Лещинский Андрей Николаевич

Памяти Мшинской

Андрей Лещинский

ПАМЯТИ МШИНСКОЙ

В 1984 году ведущий инженер получал около ста пятидесяти рублей в месяц. Зарплата в двести рублей считалась хорошей, триста — очень хорошей, четыреста — сказочно большой. Всё, что дальше, было фантазией — многие слышали, но никто толком не видел и, тем более, в руках не держал.

Простому работяге скопить на Запорожец три тысячи шестьсот рублей было ох как непросто. Семь с полтиной на шестёрку вообще неподъёмно, а на Волгу даже мало кто знал, сколько копить — то ли десять, то ли пятнадцать, да откуда их взять?!

А по Киевскому шоссе сначала проехать Гатчину, потом Выру, потом всякие деревеньки с прибаутками: в Беково хм-хм некого, в Покровке дают, но неловко, уже проехали Рождествено с пунктом реанимации, где наливали с девяти утра и даже по воскресеньям, потом посёлок Мшинская, там налево через переезд, и вот он — вольный город Мшинск во всей красе.

Сколько там было садовых участков по шесть соток, никто точно не знал. Кто говорил двадцать восемь тысяч, кто тридцать восемь, чёрт ли их считал. Конца края им не было. То есть конец был, конечно, но до него надо было от электрички топать двенадцать километров, а до самых ближних участков километра три.

Дачники и топали. Тащили на себе еду, выпивку, доски, бруски, рубероид, кирпичи. Если самому взять шесть кирпичей, на бабу свою нагрузить четыре и пацану в рюкзак сунуть один, то за несколько лет можно натаскать на столбчатый фундамент, если не надорвёшься. Катили в детских колясках, на велосипедах, их обгоняли дачники побогаче на машинах. От этого все шли в страшной пыли, кашляли, потели, перхали, но не сдавались ни за что — даёшь шесть соток огорода и сада с домиком посредине, и всё тут!

Электричества не было. В самом начале и воды не было. То есть воды на мшинских болотах было сколько угодно — все канавы были полны водой с личинками комаров, стрекоз, головастиками и лягушками. Колонки появились во второй половине восьмидесятых, а электричества на Мшинской я не дождался.

Участки давали по предприятиям. С кем рядом в родной конторе сидишь, с тем и участок рядом, а времянка начальника в пределах видимости. То есть, с работы свалить, чего-нибудь придумать, а самому на дачу забор колотить, не получится — от коллег не спрятаться. От таких соседств выходили странные истории. Не знаю, где трудились эти ребята, но дома по одной улице все стояли на огромных фарфоровых изоляторах. Они были, наверное, сантиметров по восемьдесят в диаметре, и специалисты приспособили их под столбчатые фундаменты. На всём белом свете наверняка нигде больше нет домов на фарфоровых фундаментах. Даже царям, наверное, дороговато.

Ну, от таких фундаментов хоть толк был. Не гниют, воду не пропускают, прочные, ставить легко. А на другой улице один дачник оббил дом снаружи крышками от газовых плит. Раньше были такие крышки. Теперь, кажется, нет. Крышки по краям были с бортиками, с остатками крепежа, с отверстиями для пальцев, чтобы хозяйке удобно было поднимать. Толку с них не было никакого, один вред и неудобство, но дачники целой улицы наколотили сотни крышек на стены своих домов. Дачники вообще любили забивать гвозди.

И вообще, дачники были забавными и странными ребятами. Я первое время удивлялся тому, что у многих переносицы были заклеены пластырем. Довольно странная травма, думал я. Дерутся они, что ли? Ну, как-то, так уж, чтобы все сразу в переносицу… Чёрт их знает. Однажды на соседнем участке дачник вытащил из сарая бензопилу Дружбу и стал её заводить. Дружба, это было да! Теперь таких пил нет и никогда больше не будет. Весила она четырнадцать кило, держать её надо было за рога, под рогами был мотор, перед мотором редуктор, из редуктора торчала шина с цепью. Заводить её надо было тяжёлым стартёром. Стартёр надевался Дружбе на задницу. Коленом надо было упереться в рог и прижать пилу к земле, а правой рукой потянуть за тросик стартёра. Тянуть надо было сильно и плавно. Иногда Дружба заводилась, тогда стартёр надо было снять и положить на сухое и видное место. Если два-три раза дёрнул, а она не завелась, надо было продуть цилиндр, проверить искру, в общем, попытаться привести Дружбу в чувство. Дачник начал делать то, что делают все неумёхи. Он начал дёргать резко, начал злиться, пила не заводилась, он дёрнул десятый раз, ещё, ещё, матюгнулся, собрался с духом, дёрнул изо всех оставшихся сил. Стартёр соскочил и, никогда раньше такого не видел, влепил дачнику точно в переносицу. Дачники живучие. Этот упал, встал, стал вытирать кровищу. Жена выбежала в тряпкой. Повизжали, поматерились. Минут через пять он вышел с пластырем на переносице, взял пилу двумя руками, как самовар, и пошёл к соседу учиться заводить. Ну, ну.

И вот, на этой самой Мшинской мы с моим незабвенным напарником Валерой Небыловым рубили дачникам дома. Рубили только из круглого леса. Дачник в воскресенье должен был показать нам, куда ложить окладной венец, рассказать, где ему нужны окна, и свалить в Ленинград до следующих выходных. Мы рубили сруб с выпуском под веранду, врезáли половые и потолочные балки, ставили стропила, и всё — остальное, господа дачники, сами.

Сруб пять на пять метров плюс два пятьдесят веранда стоил полторы тысячи. Шесть на пять — тысячу шестьсот. Если дачник хотел, чтобы стены изнутри были тёсаны, то — плюс двести рублей. От дачника нужны были корёные брёвна, пакля и не мешать. В субботу он приезжал, обычно при нём мы ставили последнюю стропильную пару. Он принимал работу, рассчитывался, и мы переходили на следующий дом. Вот и прикиньте, сколько я зарабатывал в летний месяц на Мшинской. Рекорд был три двести.

Деньги это здорово, но, главное, на Мшинской была свобода. Не было политинформаций, встречных планов, тупых отсидок по девять часов, премий их копеечных и жутких попыток изобразить трудовой энтузиазм. Выйдешь в семь утра на объект — никого. Грунтовки, времянки, вагончики, у кого-то уже домики, кустики с крыжовником, дёрнешь за стартёр Тайги — с добрым утром, Мшинская, с добрым утром, дачники.

Летом мы с Валерой ночевали каждый в своей палатке, с дачниками по возможности не общались, но иногда приходилось, или выходило само собой. Как-то начался проливной дождь. Деваться было некуда, инструмент кое-как попрятали, сами сели в машину, стали курить и ждать. Из сарая вышел мужик, помахал рукой, делать нечего — пошли в сарай. Я сел на стул и стал потихоньку засыпать под разговоры про брус, компост, табачную крошку, финский рубероид, алюминиевый шифер, канавы, огурцы… Совсем заснул. Вдруг Валера ткнул меня в плечо и громко сказал, указывая на меня пальцем: а вот этот мужик собирает птичье говно, мешает его с известью, год ждёт, а потом поливает грядки. Стало тихо, потом все дачники встали, подошли ко мне, и каждый пожал мне руку. Весёлые они были ребята — забавные и безобидные.

И вот, рубим мы как-то летом восемьдесят четвёртого избу шесть на шесть с тёской на один кант. Чёрта с два мы, конечно, тесали. Топором бревно протесать по нитке быстрее, чем за полчаса, не выйдет, работа тяжёлая, устанешь, много за день не натешешь. А нам надо было за день ложить три — четыре венца, то есть двенадцать — шестнадцать брёвен. В общем, отбиваешь линию шнурком, Тайгу в руки и вперёд. При хорошей заточке, а точили мы сами и точили хорошо, горбыль отваливался за четыре — пять минут. Кстати, я, конечно, знаю, что «ложить» — это нелитературно. Венцы, однако, ложат, а кладут, простите, в сортире.

День был очень жаркий. Я работал почти голым. На ногах старые полуботинки на босу ногу, спортивные трусы, на голове старая фетровая шляпа, в руке топор, вид, в общем, живописный. Валера работал с другой стороны дома. Венцов было уже шесть — семь, так что мы целый день друг друга не видели. Надо бревно поднять, свиснешь, Валера придёт. Валере надо, он крикнет «шеф»! А так целый день каждый со своей стороны, и быстрее-быстрее, чтобы напарник не обогнал. Он ведь не сможет начать следующий венец, если ты не закончил предыдущий. Придёт, скажет, ну что, шеф, устали? Может вам отдохнуть, а я тут за вас закончу по быстрому? Ну, уж на…

В жару работать вообще не очень. Брёвна быстро пересыхают, пилой нормально, а, где надо топором, там тяжелее. С пилой тоже проблемы  — очень быстро греется. Бревно тесанул, надо вывинтить свечу, чтобы цилиндр быстрее остыл, и сунуть пилу в тень. То ли дело зимой — фиганул её в сугроб, и все дела. Кроме того, всё время хочется пить. Ну, пить, ладно — ведро с водой поставил и пей на здоровье. Но, где пить, там, простите, кой чего ещё. Часть воды выйдет с потом, но довольно часто хочется встать к стеночке. Народа нет — нет и проблем, но в этот день народ как раз был. Спрятаться негде, надо было каждый раз залезть на окладной венец, запрыгать по балкам внутрь сруба, спрыгнуть на землю, оправиться, и всё назад. Раз — ничего, два — ничего, но целый день прыгать кузнечиком из-за какой-то дуры на соседнем участке противно, да и вообще тяжело. Кроме того, ты прыгаешь, а Небылов работает — с его стороны дуры, как всегда, не водятся. В общем, я злился.

Дурой была молодая девчонка в узеньком раздельном купальнике, которая бродила по соседнему участку. Зайдёт во времянку — выйдет, походит вдоль грядок — посмотрит, сядет в шезлонг — почитает, потом опять бродит. То боком ко мне бродит, то попкой, то передок покажет. Девчонка лет двадцати, не больше, не особо красивая, но стройненькая, бёдра узенькие, какая-то, как бледная травинка, выросшая в тени под крыльцом.

Надо сказать, что с этим домом мы ошиблись. Обычно, после двух домов мы делали перерыв. Ехали в Ленинград на два-три  дня. Я любил помыться, приодеться, сходить в Сайгон, угостить коньячком хорошую компанию, ну, вообще, дать волю чувствам. Два-три дня иногда оказывались неделей, ну, да ничего. Всех денег не заработаешь, а погулять тоже иногда надо. А тут мы погорячились. Рубили очень удачно на одной улице. Заказ за заказом, все торопят: ребята, побыстрее. Хотя, куда уж быстрее. В общем, стали рубить третий дом подряд.

Работали мы с семи утра и, пока не стемнеет. С утра пили чай, а потом весь день на консервах и хлебе. Иногда варили макароны. Однажды сварили большую кастрюлю. Чего делать с кучей холодных макарон, не знали. Поставили кастрюлю в тенёк под лавку. До того заработались, что, стыдно сказать, все эти серые холодные макароны мы потихоньку сожрали. Подойдёшь, как припрёт, схватишь рукой кусок — они слиплись, конечно — заглотишь и опять работать. До сих пор помню эту гадость.

Консервами были тефтели из океанических рыб в томатном соусе. Как-то, уже ближе к двухтысячным, я увидел в сельской лавке эти тефтели. Купил, открыл, попробовал. Лучше бы я этого не делал. Чуть не стошнило, и сейчас во рту проснулся их омерзительный вкус.

И вот рубили мы так-то третью неделю подряд. Усталость накапливается, хоть этого можно и не заметить. Начинаешь злиться, топором по бревну иногда влепишь так, что чуть пополам не перерубишь. Совсем устанешь, так, бывает, и по ноге тюкнешь. Моя усталость превращалась в злость. Размечал, пилил, рубил, раскладывал паклю, звал Валеру помочь поднять бревно на полиспастах. С седьмого венца брёвна лучше было опускать таким же образом, чтобы не ломались при падении, но я до того разошёлся, что крутанул бревно за комель, скинул. Оно упало неудачно. Зачем-то не на месте оказался лом, прислонённый к коротышу, то есть к ненужному куску бревна. Падающий комель ударил его по выступавшей части, лом с гудением взлетел в воздух, покрутился и воткнулся в землю чуть не до половины. Я понял, что надо сбавлять темп, пока кого-нибудь, да хоть бы и себя, не покалечил.

Закурил, услышал шаги. Соседка эта полуголая подошла ко мне, сказала, здравствуйте, вы не поможете открыть? Она держала в руке какую-то баночку, стояла чуть далековато от меня, но я не собирался делать шаг ей навстречу. Она потянулась вперёд, вытянула руку, я взял эту баночку, а глаза неподвижно уставились на её грудь, почти совсем высунувшуюся из узенького лифчика. Ничего особенного там не было, но три недели, господа! Да и вообще, я тоже был в одних трусах. Вид у меня стал, наверное, ещё живописней. Открыл баночку, сказал, пожалуйста. Она поблагодарила и пошла на свой участок, поблёскивая на солнце белой попкой.

Валера крикнул: шеф! Пошёл к нему, подняли на полиспастах обработанное бревно, обмотали верёвки вокруг комля и вершинки, подвесили над венцом. Валера должен был раскладывать паклю, вместо этого внимательно, с участием, что ли, посмотрел на меня и спросил: что с вами, шеф? Утомились, что ли?

Шефом он меня называл, конечно, в шутку, никаким шефом я ему не был. Рубили мы в паре, нам нравилось — лишних людей на объекте нет, и деньги удобно делить — руб тебе, руб мне, никаких проблем. Откуда тут шефы? Вопрос я бы ещё стерпел, но участливый взгляд — это слишком. Я буркнул: ты сам в … не утомись. Пакля тяжёлая, смотри, надорвёшься. И пошёл на свою половину.

Работать эта баба мне опять не дала. Я пилил корыто. Грохот, конечно, вонь из глушителя, опилки летят веером. Увидел её ноги, поднял голову — стоит, смотрит. Я сразу заглушил пилу — может, поймёт, что мешает. Пилу держал в руке, чуть не обжёгся о глушитель, чуть не матюгнулся, поставил пилу и тоже уставился на неё. Животик, кстати, ничего себе — мягкий, но плоский, и форма какая-то приятная. Она опять нагнулась в мою сторону, опять я увидел выглядывавшие из лифчика её сиськи, чуть в нос меня ими не ткнула и сказала: скажите, пожалуйста, который час. Часы висели на ручке ящика с инструментами, я взглянул, ответил: четверть четвёртого. Она сказала, спасибо, и опять пошла к себе, покручивая попкой.

Ну, работай, пожалуйста, в таких условиях. Эй, шеф, идите покурим, крикнул Валерий Николаевич. Я подошёл, закурил, сел на кусок комля, из-за своих размеров не подошедшего даже на окладной венец. Валера сказал: посмотри туда.

Ну, я вам доложу! Сколько повадки дачников не изучай, всегда увидишь что-нибудь новенькое. Метрах в пятидесяти от нас дачник надумал крыть крышу шифером. Он прислонил к свесу обрешётки стремянку, взял лист шифера и стал по жилам стремянки как по направляющим толкать его наверх. Потолкал, встал на нижнюю ступеньку, толкнул ещё, встал на следующую ступеньку. Слушай, этот …дак убьётся сейчас,— сказал я. Да, вроде всё к тому идёт, — согласился Валера. Я уж собрался идти спасать придурка, но тут он дотолкал лист до верха стремянки и стал пытаться пихать его на доски обрешётки. Случилось то, что должно было случиться. Стремянка начала отходить от крыши. Дачник стоял, как циркач, на потерявшей верхнюю опору стремянке и, не замечая ничего вокруг, с упорством идиота пихал лист вверх. Он был ещё большим идиотом, чем показался на первый взгляд. Когда стремянка перекинулась через точку равновесия, он вцепился в свой ненаглядный шиферный лист, дёрнул его и полетел вниз спиной вперёд с листом шифера в руках. Такой лист весит двадцать пять кило, и края его острые, как ножи. Он падал так, что казалось, лист ударит его точно по горлу. Я насмотрелся всякого, но тут зажмурился, не желая любоваться этой гадостью. Услышал удар, услышал, как изумлённо матюгнулся Валера. В общем, лист разлетелся на мелкие осколки. Дачник полежал, перевернулся и на четвереньках побрёл в свою времянку. Самое поразительное, что минут через пятнадцать он вышел почти невредимым с горлом, перевязанным белым бинтом, бутылкой кефира в одной руке и целым батоном в другой. В чужую голову не залезешь, но о чём это чудо-юдо думало, я точно знаю — оно жалело о разбитом листе шифера.

Дуракам везёт. Это точно. Есть какая-то сила, которая их поддерживает, оберегает, направляет и мешает вести себя натуральным образом. Не всем дуракам, однако, везло на Мшинской так, как этому. В Ленинграде они работали инженерами, завскладами, бухгалтерами, таксистами, и путь дневной их был от мягкого креслица на работе до уютного диванчика перед домашним телевизором. Они везли на Мшинскую свои тонкие ручки, мягкие животики и с восторгом бросались на корчёвку, перетаскивание валунов, окорку брёвен. Они копали, пилили, долбили, таскали, запивали это дело водкой и пивом, и с утра опять хватались за ломы, топоры и лопаты. Они забывали, что им по сорок — сорок пять лет, они хотели показать своим детям, своим пузатым коротконогим жёнам, что они ещё ого-го, что они сильные, умелые, всё знают и всё могут.

Один заказчик приехал в субботу, посидел на участке, сказал: ребята, я вижу, вы завтра закончите. Давайте, я сейчас рассчитаюсь. Чего-то мутит, поеду домой, полежу.

В понедельник мы узнали, что он умер от инфаркта.

Другой всё торопил, хотел, чтобы мы быстрее начали его дом. Не дождался. Рядом с болтавшимся в петле под коньком времянки телом нашли записку: Всё стало дорого. Дом не построить. Надоело.

Сколько таких несчастных было, не знаю, но разговоры мы слышали постоянно.

Мысли о чужих несчастьях немного успокоили меня. Я размечал бревно, стоя лицом к срубу и спиной к участку с девчонкой. Слышал, как она там шуршала, и думал о том, что мне теперь, собственно говоря, делать. Мне не так, чтобы очень хотелось запрыгивать на эту девицу, но деваться, похоже, было некуда. Где? В моей палатке невозможно. Я спал не на земле, в палатке стояла раскладушка. Узко, жёстко, неудобно, скрипеть будет на всю округу. В общем — никак. У неё? Ну… одно из главных мшинских правил было таким — не шастай по чужим участкам. В машине? Можно, конечно, отъехать за садоводство в лесок. В машине не впервой. Но тогда придётся рассказать Небылову, а у нас в бригаде вообще-то принято с дачниками не корешиться. Срубил, деньги получил, до свидания. Гарантия, как говорил уважаемый бич Феликс Дроздов, кончается с получением денег. А с ней кончается и всё личное. Закорешись, оставь хвост и будешь всё лето обязан давать советы, поддерживать нелепые разговоры, а то и помогать чего-нибудь отодрать или пришпандурить. Нам было не до того.

Я не хотел звать Валеру, сам, хоть было очень неудобно, опустил бревно на двух полиспастах. Откатил, заскобил, запилил лапы. Отскобил, крутанул, опять заскобил, взял Тайгу пилить корыто.

Посмотрел в сторону девицы этой надоедливой и увидел, как по дороге идёт парень лет двадцати пяти с рюкзаком и двумя сумками в руках. Он свернул на этот самый участок, девица выскочила из-за куста смородины и стала его обнимать, целовать и прижиматься. Он поставил сумки на землю... В общем, им было весело. Я, чтобы жизнь не казалась мёдом, дёрнул стартёр. Грохот и вонь от выхлопа согнали голубков, и они залезли во времянку. Ну, вот и потрахался. Нечего было волноваться. Всё решилось само собой.

Через пару минут парень вылез из времянки. Он обмотал вокруг чресл вафельное полотенце и явно намеревался принять душ. Девчонка его была похожа на бледную травинку, а сам он был похож на бледный огурец. Молодость ещё сдерживала его формы, он ещё не расплылся, был ещё похож на бычка, но ясно было, что через несколько лет главным органом его тела и главным руководителем его мыслей и действий станет огромное обвислое брюхо. Душ стоял посреди участка — четыре столбы, обмотанных толем, наверху пластмассовая бочка с водой. Папа, тесть или свёкор натаскали воды, она нагрелась, и молодёжь решила помыться. Он залез внутрь, были видны ноги до колен и макушка. Полилась вода, девчонка вышла из времянки, подошла к душу, постояла, похихикала, сказала что-то и залезла внутрь.

Я уже всё запилил и дорубал корыто топором. Некоторые всё делали пилой, но мы держали марку и дотёсывали для лучшего прилегания — совсем уж халтурить не хотелось. Эти двое поплескались, закрыли воду, но не выходили. Я видел их ноги и одну макушку. Всё было яснее ясного, конструкция была тесная и хлипкая. Она начала раскачиваться, толь ходил ходуном, вот бы порвали. У меня чуть не остановилось сердце. Топор стал невесомым, я поднял его, он вибрировал и бился в руках. Аккуратно, топор тяжёлый и острый, как бритва, это не шутка — им действительно можно было бриться, я воткнул его в какой-то чурбак и пошёл на Валерину сторону. Смотреть, как эта пара дотрахается и вылезет из душа, мне было противно и унизительно.

— Всё, — сказал я, — …дец. Давай прервёмся.

Валера воткнул топор в бревно, спросил:

— Что такое, шеф, слабину решили дать?

— Да, чёрт его знает. Давай сегодня отдохнём. Вторник ещё, а мы восьмой венец доложили. Ну, не в субботу, так в воскресенье закончим. Всё равно потом в Питер едем.

— Сегодня планируете отдохнуть, а завтра с утра к бензопиле?

Ну… да. С утра, конечно, захочется выспаться, пивка, вообще… Иногда хватало пороху после одного вечера отдыха всё-таки начать работать. Первые три-четыре часа были жуткими. Ломало так, что только держись. По лицу и по всему телу тёк ядовитый и страшно вонючий пот, в глазах прыгали разноцветные точки, топором рубил не глядя, а как повезёт. Хотелось курить, но сигареты обжигали и высушивали рот, а вода не приносила облегчения. Потом всё отходило, можно было поесть, выпить чаю. Потом было уже неплохо, а на следующий день совсем хорошо. Бывало по-другому. Валера мрачно бродил по участку, он вообще в этих делах был крепче меня, и говорил знакомым бичам и даже дачникам: Андрей Николаевич устал и принял решение отдохнуть. Ну, я и отдыхал до обеда.

— Ну… начнём с обеда. Всё равно успеем.

Валера начал убирать инструмент. Значит, тоже хотел расслабиться, иначе ни за что бы ни согласился. Я пошёл на свою сторону, занялся тем же. Стоял по возможности спиной к участку этой парочки. После секса в курятнике мне было противно смотреть на эту девчонку, а на парня ещё противней. Инструмент мы заперли в клиентской времянке, пилы сунули в багажник, надели штаны и рубахи и двинули.

На повороте на главную мшинскую дорогу стоял грузовик, с которого торговали страшной чёрной бормотухой и стеклянными банками со свиной тушёнкой. Народу было порядочно — вот что значит вольный город Мшинск. Торгани-ка так в Питере — сейчас заметут. А здесь — явный левак, хорошие тысячи ребята рубят, и никого. Ни ментов тебе, ни закона, ни негодующей общественности. Ничего этого на Мшинской в те благословенные времена не было.

Валера притормозил, чтобы поизучать нравы дачников, да и вообще, порассмотреть, что к чему. Бормотуху брали хорошо. Явились и велосипеды, и детские колясочки, а некоторые товарищи тут же и откупоривали, присаживаясь на брёвнышки. На самом повороте, за канавами лежал огромный камень, высовывавшийся из мха и веток метра на полтора в высоту. На нём в узеньком купальнике, согнув ноги в коленях, сидела стройная девушка с плоским животиком, короткой стрижкой и сереньким мшинским загаром. Я посмотрел на неё, она на меня и вдруг стала вставать, намереваясь двинуться в нашу сторону. Валера взглянул на неё, покачал головой в остатках чёрной шляпы и нажал на газ.

— Ты чего, барышни испугался? Взяли бы для компании.

Я говорил несерьёзно, Валера так же возражал, но ехать тысячный раз по тем же ухабам скучно, а поболтать о бабах всегда приятно.

— Знаем мы ваши компании. Потом опять трихопол горстями жрать будете, если не хуже чего-нибудь.

— А, может, она порядочная девушка. Просто я ей понравился.

— Бабки ваши ей понравились, шеф. Ну что вы несёте? Казалось бы серьёзный человек. Ну, что за …ня.

Мне захотелось немножко покрасоваться, хотя бы перед Валерой и перед собой, и я спросил:

— А откуда она про бабки знает?

— Да у тебя на роже написано, что ты бич, и что капусты у тебя, как грязи.

В бардачке действительно лежали тысяча восемьсот моих и столько же Валериных денег. Я улыбнулся, замолчал и закурил.

Рассказ стремительно идёт к концу. Всё о Мшинской рассказать не удастся, а второго рассказа она не заслуживает. Есть, однако, воспоминания, которые в сюжет не лезут, но и пропадать не хотят. Вот, например, удивительный случай самореализации дачника. Об этой самореализации они вообще много говорили между собой. Дескать, самореализуюсь в посадках цветов, в огуречной теплице, в компостной куче, наконец. Все, как один, самореализовывались в своих однотипных убогих домиках. Ну, как говорится, ветер в спину. Так вот, ехал я однажды по самому дальнему концу Мшинской, у речки. Мы там одному чудаку рубили дом из половинок. Он где-то набрал огромных брёвен, сантиметров по пятьдесят пять в комле. Мы их распускали пополам и рубили тёской, естественно, внутрь. Сумасшедших полно, кому-то и пол бревна счастье.

Чего меня понесло там ездить, не помню. Ехал я мимо сдвоенного участка в двенадцать соток. Муж с женой, отец с сыном, не знаю, кто, получили каждый по участку и объединили. Участок был распахан, на нём не было ни деревца, ни цветка, ни травинки. По периметру через полтора метра стояли деревянные столбы. На них горизонтально и крест накрест была натянута проволока. Дизайн изгороди и строй предыдущей фразы требовали колючей проволоки, но нет, она была обычной, гладкой, но всё равно мрачной и неприятной. В дальней четверти участка стояла небольшая времянка, по ассоциации с проволокой напоминавшая КПП или караулку. Посреди участка стоял мужик лет тридцати с короткой стрижкой в чёрных сапогах, чёрных галифе, чёрной рубашке и с чёрной овчаркой на цепном поводке. Стоял, пристально следил за моей машиной, в общем, получал от жизни удовольствие. Всяких полудурков видел я на Мшинской, но такого только однажды.

Мы пересекли переезд, поехали налево, направо, мимо жутких бараков, где жила сто-перво-километровая шелупонь, мимо углового дома Володи, торговавшего запчастями для пил, выехали на Киевское шоссе, через двести метров ещё раз налево и остановились у магазина.

Народу на мшинских садоводствах, на Мшинской и проезжающего мимо было полно. Магазин был один. Вернее, была ещё одна лавка в полукилометре к Ленинграду по другой стороне шоссе, но там водки никогда не бывало. Так вот, через этот единственный магазин с водкой каждый день проходили тысячи, если не десятки тысяч желающих. Вокруг магазина был табор, рыночная площадь, пляж, распивочная, ринг для кулачных боёв, канава для сна, всё, что душе угодно. Народу были сотни, а очередь в магазин была минут на двадцать, и водка была всегда и без проблем. Милиции, само собой, никогда не было. Даже любопытно было бы взглянуть, как это — милиция у мшинского магазина.

— Сколько возьмём?

— Ну, так мы же к коллегам, наверное, поедем?

— Давай.

— Так надо и на них взять. Ну, сколько на пятерых?

— Без излишеств. Пять, плюс шестую в машине оставим на опохмелку.

— И с утра на работу? Ну, шеф, вы перегрелись, по-моему.

Взяли шесть бутылок по пять шестьдесят две. Водки было два сорта — русская по пять шестьдесят две и недавно появившаяся андроповка по четыре семьдесят. Это впервые на моей памяти снизили цену на водку. Спасибо товарищу Андропову, но пить этот самый его подарок не хотелось. Раз попробовали, едва живы остались.

Что взяли закусить, не помню. Вышли на площадь, сунули водку в машину и увидели коллег — тех самых, на которых взяли три фуфыря. Уважаемый бич Феликс Дроздов, уважаемый бич Володя Чуслов, мужики крепкие, лет по сорок пять, мне-то было, смешно вспомнить, тридцать один, и с ними их третий, как его звали, забыл. Коллеги были весёлыми, махали руками, подошли к нам, улыбаясь. Чуслов сказал: вы чего, отдохнуть решили? А мы дом дорубили сегодня. Сгоняли в Толмачёво. Чего тут в очереди стоять? До Толмачёва десять минут, а мы там ещё канистру пива налили и пирогов накупили. Сигареты забыли купить, так сюда завернули. Феликс сейчас без очереди возьмёт, за сигаретами без очереди пускают. Повернули, и вас видим. Вы не ходите, мы уже на вас взяли.

— А сколько взяли? — спросил я.

— Да мы так подумали, по бутылке на нос — пять, плюс одну на опохмел, плюс одну на всякий пожарный. Мало ли, не хватит.

Подошёл Феликс с сигаретами.

— Господам бичам, наше почтение. Андрюха, а ты ещё не вдевши?

— Стыдно сказать, нет.

— Сядь за руль тогда, а то мы уже все пива выпили.

— То есть от Толмачёва досюда можно было, а тут двести метров нельзя? — возмутился Чуслов.  А, впрочем, правильно, — продолжил он и потянулся поднимать канистру с пивом, — на последних метрах как раз и попадёшь. Садись, Андрюха, а я к Валере сяду.

— Шеф, будьте осторожны. Не повредите Владимира на ухабах.

— А о бутылках ты не волнуешься, можно бить?

— Не волнуюсь. Их вы никогда не разобьёте.

Поехали.

И вы не волнуйтесь, господа. И водку мы всю выпили, и время провели прекрасно, и дом дорубили, и живы остались.

Content

Лещинский Андрей Николаевич Памяти Мшинской

Андрей Лещинский ПАМЯТИ МШИНСКОЙ