М. Л. Рио

Если бы мы были злодеями

M. L. Rio

IF WE WERE VILLAINS

Печатается с разрешения литературных агентств

Dunow, Carlson & Lerne и Andrew Nurnberg

В оформлении издания использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© Design by Julia Lloyd

Copyright © 2017 by M.L.Rio

© Н.А. Болдырева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Акт I

Пролог

Я сижу, прикованный наручниками к столу, и думаю:

«Мне права не дано

Разоблачать перед тобою тайны

Тюрьмы моей; но если б мог я только

Поведать их – я растерзал бы дух твой!..

От ужаса твоя застыла б кровь!..

На голове, как иглы дикобраза

Твои б поднялись волосы, глаза же,

Сверкнув как звезды, вышли б из орбит!»[1]

Охранник стоит у двери, наблюдая за мной, как будто ожидает чего-то.

Входит Джозеф Колборн. Он начал седеть, ему почти пятьдесят, хотя я по-прежнему воспринимаю его как мужчину, которому за сорок. Удивительно каждые две недели наблюдать, как он постарел. И он стареет по чуть-чуть таким вот образом в течение десяти лет. Он садится напротив меня, скрещивает руки на груди и говорит:

– Оливер.

– Джо.

– Что ж, слушание по условно-досрочному прошло в твою пользу. Поздравляю.

– Я бы сказал «спасибо», если бы верил, что ты это всерьез.

Он отвечает натянутой тонкогубой улыбкой.

– Кстати, я не считаю, что ты должен здесь находиться.

– Но это вовсе не означает, что ты считаешь меня невиновным.

– Верно. – Он вздыхает и устало, как будто я утомляю его, смотрит на свои часы – те же самые, что он носил, когда мы познакомились.

– А зачем ты тут? – спрашиваю я. – Ужель по той же дежурной причине?

Его брови превращаются в ровную черную линию.

– Надо, мать его, говорить «неужели».

– Можно забрать парня из театра… или что-то вроде того, но…

Он фыркает – удивленно и одновременно раздраженно.

– Да, я полагаю.

– Ну? – спрашиваю я.

– Что ну?

– «Глядишь ты так печально! Если ты

Пришла с дурною вестью – все же мне

Скажи ее с улыбкой!»[2] – отвечаю я.

И, решившись наконец заслужить его раздражение, добавляю:

– Зачем ты тут? Ты должен был понять, что я ничего тебе не расскажу.

– Вообще-то, – возражает он, – по-моему, сейчас мне удастся заставить тебя передумать.

Я выпрямляюсь на стуле.

– Выкладывай.

– Я ухожу со службы. Продался, принял приглашение поработать в частной охране. Нужно думать об образовании детей.

Какое-то мгновение я просто молча пялюсь на него. Мне всегда казалось, что Колборна скорее убьют как старого свирепого пса, чем что он покинет кабинет шефа полиции.

– Интересно, – говорю я. – И как это должно меня убедить?

– Все, что ты скажешь мне после того, как выйдешь, будет сохранено в тайне.

– Тогда зачем беспокоиться?

Он снова вздыхает, на сей раз тяжело, и морщины на его лице становятся глубже.

– Оливер, меня больше не волнует твое наказание… Кто-то справедливо отбыл срок, а нам в нашей работе редко выпадает удача удовлетвориться хотя бы этим. Но я не хочу уйти на покой и последующие годы своей жизни провести, гадая, что в действительности случилось десять лет тому назад.

Сперва я помалкиваю. Мне нравится сама идея, но я ей не доверяю. Я оглядываюсь на серо-коричневые шлакоблоки, на крошечные черные видеокамеры, глядящие из каждого угла, на охранника с выпяченной нижней челюстью. Я закрываю глаза, глубоко вздыхаю и представляю себе свежесть весеннего Иллинойса. Каково это – выйти на улицу после того, как треть жизни ты задыхался в затхлой тюремной камере?

На выдохе я открываю глаза и обнаруживаю, что Колборн внимательно наблюдает за мной.

– Я не знаю, Джо, – говорю я. – Я выберусь отсюда… так или иначе. И я не хочу возвращаться. Думаю, лучше не будить спящую собаку.

Он жует нижнюю губу, пальцы беспокойно барабанят по столу.

Я хмурюсь в ответ.

– Почему для тебя это так важно?

Пальцы замирают.

– Скажи мне кое-что, Оливер, – спрашивает он, – ты когда-нибудь лежишь на койке в своей камере и таращишься в потолок? Наверное, в такие моменты ты спрашиваешь себя, как ты попал сюда, и не можешь уснуть, потому что все время прокручиваешь в голове тот самый день?

– По ночам такое происходит со мной постоянно, – соглашаюсь я без иронии. – Но есть разница, Джо. Для тебя это был просто-напросто один день, а затем жизнь снова потекла как обычно. Но для нас это был один особенный день, а потом на нас навалились все остальные дни, которые последовали за ним. – Я наклоняюсь вперед, опираясь на локти, и мое лицо оказывается в нескольких дюймах от его: теперь он слышит каждое мое слово, даже когда я говорю тише. – Пожалуй, твое неведение пожирает тебя заживо. Ты не знаешь – кто, не знаешь – как, не знаешь – почему. Но ведь ты и не знал его. Не чувствовал, как он притаился в комнате… как он преследует тебя, стоит над кроватью, пока ты спишь, повторяя: «Залягу в грудь тебе свинцом тяжелым поутру я!»[3]

Он щурится, но я замечаю, что в его глазах появляется какое-то странное отвращение, как будто в мгновение ока я стал невыразимо уродлив и ужасен.

– А ты хранил чужие секреты, – говорит он. – Нормального человека это сведет с ума. Зачем ты поступал таким образом?

– Потому что хотел.

– И до сих пор хочешь?

У меня пересыхает во рту. Я облизываю губы и откидываюсь назад, отводя взгляд. Охранник бесстрастно наблюдает за нами, словно мы двое общаемся на чужом для него языке и наш разговор далек и незначителен.

Я думаю о них. Об остальных. О нас. Мы совершали дурные поступки, но они тоже были необходимы… или же так нам просто казалось. Как и в любой другой трагедии, роковой финал был неизбежен. Смогу ли я хоть что-то объяснить Колборну: и незначительные повороты, и предначертанный исход? Я изучаю его бесстрастное открытое лицо, серые глаза, окаймленные птичьими лапками морщин, но, как всегда, ясные и яркие. Сердцу становится тесно в груди. Тайны тяжелы, как свинец, и, глядя на Колборна, я понимаю, что устал нести больше, чем мне причитается, в одиночку.

– Ладно, – говорю я. Горло сжимается, голос деревенеет. – Когда я выйду отсюда, расскажу тебе. Но прежде ты должен понять кое-что.

Он неподвижен.

– Итак, Оливер…

– Первое, это просто история. Верь в нее, если хочешь. Второе, то, что ты услышишь, не должно отразиться ни на мне, ни на ком другом. Никакого повторного риска. И последнее – это не оправдание.

Я жду от него ответа: кивка или слова, – но он лишь моргает, молчаливый и стойкий, как сфинкс.

– Ну, Джо? – спрашиваю я. – Сможешь жить с тем, что я сейчас расскажу?

Он одаривает меня холодной улыбкой.

– Да, думаю, смогу.

Сцена 1

Время действия: сентябрь, 1997 год – мой четвертый и последний год в классическом художественном училище Деллехера. Место действия: Бродуотер, Иллинойс, маленький городок, почти не имеющий значения.

Пока еще стоит теплая осень.

Появляются актеры.

Тогда нас было семеро: яркие, молодые дарования с большим будущим, которое ожидало каждого из нас. И в ту ночь мы не видели перед собой ничего, кроме книг. Мы всегда были окружены словами и поэзией: все яростные страсти мира были заключены в кожу и пергамент. Вот на что я отчасти возлагаю вину за произошедшее. Наши собственные интриги и ошибки по сравнению с этим казались незначительными.

Библиотека Замка представляла собой просторную восьмиугольную комнату со стеллажами по периметру. Она была заставлена роскошной старинной мебелью, в ней царило сонное тепло, поддерживаемое монументальным камином, который горел почти непрерывно, невзирая на довольно-таки высокую температуру на улице.

Итак, каминные часы пробили двенадцать. Мы зашевелились, один за другим, будто семь оживших статуй.

– «Теперь глухая полночь»[4], – сказал Ричард.

Он сидел в самом большом кресле (прямо как на троне), скрестив ноги и закинув их на решетку камина. Целых три года он играл исключительно королей и тиранов, что научило его восседать вот так на всяком стуле, будь то на сцене или где-то за ее пределами.

– Завтра к восьми часам мы станем бессмертными, – добавил он (на следующий день у нас намечались пробы) и захлопнул книгу так резко, что в воздух взвилось облачко пыли.

Мередит по-кошачьи свернулась на одном конце дивана – а я улегся, как пес, на другом – и потянулась с тихим, наводящим на размышления стоном.

– Куда собираешься? – Она лениво перекатилась на бок, и ее длинные рыжеватые волосы рассыпались по подлокотнику.

– «Усталый от трудов, спешу я на постель»[5]. – Ричард.

– Избавь нас. – Филиппа.

– Раннее утро и все такое. – Ричард.

– Можно подумать, ему есть до этого дело. – Александр.

Рен, устроившись на подушке и не обращая внимания на перепалку, спросила:

– Вы вообще-то выбрали себе по фрагменту? Я что-то не могу определиться.

– Как насчет Изабеллы? – спросил я. – Твоя Изабелла прекрасна.

– «Мера» – комедия, дурак, – ответила Мередит. – У нас пробы на «Цезаря».

– А я не понимаю, зачем нам пробы? – донесся из противоположной и самой сумрачной части библиотеки голос Александра.

И Александр, сидевший за тяжелым дубовым столом, потянулся за бутылкой виски «Гленфиддик». Открыл ее, наполнил пустой бокал алкоголем, сделал большой глоток и поморщился, глядя на нас.

– Я могу раскидать все роли чертовой пьесы здесь и сейчас. Завтрашние пробы ничего не изменят.

– Чушь собачья, – заявил я. – Я никогда не могу угадать, какая роль мне достанется.

Ричард лукаво усмехнулся и перевел на меня взгляд своих черных глаз.

– Это потому, что тебе роли назначают в последнюю очередь – впрочем, как всем отбросам.

– Тсс! – Мередит одарила Ричарда озорной улыбкой. – Ты сегодня Ричард или последний урод?

– Не слушай его, Оливер, – тихо произнес Джеймс.

Он сидел в дальнем углу, нехотя поднимая взгляд от блокнота. Джеймс всегда был самым серьезным студентом на нашем курсе.

– Вот, – заявил Александр, отсчитывая на столе десятидолларовые купюры. – Пятьдесят долларов.

– Зачем? – удивилась Мередит. – Хочешь приватный танец?

– Думаешь заняться стриптизом после выпуска?

– Выкуси.

– Попроси вежливо.

– Пятьдесят штук – для чего? – спросил я, желая прервать склоку.

Из нас семерых Мередит и Александр были самыми злыми спорщиками и испытывали извращенную гордость, ругаясь друг с другом. Дай им волю, они будут грызться всю ночь.

Александр постучал пальцем по стопке купюр.

– Ставлю пятьдесят баксов на то, что могу прямо сейчас назвать список актеров и не ошибусь.

Пятеро из нас обменялись серьезными взглядами, тогда как Рен продолжала хмуриться, посматривая на камин.

– Ладно, давай послушаем, – сказала Филиппа.

Александр выпрямился, откинул с лица непослушные кудри.

– Очевидно, Ричард будет Цезарем.

– Потому что мы втайне мечтаем убить его? – спросил Джеймс, с ухмылкой отрываясь от блокнота.

Александр хохотнул и добавил:

– Разумеется, Джеймс будет Брутом.

Любой из нас мог бы угадать это: Ричард всегда играл императоров, ну а Джеймсу доставались исключительно роли героев.

Ричард вскинул темную бровь.

– И ты, Брут?

– Sic semper tyrannis[6], – ответил Джеймс. – Долой тирана.

Александр повел рукой, указав сначала на одного парня, затем на другого.

– Именно, – продолжал он. – А я буду играть Кассия, ведь у меня амплуа плохого мальчика. Ричард и Рен не могут быть мужем и женой, поскольку это странно и противоестественно. Получается, что ты, Мередит, будешь Кальпурнией, Рен станет Порцией, а Пип снова придется переодеваться в мужскую одежду.

Филиппа – роль для которой оказалось подобрать сложнее, чем для Мередит, соблазнительницы, или Рен, инженю, – была вынуждена выступать на подмостках в амплуа травести, причем всякий раз, когда у нас заканчивались кандидаты на соответствующие роли. Что ж, обычная ситуация в шекспировском театре, где подавляющее большинство лучших ролей предназначено представителям «сильного пола», а основная часть талантливых актеров – женщины. Я считал, что вот оно – очередное свидетельство того, что Филиппа играет убедительно (вне зависимости от того, чья ей досталась роль), но она, похоже, не была с этим согласна.

– Убейте меня, – сказала Филиппа с лицом настолько бесстрастным, что невозможно было понять, шутит она или нет.

– Погодите, – начал я, не желая подтверждать гипотезу Ричарда о том, что в процессе распределения ролей мне всегда перепадали остатки, однако мучаясь от любопытства. – А как же я?

Александр прищурился, прикусив кончик языка, и принялся внимательно меня разглядывать.

– Возможно, Октавий. Тебе не дадут роль Антония… не обижайся, но ты не слишком видный. Антонием будет тот невыносимый третьекурсник. Как там бишь его?

– Ричард Второй? – предположила Филиппа.

– Très amusant[7], – фыркнул Ричард. – Нет, Колин Хиланд.

– Потрясающе! – Я безнадежно уткнулся носом в листы бумаги с репликами Перикла, которые просматривал, кажется, уже в сотый раз.

Я лишь вполовину талантлив по сравнению с ними и потому обречен играть второстепенные роли в чужих историях. Часто я задавался вопросом, имитирует ли искусство жизнь или дело обстоит с точностью до наоборот.

Александр кинул деньги на стол.

– Пятьдесят баксов! – провозгласил он. – На только что озвученный список.

– Включая Колина в роли Антония? – Мередит.

– Да, включая Колина в роли Антония. Принимаешь? – Александр.

– Нет. – Мередит.

– Почему – нет? – Я.

– Потому что именно так все и будет. – Мередит.

Ричард издал горловой смешок.

– Остается только надеяться. – Он направился к двери и по пути наклонился, чтобы ущипнуть Джеймса за щеку.

«…Почий

Сном вечным, милый принц!»[8]

Джеймс отбросил его руку, шлепнув по ней блокнотом, а после этой импровизации вновь спрятался за своим бумажным укрытием. Мередит эхом повторила смех Ричарда и добавила:

– «Ведь ты самый горячий из глупцов, какие только сыщутся в Италии»[9].

– «Чума на оба ваших дома»[10], – пробормотал Джеймс.

Мередит вновь потянулась и, улыбнувшись, вскочила с дивана.

– Идешь спать? – спросил Ричард.

– Ну… после слов Александра все стало довольно бессмысленным.

Мередит не взяла ни свои книги, ни бумаги, которые были разбросаны на низком столике перед камином, оставив там же и пустой винный бокал с зацепившимся за край полумесяцем помады на ободке.

– Спокойной ночи, детишки! – произнесла она. – Счастливо! – Она нагнала Ричарда у арки, ведущей в коридор, и первой покинула библиотеку.

Ричард подмигнул мне и лениво последовал за ней, чтобы любоваться ее задом на некотором расстоянии.

Я вздохнул и потер глаза, начавшие слезиться и зудеть от попыток читать в течение нескольких часов. Рен отшвырнула книгу – та с глухим стуком приземлилась рядом со мной на диван.

– К черту! – Рен.

– Вот это да! – Александр.

– Я просто прочту что-нибудь из Изабеллы. – Рен.

– Просто иди спать. – Филиппа.

Рен встала и покачала головой.

– Вероятно, буду лежать без сна до рассвета, вспоминая реплики.

– Не хочешь покурить? – Александр допил виски и принялся катать косяк по столу. – Поможет расслабиться.

Она слабо улыбнулась.

– Нет, спасибо, – ответила она и направилась к выходу. – Спокойной ночи.

– Ладно. – Александр отодвинул стул и повернулся ко мне: косяк свисал из уголка его рта. – Оливер?

– Если я покурю с тобой, завтра точно лишусь голоса.

– Пиппа?

Она нацепила очки на макушку и прокашлялась, проверяя горло.

– Хорошо, – сказала она. – Только после тебя.

Александр кивнул уже на полпути из комнаты, спрятав руки глубоко в карманы. Она последовала за ним, и я с легкой завистью проводил ее взглядом. Затем я откинулся на подлокотник дивана и попытался сосредоточиться на тексте, в котором было столько скобок, выделений и подчеркиваний, что его уже практически нельзя было разобрать.

«ПЕРИКЛ:

– Прощай же, Антиох! – нам мудрость шепчет,

Что тот, кто не краснеет от греха,

Чернейшего, чем ночь, не затруднится

Ничем, чтобы не дать тому греху

Увидеть свет. Один проступок быстро

Родит другой; распутство и убийство

Согласнее живут, чем дым с огнем»[11].

Последние две строчки я пробормотал себе под нос. Я вызубрил их еще несколько месяцев назад, но меня все равно преследовал страх забыть слово или фразу в середине прослушивания. Бросив взгляд на Джеймса, который до сих пор сидел в углу комнаты, я спросил:

– Никогда не задавался вопросом, знал ли Шекспир все эти роли так же хорошо, как мы?

Джеймс медленно поднял голову, оторвавшись от чтения очередной строфы, взглянул на меня и ответил:

– Постоянно.

Я моргнул и улыбнулся.

– Сдаюсь. Вообще-то я сейчас ничего и не делаю.

Он покосился на часы.

– По-моему, я тоже.

С трудом поднявшись, я поплелся следом за Джеймсом по винтовой лестнице в общую спальню: она располагалась прямо над библиотекой, в самой верхней из трех комнат, в узкой каменной полой «колонне», которую попросту называли Башней. Раньше здесь был чердак, заваленный сломанной мебелью и прочим хламом, но в конце семидесятых пыль и паутину смели, чтобы освободить место для новых студентов. Двадцать лет спустя тут стояли две кровати с голубыми балдахинами с гербом Деллехера, пара старых монструозных шкафов и два разномастных книжных стеллажа, слишком неприглядных для библиотеки.

– Думаешь, все будет так, как говорит Александр? – спросил я, когда мы оба начали раздеваться.

Джеймс опустился на край постели и стянул рубашку.

– Не знаю. Если хочешь знать мое мнение, это слишком предсказуемо.

– Конечно. – Я запихнул грязную одежду на нижнюю полку шкафа. – Но когда они нас удивляли?

– Фредерик всегда меня удивляет, – сказал он. – Но последнее слово будет за Гвендолин… обычное дело.

– Если б это зависело от нее, Ричард играл бы все мужские роли и половину женских.

Джеймс поморщился.

– Ну а Мередит досталось бы остальное, – продолжал я.

– Когда ты завтра читаешь? – спросил он, прижав ладони к глазам.

– Я? После Ричарда. За мной – Филиппа.

– Да, а я за ней. Бедняга. – Джеймс.

– Удивительно, что она еще все не бросила. Я бы на ее месте так и поступил. – Я.

– Ну, она намного более устойчива, чем все. Может, именно поэтому Гвендолин и мучает ее. – Джеймс.

– Просто потому, что она может выдержать это? – спросил я. – Как жестоко.

Он пожал плечами.

– Да уж… Гвендолин…

– Будь моя воля, я бы все перевернул вверх дном, – решил я. – Пусть Александр был бы Цезарем, а Ричард – Кассием.

С усталой улыбкой он забрался в постель.

– А я по-прежнему Брут?

– Нет. – Я швырнул в него носок. – Ты – Антоний. На сей раз я буду главным.

– Придет и твоя пора играть трагическую роль. Дождись весны.

Я поднял взгляд от ящика, в котором рылся в поисках чистых боксеров.

– Неужели Фредерик снова делился с тобой секретами?

Джеймс заложил руки за голову и смущенно посмотрел на меня.

– Возможно, он упоминал «Троила и Крессиду». У него есть фантастическая идея насчет битвы полов. Троянцы будут мужчинами, а греки – женщинами.

– Какое-то безумие.

– Почему? Пьеса настолько же о сексе, насколько и о войне. Гвендолин, естественно, захочет, чтобы Ричард был Гектором, – сказал он. – Но это сделает тебя Троилом.

– А почему, во имя всего святого, Троилом не станешь ты?

Джеймс поерзал, изогнул спину, прижав плечи к матрасу.

– Я сказал Фредерику, что хотел бы иметь разнообразное портфолио.

Я пялился на него, раздумывая, надо ли мне обижаться.

– Не смотри на меня так, – тихо произнес он с упреком. – Он согласился, что нам нужно выйти за рамки. Я устал играть влюбленных дураков вроде Троила и уверен, что тебе надоело быть на второстепенных ролях.

Я потер затылок и плюхнулся на кровать.

– Да, наверное, ты прав. – Я уставился на пыльно-голубой балдахин, гадая, насколько он смахивает на ночное небо. На мгновение я позволил своим мыслям затеряться, а затем рассмеялся.

– Что смешного?

– Тебе придется быть Еленой Троянской, – сказал я. – Ты единственный из нас, кто достаточно симпатичен.

Мы лежали и смеялись в темноте, пока не заснули, и спали крепко, не подозревая, что уже на следующее утро поднимется занавес над драмой, которую поставим мы сами.

Сцена 2

Классическое художественное училище Деллехера занимало примерно двадцать акров на западном краю городка Бродуотер, и границы их так часто наплывали друг на друга, что сложно было сказать, где заканчивался кампус и начинался город. Первокурсники размещались в кирпичных зданиях Бродуотера, тогда как второкурсники и третьекурсники теснились в Деллехер-холле, а горстка четверокурсников пряталась в странных изолированных уголках кампуса, оставаясь предоставленными самим себе.

Мы, студенты четвертого курса театрального отделения, обосновались на дальнем берегу озера в строении, которое носило причудливое прозвище Замок – в каменном здании с башенкой; первоначально оно предназначалось для садовника.

Деллехер-холл представлял собой просторный особняк в якобинском стиле, стоящий на склоне крутого холма, неподалеку от темной глади озера. Общежития и бальный зал находились на четвертом и пятом этажах, аудитории и кабинеты – на втором и третьем, ну а первый был разделен на трапезную (или же, попросту говоря, столовую), музыкальный зал, библиотеку и консерваторию. С западной стороны здания находилась часовня. Герметические философы-четверокурсники обитали в бывшем домике священника: к девяностым годам двадцатого столетия сооружение уже не служило никаким религиозным целям, если не считать редких языческих ритуалов, что отправляли студенты-языковеды, нуждавшиеся в алтаре. Прежде, еще в сороковых, здание факультета изящных искусств Арчибальда Деллехера (в силу ряда причин его прозвали «Фабрика») было возведено с восточной стороны Деллехер-холла, между ними вклинивались внутренний дворик и соты ступенчатых дорожек. Это постройка стала домом и для Театра Арчибальда Деллехера, и, конечно, для репетиционного зала, следовательно, это было то самое место, где мы проводили большую часть нашего времени.

В восемь часов утра, в первый день занятий здесь было исключительно тихо.

Мы с Ричардом вместе покинули Замок и направились к Фабрике, и хотя моя очередь была после него, я мог прийти на прослушивание попозже – в девять.

– Как ты? – спросил он, пока мы взбирались по крутому зеленому склону.

– Нервничаю, как и всегда. – Сколько бы прослушиваний у меня ни было, меня постоянно мучила тревога.

– Спокойно, парень. – Он хлопнул меня по плечу своей огромной ладонью, так что я качнулся на несколько дюймов вперед, коснувшись пальцами влажной травы. Раскатистый смех Ричарда эхом отозвался в неподвижном утреннем воздухе, и он схватил меня за руку, чтобы поддержать.

– Видишь? – сказал он. – Просто стой на ногах, и все будет в порядке.

– Засранец, – ответил я со слабой улыбкой.

Ричард обладал особым воздействием на людей.

Как только мы добрались до Фабрики, он весело хлопнул меня по спине и исчез в репетиционном зале вместе с Фредериком и Гвендолин. Я расхаживал взад-вперед по дорожке, мысленно, будто молитву, повторяя реплики Перикла, и наконец вошел внутрь.

Наши прослушивания в первом семестре определяли, какие роли мы будем играть в осенней постановке. В тот год это был «Юлий Цезарь». Трагедии и исторические пьесы резервировались для четвертого курса, тогда как третий был посвящен комедиям, ну а все остальное распределялось между второкурсниками. Студенты первого курса вкалывали, как чернорабочие, за кулисами, посещали лекции и гадали, во что же, черт возьми, они вляпались. Каждый год учащиеся, чья успеваемость считалась неудовлетворительной, исключались из программы – иногда их число составляло половину курса. Чтобы дожить до выпускного, требовался либо талант, либо слепая удача. В моем случае – последнее.

Вдоль стены, возле пересечения коридоров, двумя аккуратными рядами висели фотографии студентов последних пятидесяти лет. Наш снимок оказался последним и уж точно самым сексуальным. Это было рекламное фото прошлогодней постановки «Сна в летнюю ночь». Мы тогда выглядели моложе.

Кстати, именно Фредерику пришла в голову идея сделать из «Сна» пижамную вечеринку. Мы с Джеймсом – Лизандр и Деметрий соответственно – в полосатых боксерах и белых майках стояли, глядя друг на друга, а между нами была Рен – Гермия – в короткой розовой ночнушке. Слева от меня – Филиппа в длинной синей сорочке вцепилась в подушку, с помощью которой она и Рен дрались в третьем акте. В центре снимка Александр и Мередит сплетались, словно пара змей: он – зловещий соблазнитель Оберон в черном банном халате, она – роскошная Титания в откровенном кружевном неглиже. На левом краю фотографии, явно в самом выгодном ракурсе, стоял Ричард. Он был в клоунской фланелевой пижаме, но выделялся среди других актеров, а из его густых черных волос торчали ослиные уши. Он был самым ненормальным ткачом Ником Основой, которого я когда-либо видел, и он, как и всегда, стал королем постановки.

И тут я услышал его голос, отражающийся от стен репетиционного зала:

– «Мы в изумлении!.. Мы ждали долго,

Чтоб ты склонил покорные колени

Пред королем! Мы им себя считали

До сей поры. Но если мы король,

То как, скажи, осмелился ты дерзко

Забыть свой долг пред нами?»[12]

Я уже дважды видел, как он читает свои реплики, – и оба раза поражали воображение.

Мы семеро пережили три ежегодные чистки, потому что каждый из нас оказался в чем-то незаменим для театральной труппы, по крайней мере в теории. За четыре года мы превратились из толпы статистов и эпизодических актеров в маленькую, тщательно подготовленную драматическую труппу. Некоторые наши особенности стали очевидны: Ричард воплощал собой чистую силу: шесть футов и два дюйма, фигура, словно высеченная из бетона, острый взгляд черных глаз и волнующий бас, который заглушал все остальные звуки в репетиционном зале. Он играл военачальников, деспотов, хулиганов и тех, кто мог впечатлить или испугать зрителей. Мередит была создана для соблазнения со всеми своими изгибами и шелковистой гладкой кожей. Но в ее сексуальной привлекательности таилось нечто безжалостное: когда она двигалась, ты неотрывно наблюдал за ней, что бы ни происходило, хотел ты того или нет. Они с Ричардом были вместе во всех привычных смыслах этого слова, начиная с весеннего семестра нашего второго курса. Рен – двоюродная сестра Ричарда, хотя, глядя на них, об этом невозможно было догадаться, – являлась нашей бессменной инженю, беспризорным созданием с мягкими локонами кукурузного оттенка и милым нимфоподобным личиком. Александр был злодеем, худым и жилистым, с густыми темными кудрями и острыми клыками, которые, когда он улыбался, делали его похожим на вампира.

Нас с Филиппой оказалось сложнее отнести к какой-либо категории. Филиппа, высокая и светло-русая, немного смахивала на мальчишку, но в ней было нечто холодное и универсальное, что делало ее одинаково убедительной как в роли Горацио, так и в роли Эмилии. Я же – средний во всех мыслимых отношениях: не слишком красивый и не особо талантливый, не очень успешный в чем бы то ни было, но достаточно хорош в том, чтобы закрывать любую слабину, допущенную остальными. Я не сомневался, что пережил чистку третьего года потому лишь, что без меня Джеймс выглядел уныло и мрачно.

Судьба улыбнулась мне сразу же, когда нам с Джеймсом пришлось разделить тесную комнатушку на верхнем этаже общежития для первокурсников. Едва я открыл дверь, как он поднял взгляд от сумки, которую распаковывал, протянул руку и сказал: «А вот и сэр Оливер! Надеюсь, вас хорошо встретили». С тех пор мы стали необъяснимо неразлучны. Он был очарован моей наивностью, буквально глядящей на мир широко распахнутыми глазами. А меня поразил его талант. Джеймс – один из тех актеров, в которых влюбляются с первого взгляда, и я не стал исключением. Уже в первые дни нашего пребывания в Деллехере я нежно защищал его и даже вел себя как собственник, когда другие наши приятели подходили слишком близко и угрожали узурпировать мою роль «лучшего друга» – а происходило это с завидной периодичностью. Уверен, некоторые видели меня тем, кем меня всегда назначала Гвендолин, – просто верным помощником. А Джеймс оказался настолько типичным героем, что меня это даже не беспокоило. Он был самым красивым из нас, но блистал красотой невинной и неосознанной. Еще более неотразимой была детская глубина чувств и эмоций, которые он проявлял по отношению к окружающему миру. Мередит однажды сравнила его с диснеевским принцем, и хотя она не думала льстить ему, она не ошибалась. Три года подряд я наслаждался его огромной популярностью и изо всех сил, безо всякой ревности, восхищался им, несмотря на то что он стал очевидным фаворитом для Фредерика, точно так же, как Ричард – для Гвендолин. Конечно, у Джеймса не было ни самолюбия, ни характера Ричарда, но его все обожали, тогда как Ричарда, скорее, одинаково яростно любили и ненавидели.

Обычно мы оставались на прослушиваниях до самого конца – отсутствие аудитории стало неким преимуществом для первого выходящего на сцену, – и вот уже без пяти минут девять я метался по коридорному перекрестку, страстно надеясь на то, что Джеймс останется посмотреть мою игру.

Ну а Ричард… Даже не желая того, он был зрителем, способным навести ужас.

В дверях репетиционного зала показался Фредерик.

– Оливер? – позвал он. – Мы готовы прослушать тебя.

– Отлично, – ответил я и посмотрел на его морщинистое лицо.

Мой пульс участился: я почувствовал трепет, будто биение крылышек маленькой птички, зажатой между легкими.

Как всегда, входя в репетиционный зал, я почувствовал себя маленьким и нерешительным. Это было прямоугольное, просторное помещение со сводчатым потолком и высокими окнами с видом на зеленеющий сад. Тяжелые синие бархатные шторы были раздвинуты, подолы пыльными грудами лежали на деревянном полу.

– Доброе утро, Гвендолин. – Мой голос эхом прокатился по залу.

Рыжеволосая и прямая как палка женщина за столом вскинула на меня взгляд. Гвендолин подавляла самим фактом своего присутствия. Ярко-розовая помада и пестрый платок делали ее похожей на цыганку. Она приветственно пошевелила пальцами, и браслеты на ее запястьях зазвенели. Ричард сидел на стуле слева от нее, скрестив руки на груди и наблюдая за мной с благожелательной улыбкой. Мы оба были в равной степени уверены, что я не представляю угрозы для его амплуа «ведущего» актера. Я сглотнул, нервно ухмыльнулся и попытался не обращать на него внимания.

– Оливер, – сказала Гвендолин. – Как славно тебя увидеть. Ты похудел.

– Вообще-то поправился, – ответил я, чувствуя, как вспыхивает лицо.

Когда я уехал из училища на летние каникулы, она посоветовала мне «подкачаться». В июне и июле я проводил в тренажерном зале по часу ежедневно в надежде произвести на нее впечатление.

– Хмм, – протянула она, уставившись на меня. – Итак, начнем?..

– Конечно. – Я отчаянно попытался взять себя в руки и теперь старался стоять спокойно.

У меня дурная привычка переминаться с ноги на ногу во время прослушиваний, что со стороны наверняка раздражало.

Фредерик, сидевший с другой стороны от Гвендолин, откинулся на спинку стула, снял очки и вытер линзы краем рубашки.

– Что у тебя припасено для нас сегодня? – спросил он в своей мягкой английской манере.

– Перикл, – ответил я.

Фредерик сам предложил мне монолог Перикла некоторое время назад.

Он заговорщически кивнул мне.

– Идеально. Как только будешь готов, начинай.

Сцена 3

Остаток дня мы провели в баре – тускло освещенном заведении с деревянными панелями и стенными нишами, где находились кабинки. Персонал знал большинство студентов Деллехера по именам и не находил странным, когда многие из первокурсников утверждали, что им уже исполнился двадцать один год. Четверокурсники закончили прослушивание к полудню, но Фредерику и Гвендолин предстояло полюбоваться еще сорока двумя желающими – и, с учетом перерыва на ланч и ужин, а также обсуждений, – окончательные списки должны были появиться не раньше полуночи.

Мы вшестером сидели в нашей обычной кабинке в «Голове зануды» – самая умная шутка, на которую способен Бродуотер, – и таращились на пустые бокалы. Мы заказали пиво, за исключением Мередит, которая предпочитала водку с содовой, и Александра: он выбрал виски и пил его весьма аккуратно.

Рен вышла, чтобы узнать, готов ли список актеров. Остальные уже отстояли свою смену: если она вернется с пустыми руками, то снова встанет в конец очереди.

Солнце скрылось за горизонтом несколько часов назад, но нам было не до сна: мы продолжали анализировать свои выступления.

– Я все испортила, – наверное, в десятый раз произнесла Мередит. – Сказала «претвориться» вместо «притвориться», как полная идиотка.

– Честно говоря, в контексте роли это, по сути, означает одно и то же, – устало ответил Александр. – Гвендолин, пожалуй, ничего не заметила, а Фредерику, вероятно, все равно.

Прежде чем она успела возразить, в бар ворвалась Рен. Ее щеки раскраснелись от бега, а в руке она крепко сжимала лист бумаги.

– Вот! – выкрикнула она, и мы разом вскочили.

Ричард подвел ее к столу, усадил и схватил список. Она уже видела его и позволила оттеснить себя в угол, тогда как остальные склонились над листом бумаги. Спустя несколько мгновений молчаливого, яростного чтения Александр выпрямился с триумфальным:

– Ха! Что я вам говорил? – Он хлопнул по столу, указал на Рен и прокричал: – Бармен, позвольте мне угостить леди!

– Сядь, Александр! Ты просто осел, – заявила Филиппа, хватая его за локоть и затаскивая в кабинку. – Ты был прав, но не во всем!

– Я прав, – настаивал он.

– Нет. – Она нетерпеливо указала на список. – Смотри, Оливер играет Октавия, но он еще и Каска.

– Да? – Я бросил читать, как только увидел линию между своим именем и именем Октавия.

– Да. И я – Деций Брут, Луцилий и Титиний. – Она пожала плечами и одарила меня покорной улыбкой, ведь мы постоянно делили бремя «второй скрипки», поддерживая наших более легко типизируемых одногруппников. – Смена ролей лучше, чем одна эпизодическая роль.

– Зачем они это сделали? – спросила Мередит, помешивая остатки водки и через красную соломинку высасывая последние капли – простейшее действие, которое в ее исполнении казалось непристойным. – У них полно второкурсников.

– Но третий ведь ставит «Строптивую», разве нет? – спросила Рен. – Им понадобятся все, кто только сможет…

– Боже, Колин будет чрезвычайно занят! – заметил Джеймс. – Они выбрали его для ролей Антония и Транио.

– В прошлом году они провернули со мной то же самое, – произнес Ричард, как будто мы и не знали этого. – Ткач Ник Основа – с вами и царствующий король – с четверокурсниками. Я проводил на репетициях по девять часов в сутки.

Иногда третьекурсников выбирали на те роли в составе труппы четвертого курса, которые нельзя было доверить второкурсникам. Это означало занятия с восьми до двух, потом – репетиции с одним составом до шести тридцати и прогоны с другим – до одиннадцати. Скажу начистоту, я не завидовал ни Ричарду, ни Колину.

– Не сейчас, – сказал Александр со злой ухмылкой. – Ты будешь репетировать половину недели, поскольку умираешь в третьем акте.

– Я выпью за это! – заявила Филиппа.

– «О, сколько глупых я встречаю между нами,

У дикой ревности покорными слугами!»[13] – продекламировал Ричард.

– За твой счет, Рик, – непринужденно сказала Рен. – Закажи нам еще по одной, и, может быть, мы потерпим тебя еще немного.

Он поднялся.

– «Согласен отдать всю славу за кружку эля да за безопасность!»[14] – провозгласил он и направился к бару.

Филиппа покачала головой.

– Ах, если бы…

Сцена 4

Мы кинули наши вещи в Замке и рванули прямо к берегу озера, огибая по пути деревья и кусты, а потом сбегая вниз по деревянной лестнице, врытой в склон холма. Мы смеялись и орали, уверенные, что нас не услышат, и слишком пьяные, чтобы думать об этом. От эллинга в зеркально-зеленую воду тянулся док, где ржавела коллекция старого, бесполезного инвентаря. С тех пор как Замок превратился в студенческое общежитие, на южном берегу озера не побывала ни одна лодка. Много теплых вечеров – и даже некоторые холодные послезакатные часы – мы проводили на причале: курили, пили и болтали ногами в воде.

Мередит, удивительно быстрая и ловкая, добралась до цели первой: ее длинные волосы развевались за спиной, словно флаг. Она замерла и запрокинула руки за голову, подол рубашки задрался, показав светлую незагорелую полоску кожи.

– «Как дивно

спит лунный мир на мраморе скамьи!

Мы сядем здесь и будем нежить слух

Отрадным звуком музыки… Что может

Прелестней быть гармонии, звучащей

В ночной тиши?»[15]

Мередит развернулась и схватила меня за руки, потому что я оказался ближе всех.

Я притворился, что сопротивляюсь, когда она потащила меня к причалу, а остальные ринулись за нами. Александр, хрипя, держал меня за плечи.

– Пойдем купаться нагишом! – воскликнула Мередит, скидывая туфли. – Я не плавала целое лето.

– «Чистой деве

Казаться должен дерзким даже взор

Застенчивой луны»[16], – предупредил Джеймс.

– Ради Бога, Джеймс, это совсем не смешно. – Она отвернулась и шлепнула меня по бедру своей туфлей. – Оливер, не хочешь искупаться вместе со мной?

Я совсем не доверял ее озорной улыбке и потому ответил:

– В прошлый раз, когда мы плавали нагишом, я упал на причал и остаток ночи провел на диване лицом вниз, а Александр вытаскивал занозы из моей задницы.

Все расхохотались, а Ричард протяжно свистнул.

– Давайте кто-нибудь поплавает со мной! – Мередит.

– Ты не в состоянии оставаться одетой двадцать четыре часа в сутки, да? – Филиппа.

– «Мне кажется, супруга наобещала слишком много»[17]. – Ричард.

Филиппа:

– Или, возможно, если бы ты удовлетворял свою девушку, она не казалась бы такой шлюхой рядом с нами.

Новый взрыв смеха и свист. Филиппа торжествующе вскинула бровь и уселась рядом с Александром, который был занят тем, что скручивал косяк.

Я глубоко вздохнул, закрыл глаза и держал в легких сладкий древесный воздух так долго, как только мог. Жаркое лето в пригороде Огайо заставило меня с нетерпением ждать возвращения в Деллехер, и особенно – на озеро. Ночью вода тут была черной, а днем глубоко сине-зеленой, как нефрит. Лес со всех сторон окружал водоем, лишь на северном берегу деревьев росло немного меньше. В лунном свете поблескивал песчаный пляж. Южная сторона густо поросла лесом: она находилась далеко от огней Деллехер-холла, и мы могли наслаждаться уединением. В те дни нам нравилась наша изолированность ото всех.

Мередит лежала на спине, смежив веки, и что-то мирно мурлыкала себе под нос. Джеймс и Рен сидели на краю дока, глядя на пляж. Александр закончил скручивать косяк, закурил и протянул его Филиппе.

– Держи. Завтра мы свободны, – сказал он, но это было правдой лишь наполовину.

У нас будет наш первый день настоящих занятий и собрание, запланированное на вечер.

Филиппа взяла косяк и глубоко затянулась, прежде чем передать его мне. Мы все иногда баловались этим (Александр же, надо сказать, постоянно был чуть-чуть под кайфом).

Ричард вздохнул с явным глубоким удовлетворением.

– У нас будет хороший год, – сказал он. – Я чувствую это.

– Может, тебе так кажется потому, что ты получил роль, которую хотел, и тебе придется учить вдвое меньше стихов, чем нам? – спросила Филиппа.

– Кажется справедливым, учитывая прошлый год. – Ричард.

– Ненавижу тебя. – Я.

– Ненависть – самое искреннее выражение лести. – Ричард.

– Ее имитация, придурок. – Александр.

Некоторые захихикали, но кое-кто продолжал тихо напевать что-то невнятное. Наши перепалки были добродушными и обычно безобидными. Мы, как семеро братьев и сестер, проводили вместе много времени и уже видели и самое лучшее, и самое худшее друг в друге, поэтому ни то ни другое нас не впечатляло.

– Можешь поверить, что наступил наш последний год? – спросила Рен, когда пауза после общего веселья несколько затянулась.

– Нет, – ответил я. – Такое чувство, будто еще вчера мой отец кричал на меня за то, что я пускаю свою жизнь под откос.

Александр фыркнул.

– Он так и сказал?

– Собираешься плюнуть на университетскую стипендию в Кейс Вестерне и провести следующие четыре года в гриме и колготках, крутя любовь с какой-то девицей и влезая в окно ее комнаты?

Одного только упоминания о занятиях в «художественном училище» было достаточно, чтобы спровоцировать моего сугубо практичного отца, но чаще всего именно «беспощадная модель» обучения в Деллехере заставляла его вскидывать брови. Почему безусловно умный, талантливый студент каждый год должен рисковать быть насильственно изгнанным из учебного заведения, а после выпуска даже не удостоиться традиционной степени, которая позволила бы подтвердить, сколько лет он там продержался? Большинство людей, существовавших за пределами странной, архаичной системы неоклассического образования, не понимали, что сертификат Деллехера – это один из золотых билетов Вилли Вонки, гарантированный пропуск владельца к исключительным гуманитарным (в том числе и филологическим) сообществам, сохранившимся за пределами академического круга.

Но мой отец был непреклонен и не соглашался с выбором сына «потратить впустую юношеские годы». Актерская игра в его представлении уже являлась дурной затеей, но нечто настолько нишевое и старомодное, как Шекспир (а в Деллехере не ставили ничего иного), – такое было еще хуже. Восемнадцатилетний и ранимый, я впервые ощутил необычайный страх отчаянно желать чего-то и видеть, как мечта ускользает из рук. Потому я рискнул, заявив, что либо отправлюсь в Деллехер, либо вовсе никуда не поеду. Мать в конце концов убедила отца оплатить мое обучение – после нескольких недель угроз, ультиматумов и зациклившихся споров – на том основании, что одна из моих сестер была на полпути к провалу в учебе. В общем, теперь родители рассчитывали, что хотя бы я добьюсь успеха.

Почему они не возлагали надежд на Лию, самую многообещающую из всех троих детей, до сих пор оставалось загадкой.

– Жаль, моя мамаша не разозлилась так сильно, – сказал Александр. – Она думает, что я еще учусь в школе, в Индиане.

Мать Александра никогда не была замужем: она привыкла отдавать своего сына в разные приемные временные семьи и прилагала минимум усилий, чтобы поддерживать с ним контакт. Обучение парня оплачивалось за счет экстравагантной стипендии и некоторой суммы денег, оставленной ему покойным дедом, которого он никогда не видел и который – насколько Александру было известно – сделал это лишь назло своей распутной дочери.

– Мой предок разочарован тем, что я не пишу стихи, – сказал Джеймс.

Его отец читал лекции о Байроне, Кольридже и дюжине других поэтов-романтиков в Беркли. А его молоденькая жена (его бывшая студентка) слыла поэтессой до тех пор, пока не перенесла нервный срыв, когда Джеймс учился в начальной школе. Я познакомился с ними позапрошлым летом, когда навестил Джеймса в Калифорнии, и мои подозрения о том, что это отстраненные и сдержанные люди, однозначно подтвердились.

– Моим родителям вообще плевать, – заметила Мередит. – Они заняты ботоксом и уклонением от уплаты налогов, зато мои братья заботятся о семейных доходах.

Дарденны, проживающие то в Монреале, то в Нью-Йорке (они предпочитали Манхэттен), играли важную, но загадочную роль в инвестиционно-банковском бизнесе. К своей единственной дочери они относились скорее как к домашнему питомцу, чем как к полноправному члену семьи. Филиппа, которая никогда не говорила о своих родителях, промолчала.

– Боже мой, – произнес Александр. – «Род точно твой, да не твоя порода!»[18] Какие жалкие у нас семьи.

– Но не у всех, – возразил Ричард и пожал плечами.

У него и у Рен в родителях числились три опытных актера и режиссер, живущий в Лондоне и изредка появляющийся в театрах Вест-Энда.

– Наши родители в восторге, – добавил Ричард.

Мы мрачно взглянули на него, даже Рен. Александр выдохнул струйку дыма и спокойно стряхнул пепел.

– Повезло тебе, – сказал он и спихнул Ричарда с причала.

Тот упал в воду с таким сильным всплеском, что волна окатила всех нас. Девчонки завизжали и прикрыли головы руками, а мы с Джеймсом вскрикнули от неожиданности. Через мгновение мы, промокшие насквозь, смеялись и аплодировали Александру – слишком громко, чтобы услышать ругань Ричарда, когда его голова вынырнула на поверхность воды.

Мы задержались у озера почти до двух ночи. Затем постепенно, один за другим, начали медленно возвращаться обратно, направляясь к Замку. Я последний стоял на причале. Я не верил в Бога, но просил всякого, кто только мог услышать, чтобы предсказание Ричарда сбылось. Хороший год – и я не хотел ничего больше.

В тот момент уместно вспомнить «Гамлета»:

«Короче, я хочу лишь то сказать тебе,

Что воля в нас всегда подчинена судьбе!

Замыслив что-нибудь, мы дел конца не знаем

И часто терпим то, чего не ожидаем»[19].

Сцена 5

Восемь утра. Слишком ранний час для Гвендолин.

Мы сидели неровным кругом, поджав ноги, будто индейцы, зевая, сжимая в руках кружки кофе, взятые из столовой, и моргали мутными, опухшими глазами. «Пятая студия» – логово Гвендолин, украшенное разноцветными гобеленами и ароматическими свечами, – располагалась на втором этаже Деллехер-холла. Здесь не было никакой приметной мебели, только щедрая коллекция напольных подушек, которые так и манили вытянуться на них и заснуть.

Гвендолин пришла, как обычно, через четверть часа – «по-модному чуть-чуть припозднившись», как она всегда говорила, – закутанная в шаль с блестками и улыбающаяся неоново-розовыми губами. Она была ярче бледного утреннего солнца за окном, и смотреть на нее было почти больно.

– Доброе утро, дорогие! – пропела она.

Александр буркнул что-то вроде приветствия, но больше никто не ответил. Она остановилась, замерев перед нами, уперев руки в костлявые бедра.

– Какой позор! Это ваш первый день занятий – ваши глаза должны сиять, а ушки стоять торчком.

Мы тупо смотрели на нее, пока она не вскинула руки и не скомандовала:

– Встаем! Приступаем!

Следующие полчаса были посвящены череде утомительных и болезненных асан. Для женщины шестидесяти лет Гвендолин оказалась удивительно гибкой. Когда минутная стрелка медленно приблизилась к девяти, она выпрямилась из позы «Королевского голубя» с восторженным вздохом, который наверняка вогнал в смущение не только меня.

– Вот так-то лучше! – произнесла она.

Александр снова простонал.

– Я уверена, летом вы успели соскучиться по Деллехеру, – продолжила она, – но у нас будет достаточно времени, чтобы наверстать упущенное. И не забывайте о собрании сегодня вечером! Кстати, я хотела бы сразу сообщить вам, что в нынешнем году грядут серьезные изменения.

Впервые мы – за исключением Александра – показали признаки жизни. Мы задвигались, садясь прямее, и по-настоящему прислушались.

– До сих пор вы находились в безопасной зоне, – сказала Гвендолин. – Будет совершенно справедливо предупредить вас, что с этого дня все пойдет иначе.

Я искоса взглянул на хмурящегося Джеймса. Я не мог сказать, драматизировала ли Гвендолин в своей обычной манере или действительно хотела что-то изменить в нашем распорядке.

– Вы давно знаете меня, – продолжала она. – И понимаете, как я работаю. Фредерик будет уговаривать вас, но я стану толкать. Я уже поступала подобным образом, но… – она подняла палец, – никогда не заходила слишком далеко.

Вот с этим я был не вполне согласен. Методы обучения Гвендолин просто безжалостны, и если студенты покидали аудиторию в слезах, это было самое обычное дело. «Актеры подобны жеодам, – говорила она всякий раз, когда кто-нибудь требовал оправдания ее эмоциональной жестокости. – Нужно разбить их, чтобы увидеть, из чего они сделаны».

Она резко наклонилась вперед.

– Это ваш последний год, и я собираюсь толкать вас так сильно, как только смогу. Вы на многое способны, и будь я проклята, если не вытяну кое-что из вас к выпуску.

Я снова нервно переглянулся, на сей раз с Филиппой. Она пожала плечами в ответ: раздраженно и одновременно удивленно.

Гвендолин поправила шаль и пригладила волосы.

– А теперь кто может ответить мне: что является самым большим препятствием на пути к хорошей работе? – Она никогда не говорила «игра», поскольку такое словечко «подрывало целостность ремесла».

– Страх, – выпалила Рен, повторив одну из многочисленных мантр Гвендолин. – На сцене ты должен быть бесстрашен.

– Да. Страх чего, если точно?

– Уязвимости, – ответил Ричард.

Гвендолин указала на него, сидящего на противоположной стороне круга.

– Верно. Когда мы на сцене, то играем персонажа, но лишь на пятьдесят процентов. Остальное – мы сами, однако нам страшно показать людям, каковы мы на самом деле. Когда я работала с Пэтси Роденберг, она учила нас, что мир Шекспира – это мир, в котором «страсти привлекательны». Как часто мы боимся выглядеть нелепыми и не демонстрируем силу наших эмоций? Но ты не можешь хорошо работать, если боишься или прячешься.

Я вспомнил, что читал нечто подобное в учебнике по устной речи за второй год «Право говорить» Роденберг.

Внезапно Гвендолин хлопнула в ладоши, заставив некоторых из нас вздрогнуть.

– Итак! – воскликнула она. – Мы изгоняем страх, начиная с сегодняшнего дня. Мы вытащим наше уродство и поместим его на открытое пространство, где изучим его. Никому не удастся спрятаться. Кто первый?

Несколько мгновений мы сидели в потрясенном молчании, пока Мередит не ответила храбро:

– Я.

– Идеально, – произнесла Гвендолин. – Встань.

Пока Мередит поднималась, остальные принялись отползать дальше, расширяя круг, чтобы дать ей место.

– Не двигайтесь! – приказала Гвендолин. – Сейчас мы останемся здесь, и мы будем близкими, уязвимыми и бесстрашными.

Я с беспокойством смотрел на Мередит. Она склонила голову в одну сторону, затем в другую, перекинула волосы через плечо и легонько встряхнула руками – ее обычный способ сосредоточиться. У каждого из нас имелся свой метод, но мало кто мог сделать это настолько непринужденно.

– Мередит, – сказала Гвендолин, улыбаясь. – Наша морская свинка. Дыши.

В течение минуты мы смотрели, как Мередит дышит – глаза закрыты, рот приоткрыт. Она тихонько покачивалась, словно под дуновением ветерка. Зрелище оказалось странно успокаивающим и даже чувственным.

– Ты готова? – спросила Гвендолин наконец.

Мередит кивнула и открыла глаза.

– Славно. Давай начнем с чего-нибудь простого. Что ты считаешь своей наиболее сильной актерской стороной?

Мередит, обычно такая уверенная, помедлила.

– Твоя самая сильная сторона… – Гвендолин.

– Я полагаю… – Мередит.

– Никаких предположений. Твоя самая сильная сторона? – Гвендолин.

– Я думаю… – Мередит.

– Я не хочу слушать, что ты думаешь, а хочу услышать, что ты знаешь. Мне плевать, прозвучит ли это заносчиво или нет. Мне важно, в чем ты хороша как актер, и ты должна сказать это вслух. Твоя самая сильная сторона? – Гвендолин.

– Я материальна! – громко объявила Мередит. – Я чувствую все своим телом, и я не боюсь его использовать.

– Возможно. Однако ты боишься сказать, что имеешь в виду на самом деле! – Преподавательница почти кричала.

Я переводил взгляд с Мередит на Гвендолин, встревоженный слишком быстрым развитием событий. На противоположной стороне круга Филиппа и Александр беспокойно склонились друг к другу, а Ричард напряженно смотрел на свою подружку.

– Ты ходишь вокруг на цыпочках, потому что мы сидим и глазеем на тебя, – продолжала Гвендолин. – А теперь покончим с этим. Давай.

Мередит, стиснув зубы и сжав кулаки, бросила на Гвендолин разъяренный взгляд.

– У меня потрясающее тело, – сказала она. – И я чертовски усердно работаю над ним. Я любуюсь им, и мне нравится, когда на меня смотрят люди. Вот что делает меня притягательной.

– Ты чертовски права. – Гвендолин уставилась на Мередит и усмехнулась, как Чеширский Кот. – Ты красивая девушка. Я бы убила за такое тело. Звучит стервозно, но знаешь что?.. Твои слова – чистейшая правда. – И она ткнула в нее пальцем. – Боже, это действительно искренность!

Щеки Мередит полыхнули румянцем. Ричард смотрел на нее так, будто хотел прямо здесь сорвать с нее одежду.

Зато я и не знал, куда мне смотреть.

Мередит кивнула и дернулась, чтобы сесть.

– О нет, – сказала Гвендолин. – Мы с тобой еще не закончили. – Мередит застыла. – Мы услышали про твою сильную сторону. Теперь расскажи о слабой. Чего ты больше всего боишься?

Девушка яростно взглянула на Гвендолин, которая, к моему изумлению, резко замолчала. Остальные ерзали на полу и таращились на Мередит со смесью сочувствия, восхищения и смущения.

– У каждого есть слабости, Мередит, – заявила Гвендолин твердо, но тихо. – Даже у тебя. Самое сильное, что ты можешь сделать, признать это. Мы ждем.

В последующей мучительной тишине Мередит оставалась неподвижна, на ее шее дергалась жилка, глаза горели кислотно-зеленым огнем. Я почувствовал, что краска заливает мое лицо, и боролся с желанием крикнуть ей, чтобы она, мать ее, просто сказала что-нибудь.

– Я боюсь, – медленно начала она после паузы, которая, казалось, тянулась год, – что я скорее красива, нежели талантлива или умна, и поэтому никто не будет принимать меня всерьез. Как актрису и как личность.

Снова наступила звенящая тишина. Мередит не шелохнулась, она стояла с вызывающим и оскорбленным видом. Она была так беззащитна, что наблюдать за ней казалось неприличным и попросту невежливым. Я заставил себя опустить взгляд и украдкой изучил остальных.

Рен сидела, прикрыв рот рукой, Ричард рядом с ней не шевелился, он смотрел мягко, а Филиппу как будто тошнило. Александр с трудом сдерживал нервную усмешку. Джеймс справа от меня таращился на Мередит с живым, оценивающим интересом, словно узрел статую, скульптуру, нечто, изваянное пятьсот лет назад, наподобие языческого божества. Ее душевная обнаженность, которая проявилась так неожиданно, была завораживающей и величественной.

Каким-то непостижимым образом я понял, что именно этого и добивалась Гвендолин.

Она смотрела на Мередит целую вечность, потом громко выдохнула и произнесла:

– Хорошо. Садись вон там.

Колени Мередит подогнулись, и она опустилась в центре круга, выпрямив спину и застыв, как штакетник.

– А теперь мы побеседуем, – добавила Гвендолин с улыбкой на своих ужасающе розовых губах.

Сцена 6

После часа разговора с Мередит о причинах ее неуверенности в себе, которых оказалось больше, чем я мог предположить, Гвендолин отпустила нас – с обещанием, что двое из нас будут подвергаться столь же безжалостному допросу каждый день вплоть до конца недели.

Мы поднимались по лестнице на третий этаж, а вокруг нас сновали студенты второго курса, направлявшиеся в консерваторию. Джеймс шел рядом со мной.

– Это было жестко, – произнес я вполголоса.

Мередит шла впереди, Ричард обнимал ее за плечи, хотя она, по-моему, ничего не замечала. Она целеустремленно преодолевала ступеньку за ступенькой, избегая поворачивать голову и встречаться взглядом с кем бы то ни было.

– Опять же, – прошептал Джеймс, – Гвендолин сегодня в ударе.

– Никогда не думал, что скажу это, но я жду не дождусь возможности на два часа закрыться с Фредериком в галерее.

Гвендолин учила нас интуитивным методам актерской игры (мы должны были слушать свое сердце, голос и тело, а вовсе не рассудок), зато Фредерик преподавал мельчайшие нюансы шекспировского текста, начиная от метра и ритма и заканчивая историческим контекстом. Начитанный и застенчивый, я предпочитал занятия именно с ним, но страдал аллергией на мел, которым он писал на доске, и в галерее я почти постоянно чихал.

– Надо поторопиться, – тихо добавил Джеймс, – прежде чем Мередит украдет наш стол.

Шутку насчет стола еще в конце второго курса придумала Филиппа, когда эти двое только-только влюбились и вели себя просто отвратительно. Я не смог подавить виноватую усмешку, когда мы пробежали мимо них по лестнице. Мередит была мрачной. Что бы ни говорил Ричард, желая успокоить ее, ничего не срабатывало.

Фредерик предпочитал заниматься с четверокурсниками в галерее, а не в аудитории, которой он вынужден был пользоваться, когда вел занятия у многочисленных групп второкурсников и третьекурсников. Это была узкая комната с высоким потолком, которая некогда занимала третий этаж целиком, а потом преобразилась: в двадцатом веке, при открытии училища, ее бесцеремонно разделили на помещения меньшего размера и студии.

Таким образом, галерея превратилась в комнату, едва достигавшую двадцати футов в длину, с книжными стеллажами по обеим сторонам, гипсовыми лепными узорами на потолке и портретами давно почивших кузенов и отпрысков Деллехера. В самом ее центре красовались диванчик и кушетка, стоящие друг против друга. Маленький столик и два стула грелись в лучах солнца, проникающих в галерею через ромбовидные стекла эркера на южной стороне здания. Всякий раз, когда мы пили чай с Фредериком (а мы делали это дважды в месяц на третьем курсе и ежедневно – во время занятий на четвертом курсе), – Джеймс и я сразу же направлялись прямиком к столу.

Он находился далеко от гнусной меловой пыли, и оттуда открывался ослепительный вид на озеро и на окружающий лес: коническая крыша Башни возвышалась над кронами деревьев, словно нарядная черная шляпа.

Когда мы пришли, Фредерик уже вытаскивал доску из диковинного шкафчика, втиснутого между книжным стеллажом и безносым бюстом Гомера. Я чихнул, а Джеймс сказал:

– Доброе утро, Фредерик.

Тот поднял свои водянисто-голубые глаза.

– Джеймс, – ответил он. – Оливер. Рад снова вас видеть. Довольны распределением ролей?

– Абсолютно, – кивнул Джеймс, но я уловил нотку грусти в его голосе.

Сбитый с толку, я нахмурился. Кто будет разочарован, играя Брута? Затем я вспомнил, что он сказал двумя ночами ранее, дескать, он хочет побольше разнообразия в портфолио.

– Когда первая репетиция? – поинтересовался мой друг.

– В воскресенье, – ответил Фредерик и подмигнул нам. – Мы решили дать вам неделю, чтобы вы вернулись в проторенную колею.

Студенты четвертого курса, благодаря тому, что жили в Замке без присмотра, а также из-за печально известной склонности к озорству, на первой неделе занятий должны были обязательно устроить какую-нибудь вечеринку. Мы запланировали ее на пятницу. Фредерик и Гвендолин, а возможно, даже декан Холиншед знали об этом, но делали вид, что ничего не знают.

Наконец пришли Ричард и Мередит, и мы с Джеймсом принялись поспешно раскладывать свои вещи на столе. Я опять чихнул, вытер нос салфеткой и посмотрел в окно. Окрестности заливал солнечный свет, гладь озера слегка колыхалась под легким дуновением ветерка.

Ричард и Мередит устроились на кушетке, привычно оставив диванчик Александру и Филиппе. Они не беспокоились о том, чтобы дать место Рен, которая – умилительно, будто маленький ребенок, – предпочитала сидеть на полу.

Фредерик стоял возле буфета и производил свой ритуал: вскоре в комнате стал витать запах не только мела, но и лимона, и цейлонского чая.

Когда преподаватель наполнил восемь чашек – чаепитие у Фредерика было обязательным, мед поощрялся, но молоко и сахар можно было пронести лишь контрабандой, – он обернулся и сказал нам:

– С возвращением.

Он вручил первую чашку Мередит, которая передала ее Ричарду, тот доставил ее Джеймсу и так далее, пока она не оказалась у Рен. Фредерик повторил свои действия и через некоторое время у каждого из нас оказалось по чашке с блюдцем.

Как часто повторял Фредерик, пить чай из кружек – это все равно что дегустировать хорошее вино из чашек.

– Мне понравилось слушать вас вчера, и я с нетерпением жду возобновления работы в нынешнем семестре. – Он подмигнул нам, как маленький книжный Санта-Клаус. – Четвертый год. Год трагедии, – возвышенно произнес он. – Я не буду советовать вам относиться к данному жанру серьезнее, чем к комедии. На самом деле можно с уверенностью утверждать, что актер должен воспринимать комедию смертельно серьезно, иначе она будет не смешна для зрителя. Но об этом мы поговорим в другой раз.

Он взял с подноса последнюю чашку с блюдцем, осторожно отхлебнул немного чая и снова водрузил всю конструкцию на поднос. У Фредерика никогда не было письменного стола или кафедры: преподавая, он медленно расхаживал взад-вперед перед доской.

– В текущем году мы посвятим свое внимание трагическим пьесам Шекспира: их десять или одиннадцать, в зависимости от того, кого вы об этом спросите. Итак, кто перечислит хотя бы несколько из них? – Он приостановился, оглядев нас.

– «Гамлет», – ответил Джеймс, проявив привычное академическое рвение. – «Отелло», «Макбет», «Антоний и Клеопатра», «Ромео и Джульетта», «Лир», «Цезарь», «Тит Андроник»… «Троил и Крессида» – под вопросом.

– Да, – согласился Фредерик. – Почему под вопросом?

– «Троила и Крессиду» можно отнести к романтическим пьесам или даже к жанру черной комедии, – ответила Филиппа. – Сложная в постановке.

– Да. Прекрасно. А вы будете, как я и сказал, изучать трагедии Шекспира. Как вы думаете, что же все-таки будет присутствовать в программе нашего курса?

Словно в ответ на его вопрос я чихнул, и в воздухе повисла короткая пауза, после чего мы вновь продолжили обсуждать тему.

– Структура. – Ричард.

– Тема. – Александр.

– Воображение. – Рен.

– Конфликт внутренний и внешний. – Мередит.

– Судьба и свободная воля. – Я.

– Мораль. – Филиппа.

– Трагический герой. – Джеймс.

– Трагический злодей. – Ричард.

Фредерик вскинул руки, чтобы остановить нас.

– Хорошо, – сказал он. – Продолжим. Мы, конечно, коснемся каждого из вышеупомянутых произведений, включая «Троила и Крессиду», но, естественно, начнем с «Юлия Цезаря». Вопрос: почему «Цезаря» не рассматривают как историческую пьесу?

И снова первым ответил Джеймс:

– Потому что исторические пьесы относятся к истории Англии.

– Именно, – согласился Фредерик и принялся расхаживать туда-сюда.

Я шмыгнул носом, помешал чай ложечкой и откинулся на спинку стула, внимательно слушая.

– Стоит отметить, что большинство трагедий включают в себя некоторый элемент истории. То, что мы называем «историческими» пьесами, как и сказал Джеймс, в основном связаны с Англией и названы по именам английских монархов. Но почему еще? Что делает «Цезаря» подлинной трагедией?

Мои одногруппники обменялись вопросительными взглядами, придержав язык за зубами из нежелания первыми высказать гипотезу и ошибиться.

– Ну, – рискнул я, когда никто не отозвался, – к финалу почти все основные персонажи мертвы, но Рим еще не пал. – Я замолчал, мучительно пытаясь оформить мысль. – Я думаю, это больше о людях и меньше о политике. Конечно, и о политике тоже, но если сравнить пьесу хотя бы с «Генрихом Шестым», где герои просто сражаются за трон, то «Цезарь»… там раскрываются личности. Это трагедия о характерах и о том, что люди из себя представляли, а не только о том, кто стоит у власти. – Я пожал плечами и тупо уставился на Фредерика, не вполне уверенный, что мне удалось обосновать свою позицию.

– Да, я думаю, Оливер нащупал суть, – ответил он и лукаво улыбнулся. – Разрешите мне добавить кое-что еще. Что важнее: убийство Цезаря или убийство его ближайших друзей?

Это был не тот вопрос, на который требовался ответ, так что мы промолчали. Фредерик посмотрел на меня, и я с гордостью осознал, что подобное «отцовское» внимание обычно приберегалось для Джеймса. Я бросил взгляд на друга, ища в его глазах проблески зависти. Он легко, но ободряюще улыбнулся мне.

– Вот в чем состоит смысл трагедии, – сказал Фредерик.

Сцепив руки за спиной, он оглядел нас, и полуденное солнце засверкало на линзах его очков.

– Начнем? – Он повернулся к доске, взял с полки кусок мела и принялся писать. – Акт первый, сцена первая. Улица. Мы начинаем с трибунов и простолюдинов. Как думаете, что здесь такого важного? Сапожник соревнуется в остроумии с Флавием и Маруллом и, без сомнения, таким образом представляет нам героя-тирана…

Кто-то принялся копаться в сумке, чтобы найти блокнот и ручку, и, по мере того как Фредерик продолжал, мы записывали почти каждое слово преподавателя. Солнце согревало мне спину, а в лицо поднимался горьковато-сладкий запах черного чая. Я украдкой поглядывал на одногруппников, пока они писали, слушали и время от времени задавали вопросы, поражаясь тому, как мне повезло оказаться среди них. Я был своего рода нарушителем, всегда застенчиво наблюдавшим за остальными в надежде, что часть их потенциала передастся и мне.

Сцена 7

Собрание традиционно проводилось второго сентября, в день рождения Леопольда Деллехера, в музыкальном зале. Отвратительно богатый чикагский бизнесмен, будущий основатель училища, переехал на север примерно в восьмидесятых годах девятнадцатого века и построил огромный дом, свободно скопировав стиль знаменитого Бликлинг-холла в Великобритании. Особняк был превращен в учебное заведение лишь четверть века спустя, когда содержать его оказалось слишком обременительно для усыхающей семьи Деллехеров. Если б старый Леопольд каким-то чудом избежал смерти – этой неотвратимости судьбы, – ему исполнилось бы сто семьдесят два года. Наверху, в бальном зале, его бы ждал огромный торт с точно таким же количеством свечей, который после приветственной речи декана Холиншеда был бы разрезан и распределен между студентами, преподавателями и персоналом.

Мы устроились по левую сторону от прохода, в середине ряда, заполненного второкурсниками и третьекурсниками. Студенты театрального отделения, всегда самые шумные и любящие посмеяться, сидели за учащимися отделения инструментальной музыки, а те в свою очередь – за студентами отделения вокала.

Парни и девицы музыкальных отделений держались в основном независимо: они считались наиболее самодовольными и наименее терпимыми из всех семи отделений Деллехера. Между нами говоря, я был с этим согласен. Танцоры, представляющие собой странное сборище недокормленных, похожих на лебедей существ, ворковали позади нас. На противоположной стороне великолепного, усыпанного золотыми блестками музыкального зала расположились ребята из студии искусств – легко различимые по неортодоксальным прическам (кроме того, они всегда были забрызганы краской, глиной и чем-то еще). Там же собрались любители древних языков, практически постоянно говорившие друг с другом, а иногда и с остальным миром, на древнегреческом и латыни. Рядом с ними обосновались философы. Последние, безусловно, являлись весьма странными и забавными существами, склонными рассматривать любой разговор как некий социальный эксперимент и бросаться терминами вроде «гилозоизм» и «сопоставимость» с таким видом, будто это столь же понятно, как «доброе утро». Преподаватели занимали стулья, которые стояли на сцене. Фредерик и Гвендолин сидели рядышком, будто добропорядочная супружеская чета, и тихо беседовали с соседями. Слева от них восседала профессор Элстон: яростная маленькая женщина, читающая лекции по философии. Каждый год она принимала выпускной экзамен, который обычно состоял из краткого вопроса: «Почему?» (на него следовало отвечать исключительно в форме эссе). Справа от Гвендолин и Фредерика сидел длинноногий профессор Йейтс: весной он лихо позировал обнаженным для четверокурсников, посвятивших себя ваянию скульптур. Собрание было одним из тех редких случаев, когда мы все сливались воедино: море людей, известное как «синий Деллехер» – смелый, яркий цвет, застрявший между египетским синим и павлиньим. Конечно, строгий школярский стиль не был обязателен, но почти все были одеты в одинаковые темно-синие свитера с V-образным вырезом и с крошечным гербом, вышитым на левой стороне груди.

Разумеется, герб красовался и на знамени, которое находилось прямо за кафедрой. Он представлял собой белый диагональный крест на синем поле, золотой ключ и острое черное перо, скрещенные, как мечи, и расположенные на переднем плане. В нижней части знамени можно было прочитать девиз семьи и училища: Aculei sunt aceri, simul astra. «Шипы остры, как звезды». Я несколько лет провел, пытаясь понять, что это значит, но не преуспел. Однако тупость высказывания не помешала нашему почтенному декану настоять на том, чтобы студенты запомнили девиз и использовали его вместо обычного приветствия.

И это была первая фраза декана, открывающего собрание.

– Aculei sunt aceri, simul astra! Добрый вечер всем! – Холиншед появился на сцене из тени кулис, и прожектор, осветивший его лицо, заставил нас замолчать. – Еще один новый учебный год. Первокурсникам я должен просто сказать: «Добро пожаловать! Мы рады вас видеть». Второкурсникам, третьекурсникам и четверокурсникам: «Добро пожаловать, поздравляю!»

Холиншед был странноватым человеком: высоким, но сутулым, тихим, но могучим. У него был острый нос крючком, тонкие медные волосы и маленькие квадратные очки с такими толстыми линзами, что они увеличивали глаза в три раза по сравнению с их естественным размером. Ричард часто называл его доктором Джекилом и мистером Холиншедом, и, хотя это было преувеличением, при взгляде на декана, действительно казалось, что в одном теле заключены два разных человека. На собрании он выступал в роли Джекила, улыбающегося студентам так, словно мы были его собственным – ярким, но непослушным – выводком.

– Если вы сидите сегодня здесь, – продолжал он, – то вы уже приняты в досточтимую семью Деллехера. У вас будет много друзей и, возможно, появится некоторое количество врагов. Не позволяйте последним пугать вас – если вы до сих пор не приобрели недругов, вы жили слишком осторожно. А это то, охоту к чему я хочу у вас отбить.

И он умолк, задумавшись.

Александр, сидевший справа от меня, поморщился.

– Он отошел от сценария.

– Он должен переделывать свою речь по меньшей мере один раз в четыре года, – прошептал я в ответ. – Ты винишь его за это?

Рен шикнула на нас, мы виновато посмотрели на нее и перестали разговаривать.

– В Деллехере я призываю вас жить смело, – произнес Холиншед после паузы. – Творите, совершайте ошибки и ни о чем не жалейте! Некоторые из вас… – Его взгляд обратился к лингвистам, которые возбужденно захихикали. – Итак, некоторые из вас, возможно, знают, что фортуна благоволит смелым. Я призываю вас и всех остальных узнать это. Вы пришли сюда, в Деллехер, поскольку у вас есть нечто, что вы цените превыше денег, условностей и даже образования, уровень которого определяется в баллах. Вы здесь, потому что вы музыканты, актеры, художники, поэты и философы. Вы отказались быть чем-то меньшим. Однако я не спешу сказать вам, что вы особенные. – Он хмуро посмотрел на нас: похоже, на сцене появился мистер Хайд. – Наши ожидания не упираются в пределы ваших ограниченных возможностей. Мы надеемся, что вы будете целеустремленными. Мы ждем от вас решительности. Ослепите нас своими талантами. А еще имейте в виду, что мы не любим разочарований.

Его слова эхом прокатились по залу и повисли в воздухе, как ароматный пар – невидимый, но проигнорировать его было попросту невозможно. Пока он оглядывал помещение, выискивая среди студентов неизбежное разочарование во плоти, я молча решил, что в любом случае это буду не я.

Холиншед позволил неестественной тишине продлиться слишком долго, затем резко откинулся назад и сказал:

– Некоторые из вас присоединились к нам в конце эпохи, и когда вы покинете стены училища, то окажетесь не только в первом десятилетии следующего столетия, но и в новом тысячелетии. Мы планируем как можно лучше подготовить вас к переменам. Будущее обширно, необузданно и многообещающе. Хватайтесь за любую возможность, которая появится на вашем пути, и цепляйтесь за нее, чтобы ее не смыло обратно в море.

И взгляд декана остановился на нас, будущих драматических актерах. Я беспокойно заерзал.

– «Уж таково теченье дел людских:

Тот, кто попал в прилив, – достигнет счастья,

Кто пропустил его, во весь путь жизни

По отмелям пробьется да невзгодам.

Вот мы теперь плывем с таким приливом

И мы должны ловить поток попутный

Или свой замысел бросить»[20], – добавил он.

По музыкальному залу, как будто пронесся ветерок, и я почувствовал, что у меня по коже пробежали мурашки.

– Дамы и господа, никогда не тратьте ни мгновения попусту. – Холиншед мечтательно улыбнулся и взглянул на часы. – И, кстати, о трате времени: наверху есть огромный торт, которым нужно насладиться. Если вы задержитесь еще немного, он может испортиться. Спокойной ночи!

И он сошел со сцены раньше, чем недоуменная аудитория начала аплодировать.

Сцена 8

Минуло две недели, прежде чем произошло хоть что-то интересное. После занятия с Фредериком – во время которого тонкая грань между «гомосоциальным» и гомосексуальным в прогоне «сцены в палатке» заставляла нас балансировать между весельем и смущением – мы спустились по лестнице плотной группой, жалуясь на голод.

Наступил полдень. Трапезная – ее иногда называли Крысиной Фабрикой, хотя с момента открытия училища качество еды значительно улучшилось, – была переполнена. Мы ели одновременно со студентами философии, лингвистами и танцорами: можно сказать, что представители трех опасных дисциплин собирались в одном месте.

Мы всемером уселись за длинным столом, где устроились с максимальным комфортом.

Я посмотрел по сторонам. Когда-то эта была парадная столовая семьи Деллехер, и, хотя ее великолепие сильно померкло после того, как здесь поставили простецкие стулья, в трапезной до сих пор можно было полюбоваться лепными карнизами на потолке. Правда, на четвертом курсе нас уже ничто не удивляло, и мы больше интересовались едой. Сегодня студентам подавали пастуший пирог.

– Я, мать его, умираю с голоду, – объявил Александр, атаковав тарелку раньше, чем остальные успели сесть. – Когда я пью этот проклятый чай, мне жутко хочется есть и курить.

– Может, если б ты завтракал, все было бы иначе, – ответила Филиппа, с отвращением наблюдая, как он запихивает в рот картофельное пюре.

Ричард подошел позже, с кремовым квадратным распечатанным конвертом, который он крепко держал в руке.

– Почта! – заявил он и сел между Мередит и Рен.

– Для всех нас? – спросил я.

– Наверное, – ответил он, не поднимая взгляда.

– Я схожу, – сказал я, и некоторые пробормотали «спасибо», когда я встал.

Наши почтовые ящики находились в дальнем конце столовой, и на стене, где висели маленькие деревянные «каморки», я первым делом нашел табличку со своим именем. Ближе всего ко мне была Филиппа, затем Джеймс, а остальные расползались по всему алфавиту. В каждом ящичке лежал квадратный конверт, на котором мелким, изящным почерком Фредерика были написаны наши фамилии.

Я отнес почту к столу и передал конверты по кругу.

– Что это? – спросила Рен.

– Не знаю, – ответил я. – Мы ведь пока не можем получить промежуточные задания по декламации?

– Не можем, – пробормотала Мередит, вчитываясь в письмо. – Это «Макбет».

Остальные тотчас замолчали и принялись вскрывать свои конверты.

Каждый год в Деллехере проходило несколько традиционных представлений. Пока погода была еще неплохой, художники копировали мелом на тротуаре «Звездную ночь» Ван Гога. В декабре лингвисты читали «Ночь перед Рождеством» на латыни. Каждый январь философы перестраивали Корабль Тесея. В День святого Валентина певцы и музыканты исполняли партию Дон Жуана, а в апреле танцоры – «Весну священную» Стравинского. Актеры-третьекурсники ставили сцены из «Макбета» на Хеллоуин и что-нибудь из «Ромео и Джульетты» во время рождественского маскарада.

Предстоящее действо было покрыто тайной, так что я понятия не имел о том, как распределены роли.

Я сломал печать на конверте и вытащил карточку, на которой красовались еще пять строк, написанных убористым почерком Фредерика.

«Пожалуйста, будьте в начале тропы в ночь на Хеллоуин – 31 октября, без четверти двенадцать.

Подготовьтесь к акту I, сцене 3, а также к акту IV, сцене 1.

Вы будете играть Банко.

Пожалуйста, явитесь в костюмерную для примерки 18 октября, в половине первого.

Не обсуждайте содержание этого письма с вашими товарищами».

Я уставился на карточку, гадая, не произошла ли канцелярская ошибка. Я вновь проверил конверт, но на нем точно было написано «Оливер». Может, Фредерик перепутал конверты? Я взглянул на Джеймса, чтобы проверить, не заметил ли он чего-нибудь странного, но его лицо ничего не выражало.

А ведь я предполагал, что именно он будет играть Банко в «Макбете».

– Полагаю, мы не должны ничего обсуждать, – сказал Александр, глядя слегка озадаченно.

– Угу, – буркнул Ричард с кривой болезненной гримасой. – Ты забыл про традиции Деллехера? То же самое – на рождественский маскарад мы не должны знать, кто кого играет.

Я сразу вспомнил, что в прошлом году ему досталась роль Тибальта.

Уставившись на противоположный конец стола, я пытался разгадать выражения лиц девчонок. Филиппа выглядела удивленной. Рен – возбужденной. Мередит смотрела с подозрением.

– Нам вообще надо готовиться? – спросил Александр.

– Нет, – ответил Ричард, коротко и резко мотнув головой. – Просто учите реплики и приходите на представление. Прошу прощения. – Он отодвинул стул, встал и ушел, не говоря ни слова.

Рен и Мередит обменялись озадаченными взглядами.

– Что с ним? – Мередит.

– Он был в порядке полчаса назад. – Рен.

– Ты пойдешь или лучше я? – Мередит.

– Уступаю. – Рен.

Мередит со вздохом поднялась, оставив половину пастушьего пирога. Александр, который уже прикончил свой, некоторое время смотрел на него, прежде чем спросил:

– Думаете, она вернется доесть его?

Джеймс подтолкнул к нему тарелку:

– Лопай, дикарь.

Я бросил взгляд через плечо. В углу, возле стойки с электрическими чайниками, Мередит нагнала Ричарда и, сильно нахмурившись, слушала его. Она коснулась его руки, что-то сказала, наверное, задала вопрос. Он пожал плечами и убрался восвояси, но я заметил, что его взгляд туманился растерянностью и разочарованием. Она испуганно посмотрела ему вслед, вернулась к нам, заявила, что у Ричарда мигрень и он возвращается в Замок. Очевидно, не заметив, что ее тарелка исчезла, она снова села.

Пока ланч продолжался, я слушал разговоры, оплакивая объемы строф, которые мне предстояло выучить. Мы должны читать свои реплики из «Цезаря» наизусть, а первая репетиция состоится через неделю. Конверт на коленях казался тяжелым. Если я – Банко, то кто же Макбет? Я наблюдал за Джеймсом: он сидел напротив меня. Мой друг молчал, не особо прислушиваясь к разговору. Я перевел взгляд на Мередит, на пустой стул Ричарда и не мог избавиться от ощущения, что баланс сил каким-то образом поменялся.

Сцена 9

Занятия по борьбе проходили после ланча в репетиционном зале. Мы вытащили из кладовки потрепанные синие маты, расстелили их на полу и принялись вяло потягиваться, ожидая Камило. Этот молодой испанец, чья темная бородка и золотая серьга делали его похожим на пирата, был нашим хореографом и тренером по пластике.

Занятия пластикой на втором и третьем курсах включали в себя танцы, клоунаду, этюды, когда мы подражали повадкам животных, а также всю базовую гимнастику, которая могла понадобиться актеру. Четвертый курс был посвящен борьбе. Мы уже выучили несколько основных приемов для «Сна в летнюю ночь», а Ричард еще на втором курсе успел немного изучить кое-какие боевые приемы, чтобы сыграть Чарльза в постановке «Как вам это понравится» на третьем курсе.

Однако мы чувствовали себя очень неуверенно. Первый семестр был посвящен рукопашному бою. Второй – фехтованию.

Камило пришел ровно в час дня и, поскольку был понедельник, выстроил нас для взвешивания. Он также являлся нашим тренером и оказался доволен моими успехами за лето – в отличие от Гвендолин.

– Неплохо, – сказал он, когда я шагнул на весы. – Ты набрал пять фунтов с начала семестра. Ты придерживаешься расписания, которое я тебе дал?

– Да, – кивнул я, что в основном было правдой.

Предполагалось, что я должен регулярно бегать и качаться, хорошо питаться и не пить слишком много. Мы единодушно игнорировали политику Камило в отношении выпивки.

Он хлопнул меня по плечу немного сильнее необходимого и добавил:

– Придерживайся той же планки, но не перенапрягайся. – Он наклонился ко мне, будто желая поделиться секретом. – Для Ричарда нормально выглядеть, словно Халк, – произнес он. – Но буду говорить начистоту: у тебя нет подобного метаболизма. Не снижай потребление протеинов, придерживайся распорядка и сможешь оставаться стройным и неплохо прокачанным. Ты отлично выглядишь.

– Спасибо. – Я спустился с весов и позволил Александру (он был выше меня, но тоже очень худой, поскольку никогда не завтракал и не мог бросить курить) занять мое место.

Я посмотрел в одно из зеркал, занимавших целую стену зала, и увидел свое отражение. Я был достаточно подтянутым, но мне хотелось прибавить в весе и нарастить мышцы. Я наклонил голову из стороны в сторону, потянулся и поглядел на Джеймса, который оказался самым щуплым из нас. Рост его едва достигал пяти футов десяти дюймов, он был худым, но не тощим, и чувствовалось в нем нечто кошачье. Когда мы работали над этюдами, подражая животным, Камило назначил его леопардом. Весь семестр Джеймс бродил по нашей комнате, выключив свет, и его финальное выступление было пугающе реалистичным. Я предполагал, что первобытная грация и делала его таким интересным на сцене.

– Ричарда нет сегодня? – спросил Камило, когда Александр взвесился.

– Он не вполне здоров, – с вымученной улыбкой ответила Мередит. – Мигрень.

– Жаль, – сказал Камило, как мне показалось, с облегчением.

Без Ричарда нас было шестеро. Четное число, а это означало, что Камило мог учить нас без необходимости становиться чьим-то партнером.

– Мы должны продолжать без него. – Он поглядел на нас, сидящих, как утята, аккуратным рядком на краю мата. – На чем мы закончили на прошлой неделе?

– Пощечины. – Филиппа.

– Да. Напомните мне правила. – Камило.

– Убедитесь, что вы не слишком близко. Смотрите в глаза противнику. Повернитесь так, чтобы замаскировать источник звука. – Рен.

– И? – Камило.

– Всегда бейте открытой ладонью. – Джеймс.

– И? – Камило.

– Все должно выглядеть убедительно. – Мередит.

– Как? – Камило.

– Звуковые эффекты убедительнее всего. – Я.

– В идеале, да, – согласился Камило. – Думаю, вы готовы усвоить что-нибудь посильнее. Как насчет удара тыльной стороной ладони?

Александр присвистнул, Рен захихикала.

– Ладно, – произнес преподаватель. – Успокойтесь. Это весело, но если вы не будете слушать внимательно, кто-нибудь может пострадать. – Он прокашлялся, щелкнул суставами и взглянул на нас. – Итак, тыльная сторона ладони: можно ударить и кулаком, и раскрытой ладонью, в зависимости от того, чего вы хотите добиться. Этот удар отличается от прямой пощечины, поскольку вы не должны пересекать среднюю плоскость тела.

– В смысле? – выпалила Мередит.

– Джеймс, ты позволишь? – спросил Камило.

– Конечно.

Мой друг поднялся и позволил Камило поставить себя так, чтобы он и тренер стояли лицом к лицу. Преподаватель протянул руку, и подушечка его среднего пальца теперь находилась буквально на волоске от кончика носа Джеймса.

– Когда вы даете кому-то пощечину, ваша рука движется через центр плоскости его тела. – Камило медленно взмахнул пятерней над лицом парня, не касаясь его. Джеймс повернул голову в том же направлении. – Но, когда бьешь тыльной стороной ладони, ты этого не делаешь. Рука пойдет прямо вверх, целясь в боковую часть головы. – И правый кулак Камило двинулся от левого бедра вверх, пролетев мимо макушки Джеймса. – Видите? Одна длинная прямая линия. Вам лучше даже не пересекаться с плоскостью лица, делая это, потому что таким образом вы можете просто изуродовать противника. А вообще все просто. Сейчас попробуем на полной скорости. Джеймс, ты должен сымитировать звук удара.

– Ясно.

Они встретились взглядами, и Джеймс слегка кивнул Камило. Рука преподавателя взметнулась. Послышался четко различимый звук удара, когда Джеймс хлопнул по собственному бедру и уклонился. Все произошло настолько быстро, что невозможно было ручаться, получил ли Джеймс реальную пощечину или нет.

– Отлично, – сказал наш тренер. – А теперь давайте обсудим, когда вам может пригодится это движение. Варианты?

Филиппа сразу же ответила. На уроке Камило она часто была самой быстрой.

– Поскольку движение не пересекает плоскость тела, вы можете стоять немного ближе друг к другу. – Она переводила взгляд с Джеймса на Камило, как будто мысленно прокручивала в голове всю технику удара. – Что делает его почти интимным и особенно раздражающим именно потому, что он настолько интимный.

Преподаватель кивнул.

– Да, так и есть. Замечательно, как театр в целом – и в особенности Шекспир – могут заставить нас оцепенеть от зрелища физического насилия. Но это не только сценический трюк. Когда Макбету отрубают голову, или Лавинии отрезают язык, или когда заговорщики омывают руки в крови Цезаря, вы должны прочувствовать это, будь вы жертва, агрессор или обычный зритель. Вы когда-нибудь видели настоящий бой? Он уродлив. Он интуитивен. И, самое главное, он эмоционален. На сцене мы должны контролировать все, чтобы не ранить другого актера, но насилие всегда должно проистекать из сильного чувства, иначе зрители вам не поверят. – Он пристально посмотрел на меня. Улыбка сверкнула под его усами. – Оливер, не присоединишься к нам?

– Конечно! – Я вскочил и занял место Камило, встав напротив Джеймса.

– Вы двое – лучшие друзья, не так ли? – произнес преподаватель, опустив руки нам на плечи.

Мы оба кивнули, синхронно ухмыльнувшись.

– Джеймс, ты собираешься ударить Оливера наотмашь. Не говори ничего вслух и выслушай меня внимательно. Подумай о том, что твой приятель должен сделать, чтобы заставить тебя ударить его. И не двигай ни единым мускулом, пока не почувствуешь импульс.

Улыбка Джеймса померкла: он молча и растерянно посмотрел на меня, сдвинув брови на переносице.

Камило повернулся ко мне.

– Оливер. Я хочу, чтобы ты сделал прямо противоположное. Представь, что ты спровоцировал парня на атаку, и когда она произойдет, позволь ощущению ударить тебя, пусть даже это будет не удар кулаком.

Я изумленно моргнул.

– Как только будете готовы, начинайте, – сказал наш тренер, отступая. – Не торопитесь.

Мы стояли неподвижно, пристально глядя друг на друга. Глаза у Джеймса были ярко-серые, с маленькими золотыми кольцами вокруг зрачков. Стоя столь близко к нему, я мог рассмотреть каждую крохотную янтарную частицу. Я видел, как что-то движется, работает у него в голове – это было заметно по тому, как ходили желваки на скулах, как нервно подергивалась нижняя губа. Насколько я знал, Джеймс никогда не сердился на меня. Ошеломленный странностью происходящего, я полностью забыл о задаче и тупо смотрел, как нарастает напряжение, как поднимаются его плечи, а руки сжимаются в кулаки. Он коротко кивнул мне. Я знал, что должно случиться, но совершенно непонятный рефлекс заставил меня наклониться вперед, к нему. Его рука метнулась к моей голове, но я не отреагировал, не хлопнул ладонью, чтобы сымитировать звук удара, и не повернулся – лишь вздрогнул, когда что-то острое полоснуло меня по щеке.

Воцарилась тишина. Джеймс еще хмурился, очарование враждебности рассеялось.

– Оливер? Ты не… Господи! – Он шагнул ко мне, схватив рукой за подбородок, повернул мою голову, провел по щеке кончиками пальцев. – Это кровь. Боже, прости! – воскликнул он.

Я придержал его за локоть, чтобы не упасть самому.

– Я в порядке. А ты сильно мне врезал.

Камило отодвинул Джеймса в сторону.

– Посмотрим, – сказал он. – Давай-ка… Ничего страшного. Обычная царапина, тебя задело краем часов. Ты точно в порядке?

– Да, – ответил я. – Не знаю, как так вышло. Я отключился и вроде бы наклонился к нему.

– Уверен?

– Да. – Я неловко улыбнулся и пожал плечами, внезапно осознав, что и Камило, и мой друг, и пятеро одногруппников пытливо смотрят на меня.

Я совсем забыл, что мы с Джеймсом находились в центре внимания.

– Да, это моя ошибка. Я не был готов. – И я покосился на Джеймса, который тоже смотрел на меня со столь сильной обеспокоенностью, что я едва не рассмеялся. – Все хорошо.

Но когда я возвращался к своему месту на мате, то чуть не упал, почувствовав такое головокружение, как будто Джеймс действительно ударил меня.

Сцена 10

Наша первая читка по памяти прошла не очень хорошо, а ведь она стала также и первой репетицией на сцене.

Зрительный зал Арчибальда Деллехера вмещал пятьсот человек и был украшен со всей скромностью барочного оперного театра. Кресла обиты тем же синим бархатом, из которого сделан главный занавес и огромная люстра. Она впечатляла настолько сильно, что некоторые зрители, сидевшие на балконе, пожалуй, больше рассматривали ее, чем актеров на подмостках.

Оставалось еще шесть недель репетиций: пока еще не были готовы ни настоящие платформы, ни декорации, но их будущее расположение уже было обозначено на полу сцены с помощью полосок скотча. Иногда мне казалось, что я стою в центре гигантской головоломки.

Я выучил роль Каски и не слишком много размышлял над сценами с участием Октавия, поскольку тот вступал лишь в четвертом акте. Я яростно прорабатывал свои реплики, пока Александр и Джеймс продирались сквозь то, что мы называли «сценой в палатке», которая представляла собой отчасти спор о военной стратегии, отчасти – ссору любовников.

Спор был в самом разгаре: парни стояли в пяти футах друг от друга и орали во всю мощь легких.

Джеймс громко восклицал, обращаясь к Александру:

– «Я б так ли Каю Кассию ответил?

Когда Марк Брут так станет скуп, о боги!

Что дрянь такую от друзей запрет,

Да разразят его все ваши громы

На части».

– «Я тебе не отказал». – Александр.

– «Ты это сделал». – Джеймс.

– «Нет, ответ мой только

Привез глупец. Брут растерзал мне сердце;

Сносить ошибки друга должен друг,

Мои же ищет Брут преувеличить»[21], – Александр.

Они так долго прожигали друг друга взглядами, что я невольно посмотрел на суфлера, но тут Джеймс заморгал и произнес:

– Реплика.

Меня пронизало смущенное сочувствие. Ричард, ожидавший своего часа, чтобы выйти на сцену в роли призрака Цезаря, топнул, словно стряхивая невидимую грязь с обуви, а затем переступил с ноги на ногу, скрестив руки на груди.

– «Ничуть, пока я не терплю от них», – отозвалась Гвендолин из задних рядов.

Судя по тому, как она выделяла ударениями метр стиха, я понял, что она устала от проволочек.

– «Ничуть, пока я не терплю от них». – Джеймс.

– «Не любишь ты меня». – Александр.

– «Твоих пороков». – Джеймс.

– «Глаз друга их никак бы не видал». – Александр.

– «А глаз льстеца не захотел бы видеть,

Хоть с вышиной предстань они с Олимп». – Джеймс.

– «Сюда, Антоний и Октавий юный,

Вы Кассию отмстите одному,

Устал жить Кассий»… Дальше? – Александр.

– «…ненавидим тем,

Кого он любит». – Гвендолин.

Александр громко:

– «…ненавидим тем,

Кого он любит: с ним враждует брат,

Кричит как на раба и все ошибки

Его списал…» Проклятье. Дальше?

Гвендолин нетерпеливо:

– «…и знает наизусть».

– Точно, прошу прощения…

Он вздохнул.

– «…и знает наизусть,

Мне ими в зубы тычет. – О, я душу

Рад выплакать глазами».

Александр упал на колени, протягивая воображаемый клинок – у нас еще не было реквизита – и разрывая ворот рубашки.

– «Вот кинжал мой», – проговорил он.

Александр сглотнул и продолжил:

– «А вот моя нагая грудь, в ней сердце

Дороже Плутусовых мин и злата».

Он замолчал.

– Нет, прошу прощения… хотя… да, злата. Так верно? Черт. Дальше?

Он посмотрел на суфлерскую будку, и, прежде чем Гвендолин успела подсказать ему текст, Ричард, свирепо хмурясь, вышел из-за левой кулисы в круг света на сцене.

– Я прошу прощения, – громко сказал он. – Мы всю ночь здесь проторчим, да? Очевидно, что они не помнят реплик.

Обрушившаяся тишина была подобна звуковому вакууму после взрыва. Я уставился на Джеймса, открыв рот, боясь пошевелиться. Он и Александр глазели на Ричарда так, будто тот сказал непристойность. Мередит молча смотрела на него с первого ряда, а Рен и Филиппа отчаянно вытянули шеи, словно пытались разглядеть на сцене что-то еще.

В конце концов я рискнул оглянуться: Гвендолин уже вскочила, но Фредерик тихонько сидел рядом, сложив руки на коленях и уставившись в пол.

– Ричард, ты перешел все границы, – резко заявила Гвендолин. – Передохни и не возвращайся, пока не остынешь.

Ричард мгновение стоял на месте, затем крутанулся на каблуках и, не сказав ни слова, удалился. Я сел и вжался в кресло. Гвендолин подошла к сцене и, уперев руки в бока, посмотрела на Джеймса и Александра.

– Вы двое также отдохните, просмотрите свои реплики и возвращайтесь, когда будете готовы к работе. На самом деле все могут взять перерыв. Ступайте. – Она подождала несколько секунд и, поскольку никто из нас не сдвинулся с места, хлопнула в ладоши, чтобы прогнать нас вон, точно мы были надоедливыми цыплятами.

Я встал и в ожидании Джеймса принялся неторопливо складывать вещи в сумку. Но он направился прямо к погрузочной площадке, и я бросился следом за ним. Александр уже был там, раскуривая косяк.

– А ну его!.. – пробормотал Александр. – Сукин сын. У него наполовину меньше строк, и он смеет прерывать нас на первой репетиции? Путь себе катится куда подальше. – Он сел, глубоко затянулся и передал косяк Джеймсу, тот быстро его курнул и отдал обратно.

– Ты прав, – сказал Джеймс, вздыхая, и с губ его поднялось облачко белого дыма. – Но и он прав.

Александр посмотрел на него с вызовом.

– Ну, тогда и ты бы пошел куда подальше.

Джеймс насупился, глядя на него из полумрака.

– Не дуйся. Мы должны были выучить свои реплики. Ричард просто сказал об этом вслух.

– Да, – подтвердил я, – но он повел себя как последний урод.

Уголок губ Джеймса дернулся в улыбке.

– Правда.

Дверь открылась, и к нам вышла Филиппа, обхватившая себя руками: здесь царила вечерняя прохлада.

– Эй! – окликнула она нас, переведя взгляд с меня на Джеймса, а потом и на Александра. – Вы в порядке?

Александр вновь глубоко затянулся и остался сидеть с открытым ртом, дым вился над его головой ленивым потоком.

– Это была долгая ночь, – сказал Джеймс ровным тоном.

– Да. Мередит только что настучала Ричарду по голове.

– За что? – спросил я.

– За то, что он конченый урод, – ответила она, как будто это было очевидно. – Она спит с ним, но это вовсе не означает, что она не видит, как он себя ведет.

– Как урод, – пробормотал Джеймс. – Или сукин сын.

– Откровенно говоря, я думаю, что Ричард может быть и тем и другим. – Филиппа.

– По крайней мере, на какое-то время секс ему не светит. – Я.

– Ага. Классно. Воздержание сделает его гораздо более отзывчивым. – Александр.

– На самом деле он извинился, – произнесла Филиппа, хотя мне показалось, что ей не хотелось это признавать. – Во всяком случае, перед Мередит. Дескать, он проявил ребячество и теперь жутко сожалеет о случившемся.

– Неужели? – спросил Александр. – Значит, урод и главный сукин сын попросил прощения? – Он бросил косяк на бетон и стал давить его каблуком. – А это просто замечательно, что мы продолжаем до сих пор на него сердиться. Я серьезно! Да пошел он! – Он прекратил топтать косяк и посмотрел на остальных.

Мы стояли вокруг свободным кольцом, плотно сжав губы и отчаянно пытаясь сохранять нейтральное выражение на наших физиономиях.

– Что?

Сначала мы молчали, но когда Филиппа поймала мой взгляд, я не смог подавить улыбку, и через мгновение мы все уже задыхались от смеха.

Сцена 11

«Время идет различным шагом с различными лицами»[22]. С нами оно бежало рысью и даже галопом весь октябрь. И никогда не замирало вплоть до холодного, туманного утра двадцать третьего ноября, ну а потом казалось – мне, по крайней мере, – что с тех пор оно больше не двигалось.

Мы давно закончили анализировать свои сильные и слабые стороны. За Мередит последовал Александр. Он заявил – и довольно гордо – о даре пугать людей, но признался, что боится оказаться главным злодеем в собственной жизни. В тот же день Рен пролепетала, что постоянно находится в тесном контакте со своими эмоциями, но добавила со слезами на глазах, что получается у нее это лишь из-за чрезмерной чувствительности. Спустя неделю Ричард сказал нам то, что мы уже знали: мол, он абсолютно уверен в себе, но его эго мешает ему работать. Слова Филиппы стали самыми откровенными. Она была универсальна, но, поскольку не имела своего типажа, боялась навсегда застрять в ролях второстепенных и незначительных. Через неделю после этого Джеймс (он говорил медленно и задумчиво, вроде бы даже не замечая нас) объяснил, что он всецело отдается каждому герою, которого играет, но иногда не может отделаться от персонажа и снова научиться быть собой. Я был последним в очереди, и к тому моменту мы настолько оцепенели от глубочайшей неуверенности в себе, что мои фразы о том, будто я – самый бесталанный человек в нашей труппе, похоже, никого не удивили. Я не мог найти у себя ни одной сильной стороны и сказал об этом, но Джеймс оборвал меня, заявив: «Оливер, ты наименее тщеславный и самый симпатичный из нас, и, если честно, это, наверное, важнее таланта». Я вспыхнул, перестал мямлить и наконец замолчал, одновременно смущенный и польщенный такой мыслью.

Тогда я не сомневался, что он – единственный, кто так считал. Забавно, но в ту минуту никто не стал с ним спорить.

Шестнадцатого октября мы заняли свои обычные места в галерее, тогда как Фредерик принялся заваривать чай. Снаружи стоял прекрасный осенний день, заставивший деревья вокруг озера пылать красками. Вспышки цвета – рыжевато-оранжевого, сернисто-желтого, ярко-красного – мерцали, отражаясь на поверхности воды. Джеймс стоял рядом со мной.

Он выглянул в окно и сказал:

– Очевидно, Гвендолин и профессор Йейтс на занятиях по живописи варят сценическую кровь, чтобы разбрызгивать ее по всему пляжу.

Я поморщился.

– Не смешно.

За две недели до этого мы оставили изучение «Цезаря» и перешли к «Макбету». Однако в тот день, когда Фредерик начал объяснять нам структуру трагедии, мы не смогли сдержаться и не процитировать реплику из «Цезаря», и то, что началось как простое обсуждение, вскоре переросло в спор.

– Нет, вы неправильно поняли, – произнес Александр, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица. – Я говорил, что трагическая структура, как мы видим ее в «Макбете», превращает «Цезаря» в теленовеллу.

– Какого черта это значит? – спросила Мередит.

– Пожалуйста, не ругайся, Мередит, – мягко сказал Фредерик.

Рен выпрямилась (она сидела на полу) и осторожно поставила чашку на блюдце, стоявшее между ее коленей.

– А я как раз понимаю, – оживилась она.

– Тогда ты объяснишь всем остальным, не так ли? – Ричард.

– Макбет – хрестоматийный трагический герой.

– Трагический порок. Честолюбец. – Филиппа.

– Апчхи! – Я.

– А его жена – хрестоматийная злодейка трагедии, – добавил Джеймс, переводя взгляд с Рен на Филиппу, словно вымаливая у них согласие. – В отличие от Макбета, она не испытывает ни малейших угрызений совести по поводу убийства Дункана, что создает почву для любого другого злодеяния, которое они совершат.

Мередит пожала плечами, лениво теребя прядь волос.

– Тогда в чем разница? – скептически спросила она. – Это тот же Цезарь. Брут и Кассий убивают Цезаря, чем предопределяют дальнейшую катастрофу.

Рен захлопала ресницами и ответила – несколько удивленно:

– Но они же не злодеи? Ну… Кассий, возможно, зато Брут делает все на благо Рима.

– «Не потому, что я любил Цезаря менее, но потому, что я любил Рим более»[23], – процитировал Джеймс.

– Такова твоя точка зрения, Рен? – спросил Ричард.

– Ее точка зрения – это и моя точка зрения, – изрек Александр, сместившись на самый край диванчика и согнув длинные ноги так, что колени оказались почти на уровне груди. – «Цезарь» относится к другому роду трагедий, нежели «Макбет».

– И в какой он категории? – Мередит.

– Черт меня подери, если я знаю. – Александр.

– Александр! – Фредерик.

– Прошу прощения. – Александр.

– По-моему, ты слишком усложняешь, – встрял Ричард. – У «Цезаря» и «Макбета» одинаковый расклад. Трагический герой: Цезарь. Трагический злодей: Кассий. Нечто среднее: Брут. – На его губах заиграла слабая, почти ленивая улыбка. – Наверное, его можно приравнять к Банко.

– Погоди, – начал я. – Что делает Банко…

Но Джеймс с выражением крайнего негодования на лице прервал меня.

– Ты считаешь, что Цезарь трагический герой?

– Очевидно, – фыркнул Ричард. – Кто еще?

– Хм, да. – Филиппа ткнула пальцем в Джеймса. – Брут.

– Антоний ясно это показывает в пятой сцене пятого акта, – добавил Александр. – Там твоя реплика, Оливер. Что он говорит?

– «То римлянин был – благородней всех.

Все заговорщики… – Апчхи! – …за исключением

Его, так поступили, как он сам,

Из ненависти к Цезарю; один

Он, повинуясь чести и любви

К общественному благу, к ним пристал»[24].

Александр пожал плечами и добавил:

– Вот оно.

– Нет, – Ричард покачал головой. – Брут не может быть трагическим героем.

Джеймс смотрел ошарашенно.

– Почему?

Ричард едва не расхохотался.

– Ведь у него по крайней мере четырнадцать трагических пороков! Предполагается, что у героя должен быть всего один.

– Цезарь амбициозен, как и Макбет, – заявила Мередит. – Элементарно. Самый главный трагический порок Брута состоит в том, что он настолько туп, что не слушает Кассия.

– Как может Цезарь быть героем? – осведомилась Рен и посмотрела на Ричарда. – Он умирает в третьем акте.

– Да, но пьеса названа его именем, верно? – выпалил Ричард: он так спешил это объяснить, что слова вырывались прямо на вдохе. – Как и остальные трагедии.

– Серьезно? – произнесла Филиппа ровным тоном. – Ты собираешься строить аргументацию, отталкиваясь от названия пьесы?

– А я все еще жажду услышать про четырнадцать пороков, – заметил Александр.

– Я не имел в виду, что их точно четырнадцать, – тихо вымолвил Ричард. – Попробую выразиться по-другому… Невозможно выделить, что именно приводит к тому, что он кончает с собой.

– Разве нельзя утверждать, что трагический порок Брута в его непреодолимой любви к Риму? – спросил я, переведя взгляд на Джеймса, который, прищурившись, пристально разглядывал Ричарда.

Фредерик безмолвно застыл у доски, слушая нас.

– Нет, – повторил Ричард, – помимо прочего есть его гордость, его самодовольство, тщеславие…

Ясный голос Джеймса прорезал низкий, царапающий баритон Ричарда.

– Но ведь это по сути – одно и то же, что ты должен понимать лучше всех.

В галерее воцарилась гробовая тишина. Джеймс стиснул зубы и уставился на Ричарда. Я знал, что он не собирался говорить вслух ничего подобного, и мое сердце бухало так, будто я сам сболтнул это несколько секунд назад.

– Что ты сказал? – спросил Ричард ледяным тоном, и волосы у меня на затылке встали дыбом.

Джеймс сглотнул и ответил:

– Ты меня слышал.

– Да, мать твою, слышал, – процедил Ричард, и от звука его голоса у меня мурашки побежали по спине, замораживая все позвонки. – Я даю тебе возможность забрать свои слова обратно.

– Джентльмены. – Я почти забыл, что Фредерик был в комнате: он говорил очень тихо, и на мгновение мне почудилось, что он сейчас потеряет сознание, шокированный ситуацией. – Хватит.

Ричард, который практически сполз с кушетки и наклонился вперед, как зверь, готовившийся к прыжку, резко откинулся на подушки.

Джеймс нервно облизнул нижнюю губу и отвел взгляд.

– Прошу прощения, Ричард, – коротко и сухо произнес он. – Мне не следовало так говорить.

Гнев исчез с лица Ричарда, подобно молниеносной вспышке, хотя в его глазах осталась неожиданная удрученность… но лишь на мгновение. Он печально улыбнулся.

– Полагаю, критику в свой адрес я заслужил. Я даже не извинился за ту маленькую выходку в день первой репетиции. Мир, Джеймс?

– Да, конечно, – ответил он, подняв голову и немного расслабив плечи. – Мир.

После неловкой паузы, во время которой я обменялся быстрыми, озадаченными взглядами с Филиппой и Александром, Мередит сказала:

– Ради бога, это просто пьеса.

– Что ж, – вздохнул Фредерик, снимая очки и протирая линзы краем рубашки. – Дуэли случались и по иным – совсем несущественным – поводам.

Ричард вскинул бровь, посмотрев на Джеймса в упор.

– Мечи, за столовой, на рассвете?

– Только если Оливер будет моим секундантом. – Джеймс.

– «Но я, надеясь жить,

Готов и умереть»[25].

– Прекрасно. Мередит может быть моим секундантом. – Ричард.

– Спасибо за вотум доверия, Рик. – Александр.

Ричард рассмеялся, и напряжение покинуло комнату, будто воздух – надувной шарик. Мы вернулись к нашему спору и продолжили обсуждение, но теперь в цивилизованной манере. Я украдкой наблюдал за Джеймсом и был уверен, что я – не единственный, кто чувствовал себя неловко.

Между всеми нами всегда было легкое соперничество, но никогда прежде мы не проявляли столь открытой враждебности. Я наблюдал, как мои одногруппники успокоились, сели, пригладили взъерошенные волосы. Сделав глоток чая, я подумал, что мы слишком остро реагируем. Актеры по природе своей изменчивы: алхимические создания, состоящие из легко воспламеняющихся элементов: эмоций, эго и зависти. Подогрейте их, перемешайте, и порой получите золото, а порой – катастрофу.

Сцена 12

Хеллоуин приближался, словно тигр в ночи, крадучись и под покровом темноты. Всю вторую половину октября небо было затянуто тучами и штормило, а Гвендолин почти каждое утро приветствовала нас фразой: «Какая ужасная шотландская погода!» По мере приближения зловещего дня невозможно было подавить нарастающее возбуждение среди студентов. Утром тридцать первого, когда мы наливали себе кофе в столовой, нас уже преследовали шепотки. Каждый хотел знать, что произойдет сегодня ночью на пляже, продуваемом всеми ветрами.

Мы были слишком взволнованы, чтобы сосредоточиться, и Камило отпустил нас уже через двадцать минут после начала занятия, велев нам: «Проверить силу наших чар». Но и в Замке мы избегали друг друга: забились по углам и бормотали под нос реплики, как обитатели сумасшедшего дома.

С приближением волшебного часа мы, один за другим, двинулись через лес.

Ночь была зловещей и душной, и я отчаянно пытался не сбиться в темноте с лесной тропы, чувствуя на коже дуновение легкого ветерка. Невидимые корни тянулись вверх, чтобы схватить меня за лодыжки, а один раз я потерял равновесие и упал. Внезапно ветер усилился: влажный запах озона (приближалась гроза) ударил мне в нос. Я с трудом поднялся и пошел осторожнее, сердце билось быстро и часто, как у нервного кролика.

Когда я добрался до цели, то на мгновение испугался, что опоздал. Мой костюм: черные брюки, сапоги, куртка и белая рубашка – все в стилистике Первой мировой (спасибо студии искусств третьего курса) – не подразумевал наручные часы. Я замер на опушке и снова посмотрел на склон холма – в сторону особняка. Мягкий желтоватый свет тускло горел в трех или четырех окнах, и я представил себе, как несколько студентов, весьма осмотрительных, чтобы отважиться пойти на пляж, робко выглядывают наружу. Неподалеку от меня хрустнула ветка, и я резко обернулся.

– Кто там?

– Оливер? – голос Джеймса.

– Да, это я. А ты где?

Он появился из-за деревьев, в полумраке его лицо казалось бледным овалом. Он был одет почти так же, как и я, но на его плечах поблескивали серебряные эполеты. Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– Я надеялся, что ты станешь моим Банко.

– Подозреваю, уместно поздравить тебя, Владыка Всего.

Когда мои подозрения подтвердились, я почувствовал укол гордости, но одновременно ощутил и смутное беспокойство. Неудивительно, что Ричард расстроился в тот день, когда распределили роли.

Прежде чем Джеймс успел ответить, тихий бой часов прорезал тишину ночи. Дрожь пробежала по позвоночнику, и волосы у меня на затылке встали дыбом.

Друг крепко сжал мою руку и тихо произнес, задыхаясь от волнения:

– «…Гудит призывный голос!..

Будь глух, Дункан! Не слушай этот звон,

В рай или в ад тебя отправит он!..»[26]

Он отпустил меня и исчез в чернильных тенях высоких деревьев. Я последовал за ним, вслушиваясь в его шаги, но держался подальше, боясь вновь споткнуться и повалить нас обоих.

Растительность между холмом и северным берегом была густой, но занимала небольшое пространство, так что вскоре между ветвями начали просачиваться оранжевые всполохи от костра. Я понял, что почти добрался до пляжа. Голоса студентов были едва слышны в полночном перезвоне и шелестели вокруг, будто сухие осенние листья на ветру. Джеймс – к тому моменту я уже ясно видел его, по крайней мере его силуэт, – протянул руку, чтобы остановить меня. Я на цыпочках подошел к нему и вытянул шею.

Сотни людей столпились на пляже, некоторые сидели тесными рядами на скамейках, другие расположились прямо на песке, их фигуры были четко обрисованы на фоне яркого пламени.

Сильный раскат грома заглушил плеск волн о берег и потрескивание веток в костре.

Взволнованный шепот поднялся от толпы зрителей, когда на небе – оно напоминало еще не просохшую картину, написанную бурыми и пурпурными красками, – вспыхнула ослепительная молния. На пляже воцарилась тишина, пока чей-то высокий, испуганный голос не вскрикнул:

– Смотри!

Что-то монолитное и черное приближалось к берегу по воде – округлый купол, смахивающий на горб лохнесского чудовища.

– Что это? – выдохнул я.

– Ведьмы, – ответил Джеймс, и свет костра отразился в его глазах красными искрами.

Через минуту я понял, что таинственный горб является не чем иным, как перевернутым каноэ. Судя по высоте корпуса, который возвышался над поверхностью воды, там оставалось достаточно места для воздушного кармана.

Лодка замерла, затем по озеру пошла рябь, и я увидел женские фигуры. Толпа зрителей в унисон вздохнула.

Костер осветил трех девушек. На первый взгляд они походили не столько на ведьм, сколько на призраков. Влажные гладкие волосы свисали на лица, полупрозрачные белые платья облепляли конечности, закручиваясь спиралями. Пока они брели по мелководью к пляжу, с их пальцев капала вода, а ткань липла к телам, обнажая их фигуры столь интимно, что я мог уже различить, кто есть кто, хотя головы актрис были опущены. Слева – Филиппа, ее длинные ноги и стройные бедра ни с чем не спутаешь. Справа – Рен, худая и поменьше остальных. В середине – Мередит, с вызывающими изгибами тела. Кровь застучала в ушах. Мы с Джеймсом на время забыли друг о друге.

Наконец Мередит подняла голову, ее глаза блеснули за темной завесой волос.

Она заговорила, и теперь уже в благоуханном посвежевшем воздухе ее голос прозвучал низко и сочно:

– «Вещим сестрам встреча где?

В буре, в громе иль в дожде?»

Рен игриво ответила:

– «В час, когда решиться бой

И грозы затихнет вой!»

Голос Филиппы, гортанный и беззастенчивый:

– «Будет к ночи встреча эта!»

Откуда-то из-за деревьев донесся барабанный бой, и зрители затрепетали от восторга. Филиппа взглянула в ту сторону, откуда доносился звук (там же, прячась в тени, стояли и мы с Джеймсом).

– «Чу! Шум и гром! Макбет идет:

Сходитесь, сестры, в хоровод».

Мередит подняла руки, и две другие ведьмы подошли к ней, чтобы взяться за них.

Хором:

– «Пусть каждой из седых подруг

Три раза выйдет полный круг!

И в оба каждая смотри,

Чтоб вышло ровно…»

Они сошлись треугольником и воздели к небу раскрытые ладони.

– «…трижды три!» – воскликнула Мередит.

Джеймс вдруг вздохнул, как будто не дышал все это время, и шагнул вперед.

– «Мне не случалось видеть дня ужасней

И вместе с тем славней», – продекламировал он, и зрители повернулись к нему.

Я пошел следом за ним, не боясь запнуться.

– «Как далеко

Теперь мы от Форреса?» – спросил я.

Девушки стояли бок о бок, глядя на нас.

– «…Защити

Нас, Господи! Какие это твари?

В лохмотьях! Дикий взгляд! В них нет людского

Ни вида, ни обличья, и однако

Они стоят и ходят на земле».

Мы с Джеймсом начали медленно спускаться к воде. Тысяча глаз следила за нами, пятьсот человек затаили дыхание.

– «Что вы за существа?.. Возможно ль людям

Вас спрашивать? Вы поняли ль, скажите,

Меня иль нет?» – Я.

– «Отвечайте,

Когда лишь дать вы можете ответ?..» – Джеймс.

Мередит по-звериному присела на корточки.

– «Виват, Макбет! Великий тан Гламиса!..»

Филиппа не шелохнулась, но ответила чистым, звенящим голосом:

– «Виват, Макбет! Великий тан Кавдора!»

Джеймс вздрогнул, нахмурившись. Я схватил его за плечи, засмеялся и сказал:

– «Ты изумлен, товарищ дорогой,

И, кажется, внимаешь лишь с испугом

Такой счастливой вести».

Он искоса взглянул на меня, и я отпустил его. После секундного замешательства он скользнул прямо к трем ведьмам.

Теперь он был среди них.

Я:

– «Отвечайте

Во имя правды мне: вы существа

Иль призраки? Вы посулили славу,

Корону, трон и счастье моему

Товарищу и привели его

Почти что в ужас. Почему ж молчите

Вы обо мне? Когда вам прозревать

Дано во мраке времени и видеть,

Какое семя может дать росток,

Какое нет – займитесь же и мной:

Я не хочу выспрашивать у вас

Себе даров, но ваши предвещанья

Не страшны мне».

Мередит выпрямилась, ее глаза яростно засверкали.

– «Виват!» – воскликнула она, и остальные девушки откликнулись эхом.

Она метнулась ко мне, подойдя слишком близко: ее лицо было лишь в дюйме от моего.

– «Макбета меньший, и с тем вместе больший!»

Рен каким-то образом оказалась позади меня, забарабанив пальцами по моей талии. Спустя мгновение она встала сбоку и поглядела на меня с озорной улыбкой.

– «Счастливейший, хотя не столь счастливый!»

Рен и Мередит продолжали гладить и трогать меня, дергая за одежду, исследуя линии шеи и плеч, откидывая назад волосы. Рука Мередит прокралась к моему рту, кончиками пальцев обвела линию нижней губы, прежде чем Джеймс, смотревший на это с каким-то восторженным отвращением, дернулся и не заговорил резко.

Головы девушек тотчас повернулись к нему, и я покачнулся на месте, ослабев от того, что внезапно они потеряли ко мне интерес.

– «Стойте! Ваши

Слова темны и странны. Вы должны

Сказать ясней. Синель, отец мой, умер,

И потому я знаю сам, что стал

С тех пор Гламисским таном; но Кавдор

Здоров и жив! А что до предвещанья

Быть королем – то ведь оно чудней,

Чем даже весть, что буду я Кавдором!

Скажите ж, как и почему известны

Такие вам дела? Зачем явились

В пустынной этой дебри вы, чтоб нам

Смутить и ум и душу этим странным

И вещим предсказаньем? Говорите!

Я требую!..»

Они смотрели на него с похотливой благодарностью, приложили пальцы к губам, после снова побежали к озеру и нырнули в воду. Когда они полностью скрылись под водой, а мы почти пришли в себя, я повернулся к Джеймсу, выжидающе вскинув брови.

– «Монарший трон твоим обещан детям». – Он.

– «Но ты зато монархом будешь сам».

– «И сверх того Кавдорским таном. Так ли

Мы слышали?»

– «От слова и до слова». – Я.

Где-то среди деревьев послышались шаги, и я взглянул в ту сторону.

– «Но кто идет?»

Оставшаяся часть сцены была короткой, и, когда я заговорил, мой взгляд опять начал блуждать по поверхности воды. Озеро замерло, отражая беспокойное, бурное небо. Когда пришло время, я и два счастливых третьекурсника, игравшие Росса и Ангуса, вышли прямо из огня (постановки никогда не обходились без спецэффектов).

– Мы закончили, – шепнул один из них. – Ни пуха.

– Спасибо. – И я юркнул за сарайчик на краю пляжа.

Он был крошечным, не больше флигеля, и если я выглядывал из-за него, то видел костер, каноэ и Джеймса, который одиноко стоял в стороне ото всех.

– «Что вижу я?.. Кинжал! И рукоятка

Плывет ко мне!..»

Он цеплял пальцами воздух перед собой.

– «Хочу его схватить…»[27]

Это был монолог, который я не ожидал услышать от него. Сам Джеймс был слишком хорош и безупречен, чтобы говорить о крови и убийствах, словно настоящий Макбет. Но он был там, в красном свете костра, и глубокие тени ложились на лицо моего друга, не оставляя и следа от прежнего ангельского совершенства. Он стал красив, будто дьявол, – с темными, блестящими глазами и соблазнительной улыбкой.

– «…Подобный призраку, спешил он

На дело зла!.. Не выдай же, земля,

Моих шагов, куда бы их направить

Ни вздумал я!.. Не возопите камни,

От ужаса, чтоб не смутил глухой

И мертвой тишины, так подходящей

К задуманному делу! Но довольно!..

Словами я грожу, а он живет!

В словах простыть способно само дело…

Иду, иду! Гудит призывный голос!..»

Он еще раз проклял Дункана, а затем направился ко мне, покинув круг света. Зрители на пляже, перешептываясь, ждали начала следующей сцены.

– И что теперь? – спросил я, когда он приблизился и мог услышать меня.

– Не знаю. – Он присел на корточки. – Думаю… стой. – Он привстал и весь напрягся.

– Что?

– Геката, – прошипел он.

Прежде чем я успел хотя бы ухватить суть слова, из озера стремительно вынырнул Александр. Негромкие возгласы удивления донеслись от рядов зрителей, когда вода пошла волнами вокруг него. Он был мокрый, голый по пояс, с облепившими лицо кудрями.

Александр запрокинул голову и завыл в небо, как волк.

– И впрямь нечистый, – сказал я.

Девушки тоже вынырнули из воды, и не успела Мередит произнести: «Ты смотришь, Геката, так злобно и хмуро», – как Александр схватил ее сзади за шею, в воздух полетели сотни водяных брызг.

Александр прорычал:

– «На вас ли не злиться? Три старые дуры,

Затеяли в руки Макбета вы взять

И смели при этом меня не позвать…»

– Оливер, – сказал Джеймс.

Он стиснул мою руку.

– «Вот Банко, весь в крови! Глядит со смехом

Он на меня!»

– Ой! Ну и дерьмо!

Он втолкнул меня в сарай, и дверь предательски заскрипела у нас за спиной. На полу валялись весла и спасательные жилеты, поэтому нам едва хватило места, чтобы встать лицом к лицу. На одной из нижних полок нас ждало пятилитровое ведро.

– Иисусе! – выпалил я, поспешно расстегивая куртку. – Сколько, они думают, нам нужно крови?

– Очевидно, много, – ответил Джеймс, наклоняясь, чтобы откинуть крышку. – Ну и запах! – Сладковатая, гнилая вонь наполнила сарай, пока я с трудом стаскивал сапоги. – Полагаю, мы должны отдать им должное за то, что кровь кажется настоящей.

Моя рука застряла в рукаве рубашки.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо, о нет… Джеймс, помоги!..

– Тихо! Вот! – Он встал, схватил мою рубашку за край и дернул ее.

Моя голова застряла в вороте и стукнулась о Джеймса.

– Можно вымазать в крови твои штаны? – спросил он, поддерживая меня за плечи.

– Ну… голым я не пойду.

Он фыркнул и потянулся за ведром.

– Справедливо. Закрой рот и глаза.

Я послушался, и он вылил кровь мне на голову, будто осуществлял извращенное языческое крещение. Я захлебнулся и закашлялся, когда густая жидкость потекла по лицу.

– Что за дерьмо?

– Понятия не имею. И не знаю, сколько у тебя осталось времени, – ответил он и придержал меня за подбородок. – Стой смирно. – Он размазал кровь по моим щекам, лбу, груди и плечам, пробежался пальцами по волосам и взъерошил их. – Готово.

На долю секунды Джеймс застыл, уставившись на меня, и выражение его лица было одновременно каким-то вялым, испуганным и изумленным.

– Как я выгляжу?

– Мать твою, невероятно, – ответил он и подтолкнул меня к двери. – Давай.

Спотыкаясь, я выбрался из сарая, бросил последний взгляд на пляж и припустил к деревьям, чтобы выйти с другой стороны, ругаясь, когда острые камни и сосновые иглы впивались в мои босые ноги. Жутким было и то, что мы явились сюда в полночь, не имея внятного представления обо всех деталях постановки, и это тоже было неприятно. Я знал свои реплики, но едва ли мог предположить, сколько минут у меня осталось до того мгновения, когда я должен появиться в качестве призрака Банко. Ветка хлестнула меня по лицу. Удар был сильный, но я не обратил на боль внимания и продолжил карабкаться на холм, хватаясь за корни и траву. Лишняя царапина погоды не сделает, кроме того, я и так весь в крови. Липкая кожа замерзла в сыром ночном воздухе, и мое сердце снова заколотилось – отчасти из-за усилий, которые я приложил, чтобы подняться на холм, а потом спуститься по дорожке-лестнице, отчасти из-за малодушного страха пропустить свой выход.

Выяснилось, что я не опоздал. Теперь я шагал медленно и неуклюже, листья шуршали у меня под ногами, а зрители с беспокойством наблюдали за Джеймсом, который разговаривал с ведьмами. Я притаился под разлапистой хвойной веткой, острый сосновый аромат пробивался сквозь выдержанную вонь крови на моей коже.

Рен:

– «Чешется палец большой у меня;

Чую недоброе в воздухе я.

Кто бы у двери ни стукнул теперь,

Всякому гостю откроем мы дверь».

– «Что скажете, полуночные твари?

Чем заняты?» – Джеймс.

Девушки кружились в танце вокруг костра, их волосы были распущены и спутаны, зеленые водоросли приклеились к платьям. Порой какая-нибудь ведьма бросала в огонь горсть искрящейся пыли, и над пламенем поднималось облачко цветного дыма. Я ерзал в укрытии, ожидая выхода. Я был последним в череде видений, но как они вообще здесь проявятся? Я поискал в толпе зрителей своих знакомых, но было слишком темно, чтобы я мог разглядеть лица студентов и преподавателей. Наконец слева я заметил белокурую голову Колина, а свет от огня блеснул на медном локоне, который вроде бы принадлежал Гвендолин. И я не мог не спрашивать себя: где же все-таки Ричард?

Нечеловеческий, визгливый смех Рен вновь привлек мое внимание к сцене на пляже.

– «Спроси». – Мередит.

– «Скажи». – Рен.

– «Ответим». – Филиппа.

– «От нас ли хочешь слышать ты ответ,

Иль вызвать мы должны тебе своих

Владык и старших?» – Мередит.

Джеймс нетерпеливо:

– «Пусть: хочу их видеть!»

Девушки нестройно заголосили. Джеймс стоял и смотрел, задумчивый и неуверенный.

Мередит:

– «Кровь свиньи, что своих

Поросят сожрала,

Жир убийц проклятых

Лейте в пламя котла!»

Все:

– «Высший, низший, явись,

Перед ним покажись!»

Филиппа что-то бросила в огонь, и пламя костра громко загудело. Глубокий голос пророкотал над пляжем, словно рев разгневанного первобытного бога. Безусловно, это был Ричард.

– «МАКБЕТ! МАКБЕТ! МАКБЕТ! СТРАШИСЬ МАКДУФА…»

Ричарда нигде не было видно, но его голос грохотал со всех сторон настолько громко, что отдавался в костях. Джеймс был напуган не меньше меня или кого-либо другого и начал говорить, запинаясь:

– «Кто б ты ни был —

Спасибо за совет! Ты задрожать

Заставил сердце мне; скажи еще…»

Ричард прервал его: звук был подобен треску расходящейся земной коры, грохоту и дрожи землетрясения.

Ричард:

– «МАКБЕТ, МАКБЕТ, МАКБЕТ!

Будь тверд и настойчив! Противься судьбе!

Рожденный женою не страшен тебе!»

Джеймс, с вызовом:

– «Ну, если так – тогда живи, Макдуф!

Ричард:

– «Как лев, не тревожься

За власть и за сан!

Незыблемо будет

Стоять Донзинан,

Покуда на замок,

С толпою врагов,

Не двинутся сосны Бирнамских холмов».

Джеймс:

– «О! Вот чего не будет никогда!

Кто дерево заставит вырвать корни

Из недр земли? Отрадное предвестье!

Бессилен бунт, пока Бирнамский лес

Не двинется на замок! Будет счастлив

И цел Макбет, пока законным ходом

Не выплатит он общий смертных долг,

Спокойно умерев в своей постели!..

Но все ж моя душа горит желаньем

Узнать, что будет дальше! Говорите,

Когда вы это знаете: ужели

Потомству Банко точно суждено

Здесь царствовать?»

Ведьмы все закричали разом:

– «Не спрашивай!»

Джеймс:

– «Хочу я

Об этом знать! Проклятье вам навек,

Когда вы промолчите! Это что?

Котел исчез; откуда эти звуки?»

Все:

– «Явитесь.

Как марево в черном дыму,

Тенями пред ним пронеситесь

И сердце сразите ему!»

На галерке поднялись восемь фигур в плащах. Девушка, сидевшая неподалеку от них, испуганно вскрикнула. Силуэты скользнули к центральному импровизированному проходу и начали спускаться («Опять третьекурсники?» – невольно вырвалось у меня), тогда как Джеймс смотрел на них широко распахнутыми от испуга глазами.

– «Продлится этот ряд теней проклятых

До Страшного суда?»

Сердце подскочило к горлу. Мой выход! И я во второй раз ступил в круг света, не отрывая взгляда от друга. Кровь блестела и переливалась на моей коже. Джемс изумленно уставился на меня, и присутствующие дружно обернулись.

Вздохи и сдавленные вскрики затрепетали в тишине, но я видел только Джеймса.

– «Ужасный вид», – слабым голосом произнес он.

Я начал спускаться по ступеням, подняв руку, чтобы указать на фигуры, закутанные в плащи.

– «Теперь я вижу сам, что это правда!

Вот Банко, весь в крови! Глядит со смехом

Он на меня! На длинный ряд теней

Указывает мне с довольным видом,

Как на родных – как на своих потомков!..»

Я опустил руку, и силуэты исчезли, растворились в тенях, будто их никогда и не было. Мы с Джеймсом стояли в десяти футах от огня. Я сиял малиновым светом, мрачный и окровавленный, как новорожденный младенец, а лицо Джеймса было призрачно-белым.

– «Ужель все будет так?..» – спросил он, обращаясь, казалось, ко мне.

Последовало странная пауза. Мы оба, не сходя с места, наклонились вперед, ожидая, что случится дальше.

И тут между нами появилась Мередит.

Ее реплика отвлекла Джеймса.

– «Все, все так будет!

Ужели Макбета бесстрашного дух

Так мог быть сраженным?» – Мередит.

Он посмотрел на меня, а затем позволил соблазнительным ведьмам увлечь себя обратно к огню. Я быстро взобрался на верхнюю ступеньку лестницы и застыл, пристально наблюдая за ним: безмолвное напоминание о его кровавых деяниях. Дважды его взор обращался в мою сторону, но внимание зрителей было сосредоточено на ведьмах. Пока те кружили вокруг костра, Мередит выкрикивала последние строфы:

– «…Сбирайтесь вокруг!

Пусть в воздухе звучно раздастся наш хор!

Мы пляской веселой зловещих сестер

Державного гостя сегодня почтим,

Не будем вовеки забыты мы им!»

Ее подруги захохотали, глядя в грозовое небо, и вновь запели. Джеймс посмотрел на них ошеломленно, после чего развернулся и побежал прочь от костра.

Все:

– «Сестры, за дело!

Пламя, шипи!

Корчитесь, сучья,

Зелье, кипи!

Крылья вампира зеленого,

Плесень болотного мха…»

Пока Мередит и Рен продолжали свой свободный, дикий и неистовый танец, Филиппа подняла чашу, спрятанную в песке. Красная, вязкая жидкость плескалась о края – та же самая кровь, которая густым слоем покрывала и мою кожу.

Все:

– «Сестры, за дело!

Пламя, шипи!

Корчитесь, сучья!

Зелье, кипи!

Кровью мартышки пахучее

Зелье студите зыбучее!»

Филиппа перевернула чашу. Раздался тошнотворный всплеск, и костер потух. Зрители вскочили с ревом ликования и смятения. Я бросился назад, под сень деревьев.

Когда на берегу озера зажглись мерцающие оранжевые лампочки, пляж ожил криками, смехом и аплодисментами. Я согнулся пополам в прохладной лесной тьме, уперев руки в колени и тяжело дыша. Я чувствовал себя так, будто обогнал оползень. А где остальные шестеро? Я хотел найти их, разделить с ними успех и упиваться общим триумфом.

Но интимного празднования не планировалось. Ночь на Хеллоуин требовала вакханальной вечеринки, и та не заставила долго себя ждать. Когда ушла большая часть преподавателей, а также робкие первокурсники и второкурсники, на пляже – будто вызванные сюда остаточной магией – появились бочонки с пивом. Из динамиков, которые так устрашающе усиливали голос Ричарда, загремела музыка. Александр первым вынырнул из воды, пошатываясь, как воскресший утопленник. Поклонники и друзья с других отделений – первых было много, вторых мало – окружили его, и парень начал драматически жаловаться на то, что провел в воде, наверное, целый час. Я еще немного выждал в безопасной тени деревьев, прекрасно понимая, что я весь в крови и, конечно, привлеку к себе внимание. Только заметив Филиппу, я рискнул вернуться на пляж.

Когда я появился на берегу, студенты начали выкрикивать поздравления. Зрители тянулись похлопать меня по спине и растрепать мои волосы, прежде чем осознали, насколько я липкий. К тому моменту, как я добрался до Филиппы, мне успели вручить два пластиковых стаканчика с пенящимся пивом.

– Вот, – сказал я, отдавая ей один. – Счастливого Хеллоуина.

Ее взгляд метнулся от моего окровавленного лица к грязным босым ступням и обратно.

– Хороший костюм, – сказала она.

Я дернул ее за тонкий рукав влажного и практически прозрачного платья.

– У тебя тоже.

Она закатила глаза.

– Как думаешь, они попробуют обнажить нас полностью в этом году?

– Впереди еще рождественский маскарад.

– О боже, прикуси язык.

– А где остальные?

– Мередит ищет Ричарда. Понятия не имею, где Джеймс и Рен.

Александр извинился перед зрителями и встал между нами, обхватив нас обоих за плечи.

– Все прошло прекрасно, как и следовало ожидать, – заявил он. – А это что еще? – добавил Александр. – Оливер, какой ты грязный!

– Я – Банко, – ответил я: во время моих реплик он оставался под каноэ.

Александр с отвращением посмотрел на мои скользкие кровавые покровы.

– Должно быть, у Гвендолин чутье на жуть. От тебя несет сырым мясом.

– А от тебя – застоявшейся водой.

– Туше! – Он ухмыльнулся и ткнул меня локтем под ребра. – Начнем вечеринку, как надо?

– И как ты предлагаешь сделать это? – спросила Филиппа.

– Напиться, пошуметь, покувыркаться. – Он вскинул бровь. – Если у тебя нет идеи получше.

Она неохотно ухмыльнулась.

– Веди нас.

Хэллоуин, казалось, пробудил что-то первобытное в студентах. Все правила, которые я помнил с первых лет учебы в Деллехере, были мгновенно позабыты. Четверокурсник любого отделения здесь сродни знаменитости. Особенно это касалось будущих актеров: ведь нас было меньше всех на курсе. Кстати, самой многочисленной группой были инструменталисты – двадцать восемь человек (как видите, все группы Деллехера кратны семи).

А сейчас парни и девицы, которых я едва знал, осыпали комплиментами меня и остальных участников представления, спрашивали, как долго мы репетировали, и выказывали искреннее удивление, когда мы отвечали, что привычных прогонов вовсе не было.

Через час попойки и случайных затяжек косячком или сигаретой зрители опять начали душить меня в объятиях. Я с некоторой поспешностью оглядел толпу в поисках моих товарищей – трагиков четвертого курса. Меня оттеснили от Александра и Филиппы, но я не помнил когда и как. Я стряхнул с себя отчаянно кокетливую второкурсницу, к которой у меня не было никакого интереса, сказав, что мне нужно еще выпить, нашел стакан и побрел к краю освещенного пространства. Я вздохнул немного свободнее, довольный тем, что просто наблюдаю за этим развратом, не участвуя в нем. Я неторопливо потягивал пиво, пока не почувствовал чью-то руку на своем предплечье.

– Привет.

– Мередит. – Она отошла от группы третьекурсников, студентов-художников, которые, вероятно, умоляли ее попозировать на занятиях, и последовала за мной на периферию вечеринки.

Она до сих пор была в ведьмовском наряде, правда, платье уже почти высохло. Я к тому моменту немного захмелел и не мог не разглядывать ее тело сквозь тонкую ткань.

– Устал выслушивать, какой ты потрясающий? – спросила она.

– В основном они хотят потрогать кровь.

Она улыбнулась и провела пальцами по моей руке, продвигаясь от локтя к плечу.

– Чокнутые мелкие ублюдки, да? – Она определенно сильно набралась, но справлялась с опьянением лучше остальных. – С другой стороны, может, им нужен предлог, чтобы прикоснуться к тебе. – Она прикусила кончик пальца и посмотрела на меня с вызывающим любопытством.

Ее густые черные ресницы напоминали опахала из страусовых перьев. Это выглядело невыносимо сексуально и почему-то раздражало меня.

– Знаешь… а голая, окровавленная грудь, она тебе идет.

– А тебе идет простыня, накинутая на голое тело, – не подумав, ляпнул я – лишь отчасти – саркастично.

Я мысленно представил, как Ричард бьет меня прямо в челюсть, и добавил:

– А где твой парень? Я не видел его.

– Он хандрит, мешая мне и остальным веселиться, – вздохнула она.

Я проследил за ее взглядом: Ричард в одиночестве сидел на скамье, потягивая пиво и наблюдая за гуляками так, будто их веселье глубоко его оскорбляло.

– Что с ним?

– Кому какое дело? С ним вечно что-то не так. – Она взяла меня за руку и промурлыкала: – Пойдем, Оливер, тебя ищет Джеймс.

Я высвободился, но послушно поплелся за ней, одним глотком осушив весь стакан. При этом я чувствовал, что Ричард пристально смотрит на меня.

Кто-то снова развел костер, и теперь он пылал, а Джеймс и Рен стояли рядом, разговаривая друг с другом и игнорируя окружающих.

Когда мы приблизились к ним, Джеймс предложил Рен куртку, и она накинула ее на плечи, а потом посмотрела на свои ноги и рассмеялась. Подол доходил ей почти до коленок.

– Как, черт подери, вы четверо поместились под каноэ? – спросил ее Джеймс.

– Вполне себе уютно, – ответила она с застенчивой улыбкой. – Я пять раз чуть не поцеловала Александра.

– Прекрасно. Дай ей еще выпить, и она каждому расскажет, как хотела тебя.

Рен повернулась к нам и уставилась во все глаза, вцепившись обеими руками в воротник куртки Джеймса.

– Оливер!.. Ты выглядишь ужасно.

– Я бы хотел помыться, но вода очень холодная. – Я.

– Это не так уж страшно, если зайти по пояс.

– Говорит девушка, стоящая у огня в чужой куртке. – Я.

– Резонно. – Рен.

– Рен, – сказала Мередит, оглядываясь на скамейку. – Не поговоришь с Ричардом? Он ведет себя невыносимо, а я сыта им по горло.

Рен, вздохнув, одарила нас очередной улыбкой.

– «Кузен мой добрый»[28].

Джеймс смотрел, как она продирается сквозь толпу. Мередит взглянула на его полупустой стакан, забрала его и потянулась за моим.

– Оставайтесь здесь, – сказала она. – Я вернусь с новыми напитками.

– О боже, – пробормотал я. – Жду не дождусь.

Когда она ушла, Джеймс вскинул бровь.

– Ты в порядке?

– Да, – рассеянно ответил я. – Нормально.

Он улыбнулся, все еще приподнимая бровь.

– А ведь ты напугал меня до полусмерти, когда выскочил из-за деревьев.

– Джеймс сделал со мной это.

– Да, – кивнул он, – но в темноте, в том крошечном сарайчике, все выглядело иначе. А потом тебя озарил костер, и ты смотрел с таким выражением лица… – Он умолк, озадаченно уставившись на меня.

– «Ведь сказано, что крови хочет кровь!»[29] – провозгласил я. – Ты был убедительным злодеем. Кто мог представить себе, что в тебе это есть?

Он пожал плечами.

– Разве не у каждого это запрятано глубоко внутри?

– Надеюсь, нет.

– Во всяком случае, Ричард выглядит убийственно.

Я посмотрел туда, куда указывал Джеймс.

Ричард и Рен сидели рядом на скамейке, склонив головы друг к другу.

Я заметил, что зловещая гримаса исказила лицо Джеймса в тот момент, когда он говорил это. Я вновь почувствовал какое-то смутное беспокойство, но решил, что оно связано с болью в животе, и вообще я перебрал с алкоголем и слишком быстро пил, поэтому не надо ничего драматизировать.

– «Жизнь – сказка, что бормочет

Глупец другим глупцам!..»[30] – вот так-то, – произнес я.

Прошел еще час, а может, два или три. Небо настолько потемнело, что невозможно было судить, сколько сейчас времени, если только не измерять минуты количеством выпитого. После девятого стакана я сбился со счета, но руки у меня никогда не оставались пустыми. Между тем компании студентов направились к Деллехер-холлу: они, смеясь или переругиваясь, пробирались между деревьями, спотыкались о выступающие корни и проливали на себя пиво. Четверокурсники и несколько не по годам развитых третьекурсников задержались. Кто-то решил, что нельзя заканчивать ночь, не промокнув насквозь, и начались пьяные и опасные цыплячьи бои. После дюжины раундов Александр и Филиппа стали чемпионами.

Они выглядели скорее одним существом, нежели двумя. Длинные ноги Филиппы обвивали плечи Александра так крепко, что эта парочка напоминала жутких сиамских близнецов.

Александр стоял по пояс в воде, слегка покачиваясь и крепко держа свою партнершу за колени, чтобы ни он, ни она не упали. В отличие от Мередит, которая еще не потеряла остатки разума, одного взгляда на парня было достаточно, чтобы понять: он пьян, хотя именно этот факт и делал его непобедимым.

– Кто следующий?! – завопил он. – Но имейте в виду: мы никогда не проигрываем!

– Если кто-нибудь одержит верх, будешь считать, что ночь удалась? – спросил Джеймс.

Оставшиеся студенты сидели на песке, вытянув босые ноги к краю воды, и наблюдали за происходящим: забытые стаканы едва не падали из рук.

Александр наклонился влево и отпустил ногу Филиппы, указывая на нас. Она схватилась за его голову, чтобы сохранить равновесие.

– А вот и вы, ребята! – объявил он.

Я хмыкнул, глядя на Джеймса. Мы были счастливы подбадривать их, когда они избивали оставшихся третьекурсников.

– Я не собираюсь возвращаться в воду, – сказала Мередит. – Там чертовски холодно.

– В чем дело, Мер? – спросила Филиппа. – Боишься грубой игры?

Пятьдесят зевак заулюлюкали и засвистели. Мередит скрестила руки на груди и выставила бедро в решительной, вызывающей позе.

– Я знаю, что ты задумала. Ты меня просто дразнишь.

Филиппа фыркнула.

– Угу. Но ведь сработало, да?

По озеру пробежала легкая рябь, и Мередит ответила:

– Можешь ручаться, сучка. Продолжай.

Народ опять завопил, а Филиппа усмехнулась. Мередит встала, отряхнула песок с платья и крикнула через плечо:

– Рик! Давай преподнесем урок этим педикам!

Ричард, который соизволил прийти на берег, но пока сидел примерно в ярде позади нас, ответил:

– Нет. Строй из себя посмешище, если пожелаешь. А я буду сухим.

Раздался новый взрыв смеха, на сей раз злобного. Мередит часто восхищались, но ей и завидовали: по крайней мере, несколько человек ревниво смаковали каждый ее неверный шаг.

– Прекрасно, – холодно объявила она. – Я так и сделаю. – Она подхватила подол платья и завязала его узлом высоко на бедре.

Зайдя в воду по колено, она обернулась и спросила:

– Ты с мной, Оливер?

– Кто, я?

– Да, ты. Кто-то должен помочь мне утопить этих идиотов, а Джеймс, мать его, не станет ничего делать.

– Она права, – согласился Джеймс. – Я, мать его, не стану.

Каким-то биологическим, непреодолимым образом нас привлекала Мередит – всех, кроме Джеймса. Он не только оставался невосприимчив к ней, но и находил ее откровенную сексуальную привлекательность отталкивающей.

Он ухмыльнулся мне.

– Развлекайтесь.

Мы с Мередит на какое-то мгновение уставились друг на друга, но она смотрела настолько свирепо, что я не мог ей отказать. Студенты, которых я даже не знал, подбадривали меня, пока я неуклюже поднимался на ноги.

– Дурная затея, – проворчал я себе под нос.

– Не беспокойся, – произнесла Рен. – Я заставлю Джеймса сразиться с победителем. И Джеймс будет вместе со мной, правда?

Он начал было протестовать, но я не расслышал, что он сказал. Мередит схватила меня за руку и потащила за собой.

– Встань на колени, – приказала она, когда мы оказались в воде по пояс.

– Держу пари, она говорит это всем парням, – нарочито громко прокомментировал Александр.

Я злобно взглянул на него, а он добавил:

– «Есть ли стыд в тебе девичий?

И скромности хоть след остался ль?»[31]

Делать нечего: я послушно встал на колени, погрузившись в воду.

Холод пронзил меня насквозь: казалось, кусок льда пропорол мои легкие и едва не выбил из меня дух.

– Господи! – выдавил я. – Забирайся скорее!

– Держу пари, он говорит это всем девушкам, – безжалостно заметила Филиппа.

Она фыркнула и продекламировала:

– «Сказать

Должна по правде я: от вас не ожидала

Обиды я такой; вас не таким я знала!

За вежливого рыцаря считать,

За честного привыкла дворянина!»

– Ладно, – сказал я Мередит после того, как отгремел взрыв непристойного хохота. – Давай сделаем их.

– Вот это я понимаю. – Она закинула мне на плечо одну ногу, потом другую, и я тут же едва не опрокинул ее.

Она не была тяжелой, но я давно опьянел и до этой секунды не понимал, насколько сильно.

Мередит сунула ноги мне под мышки, и я медленно выпрямился. Пока я изо всех сил пытался балансировать на месте, вцепившись в конечности Мередит и страстно желая, чтобы вода исчезла, раздались приглушенные аплодисменты. Тем временем частицы бутафорской крови отклеились от кожи и спланировали на мой живот и на талию.

Колин, наш арийский юный Антоний, взял на себя обязанности рефери. Он сидел верхом на перевернутом каноэ и держал в руках одноразовые стаканчики, наполненные пивом.

– Дамы, не выпускайте ваши когти! – вопил он. – И, пожалуйста, не выцарапывайте глаза! Первый, кто уронит девушку в воду, выигрывает!

Я пытался сфокусироваться на Александре, невольно задаваясь вопросом, каким образом его победить. Однако влажные гладкие бедра Мередит, раскинувшиеся слева и справа от моего лица, мешали мне сконцентрироваться.

– «Срам какой! Поди! Ты просто кукла,

Чужая кукла на пружинах!» – радостно воскликнула Филиппа.

– «Вот дело в чем!..

Ну, говори же, полосатая верста!

Мала я, что ли?..» – бросила Мередит в ответ.

– «Ах; Гермия ужасно зла в сердцах:

Ее и в школе звали даже киской»[32], – не унималась Филиппа.

Снова раздался восторженный, возмутительный смех.

Мередит стиснула мои плечи ногами еще крепче и воскликнула:

– «Как позволяют здесь так обижать меня?

Пустите, к ней пустите».

И мы рванулись вперед. Мередит контролировала себя лучше, чем я. Ну а я просто отчаянно пытался не упасть, когда она схватилась с Филиппой. Песчаное дно озера было усеяно камнями, я постоянно наступал на них и мог поскользнуться в любую секунду. Девушки визжали и дрались, но плеск воды стал таким громким, что я практически ничего не слышал.

Вдруг Мередит потеряла равновесие, и я покачнулся, с трудом удерживаясь на месте.

Потом я бросился в противоположном направлении и незамедлительно врезался в Александра. Филиппа каким-то образом чуть не заехала ногой по моему лицу, и весь мир завертелся с бешеной скоростью, но тут в моей голове сверкнула идея. Мередит прокричала что-то и позвала меня по имени, но остаток фразы я не уловил.

Набычившись, я ринулся на Александра. Увидев, как мелькнуло бедро Филиппы, я рискнул и отпустил ногу Мередит, чтобы схватить противницу. Мы опасно накренились в сторону, я закричал:

– Мередит, пора!

Я подбросил ногу Филиппы вверх, а Мередит сильно толкнула противницу. Девушка опрокинулась навзничь, потянув Александра за собой, и спустя долю секунды оба бултыхались в воде, размахивая руками, как ветряные мельницы. Мы с Мередит резко свернули вправо, и я вновь положил ладонь ей на бедро. Зрители кричали и аплодировали, но я едва мог слышать их, потому что партнерша обхватила мою голову ногами, вцепившись рукой мне в волосы. Я неуклюже повернулся и попытался улыбнуться.

Филиппа и Александр встали, задыхаясь и отплевываясь.

– Право, – кашлянул Александр, – дайте мне кто-нибудь выпить, с меня хватит!

– Думаю, со всех нас хватит, – решила Филиппа.

– О нет! – к моему ужасу, возразила Мередит. – Рен сказала, она будет сражаться с победителем.

Колин хлопнул по каноэ и завопил:

– Слышал, слышал!

– Я – за, если Джеймс не против, – сказала Рен.

Я вытер глаза и посмотрел на Джеймса. К моему удивлению, он казался смущенным. Внезапно мне захотелось поддразнить его.

– Давай, Джеймс! – начал я. – Решайся! Мы положим тебя на обе лопатки и разойдемся по домам.

– Бой продолжается! Отомстите за нас, ребята! – встряла Филиппа и посмотрела на Рен, стоя на берегу и выжимая платье.

– Что ж… Если нужно.

Рен хихикнула, поднялась и протянула Джеймсу руку, чтобы помочь ему встать. Она завязала подол более скромным узлом, чем Мередит, и направилась к воде.

Кое-кто из зрителей уже ушел, но на пляже оставалось еще около двадцати человек, и они подбадривали нас. Мередит на моих плечах стала вроде бы еще тяжелее, поэтому я немного подкинул ее вперед. Она убрала мне волосы с глаз кончиками пальцев и спросила:

– Ты вообще в порядке?

– Я слишком пьян для этого.

– Последний раз. Ты – мой герой.

– Всегда мечтал заслужить такое звание.

Рен приблизилась к воде и поежилась.

– Боже, как холодно!

– «Не раздевайся: здесь негде плавать»[33]. – Джеймс поморщился и поплелся за ней. – Давай я помогу тебе взобраться.

Он присел на корточки так же, как и я несколько мгновений назад, и взял ее за руку, когда она закинула ногу ему на плечо. Но не успела она вскарабкаться на него, как голос, который мы едва слышали сегодняшней ночью, произнес:

– На самом деле, я думаю, достаточно.

Я развернулся, медленно и осторожно. Ричард стоял на пляже, хмурясь на нас четверых.

– Ты дуешься несколько часов подряд, – заявила Мередит. Она скрестила руки на груди, и я слегка пошатнулся, когда ее вес снова переместился. – С чего ты вдруг решил, что хватит?

– Мы просто веселимся, – добавила Рен.

Она взобралась на Джеймса лишь наполовину, и теперь сидела у него на плече, будто попугай.

Я с тревогой посмотрел на Джеймса, но тот не сводил глаз с Ричарда.

– Все уже сильно затянулось, – ответил Ричард. – Это чертовски глупо – и кто-нибудь может покалечиться. Слезайте.

– Ладно тебе, Рик, – подал голос Александр, растянувшийся на песке с очередным стаканом пива. – Она будет в порядке.

– Заткнись, – огрызнулся Ричард. – Ты пьян.

– А ты – нет? – спросила Филиппа. – Успокойся, мы просто играем.

– Отвали, Филиппа. Это тебя не касается.

– Ричард! – прикрикнула Рен.

Филиппа уставилась на него, изумленно приоткрыв рот.

– Ладно, представление окончено, – сказал Колин, соскальзывая с каноэ. – Давайте, ребята, сматывайте отсюда.

Зрители разочарованно заворчали, но начали расходиться. Колин колебался, переводя взгляд с Ричарда на остальных, как будто не был уверен, нужен ли нам еще судья.

– Может, вы оба прекратите валять дурака? – спросил Ричард, и его голос разнесся над водой словно по волшебству.

– Я понимаю, – едко ответила Мередит. – Не можешь стерпеть, что мы веселимся, в то время как ты дуешься… потому что один-единственный раз не получил главную роль?

Лицо Ричарда стало мертвенно-бледным, и я крепко сжал колени Мередит, пытаясь таким образом предупредить, чтобы она не сболтнула лишнего. Она не почувствовала этого, или не поняла моего намека, или уже завелась.

– А пошло оно все! – объявила она. – Мир не должен постоянно вертеться вокруг тебя.

– Сказала шлюха мирового класса, – вырвалось у Ричарда.

– Какого черта, Ричард?! – воскликнул я.

Вспышка гнева заставила кровь прилить к моим щекам. Я инстинктивно еще крепче сжал ноги Мередит. Желание защитить ее оказалось абсолютно неожиданным, но у меня не оставалось времени для смущения.

Теперь же Мередит помалкивала.

Ричард начал было говорить что-то еще, но его прервал Джеймс.

– Ты перешел все границы, – сказал он, и в его голосе прозвучала язвительная нотка, которой я никогда прежде не слышал. – Почему бы тебе не взять пива и не вернуться, когда остынешь?

Глаза Ричарда потемнели.

– Убери руки от моей кузины, и я…

– И ты что? – Рен соскользнула с плеча Джеймса, лицо ее пылало, брови хмурились. – Что с тобой? – Она плюхнулась в воду, но осталась рядом с Джеймсом. – Это просто игра.

– Ладно, – произнес Ричард, тоже заходя в воду, которая заплескалась вокруг его ног. – Начнем. Рен, теперь моя очередь.

– Ричард, не будь идиотом. – Мередит скинула ногу с моего плеча, и я подхватил ее за талию, чтобы помочь спуститься.

Я выпрямился: без груза на плечах мне стало легко, и я почувствовал себя, как наполненный гелием шарик. Зажмурился, пытаясь сосредоточиться.

– Нет уж, я хочу играть, – заладил Ричард. Сколько он выпил? Он говорил разборчиво и очень громко, а движения его стали развязными и неосторожными. – Рен, прочь с дороги.

– Ричард, послушай, Джеймс ничего не сделал, – произнес я, шагнув к нему; по воде пошла рябь.

Он развернулся ко мне.

– Не беспокойся, тобой я займусь через минуту.

Я замер, отшатнувшись. Мои шансы, вздумай он начать драку, были невысоки.

– Оставь его в покое, – резко сказал Джеймс. – Знаешь, почему он решил поиграть? Только из-за того, что ты отказался, а он старался быть милым.

– Да уж… мы все в курсе, как мил Оливер.

– Ричард, – встряла Мередит. – Не будь кретином.

– Я не кретин, – запротестовал он. – Я хочу к вам присоединиться. Я думал, вы хотели устроить последний поединок.

Он обогнул Рен и толкнул Джеймса: раздался громкий всплеск воды.

– Ричард, стой! – крикнула Рен.

– В чем дело? – спросил он. – Еще один раунд! – Он снова толкнул Джеймса, и тот выставил руку вперед.

– Ричард, я предупреждаю тебя… – начал он.

– Что? Я хочу…

– Я пас, – ответил Джеймс, и каждый мускул его тела был натянут и напряжен. – Мать твою, приди в себя.

– И ты будешь возиться с девочками, Александром и Оливером, но не со мной? – требовательно спросил Ричард. – ДА ЛАДНО!

– Ричард, стой! – закричали мы одновременно, но опоздали.

Он опять толкнул Джеймса, и на сей раз в этом не было ничего игривого. Парень сильно ударился о воду, шлепнув руками по поверхности в попытке удержать равновесие. Как только он встал на ноги, то ринулся на Ричарда, врезал ему и отбросил назад. Но противник лишь засмеялся, когда вода забурлила вокруг них: он был гораздо крупнее Джеймса, и борьба не могла быть честной. Я с трудом пробирался к ним, волоча ноги, когда смех Ричарда перешел в рык, и он просто швырнул Джеймса лицом в воду.

– РИЧАРД! – завопил я.

Наверное, он не услышал меня из-за брыкающегося Джеймса, а может, ему стало все равно. Он держал моего друга под водой, схватив рукой за шею.

Джеймс стукнул его кулаком по спине, но я не мог понять, то ли он продолжает драться, то ли пытается высвободиться.

Девчонки, Колин и Александр побежали к ним, но я добрался до парней первым. Я кинулся на Ричарда, и тот с легкостью стряхнул меня со своего тела, а холодная вода хлестнула меня по лицу, попала в рот и нос. Я снова бросился к нему, вцепившись в него, будто клещ.

– РИЧАРД! СТОЙ! ОН ЗАДЫХАЕТСЯ… – Его плечо врезалось в мой подбородок, и я сильно прикусил язык.

Колин появился из ниоткуда, схватив Джеймса под руку, пока я кричал:

– ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, УТОПИШЬ ЕГО, СТОЙ!

Мередит обхватила Ричарда за шею, тогда как Филиппа – за локоть, и к тому моменту, когда он наконец отпустил Джеймса, мы переплелись в огромный узел, и волны вокруг нас бушевали, ледяные и злобные.

Джеймс с криком вырвался на поверхность, и я подхватил его прежде, чем он снова ушел под воду. Мередит колотила Ричарда кулаком в грудь и орала на него:

– Ты что, спятил? Ты мог убить его!

– Джеймс, – проговорил я. – Иисусе, Джеймс, ты в порядке?

Задыхаясь, он обнял меня за шею: вода и желчь, смешавшись, выплескивались из его горла. Мое сердце с болью колотилось о ребра.

Рен и Мередит вытолкнули Ричарда на берег.

– Что с тобой?! – кричала Рен срывающимся голосом, и слезы текли по ее щекам. – Ты идиот, Ричард!

– Джеймс? – Я приподнял его, крепко обхватив двумя руками. – Ты можешь дышать?

Он слабо кивнул и вновь закашлялся, зажмурившись. В горле у меня запершило, внутренности сжались, в груди что-то натянулось, словно тетива лука.

– Господи, – тихо сказал Колин. – Что здесь, мать вашу, было?

– Не знаю, – ответила Филиппа.

Ее лицо приобрело пепельный оттенок, она дрожала.

– Давайте вытащим его на берег.

Мы с Колином помогли Джеймсу добраться до пляжа, и он рухнул на песок. Его волосы падали на глаза мокрыми прядями, все его тело содрогалось при каждом вздохе. Я присел рядом, а Филиппа нависла над нами. Александр выглядел ошарашенным. Колин – до смерти напуганным. Рен обхватила себя руками и зарыдала так сильно, что не могла вымолвить ни слова. Я никогда не видел Мередит настолько сердитой: даже в тусклом лунном свете ее щеки пылали красным. А Ричард просто стоял, вроде бы ошеломленный.

– Ричард, – осторожно начал Александр. – Ты свихнулся.

Тот пожал плечами.

– Но он же в порядке, да? Джеймс?

Мой друг уставился на него, лицо его было бледным, рот едва приоткрыт, но глаза блестели и смотрели твердо, как сталь. Воцарилась мертвая тишина, и меня поразила странная мысль, что и мы все в мгновение ока остекленели. Я боялся дышать и двинуться, испугавшись, что кто-то – или что-то – может вдребезги разбиться.

– Мы просто баловались, – беспечно ответил Ричард и усмехнулся. – Играли.

Мередит сделала широкий шаг, чтобы встать между Ричардом и остальными.

– Уходи, – велела она.

Ричард открыл было рот, чтобы возразить, но она перебила его:

– Возвращайся в Замок и ложись спать, пока не натворил глупостей, из-за которых тебя исключат.

Она смахивала на фурию: глаза сверкали, руки упирались в бока, волосы свисали на плечи мокрыми спутанными веревками.

– Иди. Живо.

Ричард сердито глянул на нее, затем посмотрел на каждого из нас, развернулся и поплелся к холму. Облегчение нахлынуло на меня, голова закружилась, в ушах застучал пульс.

Как только Ричард ушел, Мередит сдулась.

– Иисусе! – Она согнулась пополам, прижала ладони к глазам, рот ее кривился: похоже, она пыталась не разрыдаться. – Джеймс… мне очень жаль.

Он приподнялся и теперь сидел на песке, скрестив ноги.

– Я в порядке, – глухо ответил он.

– Нет, не в порядке, нет, – твердила она, оставаясь в той же позе.

– Это не твоя вина, Мер, – сказал я.

Мысль о том, что Мередит плачет, была настолько странной и тревожной, что я с трудом сумел посмотреть на нее.

– Ты за него не отвечаешь, – добавила Филиппа. Она покосилась на Рен: по щекам девушки бежали слезы, скапливаясь на подбородке, прежде чем капнуть на песок. – Никто из нас не отвечает за него.

– «Ночь выдалась дурная»[34], – сказал Александр. Он заметно протрезвел. – Ну и дерьмо!

Мередит наконец опустила руки. Ее глаза были сухими, но губы потрескались и стали бесцветными – казалось, ее вот-вот стошнит.

– Не знаю, как остальные, но я хочу обсохнуть, лечь в постель и по крайней мере на восемь часов притвориться, что ничего не было.

– Да, я думаю, сон пойдет нам на пользу, – согласилась Филиппа. – Возвращаемся?

Послышался одобрительный шепот.

– Вы, ребята, идите, – сказал Джеймс. – А я… я буду через минуту.

– Ты уверен? – спросил Колин.

– Да, – ответил он. – Мне нужна одна минута.

– Ладно.

Мы медленно побрели по пляжу. Мередит, бросив последний извиняющийся взгляд на Джеймса и почему-то еще один – на меня, шла впереди. Филиппа, обняв Рен за плечи, последовала за ней. Колин и Александр обогнали их и вместе взбирались на холм. Я задержался под тем предлогом, что мне нужно захватить из сарая куртку, рубашку и сапоги – свой сценический костюм.

Когда я вышел наружу, Джеймс сидел там же, где мы его оставили, и смотрел на озеро.

– Составить тебе компанию? – спросил я.

– Да. Я просто не хотел быть с остальными.

Я бросил вещи на песок и сел рядом с ним. Во время полуночной вечеринки буря улеглась. Небо прояснилось, звезды с любопытством смотрели на нас, мерцая на бескрайнем куполе цвета индиго. Озеро было совершенно спокойным, и я подумал, какие же они лгуны – вода и небо. Безмятежные, мирные, дескать, все опять хорошо, хотя на самом деле ничто никогда уже не будет прежним.

Капли воды еще не высохли на щеках Джеймса. Он не вполне походил на себя: его брови взмыли вверх, а уголки рта опустились. Он даже стал старше, будто в одну ночь прожил десять лет. В груди у меня саднило, словно где-то в моих легких появилась маленькая дыра, которая мешала мне дышать. Джеймс казался настолько хрупким, что я боялся прикасаться к нему, я не знал, что сказать, и потому тоже молчал.

Черная гладь озера оставалась неподвижной: она напоминала декорацию к какому-то давно прошедшему спектаклю, придвинутую к дальней части подмостков, где ее быстро забыли бы, если б не приходилось каждый день проходить мимо нее. Что-то изменилось безвозвратно в те несколько темных минут, которые Джеймс провел под водой. Можно было подумать, что недостаток кислорода заставил наши молекулы перестроиться.

Акт II

Пролог

Я впервые за десять лет покидаю это заведение, и солнце пробивается сквозь облака: ослепительно-белый шар, застрявший в сером, грязном небе. Я и забыл, как огромен мир на воле. Поначалу меня парализует его необъятная открытость, я – словно чья-то любимая золотая рыбка, внезапно попавшая в океан.

Но вдруг я вижу Филиппу, прислонившуюся к машине. Солнечный луч, который все-таки прорывается сюда, отражается в ее «авиаторах». Я с трудом сдерживаю порыв броситься к ней.

Мы обнимаемся грубо, как братья, но я держу ее дольше, чем нужно. Она реальная и знакомая, и это – первый за долгое время контакт с небезразличным мне человеком. Я зарываюсь лицом в ее волосы. Они пахнут миндалем, и я как можно сильнее вдыхаю их аромат, прижимаю ладони к ее спине и чувствую биение ее сердца.

– Оливер. – Она вздыхает и гладит меня по затылку.

На одно безумное мгновение мне кажется, что я сейчас разрыдаюсь. Но когда я отпускаю ее, она улыбается. Она совсем не изменилась. Конечно, она навещала меня каждые две недели с тех пор, как меня посадили. Кроме Колборна, она – единственная, кто делал это.

– Спасибо, – говорю я.

Она склоняет голову набок.

– За что?

– За то, что ты здесь. Сегодня.

Ее улыбка меркнет.

– «О, крошка!» – говорит она.

Пип кладет ладонь на мою щеку.

– «Ведь я, как ты, невинна!»[35]

Я чувствую, как вспыхивает лицо, и она убирает руку.

– Ты уверен, что хочешь?..

На секунду или две я задумываюсь. Но я только и делал, что ломал над этим голову, начиная с последнего визита Колборна, который навещал меня месяц назад, и теперь я твердо решил.

– Да, – отвечаю я. – Уверен.

– Хорошо. – Она открывает дверцу со стороны водительского сиденья. – Залезай.

Я забираюсь в машину; там аккуратно сложена стопка мужской одежды. Я осматриваю ее, пока Филиппа заводит двигатель.

– Одежда Мило?

– Он не будет против. Я предположила, что ты не захочешь появляться в той же одежде, в которой ушел.

– Это не та же самая одежда.

– Ты понимаешь, о чем я, – напряженно отвечает она. – Она тебе не к лицу. Ты выглядишь так, будто набрал двадцать фунтов. Разве люди не худеют в тюрьме?

– Нет, если пытаются дожить до освобождения, – говорю я. – Кроме того, там особо нечем заняться.

Она тихо фыркает.

– Ты отжимался? Ты похож на Мередит.

Я боюсь, что снова покраснею, и стягиваю футболку, надеясь, что Филиппа не заметила моего смущения. Кажется, что она не сводит глаз с дороги, но у нее зеркальные очки, и поэтому ни в чем нельзя быть уверенным.

– Как она? – спрашиваю я, рассматривая другую футболку.

– Уж точно не страдает. Мы немного общаемся. Теперь мы все не слишком много общаемся.

– А как Александр?

– Еще в Нью-Йорке, – произносит она, но это не ответ на тот вопрос, который я задал. – Связался с какой-то компанией, которая ставит действительно сильные, захватывающие пьесы. Сейчас он играет в «Клеопатре» на каком-то складе. Там на сцене песок и живые змеи. Прямо в стиле Антонена Арто. Потом ребята займутся «Бурей», но она может стать последней пьесой, в которой Александр примет участие.

– Почему?

– Они хотят поставить «Цезаря», а он наотрез отказывается играть в этой пьесе. Он считает, что именно из-за «Цезаря» все пошло не так. А я повторяю ему, что он не прав.

– Думаешь, все дело было в «Макбете»?

Она останавливает машину (загорается красный свет светофора) и бросает взгляд на меня.

– Нет, Оливер. Я думаю, мы облажались с самого начала.

Автомобиль взрыкивает: Филиппа переключается на первую скорость, потом на вторую.

– Я не знаю, так ли это, – тихо говорю я, но никто из нас не продолжает разговор.

Некоторое время мы едем молча, затем Филиппа включает магнитолу. Оказывается, она слушает аудиокнигу. Айрис Мердок, «Море, море». Я прочитал Мердок в камере еще несколько лет назад. Помимо физических упражнений и отчаянной надежды остаться незамеченным, это то, что делает в тюрьме настоящий шекспировед – читает. К концу десятилетнего заключения меня – за хорошее, то есть ненавязчивое поведение – вознаградили работой с книжными стеллажами вместо чистки картошки.

Поскольку я знаю «Море, море», то почти не прислушиваюсь к фразам. Я спрашиваю Филиппу, можно ли открыть окно, и высовываю голову, как пес. Она смеется, но ничего не говорит. Свежий иллинойский воздух овевает мое лицо, невесомый и изменчивый. Я смотрю на мир сквозь ресницы, еще встревоженный тем, как он светел даже в этот пасмурный день.

Мои мысли убегают в Деллехер моего прошлого, и я невольно задаюсь вопросом, узнаю ли я его теперь? Может, они давно снесли Замок, вырубили деревья, расчистив место для настоящего студенческого общежития, и, наконец, возвели забор, чтобы ребята держались подальше от озера. Пожалуй, сейчас он смахивает на детский летний лагерь – стерильный и безопасный. Впрочем, возможно, он, как и Филиппа, практически не изменился. Я вспоминаю его: пышный, зеленый, и дикий, и зачарованный, будто лес Оберона или остров Просперо. Есть кое-что еще, чего никогда не рассказывают о таких волшебных местах: они столь же опасны, как и прекрасны. Почему Деллехер должен быть иным?

Спустя два часа машина припаркована на пустой подъездной дорожке у Деллехер-холла. Филиппа выходит первой, и я следую ее примеру. Сам особняк остался тем же, что и раньше, но я смотрю на озеро, сверкающее под обескровленным солнцем: вода вспыхивает синим и зеленым, подобно огненному опалу. Окружающий лес так же густ и дик, как и прежде, верхушки деревьев яростно вонзаются в небо.

– Ты в порядке? – спрашивает Филиппа.

Я топчусь возле машины.

– «Едва ль случалося кому

Ходить, как ты, в столь странном лабиринте»[36], – отвечаю я ей.

Паника мягко трепещет у сердца. На мгновение мне снова двадцать два – и я с пылом и ужасом наблюдаю, как ускользает сквозь пальцы моя невинность. Десять лет попыток объяснить Деллехер во всем его обманчивом великолепии парням в бежевых комбинезонах, которые никогда не учились в колледже или даже не оканчивали среднюю школу, заставили меня осознать, что, будучи студентом, я оставался слеп (хотя, будучи студентом, я этого хотел). Деллехер оказался не столько академическим учреждением, сколько культом – диковинной фанатичной религией, где любой поступок можно оправдать во имя муз. Ритуальное безумие, экстаз, человеческие жертвоприношения. Неужели мы были околдованы? Или нам промыли мозги? Возможно.

– Оливер? – мягко зовет Филиппа. – Ты готов?

Я молчу. Я никогда не был готов.

– Давай.

Она идет вперед, а я тащусь следом.

Я готовился к повторной встрече с Деллехером – изменившимся или нет, – но чего я не ожидал, так это внезапной боли в груди, сродни тоски по прежней возлюбленной. Я отчаянно скучал по нему. На мгновение мне становится страшно вновь потерять себя здесь.

– Где он? – спрашиваю я, когда нагоняю Филиппу, надеясь отвлечь себя чем-то более осязаемым, а именно – причиной, по которой я рискнул вернуться.

– Он хотел подождать в «Голове зануды», но я не уверена, что тебе стоит сразу туда идти.

– Почему?

– В «Голове» еще работают некоторые из твоих знакомых. – Она пожимает плечами. – Готов ли ты увидеть их?

– Я бы беспокоился о том, готовы ли они увидеть меня, – парирую я, потому что понимаю: именно об этом она и думала.

– Да, – кивает она. – Все верно.

Она ведет меня через парадные двери: герб Деллехера, ключ и перо, неодобрительно взирает на меня сверху вниз, словно говоря: «Вам здесь не рады». Я не спрашивал Филиппу, кто еще в курсе, что я вернусь. Сейчас лето, и студенты уехали, но персонал часто задерживается. Не сверну ли я за угол и неожиданно наткнусь на Фредерика? Или на Гвендолин? Или, боже упаси, на Дина Холиншеда?

Холл пуст. Мне становится жутковато. Наши шаги эхом отдаются в широких коридорах, где обычно снуют студенты. Любой, даже самый слабый звук становится гулким. Я с любопытством заглядываю в музыкальный зал. На окнах висят длинные белые занавеси, сквозь щели между ними широкими полотнищами просачивается тусклый солнечный свет. Здесь царит навязчивое ощущение заброшенного собора.

Столовая тоже почти пуста. Колборн сидит в одиночестве за студенческим столиком и поглаживает пальцами чашку с кофе. Он выглядит совершенно неуместно. Кажется, он рад нас видеть. Он поспешно встает и протягивает мне руку. Я без колебаний пожимаю ее, почему-то тоже радуясь встрече с ним. Странно.

– Шеф.

– Уже нет, на прошлой неделе я сдал свой значок.

– Поздравляю. Но почему? – Филиппа.

– В основном это идея моей жены. Она говорит, если уж я должен постоянно рисковать получить пулю, то пусть мне хотя бы хорошо платят. – Колборн.

– Как трогательно. – Филиппа.

– Она бы тебе понравилась. – Он.

Филиппа смеется и говорит:

– Наверное.

– А как ты поживаешь? – спрашивает он. – До сих пор еще тут торчишь? – Он оглядывает пустые столы, будто не вполне уверен, где сейчас находится.

– Мы теперь живем в Бродуотере, – отвечает она. – Я имею в виду город.

Я предполагаю, что «мы» – это она и Мило. Я и не знал, что они вместе. Сейчас Филиппа для меня почти такая же загадка, как и десять лет назад, но я люблю ее не меньше, чем тогда.

И мне – больше, чем кому бы то ни было, – известно об отчаянно хранимых секретах.

– Мы не слишком часто бываем здесь летом.

Колборн кивает. Интересно, чувствует ли он себя неловко рядом с ней? Он знает меня и всех нас, но видит ли он в ней подозреваемого… или уже нет?

Я наблюдаю за ним и надеюсь, что мне не придется напоминать о нашей сделке.

– Резонно, – довольно дружелюбно отвечает он.

Филиппа пожимает плечами.

– Нам нужно определиться с сезоном на следующий год, но мы можем сделать это и в городе.

– Есть какие-то соображения?

– Мы думаем о «Двенадцатой ночи» для третьекурсников. У нас двое студентов с действительно общей ДНК, если можно так выразиться… впервые с того момента, как… в общем, впервые со времен Рен и Ричарда. – Прежде чем она продолжает, воцаряется короткая неловкая пауза. – И мы понятия не имеем, что делать с четвертым курсом. Фредерик хочет рискнуть и попробовать «Зимнюю сказку», но Гвендолин настаивает на «Отелло».

– Хорошая группа в нынешнем году?

– Как всегда. На сей раз мы набрали больше девочек, чем мальчиков.

– А это должно быть неплохо.

Они обмениваются быстрыми улыбками, затем Филиппа смотрит на меня в упор. Приподнимает брови, едва заметно. Теперь или никогда.

Я поворачиваюсь к Колборну, точно так же приподнимая брови.

Он кидает взгляд на часы.

– Итак, – спрашивает он, – прогуляемся?

– Как пожелаешь, – отвечаю я.

Он кивает и спрашивает Филиппу:

– Ты идешь?

Она качает головой, умудряясь и хмуриться, и улыбаться одновременно.

– Зачем? – спрашивает она. – Я была там.

Колборн прищуривается. Она невозмутимо касается моей руки, говорит:

– Увидимся вечером.

И выходит из столовой.

Незаданные вопросы Колборна повисают в воздухе. Он смотрит ей вслед и обращается ко мне:

– Как много она знает?

– Почти все.

Лоб Колборна прорезают морщины, густые брови сходятся в линию, глаза суживаются.

– Люди всегда забывают о Филиппе, – добавляю я, – а позже жалеют об этом.

Он вздыхает, словно у него нет сил быть по-настоящему недовольным. Задумчиво смотрит на чашку с кофе и отодвигает ее в сторону.

– Оливер, – говорит он и ненадолго умолкает. – Веди.

– Куда?

– Тебе виднее.

Я думаю. Сажусь. Это место ничуть не хуже прочих. Колборн с неохотой смеется.

– Хочешь кофе? – спрашивает он.

– Я б не отказался.

– Ладно. – Он направляется к стойке с двумя кофейниками.

Они «живут» там, наверное, лет тринадцать – не меньше. Кофе в Деллехере всегда в избытке, хотя я никогда, даже будучи студентом, не видел, чтобы кто-нибудь наполнял эти здоровенные емкости.

Колборн возвращается с напитком и ставит передо мной кружку. Я смотрю, как кружится молоко, пока он садится на стул напротив меня.

– С чего мне начать? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– С чего пожелаешь. Но, кстати, Оливер, я не просто хочу знать, что случилось. Я хочу знать как, почему и когда. Мне надо все понять.

Впервые за длительное время крошечная трещинка в сердце, черный синяк на моей душе, который я пытался залечить почти десять лет, пульсирует. Старые чувства постепенно возвращаются. Горькая сладость, разлад и смятение.

– Я бы на это не рассчитывал, – говорю я Колборну. – Прошло уже десять лет, а я почти ничего не могу понять.

– Тогда, может, это будет полезно нам обоим, – отвечает он.

– Возможно.

Я задумчиво потягиваю кофе. Он хорош: у него есть вкус, в отличие от коричневой жижи, которую нам давали в тюрьме. То пойло лишь смутно напоминало кофе, что мне доводилось пробовать в лучшие дни моей жизни.

Жар от напитка на мгновение успокаивает нарастающую боль в груди.

– Поехали, – говорю я, когда чувствую, что готов.

Кружка согревает мои ладони, и воспоминания текут сквозь меня, как наркотик, острые, как бритва, кристально ясные, калейдоскопичные.

– Осенний семестр, тысяча девятьсот девяносто седьмой год. Может, ты помнишь, что тогда была теплая осень?

Сцена 1

За две недели до премьеры мы снялись для рекламы, и Фабрика превратилась в настоящий дурдом. Для фотосессии нам потребовались костюмы, поэтому мы бегали туда-сюда из гримерок в репетиционный зал и обратно, меняя галстуки, рубашки и обувь, пока Гвендолин не удовлетворилась результатом. В ноябре прошлого года Фредерик был так вдохновлен постановкой «Цезаря» в стилистике президентских выборов, что и на этот раз не отступил от своего решения по поводу пьесы. В итоге мы выглядели как собрание подающих надежды представителей Белого дома. Я никогда в жизни не надевал костюма, который действительно был бы мне к лицу, и мое собственное отражение в зеркале часто удивляло меня. В роли Каски я носил гладкую черную тройку, в которой смахивал на мелкого бандита. В роли Октавия – голубой, а-ля молодой Кеннеди, костюм. Филиппа зачесала мне волосы назад, и я стал даже выглядеть утонченным и зрелым. Камило тоже внес свой вклад: следуя его указаниям, я набрал вес в нужных местах. В первый раз я подумал, что могу стать красивым, если приложу достаточно усилий. Раньше я считал себя не особо привлекательным – так, незапоминающийся, безобидный парень, – и эта мысль подкреплялась тем фактом, что, начиная со старшей школы, со мной гуляли очень немногие девушки. Уже тогда я начал понимать, что нравлюсь им на подмостках, играя Антония или Деметрия, а вовсе не за кулисами в роли своего кроткого «я». Среди моих одногруппников я с тем же успехом мог быть невидимкой.

В угольно-сером костюме с искрой, Александр походил на мафиози еще сильнее, чем я. На его груди поблескивала ониксовая булавка для галстука.

Джеймс в безупречном чернильно-синем костюме с кроваво-красным галстуком представлял собой наиболее впечатляющего персонажа среди всех нас.

– Мне кажется или этот прикид действительно делает его выше? – спросил я, заглядывая в репетиционный зал, где устанавливали черный экран, на фоне которого мы должны были играть.

Сначала им понадобился Ричард, чтобы они могли снять «предвыборный плакат», как назвала его Гвендолин. Она порхала вокруг парня, словно бабочка, фонтанируя обожанием, которое граничило с Эдиповым (если поменять главных героев мифа местами).

Джеймс сморщил нос.

– Я думаю, что эго Ричарда заставляет его выглядеть таким здоровым.

Александр вытянул шею.

– Может быть, – сказал он. – Но нельзя отрицать, что он крут. – Он покосился на меня и добавил: – Так же будешь выглядеть и ты, если научишься правильно завязывать галстук.

– А он еще перекручен? – Я.

– Ты себя видел? – Александр.

– Просто поправь, ладно? – Я.

Александр кивнул, приподнял мой подбородок и продолжил шептать Джеймсу:

– Честно говоря, я рад, что у нас есть свободная от репетиций ночь. Всякий раз, когда мы проигрываем эту гребаную сцену с палаткой и комментариями Гвендолин, я хочу упиться до бесчувственности.

– Наверное, именно так ты и должен себя ощущать.

– Послушай, я подозреваю, что буду эмоционально истощен после спектакля, но сцена кажется мне настолько реальной, что, глядя на тебя за кулисами, я не пойму: хочу тебя убить или поцеловать?

Я коротко хохотнул, и Александр дернул меня за галстук.

– Прекрати корчиться.

– Прошу прощения.

– Если завтра Гвендолин со своими речами зайдет слишком далеко, я смогу тебя запросто поцеловать, – сказал Александр, обращаясь к Джеймсу.

– Спасибо за предупреждение.

Филиппа выскочила из женской гримерки. У нее было по меньшей мере, три сценических наряда, в данный момент она щеголяла в брючном полосатом костюме, который не очень ей шел.

– О чем речь? – прошептала она.

– Завтра я сумею поцеловать Джеймса взасос, – Александр.

– Везет мне, – Джеймс.

– Могло быть и хуже. Помнишь, как в середине лета Оливер заехал своей головой мне в лицо? – Филиппа.

– В свою защиту могу сказать, что я готовился к нежному поцелую, но ничего не видел: Пак брызнул любовным соком мне прямо в глаз. – Я.

– В этой фразе столько недомолвок, что я даже не знаю, с чего начать. – Александр.

Тем временем Гвендолин хлопнула в ладоши и громко произнесла:

– Мне кажется, нам не удастся добиться чего-то получше, чем вот это! Что дальше? Пары? Хорошо. – Она повернулась в нашу сторону. – Филиппа, сходи, пожалуйста, за другими девушками.

– По-моему, это единственная причина, по которой я тут нахожусь, – пробормотала Филиппа и исчезла в гримерке.

– Богом клянусь, – сказал Александр. – Если они не дадут ей весной достойную роль, я буду бойкотировать спектакль.

– Да, – согласился я. – Я тоже.

Когда появились девчонки, сразу стало ясно, что костюмеры потратили на них уйму времени. Рен была в элегантном темно-синем платье чуть ниже колен, а Мередит облачилась во что-то красное и облегающее ее как вторая кожа или слой лаковой краски. Ее волосы были распущены, будто львиная грива.

– А мы где должны быть? – спросила Мередит.

– Я бы сказал, на обложке, – ответил Александр, оглядывая ее с головы до пят. – Им обязательно надо было втискивать тебя в это?

– Да, – ответила она. – И понадобится пятеро, чтобы вытащить меня отсюда.

Она казалась скорее раздраженной, чем самодовольной.

– Ну, – протянул Джеймс, – я уверен, что недостатка в добровольцах не будет.

В его устах это прозвучало не слишком лестно.

– Эй! – рявкнула Гвендолин. – Хватит болтать! Девушки, Джеймс, идите сюда поскорее!

Мой друг и девчонки направились в зал; Мередит в блестящих лакированных туфлях осторожно пробиралась между удлинителями. Филиппа покачала головой.

– Теперь я даже не считаюсь девочкой.

– Не обижайся, – ответил Александр, – но только не в таком наряде.

– Тишина в зале, прошу! – крикнула Гвендолин, не повернувшись.

Филиппа скорчила гримасу, словно надкусила гнилое яблоко.

– Господи помилуй! – сказала она. – Пойду-ка я покурю.

Она не стала вдаваться в подробности, но источник ее раздражения едва ли являлся для кого-то тайной. Пока Гвендолин и фотограф – очередной студент-искусствовед, позаимствованный специально для этого случая, – расставляли Ричарда, Мередит, Джеймса и Рен перед экраном, невозможно было не заметить откровенного проявления фаворитизма. Я вздохнул, почти ни о чем не беспокоясь. В отличие от Филиппы, мне повезло. Невольно очарованный непрошенной нежностью, я наблюдал, как улыбается Джеймс, когда Гвендолин, уже игнорируя камеру, толкала его и Рен поближе друг к другу.

Я вздрогнул, когда Александр наклонился к моему уху и прошептал:

– Ты видишь то, что вижу я?

– Чего?..

– Ладно, приглядись повнимательней, а потом скажи мне, видишь ли ты это.

Поначалу я и понятия не имел, о чем он. Но затем действительно заметил кое-что – чуть дернувшийся уголок рта Мередит, когда пальцы Ричарда коснулись ее спины. Они стояли бок о бок, слегка повернувшись друг к дружке, но Мередит совсем не походила на Кальпурнию, идеальную жену политика, до самозабвения влюбленную в мужа. Ее рука лежала на лацкане пиджака Ричарда, но поза казалось напряженной и неестественной. По указанию фотографа Ричард слегка обнял ее за талию. Она чуть приподняла руку, чтобы их локти не соприкасались.

– Проблемы в раю? – предположил Александр.

– Не знаю, – ответил я. – Может быть.

После, как я его называл, «хеллоуинского инцидента» мы, в общем, вели себя так, будто ничего не случилось, забыв о происшествии, как о слишком далеко зашедшей пьяной игре. Ричард небрежно извинился перед Джеймсом, и слова были приняты с соразмерным отсутствием искренности, после чего парни оставались предельно корректны и вежливы. Мои одногруппники прилагали похвальные – хотя и тщетные – усилия, чтобы вернуться к нормальной жизни. Мередит стала неожиданным исключением: с первых же дней ноября она отказалась разговаривать с Ричардом.

– Разве они не спят в одной комнате? – спросил я.

– Прошлой ночью – точно нет, – ответил Александр. – Я пришел где-то после часа, и Ричард в одиночестве сидел в библиотеке. Мередит обычно идет, как она говорит, «снимать мейкап и читать в постели» где-то в половине двенадцатого.

– О’кей, откуда тебе известно?

Он пожал плечами.

– Девочки рассказывают мне всякое.

Я искоса взглянул на него.

– Что-нибудь интересное?

Он ухмыльнулся, бросил на меня быстрый взгляд и ответил:

– Ты себе даже не представляешь.

Я мог ручаться, он хотел, чтобы я расспрашивал его дальше, но я промолчал. Я снова посмотрел в зал, надеясь сделать окончательные выводы насчет Мередит (или Мередик, если вам угодно позабавиться сдвоенным именем парочки), но меня отвлекло движение с другой стороны экрана. По указанию Гвендолин Джеймс приобнял Рен за плечи, поскольку та была слишком миниатюрной, чтобы он мог обхватить ее за талию и стоять, выпрямившись во весь рост.

– Ну разве не идеальная американская пара? – Александр.

– Да. – Я.

Сверкнула вспышка. Джеймс лениво перебирал прядь волос на затылке Рен, и я был совершенно уверен, что фотограф ничего не заметил. Я нахмурился, вглядываясь в противоположный конец зала.

– Александр, ты видишь то, что вижу я?

Он с любопытством проследил за моим взглядом.

Джеймс продолжал наматывать на палец прядь волос Рен. Я не мог ручаться, осознает ли хоть кто-то из них, что он делает это. Девушка улыбнулась – возможно, для камеры, – как будто у нее была какая-то тайна.

Александр бросил на меня странный, печальный взгляд.

– Ты только сейчас проснулся? – спросил он. – Ох, Оливер, ты слеп, как и все они.

Сцена 2

На следующий вечер была назначена первая репетиция в костюмах. Команда дизайнеров – студенты-искусствоведы в компании с местными нанятыми строителями – превзошла себя. Двенадцать величественных тосканских колонн образовывали полукруг на верхней платформе, а пролет неглубоких белых ступеней вел вниз – в так называемую Чашу. Плоский диск из искусственного мрамора восьми футов в диаметре лежал на полу: именно там и должно было произойти печально известное убийство. За колоннами мягко светилась совершенно новая ширма, пронизанная спектром всех небесных цветов, от сумеречного закатного пурпура до оранжевого румянца восхода.

Неопробованные декорации всегда были вызовом, которого не ждешь во время первых репетиций, и когда мы вернулись в Замок, то были – все без исключения – уставшими, раздраженными и недовольными. Мы с Джеймсом сразу поднялись в Башню.

– Мне только кажется, или прогон занял около десяти часов? – спросил я, падая на кровать.

Матрас подхватил меня, и я застонал. Уже наступила полночь, а ведь мы были на ногах еще в пять утра.

– Похоже на то. – Джеймс сел на краю постели и пробежал пальцами по волосам.

Когда он поднял голову, то был взъерошенным, усталым и казался немного приболевшим. Лицо у него совсем побледнело.

Я приподнялся на локтях.

– Ты в порядке?

– А что?

– Ты по-настоящему… я не знаю… измотан.

Он снова опустил голову.

– Ага, – ответил он. – Я плохо спал.

– Тебя что-то тревожит?

Он просто моргнул в ответ, дескать, не понял вопроса. Затем непринужденно произнес:

– Нет. Ничего.

Он снял ботинки и встал.

– Ты уверен?

– Я в порядке. – Он повернулся ко мне спиной, расстегнул джинсы и позволил им соскользнуть на пол.

Голос его звучал чересчур ровно, но как-то неправильно, будто кто-то взял фальшивую ноту – да так и продолжал ее тянуть.

Я оттолкнулся от матраса, поднялся и медленно подошел к нему.

– Джеймс, – сказал я, аккуратно подбирая слова, – не пойми меня неправильно, но я не верю тебе.

Он оглянулся через плечо. Сначала он казался смущенным, но потом покачал головой и улыбнулся.

– «Ладно, куда ни шло: раз в жизни сделаю глупость!»[37] Ты слишком хорошо меня знаешь.

Он сложил джинсы и бросил их в изножье кровати.

Я пожал плечами.

– Тогда расскажи мне, что не так.

Он помедлил.

– Ты должен обещать мне, что все останется между нами.

– Конечно.

– Ты не захочешь этого знать, – предупредил он.

– Джеймс, о чем ты? – спросил я более нетерпеливо.

Он не ответил – просто стянул рубашку, стоял в боксерах «Кельвин Кляйн» и молчал. Я пялился на него, сбитый с толку и необъяснимо встревоженный. Дюжина различных вопросов пробежала в моей голове, прежде чем моя собственная неловкость заставила меня опустить взгляд и я понял, что он пытался показать мне.

– О боже! – Я схватил его за руки и притянул к себе, тотчас забыв об охватившем меня смущении.

Распухшие круглые, грубые, свежие синяки покрывали внутреннюю сторону его рук вплоть до локтей.

– Что это такое, Джеймс?

– Следы пальцев.

– Что? – Я отпустил его одну из его рук и дернулся, как от удара током. – Нет.

– К сожалению, да.

– Как это вообще случилось? – требовательно спросил я.

– Сцена убийства, – ответил он. – Когда я пронзаю его в последний раз, он опускается на колени, хватает меня и… вот.

– Он видел?..

– Конечно нет.

– Ты должен показать ему, – заявил я. – Он, возможно, даже не догадывается, что причиняет тебе боль.

Он посмотрел на меня в упор. В его глазах неожиданно полыхнула ярость, и живот у меня скрутило так, что стало трудно дышать. Когда он заговорил, голос его звучал тихо, угрожающе и незнакомо.

– Оливер, когда в последний раз ты оставлял на ком-нибудь похожие отметины, ты не понимал, что делаешь?

– Я никогда не оставлял ни на ком отметин.

– Именно. Ты бы знал, если б оставил.

Я осознал, что до сих пор держу Джеймса за другое запястье, и резко отпустил его. Он покачнулся назад, как будто потерял равновесие, а я до этой секунды тянул его к себе. Я уже собирался извиниться, но у меня сдавило горло, когда он, опустив плечи, провел пальцами по внутренней стороне руки. Он, должно быть, забыл, что я смотрю на него, поскольку на его лице появилось странное выражение. Он стиснул челюсти, зубы крепко впились в нижнюю губу, как будто он боялся издать звук и открыть рот, боялся того, что могло сорваться с языка. Злость читалась в каждой его черте, но там также были и печаль, и отчаянное неверие.

Внезапно я рассвирепел, пульс застучал в ушах. Ричард – как он смел? Я хотел разорвать его на части, но я слишком хорошо знал границы своих возможностей. У меня нет никаких шансов причинить ему боль – и моя собственная слабость злила еще сильнее, чем его жестокость.

– Ты должен сказать Фредерику или Гвендолин о том, что он вытворяет, – сказал я громче, чем намеревался.

– Как стукач? – ответил Джеймс. – Нет, спасибо.

– Тогда только Фредерику.

– Нет.

– Ты должен сделать хоть что-то!

Он оттолкнул меня и почти закричал:

– Нет, Оливер! – Он гневно взглянул на меня и отвернулся, уставившись в пустой угол комнаты. – Ты обещал, что ничего никому не расскажешь.

Я почувствовал легкий укол, болезненную занозу там, где его ладонь ударила меня в грудь, будто что-то ужалило меня. Я схватил его за плечо и развернул лицом к себе.

– Почему, Джеймс?

– Я не собираюсь доставлять ему такого удовольствия, – ответил он, глядя в пол, его щеки горели ярким румянцем стыда. – Если он будет знать, как просто причинить мне боль, что заставит его остановиться? – Его взгляд вновь метнулся к моему лицу – умоляюще и тревожно. Его глаза потемнели. – Он сдастся, если не будет уверен, что это работает. Поэтому обещай мне, что ты не проговоришься.

Я почувствовал себя так, словно кто-то пнул меня в живот: каждый мускул свело и жгло болью. То, что мне хотелось сказать, было неуловимо, недоступно, недосягаемо. Любая идея, приходившая в голову, казалась гротескно неподходящей, и потому одно безрассудное мгновение я подумывал о том, чтобы просто обнять Джеймса и не отпускать. Вместо этого я ухватился за ближайший столбик кровати и оперся о него. Голова отяжелела, я переполнился смятением, яростью и дюжиной гораздо более сильных чувств, которые пока еще не мог определить.

– Джеймс, это конец.

– Да.

– Что будем делать?

– Ничего. Пока ничего.

Сцена 3

На следующий вечер во время репетиции я не сводил глаз с Ричарда – и на сцене, и вне ее. Так уж получилось, что, когда он вновь перегнул палку, я был не единственным, кто наблюдал за ним.

Филиппа, Александр, Джеймс, Рен и я как раз закончили первую сцену второго акта, которая длилась довольно долго. Тут был и диалог Брута с Порцией, и разговор с Лигарием, и в промежутке – беседа Брута с остальными заговорщиками. Я и понятия не имел, как Джеймс умудряется помнить свои реплики.

Рен и Филиппа покинули подмостки и с любопытством смотрели на сцену из-за правой кулисы. Джеймс, Александр и я отыграли свое и направились в левую сторону: теперь мы нетерпеливо ждали нового выхода, стоя в душном полумраке.

Итак, сцена убийства.

– Как думаешь, сколько у меня есть времени? – спросил меня Александр хриплым шепотом.

– Покурить? – усмехнулся я. – Достаточно, если пойдешь прямо сейчас.

– Если я опоздаю, прикрой меня.

– Интересно, каким образом?

Он пожал плечами.

– Притворись, что забыл реплику, или что-то в этом роде.

– И вызвать гнев Гвендолин? Нет.

Рен вытаращила глаза и приложила палец к губам, и Джеймс толкнул Александра локтем.

– Замолчите, – шикнул он. – Вас слышно даже там.

– Какая у них сцена? – спросил Александр, понизив голос.

Ричард уже вышел на подмостки – без пиджака и галстука – и говорил со слугой, которого играл один из наших неисчерпаемых второкурсников.

– Кальпурния, – тихо ответил я.

Минуту спустя Мередит появилась между двух центральных колонн: босая, в красном шелковом халате. Ее руки были скрещены на груди.

Александр присвистнул.

– Вы видели ее ноги? Полагаю, у нас появился неплохой способ распродать билеты.

– Кстати, для парня, которому нравятся другие парни, ты отпускаешь слишком много гетеросексуальных комментариев, – заметил Джеймс.

– Я могу сделать исключение для Мередит, если она будет носить именно этот халат.

– Ты отвратителен. – Джеймс.

– Я умею приспосабливаться. – Александр.

– Заткнитесь, я хочу посмотреть. – Я.

Джеймс и Александр обменялись загадочными взглядами. Я предпочел проигнорировать их пантомиму.

Слуга Цезаря удалился, и заговорила Мередит:

– «Так что же, Цезарь? Думаешь идти!

Ты из дому ступить не должен ныне»[38].

Она стояла, уперев одну руку в бок, с мрачным, осуждающим выражением лица. Я продолжал наблюдать за ней и Ричардом.

– Мне только кажется, – прошептал Александр, – или Кальпурния сегодня немного на взводе?

– Я знаю лишь то, что они тоже репетируют, – ответил Джеймс, – но я бы предпочел, чтобы они оставили свои личные драмы в гримерке.

Мередит спустилась в Чашу и начала описывать свой сон: он звучал как угроза, а не предупреждение. Ричард, судя по выражению на его физиономии, ничего не улавливал.

– Ну, – сказал Александр, – я бы на это не рассчитывал.

Слуга вернулся на сцену. Похоже, парень боялся даже оставаться рядом с ними на подмостках. Мередит сердито взглянула на него, когда он заговорил с Ричардом.

Ричард:

– «Ну что авгуры?»

Слуга:

– «Хотят, чтоб нынче ты не выходил.

Они, вскрывая внутренности жертвы,

Никак найти в ней сердца не могли».

Ричард обернулся к Мередит.

– «Хотели боги трусость пристыдить:

Животным точно б Цезарь стал без сердца,

Когда б из страха пробыл дома день».

Он схватил ее за плечи, и она крутанулась в его хватке.

– Он что, и правда ее держит? – спросил я.

Ни Джеймс, ни Александр не ответили.

– «Нет, Цезарь не таков; опасность знает,

Что Цезарь сам опаснее ее.

Мы с ней два льва, рожденных в тот же день,

Но только я и старше и страшней…»

Мередит скривилась и издала короткий болезненный возглас, прозвучавший неприятно правдоподобно. Филиппа поймала мой взгляд с противоположной стороны сцены и едва заметно покачала головой.

– «И Цезарь все-таки пойдет». – Ричард.

Он взревел и оттолкнул Мередит с такой силой, что та потеряла равновесие и упала на ступени. Откинула руки назад, чтобы удержаться, – и вдруг раздался громкий треск, когда ее локоть ударился о дерево. Тот же самый мстительный рефлекс, который я почувствовал на Хеллоуин, заставил меня дернуться вперед – понятия не имею зачем, – но Александр вцепился в мое плечо, остановив, и прошептал:

– Полегче, тигр.

Мередит отбросила волосы с лица и посмотрела на Ричарда, чуть приоткрыв рот и широко распахнув глаза. Пауза затянулась.

– Это что еще такое?!

– Стоп! – закричала Гвендолин из глубины зала, ее голос казался пронзительным и далеким.

Мередит поднялась на ноги и ударила Ричарда ладонью в грудь.

– Что за черт?!

– Что за черт? – повторил он.

По какой-то непостижимой причине он казался еще более разозленным, чем она.

– Ты не контролируешь себя!

– Слушай, сцена очень важная, я увлекся…

– И решил бросить меня на, мать твою, ступеньки?!

Гвендолин бежала по центральному проходу, крича:

– Прекратите сейчас же!

Ричард схватил Мередит за руку и притянул ее так близко, что их носы почти соприкоснулись.

– Ты действительно собираешься устроить скандал? – спросил он. – Я бы не стал.

Я мысленно выругался, сбросил с плеча руку Александра и побежал к Мередит, Джеймс последовал за мной, но Камило добрался туда первым, выскочив из первого ряда.

– Ого! – воскликнул он. – Разойдитесь. Давайте, успокойтесь, ребята.

Он осторожно отодвинул Мередит от Ричарда.

– Что здесь происходит? – спросила Гвендолин, подойдя к краю сцены.

– Дик решил поимпровизировать, – ответила Мередит, отталкивая Камило.

Она вздрогнула, когда его рука скользнула по ее ладони, и взгляд ее метнулся вниз – капля крови выползла из рукава халата. Моя собственная злость – удвоенная и запутанная отчасти из-за Мередит, а отчасти из-за Джеймса – клокотала в груди. Я стиснул зубы, борясь с самоубийственным желанием швырнуть Ричарда в оркестровую яму.

– У меня кровь, – ровным голосом произнесла Мередит, глядя на красные пятна на кончиках пальцев. – Ах ты, сукин сын!

Она повернулась и откинула полосатый занавес, проигнорировав Гвендолин, когда та крикнула:

– Мередит, стой!

Гнев Ричарда тускнел и угасал, словно испорченная лампа. Теперь он выглядел смущенным.

– Перерыв на пять минут! – бросила Гвендолин остальным. – Нет, на десять. Устраиваем антракт. Ступайте!

Второкурсники и третьекурсники двинулись первыми: медленно приходя в себя от волнения и покидая зал по двое, они перешептывались друг с другом. Я почувствовал, что Александр нависает надо мной, и сделал глубокий, успокаивающий вздох.

– Камило, проверишь, все ли с ней в порядке? – попросила Гвендолин.

Он кивнул, а она повернулась к Ричарду.

– А ты извинись перед девушкой, – твердо произнесла она. – И да поможет тебе Бог. Не делай больше ничего подобного, или я попрошу Оливера выучить твои реплики, и ты будешь смотреть премьеру, сидя в зале.

– Прошу прощения, – пробурчал он.

– Не извиняйся передо мной, – раздраженно ответила Гвендолин.

Ричард кивнул – почти смиренно – и проследил, как она медленно идет к своему месту. Затем он, похоже, осознал, что мы пятеро все еще стоим рядом, уставившись на него.

– Расслабьтесь, на самом деле я ей ничего не сделал, – процедил он, и каждое его слово сочилось презрением. – Она просто злится.

Джеймс рядом со мной так сильно сжал кулаки, что у него задрожали руки. Я переступил с ноги на ногу, чересчур взволнованный, чтобы хоть как-то ему ответить, и продолжал смотреть на Ричарда. Александр напрягся, наверное, приготовился, если понадобится, преградить мне путь, если я кинусь на Ричарда.

– Господи, – сказал тот, когда никто из нас не ответил. – Вы все знаете, что она королева драмы.

– Ричард! – укоризненно воскликнула Рен.

Он бросил на нее виноватый взгляд, но лишь на долю секунды.

– Серьезно, – сказал он, оправившись. – Я что, должен извиняться перед вами?

– Нет, конечно, – произнесла Филиппа ровным голосом, который отвлек меня от биения пульса в ушах. – С чего бы? Ты прервал репетицию, испортил сцену, заставил Мило разнимать драку, возможно, порвал костюм, может быть, повредил декорации и нанес увечье нашей подруге… добавлю, не в первый раз. Теперь Оливеру, вероятно, придется разучить твои реплики, сыграть твою роль и спасти представление, когда ты вновь облажаешься. И у тебя хватает наглости обвинять Мередит в том, что она – королева драмы? – Она склонила голову набок; ее голубые глаза были холодны как лед. – Знаешь, Рик, люди не будут вечно мириться с твоим дерьмом.

Она повернулась к нему спиной раньше, чем он успел ответить, и исчезла за кулисами. Она озвучила то, что мы все хотели сказать, и напряжение немного спало. Я выдохнул. Джеймс разжал кулаки.

– Не надо, Ричард, – произнесла Рен, когда он снова открыл рот. – Не надо, – повторила она и последовала за Филиппой.

Ричард фыркнул и повернулся ко мне, Джеймсу и Александру.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Нет, – ответил Александр. – Думаю, она перечислила практически все. – Он бросил предупреждающий взгляд на меня и Джеймса, после чего тоже ушел, по пути роясь в карманах в поисках клочка бумаги для самокрутки.

Нас осталось только трое. Джеймс, Ричард, я. Порох, огонь, фитиль.

Ричард и Джеймс некоторое время молча смотрели друг на друга, как будто меня здесь и не было. Молчание между ними было неустойчивым, ненадежным. Я ждал, гадая, чем все это обернется, и нехорошее предчувствие заставило мышцы под кожей снова напрячься. Наконец Джеймс едва заметно улыбнулся Ричарду – слабая вспышка торжества – и последовал за Александром. Взгляд Ричарда остановился на мне, и я подумал, что он способен прожечь в моей груди дыру.

– А тебе еще рановато учить мои реплики, – усмехнулся Ричард, после чего убрался восвояси.

Я был спокоен. Неподвижен. Но в своем собственном восприятии – попросту нелеп. Запал без огня и того, что еще можно было поджечь.

Сцена 4

Когда мы закончили репетицию – к счастью, без инцидентов, – я избегал появляться в гримерке. Я спрятался в вестибюле и находился там до тех пор, пока не решил, что народ уже ушел, а потом направился обратно в зал.

Свет на сцене уже выключили, хотя лампы еще гудели электричеством. Я ощупью, с онемевшими руками пробирался между сиденьями, ворча на подлокотники, которые буквально тянулись в темноте, чтобы ударить меня по коленям.

Наконец я прошел в мужскую гримерку, с облегчением обнаружив, что она пуста. Зеркала на стене демонстрировали мое собственное многократно размноженное отражение. На плечиках, придвинутых друг к другу почти вплотную, висели костюмы, приготовленные для каждого из дюжины актеров. Повсюду валялся театральный мусор: забытая одежда, расчески и гель для волос, сломанные карандаши для подводки глаз.

Я начал стягивать костюм Октавия. В кои-то веки я получил шанс раздеться, не сталкиваясь локтями с еще четырьмя парнями! В нормальной ситуации я бы наслаждался роскошью свободного пространства, но я не полностью оправился от катастрофы второго акта и лишь смутно радовался, что не приходится делить гримерку с Ричардом. Я аккуратно повесил рубашку, пиджак и брюки на вешалку, поставил обувь на стойку между обувью Джеймса и Александра. Моя собственная одежда валялась тут и там, вероятно, впопыхах кем-то подхваченная и разбросанная во время безумия, последовавшего за пятым актом, когда все бросились переодеваться, чтобы сбежать отсюда. Я нашел свои джинсы скомканными в углу. Рубашка висела на зеркале туалетного столика. Один носок спрятался под стулом, другой куда-то исчез.

Я сел и только успел надеть ботинки, как дверь со скрипом отворилась.

– Я гадала, будешь ли ты в гримерке, – сказала Мередит. – Мы не знали, куда ты запропастился.

На ней еще был этот проклятый халат. Я рискнул бросить на нее короткий взгляд и снова сосредоточился на завязывании шнурков.

– Мне нужно было немного отдышаться, – натянуто ответил я. – И я в полном порядке.

Я встал и направился к двери, но она преградила мне путь, прислонившись к косяку и подогнув одну ногу, как фламинго. Ее колено идеально вписалось в дверной проем. Я пристально посмотрел на нее, удивляясь, почему она пожаловала в мужскую гримерку. В выражении ее лица появилось что-то задумчивое и неуверенное, ее щеки пылали, как будто жар гнева еще не покинул ее.

– Мередит, тебе что-нибудь нужно? – спросил я.

– Отвлечься, быть может. – Она слегка улыбнулась, ожидая, что я все пойму.

Для любого другого было бы очевидно, что она имеет в виду, но до меня доходило медленно и через многогранное недоверие.

Я пожал плечами.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Она склонила голову в почти нетерпеливом жесте.

– А почему бы и нет? – Она казалась искренне смущенной.

Мне пришлось напомнить себе, что она – прирожденная актриса.

– Потому что это такая игра, в которой людям делают больно, – ответил я. – Вот прямо сейчас Ричард меня не особо заботит, но я не хочу стать еще одним из многих пострадавших.

Она моргнула, и нетерпение исчезло, сменившись чем-то более мягким, не столь самоуверенным.

– Я не сделаю тебе больно, – проговорила она и сделала мне навстречу осторожный шаг.

Я оцепенело наблюдал за ней. Она двигалась плавно и неторопливо, словно не хотела меня напугать, а я отступал и не мог отвести от нее взгляда. Я видел шрам у нее прямо под ключицей – напоминание о руках Ричарда и о том, сколько вреда они могут причинить.

– По-моему, я знаю того, кто действительно способен сделать другому больно, – ответил я.

– Я не хочу думать о нем. – В ее голосе послышалось что-то болезненно-нежное, но я не сразу сообразил, что именно: стыд.

– Точно… ведь ты же хочешь отвлечься.

– Оливер, все совсем не так.

Я сглотнул ком в горле.

– Правда? Тогда – как? – спросил я, собравшись с духом.

Я не знал, чего я хотел этим добиться: заставить ее прекратить соблазнение или бросить ей вызов, обвинив в блефе, заставив показать себя во всей красе. Возможно, и то и другое сразу.

Похоже, сейчас никто бы не смог ее остановить.

Она смотрела на меня снизу вверх, но так, как никогда не смотрела раньше, и в ее остекленевших глазах горело что-то безрассудное.

– А вот так, – ответила она.

Я почувствовал ее руки на своей груди: ее теплые ладони ласкали мою кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Сердце затрепетало от ее прикосновений, и я вдруг подумал, есть ли на ней что-нибудь еще – под этим халатом? Часть меня хотела сорвать его и все выяснить, а другая – ударить ее головой о стену, чтобы вбить в нее хоть каплю здравого смысла. Но тут она наклонилась ко мне, и соприкосновение с ее телом выбило из меня последние логические доводы.

Мои руки двигались сами, без моего разрешения, поднимаясь, чтобы найти изгиб ее бедер, прижимая холодный шелк халата к ее коже. Я почувствовал ее духи, сладкий, сочный и дразнящий аромат экзотического цветка. Ее пальцы мягко, но настойчиво легли на мой затылок, притянув мое лицо еще ближе. Пульс бешено стучал в ушах, а воображение предательски мчалось вперед. Я резко повернул голову, и кончик моего носа уткнулся в ее щеку. Если я поцелую ее, что же последует дальше? Я не верил, что смогу остановиться.

– Мередит, зачем ты?.. – Я не мог смотреть на нее так, чтобы не пялиться на губы.

– Потому что хочу, – ответила она.

Весь мой гнев, накопившийся в начале вечера, вскипел, как кислота: настолько рискованно и опасно то, что мы почти сделали.

– Ладно, – сказал я. – Почему? Потому что Джеймс не прикоснется к тебе, а Александру не нравятся девушки? Или ты пожелала разозлить Ричарда самым примитивным способом? – Я оттолкнул ее, чтобы мы больше не касались друг друга. – Ты ведь знаешь, каков он в ярости. Он размозжит головы нам обоим. Ты прекрасна, но ты этого не стоишь.

Последние слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их поймать, даже прежде, чем я осознал, насколько они ужасны. Она пристально посмотрела на меня какое-то мгновение, не двигаясь, а потом быстро повернулась и рывком распахнула дверь.

– А ты прав, – сказала она. – В этой игре людям действительно делают больно.

Когда дверь за ней захлопнулась, я невольно вспомнил наше первое занятие у Гвендолин двумя месяцами ранее. Мередит буквально сводила с ума своей красотой… но разве это затмевало в ней все остальное?

Я провел рукой по лицу, чувствуя тошноту.

– Проклятье, – тихо сказал я и сглотнул.

Я собрал вещи, закинул сумку на плечо и вышел в коридор. Я злился на себя и на Мередит. Когда я вернулся в Замок, то задержался у ее двери.

Какая-то стихотворная строчка блуждала у меня в голове.

«Мне чудилось, что кто-то закричал:

“Не спи, не спи!”»[39]

Я знал, что лучше в это не верить.

Сцена 5

На следующее утро, сразу после семи, Джеймс вытащил меня из постели на пробежку. Сам я подняться с кровати не мог: казалось, что сила воли давно меня покинула.

Синяки на руках Джеймса выцвели до тусклого, гнилостно-зеленого оттенка, но он еще носил толстовку, рукава которой доходили до запястий. К тому времени было уже прохладно, и потому его прикид выглядел уместно.

Мы часто бегали по узким тропинкам, которые вились через лес на южной стороне озера. Воздух был прохладным и свежим, утро пасмурным, наше дыхание вырывалось длинными белыми струйками пара. Мы оба держали хороший темп, пока бежали петлей в две мили, переговариваясь короткими, неестественными репликами.

– Куда ты делся вчера после того, как опустили занавес? – спросил он. – Я не мог найти тебя.

– Не хотел сталкиваться с Ричардом и затаился в вестибюле.

Он искоса глянул на меня и спросил:

– Мередит устроила тебе засаду?

Я уставился на него, нахмурившись.

– Откуда тебе известно?

– Я подумал, что она могла бы.

– Почему?

Он пожал плечами (при этом его лопатки перекосились).

– Просто по тому, как она смотрит на тебя в последнее время, – ответил Джеймс.

Я запнулся о корень и отстал от друга, затем удвоил скорость, чтобы его нагнать.

– Как она на меня смотрела?

– Как будто она – акула, а ты – рассеянный морской котик, – Джеймс.

– Почему с некоторых пор все, описывая меня, используют это словечко? – Я.

– Кто еще называл тебя морским котиком? – Джеймс.

– Другое слово. Не бери в голову. – Я.

Я уставился себе под ноги, размышляя. Тупая боль в левом боку усиливалась при каждом вдохе. В лесу пахло землей, хвоей и приближающейся зимой.

– Ты расскажешь мне, что произошло? – спросил Джеймс.

– Что?..

– Я про Мередит.

Дразнящая улыбка чуть тронула его губы, но за ней скрывалось что-то еще… может быть, сомнение? Мрачное предчувствие? Я не мог ручаться.

– Ничего не случилось, – ответил я.

Он вскинул бровь.

– Ничего?

– Ну… не совсем. Я заявил ей, что мне не интересно становиться очередной боксерской грушей Ричарда, и она ушла.

– Это единственная причина? – спросил он, и по его тону я понял, что он не вполне верит мне.

– Не знаю.

Чувство вины заставило меня покраснеть еще сильнее, хотя я и так уже горел от бега. Я почти целую ночь напролет пролежал без сна, прокручивая в голове сцену в гримерке. Я мучился над своей последней фразой, которая у меня тогда вырвалась, придумывал тысячи иных вариантов и страстно желал, чтобы все пошло иначе. Я не мог притворяться, что не поддаюсь на ее чары. Я всегда восхищался Мередит – смелой, дерзкой, красивой, – но, как мне казалось, с безопасного расстояния.

А вчера, подойдя ближе, она сбила меня с толку, взволновала. Я действительно не верил, что она хочет меня, ведь я был для нее просто самой легкой мишенью. Но я не мог признаться в этом Джеймсу – мне было стыдно, и я боялся ошибиться.

Он посмотрел на меня, ожидая подробностей, и я добавил:

– Это похоже на то, что сказал недавно Александр. Она бросилась на меня, а я не мог решить, то ли я хочу убить ее, то ли поцеловать.

Около минуты мы бежали в задумчивом молчании, неловкость смягчалась щебетом глупых птиц, не улетевших зимовать на юг. Мы миновали тропу, ведущую к Замку, и начали подниматься по крутому склону холма к Деллехер-холлу. Когда мы были уже на полпути туда, я снова заговорил:

– Что думаешь?

– О Мередит? – спросил он.

– Ага.

– Ты в курсе того, как я отношусь к Мередит, – ответил он сухим тоном, и у меня сразу пропала охота задавать дальнейшие вопросы.

Но в действительности он мне не ответил. Было еще нечто недосказанное – то, что он держал за зубами. Я хотел знать, что он думает, но не представлял, как это выяснить, и потому остаток нашего маршрута мы преодолевали в молчании.

Наконец мы добрались до широкой лужайки, раскинувшейся за Деллехер-холлом, и сбавили темп. Мы оба согнулись и тяжело дышали, мои икры горели. Когда наши тела немного остыли, в легкие прокрался ноябрьский холод. Футболка прилипла к спине, капли пота стекали с волос по вискам. Лицо и шея Джеймса покрылись густым лихорадочным румянцем, но в остальном его кожа еще оставалась бледной от бессонницы, и он казался явно нездоровым.

– Воды? – предложил я. – Ты неважно выглядишь.

Он кивнул.

– Ага.

Мы побрели по мокрой утренней траве к трапезной. В субботу в восемь утра она практически пустовала. Несколько учителей и ранние пташки тихо читали, перед ними дымились кружки с кофе и стояли пустые тарелки из-под завтрака. У стены вытянули ноги танцоры-второкурсники, одетые в костюмы из ослепительного нейлонового спандекса. За соседним столом, вдыхая пар из миски, наполненной горячей водой, сидел студент вокального отделения. Наверное, парень пытался нейтрализовать убийственное воздействие похмелья и спасти связки.

У противоположной стены, где находились почтовые ящики, собралась небольшая группка студентов с разных курсов.

– Как думаешь, что там? – спросил я.

Джеймс поморщился.

– Я прекрасно представляю себе, что там.

Я последовал за ним, и студенты расступились, чтобы пропустить нас… возможно, по той причине, что мы заметно вспотели, а может, и нет.

В центре стены висела пробковая доска, предназначенная для разнообразных объявлений. Обычно ее покрывала бумажная «черепица» клубных листовок и рекламных предложений, связанных с репетиторством. Но в тот день на ней доминировал огромный «предвыборный плакат» Ричарда. В монохромном красном, он пристально смотрел на зрителей, глубокие темные тени и театральный грим сделали черты его лица безупречно красивыми. Под идеальным узлом галстука (но над мелким текстом, раскрывающим детали постановки) – белыми печатными буквами было набрано:

«Я ВСЕГДА БУДУ ЦЕЗАРЕМ»

Мы с Джеймсом стояли и смотрели на плакат достаточно долго, чтобы остальные, подошедшие сюда из любопытства, потеряли интерес и отошли в сторону.

– Что ж, – сказал Джеймс, – это непременно привлечет внимание.

Я еще глазел на плакат, раздраженный тем, что мой друг не казался особо раздраженным.

– К черту все, – сказал я. – Не хочу, чтобы следующие две недели он пялился на меня отовсюду, как Старший Брат, который всегда следит за тобой.

– «Да, Брут, стоит над этим тесным миром

Он как колосс, а, маленькие люди,

Мы бродим меж его громадных ног,

Ища себе могилы недостойной»[40], – продекламировал Джеймс.

– И это тоже к черту.

– Ты начинаешь походить на Александра.

– Прошу прощения, но, по-моему, после вчерашнего шансы на то, что Ричард оторвет мне голову, подскочили до ста процентов.

– Помни об этом всякий раз, как Мередит будет бросаться на тебя.

– Насчет Мередит ты преувеличиваешь, – выпалил я и тотчас пожалел о сказанном.

Джеймс с подозрением посмотрел на меня.

– Только не говори, что ты повелся на ее уловки.

А там были какие-то уловки? Я не знал, поэтому промолчал.

– Будь осторожен, Оливер, – добавил он с понимающей улыбкой, как будто умел читать мысли. – Ты слишком доверчив. – Затем улыбка померкла и превратилась в гримасу. – На втором курсе она пыталась провернуть со мной то же самое.

– Пыталась – что?

– Решила, что хочет меня, и предположила, что желание обоюдно… ведь разве на свете найдутся те, кто ее отвергнет? Когда я отказал ей, она стала вести себя так, словно ничего не произошло, а потом погналась за Ричардом.

Я моргнул.

– Ты серьезно?

Он покосился на меня и ничего не ответил.

– Боже мой! – Я отвернулся и осмотрел трапезную.

На мгновение мне стало любопытно, какие секреты хранят окружающие. Как мало мы интересуемся внутренним миром других людей.

– Есть ли еще что-то, о чем я должен знать, раз уж мы об этом заговорили?

Джеймс пожал плечами.

– Вряд ли.

Если он что-то и скрывал, то выражение его лица, спокойное и невозмутимое, ничего не выдавало. Я вспомнил, как он накручивал на палец прядь волос Рен. Может, Александр прав и мы с Джеймсом оба одинаково слепы.

– Хорошо, – произнес я. – Тогда держи меня в курсе, ладно?

– Оливер, ты скоро все услышишь. От меня. Я ведь тебе и раньше все рассказывал, если считал это важным.

Я переступил с ноги на ногу. У меня было чувство, что Ричард наблюдает за мной: плакат маячил на периферии зрения ярко-красным пятном.

– Думаю, хорошая новость заключается в том, что после вчерашнего ему придется прекратить попытки сломать тебе руки в третьем акте.

– Неужели?

– А ты так не считаешь?

Он печально и рассеянно покачал головой.

– Он слишком умен для этого.

– И что теперь он будет делать? – спросил я, разозленный собственным невежеством.

– Он отстанет, но лишь на несколько дней. Он дождется премьеры. Гвендолин не будет бежать на сцену, чтобы остановить наши репетиции.

Взгляд Джеймса метнулся к плакату. Мой друг, как будто позабыл, что я нахожусь рядом с ним и опять тихо продекламировал:

– «Нет, ты скажи, во имя всех богов,

Чем наконец питается наш Цезарь,

Что вырос так?»[41]

Какое-то время я молчал, затем ответил одной из своих реплик, которая внезапно всплыла в голове:

– «Вот моя рука:

Ищи друзей, чтоб злу всему помочь,

И я не ближе всякого шагну

Ногой вот этой».

Серые глаза Джеймса сверкнули золотом, когда он взглянул на меня.

– «Значит, по рукам». – В его улыбке появилось что-то незнакомое, какая-то неистовая буйная веселость, от которой мне стало и радостно, и тревожно одновременно. Я ухмыльнулся ему в ответ и пошел следом за ним к стойке, чтобы взять стакан воды. Во рту у меня пересохло.

Сцена 6

Лицо Ричарда преследовало меня всю оставшуюся неделю, но оно было далеко не единственным. Появились плакаты и с изображением Джеймса: он был в королевском синем, а лозунг внизу гласил «ДУША РИМА».

Выглядел Джеймс не столь пугающе, но так же впечатляюще, как и Ричард. В нем было что-то бесспорно благородное. Радовали и другие рекламные фотографии: снимки Александра и девочек. Колин, наш Лепид, и я тоже участвовали в фотосессии. Все эти плакаты вывесили в вестибюле Фабрики и напечатали в студенческой газете Деллехера. Кампус загудел в предвкушении предстоящей постановки.

В день премьеры в зале не было ни одного свободного места. О выпускниках Деллехера ходили легенды, и перспектива увидеть настоящее дарование – будь то актер, художник или музыкант, прежде, чем слава унесет его прочь, – привлекала не только наших студентов и преподавателей.

Левая часть зала была битком набита местными и иногородними завсегдатаями: шекспироведами, студентами из других штатов и обладателями сезонных билетов (мы знали, что весной лучшие места будут зарезервированы для группы агентов, приглашенных из Нью-Йорка посмотреть наши выступления). Даже балкон был переполнен.

Я смотрел в зал. Свет софитов выхватил из полумрака стайку возбужденных второкурсников, у которых наверняка головы кружились при мысли о том, что они впервые появятся на подмостках в профессиональном амплуа. Остальные, более опытные и менее взволнованные, ждали своего часа за кулисами.

Первые два акта пьеса шла по нарастающей, и каждая сцена была все более и более напряженной. В момент кульминации трагедии аудитория, казалось, затаила дыхание.

Сцена убийства была быстрой, жестокой и безобразной, и как только Брут приказал заговорщикам разойтись, я кинулся за кулисы. У меня жутко звенело в ушах.

– Твою мать! – Я бросился к тяжелым черным полотнищам слева от подмостков.

Кто-то схватил меня за плечи и помог уйти, чтобы зрители, сидевшие в первых трех рядах, не увидели меня. Мимо нас прошаркали второстепенные заговорщики, перешептываясь на обратном пути в гримерку.

До меня доносилась страстная речь Антония в защиту Цезаря, во время которой в зале воцарилась звенящая тишина.

Колин:

– «Прости ты мне, о горсть земли кровавой,

Что я с твоими мясниками ласков!

Развалина достойнейшего мужа,

Какой живал когда-либо в веках.

О горе тем, кто пролил эту кровь!»[42]

Я на ощупь пробирался к стене, прижимая руку к ушной раковине. Кто-то опять развернул меня так, чтобы я не влетел лицом в стропы.

– Ты в порядке? – прошептал Александр. – Что случилось?

– Он заехал мне прямо по уху!

– Когда? – голос Джеймса.

– Когда я заколол его ножом, он повернулся и успел ударить меня локтем!

Я стиснул зубы и зажмурился. Боль пронзала череп, как железнодорожный костыль. Я взгромоздился на лебедку полетного устройства и наклонился, согнувшись вдвое.

Теплая ладонь легла мне на затылок – я не знал, чья именно.

– Это не постановочный удар, – сказал Александр.

– Конечно, мать его, нет, – прошипел Джеймс. – Дыши, Оливер.

Я попытался расцепить челюсти и вдохнуть. Поднял взгляд на Джеймса, и его ладонь скользнула на мое плечо.

– Он пытался снова раздробить тебе запястья? – спросил я.

Джеймс взглянул на полосу света, косо падавшего между кулисами на сцену. Колин еще разговаривал со слугой.

– Да.

– Он что, нарочно творит это дерьмо? – хрипло спросил Александр. – Он едва не оторвал мне голову, когда я ударил его ножом, но я подумал, что парень просто снова увлекся.

– Ты видел руки Джеймса? – поинтересовался я.

Джеймс шикнул на меня, но расстегнул пуговицу левой манжеты и закатал рукав. Даже в полумраке мы смогли разглядеть уродливые синяки на его коже. Александр смотрел на них несколько секунд, после чего на одном дыхании выпалил целую очередь непристойностей.

Джеймс опустил манжету и согласился:

– Именно так.

– Джеймс, – сказал я, – мы должны что-то предпринять.

Он повернулся, и свет софита окрасил одну половину его лица в желтый. Приближалось время антракта.

– Ладно, – произнес он. – Но без Фредерика и Гвендолин.

– Что будем делать? – спросил я.

Александр жестко посмотрел на нас обоих.

– Знаете что? Если он хочет драки, мы ее устроим.

Джеймс нахмурился, но ничего не ответил. Я дотронулся до мочки уха. Пронзительный звон стихал, однако до сих пор докучал мне, как назойливая муха.

– Александр, это самоубийство, – ответил я.

– С чего бы?

– Он крупнее, чем мы все, вместе взятые.

– Нет, идиот!.. Он – крупнее каждого из нас. – Александр пристально посмотрел на меня.

Свет софитов внезапно погас, и публика разразилась аплодисментами. И вдруг мимо нас пронеслись люди. В темноте невозможно было разобрать, кто есть кто, но мы знали, что один из них – Ричард. Александр толкнул нас с Джеймсом к переплетению строп. Тяжелые канаты стонали и качались за нашими спинами, будто корабельные снасти.

Александр сунул голову прямо между нами, и я почувствовал его дыхание, пропитанное запахом сигарет и самокруток. Его рука стиснула мое плечо мертвой хваткой. В ушах гремели аплодисменты.

– Слушайте, – прошептал он, – Ричард не сможет отбиться от нас троих разом. И завтра, если он попытается что-то сделать, мы дадим ему праведный пинок под зад.

– «Протягиваю руку. Дело стоит

Того, чтоб им заняться», – сказал Джеймс после секундной заминки.

Я тоже чуть-чуть помедлил.

– «От души скажу и я: аминь».

Александр с силой сжал мою руку.

– «И я. Посмотрим,

Кто может помешать теперь, когда

Решен вопрос согласно всеми нами!»[43] – Он немного помолчал и добавил: – А потом пусть тупой ублюдок делает что хочет.

Александр отпустил нас, когда в зале зажегся свет и зрители по другую сторону занавеса встали со своих мест и направились в вестибюль.

Я посмотрел на сцену – несколько первокурсников в черном уже вовсю работали: ребята наводили порядок на «месте преступления».

Мы трое обменялись мрачными взглядами и больше не произнесли ни слова. Я поплелся следом за Джеймсом, чувствуя покалывание в конечностях и ощущая то же самое, что и неделю назад, – беспокойство и нетерпение одновременно.

Сцена 7

Дни проходили в суете, и пятница наступила очень быстро. Если не считать издевательств Ричарда, премьера прошла гладко, и в коридорах училища нас щедро хвалили. Музыканты и вокалисты, правда, остались в стороне – не впечатленные нами, трагикомичными клоунами, у которых не было ничего сопоставимого с музыкой, – зато остальные смотрели на нас широко распахнутыми от восхищения глазами. Откуда им знать, что стоять на сцене и произносить чужие слова как свои собственные – это не столько акт храбрости, сколько отчаянный рывок на пути к взаимопониманию? Попытка создать тонкую связь между говорящим и слушателем и передать что-то – по сути, что угодно.

В пятницу мы были рассеянны. По крайней мере я. Утром я почти не слушал лекцию Фредерика, а на тренировке Камило мои мысли ушли так далеко, что я позволил Филиппе опрокинуть меня, когда мы выполняли упражнение на равновесие. Александр бросил на меня нетерпеливый взгляд, который явно означал: «Возьми себя в руки».

После занятий я вернулся в Башню с кружкой горячего чая и «Театром зависти» Рене Жирара, надеясь отвлечься от дюжины тревожных предчувствий, связанных с предстоящей ночью. К тому времени я уже не испытывал к Ричарду никакой симпатии: безжалостная, цепкая враждебность, которую он демонстрировал в течение нескольких недель, оставила более глубокое впечатление, нежели три года безмятежной дружбы. Однако я знал, что никакое возмездие с нашей стороны не останется безнаказанным. То, что началось, насколько я мог понять, с мелкой обиды Ричарда на Джеймса (когда последний указал первому на его место), каким-то образом набухло, раздулось и выросло, будто раковая опухоль, пока не охватило всех нас. Любой непредвзятый наблюдатель счел бы это грандиозным состязанием в ненависти, но всякий раз, когда я пытался убедить себя, что это действительно пустяки, голос Фредерика тихо напоминал мне, что дуэли случались и по сущим пустякам.

Но меня угнетала не только реальная перспектива суровой расплаты за нашу вражду с Ричардом. В пятницу вечером должна была состояться актерская вечеринка, которую всегда устраивали четверокурсники. Мне казалось, что после того, как мы поставили настоящий спектакль, нас должны освободить от планирования подобных мероприятий. Но кто я такой, чтобы бросать вызов традициям? Примерно через час после финала большинство студентов театрального отделения Деллехера и самые смелые парни и девчонки других отделений вторгались на первый этаж Замка – а иногда и на второй, хотя редко кто осмеливался подняться в Башню, – чтобы отпраздновать удачное начало и выпить за удачное окончание.

Мередит и Рен, которые не появлялись на сцене после второго акта, милостиво согласились прокрасться в Замок и подготовить все к ночи буйного веселья. Гостям и главным участникам действа, которые нагрянут сюда, не придется ничего делать, кроме как вовсю славить Диониса и потакать ему.

Ну а дежурные позаботятся о том, чтобы убрать беспорядок на следующее утро.

В половине седьмого я неохотно закрыл книгу и спустился на второй этаж, а затем поплелся по лестнице и заглянул в столовую. Мебель уже сдвинули, чтобы освободить место для танцпола. В одном углу возвышались колонки, нахально позаимствованные из будки звукорежиссера, вдоль плинтусов к розеткам тянулись кабели.

Я покинул наш Замок и направился к Фабрике, по пути сделав крюк. Моя тревога нарастала и с каждой минутой все больше и больше походила на ужас.

Должно быть, он отражался на моем лице, когда я открыл дверь гримерки. Как только я переступил порог, Александр схватил меня за куртку и выволок обратно. Когда мы добрались до погрузочной площадки, он сунул мне в рот раскуренный косяк.

– Не нервничай, – сказал он. – Все будет хорошо.

Не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь так ошибался.

Я послушно пыхтел косяком, пока от него не осталось полдюйма. Александр забрал его, высосал до кончиков пальцев, бросил в сторону и повел меня в гримерку. Мои дурные предчувствия на задворках сознания сменились паранойей.

Время тянулось медленно, пока я накладывал грим, натягивал костюм и рассеянно – вместе с остальными – выполнял дыхательную гимнастику. Джеймс, Александр, Рен, Филиппа и я прислонились к стене в коридоре, раскинув руки, чтобы расправить диафрагму, и напевали:

– «О, войте! Войте! Войте! Вы из камня —

Из камня, люди!»[44]

Вдруг откуда-то появился первокурсник в наушниках, который заявил нам, что у нас пять минут до начала. Мое сердце пропустило удар, а потом все понеслось, словно кино на ускоренной перемотке.

Плебеи-второкурсники высыпали из соседних гримерок и поспешно заняли свои места за кулисами, торопливо застегивая рубашки и манжеты или прыгая по коридору в попытках завязать шнурки ботинок. Филиппа потащила меня в женскую гримерку и кинула на стул. Она набросилась на мою голову с расческой и тюбиком геля для волос, когда на сцене уже вспыхнул свет и первые строки пьесы затрещали в динамиках за кулисами.

Флавий:

– «Пошли домой, бездельники, – домой!

Иль нынче праздник?»[45]

Филиппа шлепнула меня по щеке.

– Оливер!

– Черт, что?..

– Готово, убирайся отсюда, – хмуро ответила она, глядя на меня сверху вниз, уперев одну руку в бедро, а другой еще сжимая гребень.

– Извини, – сказал я, поднимаясь со стула. – Спасибо, Пип.

– Ты что, под кайфом?

– Нет.

– Обделался?

– Да.

Она поджала губы и покачала головой, но ничего не сказала. Я не был вполне чист, но и не был целиком под кайфом, и она наверняка знала, что во всем нужно винить Александра. Я вышел из женской гримерки и слонялся по коридору, пока мимо не промчался Ричард, обратив на меня не больше внимания, чем на облупленную краску на стене. Я последовал за ним, отстав на полшага, выскочил на сцену, ярко освещенную софитами и произнес со всей искренностью, на которую был способен:

– «Тс!.. Цезарь говорит»[46].

Первый и второй акты пронеслись как дождливый фронт урагана. Атмосфера наэлектризовалась, но и мы, и зрители предчувствовали, что самое худшее еще впереди. Когда появилась Кальпурния, я наблюдал за ней из-за кулисы. Ричард и Мередит вроде бы преодолели взаимные разногласия или, по крайней мере, забыли о них на время представления. Он был груб с ней, но не жесток. Она – нетерпелива, но держалась без вызова. Не успел я опомниться, как Джеймс уже тряс меня за плечо и шептал:

– Скорей.

Начался третий акт. Зрители увидели силуэт колоннады на фоне ширмы, мягко светившейся алым, – кровавый, опасный рассвет. Ричард встал между двумя центральными колоннами, а остальные актеры окружали его кольцом, пока Метелл Цимбр стоял на коленях в Чаше и молил за своего брата.

Ричард:

– «Твой брат был изгнан по суду: и если,

Прося о нем, ты станешь льстить и гнуться,

То оттолкну тебя я прочь, как пса.

Знай, Цезарь справедлив, и только дело

Он может брать в расчет».

Я находился к нему ближе всех и мог видеть нервное подергивание его лицевых мышц, когда он выносил приговор. Александр, ожидавший на противоположной стороне круга с хищным, кошачьим нетерпением, поймал мой взгляд и распахнул пиджак, чтобы показать заткнутый за пояс нож для бумаг. Такое «оружие» в принципе больше соответствовало выбранной стилистике постановки, чем бутафорский кинжал, и было весьма опасным.

Александр и Джеймс стояли бок о бок, глядя в пол, пока Ричард отклонял жалобу Сената.

– «Я б тронут был, будь я таков, как вы;

Способен сам простить, я б слушал просьбы;

Но сходен я с полярною звездой:

Она стоит недвижна, постоянна,

И в небесах товарища ей нет».

Он оглядел нас своими потемневшими глазами, призывая возразить ему. Мы переминались с ноги на ногу и ощупывали узкие бутафорские клинки, но хранили молчание.

– «Весь свод небесный искрами расписан,

И все огни, и все они блестят,

Но лишь один меж всеми неподвижен.

И в мире так; он полон весь людей;

А у людей и плоть, и кровь, и чувство.

Но знаю я меж них лишь одного,

Который стал на месте, недоступном

Для всех напоров: и что это я».

Его голос стал громче, заполнив каждый уголок зала, словно всесильный раскат грома. Филиппа справа от меня едва заметно вздернула подбородок.

– «Позвольте мне вам показать немного

Тем, что стоял я за изгнанье Цимбра,

Да и теперь на том же все стою».

Метелл начал возражать, но я не слушал его. Мой взгляд был прикован к Джеймсу и Александру. Они отзеркаливали движения друг друга, слегка поворачиваясь на сцене к залу, чтобы зрители могли видеть ножи, заткнутые у них за пояса. Я облизнул нижнюю губу. Все казалось слишком реальным, как будто я сидел в первом ряду кинотеатра перед огромным экраном. Я на мгновение зажмурился, желая, чтобы поджилки перестали трястись, пока моя кровь бежит к сердцу и обратно. Я закрыл глаза, стиснув пальцы на рукояти клинка. Теперь я ждал, когда услышу семь роковых слов, которые подтолкнут меня к действию.

– «Сам Брут не тщетно ль гнет колена?» – требовательно вопросил голос Ричарда.

Я открыл глаза и обнаружил, что Джеймс преклонил одно колено и смотрит на Ричарда с дерзким презрением.

– «Так говорите ж, руки, за меня», – проговорил я и прыгнул, сунув бутафорский кинжал под поднятую руку Ричарда.

Остальные заговорщики внезапно ожили, набросившись на нас, как стая падальщиков. Ричард впился в меня взглядом, оскалился, а потом стиснул челюсти. Я «выдернул» клинок и попытался отодвинуться, но Ричард схватил меня за воротник рубашки, так сильно сдавив ткань вокруг горла, что я не мог дышать.

Я выронил «оружие» и вцепился в запястье Ричарда обеими руками, когда почувствовал, как его большой палец вонзается мне в сонную артерию.

В глазах уже все поплыло, но Александр схватил Ричарда за волосы и дернул к себе. Я упал на копчик, пальцы инстинктивно взметнулись к шее.

Александр заломил Ричарду руку за спину, давая остальным заговорщикам достаточно времени, чтобы подскочить и нанести удары. Внезапно рядом со мной оказался Джеймс; он наклонился и поднял меня на ноги.

– Каска, – сказал он, и мы стукнулись лбами, когда в нас врезался Требоний.

Филиппа появилась рядом со мной с выражением удивления в немигающих глазах. Я потянулся к ее плечу, чтобы поддержать и ее, и себя, затем отпустил и подтолкнул Джеймса к Ричарду, который в одиночку отбивался от полудюжины заговорщиков. Успев убрать с дороги Цинну, я схватил Ричарда за свободную руку и тоже заломил ее за спину. Александр оттянул его голову назад, сжимая в горсти его волосы, и кивнул Джеймсу.

И тут все стихло, как будто мы случайно попали в око бури. Ричард оказался зажат между мной и Александром, его грудь вздымалась, обнаженная и уязвимая. Джеймс стоял чуть в стороне, его костюм перекосился, он тяжело дышал, крепко сжимая рукоятку ножа.

Голос Ричарда сочился ненавистью:

– «Et tu, Brute?»[47]

Джеймс шагнул вперед и приставил лезвие к его шее.

– «Так гибни, Цезарь».

С пугающе пустым взором Джеймс уставился на противника сверху вниз и быстро двинул нож вперед.

Ричард издал короткий, сдавленный возглас и уронил голову на грудь.

Я взглянул на Александра, и мы вдвоем опустили Ричарда на пол. Когда мы снова выпрямились, остальные заговорщики уставились на нас троих, мучительно осознавая присутствие зрителей и то, что мы буквально взяли эту сцену в свои руки. Один из студентов должен был произнести реплику, но, похоже, забыл ее, потому что на подмостках воцарилась тишина. Я выждал паузу, а потом заговорил за него:

– «Свобода, вольность! Умерло тиранство!

Бегите возгласить, по улицам кричите…»

И я слегка толкнул в бок этого второкурсника.

Актеры зашевелились, выдохнули с облегчением. Но только не Филиппа. Она не отходила от меня ни на шаг, и я слышал ее дыхание.

– «Свобода, вольность! И освобожденье», – проговорил Александр.

Джеймс оглянулся на заговорщиков, и его хладнокровие, казалось, привело их в чувство.

– «Народ, и вы, сенаторы! Не бойтесь,

Зачем бежать? Долг отдан честолюбью».

Мы снова погрузились в пьесу, словно не произошло ничего необычного. Но даже пока Александр и Джеймс – мягко и красноречиво – декламировали свои реплики, я украдкой поглядывал на Ричарда. Он лежал неподвижно и лишь гневно подергивал веками, а на его шее вздулась и пульсировала вена.

Сцена 8

Моя голова прояснилась после того, как потерпел крах переворот Брута и Кассия. Ричард исчез за дверью гримерки во время антракта, и никто больше не видел его вплоть до четвертого акта, когда он вернулся как призрак Цезаря – явление вдвойне зловещее из-за своей спокойной торжественности. Занавес опустился ровно в половине одиннадцатого, и я ощутил странную отрешенность. Мое тело ныло от усталости, но многослойная драма сцены убийства и предвкушение вечеринки не давали мне расслабиться и держали на взводе. К тому моменту, как я умылся, снял костюм и переоделся, большинство второкурсников и третьекурсников давно ушли, но Джеймс и Александр ждали меня в коридоре с четырьмя готовыми самокрутками – по одной для каждого из нас (четвертую мы приберегли для Филиппы). Мы покинули Фабрику и побрели по лесной тропинке, засунув руки в карманы. Мы не говорили о схватке трое на одного, лишь Александр сказал:

– Надеюсь, он усвоил урок.

Когда мы были уже в тридцати футах от Замка, свет луны начал просачиваться сквозь деревья, окутанные тенями. Мы остановились покурить и затоптали бычки в сырые сосновые иголки. Затем Александр повернулся к нам.

– У нас была тяжелая неделя. Поэтому я планирую сделать эту ночь долгой, и если вас двоих не трахнут к полуночи по-королевски, я сам позабочусь о том, чтобы так или иначе трахнуть вас по-королевски к утру. Поняли?

– Звучит как свидание с изнасилованием. – Я.

– Сделай, как я сказал, и до этого не дойдет. – Александр.

– Идите вы к черту оба. – Джеймс.

– Прямиком. – Александр.

– Как только, так сразу. – Я.

– «Наш храбрый, благородный правитель Отелло благоволил приказать, чтоб полученное известие о гибели турецкого флота было отпраздновано, как великое торжество. Жителям предоставляется танцевать, зажигать потешные огни, – словом, выражать свою радость, как кто пожелает»[48].

Мы покорно ему подчинились.

Входная дверь распахнулась, и нас едва не оглушило от царившего внутри грохота.

Замок был битком набит народом: все пили, танцевали и перекрикивали друг друга. Парни не слишком позаботились о своих прикидах по случаю вечеринки – просто были чуть лучше одеты и причесаны. Студентки же, напротив, оказались едва узнаваемы. Наступила полночь, а вместе с ней появились короткие облегающие платья, темная тушь для ресниц и блестящая губная помада. Драгоценности сверкали на шеях и запястьях, и даже кожа, казалось, мерцала, как будто впитала лунный свет, превративший простых девушек в ковен чарующих ночных созданий. Нас захлестнул приветственный рев, руки потянулись, чтобы схватить нас за одежду и затащить – беспомощных – в недра Замка.

В ванной на первом этаже стояли два бочонка с пивом, обложенные льдом. На кухонном столе громоздились стопки пустых стаканчиков, а на плите пирамидой лежали бутылки дешевого рома, водки и виски. Все это было оплачено непомерным ежемесячным пособием Мередит и более скромными взносами остальных. По-настоящему хорошая выпивка была спрятана в спальне Александра. Как только мы прибыли, Филиппа поспешила наверх и вернулась с виски и содовой для каждого из нас. Сразу же после этого Джеймс и Александр исчезли, растворившись в толпе. Большинство студентов театрального отделения собрались на кухне, где они разговаривали и смеялись вдвое громче, чем требовалось, продолжая развлекать не столь развязных студентов-искусствоведов, лингвистов и философов. Вокалисты и музыканты охотно критиковали треки, звучавшие в Замке, а танцоры, жаждавшие похвастаться своими умениями, заполнили столовую, которая была так плохо освещена, что они либо вовсе не представляли, с кем танцуют, либо просто не придавали этому значения.

Музыка сотрясала все здание, каждая басовая нота, казалось, могла вызвать землетрясение или разбудить впавшего в анабиоз динозавра. Моя порция виски с содовой ходила ходуном, пока Филиппа не бросила туда кубик льда и тем самым остановила бурю в стакане.

– Спасибо! – крикнул я.

– Не за что! Ты в порядке? – спросила она, придерживая мой локоть и внимательно изучая лицо.

Она явно до сих пор была потрясена сценой убийства, и я невольно спросил себя почему, прежде чем вспомнил, что у Александра в кармане прячется ее косяк.

– Я в порядке, – ответил я с глуповатой улыбкой. – Ты хорошо выглядишь.

На ней было маленькое синее платье, подчеркивавшее ее длинные спортивные ноги. К счастью, она была не слишком сильно накрашена и все еще выглядела человеком.

– Такое со мной случается время от времени, – сказала Филиппа, подмигнув мне. – Ты где пропадал?

– На улице! Александр скатал тебе косяк, если хочешь.

– Боже, благослови этого грязного гедониста! А он где?

– На танцполе, – сказал я, – в поисках первокурсников, которые еще не догадываются, что они геи.

– Ну да, где ж еще ему быть? – фыркнула она и покинула кухню, ловко лавируя между студентами, которые ломились к стойке в поисках все новых и новых коктейлей.

Я сделал глоток виски с содовой, раздумывая, сколько времени может продлиться вечеринка.

В конце концов я решил подышать свежим воздухом и вышел из Замка. Колин и несколько третьекурсников тусовались на подъездной дорожке: курили, трепались и давали отдых своим пульсирующим барабанным перепонкам. Ребята поздравили меня с удавшимся спектаклем. Я поблагодарил их, и они ушли, однако Колин медлил. Похоже, он собирался мне что-то сказать. Я наклонился к нему, и он произнес:

– Трое против одного. Сегодня вы явно сошли с рельсов. Все о’кей?

– Думаю, да, – ответил я. – Но я в последний раз видел Ричарда только тогда, когда зрители вызывали нас после финала.

– Он наверняка где-то поблизости. Наверное, еще сидит в библиотеке. Я его там обнаружил полчаса назад. Он заливал в себя виски. Глушил его так, будто от этого зависела его жизнь.

Мы переглянулись. В глазах Колина плескалось презрение, смешанное с беспокойством. Полагаю, что в моих – тоже. Мы оба не забыли, что случилось в последний раз, когда Ричард перебрал с алкоголем.

– А где Мередит? – спросил я, раздумывая, может ли она быть причиной плохого настроения Ричарда, или это лишь наша с Джеймсом и Александром вина.

– Устроила прием в саду, – ответил он. – Она развесила на деревьях лампочки, но трудно сказать, то ли она наслаждается подсветкой, то ли следит, чтобы гирлянду никто не сорвал.

– Вероятно, и то и другое.

Он ухмыльнулся. Хотя изначально мы сравнивали Колина с Ричардом, эта характеристика не прижилась. Он играл точно такие же главные, «напыщенные» роли, но за кулисами его дерзость вызывала скорее симпатию, чем ярость.

– Хочешь покурить? – спросил он.

– Я уже курнул, но во дворе ты можешь найти Пип.

– Отлично. – Он кивнул и ушел вслед за своими приятелями.

Я вернулся в Замок, задаваясь вопросом, куда подевался Джеймс.

Еще как минимум час я бродил по комнатам, перебрасываясь с кем-то репликами, с вежливым безразличием принимая напитки и поздравления. В столовой музыка продолжала грохотать: она почти заглушала все остальные звуки. Тусклый багровый свет, пульсирующие басовые ноты, покачивающиеся тела опьяняли меня еще сильнее, и когда я почувствовал легкое головокружение, то рискнул выйти из Замка на подъездную дорожку. На улице меня сразу заметила та кокетливая девушка, которая приставала ко мне во время Хеллоуина. Я резко развернулся на сто восемьдесят градусов и ринулся за угол здания, в сад.

Вообще-то это был даже не настоящий сад, а небольшой участок травы, окаймленный с трех сторон деревьями. Здесь оказалось не так многолюдно, как в Замке или на подъездной дорожке. Студенты стояли группками по три-четыре человека, разговаривали, смеялись или глазели на струны огней, старательно растянутых от дерева к дереву. Двор мерцал так, словно вечеринку решили посетить несколько сотен услужливых светлячков. Мередит, закинув ногу на ногу, восседала на столе посреди двора, в одной руке она держала стакан, а в другой – зубочистку с оливками. Она, вероятно, потягивала мартини, в то время как остальные обходились виски с колой. Я неуверенно потоптался на месте. После инцидента в гримерке мы лишь обменялись вежливыми фразами, и я не знал, в каких теперь мы пребываем отношениях. После нескольких секунд размышлений я обнаружил, что таращусь на ноги Мередит. Ее икры идеально сужались к стройным лодыжкам, на ней были черные замшевые пятидюймовые шпильки. Я предположил, что она сидит здесь, поскольку просто не может стоять на мягкой почве сада и не погружаться в нее.

Мередит наконец заметила меня и улыбнулась вроде бы безо всякой обиды. Парень рядом с ней – он играл на виолончели в студенческом оркестре, хотя я не знал, на каком отделении он учится, – продолжал говорить, не понимая, что она уже отвлеклась. Я в свою очередь почувствовал облегчение и улыбнулся ей в ответ. Она повернулась к виолончелисту, но не поднимала взгляда от бокала, медленно помешивая мартини зубочисткой.

Я собирался было вернуться в Замок, но вдруг почувствовал руку на своей талии.

– Привет, – сказала Рен с ласковой, по-кошачьи игривой улыбкой, которая всегда появлялась у нее, когда она напивалась.

Она была одета во что-то бледно-зеленое и переливающееся и смахивала на фею Динь-Динь.

Я взъерошил ей волосы.

– Привет. Веселишься?

– Да. Вечеринка великолепна. Только Ричард ведет себя как сопляк.

– Я в шоке.

Она наморщила нос и нахмурилась, продолжая обнимать меня за талию, и я рассеянно подумал, сможет ли она стоять самостоятельно.

– Вы, ребята, сегодня напали на него всей бандой, – сказала она.

– Рен, он целую неделю избивает нас на сцене, – парировал я вполголоса, надеясь, что никто, кроме нее, меня не услышит. – Во время генеральной репетиции он чуть не повредил мне барабанную перепонку.

Она прикусила нижнюю губу и недоверчиво взглянула на меня своими карими глазами.

– Рен, я знаю, что он твой кузен и ты его любишь, но он должен держать себя в руках, – добавил я. – Просто спроси Джеймса.

Негодующее выражение ее лица тотчас изменилось.

– Что он сделал с Джеймсом?

– Я пообещал, что буду молчать.

Тогда зачем я трепался? Похоже, я не контролировал ни свою речь, ни зрение: мой взгляд так и метался в разные стороны.

– Но если ты попросишь, он скажет тебе.

– Почему?

Я вспомнил, как он теребил прядь ее волос, и мне пришло в голову, что он сделает все, о чем она его попросит. Что-то неприятно сжалось у меня в животе, и я пожал плечами.

– Назовем это предчувствием.

Рен снова нахмурилась. Ее руки свободно обвивались вокруг меня, она как будто забыла обо всем на свете.

– Иногда он меня пугает.

– Джеймс? – спросил я, сбитый с толку.

Она покачала головой.

– Ричард. Не потому, что я боюсь, что он причинит мне вред. Меня пугает другое… он может сделать больно кому-то еще или навредить самому себе. Он – безрассудный, понимаешь?

Я бы выбрал другое слово, однако кивнул, прижав ее к себе.

– В таком случае поговори с ним, – ответил я. – Ты, наверное, единственный человек, которого он послушает.

– Может быть. – Она шмыгнула носом, беззвучно рассмеявшись. – Но придется подождать до утра. Сейчас он – просто в хлам.

– Ладно, – согласился я. – Если он слишком пьян, чтобы встать, значит, вечеринка точно удалась.

В ту же секунду я оцепенел. Ричард, сколько бы он ни пил, никогда не валился с ног. Он становился лишь более – если пользоваться терминологией Рен – безрассудным.

Я посмотрел на Мередит. Она соскользнула со стола и извинилась перед своими поклонниками, которых к тому моменту было уже четверо. Она удивительно твердой походкой пересекла двор, склонила голову набок и объявила:

– Смотрю я на вас и думаю: ну разве не прелесть?

Мой нетрезвый взгляд сфокусировался на ней. На Мередит было облегающее черное платье, одно плечо обнажено, на другом поблескивал ремешок из крошечных агатовых бусинок. В своих туфлях она достигала почти шести футов в высоту. Рен рядом с ней выглядела ребенком.

– Сад потрясающий, Мер, – отвесила ей комплимент Рен.

– Да, потрясающий, – повторила она, улыбнулась и посмотрела на лампочки. – Мне так не хочется с ним расставаться.

Она подмигнула нам и продекламировала:

– «Я вновь дарю единственных друзей,

Что я имел, – тебе»[49].

Ее тени для век – сливово-фиолетовые – каким-то образом делали ее глаза еще зеленее.

– Куда ты собралась? – спросила Рен.

– В Замок за коктейлем. – Она помахала пустым бокалом. – Вам принести?

– Нет, спасибо, – ответил я.

У меня еще осталась какая-то выпивка уже неизвестного мне происхождения.

Рен виновато икнула.

– Я думаю, с меня хватит.

– Я думаю так же, – сказала Мередит, едва ли с упреком, почти по-сестрински. Она повернулась ко мне. – Оливок, Оливер? – Она подняла зубочистку, на конце которой еще торчала оливка.

Я невольно усмехнулся.

– Оставь ее себе. Если я ее съем, это будет каннибализм.

Она бросила на меня такой дерзкий, пронзительный взгляд, что у меня температура подскочила градусов на десять, а затем отправила оливку себе в рот и пошла к Замку. Я смотрел ей вслед и тупо пялился на фасад здания, пока Рен не заговорила:

– Похоже, она не слишком страдает.

– Что?

– Они с Риком взяли «тайм-аут», – пояснила она, нарисовав знак кавычек в воздухе. – Разве ты не в курсе?

– Нет, – сказал я.

Интересно, с какой стати она решила, что я в курсе?

Она пожала плечами.

– Наверное, это была ее инициатива. Он не совсем доволен, но ведь ты его знаешь. – Она скорчила гримасу. – Боже упаси, чтобы он перед ней извинился. Если б Ричард проглотил свою гордость, она могла бы передумать.

– Угу.

Рен зевнула, прижав тыльную сторону ладони ко рту.

– Который час?

– Понятия не имею, – признался я. – Поздно.

У меня уже слипались глаза.

– Пойду и у кого-нибудь спрошу.

Я покачал головой.

– Не надо.

Она хихикнула и отпустила меня.

– Ладно, мне пора. А ты отдыхай. – Она потрепала меня по затылку, как собаку, и побрела к Замку.

Я смотрел, как Рен неторопливо идет мелкими шажками, зажав край юбки между пальцами.

Я оглядел двор, который за время нашего разговора почти опустел. Студенты либо присоединились к общему веселью в доме, либо – как я надеялся – вернулись к себе. Я отважился выйти на середину нашей маленькой лужайки и закрыл глаза, запрокинув голову. Ночной воздух был прохладным, но меня это не беспокоило. Он остужал разгоряченную кожу, словно мазь, вымывал из легких застоявшийся дым, вытеснял из головы бархатную тень Мередит. Когда я открыл глаза, то с удивлением обнаружил не только темные верхушки деревьев, но и луну, ухмыляющуюся мне с высоты. Неожиданное желание увидеть все небо подтолкнуло меня спуститься по тропе к озеру.

Но сделав шаг, я услышал голос Джеймса и замер как вкопанный.

– «Славно светишь, луна! Право, луна светит с особенною приятностью»[50].

Он стоял позади меня, сунув руки в карманы.

– Где ты пропадал? – спросил я.

– Честно?

– Да, честно.

Он опустил взгляд в траву и смущенно улыбнулся.

– Я немного выпил, но потом устал от всего и пробрался наверх, чтобы почитать.

Я рассмеялся.

– Ты полный придурок. Зачем ты вернулся?

Он бросил взгляд на Замок.

– Уже за полночь, – ответил он, – а я не могу разочаровать Александра.

– Сейчас я вообще сомневаюсь, что он помнит, о чем мы договаривались.

– Может быть. – Он запрокинул голову так же, как и я минуту назад: наверное, и он восхищался небом. – Когда видишь такое, то больше ничего не хочется.

На некоторое время мы замолчали. Вечеринка продолжалась: музыка, которая глухо рокотала в доме, напоминала рев автомобилей на шоссе. Где-то в лесу заухала сова. Мне пришла в голову (и, похоже, впервые) странная мысль о том, как же мы были одиноки в Замке, когда мы не устраивали там обязательные вечеринки, а все остальные студенты находились в Деллехер-холле, в миле от нас.

Нас – семеро, но ведь есть еще деревья, небо, озеро, луна и, конечно, Шекспир. Он жил с нами, как восьмой сосед по дому, старший, мудрый невидимый друг, который только что вышел из комнаты.

«Поэзия – посланница небес,

В ней власть и мощь»[51].

Послышалось мягкое шипение электричества: лампочки Мередит замерцали и погасли. Сад погрузился в темноту. Я поежился и посмотрел на Замок. В окнах еще горел свет, играла музыка, и я предположил, что предохранители в порядке.

– Интересно, что случилось? – пробормотал я.

Джеймс не мог оторвать взгляд от неба.

– Смотри, – сказал он.

Я так и сделал и заметил звезды: крошечные мерцающие точки, разбросанные по небосводу и сверкающие, как блестки. На одно драгоценное мгновение мир застыл. А потом в Замке раздался грохот, крик, и что-то внутри меня будто разлетелось вдребезги.

Я вздрогнул и уставился на Джеймса, а он – на меня. Мы не шевелились, надеясь – молча, отчаянно, – что кто-то неуклюжий сбил бутылку со стойки, поскользнулся на лестнице или сделал что-нибудь еще, нечто глупое и невинное. Но прежде чем кто-либо из нас успел сказать хоть слово, мы услышали новый звук. Крик.

– Ричард, – выдохнул я, и мое сердце подпрыгнуло. – Готов ручаться.

Мы ринулись к дому. Я пытался прямо держаться на ногах.

Дверь оказалась распахнута настежь, но народ полностью заблокировал ее, столпившись около проема. Мы с Джеймсом оттолкнули студентов, чтобы попасть в кухню, куда набилось по меньшей мере двадцать человек.

Джеймс первым прорвался туда, сбив по пути двух лингвистов-первокурсников. Я был недостаточно трезв, чтобы оценить расстояние, и врезался в друга, когда он остановился, но люди, столпившиеся в кухне, невольно удержали нас от падения.

Виолончелист, который разговаривал с Мередит в саду, скрючился на полу, закрыв лицо рукой: кровь сочилась между его пальцев. Филиппа присела рядом с ним, устроившись прямо посреди сверкающей россыпи битого стекла. Мередит и Рен орали на Ричарда, тот громко огрызался, их голоса заглушали друг друга, и в этом хаосе ничего нельзя было разобрать, – кроме того, из столовой все еще доносились взрывы смеха и музыка.

Александр стоял чуть поодаль от Ричарда, опираясь на Колина, и был не в состоянии вмешаться, поэтому мы с Джеймсом двинулись вперед, чтобы принять решение самостоятельно.

– Что случилось? – требовательно спросил я, пытаясь перекричать грохот музыки и голоса.

– Ричард спустился сюда и безо всякого предупреждения ударил его! – ответила Филиппа, бросив на виновника испепеляющий взгляд.

– Какого черта? Почему?

– Думаю, он наблюдал из окна за тем, что было в саду.

– Успокойтесь, вы все! – приказал Джеймс.

Рен замолчала, но Ричард и Мередит не обратили на него внимания.

– Ты психопат! – вопила она. – Тебя нужно одеть в смирительную рубашку!

– Может, поделишься со мной?

– Это вовсе не гребаная шутка! Ты мог выбить ему зубы!

Парень на полу застонал и принялся качаться из стороны в сторону, с его нижней губы свисала длинная струйка окровавленной слюны. Филиппа быстро встала и скривилась.

– Похоже, что он так и сделал.

Мередит резко обернулась.

– Что?

– Его нужно отправить в лазарет.

– Я отведу его, – сказал Колин.

Он прислонил Александра к стене и широко распахнул дверь. Колин, я и Филиппа подняли виолончелиста на ноги, двое из нас обняли его за плечи, но мы даже не успели выйти из кухни, а Ричард и Мередит уже возобновили свой крикливый поединок.

– Теперь ты счастлив? – Мередит.

– А ты?

– Вы оба, прекратите! – Голос Рен поднялся до опасной высоты. – Заткнитесь, а?

– Рен, это не твоя проблема, – предупредил Ричард.

– Ты сделал это всеобщей проблемой!

К моему удивлению вмешался Джеймс.

– Ладно, – сказал он. – Мне все равно. Пусть дерется, если хочет. – И он потянул Рен за руку.

Она качнулась к нему, но не сдвинулась с места, в ее глазах застыла настороженность, на ресницах блестели слезы.

– Я не могу… – начала она.

Джеймс издал негромкий нетерпеливый возглас.

– Рен, это не имеет отношения ни к кому из нас, – заявил он, игнорируя все сборище студентов. – Давай. – Он бросил на Ричарда мрачный взгляд через плечо. – Он способен сам о себе позаботиться.

– Иди, – жестко велела Филиппа, а Рен в ужасе покачала головой, пытаясь осмыслить происходящее. – Ступай.

Рен опять помотала головой и неохотно позволила Джеймсу увести себя в сад через дверь черного хода.

Когда они ушли, Филиппа скрестила руки на груди и посмотрела на Ричарда и Мередит.

– Ладно, – произнесла она. – Мне тоже надоело ваше дерьмо, поэтому заканчивайте поскорее.

Ричард расхохотался и повернулся к Мередит.

– Что ты там говорила?

Она откинула волосы с лица.

– Дай-ка мне вспомнить. Теперь ты счастлив? Он может засудить тебя за нападение.

– Ты за кого больше беспокоишься – за него или за меня?

– Ты что, серьезно?

– Ответь на гребаный вопрос.

– С чего бы? Мне плевать, если ты окажешься за решеткой, где тебе и место.

Ричард шагнул к ней, и остальные тут же отскочили, но Мередит не сдвинулась ни на дюйм: она была или храброй, или чокнутой.

– Закрой рот, Мередит, – процедил он.

– Или что? Выбьешь мне зубы, как и ему? Рискни.

Я подумал, что, вероятно, «храбрость» и «сумасшествие» не взаимоисключающие понятия.

– Мередит! – позвал я.

Ричард мгновенно повернулся ко мне.

– Не искушай меня, – сказал он. – Тебя понесут в лазарет по частям.

– Уймись! – рявкнула Мередит. – Дело не в нем. Ты срываешься на нем, потому что не можешь ударить меня, а сейчас ты жутко хочешь врезать кому-нибудь!

– Тебе бы это понравилось, верно? – спросил Ричард, придвигаясь еще ближе: теперь он нависал над ней, глядя на нее в упор с расстояния в один дюйм. – А если б я немного поколотил тебя, чтобы появились синяки, на которые все могли бы пялиться? Мы знаем, что тебе нравится, когда на тебя пялятся. Ты – шлюха.

Между собой мы, наверное, тысячу раз называли Мередит шлюхой, но сейчас все было совершенно иначе. Мне показалось, что в доме воцарилась тишина, хотя музыка еще продолжала грохотать в столовой. Ричард приподнял подбородок Мередит – его жест выглядел извращенно-интимным – и сказал:

– Какое-то время меня это даже забавляло.

Громкий хлопок прорезался сквозь басы очередного трека, когда Мередит влепила Ричарду пощечину. Это совсем не походило на уроки Камило: удар был не точным и не контролируемым, но диким, яростным и свирепым, направленным на то, чтобы причинить как можно больше вреда. Ричард непристойно выругался и набросился на нее. Александр встрепенулся и бросился ему на спину, а я обхватил Мередит за талию, но Ричард уже сграбастал ее за волосы, и она закричала от боли, когда он дернул ее к себе, притягивая ближе, хватаясь за каждый дюйм ее тела, до которого мог дотянуться. Я оттащил Мередит от него, прижав к себе, потерял равновесие и упал на Филиппу.

Тем временем Ричард и Александр врезались в кухонный шкаф. Полдюжины студентов бросились к ним, чтобы подхватить их раньше, чем они оба рухнут на пол.

Я убрал волосы Мередит со своего лица, одной рукой крепко обхватывая ее за талию в отчаянной попытке удержать, не зная, то ли я пытаюсь защитить ее, то ли контролировать, то ли и то и другое вместе.

– Мередит… – начал я, но она сильно двинула меня локтем в живот, и я поперхнулся словом, когда она оттолкнула меня.

Филиппа схватила меня за рубашку и крепко вцепилась в ткань, словно боялась того, что я могу сделать, если она вдруг отпустит меня. Мередит смотрела мимо нас, прямо на Ричарда, ее плечи опустились и напряглись, щеки пылали алым. Он медленно распрямился. Несколько человек держали его, у Александра кровоточила губа.

Все уставились на Мередит, но это были не те взгляды, к которым она привыкла. Ее чувства были написаны у нее на лице: добела раскаленная ярость и парализованное неверие.

– Ты сукин сын, – сказала она.

Она повернулась и прошла мимо, задев меня плечом.

– Мередит! – снова позвал я, но она не остановилась, расталкивая перепуганных первокурсников.

Мы с Ричардом стояли друг напротив друга, как безоружные фехтовальщики. Моя кровь кипела и разъедала меня изнутри подобно бурлящей магме. Ярость мурашками бежала по коже, рубашка туго обтягивала тело. Я хотел причинить ему боль – точно так же, как он причинил боль Джеймсу и всем нам, кто дал ему хотя бы малейший повод. Я стиснул кулаки и посмотрел на Филиппу; точно так же, как и она, я не верил, что смогу сдержаться и не кинуться на Ричарда.

– Я пойду, – натянуто произнес я.

Она кивнула и отпустила мою рубашку. Я развернулся – толпа расступилась передо мной столь же легко, как и перед Мередит.

Очутившись в коридоре между кухней и столовой, я прижался спиной к стене, медленно дыша через нос, пока голова не перестала кружиться. Я даже не знал, от чего я теперь пьян: от виски, травки или воющей ярости. Я сделал последний судорожный вдох и направился к лестнице.

– Мередит! – позвал я ее в четвертый раз за ночь.

Она стояла там одна, замерев на ступенях. Музыка гудела за стеной, лишь слегка приглушенная. Тусклый свет сочился из кухни.

– Оставь меня в покое.

– Эй! – Я поднялся на три ступеньки. – Подожди.

Она быстро обернулась, держась дрожащей рукой за перила.

– Зачем? Я покончила и с гребаной вечеринкой, и со всеми вами. Чего ты хочешь?

– Не злись на меня, – попросил я. – Я хочу помочь.

– Ой ли?

Я уставился на нее: платье перекосилось, руки скрещены на груди, лицо горит – и почувствовал слабый, болезненный укол внизу живота. Она была чересчур упряма.

– Забудь об этом, – сказал я и начал спускаться по ступеням.

– Оливер!

Я остановился, стиснул зубы и обернулся.

– Да?

Она ничего не сказала. Лишь сердито смотрела на меня. Ее волосы были спутаны там, где Ричард схватил их, в прядях застряла серьга. Рана у меня в сердце раскрылась шире и горела, свежая и чувствительная, окровавленная и болезненная.

– Ты и правда хочешь помочь? – спросила она.

Это был наполовину вопрос, наполовину – неуверенное утверждение, пропитанное подозрением.

– Да, – выпалил я слишком яростно, уязвленный ее сомнением.

Я увидел тот же дерзкий, бесстрашный взгляд, которым она одарила меня в гримерке. Одним импульсивным движением она спустилась на три ступени и поцеловала меня, крепко обхватив обеими руками за шею. Я был ошеломлен, забыв обо всем, кроме жара ее губ.

Наконец мы отстранились на дюйм и посмотрели друг на друга широко распахнутыми глазами. Ничто и никогда не выглядело в ней простым, но в тот момент она казалась именно такой. Простой, близкой и красивой. Немного взъерошенной и немного сломленной.

Мы снова поцеловались, более настойчиво. Она заставила мои губы раздвинуться, украла мое дыхание прямо изо рта, толкнула меня назад, пока я не уперся в перила. Я провел руками по ее спине, схватил за бедра и прижал к себе, готовый прочувствовать каждый дюйм ее тела.

Незнакомый голос пробился сквозь гул музыки, доносящийся из-за стены:

– Вот дерьмо.

Она высвободилась, вырвалась, и я чуть не упал, когда она внезапно пропала и я перестал чувствовать ее плоть. Какой-то безымянный первокурсник стоял у подножия лестницы со стаканом в руке. Его взгляд скользнул от меня к Мередит с тупым, расфокусированным удивлением.

– Вот дерьмо, – повторил он и, пошатываясь, побрел на кухню.

Мередит потянулась к моей руке.

– В мою комнату, – сказала она.

В тот момент я бы последовал за ней куда угодно, и мне было все равно, кто узнает: Ричард, который заслуживал гораздо худшего, чем это мелкое предательство (да и страдания Ричарда лишь подсластят месть) или кто-нибудь еще.

Мы поднимались по лестнице торопливо, неуклюже, ей мешали высокие каблуки, мне – хмель и то, что мы почему-то не могли оторваться друг от друга. Мы побежали по коридору второго этажа, ударяясь о стены и снова смыкаясь губами, прежде чем ввалились в ее спальню. Она захлопнула дверь и заперла ее на ключ. Мы скорее столкнулись, чем обнялись, – разгоряченная сцена была пронизана вспышками боли, – и она вцепилась пальцами в мои волосы, зажала зубами мою нижнюю губу и вздрогнула, когда грубая щетина у меня на подбородке царапнула ее горло. Подо всем этим гремел из столовой бас, будто барабанный бой дикого племени.

– Ты, мать твою, выглядишь потрясающе, – произнес я в ту долю секунды, когда она помогала мне стягивать рубашку.

Она швырнула ее через всю комнату.

– Ага, я знаю.

Тот факт, что она знала это, был почему-то сексуальнее, чем притворное «нет». Я нащупал молнию на боку ее платья и сказал:

– Отлично, просто хотел убедиться в этом.

Остальная одежда была небрежно отброшена. На ней не было ничего, кроме нижнего белья и туфель. Мы целовались, задыхались и хватались друг за друга, словно боялись отпустить. Моя голова кружилась, пол шатался и кренился всякий раз, когда я закрывал глаза. Я провел рукой от ее затылка до поясницы, ее кожа буквально наэлектризовалась под моими пальцами. Теплое, шелковистое прикосновение ее губ к моему уху заставило меня застонать и еще крепче прижать ее к себе – безумно, одержимо, разъяренно. Меня охватила ярость: как я мог обманывать себя, думая, что не хочу ее?

Мы были уже на полпути к постели, когда первый удар бахнул в дверь, заставив створку задрожать в коробке. За ним последовал новый удар, еще один и еще. Ричард – а это, конечно, был именно он – молотил по ней, как таран.

Я отшатнулся, но Мередит схватила меня за шею.

– Ричард! – воскликнул я.

Она грубо повернула мою голову к себе.

– Он может до утра колотить в дверь, если ему так хочется.

– Он ее выломает, – сказал я, и слова исчезли меж ее губ раньше, чем успели сорваться с моих, а мысль была забыта прежде, чем я успел ее додумать.

Мой пульс взбесился.

– Пусть только попробует. – Она толкнула меня обратно на кровать, и я не стал спорить.

Все, что случилось после, казалось разрозненным и запутанным. Ричард бил по двери, выкрикивая проклятия и угрозы, которых я не мог разобрать: их невозможно было даже слушать, когда рядом со мной находилась Мередит – осязаемая, опьяняющая. Самого слабого вздоха ее было достаточно, чтобы заглушить все это буйство.

А потом грохот за дверью прекратился, как резкое окончание плохой песни, и я не знал, то ли Ричард ушел, то ли я и впрямь не слышал ничего, кроме дыхания Мередит. Голова была столь легкой, что, если б не тяжесть тела Мередит, меня унесло бы прочь.

Постепенно, дюйм за дюймом мой мозг и тело воссоединялись. Я позволил ей еще немного побыть наверху, затем перевернул ее на спину и притиснул к постели, не желая быть полностью покоренным.

Когда я рухнул рядом с ней на матрас, мои мышцы ходили ходуном. К тому моменту мы были слишком разгоряченными, чтобы обнимать друг друга, и лежали, просто сплетаясь ногами. Наше участившееся дыхание восстанавливалось, сон быстро затягивал меня подобно гравитации.

Сцена 9

Но спал я недолго: мне казалось, что я лежу на плоту, а вокруг меня плещутся волны, – все это смахивало скорее на качку, чем на похмелье. Мои глаза открылись еще до того, как я осознал, где нахожусь, и я моргнул, глядя на незнакомый потолок. Мередит лежала рядом со мной, положив одну руку под щеку, а другую крепко прижав к груди. Крошечная морщинка появилась между ее бровей, как будто то, что ей снилось, беспокоило ее. Прилив противоречивых эмоций внезапно нахлынул на меня. Я жаждал разбудить ее поцелуем, обнять и спросить, что не так… и в то же время мне хотелось вскрыть ее голову и вцепиться ногтями ей в мозг, чтобы узнать, а не появились ли у нее столь же грязные мысли, как и у меня. Может, она чувствует ту же вину, что и я? Меня тошнило, но недомогание поселилось в груди, а не в животе.

Лампа на прикроватном столике горела водянисто-оранжевым светом. Я осторожно наклонился над Мередит, чтобы выключить ее. Комната сжалась вокруг меня, когда нетерпеливая темнота наконец-то проникла в спальню. В голове гудело всходящим семенем похмелья. Я приподнял одеяло и тихо опустил ноги на пол. Ужасно хотелось пить. На полпути через комнату я натянул джинсы.

Прежде чем открыть дверь, я прижался к ней ухом. Был ли Ричард достаточно безумен, чтобы прождать снаружи, пока в коридор не выйдет кто-нибудь из нас? Ничего не услышав, я чуть приоткрыл створку.

Сумрачный, слабо освещенный коридор простирался в обе стороны. На первом этаже не горел свет, не играла музыка. Замок походил на гигантский остов, пустую раковину, в которой некогда жило странное извивающееся существо. Я решил прокрасться в ванную, гадая, не один ли я проснулся. Очевидно, не один: комната Александра была незаперта, его кровать пустовала.

Остальные двери были закрыты. Однако я двигался бесшумно, отчаянно надеясь никого не разбудить. Я знал, что стычка неизбежна, но не собирался провоцировать ее раньше срока. Сперва надо убедить самого себя, что недавние события произошли в действительности. Мои воспоминания о вечеринке были туманными и расплывчатыми, будто сон. Какая-то часть меня до сих пор хотела верить, что так оно и есть.

Я замер возле ванной комнаты. Света там не было, но я слышал, как бежит вода. Предположив, что какой-то пьяный завсегдатай оставил кран включенным, я, не постучавшись, отворил дверь и заглянул внутрь. Когда мои глаза привыкли к темноте, я обнаружил чей-то силуэт, скорчившийся на полу.

– Господи!

– Тише, Оливер, это я!

Сердце внезапно пропустило удар; я ощупал стену и включил свет. Джеймс отшатнулся от меня. Он обернул полотенце вокруг талии, но был совершенно голым и мокрым. На заднем плане тихо барабанил душ.

– Какого черта ты делал на полу? – спросил я.

Он протянул руку и нажал на спуск воды в унитазе: та закружилась в сливе, и он вытер рот тыльной стороной ладони.

– Мне было плохо, – сказал он еле слышно.

Кожа Джеймса была бледной, почти серой, шея и лоб блестели и взмокли от пота.

– Ты в порядке?

– Ага. Просто слишком много выпил. А ты чего встал?

– Захотелось хлебнуть воды, – ответил я. – А ты почему моешься в темноте?

– Не хотел никого разбудить, – сказал он. – Ничего, если я встану под душ? Чувствую себя отвратительно, ненавижу блевать.

– Давай.

Он закрыл дверь. Я скользнул мимо него к раковине и набрал в рот холодной воды, а Джеймс отбросил полотенце и перешагнул через край ванной. Брызги с шипением ударили по его телу, и он наполовину задернул пластиковую занавеску.

– А ты только что из комнаты Мередит? – нарочито небрежным тоном спросил он.

– Э-э-э, да.

– Думаешь, это хорошая идея?

– Не очень.

Мое отражение в зеркале было грязным и растрепанным. Я украдкой вытер с уголка рта пятно помады. В зеркале я видел Джеймса, прислонившегося к стене, с его носа и подбородка стекала вода.

– Итак, я полагаю, все знают, – сказал я и наскоро умылся, надеясь, что кожа остынет.

– Кто-то из первокурсников ввалился на кухню и сразу же объявил о том, что видел.

– Ненавижу первокурсников. – Я закрутил кран, закрыл крышку унитаза и сел на него.

– Итак. Как это было?

Я взглянул на Джеймса, тревога болезненно покалывала мою кожу. Он с невозмутимым видом потянулся за мылом.

– Тебе ведь известно, что Ричард собирается меня убить, – сказал я.

– Вроде бы у него есть такой план.

Зажмурившись, Джеймс принялся поливать себя душем. Мои конечности казались свинцовыми и бесполезными, как будто мышцы и кости растворились, и теперь их заменил сырой, плохо замешанный бетон. Я провел мокрыми пальцами по волосам, выпрямился и тут же почувствовал, что мне слишком тяжело, чтобы куда-то идти.

– Собираешься к ней, да? – спросил Джеймс.

Он стоял ко мне спиной, вода тонкими струйками бежала между его лопаток.

– Думаю, да. Не хочу вот так оставлять ее, будто у нас был случайный перепихон.

– А разве это не случайный перепихон?

Я не мог припомнить, чтобы когда-нибудь раньше сердился на Джеймса. Злость нахлынула неожиданно, всеобъемлющее и ранимое, болезненное ощущение, словно свежий синяк.

– Нет, – ответил я с большим чувством, чем намеревался.

Он оглянулся и бросил на меня смущенный взгляд.

– Неужели?

– Слушай, я понимаю, что ты от нее не в восторге, но она не просто какая-то там девчонка.

Он заморгал.

– Наверное, – ответил он и опять отвернулся.

– Джеймс. – Я подошел к самому краю ванны, где он не смог бы меня игнорировать.

Он выключил воду, задержав руку на кране. Капли висели на его ресницах, скатывались по лицу, как крупные слезы.

– Что? – спросил он, чуть помедлив.

Я помолчал: чувствовал смысл того, что хотел сказать, но не мог подобрать нужные слова, пока не заметил на его виске то, что отвлекло меня.

– Я… у тебя блевотина в волосах, – пробормотал я.

Когда эта странная фраза прозвучала, Джеймс посмотрел на меня с отсутствующим выражением на лице, но затем до него дошло, и его щеки вспыхнули.

– Ой.

Внезапно мы оба смутились, что выглядело абсурдным после последних пяти минут интимной беседы и случайной наготы.

– Какой ужас! Извини меня, ладно? – сказал он.

– Ничего особенного. Ерунда.

Я отступил в стороны, чтобы взять с пола его полотенце.

– Вот…

Мы оба потянулись за ним одновременно, и когда я выпрямлялся, то мы едва не стукнулись лбами. Я отшатнулся, вполне прочувствовав собственное тело и то, насколько оно неуклюже.

– Вот, – повторил я, забыв свое недавнее негодование.

Джеймс повернул голову: мышцы шеи и плеч напряглись, когда я провел полотенцем по его волосам. Тыльная сторона моей ладони коснулась его подбородка, и он вздрогнул. Он выглядел совершенно протрезвевшим, настороженным. Я почувствовал, как горит мое лицо.

– Спокойной ночи, – выдавил я, сунул полотенце ему в руку и быстро покинул ванную комнату.

Сцена 10

Я снова проснулся уже через несколько часов, услышав, как кто-то стучит в дверь. До меня доносился голос – не Ричарда, а женский. Я приподнялся на локтях, и Мередит, не открывая глаз, завозилась рядом со мной, тихо застонав и потянув на себя одеяло.

Человек, который находился в коридоре, застучал снова, весьма настойчиво.

– Оливер, я знаю, что ты там, – раздался голос Филиппы за дверью. – Вставай.

Я не узнавал Филиппу: ее голос звучал ровно, безо всякий эмоций, как в плохой записи. Выскользнув из постели, я натянул трусы.

Она продолжала стучать, и я не хотел, чтобы она разбудила Мередит, поэтому приоткрыл дверь, не потрудившись взять джинсы.

Филиппа выглядела бледной и осунувшейся. Она скрестила руки на груди и посмотрела на мои боксеры, перевела взгляд на мое лицо, затем чуть вытянула шею и вгляделась в спальню.

– Одевайся, – приказала она. – Вы оба. Вы должны спуститься к причалу, мать вашу, живо.

И с этими словами она ушла. Я на мгновение застыл в дверном проеме, сбитый с толку тем, что Филиппа не сделала ни одного едкого замечания. Что-то было не так, причем настолько, что даже факт моего присутствия в комнате Мередит не имел значения. Я закрыл дверь и начал собирать одежду с пола.

– Мередит, – позвал я. – Вставай.

На пристань мы шли вместе, растерянные и недоуменные.

– Что случилось? – спросила она. – Едва рассвело.

– Не знаю, – ответил я. – Филиппа выглядела расстроенной.

– Почему?

– Понятия не имею. Она ничего не объяснила.

Спотыкаясь, мы спустились по шаткой деревянной лестнице, врытой в склон холма: ее усеивали камешки и ветки, и потому мы смотрели лишь себе под ноги. Когда последняя ступенька, наконец, была пройдена, я рискнул поднять взгляд. Джеймс, Александр и Филиппа уже были на причале и пялились на озеро. Я не мог видеть из-за их спин, что их так заинтересовало.

– Эй! – окликнул я их. – Ребята!

Александр был единственным, кто повернулся в мою сторону и покачал головой – слабое, вымученное движение.

– Что случилось? – повторила Мередит.

В ее голосе прорезалась нотка беспокойства.

Я протиснулся между Джеймсом и Филиппой, и передо мной открылось озеро, темное, стеклянное и неподвижное – туман клубился по краям, размывая очертания берегов. Рен стояла в воде по пояс, ее мокрая ночная рубашка прилипла к телу, руки были вытянуты вперед и дрожали. Ричард плыл, наполовину погруженный в воду, вне досягаемости кузины. С разбитой головой. Лицом вниз. Мертвый.

Казалось, мы целый час стояли на причале в молчаливом оцепенении, пока Мередит не закричала.

Акт III

Пролог

Мы с Колборном выходим из трапезной. Полдень. День кажется первобытным, доисторическим, солнце – теперь уже за тонким слоем облаков – яркое и слепящее. Ни у одного из нас нет темных очков, и мы морщимся и щуримся, как упрямые новорожденные младенцы.

– Куда теперь? – спрашивает Колборн.

– Я бы прогулялся вокруг озера.

– Ладно.

Я пересекаю лужайку, Колборн шагает рядом со мной.

В трапезной он в основном молчал и внимательно слушал. Время от времени он реагировал на мои слова, выгибая бровь или подергивая уголком рта. Он задал несколько вопросов, несущественных, вроде: «Когда это было?..» Хотя в моей голове последовательность событий ясна, рассказать всю историю от начала до конца – любопытная задача, простая в теории, но весьма кропотливая на практике: это словно выстроить в длинный ряд множество костяшек домино. Одно событие неизбежно ведет к другому.

Мы продолжаем нашу прогулку. Деревья стали выше, чем я помню, и теперь мне не нужно пригибаться под ветвями. Мне становится интересно, насколько дерево вырастает за десять лет, и я протягиваю руку, чтобы дотронуться до коры, будто каждый узловатый ствол – просто плечо старого друга, которого я, не задумываясь, касаюсь, проходя мимо. Но потом чувство общности пропадает: у меня нет никаких старых друзей, кроме Филиппы. А что думают обо мне остальные? Я не знаю: я их еще не видел.

Мы выходим из рощи на пляж, который не изменился. Грубый песок, похожий на соль, обветренные скамейки. Маленький сарайчик, где Джеймс обливал меня бутафорской кровью на Хеллоуин, слегка кренится набок: жалкая, крохотная пизанская башня. Вода плещется о берег под порывами легкого ветерка. Он ерошит мои волосы, и я делаю глубокий вдох, пытаясь поймать его в легкие, когда он пролетает мимо. Я чувствую запах озера и леса, землистый и первозданный.

Колборн прячет руки в карманы и смотрит на воду. Отсюда видно противоположный берег, едва различимый: туманная линия, проведенная между деревьями и их отражениями. Башня торчит из леса подобно сказочной крепости. Я отсчитываю третье окошко и смотрю на узкую черную щель в серой каменной стене. Там в Башне была наша общая с Джеймсом комната, у окна стояла моя кровать.

– Той ночью было холодно? – спрашивает Колборн. – Напомни мне.

– Достаточно прохладно.

Мне любопытно: сохранился ли еще кусочек ясного неба над садом, или ветви разрослись, закрыв его?

– По крайней мере, мне так кажется, – добавляю я. – Мы все были пьяны, а мы всегда пили слишком много, словно были обязаны это делать. Культ излишеств. Алкоголь и наркотики, секс и любовь, гордость, и зависть, и месть. Никакой меры.

Он качает головой.

– Субботними вечерами я обычно лежу в постели, не в силах заснуть, и думаю: какую еще тупость совершат пьяные подростки? Что мне придется разгребать утром?

– Это уже не актуально.

– Да, – соглашается он. – Сейчас мне надо беспокоиться лишь о своих детях.

– Сколько им?

– Четырнадцать, – быстро отвечает он. – Перешли в старшие классы.

– Они точно будут в полном порядке, – обещаю ему я.

– Откуда такая осведомленность?

– У них родители лучше, чем были у нас.

Он тихо смеется, не вполне уверенный, поддразниваю я его или нет. Кивает на Замок.

– Прогуляемся до южного берега?

– Позже. – Я присаживаюсь на скамейку и пристально смотрю на Колборна. – Долгая история… Все или ничего. Ты еще многого не знаешь.

Он пожимает плечами.

– У меня весь день свободен.

– Будешь стоять здесь до заката?

Он морщится и осторожно садится рядом. Щурится на новый порыв ветра с озера.

– Ладно, – говорит он. – Сколько из того, что ты рассказал мне о той ночи, было правдой?

– Все, – отвечаю я. – Так или иначе.

Пауза.

– Будем снова играть в дурацкие игры?

– «Для чести надо лгать,

Чтоб верным быть – изменником казаться!

…время

Рассеет подозренья. Ах, от волн

Судьба порой спасает утлый челн!»[52] – декламирую я.

– Я думал, в тюрьме из тебя выбьют стихотворное дерьмо.

– Стихотворное дерьмо – единственное, что держало меня на плаву.

Увы, но я уверен: Колборн останется при своем мнении. А мне нужен язык, чтобы жить, он необходим мне, как пища и вода. Лексемы, морфемы, крупицы смысла – они насыщают меня знанием и пониманием того, что для всего в мире есть слова.

И кто-то еще, конечно, чувствовал то же самое, что и я.

– Почему бы тебе просто не рассказать мне, что случилось? Без спектаклей. Без поэзии.

Я улыбаюсь.

– Для нас все было спектаклем и поэзией.

Колборн молчит приблизительно минуту.

– Ладно. Ты победил. Будь по-твоему.

Я смотрю через озеро на Башню. Крупная птица – должно быть, ястреб – парит долгими, ленивыми кругами над деревьями, изящный черный бумеранг на фоне серебристого неба.

– Вечеринка началась в одиннадцать. К часу мы были разбиты, а Ричард стал совсем невменяемым. Он грохнул стакан и ударил парня кулаком прямо в челюсть. Ситуация вышла из-под контроля, а к двум часам ночи я был уже наверху, в постели с Мередит.

Я чувствую его взгляд, но не хочу смотреть на него.

– Это правда? – спрашивает он, и я вздыхаю, раздраженный тем, что уловил нотку удивления в его голосе.

– А что, свидетелей было недостаточно?

Он выдергивает веточку из песка и принимается перекатывать ее между пальцев.

– Свидетели инцидента на кухне… Двадцать упившихся ребят, и только один из них действительно что-то видел.

– Ну… да. Хотя лучше было б, если б он был слеп.

– И вы с Мередит переспали.

– Да, – отвечаю я.

Я не знаю, как продолжать. Конечно, я находился в полной власти Мередит. Подобно языческой богине, она требовала восхвалений и идолопоклонничества. Но почему она запала на меня – такого незначительного и робкого? Загадка.

Я начинаю говорить, а в животе, будто червь, извивается чувство вины. Наши отношения стали предметом особого интереса, когда Мередит отказалась давать показания в суде: я был там в качестве обвиняемого. В течение нескольких недель ее преследовала пресса, а это было уже чересчур даже по ее меркам. Когда меня осудили, она вернулась в пентхаус на Манхэттене и полтора месяца не выходила из апартаментов. Ее брат Калеб буйствовал и умудрился своим портфелем сломать челюсть какому-то папарацци. Стервятники сразу потеряли ко мне всякий интерес, и я вспоминал о Калебе с большой нежностью.

А потом Мередит пробилась на телевидение: ей дали роль в криминальной драме о белых воротничках, снятой по мотивам «Генриха VI». Сериал пользовался в тюрьме популярностью, но не благодаря Шекспиру, а именно из-за Мередит: в каждом эпизоде было много сцен с ее участием. Она потягивала вино, целилась из пистолета в других персонажей и бездельничала в облегающих неглиже, демонстрирующих изгибы.

Выходит, она до сих пор расслабляет большое количество пылких мужчин. Она приходила навестить меня один-единственный раз, лет семь назад, и тогда слух о том, что у меня был с ней роман, пробудил среди других заключенных некое уважение по отношению ко мне. Если у меня начинали выспрашивать какие-то подробности, я просто рассказывал то, что можно было найти в интернете, или упоминал очевидное: да, ее волосы именно такого цвета, у нее есть крохотное родимое пятно на бедре, и да, она развязна в сексе.

Сокровенные истины я держал при себе: наши любовные ласки были столь же сладкими, сколь и дикими, и, несмотря на то что она имела привычку сквернословить, в постели она лишь бормотала: «О боже, Оливер!» мне в ухо, и, возможно, нам даже удалось влюбиться друг в друга на пару минут.

Я сообщаю Колборну самые незначительные подробности.

– Знаешь, однажды поздно вечером в дверь кто-то позвонил, – вдруг говорит он и ворошит песок носком ботинка. – Это была Мередит. Она разбудила нас, и, когда я открыл дверь, она стояла на крыльце в своем нелепом платье, наряженная, как рождественская елка. – Он почти смеется. – Я решил, что сплю. Она ворвалась в дом и настаивала, что должна поговорить со мной, дескать, это срочно, у вас какое-то сборище, и поэтому ее отсутствия не заметят.

– Когда она к вам пришла? – уточняю я.

– На той же неделе, когда мы арестовали тебя. Кажется, ночью в четверг.

– Вот где, значит, она была. А я-то гадал…

Мы погружаемся в тишину – настолько близкую к тишине, насколько возможно, с отдаленными криками птиц, шелестом ветра в соснах, мерным плеском волн, лижущих берег. История изменилась (мы оба это чувствуем) – точно так же, как и десять лет назад, когда Ричард умер и все стало иначе.

– Итак, – мягко спрашивает Колборн, – что произошло в то утро, после того, как вы нашли его?

Сцена 1

Но не мы нашли его. Ричарда обнаружила Рен.

Она проснулась, едва рассвело, почувствовав сильную тревогу. Не в силах подавить гнетущее ощущение, она выбралась из постели, выбежала из Замка и быстро направилась к озеру, спустившись по деревянной лестнице к берегу.

Вскоре проснулась Филиппа и поняла, что Рен пропала.

Тишина на озере разлетелась вдребезги, как только Мередит закричала. Мы сбросили оцепенение и заметались, охваченные дикой коллективной паникой. Александр ладонью зажал рот Мередит, но сначала нам обоим пришлось повалить ее на причал. Она укусила его руку до крови и исцарапала меня ногтями, пока мы тащили ее под сень деревьев. Джеймс прыгнул в воду и схватил Рен за талию, с помощью Филиппы вытащив ее из воды. Мы, шатаясь, поднимались по лестнице, толкая друг друга и споря отчаянным, хриплым шепотом. Страх железной хваткой сковал мое сердце и превратил его в твердый, как вишневая косточка, комок.

В Замке Мередит вырвалась, привалилась к стене и соскользнула на пол. Я поймал ее и прижал к груди, бормоча непристойные извинения, боясь, что она поранит себя, если я отпущу ее. По ее лицу текли слезы, а когда я попытался их вытереть, она оттолкнула меня. Александр схватил со стола недопитую бутылку водки, плеснул немного на свою окровавленную ладонь, а затем так быстро проглотил оставшийся алкоголь, что у него перехватило дыхание. Джеймс и Филиппа поволокли Рен в ванную, стянули с нее ночную рубашку и заставили лечь под струю горячей воды. Через пять минут ее перестал бить озноб, и она могла двигаться. Они высушили ее, вернув немного жизни в ее конечности, и укутали в одеяло: теперь она едва могла шевелиться.

Чего мы вообще боялись? В этом не было ни поэзии, ни причины, только безумный, эгоистичный порыв сбежать. Ричард – наш друг, товарищ по спектаклям и однокурсник – исчез, сметенный с лица земли одним ударом. Мы нашкодили, поспешили прочь, умыли руки и лица, как дети, жаждущие доказать свою невиновность еще до того, как будет выдвинуто обвинение. Мы не причиняли ему вреда, мы даже его не трогали – именно такие слова с готовностью слетали с наших губ, и мы злобно швыряли их друг в друга, но никто не осмеливался закончить свою мысль. Разве мы не этого хотели? Ричард давно стал объектом нашей всеобщей неприязни, и в то утро в состоянии суеверного безумия было невозможно не думать, что нашей враждебности оказалось достаточно, чтобы убить его.

Ужас не умеет мыслить.

Через час истерика истощила нас, и остался лишь холодный, болезненный страх. К тому времени мы собрались в библиотеке – нашей крепости и твердыне, – а небо за окнами постепенно меняло цвет с нежно-фиолетового на молочно-голубой. Я съежился в углу дивана, мои мышцы одеревенели, в груди ощущалась пустота. Мередит сидела, отодвинувшись от меня, плотно прижав колени к груди, глаза у нее были красные и опухшие. Филиппа примостилась у камина рядом с Рен, губы которой до сих пор отливали синим. Один раз Джеймс вышел из комнаты, чтобы проблеваться – то ли от шока, то ли с похмелья, а когда вернулся, то рухнул на стул в глубине библиотеки. Александр безжалостно расхаживал взад-вперед за диваном, косяк тлел у него между пальцами. Ричард, насколько нам было известно, еще плавал в воде.

– И что теперь? – простонал Александр, как стонал уже последние пятнадцать минут. – О боже мой!

– Мы должны позвонить в полицию, – сказала Филиппа, прижав костяшки ко лбу. – Мы больше не можем ждать.

– Почему? – выпалил Александр, яростно потирая затылок. – Он мертв. Нет никакой разницы, сколько мы будем ждать.

– Для него – нет, – ответила она. – Но если мы не сделаем чего-нибудь поскорее, то для нас все станет еще хуже.

– Не похоже, что его убил один из нас, – убежденно произнес я, с трудом узнавая свой голос, ставший вдруг очень высоким.

– Конечно, не убивали, – проговорила Филиппа, пряча лицо в ладонях. – Но прошла куча времени, и копы захотят узнать, почему мы не позвонили.

– Потому что мы, мать их, напуганы! – закричал Александр. – То есть я не знаю, как остальные, но я напуган так, что могу в штаны наложить!

– Напуганы… чем? – спросила она, наконец поднимая голову, чтобы взглянуть на него. – Я не шучу, объясни.

Александр уставился на всех нас, разинув рот: настоящая греческая маска агонии.

– Боже, вы не догоняете, да? – Он не ждал ответа. – Я и не помню, где я был добрую половину ночи… Они разорвут нас на куски!

– Почему ты говоришь так, будто мы убили его? – спросил я еще более высоким голосом, чем минуту назад.

– ПОТОМУ ЧТО, МАТЬ ВАШУ, ВСЕ ВЫГЛЯДИТ ТАК, БУДТО МЫ МОГЛИ СДЕЛАТЬ ЭТО! – заорал он.

– Заткнись, – процедила Филиппа. – Он был пьян. Он напился до беспамятства, упал и раскроил себе череп.

– Слушай, я с тобой не спорю! – огрызнулся Александр. – Но я хочу быть уверен, что мы будем говорить одно и то же, когда сюда приедут копы.

– Одно и то же? – перепросил я. – Почему бы нам просто не сказать правду?

Он повернулся ко мне, пот блестел на его висках, дым скручивался вокруг головы, будто она могла вспыхнуть в любую секунду.

– В последнее время каждый из нас успел поругаться с ним, а вчера вечером все переросло в физическое насилие, – нарочито медленно произнес Александр и посмотрел на меня как слабослышащего или умственно отсталого. – А сейчас он мертв. Ты понимаешь, в чем проблема?

– Александр прав, – тихо сказал Джеймс, когда я ничего не ответил. – Если они захотят раскручивать версию с убийством, то будут искать мотив, а он есть у каждого из нас.

– Что?! – громко воскликнула Мередит.

Я вздрогнул, а она посмотрела на Джеймса, перегнувшись через спинку дивана, лицо ее было смертельно бледным, лишь щеки горели ярким румянцем.

– Какой мотив может быть у меня? Зачем мне убивать своего парня? Что, мать вашу, с вами такое?..

Джеймс прищурился.

– Прости, но, насколько я помню, прошлой ночью твой парень назвал тебя шлюхой, и ты помчалась наверх, чтобы мстительно оттрахать Оливера. Или я что-то упустил?

Он перевел взгляд на меня, и в моей груди появилась острая, колющая боль, как от удара ножом. Я стиснул зубы, боясь, что меня вырвет. Ричард действительно озлобился, и прошлой ночью для него не было никаких преград. Но в трезвом свете наступившего утра мы с Мередит уже сидели, соблюдая дистанцию, и чувствовали, как ужасна, предосудительна одна только мысль о том, чтобы прикоснуться друг к другу. Думаю, мы выглядели не многим лучше, чем остальные.

– Значит, вы двое – в беде, – продолжал Джеймс. – Как и мы с Александром. Даже Рен и Пип ругались с ним последние две недели. Никто из нас не выглядит невиновным.

Снова молчание. Мучительное.

Голос Мередит прозвучал напряженно:

– И что ты предлагаешь делать?

– У нас есть план Александра, – заявил Джеймс.

– Чего? – вскинулся Александр. – Нет у меня никакого плана. Я чертовски напуган.

– Мы должны решить, что рассказать полиции о случившемся, – продолжал Джеймс.

– Мы не знаем, что случилось, – возразила Филиппа.

– С Ричардом? – переспросил он. – Как раз наоборот. Кое-что мы можем сказать им совершенно честно.

Я недоверчиво вытаращился на него, чувствуя головокружение, слабость и тошноту.

– А как насчет всего остального? – спросил я, сглотнув.

И мы, все вместе, прокрутили цепочку событий в обратную сторону – вплоть до сентября, до тех самых первых дней, когда мы были виновны разве что в паре резких подколов. Вскоре мы уже спрашивали друг друга тихими нервными голосами, о чем стоит забыть в беседе с полицией, или деканом, или кем бы то ни было еще. Сначала наша версия выглядела достаточно правдоподобно, но каждая маленькая ложь во благо звала за собой другую, недомолвки росли и множились – и в конце концов я уже не знал, где начинается истина. Александр заметил, что если мы собираемся скрыть наши собственные проступки, то хорошо бы нам обелить умершего. И вот постепенно мы вычеркивали из книги жизни его грехи, пока не осталось ничего, что стоило бы обсуждать, кроме театральной неудачи Ричарда и несчастного случая, соответственно.

Я молча слушал, гадая, так ли просто провернуть все это или мы – как Брут, Кассий и другие заговорщики – лишь готовим почву для собственной гибели.

– Ладно, – сказала Филиппа, нарушив затянувшуюся паузу: теперь мы сидели кружком, избегая смотреть друг другу в глаза. – Он напился до чертиков и исчез. Ни слова о Хеллоуине, сцене убийства или о чем-то еще. – Она оглядела нас по очереди в ожидании хотя бы слабых, но подтверждающих ее реплику кивков.

Александр покивал и опять потер затылок, но голос его на сей раз звучал тише и спокойнее:

– До прошлой ночи все было в порядке.

– «Конечно, так; но самый-то вопрос

Уж очень щекотлив: под строгим надо

Его хранить замком»[53], – заметил Джеймс.

– Мы не можем помочь Ричарду, – произнес Александр, беспомощно пожав плечами. – Мы должны помочь друг другу.

Филиппа почесала переносицу.

– Теперь можно позвонить.

– Кроме нас семерых никто сюда никогда не приходит, – добавил Джеймс. – Значит, мы скажем, что совсем недавно нашли его.

– И чем мы предположительно занимались все утро? – спросила Мередит плоским и безжизненным голосом.

– Спали, – ответил Джеймс. – Сейчас только половина девятого.

Мы кивнули – медленно, оцепенело, нестройно. Никто не хотел говорить, двигаться, звать посторонних, сообщать им о нашей личной катастрофе.

– Кто будет звонить? – подал голос Александр.

– Я, – произнесла Мередит.

Ее лицо побледнело и застыло, как гипсовая маска. Она всегда была самой храброй из нас, но сейчас это казалось несправедливым. Она провела пальцами по волосам и попыталась встать.

Я заставил себя подняться на ноги: мои конечности покалывало, но я ощутил прилив беспокойной энергии.

– Нет, я позвоню.

Все уставились на меня, а Мередит… она смотрела сквозь меня, будто я был сделан из стекла или целлофана. Хрупкий, невидимый барьер между ней и… чем?

– Хорошо, – согласилась она. – Давай.

Я покинул библиотеку с неоправданным чувством облегчения. Я еле-еле шел, моя правая рука держалась за стену. На кухне царил беспорядок: пластиковые стаканчики, бутылки и другой «праздничный» мусор были разбросаны повсюду. Брызги крови застыли на полу: наверное, здесь виолончелист позволил кулаку Ричарда обрушиться на его зубы.

Я прошел прямо по кровавым отметинам, направившись к старенькому телефону на стене.

Ничто не казалось вполне реальным. Я поднял трубку с той же замедленной осознанностью, которую всегда ощущал на подмостках, где труднее всего совершать именно обыденные действия, невозможные в своей простоте. Гудки раздавались у меня в ухе, когда я повернул диск от девятки – длинный широкий круг, – а затем их сменили два коротких рывка. Один-один.

Ответил голос. Женский. Безразличный. Квалифицированный.

– Девять-один-один. Что у вас случилось?

Я глубоко вздохнул. Пульс стучал быстро и нервно, но, когда я заговорил, голос почти не дрожал.

– Произошел несчастный случай.

Сцена 2

Филиппа оказалась единственной из нас, кто раньше бывал в деканате, и никто из нас не знал почему, за исключением того, что это было как-то связано с ее таинственной семьей. В полдень двадцать третьего ноября мы сидели на скамье у стены в холле третьего этажа, уставившись на свои колени и не говоря ни слова. Джеймс, Александр, Рен и Филиппа уже дали показания. Мередит еще находилась в кабинете, в то время как я ждал своей очереди в состоянии кататонического беспокойства. Я поглядывал на высокие окна, чувствуя себя голым и беззащитным в лучах тусклого осеннего солнца.

Дверь открылась с тяжелым скрипом, и Мередит вышла, прижав руки к животу. Я встал, вытер ладони о джинсы и безуспешно пытался поймать ее взгляд, пока не услышал, как Холиншед произнес:

– Мистер Маркс.

Я двинулся к двери механической походкой Железного Дровосека. Остановившись на пороге, я повернулся к своим однокурсникам. Они таращились куда угодно, избегая встречаться взглядами с кем бы то ни было, – кроме Джеймса, который смотрел на меня непроницаемыми серыми глазами. Он едва заметно кивнул мне. Я наклонил голову и нырнул в кабинет.

Он оказался больше, чем я ожидал, – как галерея, но с низким потолком и не такой светлый. Окна выходили на лужайку и озеро, и если бы я прищурился, то смог бы разглядеть три темные фигуры на причале. Люди. Полицейские. Дверь с грохотом захлопнулась за мной, и я вздрогнул. В комнате было четверо. Фредерик замер в углу возле шкафа. Холиншед опустил голову и прислонился к массивному письменному столу с когтистыми лапами-ножками. Гвендолин сидела за этим же столом, запустив руки в волосы. Молодой широкоплечий мужчина с песочной шевелюрой, одетый в коричневый бомбер поверх рубашки с галстуком, поднялся со стула и направился прямиком ко мне (я мельком видел его в Замке, прежде чем копы загнали нас в Деллехер-холл).

– Доброе утро, Оливер. – Он протянул мне руку, и я пожал ее одеревеневшими липкими пальцами.

– Это детектив Колборн из полицейского управления Бродуотера, – сказал Холиншед и посмотрел на меня поверх очков с безжалостным и суровым выражением на лице. – Он собирается задать вам несколько вопросов о Ричарде.

Гвендолин тихонько всхлипнула и прикрыла рот ладонью. Я с трудом сглотнул.

– О’кей.

– Не нужно нервничать, – мягко произнес Колборн. – Просто поведай мне о том, что случилось. Если ты не вспомнишь какие-то детали, так и скажи. Это совершенно нормально. Отсутствие информации лучше, чем неверная информация.

– О’кей, – повторил я.

Язык у меня был словно наждачная бумага.

– Почему бы тебе не присесть? Располагайся поудобнее. – Он указал на стул, стоявший позади меня.

(Прямо перед столом Холиншеда был еще один, тоже свободный.)

Я подчинился, гадая, исчезнет ли стул раньше, чем я сяду на него, и не упаду ли я на пол. В этот момент ничто в мире не казалось надежным и материальным – даже мебель. Колборн уселся напротив меня, полез в карман, извлек оттуда портативный черный диктофон и поставил на край стола. Техника уже работала, и на меня сердито уставился крошечный красный огонек.

– Не против, если я буду записывать? – вежливо осведомился Колборн, хотя я понимал, что не могу сказать «нет». – Тогда мне не придется конспектировать, и я смогу внимательно выслушать твой рассказ.

Я кивнул и сложил руки на коленях, поскольку не представлял, что еще делать с ними. Колборн наклонился вперед.

– Итак, Оливер. Можно звать тебя просто Оливер?

– Конечно.

– И ты учишься на четвертом курсе театрального отделения.

Я не знал, должен ли отвечать, поэтому ответил с опозданием на долю секунды:

– Да.

Колборн вроде бы ничего не заметил и продолжил:

– Декан Холиншед сказал мне, что ты из Огайо.

– Да, – подтвердил я.

– Ты вообще скучаешь по дому? – спросил он, и я почти почувствовал облегчение.

– Нет.

Я мог бы добавить, что Деллехер стал для меня настоящим домом, но мне не хотелось говорить ничего лишнего.

– А город, где ты родился и вырос, большой? – Колборн.

– Ну… Средний, я полагаю. Побольше Бродуотера. – Я.

– Ты ходил в театр в старших классах? – Колборн.

– Да. – Я.

– Тебе нравилось? На что это было похоже? – Колборн.

– Было нормально. Не так, как здесь. – Я.

– Потому что здесь… – Колборн.

– Лучше. – Я.

– Вы близки? Вы шестеро? – Колборн.

Я поежился от этих слов. Нас всегда было семеро. Даже до того, как мы узнали, кто отобран на четвертый курс, мы не сомневались, что нас будет именно семь.

– Как родные, – ответил я, щурясь и изучая половицы.

В горле что-то сжалось, в глазах появилось легкое покалывание.

Колборн подождал немного и спросил уже тише:

– Ты живешь в одной комнате с Джеймсом Фэрроу, да?

– Да.

– Ты спал там после вечеринки?

Я кивнул, не вполне доверяя собственному голосу. Мы решили, что Джеймс и я будем поддерживать друг друга. Тот факт, что один пьяный первокурсник видел меня на лестнице с Мередит, вовсе не означал, что мы должны признаться в том, что произошло сразу же после скандала с Ричардом.

– Во сколько ты отправился спать? – допытывался Колборн.

Я прокашлялся и заморгал.

– Сложно вспомнить. Я был не очень трезвым, – ответил я. – В два часа. Или в половине третьего… Что-то около того.

– О’кей. Расскажи мне обо всем, что случилось на вечеринке, и, пожалуйста, как можно точнее.

Мой взгляд метнулся от Колборна к Фредерику, а потом к Холиншеду. Гвендолин уставилась на столешницу, ее рыжие волосы спутались и потускнели. Я вытер вспотевшие ладони о джинсы.

– Нет неправильных ответов, – добавил Колборн.

Его голос был глубоким, но спокойным, с мягкой хрипотцой, которая заставляла его казаться старше, чем он был на самом деле.

– Мне просто нужно восстановить последовательность событий. Итак, Оливер…

– Конечно. Извините. – Теперь я потер лоб и уронил руку на колени. – Ну… Джеймс, Александр и я вышли с Фабрики после десяти тридцати… мы не спешили, поэтому, вероятно, добрались до Замка около одиннадцати. Мы выпили и разошлись. Я… ну… немного побродил вокруг. Кто-то сказал мне, что Ричард в библиотеке, пьет в одиночестве.

– Есть идеи, почему он не общался с остальными? – спросил Колборн.

– Я решил, что он присоединится к нам, когда будет готов, – ответил я.

Он кивнул с непроницаемым выражением на лице.

– Продолжай.

Я посмотрел в окно, на далекие, залитые солнцем деревья.

– Я вышел во двор. Поболтал с Рен. И с Джеймсом. Вдруг в доме раздался какой-то шум, крики. Мы побежали посмотреть, что там стряслось. К тому моменту снаружи вроде бы оставались только мы с Джеймсом. Я не знаю, куда подевалась Рен.

– Значит, вы были во дворе, да?

– Да.

– Когда вы с Джеймсом вошли в дом, что вы увидели?

Я заерзал на стуле. Два разных воспоминания боролись за господство в моей голове: правда и легенда, которой мы договорились придерживаться.

– Все было так непонятно, – признался я, ощутив мимолетное утешение от того, что мои слова правдивы. – Музыка играла громко, и ребята орали друг на друга… Ричард кого-то ударил. Не помню его имени, но Колин повел парня в лазарет.

– Алан Бойд, – встрял Холиншед. – С ним мы тоже обсудим происшествие.

Колборн проигнорировал реплику декана, его внимание было сосредоточено на мне.

– И?..

– Мередик… то есть Ричард и Мередит, они о чем-то спорили.

Я не знал, что Мередит успела сообщить Колборну на допросе.

Имелось достаточное количество свидетелей «маленькой» ссоры Мередит и Ричарда, чтобы мы могли притворяться, будто склоки не было вообще.

– Согласно показаниям остальных Алан проявил к ней живейший интерес, что, в свою очередь, сильно задело Ричарда, – произнес Колборн, и я невольно задался вопросом, кто именно сказал это.

– Наверное, – согласился я. – А Ричард… он был пьяный и агрессивный, и он себя не контролировал. Он сказал несколько неприятных вещей. Мередит очень расстроилась и побежала наверх, чтобы спрятаться ото всех, я так думаю. Я пошел за ней, просто чтобы убедиться, что она в порядке. Мы разговаривали в ее комнате…

Мои уши и шея горели. Образ Мередит промелькнул перед внутренним взором: пряди волос, налипшие на накрашенные губы, ровные дуги бровей, бретелька платья, соскользнувшая с плеча. Я на мгновение отвел взгляд: надеялся, Колборн не заметит, что меня бросило в жар.

– И через некоторое время мы услышали, как Ричард начал ломиться в дверь, – выпалил я. – Мередит не хотела с ним разговаривать, о чем и заявила ему… через дверь, мы вроде как боялись ее открывать… и в конце концов он ушел.

– Во сколько часов это было?

– Боже, я не помню! – воскликнул я. – Поздно. Может, в половину второго?

– Ты знал, куда направился Ричард?

– Нет, – ответил я и вздохнул. Очередной клочок правды. – Мы решили, что безопаснее не покидать комнату.

– И когда ты пошел к себе?

– Когда вечеринка закончилась. Я поднялся в Башню. Джеймс уже был там, но еще не спал.

Я попытался вообразить, как он переворачивается на бок, лежа на кровати, чтобы пошептаться со мной. Но вместо этого видел лишь тусклый желтый свет в ванной, пар и горячую воду, размывающую черты его лица в зеркале.

– Он сказал, что Ричард ушел в лес с бутылкой виски.

– И это было последнее, что ты слышал о нем?

– До сегодняшнего утра – да.

Колборн откинулся на стуле. На его лице появилось задумчивое выражение. Он кивнул своим мыслям, после чего уставился на меня. Это был резкий, зимний взгляд серых глаз, почти как у Джеймса, вот только в глазах последнего всегда играли золотые лучики.

– У меня осталось еще несколько вопросов к тебе, – сказал он, – если ты готов.

– Да. Все, что нужно.

– Расскажи мне о том, что происходило в ноябре, – вымолвил он непринужденным тоном, как будто это было в порядке вещей. – Вы находились под сильным давлением, Ричард, возможно, сильнее прочих. Он вел себя как-то странно в те дни?

Еще одна мозаика воспоминаний сложилась воедино, как витражное окно, сочетание света и цвета. Белое сияние луны на поверхности озера в Хеллоуин, грубые фиолетовые синяки на руках Джеймса, ярко-красная свежая кровь, змеящаяся из шелкового рукава халата Мередит. Моя кожа, еще мгновение назад такая горячая и зудящая, внезапно остыла. Пульс замедлился.

– Нет, – проговорил я. В голове тихим эхом звучал голос Александра. – До вечеринки был полный порядок.

«Сплошная ложь, – подумал я, пока Колборн рассматривал меня с пристальным любопытством. – “Люди время от времени умирали, и черви ели их, но все это делалось не во имя любви”»[54].

Мы ничего не должны Ричарду.

– Ладно, ты свободен, – сказал Колборн с легкой сочувствующей улыбкой. – Я дам тебе свои контакты. Если вспомнишь что-нибудь еще, прошу, звони не медля.

– Да, – кивнул я. – Обязательно.

Но, естественно, я не позвонил. Пока не прошло десять лет.

Сцена 3

На пятом этаже Деллехер-холла находились тайные комнаты, предназначенные для самых знатных гостей училища. В этих необычных апартаментах было три спальни, две ванные комнаты, кухня и просторная гостиная с камином, элегантной викторианской мебелью и роялем. Халсуорт-хаус – названный так в честь богатых родственников Леопольда Деллехера – стал тем местом, где преподаватели решили спрятать шестерых подозреваемых четверокурсников, пока Замок наводнили копы.

В тот вечер декан Холиншед созвал экстренное собрание в музыкальном зале, но решил, что нам не следует там находиться. Он объяснил, что не хочет подвергать ни нас, ни других студентов искушению посплетничать. Так что пока остальные учащиеся сидели и ошеломленно молчали четырьмя этажами ниже, Рен, Филиппа, Джеймс, Александр, Мередит и я стали пленниками у камина в Халсуорт-хаусе. Фредерику и Гвендолин не понравилась идея нашего заточения, поэтому одна из медсестер лазарета несла дозор перед дверью апартаментов, где она и сидела, шмыгая носом и вяло решая кроссворд; мы могли к ней обратиться, если нам что-нибудь да понадобится.

Я напрягал слух в густой, тяжелой тишине и остро ощущал присутствие наших товарищей, собравшихся в зале Деллехер-холла. Что сообщит им декан?

Александр, должно быть, задавался тем же вопросом.

– Думаешь, они скажут всем, что мы сидим здесь, наверху? – спросил он, с беспокойством глядя на ковер, как будто мог вдруг развить рентгеновское зрение и увидеть, что творится в музыкальном зале.

– Сомневаюсь. Они не захотят, чтобы сюда попытались проникнуть. – Филиппа.

– Если мы не появимся в ближайшее время, они решат, что мы уже мертвы. – Александр.

– С чего вдруг? – Филиппа.

– Мы живем в заброшенном охотничьем домике посреди леса. Смахивает на фильм ужасов. – Александр.

– Ребята, прекращайте. – Я кивнул на Рен.

Их взгляды тут же переместились в сторону Рен, свернувшейся в кресле перед камином. Она выглядела слабой, измученной, будто жизнь почти покинула ее. Мередит сидела на стоявшем неподалеку диване, скрестив ноги и не поднимая головы.

И снова воцарилась тишина. Теперь мы с тревогой прислушивались к любым звукам, которые доносились снаружи.

– Интересно, что они сделают со спектаклем? – нетерпеливо спросил Александр, нарушив паузу.

– Отменят, – ответила Филиппа. – Будет неправильно, если они поступят как-то по-другому.

– Вот тебе и «шоу должно продолжаться», – поморщился он.

Я попытался на один короткий, но безуспешный миг представить кого-то – кого угодно – в роли Цезаря. Угроза Гвендолин, когда она заявила Ричарду, что я смогу выучить его реплики и займу его место на подмостках, эхом отозвалась в памяти, и желудок болезненно сжался.

– Вы правда хотели бы выйти на сцену без него? Скажите честно…

Кое-кто отрицательно покачал головой, а затем…

– Мне просто кажется, – не унимался Александр, – или наступил самый долгий день в нашей жизни?

Я вздохнул и прижал ладони к глазам.

– Ага. Я бы пошел спать, если бы знал, что смогу вырубиться.

Филиппа пожала плечами.

– Боже, я не уверена, что вообще смогу когда-нибудь заснуть.

Джеймс, который пялился в огонь и грыз ногти, сказал:

– «Мне чудилось, что кто-то закричал:

“Не спи, не спи!”»[55]

Александр забарабанил пальцами по коленям.

– Боже, мне надо покурить! – простонал он. – Лучше бы они не выставляли за дверью медсестру!

Он вскочил, крутанулся на месте, двигаясь быстро и нервно, как делал всегда, когда был расстроен. Он бесцельно прошелся зигзагом по комнате, взял несколько случайных нот на рояле, после чего начал открывать шкафы и шарить на полках.

Его мельтешение продолжалось минуту или около того, прежде чем Филиппа сдалась и спросила:

– Что ты делаешь?

– Ищу выпивку, – буркнул он. – Здесь наверняка что-то припрятано. У них недавно гостил чувак, который написал книгу про Фрейда, и я готов поспорить на собственную задницу, что он алкоголик.

– Как ты можешь хотеть выпить прямо сейчас? – спросил я. – Мне еще с прошлой ночи кажется, что у меня в животе плещется алкоголь.

– Клин клином вышибают, – ответил Александр. – Ага. – Он вынырнул из шкафа в дальнем конце комнаты и продемонстрировал нам бутылку с янтарной жидкостью. – Кто будет бренди?

– Давай, – оживилась Филиппа. – Может, снимет напряжение.

Раздалось звяканье стекла: Александр начал шарить на другой полке шкафа.

– Кому-нибудь еще?

Рен промолчала, но, к моему удивлению, Джеймс и Мередит одновременно произнесли:

– Да, спасибо.

Александр сел, держа бутылку в одной руке, а четыре бокала, сложенные опасно накренившейся стопкой, – в другой. Он налил себе достаточно бренди, чтобы развести небольшой костер, и передал бутылку Филиппе.

– Я не знаю, сколько ты хочешь, – заявил он, сделав глоток. – Лично я собираюсь упиться до беспамятства.

– Где будем спать? – поинтересовался я. – В апартаментах три комнаты.

– Тогда двое на комнату. Мы с Рен можем спать вдвоем, – ответила Филиппа, искоса взглянув на девушку.

Но Рен не подала виду, что слышала.

– Кто со мной? – спросил Александр. Он подождал ответа несколько секунд и добавил: – Не вздумайте вскакивать все сразу.

– Я буду спать в гостиной, – пробормотал я. – Меня тут все устраивает. Кстати, который сейчас час?

Александр прищурился и посмотрел на большой будильник, стоявший на столе. – Девять пятнадцать.

– Девять пятнадцать? – повторила Филиппа. – А такое чувство, будто полночь.

– Такое чувство, будто это Судный день. – Александр отхлебнул бренди, стиснул зубы и потянулся к бутылке.

Он снова наполнил бокал почти до краев и встал, крепко сжимая его в руке.

– Я ухожу, – провозгласил он. – Если кто-то решит, что не хочет отдыхать в гостиной, то пусть имеет в виду, я не придирчив к тем, с кем сплю. Доброй ночи!

Он отвесил нам поклон и удалился. Я подпер голову рукой, удивляясь, почему ощущаю лишь изнеможение. Где печаль, чувство утраты? Вероятно, ничего этого не было по той простой причине, что я до сих пор не верил в случившееся. Я почти ожидал, что Ричард ворвется сюда, вытирая с лица сценическую кровь и жестоко смеясь над тем, как здорово он нас одурачил.

Я изучал своих сокурсников, ища следы того, что я упустил. Филиппа облокотилась о диванный валик и водила пальцем по ободку бокала. Морщины по обе стороны ее рта были четкими и глубокими. Можно было подумать, что за десять часов она постарела на десяток лет. Джеймс скрестил руки на груди и притиснул колени друг к другу, словно он сильно замерз. Рен сидела в кресле: ее глаза остекленели, а конечности были неуклюже согнуты, как у брошенной куклы. А Мередит… Внезапно я осознал, что она смотрит на меня. Она поймала мой взгляд и поднесла бокал к губам, рука у нее дрожала.

Филиппа допила бренди одним залпом.

– Мне тоже пора на боковую. Я не могу отключить голову, но хочу немного полежать в темноте, даже если не усну.

Она медленно выпрямилась и осторожно поднялась на ноги, будто у нее болело все тело. На мгновение задержалась в круге света от горящего камина и окликнула Рен:

– Почему бы тебе не пойти спать?

Рен сперва не шевелилась. Потом очнулась, выбралась из кресла и встала с затуманенным, расфокусированным взором. Филиппа взяла ее за руку, и девушка без возражений последовала за ней.

– Останешься здесь? – спросила Мередит, когда они ушли.

Она говорила со мной, не обращая внимания на Джеймса. Но он тоже вроде бы не реагировал на нее.

– Да, – ответил я. – Выбери себе другую спальню.

Она кивнула и встала – у нее подгибались колени – и оставила свой бокал недопитым.

– Собираешься поспать? – спросил я.

– Да. Надеюсь не проснуться.

Первый настоящий укол грусти («Вот оно», – подумал я) вонзился в меня, как игла, но в действительности это чувство никак не было связано с Ричардом. Я хотел сказать что-то, что угодно, но не мог найти ни единого подходящего слова. Я молча сидел на диване, пока Мередит не покинула гостиную. Когда дверь за ней закрылась, я обмяк, откинулся на подушки и провел руками по лицу. Как жаль, что нельзя смыть с кожи весь этот день, который буквально отпечатался на мне.

– Она не всерьез, – сказал Джеймс.

Я нахмурился и прикрыл глаза ладонями.

– Это должно звучать успокаивающе или критично?

– Я не вкладывал никаких особых смыслов. Не злись на меня, Оливер. Сейчас я могу не выдержать. – Его голос был глухим и хриплым.

Я выдохнул и убрал руки от лица.

– Прости. Я не злюсь. Я… ну… не знаю. Опустошен. Нам надо поспать.

– Можем попытаться.

Мы легли: я на одну кушетку, Джеймс – на другую. Мы не пытались найти простыни или подходящие подушки. Я кинул декоративный валик под голову и натянул одеяло на ноги. Джеймс сделал то же самое. Я выключил лампу, но комнату заливал свет пламени от камина. Огонь превратился в маленькие желтые бутоны, мерцающие между поленьями.

Пока я смотрел, как чернеет, крошится и рассыпается дерево, мои легкие сжимались, отказываясь вдыхать достаточное количество воздуха. Как быстро, как внезапно все пошло наперекосяк. С чего это вообще началось? Только не с Мередит и меня; наверное, гораздо раньше. Может, с «Цезаря»? Или с «Макбета»? Казалось, что невозможно определить ту точку отсчета, после которой события стали развиваться с бешеной скоростью. Пожалуй, с нами случилось иное: долгое, тихое горение, постепенно заполняющее Замок – весь наш маленький мирок – обжигающими ядовитыми испарениями.

Я ворочался на кушетке, горько забавляясь слабыми попытками оправдать собственные поступки.

Что я сделал? Просто чиркнул спичкой. Банальность.

Я пытался ровно дышать, не в силах избавиться от мысли, что какой-то огромный, невидимый груз давит на меня, будто валун. Это была Вина, тот тяжеловесный крадущийся демон. Тогда я не узнал его, но теперь он каждую ночь сидит у меня на груди, уродливый кошмар художника Фюссли. Огонь догорел до тлеющих углей, и свет почти померк, в щели просачивались тени. Задыхаясь, чувствуя головокружение, я впал в беспамятство, которое скорее смахивало на удушье, нежели на сон.

Чей-то шепот быстро вернул меня к жизни.

– Оливер.

Я резко сел и уставился на Джеймса. Когда глаза привыкли к темноте, я обнаружил, что он лежит, отвернувшись от меня. Он не шевелился.

– Оливер.

Значит, меня позвал не Джеймс. Я пригляделся и наконец заметил Мередит: четкий силуэт в дверном проеме соседней комнаты.

Ее голова опустилась на дверной косяк, словно бутон цветка, разбухший от дождевой воды, слишком тяжелый для стебля. На миг я задумался, сколько весят ее волосы, чувствует ли она, как они ниспадают ей на плечи?

Но спустя несколько секунд я уже откинул одеяло и пересек комнату, украдкой бросив взгляд на Джеймса. Я не мог ручаться, спит ли он мертвым сном или старательно притворяется.

– В чем дело? – прошептал я, когда оказался достаточно близко, чтобы она меня услышала.

Здесь было посветлее. Нежная кожа под ее глазами припухла, стала едва не пурпурной. Мередит выглядела измученной.

– Я не могу заснуть.

Моя рука дернулась к ней, но не коснулась.

– У нас был плохой день, – сказал я, запинаясь.

Она вздохнула и кивнула.

– Ты зайдешь?

Какое бы сочувствие я ни испытывал к ней, оно замерзло, застыло у меня в животе.

– Мередит, – сказал я. – Твой парень мертв. Он погиб этой ночью. Или утром.

– Да, – ответила она. – Знаю. – Слезы заструились из ее глаз, капли повисли на носу и потекли к подбородку. – Но я… просто… – Она зажмурилась на мгновение, а когда снова открыла глаза, они были пустыми и бесцеремонными. – Я не хочу спать одна.

Я уставился на нее. И оцепенел. Ледяной холод проник в мои руки и ноги, расползаясь по моим клеткам и оставляя вымороженные следы во всем теле. Я сжал кулак и оглянулся на Джеймса. Я мог видеть копну его волос, торчащую над подлокотником дивана. Светло-каштановых. Нуждающихся в стрижке.

Не имеет значения, где я сплю, решил я. Ничто не имело особенного значения после того, что мы сделали прошлой ночью, и того, что видели и о чем говорили сегодня утром.

Наши две души – если не все шесть – уже конфискованы. Так мне казалось в ту минуту.

– Ладно, – ответил я. – Хорошо.

Она кивнула и вернулась в комнату. Я пошел следом за ней, закрыв за собой дверь. Одеяло и подушки на кровати были разбросаны. Я как был, в джинсах, растянулся на простыне. Я ведь собирался спать в одежде.

Ладно, мы сможет подремать. И ничего более.

Мы не прикасались друг к другу, даже не разговаривали. Она забралась в постель и легла на бок, спрятав руку под голову. Она наблюдала, как я устраиваюсь, взбивая подушку. Когда я угомонился, она, наконец, смежила веки. Но слезы просачивались, выкатывались из ее глаз, проскальзывали между ресницами и медленно высыхали на щеках. Я старался не обращать внимания на то, как она дрожит на матрасе. Это напоминало тиканье каминных часов в Замке: мягкое, настойчивое, которое невозможно игнорировать. Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем я поднял руку, не глядя на нее. Она замерла, потом придвинулась поближе и положила голову мне на грудь. Я обнял ее.

– Боже, Оливер, – произнесла она сдавленным голосом, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать.

Я погладил ее по волосам.

– Тсс, – прошептал я. – Не надо. Я знаю.

Сцена 4

«Цезаря», конечно, отменили, да и лекции мы не посещали. Мы дважды пили чай с Фредериком в Халсуорт-хаусе, и Гвендолин однажды поужинала с нами, но после их визитов мы вообще никого не видели, кроме дежурившей в коридоре медсестры.

Приближался День благодарения, а вместе с ним и краткосрочные каникулы. Во вторник нам разрешили вернуться в Замок и собрать наши вещи. Вечером мы собирались посетить поминальную службу по Ричарду, где мы впервые с той злополучной вечеринки должны были увидеть остальных.

Замок был пуст, но в нем что-то изменилось. В воздухе витал запах химикатов, резины и пластика, а еще чувствовался пот дюжины невидимых незнакомцев. Я выглянул в окно: лестницу, ведущую к причалу, оцепили жирным желтым перекрестьем полицейской ленты.

В Башне все, кажется, находилось на своих местах, но я тщательно перебирал вещи, задаваясь вопросом, действительно ли я оставил книгу на краю прикроватного столика и были ли мои ящики чуть приоткрыты. Я вытащил чемодан из-под кровати и быстро покидал туда рубашки и брюки – и чистые, и грязные, – бросив их поверх разномастных туфель, носков и свернутых шарфов. Джеймс упаковал сумку даже вдвое быстрее – с необычной для него небрежностью. Мне стало интересно, чувствует ли он то же, что и я, что мы – чужаки в собственной комнате. Впервые я с нетерпением ждал, когда поеду на несколько дней домой.

Я стащил чемодан вниз по винтовой лестнице, ругаясь, ворча и хватаясь за перила, когда колесики едва не проехались по моим кроссовкам. В библиотеку я ввалился вспотевший и раздраженный. Джеймс в одиночестве стоял перед камином, засунув руки в карманы и нахмурившись. Я рухнул в кресло.

– Неужели огонь горел все это время? – спросил я.

– Нет, – ответил он и схватил медную кочергу, висевшую на стене.

Он стоял между мной и камином, подбрасывая в огонь пару тощих дровишек.

– Я его разжег.

– Но почему?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Просто без огня все казалось неправильным.

– Теперь все кажется неправильным, – произнес я.

Он опустил голову, но я не видел его лица: Джеймс стоял спиной ко мне. Он вновь поворошил в камине кочергой.

– Ты летишь домой сегодня или завтра? – спросил я.

– Сегодня ночью. Успел заполучить билеты на самый поздний рейс: купил в последнюю минуту.

Два предыдущих года мы с Джеймсом оставались на День благодарения в Замке. Но уже в понедельник декан Холиншед сообщил нам, что впервые за двадцать лет кампус закрывается на все время студенческих каникул.

– Поедешь в аэропорт с нами? – спросил я.

– Да. Мой отец предложил заплатить за такси, но, честно говоря, это абсурд, и мне не понравится долго торчать здесь в одиночестве.

Камило предложил отвезти нас в международный аэропорт О’Хара. Оттуда Мередит полетит в Нью-Йорк, Александр – в Филадельфию, Джеймс – в Сан-Франциско, а Рен – в Лондон вместе с тетей и дядей, которые приехали накануне. Они взяли номер в единственном приличном отеле Бродуотера, ведь Халсуорт-хаус был занят. Я направлялся в Огайо. Кстати, выяснилось, что Филиппа не покинет границы штата Иллинойс. Когда на нее надавили, она призналась, что с некоторых пор живет в Чикаго. А где сейчас, интересно, обитают остальные члены ее семьи? Мы и понятия не имели.

– Они в курсе того, что случилось? – спросил я. – Твои родители.

– Мой отец – да. Сомневаюсь, что он сообщил маме, ее очень легко расстроить.

– Я своим не скажу. Если протреплюсь, они будут орать, чтоб я бросил училище.

– Ты правда хочешь сюда вернуться, да?

Я тоже нахмурился и настороженно посмотрел на него, но Джеймс так и не отвел взгляда от камина.

– Конечно, хочу. Ненавижу Огайо. А ты… нет?

– Ненавижу ли я Огайо? – Его голос был далеким и отвлеченным.

– Джеймс, хватит… Ты хочешь сюда вернуться? – настойчиво спросил я.

– Да, разумеется, хочу. – Он, наконец, посмотрел на меня и оперся о каминную полку, будто был слишком уставшим, чтобы удержать собственный вес. – Но я напуган.

– Чем? – спросил я, хотя понимал: тут много еще чего можно испугаться.

Он задумался.

– Тем, что происходит сейчас. – Он грустно улыбнулся, вздохнул и бросил взгляд на часы. – Уже шесть, – сказал он. – Нам пора.

– О’кей. – Я неохотно выбрался из кресла.

Снаружи сгущались сумерки. Я прошел к двери. Джеймс оставался в прежней позе, опершись о полку. Я помедлил.

– Идешь?

Он моргнул, глядя на меня с выражением полного недоумения, словно только что проснулся после сна, который уже не мог вспомнить.

– Да, – ответил он.

– О’кей.

Я оглянулся на Джеймса и покатил чемодан за собой. Оставил его у двери, где громоздились вещи Мередит, Филиппы и Александра. Как я и предполагал, багаж Рен находился в отеле. Я ждал Джеймса на крыльце, застегивая пальто, чтобы защититься от промозглого ветра: холод наступил примерно в середине ноября.

Джеймс появился на пороге через минуту или две, растирая ладони.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Просто пришлось тащить тяжелую сумку.

Я кивнул, и мы побрели по знакомой тропинке, которая вилась через лес и вокруг озера. Некоторое время мы шли в сумеречной тишине, только в кронах деревьев ухала сова, возможно, та же самая, что и в субботу вечером.

– Тебе не кажется, что это как-то нездорово? – спросил я, когда тропинка, наконец, привела нас к опушке леса и за деревьями стали проглядывать случайные проблески воды.

– Ты о чем?

– Я имею в виду прощальную церемонию на пляже, – сказал я. – Ну… я думал, что они постараются организовать все как можно дальше от озера.

– Наверное. Музыка, которую они выбрали, – она чересчур праздничная… И вообще все оформление…

– Да. Поэтому я жутко нервничаю. И я больше не доверяю озеру. Как будто оно теперь против нас.

Он насупился.

– В смысле?

– Сначала Хеллоуин, потом… сам знаешь что, – произнес я. – Может, мы разозлили какую-то наяду. – Я пожал плечами, чувствуя себя глупо, но одновременно не в силах избавиться от навязчивой мысли. – Вдруг Мередит права и нам не стоило купаться голышом в начале учебного года?

– Будто это какой-то языческий ритуал? – спросил Джеймс, его голос не звучал мягко и полнился отвращением. – Боже, Оливер! Спи с ней, если должен, но не позволяй ей вот так пробираться в свою голову. – Он поджал губы.

Я замер, а Джеймс немного прошел вперед, прежде чем обернулся. Он помедлил на половине подъема вверх – ландшафт здесь становился неровным: начинались холмы.

– Что такое?

– Все не так, – признался я.

– Не так?

– Я не сплю с ней. – Я сообразил, что он собирается спорить, и добавил: – Ну… ты понимаешь, фигурально.

– А разве это имеет значение? – резко спросил он.

– Что?

– Фигурально ли это.

– Прости?

Он повысил голос, и тот, как нож, прорезал лесную тишину.

– Тебе не следует с ней спать, поскольку я не думаю, что ты относишься к разряду идиотов, которые были бы счастливы завалиться вместе с ней в койку.

Я пялился на него, слишком озадаченный, чтобы разозлиться.

– Джеймс, о чем ты говоришь? – спросил я.

Он внезапно отвел взгляд в сторону.

– Ты и она, – начал он, уставившись на деревья, и поморщился, будто сказанные им слова оставили на языке дурное послевкусие. – Ты совсем не сечешь, Оливер? Неважно, спишь ты с ней на самом деле или нет… это выглядит не очень хорошо.

– С каких пор тебя заботит моя личная жизнь? – недоуменно выпалил я.

Что случилось с Джеймсом? Его новая грань, суровая и надменная, была чересчур сложна, чтобы покорно принять его критику.

– Меня не заботит, – возразил он. – Честно. Но я беспокоюсь о тебе и о том, что может случиться, если ты будешь продолжать в том же духе.

– Я не…

– К сожалению, ты все еще не понимаешь. Ричард мертв, Оливер.

Последняя фраза эхом прокатилась по лесу, и каждый волосок у меня на затылке встал дыбом. Я содрогнулся, будто Джеймс озвучил ужасную тайну, сказал вслух нечто одновременно гротескное, уродливое и опасное. Когда он заговорил снова, то почти тараторил, его мысли рвались наружу в безрассудном, неумолимом порыве.

– Она была его девушкой, он умер два дня назад, а она уже каждую ночь с тобой в постели? Людям такое точно не понравится. Начнутся всякие разговоры. Станут сплетничать, народ это любит.

Он приставил ладонь к уху и зашипел:

– «Откройте уши! Впрочем, кто же станет

Их закрывать на громкий зов молвы?»[56]

Джеймс сделал паузу.

– А потом они решат, что кто-то намеренно толкнул его. Ты продолжишь спать с Мередит, и они подумают, что убийца – именно ты.

Десять футов мягкой грунтовой дорожки протянувшейся между нами, пологий подъем к тому участку тропы, где он стоял, яростно глядя на меня… Я не мог пошевелиться. Пронзенный в самую сердцевину и неподвижный, я был как только что пойманное насекомое.

– Но он ведь упал, – выдавил я (что за глупая реплика). – Произошел несчастный случай. Разве нет?

Джеймс моргнул, и выглядело это так, словно кто-то перерезал провод, соединяющий его разум со злостью. Выражение его лица перестало быть жестким.

– Конечно, – мягко сказал он. – Так и есть. Обычный несчастный случай. – Он шумно втянул ноздрями воздух и разом выдохнул его из легких. – Извини меня, Оливер, – добавил он. – Все пошло наперекосяк.

Я помолчал.

– Да ладно, – ответил я в конце концов.

– Простишь меня?

– Да, – сказал я, помедлив секунду. – И теперь, и всегда.

Сцена 5

Крошечные волшебные огоньки тысяч свечей мерцали на пляже.

Каждому из нас тоже выдали по узкой белой свечке в маленьком четырехгранном стеклянном стаканчике. Студенты четвертого курса вокального отделения собрались плотной группой у кромки воды, тихо напевая Vissi d’Arte[57].

Неподалеку от них я увидел старый деревянный подиум и закрытый полотнищем мольберт. У их основания красовались белые гардении. Тонкий цветочный аромат переплетался с запахом сырой земли и прелых листьев.

Мы с Джеймсом двинулись по «центральному проходу». Нас сопровождали шепотки, студенты неохотно расступались, пропуская нас к нашим местам. Мередит, Александр и Филиппа сидели на первой скамье слева, Рен, родители Ричарда и Фредерик с Гвендолин – справа. Все в черном. С тем же успехом это могли быть похороны. Настоящие похороны, как нам сообщили, состоятся через неделю в Лондоне.

Я сел рядом с Филиппой, а Джеймс – с другой стороны от меня. Холодный ветер кружил вокруг нас, трепал волосы, жалил лица и руки. Голоса певцов отражались от воды, глубокие и далекие, словно наши капризные русалки тоже скорбели.

Почему они поместили нас здесь, у всех на виду? Ряды скамеек напоминали галерею в зале суда, сотни пар глаз жгли мой затылок. Позже это ощущение стало привычным, но тогда я впервые его почувствовал. Вот она, уникальная пытка для актера – иметь безраздельное, отчаянное внимание публики и повернуться к ней спиной от стыда.

Я посмотрел на соседнюю скамью. Рен сидела между тетей и дядей, и никогда еще она не была так похожа на ребенка, как теперь. Ее ноги едва доставали до земли, а голова склонилась на плечо мистера Стирлинга. Он столь сильно напоминал Ричарда, что я невольно уставился на него. Те же черные волосы и жесткий сжатый рот. Морщины прорезали кожу в уголках темных глаз, а баки уже серебрились. Я не сомневался, что именно таким Ричард стал бы лет через двадцать. Но этого, конечно, никогда не случится.

Он, наверное, почувствовал мой взгляд, потому что внезапно повернулся в мою сторону. Я отвел глаза, но промедлил – это был контакт лишь на долю секунды, электрический разряд, который сотряс меня изнутри. Я судорожно вздохнул, огоньки свечей плясали на периферии зрения.

«Но если б ты причину знать хотел,

Зачем огни и привиденья бродят»[58], – подумал я.

– Оливер? – прошептала Филиппа. – Ты в порядке?

– Да, – ответил я. – Нормально.

Я не верил себе, не верила и она.

Она открыла было рот, наверное, хотела добавить что-то еще, но не успела заговорить: хор умолк, и на пляже появился Холиншед. Он, как и мы, был одет преимущественно в черное. Синий фирменный шарф Деллехера с вышитым на одном конце пером и ключом висел на шее декана. Несмотря на неожиданную цветную ленту, Холиншед выглядел мрачно и внушительно, его крючковатый нос отбрасывал на лицо уродливую тень.

– Добрый вечер, – сказал он усталым голосом.

Филиппа переплела свои пальцы с моими и неуверенно улыбнулась. Вскоре я так крепко сжал ее руку, что костяшки пальцев побелели.

– Мы здесь, – продолжал Холиншед, – чтобы почтить память замечательного молодого человека, которого вы все знали. – Он прокашлялся, сложил руки за спиной и какое-то мгновение смотрел на песок под ногами. – Как лучше всего почтить память Ричарда? – спросил он, вновь подняв взгляд. – Он – не из тех, кого вы скоро забудете. Можно сказать, он был больше жизни. Справедливо считать, что он будет и больше смерти. Наш Ричард… – Он умолк, прикусив губу. – Итак, невозможно не думать о Шекспире, когда говоришь о Ричарде. Он часто появлялся на подмостках нашего театра, играя трагических персонажей. Но есть одна роль, в которой мы не успели его увидеть. Те из вас, кто хорошо его знал, вероятно, согласятся, что из него вышел бы прекрасный Генрих Пятый. Я, например, чувствую себя обделенным.

Браслеты Гвендолин зазвенели, когда она поднесла руки ко рту. Слезы катились по ее лицу, оставляя на щеках черные полоски размазанной туши.

– Генрих – один из самых любимых и беспокойных героев Шекспира, такой же, каким был и Ричард. Несомненно, теперь они оба будут оплакиваемы в равной мере. – Холиншед сунул руку в глубокий карман пальто, что-то нащупывая. – Прежде чем я прочту вам этот отрывок, я должен попросить прощения у наших актеров-четверокурсников. Теперь их уже шестеро… Я никогда не притворялся, будто обладаю артистическим талантом. Но я хочу засвидетельствовать Ричарду свое почтение и надеюсь, что, учитывая обстоятельства, и вы, и он найдете в своих сердцах силы простить мне мое дурное исполнение.

Послышался хриплый смешок. Холиншед достал из кармана клочок бумаги. Я услышал еще какой-то шорох и обнаружил, что Александр взял Филиппу за другую руку. Он смотрел прямо перед собой, выпятив челюсть.

Мой взгляд вернулся к декану.

Холиншед:

– «Задернись, небо, черным! Превратись

В ночь светлый день! Пророки перемен,

Зловещие кометы, потрясайте

Блестящие хвосты, бичуйте ими

Сонм злых светил, дозволивших потонуть

Монарху Ричарду!»[59]

Он нахмурился, смял бумажку и спрятал ее в карман.

– Англия никогда еще не теряла столь даровитого короля, – сказал он. – Деллехер никогда еще не терял столь даровитого студента. Давайте запомним Ричарда так, как он бы того хотел. Для меня – большая честь представить вам его портрет, который с сегодняшнего дня будет висеть в вестибюле Театра Арчибальда Деллехера.

Декан протянул руку, чтобы снять с мольберта черную ткань. Я увидел на холсте лицо Ричарда, и мое сердце подпрыгнуло к горлу. Это был его портрет в роли Цезаря, немного уменьшенная копия.

Он смотрел на нас сердито, властно, и я понял, что Холиншед ошибается. Ричард не хотел, чтобы о нем помнили хорошее. Он жаждал опустошить тех, кто причинил ему зло. Нас.

– От имени Ричарда я могу сказать лишь это, – продолжал декан. – И еще я хотел бы добавить, что, к сожалению, не был знаком с ним столь же близко, как многие из вас. Поэтому я отойду в сторону и позволю кому-нибудь из его друзей произнести несколько прощальных слов.

Он закончил без каких-либо величественных жестов и спустился с подиума. Я посмотрел на Мередит, но она не двигалась. Рука Александра покоилась у нее на коленях, крепко зажатая между ее ладонями. Теперь мы четверо были соединены, как куклы в бумажной цепочке.

Чей-то шепот заставил меня отвести взгляд. Рен встала и робко направилась к подиуму. Сначала ее почти не было видно: бледное лицо и тонкие светлые волосы парили прямо над микрофоном. Она начала говорить тихим прерывающимся голосом:

– У нас с Ричардом никогда не было родных братьев и сестер, поэтому мы были ближе, чем большинство кузенов. Он стал моей второй половиной. Иногда мы шутили, что он – мои две трети.

У меня скрутило живот, и я согнулся от резкой боли. Моя ладонь стала липкой от пота, но Филиппа продолжала держать меня за руку.

– Декан Холиншед был прав, когда сказал, что Ричард – больше, чем жизнь. Но не всем это нравилось. Я знаю, многие из вас вообще его не любили. Чтобы быть абсолютно честными с вами, скажу, что иногда я не люблю… не любила его тоже. Ричарда оказалось не так-то легко полюбить. – Ее голос надломился, сломался, и она зажмурилась, борясь со слезами.

На соседней скамейке беззвучно рыдала миссис Стирлинг, ее пальцы теребили воротник пальто. Рядом с ней, стиснув кулаки, сидел ее муж.

– О боже, – пробормотал Александр. – Я этого не вынесу.

Филиппа впилась ногтями в его запястье. Мое нутро превратилось в тугой комок. Я прикусил язык и так заскрежетал челюстями, что у меня затрясся подбородок.

– Мысль о том, что я потеряю его прежде, чем мы состаримся и развалимся на части, даже не приходила мне в голову, – продолжала Рен с печальной улыбкой. – Но мне не кажется, что я потеряла всего лишь кузена. Такое чувство, что я потеряла часть себя. Даже две трети, – она вытерла уголки глаз.

Вновь раздался ее трагический смех, и внезапно я почувствовал, что задыхаюсь. Мои жалкие внутренние органы набухли чем-то зловонным, чем-то, что стремилось прорваться наружу. Мне почудилось на мгновение – я даже надеялся на это, – что они сейчас лопнут, разорвутся, зальют кожу ядом и убьют меня.

Рука Джеймса легла на мою свободную ладонь. Я сжал его пальцы, отчаянно желая поделиться с кем-нибудь своей болью. Он смотрел на Рен, его лицо побледнело, он быстро и часто сглатывал, как будто в любую секунду его могло стошнить. Филиппа дрожала с другой стороны от меня.

– Прошлой ночью я не могла уснуть, поэтому стала перечитывать «Двенадцатую ночь», – продолжала Рен. – Нам известен финал: он счастливый, конечно, но есть там и печаль. Оливия потеряла брата. Так же, как и Виола. Они обе справились с горем по-разному. Виола меняет свое имя и всю свою личность и почти сразу же влюбляется. Оливия закрывается от мира и отказывается любить вообще. Виола отчаянно пытается забыть брата. Оливия, возможно, помнит его слишком хорошо. Что можно сделать в таком случае? Игнорировать скорбь или потакать ей? – Она пожала плечами. – Не знаю. Жизнь – это не комедия. Нельзя ждать, когда все само пойдет на лад.

Она покачала головой: теперь ее взгляд нашел нас, заскользив по лицам. Мередит, Александр, Филиппа, я и, наконец, Джеймс.

– Мы должны сделать выбор, – добавила она. – Да… Ричард не хотел бы, чтобы его игнорировали. – Она на мгновение плотно сжала губы. – Но скорбь требует осознания. И я надеюсь, что каждый день, в который я не отрицаю горе, каждый день, в который я буду впускать его в свою душу, дастся мне чуточку легче, чем предыдущий. Я буду понемногу отпускать свое горе и постепенно снова смогу дышать. Когда уйдет страдание, останется только любовь. По крайней мере, Шекспир рассказал бы нашу историю именно так. Я почти закончила…

Она сделала паузу.

– «Отрекись на время

От райских благ»[60].

Она вздохнула.

– Наверное, так и есть. Но это ненадолго. Через какое-то время мы будем говорить по-другому: «Так, стало быть, опять пора смеяться!»[61]

Рен замолчала и сошла с подиума. На лицах некоторых студентов появились неуверенные, слабые улыбки, но никто из моих одногруппников не улыбнулся. Мы так сильно вцепились друг в друга, что уже не чувствовали рук. Мы смотрели на Рен, которая рухнула на скамью, заняв свое место между Стирлингами. Она сидела прямо лишь секунду, а затем ее плечи ссутулились. Дядя склонился над ней, осторожно обняв ее, и вскоре их спины так содрогались, что невозможно было утверждать, кто из них рыдает: мистер Стирлинг или Рен.

Миссис Стирлинг положила руку на локоть племянницы; на лице женщины была столь яростная боль, что казалось, она уже никогда не улыбнется снова.

Сцена 6

Импровизированные поминки по Ричарду состоялись в «Голове зануды» – отчасти потому, что нам отчаянно хотелось выпить, отчасти потому, что никто из нас не хотел возвращаться в камеру Халсуорт-хауса. Наш обычный столик казался странно пустым без Ричарда или Рен – она и Стирлинги уже ехали в аэропорт. Студенты подходили к нам лишь для того, чтобы выразить соболезнования, произнести пару слов за нашего павшего товарища, опрокинуть стопку и снова уйти. Мы почти не разговаривали. Александр оплатил целую бутылку «Джонни Уокера», которая красовалась в центре стола; постепенно ее содержимое исчезало в наших глотках.

– Во сколько Камило придет забрать нас? – спросил Александр, прищурив покрасневшие глаза.

– Скоро, – ответила Филиппа. – У кого-нибудь есть рейс раньше девяти?

Мы синхронно покачали головами.

– Джеймс, ты во сколько прилетаешь? – Александр.

– В четыре утра. – Джеймс.

– Отец приедет забрать тебя к четырем? – Филиппа.

– Нет. Я возьму такси. – Джеймс.

– Александр, а ты вообще куда летишь? – Я.

– Останусь у сводного брата. Понятия не имею, где моя мать. – Александр.

– А ты? – спросила Филиппа у Мередит.

Та наклонила стаканчик, наблюдая, как капли скотча стекают по тающим кубикам льда.

– Мои родители сейчас в Монреале с Дэвидом и его женой, – устало объяснила Мередит, посмотрев на нас тусклыми глазами. – В квартире будем лишь я и Калеб… когда он придет после работы.

Я хотел накрыть рукой ее ладонь, чтобы хоть как-то успокоить ее, но не осмелился. У меня так сдавило грудь, что стало трудно дышать: потрясения и ужас последних дней стеснили мое сердце.

– У нас самые мрачные планы на каникулы, какие только можно представить, – заметил я.

– Думаю, у Рен, вероятно, еще хуже, – тихо сказал Джеймс.

Александр зло посмотрел на него и вновь поднял стакан.

– Да пошел ты!..

– Просто констатирую факты вслух.

– Как думаете, она вернется после каникул? – спросила Филиппа.

Воцарилась тишина.

– Она? – громко переспросил Александр.

Филиппа заерзала на стуле.

– То есть, подумайте немного… Она похоронит кузена, три дня будет оплакивать его, а затем на самолете перелетит через океан, чтобы сдавать экзамены и участвовать в прослушиваниях? Стресс может убить ее. – Она пожала плечами. – Может, она никогда не вернется. Закончит учебу в следующем году или займется чем-нибудь другим. Наверное.

– Она говорила тебе что-нибудь? – требовательно спросил Джеймс.

– Нет! Она… на ее месте я бы взяла тайм-аут. А ты?

– Боже мой! – воскликнул Александр, проводя руками по лицу. – Я даже не думал об этом!

Точно. Никто не думал, кроме Филиппы. Мы пялились в свои стаканы, наши щеки горели от стыда.

– Она должна возвратиться в Деллехер, – произнес Джеймс, переводя взгляд с меня на Филиппу, как будто кто-то из нас мог поддержать его. – Должна.

– Возможно, приезд сюда будет не лучшим решением для нее, – мягко возразила Филиппа. – Полагаю, ей нужно время, чтобы прийти в себя. Ей надо побыть вдали от Деллехера и… от всех нас.

Джеймс замер на мгновение, а затем встал, не проронив ни слова, и ушел. Александр мрачно смотрел ему вслед.

– И вот их осталось четверо, – сказал он.

Сцена 7

Наш семейный дом в Огайо был вовсе не тем местом, куда я любил приезжать. Это один из двенадцати почти одинаковых коттеджей на тихой улице на окраине города, единственным отличительным признаком которого являлся кирпичный фасад. И наш, и любой другой дом в квартале (все обшитые вагонкой и выкрашенные в бежевый оттенок) «выдавался» в комплекте вместе с черным почтовым ящиком, серой подъездной дорожкой и изумрудной лужайкой, усеянной маленькими круглыми самшитами: некоторые из них хозяева уже украсили стандартными рождественскими гирляндами.

Ужин на День благодарения – обычно скучное мероприятие, которое скрашивало лишь изобилие вина и еды, – оказался необычайно напряженным. Мои родители сидели на противоположных концах стола, одетые в то, что я всегда воспринимал как «церковные наряды»: универсальные черные слаксы и темно-зеленые свитера. Мои сестры упирались локтями в столешницу, а я смотрел на родных и удивлялся, когда это Кэролайн успела так похудеть и когда, если уж на то пошло, Лия так округлилась? Вероятно, в мое отсутствие упомянутые перемены стали камнем преткновения: отец не раз повторял Кэролайн, чтобы она «прекратила играться с ужином и съела его», а мама все поглядывала на вырез платья Лии (похоже, его глубина взвинчивала ее до предела).

Игнорируя пристальный материнский взгляд, Лия засыпала меня вопросами о Деллехере до тех пор, пока мы не откупорили бутылку вина. По какой-то причине сестра заинтересовалась моим «альтернативным» обучением, в то время как Кэролайн поступала с точностью до наоборот. Я знал, что лучше не обижаться. Кэролайн редко проявляла любопытство к чему бы то ни было, не связанному с неистовыми физическими упражнениями или с причудливым восточным искусством.

– А что вы будете ставить весной? – спросила Лия. – Мы только что прочитали «Гамлета» на уроке мировой литературы.

– Насчет «Гамлета» сомневаюсь, – ответил я. – Он был в прошлом году.

– Как бы я хотела увидеть вашего «Макбета»! – выпалила она. – Это было так классно! А у нас Хеллоуин невероятно уныл.

– Уже взрослая, чтобы наряжаться в костюмы?

– Я была на абсолютно кошмарной вечеринке в роли Амелии Эрхарт и думаю, что я единственная девушка, которая пришла на тусовку в продуманном наряде, а не в нижнем белье.

Слова «нижнее белье», слетевшие с ее губ, похоже, накалили атмосферу. За последние четыре года я почти не бывал дома и все еще относился к сестре как к девочке младше шестнадцати.

– Вот и хорошо, – сказал я.

– Лия, – одернула ее мать, – только не за ужином.

– Мама, я тебя умоляю!

Когда она начала звать ее «мама»? Я потянулся за своим бокалом и быстро опустошил его.

– У тебя есть фотки с «Макбета»? – наседала Лия. – Я очень хочу их посмотреть!

– Прошу, не подавай ей никаких идей, – сказал отец. – Одного актера в семье достаточно.

Я согласился с ним. Мысль о сестре в мокрой ночной рубашке, на которую, конечно же, пялятся все парни Деллехера, вызывала у меня легкую тошноту.

– Не волнуйся, па, – ответила Кэролайн, ссутулившись на стуле и теребя полезшую нитку на манжете толстовки. – Лия слишком умна для этого.

Щеки Лии вспыхнули розовым.

– Почему ты всегда так говоришь про меня? По-твоему, быть умной – нечто ужасное, да?

– Девочки, не сейчас, – проговорила мать.

Кэролайн ухмыльнулась и замолчала, размазывая вилкой по тарелке картофельное пюре. Лия отхлебнула вина (ей позволили выпить полбокала). Ее лицо горело. Отец вздохнул и покачал головой.

– Оливер, передай мне, пожалуйста, соус, – попросил он.

Когда прошли тридцать мучительных минут, мама, наконец, отодвинула стул и начала убирать посуду. Лия и Кэролайн стали помогать ей, а я тоже попытался встать, но отец велел мне оставаться на месте.

– Мы с матерью должны с тобой поговорить.

Я выпрямился и стал ждать. Но он замолчал и вновь сосредоточился на содержимом своей тарелки, ковыряясь в корках от пирога. Я неуклюже налил себе четвертый бокал вина. Неужели они как-то узнали о Ричарде? Я провел два дня, слоняясь вокруг почтового ящика, и выхватил бюллетень Деллехера, как только его принесли, надеясь предотвратить катастрофу.

Спустя пять минут мама вернулась. Я тупо продолжал вслушиваться в перепалку сестер на кухне: девчонки мыли посуду.

Мать села рядом с отцом, но уже на стул Лии, а не на свой, и криво улыбнулась. Папа вытер рот, положил салфетку на колени и посмотрел прямо на меня.

– Оливер, – сказал он. – Мы должны обсудить с тобой нечто важное.

– Ладно, что? – В горле пересохло и першило.

Он повернулся к матери – как делал всегда, когда нужно было сказать что-то серьезное.

– Линда?

Она потянулась через стол и схватила мою руку – я даже не успел отдернуть пальцы от бокала. Мама одарила меня очередной вымученной улыбкой, в ее глазах блестели слезы. Я боролся с желанием высвободиться.

– Мне трудно начать, – сказала она. – И, возможно, это станет сюрпризом для тебя, потому что в последние годы тебя почти не было дома.

Чувство вины, как паук, принялось красться вверх по позвоночнику.

– Твоя сестра… – Она тихонько, прерывисто вздохнула. – У твоей сестры не все хорошо.

– Кэролайн, – подтвердил папа, словно было не совсем очевидно, о ком идет речь.

– Она не вернется в школу в этом семестре, – продолжала мать. – Она старалась продержаться до конца, но врач, кажется, считает, что для ее здоровья будет лучше взять паузу.

Я уставился на родителей.

– Но что… – промямлил я.

– Прошу, дай ей закончить, – перебил отец.

– Да. Извините.

– Видишь ли, дорогой, Кэролайн не вернется в школу, но и дома она тоже не останется, – объяснила мать. – Врачи считают, что ей нужна профессиональная медицинская помощь, а ведь мы с твоим отцом работаем и не можем приглядывать за девочкой двадцать четыре часа в сутки.

Без сомнения, Кэролайн – наименее здравомыслящая из нас троих, но тот факт, что мои родители говорили о ней, как о сумасшедшей, которую нельзя оставить одну, явно выводил мать из себя.

– Что это значит? – спросил я.

– Твоя сестра… она… уедет на некоторое время, чтобы жить с теми, кто действительно способен ей помочь.

– Что-то вроде реабилитации? – предположил я, изо всех сил пытаясь угнаться за мыслью, промелькнувшей в голове.

– Мы называем это иначе, – строго сказал отец, будто я упомянул нечто непристойное.

– Ясно, – осторожно ответил я. – Тогда как мы это называем?

Мать прокашлялась.

– Восстановительный центр.

Я сглотнул, перевел взгляд на отца и спросил:

– И от какой чертовщины она восстанавливается?

Папа издал несколько нетерпеливый возглас и ответил:

– Конечно, ты заметил, что она не ест, как положено.

Я откинулся на спинку стула, вырвавшись из материнской хватки. Разум был пуст и буксовал, пытаясь осмыслить происходящее. Я снова взял бокал, сделал неуверенный глоток и поставил его обратно, затем положил руки на колени, чтобы до них нельзя было добраться.

– Да… и впрямь ужасно. – Я.

– И теперь мы должны обсудить, что это значит для тебя, – отец.

– Для меня? Я не понимаю. – Я.

– Сейчас мы тебе объясним. – Мать.

– Прошу, выслушай ее, ладно? – Отец.

Я стиснул зубы и посмотрел на мать.

– К сожалению, – начала она, – курс в восстановительном центре стоит дорого. Однако мы хотим быть уверены, что наша дочь получит наилучшее лечение изо всех возможных вариантов. Но проблема в том… в общем, Оливер, мы не можем позволить себе оплачивать все одновременно. Твоя учеба… мы ее не потянем.

У меня закружилась голова, но мое тело словно окаменело.

– Что? – выдавил я.

– Оливер, мне очень жаль, – проговорила она.

Слезы текли по ее щекам и падали на скатерть, оставляя на ткани темные пятна, похожие на капельки свечного воска. Отец хмуро уставился на свои крепко скрещенные руки.

– Нас это мучает, но правда в том, что в данный момент мы должны думать о здоровье твоей сестры. У нее серьезные проблемы.

– Как насчет ее обучения? Вы только что сказали, что она бросила школу…

– Домашнего отдыха не вполне достаточно, – ответил он.

Открыв рот, я переводил взгляд с отца на мать. Недоверие ко всему происходящему здесь превратило мою кровь в грязь, которая просачивалась из сердца в мозг и пульсировала в ушах.

– У меня остался один семестр, – сказал я. – Что мне делать?

– Тебе следует поговорить с администрацией, – ответил отец. – Подумай о том, чтобы взять кредит, если хочешь закончить учебу.

– А с чего бы я не хотел?..

Он пожал плечами.

– Не могу представить себе, чтобы диплом имел реальное значение для актера.

– Я… что?

– Кен! – в отчаянии воскликнула мать. – Мы…

– Давайте без обиняков, – заявил я.

Гнев полыхнул где-то внутри меня и пожрал ростки недоверия, которые уже успели пустить корни.

– Вы хотите сказать, что я должен бросить Деллехер, потому что Кэролайн нужен знаменитый врач, который кормил бы ее с серебряной ложечки?

Мой отец хлопнул ладонью по столу.

– Я говорю тебе, что ты должен рассматривать финансовые альтернативы, поскольку здоровье твоей сестры важнее, чем платить по двадцать тысяч долларов в год, чтобы ты играл в актера!

Мое лицо горело, словно он ударил меня. Я пристально посмотрел на него, крепко стиснул зубы, отодвинул стул и встал из-за стола.

Сцена 8

На следующий день я в течение четырех часов просидел в кабинете отца, переговариваясь по телефону с администрацией Деллехера. Они связали меня с Фредериком, с Гвендолин и даже, в конце концов, с Холиншедом. Голоса их звучали измученно, но преподаватели и декан уверили меня, что они обязательно что-нибудь придумают. Были предложены займы, подработка и заявка на стипендию. Повесив трубку, я вернулся в свою комнату, рухнул на кровать и уставился в потолок.

Когда мне надоело валяться, я присел на постели. Мой взгляд упал на письменный стол, заваленный театральными программками и старыми фотографиями (на снимках были сплошные подмостки), на книжную полку, забитую потрепанными книгами в мягких обложках (я покупал чтиво за доллары и четвертаки в букинистических магазинчиках), и на постеры, пришпиленные к стене. Это была своего рода обзорная галерея моих школьных спектаклей. В основном я играл в пьесах Шекспира: «Двенадцатая ночь», «Мера за меру»… Здесь даже остался рекламный плакат провалившегося «Цимбелина», который по каким-то необъяснимым причинам мы играли на фоне декораций довоенного Юга. Я вздохнул со странной нежной грустью, раздумывая о прошлом. Мои мысли были заняты Шекспиром еще с детства. Первая неловкая встреча с классиком в одиннадцатилетнем возрасте быстро переросла в фанатичное преклонение. На карманные деньги я купил полное собрание сочинений и не расставался с этими книгами ни днем ни ночью. Я бормотал реплики персонажей себе под нос и счастливо игнорировал менее поэтичную реальность окружающего мира. Никогда в жизни я не испытывал ничего столь волнующего и важного. Без Шекспира и Деллехера, без компании моих помешанных на поэзии сокурсников кем бы я был?

С легким содроганием я вытеснил из головы чудовищную мысль. Это уж слишком. Я решил – трезво, без колебаний, пугающе спокойно, – что скорее ограблю банк, чем позволю такому случиться. Не желая зацикливаться на столь ужасной возможности, я достал из сумки «Театр зависти» и продолжил чтение.

Вскоре после семи мама постучала в дверь и сказала, что ужин готов. Я проигнорировал ее слова, но пожалел о принятом решении два часа спустя, когда желудок начал урчать. Правда, когда я собрался ложиться спать, Лия принесла мне бутерброд с остатками того, что было приготовлено на День благодарения.

Сестра присела на край кровати и сказала:

– Полагаю, они сказали тебе.

– Да, – ответил я с набитым ртом, прожевывая хлеб и индейку с клюквенным соусом.

– Мне жаль.

– Я найду где-нибудь деньги. Я не могу не вернуться в Деллехер.

– Почему? – Ее вопрос, в отличие от тех, что всегда задавал отец, не был окрашен скептицизмом или презрением.

Она подмигнула мне. У нее были любопытные голубые глаза с узким разрезом. Это единственное сходство между нами. У обеих моих сестер – светло-каштановые волосы и нежные девичьи личики. Однако Кэролайн, глаза которой оказались ярко-карими, как у моего отца, с тем же успехом могла вообще не быть моей родственницей.

– Ну… я просто не мыслю себя без Деллехера. Джеймс, Филиппа, Александр, Рен, Мередит – они мне как семья.

Внезапно я понял, что не упомянул Ричарда. Он что, ушел настолько быстро?

Хлеб во рту превратился в липкую пасту. Я с трудом сглотнул.

– Даже лучше, чем настоящая семья, – смущенно заключил я. – Мы подходим друг другу. Совсем не так, как тут.

Лия задумчиво поправила мое одеяло.

– Знаешь, Оливер, раньше у нас, я имею в виду дома, все было по-другому. В детстве… и вы с Кэролайн тогда очень дружили.

– Мы никогда не любили друг друга. Ты была слишком маленькой, чтобы понять это. – Она нахмурилась, и я уточнил: – Не волнуйся, я люблю ее, как и должен. Но она мне не особо нравится.

Я изучал Лию, пока она кусала нижнюю губу, склонив голову набок. Сестра смотрела на меня – грустно, невинно, заинтересованно. Она почему-то напомнила мне Рен, и на меня неожиданно нахлынули горе и нежность. Я хотел обнять Лию, сжать ее руку, сделать что-то еще, но в нашей семье никогда не демонстрировали родственную любовь, прибегая к физическому контакту, и я боялся, что подобное проявление чувств может ее отпугнуть.

– Я тебе нравлюсь? – спросила она.

– Конечно, Лия, – ответил я, пораженный вопросом. – Ты – единственная в этой семье, кто чего-то стоит.

– Хорошо. Не забудь того, что ты сказал. – Она невесело мне улыбнулась и встала с кровати. – Обещай, что завтра ты выйдешь из комнаты.

– Только если отца не будет поблизости.

Она закатила глаза.

– Ладно. Я дам тебе знать, когда на горизонте будет чисто. А теперь отдыхай, зануда.

Я указал на нее, потом на себя.

– Два сапога пара.

Она высунула язык и выбежала из комнаты. Дверь она оставила приоткрытой. Наверное, Лия еще не до конца повзрослела.

Я прилег на кровать и решил продолжить читать Жирара, но вскоре мой мозг начал отвлекаться от текста, слишком перегруженный, чтобы сосредоточиться. Несколько запретных слов проскользнули сквозь мысленную стену, которую я возвел, чтобы держать Ричарда подальше.

Я вспомнил, что Джеймс говорил мне о своем страхе. Он боялся того, что происходит сейчас.

А что происходит со мной? Я прокрутил в голове беседу с Колборном, которая состоялась, кажется, лет сто назад. Удивительно, но я уже не испытывал страха. Зуд вины, конечно, никуда не делся, но он не был привязан к чему-то конкретному, возникал, но не постоянно: вспыхивал, как укус блохи, в какие-то промежутки времени и вновь пропадал. Хуже всего, причем в тысячу раз, было другое. Неопределенность. Один и тот же вопрос – и вовсе не риторический – повторялся в моей голове, как навязчивая строка песни.

Что мы сделали?

В чем на самом деле мы виноваты? Когда я думал о Ричарде, слышал эхо его раскатистого смеха в переполненной комнате или видел человека с похожим профилем на улице, меня охватывала внезапная тревога, как будто я балансировал на краю обрыва, зависнув над пропастью. По ночам я просыпался, задыхаясь, сердце стучало, меня вырывало из сна жуткое ощущение падения.

Я положил раскрытую книгу на грудь и прижал ладони к глазам. Усталость, прокравшаяся в мои кости в Халсуорт-хаусе, до сих пор не отпустила меня, – утомление после сильной лихорадки. Через пятнадцать минут я уснул поверх одеяла, пробираясь сквозь сон, в котором я и другие четверокурсники (только мы вшестером) стояли по пояс в туманном, усеянном деревьями болоте, и твердили одно и то же без конца:

– «Шут утонул в ручье: посмотрите в воду – и вы увидите шута»[62].

Внезапно я проснулся. Небо, видневшееся между полосками жалюзи на окне, было беззвездным и черным как смоль. Я приподнялся на локтях, гадая, что же меня разбудило. Глухой стук откуда-то снизу заставил меня сесть прямо, вслушаться в странный повторяющийся звук. В доме царила полуночная тишина, может, звук доносился с улицы? Я, ни в чем не уверенный, спустил ноги с кровати, натянул спортивные штаны, вышел из комнаты и стал красться по коридору. Мои глаза медленно привыкали к полумраку за пределами спальни, но я все-таки находился в «семейном гнезде» и едва ли мог запнуться о какой-нибудь предмет. Когда я спустился по лестнице – резкий переход с ковра на дерево, – я помедлил, задержав руку на перилах.

Наконец я подошел к входной двери и посмотрел в боковое окошко. Что-то шевельнулось на крыльце, слишком большое, чтобы быть соседским котом или енотом. Еще один глухой звук и еще. Кто-то стучал в дверь.

Сбитый с толку, я опять посмотрел окошко. Удивление охватило меня, и я поспешил открыть дверь.

– Джеймс!

Он стоял на крыльце, у ног лежала сумка, в холодном ночном воздухе его дыхание вырывалось изо рта белой струйкой пара.

– Я не знал, спишь ты или нет, – сказал он, как будто опоздал на назначенную встречу, а не появился совершенно неожиданно из ниоткуда.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, протирая глаза.

(Может, я все-таки сплю?)

– Извини, – ответил он. – Я должен был позвонить.

– Нет, ничего, проходи, ты наверняка замерз. – Я потряс головой, чтобы окончательно проснуться и избавиться от посторонних мыслей.

Я махнул ему, он подхватил с крыльца сумку и быстро переступил порог.

Я закрыл за ним дверь и запер ее.

– Все спят? – прошептал Джеймс.

– Да, – сказал я. – Поднимайся, мы поговорим в моей комнате.

Он последовал за мной по лестнице и дальше по коридору, рассматривая картины на стенах и безделушки на тумбочках. Он никогда не был у меня дома, и я почувствовал себя крайне неловко. Я мучительно осознавал, как у нас мало книг. Огромный особняк Фэрроу в Калифорнии был забит книжками: их оказалось так много, что нельзя было повернуться, чтобы не сбросить со стола несколько томов в твердом переплете.

Моя собственная комната выглядела не столь убого, как другая часть дома, кроме того, за годы учебы я успел отгородиться не только от родного жилища, но и от всего остального района и от штата Огайо в целом. Я был словно белка, выстилающая себе дупло, однако в качестве подручного материала служили не травинки и мох, а книги и тетради, исписанные стихами.

Правда, места у меня было немного: двуспальная кровать занимала большую часть пространства. Я закрыл за собой дверь и включил ночник. Джеймс замер, с любопытством оглядываясь по сторонам, и мое убежище впервые за долгие годы показалось мне слишком тесным.

– Давай я заберу. – Я потянулся за его сумкой и поставил ее в узком проходе между стеной и кроватью.

– Мне нравится твоя комната, – сказал он. – Она выглядит обжитой.

Калифорнийская спальня Джеймса была безупречной. Настоящая мечта во плоти, картинка для дизайнерского журнала по интерьерам, который почитывают богатые библиофилы.

– Спасибо. – Я сел в изножье кровати и прищурился.

Джеймс продолжал изучать комнату. Его вроде бы ничего не смущало – как раз наоборот: он напоминал ученика, который забрел в чужой класс и так заинтересовался уроком, что забыл о своем расписании.

Но, наблюдая за ним, я не мог не заметить, насколько измученным он выглядел. Плечи поникли, руки безжизненно свисали вдоль тела. Свитер измялся, будто он спал в нем. Он не брился уже несколько дней, и щетина на подбородке выглядела совершенно неуместно.

– Превосходно, – сказал он.

– Добро пожаловать. Джеймс… не пойми меня неправильно, ты просто не представляешь, как я рад тебя видеть, но какого черта ты тут делаешь?

Он оперся о край письменного стола и устало мне улыбнулся. Я посмотрел ему в глаза. У Джеймса был такой теплый, полный облегчения взгляд, что я заерзал, сопротивляясь глупому порыву вскочить и обнять его.

– Мне нужно было убраться из дома, – объяснил он. – Шататься по комнатам, по ночам ходить на цыпочках по кухне… я был сыт этим по горло. Но я не мог вернуться в Деллехер, поэтому полетел в Чикаго, а там дела шли не лучше. Я решил сесть на автобус и доехать до Бродуотера, но надо было долго ждать, и в итоге я прикатил вот сюда. – Он поморщился. – Прости, мне следовало тебя предупредить.

– Не болтай глупости, – сказал я.

– «…ты

Придашь нам много сил твоею дружбой!»[63]

– Без обид, но свежим ты не выглядишь, – заявил я. – Если честно, ты жутко потрепанный.

– У меня была тяжелая ночь.

– Тогда давай уложим тебя спать. Мы поговорим утром.

Он послушно кивнул, продолжая улыбаться с благодарной радостью. Усталые черты его лица разгладились, и я уставился на него, забыв обо всем, кроме бессмысленного вопроса, смотрел ли он на меня вот так когда-либо раньше.

– Где мне лечь? – спросил он.

– Что?.. Слушай, располагайся здесь, – предложил я. – А я рухну на диван в гостиной.

– Я не собираюсь вышвыривать тебя из собственной постели, – запротестовал он.

– Тебе нужно выспаться, – заявил я.

Он перебил меня:

– Оливер, почему бы нам просто не… мы можем спать в твоей комнате вместе, правда?

Я почувствовал, как мои нервные синапсы отключились. Выражение его лица было отчасти озадаченным, отчасти выжидающим. Это было так по-мальчишески невинно, что в тот момент он стал похож на себя больше, чем в последние недели ноября. Он переступил с ноги на ногу, бросив взгляд в сторону окна, и я понял, что должен ответить.

– Почему бы и нет? – Я слегка пожал плечами.

Его губы снова растянулись в робкой улыбке.

– Мы не такие уж незнакомцы, чтобы не спать в одной постели.

Я чуть не рассмеялся.

– Ага.

Я посмотрел, как он нагнулся, чтобы расшнуровать ботинки. Подумав немного, я принялся стягивать носки и спортивные штаны. Я посмотрел на часы на прикроватном столике. Уже пробило два. Я нахмурился, прикидывая, сколько времени он провел в автобусе.

Пять часов? Шесть?

– С какой стороны ляжешь? – спросил он.

– Что?

– Я про кровать. – Он показал пальцем.

– Все равно.

– О’кей.

Он сложил джинсы, перекинув их через спинку стула, и стянул свитер через голову. Следы синяков еще зеленели на его запястьях и предплечьях. Какой неестественный для кожи оттенок – словно Джеймс был рептилией в человеческом обличье. Он откинул одеяло и скользнул под него. Опустил голову на подушку и тихо застонал, закрыв глаза.

– «Я не в силах

Уж на ногах держаться»[64].

Я чуть-чуть помедлил, прежде чем спросить:

– Можно выключить свет?

Он пробормотал что-то неразборчивое. Я осторожно присел на противоположный край кровати и потянулся к ночнику. Моя рука замерла на выключателе, и я оглянулся на Джеймса. Невероятно, но он спал. Он лежал совершенно неподвижно, только грудь медленно вздымалась и опускалась. Я задержал взгляд на его лице. Глаза Джеймса беспокойно двигались под веками.

Сцена 9

Утром я приходил в сознание постепенно, все плавая и плавая где-то на поверхности сна. Что-то трепыхнулось у моего плеча, и я напрягся, прежде чем вспомнил: Джеймс. В отличие от нескольких ночей, которые я провел, лежа рядом с Мередит в Халсуорт-хаусе, сейчас я мгновенно и остро ощутил присутствие другого человека рядом со мной.

Я поднял голову и приоткрыл глаза. Он перекатился ко мне ночью, и теперь его голова прижималась к углу подушки. Его нос почти уткнулся мне в плечо, и дыхание Джеймса бежало по моей руке всякий раз, как он выдыхал. Я вновь опустил голову, неуверенный, стоит ли мне вообще двигаться. Зачем так рисковать и будить его? Странная внезапная мысль, что я не хочу шевелиться, поразила меня с удивительной ясностью солнечного луча, косо падающего на лицо. Теплая сонная тяжесть Джеймса рядом со мной казалась естественной, удобной, comme il faut[65]. Я продолжал лежать в той же позе, гадая, чего все-таки жду, и постепенно провалился в забытье.

Я спал недолго и не слишком крепко, чтобы видеть сны. Через некоторое время я снова пробудился, смутно осознавая, что где-то поблизости раздаются приглушенные голоса. Шепот постепенно нарастал, пока хихиканье не вырвалось наружу. Внезапно все стихло. Я приподнялся на локтях, готовый кинуть подушку в тех, кто меня потревожил.

Джеймс зашевелился рядом со мной, но пока и не думал просыпаться. Я начал яростно моргать и, наконец, увидел своих сестер: их озаряло яркое утреннее солнце. Они были в пижамах и стояли на пороге комнаты. Лия прикусила губу, но продолжала хихикать. Кэролайн опиралась о дверной косяк, злобно глядя на меня, ее тощие ноги торчали из-под безразмерной толстовки с надписью «Штат Огайо», словно китайские палочки.

– Обе пошли вон, – сказал я.

Лия не выдержала и разразилась громким хохотом. Джеймс резко выдохнул и открыл глаза. Потом покосился на меня и проследил за моим взглядом до двери.

– Доброе утро, – сказал он.

– Кто твой парень, Оливер? – спросила Кэролайн.

Ее пустой взгляд неторопливо перемещался между нами.

– Отвали, Кэролайн. – Я.

– Меня зовут Джеймс. Приятно познакомиться с вами обеими.

Лия нашла такой ответ уморительно смешным.

– Когда ты успел сменить ориентацию? – Кэролайн.

– Заткнись. – Я.

– Собираешься признаться маме с папой? – Кэролайн.

– Серьезно, выметайтесь отсюда. – Я.

– Как грубо. Что ты в нем нашел? – Кэролайн – Джеймсу.

– Не смейся. Оливер гуляет с самой горячей девчонкой на нашем курсе. – Джеймс.

– С рыжей! – Кэролайн.

– Именно. – Джеймс.

Пауза.

– Чушь собачья. – Кэролайн.

– Не может быть, я думала, что она подружка Ричарда! – Лия.

– Да! А что с ним случилось?

– Ничего с ним не случилось, о’кей? Обе вон. – Я.

Я откинул одеяло, спрыгнул с кровати и выпроводил их в коридор. Лия уставилась на меня так, словно никогда раньше не видела.

– Оливер, – начала она дурным театральным шепотом, – а ты действительно…

– Прекрати, я не собираюсь ничего с тобой обсуждать.

Она начала спускаться по лестнице, а Кэролайн посмотрела на меня и произнесла:

– Мама хочет знать, будешь ли ты с твоим парнем завтракать вместе с нами?

– Почему бы тебе не съесть наш завтрак за нас?

Ее улыбка погасла, и Кэролайн насупилась. Я сразу пожалел о сказанном, но решил не извиняться. Она покачала головой, пробормотала что-то вроде: «придурок», – и поплелась за сестрой.

Я вздохнул, возненавидев себя на долю секунды, и вернулся обратно.

Джеймс уже рылся в своей сумке.

– Значит, это твои сестры, – сказал он.

Если он и был смущен, то виду не подавал.

– Извини.

– Все в порядке, – ответил он, пожав плечами. – У меня никогда не было ни братьев, ни сестер.

– Ну и не жалей об этом. – Я покосился на дверь, впервые подумав о том, как опасно «держать» Джеймса в доме.

По сравнению с отцом мои сестры были вполне безобидны.

– Хочешь завтракать?

– Не отказался бы. И хотел бы познакомиться с твоими родителями.

– Я не отвечаю ни за что из того, что они брякнут.

Он обернулся.

– Ты не спустишься?..

– Буду готов через минуту, – быстро ответил я. – Найдешь дорогу сам?

Он просунул голову в ворот чистого синего свитера.

– Справлюсь.

Когда он вышел из комнаты, я оделся, натянув свежую футболку и те же спортивные штаны, что и накануне. Вытащил закладку из «Театра зависти» и сунул ее в карман. Выглянул в коридор и прислушался.

Похоже, они уже собрались на кухне. Лия была занята тем, что засыпала Джеймса вопросами о Калифорнии. Моя мать едва могла вставить слово, при этом ее реплики звучали вежливо, озадаченно и немного подозрительно. Обрадовавшись, что отец наверняка ушел на работу, я прокрался по коридору в его кабинет, нырнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Это была маленькая уродливая комнатка, в которой доминировал старый сосновый письменный стол, а на нем, будто доисторический зверь в спячке, гудел гигантский компьютерный монитор. Я взял телефон, прижал трубку к уху и выудил из кармана закладку. На обороте был нацарапан номер – стремительная штриховка синей гелевой ручкой.

Когда несколько дней назад мы все прибыли в аэропорт, я отнес одну из сумок Мередит на досмотр, а потом передал ей багаж – точно вне пределов слышимости Джеймса и Александра, – и она предложила мне перед возвращением в Деллехер приехать и навестить ее в Нью-Йорке. После катастрофы на ужине в честь Дня благодарения я подумывал о свидании с ней на Манхэттене. План, конечно, безрассудный, но перспектива увидеться с Мередит и побывать в ее пентхаусе – что бы там ни случилось – была гораздо более привлекательна, чем моя теперешняя реальность в Огайо (три дня, проведенные взаперти в собственной спальне, где я бы скрывался от родителей и ехидной Кэролайн, могли меня доконать).

Но несколько часов назад все изменилось: ночью, прямо на крыльце дома как по волшебству появился Джеймс.

В трубке раздавались длинные гудки. Я сжал ее в руке, отчасти надеясь, что Мередит не ответит.

– Алло?

Возможно, дело было в расстоянии или в качестве связи, но голос звучал одурманенно, дезориентированно, как будто она только что проснулась и не вполне понимала, где находится.

Однако один лишь низкий тембр этого голоса заставил угли внутри меня разгореться. Я посмотрел на дверь, чтобы убедиться, что она закрыта.

– Мередит, привет. Это я… Оливер, – сказал я. – Знаешь, Джеймс появился у меня на пороге сегодня ночью. Я и понятия не имел, что он приедет, но не могу просто оставить его здесь одного. Думаю, с Нью-Йорком ничего не получится.

Последовала короткая пауза.

– Конечно.

Сцена 10

Первый день декабря выдался ясным, свежим и морозным. Занятия должны были возобновиться, и нас заранее оповестили о том, что мы сможем вернуться в Замок ровно в четыре часа. Александр и Филиппа заняли наши привычные места в «Голове зануды», согревая ладони о кружки с пряным сидром, тогда как Джеймс пил чай с Фредериком.

Мередит не прилетела: она ждала отложенного рейса в Ла-Гуардии. От Рен не было ни слова.

Я потащил свою сумку на третий этаж Деллехер-холла для встречи с деканом Холиншедом, где он предложил мне решение проблемы с финансами: сочетание кредита, невостребованных стипендиальных денег и работы, совмещенной с учебой. Я выслушал его, кивнул и горячо поблагодарил, а когда он отпустил меня, вновь взвалил на плечи сумку и спустился по лестнице в вестибюль. Вскоре я зашагал по тропинке, вьющейся между деревьями. Как объяснил Холиншед, одной из моих обязанностей станет еженедельная уборка и ремонт в Замке. У меня было примерно три часа, чтобы привести в порядок все, прежде чем другие четверокурсники вернутся и застанут меня на «месте преступления». Правда, мне даже не приходило в голову чувствовать себя униженным. Я жутко обрадовался тому, что мне не надо прощаться с Деллехером, и, если б Холиншед попросил, я бы взялся чистить студенческие туалеты училища.

Я вошел в Замок через парадную дверь, поднялся по винтовой лестнице в Башню и бросил сумку на кровать. Теперь за дело. В Замке царил хаос еще с того дня, когда мы уезжали отсюда впопыхах. Я решил начать с первого этажа, где еще оставались следы той трагической вечеринки в честь «Цезаря». Мне сказали, что чистящие средства хранятся под раковиной на кухне – там, куда я раньше никогда не заглядывал.

Но сначала я разжег камин в библиотеке. В Замке было ужасающе холодно, словно зима прокралась сквозь каменные стены и поселилась здесь во время нашего отсутствия. Я скомкал несколько газетных листов, которые валялись в корзине для мусора, и засунул их в камин, а сверху положил два поленца. Старый пепел я не трогал. Пять минут возни со спичками – и вскоре уже забрезжило слабое, но стойкое пламя. Я сидел у огня, тер свои замерзшие руки и согревался, пока вновь не почувствовал все свои суставы.

Выпрямившись, я услышал, как скрипнула входная дверь. Я замер. Неужели Александр пришел на три часа раньше? Я мысленно выругался и на цыпочках покинул библиотеку, надеясь перехватить его на кухне и ломая голову над тем, как объяснить ему, что я тут делаю. Я не хотел грузить его или остальных. Незачем им знать про мою семейную драму. У нас и так достаточно своих трагикомедий.

Внезапно до меня донесся мужской голос:

– Напомни мне еще раз, зачем мы тут?

– Хочу оглядеться перед тем, как эти ребята вернутся сюда.

– Ладно, Джо.

Я попятился, присел на корточки и отважился высунуть голову из-за угла. В столовой спиной ко мне стояли двое мужчин. Я узнал того, что повыше. Вернее, его коричневую куртку-бомбер. Колборн. Тот, что пониже был в синем стеганом пальто и желтом шарфе крупной вязки, наверняка ручной работы. Копна непослушных, пылающе-рыжих волос создавала такое впечатление, будто голова его охвачена огнем (позже я узнал, что его зовут Нед Уолтон).

Он перекатился с пятки на носок и огляделся.

– Что мы ищем, шеф?

– Не называй меня так, – сказал Колборн со вздохом, по которому можно было догадаться, что он уже не первый раз просит об этом. – Я не шеф. И я не знаю, что мы ищем.

Когда Уолтон подошел к окну, на его груди сверкнул золотой значок. Он зубами стянул перчатки с пальцев и спрятал их в карман.

– Ничего не трогай, – велел ему Колборн.

Уолтон посмотрел на озеро, виднеющееся в окне. Я невольно задался вопросом, можно ли разглядеть оттуда причал.

– Такое раньше случалось в Деллехере? – Уолтон.

– Танцовщица покончила с собой лет десять назад. Узнала, что не прошла на четвертый курс, поднялась к себе в комнату и вскрыла вены.

– Господи! – Уолтон.

– Я видел ее в городе. Симпатичная девочка. Казалось, она сделана из папиросной бумаги. Пресса взъярилась, обвинив училище в том, что руководство доводит учеников до отчаяния.

– С тем парнем произошло не то же самое?

Колборн отрицательно покачал головой и повернулся на месте, уперев руки в бока. С этого ракурса он не мог меня видеть. Лицо его было застывшим и напряженным. Задумчивым.

– Нет. Он был звездой, насколько я понял. Видел большие красные плакаты, развешанные по городу, да? «Я – Цезарь» и все такое прочее?

– Ага.

– Это он.

Уолтон брезгливо поморщился.

– Жуткий тип.

Колборн кивнул.

– Ребятишки сразу же закрывались, как только подходили к скользкой теме, но, по-моему, парня никто не любил.

– Никто? – переспросил Уолтон, повернувшись и вскинув рыжую бровь.

– Никто.

Уолтон нахмурился.

– Поэтому мы здесь? – спросил он. – Я думал, мы включили дело в список других несчастных случаев.

– Угу. – По лицу Колборна пробежала тень.

– Точно? – уточнил Уолтон. Он прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. – Расскажи поподробнее.

Колборн уставился себе под ноги и сделал маленький шажок.

– Примерно девять дней назад четверокурсники и группа других студентов отделения драмы собрались в здании театра. – Он сделал второй шажок, указав на северо-восток, где находилась Фабрика.

Я оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Дышал поверхностно и часто, через нос. Холодный воздух обжигал легкие.

Колборн сделал новый шаг. Теперь он медленно кружил по комнате.

– Спектакль заканчивается около половины одиннадцатого, – продолжал он. – Ребята идут сюда через лес, вечеринка в самом разгаре. Наркотики, выпивка, музыка, танцы. Ричард прячется в библиотеке с бутылкой виски. Его кузина пытается заговорить с ним, но у нее не получается, поэтому она оставляет брата и присоединяется к остальным.

– Если он был звездой, то почему скрывался? – спросил Уолтон, оглядев комнату.

– Вот об этом никто не хочет мне рассказать. Он был не в настроении, утверждают ребята, но почему? Один из третьекурсников предположил, что у Ричарда были проблемы с подружкой.

– Как зовут девушку?

– Мередит Дарденн, четверокурсница.

– Почему ее имя звучит так знакомо?

– Ее ближайшие родственники – важные шишки в Нью-Йорке. Они могут скупить весь город, если захотят.

– Думаешь, поэтому никто не хочет втягивать ее в это?

Колборн пожал плечами.

– Не могу ответить. Но один студент сказал мне, что парочка сцепилась на глазах у всех, а вскоре Мередит уже целовалась с кем-то другим.

Уолтон присвистнул. Я наклонился вперед, положив руки на колени. Кровь отхлынула от щек, пульс стучал в висках.

– Кто этот счастливчик? – Уолтон.

– Никто не захотел назвать его имя, но я полагаю, что Оливер Маркс. Четверокурсник. Он признался, что пошел с ней наверх, хотя, если верить ему, они просто общались. – Колборн.

– Маловероятно. – Уолтон.

– Ты не видел девушку. Ты не представляешь, насколько это маловероятно. – Колборн.

Уолтон хохотнул.

– Что сказала она?

– Ну… ее версия совпадает со словами Оливера Маркса, – ответил Колборн. – Она заявила, что они поднялись в ее комнату, где разговаривали до тех пор, пока Ричард не поднялся и не попытался выбить дверь. Они не впустили его, и в конце концов он ушел. И тут все расплывается.

– Как?

Колборн остановился возле Уолтона, насупившись, как будто его раздражало собственное замешательство.

– Поздно ночью, к сожалению, никто не может точно вспомнить, когда именно, гости ушли. Ричард убегает от комнаты своей девушки, где она, возможно, путалась с одним из их общих друзей, а может, они просто «общались», хватает бутылку виски «Гленфиддик» и отправляется на улицу. Он уже пьян – а он очень агрессивен под воздействием алкоголя, тут все сходятся, – и вот он, спотыкаясь, идет во двор, где его кузина болтает с Джеймсом Фэрроу.

– С четверокурсником? – Уолтон.

– Да. Это сосед Маркса по комнате. Они оба живут на чердаке. – Колборн.

– Ладно, дальше? – Уолтон.

– Рен, кузина Ричарда, пытается его успокоить, но он «стряхивает ее». Слова Фэрроу. Когда я спросил его, что это означает, он замолчал. Что заставляет меня задуматься, не проявил ли Ричард жестокость, поскольку никто – ни сам Джеймс, ни Рен – не последовали за ним.

Он сделал паузу.

– Так или иначе, Фэрроу остается с Рен, а Ричард исчезает среди деревьев. – Лицо Колборна помрачнело, густые брови низко нависли над глазами. – Никто не видит его до следующего утра, когда он плавает в воде лицом вниз. Таким образом, то, что происходило во время трех долгих и темных предсмертных часов с Ричардом… это нам вообще неизвестно.

Они оба помолчали минуту, глядя в узкое окно. Двор был залит ослепительным солнечным светом, но лучи никак не могли смягчить декабрьский холод.

– А каково мнение судмедэксперта? – спросил Уолтон.

– Есть свежие следы от травмы на голове, но она не смогла определить, чем конкретно ударили жертву. Изначально мы предполагали, что Ричард погиб именно от удара…

Уолтон нахмурил лоб.

– А потом выяснилось другое?

– Верно. – Колборн тяжело вздохнул и опустил широкие плечи. – Ричард был еще жив, когда упал в воду. Однако он был без сознания или не смог перевернуться на спину. Парень утонул.

Я отшатнулся, впечатавшись в стену. Я чувствовал дурноту и головокружение, пульс стучал слабо и отдаленно. Утонул. Не внезапный удар, за которым следует безболезненная тьма. Нет – воздух и тепло, медленно утекающие в воду. Кровь отливает от конечностей и устремляется к груди – последней линии обороны, а затем в сердце проникает сокрушительный холод. Асфиксия. Переохлаждение. Смерть.

Я крепко зажмурился, стиснул кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в ладони. Голос Колборна прозвучал резко и четко:

– Что-то не сходится. Мы кое-что упустили.

– Мы нашли бутылку виски?

– В лесу, примерно в четверти мили от причала. Сперва мы считали, что Ричарда могли ударить ею, но она была не тронута. Пуста – и на ней были лишь его отпечатки. Итак, что за чертовщина творилась между тремя ночи и пятью тридцатью утра?

– Это приблизительное время смерти? – Уолтон.

– Настолько точно, насколько смогла определить судмедэксперт.

Она оба вновь замолчали. Я не смел пошевелиться в своем укрытии.

– Что думаешь? – в конце концов спросил Уолтон.

Колборн шумно вздохнул. Я опять осторожно наклонился вперед, чтобы увидеть его.

Колборн покачивал головой.

– Эти ребята, – протянул он, – четверокурсники. Что-то не то с их версией. Я им не верю.

– Почему?

Колборн поморщился.

– Толпа актеров. Они могут лгать, и как мы это поймем?

– Боже мой!

В комнате вновь наступила тишина.

Затем Уолтон спросил:

– И что нам делать?

– Будем продолжать слежку. И ждать, пока один из них не сломается. – Он пожал плечами и добавил: – Они вшестером будут жить здесь. Скоро все раскроется.

Половицы заскрипели, когда Колборн и Уолтон переместились из столовой на кухню.

– Я ставлю на кузину, – донесся до меня голос Уолтона.

– Может быть, – ответил Колборн. – Там видно будет.

– Куда теперь?

– Хочу пройти до того места, где мы нашли бутылку, посмотреть, как Ричард мог добраться оттуда до причала.

– Верно. И?..

– Не знаю. Зависит от того, найдем ли мы какую-нибудь улику.

Уолтон ответил, но его голос прозвучал приглушенно и неразборчиво.

Входная дверь захлопнулась. Я осел на пол, ноги были как желе. Ричард маячил в голове и смахивал на исполина, заслоняющего все вокруг. Если бы я мог произнести хоть что-то, то сказал бы ему:

– «И вы успели

В предсмертный миг так рассмотреть подробно

Все тайны дна?»[66]

На что он мне в моих фантазиях ответил:

– «Представь себе, что да!

Не раз в тоске душа моя стремилась

Покинуть плоть, но жадность волн влекла

Ее назад. Порвать не удавалось

Ей с телом связь, чтоб ринуться свободно

В эфир небес».

– «Вы не проснулись от такой истомы?» – Я.

Наконец, он оставил Шекспира и ответил лишь:

– Нет.

Сцена 11

Наш первый день в училище прошел на удивление тихо. Рен не появилась, а Мередит прибыла слишком поздно ночью в понедельник, так что никто из нас не видел ее, и ей дали разрешение проспать вторничные занятия. В общем, были только парни и Филиппа, и преподаватели ограничивались простым объяснением того, что будет включать в себя краткий зимний семестр между Днем благодарения и Рождеством. В учебную программу входили «Ромео и Джульетта», изучение боевых навыков у Камило и монологи для промежуточных экзаменов. Последние сразу же раздали в «Пятой студии» Гвендолин. Филиппа должна была читать речь Элеоноры из второго акта «Генриха Шестого», Александру дали причудливое признание Авфидия в любви к Кориолану. Джеймс получил монолог Постума из «Цимбелина». Гвендолин попросила сообщить Мередит, что той предназначен монолог Клеопатры. Очевидно, что это время не подходило для экспериментов, правда, за одним исключением. Мое задание оказалось необычным. Мне следовало выучить зажигательную речь Филиппа Бастарда, произнесенную им перед боем в первой сцене второго акта «Короля Иоанна».

Вечер застал нас четверых в библиотеке Замка (энергично убранной мною накануне) просматривающих и конспектирующих монологи. Ручки, карандаши, маркеры и блокноты были разбросаны на каждом столе. Огонь в камине озарял комнату, но не мог полностью прогнать холод. Мы с Филиппой сидели на диване, прижавшись друг к другу под толстым шерстяным пледом. На полу стояли наши стаканы. Минутная стрелка каминных часов перевалила за шесть, а часовая зависла между десятью и одиннадцатью.

Филиппа продолжала делать заметки в тетради. Мои веки смежились, и я наконец позволил глазам закрыться, тяжело уронив голову на подлокотник. Я мог бы заснуть, если бы не левая нога Филиппы, которая упорно постукивала мою голень.

Строфы монолога Филиппа Бастарда кружили в голове, разрозненные и хаотичные, еще не упорядоченные и не отложившиеся в памяти:

«Хотите ль слушать вы меня?..

Забыть на время надобно свои

Раздоры вам и вместе грозной силой

На город их стремительно напасть…

Когда же их сровняем мы с землею,

То кто тогда вам может помешать

Резню опять между собой начать?»[67]

Я вздрогнул и сел, когда тихий голос произнес:

– Извините, что опоздала.

– Рен! – Джеймс вскочил со стула.

Она стояла в дверях, сонная и усталая, с дорожной сумкой на плече.

– Мы думали, ты не прилетишь, – сказал Александр.

Он бросил неприязненный взгляд на Филиппу, которая мудро его проигнорировала.

– Вы тогда, наверное, жутко устали от меня. Надеюсь, вы хотя бы успели отдохнуть, – сказала Рен, когда Джеймс снял сумку с ее плеча.

– Что ты говоришь! Конечно же, не устали! Ты как?.. – спросила ее Филиппа, вставая и подбегая к Рен.

Та скользнула в ее объятия и крепко обхватила за талию.

– Уже лучше, – сказала она. – Я так без вас скучала!

Я встал и последовал за Филиппой, обняв их обеих, чувствуя невероятную радость и облегчение от того, что Рен вернулась.

– И мы тоже соскучились.

Александр фыркнул.

– Серьезно? – спросил он. – Групповые обнимашки? Мы и правда сделаем это?

– Заткнись, – ответила Рен, прижавшись щекой к плечу Филиппы. – Не порти впечатление.

– Ладно. – Секунду спустя по-обезьяньи длинные руки Александра смяли нас всех.

Джеймс тоже вцепился в нас. Мы потеряли равновесие, покачнулись, Рен попалась в ловушку и рассмеялась в сердце этого человеческого узла. Ее смех, казалось, пронесся сквозь каждого из нас подобно теплому ласковому ветерку.

– Что здесь происходит?

Я посмотрел на лестницу.

– Мередит.

Она застыла на ступеньках, босиком, в легинсах и длинной футболке, которая, я был в этом практически уверен, когда-то принадлежала Ричарду. Это был первый раз, как я увидел ее после прощания в аэропорту, и я почувствовал, что слегка задыхаюсь.

Наша маленькая куча-мала распалась, каждый отступил назад, пока Рен не показалась в середине. Суровое выражение лица Мередит смягчилось.

– Рен, – позвала она.

– Ага. – Рен улыбнулась.

Мередит моргнула, стремглав спустилась по лестнице, ринулась в комнату, споткнулась и врезалась в Рен. Они обнимались, смеясь и падая вместе с Филиппой, но я успел поймать их, прежде чем девушки впечатались в журнальный столик. Когда мы вновь выпрямились, задыхающиеся и чувствующие боль в ушибленных локтях и отдавленных ногах, Мередит отпустила Рен и сказала:

– Почти вовремя.

Она помолчала и добавила:

– «Утешься ж

И будь желанной гостьей»[68].

– А вот ты, должно быть, устала, – сказала Филиппа. – Когда ты вылетела из Лондона, Рен?

Та вздохнула и потерла глаза.

– Вчера утром. Я бы с удовольствием послушала про День благодарения, но не хочу никого обидеть, заснув на половине рассказа.

– Не дури. «Ступай заснуть, – тебе покой ведь нужен»[69], – Александр.

– Где твой чемодан? – Джеймс.

– В холле. Не смогла затащить его сюда. – Рен.

– Я принесу. – Джеймс.

– Ты уверен? – Рен.

– Пусть идет, – сказала Мередит, зачесывая волосы Рен со лба. – Ты выглядишь так, будто тебя надо отнести наверх.

– Я помогу тебе устроиться, – добавила Филиппа.

И они вместе поднялись по лестнице. Джеймс направился в холл. Александр лениво улыбнулся.

– Теперь вся банда в сборе. – Его глаза скользнули от меня к Мередит и обратно, и улыбка сползла с его лица.

Вся ее мягкость, похоже, исчезла одновременно с уходом Рен, и теперь Мередит стояла и смотрела на меня тяжелым взглядом.

– Пожалуй, я пойду покурю на причале перед тем, как ложиться спать, – опять подал голос Александр.

Он туго обмотал шарф вокруг шеи и вышел из комнаты, насвистывая под нос «Тайных любовников», а я в свою очередь подумал, не побежать ли за ним, чтобы столкнуть его с крыльца.

Мередит стояла в позе фламинго, зацепившись одной ногой за другую. Даже в этой позе она сохраняла грациозность. Я не знал, куда девать руки, поэтому сунул их в задние карманы джинсов.

– Как в Нью-Йорке? – спросил я делано небрежным тоном.

– Суета сует, – ответила она, пожав плечами. – Там был парад.

– Точно.

– Как Огайо?

– Отстой, – ответил я. – Как всегда.

– Точно.

– Да, это Огайо.

Тот факт, что я мог бы прилететь в Нью-Йорк и не прилетел, давил на нас обоих (по крайней мере на меня), причем настолько ощутимо, что об этом можно было и не упоминать вслух.

– Как семья? – спросил я.

– Понятия не имею, – сказала она. – Я лишь раз видела Калеба, а остальные в Канаде.

– Ясно.

Я представил себе, как она бродит по пустому пентхаусу, и ничто не в силах отвлечь ее от смерти Ричарда. Вероятно, наши каникулы не сильно отличались. Я вспомнил, как отсиживался в комнате, глазея в книгу или таращась в потолок. Я старался не высовывать нос из спальни, чтобы не сталкиваться с сестрами или с родителями: они стали мне настолько чужими, что, наверное, могли бы быть представителями другого биологического вида. Конечно, потом наступила передышка – на целых два дня, – когда ветер удачи занес ко мне Джеймса.

Ей повезло меньше, чем мне. Невозможно было извиняться за это, и поэтому мой язык прилип к небу. Мередит скрестила руки на груди и склонила голову набок.

– Я пойду спать, если тебе уже нечего сказать.

Верно. Правда, я отчаянно хотел сказать что-нибудь, но в голове было пусто. Я любил слова сильно и страстно, однако они по какой-то неизвестной причине поразительно часто мне изменяли.

Она ждала, наблюдая за мной. Когда я ничего не ответил, ее бесстрастная, безразличная маска на лице на мгновение треснула, и я увидел за ней тихое разочарование.

– Тогда спокойной ночи, – сказала она и развернулась.

– Я… Мередит, погоди. – Я шагнул к ней и запнулся.

– Что? – спросила она усталым голосом и оглянулась.

Я топтался позади нее, неопределившийся, неуверенный, проклинающий собственное косноязычие.

– Ты, хм… хочешь спать сегодня одна? – спросил я в отчаянии.

– Не знаю, – ответила она с резким саркастическим смехом. – Хочешь спать со мной или предпочтешь Джеймса?

Я отвел взгляд, надеясь скрыть румянец ярости, вспыхнувший на щеках. Когда я вновь посмотрел на нее, она качала головой, ухмыляясь уголком рта, то ли с жалостью, то ли с презрением. Она не стала дожидаться ответа: просто повернулась и стала подниматься по лестнице. Я смотрел ей вслед, мои шестеренки бешено крутились, выдавая десятки неадекватных ответов, пока она не ушла и не стало слишком поздно даже для того, чтобы просто окликнуть ее по имени.

Я задержался у подножия лестницы, раздумывая о том, что делать. Может, ворваться к ней в комнату, прижать к стене и целовать до тех пор, пока она не задохнется собственными резкими словами, или пойти в Башню и попытаться выспаться. Я был слишком труслив для первого и слишком взвинчен для второго. Не в силах принять решение, я потянулся за пальто.

Ночь выдалась такой холодной, что, выйдя на улицу, я почувствовал себя так, будто получил пощечину. Набрав полную грудь воздуха, я двинулся к деревьям, приподняв плечи, чтобы воротник прикрыл уши. Похожая на кости скелета ветка хлопнула меня по щеке, но я был настолько ошарашен, что почти ничего не почувствовал. Я шагал, уставившись в землю, высматривая корни и камни, о которые мог бы споткнуться в темноте. Я добрался до причала, почти не осознавая, куда иду. Ноги сами привели меня к озеру, словно и не было иного места на земле. Ночью оно казалось черным и неподвижным, как зеркало, россыпь звезд идеально отражалась на поверхности воды. Луны не было видно: лишь маленькая круглая прореха в звездном поле там, где должно быть ночное светило. В конце причала, свесив ноги, в одиночестве сидел Александр.

Я остановился позади него. Вероятно, он услышал мои шаги, но никак не отреагировал, просто сидел, глядя на озеро и сложив руки на коленях.

– Можно присоединиться к тебе? – поинтересовался я, и мой вопрос повис в воздухе вместе с морозным облачком пара.

– Конечно, – ответил он.

Я сел рядом, сунув руки в карманы. Примерно минуту мы молчали.

– Курнешь? – спросил он наконец.

– Да.

Он кивнул и, не глядя на меня, полез во внутренний карман куртки. Протянул мне косяк и опять пошарил в кармане в поисках зажигалки. Зажег его, и я затянулся так глубоко, что дым обжег горло.

– Спасибо, – сказал я после второй затяжки и передал ему косяк.

Он снова кивнул, глядя на озеро.

– Как все прошло? – спросил он.

Я решил, что он имел в виду мой разговор с Мередит.

– Не очень.

Мы опять замолчали. Дым и наше дыхание кружились и свивались над головами, прежде чем поплыть над водой. Я попытался не думать о Мередит, но никак не мог отвлечься. В каждом уголке сознания затаились на всех четырех лапах сомнения и страхи, готовые при малейшей провокации прыгнуть и впиться в меня зубами и когтями.

– Колборн был сегодня в Замке, – вдруг вырвалось у меня.

Я никому не рассказывал о визите Колборна и его младшего напарника, но то, что я узнал, так угнетало меня, что я уже не мог сдержаться.

– Когда? – требовательно спросил Александр.

– Сегодня днем.

– Ты говорил с ним?

– Нет, но я слышал, как он разговаривал с другим полицейским. – Я поерзал, чтобы не отморозить конечности. – Молодой рыжий парень. Не видел его раньше.

Александр проглотил целый клуб дыма, который совершенно по-драконьи вырвался из его ноздрей.

– О чем они говорили? – спросил он с неуверенностью, которая свидетельствовала, что на самом деле он не хочет ничего знать.

– Обо всем. – Я свободно взмахнул рукой, «задев» при этом и озеро, и причал, и нас обоих.

Александр кивнул и нервно пососал косяк: кончик самокрутки вспыхнул оранжевым, единственный яркий уголек в унылой иллинойской глуши.

Потом он снова передал мне косяк, который к тому моменту превратился в бычок.

– Я думаю, он что-то подозревает.

– Колборн?

– Ага, – ответил я. – Он догадался, что мы врем. Правда, не знает деталей.

Александр провел рукой по волосам, почесал затылок.

– Дерьмо.

– Ага. – Я сделал последнюю нервную затяжку и выбросил окурок. – Что будем делать?

– Ничего, полагаю, – сказал он. – Будем придерживаться нашей легенды. Постараемся не выдать себя.

– Мы должны рассказать остальным. Он только и ждет, когда кто-нибудь из нас оступится.

Александр покачал головой.

– Ребята будут вести себя неадекватно, если ты им сообщишь про Колборна. По крайней мере Рен. Не надо ей сейчас ничего говорить.

Я пожевал нижнюю губу. Насколько серьезная опасность угрожала нам? Я подумал – и некоторая виноватая теплота, похищенная Мередит, возвращалась ко мне – о том, как столкнулся в ванной комнате с Джеймсом в ту ночь, когда была устроена вечеринка. По некоему негласному соглашению мы ничего не рассказали остальным. Это было тривиально, несущественно. Но вероятность того, что мы – не единственные, у кого есть тайны, заставила мое сердце забиться чаще. Если мы все лгали друг другу, как врали Колборну… я не смог закончить свою мысль.

– Как думаешь, что с ним случилось? – спросил я. – После того, как он ушел из Замка?

– Понятия не имею, – ответил Александр. – Даже вообразить не могу, чтобы он просто шатался по лесу.

– А где был ты?

Он искоса глянул на меня и спросил:

– А что?

– Так… интересно. Я пропустил все, что случилось после того, как я… пошел наверх.

– Если я скажу, ты должен поклясться, что будешь держать рот за зубами.

– Почему?

– В отличие от тебя, – надменно ответил он, – я не целуюсь так, чтобы об этом сплетничал весь Деллехер.

Я почувствовал вспышку раздражения, но ее быстро сгладило любопытство.

– С кем ты был? – спросил я.

Он отвернулся от меня с легкой самодовольной улыбкой.

– Колин.

– Колин Хиланд?

– Он самый.

– Боже! – воскликнул я. – Неужели ему нравятся парни?

Улыбка Александра стала шире, обнажив острые клыки.

– Ага.

Я рассмеялся, что казалось невозможным две минуты назад.

– «Позовите сюда настоящего констебля! Такого мошенничества еще и свет не видывал!»[70]

Александр ухмыльнулся.

– Кто бы говорил…

– Ради бога, она начала это.

Он фыркнул.

– Конечно, она. Без обид, Оливер, но делать первый шаг не в твоем стиле.

Я покачал головой, веселье было приглушено затянувшейся горечью после разговора с Мередит.

– Я – идиот.

– Если тебе станет легче после моего признания, я делал то же самое, – Александр.

– В смысле? – Я.

– Сексуальная амфибия. – Александр.

– Это самое отвратительное, что я когда-либо слышал. – Я.

– Тебе стоит попробовать. – Александр.

– У меня было достаточно неудачных сексуальных приключений в этом году, так что спасибо.

Я вздохнул и опустил взгляд на собственное отражение в воде. Мое лицо показалось мне худым, бледным, незнакомым. Я прищурился, невольно задаваясь вопросом, что изменилось. Осознание поразило меня, как удар в живот: с моими темными отросшими волосами и голубыми глазами, глубоко запавшими в свете звезд, я выглядел почти как Ричард. Одно тошнотворное мгновение мне почудилось, будто он пристально смотрит на меня со дна озера. Я резко поднял голову.

– Ты в порядке? – спросил Александр. – Я решил, что ты собираешься утопиться.

– Я?.. Нет.

– Хорошо. Не стоит кидаться в воду. – Он оскалился и поднялся на ноги. – Идем, – сказал он. – Здесь адски холодно, и я не оставлю тебя на причале в одиночестве.

– Ладно. – Я встал, стряхивая пепел с колен.

Александр сунул руки в карманы и склонил голову, щурясь в темноту, укрывшую противоположный берег озера.

– Знаешь, что странно? – спросил он.

Я проследил за его взглядом и нахмурился.

– Что?

– Кровь была в воде, но не на причале. И нигде поблизости.

Я взглянул себе под ноги. Доски оказались сухими и чистыми, выбеленными, как кости, годами пролежавшие под солнцем и дождем. Ни единого красного пятнышка.

– И что? – беспокойно спросил я.

Он покосился на меня.

– Его череп был проломлен. Если он ударился головой и упал в воду… Обо что, черт подери, он ударился?

Огрызок нашего косяка еще тлел на краю причала. Александр столкнул его носком ботинка. Окурок беззвучно нырнул в озеро, и по воде пробежала рябь, искажая небо так, что звезды закачались и замигали, появляясь и исчезая.

– Как там говорилось в «Генрихе Шестом»? – спросил Александр.

– Не помню, – ответил я.

Но я помнил. Пока мы шли обратно к Замку, строки крались за мной, как шепот ветерка в кронах деревьев.

«Сиянье славы,

Как круг в воде, расходится в ничто

От собственного роста – так исчезнет»[71].

Сцена 12

Неделю спустя мы пришли в трапезную на завтрак и с удивлением обнаружили, что она гудит от праздничного возбуждения. Студенты вскрывали конверты и болтали о рождественском маскараде, который должен был состояться вопреки недавним событиям. Время склоненных голов и застывших, неулыбчивых лиц, казалось, закончилось, суматоха была удивительно освежающей.

– Кто хочет забрать почту? – спросил Александр, с характерным смаком копаясь в куче картофельных оладий.

В то утро Филиппа силой вытащила его из постели, настояв, что если он пропустит еще один завтрак, то просто растает в воздухе.

– Зачем? – спросил я. – И так ясно, что мы обнаружим в конвертах. Обычные задания.

Филиппа подула на свой кофе.

– Не думаешь, что в этом году все может быть немного иначе? – возразила она.

– Не знаю… По-моему, они пытаются вернуться к нормальной жизни.

– Вот и хорошо, – фыркнул Александр. – Меня тошнит от того, что все на меня пялятся.

– Могло быть и хуже, – тихо сказала Рен. Она гоняла яйца по тарелке, но ничего не ела. – Люди по-прежнему смотрят мимо и сквозь меня, будто я не существую.

Мы погрузились в печальное, задумчивое молчание, тогда как студенты вокруг продолжали болтать о маскараде, о том, что они наденут, и о том, насколько впечатляющим будет бальный зал. Чары оторванности от мира неожиданно разрушились, когда у нашего стола появился Колин, незаметно для всех, кроме меня, опустив одну руку на спинку стула Александра.

– Доброе утро, – сказал он и нахмурился. – Вы в порядке?

– Да. – С некоторым ожесточением Александр наколол на вилку сосиску. – Просто подумываем о том, чтобы основать в Замке колонию прокаженных.

– Все до сих пор шарахаются, да? – спросил Колин, словно только что понял, как ведут себя остальные студенты по отношению к нам.

– Вуайеристские уроды, – сказал Александр и откусил половину сосиски, щелкнув зубами, как гильотина. – Что привело тебя в наш уголок изгоев?

Колин показал нам маленький квадратный конверт со знакомым почерком Фредерика на лицевой стороне.

– Нам распределили роли в «Р. и Дж.», – произнес он. – Подумал, что вам надо об этом сказать.

– Правда? – Александр развернулся на стуле, бросив взгляд на почтовые ящики. – Quelle surprise[72].

– Хотите, чтобы я забрал их?

– Нет, не нужно. – Мередит отодвинула стул и швырнула салфетку на стол. – Я хочу еще кофе. Я возьму почту.

Пока она шла через трапезную, студенты машинально расступались, будто боялись, что ее несчастье может быть заразным. Я почувствовал укол гнева, разорвал пополам бекон и принялся кромсать его на мелкие кусочки. Я не понимал, что я делаю, пока Филиппа не окликнула меня:

– Оливер?

– Что?

– Ты издеваешься над беконом.

– Прошу прощения, я не голоден. Увидимся в аудитории.

Я встал, не взглянув ни на кого из нашей компании, и понес свою тарелку к мусорному баку. Кинул туда остатки завтрака и посмотрел на Мередит: она все еще копалась в наших почтовых ящиках. Затем уставился на второкурсников, которые за ней наблюдали, и пялился на них до тех пор, пока они вновь не склонили головы над своими порциями, яростно перешептываясь по-гречески.

– Мередит, – сказал я, подойдя к ней поближе и понизив голос.

Она подняла голову, бесстрастно скользнув взглядом по моему лицу, и снова вернулась к почтовым ящикам.

– Мередит, – повторил я, не колеблясь. Мое негодование почему-то сделало меня смелее, чем обычно. – Прости за ту ночь и прости за День благодарения. Я буду первым, кто признается в собственном неведении. Я не знаю, что мы тут делаем. Но я хочу это выяснить.

Она прекратила рыться в почтовом ящике Рен и облокотилась на него. Соседним был ящик Ричарда, пустой. Администрация не успела сменить табличку с его именем.

Я заставил себя отвести взгляд от ящика Ричарда и посмотрел на Мередит в упор. Выражение ее лица было непроницаемым, но, по крайней мере, она слушала меня.

Я наклонился к ней.

– Почему бы нам не пойти выпить чего-нибудь? Только ты и я. Знаешь, я не могу мыслить ясно, когда все глазеют на нас, словно мы герои реалити-шоу. Давай спрячемся от них ненадолго.

Она скрестила руки на груди и скептически спросила:

– Приглашаешь меня на свидание, да?

Я не был уверен, какой ответ будет правильным, поэтому пожал плечами.

– Наверное. Ну… мы выясним по ходу дела.

Ее лицо смягчилось, и я вновь поразился тому, какая она красивая.

– Ладно. Давай выпьем. – Она вручила мне пару конвертов. – Увидимся позже.

И она удалилась, оставив меня одного возле почтовых ящиков. Я тупо смотрел ей вслед. Прошла секунда или две, прежде чем я понял, что студенты-лингвисты пялятся на меня. Я вздохнул, притворился, что не вижу их, и занялся первым конвертом. Почерк на лицевой стороне был размашистым и неровным, совсем не похожим на аккуратные наклонные буквы Фредерика. Сзади, на восковой печати с гербом Деллехера, крепилась синяя шелковая лента. Я просунул под нее палец и вскрыл конверт. Записка оказалась короткой, а по содержанию – такой же, как и в последние три года, за исключением даты.

«Вас сердечно приглашают на ежегодный рождественский маскарад.

Приходите, пожалуйста, в бальный зал Жозефины Деллехер 20 декабря, между восемью и девятью вечера.

Маски и костюмы обязательны».

Второй конверт был меньше и украшен скромнее. Я разорвал его, быстро пробежавшись по строчкам послания.

«Будьте, пожалуйста, в бальном зале 20 декабря без четверти девять.

Будьте готовы к акту I, сценам 1, 2, 4 и 5, а также к акту II, сцене 4, и к акту III, сцене 1.

Вы играете Бенволио.

Пожалуйста, явитесь в костюмерную для примерки 15 декабря, в двенадцать тридцать.

Пожалуйста, явитесь в репетиционный зал для постановки сцены боя 16 декабря, в три часа дня.

Не обсуждайте содержание этого письма с вашими товарищами».

Я ушел из столовой, не вернувшись к столу. Колин занял мое место. Все конверты были вскрыты, и мои однокурсники переглядывались, гадая, что было написано в посланиях Фредерика. Я решил, что впервые за все время обучения в Деллехере не хочу этого знать.

Сцена 13

Наш зимний семестр был настолько беспорядочным, что прошло пять дней, прежде чем мы с Мередит нашли свободную минуту, чтобы улизнуть из Замка. Джеймс, Рен и Филиппа заперлись в своих комнатах, скорее всего, для отчаянной зубрежки своих ролей. Александр исчез еще раньше, чем мы с Мередит. Вероятно, он отправился на свидание с Колином (такова была моя гипотеза). Что касается строф, которые нужно было выучить для «Р. и Дж.», и работы над нашими промежуточными монологами, то мы их еще даже не разбирали. В общем, все были ужасно взвинчены. Идея спокойно выпить казалась мне удивительно привлекательной, но даже когда я придержал перед Мередит дверь бара, я не был уверен, что у каждого из нас есть на это основания.

Я ожидал, что в заведении будет пусто, учитывая субботу и ту гору заданий, которые мы должны были выполнить к середине декабря. Но «Голова зануды» была забита под завязку, а наш столик оккупировали студенты-философы, которые громко спорили о Евклиде и его истинной сексуальной ориентации.

– Что они здесь делают? – спросил я, пока Мередит вела меня к маленькому столику в другом конце зала. – У них что, нет домашних заданий?

– Есть, но они не должны вызубривать половину пьесы, – ответила она. – Для нас все выглядит несколько иначе.

– Точно, – согласился я. – Давай я принесу нам выпить. Как обычно?

– Да, спасибо.

Она села и притворилась, что изучает меню, как будто мы давно не выучили все эти коктейли на память, а я проскользнул между стульями и табуретами, чтобы добраться до бара. Какой-то танцор-третьекурсник, облокотившийся о стойку, бросил на меня злобный взгляд, когда я попросил пинту пива и водку с лимоном и содовой. Он молча покачал головой, когда я расплатился, а потом отхлебнул из своего стакана.

– Спасибо, – пробормотал я бармену и понес две порции спиртного через весь зал, стараясь ничего не пролить, увертываясь от вытянутых лодыжек, ножек стульев и перешагивая через лужицы алкоголя на полу. Мередит с благодарностью приняла свою водку и выпила половину, прежде чем мы успели сказать друг другу хоть слово.

Наш разговор получился неожиданно неловким. Мы обменивались поверхностными, глупыми репликами о заданиях по сценической речи, остро осознавая, что на самом деле мы не одни. Наш столик был третьим в ряду из пяти: слева и справа от нас сидели студенты, в основном девушки. При виде нас они сперва подозрительно притихли, а потом принялись шептаться. Неужели девчонки всегда так много шепчутся? Я не мог решить, было ли это что-то новенькое или я просто никогда прежде не обращал внимания на их поведение. Правда, стоит признать, что раньше я и не мечтал о том, что когда-нибудь буду достойным объектом для сплетен. Мередит допила водку, и я ухватился за возможность принести ей новую порцию. Пока я ждал у стойки, когда бармен смешает все ингредиенты, то подумывал о том, что, наверное, можно заказать и себе что-нибудь покрепче, чем пиво. Я не мог не задаваться вопросом, насколько иначе могло бы пройти наше свидание, если б у нас действительно было некоторое уединение. В конце концов, я решил, что если все будет продолжаться в том же духе, я предложу Мередит вернуться в Замок: там мы сможем хотя бы запереться в комнате или сбежать в сад и почувствовать себя гораздо свободнее, чем в «Голове зануды».

Когда я снова сел, Мередит улыбнулась мне с явным облегчением.

– Как странно, что мы не смогли занять наш стол, – сказал я. – Мне кажется, я никогда раньше здесь не сидел.

– Мы теперь не часто бываем в «Зануде», – ответила она. – Думаю, тот стол уже не считается нашим.

Я оглянулся на философов, обсуждавших возможную гомоэротическую одержимость Евклида Сократом. Для меня это звучало как принятие желаемого за действительное.

– Полагаю, мы сумеем отвоевать его обратно, – пошутил я, надеясь расслабиться. – Если мы все соберемся в «Зануде», то возьмем его штурмом.

– Наверное.

Мередит неуверенно улыбнулась, и я подумал, что ее лицо, напоминающее бесстрастную маску, изменилось. Я занервничал. Неужели эта «маска» снова треснула? А если трещинка станет больше и превратится в разбегающуюся паутину на льду, который покроет все озеро целиком?

Мередит по-прежнему оставалась самой сильной из нас. Если лед под ней проломится, рухнем мы все.

Ее рука лежала на столе, и я, почувствовав момент редкой храбрости, накрыл ее своей ладонью. Четыре ее пальца сомкнулись на двух моих.

– Ты в порядке? – спросил я театральным шепотом. – То есть ты на самом деле в порядке?

Она взяла свой бокал другой рукой и поболтала им в воздухе.

– Я пытаюсь. И меня, если честно, уже тошнит от того, что люди пялятся на нас.

Я с трудом удержался от того, чтобы не взглянуть на занятые столики.

– Знаю, то, что я скажу, прозвучит бессердечно и жестоко, но мне все равно. Я просто не хочу быть девушкой мертвого парня.

Я едва не выпустил ее руку.

– И кем ты хочешь быть? – выпалил я, не подумав. – Моей девушкой?

Она уставилась на меня, удивление стерло с ее лица остальные эмоции.

– Оливер…

– Я – не дублер Ричарда, – добавил я. – И я не собираюсь вмешиваться и играть его роль теперь, когда он ушел со сцены. Это совсем не то, чего я хочу.

– Я тоже не хочу этого, – гневно произнесла она. – Боже, Оливер! – Ее взгляд стал жестким, как зеленое бутылочное стекло, острое и опасное. – Мы покончили с Ричардом. Хватит с меня. Он был ублюдком, он вел себя со мной и с остальными как скотина. Конечно, никто не хочет вспоминать об этом теперь, когда его нет, но ты-то должен помнить, правда?

– Извини, – заговорил я тише. – Я… может быть, дело в том, что ты – это ты, ну… просто посмотри на себя… В общем, я не понимаю. Почему я? Ведь я – никто.

Мередит отвела взгляд, прикусив нижнюю губу так сильно, будто пыталась не расплакаться, а может, не закричать. Ее рука под моей ладонью казалась влажной и холодной, словно она уже ей не принадлежала.

Болтовня за соседними столиками разом смолкла.

– Люди называют тебя милым, – задумчиво сказала она с напряженным выражением на лице. – Но я бы называла тебя по-другому. Ты хороший, Оливер. Настолько хороший, что даже не представляешь насколько. – И она рассмеялась – грустно, безропотно. – Ты… настоящий. Возможно, ты не догадываешься об этом, но так и есть. Ты – единственный из нас, кто не играет постоянно ту роль, которую Гвендолин дала тебе три года назад. – Она посмотрела мне в глаза, и эхо смеха замерло на ее губах. – А я такая же плохая, как и остальные. Относитесь к девушке как к шлюхе, и она начнет вести себя соответственно. – Она пожала плечами. – Но ты относишься ко мне иначе. Вот и все, чего я хочу.

Я промолчал: никогда не заживающая рана в моем сердце вновь начала кровоточить. Мне стало больно. Я крепко зажмурился, а потом открыл глаза и посмотрел на потолок – единственное безопасное место, куда я мог взглянуть, не наткнувшись на десятки пар глаз, которые продолжали сверлить меня и Мередит.

– Прости, – произнес я наконец, жалея, что открыл рот.

Почему мне не хватило здравого смысла просто радоваться тому факту, что я нахожусь рядом с ней в «Голове зануды»? Почему я все усложняю?

Она выглядела скорее утомленной, чем разозлившейся.

– Ты всегда за что-нибудь извиняешься?

– Похоже на то.

– Тогда и ты меня извини, ладно?

– Итак, к чему мы в итоге пришли? – спросил я, боясь вкладывать в свой вопрос слишком большую надежду.

«Приди в себя и успокойся: рана,

Как кажется, не очень глубока»[73], – прозвучал в моей голове голос Ромео. Лживый ублюдок.

– Ну… ни к чему. – Она выпустила мою ладонь и откинула с лица волосы. – Пойдем в Замок. Лучше уж там, чем тут.

Я встал и в неловком молчании взял наши пустые бокалы. Помог Мередит надеть пальто, положив руку ей на плечо. Она, казалось, не почувствовала этого, но я услышал, как за соседним столиком какая-то девушка пробормотала:

– Гребаное бесстыдство.

И стыд действительно обжег мое лицо и шею, когда я последовал за Мередит в глубокую декабрьскую тьму. Первые хлопья снега танцевали на фоне черного неба. У меня в голове промелькнула странная мысль: я надеюсь на то, что снег будет падать и падать и в конце концов покроет землю и похоронит все вокруг.

Сцена 14

Расписание наших промежуточных выступлений вывесили в понедельник на доске объявлений. Я должен был идти первым в то время, которое обычно отводили под репетиции, – в среду днем. Потом наступала очередь Рен. Джеймсу и Филиппе назначили прослушивание в одно и то же время в четверг. Александру и Мередит – в пятницу.

Снег падал густо и быстро с вечера воскресенья и до утра вторника, делая все возможное, чтобы исполнить безрассудное желание, появившееся у меня на пути из бара. Наши ноги и пальцы постоянно немели, щеки и носы были ярко-красными. Гигиеническая помада стала вдруг востребованным товаром. В среду Гвендолин и Фредерик провели нас в продуваемый сквозняками репетиционный зал. Мы сбросили шарфы, пальто и перчатки и подверглись тщательной разминке под руководством Гвендолин.

Я с головой погрузился в свой монолог, пока Рен ждала в коридоре.

– «Начнут стрелять с востока и с заката,

Пока не дрогнут каменные ребра

Их гордых стен. Пусть негодяи эти,

Как вольный воздух, беззащитны станут

Для выстрелов!..»[74]

Эта строка заставила меня притормозить, но сила образов понесла меня дальше:

– «Что скажете? По сердцу ль

Вам мой совет?»

Я почувствовал, что обязан вновь набрать темп. Я запыхался, но ликовал, испытывая облегчение от того, что на какое-то время стал кем-то иным, готовым скорее отправиться на войну, чем встретиться лицом к лицу со своими уродливыми, жалкими демонами.

Я поклонился, уперев руки в колени, и с ожиданием взглянул на преподавателей. Оба улыбались: губы Гвендолин выделились резкой чертой темной зимней помады, рот Фредерика напоминал маленький сморщенный бантик.

– Я довольна, Оливер, – сказала Гвендолин. – Немного спешил, но очень хорошо втянулся.

– Я нахожу твое исполнение вполне убедительным, – сказал Фредерик. – Ты делаешь большие успехи.

– Спасибо, – ответил я, задыхаясь.

– Ты получишь остальные наши замечания завтра. Они будут в почтовом ящике, – добавила Гвендолин. – Но я бы на твоем месте не переживала. Садись.

Я вновь поблагодарил их и тихо прошел к своему месту. Когда я перевел дух, то почувствовал неожиданную усталость и глотнул воды из бутылки, которая стояла возле стула.

Гвендолин позвала Рен, и, когда та появилась, я встревожился: она выглядела слишком маленькой и хрупкой в этом зале, смахивающем на пещеру.

– Доброе утро, – сказала она тоненьким голоском, оглядываясь по сторонам.

– Доброе утро, – ответил Фредерик. – Как дела?

– Отлично, – ответила она, но я не поверил. Ее лицо и руки были бледными, темные круги под глазами казались размазанной тушью. – Немного угнетает погода.

– Такая погода угнетет кого угодно, – сказала Гвендолин, а я подмигнул Рен.

Она попыталась рассмеяться, но зашлась в глубоком кашле. Я с тревогой посмотрел на нее, потом на Фредерика, но не смог ничего разглядеть из-за блеска его очков.

– Что у тебя приготовлено для нас, Рен? – спросил он. – Леди Анна, не так ли?

– Верно.

– Мило, – сказала Гвендолин. – Давайте приступим.

Рен мрачно кивнула и, отойдя на десять шагов от стола, попыталась выпрямиться во весь рост. Я прищурился, неуверенный, то ли мне кажется, то ли ее ноги и впрямь дрожат.

– «С тоской на сердце с вами

Отправлюсь я. О, пусть бы золотой

Венец, сужденный мне, стал вдруг железным,

Нарочно раскаленным докрасна,

Чтоб голову прожечь мою до мозга!

Иль пусть взамен святого мура ядом

Помажут мне чело, чтоб умерла

Я прежде, чем воскликнет кто-нибудь:

“Храни Бог королеву!”»[75]

Ее голос высоко и ясно звучал под сводчатым потолком, но порой он вибрировал, отдаваясь эхом от стен. Она храбро продолжала, однако все ее тело напрягалось еще сильнее под сокрушительной тяжестью боли королевы Анны. Я не сомневался, что Рен чувствует муки героини столь же остро, как и свои страдания.

– «…В тот миг, когда явился

Пред мною тот, кого я назвала

Потом своим супругом, – провожала

Я труп холодный Генриха. Явился

Он предо мной, почти не смывши крови

С злодейских рук, которыми нанес

Смерть ангелу-супругу и тому

Святому королю, чей труп я, плача,

Сбиралась хоронить. Взглянув в лицо

Тогда злодею Ричарду, сказала

Я так ему: “Будь проклят ты за то,

Что в юности меня состарил, сделав

Печальною вдовой! Когда женат

Ты будешь сам, пускай на брачном ложе

Найдешь одно ты горе! Та, что будет

Безумна так, что согласится быть

Твоей женой – пускай, пока еще

Ты будешь жив, несчастней станет вдвое,

Чем я несчастна стала, потеряв

Того, кто был мне дорог так”».

Ее голос неожиданно надломился и стал слишком резким, чтобы его можно было отнести к актерской игре. Она с размаху ударила себя кулаком в грудь, но было ли это бессловесным выражением ее горя или отчаянной попыткой избавиться от того, что душило ее, я не мог сказать наверняка. Гвендолин привстала, озабоченно нахмурившись. Но она не успела ничего сказать: вновь послышался голос Рен, запинающийся, прерывистый, надтреснутый. Девушка согнулась почти вдвое, одну руку все еще прижимая к груди, другую – вдавливая в живот. Я замер, вцепившись в сиденье стула так сильно, что онемели кончики пальцев.

«И что же!

Я не успела повторить проклятий,

Как уж склонилась слабою душой

На сладкий яд его медовой речи!

Сама себя на жертву предала

Своим же я проклятьем! Сон бежал

С тех пор навек от глаз моих; ни разу…»

Рен глотнула воздуха, замерев на полуслове. Зашаталась на месте, тяжело моргнула и пробормотала:

– «…Я не забылась золотой дремотой

На ложе близ него».

Я знал, что она упадет, но слишком медленно вскочил со стула, чтобы поймать ее прежде, чем она рухнула на пол.

Сцена 15

Я вернулся в Замок час спустя, дрожа от холода, который, казалось, впивался в мои конечности. Когда я вошел в библиотеку, меня все еще трясло, хотя, возможно, мое состояние не было связано с низкой температурой снаружи. Джеймс и Филиппа сидели на диване, уткнувшись носами в свои тексты. Услышав мои шаги, они встрепенулись. Лицо у меня, наверное, перекосилось после шока, потому что они тут же вскочили на ноги.

– Оливер! – воскликнула Филиппа.

– Что случилось? – спросил Джеймс в то же самое мгновение.

Я попытался ответить, но сперва не смог произнести ни слова, затерявшись в шуме воспоминаний, мгновенно переполнивших голову. Я вздрогнул, когда Джеймс схватил меня за руку.

– Оливер, посмотри на меня, – настойчиво сказал он. – Что с тобой?

– Рен, – ответил я. – Она просто… рухнула… в зале.

– Что?! – громко выкрикнул он, и я отшатнулся, поморщившись. – Что значит «рухнула»? Она в порядке? Где…

– Джеймс, прекрати! – Побледневшая Филиппа оттащила его в сторону. – Пусть он говорит! – Она повернулась ко мне и мягко произнесла: – Что случилось?

В монологе, полном неловких пауз и запинок, я рассказал им, как Рен упала в репетиционном зале, как после неудачной попытки привести ее в чувство я поднял ее с пола и на всех парах помчался в лазарет, а Гвендолин и Фредерик поспешили за мной, пытаясь не отставать.

– Сейчас ее состояние стабильно. Она очнулась, но медсестры сразу же выставили меня за дверь. Они не разрешили мне побыть с ней, – добавил я извиняющимся тоном.

Джеймс открыл было рот, но потом беззвучно закрыл его, как человек, говорящий под водой.

– Я должен идти, – пробормотал он наконец.

– Нет, стой… – Я потянулся к его руке, но мои пальцы лишь задели рукав его рубашки.

Он был вне пределов досягаемости и кинулся к двери. Помедлил, бросив на меня пронзительный взгляд, как будто пытался что-то мысленно мне сказать. У меня не было времени разбираться в этом, и я не понял его намека. Секунда – и Джеймс исчез. После его ухода адреналин схлынул, и колени у меня подогнулись. Филиппа подвела меня к ближайшему креслу.

– Все в порядке, – сказала она. – Посиди тут немного. Ты уже сделал достаточно.

Я схватил ее запястье и сжал слишком сильно в приступе отчаяния. Рен выбила у меня почву из-под ног. Наверное, она тоже хотела ускользнуть – как в свое время Ричард, а теперь и Джеймс. Значит, и она могла затеряться в ночи. Она бы утекла, как вода сквозь пальцы, и никто не успел бы ее поймать. Неужели все мы так быстротечны, непостоянны? Я нервничал: я бы не смог подняться в Башню и находиться там в одиночестве – я не хотел терять никого из тех, кто был рядом со мной все эти годы.

Поэтому я сидел не шевелясь и гадал, может ли кто-нибудь из нас снова уйти и уже не вернуться. Если Филиппа и была напугана, она не показывала этого. Она опустилась на пол возле кресла и ждала, когда мне станет легче.

Через десять минут я пришел в себя, но только час спустя, когда появился Александр, я почувствовал, что смогу встать на ноги. Я рассказал ему все более связно, но вынужден был повторить историю с самого начала, когда в библиотеку спустилась Мередит.

Мы провели еще час, сгрудившись у камина, изредка перекидываясь репликами и ожидая новостей.

– Думаете, они отменят маскарад? – Александр.

– Они не могут отменить его теперь. Люди запаникуют. – Мередит.

– Кто-нибудь знает, какая у нее роль? – Александр.

– Мы не должны говорить об этом. – Я.

– Кто-то другой должен выучить ее. И никто даже не узнает, что роль дали Рен. – Мередит.

– Если честно, я начинаю думать, что все эти тайны – не очень хорошая штука.

Мы замкнулись в молчании и принялись смотреть на огонь.

Полночь настала раньше, чем вернулся Джеймс. Александр рухнул на диван и заснул: его лицо посерело, дыхание стало прерывистым, но я с девочками бодрствовал – в беспокойстве и с затуманенным взором.

Когда заскрипела входная дверь, мы резко выпрямились, прислушиваясь к шагам в холле.

– Джеймс? – позвал я.

Он не ответил, но мгновение спустя появился в дверном проеме со снегом, налипшим на волосы и пальто. Два красных пятна горели на его щеках, как будто его лицо нарумянила маленькая девочка, не имеющая чувства меры.

– Как она? – спросил я, бросившись к Джеймсу, чтобы помочь ему снять пальто.

– Они не пустили меня к ней. – Его зубы стучали, когда он говорил, и потому слова звучали прерывисто и с запинкой.

– Что? – спросила Филиппа. – Почему?

– Не знаю. Другие постоянно там шастали, будто они на вокзале, а меня заставили сидеть в коридоре.

– Кого ты видел? – спросила Мередит.

– Холиншеда и медсестер. Они вызвали врача из Бродуотера. Еще там копы. Тот тип, Колборн, и второй, Уолтон.

Александр проснулся. Я посмотрел на него, и он сжал губы в жесткую, мрачную линию.

– Что они делали в лазарете? – спросил он, не сводя с меня глаз.

Джеймс тяжело рухнул в кресло.

– Мне ничего не сообщили. Зато спросили, не в курсе ли я, чем Рен занималась в последнее время.

– У нее, наверное, нервное истощение, да? – спросила Мередит. – Усталость. У нее был ужасный шок, а когда она вернулась сюда, все глазели на нее, плюс пятьсот строк, которые нужно учить… чудо, что остальные еще на ногах.

Я перестал ее слушать. Фраза Уолтона прыгала в голове, как шальной мяч. «Я ставлю на кузину». Я повесил пальто Джеймса на спинку стула и тихо сел за стол, надеясь, что никто не обратит на меня внимания. Помалкивать насчет расследования Колборна и хранить все в тайне – это было совсем нечестно, и я сомневался, что смогу держать язык за зубами, если кто-то задаст мне случайный вопрос. Александр наблюдал за мной, как ястреб за добычей, и когда я рискнул встретиться с ним взглядом, он еле-еле покачал головой.

– Что нам делать? – спросила Филиппа, переводя взгляд с Джеймса на Мередит, словно именно они двое, помимо нее, несли наибольшую ответственность за благополучие Рен.

– Ничего, – выпалил Александр. – Ведем себя как обычно. Если мы начнем дергаться, они устроят допрос каждому из нас, и мы наболтаем лишнего.

– Кто устроит допрос? – спросила Мередит, хмурясь в ответ. – Полиция?

– Нет, – быстро ответил он. – Администрация Деллехера. Нас потащат в деканат, если мы станем совсем чокнутыми.

– Александр, – перебила его Филиппа, – у нас есть все основания для волнения. Один из наших сокурсников, ну… умер, а у Рен случился нервный срыв.

– Слушай, я понимаю, – сказал он. – И это вовсе не означает, что мы должны притворятся, будто нас ничего не касается, но нам надо знать меру, ясно? Мы не должны даже заикаться о расследовании.

– О расследовании? – переспросила она. – Мы не сделали ничего плохого.

– Неужели? – Александр вскочил, уставился на нас и похлопал себя по карманам. – Мне нужно покурить, – сказал он. – Вы меня найдете, если будут новости. – Он вышел из комнаты, а во рту у него уже торчала сигарета.

Джеймс посмотрел ему вслед и уронил голову на руки. Мередит и Филиппа обменялись взглядами, в которых смешалось негодование и недоумение.

– Что, черт возьми, это было? – спросила у меня Филиппа после паузы.

Я сглотнул.

– Понятия не имею.

Сцена 16

Тремя днями позже я сидел в Башне, готовясь к маскараду и к нашей усеченной постановке «Ромео и Джульетты». Костюмеры одели нас в стиле, который они описали как «карнавальная мода» и который, насколько я мог судить, не был привязан к определенной эпохе, но требовал наличие бархата и золотого шитья. Я смотрел на свое отражение в зеркале, поворачиваясь из стороны в сторону. Я смахивал на мушкетера, но очень эксцентричного и весьма обеспеченного. Плащ, который мне дали, был перекинут через плечо и завязан на груди сверкающей лентой. Я застенчиво потянул за нее.

Джеймс и девочки уже ушли – кроме Рен, которую не выпускали из палаты лазарета, – и у меня оставалось лишь несколько свободных минут. Я попытался натянуть сапоги стоя, но быстро свалился боком на кровать и закончил работу уже там. Маска лежала на прикроватном столике и таращилась на меня пустыми прорезями для глаз. Студенты-искусствоведы измерили каждый дюйм моего лица еще до того, как замесили гипс, и получившаяся маска так плотно облегала скулы, что мне не нужно было крепко затягивать ленты на затылке.

Это была красивая, очаровательная полумаска, крест-накрест пересеченная золотыми линиями и украшенная мерцающими синими, черными и серебряными стразами.

Поскольку маски сделали специально для нас и они не подошли бы никому другому, нам сказали, что после маскарада мы можем оставить их себе.

Дрожащими пальцами я завязал шелковые ленты на затылке, бормоча выученные наизусть строфы. Бросил последний взгляд в зеркало, вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице.

Александр был в библиотеке, но сначала я даже не узнал его, а он напугал меня так сильно, что я отшатнулся. Он поднял взгляд от кофейного столика, за которым сидел низко склонившись, и я заметил на столешнице тонкую линию белого порошка. Проницательные глаза Александра смотрели на меня через две прорези черно-зеленой маски – более широкой и не такой изысканной, как моя (в самом ее центре торчал острый, дьявольский кончик носа).

– Что ты делаешь? – спросил я громче, чем мне хотелось.

Он покрутил в пальцах корпус шариковой ручки и ответил:

– Пытаюсь немного взбодриться перед балом. Хочешь?

– Что? Нет. Ты что, серьезно?

– «Серьезнее теперь я, чем бываю.

И ты, как я теперь, серьезен будь»[76].

Он опять склонил голову над столом и натужно вдохнул. Я отвернулся, не желая смотреть, злясь на него по какой-то неуловимой, непонятной причине. Я услышал, как он выдохнул, и повернулся к нему. Дорожка исчезла, Александр сидел, положив руки на колени и прикрыв глаза.

– Итак, – начал я, – как давно это продолжается?

Он хохотнул глубоким горловым смешком и спросил:

– Теперь ты отругаешь меня?

– Это было бы вполне обоснованно, – отрезал я. – Остальные знают?

– Нет. – Он оглядел меня с нервирующим вниманием. – И я ожидаю, что так оно и останется.

В голове у меня все перемешалось, и я взглянул на часы.

– Мы опаздываем, – коротко сказал я.

– Тогда идем.

Я вышел из библиотеки, не дожидаясь, последует ли он за мной. Мы были уже на полпути к Деллехер-холлу, когда он наконец догнал меня и зашагал рядом.

– Ты что, целую ночь будешь таким тоном со мной разговаривать? – спросил он небрежно.

– Я об этом как раз думаю.

Он расхохотался, но в его смехе прозвучала фальшь. Я нетерпеливо двинулся вперед. Мне хотелось поскорее оторваться от него, затеряться в толпе студентов и не думать о том, что я видел в библиотеке. Плащ тяжело висел у меня на плечах, но холод пробирался под него, покусывая кожу через тонкую ткань рубашки и камзола.

– Оливер! – позвал меня Александр, но я проигнорировал его оклик.

Александр пытался не отставать: его легкие курильщика работали изо всех сил, стараясь превратить морозный воздух во что-то пригодное для дыхания. Под ногами похрустывало: мои сапоги пробивали хрупкую ледяную корку, под которой обнаруживался мягкий, но плотный слой снега.

– Оливер! Оливер! – Он в третий раз выкрикнул мое имя, схватил меня за руку и развернул лицом к себе. – Ты действительно поведешь себя как придурок из-за этого?

– Да.

– Отлично. Слушай. – Он не отпускал меня, его хватка была жесткой, пальцы сжимали мышцы, практически доставая до кости.

Я стиснул зубы, гадая, понимает ли он, что делает.

– Мне просто нужен дополнительный пинок, чтобы сдать экзамены. Я буду чист, когда ты увидишь меня в январе.

– Хорошо бы. Где вообще твоя голова? Что, если Колборн найдет твое дерьмо в Замке? Он ищет повод, чтобы вновь открыть дело, и, если ты не возьмешь себя в руки, клянусь, я убью тебя.

Он смотрел на меня, маска к маске, настороженным, подозрительным взглядом, который был мне не слишком знаком.

– Что на тебя нашло? – спросил он. – Ты на себя не похож.

– Да, но ты тоже ведешь себя необычно. – Я попытался высвободиться, но его пальцы еще крепче сомкнулись на моем бицепсе. – Ты не настолько туп. Я больше не стану хранить секреты. Отпусти меня. Идем.

Я выдернул руку и развернулся к нему спиной, шагнув в глубокий сугроб.

Сцена 17

Александр плыл за мной, словно тень, по всем лестничным пролетам. Бальный зал с опоясывающим балконом тянулся к небу с четвертого на пятый этаж: сверкающий стеклянный потолок, казалось, мог врезаться в луну.

Рождественский маскарад традиционно был важным мероприятием, и зима тысяча девятьсот девяносто седьмого года не стала исключением. Мраморный пол отполировали до блеска, и гости вечеринки с тем же успехом могли ходить по стеклу. Плакучие фиговые деревья, которые росли в глубоких квадратных вазонах, расставленных в каждом углу и закутке, были украшены гирляндами с крошечными огоньками, которые вспыхивали золотистым цветом. Хрустальные люстры над головой – подвешенные на толстых цепях, тянувшихся от стены к стене в десяти футах над балконом – освещали зал приглушенным сиянием. Вдоль западной стены выстроились столы с чашами пунша, канапе и другими закусками: прибывшие студенты сгрудились вокруг них, словно мотыльки у фонаря.

Все были разодеты кто во что горазд. Парни в основном нацепили белые атласные маски-бауты, а большинство девочек – овальные моретты из черного бархата. По сравнению с ними наши «личины» выглядели настоящими произведениями искусства: они были созданы, чтобы выделяться в море пустых, безымянных лиц.

Оркестранты собрались в противоположном конце зала, инструменты сверкали, ноты лежали на элегантных черных пюпитрах. Вальс – нежный, воздушный и прекрасный – понесся над головами присутствующих и заиграл под сводчатым стеклянным потолком.

Как только мы вошли, все головы повернулись в нашу сторону. Александр сразу влился в толпу: высокая, внушительная фигура в черном, серебристом и змеино-зеленом. Я задержался у дверей, ожидая, когда студенты потеряют ко мне интерес, а уж потом переступил порог и начал кружить по залу. Я хотел зацепиться взглядом за какую-нибудь причудливую маску, чтобы найти Джеймса, Филиппу или Мередит. Как и на Хеллоуин, мы не знали, когда начнется представление. Ожидание вибрировало в зале, как электрический ток.

Моя рука лежала на рукояти заткнутого за пояс кинжала. Во вторник днем я провел два часа с Камило, изучая быстрый бой первой дуэли пьесы. Кто был Тибальтом и где он прятался? Я был готов.

Оркестр умолк, и с балкона раздался голос:

– «Ссора между нашими господами, а мы только их слуги»[77].

Две девушки, наверное, третьекурсницы, тотчас высунулись с балкона на восточной стороне. Простые серебристые полумаски скрывали их лица, волосы были гладко зачесаны назад. Девчонки щеголяли в мужских камзолах.

– «Это все равно; я буду поступать как тиран со всеми. Подравшись с мужчинами, не дам спуску и девчонкам».

– «Как, и невинным девочкам?»

– «Им или их невинности; понимай как хочешь», – продекламировала вторая девушка.

Они обе громко по-мужски расхохотались: им вторили зеваки внизу. Я смотрел и думал, как лучше войти, чтобы прекратить их спор. Но как только Абрам и Бальтазар – тоже третьекурсницы – ступили в бальный зал, я тут же увидел, что Григорий и Самсон перекинули ноги, затянутые в бриджи и обутые в сапоги, через перила балкона. Девчонки быстро перебрались на ближайшую колонну, обвитую искусственной зеленью, вцепились в нее руками и начали ловко скользить вниз.

Когда спуск был закончен, кто-то из них присвистнул, и слуги Монтекки обернулись. Непристойные жесты, сопровождаемые более снисходительным смехом, мигом переросли в склоку.

– «Вы, кажется, ищете ссоры?» – Григорий.

– «Ссоры? Нет, мы ее не ищем». – Абрам.

– «А если ищете, так я весь к вашим услугам. Наши господа не хуже ваших». – Самсон.

– «Да и не лучше». – Абрам.

– «Хорошо, хорошо!» – Самсон.

– «Ты лжешь!» – Абрам.

Перепалка продолжалась. Публика, теперь уже отодвинувшаяся к стенам, с восторгом наблюдала за происходящим: зрители смеялись, аплодировали и подбадривали своих любимцев. Я подождал еще немного, пока не почувствовал, что драка готова стихнуть, выбежал на середину зала, вытащил кинжал из-за пояса и разогнал девиц в мужских костюмах.

– «Ни с места, негодяи! – приказал я. – Шпаги в ножны! Вы сами не понимаете, что делаете».

Тяжело дыша, они откатились назад, и тут неподалеку от меня раздался новый голос. Тибальт.

– «Как! Ты дерешься со сволочью? Сюда,

Бенволио! Смерть ждет тебя!»

Я резко обернулся. Толпа расступилась, и я увидел Колина. Он уставился на меня: глаза блестели в прорезях свирепой черно-красной маски с резко очерченными скулами – угловатыми и похожими на крылья дракона.

Я:

– «Я только

Хотел их помирить. Вложи свой меч

И помоги мне кончить дело миром».

Колин:

– «С мечом в руках и говорить о мире!

Мне так же ненавистно это слово,

Как темный ад, как ты, как все Монтекки!

Держись смелее, трус!»

Колин бросился на меня, и мы врезались друг в друга, словно боевые петухи. Мы делали выпады и парировали, уворачивались и наносили удары, пока в драку не ринулись первые четыре девушки. Здесь хореография рухнула, и мы дрались уже как животные, подбадриваемые сотней зрителей в масках. Я натолкнулся локтем на подбородок Колина и упал на спину. Мой противник мгновенно оказался сверху, схватив меня за горло, но я не сомневался, что Эскал прибудет вовремя и не даст меня задушить. И он – или скорее она – появился на верхней ступени лестницы, ведущей на балкон, во всем своем ошеломляющем поистине королевском великолепии.

– «Мятежники, враги порядка! Злобно

Пятнаете вы кровью ваших близких

Свои мечи! Вы будете ли слушать

Меня иль нет?»

Мы тут же прекратили свалку. Как только Колин отпустил меня, я перекатился на колени, в немом изумлении глядя на Мередит. Она затмевала любого парня, будь он на ее месте в роли Эскала: густые рыжие волосы были заплетены в длинную косу, стройные ноги обуты в высокие кожаные сапоги, а лицо прикрывала бело-золотая маска, мерцавшая так, словно ее окунули в звездную пыль. Когда она спускалась по лестнице, длинный, до пола, плащ подметал ступени.

Мередит:

– «Вы звери или люди?..

Ужель огонь вражды свирепой вашей

Способна потушить лишь только кровь

Из ваших ран? Под страхом строгой пытки

Приказываю бросить вам сейчас

Оружие из рук, покрытых кровью,

И выслушать свой приговор из уст

Разгневанного принца!»

Ее голос звучал твердо и непреклонно, эхом отражаясь от стен. Мы послушно бросили кинжалы.

Мередит:

– «Смутили вы, Монтекки с Капулетти,

По поводу ничтожнейшей причины

Покой и мир старинных наших стен!

Три раза старцы – граждане Вероны —

Забывши мир и свой почтенный сан,

Хватались ослабевшими руками

За старые, источенные пылью

Свои мечи, чтоб потушить старинный

Ваш злобный спор!»

Высоко подняв голову, она медленно приближалась. Колин отступил и почтительно поклонился. Каждая из девушек опустилась на одно колено. Я последовал их примеру. Мередит остановилась, посмотрела на меня сверху вниз и рукой, затянутой в перчатку, приподняла мой подбородок.

– «Коль скоро повторится

Еще подобный случай – вашей жизнью

Ответите вы оба…»

Предупреждение прозвучало с мягкой насмешкой. Она погладила меня по щеке, отдернула руку и развернулась на каблуках, край ее плаща скользнул по моему лицу.

– «…А теперь

Ступайте прочь отсюда!»

Девчонки и Колин начали собирать брошенное оружие и потерянные детали костюмов.

– «Идите ж!

И знайте, что ослушников ждет казнь!»

Мы бросились врассыпную под гром аплодисментов, а Мередит стала подниматься по лестнице на балкон. Я замер, наблюдая за ней, пока она не скрылась из виду. С облегчением вздохнув, я направился в центр зала. Повернулся к ближайшему зрителю – парню (я не знал, кто это, в прорезях маски виднелись лишь глаза) – и спросил:

– «Где Ромео?»

Я произнес реплику жены Монтекки, но она подходила «по сценарию» (только об этом меня и предупредили).

Я взглянул на другого зрителя и обратился к нему:

– «Кто виделся сегодня с ним? Как рад

Я всей душой, что не был в драке он».

Именно в этот момент из восточных дверей появился Ромео, весь в голубом и серебряном. Маска плавно загибалась назад, к вискам, глаза были устремлены на маленькую книжку, которую он держал в руках. Он казался почти мифической фигурой, Ганимедом, юношей, который уже не был мальчиком, но пока еще не достиг мужской зрелости. Я догадывался, что Ромео будет играть Джеймс, но его облик не стал от этого менее печальным или менее ошеломляющим. Мое сердце легко, неуверенно затрепетало.

– «Вот он!» – чуть тише сказал я, глядя на девушку, которая стояла возле меня.

И меня снова захлестнула странная собственническая гордость. Все в зале смотрели на Джеймса (разве они могли на него не смотреть?), но я – единственный действительно из всех – знал его от и до. По крайней мере, я так считал.

– «Оставьте нас – и я, быть может,

Узнать успею то, что нас тревожит.

…С добрым утром!»

Джеймс поднял голову, посмотрев на меня в упор. Он, казалось, был удивлен, обнаружив меня здесь, хотя я не знал почему. Разве я не был его правой рукой, его оруженосцем? Банко, Бенволио или Оливер. Какая разница!

Мы слегка поспорили о его безответной любви, и началась мизансцена, в которой я всякий раз преграждал ему путь, как только он собирался уйти, пытаясь уклониться от моих вопросов. Он был рад подыграть мне, пока, наконец, не сказал твердо и решительно:

– «Прощай! Я ухожу…»

– «С тобой и я.

Уйдя один, обидишь ты меня», – воскликнул я, поймав его за руку.

– «Меня совсем разбило горе это.

Я чувствую, что я не здесь, а где-то

В иной стране!»

Он высвободил руку и развернулся, но я метнулся ему наперерез, преграждая дорогу. Мое желание удержать его на месте в какой-то момент вышло за пределы мотивации актера и его персонажа, меня охватила нелепая мысль, что если он сбежит, то я потеряю его навсегда.

– «Скажи, кого ты любишь?» – спросил я, опустив руки ему на плечи, ища в его глазах проблеск ответного искреннего чувства.

– «Ты хочешь, чтоб заплакал я?» – Джеймс.

– «Зачем?

Скажи серьезно, просто». – Я.

– «Так потребуй,

Чтоб написал отчаянно больной

Серьезно завещанье! Кто ж ответит

Охотно на совет такой и встретит

Его с улыбкою! Но, впрочем, я

Скажу тебе серьезно, что люблю

Я женщину». – Джеймс.

На мгновение я забыл свой текст. Мы смотрели друг на друга, а толпа вокруг нас растворилась в неясных тенях, превратившись в манекены в маскарадных костюмах. Вздрогнув, я вспомнил реплику, произнес ее и выслушал ответ Джеймса так, будто никогда раньше не слышал этих слов. Мы беседовали, стоя друг к другу почти вплотную, публика была забыта и не имела отношения к делу. Он оплакивал решение Розалины остаться в стороне, несмотря на его любовь, и надежда все росла и росла у меня в груди.

– «Забудь ее! Совет послушай друга». – Я.

Джеймс открыл было рот, чтобы ответить, но ни единого звука не сорвалось с его губ. Он быстро заморгал, словно я сказал что-то неожиданное. Затем опомнился, отступил, отстранился и начал говорить. Я застыл посреди зала, наблюдая, как он ходит вокруг меня кругами: его шаги, его жесты и голос – все было беспокойным.

Появился слуга и передал нам вести о предстоящем пиршестве Капулетти. Мы сплетничали, строили планы и интриговали, перекидываясь репликами, пока не появился третий персонаж в маске, Александр.

Он начал говорить, примостившись на краю стола, его руки обвивали двух зрительниц: одна неудержимо хихикала под своей маской, в то время как вторая сперва отпрянула от Александра, очевидно, напуганная.

– «О, милый наш Ромео!

Нам очень хочется, чтоб с нами ты

Потанцевал!»

Он плавно соскользнул со стола и приблизился ко мне, ступая по-кошачьи мягко и грациозно. Потом оттолкнул меня и направился прямиком к Джеймсу. Александр кружил и кружил вокруг него, останавливаясь, чтобы оглядеть его со всех сторон. Они перекидывались остротами, умными и безобидными, пока Джеймс не сказал:

– «Как! Нежна любовь? Напротив,

Она жестка, убийственна, ужасна

И колется, как терн!»

Александр издал глубокий мурлыкающий смешок, схватил Джеймса за ворот камзола и крепко прижал к себе.

– «Ну, если так —

Коли ее, как сам уколот ею —

И клин ты выбьешь клином. Дайте маску,

Закрою рожу рожей я!»

Лбы их масок стукнулись, одной рукой Александр сдавил затылок Джеймса так сильно, что я услышал, как тот застонал от боли. Я ринулся было вперед, но в тот же миг Александр развернулся и швырнул Джеймса ко мне.

– «…Пускай

Смеется, кто желает, над моей

Наружностью! Надел я медный лоб —

Пусть за меня краснеет он и плачет».

Александр погрозил нам пальцем. Я вздернул Джеймса на ноги и сказал:

– «Вперед, стучите в дверь; но помнить только,

Что каждый должен будет танцевать».

– «Вперед! Дорога наша

Ясна, как день». – Александр.

– «Ну хоть не так». – Джеймс.

– «Мне ясно

Лишь то, что, стоя здесь, сожжем напрасно

Мы факелы. Пойми: понять слова

Сумеет здравым смыслом голова

В пять раз скорей, когда мы сами станем

Смотреть легко на них и перестанем,

При помощи пяти всех чувств, жевать

Их смысл на все лады», – Александр, нетерпеливо.

– «Легко понять,

Что надо нам идти. Спрошу: умно ли

Мы делаем, такие взявши роли?» – Джеймс.

– «В чем тут беда?» – Александр.

– «Я видел ночью сон». – Джеймс.

– «Я также». – Александр.

– «Да? В чем заключался он?» – Джеймс.

– «В нем тот был смысл, что лгут все сны безбожно». – Александр.

– «Кто мирно спит – тому лгать невозможно». – Джеймс.

– «Тебя, я вижу, просто посетила

Царица Маб». – Александр.

Я отступил в сторону, наблюдая за персонажами. Меркуцио Александра был острым и злым как бритва, едва ли нормальным. Клыки парня сверкали на свету, когда он улыбался – маска озорно блестела. Он постоянно пританцовывал, заигрывая с кем-то из публики. Его голос и движения становились все более чувственными и дикими, пока он не потерял контроль окончательно и не схватил меня за волосы, откинув мою голову к своему плечу и прорычав мне в ухо:

– «Если же заснут

В постели навзничь девушки – то эта

Проказница их тотчас начинает

Душить и жать, желая приучить

К терпенью и сносливости, чтоб сделать

Из них покорных женщин. Точно так же

Царица Маб…»

Я напрягся, пытаясь вырваться, но Александр вцепился в меня намертво, и эта хватка резко контрастировала с кончиком его же пальца, который изящно обводил вышивку на груди моего камзола. Джеймс, наблюдавший за происходящим, замер, но поборол паралич и наклонился к нам обоим, отталкивая Александра.

– «Меркуцио, довольно!»

Он взял лицо Александра в ладони.

– «Ты вздор болтаешь».

Рассеянный взгляд Александра впился в Джеймса, и он заговорил медленнее:

– «Правда, заболтался

О грезах я; а ведь они плоды

Расстроенного мозга, зачатые

Из ничего игрой воображенья!

Пустой, ничтожный воздух! Вольный ветер,

Рожденный дальним севером, от чьей

Внезапно отрывается он груди

И мчится к нам на юг, в страну обильных

И свежих рос…»

Когда настала моя очередь, я начал произносить свою реплику осторожно, гадая, действительно ли Александр теперь безопасен. Наш разговор, когда мы шли к Деллехер-холлу, отпечатался в моей памяти, он казался свежей царапиной на коже.

– «Теперь же этот ветер

Нас гонит прочь отсюда. Ужин кончен;

Мы можем опоздать». – Я.

Джеймс поднял лицо к потолку, за которым виднелось небо, а затем, прищурившись, перевел взгляд на один из хрустальных пирамидальных светильников, который, казалось, завис в пустоте. Он словно пытался найти в мягком сиянии люстры тайное, далекое мерцание звезды. Я вспомнил ту ночь на вечеринке, когда мы с ним стояли в саду и смотрели на небо сквозь крошечную зазубренную прореху в кронах деревьев. Наше последнее уединенное невинное мгновение – затишье перед яростью и ревом бури.

Джеймс:

– «А я боюсь,

Что явимся мы рано. Я смущен

Томительным предчувствием чего-то

Решенного на небе. Мне сдается,

Что будет этот вечер для меня

Началом бед и горя; что на нем

Решится окончательно судьбою

Несчастный, преждевременный конец

Моей печальной жизни! Впрочем, пусть

Тот, у кого в руках моя судьбина,

Ведет меня. Вперед, друзья! Смелей!»

Я уже почти забыл, где мы – и даже кто мы такие, но тут снова заиграла музыка, и я вернулся в реальность. Еще один вальс, летящий и пьянящий, наполнил атриум и вдохнул жизнь в притихшую во время последней сцены публику. Бал у Капулетти неожиданно оказался в самом разгаре.

Александр схватил какую-то девушку и насильно потащил ее танцевать. Другие актеры появились из-за импровизированных кулис и сделали то же самое, выбирая партнеров наугад, подталкивая гостей друг к другу. Вскоре зал наполнился удивительно грациозным вихрем движений, и это несмотря на несметное количество собравшихся на маскараде студентов. Я выбрал себе в партнерши ближайшую девушку, безымянную и неотличимую от остальных девиц, если не считать черной ленточки, повязанной на шее. Я поклонился ей, прежде чем мы начали танцевать. Когда мы поворачивались, кружились и менялись местами, я двигался автоматически. Краем глаза я вроде бы заметил Филиппу, ее маска была черной, серебряной и пурпурной. Кто она? Она была в мужском костюме, и я невольно спросил себя: возможно, она – Парис?

Вскоре я упустил ее из виду. Я искал Джеймса и Мередит, но не сумел обнаружить никого из них.

Музыканты играли слишком долго. Когда стихли последние такты вальса, я поспешно поклонился своей партнерше и выскочил из зала. Я направился к задней лестнице, ведущей на балкон. Там царил полумрак. Несколько пар искали уединения и теперь, без масок, слившись губами, жались по стенам.

Музыка заиграла снова, но теперь уже медленнее. Люстры потускнели, загорелись синим, остался лишь яркий круг света в центре зала, где, держа за руку очередную зрительницу, стоял Джеймс. Когда он начал говорить, танцоры отступили, почтительно замолчав.

– «Кто дама та, что подала сейчас

Синьору руку?»

Зрители повернулись, чтобы проследить за его взглядом. И там, слабая и эфемерная, как сон, стояла Рен. Бело-голубая маска обрамляла ее лицо, но это, несомненно, была она. Джеймс пристально посмотрел на нее, словно она была чем-то нереальным, каким-то чудом. Мои пальцы впились в край балюстрады. Я наклонился вперед, насколько это было возможно, и затаил дыхание.

Джеймс:

– «Стоит среди подруг,

Как горлица, она, попавши в круг

Ворон и сов! О, если б мог пробраться

Я ближе к ней и богомольно взяться

За эту ручку! Освятить себя,

Коснувшись к ней!.. О, неужели я

Любил когда-нибудь? Прочь, ослепленье!

Я не видал до этого мгновенья

Созданья лучше!..»

Музыка зазвучала вновь. Рен и ее случайный партнер молча распрощались друг с другом. Ноги Джеймса несли его вперед, он не сводил с нее глаз, будто боялся, что Рен исчезнет, если он потеряет ее из виду или хотя бы на мгновение. Наконец он дотронулся до ее руки, и она изумленно посмотрела на него.

Джеймс:

– «Коль скоро ручки я непогрешимой

Смутил покой, коснувшись мирно к ней,

То пусть уста – два скромных пилигрима —

Искупят грех нескромности моей».

Он склонил голову и поцеловал не тыльную сторону ее ладони, но внутреннюю. Ее дыхание шевелило его волосы, когда она произнесла:

– «Напрасно рук своих прикосновенье

Сочли грехом вы, пилигрим святой:

В нем видеть мы должны благословенье,

Вам поцелуй позволен лишь такой!»

На середине ее монолога они начали перемещаться по залу, не разнимая рук. На миг они замерли и опять двинулись, но уже в противоположном направлении.

– «Но ведь уста отшельники имеют». – Джеймс.

– «Да, пилигрим, но для молитв святых!» – Рен.

– «Так пусть уста последовать умеют

Примеру рук, в поддержку веры их!» – Джеймс.

– «Кто свят – того поддерживать не нужно». – Рен.

– «Позволь устам, в молитве слившись дружной

С твоими, грех с души моей мне снять». – Джеймс.

И они замерли. Джеймс провел пальцем по ее щеке, она запрокинула голову, и он поцеловал ее так легко и нежно, что она, возможно, даже ничего не почувствовала.

– «Ваш грех стал мой! Теперь союз их тесен…» – Рен.

– «О, если так – спеши его отдать

Обратно мне!» – Джеймс.

Он поцеловал ее снова, на сей раз – долго и страстно, и она прижалась к нему, будто все ее силы утекли через рот. Моя маска прилипла к коже, живот выворачивало наизнанку, и он горел, как открытая рана. Я тяжело оперся о балюстраду, дрожа от тяжести параллельных истин, которых уже не мог игнорировать: Джеймс был влюблен в Рен, а я слепо, дико ревновал.

Акт IV

Пролог

– А причал вроде бы стал короче, чем мне помнится, – говорю я Колборну, пока мы смотрим на воду. – Тогда мне казалось, что все растянулось на многие и многие мили.

Потом мы, тихо разговаривая, идем вдоль опушки леса к южному берегу озера. Колборн слушает с неизменным терпением, взвешивая и оценивая каждое сказанное мной слово. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– А теперь студентам разрешено спускаться сюда?

– Мы, конечно, не можем остановить их, но, как только они понимают, что это просто причал и там не на что смотреть, они теряют интерес. У нас больше проблем с чудаками, которые крадут вещи, некогда принадлежавшие тебе.

Это никогда не приходило мне в голову, и я пялюсь в ответ.

– Например?

Он пожимает плечами.

– Старые книги, детали сценических костюмов, групповое фото с твоими однокурсниками, сделанное на фоне декораций. Один снимок мы, правда, отыскали: кстати, у тебя там выцарапано лицо.

Я цепенею, меня охватывает глубокая печаль, и в то же время я испытываю желание рассмеяться. Колборн замечает мое замешательство и добавляет:

– Все не так плохо. Я до сих пор получаю письма, где меня пытаются убедить, что ты невиновен.

– Ага, – говорю я. – Я тоже их получаю.

– Ты убежден?

– Нет. Мне самому лучше знать, что к чему.

Я разворачиваюсь и направляюсь к причалу, который кажется мне слишком коротким. Колборн следует за мной, отставая на шаг. Я обязан досказать ему новую концовку нашей старой истории, но мне трудно продолжать.

Я думаю о прошлом. Тогда, вплоть до Рождества, мы еще могли притворяться, будто все в порядке…

Я иду по причалу, затем останавливаюсь и смотрю на свое отражение в озере. Пожалуй, я хорошо сохранился. Волосы у меня все еще темные, глаза по-прежнему ярко-синие, а тело – стройнее, чем до тюремного заключения. Теперь мне нужны очки, чтобы читать, но, кроме подсевшего зрения и нескольких шрамов, я не сильно изменился. И тем не менее я чувствую себя старше, чем я есть на самом деле. Мне тридцать один, но я готов вести уединенный образ жизни, стать затворником, не обращая внимания на триумфы и трагедии большого мира.

А сколько лет Колборну? Я не спрашиваю, хотя мог бы. Наши отношения не сдерживаются взаимной вежливостью. Мы стоим на самом краю причала и молчим. Запах воды так знаком мне, что я чувствую легкое пощипывание в горле.

– Мы не слишком часто спускались сюда, когда на улице было холодно, – продолжаю я без понукания. – Между Днем благодарения и Рождеством мы сидели в библиотеке Замка. Мы собирались у камина, переписывая монологи и стихи. Когда нас стало шестеро, было легко притворяться, что все в полном порядке. Во всяком случае, некоторое время мы ни о чем не беспокоились.

Колборн задумчиво кивает. Потом выражение его лица меняется, на лбу прорезывается глубокая складка.

– Ты в чем-то обвиняешь Шекспира? – спрашивает он.

Какой невероятный, абсурдный вопрос от столь здравомыслящего человека! Я не могу сдержать улыбку.

– Я виню его во всем, – отвечаю я.

Он отзеркаливает мою улыбку, хотя она кажется неуверенной. Словно он сомневается в том, можно ли расценивать мой ответ как шутку.

– Это еще почему?

– Сложно объяснить. – Я делаю паузу, трачу минуту на то, чтобы собраться с мыслями, и медленно продолжаю: – Четыре года, если не больше, мы все провели, погруженные в пьесы Шекспира. Мы практически в них утонули. В Деллехере мы могли потворствовать нашей коллективной одержимости. Мы разговаривали стихами Шекспира и, пожалуй, немного потеряли связь с реальностью.

Я умолкаю и смотрю на своего собеседника.

– Хотя нет… Шекспир реален, но его персонажи живут в мире крайностей. Их швыряет от экстаза к страданию, от любви к ненависти, от удивления к ужасу. Но это не мелодрама, они не преувеличивают. Каждый момент имеет для них решающее значение. – Я снова искоса смотрю на него, сомневаясь, уловил ли он смысл того, что я пытаюсь ему объяснить.

На его лице все та же робкая полуулыбка, но он кивает.

– Хороший актер, играющий в пьесе Шекспира, – нет… любой хороший актер в принципе – он не только произносит реплики, он их чувствует, – говорю я. – Мы чувствовали все страсти наших персонажей как свои собственные. Но эмоции того или иного героя не отменяют эмоций артиста: ты просто-напросто проживаешь их все разом. Представь, что твои мысли и чувства перепутались с мыслями и чувствами другого человека. Иногда бывает трудно разобраться, кто есть кто.

Я опять делаю паузу, разочарованный собственной неспособностью объясниться, – и это усугубляется еще и тем, что даже спустя десять лет я продолжаю думать о себе как об актере. Улыбка Колборна меркнет, он наблюдает за мной острым, любопытствующим взглядом. Я облизываю губы и говорю, осторожно подбирая слова:

– Мы все очень остро чувствовали. И это стало для нас довлеющим грузом, мы сгибались под ним, как Атлас, который удерживал на своих плечах целый мир.

Я вздыхаю. Озерная свежесть сводит меня с ума. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы привыкнуть к этому? У меня болит грудь, возможно, от непривычно чистого воздуха, а может, и нет.

– Дело в том, что Шекспир красноречив… – Я замолкаю. Пожимаю плечами. – Можно оправдать кого угодно, если сделать это достаточно поэтично.

Колборн опускает взгляд, смотрит на блики солнца, играющие на поверхности воды.

– Думаешь, Ричард согласился бы с твоим утверждением?

– Ричард… он был очарован Шекспиром столь же сильно, как и мы все. Если не больше.

Колборн принимает мой ответ без возражений.

– Знаешь, как-то странно, – говорит он. – Время от времени мне приходится напоминать себе, что я никогда его не знал.

– Ты бы любил его или ненавидел. Середины нет.

– Почему ты так говоришь?

Я смотрю вдаль.

– Таким он был.

– А ты? Ты любил его или ненавидел?

– Обычно и то и другое разом.

– Это то, о чем ты говорил? Я имею в виду, что вы чувствовали все одновременно? В двойном размере, если так можно сказать?

– Ага, – киваю я. – Теперь ты меня понимаешь.

Тишина, которая следует за моей репликой, комфортна, по крайней мере – для меня. На мгновение я забываю, зачем я здесь, и смотрю, как лист срывается с дерева и, кружась на ветру, падает на поверхность воды. Сразу же бегут круги, рябь тянется к краям озера, но исчезает прежде, чем успевает добраться до отмелей. Я почти вижу, как мы семеро бежим по берегу, лавируя между деревьями, срывая с себя одежду, спеша к причалу, готовые нырнуть в воду. Третий год, год комедий. Легкий, восхитительный и далекий. Дни, которые нельзя вернуть.

– Итак, – говорит Колборн, нарушив паузу. – Что дальше?

– Зима, – отвечаю я и отворачиваюсь от озера.

Замок близко, Башня парит, возносится над верхушками деревьев и отбрасывает длинную тень, которая падает на ветхий лодочный сарай.

– Наверное, наступила зима, но мы еще не чувствовали ее. А вот после Рождества все пошло не так.

– Когда это началось? – спрашивает он.

– Как раз в ту последнюю неделю декабря.

– Что же изменилось?

– Мы разделились, – ответил я. – Джеймс полетел в Калифорнию, Мередит – в Нью-Йорк, Александр – в Филадельфию, Рен – в Лондон, Филиппа… кто ее знает куда? Я вернулся в Огайо. Конечно, сидеть в Замке, ощущая нашу общую вину и скорбь, чувствуя призрак Ричарда за спиной… в некотором роде это просто ужасно. Но быть отделенными друг от друга, разбросанными по разным уголкам страны – даже мира – и противостоять вышеупомянутому в одиночку… такое гораздо хуже.

– А что конкретно случилось? – спрашивает он.

– Мы раскололись, – отвечаю я и задумываюсь.

Я неправильно выразился: все происходило по нарастающей. Постепенно. Мы раскололись, но не так молниеносно, как стекло, которое еще секунду назад было целым.

– В общем… настоящий раскол произошел немного позже, когда мы снова собрались в Деллехере.

Сцена 1

Рождество в Огайо было ужасным.

Мы провели четыре предшествующих празднику дня в состоянии легкого опьянения и разговаривали лишь по необходимости. Сочельник прошел без особых событий, и мы даже пережили распаковку подарков следующим утром. Родители подарили мне карманные часы покойного деда, красивые, но бесполезные. Лия – крошечный, потрепанный томик «Венецианского купца», изданный в тысяча восемьсот девяносто четвертом году. Она сказала мне от волнения в два раза быстрее обычного, что купила его в букинистическом магазине в Цинциннати, потому что знала, что «Купец» – моя любимая пьеса. Кэролайн презентовала мне галстук, который (я был совершенно уверен) раньше принадлежал одному из ее парней, что меня вполне устраивало, поскольку я подарил ей подержанную сумку, которую позаимствовал в студенческом бюро находок Фабрики.

Но в тот же день непринужденная атмосфера резко изменилась. Рождественский ужин – почти такой же, как и в День благодарения месяц назад – оказался маленьким бедствием. Кэролайн вышла из-за стола на подозрительно долгое время, и отец поймал ее в ванной комнате, смывающей большую часть съеденного в унитаз.

Три часа спустя мои родители и старшая сестра орали друг на друга в столовой. Я сбежал с места преступления и уже собирал чемодан, который лежал раскрытым посреди моей неубранной постели. Я скомкал полдюжины шарфов и примерно столько же перчаток и швырнул туда.

– Оливер, не надо! – Лия стала в дверях, всхлипывая и икая, как она делала это в течение последних десяти минут. – Ты не можешь уйти прямо сейчас!

– Я должен. – Я смахнул со стола охапку книг и бумаг и бросил их поверх шарфов. – Я не могу это выносить, мне нужно убраться отсюда.

Снизу донесся голос отца, и Лия захныкала.

– Тебе тоже надо уйти. – Я оттолкнул ее с дороги и снял пальто с крючка на двери. – Пойди в гости к другу или еще куда-нибудь.

– Оливер! – завыла она, и я отвернулся, не в силах смотреть, как ее лицо сморщилось, словно у младенца, – мокрое и блестящее от слез.

Я пошвырял в чемодан кучу одежды – я понятия не имел, грязной или чистой, это уже не имело значения, – и захлопнул его. Молния легко скользнула по краю, потому что я упаковал лишь половину того, с чем приехал. Внизу мама и Кэролайн снова зашлись в крике.

Я натянул пальто и сдернул чемодан с кровати, едва не отдавив сестре ногу.

– Давай, Лия, – сказал я. – Ты должна выпустить меня.

– Ты просто бросишь меня?

Глаза у нее были красные и злые, она крепко обхватила себя руками за плечи.

Я стиснул зубы, борясь с волной вины, поднимающейся из глубин желудка, как желчь.

– Мне очень жаль. – Я наклонился, поцеловал ее в щеку и протиснулся мимо Лии в дверной проем.

– Оливер! – громко позвала она меня, перевесившись через перила, когда я бросился вниз по лестнице. – Оливер! Ты куда?

Я не ответил. Не знал.

В итоге я покатил чемодан по тротуару, засыпанному снегом, к ближайшей остановке автобуса. Потом я ждал такси на обочине (я успел вызвать его еще до того момента, как начал собирать вещи), задаваясь вопросом, что мне делать дальше. Уже совсем стемнело. Кампус Деллехера был закрыт на Рождество. Я не мог позволить себе снять номер в отеле Бродуотера или купить билет на самолет до Калифорнии. Филадельфия была не слишком далеко, но я еще злился на Александра и не хотел его видеть. Филиппа казалась наилучшим вариантом, но я не представлял, где она и как ее найти. Я попросил таксиста высадить меня на автовокзале, где я позвонил из телефонной будки Мередит, объяснил ей, что со мной случилось, и спросил, в силе ли еще ее предложение, сделанное накануне Дня благодарения.

Автобусов в Рождественскую ночь не было, и мне пришлось десять часов сидеть в зале ожидания, дрожа от холода и обдумывая свое решение. К утру я настолько сильно замерз, что практически потерял способность мыслить здраво и купил билет до портового управления Нью-Йорка. Я проспал все двенадцать часов поездки, прислонившись лицом к грязному окну. Когда я прибыл в пункт назначения, то снова позвонил Мередит, она сказала мне адрес, и я потащился в Верхний Ист-Сайд.

Родители Мередит, старший из ее братьев и его жена уехали в Канаду. Она жила в пентхаусе вместе со своим средним братом Калебом, тридцатилетним, одиноким и вызывающе красивым. Апартаменты выглядели пустыми и необжитыми, как декорации телешоу. Дорогая, стильная и неудобная мебель, декор, выполненный в ослепительно-белом и тусклом сланцево-сером. В гостиной, где окна от пола до потолка открывали головокружительный вид на Центральный парк, безупречная эстетика дизайнерского дайджеста была омрачена свидетельствами оккупации: там нашлись – потрепанный экземпляр «Костра тщеславия», недопитые бутылки вина и пальто «Армани», переброшенное через подлокотник дивана.

Комната Мередит оказалась меньше, чем я ожидал, но высокий скошенный потолок и великолепное мансардное окно создавали ощущение простора. По сравнению с ее спальней в Замке тут не было хаоса: одежда хранилась в шкафу и в комоде, а книги аккуратно стояли на встроенных полках, причем Мередит расположила их по темам и авторам.

Но было тут кое-что еще. Когда я переступил порог ее комнаты, мое внимание привлек туалетный столик, заваленный черными пушистыми кистями, тюбиками губной помады и туши для ресниц. Но само зеркало вряд использовали по назначению: за рамкой пестрело столько фотографий, что стекло практически исчезло.

Один снимок, на котором были запечатлены Мередит и ее братья (надо сказать, просто поразительные дети, все – с каштановыми волосами и зелеными глазами – сидели трое в ряд, словно русские матрешки, на бампере черного «Мерседеса»), хозяйка комнаты втиснула в самый верхний угол зеркала. На остальных фото красовались мы, студенты четвертого курса, и даже один-два третьекурсника, которые не прошли финальный отсев. Рен и Ричард, лица раскрашены черно-белым для пантомимы на втором курсе. Александр в галерее делает вид, что делится косячком с Гомером. Мередит и Филиппа в обрезанных шортах и купальниках, растянувшиеся на мелководье, как будто они только что рухнули с неба. Джеймс, улыбающийся, но не в объектив, левая рука робко поднята, чтобы отвести камеру в сторону, правая обхватывает мою шею. И я, не знающий, что нас фотографируют, смеющийся в том далеком прошлом – с ярким осенним листом, застрявшим в волосах.

Я стоял, глядя на красивый коллаж, который создала Мередит. Сколько времени она потратила на это занятие? Неделю? Меньше? Когда я оглянулся через плечо на первозданную безликость остальной комнаты: гладкое покрывало без единой складки, деревянный пол, – мне наконец пришло на ум, насколько одинокой она себя чувствовала, когда рядом с ней не нашлось никого, с кем можно было бы уснуть.

Я, как всегда, не мог найти ни единого подходящего слова, чтобы выразить свое запоздалое понимание, и потому промолчал.

Три дня мы с Мередит слонялись без дела: читали, разговаривали и даже не прикасались друг к другу. Калеб появлялся и исчезал, безразличный к моему присутствию, редко трезвый, он всегда трепался с кем-нибудь по телефону. Как и Мередит, он оказался до неприличия хорош собой. Он походил на свою родную сестру, и черты его лица были до странного нежными и женственными (но, надо сказать, это вовсе не раздражало). У него была быстрая улыбка и отстраненный взгляд, как будто его мысли постоянно где-то витали. Он пообещал, хоть для нас это и не имело значения, закатить экстравагантную новогоднюю вечеринку.

Калеб, несмотря на свои недостатки, оказался человеком слова.

Тридцать первого декабря, примерно к половине десятого вечера, в пентхаус набилась куча народа в гламурных нарядах. Я не знал никого из приглашенных, Мередит – лишь горстку, Калеб – в лучшем случае четверть. К одиннадцати все, включая меня и Мередит, уже набрались. Правда, когда кто-то из гостей, одолжив у Калеба одну из дюжины его кредиток, начал с помощью пластиковой карточки выравнивать белую дорожку на кухонной столешнице, я понял, что надо уходить.

Мы с Мередит незаметно выскользнули наружу с двумя бутылками «Лоран-Перье».

Таймс-сквер кишел людьми – местными и туристами, – и Мередит крепко вцепилась в мою руку, чтобы ее не унесло толпой. Мы смеялись, спотыкались и пили розовое шампанское прямо из горлышка, пока бутылку не конфисковал разъяренный полицейский. Снег падал на головы и плечи, подобно конфетти, и застревал в ресницах Мередит. Она мерцала в ночи, как драгоценный камень, яркая и безупречная. Я спьяну сболтнул ей об этом, и в полночь мы поцеловались на углу Манхэттена и какой-то другой улицы, одновременно с еще миллионом целующихся пар.

Мы бродили по городу, пока шампанское не кончилось (вторую бутылку мы успели припрятать). Когда мы совсем закоченели, то вернулись в пентхаус.

Там было темно и тихо, оставшиеся гости спали, растянувшись на диванах и креслах в гостиной. Мы прокрались в комнату Мередит, стащили с себя мокрую от снега верхнюю одежду и свернулись под одеялами на ее кровати. Попытка согреться медленно, но предсказуемо сменилась новыми поцелуями, постепенным раздеванием, осторожными прикосновениями и неизбежным сексом. Потом я ждал, что меня захлестнет чувство вины, желание вымолить прощение у призрака Ричарда. Но в этот раз, когда я был уверен, что, открыв глаза, увижу его, склонившегося надо мной, он отказался появиться в спальне. Зато силуэт, который я различил на стене, по необъяснимой причине принадлежал Джеймсу, которому в тот момент, наверное, не было никакого дела ни до Мередит, ни до моих мыслей. Внезапно порыв гнева обрушился на все мое существо и едва не захлестнул меня с головой, но тут Мередит шевельнулась, прижавшись ко мне и прервав иллюзию. Я с облегчением вздохнул, подумав, что она разбудила меня от тревожного полусна. Я провел кончиками пальцев от ее плеча и до гладкого изгиба талии, умиротворенный ее мягкостью и женственностью. Ее голова уже мягко покоилась на моей груди, и я задался вопросом, чувствует ли она, в каком покое пребывает сейчас моя иногда мятущаяся душа.

Следующие три дня прошли точно так же. По ночам мы пили чуть больше обычного, терпели Калеба так долго, сколько могли, после чего заваливались в постель. Днем мы бродили по Нью-Йорку, тратя время и деньги Дарденнов в книжных магазинах, театрах и кафе, обсуждая жизнь в Деллехере и наконец-то осознавая нашу близость.

Но многое оставалось невысказанным.

– На весеннюю постановку пришлют агентов, – сказала Мередит, когда мы выходили из книжного магазина «Стрэнд» лишь по той простой причине, что уже побывали там накануне. – И еще будет показательное выступление в мае. Я даже не думала о том, что буду читать. – Она ткнула меня локтем. – Мы должны выступить дуэтом. Мы можем быть… ну… хотя бы Маргаритой и Саффолком. – Она вскинула голову и беспечно спросила: – Ты будешь беречь мое сердце, как драгоценный камень в шкатулке?

– Не знаю. Ты будешь носить мою голову в корзине, если меня обезглавят пираты?

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего, после чего – к моему облегчению и радости – расхохоталась, и ее смех был диким и прекрасным, словно распустившаяся тигровая лилия. Когда ее веселье улеглось, она огляделась вокруг, на суетливый поток людей, движущихся по Бродвею к Юнион-сквер.

– Как странно будет, – сказала она серьезным тоном, – если все соберутся здесь весной.

– А по-моему, даже забавно, – ответил я, невольно задаваясь вопросом, поселимся ли мы в пентхаусе на неделю показательных выступлений. (Может, будем спать на полу, как на подростковой вечеринке в старших классах школы?) – Это похоже на пробы. Через год мы, вероятно, переедем сюда.

– Ты думаешь?

– Мы не можем застрять в Бродуотере навечно. Шекспир есть и в Нью-Йорке. А ты будешь жить в пентхаусе после выпускного?

– Боже, нет. Я должна убраться оттуда!

– Тогда, я полагаю, тебе придется перебраться в какую-нибудь лачугу в Куинсе, которую мы будем снимать всей нашей оравой. – Я наклонился к ней, и наши плечи соприкоснулись.

Она неуверенно улыбнулась.

– Значит, мы опять будем жить друг у друга на головах, как в Замке?

– Конечно, – подтвердил я. – Почему бы и нет?

Улыбка пропала, она медленно и печально покачала головой.

– Все будет уже иначе.

Я обхватил одной рукой ее за шею, притянул ближе и поцеловал в висок. Почувствовал, как она вздохнула, выдыхая печаль, и вдохнул ее в себя.

Да, все будет иначе. Тут, конечно, не поспоришь.

Вечером в воскресенье мы вылетели обратно в О’Хара бизнес-классом (очередной подарок от Калеба). Мы первыми прибыли в Замок. Занятия в училище возобновлялись лишь в среду. Вот и хорошо. Что бы мы с Мередит ни делали, мы не обсуждали ничего серьезного (разговор во время неудачного свидания в «Голове Зануды» был не в счет), и мне хотелось продлить эйфорию подольше. Я оторвал багажную бирку аэропорта Ла-Гуардия от чемодана и кинул на кровать. На мгновение замер, уставившись в угол комнаты. Из-за семейных сцен и невероятной рассеянности Мередит мне удалось на неделю или две выкинуть его из головы. Я повторял себе, что ревнивое отчаяние, охватившее меня на рождественском маскараде, – самая банальная вещь. Мгновенное безумие, побочный эффект подлой театральной магии. Но, очутившись здесь, в Башне, с его призраком в комнате, я почувствовал, как все медленно возвращается на круги своя.

Я покачал головой, неуверенно спустился по лестнице и провел еще одну ночь с Мередит – единственным лекарством, которое я мог придумать.

Сцена 2

Объявление о прослушивании во втором семестре вывесили на доске в среду утром.

«Все четверокурсники, второкурсники и приглашенные третьекурсники – подготовьте двухминутный драматический монолог из пьесы „КОРОЛЬ ЛИР“.

Постоянные репетиции начнутся 21 января и продлятся по 26 марта включительно.

Спектакли пройдут с 27 по 30 марта».

Расписание прослушиваний вывесили ниже. Нас расположили в порядке, обратном алфавитному, вечером четырнадцатого. Александр должен быть идти первым, без посторонних зрителей. Он будет смотреть на игру Рен, она будет слушать мой монолог, я – Филиппы, та – Джеймса, а он – Мередит.

Следующую неделю мы потратили на подготовку. Все были удивлены выбором пьесы. В Деллехере ни разу за пятьдесят лет не покушались на «Лира», вероятно, потому, как заметил Александр, что дать главную роль нежному юноше, которому едва исполнилось двадцать, было бы глупо. Нам оставалось только гадать, как Фредерик и Гвендолин намеревались решить эту проблему.

Четырнадцатого января, в восемь вечера, я в одиночестве сидел в нашем обычном закутке в «Голове зануды», привлекая недобрые взгляды многочисленных студентов, которые ждали, когда освободится столик. Мередит покинула меня, чтобы подготовиться к прослушиванию. Я решил, что скоро сюда нагрянет Филиппа. Она отлично справилась с монологом Таморы, и я хотел обсудить кастинг с тем, кто уже отстрелялся. Александр и Рен куда-то запропастились. Я допил пиво, но не встал из-за стола, боясь, что его тут же займут, если я пойду к бару.

К счастью, Филиппа влетела в «Зануду» минут через пять или даже раньше. Ее волосы были растрепаны и спутанны, щеки пылали румянцем от холодных порывов ветра, несущего снег по улицам Бродуотера. Когда она села, я спросил:

– Выпьешь?

– Боже, да! Что-нибудь горячее.

Я соскользнул с диванчика, пока она сваливала свою одежду – шарф, шапку, перчатки, пальто – в углу. Вернулся я с двумя кружками горячего сидра. Филиппа подняла свою в молчаливом тосте и сделала добрый глоток.

– Холодная ночь, думаю, тут и ад бы мог заледенеть, – заметил я.

– Я поверю в это, когда увижу распределение ролей. – Она слизнула с губ липкую каплю сидра. – Интересно, что они придумали?

– Не буду делать ставки, поскольку у меня нет денег, – ответил я.

Филиппа была единственной, кто знал о моей подработке в Деллехере. Она поймала меня, когда я мыл полы на кухне в субботу утром, и одной вскинутой брови оказалось достаточно, чтобы я признался ей во всем прямо на «месте преступления». Она лишь пожала плечами и помогла мне побыстрее закончить уборку.

– Ладно, давай попробую угадать, – продолжил я. – Правда, я пока вообще не представляю, кто станет Лиром. Очевидно, Рен будет Корделией. Ты и Мередит – Реганой и Гонерильей. Я, вероятно, буду Олбени, Колин будет играть Корнуолла, Джеймс станет Эдгаром, а Александр – Эдмундом.

Пока я говорил, она снова отхлебнула глоток сидра, нахмурилась и спросила:

– Насчет последнего… я не была бы настолько уверена.

– Почему?

Она поерзала, бросила взгляд на соседний столик, где трио танцоров потягивали белое вино из тонконогих бокалов. Ее нервозность оказалась заразительна: когда она низко склонилась над столом, я инстинктивно повторил ее движение. Мы были так близко друг от друга, что прядь ее волос щекотала мой лоб.

– Я прибежала сюда как раз после читки Джеймса, – сказала она.

– Какой у него монолог? – спросил я. – Он не сказал мне.

– Ричард Плантагенет из «Генриха Шестого».

Филиппа сделала глубокий вдох.

– «…заставлю

Его открытой силой уступить

Мне мой венец, покрывшийся стыдом

Над книжника расслабленным челом»[78].

– Правда? Но монолог очень… агрессивный. Не в его стиле.

– Согласна, но потом, когда он начал, я… – Филиппа оборвала себя на полуслове и поежилась.

– В чем дело? – спросил я.

– Оливер, я никогда не видела ничего подобного, – тихо произнесла она. – Я не ожидала от него такого.

– Несколько месяцев назад он признался мне, что устал от своего амплуа.

Филиппа решительно тряхнула головой.

– Нет. Его игра… это нечто большее. То есть сперва все продвигалось как обычно…

Она продекламировала:

– «Будь же скромен

Покамест, Йорк! Лови с умом минуты,

Пока другие спят…»[79]

Филиппа посмотрела на меня.

– Знаешь, Оливер, все выглядело так, будто он вдруг стал совсем другим человеком. Тебе стоило бы посмотреть на него. Если честно, я по-настоящему испугалась.

Я пожал плечами.

– Значит, он молодец.

Она уставилась на меня так, словно я спятил.

– Пип, серьезно, он молодец, – повторил я. – У него всегда был широкий диапазон, просто он не имел шанса продемонстрировать это, ведь такие роли всегда доставались Ричарду. О чем тут беспокоиться? Теперь у него появилась возможность показать всем, на что он способен.

Она заморгала.

– Наверное, ты прав. Господь свидетель, хотела бы я, чтобы у меня тоже была такая возможность.

– А вдруг нам тоже повезет? – Я провел пальцем по старому деревянному столу. – Теперь, когда Ричарда нет, расклад сил иной.

Она подняла кружку, и ее дыхание всколыхнуло поверхность сидра.

– Ты не ошибаешься. Во всяком случае, я удивлюсь, если они не выберут Джеймса на роль Эдмунда.

Я не придал особого значения ее предсказанию. (Каким же дураком я впоследствии оказался!) Мы сменили тему разговора, и два часа прошли безо всяких происшествий, а затем дверь «Зануды» распахнулась и на пороге появилась Мередит, впустив в зал небольшой снежный ураган.

– Список готов, и вы не поверите! – заявила она, подбежав к нам и хлопнув бумажкой по столу.

Она так быстро говорила, что я даже не успел спросить, где остальные. Я потянулся за бумажкой, Филиппа – тоже, и мы едва не расшибли головы, пытаясь прочесть список одновременно (Пип при этом поперхнулась сидром).

– Фредерик будет играть Лира?

– А Камило – Олбени? – требовательно спросил я. – Что за черт?

– Читайте дальше, это просто безумие, – ответила Мередит, пытаясь размотать шарф.

Мы снова склонили головы, теперь уже осторожно. Фредерик и Камило шли первыми, за ними были четверокурсники, после них – третьекурсники и, наконец, второкурсники – последними.

«РАСПРЕДЕЛЕНИЕ РОЛЕЙ ДЛЯ „КОРОЛЯ ЛИРА“:

Король Лир – Фредерик Тиздейл

Олбени – Камило Варела

Корделия – Рен Стирлинг

Регана – Филиппа Коста

Гонерилья – Мередит Дарденн

Эдмунд – Джеймс Фэрроу

Эдгар – Оливер Маркс

Шут – Александр Вас

Корнуолл – Колин Хиланд».

Дойдя до имени Колина, я вытаращил глаза.

– Что, ради всего святого, они сделали?

Мередит пожала плечами и села, разматывая шарф, который запутался в ее волосах. Я машинально поднял было руку, чтобы помочь, но ударился кистью о край стола и передумал.

– Если б я знала, – ответила Мередит наконец. – Такое чувство, что они перемешали все мужские роли и решили, что слишком устали, чтобы проделать то же самое с женскими.

– Александр будет в восторге, – заметила Филиппа.

Я фыркнул.

– Как бы там ни было, я в восторге.

– Честно говоря, Оливер, ты ведешь себя так, будто тебе сделали одолжение, – сказала Мередит. – Но ты заслужил это.

Ее лицо скрылось, когда она принялась стягивать шарф через голову, отчаявшись распутать его. Филиппа многозначительно посмотрела на меня и вскинула брови. В животе у меня тотчас разлилось тепло. Я мог бы свалить вину на сидр, но моя кружка давно опустела.

Мередит вынырнула из шарфа и швырнула назойливую вещь поверх вещей Филиппы.

– Тут только вы вдвоем? – спросила она.

– Какое-то время тут был лишь я один, – ответил я. – Где все?

– Рен после прослушивания сразу вернулась в Замок и пошла спать, – объяснила Мередит. – Не думаю, что она хочет рисковать. Вы же помните ее «эпизод»?

Так мы называли обморок Рен во время ее монолога леди Анны. Странно, но никто не сумел определить, что же с ней случилось. «Эмоциональное истощение» – вот как описал это врач из Бродуотера.

– Как насчет Джеймса? – спросила Филиппа.

Мередит вздохнула.

– Он остался слушать мой монолог, но был в полной прострации. Мрачный. Ну, ты понимаешь…

(Ее реплика была явно адресована мне, хотя на самом деле я ничего не понимал.)

– Я спросила, пойдет ли он в бар, и он ответил, что не хочет. Он, дескать, решил прогуляться, – продолжала Мередит.

Филиппа вскинула брови еще выше, и те практически скрылись под ее челкой.

– В такую погоду?

– Угу. Я тоже удивилась. А он ответил, что ему надо прочистить мозги, и его не волнует, каким будет список: ведь до завтрашнего утра он точно не изменится.

Я перевел взгляд с Мередит на Филиппу.

– О’кей, девочки. И где после всего этого может быть Александр?

– Вероятно, с Колином, – ответила Филиппа.

– Откуда тебе известно? – выпалил я.

Мередит усмехнулась.

– Ты думаешь, это тайна?

– Ну… он так считает.

– Я тебя умоляю! – фыркнула Филиппа. – Единственный, кто считает это тайной, – Колин.

Я покачал головой, окинув взглядом переполненный бар. Неужели Деллехер – нет, Бродуотер, если уж на то пошло, – всегда столь жаден до сплетен?

– Зачем мы притворяемся, будто здесь есть какая-то личная жизнь? – я.

– Добро пожаловать в мир искусства. Как постоянно повторяет Гвендолин, когда входишь в театр, надо оставить на пороге три вещи: достоинство, скромность и приватность. – Мередит.

– Я думала, достоинство, скромность и гордость. – Филиппа.

– Мне она говорила о достоинстве, скромности и неуверенности в себе. – Я.

Мы замолчали, а потом Филиппа сказала:

– А это многое объясняет.

– По-твоему, у Гвендолин есть готовый список для каждого студента? – спросил я.

– Возможно, – закивала Мередит. – Хотя как-то очень странно, что она считает приватность главной моей проблемой.

– Наверное, она хочет подготовить тебя к тому, что на тебя будут пялиться, тебя будут лапать и насиловать в каждой пьесе, которую мы ставим, – сказала Филиппа.

– Ха-ха! Я – объект домогательств, очень смешно! – Мередит закатила глаза. – Клянусь, мне надо было стать просто стриптизершей.

Филиппа ухмыльнулась в кружку.

– Всем нужен запасной план.

– Ага. Ты всегда можешь сменить пол и превратиться в мальчика по имени Филипп, – парировала Мередит.

Они хмуро посмотрели друг на друга, а я попытался разрядить обстановку:

– Думаю, мой запасной вариант – экзистенциальный кризис.

– Неплохо, – улыбнулась Филиппа. – В таком случае ты можешь играть Гамлета.

Мы втроем выпили еще шесть кружек сидра, тщетно ожидая, когда дверь откроется и мы увидим кого-нибудь из нашей компании. Но никто так в «Зануде» и не появился. Неужели остальных не интересовал список с распределением ролей?

Даже когда мы пили, болтали и смеялись вполсилы, невозможно было игнорировать тот факт, что наши приоритеты изменились. Рен стала слишком слабой, чтобы совершить обычную прогулку от Фабрики до бара. Джеймс – слишком рассеянным. Александр – занят иным образом. Причуды и мотивы преподавателей Деллехера также оставались непостижимы. Почему они внезапно отменили полувековой бойкот «Лира» и втиснули Фредерика и Камило в список? Вот что не давало мне покоя, и я продолжал размышлять над этим, застегивая пальто и натягивая перчатки. Может, они пытались заткнуть зиявшую после ухода Ричарда дыру? Но другой ворчливый голос в глубине моего сознания не умолкал, продолжая задавать вопросы. Имелся ли тут какой-нибудь скрытый мотив? А если они, как и Колборн, не доверяют нам? Может, Фредерик и Камило уже не были просто товарищами по сцене и учителями? Вдруг они наконец-то начали понимать, в какой опасной ситуации мы оказались?

Сцена 3

Когда мы начали подготовку к спектаклю, намереваясь увязнуть в трагической трясине «Короля Лира», мало что прояснилось. Однако мне стало до боли очевидно, что мы сильно недооценили чудовищность отсутствия Ричарда. Его спальня пустовала, его место в библиотеке было свободно, как и его стул за нашим обеденным столом, но он, казалось, постоянно сопровождал нас, как призрак Банко, незримый для всех, кроме нашей поредевшей компании. Часто мне чудилось, что я вижу его краем глаза – мелькнувшую тень, исчезнувшую за углом. Эти краткие галлюцинации сделали меня нервным параноиком, склонным вздрагивать, когда кто-то неожиданно касался моего плеча или заговаривал со мной.

По ночам Ричард становился героем моих снов, а уже в середине семестра он был моим партнером по сцене и молчаливым компаньоном в «Зануде», превращая самые обыденные ситуации во что-то темное и зловещее. Я оказался не единственной жертвой ночных и дневных кошмаров. Джеймс начал что-то бормотать и метаться во сне, а в те вечера, когда я делил постель с Мередит, я замечал, что она дрожит рядом со мной: ее руки мяли одеяло или же – в особо тревожные часы – мою футболку.

Дважды нас будили дикие крики и рыдания, доносившиеся из комнаты Рен. В смерти Ричард оказался таким же агрессором, как и при жизни, гигант, оставивший после себя не пустое пространство, но вакуум, черную дыру, огромную сокрушительную пустоту, которая со временем могла разрушить наш привычный распорядок и уничтожить нашу зону комфорта.

Но поскольку мы потихоньку приближались к самому короткому календарному месяцу, за комфорт в Замке отвечал я.

Уборка стала для меня привычным занятием, помимо лекций и репетиций. Однако мое дежурство было не регулярным и определялось в основном тем, когда у меня выпадал свободный час, а в Замке больше никого не было. Такое случалось не каждый день, и потому я хватался за любую появившуюся возможность всякий раз, как та показывалась на горизонте, причем независимо от того, насколько устал.

Второе февраля застало меня ползающим на четвереньках в библиотеке, где я наконец-то занялся тем, что долго откладывал: я тщательно вычищал камин.

Обгоревшие дровяные головешки лежали там, словно куча почерневших костей. Я аккуратно поднял их, боясь, что они рассыплются в прах и оставят на ковре полосы пепла. Я осторожно положил их в бумажный пакет, который специально приготовил заранее. Несмотря на непрекращающийся зимний холод, я вспотел. Жирные соленые капли падали со лба в очаг.

Когда головешки были надежно спрятаны в мешок, я потянулся за совком и щеткой и начал копаться в куче золы, которая горкой скопилась в очаге. Подметая, я бормотал себе под нос реплику Эдгара:

– «Свое мы горе забываем, глядя

На горе старших. Тяжело страдать,

Встречая всюду счастие и радость,

Нигде не видя братьев по страданью…»[80]

Не в состоянии вспомнить следующую строку, я замолчал и уселся на пятки. Как же там дальше? Я и понятия не имел, поэтому практически нырнул в камин и снова забубнил реплику Эдгара. И я продолжал уборку: липкая кучка пепла рассыпалась, когда я проехался по ней щеткой. Я хотел сгрести ее в совок, но тут что-то потащилось вслед за щетиной. Длинный обрывок чего-то – изогнутая лента, напоминающая сброшенную змеиную кожу. Кусок ткани?

Я посмотрел на свою находку. Серая, покрытая копотью и пылью. Просто огрызок материи – шесть дюймов в длину и три в ширину, – скрученный по краям. Один конец оказался потяжелее, с двойным швом, возможно, воротник рубашки или часть рукава. Я склонился над куском ткани, тихонько подул, и наверх тотчас взвились маленькие облачка пепла. Прежде материя была белой, но потом запачкалась чем-то темно-красным, похожим на вино. Мгновение я таращился на пятно, и вдруг меня осенило. Я в ужасе застыл на коленях у очага, тряпица лежала передо мной.

Я был в таком шоке, что даже не услышал, как хлопнула входная дверь. Но шаги становились все громче, и я, вздрогнув, вернулся к жизни. Схватил с пола коварный огрызок и спрятал его в карман. Взял совок и щетку и вскочил на ноги, держа их как меч и щит.

Я совершенно неподвижно стоял в этой нелепой позе, когда в дверях появился Колборн. Его глаза расширились, но он быстро взял себя в руки.

– Оливер, не так ли? – спросил он.

Я беспокойно переступил с ноги на ногу, гадая, видит ли он, как сильно бьется под свитером мое сердце.

– Да, – ответил я. – Детектив Колборн?

Он кивнул.

– Верно. – Он указал на комнату. – Не возражаешь, если я войду?

– Конечно, если хотите.

Он сунул руки в карманы джинсов. Значок поблескивал на груди, рукоять пистолета торчала на уровне пояса, выглядывая из-за края пальто. Я положил щетку и совок на ближайший стул, ожидая, когда он заговорит.

– Разве вы обычно не репетируете в это время? – спросил он, раздвигая занавески, чтобы выглянуть в окно.

– Меня не вызывают на отработку поединков раньше пяти вечера.

Он повернулся ко мне, кивнул, одарив слабой улыбкой.

– А что именно ты делаешь? Скажи, если ты не против моих расспросов.

– Привожу комнату в порядок.

Его губы дернулись, как будто под показной улыбкой скрывалась настоящая.

– Никогда не думал, что студенты Деллехера из тех ребят, что занимаются уборкой сами.

– Точно. Но я отрабатываю свое дальнейшее обучение.

– Это последнее нововведение?

– Со Дня благодарения – да.

Он хохотнул и окинул библиотеку недоверчивым взглядом.

– Значит, они заставляют тебя убирать в этом доме?

– Помимо всего прочего, – ответил я. – И я не возражаю.

– Ты из Огайо, да?

– У вас хорошая память. Или у вас есть мое дело.

Он сощурился, и его ироничный взгляд теперь полностью соответствовал его таинственной улыбке.

– Может, и то и другое.

– Мне пора начать беспокоиться?

– Думаю, тебе лучше знать, Оливер.

Мы пристально смотрели друг на друга: я – у камина, он – у окна. Он продолжал загадочно улыбаться, и мне пришло в голову, что при любых других обстоятельствах он бы мне понравился. Огрызок ткани продолжал оттягивать карман, как свинцовый шарик.

– Трудно сохранять спокойствие, когда полиция так часто наведывается к тебе домой, – вырвалось у меня.

Он не знал, что я подслушивал его разговор с Уолтоном примерно месяц назад. Я изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица.

Если он и заметил мой промах, то виду не подал.

– Вполне справедливо. – Он быстро посмотрел в окно, пересек комнату и сел на диван напротив камина.

Сначала он молчал, просто окинул взглядом сотни книг у стен.

– Вы так много читаете или это обычный декор? – Он ткнул пальцем в ближайший стеллаж, заставленный театральными журналами и книгами о Шекспире и его произведениях.

– Мы читаем, – ответил я.

– А вы читаете что-нибудь кроме Шекспира?

– Да. Шекспир не существует в вакууме.

– Это как? – Он моргнул, ожидая ответа.

Я не понимал, действительно ли ему любопытно, или же это очередная уловка.

– Возьмем, к примеру, «Цезаря», – начал я, гадая, какую компрометирующую информацию он надеется получить. – Там все якобы связано с падением Римской республики, но на самом деле также и с Англией времен Елизаветы и разделением церкви и государства. Современники Шекспира, конечно, знали это. В первой сцене трибуны и гуляки говорят о торговле и праздниках, как будто они живут в Лондоне в тысяча пятьсот девяносто девятом году, хотя предполагается, что время действия пьесы – сорок четвертый год до нашей эры. Есть несколько анахронизмов, вроде часов во втором акте, но в основном это работает в обоих направлениях.

– Умно, – произнес Колборн после некоторого раздумья. – А ведь я читал «Цезаря» в школе. Нам никогда не рассказывали ничего подобного. Просто протащили по тексту. Мне было пятнадцать. Мы тогда считали, что с помощью Шекспира нас наказывают.

– Любой учебный предмет может превратиться в наказание, если его плохо преподают.

– Верно. Но мне интересно, что может заставить подростка решить посвятить всю свою жизнь Шекспиру.

– Вы меня спрашиваете?

– Да, Оливер. – Он смотрел честно и открыто, но я не верил ему.

– Не знаю, – ответил я. Было легче продолжать разговор, чем молчать. – Полагаю, я рано попался. Когда мне исполнилось одиннадцать, старшим классам понадобился мальчик для эпизодической роли в «Генрихе Пятом». Мой учитель английского позвал меня на прослушивание. Наверное, он решил, что это поможет мне раскрепоститься. Я очутился на сцене вместе с парнями с мечами и в доспехах, которые, к тому же, были в два раза больше меня. И вот я кричу: «Как я ни молод, однако хорошо раскусил этих хвастунов»[81], – надеясь, что все меня услышат. Вплоть до премьеры я находился в состоянии шока, но после постановки мне уже не хотелось заниматься ничем другим. Такая, можно сказать, зависимость.

– Это делает тебя счастливым?

– Прошу прощения?

– Это делает тебя счастливым? – повторил он.

Я открыл было рот, чтобы ответить.

«Да» показалось мне единственно возможным ответом… но затем я медленно закрыл рот. Прокашлялся и заговорил более осторожно:

– Не буду притворяться, что все просто. Мы всегда работаем, мало спим, и нам сложно заводить знакомства вне нашего круга. Однако оно того стоит, хотя бы ради подъема, который ты испытываешь, когда находишься на сцене и произносишь стихи Шекспира. Будто мы дышим не полной грудью до этого момента, а потом все как-то загорается, плохое сразу исчезает, и мы не хотим быть где бы то ни было еще.

Он пристально посмотрел на меня.

– Ты дал точную характеристику зависимости.

Я попытался выкрутиться.

– Уверен, что мои слова звучат чрезвычайно драматично, но именно таким образом мы и устроены. Мы все именно только так и чувствуем.

– Увлекательно. – Колборн наблюдал за мной, сцепив пальцы между коленями, поза была небрежной, но каждый мускул напрягся в ожидании.

Каминные часы тикали невероятно громко, они били прямо в мои барабанные перепонки.

– Итак, – неловко продолжил я, – что привело вас сюда из Бродуотера?

Он откинулся на спинку дивана и чуть расслабился.

– Иногда мне становится любопытно.

– Что?

– Ричард, – сказал он непринужденно (имя, которого все мы избегали, как проклятия, заставило меня поморщиться). – А тебе не любопытно?

– Я по большей части стараюсь не думать об этом.

Взгляд Колборна скользнул, охватив меня с головы до пят. Оценивающий взгляд. Измеряющий глубину моей честности. Я стиснул кулак в кармане.

– Не могу не задаваться вопросом, что произошло той ночью, – сказал он, тихо постукивая по подлокотнику дивана. – Странно, но каждый из вас рассказывает о том, что случилось, на свой лад. Забавная вещь память. – В его голосе звучал едва уловимый хитрый вызов. Дескать, ответь, если осмелишься.

– Думаю, у каждого свой опыт. – Мой голос звучал холодно и ровно, в то время как мозг яростно работал. – Это все равно что смотреть новости. Когда случается катастрофа, разве люди запоминают ее одинаково? Мы увидели это с разных сторон, оценивали происшествие с разных точек зрения.

Он кивнул, размышляя над моим ответом.

– Полагаю, тут уж не поспоришь, – сказал он и поднялся на ноги.

Встав, перекатился с носков на пятки, оглядывая комнату и потолок.

– И вот с чем я тут сталкиваюсь, Оливер, – продолжил он, обращаясь скорее к люстре, чем ко мне. – Математически это не имеет смысла.

Я ждал, когда он продолжит говорить. Он молчал, поэтому я сказал:

– Никогда не был силен в математике.

Он нахмурился, но в его глазах промелькнуло удивление.

– Почему? В конце концов, Шекспир – это чистая поэзия, хотя в его пьесах есть и прозаические куски… Но ведь именно в поэзии прослеживаются определенные математические закономерности, да?

– Да.

– В любом математическом уравнении серия известных и неизвестных величин складывается в определенное решение.

– Это то немногое, что я помню из алгебры. Поиск икса.

– Именно, – подтвердил он. – А у нас здесь уравнение с известным результатом – смертью Ричарда. Мы можем назвать ее «икс». И с другой стороны уравнения у нас имеются ваши, я говорю о четверокурсниках, показания о вечере: «а», «б», «с», «д» «и», «ф», если угодно. А уж потом мы рассматриваем показания остальных. Назовем их «игрек». Через девять недель мы учли все переменные, но я до сих пор не могу найти «икс», не могу уравновесить две стороны уравнения. – Он покачал головой, движение было размеренным и обдуманным. – И что все это означает?

Я смотрел на него. Не отвечая.

– А то, – продолжил он, – что по крайней мере одна из переменных ошибочна. Понимаешь?

– В определенной степени. Но, по-моему, ваш посыл ошибочен.

– Неужто? – насмешливо спросил он.

Я пожал плечами, не позволяя ему задеть меня.

– Вы не можете количественно оценить человечность или измерить ее в каких-то там величинах. Люди не уравнения. Они порочны и подвержены страстям и ошибкам. Они противоречивы и поступают неправильно. Их воспоминания меркнут. Их обманывают собственные глаза. – Я сглотнул и снова заговорил – вымученно, ломким голосом: – А иногда бывает и такое: какой-то человек однажды напивается и падает в воду.

Казалось, целую вечность Колборн, не мигая, смотрел на меня. Когда он моргнул и снова взглянул на меня, его серая радужка показалась голубой. Какое-то глубокое разочарование появилось в его взгляде, будто что-то вырвалось на свободу, всплыло из океанских глубин. Что он хотел от меня услышать? Я не мог представить.

– Ты и правда думаешь, что все так и случилось? – спросил он.

Я помедлил на долю секунды, и это, наверное, не ускользнуло от него.

– Да, – ответил я, и ложь горечью отозвалась на языке. – Конечно. Да. Конечно, он упал.

Колборн тяжело вздохнул, и я наконец осознал, как душно в библиотеке.

– Оливер, ты по какой-то причине мне нравишься.

Я нахмурился, спрашивая себя, не ослышался ли.

– Странно.

– Реальность может быть причудливее выдумки. Суть в том, что ты мне нравишься, я хотел бы доверять тебе. Но это слишком серьезное требование, поэтому я попрошу тебя об одолжении.

Я понял, что он ожидает ответа, и сказал:

– Ладно.

– Полагаю, во время уборки ты много куда заглядываешь, – начал он. – Если найдешь что-то необычное… В общем, я был бы не против, если бы меня держали в курсе.

Последовала пауза, похожая на сценарный ритм в пьесе.

– Я буду иметь это в виду.

Колборн еще на мгновение задержал на мне взгляд, после чего неторопливо направился к выходу. Он остановился на пороге.

– Будь осторожен, Оливер, – сказал он. – И позволь мне изложить это так, чтобы ты понял наверняка.

Он вздохнул.

– «Недоброе творится

У нас в стране»[82].

И с этими словами и легкой улыбкой на устах – ироничной и грустной одновременно – он покинул библиотеку. Я часто и неглубоко дышал через нос, вслушиваясь в скрип половиц под поступью его шагов. Когда за ним закрылась входная дверь, я разжал кулак в кармане. Клочок окровавленной ткани был смят и влажен от пота.

Сцена 4

Я дал Колборну фору в пять минут, поскольку не хотел столкнуться с ним на улице. Спрятав чистящие средства под кухонную раковину, я надел пальто и перчатки и вышел через заднюю дверь. Я быстро шагал по тропинке, которая вилась между деревьями, в голове у меня стучало, там клубились самые невероятные мысли. В конце концов я побежал.

Моей целью была Фабрика, под ногами хрустел иней, и к тому моменту, как я добрался до здания, мои конечности онемели, а глаза слезились от резкого февральского воздуха.

Я ввалился внутрь и чутко прислушался. Третьекурсники пока еще находились в зале, запинаясь на втором акте «Двух веронцев». Я знал, что скоро сюда прибудут второкурсники, вызванные на отработку боевых сцен, но надеялся не столкнуться ни с кем из них и поспешил к лестнице. Моя рука скользила по перилам, я спускался в подвальное помещение по крутым ступеням, перепрыгивая иногда через две разом.

Под Театром Арчибальда Деллехера и всеми прилегающими к нему коридорами и вестибюлями скрывался даже не подвал, а огромный бункер. Это был тускло освещенный лабиринт, куда обычно отваживалась заглядывать лишь техническая команда, чтобы откопать старый реквизит или мебель, давно признанную неуместной и обреченную на вечное хранение. Я не планировал идти туда, даже не думал об этом, желая просто убраться подальше от Замка, пока не оказался на полпути к Фабрике. Но когда я прошел два или три переполненных театральным мусором коридора с низкими потолками, то осознал свою случайную гениальность. Никто никогда ничего здесь не найдет, даже если будет точно знать, что ему надо отыскать. Вскоре я забрел в затянутый паутиной угол, где ряд старых шкафчиков – их перенесли сюда где-то в начале восьмидесятых – стояли, пьяно прислонившись к стене. Ржавчина сочилась из их жабр, словно старая засохшая кровь, и кралась через зияющие зазубренные дверцы. Этот тайник был идеальным, и сюда я мог бы вернуться украдкой, если бы мне когда-нибудь (по некоей причине, которую я не хотел даже додумывать до конца) пришлось бы так поступить.

Я отодвинул потрепанный стол, смахивающий на козлы, затем пробрался через наваленный на пути мусор. На двери одного из восьми шкафчиков висел замок, покрытый ржавчиной, словно больной зуб, изъеденный кариесом. Я вынул его из петли, и после нескольких сильных рывков дверца распахнулась, ударив меня по голове. Я выругался так громко, как только мог, не боясь быть услышанным. Шкафчик был пуст, если не считать выщербленной кружки с гербом Деллехера, на дне которой виднелось черное кофейное колечко. Я сунул руку в карман и вытащил обрывок ткани, который выгреб из камина. Прищурился, чтобы рассмотреть его снова, и сердитое красное пятно взглянуло на меня в ответ. Я пока еще сомневался в том, что это – кровь, настоящая высохшая кровь. И если – да, то принадлежала ли она Ричарду… нет, я не мог закончить свою мысль. Не мог признать это. Внезапно почувствовав тошноту и страстный порыв поскорее спрятать огрызок ткани, я наклонился и сунул его в старую кружку. Если бы кто-нибудь нашел обрывок там, то он решил бы, что наткнулся на тряпку, испачканную краской, каким-нибудь раствором или чем-то совсем безобидным. Я захлопнул дверцу, просунул замок в петлю и заколебался. Я не знал код, и мне не хотелось вообще когда-либо снова открывать шкафчик. Но на всякий случай я оставил замок болтаться открытым.

Я подтянул стол на козлах, вновь поставив его на прежнее место, надеясь, что, наверное, никто больше не станет трогать его и вообще никогда не догадается, что здесь был именно я. Отступил и уставился на маленькое колесико замка, крошечный зазор между дужкой и корпусом. Похоже, я уже понимал, что этот зазор будет сниться мне неделями и я стану просыпаться в холодном поту. Как ужасна агония неосуществленных решений.

Сцена 5

Я потерялся по пути из подвала и опоздал к началу боя. Джеймс, Камило, герольд и двое солдат-второкурсников были готовы к репетиции.

– Извините, – сказал я, запыхавшись. – Я потерял счет времени.

– Где ты был? – спросил Джеймс с невозмутимым выражением на лице.

Я горел желанием задать ему тот же вопрос, но не в присутствии посторонних.

Вмешался Камило:

– Давайте поговорим позже. Нам нужно многое сделать, и у нас нет ни минуты. Вы двое работали над сценой в выходные?

Я взглянул на Джеймса.

– Да, – выпалил он, опередив меня.

Но мы пробежались по приемам лишь дважды: большую часть дня в субботу Джеймс находился вне Замка и отсутствовал в воскресенье.

– Хорошо, – сказал Камило. – Начнем с вызова Эдгара.

Расстановка для «Лира» была обозначена на полу синей изолентой. И это была любопытная расстановка: авансцена, вытянувшаяся узкой дорожкой вниз и ведущая прямо к центральному проходу в зале.

Мы называли данный участок Мостом: в высоту он достигал четырех футов.

Я занял свое место, моя рапира тяжело висела на левом бедре. Джеймс стоял на вершине Моста, солдаты – слева от него, Камило и герольд – справа. Мередит тоже могла участвовать в репетиции, но смысла это не имело: она должна была лишь стоять и смотреть.

– «Кто смеет здесь назвать себя Эдмундом

И графом Глостером?»[83] – требовательно спросил я.

Джеймс склонил голову.

– «Я – Глостер!

Дальше!»

Я впился в него взглядом, стиснув зубы от внезапной боли в животе. Незачем накачиваться эмоционально для вызова на бой, я уже был зол, раздражен, потрясен своим открытием и разговором с Колборном.

– «Ты вынь свой меч и за слова мои

Готовься мстить: мой меч уж наготове».

Я обнажил клинок, и Джеймс удивленно вскинул брови. Я пересек сцену и поднялся к вершине Моста.

Я:

– «Здесь – в силу чести рыцарской и клятв —

Я, несмотря на все твои заслуги,

На сан твой, доблесть, первые победы,

Тебя зову изменником безбожным,

Губителем родителя и брата,

Бунтовщиком против законной власти

И извергом от головы до ног!

Скажи лишь “нет” – и этою рукою,

И силою моею, и мечом

Я докажу, что лжешь ты!»

Где-то в середине моего монолога кривая улыбка исчезла с губ Джеймса. Теперь он холодно и неприязненно смотрел на меня. Я внимательно наблюдал за ним и, пока он говорил, следил за каждым его вздохом, жестом, движением глаз. Играл ли он, или его слова, как и мои, были наполнены иным, более темным смыслом?

– «Мог бы я

Спросить, кто ты; но сам я не желаю

Отсрочить боя: воин ты по виду

И дворянин по речи. Здесь кидаю

Тебе в лицо твои я обвиненья,

Зову бездельником, гнушаюсь

Бессильным ядом клеветы твоей

И, взявши меч, вобью тебе я в горло

Назад всю ложь твою! Трубить, герольды!»

Мы подняли оружие и поклонились, не сводя друг с друга глаз. Он сделал выпад первым. Мой блок был неаккуратным, неуклюжим, и клинок Джеймса с сердитым лязгом ударился о рукоять моей рапиры. Я споткнулся и попытался восстановить равновесие. Еще один выпад, еще один блок. Я парировал удар и ткнул Джеймса в левое плечо.

Рапиры звякали: тупые лезвия сталкивались, отбивая барабанную дробь. Он обхитрил меня, уклонившись от всех моих выпадов. Я ударил сильнее, быстрее, заставив его отступить к вершине Моста.

– Спокойно, – сказал Камило, – полегче.

Мы прошли вниз по Мосту, наши ноги плели быструю виноградную лозу в узком проходе между двумя линиями изоленты. Такова была хореография: я должен был атаковать его до конца Моста, где он падал, зажав рукой живот, и кровь расцветала под его пальцами (как это будет сделано, нам еще предстояло узнать у костюмеров). А пока мы сражались параллельно друг другу: я – лицом к одной стене, он – к другой, мечи сверкали между нами. Гнев вспыхнул глубоко внутри меня, и я подтолкнул Джеймса к самому краю Моста. Он пошатнулся, начал балансировать, но когда я поднял руку, чтобы нанести «смертельный» удар, его пальцы сжались в кулак на рукояти клинка. Еще секунда – и он врезал мне в челюсть. Перед глазами у меня вспыхнули раскаленные добела звезды. Боль ударила меня как таран, почти вырубив. Камило и один из солдат одновременно закричали. Рапира выскользнула из моих пальцев и упала рядом, когда я рухнул на локти, кровь хлынула из носа, заливая рот и рубашку, будто кто-то открыл кран.

Джеймс уронил рапиру и уставился на меня широко открытыми глазами.

– Какого черта ты делаешь?! – заорал Камило. – Отойди!

Джеймс отступил, как лунатик, – медленно, зачарованно. Его пальцы согнулись, костяшки побелели. Я попытался заговорить, но мой рот был полон крови: я задыхался, она пузырилась на губах, стекала по подбородку. Двое солдат приподняли меня, и моя голова упала вперед, словно все сухожилия на шее порвались.

Камило продолжал кричать:

– Недопустимо! Что, черт возьми, на тебя нашло?

Джеймс вздрогнул и перевел взгляд на него.

– Я… – начал он.

– Убирайся! – оборвал его Камило. – Я разберусь с тобой позже.

Губы Джеймса беззвучно шевельнулись. Внезапно на его глаза навернулись слезы. Он посмотрел на меня с высоты своего роста, пробормотал что-то неразборчивое, повернулся и, спотыкаясь, спустился в зал, оставив пальто, перчатки и остальные свои вещи нетронутыми.

– Оливер, ты в порядке? – Камило присел на корточки рядом со мной, приподняв мой подбородок. – У тебя зубы на месте?

Я закрыл рот, полный крови и слюны, с трудом сглотнул, борясь с рвотными позывами. Камило ткнул пальцем в самого рослого солдата.

– Помоги мне отвести парня в лазарет, – сказал он, а потом указал на другого: – А ты найди Фредерика, передай ему, что мне нужно срочно поговорить с ним и Гвендолин. Вперед!

Мир покачнулся, когда они подняли меня, и я тупо надеялся, что потеряю сознание и никогда уже не очнусь.

Сцена 6

Меня отпустили из лазарета только в одиннадцать вечера. Мой нос оказался сломан, но без смещения костей. На спинке носа была зафиксирована пластиковая шина, а под глазами расплывались кляксами красные и фиолетовые синяки. Фредерик и Гвендолин навестили меня, спросив, что случилось. Они рассыпались в извинениях, но тут же потребовали, чтобы я держал все в секрете и даже называл это несчастным случаем, если другие студенты начнут спрашивать, что со мной стряслось. Они заявили, что Деллехеру не нужны ни сплетни, ни новые проблемы. К тому времени, как я вернулся в Замок, я еще не решил, согласен с этим или нет.

Я сразу направился к лестнице и начал подниматься по ступеням. Но шел я не в Башню. Казалось маловероятным, что Джеймс будет там, но я не хотел рисковать. Вместо этого я подошел к двери Александра и тихо постучал. Я услышал звук задвигаемого ящика, и мгновение спустя мой одногруппник приоткрыл дверь и уставился на меня.

– Твою мать, Оливер, – сказал он, поморщившись. – Пип сообщила мне, что случилось, но я не думал, что все так плохо.

Глаза у него были красные, налитые кровью, губы сухие и потрескавшиеся. Он выглядел немногим лучше, чем я.

– Я вообще-то не хочу говорить об этом.

– Справедливо. – Он шмыгнул носом и утерся рукавом. – Чем могу помочь?

– У меня чертовски болит голова, и прямо сейчас я бы предпочел не чувствовать ничего выше шеи.

Он открыл дверь пошире.

– Доктор принимает.

Я редко заходил в комнату Александра и всегда удивлялся, что там царит полумрак. Сейчас в спальне стало еще сумрачнее: оказывается, он завесил окно гобеленом. Его кровать была погребена под грудой книг. Он быстро сгреб их в охапку и вывалил на стол, заваленный бумагами, с которого они тотчас попадали на пол, где уже валялись какие-то скомканные бумаги вперемешку с одеждой.

Александр указал на кровать, и я с благодарностью опустился на матрас, чувствуя, как сильно стучит в висках пульс.

– Могу я спросить, что случилось? – спросил он, когда ему удалось добраться до верхнего ящика письменного стола. – Я не стану тебя пытать, я просто хочу знать, стоит ли мне спихнуть Джеймса в озеро в следующий раз, как увижу его.

– Ты часто видел его в последнее время? У меня такое чувство, что он не бывает в Замке.

– Он приходит и уходит. Ты наверняка знаешь лучше.

– Он обычно появляется в комнате после того, как я ложусь, и к тому моменту, когда я встаю, его уже нет.

Александр вытряхнул несколько маленьких цветков травы из баночки для фотопленки и начал крошить их в упаковочную бумагу.

– По-моему, он слишком глубоко вошел в роль. Метод, понимаешь? Не знаю даже, где в тот момент был он, а где – Эдмунд.

– Ну… это нехорошо. – Он взглянул на мое разбитое лицо. – Очевидно. – Александр прищурился и скривился, как будто только что прикусил язык. – Тебе давали обезболивающие?

Я достал из кармана пузырек: маленькие белые пилюли, не больше мятных леденцов, заскользили по дну.

– Дай мне пару.

Я так и сделал. Александр раздавил таблетки бочонком из-под фотопленки и посыпал траву получившимся порошком. Затем снова полез в ящик стола и достал маленькую загадочную бутылочку. Отвинтил крышку, постучал по стеклу тыльной стороной ладони. Другой белый порошок более тонкого помола. Он добавил его к косяку, не сказав мне ни слова.

Я не стал спрашивать.

– Что у вас там стряслось? – спросил он, начав скручивать бумагу. – Вы, парни, отрабатывали бой третьей сцены пятого акта, и он просто стукнул тебя?

– Практически.

– Ну и ну! Почему?

– Хотел бы я знать.

Он пробежался языком по липкому краю бумаги, после чего залепил его кончиком пальца. Слегка загнул кончик и передал косяк мне.

– Вот, – произнес Александр, – выкури его и не будешь ничего чувствовать неделю.

– Отлично. – Я встал и ухватился за спинку стула.

Голова по-прежнему раскалывалась.

– Ты в порядке? – спросил Александр, обеспокоенно глядя на меня.

– Буду через несколько минут.

– Уверен? – Он не выглядел убежденным.

– Да, – ответил я. – Я буду в порядке.

И я потащился к двери, как слепой, хватаясь руками за стену.

– Оливер! – окликнул меня Александр, когда я открыл дверь.

– Да?

Он указал на свой нос и грустно мне улыбнулся. Я потянулся к собственному лицу и ощутил что-то липкое. Похоже, на верхней губе набухла свежая капля крови.

Как правило, я не курил в Замке. Я вышел через заднюю дверь и побрел к подъездной дорожке. Косяк, с чем бы он ни был, я плотно зажал между губами. Я затянулся: было морозно даже для февраля, и мое дыхание вырывалось изо рта вместе с дымом, скручиваясь в длинную спираль. Нос казался набухшим и толстым, как будто его заткнули глиной. Интересно, когда через три недели сойдут синяки, будет ли он выглядеть по-прежнему? Я изо всех сил затянулся, и дым обжег горло по пути в легкие.

Я прислонился к стене и старался не думать. Лес был тих и в то же время полон негромких звуков. Щебет птиц, отдаленное уханье совы, легкий ветерок, шумящий в верхушках деревьев. Я замер и ощутил, что каким-то непонятным образом мой мозг медленно отделился от тела. Я еще чувствовал боль и был скручен тисками нерешительности, но что-то возникло между мной и мыслью, и чувством, и всем остальным – тонкий туман, подсвеченный экран с силуэтами, движущимися по другую его сторону. Я не мог сказать, холод ли это или косяк Александра, но постепенно я начал цепенеть.

Послышался скрип. Дверь открылась и закрылась. Я оглянулся – без ожиданий или любопытства. Мередит. Она помедлила на крыльце, потом спустилась. Я даже не шелохнулся. Она вынула косяк из моих губ, бросила его на землю и поцеловала меня раньше, чем я успел хоть что-то сказать. Тупая пульсирующая боль поднялась от переносицы к мозгу. Ладонь на моей щеке была теплой, губы манили. Она взяла меня за руку, как несколько недель тому назад, и повела обратно в дом.

Сцена 7

Я был в отключке большую часть следующего дня, придя в себя лишь на мгновение, когда Мередит выскользнула из постели, откинула мои волосы со лба и ушла на занятия. Я что-то пробормотал ей, но слова так и не обрели форму. Сон снова наполз на меня, как ласковое мурлыкающее домашнее животное, и я не просыпался целых восемь часов кряду.

Когда я открыл глаза, на кровати рядом со мной сидела Филиппа.

Я посмотрел на нее затуманенным взором, роясь в спутанных воспоминаниях о прошлой ночи, раздумывая о том, есть ли на мне одежда.

Когда я попытался встать, Филиппа мягко толкнула меня обратно на подушку.

– Как ты себя чувствуешь, Оливер?

– Как я выгляжу?

– Честно? Ужасно.

– Совпадение? Не думаю. Который час? – спросил я и посмотрел в окно.

На улице уже стемнело.

– Без четверти девять, – ответила она и нахмурилась. – Ты спал весь день?

Я застонал, поерзал, не желая вновь поднимать голову.

– Угу. Как занятия?

– Странно, – ответила она. – Очень тихо.

– Почему?

– Без тебя нас было всего четверо.

Я наморщил лоб.

– Кого еще не было? – тупо спросил я.

– А ты как думаешь? – ответила она печальным голосом.

Я отвернулся от нее, не поднимая головы от подушки, и уставился в стену. Движение вызвало глухую боль в пазухах носа, которая отвлекла меня, но лишь на пару секунд.

– Полагаю, ты ждешь, что я спрошу, где он? – сказал я.

Она поправило одеяло, подтянув его к моей груди.

– После боя он просто исчез. Никто не видел его со вчерашнего утра.

Я разочарованно хмыкнул.

– Есть одно но. Я прямо-таки слышу его.

Она вздохнула, ее плечи чуть поднялись и опустились.

– Ладно. Он вернулся. Сидит в Башне.

– В таком случае я останусь здесь, пока Мередит не вышвырнет меня.

Ее губы сжались в ровную розовую линию. За линзами очков (я не знал, зачем она их надела, ведь она ничего не читала) ее глаза оставались спокойно синими, будто океан, терпеливыми, но усталыми.

– Послушай, Оливер, – мягко произнесла она. – Пойди, поговори с ним, это не больно.

Я, не веря ей, указал на собственное лицо.

– Очевидно, что больно.

Она нахмурилась еще сильнее и закусила нижнюю губу.

– Я не говорю, что у тебя есть повод простить его. Мы все жутко разозлились на него. Мне кажется, Мередит могла прожечь его взглядом. А Рен вообще не захотела с ним разговаривать.

– Ясно, – сказал я.

– Оливер.

– Что?

Она подперла щеку рукой и необъяснимо, нехотя улыбнулась.

– Что? – переспросил я осторожно.

– Ты знаешь, меня даже не было бы тут, если б ты был кем-то другим, – ответила она.

– Что это значит?

– А то, что у тебя – меньше всего причин прощать его изо всех нас, но ты первый сделаешь это.

Тревожное ощущение, что Филиппа видит меня насквозь, заставило меня еще глубже вжаться в матрас.

– Правда? – Это прозвучало совсем слабо и неубедительно.

– Да. – Ее улыбка погасла. – Сейчас мы не можем позволить никому из нас такую роскошь, как вцепиться друг другу в глотки.

Она вдруг показалась мне хрупкой. Тонкой и прозрачной, как раковый больной. Невозмутимая Филиппа. Я почувствовал непреодолимое желание обнять ее. Мне хотелось притянуть ее к себе, обвить руками и не отпускать: тогда, по крайней мере, хотя бы на некоторое время мы будем в безопасности. Я почти сделал это, но вдруг вспомнил, что я, возможно, не одет.

– Я поговорю с ним, – сказал я.

Она кивнула, и мне показалось, что за линзами очков сверкнули слезы.

– Спасибо. – Она подождала секунду и, осознав, что я не собираюсь шевелиться, спросила: – Когда?

– Ну… через минуту.

Она моргнула, и все следы страха – если они вообще там были – исчезли.

– Ты голый? – спросила она.

– Может быть.

Она вышла из комнаты. Я медленно оделся.

Поднимаясь по ступеням в Башню, я понял, что двигаюсь, как в замедленной съемке. У меня не было ощущения, что это наша первая встреча после боя. Наоборот – у меня было такое чувство, что я не видел его по-настоящему, не разговаривал с ним о чем-то важном еще с самого Рождества.

Дверь оказалась приоткрыта. Я нервно облизнул губы и распахнул ее.

Джеймс сидел на краю кровати – моей кровати, – уставившись в пол.

– Удобно? – спросил я.

Он быстро вскочил, едва не ударившись головой о край балдахина. Шагнул ко мне.

– Оливер…

Я поднял руку ладонью вперед, как страж перекрестка.

– Просто постой там минутку.

Он послушно застыл как вкопанный.

– О’кей. Все, что пожелаешь.

Я нетвердо стоял на полу. Сглотнул, подавив волну влечения. Я презирал его за то, что он заставил меня почувствовать это.

– Я хочу простить тебя, – пробормотал я, не думая над словами. – Хочу. Но, Джеймс, я мог бы убить тебя прямо сейчас, честно. – Мой голос дрожал то ли от злости, то ли от подступающих слез – я не знал от чего, и меня это не волновало. Я потянулся к нему, сжал кулак, схватив пустоту. – Я хочу… Боже, я не могу даже объяснить… Ты словно птица, ты знаешь?

Он открыл рот в каком-то замешательстве, но вопрос застыл у него на губах. Я резко, неизящно махнул рукой, чтобы он помолчал. Мысли мои вырывались наружу маниакально и беспорядочно.

– Воробей, может быть. Наверное, кто-то быстрый и легкий, неуловимый… но я чувствую, что если б мне только удалось поймать тебя, я бы тебя раздавил.

Он посмотрел на меня с таким обиженным выражением на лице, что я опешил. Но он не имел на это права: сейчас точно не имел. Полдюжины яростных, противоречивых чувств взревели во мне разом, и я сделал огромный, неуклюжий шаг по направлению к нему.

– Я так сильно хочу разозлиться на тебя и наверняка сумел бы это сделать, но не могу и потому злюсь на себя. Ты хоть понимаешь, как все несправедливо? – Теперь мой голос звучал тонко и пронзительно, как у маленького мальчика. Я возненавидел это – и потому выругался, громко: – Твою мать! Да пошло оно! Драл я себя, драл я тебя, будь оно проклято, Джеймс!

Я хотел схватить его, бросить на пол, опрокинуть… и сделать – что? Ярость невысказанной мысли встревожила меня, и с тихим, придушенным стоном я схватил книгу (она лежала на крышке сундука в изножье его кровати) и швырнул ее в Джеймса. Это был томик «Лира» в мягкой обложке, мягкий и безвредный, но он поморщился, почувствовав удар. Книжка упала на пол, одна страница криво свисала из переплета. Когда он поднял голову, его губы дрожали, и я тут же отвел взгляд.

– Оливер, я…

– Молчи! – Я ткнул в него пальцем, требуя тишины. – Молчи. И позволь мне… только… минуту. – Я зажмурился, зарылся пальцами в волосы. Тяжелый комок боли давил на переносицу, и глаза начали слезиться. – Что с тобой такое? – спросил я, и слова снова звучали хрипло от усилий говорить ровным голосом.

Я опустил руку и уставился на него, ожидая ответа. Я знал, что ничего не получу.

– Честно, я тебя ненавижу. И я хочу… Боже, я… нет, этого недостаточно.

Я покачал головой и в замешательстве посмотрел на него. Что же, черт возьми, с нами творится? Я всматривался в его лицо, ища хоть какой-нибудь намек, подсказку, за которую можно зацепиться, но долгое время он лишь дышал и молчал, и лицо его было искажено так, будто его легкие разрываются от боли.

– «Мне ненавистно собственное имя

С тех пор, как ты, прелестная, святая,

Его врагом считаешь! Будь оно

Написано – я разорвал его бы

Сейчас в клочки!..»[84]

Я узнал строки. Сцена на балконе. Слишком растерянный, слишком подозрительный, чтобы догадаться, что это значит, я торопливо выпалил:

– Не делай так, Джеймс, прошу… Прямо сейчас мы можем просто быть самими собой?

Он, кажется, не услышал меня. Присел на корточки, поднял с пола изорванный томик «Лира» и крепко сжал его.

– «Все, в чем ты обвинял меня, и много

Еще другого в жизнь мою я сделал,

Оно прошло, и жизнь прошла»[85].

– Джеймс, – повторил я тише.

– Прости, – пробормотал он. – Сейчас проще быть Ромео, или Макбетом, или Брутом, или Эдмундом. Кем-то другим.

– Джеймс, – сказал я в третий раз. – Ты в порядке?

Он резко выдохнул, все еще не поднимая глаз, и покачал головой.

– Нет. Не в порядке, – испуганно сорвалось с его губ.

– Ладно, – я переступил с ноги на ногу: пол пока еще не казался достаточно надежным, – ты можешь объяснить мне, что не так?

– Могу, – ответил он с жалостливой улыбкой. – Все не так.

– Извини? – произнес я с вопросительной интонацией.

Он шагнул ко мне, преодолев пространство между нами, и поднял руку, коснувшись синяка у меня под глазом. Укол боли. Я дернулся.

– Это я должен извиняться, – сказал он.

Мой взгляд метался по его лицу. Я посмотрел в его глаза. Серые, как сталь, золотые, как мед.

– Да, – согласился я. – Должен.

– Я не знаю, что заставило меня так поступить. Я никогда – никогда раньше – не хотел причинить тебе боль.

Его пальцы (они вдруг стали ледяными) опять прикоснулись к моей коже.

– А сейчас? – выдавил я.

Я не осмеливался показать ему, как легко он мог это сделать.

Его рука упала, безжизненно повиснув. Он отвернулся.

– Оливер, я не знаю, что со мной… Я хочу, чтобы весь мир страдал.

– Джеймс. – Я дотронулся до его плеча и заставил посмотреть на себя.

Но прежде чем я успел хоть что-то сообразить, я почувствовал его руку на своей груди. Ладонь Джеймса прижималась к моей футболке, пальцы играли на вороте. Я ждал, затаив дыхание, что он притянет меня к себе или оттолкнет. Но он все продолжал смотреть на собственную руку как на что-то чужое, чего он никогда не видел раньше.

Сцена 8

Февраль не заставил себя долго ждать. Середина месяца наступила и прошла еще до того, как я перестал писать по привычке «январь» во всех своих конспектах. Приближался промежуточный экзамен, и, хотя Фредерик и Гвендолин придерживались необыкновенно щадящего режима в том, что касалось домашних заданий, мы буквально шатались под тяжестью строф, которые нужно было выучить наизусть, сгибаясь и под грузом того, что нужно было прочитать, отрепетировать и написать (последний пункт включал в себя многочисленные эссе).

Как-то ранним воскресным вечером мы с Джеймсом и девочками сидели в библиотеке, повторяя свои реплики к сценам и готовясь к прогонам, которые поставили в расписание на следующую неделю. Джеймсу и Филиппе дали роли Гамлета и Гертруды, Мередит и Рен – Эмилии и Дездемоны. Я ждал, когда появится Александр – Тимон Афинский – в пару моему Флавию.

– Господи! – воскликнула Филиппа, в четвертый раз запнувшись об одну и ту же фразу. – Неужели кто-то умер бы, если б я стала Офелией? Я ведь не настолько стара, чтобы быть твоей матерью!

– «И наконец – признаться в том мне больно…»[86] – с усталой улыбкой ответил Джеймс.

Она тяжело вздохнула.

– «Что свершила

Дурного я, чтоб мог ты говорить

О том с таким громовым предисловьем?»

Они продолжили тихо спорить. Я откинулся на диване, наблюдая, как Мередит на мгновение задела волосы Рен. Обе девушки представляли собой прелестную картину: свет камина мягко играл на их лицах, отражаясь на изгибах губ и подрагивая на ресницах.

– «Так если б посулили

Тебе весь мир – ты изменила б мужу?» – Рен.

– «Ах, милая синьора! Весь мир слишком ценная вещь, чтоб кто-нибудь согласился заплатить так дорого за небольшой грешок». – Мередит.

– «Мне кажется, ты бы на это не согласилась». – Рен.

– «А я скажу, что да! Потому что при таких условиях и грех был бы не грех. Понятно, я не пошла бы на это за какое-нибудь парное колечко, кусок полотна, за юбку или убор, наконец, за деньги, – но за целый мир!.. Что значит сделать мужа раз рогатым с тем, чтоб потом возвести его в сан монарха вселенной! Я бы рискнула за это чистилищем»[87]. – Мередит.

Я уткнулся носом в блокнот. Текст был прорезан моими замечаниями, отдельные куски подчеркнуты цветными маркерами, и мне стало уже сложно найти в этом хаосе нужные строфы. Какое-то время я что-то бормотал, голоса остальных шепотом плыли вокруг, сливаясь с треском огня в камине. Прошло пятнадцать минут, затем двадцать.

Я начал беспокоиться, думая об Александре, как вдруг хлопнула входная дверь. Я выпрямился в кресле.

– Наконец-то! – сказал я, вслушиваясь в приближающиеся шаги, и добавил: – Почти вовремя, я ждал тебя весь вечер! – И только потом сообразил, что в библиотеку ворвался отнюдь не Александр.

– Колин! – сказала Рен, отвлекаясь от текста.

Он кивнул, неловко шевельнув руками в карманах пальто.

– Извините, что помешал.

– Что случилось? – спросила Филиппа, прищурившись за линзами очков.

– Я ищу Александра.

Щеки Колина порозовели, но я сомневался, что виной тому был холод.

Филиппа быстро переглянулась с Мередит.

– Мы думали, он с тобой, – вымолвила Мередит.

Колин кивнул, обводя взглядом книжные стеллажи и умышленно избегая смотреть прямо на нас.

– Да, мы договорились о встрече. Он сказал, что мы выпьем в пять в «Голове зануды», но я не видел его. Он пропал. – Колин пожал плечами. – Поэтому я и решил заскочить в Замок.

– Конечно. – Филиппа уже выбиралась из кресла. – Кто-нибудь пусть проверит его комнату, а я сбегаю на кухню. Может, Александр оставил там записку.

– Я сам проверю! Вдруг он правда у себя? – Колин вылетел из библиотеки, явно желая добраться до безопасной лестницы, где мы уже не сможем пялиться на него.

Мередит поймала мой взгляд.

– Как думаешь, что случилось?

– Понятия не имею. Он тебе что-нибудь говорил?

– Нет, но он какой-то странный в последнее время, – ответила Рен.

Джеймс тихо фыркнул.

– Как будто мы все – не странные.

Рен нахмурилась. Я промолчал и пожал плечами в ответ. Она открыла было рот, но я уже никогда не узнаю, что она хотела сказать: Колин с грохотом спустился по лестнице и появился на пороге библиотеки, его румянец исчез.

– Он у себя! – выдохнул он. – Но с ним что-то не так! Кто-нибудь, идемте, поможете мне! – выкрикнул он ломким голосом, и мы разом вскочили на ноги.

Джеймс, и Рен, и Мередит, и я ринулись к винтовой лестнице.

Филиппа выбежала из кухни, когда мы поднимались по ступеням.

– Ребята? Что происходит? – нервно окликнула она нас, но никто ей не ответил.

Дверь с треском ударилась о стену, когда Колин распахнул ее настежь. Книги, одежда и смятые бумаги были разбросаны по комнате, словно осколки от взрыва бомбы. Александр лежал, растянувшись на полу, его конечности были выгнуты под неестественными углами, голова откинута назад, будто он сломал шею.

– О боже! – выдохнула Мередит.

– Вашу мать, что нам делать? – вырвалось у меня.

Джеймс протиснулся мимо меня.

– С дороги! Колин, подержи его, сможешь?

Рен указала на другой конец комнаты.

– Это что такое?

Под кроватью, почти скрытые низко нависшим одеялом, стояли пузырьки и баночки из-под фотопленки. С некоторых емкостей были сорваны этикетки, и на стекле оставались лишь неровные полосы белой бумаги.

Колин подбежал к Александру, а Джеймс уже опустился перед ним на колени и сжал его запястье, ища пульс.

Колин оторвал голову друга от пола, и с губ Александра сорвался тихий стон.

– Он жив, – сказал я, – он, наверное, просто…

– Заткнитесь на минуту, я не могу… – перебил меня Джеймс.

Филиппа появилась на пороге спальни.

– Что случилось?

Александр что-то пробормотал, и Колин склонился над ним, чтобы успокоить, а может, спрятать собственные слезы.

– Не знаю, – ответил я, – он, кажется, принял слишком большую дозу.

– На чем он сидел, кто-нибудь в курсе? – выкрикнула Филиппа.

Побледневший Джеймс приложил два пальца к горлу Александра и замер.

– Пульс у него очень неровный. Его нужно отправить в больницу.

– Ты серьезно? – спросила Мередит.

Он зло оглянулся через плечо.

– А похоже, что я шучу?

– Боже мой! – прохныкала Рен.

– Кто-нибудь, спуститесь вниз и вызовите скорую! – быстро и решительно приказал Джеймс. – И кто-нибудь, соберите это дерьмо.

Он указал на ряд пузырьков с оторванными этикетками. Колин, державший на коленях потную голову Александра, сглотнул.

– Ты не можешь послать вот это в больницу… Ты хочешь, чтобы его исключили?

– Ты б предпочел, чтобы он умер? – яростно спросил Джеймс.

На мгновение воцарилась гробовая тишина. Александр напрягся всем телом, сцепил зубы и застонал.

– Делайте, что он говорит, – велела Мередит. – Кто-нибудь, к телефону, живо! – Она присела на корточки и принялась собирать пузырьки, которые стояли под кроватью.

Александр снова застонал, его рука принялась шарить по полу. Колин тотчас схватил ее, качнувшись вперед. Рен забилась в угол и сидела там, поджав ноги. Она беззвучно плакала.

Мой желудок порывался выползти изо рта.

– Оливер, ты можешь… – начала Филиппа.

– Да, – ответил я. – Я пойду, а ты присмотри за Рен.

Я попятился, выскочил из комнаты и кубарем скатился вниз по лестнице, несмотря на то, что ноги мои онемели и стали неуклюжими.

Вцепившись в телефонную трубку, я набрал номер из трех цифр – вторично за четыре месяца.

– Девять-один-один, что у вас? – Это могла быть даже та же самая женщина, что и в прошлый раз.

– Я звоню из Замка на территории школы Деллехер, и нам нужна скорая, срочно!

– Какова причина вызова? – Она казалась такой бесстрастной и спокойной.

Я сдержал порыв заорать: «Срочно! Это что-нибудь вам говорит?»

– Передозировка какими-то лекарствами, – произнес я вслух. – Я не знаю. Пришлите сюда помощь, немедленно.

И я с силой швырнул трубку на рычаг: от кисти к плечу пробежала волна боли. Минуту я стоял, оцепенев, слушая тревожные, взволнованные голоса наверху. Я не мог вернуться туда, но я не мог оставаться и здесь, боясь своих друзей, себя, того дикого психоза, который заразил всех нас.

Я ринулся к холлу, не взяв ни пальто, ни шарфа, ни перчаток – ничего.

Выйдя наружу, я быстро зашагал по подъездной дорожке, гравий под подошвами хрустел, как крошечные льдинки. Добравшись до леса, я наконец-то ощутил твердую почву под ногами, хотя она и была погребена под грязным, пестрым одеялом из старого снега и сосновых иголок. Я побежал во весь опор. Мое сердце бешено колотилось, адреналин хлестал по венам, пульс грохотал и ревел в ушах, пока плотина в пазухах не дрогнула и из носа вновь не хлынула кровь. Я помчался к деревьям по тропинке, едва заметной под тонкой скорлупкой инея. Ветки и шипы рвали мое лицо и руки, но я едва ли чувствовал их: крошечные уколы боли терялись в суматохе и рычании паники. Я свернул с тропы и углубился в лес, не зная, смогу ли найти дорогу обратно. Я находился далеко от Замка и от всех остальных. Мне казалось, что мои сердце и легкие вот-вот разорвутся, я падал на четвереньки в ледяные листья и выл, уставившись на облака, пока в горле у меня не сломалось что-то.

Сцена 9

Занятия во вторник утром больше походили на похороны. Нас было всего четверо: Джеймс, Мередит, Филиппа и я.

Александр еще не вернулся из клиники Бродуотера, хотя к тому моменту его состояние уже стабилизировалось (по крайней мере, так нам сказали).

Всех остальных в понедельник по одному забирали из аудитории на психиатрическую экспертизу. Врач, практикующий в Деллехере, и медик из Бродуотера по очереди задавали нам навязчивые вопросы о нашей жизни, отношениях друг с другом и о нашем коллективном (не очень-то хорошем) списке злоупотребления веществами. Каждому из нас вручили брошюру, посвященную наркотической зависимости, а затем сопроводили напутствием, что мы обязаны посетить семинар, где нам расскажут о вреде алкоголя. Помимо очевидных проблем, вызванных стрессом и истощением, и Джеймс, и Рен, судя по тому, что я подслушал в коридоре по пути в туалет, демонстрировали симптомы посттравматического расстройства. Рен взяла лишний выходной, но, когда я предложил Джеймсу сделать то же самое, он просто сказал: «Ты не можешь не пускать меня на занятия. Если я целый день буду заперт в Замке, я чокнусь». Я не стал с этим спорить, но, конечно, дела у него обстояли немногим лучше, чем у остальных.

– Вряд ли кто-то из вас сегодня готов к новой теме. Кроме того, я вижу, что не все из вас присутствуют, поэтому мы отложим лекцию до завтра, – сказала Гвендолин, когда мы уселись на подушках на полу в ее «Пятой студии».

Она решила проработать с нами проблемные сцены из «Лира», которые из экономии времени нельзя было тщательно разобрать на прогоне.

Полчаса мы с Джеймсом наблюдали, как Гвендолин впивалась когтями в Мередит и Филиппу, ища искры настоящего соперничества между ними и их самыми близкими кровными родственниками, чтобы раздуть пламя для предстоящей постановки. Задача была сложной: Мередит едва знала собственных братьев, а Филиппа заявила, что у нее вообще нет ни братьев, ни сестер (я до сих пор гадаю, так ли это).

Гвендолин вывела меня из ступора, осведомившись у меня о наличии оных – вопрос, который я никогда не любил.

Она прекратила меня терзать, к счастью, не вырвав признание о том, кто теперь новый смотритель Замка, и милосердно двинулась дальше. Гвендолин вернулась к девочкам, и те впали в отчаяние. Наконец она дала нам пятиминутный перерыв, чтобы мы выпили воды, и велела Джеймсу с Мередит подготовиться ко второй сцене четвертого акта.

После того, как мы отдышались, Гвендолин опять принялась за свое и начала критиковать Мередит и Джеймса за их вялую игру на прошлой неделе.

– На самом деле это один из самых страстных моментов пьесы. На сцене появляются два наиболее могущественных персонажа!.. Ставки настолько высоки, насколько только возможно, поэтому я не хочу чувствовать себя так, будто наблюдаю за дешевым пикапом в баре, как в прошлый раз, – говорила она.

Мередит и Джеймс молча слушали. Когда она закончила, они поднялись на ноги. Их головы были опущены, они не смотрели друг на друга.

После того как Джеймс сломал мне нос, отношение Мередит к парню коренным образом изменилось, что, несомненно, способствовало полному отсутствию химии между ними.

Филиппа скормила им реплику, причем не свою, а чужую, но Гвендолин такие мелочи не волновали. Мередит и Джеймс тупо повторили свой диалог. Они одеревенело двигались и неловко жестикулировали – на них было просто больно смотреть. Их голоса звучали ровно, плоско. Я поморщился, уставившись в пол.

Филиппа рядом со мной наблюдала за происходящим с жалостью и отвращением на лице.

– Стоп, стоп, стоп! – крикнула Гвендолин, махнув рукой.

Мередит и ее партнер с благодарностью отодвинулись друг от друга, как однополярные магниты. Она скрестила руки на груди, он хмуро смотрел в сторону.

– Что с вами такое?! – воскликнула Гвендолин.

Мередит напряглась. Джеймс почувствовал ее нервозность, но не шелохнулся: он и не взглянул на нее. Гвендолин уперла руки в бока и поцокала языком.

– Здесь что-то явно не так, – сказала она. – Я докопаюсь до сути, но сперва давайте поговорим о самой сцене. Что в ней происходит? Мередит?

– Гонерилье нужна помощь Эдмунда, поэтому она подкупает его единственным известным ей способом, – проговорила та.

– Конечно, – кивнула Гвендолин. – Но это хороший ответ, если ты мертв от шеи и ниже. Джеймс? Сейчас мы выслушаем тебя. Как насчет Эдмунда?

– Он видит иной способ заполучить то, что хочет, и пользуется тем, что она ему дает, – произнес он бесцветным голосом.

– О’кей. Интересная версия. Но, по-моему, чушь собачья, – фыркнула Гвендолин, и я удивленно поднял голову, оторвавшись от созерцания своих ботинок. – В сцене явно не хватает чего-то, и вы по какой-то причине не может это поймать, хотя все находится прямо у вас перед носом, – продолжала она. – Гонерилья не намеревается убивать своего мужа, только чтобы заполучить нового капитана, и Эдмунд не собирается терять титул, если только не будет более убедительного предложения. Но почему они все-таки поступают так, как нам уже известно из пьесы?

Никто не ответил. Гвендолин крутанулась вокруг своей оси и громко сказала:

– Ради Бога, Оливер! – Я вздрогнул. – Я знаю, что ты знаешь.

Она сделала паузу и продекламировала:

– «…распутство и убийство

Согласнее живут, чем дым с огнем»[88].

Старая знакомая строчка из «Перикла» пронеслась у меня в голове.

– Желание? – опасливо предположил я, боясь и угадать, и ошибиться одновременно.

– Желание! – рявкнула она и погрозила кулаком Джеймсу и Мередит. – Страсть! Если вы играете лишь логику, а не чувства, сцена не сработает! – Она снова помахала им обоим. – Ясно, что вы двое ничего не чувствуете, поэтому нам придется кое-что исправить. Но как? Во-первых, мы стоим лицом друг к другу. – Она взяла Джеймса за плечи, резко развернула, и он оказался нос к носу Мередит. – Теперь мы избавляемся от прочей чепухи и начинаем говорить как живые люди. Перестань повторять «Эдмунд», как будто он – парень, которого ты встретила на вечеринке. Дело не в нем, а в тебе.

Мередит и Джеймс продолжали тупо глазеть на Гвендолин.

– Нет! – раздраженно воскликнула она. – Смотрите друг на друга, а не на меня!

Они неохотно подчинились.

– Хорошо. А теперь сделайте это по-настоящему. – Гвендолин подождала несколько секунд, пока они сердито таращились друг на друга, и добавила: – Нет, не так. Вам незачем играть в гляделки.

– Ничего не получается, – отрезала Мередит.

– А почему? – спросила Гвендолин. – Вы двое не любите друг друга прямо сейчас, да? Вот что чертовски плохо! – Она вздохнула. – Ребята, я вижу вас насквозь, потому что прожила долгую и бурную жизнь. Предположим, что у вас внезапно возникло желание: вы даже не обязаны нравиться друг другу. Слышали когда-нибудь о сексе из ненависти?

Филиппа рядом со мной издала тихий звук, имитирующий рвотный позыв. Я подавил нервный смешок.

– Продолжайте смотреть друг на друга, но остановите меня, если я ошибаюсь. Джеймс, тебе не нравится Мередит. А почему? Она прекрасна. Она умна. Она вспыльчива. Я думаю, она запугивает тебя, а ты не любишь, когда тебя запугивают. Но это еще далеко не все, верно?

Очередной провокационный вопрос. Гвендолин не унималась, она начала медленно кружить вокруг Мередит и Джеймса, словно крадущаяся по лесу дикая кошка.

– Ты смотришь на нее так, будто она тебе противна, но я тебе не верю. Полагаю, она привлекает тебя, как привлекает любого живого мужчину. Когда ты смотришь на нее, ты не можешь избавиться от грязных сексуальных мыслей, и тогда ты начинаешь испытывать отвращение к себе.

Джеймс сжал кулаки. Я видел, как осторожно он дышит – вдох-выдох, вдох-выдох, – его грудь медленно и размеренно поднималась и опускалась.

– А еще есть мисс Мередит, – замурлыкала Гвендолин. – Ты привыкла, что каждый парень, мимо которого ты проходишь, смотрит на тебя, как на богиню. Ты не боишься быть грязной и сексуальной, но в чем же дело? Вероятно, ты оскорблена тем, что Джеймс сопротивляется. Он – единственный парень, которого ты не можешь поиметь. Вот мы и докопались до главной причины твоей похоти. Насколько сильно ты его хочешь?

В отличие от Джеймса Мередит, казалось, вообще не дышала. Она стояла, выпрямившись и свирепо глядя на него: брови плотно сдвинуты, на каждой щеке – яркая розовая полоска. Я знал такой взгляд: тот же дерзкий, обжигающий взгляд, которым она одарила меня на лестнице во время вечеринки после «Цезаря».

Что-то шевельнулось у меня в груди.

– Теперь смотрите друг на друга, но не в глаза, – наставляла Гвендолин. – Мне надо, чтобы вы забыли о зрительном контакте. Изучайте каждый дюйм тела своего партнера. Начинайте. Но не торопитесь.

Они повиновались. Они смотрели друг на друга пристально, снисходительно, и я следил за ними – и видел то, что видели они. Линия подбородка Джеймса, треугольник гладкой кожи в V-образном вырезе ворота. Тыльная сторона ладоней, тонкие кости и вены, четкие, будто вырезанные самим Микеланджело. И Мередит – нежно-розовый, как раковина, рот, изгиб шеи, наклон плеч. Крошечный след от моих зубов на запястье. Вспышка тревоги пробежала по каждому нерву моего тела.

– А сейчас посмотрите друг другу в глаза, – велела Гвендолин. – Только по-настоящему. Филиппа?

Та вздрогнула, поискала нужную реплику в книге и произнесла последнюю строку Освальда:

– «Вести злые

Ему приятны; что же всем приятно —

Его тревожит»[89].

Мередит вдруг вздохнула, будто проснувшись. Джеймс наклонился вперед. Ее ладонь уперлась ему в грудь.

– «Не ходите дальше.

Он трусости постыдной поддался,

Забыл всю смелость…»

Она играла с воротом его рубашки, голос ее звучал тихо и мягко:

– «…и не хочет видеть

Обид, зовущих мщенье. То, что мы

Доро́гою задумали, на деле

Свершиться может».

Она оттолкнула его на шаг, он схватил ее за руку, чтобы удержать рядом. Она подняла взгляд к его лицу, и слова побежали быстрее:

– «Поезжайте к брату,

Стяните войско, власть над ним примите.

Я здесь вооружусь, а мужу в руки

Отдам веретено».

Джеймс наблюдал за ее губами, пока она говорила, его пальцы все еще сжимали ее кисть.

– «Дворецкий этот

В сношеньях наших помогать нам будет.

Умейте смелым быть – и к вам придет

Послание от милой».

Он крепко прижал ее к себе, и когда их тела соприкоснулись, в ее речи возникла небольшая заминка. Она опустила взгляд, вытащила носовой платок из-за воротника свитера, и Джеймс был, похоже, загипнотизирован тем, как он скользит меж ее пальцев. Мередит сунула платок за ремень его джинсов, задержав руку на его бедре.

– «Тсс… ни слова.

Носите это. Наклонитесь».

Он обнял ее за шею и исступленно поцеловал. Она обхватила его за талию, позволив ему запрокинуть себя назад. Его большой палец провел линию от кончика ее подбородка, перейдя к шее и задержавшись у темной ложбинки в вороте ее свитера, едва не скользнув туда, откуда она достала носовой платок. Мне было жарко, тошно. Голова кружилась. Отчаянно хотелось отвернуться, но я не мог: это было все равно что наблюдать за автомобильной катастрофой. Я так сильно стиснул зубы, что все поплыло перед глазами.

Растрепанные, задыхающиеся и разгоряченные, они оба отступили друг от друга, забыв обо всех остальных.

– «Если б

Мой поцелуй смел говорить, душа

Твоя бы замерла в блаженстве. Думай

О том, что я сказала, и прощай». – Мередит.

– «Я твой до смертных мук». – Джеймс.

– «Мой Глостер милый!» – Мередит.

Он развернулся – не в ту сторону, в которую следовало, и просто вышел из комнаты. Она на миг сжала челюсти, тряхнула головой, посмотрела прямо перед собой и яростно произнесла:

– «Как неравны мужчины! Поклоненья

Вполне ты стоишь, а владеет мною

Безумец жалкий».

У меня по коже побежали мурашки.

Звонок прозвучал как раз вовремя. Я вскочил и вылетел в коридор, но даже там не мог избавиться от ощущения, что Мередит смотрела на меня.

Сцена 10

Торопясь поскорее убраться восвояси, я рванул вверх по лестнице, едва не опрокинув студента-третьекурсника с философского отделения. Вены разъедала кислота, под черепушкой копошились пауки. Я уронил книгу, но не вернулся за ней. Кто-нибудь обязательно найдет ее и отдаст мне, ведь на обложке написано мое имя. Добравшись до галереи, я без стука распахнул дверь, захлопнул ее за собой и прижался к ней спиной. Под шиной на носу начал формироваться чих, и я затаил дыхание, испугавшись той боли, которая последует за ним.

– Оливер? – Фредерик стоял у доски с тряпкой в руке.

– Да, – ответил я, выпустив весь воздух из легких. – Прошу прощения, я просто… хотел немного побыть в тишине.

Он улыбнулся мне.

– Понимаю. Почему бы тебе не сесть. Хочешь чаю?

Я рассеянно кивнул, глаза слезились от усилий сдержать чих. Я быстро пересек комнату, стараясь держаться как можно дальше от мела. Фредерик начал возиться с чайником, и я отвел взгляд к окну. Снаружи было мрачно и серо, озеро под тонким слоем льда выглядело тусклым и бесцветным. С такой высоты и с такого расстояния оно казалось затуманенным зеркалом. На мгновение я представил, как Бог протягивает руку, чтобы вытереть стекло рукавом.

– Мед? – непринужденно спросил Фредерик. – Лимон?

– Да, пожалуйста, – сказал я рассеянно.

Джеймс и Мередит до сих пор стояли перед моим внутренним взором, кровь шумела в ушах. Пот выступил на лбу и между лопатками. Мне захотелось распахнуть окно, чтобы порыв зимнего ветра унял внезапную лихорадку, проморозил меня насквозь, пока я не перестану чувствовать что бы то ни было.

Фредерик принес мне чашку, поставленную на блюдце: над ней поднимался пар. Я сделал торопливый глоток. Чай обжег мне язык и небо, но мне было все равно. Я не ощутил даже кислый привкус лимона. Преподаватель ошеломленно посмотрел на меня, и я попытался улыбнуться. Наверное, это смахивало на гримасу, потому что он постучал себя по носу.

– Как оно?

– Зудит, – выпалил я.

Бездумный, резкий, но достаточно честный ответ.

Какое-то время лицо Фредерика ничего не выражало, а потом он рассмеялся.

– Ты, Оливер, поистине неукротим.

Моя улыбка была похожа на треснувшую штукатурку.

– Благодарю вас, сэр, – произнес я.

Он прошаркал обратно к буфету, чтобы продолжить свою чайную церемонию. Я сжал пальцы так крепко, как только мог, борясь с желанием закричать, хотя мое горло все еще болело и саднило после того дня, когда у Александра был передоз. В итоге я с силой сомкнул челюсти и прикусил язык. Жар чая лишил его всякой чувствительности, казалось, он лежит во рту, будто кусок резины.

Мои руки никак не могли найти себе место, так что я потянулся к сумке и начал выкладывать книги на стол: методично, одну за другой. Когда прозвенел звонок, я уже построил пирамиду высотой в шесть томов. Дернувшись, я взглянул на Фредерика. Он, прищурившись, смотрел на маленькие золотые часы у себя на запястье.

– Что такое, все опаздывают? – спросил он.

– Не знаю. – Голос мой прозвучал жестко и ломко. – Александр пока в клинике, а Рен вернется только завтра, но…

– А остальные?

– Не знаю, – повторил я, не сумев подавить вспышку паники. – Они в классе Гвендолин.

Крошечная рациональная часть мозга выплюнула список причин, по которым мои одногруппники могли опоздать. Вероятно, после занятия у Гвендолин все были напуганы. Устали. Не очень хорошо себя чувствовали. Посттравматический синдром. Какие у него симптомы? Я отчаянно попытался вспомнить, невольно задаваясь вопросом, сколько из них я успел продемонстрировать Фредерику.

Он пересек комнату, подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул наружу, посмотрев сначала в одну сторону, затем в другую, словно ребенок, собирающийся переходить улицу.

Дрожащими руками я потянулся за чаем, надеясь, что он успокоит мои нервы, но чашка выскользнула из ладоней. Обжигающе-горячий напиток брызнул на кожу – я вскрикнул от боли, а хрупкий фарфор упал на пол и разбился вдребезги.

Фредерик резко обернулся и молниеносно метнулся в мою сторону. Я сложил свои красные, провинившиеся руки на коленях, пальцы тряслись. Пар поднимался над лужицей на полу, слезы жгли лицо.

– Оливер, – сказал Фредерик удивленно и с таким участием, что его краткая реплика прозвучала для меня как упрек.

– Извините! – вскрикнул я. – Простите меня! Я выронил ее и…

– Оливер, – повторил он, возвращаясь к двери и закрывая ее за собой. – Меня не волнует чашка.

Он взял с буфета бумажную салфетку и протянул ее мне. Не в силах прикоснуться к собственному лицу – избитому и покрытому ноющими синяками, – я вытер руки.

Фредерик опустился в кресло, в котором обычно сидел Джеймс. Я дышал быстро, странно икая, глотая меловой воздух так, будто он мог скоро закончиться.

– Посмотри на меня, пожалуйста, Оливер, – сказал он строго, но мягко. Я подчинился. – А теперь объясни мне, в чем дело?

– Все… – Я покачал головой, разрывая салфетку обожженными, ноющими пальцами. – Все отдаляются друг от друга.

К тому моменту я уже примерно знал, как будут развиваться события. Наша маленькая драма стремительно приближалась к кульминации. Что произойдет, когда мы достигнем пропасти? Сначала – расплата. Затем падение.

Акт V

Пролог

Подъем с первого этажа в Башню занимает целую вечность. Нигде больше натиск памяти не был столь безжалостным. Я тащусь еле-еле, как человек, поднимающийся на виселицу. Колборн неуверенно следует за мной, преодолевая ступеньку за ступенькой. Запах Замка – старого дерева и книг, покрытых мягкой пылью, – окружает меня, хотя десять лет назад, живя в этих стенах, я никогда его не чувствовал.

Дверь Башни чуть приоткрыта, как будто один из нас, двадцати с чем-то лет, совсем недавно покинул комнату, торопясь в театр, в «Голову Зануды», в галерею или куда угодно.

На мгновение я задаюсь вопросом, ждет ли меня за дверью Джеймс.

Она бесшумно распахивается, когда я толкаю ее: в отличие от меня, дверные петли не заржавели. Когда я переступаю порог, пустая комната предстает передо мной, готовая к тому, чтобы молнией ударить меня воспоминаниями. Но вместо этого слышится лишь слабый шепот, вздох, подобный легкому ветерку, который пробивается сквозь тонкую трещину в оконном стекле. Я отваживаюсь продвинуться вглубь нее.

Студенты вроде бы живут в Башне, или мне это только кажется. Слой пыли на пустых книжных полках лежит здесь всего несколько недель, но не лет. Кровати стоят незаправленные, без матрасов – голые, как скелеты. Моя. Джеймса. Я все еще могу увидеть его сидящим на краю постели: с открытой книгой в одной руке, другой он рассеянно развязывает шнурки. Я дотягиваюсь до ближайшего столбика, придерживающего балдахин: изогнутое дерево гладкое, как стекло. Я выдыхаю воздух из легких, лишь сейчас осознав, что затаил дыхание, как только сюда вошел. Комната – это просто комната. Пустая оболочка. Мы наполняли ее жизнью. То же можно сказать и обо всем Замке, хотя, я полагаю, что библиотека неизменна: от пола и до потолка забита книгами и бумагами.

Окно между моим платяным шкафом и кроватью Джеймса – узкое, как стрела, – щурится на озеро. Если вытянуть шею, можно увидеть конец причала, бледный и квадратный, уходящий в изумрудно-летнюю воду. Мне становится интересно (в первый раз, как ни парадоксально), наблюдал бы я за происходящим отсюда, если б не провел ночь той вечеринки после «Цезаря» этажом ниже, в комнате Мередит.

«Было слишком темно, – думаю я. – Я бы ничего не увидел».

– Ты тут жил? – Колборн таращится в потолок, изучая далекую центральную точку, где, как спицы в колесе, сходятся деревянные балки.

– Да. Я и Джеймс.

Колборн опускает взгляд и смотрит на меня. Качает головой.

– Вы двое. Никогда я такого не понимал.

– Как и мы сами, – отвечаю я. – Было как-то легче вообще в это не вникать.

Какое-то мгновение он пытается найти подходящие слова.

– Кем вы были? – произносит он наконец.

Звучит грубо, но он лишь раздражен собственным неумением правильно сформулировать вопрос.

Мне хорошо знакомо это чувство.

– Мы были очень многим. Друзьями, братьями, сообщниками. – Он хмурится, но я не обращаю внимания и продолжаю: – Джеймс оказался тем, кем я всегда отчаянно хотел быть… Талантливым, умным, светским. Единственным ребенком в семье, где искусство ценилось выше рациональности, а страсть – выше мира и покоя. Я бы никогда не смог подняться до его уровня. Я прицепился к нему, как репейник, с самого первого дня нашей встречи, надеясь, что его гениальность заразительна.

– А он? – спрашивает Колборн. – Ты-то чем его заинтересовал?

– Тебе трудно поверить, что я мог просто нравиться кому-то, Джо?

Он коротко смеется.

– Вовсе нет. Я не раз говорил тебе, что ты мне нравишься, вопреки моему собственному желанию.

– Да, – сухо отвечаю я, – и это всегда оставляет теплое, щекочущее ощущение.

Он ухмыляется.

– Ты не обязан отвечать на мой вопрос, но он пока стоит на повестке дня.

– Ладно. У меня есть предположение… Я думаю, что Джеймсу я нравился как раз по противоположным причинам. Я был зеленым, наивным и шокирующе обыкновенным. Но я оказался достаточно умен, чтобы угнаться за ним, и потому он позволил мне это.

Колборн бросает на меня оценивающий взгляд.

– И более от тебя ничего не требовалось?

– О нет. Целых четыре года мы были неразлучны, – отвечаю я. – Но то, что было между нами, нельзя объяснить за несколько минут.

Он опять хмурится, засовывает руки глубоко в карманы. Мой взгляд автоматически ищет золотой блеск полицейского значка на его рубашке, прежде чем вспоминаю, что он сменил работу. Я пристально смотрю на него. Он не столько постарел, сколько полинял, Колборн, старый пес.

– Знаешь, что я про вас обоих думаю? – спрашивает он.

Я вскидываю бровь, мол, я заинтригован. Услышав про нас с Джеймсом, люди сгорают от любопытства и жаждут объяснений. Последнее кажется мне изначально несправедливым: разве может одна половина уравнения разъяснить другую? А еще странно, что при этом никто никогда не ставит мне точных диагнозов.

– Я полагаю, он был очарован тобой как раз потому, что ты был так очарован им.

Вот, значит, какое он подобрал слово. Не вполне верное, но, если хорошенько поразмышлять, и не совсем ошибочное.

– Возможно, – отвечаю я. – Я никогда его не спрашивал. Он был моим другом… даже гораздо больше, чем другом, и этого было достаточно. Мне, по крайней мере.

Мы стоим в глубоком молчании, которое кажется неловким лишь ему. Колборн явно хочет задать еще один вопрос, но пока медлит. Хотя и заходит дальше остальных. Подбирается так близко, как только можно. Он начинает неторопливо, надеясь, что я подхвачу и закончу мысль за него.

– Когда ты говоришь «больше, чем другом»…

Я жду.

– Да?..

Он бросает эту попытку.

– Ладно, не имеет значения, но мне любопытно…

Я улыбаюсь ему. Не дразня. Не издевательски. Моя улыбка настолько невзрачна, что он, вероятно, еще долго будет думать о том, что же я скрываю. Если бы у него хватило наглости спросить напрямую, я бы ему ответил. Мое увлечение Джеймсом – (вот она, точная характеристика) и, конечно, никакое не «очарование» – выходило за всяческие половые различия. Колборн – обычный Джо, счастливо женатый, отец двоих детей, в чем-то похожий на моего отца – не кажется мне человеком, способным «такое понять». Пожалуй, никто не сможет этого понять, пока не испытает на собственной шкуре, а если я стану все отрицать, то буду выглядеть неубедительно.

Но кем же мы были? За десять лет я не нашел подходящего слова, чтобы описать нас.

Сцена 1

Как только третьекурсники закончили «Двух веронцев», старые декорации были сорваны с бесцеремонной поспешностью, и три дня спустя на сцене появились новые – для «Лира». В понедельник девятого марта мы впервые прогуливались по преображенной сцене: в тот день мы должны были заниматься с Камило, и он провел нас на подмостки через кулисы.

Мы шли за ним один за другим, сгорая от нетерпения: перспектива увидеть декорации всегда была захватывающей.

– Вот, – сказал Камило, включив рабочий свет. – По-моему, просто потрясающе.

На один драгоценный момент я забыл об усталости и о грузе постоянной тревоги, пригнувшей плечи. Мы словно очутились во сне.

Обозначенные скотчем на полу, декорации выглядели аскетично: голая сцена и тот самый узкий Мост, идущий к центральному проходу, как взлетно-посадочная полоса. Но художественное оформление было гениальным именно в своей простоте. Огромное зеркало покрывало каждый дюйм пола, включая и Мост, отражая глубокие тени за занавесом и возле кулис. Второе зеркало возвышалось на стене – там, где должен быть фон, наклоненное таким образом, чтобы отражать лишь черноту и пустоту, но не зрительный зал.

Мередит первой вышла на сцену, а я боролся с глупым желанием схватить ее за руку и никуда не пускать. Ее точная копия появилась на полу, отражаясь вверх ногами.

– Боже, – прошептала она, – как они это сделали?

– Зеркальный плексиглас, – объяснил Камило. – Поэтому он не треснет, и ходить по нему совершенно безопасно. Костюмеры прикрепят специальные подошвы к вашей обуви, чтобы та не скользила.

Она кивнула, глядя вниз, на отвесный вертикальный обрыв… куда? Филиппа осторожно шагнула к Мередит. Затем Александр, Рен, Джеймс. Я неуверенно топтался на месте.

– Вау! – тихо восхитилась Рен. – Как выглядит сцена, когда горят все огни?

Камило, который стоял рядом со мной, улыбнулся.

– Давайте я вам сейчас покажу.

В суфлерском уголке находился монитор с компьютером. Пока мои однокурсники осторожно передвигались по стеклу, Камило склонился над клавиатурой, пробежался по ней пальцами и сказал:

– Voilà[90].

Когда на сцене зажглись огни, Рен ахнула. Это был не жаркий, душный желтый свет софитов, к которому мы привыкли, а яркий, ослепительно-белый. Мы моргали, пока глаза не привыкли к нему. Мередит взяла Александра за руку, указала вперед и воскликнула:

– Смотри!

Над головой, между зеркалом на заднике сцены и занавесом – там, где обычно виднелись голые доски и длинные лианы веревок, – висела паутина крошечных оптоволоконных кабелей, горящих, как звезды, ярко-синим светом.

Зеркало под ногами моих одногруппников превратилось в бесконечное ночное небо.

– Иди, – сказал мне Камило. – Ручаюсь, там абсолютно безопасно.

Я неловко рассмеялся и выбрался из тесной тени кулис. Опуская ногу, я на секунду испугался, что она просто пройдет сквозь пол и я упаду. Но нет, там было зеркало – твердое, обманчиво надежное. Я выдохнул, почувствовав некоторое облегчение, и осторожно направился к центру сцены, где собрались мои однокурсники. Они стояли, теснясь друг возле друга, попеременно глядя то вверх, то вниз, а их лица расслабились от изумления.

– Они сделали настоящие созвездия! – воскликнула Филиппа. – Вот Дракон!

Она указала, и Джеймс проследил за ее взглядом. Я посмотрел на Мост, где с потолка свисала еще одна цепочка оптоволокна.

– Психоделичненько, – пробормотал Александр.

Наши отражения тянулись вниз, в звездную бездну. Мой желудок неприятно скрутило.

– Не спешите, – сказал Камило. – Прогуляйтесь по сцене. Привыкайте двигаться на трехмерном полу.

Остальные подчинились, бесшумно и неторопливо расходясь от меня в разные стороны, словно рябь на поверхности озера. Мое сердце пропустило удар, и я понял, что именно мне напоминали декорации: озеро в середине зимы, перед тем как замерзнуть – бескрайнее черное небо идеально отражалось в нем, как портал в другую вселенную. Я закрыл глаза, чувствуя приступ морской болезни.

Последние несколько недель перед премьерой пролетели в вихре и спешке, правда, иногда время ползло еле-еле (однако после таких затиший оно вновь проносилось так быстро, что невозможно было отдышаться). Мы превратились в мини-колонию мучимых бессонницей. Вне занятий и репетиций Рен редко покидала свою комнату, но свет у нее часто горел целую ночь напролет. Александр, как только его выписали из клиники, по два часа в неделю проводил с медсестрой и психиатром. Он жил в Замке под угрозой исключения из Деллехера, если он еще хоть раз переступит черту. Колин и Филиппа постоянно наблюдали, как он страдает от ломки, и терзались вместе с ним – присматривали, беспокоились, не спали.

Я, в свою очередь, спал урывками, нерегулярно и никогда – долго. Порой – наверху в Башне, иногда – внизу с Мередит. Она лежала рядом со мной, холодная и неподвижная, ее пальцы рассеянно гладили внутреннюю сторону моего запястья, пока она читала или же делала вид, что читает, часами не переворачивая ни единой страницы. Если я не мог заснуть в одной комнате, то перебирался в другую. Джеймс был непостоянным компаньоном. Иногда мы лежали на кроватях в благословенном покое. Иногда он ворочался и бормотал во сне. В иные ночи, когда он думал, что я сплю, он соскальзывал с постели, брал пальто и ботинки и исчезал в темноте.

Мне до сих пор мерещился Ричард, в основном когда я начинал дремать. Я переносился в подвал. Кровь сочилась из-под дверцы шкафчика, я открывал ее и видел его внутри, раздавленного, сплющенного. Его наполовину разбитая голова была повернута ко мне, красные капли текли из носа, глаз и рта. Но он становился уже не единственным актером на мрачной сцене моих снов: Мередит и Джеймс присоединились к труппе в качестве моих любовников или врагов. Сцены с их участием были так хаотичны, что я не мог сказать, кто есть кто. Хуже всего было, когда они сталкивались друг с другом и даже не замечали меня. В драмах моего подсознания они, как насилие и сексуальная близость, стали взаимозаменяемы. Не раз я пробуждался от кошмаров, виновато вздрагивая, не в силах вспомнить, в какой из спален нахожусь, чье ровное дыхание я слышу в тишине.

А потом мне приснился тот самый сон.

Однажды ночью тяжелая печаль окутала меня, словно плащ. Я открыл глаза, уверенный, что она задушит меня, если я не сделаю этого. Первое, что я увидел, было мое «головокружительное» отражение, которое таращилось на меня с потолка сцены. Мои глаза были тусклыми, щеки ввалились, кожу испещряли зеленые отметины сходящих синяков.

Я приподнялся на локтях и увидел остальных. Александр дошел до конца Моста и сел, уставившись в пустой зал. Мередит стояла на краю сцены, глядя вниз, как прыгун, размышляющий о самоубийстве. Рен находилась в нескольких шагах позади, раскинув руки, она осторожно ставила одну ногу перед другой, будто канатоходец. Филиппа стояла возле левой кулисы и о чем-то перешептывалась с Камило.

Джеймса я нашел у зеркального задника: он вытянул руку и прижал ладонь к собственному отражению. Он пристально смотрел на себя какое-то время, глаза его в этом астральном свете казались застывшими и сланцево-голубыми. Затем он отвернулся, стиснул губы и сжал руку в кулак.

Я переступил с ноги на ногу, мои ботинки скрипнули по зеркальному полу. Джеймс поднял голову, поймал мой взгляд и слабо улыбнулся. Я оцепенел, боясь шевельнуться и потерять опору, соскользнуть с того, что удерживало меня на месте, и поплыть в пустоту космоса – бродячей, странствующей луной.

Сцена 2

Наше первое представление «Лира» прошло достаточно гладко. Плакаты, выполненные в белых и темно-синих тонах, появились на каждой пустой стене кампуса и в Бродуотере. На одном из них Фредерик в белоснежных одеждах держал на руках Рен (она обмякла, как тряпичная кукла).

Надпись внизу гласила:

«Не смей соваться между змеем

И яростью губительной его!»[91]

На другом плакате Джеймс в одиночестве стоял на Мосту с мечом в руке – яркое пятно во тьме. Несколько мудрых высказываний Шута было рассыпано среди отражавшихся под ним звезд.

«Дурак тот, кто волка прикармливает»[92].

Но «Лир» не вызвал среди студентов того же возбуждения, что «Цезарь», «Макбет» или рождественский маскарад. Разговоры в Деллехер-холле звучали приглушенно. Похоже, не только наша маленькая компания страдала от отсутствия Ричарда. Однако в ночь премьеры зал был полон. Когда нас вызвали на сцену после финала, мы выстроились в неровную шатающуюся цепочку на Мосту, а зрители вскочили на ноги одной океанской волной. Но громовые аплодисменты не сумели погрузить нас в эйфорию. Гвендолин сидела в первом ряду рядом с деканом Холиншедом, на ее щеках блестели слезы, в руке она комкала салфетку. Мы разошлись по гримеркам в удушающем молчании.

Мы перенесли традиционную актерскую вечеринку с пятницы на четверг. Мы были так измотаны, что сама мысль о тусовке после дневного спектакля и вечернего представления вгоняла нас в депрессию. Я был уверен, что никто из нас не испытывал особого желания устраивать вечеринки. В то же время мы отчаянно пытались притвориться, будто все в порядке – насколько это было возможно, учитывая, что Ричард мертв, – и демонстрировали свой «позитивный настрой» перед остальными студентами. Колин, «умерший» в третьем акте, взял на себя смелость поспешить в Замок до того, как опустится занавес, и приготовить все к нашему возвращению. Проявив некоторое уважение к недавнему семинару о вреде пьянства, мы купили лишь половину обычного объема спиртного, а Филиппа и Колин намекнули потенциальным гостям, что, если хотя бы в миле от Замка – или Александра – попадется какое-нибудь действительно запрещенное вещество, они чертовски дорого поплатятся.

Мы не торопились переодеваться после представления. Отчасти потому, что наши костюмы были сложными – их пошили в стиле французской Директории в оттенках синего, серого и сиреневого, – и отчасти потому, что мы, измученные бессонницей, слишком устали. Мы действительно вымотались. Александр похудел еще сильнее и без одежды казался только что спасенным узником концлагеря. Джеймс переоделся быстрее нас двоих, повесил костюм на плечики и молча покинул гримерку. Я предположил, что он пошел в туалет или решил взять воды, но он не вернулся. Когда мы с Александром выбрались в коридор, Джеймса там не было. Мы подождали минут десять, а затем решили, что он, наверное, в Замке.

– Ты уверен?

– Куда ж ему еще идти?

– Кто знает? Я устал гадать.

Для конца марта ночь выдалась холодной, дул порывистый безжалостный ветер. Мы поплотнее закутались в пальто и быстро направились к Замку, опустив головы. Ветер выл столь сильно, что музыку в доме мы услышали, только поднявшись на крыльцо.

В отличие от нашей последней вечеринки света в доме было мало – дорожку озаряло лишь тусклое желтоватое свечение, сочащееся из кухни и столовой, да в одном из окон библиотеки горела свеча.

Я открыл парадную дверь, мы с Александром вошли внутрь и двинулись в кухню. Странно. Только две бутылки были откупорены, большая часть еды осталась нетронутой.

– Который час? – спросил я.

– Уже достаточно поздно, – ответил Александр. – А где, вообще, народ?

В Замке, конечно, не было пусто, но и столпотворения не наблюдалось. Мы приняли несколько робких поздравлений от студентов, которые вошли в кухню, прежде чем туда заглянули Рен и Филиппа. Девочки переоделись в праздничные наряды, но все равно казались блеклыми: Филиппа была в шелковистом серебристо-сером платье, Рен – в нежно-розовом.

– Эй, – сказала Филиппа, повысив голос ровно настолько, чтобы ее можно было услышать сквозь гудящие из столовой басы (кто-то прибавил громкости, и музыка звучала гротескно радостно). – Хотите выпить?

– Не отказались бы, – заявил Александр. – Что там у нас припрятано?

– Выбор не слишком велик, особенно для тебя, – ответила Рен. – Оливер, у нас есть «Столичная».

– Вот и хорошо, – сказал я. – Кто-нибудь из вас видел Джеймса?

Филиппа и Рен синхронно покачали головами.

– Я думала, он вернется вместе с вами. – Филиппа.

Я нахмурился.

– Ага. Мы тоже так думали.

– Может быть, ему захотелось прогуляться, – предположила Рен. – Похоже, иногда ему нужно некоторое время, чтобы прийти в себя после перевоплощения в Эдмунда.

– Ага, – повторил я с некоторым беспокойством. – Ясно.

Александр оглядел кухню, вытянув шею, повертел головой и спросил:

– Где Колин?

– Наверное, в столовой, – ответила Рен. – Он общается с гостями больше, чем мы.

Филиппа тронула Александра за локоть.

– И мы должны поблагодарить его.

– Да, – согласился он. – Давай так и сделаем.

И Александр с Филиппой удалились.

Рен улыбнулась мне. Я без особого чувства улыбнулся ей в ответ и спросил:

– А где Мередит?

– Кажется, в саду. Ты должен обязательно ее найти. Она хотела поговорить с тобой.

– Да, о’кей. – Я немного помедлил и спросил: – Ничего, если я пойду?

Она моргнула и кивнула.

– Не волнуйся. Я в порядке.

Я с некоторой неохотой оставил ее и вышел во двор. Мередит сидела на столе. Это было бы знакомое зрелище, напоминавшее ту печально известную ноябрьскую ночь, если бы не ощущение пустоты и всеобщего уныния. Я закрыл за собой дверь. Ветер закружил вокруг, забрался под рубашку, и по моей коже побежали мурашки. Мередит съежилась, прижав локти к бокам и сдвинув колени. Она снова была в черном, но выглядела так, словно подготовилась к поминкам, а не к вечеринке. Ее волосы дикой рыжей копной развевались вокруг головы. Пока я шел к ней через сад, ветви деревьев шелестели и сплетались, мягко постукивая в тенях. Музыка лилась из Замка с запинками, заглушаемая порывами ветра, и уносилась в лес, словно дымно-сладкий аромат ладана.

Волосы Мередит запутались вокруг ее пальцев, когда она откинула их назад. Я сел рядом с ней на стол.

Поначалу в полумраке было сложно что-либо разглядеть, но потом я увидел, что нежная кожа под ее глазами блестела от слез. Маленькие черные пятна туши были размазаны под ресницами. Тряпичная Энн. Она быстро и часто дышала через нос, но в остальном казалась спокойной. Она до сих пор даже не взглянула на меня, и я не знал, будет ли прикосновение утешительным или нежелательным, поэтому не трогал ее.

– Ты в порядке? – спросил я, когда ветер на мгновение улегся в траву.

Тот же вопрос, который я задал Джеймсу в Башне месяц назад, – и я уже догадался, что услышу в ответ.

Она покачала головой.

– Ни капли.

– Я могу как-то помочь? – Я опустил взгляд на руки, безвольно и бесполезно лежащие на коленях. – Я… правда… хочу помочь.

Она закусила нижнюю губу, покачала головой.

– Не в этот раз.

Ветер снова поднялся, бросив мне в лицо несколько прядей ее волос. Они касались моих губ, щекотали нос, и я вдохнул их запах. Цветки апельсина и ванили. Что-то заныло в моей груди. Шквал прошел, и ее волосы опять мягко рассыпались по плечам. Короткими, обгрызенными ногтями, которые она пыталась скрыть темно-сливовым лаком, Мередит ковыряла ободок пластикового стаканчика.

– Оливер, – жалобно и напряженно пролепетала она. – Я должна тебе кое-что сказать.

Ее ресницы задрожали, слеза повисла на них, подобно росе на паутине. Боль в груди обострилась, темный шрам в душе угрожал снова открыться.

– Ладно, – сказал я.

Она сильно нахмурилась, и одинокая слеза прочертила по щеке черную акварельную линию. Мне хотелось смахнуть ее, поцеловать веки Мередит, взять ее руки и крепко сжать их, отказываясь выпускать. Но я просто ждал.

Внезапно она запрокинула голову, задыхаясь от смеха. Вытерла глаза и искоса взглянула на меня.

– А давай отложим разговор.

– Но я не… – сказал я.

Я почувствовал ее ладонь на внутренней стороне бедра.

– Не сегодня.

– Хорошо, если ты уверена.

– Уверена, – подтвердила она. – Может, попробуем повеселиться?

Боль перешла в тошнотворное печальное чувство и комом опустилась в желудок.

– Конечно, – сказал я и указал на уголок своего глаза. – Ты хочешь?..

Она кивнула.

– Да. Дай мне прийти в себя, а затем я тебя найду. Ладно?

– О’кей.

Она вручила мне почти пустой стаканчик.

– Не принесешь мне чего-нибудь выпить?

– А это поможет?

– Не повредит.

Она первой спрыгнула со стола, ее ладонь упала уже с моего колена. Я наблюдал за ней, пока она пересекала двор, ветер поднялся и развевал ее волосы. Когда она исчезла в доме, колеса и шестеренки моего мозга начали медленно вращаться. Что такое ошеломляющее она хотела мне сказать, что заставило ее, эту мраморную женщину, прослезиться?

Передо мной закрутился калейдоскоп образов. Свет костра сверкал на зубах Мередит, когда она смеялась, песок и вода, и мокрая простыня, облепившая ее тело на пляже. Вот она упала на сцене, и из рукава ее халата потекла кровь. Уперев руки в бока, она кричала на Ричарда на кухне. Его пальцы вцепились в ее волосы. Клочок окровавленной ткани в камине. Могла ли она сделать это? Оставив меня спать у себя в комнате, она выскользнула из Замка на пристань и убила его, после чего вернулась обратно, разделась, забралась в постель и легла рядом со мной? От одной мысли об этом у меня закружилась голова. Как все абсурдно, почти смешно… Я бы, конечно, проснулся.

Очередной образ, новая вспышка, наполовину сон, наполовину воспоминание всплыло в мозгу. Она. Джеймс. «Пятая студия». Я зажмурился, потом открыл глаза и потряс головой, чтобы прогнать картинку, стереть ее, как рисунок на сухом песке. Чтобы отвлечься, я поднял стаканчик Медредит и понюхал его: хотя бы выясню, что она пьет. Водка. Мой желудок скрутило от запаха спирта, но в то же время мне отчаянно захотелось глотнуть какого-нибудь алкоголя. Я слез со стола и направился к Замку как раз в тот момент, когда начал завывать ветер.

Голоса и музыка в здании нарастали, захваченные напором и силой проносящейся снаружи бури. На кухне Рен и Колин болтали с третьекурсниками, которые играли в «Короле Лире». Филиппа и Александр куда-то пропали, Мередит тоже исчезла. Я обогнул нескольких первокурсников, которые без особого энтузиазма обсуждали планы на лето, и направился к лестничному колодцу Башни.

Рен говорила про «Столичную», но не уточнила, где она припрятана. Точно не в комнате Александра, которую объявили чистой зоной. Библиотека казалась наиболее вероятным вариантом. Я нырнул туда и удивленно замер.

– Джеймс!

Он стоял на столе спиной ко мне, сунув руки в карманы. Окно было распахнуто настежь, и беспорядочный ветер врывался в комнату, теребя полы его рубашки, которую он даже не потрудился застегнуть. Открытая бутылка водки стояла у его ног, но стакана я не увидел.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Все свечи – их мы обычно не зажигали, учитывая огромное количество легковоспламеняющихся книг, – горели, мерцая от капризов ветра, бросая тени, которые гонялись друг за другом по полу и потолку библиотеки. Похоже, у Джеймса намечалось что-то вроде спиритического séance[93].

Он уставился на меня через плечо.

– Знаешь, если стать вот здесь, можно увидеть лодочный сарай.

– Круто, – сказал я. – Ты не спустишься? Ты заставляешь меня нервничать.

Он повернулся и спрыгнул с края стола, все еще держа руки в карманах. Приземлился с невероятной легкостью для того, кто совсем недавно выпил пинту водки, затем пересек комнату, пока не оказался прямо передо мной. Он не умылся после спектакля: вдоль нижних век были размазаны светлая пудра и карандаш, и казалось, что его глаза глядят из глубин черепа.

– Слово, брат, – произнес он с кривой усмешкой.

– Конечно, – ответил я. – Может, сначала закроем окно?

– «Ворота на запор! Права Регана!

Какая ночь! Уйдемте от грозы»[94].

Я нахмурился и, направившись к окну, захлопнул его.

– Ты ведешь себя странно.

– «Все мы, видно, одуреем, покуда длится эта холодная ночь!»

– Прекрати. Я тебя не понимаю.

Он вздохнул и добавил:

– «…они грозятся высечь меня за правду, ты – за ложь, а иногда меня бьют за то, что я не говорю ни слова».

– Что с тобой такое?

– «Я болен…»

– Скорее пьян.

– «А вот и он! – настойчиво проговорил Джеймс. – Как развязка в старой комедии».

Джеймс снова взобрался на стол и сел, свесив ноги.

– «Да-да, эти затмения пророчат нам раздоры – какая нелепость!»

Я никогда не видел его настолько пьяным. Не зная, что делать, я решил пока ему подыграть.

– «Как поживаешь, брат Эдмунд. О чем ты так задумался?»

– «У меня в голове разные предсказания насчет последних знамений, – сказал он и, помолчав, добавил: – …мор, голод, разрыв старинной дружбы, раздор в государстве… всего не перечтешь».

– «А ты занимаешься этими вещами?»

Он вскинул брови в ответ и перескочил на несколько строк вперед.

– «Если вздумаешь идти куда-нибудь, не ходи без оружия».

– «Как не ходить без оружия?»

– «Брат, я не посоветую тебе худого: не ходи без оружия. Пусть считаюсь я плутом…»

Я ждал «если», которое должно было последовать – но нет, он снова перепрыгнул вперед.

– «Я только намекнул тебе о том, что слышал и видел. Ты сам не знаешь, в какой мы опасности. Прошу тебя: иди отсюда».

Он соскочил со стола и побежал к окну, распахнув его.

– «Сюда спешит он и приедет к ночи».

Джеймс вцепился в подоконник побелевшими пальцами, высунувшись наружу, насколько было возможно, его взгляд метался по обнаженным до костей ветвям деревьев.

– «В темноте

Стоял он, обнаживши острый меч,

И страшные шептал он заклинанья,

На помощь призывая месяц бледный».

Я опустил руку ему на плечо, испугавшись, что он может выпасть из окна, если еще чуть перегнется через подоконник, и сказал:

– «Где ж он теперь?»

Кого он имел в виду? Ричарда? Он не просто играл, я мог ручаться в этом, судя по тому, как он дышал, как смотрел не моргая.

Джеймс провел рукой по щеке:

– «Я ранен!»

Он встряхнул другой ладонью и ткнул ее мне в лицо. Я отбросил ее, мое терпение почти лопнуло.

– «Где бездельник?

Эдмунд, где он»? – спросил я.

Он безумно улыбнулся мне и эхом повторил:

– «Эдмунд, где он?» Шекспир никогда не ставил запятых, они принадлежат редакторам, это их вина. «Эдмунд, где он? Эдмунд, где он?»

Он помолчал.

– «Он здесь. Не трогайте его; в рассудке

Он повредился», – сказал он.

– Ты меня пугаешь, – признался я. – Кончай с этим.

Он покачал головой, ухмылка становилась все слабее, пока не исчезла.

– «…иди туда, сделай милость», – продекламировал он.

– Джеймс, прекрати! Просто поговори со мной.

Он оттолкнул меня.

– «Прошу тебя: иди отсюда. … Положись на меня…»

Он протиснулся мимо меня и бросился к двери. Я побежал за ним, поймал за руку и резко развернул к себе.

– Джеймс! Стой!

– «Стой! Стой! … Враг показался!»

К этому моменту он кричал, дико жестикулируя. Свободной рукой он с силой ударил себя по голой груди, оставив на коже красную отметину. Я пытался удержать Джеймса, вцепившись в его запястье.

– «Колесо свой полный круг

Свершило – и повержен я»[95].

– Джеймс! – Я дернул его за руку. – О чем ты говоришь? Что не так?

– «Все… и много

Еще другого в жизнь мою я сделал,

Оно прошло, и жизнь прошла». – Он вырвался и торопливо разгладил рубашку, будто хотел стереть что-то с ладоней.

– «Пусть эта кровь заставит их поверить,

Как храбро бились мы».

– Ты пьян, – продолжал я. – Ты несешь околесицу. Успокойся, и мы…

Он мрачно покачал головой.

– «Я видел пьяниц,

Царапавших себя сильней для смеха». – Он шагнул к двери.

– Джеймс! – Я кинулся за ним, но он двигался быстрее.

Вытянув руку, он сбил пару свечей с ближайшей полки.

Я выругался и отпрыгнул в сторону.

– «Скорей огня! … Прощай же!»[96] – вскричал он, вылетел в коридор и исчез.

Я снова выругался и потушил упавшие свечи. Угол фолианта на нижней полке загорелся. Я вырвал его из-под других книг и затушил пламя уголком ковра. Затем сел на корточки и вытер рукой лоб: он был залит потом, несмотря на холодный мартовский ветер.

– Что за фигня, что за фигня? – бормотал я, поднимаясь на ноги.

Я пересек комнату и закрыл окно, запер его, потом обернулся и посмотрел на бутылку водки на столе. Опустела на две трети. Мередит, и Филиппа, и Рен, конечно, что-то пили, но в основном они не набирались до бесчувствия. И Джеймс не относился к любителям крепкого алкоголя. На вечеринке в честь «Цезаря» ему стало дурно, но… но это? Он никогда не баловался водкой в таких количествах.

Его бессвязные реплики эхом отдавались в голове. Кровь, и смерть, и враги. Актерская болтовня, конечно же. Метод, затронутый безумием. В этом нет никакого смысла. Меня опять прошиб пот. Я вытер лоб и щеки рукавом и поднес бутылку к губам. Водка обожгла язык и горло, но я проглотил ее, сделав один-единственный отвратительный глоток. Водянистая слюна скопилась в горле, как будто меня только что стошнило.

Я поспешно задул горевшие свечи и вышел из библиотеки, сжимая бутылку в руке. Я намеревался найти Джеймса. Я выведу его на бодрящий воздух и не пущу в дом, пока он не протрезвеет настолько, чтобы понимать хоть что-нибудь.

Я направился к лестнице и около ее подножия чуть не налетел на Филиппу.

– Я как раз хотела взять «Столичную», – сказала она. – Боже, ты что, сам все выпил?

Я покачал головой.

– Джеймс. Где он?

– Не представляю! Минуту назад он пронесся в кухню, а после этого я его не видела.

– Понял, – пробормотал я.

Она поймала меня за рукав, когда я попытался прошмыгнуть мимо нее, и внимательно всмотрелась мне в лицо.

– Оливер, что случилось?

Я помедлил, хотя на самом деле она была единственной, кому я еще доверял.

– Не знаю. Что-то будет. Джеймс просто сходит с ума. Я собираюсь найти его и понять, что, черт возьми, вообще стряслось. Ты присматривай за остальными.

– Да, – ответила она, моргая. – Конечно.

Я сунул бутылку «Столичной» ей в руки.

– Спрячь водку, – велел я. – Уже определенно поздно для Джеймса – и слишком поздно для Мередит. Если сможешь, проследи, чтобы Рен и Александр были трезвыми. У меня странные предчувствия насчет сегодняшней ночи.

– Хорошо, – кивнула она. – Эй, Оливер… берегись.

Я нахмурился.

– Чего?

– Джеймса, – тут же ответила она. – Ты ведь сказал, что он не в себе. И… помни, что случилось в прошлый раз.

Я уставился на нее, но быстро догадался, что она имеет в виду мой сломанный нос.

– Точно. Да. Спасибо, Пип.

И я направился в кухню. Там тусовались только третьекурсники, в основном с театрального отделения. Они замолчали и взглянули в мою сторону, едва я переступил порог. Колина среди них не было, поэтому я обратился ко всем сразу, повысив голос ровно настолько, чтобы меня было слышно сквозь музыку, гремевшую в столовой:

– Кто-нибудь видел Джеймса?

Девять из десяти отрицательно покачали головой, однако одна студентка сказала:

– Он был здесь, а затем вроде бы побежал в ванную.

– Спасибо, – поблагодарил ее я и кинулся обратно.

В холле было темно и пусто, музыка из столовой звучала чуть глуше. Ветер бил в парадную дверь, дребезжал квадратными стеклами фрамуги окна.

Дверь в ванную комнату была закрыта, но из-под нее сочился свет, и я отворил ее, не постучавшись.

Сцена, которая предстала перед моими глазами, оказалась еще более странной и тревожной, чем та, свидетелем которой я был в библиотеке. Джеймс наклонился над раковиной, опираясь на кулаки, костяшки его правой руки были разбиты и кровоточили. Огромная паутина трещин в зеркале протянулась неровными кругами от угла до угла, черная полоса на подзеркальнике бежала к незакрытой кисточке от туши. Флакон скатился на пол и сверкал на плинтусе металлическим пурпуром. Я узнал тушь Мередит.

– Джеймс, что за черт? – тихо спросил я.

Джеймс вскинул голову. Можно было подумать, что до этого мгновения он не слышал ни единого звука, а теперь они все обрушились на него.

– Ты разбил зеркало?

Он пожал плечами.

– Не повезло, – ответил он, поморщившись, будто глотнул чего-то прокисшего.

– Но почему? – спросил я.

Он отвернулся, злобно уставился на собственное дробящееся отражение.

– Полагаю, я это заслужил.

– Я не знаю, что случилось, но ты должен поговорить со мной, – сказал я, невольно отвлекаясь на музыку и голоса, гудевшие за стеной. Настойчивый и непрекращающийся гомон. – Ведь все не может быть настолько плохо, как мне кажется, правда? Но я… я хочу помочь. Разреши мне это сделать, ладно?

Нижняя губа Джеймса дрожала, и он закусил ее зубами, но его руки тоже тряслись, словно не справлялись с собственным весом. Трещина в зеркале раскалывала его лицо на четыре части. Он покачал головой.

– Нет.

– Джеймс. Ты можешь рассказать мне. Даже если все очень-очень плохо. Мы найдем способ, чтобы это исправить. – Я понял, что умоляю его. – Джеймс, прошу.

– Нет. – Он попытался протолкнуться мимо меня, но я поднял руку, преграждая ему путь.

– Джеймс!

Он навалился на меня всем своим весом – пьяно, тяжело.

– Пусти меня!

– Нет! Стой…

Он сопротивлялся, пихал меня, пытаясь вытолкнуть из ванной комнаты. Одной рукой я уперся в дверь, другой обхватил его за плечи. Он толкнулся сильнее, и я прижал его к себе, отчаянно пытаясь удержать, чтобы он не отшвырнул меня в сторону или не повалил на пол нас обоих.

– Отпусти меня, Оливер! – Это прозвучало как придушенный вопль, поскольку я зажал его рот сгибом локтя.

Джеймс напрягся еще сильнее, но я не отпускал его. Я заблокировал его, и теперь его руки, зажатые между моим телом и его собственным, тщетно упирались мне в грудь. Он вдруг показался мне таким маленьким. Как легко было его одолеть.

– Нет, я тебя не отпущу, пока ты не поговоришь со мной.

Мое горло сжалось. Я боялся, что расплачусь, пока не понял, что Джеймс уже плачет, всхлипывает, и судорожные, неловкие вздохи заставляют его вздрагивать и дергаться в моей хватке. Казалось, силы покинули его, и он обмяк. Мы шатались в своих неловких объятиях, пока он не поднял голову и я не увидел его лицо на расстоянии дюйма от своего.

Я отпрянул и ослабил хватку, а он, спотыкаясь, выскочил в коридор и с детским раздражением бросил:

– Не ходи за мной, Оливер.

Он кинулся к столовой, распахнул дверь и нырнул туда раньше, чем я успел его поймать.

Я гнался за ним слепо, по-идиотски, словно во сне, побуждаемый таинственной силой двигаться вперед. Я потерял его среди танцующих: огни, туманные и неясные, синие и фиолетовые, бросали электрические тени, головокружительно скакавшие от стены к стене. Я мельком увидел – вспышка светло-каштановых волос, – как он вылетел из комнаты и побежал по коридору в сторону кухни. Я следовал за ним по пятам, едва не падая в попытках догнать.

Рен, Колин, Александр и Филиппа болтали с третьекурсниками. Джеймс оглянулся через плечо, увидел меня и метнулся влево, оттолкнул нескольких студентов, схватил Рен и поволок ее за собой.

– Джеймс! – пискнула она, спотыкаясь. – Что ты…

Он уже вытянул ее с кухни, где продолжил тащить к лестнице, ведущей в Башню.

– Не… – начал я.

Он перебил меня.

– Рен, пойдем со мной в постель, прошу!

Она замерла как вкопанная, и Джеймс тоже остановился. Мы в шоке наблюдали за ними обоими. Рен смотрела только на Джеймса. Ее губы дернулись, и она пробормотала:

– Хорошо.

Он расплылся в безумной улыбке, развернулся и вновь поволок ее к лестнице. Не веря своим глазам, я кинулся за ними, но Александр вцепился в мое плечо и покачал головой.

– Оливер, нет, – сказал он. – Не в этот раз.

Он, и Филиппа, и я – все мы глядели друг на друга, а умолкшие третьекурсники пялились на нас. В столовой беззаботно гремела музыка, а снаружи ревел ветер. Я был словно парализованный, прикованный к месту, как статуя, слишком ошеломленный, чтобы говорить или связно мыслить.

А гораздо позже я понял, что Мередит уже не было в Замке.

Сцена 3

Я проснулся один в комнате Филиппы. После выходки Джеймса я провел ночь, в оцепенении бродя по Замку, ища Мередит, гадая, куда она запропастилась и беспокоясь сильнее, чем я готов был в этом себе признаться. К тому моменту, как дом опустел и все разошлись спать, я сделал нелицеприятный вывод о том, что она не вернется. В половине четвертого я постучал в дверь спальни Филиппы. Она открыла, одетая в просторную футболку и шерстяные носки, доходящие до середины икр.

– Я не могу подняться в Башню, – сказал я. – Мередит исчезла. Я не хочу спать один.

Я, наконец, понял это чувство.

Она кивнула и, не говоря ни слова, уложила меня в кровать, будто мне было десять лет, а затем свернулась калачиком рядом. Она придвинулась чуть ближе, когда я задрожал, и мы спали спина к спине, согревая друг друга. Я обманывал себя, полагая, что, когда мы проснемся, все вернется на круги своя. Но разве нормальная жизнь была возможна для нас?

Утром Замок совсем опустел. Я плохо соображал, не знал, куда все подевались, и в конце концов решил, что никто не собирается приводить дом в порядок после вечеринки.

Но наверняка мои одногруппники надеялись на то, что к их приходу Замок будет сиять чистотой. Поэтому я взглянул на каминные часы, чтобы понять, сколько времени у меня есть до нашего второго «Лира», после чего вытащил из-под кухонной раковины ведра, губки и чистящие средства.

Я несколько часов провел на четвереньках, голова кружилась от запаха хлорки, руки саднило. Мне казалось, что уже много лет в Замке не убирались как следует, и я набросился на грязь, осевшую в щелях между половицами, одержимый мыслью, что смогу отмыть ее, окрестить Замок заново, очистить его от грехов и обновить.

Из кухни я двинулся в ванную на первом этаже, потом в столовую и холл. Я ничего не мог сделать с разбитым зеркалом – надо было связаться с хозяйственным персоналом училища, однако я стер красное пятно крови Джеймса и уродливый черный «разрез» от туши Мередит. Флакон до сих пор валялся на полу. Я поднял его и положил в карман, гадая, когда мне представится возможность его вернуть.

С тряпкой и полиролью в руках я начал уборку в библиотеке. У меня жутко ныли колени, но я не сумел избавиться от отметин после маленького пожара на ковре, потому оставил все как есть.

Я вычистил ванную, вымыл пол и решил прибраться в спальнях, не потревожив чужих вещей. Сначала я занялся кроватью Филиппы. Постель Рен оставалась безупречно застеленной, что заставило мой желудок сжаться в тугой узел. Я вошел в следующую комнату: у Александра царил такой хаос, что думать об уборке было бесполезно. Я изменил своему намерению насчет частной собственности, заглянул под кровать, порылся в ящиках его стола, но ничего не нашел. Он усвоил урок, по крайней мере, я надеялся на это.

Комната Мередит выглядела привычно: у каждой вещи было свое место. Книги сложены в аккуратную стопку на столе, пустые бокалы красуются на прикроватном столике, одежда переброшена через спинку стула или лежит в изножье кровати.

Но я не заметил ее платья, в котором она была на вечеринке.

В Башню я поднимался тяжелой поступью, раздумывая о том, что я там обнаружу. На первый взгляд ничего вроде бы не изменилось. Наша маленькая мансарда с двумя кроватями, двумя книжными полками и двумя шкафами. Я начал уборку с дальнего конца комнаты. Свою смятую постель я застелил с педантичной тщательностью, оттягивая неизбежный переход к пространству Джеймса. Когда мне уже нечего было выпрямлять, складывать или прятать в ящики комода и шкафа, я собрался с духом и направился в его угол, затаив дыхание, как человек, шагающий из одного измерения в другое. Покачал головой, ругая себя за идиотизм: пока я вообще боялся прикасаться к покрывалу на его кровати. Поэтому я прибрался на книжной полке, стряхнул пыль с балдахина, поднял карандаш, который скатился на пол. Джеймс всегда отличался безупречной аккуратностью, и у меня было мало работы. Через некоторое время я все же потянулся к покрывалу, встряхнул его, поправил матрас. Разгладил складки на простыне, не перестилая ее, взбил подушки, не отводя глаз от спинки кровати, бесцельно следуя взглядом за длинной царапиной на дереве, которая появилась там еще до нашего поступления в Деллехер. Я присел на корточки, чтобы заполировать ее, и вдруг ощутил под пальцами что-то неожиданно мягкое. Я поднял руку, и вдруг белый клочок выпал из моих пальцев и спикировал на пол. Я отвернул угол простыни Джеймса и обнаружил кучку маленьких хлопковых хлопьев, собравшихся вокруг столбика кровати, словно пылевые зайчики. Я откинул простыню еще дальше. Если здесь завелись клопы или пружина прорвала обивку, то к списку запросов к хозяйственному отделу Деллехера нужно добавить и новый матрас.

Я стянул простыню целиком. На матрасе виднелась рваная дыра, похожая на шестидюймовый оскаленный рот. Я проверил, нет ли там выпирающих гвоздей, выступающих сколов или чего-то, что могло бы вспороть ткань. Ничего подобного: лишь гладкое вишневое дерево. Щель зияла, смеясь надо мной, и я не осознавал, что склоняюсь ближе, пока не увидел узкую красную отметину на краю разреза: она напоминала след от губной помады. Я выпрямился, уставившись на разрезанный матрас. Я не шевелился, будто прикипел к месту, а потом онемевшей рукой потянулся к дыре.

Пальцы пробирались сквозь путаницу обивки и пружин, пока я не почувствовал что-то бесспорно, безусловно твердое. Я обхватил предмет пятерней – сердце мое бешено колотилось – и потянул его через вату, проволоку и металлические кольца. Это далось нелегко: моя находка постоянно за что-то цеплялась, а когда я извлек ее из тайника, то выронил, и она с грохотом упала на пол. Я тупо уставился на нее, подозревая, что вижу нечто вроде самодельного холодного оружия, а на задворках сознания билась мысль, откуда оно взялось.

Это был старый багор, изогнутый на одном конце, как коготь, почерневший от времени, украденный из давно забытого стеллажа с инструментами в задней части лодочного сарая. Сам коготь и рукоять были вытерты, но кровь еще липла к трещинам, растрескавшись и осыпаясь, как ржавчина. Я склонился к находке, желчь подступала к горлу.

Разум лихорадочно работал, легким не хватало воздуха. Я схватил багор и выбежал из Башни, зажав рукой рот, боясь выблевать на пол собственное сердце.

Сцена 4

Как и несколько недель тому назад, сжимая в руке клочок окровавленной ткани, я снова помчался через лес к Фабрике. Я бежал, прижимая багор к боку, словно копье, ноги сбивали землю в безобразные комья. Когда показалось здание, я понял свою ошибку – я забыл о времени. Народ уже выстраивался в очередь, чтобы посмотреть спектакль: зрители в вечерних нарядах, разговаривающие, смеющиеся и сжимающие в руках бумажные программки. Я присел на корточки, потом выпрямился и помчался вдоль подножия холма, низко опустив голову.

Боковая дверь была не заперта и открылась с ржавым хрустом. Я придержал ее, когда она попыталась захлопнуться за мной, мягко закрыл и спустился в подвал так быстро, что чуть не упал. Пот струился по моему лицу, пока я пробирался сквозь груды мебели, сваленной на полу. Через три мучительных минуты я нашел шкафчики и стол, похожий на козлы. Висячий замок таращился на меня, как огромный глаз. Я оттащил стол в сторону, сдернул замок и рывком распахнул дверцу. Кружка все еще стояла там нетронутая, провинившийся кусок ткани был сунут на дно – ни дать ни взять скомканная салфетка. Я кинул багор в шкафчик, захлопнул дверцу и пинал ее, пока она не закрылась, не обращая внимания на звуки. Замок заскрежетал, скользнув обратно в петлю, и я без колебаний запер его. Отшатнулся, на мгновение задержал на нем взгляд и бросился к выходу. В горячечном, бредовом порыве паника поднималась от подошв ботинок прямо к макушке.

Выскочив из подвала, я пробежал двумя закулисными коридорами: сквозь стены просачивался гул, публика уже собиралась в зале. На сколько минут я опоздал? Я рванул к пересечению коридоров, второкурсники тоже спешили на спектакль, а когда я обгонял их, мне вслед летел их громкий шепот. Кое-кто тыкал в мою сторону пальцем.

Я распахнул дверь в гримерку, и все разом взглянули на меня.

– Где тебя черти носили? – спросил Александр. – Гвендолин вне себя, хочет твою голову на блюде!

– Извините! – ответил я. – Объясню позже. Где мой костюм?

– Ну, мать его, Тимоти надел его, потому что мы не знали, где ты!

Я крутанулся на месте, чтобы найти Тимоти, который обычно играл вездесущего безымянного господина: он действительно был в моем бледно-зеленом костюме и с пьесой в руках.

– Прости, – сказал я. – Прости… дай мне это, Тим.

– Слава богу! – воскликнул он. – А я-то пытался учить твои реплики…

– Ага. Извини, но кое-что случилось…

Я накидывал на себя одежду, как только он снимал ее, сражался с обувью, жилетом, пиджаком. В динамике над головой затрещала и смолкла болтовня публики. Из зала донесся тихий коллективный вздох, и я понял, что включили свет, озарив призрачный и величественный дворец Лира.

– «Казалось мне, что у короля сердце лежит больше к Олбени, чем к герцогу Корнуэльскому». – Кент.

– «Всем нам оно казалось; однако при разделении королевства вышло иначе: каждому доля взвешена так ровно, что ни тот ни другой не сумеет выбрать себе лучшей части». – Глостер.

– «Это ваш сын, милорд?»[97] – Кент.

Я бросил взгляд на Александра, шнуровавшего мои ботинки, пока я боролся с пуговицами жилета.

– Джеймс на сцене? – спросил я.

– Очевидно. – Он дернул шнурки так сильно, что я едва не упал. – Стой смирно, черт бы тебя подрал.

– А Мередит? – спросил я, потянувшись за шейным платком.

– За кулисами, я полагаю.

– То есть она здесь? – уточнил я.

Он поспешно поднялся и принялся продевать мой ремень в шлевки брюк.

– С чего бы ей не быть здесь?

– Не знаю. – Ослабевшими, неловкими пальцами я пытался завязать очередной узел. – Она куда-то ушла во время вечеринки. Ночью.

– Будешь беспокоиться об этом позже. Сейчас не время.

Он застегнул мой ремень слишком туго и схватил со стола перчатки. Я бросил взгляд в зеркало. Волосы у меня были растрепаны, на щеках блестел пот.

– Боже, – сказал Александр. – Ты выглядишь ужасно. Ты что, заболел?

– «…меня

Бросает в лихорадку от напора

Горячих, страстных мыслей!»[98] – выпалил я, не успев одернуть себя.

– Оливер, что…

– Ничего, – сказал я. – Мне пора!

Я выскочил в коридор раньше, чем он успел вновь заговорить. Дверь закрылась, я задержал ладонь на дверной ручке, заставив себя постоять спокойно (пришлось собрать в кулак всю свою волю). Я хотел хотя бы просто отдышаться. Зажмурившись, я вслушивался в собственные вдохи и выдохи, а затем прозвучал голос Мередит, решительный и низкий:

– «Надо придумать что-нибудь, пока еще не поздно»[99].

Последняя строка первой сцены вернула меня к жизни. Я отпустил дверную ручку и направился к кулисам.

Я спотыкался в беспощадной темноте, пока глаза не привыкли к холодному свету рабочей лампы в суфлерском углу. Помощник режиссера заметил меня и зашипел в микрофон гарнитуры:

– Будка? У нас есть живой Эдгар. Нет, настоящий. Выглядит потрепанным, но одет и готов к выходу. – Он прикрыл микрофон ладонью и пробормотал: – Гвендолин открутит тебе яйца, дружище.

И он снова переключился на сцену. Я на мгновение задумался, что он мог сказать, если бы я ответил ему, что Гвендолин волнует меня меньше всего.

На сцене Джеймс заканчивал разговор с графом Глостером. Он повернулся к собеседнику, расправив плечи и склонив голову в знак уважения к отцу.

– «Отжили мы лучшие годы! Идут на нас коварство с несогласием, измена и разрушительные беспорядки! Сыщи изверга, Эдмунд…» – Глостер.

Губы Джеймса дернулись, и я вспомнил, как странно все повторяется с прошлой ночи.

Он низко поклонился Глостеру и смотрел, как тот шагает по усыпанному звездами полу к кулисам. Когда он скрылся из виду, Джеймс, нагло вскинув голову, повернулся – теперь уже к залу.

– «Забавна глупость людская! Чуть случится с нами беда – хоть бы и по нашей собственной вине! – мы тотчас спешим свалить ее на солнце, луну и звезды, как будто мы были бездельниками по закону судьбы, дураками – по небесному велению, ворами от действия сфер, пьяницами – по влиянию планет на существо наше».

Он поднял глаза к «небу», сжал кулак и погрозил звездам. Смех сорвался с его губ и зазвенел в моих ушах, дерзкий и беззастенчивый. Джеймс поднял палец, указывая на одно созвездие из сотни, и заговорил более задумчиво:

– «Нет, думается мне: хотя бы самая целомудренная звезда поглядывала на мое рождение, все-таки остался бы я незаконным сыном».

Он снова рассмеялся, но на этот раз смех был горек. Я переступил с ноги на ногу, и волосы у меня на затылке встали дыбом.

– «Эдгар…» – произнес он.

Теперь он колебался, то ли сомневаясь, что я появлюсь на подмостках, то ли по каким-то иным причинам, – я не знал. И я шагнул в голубое море нашего звездного мира. Джеймс увидел меня, испугался, но тотчас опомнился, прошипев последние слова в сторону зрителей, сидящих в первом ряду.

– «А вот и он, как развязка в старой комедии. Да-да, эти знамения пророчат нам раздоры – какая нелепость!»

– «Как поживаешь, брат Эдмунд? О чем ты так задумался?» – спросил я второй раз за последние восемнадцать часов.

Мы продвигались по тому же самому диалогу, что и прошлой ночью – отрывисто, шаг за шагом. Лицо Джеймса напоминало маску. Он произносил свои реплики хладнокровно, как и всегда, не обращая внимания на мою искаженную физиономию. Дикий гнев грозил разорвать меня пополам всякий раз, как я смотрел на него: мои руки дрожали, когда я выплевывал изо рта слова, которые звучали необычайно жестко и яростно:

– «Верно, какой-нибудь плут наговорил на меня».

Джеймс помедлил и загадочно взглянул на меня. На долю секунды я увидел темное прошлое Эдмунда.

– «Сам я боюсь этого», – неторопливо произнес он, переходя на этот шелковый, убедительный, протяжный говор.

Я забыл свою хореографию и застыл на месте, отвечая плоско и автоматически.

Он снова принялся говорить. Когда он замолчал, я бросил:

– «Когда ж я узнаю что-нибудь?»

Он моргнул, и его уверенность пошатнулась.

– «Положись на меня», – вымолвил он с обезоруживающей серьезностью.

Я уставился на него, ожидая слишком долго, пока он вновь не вынужден был взглянуть сквозь Эдгара и обнаружить меня. Узнавание мелькнуло в его взоре, а вместе с ним – искра страха. Я развернулся, чтобы уйти, и, пока я направлялся к кулисам, услышал, как он заговорил – гораздо тише, опустив первую часть своей реплики:

– «Брат мой прям по сердцу:

Так далека от зла его душа,

Что и предвидеть зла в нем нет уменья.

Над этой глупой честностью нетрудно

Торжествовать. Теперь мне ясно дело».

Его бравада вдруг прозвучала фальшиво. Он знал, что я знаю. На тот момент этого было достаточно.

И пьеса продолжилась – с запинками, но продолжилась.

Сцена 5

Я потратил впустую порядка десяти сцен, ожидая в гримерке Джеймса. Он так и не появился, но я знал, что лучше не искать его сейчас. То противостояние, на которое мы были обречены, не могло ограничиться переходами и дорожками за кулисами. Антракт являлся наилучшим шансом. Когда последняя сцена третьего акта приблизилась к бурной кульминации, я выбрался из кресла и шагнул в коридор, надеясь поймать его раньше, чем он ускользнет.

В коридоре было пусто, тускло горел желтоватый «осенний» свет. Я посмотрел в одну сторону, в другую… и заметил Мередит. Она шла с опущенной головой в противоположном конце коридора. Я, не видевший ее после ночного разговора в саду, застыл как вкопанный. Она напоминала греческую принцессу, одетую в бледно-голубой шифон и вуаль, с зеленой лентой на лбу и свободно ниспадающими на спину локонами. Я пришел в себя и кинулся к ней, не зная, когда в следующий раз застану ее одну или что случится дальше. Звук моих шагов заставил ее поднять голову, и удивление мелькнуло на ее лице прежде, чем я поймал ее и поцеловал так страстно, как только осмелился. Я на мгновение спрятал лицо у нее в волосах, позволил их мягкому аромату наполнить мои легкие, а затем откинулся ровно настолько, чтобы видеть ее глаза.

– А это еще зачем? – спросила она, слегка задыхаясь.

– Ты прекрасна, – сказал я, цепляясь за ткань ее одежды, чтобы удержать рядом.

Она вспыхнула, и меня охватил радостный трепет – неожиданный, необъяснимый, учитывая все остальные обстоятельства этого вечера. Но он быстро погас, как пламя свечи, – задутый сомнением.

– Где ты была прошлой ночью?

Она отвела взгляд.

– Я просто… мне нужно было сходить кое-куда.

– Не понимаю.

– Я расскажу тебе. – Она разгладила рубашку у меня на груди. – Сегодня. Позже.

– Ладно, – ответил я, невольно задаваясь вопросом, когда наступит этот момент. И даже будет ли это «позже». Все казалось неопределенным.

– О’кей, – согласился я.

– Я должна идти.

Она зачесала мне волосы со лба: милый жест приязни – с некоторых пор привычный и всегда желанный. Но я вздрогнул, колени вдруг подогнулись от беспокойства и дурных предчувствий.

– Мередит! – окликнул ее я.

Мередит помедлила: она находилась у двери в женскую гримерку.

– В тот день, на занятии… – Мне не хотелось продолжать, но я не мог остановиться. – Не целуй больше Джеймса так.

Она уставилась на меня в полном недоумении, и черты ее лица стали жестче.

– Кого ревнуешь? – спросила она. – Меня или его?

Ее губы изогнулись, будто она собиралась расплакаться. Затем Мередит распахнула дверь и вошла внутрь.

Когда дверь за ней закрылась, я почувствовал ком в горле. Чего я вообще хотел добиться? Защитить ее, предупредить, что? Я врезал по стене раскрытой ладонью, и руку пронзило болью.

«Позже». Да, надо подождать.

Третий акт подходил к концу. Я слышал в динамиках, как задыхается Колин:

– «Тяжело мне! Прочь уйдем,

Прочь эту тварь слепую! На навоз

Его вы бросьте. Кровь идет, и сильно,

Не вовремя я ранен. Дай мне руку»[100].

Слуги начали спорить, как только Филиппа помогла ему отойти в сторону. Я подошел к левой кулисе и замер в ожидании, прислонившись спиной к стене. Зрители встали, сперва аплодируя слабо, потом – все с большим и большим жаром, потрясенные монологом Глостера.

Второкурсники высыпали из-за кулис и «проплыли» мимо, не заметив меня. Через несколько секунд я увидел Колина и Филиппу. И Джеймса.

Я грубо схватил его за локоть, успел вытащить в коридор и уволок подальше от гримерных. Он даже не успел запротестовать, но отстранился, и я еще крепче схватил его за руку. Я был крупнее, и впервые мне захотелось, чтобы мы оба четко осознавали это.

– Оливер! Что ты делаешь?

– Мы должны поговорить.

– Сейчас? Отпусти, мне больно.

– Да? – Я толкнул очередную дверь.

Первой моей мыслью была погрузочная площадка, но даже если забыть об Александре, часть второкурсников захочет покурить. Я подумал о подвале, но мне не хотелось туда спускаться. Это бы точно смахивало на ловушку.

Джеймс задал мне еще пару вопросов: все – вариации на тему, куда мы идем, но я проигнорировал их, и он замолчал, его пульс под моими пальцами забился быстрее.

Лужайка, находившаяся на изрядном расстоянии от Деллехер-холла, была широкой и ровной – последний открытый участок, после которого склон холма плавно скатывался к деревьям. Я решил, что это место подойдет, поэтому, когда мы с Джеймсом очутились снаружи, я потащил его в ту сторону. На земле еще оставалась пожухлая прошлогодняя трава. Настоящее небо нависло над нашими головами огромным куполом, и театральные зеркала с их мерцающими сценическими огнями показались нелепыми – жалкая человеческая попытка подражания Богу.

Когда мы отошли достаточно далеко и от Деллехер-холла, и от Фабрики и я понял, что нас уже не разглядеть в темноте, а тем более – не расслышать, я отпустил руку Джеймса и оттолкнул его, будто он был заразным. Он споткнулся, удержался на ногах, но нервно оглянулся через плечо на пологий склон холма.

– Оливер, мы на середине спектакля, – сказал он. – Что это значит?

– Я нашел багор. – Внезапно я пожалел о диком, воющем ветре прошлой ночи.

Безмолвие мира под темным куполом неба стало удушающим, невыносимым.

– Я нашел багор, спрятанный в твоем матрасе.

Его лицо в чистом лунном свете было бледным, как кость.

– Я могу объяснить.

– Неужели? – спросил я. – Поскольку я должен открывать четвертый акт, у тебя есть пятнадцать минут. Попробуй убедить меня, что это вовсе не то, что я думаю.

– О боже, – сказал он и отвернулся.

Я рискнул сделать шаг в его сторону.

– Скажи мне, что ты этого не делал, – прошептал я, боясь говорить громче. – Что не убивал Ричарда.

Он закрыл глаза и сглотнул.

– Я не хотел.

В мою грудь будто врезался стальной кулак, выбив воздух из легких. Кровь на миг застыла и загустела: медленно, как морфин, потекла по венам и артериям.

– Джеймс, нет!

Мой голос треснул. Разломился напополам. Не оставив ни звука.

– Клянусь, я не хотел… ты должен понять, – произнес он с отчаянием. – Это был несчастный случай, как мы и предположили.

Теперь он шагнул ко мне, но я попятился, чтобы он не мог дотянуться до меня.

– Просто несчастный случай, – повторил он. – Оливер, прошу!

– Стой там, – прохрипел я, выталкивая слова из глотки. – Не двигайся, не подходи слишком близко. Выкладывай всю правду.

Мир, казалось, замер на оси и балансировал на кончике, готовый рухнуть. Звезды безжалостно сверкали над головой: рассыпанные по небу осколки стекла. Каждый нерв в моем теле превратился в живой провод, сжимающийся от прикосновений промозглого мартовского воздуха. Джеймс был дьявольски бледен, высечен изо льда: не мой друг и даже не человек – нечто иное, хладнокровное, змееподобное.

– После того, как ты ушел наверх с Мередит, с Ричардом что-то случилось, – начал он. – Как тогда, на Хеллоуин, только хуже. Он выбежал из Замка в своей… неудержимой ярости. Ты бы его видел, Оливер! Это смахивало на взрыв сверхновой. – Он покачал головой, на лице проступили страх и благоговение. – Филиппа и Александр попытались поговорить с ним, но добром это не кончилось. Он едва не проломил головой Александра стену, и ребята решили с ним не связываться. А потом он кинулся в сад. Рен и я… мы сидели за столом. Мы и понятия ни о чем не имели, а он появился с таким видом… дескать, он сокрушит все, что встанет у него на пути. Он направился в лес – ума не приложу зачем… и Рен попыталась его остановить.

Он запнулся, зажмурился, наверное, сила воспоминаний была слишком велика, слишком остра, мучительна.

– Боже, Оливер! Ричард схватил ее, и, я клянусь, мне показалось, что он переломает ей все кости. Он швырнул Рен на землю – отбросил почти на другую сторону сада, но она едва помнит это, так сильно она была пьяна. И он умчался в лес, а она лежала и рыдала, рыдала… Это было ужасно. Я поднял ее и уложил в постель. Примерно через час она перестала плакать и начала повторять без конца: «Иди за ним, он что-то с собой сделает». Я послушался.

Не веря своим ушам, я открыл было рот, но он опередил меня:

– Да, я сделал глупость. Знаю, Оливер. Я и тогда все понимал. Но я пошел.

– И увидел его.

Я уже догадался, к чему он клонит. Ссоры. Угрозы. Случайный чересчур сильный удар.

– Нет, – тихо сказал он. – Я шатался в темноте, как идиот, звал его. Я решил, что он наверняка спустился к доку. – Джеймс пожал плечами – так беспомощно и жалко, что я почувствовал, как слегка ослаб узел в моей груди. – Я спустился с холма, но не нашел его. Я добрался до лодочного сарая… хотел убедиться, что он не натворил еще чего-нибудь, не прыгнул в воду… а когда я повернул голову, то увидел его. Он наблюдал за мной. Похоже, он давно следил за мной, как в какой-то плохой игре.

Теперь он почти тараторил, слова, которые он сдерживал четыре месяца, хлынули наружу, набирая скорость, как лавина:

– И я говорю ему, вот ты где, пойдем назад, твоя кузина, Рен, она разбита. И он ответил – можно догадаться что… Он сказал: «Не беспокойся о моей кузине». А я ему: ну и ладно, но все мы, правда, очень расстроены, пойдем в Замок и там разберемся. И он уставился на меня! Боже, Оливер, меня неделями преследовал во сне его взгляд! Это была просто ненависть, но такая огромная… в его глазах сосредоточилась вся злоба, вся ненависть мира, понимаешь? На тебя кто-нибудь когда-нибудь смотрел вот так?

На мгновение им овладел панический ужас, он замер и умолк. Крепко зажмурившись, он продолжил:

– И тогда началось. Он толкал меня… насмехался. – Голос Джеймса поднялся до высокой, нервной ноты, и он потер руки, несколько раз притопнул ногой, как делает человек, когда хочет согреться. – И он не думал прекращать. Я попятился, пытался загородиться от него, но все повторялось, как на Хеллоуин. Он сказал: «Ну же, давай сыграем». Я не проглотил наживку, и тогда стало только хуже. Он подначивал меня: «Почему бы тебе не дать сдачи? Ты боишься испачкать руки, да? Мы поиграем, маленький принц, второй номер, мы повеселимся». А я… я был так напуган. И я пытался, Оливер, правда! Я спросил его еще раз: почему бы тебе не вернуться со мной в Замок и мы поговорим с Рен? Мы и Мередит найдем и все исправим. И затем он взял и… и сказал…

Джеймс опять замолчал, его лицо вспыхнуло уродливо красным, будто ответ Ричарда оказался настолько ужасным, что он не мог произнести его вслух.

– Джеймс, что он сказал?

Он взглянул на меня, запрокинув голову, сжав губы в жесткую, плоскую линию. Его глаза потемнели и засверкали. Он был похож на Ричарда и даже говорил с точно теми же интонациями, когда произнес:

– Почему бы вам с Оливером просто не признать, что вы – пара гомиков, и не оставить моих девочек в покое?

Я уставился на него. В горле саднило, тошнотворный ужас неотвратимо растекался по конечностям. Джеймс опустил голову и, нахмурив свои густые брови, посмотрел на меня исподлобья.

– Поэтому я ответил, – продолжал он своим собственным голосом: – «Я не знаю, кто тебе такое сказал, но Мередит тебе не принадлежит, и уж точно тебе не принадлежит Рен. Упейся до смерти, если хочешь. Я ухожу». Но он не отпускал меня.

– Что это значит? – спросил я.

– Он хотел драться. Я старался как-то отвлечь его, но он схватил меня и швырнул на двери лодочного сарая. Они не очень крепкие и такие старые, что я проломил их и упал на сложенное там барахло. Он снова пошел на меня, а я потянулся к тому, что было под рукой, и это оказался багор.

Губы Джеймса затряслись, он замолчал и прижал ладони к глазам, будто смахивая воспоминание. Все его тело содрогалось от озноба.

– А потом? – спросил я, хотя уже не хотел его спрашивать: я вообще ничего не хотел знать.

– Он рассмеялся, – пролепетал Джеймс, не отнимая ладони от лица.

Я почти услышал низкий, хищный смех Ричарда, разносящийся во тьме.

– Он… он сказал: «Сделай это, сладкий мальчик, маленькая принцесса, я бросаю тебе вызов». И толкнул меня… толкнул к концу причала, повторяя: «Я бросаю тебе вызов, я бросаю тебе вызов, а ты не можешь ничего сделать». И я оглянулся, вода была уже совсем близко, я мог думать лишь о Хеллоуине и о том, что никто не помешает ему утопить меня прямо сейчас. А он заладил: «Сделай это, давай попробуй, я вызываю тебя, я вызываю тебя», – и я…

Ладонь Джеймса скользнула ниже, прикрыв рот. Его глаза блестели в темноте, слезы текли по лицу, бежали по пальцам.

– Я не хотел, – простонал он. – Но я так испугался, и поэтому просто… Но это был несчастный случай, Оливер, я клянусь. Клянусь.

Он съежился, стал еще меньше. Он выглядел беспомощным и совсем напуганным. У меня подкосились ноги: я увидел все так, как оно и произошло в действительности. Дикий, незапланированный удар и болезненная отдача. Удивление. Горячие брызги крови на лице и рубашке. Ричард, как в замедленной сьемке, падающий в воду: его глаза широко и недоуменно распахнуты.

Тошнотворный всплеск, а спустя секунду еще более тошнотворная тишина. Ричард – теперь лишь тело, неодушевленная вещь – плавает в воде лицом вниз. Джеймс бежит по холму к Замку. Быстро прячет багор, не понимая, зачем он тащил его так далеко. Спешит в ванную комнату, чтобы смыть кровь с лица и волос и блюет от ужаса, скручивающего кишки. Я вхожу в ванную. Полусонный, полуодетый. Там он. С колотящимся сердцем, скорчившийся на полу.

Я глядел на него в холодном лунном свете, хрупкого, маленького и несчастного, и тысячи вопросов, которые роились в моей голове всякий раз, как я смотрел на него с Рождества, исчезли, разрешенные одним махом. Неужели я был настолько безрассуден, храбр и глуп, чтобы… любить его? Да.

– О’кей, – только и произнес я, принимая все его признание.

Он дышал сквозь пальцы: натужный, вымученный звук. Посмотрел на меня с недоверием, покачал головой.

– Ладно, – проговорил я. – Это был несчастный случай, самозащита или что там еще. Все будет в порядке.

Я оглянулся на Деллехер-холл. Мною овладело странное спокойствие. Как долго мы отсутствовали на Фабрике?

– Все будет в порядке, – повторил я, хотя знал, что обманываю нас обоих. – Я помогу тебе, мы разберемся с проблемой, но сейчас мы должны вернуться. Нам надо вести себя так, будто ничего не случилось. Мы переживем этот день, а завтра мы подумаем, что делать. Хорошо?

Облегчение, надежда, что-то еще – наконец отогрели его лицо. Он опустил руки вдоль тела.

– Оливер, ты…

– Да, я, – дал я единственно возможный ответ на его вопрос (и не важно, что он там хотел сказать). – Приведи себя в порядок. Идем.

Я развернулся и направился к Деллехер-холлу и Фабрике. Джеймс схватил меня за руку.

– Оливер? – произнес он с вопросительной интонаций и замолчал.

– Все нормально. – Я посмотрел на него.

Похоже, его продолжали терзать сомнения. Ничего, это тоже могло подождать.

– Позже. Мы справимся.

Он кивнул, взгляд его метнулся к моей руке, и я почувствовал, как он сжал мои пальцы.

– Нам пора, Джеймс.

Он последовал за мной. Добежав до театра, мы проскользнули внутрь и разделились, поскольку я направился к кулисам, а он – в туалет, чтобы смыть с лица все улики только что разыгравшейся драмы. В тот краткий миг я действительно верил, что «нормально» или хотя бы нечто подобное еще возможно.

Я вышел на сцену вовремя: занавес как раз поднялся, сердце болезненно раздулось в груди, тело казалось легким и пустым в ослепительно-белом свете звезд.

Сцена 6

Вторая половина спектакля оказалась стремительной, безрассудной. На подмостках я был таким же безумным и рассеянным, каким, наверное, и был Том из Бедлама, но Фредерик и Александр вроде бы заметили перемену, произошедшую во мне. Когда буря четвертого акта утихла, они подозрительно поглядывали на меня.

Вне сцены я с беспокойством ждал своего выхода, притаившись за кулисами, и не отходил оттуда ни на шаг. Во второй сцене четвертого акта Джеймс со змеиной сосредоточенностью наблюдал, как Мередит кружит вокруг него. Его поцелуй смахивал на атаку кобры. Они боролись за господство, но быстро отпрянули друг от друга, в их глазах сверкало что-то похожее на ярость.

В те несколько драгоценных минут, когда нам с Джеймсом не надо было присутствовать на сцене, мы молча стояли рядом. Наши отражения неподвижно распластались на зеркальном полу, ожидая возможности закончить то, что мы начали. Я смотрел на Джеймса в беспомощном оцепенении, онемев от сотни невысказанных слов.

В шестой сцене четвертого акта я принимал участие в поединке с второкурсником, игравшим Освальда. Я быстро расправился с противником и оставил тело там, где обслуга могла незаметно оттащить его назад. Пятый акт открывал Джеймс, руководивший передвижениями армии. Он говорил с несомненной настойчивостью, возможно, столь же отчаянно, как и я, желая отыграть свою роль и вернуться в Башню, где мы могли бы обсудить и распланировать наши дальнейшие действия. Он кратко переговорил с Рен, казалось, не замечая ее, и с холодной апатией проигнорировал Фредерика. Подошел Камило в сопровождении Мередит и Филиппы.

Филиппа гордо выпрямилась, но Мередит выглядела такой виноватой, что я поверил, будто она и впрямь кого-то отравила. Я прятался за кулисами, ожидая очередного выхода и финала.

Филиппа схватила Камило за руку, чтобы не упасть.

– «Мне тяжко, тяжко!»[101]

– «Мой яд хорош; я не ошиблась в яде!» – Мередит, в сторону.

Джеймс – Камило, швыряя перчатку:

– «Вот мой залог, и если в целом свете

Найдется лжец, посмевший называть

Меня изменником, – при трубном звуке

Его и всех других клеветников

Зову сюда я на смертельный бой».

Он повысил голос, чтобы призвать меня из закулисного укрытия. Появились герольды, зазвучали трубы. Филиппа упала в обморок и была унесена со сцены группой второкурсников.

Вестник начал читать:

– «Если кто из рыцарей и знатных людей желает доказать силой оружия, что Эдмунд, называющий себя графом Глостером, есть великий изменник отечеству, тот должен явиться после третьего зова трубы. Противник готов его встретить».

Труба трижды коротко протрубила по приказу Джеймса. Я глубоко вздохнул и вышел на подмостки, держа руку на мече.

– «Знайте все, что имя

Мое погибло, сглодано изменой;

Но благороден я, как мой противник,

И с ним хочу я биться».

– «Кто же он?» – Камило.

Я поднял взгляд на Джеймса.

– «Кто смеет здесь назвать себя Эдмундом

И графом Глостером?»

– «Я – Глостер!

Дальше!»

Я вновь прочел ему литанию о его грехах. Джеймс слушал с живейшим интересом: казалось, он больше никого не видел на сцене. Он ответил мне без своей обычной злобы и высокомерия. Говорил он мягко и глубокомысленно, смиренно признавая собственную ложь.

Я чувствовал на себе взгляды Мередит и Камило и изо всех сил старался игнорировать их.

Джеймс:

– «Здесь кидаю

Тебе в лицо твои я обвиненья,

Зову бездельником, гнушаюсь

Бессильным ядом клеветы твоей

И, взявши меч, вобью я в горло

Назад всю ложь твою!»

Он не произнес последнюю строку, и трубы заревели без его приказа. Мы обнажили клинки, поклонились друг другу, и началась наша последняя схватка. Лезвия вспыхивали и поблескивали под искусственными звездами. Мы двигались порочно, грациозно, согласованно: темп поединка постепенно нарастал. Я начал одерживать верх, нанося больше ударов, чем получал, подталкивая Джеймса к узкому проходу на Мост. Пот блестел на его лбу и в ложбинке меж ключицами, а ноги практически заплетались. Я загнал его к недружелюбной полутьме зрительного зала, и ему уже некуда было отступать. Последний звон стали о сталь эхом отозвался в ушах, и я ткнул клинком ему под мышку. Он на миг вцепился мне в плечо, задохнулся, его оружие со стуком упало на зеркальный пол.

Я выронил клинок, подхватив Джеймса одной рукой под спину, чтобы принять его вес, и взглянул на него, ожидая увидеть в его глазах братскую признательность. Но он уставился мимо меня в полумрак левой кулисы. Я поднял голову: Гвендолин стояла там, на краю круга света, ее лицо ничего не выражало. Детектив Колборн находился рядом с ней, значок на груди блестел в свете оптоволоконных звезд.

Пальцы Джеймса впивались в мою кожу. Я стиснул зубы и опустил его на пол. Мередит уже выводили со сцены. Камило смотрел ей вслед, его лицо туманилось вопросами, когда она поспешила к Гвендолин и Колборну.

– «Нет тебе ответов!» – Мередит.

– «Смотри за ней: она близка к безумью». – Камило.

Последние второкурсники спрятались за кулисами, и я склонился над Джеймсом. Фиолетовое саше, которое мы использовали для бутафорской крови, выглянуло из-за ворота его рубашки, и я осторожно вытащил его, пока мы произносили свои строфы.

– «Все, в чем ты обвинял меня, и много

Еще другого в жизнь мою я сделал», – сказал он.

Он задрожал всем телом, и я положил руку ему на грудь, чтобы придержать его.

– «Оно прошло, и жизнь прошла». – И он судорожно сглотнул.

На губах его появилась усталая улыбка.

– «Но кто ты,

Противник мой счастливый? Если ты

По крови благороден, то тебя

Прощаю я».

Я прижал ладонь к его щеке. Я уже ничего не мог сделать, чтобы успокоить его.

– «Услуга за услугу!

Эдмунд, не ниже я тебя по крови,

А если выше, то еще страшнее

Твоя вина. Я – брат твой!»

Договорив реплику, я бросил взгляд в сторону кулис. Мередит стояла возле Колборна и что-то шептала ему на ухо. Когда она поняла, что я наблюдаю за ней, она замолчала, покачала головой и произнесла одними губами: «Мне жаль».

Я вновь посмотрел на Джеймса, успев мельком взглянуть на публику. Лица зрителей, сидящих в первых рядах, растворялись и исчезали в полутьме.

– «Боги справедливы:

Прошедших дней веселые пороки

Для нас орудья пытки создают».

Джеймс рассмеялся, и я почувствовал, как что-то между легкими раскололось надвое, и маленькая трещина в моем сердце широко раскрылась.

– «Вы правы, о благие силы неба!

Вы правы! Колесо свой полный круг

Свершило – и повержен я». – Он.

Камило продекламировал что-то за нашими спинами, но я едва ли слышал его. Слезы покатились из уголков глаз Джеймса, сбежали по вискам и скрылись в волосах. Моя реплика предназначалась Камило, но я сказал ее Джеймсу:

– «Я знаю

Все это, герцог».

Он пристально смотрел на меня, поднял голову и притянул меня к себе. Это был почти братский поцелуй, но лишь почти. Слишком хрупкий, слишком болезненный. Его губы дрожали, когда он крепко прижал их к моему рту. Шорох прокатился по залу – шепот удивления и замешательства. Мое сердце колотилось, и это было так больно, что я прикусил губу Джеймса, чтобы не задохнуться. Я почувствовал, как у него тоже перехватило дыхание, и снова бережно опустил его на пол. Его голова склонилась к моему колену. Пауза затянулась. Какая бы там ни была у Камило реплика, он забыл ее, поэтому я продолжил:

– «Мой рассказ

Недолог будет; а когда я кончу,

Пускай душа замрет с моим рассказом!»

Я не помнил продолжения. И мне было все равно. Камило оборвал мою речь, возможно, чтобы загладить свою предыдущую оплошность, но говорил он неуверенно. Джеймс безвольно лежал на полу, будто жизнь Эдмунда покинула его, и того, что осталось от него самого, было недостаточно, чтобы двигаться.

– «Нет,

Довольно горьких слов! Нет силы больше

О прежних слышать». – Камило.

Я промолчал. Голос у меня пропал. Второкурсник, сообразив, что никто сейчас не произнесет ни слова, ворвался на сцену и разрушил чары тишины, опустившейся на подмостки.

– «Беда! Спасите!»

Я позволил встрепенувшемуся Камило вступить с ним с диалог. Смерти подсчитывались и учитывались. Джеймс в изнеможении лежал у меня на коленях, глаза его потускнели и снова наполнились слезами. Пришло время уносить его, но никто из нас не двинулся с места, остро осознавая, что ждет нас по ту сторону занавеса. Слуги и герольды робко произносили наши реплики. Вошел Фредерик с мертвой Рен на руках. Он рухнул на пол и, несмотря на все усилия, умер, раздавленный тяжестью горя. Камило закончил пьесу, как мог, – последний бастион нашего рушащегося мира – строфой, которую должен был продекламировать я:

– «Смиримся же пред тяжкою годиной;

Без ропота дадим мы волю сердцу!

Всех больше вынес старец; нам же всем

Не видеть стольких лет и столько горя».

Звезды погасли все разом. Тьма обрушилась на подмостки. Публика начала аплодировать, сначала слабо, потом все уверенней. Я цеплялся за Джеймса, пока вновь не зажегся свет, и помог ему подняться на ноги. Рен и Фредерик встали, как живые мертвецы. Филиппа, Мередит и Александр вышли из-за кулис, боясь поднять головы. Мы чопорно поклонились и стали ждать, когда снова погасят свет – лишь тогда мы гуськом отправились за кулисы. Занавес опускался за нами тяжелым взмахом бархата, заглушая людской гул. Публика еще только приходила в себя после спектакля.

Внезапно за кулисами вспыхнули рабочие софиты. Первокурсники и второкурсники отпрянули от Колборна. Он молчал, его взгляд впился в Джеймса, будто больше никого в мире не существовало.

– Мы не можем притворяться вечно, – наконец произнес он. – Ты готов рассказать мне правду?

Джеймс пошатнулся, открыл рот, чтобы ответить. Но прежде чем он успел издать хоть звук, я шагнул вперед, приняв решение в тот же миг, как оно возникло.

– Да, – ответил я.

Колборн повернулся ко мне, его взгляд был полон гнева, недоверия, замешательства.

– Да, – повторил я. – Я готов.

Сцена 7

Огни и сирены. Ночной воздух, призрачные силуэты. Зрители в своих лучших нарядах, техники в черном и до сих пор не переодевшиеся актеры смотрели, как Уолтон вел меня к автомобилю со знаком полицейского управления Бродуотера на дверцах. Все перешептывались, глазели, показывали пальцами, но я видел лишь пятерых однокурсников: они стояли изогнутой шеренгой, прижавшись друг к другу, будто все тепло покинуло этот мир. Александр выглядел бесконечно печальным, казалось, что у него даже нет сил удивляться. Во взгляде Филиппы застыло недоумение и непонимание. У Рен – пустота. В глазах Мередит мелькало что-то неистовое, чего я не мог описать словами. А на лице Джеймса было написано отчаяние.

Ричард стоял рядом с ними, невидимый для всех, кроме меня. Он торжествовал. Я посмотрел на наручники, блестевшие на моих запястьях, и сел на потрескавшееся кожаное сиденье автомобиля. Колборн захлопнул дверцу, и в тесной, тихой темноте я – в который раз за эту ночь – изо всех сил постарался не задохнуться.

Следующие сорок восемь часов я провел в полицейском участке, стискивая в руке крошечный пластиковый стаканчик с теплой водой и отвечая на вопросы Колборна, Уолтона и двух других детективов, имена которых я забыл, едва успев услышать. Я рассказал историю так, как ее мне поведал Джеймс, внеся необходимые коррективы. Ричард, разъяренный нашим с Мередит предательством. Я, замахнувшийся на него багром в приступе ревнивого страха.

«Короля Лира» в Деллехере отменили.

Изучив карту, которую я нарисовал на обороте блокнота Уолтона, Колборн спустился в подвал. Компанию ему составили пятеро полицейских с фонариками, ломом и болторезом. Они вскрыли шкафчик. Чертовы улики, покрытые отпечатками моих пальцев.

– Теперь пора позвонить твоему адвокату, – холодно сказал Колборн.

Конечно, у меня не было адвоката, поэтому он предоставил того, кого положено: нервную молодую женщину, недавнюю выпускницу Юридической школы Джона Маршалла. Вопрос о том, убийство ли это или несчастный случай, даже не стоял на повестке дня. Нужно было просто определить степень преступления. «Наш лучший шанс, – объяснила она, – отстаивать непредумышленное убийство, а не убийство второй степени». Я кивнул, не возражая. Я отказался от положенного мне звонка семье. Не с ними мне бы хотелось поговорить. К утру понедельника мне сообщили о моем новом статусе досудебного заключенного, но в тюрьму штата отправили не сразу. Я остался в Бродуотере, поскольку Колборн заявил, что, если меня переведут в переполненное народом заведение, я вряд ли дотяну до суда. Но мне казалось, что он нарочно медлит. Даже после того, как я отдал Колборну собственноручно написанное признание, я мог поклясться, что он не верит мне. В конце концов, он явился на Фабрику, рассчитывая арестовать Джеймса, действуя согласно информации «из анонимного источника», которым, как я предполагал, была Мередит.

Вероятно, именно поэтому он и позволил мне принимать некоторое количество посетителей. Филиппа и Александр стали первыми. Они сидели бок о бок на скамье по другую сторону решетки.

– Боже мой, Оливер! – воскликнул Александр, увидев меня. – Какого черта ты тут делаешь?

– Я?.. Жду.

– Я спрашивал не о том.

– Мы говорили с твоим адвокатом, – перебила его Филиппа. – Она попросила меня выступить в роли свидетеля.

– Но не меня, – добавил Александр с легкой печальной усмешкой. – Проблемы с наркотиками.

Я взглянул на Филиппу.

– Сделаешь это, Пип?

Она крепко сцепила руки.

– Не знаю. Я еще не простила тебя.

Я пробежал пальцем по решетке между нами.

– Прости сейчас, – пробормотал я.

– Ты ведь себе этого даже не представляешь, да? Того, что ты натворил.

Она покачала головой, глядя на меня жестко и зло. Когда она вновь заговорила, ее голос звучал напряженно:

– Мой отец сидит в тюрьме с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Они сожрут тебя заживо.

Я не мог смотреть на нее и отвернулся.

– Почему? – тихо спросил Александр. – Почему ты сделал это?

Он, конечно, спрашивал не о том, почему я убил Ричарда. Я заерзал на стуле, раздумывая над вопросом.

– Это как «Ромео и Джульетта», – ответил я.

Филиппа нетерпеливо фыркнула.

– Ты о чем?

– «Ромео и Джульетта», – повторил я и рискнул взглянуть на них обоих.

Александр откинулся на спинку скамьи и смотрел на меня усталым, безнадежным взглядом. Я пожал плечами.

– Вы бы изменили финал, если б могли? Что, если Бенволио выйдет на сцену и скажет: «Я убил Тибальта»?

Филиппа понуро провела рукой по волосам.

– Ты дурак, Оливер, – заявила она.

С этим я не мог поспорить.

Время от времени они меня навещали. Чтобы просто поговорить. Рассказать о Деллехере и о том, что мою семью ввели в курс дела. Филиппа была единственной, у кого хватило смелости позвонить моим родителям и сообщить все моей матери.

Хотел бы я быть настолько храбрым.

Как я и предполагал, ни отец, ни Кэролайн даже не откликнулись. Однажды утром Колборн обнаружил у здания полицейского участка Лию: она рыдала и швыряла камни в стену. Глубокой ночью (как и я несколько месяцев тому назад) она сбежала из Огайо. Колборн привел ее ко мне, но она ничего не говорила. Только сидела на скамье, смотрела на меня и кусала нижнюю губу. Я потратил весь день на бесполезные извинения, а вечером Колборн посадил ее на автобус, идущий в Чикаго. Уолтон, уверял он меня, позвонил моим перепуганным родителям и попытался успокоить их.

Я не видел Мередит до суда и слышал о ней только от Александра, Филиппы и адвоката. Мне следовало бы отчаянно искать возможности объясниться, но что я мог сказать? К тому моменту у нее уже был ответ на последний заданный мне вопрос. Однако я часто вспоминал о ней. Чаще, чем о Фредерике, или Гвендолин, или Колине, или декане Холиншеде, или Рен (о ней я вообще не мог думать).

Конечно, единственным, кого я действительно хотел видеть, был Джеймс.

Он пришел, когда тянулась вторая неделя моего заключения. Я ждал его визита раньше, но, если верить Александру, лишь на десятый день он смог заставить себя подняться на ноги.

Когда он навестил меня, я дремал, вытянувшись на узкой койке, застывший в непрекращающемся оцепенении, которое тянулось с антракта «Лира». Я почувствовал, что вне камеры кто-то есть, и привстал, опершись на локти.

Джеймс сидел не на скамье, а на полу перед решеткой. Он был бледен и нереален, словно сшитый из обрывков света, воспоминаний и иллюзий – как лоскутная кукла. Я соскользнул с койки, но вдруг почувствовал внезапную слабость и тоже сел на пол. Серо-золотистые глаза его поблекли от жгучих слез.

– Оливер, – начал он. – Я не могу позволить тебе вот так поступить. Я не приходил сюда раньше, потому что не знал, что делать.

– Не надо, Джеймс, – быстро ответил я.

Ведь я тоже сыграл свою роль, правда? Я последовал за Мередит, не подумав о том, что может случиться, когда Ричарду станет все известно. Первая трагическая ошибка была моей, и я не хотел оправданий.

– Прошу, Джеймс, – сказал я. – Не отменяй того, что я сделал.

Его голос звучал хрипло и резко.

– Оливер, я не понимаю, – сказал он. – Почему?

– Тебе прекрасно известно почему, – ответил я.

Мне уже надоело притворяться.

Вряд ли он простил меня. Он навещал меня: сперва каждый день, затем – каждую неделю, потом прошел месяц, два… Всякий раз, приходя, он просил позволить ему все исправить. Я всегда отказывался, и он всегда принимал мой отказ чуть жестче.

Последний раз он пришел ко мне через шесть лет после вынесения приговора и спустя шесть месяцев с момента нашего последнего свидания. Он выглядел постаревшим, больным, измученным, и его голос был тихим и слабым, когда он проговорил: «Оливер, я умоляю тебя. Я не могу так больше».

Когда я вновь отказался, он склонил голову над моей рукой, лежащей на столе, поцеловал кончики моих пальцев и ушел, не проронив ни слова.

С тех пор я его больше не видел.

Суд в далеком от Деллехера городе, куда еще не докатился шум прессы, был милосердно коротким. Филиппу, Джеймса и Александра вызвали для дачи показаний, и я услышал знакомую версию (разбавленную некоторыми неизбежными дополнительными признаниями), которую мы придумали прошлогодним ноябрьским утром, когда обнаружили тело Ричарда. Мередит отказалась сказать что-либо в мою защиту или против меня, но в принципе этого и не требовалось: показаний других было и так достаточно. Однако она присутствовала на всех заседаниях и сидела в центре зала. Когда я осмеливался смотреть на нее, она сверлила меня безжалостным взглядом, и с каждым разом моя решимость ослабевала.

В зале находились и те, на кого я избегал смотреть. Родители Рен и Ричарда. Моя младшая сестра и мать, отстраненные и заплаканные. Когда пришло время для последнего слова обвиняемого, я безо всяких эмоций просто зачитал вслух письменное признание. По-моему, все ждали покаянных извинений, но мне нечего было дать им, поэтому я добавил лишь:

– «А эта тварь, рожденная во тьме,

Принадлежит, я признаюсь вам, мне»[102].

Присяжные согласились с непредумышленным убийством, поскольку некоторые из них, как Колборн, вообще не верили в мою виновность.

Автобус увез меня на несколько миль вглубь штата. Я сдал одежду и личные вещи и начал отбывать десятилетнюю епитимью в тот же день, как закончился учебный год в Деллехере.

Колборн поговорил со мной напоследок.

– А ведь еще не поздно, – сказал он. – Возможно, есть другая версия, которую ты бы хотел мне рассказать.

Мне захотелось отблагодарить Колборна за его отношение ко мне.

– «Я сам честен до известной степени, но и при этом должен обвинить себя во многом таком, что, когда об этом подумаю, то невольно прихожу к мысли, что лучше было бы мне не родиться вовсе на свет! Я горд, мстителен, честолюбив! В голове моей дурных мыслей больше, чем слов, для того чтобы их выразить, больше, чем воображения, для того чтобы дать им форму, или времени, чтобы их выполнить! Для чего бы, казалось, таким негодяям, как я, существовать на белом свете? Мы все негодяи отъявленные! Не верь ни одному из нас!»[103] – ответил я.

Эпилог

В конце своего рассказа я чувствую себя обессиленно, будто последние несколько часов я не просто говорил, но истекал кровью.

– «Что знаешь – знай, а свой допрос оставь;

Я не промолвлю больше ни полслова»[104].

Я отворачиваюсь от окна Башни и избегаю взгляда Колборна, когда прохожу мимо него к двери. Я иду вниз по лестнице, в почтительном молчании он спускается следом за мной. Я направляюсь в библиотеку. Филиппа сидит на диване с раскрытым томиком «Зимней сказки» на коленях. Эту же пьесу она читала десять сентябрей назад. Она поднимает взгляд, и угасающий вечерний свет падает на линзы ее очков.

У меня на сердце становится немного легче.

– «Уж скоро утро. По всему я вижу —

Горите вы желаньем разузнать

Подробней все, что приключилось»[105]. – Филиппа.

Колборн вздыхает.

– Я не могу требовать от Оливера большего. Он подтвердил несколько давних моих подозрений.

– Вероятно, тебе будет спокойнее, если в твоей голове станет на одну тайну меньше?

– Если честно, не знаю. Я думал, что если как-то закрыть вопрос, то я действительно успокоюсь, но теперь я в этом не слишком уверен.

Я пересекаю комнату и смотрю на черную отметину на ковре. След от того пожара. Теперь, когда я выложил Колборну все, мне становится неуютно. У меня, похоже, не осталось ничего своего, даже секретов.

Колборн окликает меня, и я поворачиваюсь к нему и Филиппе.

– Оливер, как ты отнесешься к еще одному вопросу? – Колборн.

– Можешь спрашивать, но я не обещаю ответа. – Я.

– Справедливо. – Он бросает взгляд на Филиппу и опять смотрит на меня. – Мне интересно, что ты будешь делать дальше?

Это же очевидно, и я удивлен, почему Колборн до сих пор ничего не сообразил. Несколько секунд я размышляю, желая сохранить хоть что-то для себя. Но затем Филиппа перехватывает мой взгляд, и я понимаю, что и ей любопытно. Но ей давно следовало догадаться. Куда делось ее чутье?

– Ну… я не очень часто думаю о будущем, – отвечаю я. – Не стану винить семью, если родные не пожелают со мной встречаться. Но больше всего… и вы должны это знать – больше чего бы то ни было я хочу одного – увидеть Джеймса.

Что-то странное происходит после моего очередного признания. На их лицах нет ни ожидаемого разочарования, ни недоверия.

Колборн поворачивается к Филиппе, широко распахнув встревоженные глаза. Она выпрямляется на диване и поднимает руку, призывая его к молчанию.

– Пип? – спрашиваю я. – В чем дело?

Она встает, разглаживая невидимые складки на джинсах.

– Оливер, есть нечто, о чем я тебе не сообщила.

Ее ресницы трепещут, как будто она пытается сдержать слезы. Я сглатываю и пытаюсь не выбежать из комнаты, заткнув уши руками. Нет, я лучше постою здесь. И я остаюсь на месте, прикованный страхом того, что неведение будет еще хуже.

– Я боялась, что, если я скажу тебе, пока ты еще там, ты никогда не захочешь выйти на свободу. Поэтому я ждала.

– Скажи мне сейчас, Филиппа.

– Оливер, – говорит она, и ее голос звучит как отдаленное эхо. – Мне так жаль. Джеймс умер.

Земля уходит у меня из-под ног. Рука слепо нащупывает книжный стеллаж, чтобы ухватиться за что-нибудь. Я смотрю на подпалину на ковре, пытаюсь прислушиваться к биению собственного сердца, но не слышу его ударов.

– Когда? – выдавливаю я.

– Четыре года назад, Оливер, – тихо отвечает она.

Колборн склоняет голову, его щеки и шея горят. Почему? Стыдно ли ему, что он вытянул из меня всю историю, когда он знал про Джеймса, а я – нет?

– Как это случилось? – спрашиваю я.

– Постепенно. Вина, Оливер, – отвечает она с горечью и тоской. – Вина убивала его. Почему он прекратил тебя навещать?

Я не сочувствую ей. Сочувствию нет места. Как нет места и гневу. Есть только катастрофическое ощущение потери. Меня ограбили, и вор не оставил ничего, чем я мог бы утешиться. Филиппа продолжает говорить, но я едва ли слышу ее.

– Ты ведь помнишь, каким он был. Если мы чувствовали все в двойном объеме, то он умножал еще на два. Он сломался, и все было кончено.

– Что он сделал? – требовательно спрашиваю я.

– Утонул, – произносит она. – Утопился. Боже, Оливер, прости. Я хотела рассказать тебе, правда, но боялась того, что ты можешь сделать. Мне жаль.

По тому, как ломается ее голос, я могу ручаться, что сейчас она боится не меньше.

– Мне жаль, – опять повторяет она.

Это я жалок. Ограблен. Отчаяние пронзает меня насквозь, и рана зияет так широко, что может целиком поглотить мое сердце.

– Итак, – начинаю я, когда нахожу в себе силы заговорить. – Теперь я знаю.

Я умолкаю и не произношу ни единого слова, пока – гораздо позже – не наступает момент прощания с Колборном.

День определенно близится к концу, пока мы идем к Деллехер-холлу через лес. Наступает ночь, и она запечатывает нас в мире тьмы. Этой ночью нет звезд.

– Оливер, – говорит Колборн, когда я собираюсь открыть дверцу машины Филиппы со стороны пассажирского сиденья. – Мне жаль, что все так получилось.

– Я тоже много о чем сожалею.

– Если я могу что-то для тебя сделать, Оливер… Ты меня найдешь, если что…

Он пристально смотрит на меня, и только теперь я понимаю, что изменилось. Услышав мою исповедь, Колборн наконец простил меня. Он протягивает мне руку, и я пожимаю ее. Мы встряхиваем ладони и расходимся – каждый своей дорогой.

– Я отвезу тебя куда захочешь, Оливер, – подает голос Филиппа. – Если ты обещаешь, что мне больше не придется беспокоиться.

– Не придется. Ты уже на всю оставшуюся жизнь набеспокоилась, верно?

– Лет на десять вперед.

Я прислоняюсь к автомобилю, и мы с Филиппой долго стоим, глядя на особняк. На нас свысока взирает герб Деллехера во всем своем величии и нелепости. «Шипы остры, как звезды».

– Как Фредерик и Гвендолин? – спрашиваю я. – Я забыл спросить.

– У Гвендолин все по-прежнему, – отвечает она с тенью усмешки, которая пропадает столь же быстро, как и появляется. – Но она держит некоторую дистанцию со студентами. Боится сближаться.

Я киваю, уставившись себе под ноги.

– А Фредерик?

– А вот он держится подальше от театра, – печально произносит она. – Но продолжает читать лекции: блестяще, как и раньше, но уже не так бодро. Преподавание отнимает у него много сил. У всех нас. – Она пожимает плечами. – Но они бы не взяли меня режиссером, если бы всего этого не случилось, так что, я полагаю, ситуация не слишком плохая.

– Не слишком, – эхом повторяю я. – А Камило?

Не представляю, когда у них завязался роман, но, наверное, после Дня благодарения на четвертом курсе. Как же рассеянны мы были, что ничего не замечали.

Она улыбается мне слегка виновато.

– Он совсем не изменился. Спрашивает о тебе примерно каждые две недели.

В последующей короткой паузе я почти прощаю ее. Каждые две недели.

– Ты выйдешь за него? – спрашиваю я, отчаянно цепляясь за другую тему для разговора. – Вы ведь долго встречаетесь.

– Трудно сказать, – отвечает она. – А ты приедешь ради такого случая?

– Если Холиншед одобрит.

Это не настолько твердое обещание, какое бы ей хотелось услышать. Но другого она не получит. Джеймс умер, и сейчас я ни в чем не уверен.

Мы еще немного стоим бок о бок, не говоря ни слова.

– Поздно, – наконец говорит она. – Куда тебя отвезти? Имей в виду, ты можешь остаться с нами.

– Нет, спасибо, Пип. Подбрось меня до автобусной остановки.

Мы садимся в машину и едем в молчании.

Я десять лет не был в Чикаго. Я никогда толком не знал этот город, и требуется несколько больше времени, чем я рассчитывал, чтобы найти нужный адрес, который Филиппа неохотно черканула на клочке бумаги.

Вот и скромный, но элегантный особняк: умей он говорить, он бы непрестанно бормотал о деньгах, успехе и о том, чтобы его хозяев не беспокоили. Прежде чем постучаться, я долго стою на тротуаре, глядя вроде бы в окно спальни, где горит рассеянный белый свет.

Прошло семь лет с тех пор, как я видел ее в последний раз: тогда она навестила меня и сказала, что мне никого не обмануть. По крайней мере – не ее.

– И насчет того обрывка от рубашки, который ты спрятал в шкафчике… В ту ночь на тебе была точно другая рубашка, – сказала она тогда. – Мне следовало бы вспомнить это раньше.

Я вздыхаю как можно глубже (все равно кажется, что в легких не хватает воздуха) и стучу. Уже поздно, но она не спит. Пока я жду ее в темноте теплой летней ночи, я невольно задаюсь вопросом, предупредила ли ее Филиппа.

Когда она открывает дверь, глаза у нее на мокром месте. Она моргает и с размаху дает мне пощечину. Удар болезненный, и я принимаю его без протестов. Я заслуживаю худшего. Она удовлетворенно вздыхает, а затем широко открывает дверь, чтобы я мог войти.

Мередит так же идеальна, как мне помнится. Правда, ее волосы немного короче, и она носит чуть более свободную одежду.

Она разливает вино по бокалам, но мы не пьем. Мы сидим в гостиной: она – в кресле, а я – на диване. Мы беседуем уже несколько часов подряд. Хотим наверстать упущенное десятилетие неоговоренных вопросов.

– Мне жаль, – говорю я, когда наступает пауза, достаточно длинная для того, чтобы набраться храбрости. – Я не имею права спрашивать, но… то, что случилось между тобой и Джеймсом в классе Гвендолин, это когда-нибудь повторялось… за сценой?

Она кивает, не глядя на меня.

– Однажды. Сразу после того случая. Он выскочил из аудитории, я тоже, мы думали, что разойдемся в разные стороны, но затем я вошла в музыкальный класс. И вдруг наткнулась на него. Я бросилась к выходу, но он схватил меня, и мы просто…

Она умолкает. Продолжение их истории проносится в моей голове, словно нарезка кадров из фильма ужасов, всплывающая перед внутренним взором всякий раз, как закрываешь глаза.

Она. Он.

– Не знаю, что заставило нас поступить подобным образом. Я должна была понять, что между вами что-то есть, и понять не только это… Ведь он вдобавок ловко обвел тебя вокруг пальца… Но тогда я ничего не могла с собой поделать, хотя все закончилось, едва начавшись, – продолжает она. – Мы услышали чьи-то шаги и вроде как опомнились. Затем мы просто стояли в классе, и он спросил: «О чем ты думаешь?» Я ответила: «О том же, о чем и ты». Нам даже не нужно было называть твое имя.

Она хмурится, глядя в красное озерцо вина в своем бокале.

– Это был всего лишь поцелуй, но, боже, как мне стало больно, – добавляет она.

– Знаю, – отвечаю я без обиды.

Кто из нас мог бы считать себя меньшим грешником? Мы оказались мягкими и податливыми, как глина, и замешательство слепило из нас шедевр.

– Я подумала, что все кончено, – напряженно и неуверенно объясняет она. – Но в ночь вечеринки «Лира»… я поправляла макияж в ванной комнате. И вдруг почувствовала чью-то руку на талии и засмеялась, потому что решила сперва, что это ты. Но потом я увидела его – пьяного. Он говорил как сумасшедший. Я оттолкнула его и спросила: «Джеймс, что с тобой?» Он ответил: «Ты не поверишь, если я скажу». Он снова схватил меня, но жестко. Он причинил мне боль. «Ты – единственная, кто мог бы поверить, но к чему спорить? Что сделано, то сделано, и правосудие справедливо к нам обоим». Я так испугалась. Он был… не в себе. И тогда я поняла. Я вырвалась, но с трудом. Выбежала из Замка и направилась прямо к Колборну. И я хотела предупредить тебя, тогда… в коридоре, но боялась, что ты натворишь глупостей, поможешь ему сбежать в антракте. Вот так…

Ее голос затихает, она крутит бокал с вином, и я замечаю, что ее рука дрожит.

– Мередит, мне жаль, – говорю я. – Прости. Меня не волновало, что будет со мной, но мне следовало подумать о том, что будет с тобой.

Она бормочет, не поднимая головы:

– Есть одна вещь, которую я хочу узнать. Сейчас, Оливер.

– Все что угодно. – Я обязан ей ответить.

– Мы. Ты и я. Было в этом что-то настоящее или ты использовал нас обоих как прикрытие?.. Ты разыграл такую карту, чтобы избавить Джеймса от тюрьмы?

Она смотрит на меня своими темно-зелеными глазами, и мне становится дурно.

– Боже, Мередит, нет! Я и понятия не имел! Ты была настоящей. Иногда мне казалось, что, кроме тебя, в мире вообще нет ничего настоящего.

Она кивает, возможно, пытаясь поверить мне. Наступает тишина. Я чувствую, что она хочет задать мне последний вопрос, но колеблется. Она снова морщит лоб.

– Оливер, ты был влюблен в него? – говорит она.

Моя собственная пустота почти душит меня.

– Да, – признаюсь я.

После всего того времени, которое мы с Джеймсом провели вместе, когда нас швыряло из крайности в крайность, – после всплесков радости, сменяемой гневом и отчаянием… неужели влюбленность могла показаться кому-то (и мне самому) – странной?

Теперь я не удивляюсь, не смущаюсь и не стыжусь своих чувств.

– Да, был.

Но я не договариваю. Истина заключается в том, что я до сих пор влюблен в Джеймса. Но Мередит не спрашивала об этом.

– Да, конечно. – Она устало вздыхает. – Я знала и тогда, но притворялась, что вообще ни о чем не догадываюсь.

– Как и я. Как и он. Мне жаль, – повторяю я.

Тут больше нечего сказать.

– Что за бардак мы устроили. – Она качает головой и смотрит в темное окно. – Но мне тоже жаль. Его.

Говорить об этом вслух слишком больно. У меня сводит челюсти. Горло саднит. Я открываю рот, чтобы ответить, но издаю лишь придушенный всхлип, и горе, которое сдерживал недавний шок, обрушивается на меня, как приливная волна. Я наклоняюсь вперед, хватаюсь за голову, и за невозможно короткий момент заливаю ладони слезами. Мередит вскакивает с кресла и опрокидывает бокал на пол, но не обращает внимания на звон бьющегося стекла. Она повторяет мое имя и дюжину других слов, которые я едва слышу. Я задыхаюсь и хриплю, извергая страдания, будто яд. Мередит отводит мои руки от лица, сыплет отчаянными, пустыми утешениями, и сцена настолько знакома – только наши роли поменялись местами – что к моим надтреснутым всхлипам примешается надрывный смех.

Ничто не изматывает так, как тоска. Спустя четверть часа я совершенно измучен, мои конечности ослабли и дрожат, лицо горячее и липкое от слез. Я лежу на полу, не помня, как очутился там, а Мередит сидит, баюкая мою голову, будто она – нечто хрупкое, что может разбиться в любой момент. После того, как я молчу еще четверть часа, она помогает мне подняться на ноги и ведет в постель.

Мы лежим бок о бок в серо-голубом полумраке. Я могу думать лишь о Макбете (в моем воображении у него лицо Джеймса), и он кричит: «„Не спи! Макбет зарезал сон!..“»[106] О, бальзам израненных умов. Я отчаянно хочу спать, но даже не надеюсь, что смогу сделать это.

Но я проваливаюсь в сон и пробуждаюсь утром. Я моргаю опухшими веками, когда солнце встает и его лучи заливают широкий эркер.

Мередит ночью перевернулась на другой бок, она лежит с распущенными волосами, прижавшись щекой к моему плечу. Ее глаза закрыты.

Хотя мы ни разу не говорим об этом, я остаюсь жить у Мередит на неопределенный срок. Это получилось само собой. В ее профессиональной жизни нет отбоя от разных людей, но в ее личной жизни царит одиночество: она проводит в особняке долгие вечера, заполненные книгами, стихами и вином. Неделю мы разыгрываем Рождество в Нью-Йорке, но весьма осторожно. Я сижу на диване с кружкой чая у локтя и книгой на коленях: иногда я читаю или просто смотрю перед собой.

Она садится напротив меня, затем рядом со мной. Кладет голову мне на колени, и я пробегаю пальцами по ее волосам.

Звонит Александр, и мы по очереди говорим с ним. Мы хотим встретиться и выпить в следующем месяце, когда он будет в городе играть Калибана, на сей раз – на берегу озера Мичиган. Я не надеюсь, что получу через него весточку от Рен, и в разговоре мы не упоминаем Джеймса. Я знаю, что бы ни случилось, мы уже никогда не заговорим о нем.

Потом звонит Филиппа. Мередит передает мне трубку.

Пип сообщает, что для меня есть какая-то почта. Пару дней спустя письмо приходит: простой коричневый конверт с меньшим белым, который лежит внутри. Я вижу почерк Джеймса на втором конверте, и у меня замирает сердце. Я прячу его под диванную подушку и решаю открыть, когда Мередит улетит в Лос-Анджелес на съемки.

В день отъезда она кладет на прикроватную тумбочку недавно сделанную копию ключа от дома, целует меня и оставляет досыпать в нашей – как я, вероятно, преждевременно считаю – кровати.

Когда я вновь просыпаюсь, то беру письмо Джеймса. Теперь мне известно гораздо больше о том, что произошло. Он выехал из маленькой квартирки, которую снимал неподалеку от Беркли, на север и утонул в ледяных зимних водах, омывающих остров Сан-Хуан. В машине, брошенной у парома на пристани, он оставил ключи, пустой пузырек из-под «Ксанакса» и два почти идентичных конверта. В первом (без адреса и незапечатанном) была краткая рукописная прощальная записка, но никаких объяснений или признаний. По крайней мере, он уважал мою последнюю просьбу.

Второй оказался запечатан, на лицевой стороне было только одно слово: «Оливер».

Я открываю конверт неловкими пальцами. Двенадцать стихотворных строк протянуты по центру страницы. Это почерк Джеймса, но очень неровный, как будто он писал в спешке, а в ручке заканчивались чернила. Я узнаю текст – бессвязный, мозаичный монолог, составленный из реплик Перикла.

«Я и сам

Готов был покориться, как мне это

Велит моя природа. Ветер бросил

Меня на груду скал…

Я уж забыл, чем был в иное время;

Нужда мне шепчет то, что я теперь

Бедняк, убитый холодом, в чьих жилах

Едва довольно сил, чтобы молить

О помощи; – и если в ней вы мне

Откажете – молю по крайней мере

Вас, как людей, я из любви к добру

Меня хоть схоронить, когда умру»[107].

Я перечитываю его трижды, удивляясь, почему он выбрал отрывок из «Перикла», чтобы проститься со мной. Я прекрасно осознаю свою отчаянную потребность найти послание, заключенное в этом безумии, и когда оно начинает обретать форму, мои сомнения только возрастают. Я боюсь на что-то надеяться. Но смысл текста невозможно игнорировать, он слишком мощный и образный, чтобы такой знаток, как Джеймс, попросту его не заметил.

Когда бездействие становится невыносимым, я бегу вверх по лестнице в кабинет, в голове проносятся последние слова Перикла… вернее, лишь одно-единственное: «помощь».

Компьютер на столе оживает, едва я касаюсь мыши, и через несколько томительных секунд я захожу в интернет, ища все, что только можно, о смерти Джеймса Фэрроу в середине унылой зимы две тысячи четвертого года. Я проглатываю пять, шесть, десять старых – почти одинаковых статей. Он утопился тридцать первого декабря, и, хотя местные власти целыми днями прочесывали дно на мили вокруг, его тело так и не было найдено.

Exeunt omnes[108].

Примечания

1

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

2

Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта» (Пер. А. Соколовского).

3

Вильям Шекспир. «Ричард III» (Пер. А. Соколовского).

4

Вильям Шекспир. «Гамлет» (Пер. А. Соколовского).

5

Вильям Шекспир. «Сонет 27» (Пер. Н. Гербеля).

6

«Так всегда тиранам» (лат. крылатая фраза, сокращение от «Так всегда приношу смерть тиранам»).

7

Очень смешно (франц.).

8

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

9

Там же.

10

Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта» (Пер. А. Григорьева).

11

Вильям Шекспир. «Перикл, князь Тирский» (Пер. А. Соколовского).

12

Вильям Шекспир. «Король Ричард II» (Пер. А. Соколовского).

13

Вильям Шекспир. «Комедия ошибок» (Пер. П. Вейнберга).

14

Вильям Шекспир. «Король Генрих V» (Пер. А. Соколовского).

15

Вильям Шекспир. «Венецианский купец» (Пер. А. Соколовского).

16

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

17

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

18

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

19

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

20

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета).

21

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

22

Вильям Шекспир. «Как вам это понравится» (Пер. П. Вейнберга).

23

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета).

24

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета).

25

Вильям Шекспир. «Мера за меру» (Пер. А. Соколовского).

26

Вильям Шекспир. «Макбет» (Пер. А. Соколовского) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

27

Вильям Шекспир. «Макбет» (Пер. А. Соколовского).

28

Вильям Шекспир. «Как вам это понравится» (Пер. П. Вейнберга).

29

Вильям Шекспир. «Макбет» (Пер. А. Соколовского).

30

Вильям Шекспир. «Макбет». (Пер. А. Соколовского).

31

Вильям Шекспир. «Сон в летнюю ночь» (Пер. А. Григорьева). (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

32

У А. Григорьева «Эрмия».

33

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

34

Вильям Шекспир. «Макбет» (Пер. А. Соколовского).

35

Вильям Шекспир. «Зимняя сказка» (Пер. А. Соколовского).

36

Вильям Шекспир. «Буря» (Пер. Н. Сатина).

37

Вильям Шекспир. «Король Генрих IV» (Пер. П. Каншина).

38

Вильям Шекспир. «Цезарь» (Пер. А. Фета) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

39

Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта» (Пер. А. Соколовского).

40

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета).

41

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

42

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета).

43

Вильям Шекспир. «Король Генрих VI» (Пер. А. Соколовского).

44

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

45

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета).

46

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

47

И ты, Брут? (лат.).

48

Вильям Шекспир. «Отелло» (Пер. А. Соколовского).

49

Вильям Шекспир. «Цимбелин» (Пер. В. Шершеневича).

50

Вильям Шекспир. «Сон в летнюю ночь» (Пер. А. Григорьева).

51

Вильям Шекспир. «Два веронца» (Пер. А. Соколовского).

52

Вильям Шекспир. «Цимбелин» (Пер. В. Шершеневича).

53

Вильям Шекспир. «Король Генрих VIII» (Пер. А. Соколовского).

54

Вильям Шекспир. «Как вам это понравится» (Пер. П. Вейнберга).

55

Вильям Шекспир. «Макбет» (Пер. А. Соколовского).

56

Вильям Шекспир. «Король Генрих IV» (Пер. А. Соколовского).

57

Ария для сопрано из второго действия оперы Джакомо Пуччини «Тоска».

58

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь» (Пер. А. Фета).

59

Вильям Шекспир. «Король Генрих VI» (Пер. А. Соколовского) (Декан меняет имя «Генрих» на «Ричард»).

60

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

61

Вильям Шекспир. «Двенадцатая ночь» (Пер. А. Кронеберга).

62

Вильям Шекспир. «Как вам это понравится» (Пер. П. Вейнберга).

63

Вильям Шекспир. «Король Генрих VI» (Пер. А. Соколовского).

64

Вильям Шекспир. «Как вам это понравится» (Пер. П. Вейнберга).

65

Как подобает, прилично (франц.).

66

Вильям Шекспир. «Король Ричард III» (Пер. А. Соколовского).

67

Вильям Шекспир. «Король Иоанн» (Пер. А. Соколовского).

68

Вильям Шекспир. «Антоний и Клеопатра» (Пер. А. Соколовского).

69

Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта» (Пер. А. Соколовского).

70

Вильям Шекспир. «Много шума из ничего» (Пер. А. Кронеберга).

71

Вильям Шекспир. «Король Генрих VI» (Пер. А. Соколовского).

72

Какой сюрприз (франц.).

73

Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта» (Пер. А. Соколовского).

74

Вильям Шекспир. «Король Иоанн» (Пер. А. Соколовского).

75

Вильям Шекспир. «Король Ричард III» (Пер. А. Соколовского). (Здесь и далее цитаты из этой книги).

76

Вильям Шекспир. «Буря» (Пер. Н. Сатина).

77

Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта» (Пер. А. Соколовского) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

78

Вильям Шекспир. «Король Генрих VI» (Пер. А. Соколовского).

79

Вильям Шекспир. «Король Генрих VI» (Пер. А. Соколовского).

80

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

81

Вильям Шекспир. «Король Генрих V» (Пер. А. Соколовского).

82

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

83

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

84

Вильям Шекспир. «Ромео и Джульетта» (Пер. А. Соколовского).

85

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

86

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

87

Вильям Шекспир. «Отелло, венецианский мавр» (Пер. А. Соколовского).

88

Вильям Шекспир. «Перикл, князь Тирский» (Пер. А. Соколовского).

89

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

90

Вот так (франц.).

91

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

92

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

93

Сеанс (франц.).

94

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

95

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

96

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

97

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

98

Вильям Шекспир. «Король Генрих VI» (Пер. А. Соколовского).

99

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

100

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина).

101

Вильям Шекспир. «Король Лир» (Пер. А. Дружинина) (Здесь и далее цитаты из этой пьесы).

102

Вильям Шекспир. «Буря» (Пер. Н. Сатина).

103

Вильям Шекспир. «Гамлет, принц Датский» (Пер. А. Соколовского).

104

Вильям Шекспир. «Отелло, венецианский мавр» (Пер. А. Соколовского).

105

Вильям Шекспир. «Венецианский купец» (Пер. А. Соколовского).

106

Вильям Шекспир. «Макбет» (Пер. А. Соколовского).

107

Вильям Шекспир. «Перикл, князь Тирский» (Пер. А. Соколовского).

108

Все уходят (лат.).

Content

М. Л. Рио
Если бы мы были злодеями

Акт I

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Сцена 11

Сцена 12

Акт II

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Акт III

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Сцена 11

Сцена 12

Сцена 13

Сцена 14

Сцена 15

Сцена 16

Сцена 17

Акт IV

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Акт V

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Эпилог

Примечания