуки струн и клавиш.

Ты отдаешься, покоряясь…

Сильней меня в себе сжимаешь.

Кричи, и я тебя услышу.

За километры расстояний.

Я даже чувствую, как дышишь,

Дрожащая в огне желаний.

По телу огненные искры…

Прикосновения словами…

Проклятье! Как ко мне ты близко!

И все же бездна между нами…

(с) Сальваторе ди Мартелли (Ульяна Соболева)

Тяжело дыша, вбежала в беседку, закрывая пылающее лицо руками. Как он смел это выставить напоказ? Как смел вот так при всех… Зачем он это делает со мной?

— Воспоминания умеют причинять адскую боль, правда?

Обернулась и вздрогнула, увидев его в дверях беседки.

— Какого черта ты вытворяешь? Зачем? Чтобы сделать больно?

Засмеялся не весело, а как-то мрачно и зловеще:

— Знаешь, Вереск… если бы я не знал, что причиняю тебе боль, я бы, наверное, пустил себе пулю между глаз.

— Доставляет наслаждение делать людям больно?

— Нет…доставляет наслаждение делать больно ТЕБЕ!

И, схватив меня за локоть, силой привлек к себе.

— Меня трясет от возбуждения, когда я вижу, как ты вздрагиваешь и бледнеешь. А еще… когда-то я пообещал, что трахну тебя в этом платье. Ты специально его надела, чтоб я исполнил обещание?

Впилась ногтями в его руку, царапая до крови.

— Нет… чтобы насладиться, когда от боли скривишься ты.

Схватил меня за обе руки и, заведя их за спину, вдавил меня в себя. Приблизившись настолько, что теперь от его запаха у меня подгибались колени, а от захвата сильных рук ломило запястья.

— Какая у нас с тобой взаимность… спустя пятнадцать лет.

Выдернула руки из его цепких пальцев и отвела взгляд.

— Устал от своей очаровательной рыжей красотки?

Не смогла удержаться. Так хотелось промолчать, не показать, что именно я чувствую, и самое главное, не позволить себе смотреть ему в глаза. Что угодно. На губы, на его чертовую рубашку, руки, ноги…но не в глаза. Не в эту дьявольскую заводь. Потому что утонуть на ее дне настолько страшно, что у меня дрожат колени и пересыхает в горле. И этот спектакль, эта грязная игра, охота, которую он открыл на меня, скоро сведет с ума. Как будто мне объявлена война, и я знаю наперед, что никогда не стану победителем. Дьявол вернулся, и он жаждет не только плоти, он пришел собирать души. И моя…судя по всему, стала первой в его списке.

— Разве тебе не понравилась эта сцена? Ее отыграли специально для тебя. Они репетировали часами, днями, неделями, пока я не счел ее идеальной. Я нигде не ошибся? Ничего не забыл?

Отошла от него еще на несколько шагов, оглядываясь на своеобразный амфитеатр. Гости рукоплескали актерам. Нет, мне не понравилась эта сцена… потому что я помнила оригинал, потому что буквально ощутила себя там, лежащей в вереске… ощутила, как мои пальцы сплелись с пальцами Паука, и я думала о том, как же невероятно он красив и как безумно я люблю его, как безумно хочу принадлежать только ему.

— Зачем тебе воспроизводить сцены из прошлого, когда в настоящем ты, судя по всему, счастлив? Чего ты хочешь от всех нас?

— Ты скоро получишь ответы на все свои вопросы… только постепенно. По одному на каждый. Но я клянусь, что эти ответы будут исчерпывающими.

Пока он говорил, мне вдруг захотелось провести пальцами по контуру его губ. Мне всегда безумно нравились его губы. Эта чувственная полнота, этот резкий контур и сочный вишнёвый цвет. Его рот всегда выглядел так, как будто только что жадно целовал кого-то. И у меня всегда сжималось сердце от восторга и от ревности.

— Я вижу, ты оценила мой выбор… Лиза прекрасна, не правда ли?

Очарование испарилось, оставив легкий сладковато-горький привкус на губах. Теперь у него жена. У меня муж. Он целых пятнадцать лет не думал обо мне, а сейчас просто доказывает себе и самоутверждается за мой счёт. Бесхребетная, жалкая Вереск даже спустя годы превращается в покорную тряпку в его руках.

— Правда. Не оставляй ее надолго одну.

— Я ей доверяю

Сказал хищно и снова приблизился ко мне. Вот это «я ей доверяю» почему-то прозвучало упреком.

— Так значит ревнуешь?

— Не льсти себе! Пятнадцать лет. Я давно тебя забыла! Я замужем и люблю своего мужа! А все, что было с тобой, фарс, дурной сон, о котором и вспоминать не хочется.

Несколько быстрых шагов, и вот уже две ладони держат меня за лицо, и я бессильна. Я посмотрела ему в глаза и…все. И сломалась. Как же жгут его ладони кожу, как же сводит с ума низкий, бархатный голос. Его близость настолько кружит голову, что я не могу дышать. И мое тело, проклятое тело реагирует на него, покрывается мурашками восторга. Подлец…он всегда получает то, что хочет, выдирает с мясом, не заботясь о чувствах других, идет по трупам, лишь бы ублажить себя любимого. И именно это тот самый недостаток, который притягивает магнитом. Власть, уверенность в себе, мужская настойчивость, которой никогда не было у Марко.

— Как же нагло ты лжешь, Вереск.

Большие пальцы гладят мое лицо, гладят виски, скулы, трогают завитки волос. А мне хочется закричать, чтоб не смел меня трогать вот так… трогать как будто мы все еще любовники, которые ненадолго расстались. Он не имеет права!

— Я докажу тебе, что ты не забыла… или напомню, если в твоей памяти появились пробелы.

— Отпусти…не надо играть со мной. Не выйдет.

Пытаясь отвести взгляд и не пойти на самое дно. Не позволить впрыснуть себе в вены смертоносную дозу Сальваторе ди Мартелли. В этот раз ремиссии не будет. В этот раз я не смогу воскреснуть, не смогу больше пытаться жить дальше. Одно его возвращение уже поставило меня на колени, и я не знаю, как теперь с них встать…

— Это какая-то игра, да? — очень тихо, закрывая глаза, чтобы все же не смотреть. Не попадаться на этот крючок. Не вбивать его себе в вены настолько глубоко, что потом придется рвать вместе с мясом. — План твоей мести? Ты приехал, чтобы потешить свое эго тем, что тебя здесь не забыли?

Чувствую, как приближается его дыхание, как оно опаляет кожу губ, к которым почти прикасаются его губы. Как же дико мне хочется впиться в его рот, водраться в него языком, глотать жадными глотками его дыхание. Ощутить снова, как это — целовать Сальваторе ди Мартелли, каково это — быть сожранной им.

— Возможно. Но ведь нам обоим нравится играть и воплощать эти планы… На твоей коже… — пальцы коснулись выреза на груди и пробежались по нему вниз к животу, — миллион мурашек. Ты вся дрожишь… когда я к тебе прикасаюсь.

Почти прорычал мне в губы и, придавив к стене, скользнул ладонью по ключице, под тоненькую шнуровку. И я понимаю, насколько голодна по нему, насколько зверски иссыхала по этим рукам, губам, ласкам. Потянуть всего пару секунд. Дать коснуться, дать самой себе глоток кислорода, глоток безумия, а потом послать его к черту.

Но не сейчас… Не в это мгновение. Сейчас мне хочется, чтобы его ладонь сдавила мою грудь. Мой сосок сжался до боли и упирался в тонкую ткань, умоляя о ласке. Пожалуйста, пусть сожмет его посильнее, иначе я сойду с ума и заплачу от разочарования.

— От…ненависти.

Выдохнула и приоткрыла глаза. От его близости хочется разрыдаться. Хочется послать все к дьяволу и зарыться в его буйные волосы, со стоном прижаться к нему всем телом, простонать как скучала по нему, орать матом и спрашивать, как смел меня оставить, как смел бросить нас с сыном и жениться на другой. Где он был все эти гребаные пятнадцать лет?

— Поэтому твои соски такие твердые? — хрипло, щекоча кожу губами, которые, едва касаясь, спускаются вниз по шее. — Они затвердели от ненависти ко мне?

Сдавил за талию и буквально вмял в себя. Другой рукой впиваясь в мои волосы, заставляя запрокинуть голову, чтобы его рот оставил влажный след на моей изогнутой шее. Боже! Я не могу остановиться. Не могу остановить ни его, ни себя.

— Я хочу отненавидеть тебя прямо сейчас и прямо здесь, — потянул ткань в сторону, обнажая сосок, и обхватил его горячим ртом, заставив меня дернуться всем телом и застонать. — Посмотри на меня!

Сжав мой затылок, заставил распахнуть дрожащие веки.

— И я хочу видеть, как ты меня ненавидишь, пока я тебя…

Одним движением задрал юбку, засунул руку под трусики, заставив распахнуть глаза и шумно выдохнуть. Его безумный взгляд, его зрачки, почти поглотившие радужку голодной бездной похоти. И я не верю, что пару минут назад дрожала от лютой ненависти, а теперь его рука у меня под юбкой, и из меня сочится влага от желания тереться об эту руку до изнеможения. Женщина во мне пробудилась от сна, и ее трясет в первобытной жажде отдавать…отдавать все, что только можно отдать, и жадно чувствовать себя в мужской власти. Хозяин пришел приласкать свою собачку, и она не может сдержать визгов восторга. Какая же я жалкая.

Мокрый от его слюны сосок обдает ветром, и он сжимается еще сильнее от жажды оказаться снова у Сальваторе во рту. Надо остановиться. Прямо сейчас. Не позволить. Закричать. Схватила мужчину за запястье.

— Нет…не надо.

— Поздно, твое «не надо» надо было говорить намного раньше. А сейчас ты с ненавистью кончишь мне на пальцы.

— Нет!

Попыталась дернуться, но он грубо схватил меня за горло.

— Да! Я сказал!

— Я закричу!

— И все сбегутся увидеть, как я тебя ласкаю? Что скажешь своему мужу? Случайно дала мне задрать юбку?

— Насилуешь! Скажу, что ты меня насилуешь!

Засмеялся мне в лицо и, нагло раздвинув складки плоти, надавил на клитор, заставив выгнуться и закатить глаза. Одно движение, и я взорвусь. Я близка к оргазму настолько, что меня всю трясет, и я покрываюсь каплями пота.

— Не боишься кончить при свидетелях?

— Иди к черту!

— Лучше бы попросила войти в тебя… Но я сделаю это и без спроса! Вот так!

Вошел на всю длину, цепляя пульсирующую плоть фалангами и кольцами, потому что вошел сразу тремя. И меня трясет, подбрасывает, выкручивает с адской силой. И я слышу звон осколков. Это моя гордость, совесть рассыпаются в дребезги. Как же быстро я проиграла, как быстро сломалась. Совершенно безвольная идиотка, не способная его оттолкнуть. Сошедшая с ума от голода по его ласкам, по его голосу, по его жадному дыханию. Спустился раскрытой пятерней вниз и стиснул грудь, сдавил властно, больно.

От одного осознания, что внутри меня его пальцы, начало вести, с нарастающей пульсацией необратимости. Вцепилась ему в волосы обеими руками, раздвигая ноги, давая проникнуть глубже, и низ живота тянет болью голода. Хрипло застонала, всхлипывая и изгибаясь. И я знаю, что уже не отпустит, что все. Он вцепился в свою добычу, он поймал жертву и будет истязать столько, сколько захочет.

От первого толчка меня мгновенно ослепило и оглушительно накрыло оргазмом. Настолько быстро, настолько мощно и неотвратимо, что я закричала и тут же ощутила, как его ладонь накрыла мне рот. И ритмично, быстро, рвано толкаясь внутри, усилил адское наслаждение, удерживая меня второй рукой за горло, вжимая в стену, пригвоздив, как бабочку. От невероятного облегчения обожгло глаза.

— Судя по тому, как быстро ты кончила, тебя трахают раз в месяц в миссионерской позе? Или мой братец не умеет доводить до оргазма?

Я вздрогнула, падая на землю из космоса, разбиваясь вдребезги. Чувствуя отвращение к себе и видя гадскую триумфальную ухмылку на его губах… И в голове мелькает, что он даже не поцеловал меня.

Поднес пальцы к лицу, демонстративно втягивая запах.

— Или ты похотливая сучка, которая дает каждому, кто захочет.

Замахнулась, чтобы ударить, но он выкрутил мою руку.

— Что такое? Правда больно режет? Как скоро ты ему дала после моего исчезновения? В тот же день? Легла под него? Чтоб не вышвырнул на улицу? Ты, оказывается, просто маленькая проститутка, да? Маленькая, дорогая бл*дь, настолько дорогая, что захотела за свою бесценную дырочку получить богатства ди Мартелли… Похоронить одного брата, но заполучить все через другого. Или вы планировали это вместе?

Тяжело дыша, смотрю ему в лицо, чувствуя, как хочется заорать, что согласилась, потому что носила его ребенка, потому что хотела для него нормальной жизни. И что ни разу…ни разу не была с его братом близка.

— Считай, как знаешь, мне плевать, что ты об этом думаешь!

— Не сомневаюсь, что плевать! Но ты знаешь… я никогда не любил делиться своим, и я заберу все, что принадлежит мне! Абсолютно все! Даже если для этого придется…

Где-то вдалеке раздались крики ужаса, и я резко обернулась.

— Там…там что-то случилось! Пусти меня! — оттолкнула его от себя, вырвалась из цепких рук.

Первая мысль о Чезаре. Поправляя платье, бросилась обратно к театру, удерживая юбки.

Толпа людей столпилась у скамейки, когда мне удалось растолкать их, я увидела огромную подарочную коробку. Кого-то рвало прямо возле нее на траву, кто-то задыхался и держался за сердце. Мой муж, бледный как смерть смотрел внутрь и не шевелился, как будто окаменел.

Я подошла и тоже посмотрела. Меня словно ударило по затылку, и в горле сдавило. Затошнило. В коробке лежала голова Марчелло Тауретти, помощника Марко, его советника и близкого друга… Мой муж, чуть пошатываясь, держал в дрожащих руках окровавленную записку.

— Что там?

— Сука! Гребаный Чжичжу! Тварь!

Повернулся с красным лицом к одному из своих псов.

— Найти мне его! Из-под земли достать! Живым!

Сотовый снова зазвонил, и Марко сдавил смартфон.

— Да! Чтоооо? Когда? Я скоро буду!

Повернулся ко мне с перекошенным лицом.

— Где ты была? Забирай Чезаре и отправляйся домой. Меня не жди. Торговые верфи ди Мартелли горят. С тоннами товара!

______________________________________________________________

*1 — Граф Монте Кристо. Сценарий. Источник портал про кино VVORD.RU

*2 — Граф Монте Кристо. Сценарий. Источник портал про кино VVORD.RU

Глава 11

— Все дотла. Ничего не осталось.

— Вижу!

Марко смотрел на обугленные скелеты торговых кораблей и чувствовал, как немеет затылок и сводит пальцы. По сравнению с прошлыми потерями эта потеря была невосполнима. Четыре лаборатории, в которых варили отменный амфетамин, два склада с готовым продуктом, на который был выписан аванс, и еще три корабля с доставленным сырьем. На уцелевших обломках латинскими буквами выведено «Чжичжу». Ублюдок оставил автограф.

— Где Пабло? Где этот долбаный химик?

— Исчез. Мы не нашли его тело среди других.

— Сукин сын… Думаешь, это он нас предал?

— Нет, думаю, его увезли насильно.

Сандро прошелся по пристани, жадно затягиваясь сигарой, всматриваясь в угли, трогая осколки и плавленую пластмассу.

— Копам запретили совать носы. Папарацци тоже держатся на расстоянии.

— Они готовились к этому, — задумчиво сказал Марко, — гребаные китайцы и этот Чжичжу заодно с ними. Я в этом уверен. Они вначале сделали заказ, заплатили, а потом сами сожгли товар…

— И какой в этом смысл? — спросил Сандро.

— Не знаю. Пока что не знаю. — Марко повернулся к своему помощнику и прошипел. — Я хочу, чтобы ты узнал о нем все. Какого хрена этого мерзавца до сих пор не поймали? Назначь награду за его голову. Миллионы. Золото, кокаин, не важно что. Я хочу, чтоб на эту мразь охотилась каждая собака на острове. Чтобы обнюхали каждый угол, каждую щель, но нашли падаль.

— Китайцы уже давят на нас, требуют товар. Как долго мы сможем их сдерживать?

— Скажи, что до следующей недели все будет.

— Как все будет? Каким образом? Нужны новые лаборатории и оборудование. Нужен новый гений, такой, как Пабло, и на все это нужны деньги.

— Возьмем из казны семьи.

— Этого нельзя делать. Если кто-то узнает, ты лишишься места капо, а может быть, и жизни.

— Если никакая крыса нас не заложит, не лишусь! — цепко смотрит в глаза Сандро, и тот опускает взгляд. — Возьми деньги и купи товар у арабов.

— Там совсем другое качество.

— У нас нет времени разбираться с качеством. Закупай и отдавай китайцам. Чтоб к воскресенью я больше об этой проблеме не слышал. И надо сменить место хранения товара. Контейнеры отвезешь в Палермо в старый дом отца, спрячешь в подвал. Когда китайцы назначат встречу, тогда и вывезем товар. Потом положим деньги обратно в казну, и ни одна сука не узнает об этом.

Развернулся на каблуках, окончив осматривать обугленные останки кораблей, и пошел к машине.

— Что насчет моего брата. Что ты узнал?

— Немного, синьор. Проследить его перемещения невозможно. Как я не пытался. Он вышел из тюрьмы в 2017 году. Отсидел там двенадцать лет. То ли попал под амнистию, то ли власти сменились. Хрен его знает. Потом оставил пару следов в Индонезии. Я смог узнать лишь о том, что у него был бизнес по перевозке сахарного тростника. Затем он уехал в Россию. Там отследить невозможно. Ни одного архива или записи.

— Откуда у него деньги?

— И это тоже неизвестно.

— Так какого хера ты вообще существуешь, если тебе ни черта неизвестно?

Схватил Сандро за шиворот и хорошенько тряхнул.

— Я… я пытался найти. Мне кажется, там торговля оружием… так и не понял, кто кому поставляет, плюс алмазы. Но это слухи.

— Откуда у него алмазы? Где он их берет?

— По слухам ему принадлежат месторождения в Ляонине.

— Каким таким боком? Вышел из тюрьмы миллионером? Он сел туда в одних трусах! Ищи, Сандро! Я хочу знать все! Хочу знать, какая мразь прячется под именем Чжичжу, и откуда у моего брата такое нехилое состояние. Что насчет его жены?

— Супер-модель, актрисулька. Эдакое ничто. Живет за его счет.

— Ясно.

— Синьор…вам Лаура много раз звонила. Я говорил, что вы сейчас заняты и… она требует, чтобы вы с ней встретились.

Черт. Совсем забыл про Лауру. С этим явлением Христа народу, с этими всплесками дурного настроения у жены.

— Ясно. Я ей наберу. Распорядись о похоронах Марчелло. Само тело нашли?

— Пока нет. Ищем.

— Хорошо.

Сел в машину и закрыл глаза, заставляя себя расслабиться и дышать ровнее.

— Вези к Леону.

Сказал водителю и откинулся на кожаное сиденье, сдавил переносицу двумя пальцами. На хрен все летит кувырком. С возвращением Сальвы как будто бездна разверзлась. Привез с собой неприятности.

Да, удивила его их первая встреча, если не сказать больше… Встреча с мертвецом, которого сам отправил на тот свет.

***

— Здесь пятьдесят тысяч долларов.

— Ты хочешь, чтобы он сел?

— Нет… я хочу, чтобы его не стало. Совсем.

— Тогда сто тысяч.

— Что за бешеные расценки? Мне сказали, ты ведешь дела по-честному.

— Вот именно. Мне нужно убрать капо и не просто убрать, а так убрать, чтоб ни одна собака не подкопалась. И на это нужны финансы.

— И каков твой план?

— Ему подбросят в машину мет пару килограммов. Мои ребята его убьют где-нибудь в людном месте. Все будет выглядеть, как стычка между кланами итальянцев и триадой из-за наркоты.

Но все пошло наперекосяк. Вместо Сальвы подстрелили Вереск…

— Тыыы! Ты сказал мне, что все пройдет чисто! Сказал, что…что уберешь его у нее на глазах, и мы сможем уехать. Что за…вы чуть не убили ее! Я с тебя за это шкуру спущу!

Леон поправил длинные волосы и провел пальцем по острому лезвию охотничьего кинжала. Леон. Итальянский наемник китайского происхождения, славится чистой безупречной работой. Какого-то черта оплошал. Дал сбой именно на этом деле.

— Так даже лучше…его казнят. Такое количество метамфетамина тянет на высшую меру.

Наемник достал пакетик из кармана и высыпал содержимое на стеклянную столешницу, а потом втянул одной ноздрей.

— Отменный кокс. Ты не хочешь заняться коксом, а не метом?

Нет, он не хочет. Он хочет ответов, он хочет результата немедленно.

— Не забывай, его казнить не так-то просто! Он — капо, у него связи! Одно его имя заставляет людей трепетать!

— Значит, лишим его имени, личности, всего, что делает его собой и устрашает других. И пусть докажет, что он — это итальянский капо. А ты уезжай. Пусть кто-то сыграет роль твоего брата и пересечет границу с его документами.

Это сделал Марчелло… такой же черноволосый, высокий, как Сальва. С такой же длинной щетиной. Выехал под его именем из Китая. Потом еще какое-то время светился под его документами, когда Марко переписывал на себя все имущество.

Он помнил тот день… помнил день их с Юлей отъезда из Китая, он тогда постоянно смотрел на часы, а она на свой сотовый…, ожидая, что Паук позвонит. Только Марко давно сменил симку в ее мобильнике и спрятал в коробку вместе с личными вещами Сальваторе, которые ему отдали из полиции через подставных, купленных лиц.

В 23:15 Сальваторе ди Мартелли будет расстрелян… а Вереск станет вдовой. Она станет свободной и будет принадлежать только ему, Марко. Как и все, что принадлежало Сальве, этому ублюдку, который решил, что весь мир обязан раздвинуть перед ним ноги и дергаться в оргазменных спазмах только потому, что он смазлив, здоров, как бык, и первенец отца. Наследник всей империи и трона капо.

А он, Марко, вечно больной, вечно второй, вечно лох. Он докажет им всем, кто такой Маркус ди Мартелли. И ей прежде всего. Он отберет у Паука все, чего так жаждал еще с детства.

Машина остановилась у небольшого одноэтажного дома, и Марко вышел наружу. Осмотрелся по сторонам, подошел к калитке и позвонил три раза, потом два и следом один раз.

***

Пятнадцать лет назад…

Камера была похожа на каменный мешок. Узкая с темно-зелеными стенами и низким потолком. В ней должны были ютиться тринадцать человек, с Сальвой четырнадцать. Но никто не называл его Сальва. Его вообще никак не называли. Потом начнут называть Паук… Он их заставит. Когда взглянул на мрачные лица сокамерников, сразу понял, что война началась, едва переступил порог.

Маленькое прямоугольное окошко узкое, но в длину метра три высоко под потолком. Вместо кроватей доски на деревянном каркасе, вонючие матрасы, тонкие подушки и суконные одеяла. Все спят в ряд. Между кроватями и стеной расстояние один метр. В конце камеры душевая метр на метр и туалет. Вонь разносится по всему помещению. На Сальву смотрели почти все. Кто-то с презрением, кто-то с жалостью, кто-то с ненавистью. Не смотрел только пожилой китаец с тонкими седыми волосами, заплетенными в косичку. Он стоял, отвернувшись к стене, и что-то мычал, сложив руки.

— К нам пришла итальянская девочка? — пропел чернокожий здоровяк с лоснящимся от пота лицом в мокрой вонючей майке и таких же просаленных штанах. Когда встал в полный рост, голова уперлась в потолок. Понятно, он здесь главный. — Мы ненавидим макаронников, но никто не станет обижать девочку. Ты ведь девочка? А?

Не ответил, поднял взгляд на заключенного, чувствуя, как вся адская ярость закипает внутри, и хочется крови, смерти и много мяса. Хочется прямо сейчас и здесь. И он его получит. Чернокожий сам нарывается на неприятности, а у Сальвы пи***ц какое мерзкое настроение. Несколько часов назад ему чуть не пустили пулю в лоб.

— Если качественно отсосешь у папочки Бо, получишь кроватку рядом с ним и толстое одеяльце, прикрывать твой упругий зад.

— Папочка Бо не боится, что ему оторвут яйца и засунут их прямо в задницу? — спросил невозмутимо и прошел вперед, выискивая взглядом свободную кровать.

— Что ты сказал? Уе*ок! Войти в камеру позволю только после того, как проглотишь мою сперму!

Схватил Сальву за плечо и развернул к себе. Понятно, значит все же придется полакомиться мяском.

— Думаешь? — переспросил итальянец и отшвырнул сверток с вещами на пол.

— Знаю! Закрыть глазок! — рявкнул Бо, и его шестерки тут же набросили тряпку на дверь.

В руке у здоровяка самодельный нож из осколка стекла, прикрученного к отломанной ручке столовой ложки. Стекло поблескивает в свете длинной "дневной" лампы, окруженной тучей мошкары.

— Вначале я изуродую твое личико, малышка, а потом загоню тебе в глотку свой болт.

Сальва посмотрел на шестерок, на деда, на зарешеченное окно. Если здоровяк его завалит, шансов не будет. Значит, придется зверствовать… Значит, можно себе разрешить выпустить голодное животное и дать ему устроить пиршество.

— Зассал? Давай, становись на колени, и все будет кончено.

Мартелли ухмыльнулся и медленно опустился на колени. Все тело потряхивало от пульсации крови и нарастающей волны адреналина. Рот наполнился слюной.

— Тьфу…итальянская соска. — сказал кто-то, и шестерки разбрелись по кроватям наблюдать за зрелищем.

— Соска Бо, — довольно пробурчал чернокожий и принялся доставать свое хозяйство. Удар Сальвы был молниеносным. Кулаком прямо между ног ублюдка. Он практически услыхал, как в трусах Бо заплескалась яичница. От неожиданности, взвыв от боли, тот выронил нож, Сальва его схватил и вонзил лезвие в ногу, близко к паховой артерии.

— Я же сказал, что ты сам у себя отсосешь.

Здоровяк завалился на спину, обливаясь кровью, Сальва навис над ним и дернул лезвием в ране.

— Ааааааааа, — пищал Бо, извиваясь под озверевшим Сальвой. Шестерки было кинулись на помощь, но обезумевший итальянец обвел их взглядом серийного убийцы, и они попятились назад.

— Выбирай, Бо. Или я перережу тебе артерию, и ты сдохнешь, истекая кровью, или ты прямо сейчас назовешь меня Пауком и своим хозяином.

— Пошел на х*й! — Сальва дернул рукой, и Бо вскинулся от боли. — Не надо! Конченый! Больной ублюдок! Ты реально…ублюдок!

— Паук! Повторяй за мной! Па— у-к!

Покручивая рукой и заставляя здоровяка дергаться и пищать от боли.

— Па-у-к!

— Мой хозяин — Паук! Давай!

— Хозяин Паук! Бля***ь, я истекаю кровью! Пощадииии…Паук…врачаааа!

— Вот и молодец! Все правильно! Паук! Сейчас отпущу тебя! — погладил быстро кивающего, обливающегося потом Бо по щеке и со всей дури вонзил лезвие между ног. — Мой евнух Бо!

Конвоиры влетели сразу же после этого, ударами дубинок отогнали Сальву от здоровяка, потащили куда-то по коридору и швырнули в изолятор. Ближе к вечеру его избили еще раз и подвесили за руки на несколько суток.

Он висел, с выкрученными руками, залитый кровью идиота Бо и…и думал о ней. Наверное, это была единственная отрада. Думать о ней. Вспоминать ее лицо, ее сиреневые глаза, ее шелковистые волосы. Он прикрывал болезненные от яркого света веки и вспоминал…

***

— Эй, Верзила, скучаешь?

К нему никогда сюда никто не приходил. Это было запрещено. Яма — позорное место, куда отец швырял непокорного сына, и с этого момента он считался прокаженным. А она пришла…неслыханно. Сумасшедшая дурочка.

— Та нет. Это охрененно веселое место.

А сам на лицо ее смотрит и думает о том, что никогда не видел девчонку красивее. Все эти соски, которые увивались вокруг него, раздвигали перед ним ноги, просто шавки. Не то, что она. Вереск — королева. Вереск недоступная, красивая, чистая, как вода из горной реки. Его Вереск. Он никогда и никому ее не отдаст.

— На. Лови ужин.

Швырнула ему вниз пакет.

— А теперь меня лови.

— Э неет, малая. Так не пойдет. Тебе здесь нечего делать. Давай, чеши в свою комнату.

Не хватало, чтоб она увидела его окровавленную спину… а под новыми ранами и старые шрамы.

— Ты чего раскомандовался? Я спину тебе намажу. Я видела, как тебя били… твой отец, он… не должен был так. Это неправильно и.… мне жаль, что он так с тобой поступил из-за меня.

И эта ее жалось, то, что, оказывается, все знала, вызвало дикую ярость. Желание сдавить ее тоненькую шейку и заставить забрать свои слова обратно.

— Вон пошла, я сказал!

Уже грозно, сцепив зубы.

— Не хер меня жалеть! Засунь свою жалость себе в задницу и чеши отсюда!

Ну вот так. Правильно. Пусть обидится и валит отсюда. Но вместо того, чтобы уйти, чокнутая прыгнула в яму.

И он поймал. Подхватил на лету, сдавил огромными руками. Ощутил под пальцами хрупкое тело, нежные изгибы и затрясся весь, задрожал от понимания, что коснулся ее, что вот так сжимает ладонями.

— Дурааа! Ну ты и дура, Вереск!

— А ты грубый и злобный Верзила! Отпусти — задавишь! Поворачивайся и снимай свою рубашку. И не думаю тебя жалеть. Понял? Даже дуть не стану! Пусть щиплет! Буду наслаждаться твоими стонами боли.

Ухмыльнулся косо, а во взгляде вызов.

— Нужно очень постараться, чтобы сделать мне больно, малая.

И прекрасно знал, что лжет. Знал, что один ее взгляд может ранить его настолько, как будто лезвие продирает плоть до костей. Ее пренебрежение, ее равнодушие, ее привязанность к кому-то другому. Как же быстро и легко эта маленькая девочка может причинить ему тонну боли. Она даже сама не догадывается, сколько власти есть в ее руках.

— Я постараюсь.

Он даже не сомневался, что ей это удастся, что вся его жизнь будет исполосована шрамами от ее рук, от ее безжалостных ударов, что она закопает его в этой боли живьем… знал, но никогда бы от нее не отступился.

— Ты чего там? Засмотрелась, что ли? Чего застыла, малая? Ты вроде обещала мне больно сделать, или кишка тонка? Пожалела, да?

— Пусть твоя кошка белобрысая тебя жалеет!

Улыбнулся во весь рот. Ревнует…малая ревнует, и это так сладко. Вернуть ей хоть крупицу обратно. Дует, старается. Смешная и такая бесценная для него.

— Смотри не надуйся, как шарик, и не улети, малая. Там я тебя хрен поймаю.

Смеется, и смех ее все раны лечит.

***

Висит на ремнях и смеется куда-то в никуда. Все тело покрыто синими ссадинами, кровоподтеками, глаза не открываются, и от голода сводит желудок, а он смеется. Не услышал, как один из конвоиров сказал другому.

— Зря они его сюда. Он больной на голову отморозок. Лучше бы отправили в другое место.

— Так сам Мао вмешался… а против Мао никто не попрет.

— Вот почему шестерки молчат. Это ж он Бо писюн оттяпал. Залатали кое-как, но трахаться уже никогда не будет и не захочет.

— Педрила чертов. Так ему и надо.

— Педрила не педрила, а ему указания давали, кого опустить, он и опускал.

— Сколько этому здесь еще висеть?

— Сутки повисит и в камеру пойдет. Мао сказал, долго здесь не держать.

***

— А теперь давай залазь ко мне на плечи и топай отсюда, пока тебя здесь не нашли.

— Вот и потопаю. Верзила неблагодарный.

В глаза ей посмотрел.

— А за что благодарить? Запомни, малая, никогда не делай то, о чем тебя не просят, и не жди того, чего не обещают… А вообще, не жди даже, когда дали клятву. И в жизни меньше болеть будет, ясно?

— А ты теперь жизненные советы раздаешь? Гуру заделался?

— Что ж ты языкатая такая?! Бессмертная, что ли? К Джино, дура, полезла!

Вспомнил о долбаном кузене, и глаза кровью налились от одной мысли, что ублюдище мог с ней сделать.

— Ничего, ты ж заступился!

— Просто Джино выбесил. А так играла бы со всеми и пошла навоз лошадиный есть. Я б только поржал. Так, все. Давай. Тебе пора. На плечи ко мне залазь, я подсажу, и вылазь отсюда.

Нарочно так сказал… а сам весь взорвался, когда тот свои намеки начал отпускать. Он бы Джино глаза вырвал и руки сломал. И плевать, что кузен. Он бы за Вереск всех убил.

— Еще чего? На плечи не полезу.

— Лезь, сказал. По-другому ты, шмакодявка, туда не достанешь.

— Я не шмакодявка! Я уже выросла!

— Ага! На один сантиметр?

Посадил ее к себе на плечи, взялся за стену ямы.

— Вставай на ноги и пытайся подтянуться.

— А ты вверх не смотри!

Смешная. Он и не думал смотреть. Запрещал себе. Это же Вереск. Ее нельзя. Она чистая, хрустальная. Она для него сделана, для него растет, его будет. Никакой грязи… все самое красивое ей, и любовь его к ней тоже красивая. Она похожа на цветок и прячется где-то в груди. Он даже не знает где, только чувствует ее лепестки, как трогают его изнури. Они то острые и колючие, то нежные и мягкие, и корни этого цветка обкрутили его сердце, проросли сквозь вены, мышцы, запутались вокруг костей.

— Та ладно. Я уже видел твои труселя. Белые в горошек.

— А вот и нет. Они в цветочек… Черт!

— Дуууураааа, вот ты дура!

Пошатнулась, упала обратно в яму, соскользнув вниз.

— Что такое, малая? Не доросла? Я ж говорил, что ты шмакодявка! Могу попытаться зашвырнуть наружу, как мяч. Как думаешь? Долетишь?

— Что здесь смешного?! Придурооок!

— Зато я теперь знаю, что ты носишь трусы в цветочек!

Набросилась на него с кулаками. Но они о мощную грудь бьются, и ему хочется их перехватить, чтоб не ушибла о его мышцы.

— Думаешь, ты самый крутой? Ни хрена! Был бы умнее, как Марко, молчал бы и не получил хлыстом от отца! Это потому, что ты придурооок!

— Рот закрыла!

Как же легко ей удается одним словом вскрыть ему вены.

— Сам заткнись!

Сальва вдруг схватил ее за порезанное плечо и дернул к себе, от боли слезы из глаз полились. Его лицо тут же изменилось. Мгновенно. Исчезло это выражение презрительного цинизма, и брови вверх приподнялись, глаза округлились. Его словно оглушило, словно от боли все тело скрутило. Он бы мог сейчас отрубить себе ту руку, что причинила ей страдания.

— Что такое, малая? Больно? Прости…где? Там, где порез?

— Не трогай меня! Не прикасайся!

Сцапал в охапку и принялся раскачивать.

— Сейчас пройдет… вот увидишь. Сейчас пройдет. Маленькая моя… Вереск…я не хотел.

И потом, когда мать ее орала, обвиняла его…он молчал, мог плюнуть ей в лицо и сказать, чтоб заткнулась, но не мог. Потому что уважал, потому что это люди, которые дали жизнь Вереск… а еще он бы никогда не посмел ее оскорбить, опорочить, испортить. Он мог только обожать и ждать, пока можно будет присвоить и никогда не отпускать, когда можно будет любить не только ее душу, но и ее плоть, взращенную только для него и охраняемую им самим.

***

Ему не давали ни пить, ни есть. Несколько раз вытаскивали из камеры для пыток. Спрашивали, кто на самом деле лишил Бо члена… Все остальные свидетели упорно говорили, что он сделал это сам с собой. Все, кроме самого здоровяка. Еще через день Сальваторе отпустили. Вернули обратно в камеру. А еще через день ему сообщили, что он приговорен к пожизненному заключению.

Глава 12

Чезаре было скучно с гостями. Ему никогда не нравились толпы людей. Все эти родственники, друзья-прихлебатели, знакомые отца, его лизоблюды и подхалимы ужасно раздражали. Ни одной честной рожи. Сплошное лицемерие. И страх. Но иногда Чезаре казалось, что они боятся не самого отца, а той власти, которую он имеет. На самом деле Марко трудно было испугаться. Очень худощавый, хромой, с перекошенной спиной и едва заметным нервным тиком левого глаза. Но дело не во внешности…конечно, не в ней. Просто Чезаре казалось, что сила человека заключается не так в количестве окружающих его шестерок и безопасников, как в силе духа, взгляда, чего-то, что делает его лидером. И до сих пор парень считал, что отец может быть примером для подражания, что в его руках столько мощи и власти, сколько не снилось обычному смертному, даже невзирая на физические недостатки… Вот именно что казалось, потому что настоящего лидера он увидел совсем недавно и испытал благоговейную зависть и даже злость, что всеми этими качествами обладает не его отец… и на самом деле никогда бы и не смог обладать. Такими, как Сальваторе ди Мартелли, только рождаются. С печатью власти и могущества. Невольно Чезаре хотел бы быть таким же, хотел бы уметь вот так одним своим видом заставить вспотеть от напряжения всех, кто его окружали.

Но это потом… Вначале был Марко. С детства был только Марко.

Капо. Избранный своим народом, семьей и теми, кто стоят выше, на место своего родного брата, который погиб в Китае. Так ему рассказывали с детства. Но довольно-таки неохотно. Чаще все разговоры о покойном родственнике пресекались, и беседа ловко переводилась на другую тему. Иногда Чезаре казалось, что со смертью дяди связано нечто очень неприятное. Настолько, что при каждом разговоре лицо матери становилось бледным и взволнованным. А он не хотел ее расстраивать, потому что остро переживал, когда ей было плохо.

Мать. Это обожание с детства. Это какое-то мифическое поклонение женщине, которая любила его абсолютной любовью, излучая ее даже взмахом ресниц, взглядом и прикосновением рук. Она была для него олицетворением чистоты, красоты, ума и таланта, к этому добавлялась неуловимая аура адской влюбленности отца и его взглядов, направленных на мать. Как будто они не были женаты столько лет. Он смотрел на нее глазами влюбленного и растерянного подростка. Всегда сдержанную. Аристократичную и холодную. Со всеми, кроме своего Цезаря. С ним ее сиреневые глаза становились мягкими, светящимися, теплыми, и она ворковала ему столько нежностей, напевала своим тихим голосом, и рядом с ней ему всегда было спокойно, рядом с ней он был счастлив. Но при этом она могла быть более строгой, чем Марко, могла заставить его сделать все что угодно. Ее разочарованный взгляд ранил глубоко в сердце, и Чезаре стремился ей угодить. Как, впрочем, и отец.

У нее не было подруг, не было ничего кроме ее мастерской, где она творила свои скульптуры, и дома, где ее вмешательство и нежная рука ощущались во всем. Ради матери Чезаре мог убить. Он чувствовал эту одержимость внутри себя, что, если кто-то заставит ее плакать, он сможет уничтожить любого. Кем бы он ни был… Ради нее он хотел… ДА, РАДИ НЕЕ. Он хотел тоже стать капо, сильнее и могущественней отца. Он хотел, чтобы о нем складывали легенды, как о Сальваторе.

— Я хочу, чтобы ты учился, мой Цезарь, мой маленький лев. Хочу, чтобы у тебя была другая жизнь. Чтобы ты…

— А я хочу стать капо и сделать тебя королевой, мама. И так и будет. В такой семье я родился, за такого мужчину ты вышла замуж. На дереве с апельсинами не может вырасти помидор.

Он думал, что расстроит ее, что в сиреневых глазах появится грусть, но вместо этого она погладила его по щеке.

— Мой умный мальчик… быть капо не трудно. И скорее всего, ты им станешь… намного труднее им не быть и жить совсем другой жизнью… Но я не стану настаивать. Ты прав. На апельсиновом дереве не растут помидоры. Но ты такой светлый, такой добрый мальчик… мне так не хочется, чтобы ты со временем стал другим.

***

Наверное, она бы ужаснулась, если бы узнала, какой он на самом деле. Ему всегда было страшно, что, если узнает, разочаруется и не будет его любить так же сильно.

— Зачем ты отчитываешься перед матерью? Она же живет в своей мастерской. Она и не заметит твоего отсутствия. Будет лепить свои шедевры.

Задиристый Альберто Морэ выпалил эту фразу, когда Чезаре позвонил матери перед тем, как ребята пошли в ночной клуб.

Удар между глаз был молниеносным настолько, что Альберто пошатнулся и упал на колени. Отек и багровый синяк расползались под двумя глазами так быстро, как в ускоренном кадре. Чезаре наклонился и, сжав приятеля за щеки, вогнал ему в рот два пальца, схватив его за язык, сдавил так сильно, что у того на глазах выступили слезы.

— Еще одно слово о матери, и я вырву тебе язык голыми руками.

Тут же отпустил и вытер руки о куртку придурка.

— Пауууук! Тыыы…ты что сделал? — завопил Альберто, хватаясь за переносицу. — Что я такого сказал? Ты больной ублюдок!

Да, его называли Пауком. За длинные руки, за умение строить планы наперед и за то, что мог долго и методично истязать свою жертву и лишь потом «сожрать» окончательно. Например, как Борто Саторини. Борто посмеялся над Марко ди Мартелли. Скопировал его походку с тростью. Уже на следующий день его заперли в подвал и приковали к батарее ржавым обрывком наручников, как у копов, положили рядом топор, а неподалеку поставили кружку с водой. Через сутки Борто выл и орал, потом скулил от бессилия и изнывал от жажды, потом пытался содрать наручник и перебить тупым топором, а через двое суток начал пилить свою ногу… Тогда его отпустили и сказали, что, если еще раз ему придет в голову посмеяться над Марко ди Мартелли, он может остаться без ног. А если проболтается, где был, то отрежут язык. С тех пор Борто ни с кем из компании Паука не разговаривал. Он вообще больше не разговаривал, а через несколько месяцев его семья переехала в другой город. С разрешения капо, разумеется.

— Ты как-то замешан в том, что Саторини переезжают? — спросил отец за завтраком.

— А что?

— Я задал вопрос и ожидал получить на него ответ, а не другой вопрос.

— Они переезжают?

Марко положил вилку и посмотрел на сына.

— Ссылаются на плохое здоровье Борто и на травму ноги…

— Нда. Бедный Борто.

— Бедный Борто?

Марко ударил кулаком по столу, и они оба обернулись на дверь, опасаясь, что мать войдет в комнату.

— Его держали в подвале, на привязи, как собаку, и заставили отпилить себе лодыжку. Его отпустили, только когда он уже наполовину это сделал! И знаешь… мне почему-то кажется, что я знаю, кто за всем этим стоит…

— И кто?

— Черт! Я думал… я так надеялся, что ты…что…

— Что? Он получил по заслугам!

— Саторини были мне нужны! Они не последние люди в городе! А ты! Ты слишком похож на этого…

— На кого? А? На кого я похож, папа?

Огонь ярости погас, и кулаки Марко разжались. Он словно испугался своих слов и откинулся на спинку стула.

— На идиота, который не может сдержать свои эмоции. Впредь я не хочу слышать о твоих выходках и том, как ты пользуешься тем, что ты мой сын!

— Я этим не пользовался! Я разобрался с ним сам!

— Сам? А если бы знал, что тебя за это посадят и накажут?

— Поступил бы точно так же!

— Что здесь происходит? Вы ссоритесь?

Голос матери заставил обоих замолчать и растянуть губы в фальшивых улыбках.

— Так, немного поспорили. Садись за стол, любимая.

***

Тогда и появилась эта кличка. Паук. А потом кто-то сказал, что его дядю так называли. Но не только это спровоцировало всплеск дикого любопытства. Нет. Этот всплеск спровоцировало свидание с дедом. Старый Альфонсо жил в пансионате неподалеку от Палермо. Говорят, туда его отправил Сальваторе, а Марко не посмел ему перечить. В семье всегда была иерархия. Но…оставалось непонятным, почему после смерти дяди прошло столько времени, а деда из пансионата так и не забрали.

Старый, седой в инвалидной коляске он сидел на маленькой террасе с видом на море и смотрел вдаль. Они приехали с отцом, и Чезаре тогда исполнилось двенадцать, а деду — семьдесят пять. Они привезли ему зефир в шоколаде, свежую газету и новые очки. Для Чезаре это была первая встреча с дедом. До этого его душевное состояние не было стабильным, и врачи не разрешали им встречаться. Дед жил в полной изоляции.

Первым, что тогда сказал старый Альфонсо, было презрительное:

— Паук! Тыыыы…это тыыыы!

Чезаре попятился, а отец усмехнулся. Как-то даже довольно усмехнулся. Как будто ему понравилась реакция деда.

— Зачем…зачем вы привели его ко мне? Уведите! Я не хочу его видеть! Марселла! Уведи его! Уведи моего сына!

— Папа! — оборвал его Марко и протянул коробку с зефиром. — Это не Сальва. Это Чезаре.

— Убираааайся!

Взгляд деда стал более осмысленным. Он посмотрел вначале на Марко, потом на Чезаре и тихо сказал.

— Я не прощу ему того, что он выбрал ее. Никогда не прощу. Пусть не приходит ко мне… и сына не приводи. Больно смотреть… Пусть уйдет.

Тогда Чезаре понял, что они с дядей похожи внешне. И начались поиски информации. Но ее настолько умело спрятали и скрыли, что не удалось узнать ничего, кроме того, что было известно и так. Но обрывки бесед, какие-то куски информации, все, что по крупицам собирал о дяде, вызывало жгучее любопытство и восхищение.

Приезд живого и невредимого Сальваторе стал для Чезаре потрясением. Он не мог поверить, что оригинал оказался в тысячу раз интереснее чем тот, кого он нарисовал себе в воображении. Вот она мощь. Вот она власть, плещется на дне его черных глаз, вот он страх….на ментальном уровне. Когда люди трепещут рядом с ним, когда боятся даже взгляд поднять. Чезаре показалось, что он увидел этот страх даже во взгляде отца… а вот реакция матери была странной. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. Потом вся эта острота от приезда дяди немного притупилась. Но любопытство и восхищение остались и росли изо дня в день. Казалось, нет ничего, что этот человек не умел бы делать. Он дрался на ножах, выпиливал из дерева фигурки, стрелял, как черт, скакал верхом, дрался, говорил на нескольких редких языках… Женщины смотрели на него, как на Дьявола, и трепетали, едва он входил в помещение. Эти томные женские взгляды и ревность с завистью и ненавистью в глазах мужчин.

Рядом с Сальвой отец сделался каким-то маленьким, хилым, словно сгорбился и… это было как-то естественно и почему-то вызвало в Чезаре жалость… к отцу. Неприятное чувство, о котором он не хотел задумываться.

Вот и сейчас, когда ему принесли коробку с этой головой… казалось, отца стошнит в траву, а Сальва равнодушно закрыл коробку и куда-то унес под мышкой. Гости в экстренном порядке покидали усадьбу, мать ушла вглубь дома вместе с отцом, а Чезаре пошел по аллее вниз. Туда, где рос вереск, где на ветке дерева остались обрывки веревок от качели, где виднелась беседка, увитая дикими розами. Пусть сами разбираются с этой головой… все равно ему не скажут правду.

Значит, это дядя выкупил поместье своих родителей… Но почему сразу не сказал отцу и матери? Задумавшись, парень брел между акациями и пальмами, проводя руками по стволам деревьев, пока вдруг не ощутил под пальцами что-то вырезанное. Прямо там у поляны с вереском. Обернулся и внимательно всмотрелся в кору, на которой отчетливо было видно вырезанное «S+V». Сальва плюс…кто? Ведь это первая буква имени дяди, а девушка? Кто вырезал эти буквы…не женская рука. Слишком глубоко, слишком рвано для женщины. Провел пальцами вверх и вниз.

— Исследуешь местность, Чезаре? Или испугался подарка?

Вздрогнул и обернулся, чтобы встретиться взглядом с почти черными глазами Сальваторе.

— Нет. Устал от толпы.

Отвернулся и снова провел пальцами по коре.

— Сальваторе и… и кто? М? Ведь это ты вырезал, да?

— Девочка, в которую я был влюблен.

Ответил Сальва и сам склонил голову, рассматривая ствол дерева. Массивные челюсти сжались, и сквозь аккуратно постриженную щетину стали видны желваки. В уголках, прищуренных глаз появились морщинки. И взгляд затуманился поволокой, как будто все мысли унеслись куда-то очень далеко.

— И где она теперь, эта девочка?

Теперь сам Сальва провел пальцами по вырезанным буквам и облокотился о ствол рукой.

— Выросла, вышла замуж, родила сына.

— Она тебя не любила?

— Я думал, что любила, но женщины умеют врать и лицемерить намного лучше нас, мужчин. Поэтому я ошибался. Не любила.

— Значит, у вас не сложилось?

— Да, у нас не сложилось.

Прозвучало с горечью, чем сильно удивило Чезаре. Он привык видеть дядю саркастичным, веселым или злым и жестоким, а вот таким печальным даже себе не представлял.

— Ты все еще ее любишь?

Усмехнулся и посмотрел на племянника.

— Заметно, да? Ди Мартелли отличаются редкой преданностью даже тем, кто этого не достоин. Они все однолюбы.

— И все же ты женат на другой.

— Я мужчина, Чезаре, а любовь и мужские потребности не имеют друг с другом ничего общего. Если бы твой любимый ресторан закрыли, ты бы перестал есть?

И расхохотался, хлопнул племянника по плечу.

— Ты сравниваешь любовь с едой? Это разве не кощунство?

— Я сравниваю с едой секс. В любимом ресторане всегда вкуснее, но какая разница, в какое мясо вонзить голодные зубы.

Чезаре немного смутился. Ни отец, ни мать не говорили с ним настолько откровенно. Но с дядей это было естественно и непринужденно. Он не относился к нему, как к младенцу, в отличии от отца и от матери. Чезаре мог себе только представить сколько такого мяса желает, чтобы его сожрал Сальваторе ди Мартелли. И внутри опять появилось это ощущение восхищения и зависти. Едкое желание стать таким же, иметь такой же успех у женщин, успех во всем.

— Пойдем отсюда. Я покажу тебе весь дом.

— И твою комнату, где ты жил мальчиком?

— И свою комнату тоже.

***

— Вот она, моя обитель. Располагайся, а я пока переоденусь. Терпеть не могу все эти костюмы, удавки.

Чезаре восхищенно присвистнул.

— Круто. У тебя постеры с автографами Скорпов*1?

— А то, и не только с ними.

— Вау! — схватил гитару и провел пальцами по лакированному корпусу. — Ручной работы, да? И кто мастер?

— Один испанский профи… он повторил точную копию моей гитары, которую сломали по неосторожности много лет назад. Вот здесь…

Сальва провел пальцами по гравюре…

— Точно скопирована надпись, которая была сделана на оригинале моей матерью. Твоей бабушкой.

— И кто сломал оригинал?

Усмехнулся уголком рта и взял гитару у Чезаре.

— Та самая девушка.

— И ты ее простил?

— Любовь многое прощает, она слишком слепа, чтобы видеть недостатки.

Вернул инструмент племяннику и отошел к встроенному в стену шкафу. Чезаре сел на невысокую кушетку и пристроил на своих коленях гитару. Инструмент его восхищал, манил. Когда-то он мечтал научиться играть, но ни отец, ни мать не одобрили этого желания. ОН учился тайком у друзей. Немного преуспел, но не так чтоб хорошо, но что-то умел.

— У Альфреда есть гитара… он научил меня парочке аккордов. Завораживающий инструмент. Когда берешь его в руки, кажется, что все звуки стихают, и хочется услыхать только этот.

Тронул струну и тут же отпустил.

— Прости, я не хотел трогать. Понимаю, как она тебе дорога.

Обернулся и увидел, как дядя стоит спиной к нему и достает из шкафа спортивную рубашку… взгляд Чезаре застыл на следах от плети. Вся спина Сальваторе разворочена косыми шрамами, они настолько сплетены друг с другом, что напоминают ожог.

— Твою ж…откуда это? Это…следы от плетки? Тебя били?

— Что? А, это? Так, пустяки. Китайские тюрьмы славятся особыми методами наказаний.

— Это сделали в тюрьме?

— Да…

— А…за что тебя посадили?

— За торговлю наркотиками.

— Ты торговал наркотиками?

— Нет. Ди Мартелли не занимаются наркотрафиком, но кто-то очень хотел, чтоб я сел.

— И сколько ты отсидел?

— Почти двенадцать лет.

Чезаре присвистнул, и его глаза округлились.

— Охренеть! Двенадцать лет? И ты знаешь, кто это? Кто тебя подставил?

— Конечно, я знаю, кто это. Я был бы не я, если бы не знал.

Набросил рубашку, поправил рукава и улыбнулся.

— Ты его наказал? Этого человека?

— Накажу обязательно. Ди Мартелли мстительны и злопамятны, и они не умеют прощать. Но…месть блюдо, которое нужно подавать холодным и по небольшим кусочкам. Так, чтобы насладиться каждый раз, когда предатели корчатся от боли.

— Надеюсь, отец поможет тебе наказать ублюдков, из-за которых ты так страдал.

— Оооо, именно твой отец мне в этом и поможет.

Прозвучало зловеще, и выражение лица Сальваторе сильно изменилось. Стало хищным, жестким с этим жутким взглядом исподлобья, скорее звериным, чем человеческим. Захотелось сбежать или спрятаться, или сделать так, чтобы дядя снова стал таким же, как несколько минут назад. Чезаре протянул ему гитару.

— Сыграй для меня что-нибудь.

— Бросай.

Бросил гитару, и Сальва поймал на лету, сел на пол, положил гитару на одно колено и провел по струнам левой рукой.

— Ты левша?

— Нет…пальцы моей правой руки потеряли чувствительность после того, как их окунули в кипяток, чтобы я стал более разговорчивым. Но я живучая и упрямая мразь — я научился играть левой.

Внутри все сжалось и затрепетало от новой волны фанатичного восторга. Сколько всего пережил. Сколько испытал и не сломался.

Сальва тряхнул головой, и все время заглаженная назад челка упала ему на лицо. Провел ладонью по изгибам, словно лаская инструмент, тронул струны вверх и вниз, погладил их и зазвучал первый аккорд.

— Узнаешь?

Heart over mind, yes I’m

My father's son

I live my life, just like

My father's done

If he'd told me, one day

That somebody'd have my heart in chains

Would I believe it, no way

Made up my mind I’d never fall that way*2

— Joe Cocker, my father's son?

Показал на него указательным пальцем и тут же большой вверх, продолжая петь:

— But tell me why

Everytime I try, to tell you it's goodbye

I can't seem to let go

In my heart I know I want to stay

What I’m trying to say

Heart over mind

Yes I’m my father's son

And I’m inclined to do

As my fathers done

Here I am with you

And I know that it's true

Despite all the feelings

Your putting me through

I try to walk away, something makes me stay

Heart over mind, yes I’m

My father's son

I live my life, just like

My father's done

But tell me why

Everytime I try, to tell you it's goodbye

I can't seem to let go

In my heart, I know I want to stay, never run away*3

Знаешь припев? Подпевай.

— Я не умею!

— Давай, ииии…

И захотелось вместе с ним, не хуже, а так, как он, и играть, и петь таким же бархатным голосом.

— Ииии. Сейчас! — заканчивая соло, делая паузу, чтобы Чезаре красиво вписался в момент.

— My father's son

I live my life, as my father's done

If he'd told me, one day

That somebody would have my heart in

Chains would I believe it, no way

Made up my mind, I’d never fall that way

But it's heart over mind, yes I’m my father's son…*4

Не веря себе, что делает это. Поет, мать его. Он поет вместе со своим дядей так, как будто делал это всегда.

А тот играет и кивает головой в такт, перехватывает припев, повторяет его сам, указывает пальцем на племянника, и он повторяет следом за ним еще раз.

Внезапно дверь открылась, и оба обернулись, гитара в руках Сальваторе нестройно застонала и смолкла.

— Вот ты где! — обеспокоенно сказала мать, бросила быстрый взгляд на Сальваторе, как будто старалась на него не смотреть. — Я везде тебя искала. Мы уезжаем домой. Отцу срочно нужно ехать в Рим.

— Дядя Сальва играл мне на гитаре. Он так охрененно играет и поет! Вы никогда с отцом мне об этом не рассказывали!

— Ты не спрашивал. Поехали. Папа уже в машине.

Снова посмотрела на Сальву и отвернулась, смахивая невидимые пылинки на воротнике сына. Чезаре посмотрел в ее глаза и не понял их выражения. Как будто она ужасно взволнованна, смущена.

— Я говорил тебе, что хочу научиться играть, помнишь?

— Нет, прости, милый, не помню. Идем.

Как будто стремится быстрее убежать и его тянет за собой.

— Мы не попрощались с дядей.

— Спасибо за прекрасный прием, Сальваторе… и за то, что его так прекрасно испортили…подарком. До свидания.

Она хотела выйти из комнаты, но Сальваторе вдруг быстро встал и догнал их обоих.

— Куда же вы так спешите, Юлия? Позвольте вас проводить к машине.

— Мы сами дойдем. Спасибо.

Подхватила Чезаре под руку и быстро вывела на улицу.

— Что с тобой, мам? Ты была очень невежлива с дядей! А подарок прислали отцу… и я не вижу причин злиться на дядю.

— Подарок? Ты видел этот подарок? Я не желаю больше ни секунды находиться в этом доме.

— Тебя разозлил подарок или то, что я был в его комнате?

— О чем вы говорили?

— Он рассказывал мне о себе… он очень откровенный, очень честный, мама. Не знаю, почему ты так ужасно к нему относишься!

— Я обычно к нему отношусь. Нормально. И что он тебе рассказывал?

— О своей девушке, которую когда-то любил?

— Да?

Резко обернулась, и глаза расширились, заблестели. В эту секунду она выглядела такой юной, такой взволнованной.

— И что он о ней рассказывал?

— А тебе это зачем, мама? Ты же терпеть не можешь дядю!

— Просто интересно…

— Она не любила его, вышла замуж за другого и родила ему сына, а про дядю забыла. Наверное, не захотела ждать его из тюрьмы…

— Что?

— Дядя сидел в тюрьме.

Мать снова обернулась, и теперь ее взгляд казался Чезаре каким-то странно болезненным, как будто ее неожиданно ударили, или она обожглась и пытается сдержаться, чтобы не показать, что ей больно.

— И…и где он сидел?

— В Китае. Двенадцать лет. Его кто-то подставил. Мам! Мамааааа!

Он едва успел подхватить ее, прежде чем она упала.

__________________________________________________________

*1 — рок группа Скорпионс

*2 — Сердце важнее разума, да

Я сын своего отца

Я живу своей жизнью, совсем как

Делал мой отец

Если бы он сказал мне однажды

Что кто-то закует мое сердце в цепи

Поверил бы я в это? Ну уж нет

Я решил, что никогда не позволю этого

(перевод песни Джо Кокера Joe cocker «my father's son» (пер. «Сын отца»)

*3 — Но скажи мне почему

Каждый раз, как я пытаюсь сказать тебе, что это прощание

Я не могу уйти

Сердцем я хочу остаться

то, что я пытаюсь сказать

Сердце важнее разума

Да, я сын моего отца

Я предрасположен делать так

Как делал мой отец

Сейчас я здесь с тобой

И я знаю, что это правда

Вопреки всем чувствам

Твоей подготовке

Я пытаюсь уйти, но что-то заставляет меня остаться

Сердце важнее разума, да

Я сын моего отца

Я живу своей жизнью, совсем как

Делал мой отец

Но скажи мне почему

Каждый раз, как я пытаюсь сказать тебе, что это конец

Я не могу уйти

Сердцем я хочу остаться, никогда не убегать

(перевод песни Джо Кокера Joe cocker «my father's son» (пер. «Сын отца»)

*4 — Сын моего отца

Я живу своей жизнью, как делал мой отец

Если бы он сказал мне однажды

Что кто-то закует мое сердце в цепи

Поверил бы я в это? Ну уж нет

Я решил, что никогда не позволю этого

Но сердце важнее разума, да, я сын моего отца

(перевод песни Джо Кокера Joe cocker «my father's son» (пер. «Сын отца»)

Глава 13

От Леона осталось лишь обугленное тело, красиво разложенное на постели в обрамлении кучи фальшивых документов.

Дом пришлось сжечь вместе с плодами его деятельности.

Марко не знал, за что хвататься. Они дохли как мухи, все эти преданные ему люди, которых он знал столько лет и с которыми налаживал связи еще сам отец и Сальваторе.

Верные и проверенные. Нужные и со связями.

Главное, что товар имеется, и есть, что отдавать китайцам. Война сейчас ни к чему.

Он откинулся на спинку кожаного кресла, чувствуя усталость. Какого-то черта на него посыпалась куча проблем, когда, казалось бы, наоборот, должно наступить затишье.

Дверь в кабинет распахнулась, и он с недовольством поднял голову, а увидев черноволосую, красивую женщину, сжал кулаки от ярости.

— Кто тебя впустил?

— Я не мог ее остановить, она шла напролом. Простите, господин!

— Кретин! Пошел вон! — зашипел на охранника и схватил Лауру за локоть. Тряхнул несколько раз, и в ноздри ударил ее удушающий терпкий запах. Сколько раз просил сменить духи.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Я звонила тебе, писала. Ты не отвечаешь на звонки и на смски!

— Не отвечаю, потому что не могу! Когда смогу, сам наберу!

— Мне это говорили несколько дней назад!

— Значит, я не мог все это время! Что за настойчивость? Разве мы не договаривались, что я сам буду назначать встречи?

Женщина вдруг повисла у него на шее, прижалась к нему всем телом.

— Маркус…я соскучилась, я изнываю без тебя. Каждый день приезжаю в нашу квартиру, и сижу там одна, жду тебя!

Она схватила мужчину за скулы и принялась целовать его щеки, шею, как в исступлении, вызывая в нем волну адского раздражения. Хотя именно ее страсть так его заводила. Хотя бы кто-то хотел его по-настоящему.

— Ты что — дура? Ты забыла, что мы в моем доме?

— Маркууус….у меня важная новость для тебя, такая важная, любимый! Я не могла утерпеть, я должна была тебе рассказать. Ну посмотри на меня, умоляю.

Марко шикнул на нее и оттолкнул в сторону.

— Поезжай домой, я сегодня приеду, и поговорим.

— Ты не обманешь? Правда, приедешь?

— Я сказал, приеду! Давай! Уходи! Скоро Юля вернется из мастерской, и она не должна тебя здесь видеть!

— Юля? Все время твоя проклятая Юля, которая даже не спит с тобой! А с НИМ спала! Трахалась, раздвигала ноги!

— Заткнись! — ударил Лауру по щеке и пригрозил ей пальцем. — Еще одно слово и между нами все будет кончено!

— Не будет! Не все так просто! Я беременна! И скоро рожу от тебя сына! Вот так!

— Что? — зарычал и, схватив ее за руку, потащил к двери. — Все! Поехала отсюда! Вечером приеду, и поговорим! Уведи ее и проследи, чтоб больше таких визитов не было!

Мысленно выматерился, когда увидел Мами, которая вытирала пыль с африканской статуэтки в коридоре. Они посмотрели друг на друга, и Марко захлопнул дверь кабинета. Только этой толстухи и не хватало сейчас. Ушастая сучка все и всегда слышит и видит. Один дьявол знает, сколько компромата она уже насобирала.

Когда-то, когда он ее нашел, и они впервые встретились, она сказала ему кое-что, от чего Марко захотелось вытрясти из нее душу… но он слишком жаждал Вереск. Так жаждал, что готов был заключить сделку с толстухой и терпеть ее вечно попрекающие взгляды, терпеть то, что она слишком много знает.

— Вы сказали ей, как по вашей вине убили ее родителей? Сказали? Это вы не передали им, что готовится убийство… Я слышала разговор Сальваторе и Нади. Слышала, как он спрашивал, почему она не уехала? Спрашивал перед ее смертью… когда вынес из здания и вез в больницу. Это вы…вы ничего не сказали им… вы оставили их умирать!

— Ты что несешь, старая? Я приехал за тобой, забрать тебя в наш дом! Моя жена желает тебя видеть!

— Ваша жена? Какой мерзкой ложью вы заставили ее стать вашей женой?

— У тебя есть выбор: либо ты едешь со мной и молчишь, либо сдохнешь здесь и сейчас!

— Старая Мами не боится смерти, но она не хочет оставлять свою птичку с волком в овечьей шкуре. Запомните, господин, причините ей боль, и я все расскажу.

— Ты смеешь мне угрожать? Ты! Ничтожество!

— Я лишь предупреждаю. Обидите мою девочку, и я не стану молчать!

И с тех пор ему вечно казалось, что она за ним следит, что она везде сует свой черный нос, лезет куда не просят. Думал, что за столько лет удастся задобрить. Дарил подарки, а она их складировала в шкафу, покупал сладости, а она их выбрасывала в мусорку. И вечно смотрит своими карими глазами навыкате, этим своим взглядом «я все знаю».

Ударил от злости по столу. Ладно. Пока что Мами должна волновать его меньше всего. Ничего она не сделает. Слишком любит свою хозяйку и ее сыночка.

Сыночек… вот это тоже расстройство. С самого его рождения сплошное разочарование. Потому что слишком похож. Как насмешка, как какое-то клеймо. Когда все причитают «как же ваш сыночек похож на Сальваторе, это просто удивительно».

Сколько раз он подходил к колыбели, брал в руки подушку и хотел накрыть ею маленькое личико, на которое любовалась Вереск. Накрыть и заставить мальчишку исчезнуть. И надо было это сделать тогда, а не наблюдать сейчас, как они стоят рядом — две копии, сводящие с ума своей похожестью. Предатель Чезаре так радуется приезду дяди, как будто чувствует, что это его отец. Избавился бы от него еще тогда, и все встало бы на свои места. Пострадала бы и забыла. Не маячило бы вечное напоминание перед глазами.

А он бы подарил ей еще детей… Тогда Марко еще надеялся, что его пустят в постель. Но ни хрена. Она никогда даже намека не делала, не флиртовала, не улыбалась ему. Относилась, как другу или брату. А он дрочил на ту сраную скатерть, дрочил и вспоминал, как ее брал Сальва… Он наблюдал тогда за ними в проем двери. Наблюдал, как тот разложил ее на столе, и как она вонзила в него вилку. Ооо, как же он обрадовался. Думал, что она воткнет ее прямо в сердце и освободит и себя, и Марко от этого самовлюбленного ублюдка… но какое там… вонзила в плечо, и он продолжил ее трахать.

Как ему хотелось оказаться на месте Сальвы. Он колол себя вилкой в грудь и дергал за член, пока из него не лилась сперма прямо на ту скатерть.

Потом он будет так же трахать шлюх. На столах между столовыми приборами, и представлять ее на их месте.

Звонок раздался внезапно, и Марко схватил сотовый, увидев номер Сандро, обрадовался.

— Ну что там? Выкупил?

— Выкупил. Везу товар, как вы и сказали. В Палермо.

— Вот и отлично.

Отшвырнул телефон, поправил вставший член. Надо-таки съездить к Лауре, оттрахать ее и отправить на аборт.

***

Стоять у окна и провожать ее машину долгим взглядом. Пока не скроется из вида за первыми каплями дождя. Чтобы изо всех сил ударить кулаком по стене и еще, и еще раз так, чтобы кожа слезла с костяшек и засаднило от боли всю кисть руки, свело судорогой до самого локтя. Швырнуть долбаную гитару и под нестройный рык задребезжавших струн сдавить волосы скрюченными пальцами, чувствуя, как захлебывается каждым вздохом.

Видел, как пошатнулась и упала, видел, как мальчишка ее подхватил. Хотел броситься вниз… но не сделал ни шага, потому что ее муж бежал с маленькой бутылкой минеральной воды. Чертовая счастливая семейка собралась внизу и не нуждалась в его помощи. Они били Вереск по щекам, а Сальва смотрел, как медленно она открывает глаза и поднимает взгляд на окна. На него, стоящего там. Такого жалкого, за шторкой. И пока ей дают глоток воды, помогают встать, трогают за щеки, она смотрит на него. Долго, не моргая, и ему кажется, что там, на глубине удивительных сиреневых глаз застыли слезы… Но ему только кажется, потому что уже через минуту ее муж подхватывает Вереск на руки и уносит в машину.

Чужая жена…чужая Вереск, чужая. На осознание ушло пятнадцать лет. Долгих пятнадцать лет он пытался привыкнуть к мысли, что она его никогда не любила. Что никогда не принадлежала ему, что ей проще было обвинить его в смерти своих родителей, проще было ненавидеть и выносить приговор за приговором, чем поверить. Ему.

Он смог пережить все. Предательство Марко…Марко, ради которого подставлял спину под отцовские удары, чью вину всегда брал на себя. Марко, которого считал единственным родным человеком на этой земле. Марко. Брат. Единокровный. Единоутробный. От одной матери. Марко, которому доверял настолько, что мог ослепнуть и лишь его взять в поводыри. Марко…отобрал у него все. Место капо, жизнь, любимую до безумия женщину и…сына.

Ему не нужны тесты ДНК, чтобы узнать, чей он, мальчишка с точно такими же глазами, как и у Сальваторе. И дело не во внешности, не в сходстве. Эта уверенность родилась глубоко внутри, где проклятый орган, разгоняющий кровь по всему телу, дал первый сбой и замер, а потом забился иначе, забился, принимая еще один смысл для биения и с досадой осознавая, что меч, занесенный для удара, уже дрогнул…а рука начала предательски опускаться.

Ему хватило одного взгляда на НЕЕ и на парня, чтобы точно знать — Чезаре его сын. И не просто знать, а мгновенно принять это как данность, принять и впустить корнями глубоко внутри и мысленно заорать от разочарования. От тоски, от дикой боли — у него украли пятнадцать лет счастья, пятнадцать лет жизни рядом с сыном, отняли право быть отцом и любить.

«— Когда Вереск родит мне сына, от блеска фейерверка ослепнет весь город, я куплю целый остров и назову в его честь. А ты будешь крестным, Марко. Ты будешь вторым отцом для моего мальчика.

— Думаешь, она родит от тебя?

— Поверь, я очень хорошо над этим работаю. Родит. У нас будет много сыновей и дочерей. Этот дом взорвется от детских голосов.

— Если она тебя простит.

— Простит. Я обрушу на нее столько любви, что она не сможет устоять. Она любит меня. Я знаю. Где-то там внутри нее живет моя маленькая Вереск, и рано или поздно она выйдет ко мне из темноты ее заблуждений. Лучше скажи, что станешь вторым отцом для маленьких Сальваторе, для множества маленьких ди Мартелли.

— Конечно, стану, можешь не сомневаться, брат»

И стал… Сальва горько усмехнулся, а потом расхохотался — ведь действительно стал, черт бы его разодрал.

Он смог пережить двенадцать лет самой страшной китайской тюрьмы, где каждый день длился вечность, а свобода казалась лишь мечтой, которая исполнится, только когда его тело закопают под табличкой с номером на муниципальном кладбище для заключенных и бездомных, чьи тела не были востребованы близкими.

Он смог пережить смерть своего друга и названного отца, чьи глаза закрывал собственными онемевшими пальцами, а другой рукой зажимал его рану в животе, чтобы кишки не выпали наружу, и уверял несчастного, что он выживет.

Да…он пережил многое.

Но так и не смог пережить ни ее измены, ни разлюбить ее.

«— Сынок, иногда неизвестность благословенна. Иногда лучше не знать, чем корчиться в муках от жестокости истины.

— Неизвестность — это мрак, я чувствую себя слепцом. Мне нужен свет.

— Так будь готов прозреть! Кто я, чтобы отговаривать тебя и вмешиваться в твою жизнь и в твои решения.

Мао протянул ему свернутую вчетверо газету. Итальянскую газету. Пожелтевшую и потрепанную, явно побывавшую не в одних руках прежде, чем попасть за ворота жуткого Склепа, откуда люди выходят лишь под белыми простынями. Схватил жадно, обеими руками, лихорадочно разворачивая, чтобы застыть и смотреть остекленевшим взглядом на Вереск. В свадебном платье. Опять. С развевающейся фатой, распущенными шелковыми волосами, под руку с женихом. С Маркусом ди Мартелли.

Он не читал статью. Нет. Ему было неинтересно, что именно там написано. Больнее быть не могло. Он смотрел и со свистом выдыхал обжигающий воздух, ошпаривший ему гортань и легкие. Двое. Двое тех, кого он любил, кого обожал всем своим естеством, фанатично, абсолютно, незамутненно чисто — всадили ему не просто нож в сердце, нееет, они отрезали ему ноги, обрубили руки, опустили его в грязь, в нечистоты и, стоя на его трепыхающемся от удушья теле, плясали свой свадебный танец. Он орал и задыхался, он хлебал широко открытым ртом черную жижу, а они топтались по его лицу и улыбались. Счастливые. Похоронившие его заживо.

— Теперь ты понимаешь, почему тебя здесь оставили? Почему тебя никто не искал?

Да, теперь он понимал. Старик Мао был прав — он прозрел. Но это прозрение было настолько болезненным, что от слепящего света беспощадной правды ему резало глаза, и он корчился от боли. Это желание было мгновенным, желание перерезать себе глотку. От уха до уха. Одним быстрым движением. Дождался ночи, когда все уснут, подошел к стене, влез на табурет так, чтоб было видно окно и горизонт вдали. Дождался рассвета и, обнажив лезвие, приставил к горлу, но чья-то рука легла на его руку и крепко сжала.

— И будешь последним дураком, и подаришь им счастье и покой. Умрешь, как они и хотели. Разве тебе не доставит удовольствие пройтись победным маршем по их костям? Остаться живым там, где не выживают? Ты…Сальваторе ди Мартелли. Я все о тебе знаю. Ты должен занять мое место и объединить триаду с семьей в Палермо, создать новую империю. Но для того, чтобы создать что-то новое, ты должен стереть с лица земли старое, а я тебе в этом помогу… Как ты помог мне.

Впервые в своей жизни он рыдал тогда. Как мальчишка. Уткнувшись лицом в худое плечо Мао, чувствуя, как тот стискивает его морщинистыми руками.

— Поплачь. Силен не тот, кто не проронил ни слезы, силен тот, кто омыл слезами проклятые души своих врагов и по их трупам взобрался на вершину радости»

Терпкий аромат духов ворвался пунцовым облаком в воспоминания и заставил отпрянуть от окна.

— Вот и все. Все твои гости разъехались.

Голос Эльзы, так он называл свою жену, вызвал приступ раздражения.

— Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не входила ко мне без стука.

Не оборачиваясь, прикладывая ладонь к стеклу, чтобы дотронуться до ползущей снаружи капли.

— Почему я не могу войти к тебе? Почему ты столько всего мне запрещаешь, Сальва? Мне…своей жене.

Резко развернулся и схватил ее за горло.

— Не жене. Нет. А актрисульке, которой я плачу за каждый день, что она играет свою роль.

— Так дай…мне ее сыграть во всем. Я смогу доставить тебе наслаждение.

Ее рука потянулась к его паху, но он перехватил ее и сдавил запястье.

— Когда я захочу трахнуть шлюху, я тебя позову, и мы обговорим цену.

— Что? Что не так? Это из-за нее, да? Из-за этой… которая замужем за твоим братом, я видела, как ты смотрел на нее! Ты ее трахаешь? Вы любовники? Вот почему ты отталкиваешь меня?

— Нет. Все гораздо проще. Я тебя не хочу.

— А ее хочешь? Разве она не шлюха, если трахается и с тобой, и с твоим братом?

От ярости заклокотало в груди, и Сальва ударил ее по щеке и сдавил руку еще сильнее, заламывая за спину.

— Еще раз заговоришь о том, что тебя не касается, еще раз посмеешь сказать о ней что-то плохое, и я стану вдовцом.

Почти прижался лбом к ее лбу и встретился ошалелым взглядом с перепуганными глазами Эльзы.

— Мне больно! — пропищала, глядя на него со слезами страха и обиды.

— Пошла вон!

Толкнул ее к двери и снова отвернулся к окну.

— Сволочь! Больной на всю голову ублюдок! Ты не мужик!

Раздвинул шторы полностью и усмехнулся, когда зигзаг молнии вспорол черный хаос потемневшего от урагана неба. Сегодня они так созвучны с природой.

— Для того, чтобы быть мужиком, не обязательно тыкать членом в каждую шмару, а теперь исчезни, или этот день станет твоим последним в этом доме, если не просто последним.

Услышал, как хлопнула дверь, и снова тронул стекающие по стеклу слезы.

«А ее хочешь? Разве она не шлюха, если трахается и с тобой, и с твоим братом?»

А ее он хотел…

И изо всех сил врезал по стеклу так, что оно раскололось на части, и осколки вылетели во двор, а по сломанным краям, торчащим из рамы, вперемешку с дождем стекали алые капли.

Глава 14

Снимая ложные покровы

Рисуя перышком узоры

По вскрытым венам осторожно

Сшивая очень нежно кожу

Чтобы сорвать опять до мяса

Моя любовь к тебе ужасно….

Прекрасна…

Лютой безнадегой….

Где молятся уже не Богу

Друг другу…

С дьявольским цинизмом.

Упав вдвоем безумно низко

Так низко, что спасаться поздно

И мы вдвоем рисуем звезды…

(с) Вереск (Ульяна Соболева)

Я должна была услышать от него самого. Мне нужно было смотреть ему в глаза и понимать — не ложь ли это. От одного осознания, что Сальва сидел двенадцать лет… двенадцать лет провел взаперти, а не разгуливал по странам и континентам в поисках приключений, я сходила с ума.

Все эти дни мне казалось, я не живу, а барахтаюсь в прошлом. Как будто ищу, где найти зачатки его лжи, за что зацепиться, чтоб не было так больно, чтоб душу не жгло раскаленным железом.

Каждую ночь лежала в постели без сна, глядя куда-то в ночную темноту, куда-то в свое прошлое и в свои собственные мысли.

В наши последние дни вместе в Китае. В нашу бешеную смертельную страсть, от которой вроде бы и не осталось и следа, а на самом деле она яростно продолжала клокотать во мне.

Во дворе раздался звук отъезжающей машины. Ворота раскрылись и за кем-то закрылись. Кто-то только что уехал из усадьбы. Встала с кровати и подошла к окну. У нас были гости? Или это мой муж уехал посреди ночи? Что-то случилось?

Прислушалась к звукам в соседней спальне и тихо постучала в дверь.

— Маркус? Ты там?

Никто не отозвался. Я толкнула внутреннюю дверь между нашими комнатами и вошла к Марко. Никого нет. Постель застелена шелковым покрывалом, свет выключен. В комнату пробивается тусклый свет полной луны.

Я включила ночник и заметила на столе какую-то бумагу. Подошла, чтобы посмотреть. Покрутила в руках. Какая-то накладная. Мне это ни о чем не говорит. Хотела выйти из комнаты, но вдруг увидела приоткрытый нижний ящик его секретера.

Я никогда не была слишком любопытной и всегда искренне считала, что человек имеет право на свою личную жизнь. Имеет право на нечто свое, никому недоступное. Я бы никогда не прочла чужое письмо и не стала смотреть через плечо кому-то, кто что-то пишет за компьютером.

Но тут в меня словно что-то вселилось, и я дернула этот ящик. Ничего особенного. Какие-то тетради, конверты. Я бы так его и закрыла, но мое внимание привлекла потрепанная темно-рыжая обложка. Мне казалось, что я ее где-то видела.

Протянула руку, достала старую общую тетрадь. Перевернула первую страницу, а там ноты. Сначала бросило в жар, затем в холод. Никто не мог писать ноты, кроме…кроме Сальвы.

Поднесла тетрадь к лицу, и в ноздри ударил знакомый запах. Так бывает, что вещи человека впитывают его аромат настолько сильно, что даже спустя долгие годы он сохраняется на страницах книг, в одежде, в тетради…

Перевернула несколько страниц.

Опять пылать в твоих глазах,

До пепла в них живьем сгорая,

Тебя, как кипяток, глотая

С осадком крови на губах.

Безжалостно чертить узор

На белой, как пергамент, коже.

Нежнее оба мы не сможем

Кричать друг другу о любви.

Макнув перо в надрез на сердце,

Вести полосками за грань,

Безумием возвращая дань,

Втирая в вены нас усердно.

Чтоб ядом снова мчалась кровь,

Шагами в бездну мы срывались,

И причинять тебе любовь…

Да причинять тебе любовь,

Так, чтобы шрамы оставались…

(с) Сальваторе ди Мартелли (Ульяна Соболева)

Пальцы дрогнули и прошлись по буквам. Когда он это написал? Нет чисел, нет подписи, только почерк. Его. Но я знала, что это мне. Я чувствовала. Потому что шрамы больно заныли. Шрамы, которые он мне причинил.

Не знала, что он пишет стихи. Никогда не рассказывал.

Нежнее оба мы не сможем. Кричать друг другу о любви…

Не сможем…он прав. Можно ли это безумие называть любовью? Любил ли он меня когда-нибудь вот так…как написано здесь?

Перевернула еще несколько страниц и болезненно застонала, увидев карандашный рисунок. Набросок двухэтажного дома на краю обрыва… а внизу плещутся огромные волны, и в них можно четко различить силуэт девушки и лицо мужчины в профиль.

— Да. Здесь очень красиво. Сказочно. Я мечтала побывать в Шанхае еще в детстве.

— Ты рассказывала, я помню.

— Казалось, что тебе неинтересна моя болтовня с Марко.

— Тебе казалось…. Мне было интересно все, что касалось тебя.

Стал позади меня, опираясь ладонями на стекло, выдыхая мне в затылок, вызывая вихрь мурашек своей близостью. Я не верила ему, не верила ни единому слову. Такие, как Сальваторе, играют с женщинами, удовлетворяют свои потребности и умеют красиво говорить. Я слышала, как он умеет соблазнять… как умеет шептать своим дьявольским голосом. Как тогда Лауре.

— Когда я уехал в Америку, — пока он говорил, его длинные пальцы ласкали мои волосы, — и жил у дяди, я каждый день рисовал наш дом. В тетради. Старой общей тетради, найденной в комнате тетки Мардж, — кажется, он заплетал мои волосы в косу, и мне это нравилось. Чувствовать нервные, длинные пальцы Сальвы, позволять ему трогать себя и позволять себе наслаждаться этими прикосновениями, — вначале продумал, каким будет фундамент, потом стены, окна и комнаты. Я никогда не учился этому… никогда не был художником. Но я видел, каким он будет, наш дом… Уже тогда я знал, что ты принадлежишь мне.

— И где… этот дом теперь?

— Не знаю. Кажется, я привез тетрадь с собой, но она исчезла.

Тетрадь оказалась у Марко. Я не смогла положить ее обратно, я сжала ее изо всех сил, вдавливая в свою грудь, и невольно вздрогнула. Где-то внизу раздались звуки музыки. Кто-то играл на гитаре… Ту самую. Нашу с Сальваторе песню. Я выскочила из спальни, закрыла дверь и босиком побежала по лестнице, толкнула дверь, выскочила в сад, раздвигая ветки, шла на звук, пока не увидела…. Он сидел на спинке скамейки и играл… Длинные пальцы перебирают струны, профиль светлым пятном выделяется в темноте. Как же режет по венам эта музыка, как же она впивается в них тупыми гвоздями воспоминаний. В нашу последнюю встречу…пятнадцать лет назад он пел мне ее. И каждое слово как будто вырезал своим ножом прямо на сердце. Почему именно она? Почему именно сейчас? Почему все, что делает этот человек, причиняет мне такую адскую боль? Какими силами ада я проклята любить его?

— Сальваторе…

Я не знаю, как сказала это вслух, и мой сын обернулся ко мне.

— Прости… я тебя разбудил? Да, дядя Сальваторе научил меня играть эту песню на гитаре и подарил ее мне. Тебе нравится? У меня ведь получается, правда? Он дает мне уроки и обещал, что через несколько месяцев я буду играть не хуже него самого.

— Да…у тебя получается. Это ты…ты выбрал именно этот трек?

— Нет…дядя.

Так я и думала. Назло мне. Чтобы уколоть как можно сильнее, чтобы ударить наотмашь и ткнуть разбитым лицом в наше прошлое.

— Ты босиком! И совсем раздета!

Сын спрыгнул с лавки, стянул с себя куртку и накинул мне на плечи.

— И дрожишь. Ты заболеешь! Мам…что с тобой последнее время? Скажи! Что-то случилось? Ты поссорилась с папой? Что это за тетрадь?

— Да так…мои записи. Не важно. — провела ладонями по его щекам. — Нет, мой лев, я не поссорилась с папой, и у меня все хорошо. Правда. Просто я услышала музыку и не поняла, кто здесь. Испугалась, что кто-то забрался в сад.

— Ты, как маленькая! — прислонился лбом к моему лбу и щелкнул меня по носу. — Кто мог забраться? Через колючую проволоку и ток? Мы же как в крепости. Даже в тюряге, где сидел дядя Сальва, так не охраняли, иначе он бы не смог оттуда сбежать.

— А он сбежал?

— Я так думаю… ведь ему дали пожизненно.

Пожизненно? О, боже! За что? Как? Почему Марко об этом не знал?

— Это он тебе рассказал?

— Да.

— А что еще он рассказывал?

— Много всего. Тебе, правда, интересно? Мне казалось, что все, что касается дяди Сальвы, тебя раздражает.

Я не могла сейчас это обсуждать. Эта тетрадь, эта музыка… мой сын, который как две капли воды похож на мужчину, выдравшего мое сердце. Мне казалось, я схожу с ума.

— Прости… я пойду лягу. Голова болит, и уже очень поздно, и ты иди. А…папа уехал?

— Я был в саду и не слышал. Он разве не с тобой?

— Нет…он не со мной.

Я отвернулась, чтобы пойти к дому. Долгие годы нам с Марко удавалось внушать всем, что у нас идеальный брак, и мы спим вместе. В наших комнатах убиралась только Мами, и только она знала, что мы никогда не спали в одной постели.

— Мам… а почему я у вас один? Почему у меня нет братьев и сестер? Сицилийские семьи обычно всегда большие. У всех по трое, а то и по десять детей.

Остановилась, но не обернулась. Медленно выдохнула.

— Не знаю… на все воля Божья, и значит, нам пока не было дано такое счастье еще раз.

— Прости… это было некрасиво с моей стороны задавать тебе такие вопросы. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сын.

— Мам… а ты помнишь, как познакомилась с отцом? Ты никогда мне не рассказывала. Почему?

— Чезаре…я пойду к себе. У меня, правда, очень сильно болит голова, прости.

— Просто скажи, помнишь?

— Чезаре…Конечно, я помню.

— Я знаю про волка, про то, как они с дядей Сальваторе лазали через забор к тебе в дом. Это он мне рассказал. Не ты и не папа. У вас сразу был роман? Ты влюбилась в моего отца с первого взгляда?

Спросил как-то взволнованно. Быстро.

— Да, я сразу влюбилась в твоего отца, как только впервые увидела.

Все еще не оборачиваясь. На глаза навернулись слезы, и я стиснула пальцы. Ведь я сейчас не лгу. Я говорю правду. Ни единого слова лжи.

— И с тех пор больше никогда и никого не любила?

— Да…с тех пор я больше никогда и никого не любила.

— И сейчас? Ты любишь моего отца и сейчас?

— Я люблю его и сейчас… твоего отца… безумно люблю. — ответила, как сама себе, заторможенно, медленно, видя перед глазами лицо Сальваторе ди Мартелли с развевающимися волосами и с наглой ухмылкой на губах.

— Круто! Спокойной ночи, ма!

Тревожные нотки из голоса Чезаре исчезли. Ему понравился мой ответ. А я вздрогнула от осознания, что сказала это вслух. Сказала своему сыну… о любви к тому, кого он знал лишь, как своего дядю… и ведь спрашивал он меня о Марко…Марко, которого привык считать папой и переживал о нас с ним. Мой добрый мальчик.

***

Но вместо того, чтобы пойти к себе в комнату и лечь в постель, я оделась, вышла во двор, зашла в гараж и села в свой любимый кабриолет Ferrari Portofino, и вырулила к воротам, нажала на пульте комбинацию секретного кода, и когда роскошный особняк остался позади, вдавила педаль газа, глядя на придорожный знак, возвышающийся над трассой, знак, на котором огромными буквами было написано «Палермо 250 км».

После той сцены в беседке… когда я так унизительно позволила себе скатиться в омут его черных глаз, когда сорвалась и не смогла удержаться и утонула в своей отвратительной, никуда не девающейся с годами похоти… после той сцены я так люто себя ненавидела.

Я говорила себе о том, что меня бросили беременную, раненую подыхать. Меня с легкостью отдали своему брату, меня просто вышвырнули из своей жизни. И с этими доводами было так легко его ненавидеть, осуждать. Пока не прикоснулся, пока не заставил нестись навстречу его сумасшедшему обаянию, его дьявольской сексуальности.

И моя неизменная реакция на каждое касание пальцев, на касание моих обнаженных нервов бархатными ласками его наглого голоса. Напоминая, какими мы были тогда… Напоминая, как легко у него получается пробудить мою чувственность. Одним щелчком пальцев возродить ее из пепла.

В усадьбе мне сказали, что его нет дома, что он уехал несколько часов назад.

Но вместо того, чтобы развернуться и уехать, я загнала машину в заросли и вышла на свежий воздух. И впервые почувствовала себя дома. У дома свой особенный запах, дом — это даже не стены, не окна. Дом — это там, где нежно щемит сердце и хочется плакать от ощущения покоя.

И от воспоминаний.

Не знаю, зачем приехала. Наверное, затем, чтобы посмотреть в глаза и спросить — правда ли это. Правда ли то, что он рассказал Чезаре о тюрьме. Или красивая история для окружающих, способ вызвать расположение, способ перетянуть моего сына на свою сторону, а затем…затем использовать и отомстить мне через него.

Ноги сами шли в сторону тропинки, к вересковому полю, к реке. Где-то далеко словно эхом услыхала свой собственный смех и его хрипловатый голос.

«Беги, Вереск, беги! Догоню и прибью, малая!»

Там, в Китае…ведь я могла его простить. Могла дать нам шанс быть вместе. Проклятые пятнадцать лет, их ведь как будто не было. Вырос мой сын, изменился Марко, изменилась я сама. Мир стал совершенно другим, а моя любовь к дьяволу…с ней ничего не случилось. Почему? Почему я не разлюбила, не разочаровалась, не забыла.

Под ногами шуршат сухие лепестки сиреневых воспоминаний, ветер треплет волосы и подол платья, а туфли мешают идти, и я скинула их привычным движением, как делала это когда-то. Скинула и с наслаждением ступила босыми ногами на сухую траву.

И неумолимо влечет к берегу, к бурлящей беспокойной заводи. Я слышу шум воды, слышу, как она бежит по камням, цепляется за коряги, плещется и бьется о берег. И от волнения вдруг что-то стонет внутри, вдруг сбивается дыхание, сильнее начинает биться сердце. Я уловила запах…дуновение лайма и соленых брызг. Ускорила шаг, спускаясь ниже, сворачивая вслед за тропинкой, чтобы увидать мужской силуэт на берегу.

И я знаю, кто это. Мое сердце знает еще до того, как глаза рассмотрели.

Господи, когда я перестану так остро реагировать на его присутствие, на его появление, на него самого? Я, взрослая женщина, мать взрослого сына, а внутри просыпается безнадежно влюбленная девчонка. Просыпается Вереск, готовая на все ради своенравного, жестокого Паука.

Какой он высокий, мощный, как трепещет его льняная рубашка от порывов ветра и развеваются черные волосы. И я невольно считаю шаги, отделяющие меня от него.

Тихо подошла сзади и остановилась в нерешительности, и прежде чем успела что-то сказать, он вдруг прошептал:

— А здесь ничего не меняется… меняемся мы, уходят года, стираются эмоции, воспоминания… но что-то остается вечным.

— Их оказалось ровно пятнадцать. Шагов… от места, где я заметила тебя… до тебя самого.

— Ты ошибаешься…не шагов.

И мне вдруг стало невыносимо больно. Невыносимо горько от его слов, как будто он разодрал мне грудную клетку и тронул пальцами мое сердце. Не выдержала и прижалась грудью к его спине, хватаясь за сильные плечи.

— Разве они стираются? Я бы столько отдала, чтобы они стерлись, Сальваторе… ты умеешь стирать воспоминания? Скажи? Ты можешь их уничтожить? — я чувствую их на губах, свои слезы. Не знаю, откуда они взялись. Я ведь не плачу. Я не собиралась плакать. — Как я хочу, чтобы их не стало!

— Все эти годы… я искал того, кто бы мог стереть и уничтожить мои.

Ощутила, как вздрогнуло все его тело, как оно напряглось, как стало железным, и сильнее сдавила ладонями его плечи.

— Нееет, ты это делаешь специально, ты приехал, чтобы заставить меня страдать, чтобы заставить меня истекать кровью…

— Почему я должен был истекать кровью один… я щедрый… я захотел поделиться с тобой.

Наверное, именно за этим я и пришла. Ощутить от него волну боли, дать ей просочиться внутрь меня, дать ей стать одним целым с моей. Знать…что я не одна, что не только мне было так больно, не только я агонизировала столько лет от отчаяния и тоски.

— А ты…ты истекал кровью?

Зарылась лицом ему в спину, чувствуя мощный мужской запах, чувствуя, как меня наполняет им, как от неожиданного счастья вот так прижиматься к нему сводит судорогой все тело.

— Прошедшее время, как благодать, до которой никогда не дотянуться. Слишком большая роскошь…

Неожиданно для себя прижалась губами к его спине, через рубашку, лихорадочно сминая волосы на затылке, тыкаясь лбом в тонкую ткань.

— Все эти годы…ты никуда не исчезал, ты жил во мне… ты пустил там свою проклятую паутину и давил меня, душил, разрывал на части… зачем ты приехал? Зачем ты не остался там…где-то далеко, где-то, где я могла тебя…

— Похоронить?

Развернулся ко мне и обеими руками схватил за затылок. О как же голодно я сжирала его взгляд. Как же извращенно жадно я смотрела ему в глаза и растворялась в них.

— Чтобы причинить тебе максимум боли… и не корчиться в ней самому.

— Ты никогда не корчился в ней сам…

И я не понимаю, зачем и как говорю это, и я больше не могу себя сдерживать, не могу ничего контролировать. Сдавила руками его лицо, всматриваясь в темные и жутко глубокие бездны глаз. И рванула вперед, впиваясь в его губы, целуя его скулы, щеки, шею. Чувствуя, как сдавил меня до хруста, как стиснул под ребрами и вцепился в мои волосы.

И я не могу остановиться, я целую его лицо, его глаза, его волосы. Меня трясет от этого дикого голода, обрушившегося всей лавиной мне на голову и лишившего разума.

Какие же они терпко соленые, наши поцелуи. И эта дикость, с которой он отвечает, эта жесткая и беспощадная дикость, ломающая меня окончательно. И я терзаю его волосы, мну их. Тяну на себя, судорожно впиваюсь в них, наслаждаясь жесткостью. Его руки гладят мою спину, стаскивают с плеч платье, сдавливают грудь обеими ладонями, и ветер касается дуновением моей покрытой мурашками обнаженной кожи.

Перехватила его руку и жадно прижалась губами к ладони, увидела шрамы от ожогов и дернулась всем телом, в груди как будто разверзлась яма, и мышцы свело от боли…его перенесенной боли.

— Зачем…, — хриплым шепотом, срывающимся, — зачем ты приехал?

Отстранился от моего лица, нежно гладит мои волосы, смотрит мне в глаза. И мне кажется, что на дне его зрачков плещется все пламя ада и вся тоска вселенной.

— Чтобы уничтожить тебя…разве ты не знаешь?

И как же чувственно он это говорит, как невыносимо чувственно.

— Ты…ты сидел в тюрьме? Ответь мне честно, прошу тебя!

— А ты ответь мне честно — Чезаре мой?

Дернулась, мгновенно начало исчезать очарование, испаряться. И словно в ответ глаза, секунду назад взиравшие на меня со страстью и горечью, полоснули ледяным холодом.

— Нет! Он не твой сын!

Рассмеялся, расхохотался мне в лицо.

— А я не стану лгать и давать тебе возможность найти себе оправдание. Сидел. Двенадцать долбаных лет я сидел… и все эти двенадцать лет я ждал, когда выйду, найду тебя и сверну тебе шею! Вот чем я жил все эти годы!

— Так что тебе мешает это сделать?

Пытаюсь вырваться, но он не отпускает. Напротив, теперь он гладит мое лицо еще нежнее, но другая рука до адской боли сжимает мои волосы на затылке.

— С каждым годом мне все больше казалось, что этого мало.

Прижал меня к себе, насильно вдавливая мое лицо в свою грудь, так, что я начинаю задыхаться, потому что это слишком сильно, потому что я настолько вжата в него, что мне перекрывается доступ к кислороду.

— Я уничтожу твою семью, твой бизнес, твои скульптуры, твоего мужа, ЕГО сына, а тебя оставлю напоследок.

— НЕ тронь! Не смей! — бешено вырываясь, но не в силах даже пошевелиться в его железных руках. Вместо слов — мычание, и лишь иногда мне удается вдохнуть и что-то произнести.

— Уже посмел. Поезжай домой, малая…тебя там ждут. Твой сын и твой муж…

И резко выпустил. Толкнула его в плечи, в грудь.

— Ты ведь врешь, да? Ты сейчас просто разыгрываешь меня? Ты…ты ведь не причинишь вред своей семье!

За секунду схватил меня за щеки и сильно сжал.

— У меня нет семьи. Ясно? Ее больше нет. У меня есть только ты…и всегда была только ты. И знаешь, что я понял с годами…никто не придет и не сотрет мне память, никто не уничтожит мои воспоминания и тебя во мне… Никто, кроме меня самого.

Разжал руки и быстро пошел в сторону дома. Полуголая, растрепанная, с щеками, залитыми слезами я стояла и смотрела, как он уходит, и с каждым его шагом мне становилось все страшнее.

Глава 15

Лихорадочно застегивая платье, за ним следом, все так же босиком, чтобы догнать и впиться обеими руками, обхватить насильно, сдавить так, чтоб самой стало больно.

— Не тронь их. Никто не виноват. Понимаешь? Никто! Тебя искали!

Остановился, позволяя мне висеть на себе и удерживать.

— Марко…Он перевернул весь Китай. Я видела эти отчеты по каждому из городов. И ни в одном…понимаешь, ни в одном. Ни следа, ни зацепки. Что тебе нужно? Чего ты хочешь, чтобы остановиться?

Стоит каменный, заледеневший. И молчит. Будь он проклят — МОЛЧИТ!

— Пятнадцать лет прошло. У всех своя жизнь. Никто не знал, что ты сидел! Никто! Я…я осталась там валяться раненая, под стенами какого-то храма, или где ты там меня бросил!

Я почувствовала, как он усмехнулся, не услышала, не увидела, а почувствовала.

— Бросил…то ли…черт, я никогда не считал тебя глупой, никогда не думал, что твои мозги размером с куриное яйцо. Бросил?

Развернулся и с такой силой тряхнул меня, что перед глазами замельтешили крапинки.

— Бросил, мать твою? Тот, кто два долбаных года искал тебя в каждом вонючем углу Италии? Тот, кто из-за тебя имеет личное кладбище врагов и прямую дорогу в ад… Тот, кто венчался с тобой несмотря на то, что твой конченый отец уничтожил мою мачеху, нерождённого ребенка, оставил инвалидом отца и брата? Тот, кто… — он смотрел мне в глаза, задыхаясь от ярости, — кто нес на руках твою умирающую мать и спрашивал ее снова и снова. ПОЧЕМУ ВЫ ОБЕ НЕ УЕХАЛИ, КОГДА Я ПРИГОТОВИЛ ДЛЯ ВАС ВСЕЕЕ…ВСЕ — ПАСПОРТА, САМОЛЕТ, ДОМ?

— Что? Что спрашивал? — у меня дрожали ноги, и, казалось, я сейчас упаду, но он держал настолько крепко, что, даже если я стала бы весить тонну, его скрюченные пальцы не разжались бы.

— Ничего! Ни одно мое слово никогда не значило НИЧЕГО! — проревел мне в лицо. — Поэтому и не было произнесено! Доказывать, оправдываться. Зачем? Ты привыкла меня ненавидеть! Ты привыкла видеть во мне животное, тварь, ублюдка и подонка! И знаешь…мне не хотелось униженно убеждать тебя в обратном. Мне было насрать! Я был рядом с тобой, и плевать…плевать, кем именно ты меня считаешь. Главное, ты была моей! Была здесь ключевое слово!

— Что…что ты спрашивал у моей матери? — не сводя обезумевшего взгляда с его глаз. — Умоляю, скажи мне! Что ты у нее спрашивал?

— Этот разговор был бы актуален пятнадцать лет назад, а не сейчас!

Постепенно разжимая пальцы, отдаляясь, отрывая от моего сердца снова по куску.

— Нет! Нетнетнет! Сейчас! Скажи…скажи мне…

— Ты не заслужила, чтобы я что-то тебе говорил. Ты ничего от меня не заслужила кроме презрения, но я никогда не мог тебя презирать, как бы сильно этого не хотел. Радуйся, змея. Твой яд, когда ты ужалила меня прямо в сердце, был смертельным!

Его лицо очень близко, оно бледное, если можно рассмотреть бледность сквозь его привычную смуглость, и глаза сухо блестят ненавистью. Нет, даже не ненавистью. Не знаю, что именно там живет. Там какая-то адская смесь преисподней, вся ее темнота поднялась с глубин и хочет меня поглотить.

— Это моя мать! Я хочу знать о ней…хочу, скажи….как?

— Услышь меня! Разве дело сейчас в ней? Ты…ты на каком-то своем свете, на своей долбаной планете ненависти, на своем небоскребе презрения. И тебе хорошо там. Ты вершишь суды, выносишь приговоры, раздумываешь о прощении и поощрениях, бонусах в виде своего тела, а я лишь тот, кто всегда, бл*дь, всегда в обвиняемых.

Он говорил мне это впервые, и я не знала, что сказать в ответ. Меня трясло, я дрожала всем телом, я не понимала, что именно сейчас происходит, но оно происходило. Где-то в каком-то месте я что-то упустила. И я почему-то остро ощущала его боль. Впервые она меня не радовала, а приносила ответные страдания, как будто нас нанизало на один вертел и сжигало живьем.

— Ты…ты был там! Я видела тебя с оружием в руках! Я же видела тебя!

— Ты видела, как я стрелял?

Слезы катятся по щекам, и я вспоминаю тот день. Вспоминаю себя, стоящую возле роскошного торта напротив отца, вспоминаю маму в персиковом платье с распущенными до плеч каштановыми волосами, так похожую на молодую Жаклин Кеннеди, в таком же маленьком беретике, вспоминаю своего омерзительного жениха, который через минуту упадет у моих ног и испустит дух… и вспоминаю как отец, раскинув руки, упал на торт. И как я обернулась и увидела Сальваторе, а за его спиной Джино опустил руку с дымящимся пистолетом.

Один раз опустил, еще один и еще, и еще…на повторе у меня в голове. Как будто выплыл кадром из тумана. Тем кадром, который я никогда не пыталась рассмотреть. Тем кадром, который меня не волновал после того, как глаза увидели лишь единственного человека и вынесли ему приговор — Сальваторе. Джино убил моего отца, и он же стрелял в мою мать… Это сделал Джино, а не Сальва.

У меня подогнулись ноги, но меня больше никто не держал, и я с трудом устояла, чувствуя, как земля начинает медленно вращаться.

— Видела? Отвечай?!

Отрицательно качнула головой и попыталась удержаться за его руки, но он отпустил меня шататься в траве саму и смотреть на него сквозь марево слез и воспоминаний.

— Ты…ты убил всю. всю свадьбу…убил моего жениха.

— Убил шайку, которая сотрудничала когда-то с твоим отцом, а твоя тетка шпионила для него, создавая иллюзию, что они давно в ссоре, а на самом деле трахалась с ним и злилась, что он никак не бросит твою мать и не уйдет к ней! За спиной капо маленькая шайка плебеев перепродавала наркотики, шайка террористов, чьи воины-смертники подрывали вместе с собой заказанных членов Семьи. Или ты действительно думала, что в той религиозной общинке жили невинные овечки? В церкви, где ты собралась обвенчаться, за алтарем, под досками в полу был спрятан целый арсенал оружия, которое поставлялось тем, кто против нашего режима. Твоя свадьба стала прекрасным поводом собрать их всех вместе и отправить на тот свет. Я пощадил священника и того лошка, за которого ты собралась выйти. Потому что он не принимал участия в делишках своей семейки! Я даже оплатил ему операцию. Хочешь? Могу устроить вам свидание!

Тяжело дыша, смотрела ему в глаза и не чувствовала ног, не чувствовала пальцев рук. Я пока что не поняла и не осознала ни одно из его слов. Они просто как пули решетили меня, пробивали насквозь, и я захлебывалась в собственной крови и ничего не могла сделать.

— Ты…ты ни разу не дал о себе знать за эти годы! Ни разу!

— Меня похоронили заживо, а с того света посылать телеграммы затруднительно… да и ты в них не нуждалась. ВЫ с Марко прекрасно себя чувствовали, вышвырнув меня из своей жизни!

— Нет! Это не правда!

— Правда! Это долбаная, вонючая правда! Вы с моим, сука, братом еб*лись спустя месяц после моего исчезновения, а через полгода ты вышла за него. В твоем теле еще не высохла моя сперма, а ты легла под него.

— А надо было ждать тебя пятнадцать лет неизвестно откуда!

— Сука! Удавлю!

Глядя исподлобья, надвинулся на меня.

— Ударь! Ты столько раз хотел! Ударь!

— У меня есть принципы… я никогда не подниму руку на мать моего сына!

— Он не…

Закрыл мне рот, больно, сильно, так, что я тихо охнула.

— Тсссс…замолчи, иначе я тебе поверю, и ты пожалеешь об этом. Так сильно пожалеешь, что будешь ползать у меня в ногах и умолять передумать, но будет поздно.

Убрал ладонь и приложил палец к моим губам, и продолжил уже тише и обманчиво спокойнее.

— Ты…маленькая, убогая шлюшка, которая позволила моему брату долбить тебя, когда в тебе был мой ребенок! Когда знала, что мой брат сделал, ты все равно стала его женой! Ты — самое паршивое существо, какое я когда-либо встречал в этой жизни, и знаешь, что самое мерзкое… я настолько низко пал, что не могу тебя даже удавить.

— Сальватореееее! — голос моего мужа заставил нас обоих встрепенуться и обернуться в сторону дома. Паук расхохотался, упираясь руками в колени. Он буквально заходился от хохота.

— А вот и муженёк. Собственной персоной. Не дождался тебя дома. Сейчас будем наблюдать семейную сцену.

— Сальва! Сальваааа!

Марко шел к нам быстрым шагом, чуть спотыкаясь. Он был чем-то напуган или сильно обеспокоен. Трость в его руке нервно гуляла, и он опять волочил ногу.

— Этот ублюдок, этот конченый сукин сын…он выкупил все! Слышишь? Он каким-то долбаным образом узнал и выкупил…всеееее! Я без денег! Я без гроша, я…в заднице, брат! Я в такой глубокой заднице! Мартелли потеряли абсолютно ВСЕ СОСТОЯНИЕ!

И вдруг заметил меня в полурасстёгнутом платье, с растрепанными волосами, стоящую почти за спиной Сальваторе.

— Что…что она здесь делает?

— Как что? — смеясь ответил Сальваторе. — Она пришла в гости, побеседовать со мной. Да, невестка?

— Ты что упала в реку?! Иди в дом, потом поговорим! — и повернулся к Сальваторе, сейчас почему-то я волновала его меньше всего, а он…он совершенно не волновал меня и даже раздражал своим появлением. — Ты слышишь, что я тебе говорю? Чжичжу скупил все, что я выставил в залог! ВСЕ СКУПИЛ! Он узнал… и предложил больше… меня просто слили этому уроду. Гребаные ростовщики меня тупо слили! Это конец, Сальва! Казна пуста! Я…я мне нечего туда положить… я без копейки. У меня один доллар на валютном счету и…

— И двадцать восемь центов, если быть точным. За эти деньги ты сможешь купить коробок спичек и прилюдно себя сжечь. Позволь тебе представиться, я до сих пор этого не сделал — Винченцо, он же Чжичжу, он же Паук в переводе с китайского. Он же я — Сальваторе ди Мартелли. Так что нет, Мартелли не потеряли все. Все потерял ты…а точнее, вот-вот потеряешь.

Марко стоит напротив Сальвы и постепенно становится не просто белым, он приобретает цвет мела. Его губы синеют, как у мертвеца. Как, наверное, и мои.

По мере того, как Сальваторе говорил, у его брата подгибались колени. Я видела, как они дрожат. Как трясутся его руки, и дергается непослушный седоватый чуб.

Это были минуты, когда я в последний раз испытывала и жалость, жалость и презрение одновременно, я даже не подозревала в тот момент, насколько моя интуиция правильно реагирует на происходящее, а червяк сомнений в Марко гложет изнутри и выворачивает душу, но как же не хочется ему верить. Все внутри горело, как после раскалённого железа, как будто я глотнула с самого жерла вулкана.

Я стояла и смотрела только на Сальву, а он выпрямился и сложил руки за спиной. Возвысился надо мной и над моим мужем, как скала, и давил одним своим видом, своим взглядом из-под косматых бровей, своими стиснутыми челюстями. Как будто его взгляд мог душить, как удавка.

— Ты? — переспросил Марко. — Ты и есть этот проклятый Чжичжу? Да? Это…все тыыыыы!

— Я и есть этот проклятый, даааа, это все я… Как ты и есть тот самый проклятый ублюдок, который запер меня в китайской тюрьме, как ты и есть тот долбаный моральный урод, который заплатил кучу бабла, чтобы меня подстрелили на площади, чтобы приехала полиция и нашла в карманах раненого старшего брата наркоту. — с каждым словом он наступал на Марко, а тот пятился назад с перекошенным лицом, а я стояла и лишь отрицательно качала головой. Я вросла в землю. В крутящуюся под ногами землю, которая раскачивалась с такой силой, что меня начинало тошнить. А от боли ломило каждую кость, каждую клеточку моего тела сводило от адской боли и не отпускало ни на секунду. Никогда в моей жизни мне еще не было настолько больно.

— И ты знал, что мне грозит за наркотики. Ты все рассчитал. Рассчитал, что меня расстреляют или повесят, а ты…ты, бл*дь, увезешь мою женщину, станешь на мое место и заберешь все, что принадлежит мне!

— НЕТ! — заорала так, что запекло горло и заложило уши, колени подогнулись, и я упала, упираясь на руки и чувствуя, что больше не смогу подняться.

— Да! Дааааа! Мать твою, тысячу раз да! Вы…вы оба похоронили меня там. Вы оба предали меня.

Повернулся ко мне и сделал несколько шагов теперь уже в мою сторону. Нет, не наклонился, не поднял меня с земли, а стал рядом, как палач, как инквизитор, который занес надо мной топор и вот-вот опустит на шею.

— Что такое, моя неверная венчаная жена…А? Он разве не сказал тебе, что оставил меня там умирать, что приговорил меня к смерти? Не сказал…мой трусливый и жалкий братец? Ему яиц не хватило признаться? Что не умаляет твоей вины, Юля! Моя долбаная шлюха-жена Юлия.

И швырнул мне в лицо какие-то бумаги. Они неприятно резанули щеки и рассыпались веером вокруг.

— Сотни копий. Я сделал для тебя целую сотню этих копий. Даже здесь он обвел тебя вокруг пальца. Вот оно настоящее свидетельство о венчании. Копия, которая сохранилась в Храме, где ты давала клятву быть моей вечно. Да…запись о венчании вносится в две книги на случай пожара или наводнения. Ты велел одну из них уничтожить, но не знал о существовании второй. Так вот на этой записи, Юлия, стоит твое имя и мое. И на ней ты все еще принадлежишь мне, двоемужница, которую сотню лет назад замуровали бы заживо за разврат и измену.

Дрожащими пальцами подняла одну из бумаг и поднесла к лицу, но рассмотреть не могла. У меня все расплывалось перед глазами. Я ослепла. Я ничего перед собой не видела. Мне хотелось, чтоб он замолчал, и одновременно хотелось, чтобы никогда не прекращал говорить.

— Но как приятно было убедиться, что Сальваторе ди Мартелли подонок и мразота, правда? Получить подтверждение своему ощущению. Своим мыслям о нем. Об этом Пауке. Убедиться в который раз, что он тварь и недостоин любви святой мученицы Юлии, отданной ему на заклание. Зато как избавилась от него и стала счастлива. Обрадовалась, когда он исчез, и можно теперь окрутить его брата. Да?

Он все же склонился надо мной и поднял мое лицо за подбородок.

— Как красиво мы плачем. А по мне плакала? Или обдумывала, как пристроить свою продажную задницу в постель второго ди Мартелли? М? Или он сам пришел и предложил стать его женой? Расскажите, господа предатели, как это было на самом деле? Возможно, чистосердечное признание смягчит наказание. И я пожалею вас. Растопите мое сердце душещипательной правдой.

Сказал пафосно и снова поднялся во весь рост. Я молчала, продолжая смотреть перед собой и судорожно хватать воздух. Мне его катастрофически не хватало, и что-то давило в ребра. Мне было плохо, и в голове сильно шумело.

— Молчите? Тогда я приговорю вас обоих. Ты, Марко ди Мартелли, лишаешься всего, что принадлежало тебе. В уплату долгов твое имущество уже сейчас описывается судебными приставами и выносится из твоего особняка. Но ты не волнуйся, я дам тебе пару сотен долларов на самолет, чтобы улететь как можно дальше… от мести Семьи. Хотя, ты же знаешь, что от нас не уйти, и что за разоренную казну тебя и всю твою семью ждет смерть.

— Сальваааа, — заорал Марко и вдруг упал на колени, пополз на них к своему старшему брату, вызывая у меня приступ тошноты и такой адской гадливости, что от нее сводит скулы. Он прополз возле меня и схватился за ноги Сальвы. — Пощадиии…я…бес попутал меня, зависть, обиды. Я…я не хотел. Пощадиии, я же твой брат, я кровь твоя, плоть твоя.

Он цеплялся за колени Сальваторе, дергал штанины и тряс головой. Его очки упали в траву, и теперь он щурился и казался похожим на насекомое.

— Ты мне больше не брат…ты подлая тварь, которую стыдно называть нашей фамилией, и достоин собачьей смерти… Хотя, о чем это я. Собаки — благородные животные, а ты — вонючий шакал. А ее…ее я приговариваю к смерти вместе с собой. Она же стала твоей женой. В богатстве и бедности, в болезни и здравии. Так что ты можешь взять ее с собой и прятаться с ней вместе.

Пнул Марко ногой, и тот отлетел назад.

— Они убьют меня, Сальвааа, они меня убьют.

«Меня»…Он говорил только о себе. Тяжело дыша, я смотрела на него и понимала, что ощущаю себя оплёванной, вбитой в грязь идиоткой, над которой посмеялись, которая явилась всего лишь трофеем в желании досадить брату, трофеем в желании получить все, что принадлежало Сальваторе. И мне мучительно захотелось вырвать ему сердце, вцепиться ногтями в его впалую грудную клетку и выцарапать то черное месиво, которое перекачивало его кровь вместе с подлостью.

— Но ты можешь все еще спасти свою шкуру… я спрячу тебя, если разведешься с ней, откажешься от нее, отдашь эту шлюху мне и откажешься от Чезаре письменно! Письменно, братец! Письменно! Так и напишешь, что ты больше не считаешь Чезаре ди Мартелли своим сыном.

Это было мгновенно, неожиданно он появился из ниоткуда — мой сын и с рыком набросился на Сальву. Ударил изо всех сил в лицо, опрокидывая навзничь на землю.

— Так это тыыыы! Из-за тебя все! Тыыыыы…наш дом, наши вещи! Все тыыы! — Чезаре орал и бил Сальваторе в лицо, а мне стало страшно, что тот даст сдачи. Один удар, и он просто убьет моего мальчика. Я знала, на что способен Сальва…знала и видела не раз.

— Нееет! — закричала и бросилась между ними, схватила сына за плечи, оттаскивая от Сальвы.

— Уйди, мама, уйди, не мешай! Я заставлю этого подлеца проглотить свои слова, сожрать их, заставлю его…подавиться ими! Что ты сказал о моей маме?! К чему принуждаешь отца?!

Он замахнулся снова, а я повисла у него на руке, не давая ударить, тогда в другой руке Чезаре появился нож, и он изо всех сил замахнулся и тут же выронил его, когда Сальва каким-то ловким приемом выбил оружие и схватился за рукоять ножа, нацелив лезвие в грудь сына.

— Нет! О, Божеее нет! — я зарыдала и теперь впилась в руку Сальвы, сдавила обеими ладонями изо всех сил.

Смех Паука звучал, как какое-то жуткое издевательство, как будто этим смехом он мог вскрыть мне вены. Как будто перерезал им мое горло. Я не могла его слышать…не могла. Мне хотелось умереть прямо сейчас.

— А вот и он…выбор…я могу отдать ему нож, и он вырежет мне сердце, а могу вогнать этот нож ему в грудь… А, Вереск, кого ты выберешь, отвечай! — бросил на меня бешеный взгляд, удерживая Чезаре за шкирку.

— Пожалуйста…не надо. Накажи меня. Убей меня. Сделай со мной все, что хочешь, отпусти Чезаре… Сальваторе, умоляю, отпусти моего сына.

— Вереск? — пробормотал мальчик… — Ты…ты Вереск, мама? Это он тебя так называл? Дааа…отец рассказывал…это же ты. Как я сразу не понял… как же я сразу не понял!

— Пожалуйста, Чезаре, умоляю тебя, прекратите. НЕ надо. Слышишь, не надо!

— Что не надо? Этот ублюдок предложил отцу отдать тебя ему? Как кого, мама? Кем ты станешь? Его…его подстилкой? Он…он запросил тебя себе, как какую-то шавку…мою мать! Мою МАТЬ! Как я могу это вытерпеть!

На этот раз Сальваторе ударил его по щеке. Оплеухой, как поганого щенка, завалил на спину и вдавил в землю.

— Сальваторе и Вереск, да? Вот что было на этом долбаном дереве! Ты и она! Тыыыыы и она, да? Да, мама? Ты была с ним?

Сын смотрел на меня с перекошенным лицом, силясь одновременно с этим скинуть с себя Сальву. Но тот крепко удерживал его, упираясь лезвием посередине груди, и мне было до дикости страшно, что Чезаре напорется на острие, стоит только Сальве ослабить хватку.

— Выбор, Вереск, выбор. Давай, сделай его. И сколько проблем решится прямо сейчас. Давай! Хоть раз сделай его!

Тяжело дыша, чувствуя, как все разрывается внутри, смотрела то на одного, то на другого, сходя с ума, впиваясь обеими руками себе в волосы.

— Как я могу выбирать между отцом и сыном? Как? Ты…может, ты ни в чем и не виноват, но ты жестокое чудовище, Сальваторе ди Мартелли… как ты можешь заставить меня выбирать между вами?

— Отцом? — задыхаясь спросил Чезаре и посмотрел на меня, как затравленный зверь.

— Скажи! — взревел Сальва. — Скажи это! Говори, твою мать!

— Да…да, сынок…он не твой дядя — он твой родной отец. — прорыдала и застонала, когда Чезаре оттолкнул от себя Сальву и с дикой тоской и болью посмотрел на меня… Уткнулась лицом в землю, чтобы не видеть этот взгляд.

— А я считал тебя святой, мама… — прошептал и бросился прочь, побежал куда-то со всех ног.

— Чезарееее! — заорала, но встать с колен не смогла. Повернулась к Марко. Тот сидел молча и трясся. Сидел и, мать его, просто трясся, глядя перед собой. Как же я его ненавижу, как же люто я его ненавижу. Слизняк…вот в кого надо было вонзить нож.

— Ну вот и все. Спектакль окончен. Представление вышло лучше, чем недавно в моем саду. Тряпки падают, публика визжит и плачет, а Монте-Кристо давится от зависти.

Захлопал в ладоши, и эти хлопки скорее напоминали траурные удары в колокол.

— Мое предложение все еще в силе. Если хотите выжить, пусть она придет ко мне, встанет на колени и поцелует мои ботинки, голая и согласная на все с бумагой о разводе в зубах, а не придет — вы все сдохнете!

Свистнул, всунув пальцы в рот, и, как по мановению волшебной палочки, из-за деревьев вышли его люди. Все это время они были рядом и держали нас на прицеле.

— Вышвырните их обоих на хер с моей территории. Можно пинками под зад.

Глава 16

Нам дали войти в дом, из которого выносили вещи и мебель, грузили на огромные машины. Какие-то двое людей с бумагами, фотоаппаратом и обычной шариковой ручкой осматривали оставшуюся мебель, фотографировали и вносили в список. Вслух произносили примерную стоимость для аукциона. Это было не просто больно слышать, это было смертельно больно. Как будто от меня отрывали куски и уносили продавать по дешевке.

Я шла, как во сне, по коридорам собственного дома, который я же и обустраивала, занималась дизайном, подбором каждой вещицы.

Это было мое развлечение после возвращения из Китая. Помогало мне забыться и не вспоминать Сальваторе. Я строила дом своему сыну. И только ему. Марко не вмешивался и позволил мне полностью заниматься домом. Я считала его своим… я его любила.

И теперь все это вынесут и продадут с молотка. Как будто эти люди проводят опись моей жизни, а не вещей. Как будто влезли во что-то сокровенное и кромсают там все ножницами. Вот она, месть Сальваторе. Каким же адски жестоким он умеет быть. И вся подлость Марко меркнет на фоне этой холодной и расчётливой жестокости, с которой Паук отнимал у меня все снова. Находиться там стало настолько невыносимо, что я выскочила наружу, побежала по дорожке к своей мастерской. Единственное место, которое принадлежало только мне, и откуда я ничего не дам вынести. Я все разобью вдребезги, но не дам.

Марко перехватил меня на самой тропинке. От неожиданности я закричала, потому что он сразу же уехал, и я не думала, что он так скоро вернется домой. Меньше всего я хотела видеть его лицо, его подлые глаза и слышать его проклятый голос. Голос, которым он увещевал меня и лгал, так много лгал, что я вся пропиталась и воняю этой ложью.

— Куда? В свой склеп? Снова смотреть на НЕГО? Мало насмотрелась сегодня?

Впервые он говорил со мной вот так, с таким выражением лица и таким мерзким тоном. Он не был похож на себя. Его глаза выпучились, вылезли из орбит, а лицо покрылось красными пятнами. В одной руке Марко держал полупустую бутылку коньяка. Он был пьян, от него несло перегаром. И…вдруг именно таким он показался мне настоящим. Как будто слезла пленка хорошести, доброты и идеальности, и обнажилось нечто мерзкое, гнилое и реальное. Показалось само чудовище и заревело смрадом.

— Не подходи ко мне! Не приближайся! — зашипела на него, чувствуя, как от презрения дрожит все тело, как мне дико хочется его ударить. И ни одно слово упрека не передаст степень моей гадливости, от которой я вся покрываюсь мурашками.

— Подойду, еще как подойду…перед тем, как отдам тебя ему, я попробую, что значит иметь тебя.

Он набросился на меня внезапно, принялся раздирать одежду и тянуть меня за волосы к мастерской. В него вселились какие-то дьявольские силы, и я не могла сопротивляться, он с жестокостью заламывал мне руки и бил кулаками, рыча мне в лицо. Словно взбесился. От ужаса я кричала, и все тело сводило судорогой. Я вдруг поняла, насколько он сильнее меня. Вот этот тщедушный хромой Марко. И мне не побороть его…а я не переживу, если он ко мне прикоснется.

— Заткниииись, сукааа, заткнииись. Сегодня я тебя трахну. Сегодня я буду тебя долбить до самого утра членом, пальцами и всем, что попадется под руку и, если не сдохнешь, пойдешь к нему. Оттраханая и жалкая. Все бумаги уже готовы!

Я упиралась и цеплялась ногтями за его лицо, оставляя на нем царапины, раздирая его в кровь.

— Никогда. Я не буду с тобой. Не будуууу!

— Будешь! Еще как будешь! Тебя никто не спрашивает! С ним была и со мной будешь!

Схватил за горло и поволок к мастерской.

— Трахну тебя под этой проклятой статуей, пусть смотрит, пусть знает, чья ты на самом деле.

— Остановииись! Ублюдок!

Мами появилась из ниоткуда, она обрушила на голову Марко какую-то вазу, заставив его пошатнуться.

— Ты — мразь и подонок! Как ты смеешь поднимать руку на мою девочку?

Марко сшиб ее с ног жестоким ударом ноги в живот, так, что Мами отлетела к дереву.

— Заткнись, старая тварь! Завали свой рот, пока я тебя не прикончил!

— Вереск…это он, он, подонок, не сказал тебе, что готовится нападение… Сальва предупреж…

Она резко замолчала, потому что Марко запустил в нее нож. Он вонзился ей в живот, и Мами медленно сползла по стволу дерева, широко открыв свои преданные карие глаза и сжимая рукоять мгновенно окрасившимися в кровь руками.

— Дет…ка моя…бегиии…беги…

— Мамиииии! Ннееет! Нееет!

Хотела броситься к ней, но Марко снова схватил меня за волосы.

— Сука…как же давно я хотел это сделать. И ради тебя терпел эту тварь, ради одного твоего взгляда, дрянь, я был готов на все. Даже отца тогда и…мачеху я подставил, я рассказал, где и когда… я все слил ради тебяяя, хотел, чтоб со мной была.

— Убийцаааа — это ты…ты, а не Сальва, грязный и подлый убийца. Тыыыы!

Я зашлась в истерике, извиваясь и пытаясь вырваться, мне казалось, что я схожу с ума от отчаяния, боли, разочарования и бессилия.

— Дааа, это я. Все я. Все из-за тебя.

Он втащил меня в мастерскую и повалил на пол, нападая сверху, задирая подол моего платья.

— Нет, мразь! Из-за себя! Из-за твоей зависти! Ты все это делал ради себя!

Он накидывался снова, а я отталкивала. Мы сражались неистово, и он не смотрел на то, что я женщина, бил наотмашь по лицу, по груди, в живот изо всех сил так, чтоб нанести больше повреждений. Хватал и выдирал клочьями мои волосы, когда я пыталась бежать, и он снова опрокидывал меня на спину.

Сил почти не оставалось. Я хрипела и ослабла от долгого сопротивления.

— Остановииись, Маркооо…Ради Чезаре…пожалуйста, подумай о сыне…

— Никакой он мне не сын! И никогда им не был! Ооооо, как же я его ненавидел с момента, как узнал, что он живет в твоей утробе! Я… — он разодрал все же корсаж моего платья. — Я подписал все бумаги о разводе и отказался от твоего прикормыша! Слышишь? Наконец-то я могу сказать тебе правду! Я его ненавидел! Я мечтал, чтобы он сдох! И это чудо, что я не придушил его в колыбели! Ты всегда любила моего брата и его ублюдка! Их да, а меня НЕТ! Тварь!

— Нет…Это не правда…Нет, — я рыдала и уже не могла сопротивляться, чувствовала, как его липкие руки шарят по моему телу, задирают мое платье, как он сопит, расстегивая ширинку, — это не может быть правдооооооой…о Божеее…как же это подлооо….

— Даааа, еще как правда. Пусть идет к своему папочке. Они стоят друг друга. Два ублюдка! Все пятнадцать лет не подпускала к себе, сука! Дотронуться не дала….берегла для него! Берегла себя! Ни одного поцелуя, ничегоооо! А я все же тебя трахну… Сальваторовскую шлюху… сейчаааа…, — он вдруг замер и широко открыл рот. Как будто хватая воздух, без возможности выдохнуть.

И только потом я услыхала звук выстрела. Почувствовала, как дернулся Марко, увидела, как из его рта кровь потекла мне на рваное платье. Марко хватило сил обернуться, как и мне поднять опухшие от слез глаза и увидеть Чезаре с дымящимся пистолетом в руке. Он скривился от боли и презрения и еще раз нажал на курок. Пуля попала в голову Марко, и тот с хрипом завалился на бок.

— Мамааааа! — Чезаре бросился ко мне, поднимая с пола, прижимая к себе. — Прости меня, мамочка, родная моя, любимая, простииии. Плевать на них на всех. У тебя есть я. И никто никогда не посмеет тебя обидеть. Я их обоих за тебя убью, всех убью, кто причинит тебе боль. Мамочка моя родная…мамочка.

Чезаре целовал мои волосы и сильно прижимал к себе. А я не видела ничего кроме валяющегося в луже крови Марко. Потом громко вскрикнула и, оттолкнув сына, бросилась на улицу, к моей Мами. Она была еще жива…хрипела, держалась за живот и смотрела на меня своими грустными глазами…и я понимала, что это все, это конец. Уходит от меня моя Мами. Не удержать, не вернуть. Только верить в это не хочется. Мне бы назад отмотать, на полчаса назад, я бы забрала ее и бежала из этого дома.

— Лев защитил… я знала…я знала, что он защитит…знала. Мой маль…чик. Смелый, сильный…

— Мами моя, держись, сейчас приедет скорая. Чезаре вызвал скорую. Тебя спасут, вылечат. Вот увидишь. Все хорошо будет. На меня смотри, Мами. Пожалуйста, не бросай меня.

Промелькнула мысль, что вместе со скорой приедет и полиция…и по законам, по всем проклятым законам не будет моему сыну оправдания ни со стороны правосудия, ни со стороны мафии. Все долги моего мужа перейдут по наследству к сыну…к Чезаре. Теперь он станет должником, и с него жестоко спросят. Его заставят заплатить кровью за каждую украденную монету… если только за него не поручатся и не вернут все долги.

— Птич…ка моя…пти…чка, — Мами гладила мои щеки, мои руки, — как вы…на маму…похо-жи… Я бы…еще деток ваших понян…чила.

Задыхаясь от слез, прижала ее пухлую руку к губам, целуя пальцы, которые ласкали моего сына, которые вырастили и выпестовали нас всех. Роднее всех родных мне моя Мами. Моя связь с родителями, с детством.

— Понянчишь…обязательно понянчишь. Не моих…а Чезаре…

— К …нему…иди…он твое спа…сение…иди…Любит тебя…он лю…бит…знаю.

Захлебнулась воздухом, застонала.

— Держись, Мами, держись, умоляю. Еще немного, слышишь сирены? Они едут и спасут тебя.

— Там…в спа. льне…вы. родка…в я…щиках…там…старый со…товый…послушай…Послушай его…там правда…послушай…

— Какой сотовый? Где?

— У Марко…

Она выгнулась снова, подняла глаза вверх.

— А вот и Надя…пришла. Видишь ее? Машет мне руками…

— Мамииии, на меня смотри. Я здесь…я.

— Надя…, — улыбается и снова гладит меня по лицу. — Люблю мою птичку всем сердцем.

Сжала мою руку, потом резко выпустила и застыла.

— Мами…Мамиииии! Маааааамиииии!

Закричала так, что казалось, горло разорвется, ощутила, как чьи-то руки схватили меня в охапку, пытаясь оттянуть от нее.

— Мамочка…не надо, не кричи так, мама. Идем…идем в дом.

Но я протянула ладонь и закрыла ей глаза, потом изо всех сил прижалась к своему сыну, укрываясь, прячась в его руках от всего и…ожидая полицию. Сейчас я больше всего на свете хотела, чтобы его забрали. Пока он будет в участке, его не тронут. А я…я пойду к своему палачу умолять спасти моего сына и оплатить долги Марко, и не важно, какую цену он за это попросит.

Глава 17

Тебя сильнее, чем вчера

И меньше, чем случится завтра

И то что ей три года жить…

Конечно не могло быть правдой

Тебя безумней, чем тогда

Намного ярче и больнее

Хотела бы еще сильнее

Но я бы просто не смогла…

Тебя грязней, чем год назад

До шрамов дикости на теле

Прости, но чисто не умею

Запачкать сотню раз подряд

Тебя и лишь тебя одну…

(с) Ульяна Соболева

— Сумма залога составит…

Адвоката слышала сквозь туман и вату. Он что-то говорил, приносил мне стакан воды, сочувствовал. Государственный адвокат… К нам не позвонил и не пришел никто из Семьи. Ни одна из этих тварей, которые ели за наш счет, приходили в гости, пировали и восхваляли имя Маркуса, никто из них не пришел. Вокруг нас образовалась черная дыра. Как будто весь мир вымер, и мы остались одни на планете.

— Если у вас нет такой суммы, Чезаре придется остаться в изоляторе до судебного разбирательства. Не лучшее место для подростка, я бы сказал…

Подняла усталый взгляд на адвоката.

— Я хочу, чтобы он остался в изоляторе.

Глаза адвоката удивленно округлились, но он не возразил мне. Не важно, что произошло, и пусть от нас все отвернулись, я продолжала видеть этот блеск суеверного страха в глазах людей. Ди Мартелли всегда боялись. Даже теперь, когда от нас ничего не осталось.

— Я введу вас в курс дела в понедельник.

— Мне нужно увидеться с сыном.

— К сожалению, пока идет следствие, это невозможно, мне жаль.

— А вы с ним когда встретитесь?

— Сегодня. После беседы с вами.

— Передайте ему вот это.

Я протянула записку, но адвокат отрицательно качнул головой.

— Мне нельзя ничего передавать заключенному. Повсюду камеры. Мне жаль.

— Хорошо…передайте Чезаре, что ему придется сидеть. Скажите, что так надо. Что как только я смогу…я вытащу его оттуда.

— Хорошо… я передам. Но вы бы могли постараться найти нужную сумму для залога, уверен, что судья пошел бы вам навстречу, учитывая обстоятельства и ….

— Я сказала, что хочу, чтобы он сидел. В моих словах было что-то непонятное для вас?

Адвокат отрицательно качнул головой и проводил меня до дверей.

Когда вышла на улицу и подставила лицо лучам сицилийского солнца, морозить стало намного меньше. Зазвонил мой сотовый, и я ответила.

— Госпожа…я все еще жду вашего распоряжения насчет тела и похорон.

— Пусть его сожгут.

— А прах…вы устроите панихиду? Я не знаю, как поступить?

— Выбросьте урну на городскую свалку.

В трубке возникло молчание. Наверное, управляющий испытал шок от моих слов. А мне было плевать, что он там испытывает. С завтрашнего дня он будет уволен, потому что мне нечем ему платить.

— Франческо, я хочу, чтобы тело Мами отпели в соборе и везли на кладбище Святой девы Марии в Палермо. Сопроводи катафалк. Встретимся там через час.

Выключила звонок и направилась в магазин цветов, личная машина последовала за мной. Я отпустила их всех еще вчера, и многие ушли в ту же секунду. Остались лишь считанные люди, по-настоящему преданные мне и Чезаре, и пожилой водитель Лука был среди них. Когда-то я продала четыре статуи на аукционе и все деньги отдала на операцию для его дочери Розы. Ей требовалась пересадка печени. Лука остался…сказал, что будет подрабатывать, но с должности моего личного водителя не уйдет, и донна Рамона, его жена, так же останется работать на кухне.

— Но у меня больше нет кухни, Лука. Наш дом выставлен на аукцион. Его вот-вот купят.

— Ну вы же снимите другое жилье — Рамона будет заниматься хозяйством, теперь, когда нашей любимой Мами больше нет.

Да, я сниму жилье. У меня остались сбережения после продажи своих работ на выставках и в интернет-магазинах. Я все еще получала заказы, и если раньше это было просто хобби, приносящее прибыль, то сейчас это станет нашим с Чезаре хлебом.

— Поезжай в Палермо, Лука. Похороним нашу Мами, и отвезешь меня в усадьбу Сальваторе.

Кивнул, не задавая лишних вопросов, а я посмотрела в окно, продолжая сжимать букет желтых роз, обвитых черной лентой. На мне длинное траурное платье. Из венецианского кружева с шелковой подкладкой, лицо закрывают темные очки, голова покрыта кружевным платком, крепко обвязанным вокруг шеи.

На кладбище не было никого кроме меня и Луки. Могильщики при нас опустили гроб в яму, закопали и поставили временный деревянный крест. Я бросила горсть земли, молча глядя на табличку с именем. Слез не было. Какая-то удивительная сухость в глазах, внутри и даже в сердце.

Перед глазами мелькают картинки из прошлого, где Мами приносит огромный пирог с десятью свечками и хлопает в пухлые черные ладоши, когда мне удалось эти свечи задуть.

— Маленькая синьорита не должна таскать конфеты в постель и есть шоколад посреди ночи.

— Когда мне снятся кошмары, шоколад снимает стресс.

— Вот станете такой, как Мами, и не оберетесь стресса на всю жизнь. Никто на вас не женится на такой толстой.

— Ма…а у тебя был муж и ребенок?

— Был и муж, и сын…

— А где они?

— Там. — показала пальцем наверх. — Господь Бог забрал их. Он всегда самых лучших забирает раньше всех.

— Как забрал? Почему?

— Забрал и все. Мами не любит вспоминать об этом. Взамен Господь дал мне вашу маму и вас. И мне больше ничего не нужно. А когда придет мой час, мы встретимся с моим сыном и с Джорджем.

Я положила желтые розы на бугор и снова посмотрела на крест.

— Ты встретила их там, Мами? Они теперь в твоих объятиях и склонили голову на твою грудь, а ты перебираешь им волосы, как когда-то мне в детстве? Ооо, Мами, как же я им завидую. Я буду ждать тот день, когда тоже смогу встретиться с тобой.

***

Меня пропустили без слов, и теперь я медленно поднималась по широким ступеням лестницы наверх. Я не знала, что скажу ему, не знала, как выживу после всего этого унижения, как смогу смотреть на своё отражение в зеркале, но самое важное, чтобы мой сын был жив и вышел из тюрьмы. С тех пор, как он родился, меня уже не волновала я сама и собственная жизнь. Я жила для него и ради него… И лишь возвращение Сальваторе встряхнуло меня, подняло из могильного холода, в котором я себя похоронила, и дало сделать глоток воздуха…чтобы снова похоронить под гранитом презрения, потопить в океане ненависти.

Рука в черной перчатке скользила по гладким перилам. Лестница казалась невероятно огромной, и в то же время она очень быстро закончилась.

Меня провели в торжественную залу, распахнули передо мной дверь и тихо затворили за моей спиной.

Он играл в бильярд. Сам с собой. Одет в белое. Никогда не видела его в белом… Это вызов трауру? Ведь у него вчера умер брат. Он же наверняка знает о смерти Марко. На меня не смотрит. И не посмотрит. ОН свои условия огласил. Идти и о чем-то умолять, не выполнив их, бесполезно. Отчаяние затопило до такой степени, что казалось, я вся превратилась в оголенный нерв.

Но вопреки моим мыслям Сальваторе обернулся и прокрутил в руках кий, осматривая меня долгим взглядом, и снова наклонился к столу, чтобы подбить шар, который отлетел в лузу. Я сняла зубами перчатки, при этом не переставая идти к нему через огромную залу. Если такова цена, я ее заплачу…пусть потом я превращусь для самой же себя в мусор, но я ее заплачу.

О, как бы я хотела, чтобы все было не так… Чтобы мы просили друг у друга прощение, чтобы он обнимал меня и целовал мои волосы, чтобы шептал о том, как скучал по мне все эти годы, а я бы цеплялась за его плечи и выстанывала его имя, я бы плакала и говорила о том, как безумно сильно любила его…люблю и буду любить, даже если мы никогда не будем вместе.

Но это лишь мои мечты. Они никогда не исполнятся. Никто из нас не прошепчет «прости», никто из нас не скажет «люблю». Между нами столько крови и смерти, что эти слова давно в них утонули.

Снова посмотрел на меня и опять подбил шар, оперся на кий и облокотился на край бильярдного стола. Высокомерно задрал подбородок. Наслаждается. Я буквально кожей чувствую флюиды триумфа, исходящие от него, и собственные ломающиеся кости…потому что я буквально вижу себя под подошвами туфель Сальваторе. Как он тщательно вытирает их об мое тело… Подошла почти вплотную. Пальцы развязали черный платок, дали ему сползти с головы и упасть пятном на мраморный пол. Молчит. Смотрит на меня, выжидая, постукивая кием об пол.

Сняла очки, бросила на зеленый бархат и принялась расстегивать пуговицы на платье. Одну за другой, не отрывая взгляд от его черных глаз с этой невыносимой золотой каймой, которая кажется вспыхнула пламенем. Стянула рукава платья, обнажая плечи и грудь, прикрытую шелком нижнего белья. Вздрогнул, посмотрев вниз, увидела, как дернулся его кадык и сжались челюсти. И меня окатило волной его похоти, она отдалась во мне резонансом и заставила напрячься всем телом.

— Прости…отказ не принесла…но, думаю, тебя удовлетворит, что я теперь вдова, и я готова ползать у твоих ног…

Хотела опуститься на колени, но он вдруг схватил меня за локти и привлек сильно к себе. Какое-то время смотрел мне в глаза. Просто молча смотрел в глаза, и на глубине его зрачков я видела адский всплеск боли. Как будто у него сейчас в сердце торчало лезвие, как будто он вот-вот заорет в агонии, и я оглохну от его крика. Но он не заорал, а хрипло выдохнул мне в лицо.

— Мне это больше не нужно. Уходи, Вереск…Просто уходи.

Нееет, нет он не может меня прогнать. Не сейчас…о, боже, только не сейчас….

— Он не написал…он просто не успел…я разденусь, я буду целовать твои туфли и сапоги, я сделаю все, что ты захочешь…спаси моего сына…спаси его от мести, выплати долг, и я всю жизнь буду возвращать его тебе, как ты захочешь.

— Я больше ничего не хочу, Вереск…Отхотел. Уходи.

Я все еще пыталась стать на колени, но он не давал. Цепко держал меня за талию… Потом вдруг тронул мое лицо, плечо, на котором остались пальцы Марко и багровые кровоподтеки от ударов. Скривился, как от боли.

— Иди…ты свободна…

Отпустил, но я вцепилась теперь уже сама в его руки.

— Пожалуйстааа, не надо. Слышишь, не надо. Спаси его…он же совсем ребенок, у него вся жизнь впереди. Мы уедем, если ты не хочешь нас видеть. Я увезу его в Россию. Куда-нибудь далеко…только спаси его. Он мальчик…он ещё такой юный, чистый, открытый… они же убьют его, достанут даже в тюрьме.

Я снова принялась сдирать лифчик, стягивать платье, но Сальваторе заломил мои руки за спину.

— Прекрати! Оденься и уходи! Я не хочу тебя видеть! Слышишь? Я не хочу тебя видеть! И не только… я просто больше не хочу тебя! Все! Все закончилось! Иди!

— Нетнетнет, ты не можешь быть так жесток…нет….Послушай. Ооон, и правда, твой сын, ты не ошибся… я не соглашалась, не говорила, потому что поклялась Марко, что, если он вырастит моего мальчика, тот… тот никогда не узнает, что ты его отец…я обещала, понимаешь? Я поклялась жизнью моего ребенка!

— Я и так знал, что он мой сын! — снова дернул меня к себе. — Тыыы…сколько лет, сколько долбаных лет я дьявольски тебя любил, а ты…ты так меня и не узнала. В твоих глазах отражаюсь не я. Там живет чудовище, и я никогда там не видел себя. И не увижу… Я не хочу больше смотреть в твои глаза. Понимаешь? Я! БОЛЬШЕ! НЕ! МОГУ! СМОТРЕТЬ! В ТВОИ ГЛАЗА!

Оттолкнул меня от себя изо всех сил, так, что я пошатнулась, непроизвольно натягивая платье обратно, сжимая его на груди. Мне больно, как и ему. Мне хочется так же заорать…потому что в его глазах тоже никогда не было меня! Там…была шлюха, тварь, сука…но не Вереск, которая всегда его любила. А может быть, мы с ним оба слепые?

— Мой сын там один…они найдут способ достать его. Я больше ни о чем не прошу тебя…только о нем. Не смотри на меня…заклинаю, верни мне моего мальчика.

— Обернись! — Сальва ухмыльнулся и кивнул куда-то за мою спину, я резко повернула голову — Чезаре стоял в дверях и смотрел то на меня, то на Сальваторе. Он задыхается, как будто долго бежал. На его лице ссадина, и вся одежда в пыли.

— Чезареее! — закричала и хотела броситься к нему, но он остановил меня жестом, доставая пистолет из-за пазухи кожаной куртки и направляя в сторону Сальвы.

— Я сбежал от этих идиотов и прихватил у одного из них оружие…сбежал, чтобы убить и тебя тоже, дядя или кто ты там такой, и освободить мою мать навсегда!

Глава 18

Одно дыханье на двоих у нас с тобой.

Одно с тобой вдвоем сердцебиенье.

Ты для меня сильнее вдохновенья

Ты мое зрение, если б я ослеп.

Мой кислород и ядовитый дым

Моя агония и чудо-воскрешенье

Я для тебя, как крест за прегрешенья

Которые еще мы совершим.

Дыши со мной, мне дорог каждый вздох,

Который я глотаю вместе с болью,

Пропитанный насквозь больной любовью.

Дыши…я за один глоток скорей бы сдох.

(с) Сальваторе ди Мартелли (Ульяна Соболева)

Он сбежал от них, потому что они идиоты, потому что не надели на него наручники. Этот липкий ужас, который наводили на всех Мартелли. Одно их имя, и люди покрывались холодным потом. С одной стороны, берет гордость, а с другой, какое-то презрительное разочарование в том, что мир утопает в грязи, коррупции и лжи. И он — часть всего этого, он у истоков тех, кто порождает эту самую грязь.

— Ему пятнадцать, не дури.

— Посмотри на эти волчьи глаза. Он же отца своего завалил! Поднял гребаный пистолет и вышиб ему мозги… Понимаешь? Контрольный в голову! Не случайно. Это было не случайно!

— Не доказано. Поосторожней с мальчишкой, сам знаешь, кто нам голову отстрелит. Не лезь. Приказано мягко довести в изолятор, я и собираюсь это сделать. Нас двое. Мы что с ним не справимся? Притом с пушками. Так что не хер пацану руки крутить.

— С каких пор бандюки настолько застращали всех?

— Я жить хочу. У меня семья и у тебя тоже. Так что поосторожней с ним. Довезем, сдадим и забудем. Нас вечером в боулинг с женой пригласили, бери свою Нати и давай к нам.

Пока они спорили, он думал, кому из них врезать первому. Выбрал наугад. Завалил обоих, украл пистолет и выпрыгнул из тачки на ходу. Потом бегом через посадку, поймал такси и…в Палермо. Потому что знал, куда она поедет. К НЕМУ! К этому…который смеет считать себя его отцом. Все внутри бунтовало от этой мысли, съеживалось и сжималось. Пятнадцать лет его не было. Пятнадцать долбаных лет он сидел, потом шлялся по странам и городам, имел шлюх, наращивал свой капитал, женился и планировал уничтожить семью Чезаре. Планировал разрушить его жизнь, и никого не заботило то, что он сын… То, что, разрушив жизнь матери и … того ублюдка, который называл себя его отцом, Паук похоронит и самого Чезаре. Настоящий отец так бы не поступил… что мешало приехать и сказать правду? Сколько раз они оставались наедине. Чазаре бы выслушал, он бы понял. Возможно, был бы счастлив, что Сальва его отец. Но не вот так, не превратив все в руины. Паук спалил дотла жизнь Чезаре и Юли. И если он думает, что из пепла ему удастся выудить сыновью любовь и преданность, он очень сильно ошибается — из пепла он выудит только свою собственную смерть.

С момента, как пуля вылетела из пистолета и вонзилась в спину Марко, внутри парня что-то жестоко надломилось, что-то с хрустом разлетелось на осколки, и он ощутил себя так, словно с него содрали кожу. Сняли все защитные покровы, и вот он стоит обнаженный до костей и корчится от боли. Корчится от каждого слова, сказанного этой мразью… И вспоминает. Как будто картинками. Как однажды Марко оставил одного в охотничьем домике и вернулся только спустя сутки. Зимой. Мальчишка замерз, окоченел, буквально вмерз в лавочку. Возможно, он бы там и умер, но…что-то не сложилось. Марко придумал какую-то отмазку, что его задержали дикие звери, а от самого пахло спиртным и женскими духами. Он отогревал сына, просил не говорить матери. Оно забылось. Стерлось. Стало незначительным воспоминанием детства. Ведь тогда казалось, что Марко действительно испугался.

И еще картинки…цепочкой. Как когда-то, когда ему было всего десять, и он упал в воду…отец какое-то время стоял на берегу и не шевелился, смотрел, как Чезаре уходит под воду, слушал, как он кричит и зовет на помощь, и словно размышлял — помогать или нет. Пока не послышался жуткий крик матери, и Марко прыгнул в воду. Или, когда Чезаре исполнилось двенадцать, и из-за поворота выскочил грузовик…отец даже не одернул его от дороги, это сделал кто-то из охранников.

Жуткое, доводящее до безумия открытие — МАРКО ЖЕЛАЛ ЕМУ СМЕРТИ И НИКОГДА ЕГО НЕ ЛЮБИЛ! Марко…любимый папа, папочка, самый лучший, умный, красивый. Он ведь обожал его. Да, не так, как мать, но обожал. Он вырос с этим внутренним чувством поклонения своим родителям, с этим уважением, безграничной любовью и дикой преданностью семье. И для него предательство Марко стало убийством. Словно пуля из того пистолета попала одновременно в спину лжеотца и в сердце парня. Она убила маленького, доброго мальчика… точнее, те крохи, что от него оставались. И возродился Паук… Смешно. Еще один Паук. Знал бы, что того называли так же… никогда бы не признал эту кличку.

И нет…сожаления не было. Был шок, было ощущение пустоты, но не сожаление. Ради мамы Чезаре мог уничтожить кого угодно, даже убить себя самого. Пусть только попросит, пусть только ее жизни что-то будет угрожать, и он не задумываясь отдаст ей свою.

Потому что кроме него у нее никого нет. Потому что он ее защитник, он ее опора, он ее сын.

«— Ты — мой воин, ты мое счастье, мое солнце и моя жизнь, Чезаре. Никого кроме тебя нет. Ни отца, ни матери…Ты самый близкий и родной для меня. Я живу ради тебя, дышу этим воздухом для тебя. Понимаешь? Ты — моя жизнь! Частичка меня самой! Я не просто люблю тебя — я дышу моим мальчиком и надышаться не могу. Каких бы ошибок я не сделала…что б не натворила, только ради того, чтобы ты жил.

И целовала его холодные руки, после того, как тогда Марко выловил его из воды.

— А отец? У тебя ведь есть отец. Он тебя любит.

— Запомни, сынок. В тот момент, когда у женщины появляется ребенок, больше никто и ничто не имеет значение. Она продаст, убьет, предаст любого ради своей кровиночки. Нет любви сильнее, чем любовь матери к ребенку, нет преданности фанатичней, нет более слепого обожания. У меня есть ТЫ. А все остальные просто часть моей жизни. Если их не станет, я выживу ради тебя… Если не станет тебя…их будет недостаточно, чтобы я смогла дышать этим воздухом без моего мальчика. Пообещай мне…пообещай, что всегда будешь со мной.

— Обещаю, мама. Я никогда от тебя не откажусь и никогда тебя не оставлю. У меня есть ТЫ. А все остальные просто часть моей жизни».

И никогда Чезаре не усомнился в ее словах и никогда не видел в ее глазах никого, кроме себя самого. А потом появился ОН…как дьявол просочился из темноты в их общее счастье и создал там Хаос. Да, Чезаре заметил, как мать на него смотрит. На Сальваторе ди Мартелли. Но не мог предположить, не мог даже подумать…и лишь потом понял каждое значение ее взгляда и понял, зачем ОН приехал… Сальва приехал уничтожить его мать. А значит, он прежде всего ВРАГ. Он человек, которого Чезаре должен уничтожить и освободить Юлию.

И сейчас он это сделает… Освободит. Хуже уже не будет, его и так посадят за убийство отца…ЛЖЕОТЦА! У них нет денег на адвокатов и на выкупы. Вот этот…он же все отобрал. А значит, можно отсидеть и за два убийства лишь бы мама была свободна…Ради нее он умрет, если понадобится. Уничтожит и разорвет каждого, кто слово о ней плохое скажет, и Паук номер один пожалеет о том, что посмел ее тронуть, о том, что посмел заставить ее плакать и унижаться, о том, что позволил себе ее оскорбить.

— Мой сын там один…они найдут способ достать его. Я больше ни о чем не прошу тебя…только о нем. Не смотри на меня…заклинаю, верни мне моего мальчика.

Как она льнула к нему, как хватала его за руки и подносила их к своему заплаканному лицу. Как унижалась перед этим… От одной мысли кровь в венах бурлила и закипала. Не стоит он унижений матери. Не стоит того, чтобы она вот так перед ним.

— Обернись! — Сальва ухмыльнулся и кивнул на Чезаре, который стоял в дверях и смотрел то на мать, то на Сальваторе. Он задыхался, как будто долго бежал. На его лице ссадина после падения с машины копов и вся одежда в пыли. Сколько отчаяния на лице матери, сколько боли, как опухли от слез ее глаза.

— Чезареее! — закричала мама и хотела броситься к нему, но он остановил ее жестом, доставая пистолет из-за пазухи кожаной куртки и направляя в сторону Сальвы.

— Я сбежал от этих идиотов и прихватил у одного из них оружие…сбежал, чтобы убить и тебя тоже, дядя или кто ты там такой, и освободить мою мать навсегда!

Сальваторе выпрямился и похлопал в ладоши. Как он умел все обратить в фарс, свести на нет, уронить в грязь, выставить человека ничтожеством.

— Какое прекрасное и, самое главное, благородное решение! Я горжусь тобой, сын!

— Не говори! Не называй меня сыном! У меня нет отца! Есть только мать! И я пришел, чтобы защитить ее честь и заставить тебя умолять ее о прощении, и может быть, тогда я сохраню тебе жизнь.

Сальваторе усмехнулся, сложил руки на груди и нагло посмотрел на Чезаре.

— Просить прощения у кого? У женщины, которая уже через месяц после моего исчезновения согласилась стать женой другого? У женщины, которая валялась в постели с моим братом?

— ЗАТКНИСЬ!

— Дай мне последнее слово, малыш. Я заслужил хотя бы его за пятнадцать лет молчания. Да и приговоренным всегда дают последнее слово. Ты же такой честный, такой справедливый.

— Говори свое последнее слово, но если оскорбишь мою мать, ты получишь пулю между глаз!

— Какая любовь…Даже в этом ты похож на меня.

Сделал шаг к Чезаре, а тот сильнее сжал рукоять пистолета.

— Лев мой, не надо. Опусти пистолет. Давай уйдем отсюда. Давай…пожалуйста.

Голос матери пробивался сквозь марево безумной ярости, обиды и ненависти.

— Когда-то я точно так же защищал свою…от отца. Дрался с ним…получал по шее, по ребрам, сидел в яме, но бросался каждый раз, когда Альфонсо ди Мартелли смел повысить на нее голос.

Казалось, Сальваторе совершенно не заботит наставленный на него пистолет, он прошел мимо Юлии и приблизился к сыну еще на несколько шагов.

— Тогда она была единственной женщиной в моей жизни. Я обожал ее. Боготворил. Кто-то молился святой деве Марии, а я молился моей маме… А потом ее не стало. Я мог бы прыгнуть на дно ее могилы и свернуть себе там шею, но маленький Марко кричал и плакал…маленький, больной Марко остался один, а мама перед смертью просила меня позаботиться о нем. Просила не бросать ее малыша. И я заботился. Как умел. Как может заботиться пацан о младшем брате…брате…

Чезаре раздражало, что его голос так действует на него, раздражало, что Сальва не боится, что в его глазах та дьявольская гордость и высокомерие, что он приближается к парню и…и самое противное — Чезаре дико, безумно интересно все, что он говорит. Как будто приоткрывает завесу того, что так долго от него скрывали.

— А потом мы оба встретили ее. Маленькую девочку с сиреневыми глазами и сердцем из льда. Она читала тебе в детстве сказку про Снежную Королеву?… В нашей сказке Кай и Герда поменялись местами, и я так и не смог растопить айсберг под ее хрупкими ребрами. Я убивал ради нее, резал, колол, стрелял. Искал ее у черта в бездне, наврал всем, что ее кровь может спасти Марко, и держал возле себя, чтобы ее не убили по закону омерты, женился на ней вопреки воле моего отца… Но она так и осталась холодной расчетливой сукой, которая легла под моего брата …

— ЗАТКНИСЬ! ОНА НЕ ЛЕГЛА! НИКОГДА НЕ ЛЕЖАЛА ПОД НИМ! ОНА СВЯТАЯ! Понял? СВЯТАЯ! Ни разу Марко не дотронулся до нее!.. Когда бил ее, когда хотел взять силой перед тем, как я прострелил ему башку…он сказал, что он…она хранила верность ТЕБЕ! Будь ты проклят, и я не дам. не дам тебе уничтожить ее! Ты…сдохнешь вместе с ним!

Пока говорил, глаза Сальваторе ди Мартелли расширялись, становились черными и мрачными, как самая глубокая бездна.

— Ложь!

— Правда! Он говорил долбаную правду! Вы оба не достойны ее! Вы оба издевались над ней! Я..

— Нет! Чезаре! Нет!

Почувствовал, как ледяные пальцы Юлии впились в его запястье.

— Не надо. Он же твой отец…он не знал…он просто зол…не надо. Давай уйдем, мой Цезарь, давай уйдем. Опусти пистолет.

Но он не мог остановиться, его трясло, его колошматило от сумасшедших эмоций.

— Не отец…НЕТ! Отец бы так не поступил! Уйди, мама! Он не успокоится! Он одержим! Он оскорбил тебя!

— Чезареее, не надо!

— Давай, малыш! Заверши этот фарс! Поставь все точки над и!

Проклятый подначивающий голос.

— Не слушай его…ты ведь другой, ты добрый, мой мальчик, ты…ты другой. Не стреляй, заклинаю тебя…не убивай его.

Ее голос, ее мольбы, один взгляд на ее умоляющие сиреневые глаза, на ее красивое лицо и снова на НЕГО. Продолжает усмехаться. Смотрит то на Чезаре, то на Юлю. Смеются только губы, а глаза все такие же страшные, безумные, и Чезаре кажется, он смотрит в зеркало на себя самого.

— Не надо…, — горячо шепчет мать, — пожалуйста… выстрелишь и убьешь нас обоих…я люблю его…сын…слышишь? Я его люблю! Я простила, и ты прости!

Перевел взгляд с ее лица на лицо Сальваторе, и внутри что-то кольнуло, увидел, как черные глаза напротив полузакрылись, как от боли…всего на мгновение, всего на секунду. Но ее хватило, чтобы рука дрогнула, чтобы слегка опустилась в сомнении.

— Поклянись, что исчезнешь, поклянись, что оставишь нас в покое, что перестанешь ее преследовать и забудешь о нас, и я позволю тебе уйти!

Мама цеплялась за его руку, но он отталкивал ее. Это нужно прекратить. Нужно, чтобы все закончилось здесь и сейчас. Пусть пообещает отстать. Пусть даст им с мамой жить спокойно и катится ко всем чертям!

— Оставить? Нееет…как я могу ее оставить? Давай это сделаешь ты! Все закончишь прямо сейчас! У нее на глазах. Вереск, помнишь? Я обещал тебе, что так и будет…пистолет почти в твоих руках. Скажи ему — пусть стреляет!

— Нет! Чезаре! Не надо! Посмотри на меня! Не слушай его…он безумец!

— Но это никогда не закончится! Он же говорит, что никогда!

— Никогда, мальчик…поверь, никогда не закончится! Так что давай! Я ее не оставлю! Я ее достану из преисподней! Я буду преследовать ее до последнего вздоха! Только смерть…слышишь? Чезаре! Только смерть! СТРЕЛЯЙ!

Он сам не понял, как вскинул руку снова, прицелился и нажал на курок.

Она появилась перед ним не просто неожиданно, а как будто вынырнула из марева. Расплылась светлым силуэтом, перехватив дуло пистолета и направив в себя. И, раскинув руки, начала падать назад, широко распахнув глаза, в которых отразился он с дымящимся пистолетом в руке, ошалевший от дикого ужаса и непонимания, что происходит.

Его адский и ненормальный крик

— МАМААААААААА!

Слился с таким же сумасшедшим

— Верееееск! НЕТ! — такого страшного вопля Чезаре не слышал никогда в своей жизни. Он не знал, что люди могут вот так орать, как подстреленное животное. Так орать, что кажется, все внутри надорвалось.

Он подхватил ее раньше, чем Чезаре опустил пистолет. Подхватил обеими руками, не давая упасть на землю, и парню было слышно, как тот задыхается, как что-то шепчет и снова кричит это невыносимое «Вереск», как свидетельство того, что между ними было, как свидетельство того, что…именно он имеет на мать Чезаре все права, что именно он, и правда, есть его отец.

— Я…я бы не выстрелил в него…, — бормотал Чезаре, — я…в землю…я напугать я…МАМАААА…зачем? Зачем ты это сделала, мама?

А в голове ее голос:

«Не надо…, пожалуйста… выстрелишь и убьешь нас обоих…я люблю его…сын…слышишь? Я его люблю! Я простила, и ты прости!»

Она предпочла умереть…но не дать убить ЕГО. Это же так дико!

— Мамаааа, зачем?

Взрывая своим криком замогильную тишину, в которой глаза, остекленев, смотрели, как Сальваторе держит ее на руках, как что-то кричит, как прижимает к себе и опускается с ней на колени, убирает волосы с ее лица, трогает шею двумя пальцами, проверяя пульс. И Чезаре видит, как его лицо исказило болью, как он кривится, корёжится от страданий. Стоит над ней на коленях и трясется всем телом.

И парню страшно…он боится, что увидит на лице Сальваторе еще большую боль, боится, что тот заорет снова, и тогда Чезаре сойдет с ума.

— Мааа…маааа, — шепчет синими губами и не может пошевелиться, не может даже вздохнуть. Он покрывается ледяным потом, затем горячим и липким, и снова ледяным. Его ужас пульсирует, как будто ожившее чудовище, и разрывает его на части.

— Вереск…, — Сальва трогает ее щеки, ошалело целует руки, ощупывает ее тело, — скажи, что тебе больно? Вереск! Открой глаза и скажи. Скажи хоть что-то, маленькая моя. Ты же дышишь… я вижу, я чувствую, как ты дышишь. — разве голос Сальвы может звучать так нежно, как будто говорит с маленьким ребенком? И от этого больно и страшно втройне. Он видит ужас на лице этого сильного мужчины, видит, как тот шатается, словно пьяный, как сходит с ума.

Сальва раздирает платье и вдруг с облегчением выдыхает… Хотя Чезаре не понимает почему. Ведь там воспаленное отверстие под ключицей, и из него сочится кровь… и ему страшно. Это сделал он… Он выстрелил в нее.

Откуда-то бегут люди, но Сальва смотрит на них безумным взглядом, и они не смеют приблизиться. Он хватает мать на руки и бежит с ней в сторону дома, потом оборачивается на Чезаре.

— Со мной! Идем! Быстро!

Сердце парня сжимается все сильнее. От панического страха его грудь сдавливает приступами удушья, но он бежит следом за Сальваторе. Ничего более жуткого он в своей жизни никогда не испытывал. Его губы шевелятся, и он беспрерывно шепчет «мама…мамочка…мама».

За ним в дом, следом. Не понимая, куда идет и зачем. Видит, как тот вбежал на кухню и смел все рукой с кухонного стола, укладывая там Вереск.

— Не стой…дай нож.

Не совсем понимая, что тот собирается делать, послушно схватил нож.

— Беги к бару, там есть бутыль с бренди…твой дед сам его делал. Неси сюда.

— Скорая…надо скорую.

— Пока доедут, может быть поздно…и…они вызовут полицию. Тебе сейчас ни к чему.

— Но…она истекает кровью, она ранена…ты…ты убьешь ее?

Развернулся к сыну с дико вращающимися глазами, схватил одной рукой за шиворот и зашипел.

— Я скорее выдеру себе сердце голыми руками, чем убью ее, понял? Нож неси. Будем доставать пулю…она скользнула по медальону и не попала в сердце. Она здесь, вверху. Ее надо достать.

Чезаре смотрел на них, широко раскрыв рот, задыхаясь и чувствуя, как вся его одежда промокла от холодного пота, смотрел, как Сальва наклонился над матерью, как приподнял ее одной рукой за плечи и ввел лезвие в рану.

Глаза Юлии с всхлипом распахнулись, она широко открыла рот и застыла, вцепившись взглядом в Сальву. Если бы она закричала, Чезаре не было бы настолько больно, как от ее немого стона и от этого взгляда…не на сына, а на мужчину. До этого времени совершенно чужого мужчину, но ОНА смотрела на него так, как будто бы в нем пульсировала ее собственная жизнь. Никогда Юлия так не смотрел на Марко. И…никогда бы не посмотрела. Чезаре знал на каком-то подсознательном уровне, что вот так смотрят только один раз в жизни и только на одного человека.

— Я ее достану. Смотри на меня, малая, и не шевелись. Я ее достану, и все будет хорошо. Ты мне веришь? Ты падаешь — я ловлю, помнишь? Ты никогда не упадешь на землю… Сейчас мы упадем вместе.

Ее взгляд не отрывался от его лица, и из глаз катились слезы… она трогала другой рукой его щеку, трепала его густые волосы, пока он извлекал из ее тела пулю и… тоже смотрел…так смотрел, как будто она его воздух, как будто бы он дышит вместе с ней и вместо нее. Как будто вся ее боль отразилась на его лице, в его черных глазах. А ведь он ее любит. Чезаре отчетливо это осознал прямо сейчас. Сальваторе ди Мартелли безумно любит его мать.

— Да…вот так… Это месть, малая… помнишь ту вилку? Пришел час расплаты, и теперь я потыкаю в тебя лезвием. Тшшшш…смотри мне в глаза. Еще немного. Я ее нащупал…моя терпеливая девочка. Ты можешь кричать.

— Я…напугаю Чезаре.

Сальваторе смеется, не отрывая взгляда от лица Юлии.

— Куда уж больше…ты и так его напугала. Глупая девочка. Моя маленькая глупая девочка…ты сумасшедшая девочка.

Окровавленные пальцы кидают пулю в тарелку, и Чезаре с пылающими щеками выдыхает от облегчения. Ему казалось, это внутри его мяса копаются сильные длинные пальцы, и это он готов извиваться и корчиться от боли вместо матери. Он бы с радостью взял это все на себя.

— Вату смочи бренди и давай сюда.

Прикладывает к ране вату и тут же накрывает губы Юлии своими. Чезаре резко отвернулся, но все равно увидел их отражение в стеклах шкафов.

— Тшшшш…вот так…

Большие руки Сальвы гладят ее по волосам, по спине, баюкают, укачивают, второй рукой он швыряет сотовый Чезаре.

— Найди номер Араманто. Скажи, чтоб немедленно выезжал ко мне. Это врач.

И парень подчинился, беспрекословно, как робот, не прекращая смотреть на мать, которая сцепила свою руку с рукой Сальваторе.

Ее пальцы побелели, но и его пальцы были такими же белыми, и Чезаре не представлял, с какой силой они сдавили руки друг друга.

Потом приехал врач, и Сальва унес Юлию наверх. Чезаре остался внизу. Там, на той кухне возле стола, перепачканного кровью. Его руки дрожали, и эта дрожь никак не унималась.

Он смотрел пустым взглядом на стол и все еще видел этих двоих, впивающихся друг в друга сумасшедшими взглядами… Она закрыла ЕГО собой. Вот так просто взяла и закрыла… Какой должна быть любовь, чтобы сделать это? И разве это любовь? Чезаре представлял ее совсем другой. Нежной, щемящей, ласковой, а не звериной и бешеной, сметающей все на своем пути.

Протянул руку и взял медальон — застывший в смоле цветок вереска, как будто в слезе, раздавленный и счесанный пулей. Палец автоматически погладил выемку…если бы не медальон, пуля бы разорвала ей сердце. Самое жуткое, что она этого хотела, она развернула пистолет на себя. И перед глазами снова и снова ее лицо, раскинутые руки и эти глаза с его собственным отражением.

— Что? Горюешь об упущенном шансе пристрелить меня?

Вздрогнул и обернулся, все еще чувствуя онемение во всем теле. Сальваторе стоит в дверях с сигаретой в зубах, с закатанными рукавами все еще окровавленной рубашки. Вошел на кухню, отодрал зубами пробку с бренди и сделал несколько глотков.

— Тебе не дам, ты еще мелкий. Не расстраивайся. Когда-нибудь подрастешь и завершишь начатое. У тебя вся жизнь впереди.

Посмотрел на медальон в дрожащих руках Чезаре.

— Я подарил его ей, когда мы были еще совсем юными. Сам сделал из эпоксидной смолы и проволоки. Она его не носила. Никогда. Она меня слишком ненавидела, чтобы его надеть…Видимо, сегодня думала, что это станет еще одним бонусом для моего решения насчет твоего спасения…

Он прошел по кухне, взял стул и, развернув его спинкой вперед, уселся сверху.

— Хватит трястись. Выпей воды и расслабься. Она спит… Врач вколол ей обезболивающее.

Чезаре положил медальон на стол, но так и продолжил стоять, не глядя в глаза этому человеку. Он еще не понимал, что именно чувствует…он вообще ни черта не понимал. Как будто слепой котенок, вышвырнутый на улицу под колеса машин.

— И…что будет теперь?

— Ничего не будет. Тебя уже оправдали. Суд — это чисто формальность. Мои адвокаты еще вчера взялись за это дело. Самооборона — вот версия защиты, и они прекрасно ее отработают, особенно учитывая кто ты. — помедлил и вдруг совершенно неожиданно спросил, — Почему ты его застрелил?

Чезаре отошел от стола к окну и оперся двумя руками о подоконник, глядя в тот самый сад и все еще видя перед глазами картину с падающей матерью….

— Он…бил ее. Орал, как всю жизнь ненавидел меня за то, что я твой сын. Рассказывал, как стоял у моей постели с подушкой и мечтал удушить…и бил ее. Ревел, что она никогда не подпускала его к себе, что она искалечила ему жизнь, что она…Я не мог поступить иначе… я сам не знаю, какого черта сделал именно это. Не оттащил его, не вмазал ему, а выстрелил в него…а потом еще раз в голову, чтобы точно знать, что он сдох. И в этот момент я понимал, что сделал бы это снова. Мысленно я продолжал нажимать на курок. Мысленно я всадил в него сотню пуль и не мог остановиться. Сидел в камере и представлял, как…как продолжаю стрелять в его лицо. Что со мной не так? Аааа, что со мной, черт возьми, не так?

Сзади послышались шаги, и дым от сигарет стал отчетливей.

— Ты все правильно сделал. Я бы на твоем месте поступил точно так же. Ты…просто слишком похож на меня.

— А я не хочу быть похожим…не хочу! Собой хочу быть! Он воспитал меня, он…никогда не говорил мне плохого слова, он…любил меня. Я думал, что он любил меня. Всю жизнь считал…что он мой отец, верил ему, поворачивался спиной. А он…все это время думал о моей смерти! Как с этим жить дальше?

— С чистой совестью. Он играл для тебя спектакль так же, как и играл его в свое время для меня. Я тоже думал, что мой брат меня любит…а он медленно и уверенно натачивал нож, чтобы всадить мне его в спину. И всадил. Так что здесь было — либо ты его, либо он тебя. Ты выбрал правильный вариант.

— Но… я мог просто ударить его, вышвырнуть, не дать приблизиться к матери…а я его убил.

— Угрызения совести — это не про Мартелли…ты не убил его. Ты уничтожил опасную и бешеную мразь, которая рано или поздно довершила бы задуманное.

— Я — убийца! Я…жуткий убийца! Я должен сесть, понимаешь? Сесть и понести наказание! Я хотел убить тебя, я выстрелил в свою мать! Кого еще я захочу убить завтра? Я…чудовище!

Сильные руки развернули его к себе и рывком прижали к груди. Это было молниеносно быстро и настолько неожиданно, что Чезаре не успел увернуться. А когда ощутил, как эти руки сдавили его плечи, как щека прижалась к мощным мускулам, разревелся, как ребенок. Потому что…потому что Марко никогда его не обнимал. Говорил, что телячьи нежности — это бабское, и что мать слишком его балует. Но в том, как руки Сальваторе сдавили его плечи, не было ничего нежного. Это было грубо и сильно… и в то же время вдруг стало легче. Как будто отпустило. Как будто перетекло из тела Чезаре в тело этого властного уверенного в себе безумца.

— Ты не убийца…ты не чудовище…ты просто потерянный, испуганный мальчик, который защищал свою мать. И правильно делал. Настоящий мужчина должен защищать того, кто слабее, защищать свою семью. Я бы на твоем месте сделал то же самое. Все. Проехали. Успокойся и возьми себя в руки. Ты жив, твоя мама жива. Вот и береги, и защищай ее дальше, как делаешь это сейчас. Вы сегодня вернетесь домой. Этот дом принадлежит вам. Все, что в нем — ваше. Все деньги заработанные Мартелли остаются с вами. Долг семье уплачен вдвойне. Спокойно живите дальше. Никто не посмеет вам предъявить.

— А ты?

Спросил, отодвигаясь, пряча лицо и отворачиваясь снова к окну. Чувствуя какой-то стыд и неловкость. В мозгах все еще другой отец….в мозгах полная каша и непонимание происходящего.

— А я? Я солгал…я больше не потревожу вас. Ни тебя. Ни твою мать. Я сегодня улетаю, вернусь через пару дней, чтобы окончить здесь все дела и…отправлюсь дальше гулять по миру.

— Но твой дом тоже здесь!

— Ошибаешься, малыш. Дом там, где тебя ждут…там, где твоя семья. Дом — это люди, которые тебя любят. У меня здесь нет дома.

Прозвучало адски горько и обреченно, и их взгляды встретились. Четыре черные бездны с золотой каймой, одинаково мрачно глубокие, одинаково безумные и подернутые дымкой отчаяния.

— Прошу прощения, что потревожил…Синьора проснулась.

Кто-то из слуг Сальваторе тихо постучал возле двери.

— Иди к матери, малыш. Вам надо поговорить. Убедись, что с ней все в порядке, и отпусти то, что тебя гложет. Жизнь продолжается…хоть она и та еще сука, но она женского пола. А все, что женского пола, Мартелли могут легко нагнуть впереди себя.

Подмигнул и снова отпил бренди, провожая Чезаре взглядом.

— Пол, выгони машину из гаража и отнеси мои вещи.

Глава 19

Я не писала так давно

Не говорила, что я очень

Шифруя чувства между строчек

Что я всегда и все равно

Что я отравлена, больна

До безобразия безумна

Конечно это безрассудно

Что ты меня глотком до дна

Что я так дико и ужасно

Совсем без гордости всегда

Но тешит, что не я одна

По краю бритвы так опасно

Злорадно ухмыльнется счастье

Ведь шрамы-близнецы кровят

Не только на моих запястьях

(с) Ульяна Соболева

Я ходила по своему огромному дому и смотрела, как выносят все, что принадлежало Марко. Мне нужно было избавиться от малейшего воспоминания о нем. А еще меня преследовала мысль о том, что я не могу здесь больше жить. Этот дом, который я любила, оказался пристанищем лживого лицемера-убийцы, который все это время издевался надо мной, притворяясь прекрасным мужем и хорошим отцом.

— Думаешь, ты нужна Сальве? У него таких, как ты, была сотня. Он менял их, как перчатки. Трахал даже при мне, предлагая разделить с ним трапезу. Вот о ком ты страдаешь.

— Ложь. ложь, он же был все время со мной.

— Не был, даже в Шанхае съездил к знаменитым китайским шлюхам и меня с собой звал. Так что он просто бросил тебя и свалил. Меня оставил расхлебывать свои косяки, а тебя просто вышвырнул, как надоевшую тряпку.

— Но. но ведь ты искал его, правда?

— Конечно, искал. Это тебе он изменял, а не мне. Мне он по-прежнему мой брат, и я носом землю рыл, чтобы найти.

Я проследила взглядом, как вынесли пакеты с его одеждой.

— Куда эти вещи синьора?

— Сжечь. Вывезти за пределы усадьбы и спалить к такой-то матери.

— Хорошо. Как скажете…но ведь можно их отнести к церкви и…

— Пусть горят. Пусть исчезнет все, что принадлежало ему.

Закрыла глаза и прислонилась к косяку двери его кабинета. Здесь он говорил мне о том, что считает Сальваторе мертвым. Приехал, привез какие-то бумаги, выложил передо мной на столе.

— Мы нашли обугленное тело. Не могу утверждать, что это мой брат, но некоторые приметы совпадают. Да пойми ты, Вереск…

— Юля!

— Хорошо, Юля! Пойми! Его нет! Будь это иначе, мои люди давно бы нашли!

— Если бы его не было, я бы об этом знала!

— Бабские глупости.

— Раньше ты так не говорил и прислушивался ко мне.

— Время идет, и люди меняются. Я тоже меняюсь. Теперь я — капо и отвечаю за нашу семью и за огромное братство. Мне не до сантиментов, Вереск.

— Юля!

— Хорошо…хорошо, Юля!

Подошел ко мне вплотную и обхватил руками за плечи.

— Давай похороним прошлое и начнем все сначала. Три года прошло. У тебя сын, мой любимый племянник, которого я усыновил. Я бросил все к твоим ногам и брошу еще. Только скажи, чего ты хочешь, и все будет у тебя. Хочешь, открою счет на твое имя и сделаю миллионершей? Хочешь, одарю тебя бриллиантами? Хочешь, я куплю для тебя египетскую пирамиду?

Повернулась к нему.

— Не хочу…Я ничего не хочу, Марко. Спасибо. Дай мне открыть мою мастерскую и помоги организовать выставки.

— Хорошо. Я куплю для тебя целое здание.

— Не надо зданий. За домом есть сарай, просто отремонтируй его, я буду работать там.

— Хорошо.

Снова попытался обнять, склонился к моему лицу за поцелуем, но меня тут же затошнило, и я вырвалась из его рук.

— Почему? Почемууу?

— Потому что я не люблю тебя…потому что ты знал об этом, когда женился на мне.

— Но я надеялся!

— Зря. Мы можем развестись прямо сейчас.

Встретилась с ним взглядом, и мне стало жаль его…захотелось утешить, обнять.

— Нет, Юля…мы не разведемся. Я буду ждать. Наверное, еще слишком рано.

— Не жди. Этого может никогда не случиться.

— А я подожду. Я люблю тебя. Давно. Безнадежно и очень сильно люблю тебя.

В кабинете почти ничего не осталось кроме стола и детского рисунка Чезаре под толстым стеклом. Это он рисовал для Марко на день рождения.

Мужчина с тростью, женщина в сиреневом платье и мальчик с мячом. Это я, Марко и Чезаре.

Перед глазами возникло лицо покойного мужа и то, как он взял рисунок, как был рад ему, как подбросил Чезаре в воздух. И тут же это лицо заменило другое. Перекошенное злобой, похожее на адскую маску ненависти.

«— Убийцаааа — это ты…ты, а не Сальва, грязный и подлый убийца. Тыыыы!

Я зашлась в истерике, извиваясь и пытаясь вырваться, мне казалось, что я схожу с ума от отчаяния, боли, разочарования и бессилия.

— Дааа, это я. Все я. Все из-за тебя.

Он втащил меня в мастерскую и повалил на пол, нападая сверху, задирая подол моего платья.

— Нет, мразь! Из-за себя! Из-за твоей зависти! Ты все это делал ради себя!

Он накидывался снова, а я отталкивала. Мы сражались неистово, и он не смотрел на то, что я женщина, бил наотмашь по лицу, по груди, в живот изо всех сил так, чтоб нанести больше повреждений. Хватал и выдирал клочьями мои волосы, когда я пыталась бежать, и он снова опрокидывал меня на спину.

Сил почти не оставалось. Я хрипела и ослабла от долгого сопротивления.

— Остановииись, Маркооо…Ради Чезаре…пожалуйста, подумай о сыне…

— Никакой он мне не сын! И никогда им не был! Ооооо, как же я его ненавидел с момента, как узнал, что он живет в твоей утробе! Я… — он разодрал все же корсаж моего платья, — я подписал все бумаги о разводе и отказался от твоего прикормыша! Слышишь? Наконец-то я могу сказать тебе правду! Я его ненавидел! Я мечтал, чтобы он сдох! И это чудо, что я не придушил его в колыбели! Ты всегда любила моего брата и его ублюдка! Их да, а меня НЕТ! Тварь!»

Когда он рычал мне в лицо эти ужасные слова, я вспомнила, как Чезаре упал в воду…как я выбежала к нему и увидела стоящего словно изваяние Марко. Он просто стоял и смотрел… но едва я закричала, и он бросился спасать сына…МОЕГО СЫНА. А если бы я не вышла? Если бы в тот момент меня отвлекли слуги, дела, кухня… Он дал бы Чезаре утонуть? Сколько времени этот монстр проводил с моим ребенком. Как я не видела? Что застило мне глаза? Почему я верила этому человеку?

«Тебе просто хотелось кому-то верить. Тебе хотелось, чтобы был кто-то, на кого ты можешь положиться»… Это был голос Мами у меня в голове. Мамиии…он убил мою Мами. Сорвала рисунок со стены, разбила стекло и безжалостно оторвала от нас с Чезаре мужчину с тростью. Разорвала на меленькие кусочки и швырнула в урну. Даже здесь он не достоин находиться рядом с нами.

Мамии…она ведь сказала мне, что в ящике моего мужа есть что-то важное. Есть какая-то правда.

Шатаясь, пошла в комнату, все еще саднило плечо и болело в груди после выстрела. Прошла мимо спальни Чезаре и услыхала звуки гитары. Знакомая мелодия. Он уже наигрывал ее и раньше…тогда, вместе с Сальваторе. Эта прекрасная песня Джо Кокера про сына своего отца. Толкнула дверь кончиками пальцев и засмотрелась на своего мальчика. Как же он красив сейчас, словно сошел с картинки моих воспоминаний о Сальве. Такой же взъерошенный кудрявый чуб, профиль, капризно изогнутая нижняя губа и длинные пальцы на струнах.

Заметил меня и поднял голову. Долго смотрел мне в глаза.

— Я потерялся, мама…я не знаю, кто я, не знаю, что со мной. Не знаю, чего я хочу, не знаю, кто друг, а кто враг… Я хочу, чтобы ОН вошел в нашу жизнь, и в то же время боюсь этого. Не знаю, можно ли ЕМУ доверять?

Я медленно подошла к сыну и прижала курчавую голову к своему животу, зарываясь в волосы пальцами обеих рук. Он ужасно любил, когда я трогала его кудри.

— Ты не потерялся, мой лев. Ты просто оказался пленником лжи, на которую меня вынудил Марко и на которую я по глупости согласилась. Если бы я рассказала тебе всю правду…было бы иначе. Но разве возможно изменить то, что было? Я все сделала для того, чтобы ты был счастлив, но что-то я упустила…что-то пошло не так. Я настолько стремилась оградить тебя от боли и страданий, что в какой-то момент не поняла, что ограждаю тебя и от жизни. Я…так виновата перед тобой, сынок.

— Не правда! Ты ни в чем не виновата! Ты все делала правильно. Я бы поступил точно так же. Я много думал об этом, мама. Тогда, когда сбежал, и там в тюрьме. У меня было время подумать. И я представил себе, как ты осталась одна, представил себе, как мой от…как Марко умолял тебя не отказываться и обещал золотые горы. Он умеет убеждать. Я знаю. Я сам слышал. Сальваторе, он…он прямой, а оте…а Марко, он хитрый и подлый… Я ведь все вспомнил. Как он не вытаскивал меня из воды, как…как бросил меня одного в охотничьем домике замерзать и вернулся только утром. Я все вспомнил.

— О боже! Почему ты мне не рассказал!?

— Я забыл…я все простил ему. Я, как и ты, верил ему. Так что ты ни в чем не виновата… Это я виноват, что не смог тебя от него защитить и позволил ударить…виноват, что ты все эти годы страдала.

— Что ты! Я все эти годы была самой счастливой — ведь у меня есть ты!

— Ты…ты жила с нелюбимым ради меня. Что может быть ужаснее этого?

Я отвернулась к окну, продолжая перебирать его волосы. Ничто не может быть ужасней…может? Ждать человека, который никогда не намерен к тебе возвращаться, безумно жаждать того, кто никогда не станет близок настолько, чтобы…чтобы сказать, что любит…

— Он…он уедет насовсем…

— Кто?

— Дядя…Сальваторе. Он уедет из Италии. Разве это правильно, что теперь он возьмет и уедет?

Поднял на меня бледное осунувшееся лицо, и мое сердце сжалось. Как же он страдает после всего, что было, и в этом и моя вина. Никогда не забуду, как он вымаливал у меня прощение за выстрел. Как целовал мои руки и просил простить. Какая-то часть меня сходила с ума от жалости и искренне сожалела, что ему пришлось все это пережить… а другая часть понимала — иначе я бы и не поступила.

— Мама! Ты слышишь? Сальваторе уезжает!

Я его слышала…и в первый раз услышала тоже. В груди так сильно кольнуло, что казалось вся рана разошлась, и из нее засочилась кровь.

— Ты дашь ему уехать?

Мои руки сильнее прошлись по волосам сына, и я судорожно выдохнула. Разве я в силах остановить Сальваторе? Разве есть что-то или кто-то, способный противостоять этой стихии? Но…после всего сказанного нами разве есть дорога обратно? Мы сожгли друг друга дотла.

— Ты же его любишь!

И снова наши взгляды встретились.

— Сальваторе…он…не станет кого-то слушать. Если принял решение, никто и ничто его не остановит.

— Ты можешь!

— Ошибаешься…я последний человек, чье мнение он станет слушать.

«— Мами моя, держись, сейчас приедет скорая. Чезаре вызвал скорую. Тебя спасут, вылечат. Вот увидишь. Все хорошо будет. На меня смотри, Мами. Пожалуйста, не бросай меня.

Промелькнула мысль, что вместе со скорой приедет и полиция…и по законам, по всем проклятым законам не будет моему сыну оправдания ни со стороны правосудия, ни со стороны мафии. Все долги моего мужа перейдут по наследству к сыну…к Чезаре. Теперь он станет должником, и с него жестоко спросят. Его заставят заплатить кровью за каждую украденную монету…если только за него не поручатся и не вернут все долги.

— Птич…ка моя…пти…чка, — Мами гладила мои щеки, мои руки, — как вы…на маму…похо…жи… Я бы…еще деток ваших понян…чила.

Задыхаясь от слез, прижала ее пухлую руку к губам, целуя пальцы, которые ласкали моего сына, которые вырастили и выпестовали нас всех. Роднее всех родных мне моя Мами. Моя связь с родителями, с детством.

— Понянчишь…обязательно понянчишь. Не моих…а Чезаре…

— К …нему…иди…он твое спа…сение…иди…Любит тебя…он лю…бит…знаю.

Захлебнулась воздухом, застонала.

— Держись, Мами, держись, умоляю. Еще немного, слышишь сирены. Они едут и спасут тебя.

— Там…в спа. льне…вы. родка…в я…щиках…там…старый со…товый…послушай…Послушай его…там правда…послушай…

— Какой сотовый? Где?

— У Марко…»

Не договорив с сыном, я побежала снова в кабинет и лихорадочно перерыла все ящики стола Марко. Перевернула там все, но сотовый, о котором говорила Мами, так и не нашла. Я вывернула его шкаф, его ящики с обувью и даже коробки с обновками. Пусто. Ничего нет. Может быть, Мами бредила? Может, ей показался этот сотовый или привиделся. Она…ведь уже бредила.

Наверху послышался грохот. По лестнице что-то сносили вниз, и я бросилась туда, распахнув настежь дверь. Увидела, как вытаскивают комод из нашей спальни.

— Подождите. Постойте.

Судорожно схватилась за ручки ящиков, дергая их на себя, пока вдруг не увидела в самом последнем завернутый в целлофановый пакет свой старый сотовый. Настолько старый, что я с трудом его узнала…но узнала. Это же мой телефон. Он пропал еще в Китае. Я подумала, что его украли или выкинули.

— Что-то еще, синьора?

— Нет, нет. Все в порядке. Уносите.

Спустилась со ступенек, вышла из дома, побрела по тропинке к своей мастерской. Мне нужно было остаться одной, мне нужно было распаковать этот телефон и зарядить его там, где никто не увидит, насколько мне больно даже прикоснуться к нему.

Воткнула кабель в розетку и села в плетенное кресло судорожно сжимая руки и гипнотизируя сотовый сухими глазами. Как же я его искала, боялась, что Сальва будет звонить и не дозвонится. Марко тогда утешал меня, что у Сальвы есть и его номер телефона и многих других, что не дозвонится ко мне — найдет способ связаться иначе, но мне почему-то казалось, что он будет звонить именно мне.

Я тогда перерыла все, перевернула чемоданы и все свои вещи, но телефон пропал. Оказывается, все эти годы он лежал у Марко.

Сотовый зажужжал, пиликнул и включился. Я схватила его в руки и увидела, что на автоответчик пришло сообщение… Сообщение, которому исполнилось пятнадцать лет.

— Я люблю тебя, Вереск. Всегда любил. С того самого момента, как увидел впервые, и до своего последнего вздоха. И перед смертью хочу сказать то, что мог сказать давно, но…но не хотел оправдываться, не хотел выглядеть жалким идиотом.

Из глаз градом хлынули слезы, и я сползла с кресла на пол, открыв рот и глядя на это признание из прошлого…признание, которое никогда не слышала от него. Признание, за которое могла бы и сама умереть.

— Вас не должно было быть там… тебя и твоей матери. Для вас были куплены билеты в Италию, снят дом неподалеку от Палермо. Я все продумал и просчитал, я предложил твоей матери сделку — вашу жизнь в обмен на тебя. В обмен на ее согласие отдать тебя мне в жены и смириться с участью вдовы. Я сделал для тебя и для нее поддельные документы, я спланировал твой отъезд. Марко должен был передать послание, чтобы вы бежали из Чикаго. Я встречал тот самолет…в Риме… тебя там не оказалось. Не знаю, почему твоя мать приняла решение остаться… Этой помолвки не должно было быть. Вас там не должно было быть! Но… сейчас это уже не имеет значения…

Какие-то щелчки, голоса говорят на китайском.

— Сегодня меня казнят. Через пять часов меня отведут в какой-то бункер и пустят мне пулю в лоб. И знаешь, я сдохну самым счастливым ублюдком на земле, потому что у меня была ты. Потому что я познал смысл этой гребаной жизни. И он всегда заключался в тебе. Всеми моими помыслами владела ты. Каждый свой вздох я посвящал только тебе. Даже на том свете я буду вариться в котле и орать твое имя. Прощай, малая!

Я прослушивала эту запись снова и снова…снова и снова, глядя в пустоту как будто в свое прошлое и не представляя, что ему пришлось пережить.

Пальцы сами набрали его номер…с того старого телефона. Шли гудки, а я все слушала их и слушала, пока там вдруг не послышалось хриплое «да», от которого все тело пронизало электричеством и адской болью от тоски по НЕМУ.

— Я люблю тебя, Верзила. Всегда любила. С того самого момента, как увидела впервые, и до своего последнего вздоха. Приезжай ко мне…пожалуйста…я больше не могу без тебя.

А на том конце просто сбросили звонок…

Глава 20

Кроваво-белыми штрихами

С любовью страшной, как цунами

Необратимой…нежной, дикой

До безобразия многоликой….

Следами, шрамами, насильно

Не наспех тщательно, надежно

Сшивать сердца неосторожно

Уродливо и так красиво

До крика натянуть веревку

Впиваясь ржавыми гвоздями

Под кожу ломкой между нами

С изнанки набивать наколку

Молчанием, стоном, криком, болью

Без лишних слов и без признаний

Без клятв, без пафосных названий

По телу ласками и кровью

Болезнью, адом и проклятьем

Мы не зовем её любовью…

(с) Вереск (Ульяна Соболева)

На полу валялись осколки…все еще никто не посмел тронуть разбитую статую, которую Марко ударил молотком еще в тот день, когда мы вернулись из Палермо…Статую, так похожую на Сальваторе. Я смотрела на эти осколки, и мне казалось, что вот так же на миллионы осколков разлетелась и моя жизнь. Как будто разбил тот образ, который был далек от оригинала и молчал на мои слова ненависти, как и на слова любви. Был немым свидетелем моих падений в бездну, слез и молитв, чтоб все было иначе. Чаще всего я приходила сюда, чтобы не работать, а остаться с ним наедине… Иногда прижималась к нему лицом и скользила рукой между ног, выдыхая стоны в холодные скулы, выдыхая имя в холодные губы, отдаваясь призраку прошлого, вспоминая, как он меня…вспоминая, как хотела его всегда, даже когда трясло от ненависти и презрения.

И вот ничего не осталось даже от моего холодного любовника…даже он разлетелся в прах. Я опустилась на колени и принялась собирать эти осколки, складывать их в сторону, соединять вместе и рассматривать будто бы появившееся лицо, а потом…потом бросать на пол в понимании, что ничего уже не исправить. Разве я не получила ответ на свое признание? Разве меня не скинули в пропасть теми короткими гудками, которые отбивали пульс необратимости в том старом сотовом, который я разбила о стену с диким воплем отчаянного разочарования.

Мое люблю потонуло в бесконечности и множестве ненавижу…и не было услышано. А может, и не имело смысла. Ведь ОН предпочел уехать. У него ведь и жена имеется, о которой я совершенно забыла. Вот с ней и уехал. Зачем ему Вереск с кучей проблем, тараканов и шлейфом из прошлых ошибок. Может быть, и для него она умерла, может быть, настал день, когда Сальваторе ди Мартелли перестал искать вою Вереск и решил вышвырнуть ее из своей жизни.

Вереск…как долго я запрещала себе думать об этих цветах, как сильно они ассоциировались у меня с ним, а не с собой.

Это был истерический порыв. Не знаю, что на меня нашло. Я так давно не брала в руки глину и гипс, я не ваяла ничего так много времени, что мне кажется, мои руки забыли, как это делать.

Я пришла в себя, когда поняла, что пальцы лепят, они мнут глину, сдавливают ее в пласты, раскатывают и снова мнут. Я не знаю, что это будет. Не знаю, зачем размочила столько глины, зачем давлю ее в ладонях и смотрю застывшим взглядом, как растекается по гончарному кругу масса, как вначале складывается в подобие кувшина и под давлением моих рук снова превращается в ничто, как появляются очертания и тут же гибнут. От постоянно повторяющихся движений стало жарко. Кожу начало покалывать тонкими иголками поднимающейся температуры тела. Ноги жмут на педали, руки лепят и держат равновесие, а волосы упрямо лезут в лицо. Хочется сбросить с себя все и остаться почти раздетой. Чтобы стало прохладно, чтобы не так обжигало разочарование, не так мучила боль от осознания, что потеряла ЕГО навсегда.

Сбросила с себя свитер и юбку, осталась в тонкой майке, едва прикрывающей бедра, уселась на стул, вытирая капли мокрой глины с лица, отбрасывая косу на спину и снова собирая массу в шар. Когда-то я хотела сделать вазу, украшенную выпуклыми цветками вереска, я даже сделала ее…но так и не обожгла. Разломала в зачатке и бросила лепку на долгое время. Я ненавидела свои руки за то, что они снова и снова ваяют что-то, напоминающее о нем. Я начала продавать свои работы. То старого волка по кличке Смерч с веточкой вереска в зубах, то девушку на берегу реки в развевающемся платье, то чашки, украшенные тоненькими сиреневыми цветами, то вазы или миски, раскрашенные черным с тонкой золотой каймой у края. Чтобы я не делала, все…абсолютно все становилось реликвией, связанной с ним. Когда вещь покупали, ненадолго становилось легче, хотя я не могла понять, кому нужны мои однотипные работы в одинаковых тонах, ведь на выставки почти не приходили люди, только свои и то…на банкет по случаю открытия. Но товар продавался, и я была рада, что кто-то покупает мое сумасшествие, и оно не стоит у меня перед глазами и не сводит с ума и дальше.

Но ведь я лгала сама себе… Никуда не исчезла Вереск. Она всегда жила внутри меня, она плакала, сходила с ума, выла от боли. Загнанная мною в угол, связанная колючей проволокой по рукам и ногам она истекала кровью, но так и не умерла. Это я пыталась ее похоронить, закапывала живьем, разрывала на части ее белоснежную кожу своей ненавистью, выжигала ее сиреневые глаза огнем презрения и выдирала ей волосы, чтобы они не напоминали о том, как Сальваторе погружал в них свои пальцы и перебирал, пропуская между ними или нанизывая локоны кольцами. Как же я мечтала о ее смерти. Чтоб можно было вот так сломать и смять, как эту глину… а она, как будто под вращающейся тяжестью возрождалась из бесформенной массы.

Скрип двери послышался где-то за спиной, но мне не хотелось оборачиваться, не хотелось разрушать этот момент, когда слезы капают в массу, смешиваются с грязью, которая вращаясь превращается в нечто прекрасное…пока я не раздавлю ее снова и снова. Если это Чезаре, он уйдет…когда я в мастерской, меня не трогают. Таковы правила, и он их знает. Если я ушла сюда — значит, хочу быть одна.

Глина и грязь…мои пальцы в грязи, мои волосы в грязи…но разве грязь может пахнуть лаймом? Пахнуть морем, табаком и страстью? Или мне мерещится его запах? Или он настолько въелся мне в мозги, что я слышу его постоянно, и мне никогда не избавиться от наваждения.

Пока не ощутила жар чьего-то дыхания на голом плече и не вскочила со стула…не оборачиваясь, только глядя на все еще вращающийся по инерции гончарный круг. Запах моих волос шумно втянули и так же шумно выдохнули, снова касаясь жаром моей кожи. Закрыла глаза, чувствуя, как учащается дыхание, как начинает рваться пульс и чьи-то пальцы трогают мои волосы…перебирают, нанизывают кольцами и снова выпускают на волю.

— Ее лепили при мне…. — глухой шепот над самым плечом так, чтобы по коже пошли мурашки от щекотания наномиллиметрового неприкосновения. Как будто уже коснулись, но на самом деле это лишь тепло и собственный мозг уже дорисовал прикосновение. Мой выдох показался бесконечно коротким. Липкая масса глины потекла по моей руке, ведомая его пальцами, до локтя. — Я заставлял переделывать каждую частичку ее тела…потому что она не могла сравниться с тобой. Каждый пальчик, ноготь, волос и мочку уха. Переделывать изгибы тела…и ресницы. Я хотел смотреть не в ее глаза, а в твои.

Развернул к себе, и наши взгляды встретились. Дыхание захватило, понесло куда-то вниз к животу, снова подбросило до горла едко-мучительным выдохом из приоткрывшегося рта, и я сама не поняла, как провела грязными пальцами по его колючей щеке, покрывая ее серой массой, повторяя глиной очертание его скулы. Словно убеждаясь, что он настоящий. Что он не холодный, не мерещится мне, а стоит здесь. И я могу трогать его шею, пачкать ее, оставлять следы от своей руки на белой рубашке.

— Ее шея не была столь тонкой, — хрипло пробормотал, набирая ладонью массу и растирая по моему горлу, повел рукой вниз, — ее грудь такой упругой, — дергает тонкую ткань вниз и вымазывает сосок, на котором глина тут же засыхает коркой от того, что моя кожа настолько воспалилась от его прикосновений. И это невыносимо, это не возбуждение, не жажда — это пытка. От нее можно умереть.

Не выдержала и потянула его на себя обеими руками за волосы так, чтобы с диким стоном впиться в его рот и закричать от переизбытка чувств, закричать под его гортанный стон и ощутить, как ладони безжалостно сдавили мои ребра. Спотыкаясь о вазы, о табуреты, мы, шатаясь, крутимся по комнате, сдирая друг с друга одежду, которая падает в глину. Кольцо давно перевернулось вместе с чаном, и масса течет по полу, и нам плевать. Я не вижу ничего кроме его глаз. Черных, сумасшедших, осатаневших от отчаянного голода. Наверное, мои глаза такие же дикие. Наверное, в них отражается его бледное, заостренное лицо с расширенными зрачками, в которых дрожит и мое отражение. Цепляясь за что-то, мы падаем на пол. Но он успевает вытянуть руку так, чтобы я уронила голову на его полусогнутый локоть, на нас летят глиняные тарелки, сыплется гипс из пакета. Мы перепачканные, белые, грязные валяемся на полу, вцепившись друг в друга и стонем от нетерпения, как животные.

Меня колотит от страсти, меня от нее скручивает, и я снова кричу, когда моя воспаленная кожа соприкасается с его голым телом. Мои руки раздирают его рубашку, вытаскивают ее из штанов, лихорадочно дергают ремень и ширинку, а губы тыкаются в его рот, сливаются с ним, срастаются с ним… не в поцелуе… нет… а в едином дыхании. Как будто, если оторвется, я больше не смогу дышать, и он не отрывается. Он так же жрет каждый мой вздох, треплет зубами мой язык, кусает мои губы, и я мычу от нетерпения, впиваясь ногтями в его спину, и от первого же толчка члена внутрь, выгибаюсь дугой и срываюсь в судорожные сокращения тут же обрушившегося ослепительно быстрого оргазма. С рыданием, с пронзительным и протяжным воплем, который он проглатывает с бешеной жадностью, делая яростные быстрые толчки, чтобы заорать следом и затопить меня своим семенем. Наши губы все еще слиты вместе, руки спелись друг с другом, а тела впаяны друг в друга и дергаются в последних судорогах наслаждения, скорее похожего на сумасшедшие и жадные глотки двух озверевших от жажды наркоманов. Теперь надо отдышаться, чтобы не сдохнуть от алчного насыщения. Перевести дух…но не отпустить, продолжать держаться отчаянно цепко.

Пытаюсь оторваться от его рта, не дает, ласкает языком мой язык, подхватывая рукой под затылок. Он все еще во мне. Такой же твердый, такой же большой. Мое тело отвыкло. Я слишком растянута, слишком наполнена, но мне нужна эта боль. Я кайфую от боли, я хочу еще больнее, чтобы точно знать, что это правда. Он снова во мне. Второй рукой Сальва подхватил меня под поясницу и перевернулся на спину, увлекая на себя, облокачиваясь о толстую деревянную балку в стене и глядя на меня своими невыносимыми пьяными глазами с адской поволокой. Самый настоящий развратный дьявол. Как я жила так долго без этого взгляда…как можно чувствовать себя женщиной, если нет никого, кто мог бы на тебя смотреть с такой одержимой страстью.

Его грязные руки накрывают мою грудь и растирают по ней глину, втирая массу в соски, заставляя меня закатить глаза и запрокинуть голову, сидя верхом на нем, упираясь коленями в измазанный смесью пол. И кончики груди покалывает и пощипывает, посылая тонкие импульсы к воспаленной и растянутой промежности.

Ведет пятерней по моему животу, ныряя большим пальцем вниз, и, прикусывая губу, надавливает на мой клитор, одновременно приподнимая меня и насаживая на свой член. Я уже забыла, каково это с ним…какова его страсть, насколько он ненасытное животное. Обхватил обеими руками за спину, путаясь в моих волосах, и снова приподнял. Мы оба выдохнули в ожидании вторжения, но его не последовало, я хотела опуститься, но он не дал, потираясь губами о мои губы, о мою шею, пряча лицо между моей перепачканной грудью, скользя колючими щеками по вздыбленным серым соскам, заставляя от чувствительности закатить в изнеможении глаза.

— Почему не сказала приехать и трахнуть тебя? Ты же за этим меня позвала? Кончила, едва я вошел… За этим же звала?

Щеки вспыхнули, я захотела дернуться, но он удержал. Головка его плоти упирается в меня, я ощущаю ее входом во влагалище. Я хочу, чтобы он врезался внутрь. Сильно, быстро и очень глубоко. Так глубоко, чтоб я закричала. Но он этого не делает.

— За этим? — Повторяет вопрос и дает своей плоти полностью выскользнуть и теперь прижиматься к его животу и к моим нижним губам, пульсирующим от нахлынувшего новой волной возбуждения. Сильные руки сдавливают мои ягодицы, и он заставляет меня протянуть промежностью по его члену. Под тяжестью моего же тела клитор сильно трется о вздувшиеся вены его эрекции, о горячую мокрую головку. Еще немного, и я снова кончу. Он дергает меня все быстрее и быстрее, стискивая, не давая увернуться, и снова останавливается.

— Хотела, чтоб я тебя отымел? Говори!

— Нет! — яростно ему в губы, вырывая руки, хватаясь за член и направляя в себя. — Хотела, чтоб ты меня разорвал на части! Слышишь? Я дико тебя хотела…безумно всегда хотела! Да… чтобы трахал меня хотела, слышишь? Хотелааааа!

И с гортанным стоном вонзила глубоко в себя, выгибаясь и насаживаясь так сильно, чтобы ощутить его в себе до конца.

— Пи***ц тебе, малая! Ты же плакать будешь!

Обхватил рукой мое горло, а второй — мои бедра и принялся яростно и быстро вонзаться снизу, и в то же время нанизывать меня на себя с такой силой, что моя грудь болезненно подскакивала, а волосы падали то на лицо, то снова назад. ОН не давал передышки, не давал остановиться и долбился в меня все сильнее и сильнее, пока я не затряслась в еще одном оргазме, подхлестываемая его умелыми пальцами, растирающими мою промежность в такт толчкам.

Это было какое-то адское безумие. Он не останавливался, то ставил меня на четвереньки, то впечатывал в стену или распластывал на столах, но не переставал вонзаться в меня с какой-то сумасшедшей ненасытностью. Я не могла больше кончать, я говорила, что не могу, я, правда, плакала, царапалась, извивалась, но ему было плевать. Он лизал меня своим умелым языком, он жадно сосал мой клитор и вбивал в меня свои длинные пальцы, играя внутри моего тела, как на своей гитаре, то с адской скоростью, от которой из меня соки оргазма брызгали ему на руки, то издевательски медленно, заставляя ругаться русскими матами и кусать губы.

Мы стихли только под утро. Голые, с взъерошенными волосами, валяющиеся посреди растекшейся глины. Никто ничего друг другу не сказал. Мы уснули. Я сверху на нем, изнуренная и совершенно опустошенная, и в то же время переполненная им до краев.

Пробрались в дом через черный ход, отмывали друг друга в ванной, и я с жадностью стояла на коленях и вбирала в рот его плоть, пока он задыхался под струями горячей воды и хрипел «Вереееееск», а потом извергался мне в горло скудными каплями…потому что извергаться было уже нечем.

Я оставила его на постели и пошла на кухню готовить завтрак. Точнее, я туда проползла, потому что свести ноги вместе оказалось безумно сложно, и вся промежность огнем горела, я точно еще долго не смогу сесть. Я пела что-то себе под нос, разогревая нам тосты, намазывая хлеб плавленым сыром и заваривая свежий кофе. А когда поднялась с подносом наверх — его там уже не было. Только записка на столе.

«Я приходил попрощаться…Мне пора».

Уронила поднос, кофе полетел вниз, растекаясь по полу темно-коричневой жижей, а я понеслась вниз по лестнице, спотыкаясь босыми ногами, хватаясь за перила. Бежала во двор, потом босиком по тропинке вниз к воротам туда, где он бросил свою машину. Я не верила, что он уходит вот так просто. Идет в свежевыстиранной и высушенной одежде прочь из моей жизни, а где-то в его волосах застыли кусочки глины, а на спине еще не затянулись следы от моих ногтей. Но ведь я больше не выдержу расставания. Я больше не смогу жить без него…моих сил не осталось. Они закончились. Я просто, как подкошенная, упаду и не смогу подняться.

— Сальваторе! — крикнула, и он остановился, но не обернулся. Только руки сжал в кулаки. И снова спиной ко мне, и снова уходит куда-то в неизвестность, а я стою сзади и…больше не могу его ненавидеть. Только любить. Только безумно и тоскливо любить и молить проклятого, чтобы не разбивал мое израненное сердце снова.

— Только трусы бегут от трудностей! Слышишь, Паук? — голос сына заставил меня вздрогнуть от неожиданности. — Ты как-то сказал…сказал мне про дом…так вот, слышишь, он здесь! Твой дом рядом со мной и с мамой!

Сальва постоял несколько секунд и сделал шаг к машине. Раздался гитарный аккорд, и он снова остановился. Один, затем второй, третий…Снова та самая песня, от которой бегут мурашки, от которой мне самой хочется кричать и плакать.

Но скажи мне почему

Каждый раз, как я пытаюсь сказать тебе, что это прощание

Я не могу уйти

Сердцем я хочу остаться

то, что я пытаюсь сказать

Сердце важнее разума

Да, я сын моего отца

Я предрасположен делать так

Как делал мой отец

Сейчас я здесь с тобой

И я знаю, что это правда

Вопреки всем чувствам

Твоей подготовке

Я пытаюсь уйти, но что-то заставляет меня остаться

Сердце важнее разума, да

Я сын моего отца

Я живу своей жизнью, совсем как

Делал мой отец

Но скажи мне почему

Каждый раз, как я пытаюсь сказать тебе, что это конец

Я не могу уйти

Сердцем я хочу остаться, никогда не убегать

(с) перевод Джо Кокер. Сын своего отца. Источник lyrsense

— Я выучил ее…чтобы сыграть тебе…папа!

Обернулся очень медленно…а я не сдержалась, внутри как будто что-то оборвалось, и я побежала к нему, чтобы жадно обхватить за шею, чтобы шептать ему в губы.

— Не уезжай….не бросай меня снова, слышишь? Верзила! Не бросай меня… я без тебя не могу. Я люблю тебя. Люблю тебя! Посмотри на меня…я не то сказала, да? Не то…

— Не то…, — прошептал едва слышно и смахнул с моей щеки слезу большим пальцем.

— Не сказала, что люблю тебя…я скажу. Я буду говорить тебе каждый день, каждую секунду, тебе насточертеет.

— Никогда….

— Насточертеет.

Смотрит на меня, удерживая одной рукой, и силой сжимает челюсти. Никогда не видела, чтобы Сальваторе ди Мартелли плакал, но сейчас там что-то блестело в его страшных, черных глазах.

— Я тоже хочу, чтобы ты остался…Уедешь — я найду тебя и пристрелю! — крикнул Чезаре.

Сальва усмехнулся, продолжая смотреть на меня.

— Этот мелкий мне угрожает, ты слышала?

— Он сын своего отца…он слишком на него похож. А еще…он не хочет тебя отпускать.

— Черт с вами…а то еще, и правда, пристрелит!

И силой прижал меня к себе.

— Малой, у тебя последние два аккорда были фальшивыми!

Эпилог

Старость меняет человека, не то, чтобы он становится хуже или лучше, он просто становится другим. Он шел к своему отцу с суеверным страхом. Шел, не зная, примет ли он его, не изгонит ли, не выплеснет ли на него всю ненависть.

Сейчас спустя столько лет наконец-то решился его увидеть. Марко перевел отца из обычного пансионата в лечебницу, где условия содержания больше напоминали тюремные.

— Есть заключения, свидетельствующие о том, что мой отец опасен для общества?

— Нет…но синьор ди Мартелли считал, что так будет лучше. Он ограничил круг общения Альфонсо, а потом и вовсе запретил впускать к нему посетителей.

— Вы даете ему лекарства?

— Нет. Только успокоительное на ночь, иногда снотворное. Психотропные препараты ему не выписывали.

— Я хочу его видеть!

— Это не самая лучшая идея. Большую часть времени он неразговорчив, иногда впадает в приступы ярости. Он отвык от общения.

— Я не спросил вашего мнения, я сказал, что хочу видеть своего отца. Пусть меня к нему проведут.

Альфонсо ди Мартелли сидел в коляске на веранде. Ветер трепал его седые волосы такие же густые, курчавые, как и в юности.

«Никогда не лги мне, Сальва! Никогда не смей лгать отцу! Я хочу знать, кто на самом деле выкрал ружье и перестрелял фазанов? Кто устроил эту кровавую бойню?

— Я. Фазанов перестрелял я.

— А развесил тушки на деревьях тоже ты?

— Тоже я.

— Предварительно выколов им глаза и вырезав сердце?

— Именно!

— Ты лжешь! Но это не имеет значения. Ты выбрал ложь, а значит, будешь наказан. Но ты всегда можешь передумать и сказать мне правду.

— Я сказал правду, папа.

— Нет…ты солгал. Ты мог бы убить фазана на охоте. Ты мог бы даже перестрелять их в ярости в заповеднике, но ты бы не развесил их на деревьях… а тот, кого ты покрываешь, подло молчит! И в этом еще одно твое преступление!»

И таких преступлений было много….очень много. Только тогда, когда преступник вонзил нож в спину своего защитника, только тогда возникло понимание. Зачем Марко закрыл отца в психушку? Зачем ограничил общение с миром? Старик разговаривал сам с собой. Довольно тихо. Он что-то бормотал неясное и неразборчивое и даже жестикулировал. Сальве показалось, что его сердце не просто сжалось, а его сдавило, как в тисках, и не отпускало.

— Папа…, - позвал очень тихо. Старик замолчал и перестал размахивать рукой. — Это я…

Подошел сзади, не решаясь развернуть отца к себе, боясь, что увидит в его глазах презрение и ненависть.

— Прости, что так долго не приезжал. Китайские тюрьмы славятся строгим режимом, у меня не было возможности навестить тебя, но я писал письма. На Рождество, на твой день рождения и на мамин.

Старик как-то странно затрясся, и Сальва положил руку ему на плечо.

— А я… я говорил ему, что ты жив. Говорииил…Когда ваша мать умерла, я ощутил, как внутри меня стало пусто. Как будто образовалась дыра. И очень долго я ходил с этой дырой внутри. Я говорил этому Тарантулу, что ты жив…я был против этой убийственной коронации. Какой из него капо…он же подлый, вороватый и убогий. Ему нельзя давать власть в руки… Вот почему он запер меня здесь и объявил сумасшедшим, чтобы я…чтобы я не выступил на собрании и не склонил голоса в свою сторону…чтобы место капо не досталось мне. Каждый день меня вывозили на этот берег, и я говорил с твоей матерью. Я спрашивал у нее — не видела ли она тебя там… И она отвечала, что нет, что моего старшего сына, моего храброго и сильного мальчика нет на небесах. Он ходит по земле и дышит земным воздухом. Тогда я спрашивал у нее, почему он не приезжает за мной? Неужели возненавидел меня, как и его младший брат? Неужели проклял, как и он, и никогда не простит старика? Я…просил прощения за то, что воспитывал его и был строг с ним, я…просто хотел его увидеть. Моего мальчика. Прямого, открытого и слишком доброго, чтобы видеть то исчадие ада, которое он покрывает…Прости…меня…

Сальваторе сжимал худые плечи старика и ему казалось, что морская соль ветром брызнула ему в глаза и теперь разъедает склеры, мешая видеть горизонт и ясно-голубое небо. Так жжет, что от этой соли стали мокрыми щеки.

— Твой сын очень похож на тебя…не знаю, каким дьявольским образом он отнял и его….

Старческая рука накрыла руку Сальваторе, лежащую у него на плече. И Сальва тихо сказал:

— Поехали домой, папа. Я приехал тебя забрать.

Они ждали их на улице — Чезаре и Вереск. Издалека можно подумать, что они не мать и сын, а брат и сестра. Парень заботливо накинул матери на плечи кофту, а она взволнованно смотрела, как Сальваторе и Альфонсо покидают здание лечебницы.

Ветер играет складками ее легкого платья, и оно то полностью прилипает к ее большому и округлому животу, то скрывает его под мягкими фалдами свето-сиреневого цвета. При взгляде на этот живот Сальваторе прострелило током, передернуло каким-то первобытным ощущением собственного превосходства. Это его работа. Вздуть ее животик ребенком, и он не собирался останавливаться. Одна мысль, что каждый раз его дикая страсть будет воплощаться внутри нее в материальное доказательство их любви, сводила его с ума.

— Она…, - тихо сказал Альфонсо.

— Она, — настойчиво и гордо повторил за ним Сальваторе.

— Когда-то твоя мачеха сказала, что ты свихнулся на этой девчонке, и что твои чувства граничат с сумасшествием, и я должен готовиться к свадьбе. Я ей не поверил и назвал это блажью и гормонами. Я был против этого брака…мелким людишкой был Микеле, недостойным, нечистым на руку. А она была права…прозорливая и умная женщина, которой хватало силы воли не демонстрировать свой ум другим и оставаться на вторых ролях. Сейчас у тебя был бы еще один брат…но Тарантул не дал ему родиться. Как же он всех ненавидел….тебя, меня, ее, нерожденного малыша и себя. Иногда мне становилось страшно, что это чудовище мой сын… Но… я любил его. Да, я его любил. Ты отвезешь меня на его могилу?

И перед глазами возник склеп ди Мартелли, куда он принес урну с прахом брата…Это была его единственная ложь Вереск. Тот, что она развеяла над мусорной кучей, не принадлежал Марко.

Потом, когда-нибудь Сальваторе расскажет ей об этом. А сейчас он принес урну к могиле матери, сам взял лопату и выкопал неглубокую яму сбоку от ее могилы.

— Я обещал тебе заботиться о нем… и я заботился, как мог. Вот он, твой сын…все могло быть иначе, но он выбрал собачью жизнь и собачью смерть. Прости… я не смог сделать его лучше, не смог уберечь. Дальше ты…теперь он пришел к тебе. Ты не злись на него, мама. Прости его, как я простил. Ведь он мой младший брат и твой младший сын.

— Отвезу, отец…Отвезу.

Вереск не решалась подойти. Она стояла позади Чезаре и смотрела то на меня, то на своего свекра.

— Подойди дочка…, - тот поманил ее пальцем.

Впервые назвал дочкой. Тогда, когда она жила в качестве жены в его доме, ни разу не называл. Вереск дождалась одобрительного кивка от мужа и подошла к Альфонсо. Ветер снова всколыхнул ее платье, и оно красноречиво облепило живот.

— Еще одного внука ждете…правильно. Ди Мартелли всегда славились огромными семьями. Что такое один ребенок или два…Генофонд должен расти. Ди Мартелли должно быть много.

— Мы…еще не знаем, кто это — мальчик или девочка.

— Мальчик. У Мартелли не рождаются девочки. Тайное проклятие рода. Назовите его…Лука…так его бабушка мечтала назвать своего третьего сына. Лука….

Сказал на полном серьезе, а потом рассмеялся, и Вереск натянуто улыбнулась. Сальваторе знал, что она чувствует себя скованно, хотя именно она предложила забрать старика домой.

— Ты…, - ткнул пальцем в Чезаре, — иди сюда.

Парень решительно подошел к деду, и тот поманил его еще ниже, а потом схватил за воротник и притянул к себе.

— Одно лицо. Ксерокопия Сальваторе. Как будто близнецы разного возраста. Интересно, характер такой же противный и упрямый?

— Хуже! — нагло заявил Чезаре, и дед нежно потрепал его по щеке.

— Я был рад тебе и тогда…но тот, с кем ты пришел, мог увидеть эту радость и навредить тебе. ОН уничтожал каждого, кого смели любить наравне с ним, кого вообще смели любить. В детстве он обнимал меня за шею и просил «не люби никого, папа, никого кроме меня. Только я твой сын. Только я буду предан тебе». Тогда меня это умиляло…

Разлохматил волосы Чезаре и посмотрел на старшего сына.

— Поехали, здесь слишком воняет смертью. Мне осточертел этот запах.

— Твой ребенок слишком сильно пинается!

— Черта с два он мне помешает тебя хорошенько отлюбить.

Опрокинул Вереск на примятую траву и навис над ней, прокручивая между пальцами колосок сиреневого цветка. Увидел, как вспыхнули ее щеки.

— Дааа…сейчас я заставлю тебя покричать для меня вместе с этим цветком. И ни один младенец на свете не станет мне в этом помехой.

И она кричала. Задыхалась, выгибалась дугой, хваталась за его голову и руки. Полуголая, с голой грудью и торчащими сосками, с раскинутыми в стороны ногами, измученная и доведенная до безумия его ласками. Потом он брал ее, лежа на боку, сзади, обхватывая не умещающуюся в ладонь пышную грудь и стараясь сдержаться и не долбиться в нее со всей дури.

Она была охренительно прекрасна даже с животом…даже с этим огромным животом, как она говорила. Ему нравилось, как увеличилась ее грудь, как стали округлыми плечи и бедра, как стали пышными ягодицы.

— Я толстая…

— Нееет, ты прекрасная. Мне нравится мять тебя и трахать. Вот так….

Зажимая рукой колосок между складками ее плоти и растирая им ее клитор под ритмичные толчки члена, кусая губы, чтобы не пуститься в адский ритм и все же не сдержаться после ее очередного протяжного крика.

Гладить живот ладонью уже после…когда просто лежит с ней в траве утомленный и разомлевший после секса, вдыхая запах ее волос.

— Вчера созвали предварительный совет по выборам капо…

Она немного напряглась, и внутри ее живота увесисто пнулся ребенок. Сальваторе погладил это место, согревая теплом своей ладони.

— Я отказался…Джакомо придет к власти.

С облегчением выдохнула и сжала его ладонь.

— Но они тебя просто так не отпустят…

— А я уже пятнадцать лет как не с ними. Некого отпускать. Ты будешь женой нудного, старого итальяшки, который будет делать тебе детей, пока позволит твоя женская природа.

— О Божеее….

— Что такое? Боишься, что нас станет в десять раз больше? Или что я тебя затрахаю до смерти…

— У меня воды отошли…

Лука ди Мартелли родился ровно через десять часов, глубокой ночью, когда Сальваторе стер подошвы туфель от метаний по больничному коридору вместе со своим старшим сыном. Они пили черный кофе один за одним и смотрели друг на друга дикими взглядами.

— Если с ней там что-то случится, я сожгу весь этот госпиталь к чертям. — рычал Сальва.

— Не случится, — посмотрел куда-то вдаль и добавил, — она сильная и слишком жадная, чтобы оставить тебя одного.

Оба усмехнулись и сползли на пол, сидя друг напротив друга в узком коридоре.

— Я вернулся в колледж, — сказал Чезаре и, запрокинув голову, прикрыл глаза.

— А ты оттуда уходил?

— Я прогуливал. Не видел смысла в учебе. Зачем бандиту образование.

— И чего вернулся? Что изменилось?

— Я хочу знать и уметь стать богаче иными путями…то есть головой. Ты ведь бриллиантовый король, папа…я приумножу твои миллионы.

Сальваторе усмехнулся и тоже запрокинул голову.

— Твоя мать оценит это решение.

— Расскажи мне о ней. Расскажи, как вы познакомились. Хочу услышать это от тебя… а не…

По коридору бежала запыхавшаяся медсестра.

— У вас родился сын. Вы можете его увидеть.

Совсем иначе он представлял себе младенцев. Они должны были быть розовощекими, толстенькими и очень милыми… Но это сморщенное существо, лежащее на пеленальном столе и хаотично дергающее ручками и ножками, мало походило на малышей с картинок. Медсестра замеряла рост и вес, а Сальва как завороженный смотрел на это чудо и понимал, что вот этот сморщенный комочек кажется ему не просто красивым, а охренительно прекрасным до такой степени, что у него скулы сводит и сердце дергается.

— Вы видели его глазки? У него сиреневые глазки! Мы всем отделением смотрели на эти глазки. Как назовете сына?

— Мы с женой посоветуемся…

— Ваша жена сказала, что сына называете вы. Ваша очередь. Так как записать малыша?

— Лука…его зовут Лука ди Мартелли. Как она?

— Сильная и смелая…ни разу не заплакала, все делала как надо. А вот сейчас плачет…Смотрит на вас и плачет.

Сальва резко поднял голову и увидел через стекло Вереск. Измученную, в прозрачной шапочке на волосах, с лицом, залитым слезами. Он приподнял малыша и показал ей.

— Лукааа!

Она согласно закивала и закусила губы.

***

— Куда мы идем?

— Ну если я скажу, это перестанет быть сюрпризом.

— Куда?! Дома Лука и…

— Лука с дедом и с Чезаре. Лучше нянек не найти. Расслабься и наслаждайся одиночеством.

— У меня грудь от молока лопнет.

— Не лопнет… я помогу сцедить.

— Фуууу, ну ты и пошлый.

Луке уже исполнилось четыре месяца, и это была их первая поездка из дома. Тот самый подарок, который он обещал ей подарить. Машина плутала между деревьев, пока не выехала на трассу.

Вереск поджала губы. Платок, которым Сальва завязал ей глаза, мешал рассмотреть, куда они идут, и она ужасно хотела его снять. Но терпела. Сальва провел ее за изгородь, затем по дорожке, ведущей в дом. Но она вдруг остановилась.

— Пахнет акациями…

— Да, их здесь много.

— Где мы?

— Внутри твоего подарка.

— Я хочу снять повязку.

— Снимай!

Сдернула и широко открыла рот, прикрывая его обеими руками.

— Это…это же…ну как? Они же не собирались, он узнавал и…о божеее!

Это был ее дом. Дом родителей, который Сальва выкупил по тройной цене и не показывал ей до тех пор, пока не вернул ему тот вид, в котором ее семья оставила этот дом. В спешке сбегая из Палермо.

— Идем. Это еще не все.

Он смотрел, как она бегает по коридорам, как заглядывает в комнаты, как гладит стены, подвел ее к оранжерее и распахнул дверь.

Все помещение утопает в вереске, а над стеной стоят все ее работы.

— Так…так это ты! Тыыыыы — тот таинственный покупатель моих работ! Тыыыыы скупил их все!

— Как я мог не скупить часть нашего прошлого…ты ведь неизменно лепила куски из него.

Резко развернул ее к себе, а она обхватила его лицо ладонями.

— У меня тоже есть подарок для тебя…

— Какой?

— Еще один ди Мартелли.

— Какой? — распутывая ее волосы, снимая заколки и думая о том, как возьмет ее прямо сейчас, прямо у стены.

— Я снова беременна.

— Охренеееть.

И впился губами в ее рот, приподнимая Вереск под ягодицы, пронес через оранжерею к плетеному столу и усадил на него, лихорадочно сдирая с нее тонкую кофту.

— Это событие надо отметить ослепительным оргазмом…

— Ты — ненасытное животное…

— Ужасно ненасытное…смотрю на тебя и всегда зверски хочется.

Но она вдруг оторвалась от его губ и серьезно посмотрела ему в глаза.

— Я сегодня говорила, что люблю тебя?

— Говорила, — потираясь губами о ее губы и задирая повыше юбку, — но для уверенности прокричишь еще раз, когда я возьму тебя…

***

Годом ранее.

Госпиталь на Юге Сицилии.

— Как звали роженицу? — спросил главврач, глядя, как санитары накрывают тело с головой.

— Она сказала, что Лаура. Но никаких документов мы при ней не обнаружили. Женщина поступила к нам уже в родах в ужасном состоянии.

— От чего наступила смерть?

— От потери крови.

— Ребенок?

— Выжил. Это девочка. Здоровенькая, крупная, доношенная. Уже направили информацию о ней в приют Святой Девы Марии.

— Вот и ладно. Смотрите, чтоб ничего не напутали, и чтоб эта смерть не портила нам статистику.

КОНЕЦ КНИГИ

Content

Соболева Ульяна О ком молчит Вереск

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог