Гнездо аиста

ЯН КОЗАК

Ян Козак, народный художник ЧССР, принадлежит к числу наиболее выдающихся чешских прозаиков шестидесятых — семидесятых годов нашего века. Он мастерски воссоздает человеческие характеры и человеческие судьбы, чья драматичность и творчески активная жизненная позиция отражают сложность и грандиозность коренных социальных перемен, произошедших в жизни чехословацкого народа, высокие нравственные критерии, стимулирующие формирование новой социалистической личности.

Чешские читатели хорошо знают и любят героев романов и повестей Козака, идет ли речь о произведениях, посвященных событиям коллективизации в восточной Словакии, или о рассказах, написанных в результате знакомства с советской Сибирью и с советскими людьми. В его произведениях читатели встречаются со своими современниками и с реальными картинами жизни своей страны. Показывая моральный, духовный и социальный мир своих соотечественников, и прежде всего сельских жителей, Козак раскрывает этическое и психологическое значение социалистической перестройки чешской и словацкой деревни в жизни народа.

Ян Козак родился 25 марта 1921 года в селе Роуднице над Лабой. Его первая книга — сборник стихов «Глядя в окна» — написана и издана во время войны, в 1941 году. Это единственный поэтический сборник Яна Козака — к поэзии он больше не возвращался и все свое дальнейшее творчество посвятил исключительно прозе. Впрочем, между этим сборником и его первой прозаической книгой — сборником рассказов «Горячее дыхание» — прошло два десятилетия, заполненных интенсивной политической и педагогической деятельностью. После освобождения страны от фашистских захватчиков Ян Козак вступил в Коммунистическую партию Чехословакии, сначала он участвовал в молодежном движении, позже стал партийным работником. Закончив Высшую партийную школу, он преподавал здесь же историю компартии Чехословакии и получил звание доцента. В эти годы Козак изучает историю партии, выполняет различные задания, поручаемые партией. Но его не оставляет мысль о литературном творчестве.

Козак наблюдал и, лично участвуя, пережил процесс коллективизации в чешской и словацкой деревне не только как политработник и историк, но и как художник-беллетрист. Ему хорошо знакомы жизнь и мироощущение крестьянина, его борьба за хлеб, за то, чтобы обеспечить себе хоть сколько-нибудь сносную жизнь. Ведь сам Козак был родом из среднечешской деревни, где жили и работали его родители. На собственном опыте познал он отношения между сельскохозяйственными рабочими — батраками и богатыми крестьянами, классовую борьбу в деревне, которая особенно обострилась в конце сороковых годов. Он хорошо понимал и любовь сельского труженика к земле, к природе, его увлеченность своим трудом, пусть порой и изнуряющим, плоды которого присваивали помещики или высшие чиновники, управлявшие государственными поместьями. В пятидесятые годы Ян Козак едет в восточную Словакию, получив задание партии изучить опыт коллективизации восточнословацкой деревни.

Это были волнующие, напряженные недели и месяцы. Козак участвовал в сотнях собраний, порой весьма бурных. Он ежедневно знакомился со все новыми и новыми людьми, с их исключительно интересными и волнующими судьбами, обусловленными в той или иной мере переменами, происходившими в словацком обществе после освобождения в мае 1945 года и после февральских событий 1948 года, когда ведущей общественной силой стал рабочий класс во главе с Коммунистической партией Чехословакии. Вот тогда-то в восточной Словакии, столкнувшись с огромными и глубокими переменами в жизни села, и родился Ян Козак — прозаик. Он не мог остаться безучастным к тому единственному в своем роде богатейшему материалу, который, казалось, сам шел в руки писателю. В нем было заключено прошлое и будущее страны, сложность перемен и размах социалистического строительства. Рушились старые представления и привычки, а новое во взаимоотношениях людей, в их отношении к труду и действительности, в самом укладе жизни пробивало себе дорогу в упорной борьбе. Никто не остался в стороне. Люди пересматривали свое прошлое, задумывались о будущем и о будущем своих детей. Все пережитое настолько взволновало писателя, что он решил воссоздать его в художественных произведениях.

Следует сказать, что восточная Словакия в довоенные десятилетия и в первые годы после войны была одним из самых отсталых районов Чехословакии, где трудящихся жестоко эксплуатировали кулаки и так называемые графы — остатки венгерского дворянства, которым принадлежали земля и леса. Бедняки надрывались, работая от зари до зари, но заработка не хватало даже на еду и одежду, не приходилось и мечтать о том, чтобы получить образование или дать его детям. За счет труда бедноты богатели также церковь и священники, и в их интересах было держать народ в темноте, в убеждении, что бедность и богатство раз и навсегда предначертаны свыше и потому неизменны. И хотя перемены, наступившие в жизни сельской бедноты после 1945 года и особенно после февраля 1948 года, были очевидными, их правильная оценка и понимание того, что с ними связано единственно возможное и необходимое будущее словацкой деревни, и прежде всего ее молодого поколения, пришли только в результате сложных процессов, затронувших всю деревню и каждого крестьянина. Конечно, исказить дело социализма стремились помещики, бывшие владельцы земельных угодий; возникали известные противоречия и между беднотой и середняками; шла борьба за пробуждение революционного сознания у трудового крестьянства.

Социальные перемены в жизни восточнословацкой деревни, классовая борьба в послевоенные годы, борьба между старым и новым подходом к действительности, характерные для последующего десятилетия изменения в мышлении и чувствах трудового крестьянства — все это вдохновило Козака, и он в конце пятидесятых годов пишет ряд рассказов, часть которых увидела свет в вышедшем в 1961 году сборнике «Горячее дыхание».

Книга имела успех у читателя, отметила ее и критика.

Так, уже в начале шестидесятых годов имя писателя Яна Козака называли среди тех новых имен, с которыми критика связывала наиболее серьезные литературные надежды. Казалось, молодое поколение прозаиков даст чешской литературе то, что было для нее в тот момент самым ценным и необходимым — свежий подход к действительности, интерес к серьезным литературным и социальным проблемам.

Впоследствии в рядах писателей произошла значительная дифференциация. Далеко не все те, чьи первые книги увидели свет одновременно со сборником «Горячее дыхание» Яна Козака, доказали своими последующими произведениями наличие у них истинного таланта, свою подлинную преданность социализму и заботу о развитии социалистической литературы. Многие из появившихся тогда новых писательских имен впоследствии были забыты. Но с книгой «Горячее дыхание», как показало будущее, в чешскую литературу вошел автор, сыгравший значительную роль в ее дальнейшем развитии. Значимость первой прозаической книги Козака отнюдь не ограничилась временем ее издания, сегодня мы снова и снова открываем и высоко оцениваем глубину того художественного постижения действительности, результатом которого стал сборник «Горячее дыхание».

Из трех произведений, вошедших в эту книгу, следует прежде всего назвать повесть «Марьяна Радвакова», которая уже при первом издании обрела сердечное признание читателей и неоднократно издавалась в ЧССР и за рубежом. Она инсценирована на телевидении, записана на пластинки и т. д.

Чем же объясняется столь неиссякаемый интерес к «Марьяне Радваковой»? История Марьяны — это история молодой деревенской женщины, которая в новых социальных условиях — что особенно важно — находит в себе мужество разорвать брак, не принесший ей счастья. Марьяна выросла в бедной семье. За Михала Радвака вышла замуж по любви, но семья Радваков стояла выше семьи Марьяны в социальной иерархии восточнословацкой деревни. У них были свой дом и поле, а у Марьяны — лишь красота, добрый нрав и работящие руки. Выходя замуж, она ждала, что осуществится ее девичья мечта о союзе мужчины и женщины, основанном на общем труде и взаимной любви. Михал любит Марьяну, но по-своему — так, как это издавна повелось в деревне: ведь жена должна беспрекословно подчиняться мужу, быть ему во всем послушной. Марьяне к тому же пришлось изведать злобную ненависть родителей Михала за то, что была из неимущих, а они прочили себе в невестки другую, богаче.

В истории Марьяны Козак показал драматическую судьбу многих молодых крестьянок в послевоенные годы, судьбу, исполненную острых коллизий — личных и социальных. В повести с большим мастерством раскрыта не только психология ее героев, прежде всего самой Марьяны, но и понимание их жизненной перспективы. В ту минуту, когда Михал, собираясь строить новый дом, обещает Марьяне увести ее из мрачного дома Радваков, у нее вспыхивает надежда, что жизнь их переменится, но в дальнейшем разлад между ними усиливается, писатель мотивирует его социальными и психологическими причинами, создается ситуация, в которой полностью раскрывается собственническая натура Михала, его эгоизм, грубость по отношению к жене. Марьяна начинает понимать, что оставаться с Михалом — значит жить без любви, без теплого слова, безрадостно и в постоянном унижении. И по мере того как растет ее отвращение к царящей в доме Радваков атмосфере, их образу жизни, в ней зарождается и крепнет новая любовь, сулящая ей настоящее человеческое счастье. И Марьяна находит в себе смелость оставить мужа и отстоять свое право на любовь и достойную жизнь, восстать против всей деревни. Она освобождается от предрассудков, в которых была воспитана и которые присущи многим деревенским жителям, особенно женщинам, еще и в пятидесятые годы, когда на селе складывались новые социальные отношения. Борьба между новым и старым в мышлении людей, изменение моральной атмосферы в деревне выражены писателем в бунте молодой женщины против деспотизма мужа, мелкособственнической спеси и рабовладельческих замашек его родителей. В сложной внутренней борьбе складывается и крепнет характер Марьяны. Светлые перспективы, вырисовывающиеся перед ней — это не только будущее Марьяны, но и новые горизонты, открывавшиеся перед восточнословацкой деревней.

Сборник «Горячее дыхание» как бы определил дальнейшее направление творчества Козака, во всяком случае, одну из его важных линий. В нем Козак выступил как автор, стоящий на реалистических художественных позициях; его концепция человека и истории определена марксистско-ленинским мировоззрением, революционной практикой рабочего класса и его партии. Козак понимает современность прозы как художественную интерпретацию социально важных общественных и политических проблем, как отражение новых черт человеческих характеров, процесса формирования личности, в ходе которого выкристаллизовываются новые отношения между людьми — отношения доверия, взаимопомощи и солидарности. Его подход к человеку — критический и требовательный, ему ненавистны мещанство, корысть, зависть; ему противны люди, сосредоточенные только на себе и своей карьере, люди равнодушные, холодные и расчетливые. Изображение деревни пятидесятых и шестидесятых годов в рассказах Козака свободно от идилличности и сентиментальности. Автор не боится поднимать острые проблемы, возникшие в процессе коллективизации. Он изображает и недостатки, и ошибки, показывает, что не все задачи правильно решались руководителями на местах, порой они были для этого недостаточно подготовленными, у многих не хватало знаний, кругозора, выдержки, политической зрелости.

В 1966 году Ян Козак публикует роман «…сильная рука». Он стремился правдиво и критически изобразить в нем сложный период в жизни чешской и словацкой деревни. Дело в том, что многие из земледельческих кооперативов, основанных в начале пятидесятых годов, оказались в кризисном состоянии: снизились их доходы, обострились отношения между членами кооперативов и другими крестьянами, не везде удавалось вовлечь в кооперативы середняков, порой коллективизация проводилась поспешно, грубо, без понимания конкретной ситуации и настроения людей. В результате после 1956 года некоторые кооперативы распались, крестьяне забирали обратно свои земельные наделы, которые они отдали в коллективное пользование, уводили из кооперативных хлевов скот, решив снова вернуться к единоличному ведению хозяйства. В романе «…сильная рука» Козак ставит вопрос: каким образом могло дойти дело до кризиса, что произошло с людьми, где искать корни той ненависти, которая так резко проявилась в деревне? И он отражает важнейший процесс того времени, предельно острый в политическом отношении, решающий для формирования новой деревни, нового образа мышления трудового крестьянства. Козак хорошо понимает, что именно тогда определялась судьба молодого поколения — его настоящее и будущее, судьба середняка — его переход на путь коллективного хозяйствования. Борьба шла за то, чтобы опыт середняка и его любовь к земле нашли себе место и в новые времена, чтобы в ходе социалистических преобразований села эти его качества принесли пользу кооперативу, всей стране. Более чем через десять лет Ян Козак снова вернулся к тексту романа «…сильная рука». Он внес изменения и написал вторую часть, название которой — «Гнездо аиста» — стало заглавием всего романа, увидевшего свет в 1976 году.

Действие романа «…сильная рука» завершалось распадом старого кооператива и попыткой нескольких деревенских коммунистов создать из бедняков, безземельных крестьян, преданных делу социализма, коллектив, который учел бы предшествующий опыт, избежал бы ошибок, вызванных чрезмерной поспешностью, и в полной мере использовал бы природные данные и способности своих членов с учетом ситуации, сложившейся в деревне.

В «Гнезде аиста» воссоздана история становления нового кооператива и всей деревни Трнавки, в которой уже перед войной имели сильное влияние коммунисты; но главную роль в романе играют люди, самые разные по характеру и социальному положению. Психологически тонко передав их мысли и чувства, их поступки и перемены во взглядах, Козак раскрывает — правдиво и ярко — весь тот сложный процесс, в ходе которого в деревне складывались новые отношения и формировалась новая социальная структура. Павел Копчик, Канадец, Резеш, коммунист Демко — эти образы сегодня уже заняли видное место в истории чешской литературы. Эти герои несут характерные черты современного чешского и словацкого трудящегося человека, черты, свойственные народной психологии, и индивидуальные. «Гнездо аиста» — роман, который Ян Козак просто должен был написать: в нем он художественно выразил свое понимание бурного исторического периода в жизни страны, успешное завершение коллективизации. В нем раскрыты новые ситуации и конфликты — по существу уже не антагонистические; изображены и новые успехи кооперативной деревни, ее медленно, но верно возрастающий достаток.

К новой жизни их ведут коммунисты, умудренные жизнью, закаленные в классовых битвах предвоенных и послевоенных лет, открыто и критически оценившие горький опыт и ошибки недавнего прошлого. Вместе с ними — люди среднего и младшего поколения. Павел Копчик и Илона — представители современной молодежи — деловитой, реалистически мыслящей и то же время озаренной светом социалистических идей. Они уверены в том, что только социализм создаст возможность для достойного применения их способностей, знаний, юного вдохновения. Козак мастерски изображает сложнейшие ситуации, в которых сталкиваются различные интересы, жизненный опыт и характеры, проявляются новые человеческие качества, новое мировоззрение. Глава, в которой изображена стычка Канадца и Резеша, когда Канадец ночью, в самую горячую пору весеннего сева, вспахивает на кооперативном тракторе поле Резеша, — одна из замечательных сцен в чешской прозе последних лет как по своему глубокому раскрытию характеров, так и по воссозданию настроения и атмосферы, красок и благоухания весенней земли… Те, кто весь свой век честно трудились, находят в конце концов путь в кооператив, к совместному коллективному труду и принимают новые социалистические порядки в деревне. Они уже не в состоянии оставаться безучастными или с предубеждением относиться к тем возможностям, которые современный способ ведения хозяйства дает крестьянину.

О Яне Козаке пишут, что ему присущ горьковский страстный интерес к человеку. «Гнездо аиста» свидетельствует о том, что художественный метод Козака вобрал в себя богатый опыт реалистической прозы нашего времени, и прежде всего большой эпики шолоховского типа. Это находит выражение в пристрастии Козака к незаурядным, ярким натурам, в его общественно-исторической концепции человека и в горячей любви к природе, к земле, и в органически свойственной ему политической направленности его произведений. «Гнездо аиста» — поистине самобытное целостное произведение романического жанра, оно являет собой одно из ведущих направлений чешской прозы семидесятых годов.

Говоря о произведениях, написанных на материале жизни восточной Словакии, но имеющих более общий характер, поскольку в них отражены типические черты процесса коллективизации во всей Чехословакии, следует назвать еще одно произведение Яна Козака — роман «Святой Михал» (1971). Это также одно из наиболее знаменательных произведений чешской прозы минувшего десятилетия. Можно сказать, что именно «Святой Михал», увидевший свет раньше, чем «Гнездо аиста», открыл новый этап в истории чехословацкой послевоенной деревенской прозы. Свежее, полное юмора произведение с занимательным сюжетом с некоторой иронией воссоздает историю столкновения между новым подходом к жизни того поколения, которое в шестидесятые годы стало во главе кооперативной деревни, и косыми взглядами и действиями тех, кто не может и не хочет понять, что деревня существенно изменилась. Ян Козак великолепно знает обстановку и людей, о которых пишет. В изображении Поржичи — богатого виноградарского села у подножья Вигорлата — передано особое очарованно того края и специфическое обаяние характера чешского и словацкого крестьянина — веселого, остроумного, уже получившего образование, умеющего вести кооперативное хозяйство и принимать решения, отвечающие интересам кооператива и служащие благополучию всего его коллектива.

В романах и повестях Козака о восточной Словакии мы встречаемся еще с одной интересной и весьма современной темой — с так называемым цыганским вопросом.

В пятидесятых годах в Чехословакии решалась и эта проблема. Цыгане, десятилетиями жившие в поселках за пределами деревень, ютились в жалких глиняных лачугах. Вынужденные прежде скитаться в поисках работы по всей республике, теперь они смогли изменить свои бытовые условия и обрести постоянное место работы. Их дети могли и должны были регулярно ходить в школу, как и все другие ребятишки. Короче говоря, жизнь цыган приобретала совершенно новый облик. Конечно, реализация принятых по этому вопросу постановлений, приспособление самих цыган к новым порядкам, да и изменение отношения к ним окружающего коренного населения — все это было делом не таким уж быстрым и отнюдь не легким. Цыгане сохраняли свою замкнутость, живя в старых поселках, и недоброжелательно относились к тем из своих сородичей, кто решался сделать первые шаги по пути к новой жизни. А крестьяне, в том числе и члены кооперативов, выражали им порой недоверие, не всегда были справедливы к ним при распределении работы и при оплате.

Ян Козак во время своего пребывания в восточной Словакии столкнулся с рядом таких случаев, не только исключительных, но и типичных, и нашел для них место в своем творчестве («Ловушка», 1968). Он рассказал, как предрассудки и условности, а иногда в просто непонимание, вздорность и элементарная отсталость усложняли переход цыган к новым условиям жизни, обостряли их недоверие к окружающим, создавая драматические ситуации, нередко переходящие в трагические. Повести на цыганскую тему составляют органическую часть творчества Козака, свидетельствуют о глубоком знании современной действительности и являются своеобразным, неповторимым вкладом в чешскую литературу последних десятилетий.

В творчестве Козака есть и другое, не менее важное направление. Это — очерки и новеллы о советской Сибири.

Первая глава в истории знакомства Козака с Сибирью датирована 1967 годом: Ян Козак приезжает на несколько недель в Советский Союз и выражает желание побывать в Сибири. А уже в 1970 году выходит первая книга Козака с сибирскими сюжетами — «Охота на реке Бамбуйке». Затем им была написана вторая часть, под заглавием «На реке Снежной», и вместе они составили книгу «Охотник в тайге» (1972). Иллюстрированная прекрасными цветными фотографиями автора, она стала одной из самых популярных современных чешских книг и получила высокую оценку и за рубежом. В 1975 году чешский читатель знакомится с новеллистическим триптихом Козака «Белый жеребец», а в конце 1979 года выходит его повесть «Осень в краю тигров».

Сибирская тема в произведениях Козака, да и вообще в чешской литературе последнего десятилетия, представляет собой нечто целостное. Она является органической частью всего творчества Козака и своеобразным художественным выражением его понимания мира и человека. В ней можно выделить два направления — произведения пейзажно-медитативной прозы и поэтическую — в полном смысле этого слова — беллетристику.

«Охотник в тайге», например, содержит в себе множество интересных и точных сведений о Сибири, ее животном мире, охоте, о жизни эвенков. Но конкретные сведения отнюдь не главное в книге. Определяющая черта пейзажной прозы Козака — это выражение захватывающего, интенсивного ощущения жизни, которое открывается тому, кто понимает ее язык, кто способен вжиться не только в ее тишину и покой, но и в ее динамизм, происходящую в ней борьбу, в ее диалектику жизни и смерти. Знакомство с Сибирью, с ее чарами открыло в таланте Козака новые источники образности и фантазии. Краски, запахи, великолепное спокойствие, ослепительные белые пространства, искрящийся мороз, быстрые речки, свежий воздух — всем этим Козак делится с читателем. Замечательно углубилось у писателя понимание соотношения детали и целого, размышлений и деловых сообщений.

В книгах «Белый жеребец» и «Осень в краю тигров» сибирские картины и сюжеты раскрываются на уровне беллетристики. В них важны не столько образы природы, новой для него страны, сколько отображение единства человека и природы, а также та нравственная атмосфера, в которой живет сегодня советский человек. Они пробуждают в читателе любовь к природе, восхищение ее простотой и величием и вместе с тем зарождают в нем мечту о полной, чистой, богатой жизни, о творческом труде; вселяют чувство ответственности перед обществом и природой и сознание высоких моральных критериев социализма. Сибирская проза Козака продолжает и развивает сегодня традиции чешской прогрессивной литературы, которая на всех этапах своего развития создавала образы советской земли и советских людей. Ян Козак открыл чешскому читателю захватывающую красоту Сибири, ее социалистическое настоящее и перспективное будущее, симбиоз «старой» и «новой» Сибири.

Подход Козака к советской тематике — это подход именно чешского автора. В нем сказывается интерес к решению этических проблем, которые в Чехословакии выступают сегодня на передний план, интерес к раскрытию характера человека, воспитанного в социалистическом обществе; человека, чье отношение к труду, к людям, к семье отличается высоким чувством ответственности и глубоким общественным сознанием. «Белый жеребец» и «Осень в краю тигров» — это произведения поэтической прозы, в которых воплощена творческая сила истинной любви, необходимой для жизни, а также этические принципы современного человечества, складывающиеся в социалистическом обществе.

Говоря о Яне Козаке, мы не можем не сказать и о его политической и организаторской общественной деятельности.

С первых же дней, когда в чешской литературе начался процесс консолидации и были критически оценены кризисные тенденции шестидесятых годов, мы встречаем имя Яна Козака среди активных участников и инициаторов этого процесса. Он — один из первых чешских писателей, заявивших в 1969 году о своей поддержке нового партийного руководства и его ленинской политики. Ян Козак работал в подготовительном комитете нового Союза чешских писателей, а с 1972 по 1977 год возглавлял Союз. Его доклад в 1972 году на учредительном съезде Союза дал глубокий исторический и политический анализ пути Союза писателей после мая 1945 года и после февраля 1948 года, а также критический анализ его деятельности в кризисные годы. Программа, принятая съездом, стала действенной, реалистической программой. Ее правильность подтвердило развитие чешской литературы семидесятых годов. Ныне Ян Козак возглавляет Федеральный Союз писателей Чехословакии. Он — член ЦК КПЧ.

В творчестве Яна Козака мы найдем глубокое осмысление и правдивое отражение нашего времени и образ человека-созидателя, живущего в эпоху социализма.

Прага, май 1980 г.

Гана Грзалова

I. КАРУСЕЛЬ

1

Вот так все и началось у него с той самой минуты, когда он сошел в Горовцах с поезда. У вокзала ему с трудом удалось втиснуться в старый разболтанный автобус, который, проезжая по городу, вздымал за собой клубы пыли. На улице перед синагогой автобус застрял в стаде коров. Пока шофер долго и яростно сигналил, одна из молоденьких цыганок, стоявших у закусочной, глянув на него, задрала юбку и, смеясь, шлепнула себя по заду.

Наконец-то я дома, подумал Павел и улыбнулся.

Потом шоссе резко свернуло в сторону, и Павел увидел реку. Деревянный мост весь сотрясался, когда автобус проезжал по нему, а глубоко внизу, между белыми от песчаных наносов берегами, текли зеленоватые воды Лаборца.

Вскоре, на пересечении дорог посреди поля, Павел вышел. В лицо ему повеяло легким ветерком. Влажный пахучий воздух, казалось, омывал его. Павел остановился, несколько раз вдохнул его полной грудью и зашагал по безлюдной дороге, которая, петляя, устремлялась к видневшемуся вдали горному склону.

Он шел, жадно разглядывая все вокруг, с нетерпением ожидая, когда же за изгибом дороги, окаймленной рябинами и кустами терна, покажется Трнавка. В висках у него стучало. Мысленно он уже шагал по просторной покатой площади, где под кронами высоких орехов протекал быстрый ручей, мимо черных домишек с покосившимися заборами, с колодцами, на длинных журавлях которых вместо грузил были подвешены коряги, негодные колеса, камни, железные обломки.

Когда же, наконец, показалась деревня, он остановился в удивлении.

Прежний, привычный вид ее нарушало длинное низкое строение. Его белая стена вызывающе и чужеродно вторгалась в родной пейзаж. Лучи солнца падали прямо на нее, и она сверкала, словно огромная металлическая пряжка. Трнавка рядом с нею выглядела серой, мрачной.

Павел оглядел все вокруг, но больше никаких перемен не заметил.

Километра на два перед ним тянулась белесая, пыльная дорога. С залитой солнцем равнины дул влажный ветер. Он нес с собой весенние запахи — молодой травы, омытых половодьем лугов, теплое дыхание согретой солнцем земли, совсем недавно разворошенной плугом. Сразу же за деревней поднимались холмы, поросшие лиственным лесом. На склонах вдоль дороги, за последними, высоко забравшимися домиками, виднелись узкие полоски виноградников.

Пока Павел озирался по сторонам, рассматривая родные места, из ложбины выехала на дорогу конная упряжка; в сидевшем на козлах вознице он узнал Резеша.

— Эй, погоди! Я подвезу, ведь у тебя багаж, — весело крикнул Резеш. — Да это никак ты, приятель?! — удивился он. — Я тебя сразу и не признал.

Резеш был не намного старше Павла, но уже давно самостоятельно вел хозяйство. Жили они по соседству.

— Так это в самом деле ты?

— Как видишь, — улыбаясь, сказал Павел.

— Ну, залезай!

Павел бросил чемоданчик в телегу и взобрался на козлы.

Черные, глубоко сидящие глаза Резеша внимательно разглядывали военную форму Павла с лычками старшины на погонах.

— Закуришь? — спросил Павел и, пошарив в карманах, вынул пачку сигарет.

— Давай! — сказал Резеш. — Я тебя вроде бы ни разу не видел в военном, потому и не узнал сперва.

При этих словах у Павла почему-то заколотилось сердце. Он пристально поглядел Резешу в лицо — оно было, как всегда, добродушным и открытым.

— Где служишь-то?

— Далековато от родных мест — в Хебе. Это в другом конце республики, на западной границе.

— Тех краев я не знаю. Дальше Брно не бывал.

Они закурили. Резеш, причмокнув, погнал лошадей быстрее.

Это были красивые, сильные кобылы — гнедая и в яблоках; солнце мягко подсвечивало их шерсть. Гнедая была резвее, она вытягивала, словно гусак, шею, потряхивала гривой, то и дело вырывалась вперед.

Взгляд Павла снова остановился на сверкающей белой стене.

— Это и есть тот самый свинарник?

— Ага. Видишь, построили его совсем рядом с деревней.

— Ну как — многое здесь переменилось?

Лицо Резеша помрачнело.

— Лучше и не говорить. «Товарищи» теперь нас так прижали… — Из-под бровей его сверкнул испытующий взгляд. — Вообще-то меня их кооператив интересует как прошлогодний снег. Бог с ними… Грызитесь себе на здоровье, коли вам охота! Да только из-за этого ЕСХК[1] нас теперь без ножа режут. Поставки за них выполняем мы. До того дошло, что и спину разогнуть не можешь, если нет на это указания Петричко…

Петричко был в Трнавке председателем национального комитета[2]. Резеш, произнеся его имя, сплюнул.

— А может, зря ты про них так?..

— Если бы зря! Да ведь ихние порядки, дружище, нас просто доконают. Не понимаю эту их колбасную тактику. Слыхал про такую? Отрезаешь от колбасы кусок за куском до тех пор, пока от нее ничего не останется. Сперва взялись за графов и помещиков, затем за землевладельцев помельче, а потом — за тех, кого нынче называют кулаками. И это было бы еще ничего. А теперь вот дело дошло и до нас, грешных. Не смеем уже и скотину свою на общинное пастбище выгнать. С незапамятных времен мы на этих лугах пасли скот. Все, вся Трнавка. И вдруг — на тебе! — пастбище кооперативное. Хоть стадо у них — девять коров. Девять — всего! — Растопырив пальцы, Резеш поднял левую руку, затем правую, придерживая вожжи лишь большим пальцем. — Ты погляди, какое пастбище! А у них, черт их дери, коров меньше, чем пальцев на руках! Представляешь — в кооперативе десять членов, но, если говорить начистоту, ни один из них никогда не крестьянствовал. Иван Матух, председатель ихний, — плотник, Петричко — дорожный рабочий, Плавчан — учитель. А остальные, что пошли за ними, были те, кому терять нечего.

По обширному пастбищу на склоне холма слева от Павла прокатывались зеленые волны. Вдали, на макушке холма, высился, упираясь в небо, черный колодезный журавль; между пригорками проглядывали островки кустарников.

Пастбище это Павел знал, наверное, с той самой минуты, как появился на свет. В траве там шныряла уйма сусликов. Мальчишкой он ловил их силками, — весной суслики издают резкий запах, — и было нетрудно узнать, какая нора пустая. Летом среди невысокой травы и сухих коровьих лепешек вдруг поднимались подсвечники цветущего коровяка — долго светились их желтые огоньки, а вокруг каждого стебля золотился венец из опавших лепестков.

Сейчас, на открывшемся перед ним пастбище, трава и в самом деле была ни вытоптана, ни выщипана скотиной — никаких следов того, что здесь прошло стадо.

И все же в эту минуту перед мысленным взором Павла стадо было. Оно паслось на глянцевито-бархатистой нежной зелени; медленно брели коровы, позвякивая колокольчиками, — пестрые, с черными и белыми пятнами; кудрявилась чистая шерсть молодых телок.

Каждый вечер стадо возвращалось в деревню, площадь вихрилась пылью, и вместе с сумерками ее наполнял запах молока.

— Где же вы пасете? Почему не поговорите об этом в районе? — спросил Павел.

— Да разве нас там кто слушает?! — горячась, воскликнул Резеш. — Теперь лучше вовсе не иметь языка. — И добавил без обиняков: — Твой папаша, конечно, с ними заодно. Недаром говорится: как старого черта ни крести, все равно рога не отвалятся…

Павел не ожидал услышать такое от Резеша и с удивлением уставился на него.

— Ну, чего вытаращился? — усмехнулся Резеш. — Лучше оставили бы они нас в покое. Чтобы каждый вел хозяйство как хочет и жил тем, что на своем куске земли вырастит.

— Почему же ты не можешь так жить?

— Да потому, что теперь мне не дают пасти скотину на выгоне, который принадлежал всем нам. — Он сплюнул. — Тут такие дела творятся!.. Ты про Зитрицкого слыхал? Во вторник в Горовцах начинается суд. Нам всем приглашение прислали, и сюда за нами приедет автобус.

Павел получал мало писем из дому. Отец только изредка черкнет ему несколько строчек своей огрубевшей, привыкшей к вилам и кнуту рукой. Но в последний раз он вложил в конверт вырезку из «Горовецких новин», и Павел знал о случившемся.

Зитрицкий владел в Трнавке самой большой после графа усадьбой. На краю деревни стоял его каменный домина с белым кирпичным крестом, рельефно выступающим на оштукатуренном фронтоне. Просторный его хлев был всегда полон. В самом конце войны Зитрицкий — человек угрюмый, крутого нрава — договорился с графом, что прикупит у него еще земли. Революция[3] ему, разумеется, была ни к чему. Он участвовал в политической борьбе на стороне словацкой демократической партии[4] и выступал вместе с Хабой против Петричко, но в сорок восьмом борьбе этой пришел конец. А когда у него затем районные власти откупили обе молотилки и сноповязалку, он потерял последнюю надежду. Начал забивать и продавать скот; старался зашибить побольше денег для своих двух дочек, которых во время войны выдал замуж: одна жила в Горовцах, другая — в Братиславе. В конце концов у него остались только две коровы да еще лошади, которых он одалживал безлошадным, и те обрабатывали ему за это поле. Поставки он не выполнял. Само собой разумеется, Петричко с заготовителем из района не отступались, жали на него, чуть ли не каждый день наведывались к нему. Нынешней зимой Зитрицкий пообещал, что немного зерна все-таки сдаст. Он даже пригласил обоих в горницу, чего никогда прежде не делал, и предложил посмотреть все полученные им предписания по поставкам и повестки с напоминаниями. Мол, нет ли там какой ошибки. Вывалил на стол целую кипу бумаг, а когда они оба, склонившись, стали их рассматривать, выплеснул на них сзади целый чугун кипятка. И орал при этом: «Теперь вы будете красными и снаружи! Американцы показали вам в Корее, что вас ждет!»

Петричко успел отскочить, и у него была ошпарена только рука; а вот на заготовителя кипяток обрушился так внезапно, что от верной гибели спас его лишь тулуп. Несколько недель он лежал в больнице, где его с трудом выходили.

Из всех жителей Трнавки граф одного только Зитрицкого время от времени приглашал на охоту или на семейные праздники. Накануне каждого такого торжества отец Павла, вернувшись вечером с графского поля, ловил в ручье раков — граф очень любил раковый суп с помидорами и рисом. Павел помогал отцу. Они шли вброд по ручью, ощупывали коряги у берега и, схватив рака, бросали его в ведро. А утром они отправлялись в лес собирать для графского стола молоденькие белые и крепкие, как крутое яичко, «господские» грибы. В дни охоты они с отцом вместе с загонщиками ползали в зарослях, кричали, стучали топорами по пням и стволам деревьев, чтобы выгнать для графа или Зитрицкого дикого кабана…

Резеш застыл на козлах, плотно сжав губы, и Павел снова стал глядеть по сторонам.

Был субботний полдень, да еще в канун престольного праздника. Никто не работал на полях. Меж рядами свекольной и картофельной ботвы, зеленевшей на прогретой земле, не было ни души. Лишь веял пьянящий майский ветерок, да перед телегой мелькали сороки, перелетая с куста на куст. Сороки снова сопровождали его, как и прежде, когда он ходил этой дорогой. В любое время года — в летний зной и в трескучие морозы — слышался здесь их стрекот. Вот уже и тропинку, протоптанную цыганами в молодых всходах овса, миновали. Каждый год запахивал ее Бошняк, и каждый год жители Тополин с завидным постоянством снова протаптывали ее — она сокращала им путь в Горовцы.

— Тебя, конечно, все это нисколько не трогает, — заговорил снова Резеш. — Ты и прежде работал в лесу, а теперь тебя сюда и подавно не заманишь. За последние два года никто из трнавских ребят после армии домой не вернулся.

— Отсюда люди всегда убегали, — сказал Павел.

Они подъехали к первой хибаре с замшелой гонтовой крышей и гнездом аиста. Следом за нею вдоль дороги, идущей вверх, показались и другие домишки.

Павел почувствовал, как в нем что-то дрогнуло. После полутора лет военной службы он впервые приехал в отпуск. Впервые снова дома. И здесь Анна. Нет, Анну оставь, сказал он себе. Об Анне лучше не думать.

Порой он забывал о доме. Но теперь ему все само спешило навстречу. Словно бы это не он въезжал в деревню, а Трнавка сама вступала в него, наполняя собой.

Свинарник, однако, снова привлек к себе взгляд Павла. Он был совсем близко — всего в какой-то сотне метров от них. Только теперь Павел разглядел, что он низкий, приземистый и что белая стена его испещрена глубокими трещинами.

— У них уже однажды проломилась крыша, — со злорадной ухмылкой сказал Резеш, заметив, куда смотрит Павел.

2

И вот он снова дома, моется у колодца, и мать всячески ублажает его. Сейчас она стояла с накрахмаленной, старательно выглаженной рубашкой, вся светясь от радостного волнения. Прошел всего лишь час с той минуты, когда она увидела его и, растроганная неожиданной встречей, с трудом произнесла какие-то слова. Да и позднее, когда она уже накрывала на стол и отец наливал в стаканы вино, говорили больше ее глаза.

Вода была холодной, приятной. Только теперь Павел почувствовал, что он порядком устал за дорогу.

— Как долго ты не был дома, — сокрушенно заговорила мать. — Адам Демко и Эда Войник уже три раза приезжали в отпуск… Знаешь, Адам после армии пойдет в КНБ…[5]

— Адам?! — удивился Павел.

Из дому вышел отец. Он был без пиджака, во рту у него дымилась трубка. Он слышал слова матери, но даже не взглянул на нее.

— Всюду зимой выпадает снег, и всюду мокро, когда идет дождь… — медленно произнес он.

Мать обиженно заморгала и вздохнула.

— Может, еще поешь? — обратилась она к Павлу.

— Хватит с меня кролика, что я умял. Уж очень он был вкусный!

— Она не может и дня прожить спокойно, — продолжал отец. — Одни только заботы да тревоги у нее на уме.

Отец с матерью переглянулись. Мать опустила голову, а отец откашлялся и сказал, не скрывая своего нетерпения:

— Я должен отвезти это.

Мать знала, о чем идет речь, но не двинулась с места; потом вдруг бросилась туда, где Павел час назад застал ее, — села на скамеечку возле погреба и принялась перебирать картошку. Сморщенные и почерневшие от мороза и гнили картофелины проросли так, что она с трудом отрывала длинные белые ростки.

Павел стал натягивать через голову рубашку. Она пахла чистотой и утюжкой. Накрахмаленное полотно неохотно подчинялось ему; рубашка вдруг показалась Павлу какой-то бесконечной — он никак не мог выбраться из ее шуршащей белизны и застыл, вытянув вверх руки. Рядом раздался глухой скрип. Наконец рубашка соскользнула с головы, и Павел огляделся.

Отец стоял под навесом сарая на крышке люка второго погреба и наблюдал за матерью.

Точно так же поскрипывала эта крышка и тогда, вспомнил вдруг Павел. Но в тот раз на ней стояла мать, а ему было лет одиннадцать. Отец, сцепившись из-за чего-то с графским управляющим Крижем, вернулся домой, еще не остыв от ярости. Ну и, конечно, достаточно было пустяка, чтобы он взорвался. Павел спрятался от отца в погребе, доверху заполненном свеклой. Мать, стоя на крышке люка, кричала искавшему его отцу: «Да ты погляди на улицу — он через забор перемахнул!» А Павел в это время лежал, распластавшись, как лягушка, прижимаясь животом к влажной свекле и ощущая спиной крышку люка. Он задыхался. Голос матери звучал глухо, будто издалека, словно она кричала с соседнего двора. Потом, когда отец отошел, она тихонько подняла крышку люка и выпустила его. Он был весь в мокрой глине…

— Вот ты и дома! — сказал отец.

— Ну, а что у вас тут? Как живется вам в кооперативе? — спросил Павел.

— Он нас кормит! Да так, что ничего слаще еще ни один кондитер не придумал! — сказала мать. — Дожили! Тащить картошку в свинарник из своего погреба приходится. Пресвятая богородица! В такую-то пору два мешка картошки, мешок свеклы, корзину отрубей!.. А может, одного мешка хватит? — спросила она отца.

— Нет, — ответил отец. — Картошка там позарез нужна. Не беспокойся, все это нам вернется.

Он посмотрел на Павла.

— Если б нам побольше даже такой вот старой, заплесневелой картошки, мы бы и горя не знали. Свиней кормить нечем, сынок. В районе нам, правда, обещали дать отрубей. Теперь у нас в Горовцах новый секретарь. Гойдич. Отличный мужик!

Лицо матери вспыхнуло от возмущения. Она постаралась заглушить его в себе, как делала это обычно в присутствии отца. Мать всегда была готова и защищаться, и подчиняться его суровому нраву. Так повелось у них с того самого дня, когда отец отрекся от церкви и священник в проповеди сказал: «Покинула нас овечка, не хочет больше служить господу богу». С тех пор все у них в доме стало неладно. Тяжко приходилось матери — была она очень набожной, и долгое время ей совестно было людям на глаза показываться. Она сама однажды рассказала об этом Павлу.

— Отличный мужик! «Товарищ»! — срывающимся голосом повторила мать. — Скорее всего, опять какой-нибудь вроде твоего Петричко! — И, повернувшись к Павлу, продолжала: — В деревне всем заправляет Петричко. Он и председатель ихний партийный, и председатель национального комитета…

— Эх, Терезка, святоша! — прервав ее, насмешливо заговорил отец. — А разве твой всевышний лучше? Три должности сразу занимает: бог-отец, бог-сын и бог дух святой!

Мать промолчала. Встала и наполнила доверху второй мешок. Павел подхватил его.

— Ты что, хочешь сам отнести? — спросил отец. — Хорошо. Только возьми-ка лучше тачку.

Внутри свинарник выглядел совсем иначе, чем снаружи. Он был вовсе не такой уж светлый и чистый, как это показалось Павлу, когда он смотрел на его освещенную солнцем стену.

Сквозь грязные оконца еле-еле пробивался мутный свет и, рассеиваясь, словно бы растворялся в сыроватом мраке. Из загонов доносилось сипение, хрюканье, шорох соломы, повизгиванье. Несмотря на то что большинство загонов пустовало, воздух был затхлый, стоял едкий запах аммиака и чад от запарника, установленного у входа.

Вошел Канадец, сбросил со спины мешок и вытер рукавом лоб. Его разодранная на спине фланелевая рубашка была совсем мокрой.

— Куда это девать? — спросил он Демко, повернув к нему темное лицо с крючковатым носом и широко расставленными глазами.

Демко наливал в корыто теплую воду.

— Поставь вон там, — указав рукой на запарник, сказал он. — Ты что же, только один мешок принес?!

— А ты хотел, чтобы тебе целый воз доставили? — раздался за спиной Канадца резкий женский голос.

— А-а, она тоже здесь! — проворчал Демко, увидев в дверях жену Канадца с корзиной свеклы. — Тогда неудивительно, что ты принес только один мешок. У тебя, что же, больше нет?

— Нету, — сказал Канадец.

— Что?! Тебе этого мало?! — завопила Канадка. — Хотела бы я знать, сколько принес ты сам или Мишланка!

— Мишланку оставь! — крикнул отец. — Мишланка — одинокая женщина, у нее трое ребят. И все же она…

— Каждый приносит, сколько может, — буркнул Канадец, бросив взгляд на жену.

— Господи Иисусе! Да тут же одна гниль! — сказал Демко, вынув из мешка горсть мокрых, осклизлых клубней. — Ты что, погреб чистила? Нет, ты только погляди! Да разве на этой дряни мы продержимся, пока подоспеет помощь товарищей!

— Ах так! Неси картошку обратно! — крикнула мужу Канадка и, поставив корзину, подскочила к мешку.

— Держи его! — крикнул Демко Канадцу, — Держи ты, ради бога, этот мешок, не то она и вправду его унесет, да еще прихватит что-нибудь наше. Высыпай поскорее…

— Вот видишь, — с горькой усмешкой сказал Павлу отец.

А Петричко все это время спокойно сидел на перевернутом ящике, липком от вареной картошки, и, казалось, крики и перебранка до него не доходили.

Павел, с интересом наблюдавший за этой сценой, время от времени поглядывал на Петричко — на его лицо с выразительными голубыми глазами и густыми нависшими бровями, на коротко остриженные каштановые волосы, на всю его невысокую жилистую фигуру, от которой, казалось, исходила сила и энергия. Трикотажная рубашка плотно облегала его плечи.

— Трудно нам пока что, бедно живем, — улыбнувшись Павлу, сказал Петричко. — Вот соберем в этом году урожай — и станет легче.

— А как в других местах?

— Есть, конечно, кооперативы и получше, но есть и похуже. Есть много хуже нашего. — В его низком, грудном голосе прозвучала гордость. — Нам нужны люди, много людей. И надо, чтобы было больше скота и больше кормов. — Он тряхнул головой. — И все-таки кой-чего я не понимаю. Как ты думаешь, Павел, выйдет наконец этот закон?

— Какой закон?

— А ты разве не слыхал о нем в Чехии? — Петричко испытующе поглядел на Павла. — Ну, что каждый крестьянин должен вступить в кооператив. Вроде того закона, что все церковные земли и общинные пастбища принадлежат кооперативам. Просто удивляюсь, почему партия и правительство уже давно такой закон не издали. Тогда крестьянам все стало бы понятнее.

— Нет. Ничего такого я не слыхал, — сказал Павел.

Петричко продолжал спокойно сидеть, поджав ноги и положив на колени руки; на правой кисти был виден большой след ожога.

— А в наших краях всюду об этом толкуют. Вот тогда дело пошло бы куда быстрее. Это здорово помогло бы — подействовало, как питьевая сода при изжоге.

Голубые глаза Петричко под густыми бровями слегка заискрились.

3

Под вечер Павел с отцом отправились прогуляться за деревню. Шли молча вдоль ручья. Берега его густо поросли сочной зеленью — травой и кустарником. Казалось, тут даже камни истекали соком. Солнце еще ярко сияло, но кое-где на землю уже ложились быстро сгущавшиеся тени.

Павел шагал легко, глубоко вдыхая чистый живительный воздух. Отец пристально смотрел на него, словно бы ощупывая взглядом; глаза его стали ласковей. Павел читал в них: «А ведь это мой сын!» Отец шел медленно, вразвалку, словно они прогуливались по людной площади. Он даже снял свою широкополую шляпу и помахивал ею.

Вдруг отец сильно закашлялся, стал задыхаться. В груди у него клокотало, на глазах выступили слезы.

— Подожди, — прохрипел он. — Этот проклятый кашель меня доконает.

Они уже подошли к Тополинам. В зарослях кустарника истошно блеяла коза. Из поселка доносился гомон цыган, тянуло едким дымом, но еще острее ощущался запах цветущего боярышника — пришла как раз его пора.

Павел сперва не мог понять, почему отец привел его сюда. Но потом догадался.

Да, это было именно здесь, вспомнил он. В тот день — месяца за два до конца войны — утром в деревне вдруг объявился Петричко с партизанским отрядом. Жители высыпали на площадь, и тогда все узнали, что Петричко — председатель местного революционного национального комитета в Трнавке. И сразу же после того, как у колокольни были расстреляны несколько захваченных в плен гитлеровцев, они начали делить графскую землю.

— Теперь она будет вашей, — сказал Петричко отцу, стоявшему возле колышка, который только что вогнали в замерзшую, покрытую снегом землю. — Сызмалу работали вы на ней до седьмого пота, она давно уже должна была принадлежать вам.

— Что верно, то верно, Янчи, — подтвердил отец. — Только еще никто не обрабатывал эту землю так, как будем теперь обрабатывать ее мы.

Все разбрелись по полю с колышками и топорами. А отец с матерью остались у своего надела. Они долго молчали, утратив от волнения дар речи. Наконец мать прошептала:

— Все это как во сне. Я просто не могу этому поверить. — И залилась слезами.

На глазах у отца тоже стояли слезы. В те минуты он как никогда был рад снегу, покрывавшему поля, потому что знал — весной снег увлажнит землю. Был рад тому, что нет ветра, который мог бы сдуть с поля снег. На месте колышков он уже видел межу, отделявшую его полоску, — тут, под Тополинами, была, пожалуй, самая лучшая графская земля.

Мать опустилась на колени прямо в снег и перекрестилась.

— Возблагодарим господа бога, теперь и мы стали людьми! — сказала она.

Отец стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и ворчал:

— Эх, баба ты, баба! Бог тут и пальцем не пошевельнул. Благодарить, если уж на то пошло, надо других и в другом месте.

Он растерянно оглядывался — боялся, как бы соседи, забивавшие неподалеку колышки, не посмеялись над ними. Но никто не обращал на них внимания. Каждый переживал свою радость. А потом, в корчме, они все вместе выпили за эту радость.

Да, семь лет назад тут пролегала межа, вспомнил Павел.

— Видишь, какой ячмень? — спросил отец, с наслаждением проводя ладонью по густой зеленой поросли. — Вот ведь как растет! Настоящая шуба!

— Большое поле! — с восхищением сказал Павел.

— Да, сынок! Поле тут снова единое! Почти такое же, как было при графе. Только теперь оно наше. Правда, собрать все полоски снова воедино, должен сказать тебе, было очень нелегко. Но иначе у нас ничего не получилось бы. Революция дала нам землю. Но у нас не было ни скотины, ни тягла, ни плугов. Да ты, наверное, и сам помнишь, сколько лошадей тогда оставалось в деревне? Вот поэтому мы и должны были объединиться.

Он умолк, погрузился в свои мысли. Стоял, как тогда, семь лет назад над заснеженным полем, уставившись взглядом в землю, — только был этот взгляд другим — тяжелым и суровым.

— Тут наше самое лучшее поле, — вдруг, очнувшись, снова заговорил он. — Мы хотели сеять на нем кукурузу, но из-за них, — он показал на цыганский поселок, — пришлось посеять ячмень… Иначе они все лето кормились бы ею. Видишь, даже такие, казалось бы, мелочи связывают нам руки…

Помолчав немного, он продолжал:

— А наши трнавские хозяйчики?! Да они, если б могли, в порошок бы нас стерли! Вопят, что им негде скотину пасти. Это их, видите ли, не устраивает. А когда нам нечего было пасти, их это устраивало. Они всегда наживались на нас. А мы обходимся с ними лучше, честнее. Мы говорим им: «Вступайте в кооператив, и пастбище будет снова принадлежать всем, но теперь и польза от него тоже будет всем». Почему они не хотят считаться с новыми временами, с новыми порядками? Скажу тебе: это наше упущение и ошибка, что такая кулацкая сволочь, как Зитрицкий, еще ходит по земле.

Отец говорил с холодной, неколебимой убежденностью.

— Просто надо жить так, как этого требует время, — повторил он. — Правда, всякое начало нелегко. Только в любви это бывает наоборот. Сперва все легко; а трудно обычно становится потом. Ты и сам знаешь. — Он одними глазами улыбнулся сыну.

Павел смутился. Нет, Анну сюда не приплетай. Анну не надо. С меня и без того хватит…

Павел поглядел на дорогу и увидел Даниэлу. Она шла из деревни к себе в Тополины. Девушка шла неторопливо, задумавшись, и что-то напевала. Весеннее счастье, казалось, переполняло ее.

— Привет! Ну и чудесное же у тебя настроение! — крикнул Павел.

Даниэла остановилась. Она стояла прямо против заходящего солнца, и лучи его, словно рентген, просвечивали ее пеструю блузку. Павел отчетливо, как будто они были обнажены, видел ее маленькие крепкие груди. От света, что отражался от них, он даже заморгал. Уж больно хороши они у тебя! — подумал он. И мысленно положил ей на грудь руку.

— А почему бы ему и не быть чудесным, если я вижу такого бравого солдата?! — нараспев заговорила она. — Сигареты есть?

Разомкнувшиеся в улыбке сочные губы Даниэлы обнажили ровные, белые, как нитка жемчуга, зубы. В глазах ее вспыхнули озорные искорки.

Павел пошарил в карманах, вынул сигареты и, перескочив через вымоину, подошел к девушке.

— Язык у тебя, я вижу, подвешен хорошо!

— Скажешь тоже! — фыркнула Даниэла, тряхнув черными спутанными кудрями, и стала играть красными бусами на обнаженной шее. — А у нас еще двое хотят уехать. В Чехию.

— Кто же это? — вмешался в разговор отец.

Он стоял в стороне с невозмутимым видом и до этой минуты, казалось, даже не замечал Даниэлы — она ведь была цыганкой.

— Герики.

— Самуэль? — спросил отец.

— Ну что вы! Два его сына.

— Скатертью им дорога! Да и всех бы вас к чертовой матери! Все Тополины…

Прежде, когда поля эти принадлежали графу и отец на них работал до седьмого пота, цыганский поселок ему не мешал. А вот теперь, когда земля эта стала их и они возделывали ее для себя, ему даже смотреть на цыган было тошно.

Даниэла бросила на отца равнодушный взгляд и снова обернулась к Павлу. Беззаботно тряхнув головой, взяла у него сигарету, глубоко затянулась и выпустила дым через нос.

— Что ты на меня уставился? — спросила она Павла.

Даниэла держала себя так, словно отца и близко не было. Заглянула Павлу в лицо, вызывающе рассмеялась и плавно, словно бы, обняв за талию, ее вела чья-то рука, пошла к Тополинам.

Павлу как-то сразу стало легко на душе. Вот ты и стряхнул с себя прежнее, подумал он. И помогла тебе тут Даниэла. Видно, ты еще кой-чего стоишь. И на праздничный лад настроила тебя эта цыганочка…

Они с отцом повернули обратно.

В ложбине между Гирьячем и Малиновой уже сгущались сумерки, а западные склоны холмов все еще сияли в лучах заходящего солнца. На небе показался молодой месяц, он был совсем тоненький, окутанный дымкой. Все запахи словно бы сгустились и отяжелели. В прозрачном воздухе далеко разносился стук топоров. Каждый год в канун престольного праздника на деревенской площади устанавливали карусель с подвесными сиденьями и тир.

Им повстречался Гудак, он шел с бутылью на виноградник.

— Послушай, — сказал он отцу, оглядев с головы до пят Павла. — Петричко с Канадцем застукали под Солисками Резеша. Он свою скотину там пас.

— Кого застукали?! Резеша?

— Его, — подтвердил Гудак. — Они нас ни во что не ставят. — В голосе его звучала обида.

— Подумать только — Резеш тоже! Чему же теперь удивляться?.. — сказал отец.

4

Резеш стоял в густом сумраке хлева, опершись о желоб. Тепло, исходившее от животных, его успокаивало, но он с печалью смотрел на своих коров. Все пять лежали на соломе и спокойно жевали. Чуть поодаль тихо пофыркивали и переминались с ноги на ногу две лошади и жеребенок.

— Ну, лакомка-пеструха, что ты на это скажешь? — заговорил он, похлопывая корову, повернувшую к нему свою влажную морду. — Ну и умная же ты, стерва! Недаром я назвал тебя Графиней!.. — продолжал он ласково. — Да только есть тебе приходится теперь всякую дрянь, что нам оставили. А под Солисками сейчас такая чудесная трава. Будут теперь меня таскать да трепать за то, что дал я тебе отведать молодой зеленой травки на том лугу, где вы паслись каждый год и где теперь пастись нельзя — он уже стал не ваш. Что ты на это скажешь?

Корова, которая спокойно жевала и терпеливо поглядывала на хозяина круглыми глазами, вдруг взмахнула хвостом.

Резеш вздохнул и поплелся к лошадям. Набрав в горсть овса, он медленно, просеивая между пальцами, сыпал его перед их мордами; Дунца низко наклоняла голову, чтобы подобрать падавшие на дно желоба зерна.

— Вам лучше, что и говорить… На, вот я тебе принес. — Он вынул из кармана кусочек сахара, вытер его о штанину — к нему прилипли табачные крошки — и протянул его жеребенку.

— Хоть я и принес тебе сахара, а продать тебя все же придется, — зашептал Резеш. — Будь моя воля — я бы ни за что этого не сделал, а вот теперь приходится. Три лошади по нынешним временам — это уж слишком большое богатство, меня тогда со всеми потрохами сожрут. Так что не обижайся. Жеребеночек ты мой милый, до чего же мягкая, нежная, пахучая у тебя шерстка. Вот глажу я тебе бока, и ты волнуешься, дрожишь, словно молодка. И все же я продам тебя, потому что они от меня не отстанут — как волки, будут идти по пятам… Придется мне с тобой расстаться.

Жеребенок тихонько пофыркивал и лизал руку Резеша. Но лошадь в яблоках оттолкнула жеребенка и жадно потянулась своим теплым шершавым языком к рукаву хозяина.

— Ревнуешь, что ли? Вот дуреха — ведь ты же мать! Если бы не ты, не было бы этой маленькой красавицы кобылки.

Он постоял возле лошадей еще немного и вышел из хлева. На мгновенье его ослепило заходящее солнце, но тут же в его лучах он увидел несколько мужчин, сидевших у него во дворе у поленницы.

Штенко утирал свежевыбритое лицо полой рубашки, надетой поверх штанов. На колоде — это было любимое место Резеша — сидел Эмиль Матух. Парикмахер из Горовец, который всегда приезжал в Трнавку накануне престольного праздника, намыливал ему щеки. На завалинке, склонившись над чугуном, от которого поднималось облачко пара, сидела Марча. Она сжимала коленями горшок, а ее обнаженные по локоть руки ловко ощипывали петуха. По другую сторону заборчика Зузка Тирпакова подметала двор.

— Мишко, ты где это околачивался? — раздался голос Штенко.

Разговор возле колоды затих.

— Жеребенок мне что-то не нравится, — сказал Резеш.

— А мы тут толковали про сегодняшний случай, — продолжал Штенко. — Да плюнь ты на них! Они ведь и Бошняка, и Эмиля тоже накрыли, а ничего так и не сделали обоим. Им сейчас не до нас… Им приходится тащить из дому гнилую картошку да выбирать из мусора каждое зернышко, чтобы хоть как-нибудь подкормить тех нескольких свиней, что у них еще остались. — Его чисто выбритое лицо перекосила ехидная гримаса. — А ведь до уборки урожая еще ждать и ждать! Я так считаю: они разорились подчистую и теперь вот вертятся волчком.

Эмиль Матух фыркнул, стараясь сдуть с губ мыльную пену, и сказал:

— Надо бы нам договориться и выгнать на пастбище весь наш скот, — и дело с концом.

Штенко кивнул, Марча перестала ощипывать петуха и пристально поглядела на мужа. Резеш молчал. Сунув руки в карманы, он подошел к калитке и выглянул на площадь.

На пыльную землю под орехами ложились тени. Стены домишек сияли свежей побелкой; женщины украшали костел, обкладывали лестницу хвоей. Оттуда, где устанавливали карусель, доносился стук топоров и голоса. Во дворах скрипели колодезные журавли. Где-то звякнула жестяная посуда, потом глухо стукнула деревянная кадка. Теплый ветерок разносил запах жареного мяса. Вечер этот уже был началом завтрашнего праздника.

Как будто бы ничего не изменилось, подумал Резеш. Все как обычно. Каждый год Трнавка точно так же готовилась к своему престольному празднику: кооператоры тоже побелили свои домишки; Канадец даже починил сломанный забор. Завтра утром все пойдут в костел на торжественную мессу и будут молиться, а под конец священник всех благословит…

Резеш почувствовал во рту горечь и сплюнул.

— Это что ж такое? Глядите, оба Копчика идут! — раздался за его спиной голос Пишты Гунара. — Должно быть, колхоз свой осматривали…

5

Уже давно перевалило за полдень, а Павел так и не видел еще Анну.

В остальном престольный праздник проходил как обычно.

В казарме, лежа на койке, Павел не раз думал об этом празднике. Он отчетливо представлял себе, как с утра площадь начнет заполняться гостями из соседних сел. Одни прикатят на бричках и повозках, другие придут целой процессией с хоругвями. Женщины и девушки будут идти, как всегда, босиком, неся в руках туфли. Потом у ручья ополоснут лицо, обмоют ноги, обуются и войдут в Трнавку чистыми и свежими, как майское утро. Костельные колокола будут долго раскачиваться, оглашая все окрест торжественным звоном, а после богослужения начнется толчея на праздничной ярмарке у палаток и лоточников, торгующих разными безделушками. Но самая большая толчея будет возле карусели и у тира, а потом, конечно, в корчме.

Он даже совершенно точно знал, какие будут кушанья на праздничном столе. Наваристый суп из домашней птицы с крупными блестками жира и тонкой нежной лапшой; потом вареное белое птичье мясо, картофельный салат и хрустящий шницель — обжаренное рубленое мясо, обильно сдобренное кореньями. А после гуляш с винным соусом и ломтями белого хлеба, картофель и кисловатые листы квашеной капусты, в которые завернуты мясной фарш и ломтики копченого сала, и все это полито сметанной подливкой с листочками разной зелени. Будут на столе тарелки с нежным зеленым луком, с красной редиской и маринованными огурцами, а между тарелками — стаканы с пивом и паленкой[6]. И уж только после всего этого подадут сладкое печенье.

Павел знал, что семья будет сидеть за столом и есть очень долго — пока не надоест. Пока все, что возбуждало и зажигало аппетит приправами и клокотаньем на раскаленной плите, не заглушит запах перегоревшего жира. Он знал, что вся эта еда будет подана, даже если мать за месяц до этого дня не возьмет в рот ни кусочка мяса и не выпьет ни капли молока, чтобы собрать горшочек сметаны и сбить комочек масла. И даже если целый месяц после того, как будут съедены остатки праздничного угощенья, они станут давиться одной сухой картошкой и грызть зачерствелый, твердый, как камень, хлеб…

Павел надел мундир.

— Ты куда собрался? — спросила мать.

— Прогуляюсь немного, — сказал Павел и вышел во Двор.

И сразу же на него обрушился яркий солнечный свет. Он сделал глубокий вдох, вместе с нагретым воздухом вобрал в себя и крик скворца, и отдаленный визг карусели.

Рядом, у Тирпаковых, скрипнула дверь. На завалинке появился Микулаш в зеленом, как болотная ряска, свитере. Следом за ним вышла Зузка.

Когда она наклонилась, чтобы вылить грязную воду, Микулаш подошел к ней сзади и хотел обнять ее.

— Чего тебе? — зло крикнула Зузка. — Да отвяжись ты! Сколько раз тебе повторять, чтоб не приставал?!

Микулаш закашлялся. Зузка оттолкнула его и исчезла прежде, чем тот успел опомниться.

По ее решительным шагам, по тому, как хлопнула дверь, Павел понял: тут ничего не изменилось. Микулаш, истощенный, высохший — пять лет назад на военной службе у него открылась скоротечная чахотка, — только теперь заметил Павла. Он откашлялся, отступил на шаг к двери и улыбнулся ему.

Павел вышел за ворота, на ходу затягивая ремень. Всем существом своим ощущал он обступавшую его жизнь. Трнавка праздновала. Слышалось разудалое пьяное пенье, захлебывавшиеся от смеха девичьи голоса.

И вдруг он снова стал думать об Анне… Анна…

Они возвращались вдвоем с прощальной вечеринки призывников из Трнавки. Шли медленно; воздух был напитан дурманящим пряным запахом винограда и вянущих листьев. Он проводил ее почти до самого дома, но потом они повернули обратно и пошли вокруг сада, вдоль ручья. Долго молча стояли в густой темноте. Воздух уже был прохладный, небо затянули тучи, но для него и Анны в ту ночь сверкали звезды.

Их пальцы сплелись, слились ладони. Он привлек ее к себе, и она прильнула к нему. Он чувствовал ее дыхание на своем плече, оно пронизывало его.

— Павел, тебя так долго не будет, — вздохнув, высказала она наконец то, что угнетало сейчас их обоих.

Печаль в голосе Анны заставила радостно забиться его сердце. Она обвила его шею руками; ее серые глаза самозабвенно сияли.

Он наклонился к ней, прижался лицом к ее лицу, и вдруг у них закружилась голова, и в окутывавшем их мраке они упали в огонь…

Когда же потом, выскользнув из его объятий и добежав до калитки, Анна остановилась, она ласково сказала:

— Всего хорошего тебе, Павел!

И когда бы он ни думал об Анне, он мысленно возвращался к той ночи. И всегда чувствовал, что Анна — нежная и преданная — рядом с ним. Даже когда он получил от отца письмо, в котором говорилось:

«Сообщаем тебе также, что Анна Олеярова вышла замуж за Юрая Хабу».

Павел как раз собирался тогда ехать в отпуск домой, а получив это письмо, передумал.

Но Анна все равно была рядом с тобой, даже когда ты уже и не хотел этого, сказал он себе. Она была с тобой и тогда, когда ты начал излечиваться от этой хвори и пошел к Вере, — муж ее был где-то в командировке. Вера любила тебя. Она умела любить. Но все-таки это было не то. Однажды ты проснулся у Веры, и тебе показалось, что рядом Анна… Наверное, потому, что тебе с нею не было так хорошо, как с Анной… И ты перестал встречаться с Верой…

Хватит! Прекрати! — мысленно прикрикнул он на себя. В этих делах ни у кого, наверное, не бывает все легко и просто. Ведь даже когда ты был верен Анне и ни о ком, кроме нее, не думал, с тобой не раз случалось такое — идешь, скажем, по улице и вдруг видишь женщину, которая тебя чем-то притягивает, словно магнит. И ты сразу же подбираешься весь, хотя и так ходишь прямо, расправляешь плечи, и что-то как будто вливается тебе в кровь, и ты особенно остро ощущаешь себя мужчиной. Это чертовски приятно. Да ведь почти так было с тобой и вчера, когда ты встретил Даниэлу…

Павел скользнул взглядом по площади, и у него перехватило дыханье… прямо навстречу ему шла Анна с сумкой, полной пивных бутылок.

Он остановился и закурил. Ждал, подчинившись неожиданно вспыхнувшему чувству. Так в электрической лампочке вдруг вспыхивают, но тут же гаснут ниточки света. А погаснет ли это?.. Да ведь ты, кажется, остыл уже, черт возьми! — убеждал себя Павел.

Анна увидела его.

Она вздрогнула, замедлила шаг, а поравнявшись с ним, остановилась. Не знала, что сказать. В глазах ее было что-то тревожное, но доброе, по-женски покорное. Он уловил новое в ее взгляде. Никогда прежде не смотрела она на него так, как сейчас. За этим взглядом был кусок прожитой жизни.

— Я слышала, что ты приехал, — произнесла наконец Анна.

Она пыталась овладеть собой, выражением своего лица, но голос выдавал ее — он, словно щупальца, тянулся к Павлу, старался что-то выведать.

Павел молчал и смотрел ей прямо в лицо. Тот же чистый лоб, те же губы, те же серые глаза. И волосы так же гладко зачесаны; только возле висков кудрявится легкий пушок.

— Анна…

Он произнес ее имя так, словно бы наслаждался его звучанием и в то же время будто насмехался над нею.

Она опустила глаза, склонилась над сумкой. Кровь прилила к ее лицу, и на шее выступили красные пятна.

— Как поживаешь?

— Хорошо, — ответила она не сразу. — А ты?

— Тоже хорошо, — сказал он. — Живу.

Его взгляд скользнул по ней. Анна пополнела в груди и в бедрах. Замужество пошло тебе на пользу, по вкусу, видать, пришелся тебе Дюри! — не без ехидства подумал он и рассмеялся. Анна подняла на него глаза, и они засияли. Как будто вдруг резко вывернули фитиль лампы.

— Я хотела тебя встретить…

— Хотела встретить?! Зачем? — задыхаясь, спросил он.

— Боюсь я…

— Чего?

— Боюсь, как бы ты чего не натворил…

— Ах, вот оно что!

Павел понял, что беспокоит Анну. Он и сам прежде думал: вернусь в деревню и при первой же встрече с Дюри накостыляю ему… Если бы он тогда сразу приехал в Трнавку, то наверняка отдубасил бы его.

— Не беспокойся, — сказал он. — Это дело прошлое. И то, что случилось, больше зависело от тебя, чем от него. Ведь последнее, решающее слово было твое… — Холодно улыбнувшись, он отвел от Анны глаза.

Прошло несколько долгих минут, пока взгляд Павла оторвался наконец от половодья ромашки, затопившей берег ручья, и вернулся к Анне. Лицо его окаменело. Каждую жилку пронзила жгучая боль. Она сковала его, но все-таки он собрался с силами и, резко повернувшись, зашагал по дороге.

Павел шел не оглядываясь, и каждый шаг стоил ему таких усилий, что потом было неловко и стыдно перед самим собой.

Престольный праздник был в самом разгаре. Павел ощущал его отчетливо и остро, как внезапно наступившее утро. Он сразу окунулся в этот праздник, почувствовал его в себе.

Над площадью стоял людской гомон, свист, визжали детские дудочки, верещал оркестрион, скрипела карусель. Солнце ярко освещало полотняный тент карусели, на бордюре которого вместе с каруселью вертелись фигурки медведей и оленей; они то исчезали в тени, то снова появлялись в лучах солнца. Парни и девушки кружились высоко в воздухе на подвесных сиденьях, четко выделяясь на фоне чистого, голубого неба и покрытого виноградниками склона Каменной горки. А у карусели и возле палаток и лотков с разными безделками толпился народ — яркие накрахмаленные банты, разноцветные платки перемежались с черными шляпами и барашковыми шапками.

Цыганам, стоявшим перед тиром, бурный праздничный ритм был явно по душе. Они потряхивали в такт визжащему оркестриону плечами, притопывали ногами. Иожко Червеняк, опершись о барьер тира, целился из ружья в мишень — изрядно уже искореженную фигурку кузнеца — и при этом не переставал пританцовывать. Мимо тира проплыла, как форель, Зузка и подошла к беременной жене Эмиля Матуха, которая прислонилась к стволу ореха, выставив вперед вздувшийся живот.

Потом из дома за тиром вывалился Бошняк. Широко расставив ноги, он пьяно икнул и запустил пальцы в свои взлохмаченные космы. На глаза ему попались цыгане. Пошатываясь, он поплелся к ним.

— Это что, только для вас, стервецов, устроили сегодня карусель?! — напустился он на них. Подойдя к тиру, Бошняк бросил на стойку горсть монет и вырвал ружье у Иожко: — Ну-ка, давай сюда!

Павел видел, как у цыган помрачнели лица, но никто из них не проронил ни слова. Только Иожко, свирепо уставившись на Бошняка, что-то тихо пробормотал; губы у него дрожали.

С карусели доносился веселый визг, хохот.

Высоко над палатками проплывала по воздуху смеющаяся Даниэла. На соседних сиденьях восседали: впереди — Лацко Червеняк, а позади — молодой Герик. Даниэла старалась дотянуться рукой до Герика, но Лацко Червеняк уцепился за ее сиденье и не отпускал. Даниэла расстегнула блузку, и ветер тут же сорвал ее с плеч девушки, — она осталась в плотно облегавшей грудь линялой сорочке. Даниэла успела схватить край блузки, и ее тонкая лиловая ткань зареяла в воздухе, словно флаг, — личный флаг Даниэлы! Герик изловчился и, ухватившись за блузку, подтянулся к Даниэле…

Это было бесподобно! Но у одного из цыган, стоявших возле тира, определенно разрывалось от ревности сердце. Он громко вскрикивал, грозил Герику кулаком, потом скинул ботинок и швырнул им в эту парочку.

Рядом с Павлом стоял Штенко и тоже пялил глаза на Даниэлу. Он сопел так, словно хотел втянуть ее в себя носом. Смешно причмокнув, Штенко толкнул Павла локтем и шепнул:

— Видишь вон ту, черненькую? Грива у нее, как у кобылки!

Вдруг позади палатки, где продавали глазированные пряники, раздался визг. Из двора Штенко выбежала ошалевшая от ярмарочного гвалта корова и помчалась к карусели. Резко остановившись под нею, она врылась копытами в землю, вытянула шею и принялась мычать. Жена Штенко с палкой в руке бежала следом за коровой и на чем свет стоит бранила мужа.

— Да погоди ты! Она ведь тоже пришла покататься! — крикнул Эмиль Матух.

— Она, видать, прибежала сюда за Пиштой Гунаром, ведь это такой бычок — ого-го! — сказал Бошняк.

Гунар, который стоял тут же, задумчиво тер подбородок.

— А при чем тут я? — неторопливо заговорил он. — Она, верно, заявление в кооператив хочет подать и ищет председателя… А где же он? Вы не видели тут Ивана Матуха?

Остряк самодовольно захохотал. И все кругом заржали.

— А вон Гудак! Эй, Гудак, беги-ка скорей за председателем! — крикнул Бошняк. — У вас теперь сразу вдвое больше коров будет! Ну, чего же ты мешкаешь, братец? — зайдясь от хохота, продолжал он, уставившись Гудаку в лицо.

Гудак растерялся, побледнел, стал беспомощно озираться по сторонам.

Перепуганная корова пронеслась между Гудаком и Павлом, следом бежали ее запыхавшиеся, разъяренные преследователи.

— Пошли выпьем! — услышал Павел у самого уха знакомый голос. — Пропустим по маленькой.

Он оглянулся. Это был уже подвыпивший Канадец; глаза его горели от злости и обиды.

— Идем! — согласился Павел.

Они протолкались к корчме. Здоровяк Канадец легко оттеснил жаждущих промочить горло, что толпились перед входом и у стойки. В корчме стоял такой шум, что Павел едва расслышал звон рюмок, когда они с Канадцем чокнулись. Вдруг заиграл настоящий цыганский оркестр, и начались танцы. Как давно он не слышал этой музыки. В тяжелой, жаркой духоте, пропитанной запахами алкоголя и пота, крики сливались с топотом ног, обрывками смеха и доверительным шепотом. Музыка будоражила Павла, убыстряла бег его крови.

— Еще по рюмочке! — предложил Канадец.

Они снова выпили.

— Ты что же это, солдат, стоишь, словно пугало в огороде? — раздался вдруг за спиной Павла голос Зузки Тирпаковой. — Может, потанцуем?

Она вынырнула из толпы, возбужденная танцем, захмелевшая, с затуманившимися глазами. Павел почувствовал на шее ее горячее дыхание — так близко она стояла. Зузка крепко ухватила его за руку и сжала ее.

— Отчего же не потанцевать?! Потанцуем! — улыбнувшись, сказал он.

Они присоединились к танцующим.

Павел держал ее за талию, смотрел ей в лицо — оно было так близко. Зузка была стройной и крепкой, ведь ей приходилось много работать — и за себя, и за мужа.

— Видно, у тебя никого еще нет. Не приглядел еще себе подружку? — вызывающе хохотнув, спросила она.

Ее зеленовато-желтые глаза насмешливо смотрели на него, пальцы, которые сперва сжимали его руку, почти вонзаясь в нее, теперь мягко скользили по его запястью.

— А у тебя, я вижу, кровь и без музыки играет, — сказал Павел и почувствовал, что у него меняется голос.

— Играет иногда. Тем более сегодня — в престольный праздник!

Он крепко сжал ее талию, и Зузка прильнула к нему, слегка откинув назад голову. Он ощущал ее жаркое прикосновение. Этот безмерно приятный, осчастливливающий мягкий напор женского тела становился все ощутимее, сильнее, жарче. В висках у Павла стучало, ему казалось, что он лежит на залитой солнцем поляне.

В толчее танцующие пары то и дело наталкивались на них, и его тело почти сливалось с ее телом. Павла охватило острое, дурманящее чувство. Он прижался бедром к ее лону.

Какое-то мгновенье она терпела его вольность. Потом, тряхнув головой, сказала тихо:

— Ой, ты что это ко мне так липнешь?! Ты, я вижу, хорошо знаешь, где у пчелок мед? Оставь, солдат! — Мягко, но решительно она оттолкнула его от себя.

Павел увидел в толпе Микулаша. Он решил, что Зузка поэтому и отшатнулась так от него.

— Вон твой муж, — сказал он, испытующе глядя на нее.

— Идите вы оба к черту! — бросила Зузка с горечью и обидой. Глаза ее потемнели. — Как будто не знаешь, что на засохший цветок не садится ни бабочка, ни пчела.

Зузка снова прильнула к Павлу. Но едва только музыка смолкла, она отошла от него и больше даже не глядела в его сторону.

Павла потянуло на воздух — он расстегнул мундир и вышел, разомлевший и потный. Закурил и вдруг заметил, что у него дрожат руки.

— У Зузки есть кто-то? — спросил он у стоявшего рядом Канадца.

— Кажется, нет, — ответил тот. — Пока нет. Она порой сама не своя бывает. Мужик-то у нее ведь совсем никудышный. А она бабенка что надо! Верно?

Павел, сделав несколько глубоких затяжек, бросил сигарету и затоптал ее. Пахло весенней, нагретой солнцем землей, первыми цветами, молодой травой. Легкий ветерок, пролетая над живой изгородью, окружавшей корчму, вбирал в себя аромат цветущего боярышника, колыхал стебли трав меж камней у ручья.

Павел с наслаждением вдыхал эти запахи. Они обволакивали его вместе с веселым смехом, выкриками и озорным свистом, с визжанием дудок, верещанием оркестриона, со скрипом вертящейся карусели. Запахи, звуки и яркие картины престольного праздника смешивались и сливались в одно целое. И это был уже не только праздник. Это была сама жизнь, предельно обнаженная жизнь.

Он все еще ощущал тепло Зузкиного тела, податливо прильнувшего к нему. И вместе с тем его охватило и все сильнее овладевало им чувство высвобождения и надежды. До чего же было приятно сознавать, что и в нем жизнь бьет через край. Встреча с Зузкой доставила ему радость. Радость?! Ну, а раз так, тогда все в порядке, подумал он. Ту, прежнюю свою любовь ты утопишь в жизни! Да ты ее, кажется, уже утопил. Будет у тебя еще все, по чему ты теперь томишься, и будет не раз.

А что ты понимаешь под этим «все»?

Перестань, хватит! Лучше полюбуйся на праздник или вернись в корчму. Черт побери, эта Зузка прямо-таки взрывчатка! Бывают же такие женщины!

Солнце все еще заливало площадь ярким светом. Праздничное оживление достигло высшего предела.

Павел с Канадцем прошли под вертящимся бордюром тента карусели, под проносящимися над их головами сиденьями, потолкались в толпе. Павел разглядывал знакомые лица односельчан — он их уже давно не видел. И вдруг замер: возле тира стояли Анна и Дюри.

У Дюри, высокого и статного, лицо было несколько одутловатым. Он курил, Анна чему-то улыбалась. Пестрый праздничный платок она держала в руке, и солнце озаряло ее голову. Анна заметила Павла, и улыбка сразу же исчезла с ее лица. Она подняла руку, нервно потерла лоб и отвернулась. Глядя на ее профиль, он понял, что Анна взволнованна и растерянна.

Павел перевел взгляд на Дюри и подумал: ишь как держится этот самоуверенный и самодовольный петушок! Нет — петух, теперь уже петух. Проклятье! Он увел у тебя Анну. Теперь она принадлежит ему… Он с нею спит… Нет! Не надо больше об этом… Теперь это — дело прошлое. Вон Зузка — ведь как она тебя взбудоражила!.. Да, Анна — это уже прошлое. К черту его!.. Но отчего же все-таки во рту у тебя горечь и какая-то тяжесть в желудке?

Он решительно подошел к тиру и оперся руками о стойку. Дюри стоял рядом, локти их почти соприкасались.

Дюри только теперь заметил Павла. Он поглядел на него в упор и перевел взгляд на Анну. Потом снова уставился на Павла.

— Это ты?! Приехал, значит, — сказал он без тени улыбки.

— Как видишь.

Язык у Павла ворочался с трудом.

Он попросил у девушки за стойкой ружье и, дожидаясь, пока его принесут, стал смотреть на Анну. Кровь снова прилила к ее лицу, лоб и шея покрылись красными пятнами. Вокруг губ и на лбу выступили мелкие капельки пота. Она не проронила ни звука.

Хотя Павел смотрел на Анну, он знал, что Дюри, сжав губы, искоса следит за каждым его движением.

Все трое молчали.

Павел медленно зарядил ружье, испытывая возникшее в нем вдруг странное ощущение пустоты и тишины. Оно становилось все сильнее, навязчивей. Но постепенно его слух стал улавливать какой-то отдаленный топот, очень отдаленный, но упорно приближающийся. Павел понял, что праздничный гомон и шум на площади в самом деле стихают — слышны были только оркестрион да скрип карусели. А тот странный, приглушенный звук перекрывал уже скрип карусели и походил на приближающуюся стрельбу. И вот он уже раздался на площади.

— Что это значит? — держа ружье, спросил Павел Канадца.

— Да ведь это Петр Шугай. Ты его, наверное, позабыл?

Старик Шугай медленно шел по площади. На войне он потерял ногу и с тех пор с гордым видом ковылял на деревянном протезе. В старом рваном полушубке Шугай шествовал с таким достоинством, что люди расступались перед ним. Через равные промежутки времени он ударял в барабан, висевший на ремне у живота.

— Что это значит? — крикнул кто-то, словно повторяя вопрос Павла. — Почему он бьет в барабан?

— Видать, Штенкову корову приняли в кооператив! Вот он и сообщает, что у них на одного члена стало больше! — сказал Бошняк и загоготал. Он уже порядком нализался.

Но площадь встревожилась, притихла.

Шугай уже шагал между рядами палаток и лотков, где были разложены пряники, марципановые сердца, украшенные зеркальцами и картинками с изображениями святых, дудочки, пакетики со «счастьем», дешевые перстеньки.

Павел с удивлением глядел на его иссохшее, потемневшее от старости, словно бы закопченное лицо. Гулкий грохот барабана вдруг умолк, умолк и оркестрион. Стало тихо, настолько тихо, что можно было расслышать журчание ручья.

Шугай что-то пронзительно выкрикивал — и Павел, глядя на его шевелящиеся губы, почувствовал, как у него самого перехватывает горло.

— Что такое? Что он говорит? — спросил он Канадца.

— Он объявляет, что завтра состоится суд над Зитрицким и что Эмиля Матуха, Бошняка и Резеша вызывают к прокурору. — Канадец ухмыльнулся. — Да, Петричко понимает толк в таких делах — не зря велел он огласить под барабан оба эти объявления разом. И верно сделал. Не можем же мы, черт подери, без конца терпеть их выходки!

— Какие выходки?

— Пасут свой скот на наших лугах, нарушают закон, и вообще… Ты слышал Бошняка, его разговорчики? Понял, что это за люди? Но и с нами шутки плохи. Когда Шугай начинает бухать в свой барабан — это для них похлеще градобития. Петричко соображает! — Канадец многозначительно постучал пальцем себе по лбу. — Башковитый человек — и на своем месте. Здорово подсластил им Петричко праздничный пирог. Черт возьми, что-то мне снова захотелось выпить.

Павел оглянулся и увидел на лице Анны тревогу и растерянность, а Дюри, плотно сжав губы, устремил взгляд куда-то вдаль. Неподалеку под каруселью стоял Резеш, мрачный и усталый.

Снова раздался барабанный бой.

6

Ранним утром Павел и Иван Матух приехали в Горовцы. Площадь уже была полна народу. В основном это были мужики. Одни выходили из рейсовых автобусов, другие — те, что из отдаленных сел, — приезжали на грузовиках. Некоторые добирались сюда пешком. Они толпились у пивнушек и закусочных. Перед магазинами стояли повозки и обшарпанные брички; запряженные в них лошади, мирно похрустывая, жевали сено.

— Чего ты так бежишь? — спросил Ивана Павел. — Еще есть время.

— Время есть, верно, но лучше поскорее добраться до места, — глядя прямо перед собой, сказал Иван.

Павел понимал, почему Иван так торопится, — его волнение и беспокойство были слишком очевидны. И не он один так волновался. Тревога ощущалась повсюду, она, казалось, овладела всем городком. Вот и Иван сейчас так рвался вперед, что никакая узда не могла бы его удержать. Словно бы он, измученный долгим ожиданием, только теперь снова начал жить.

До службы в армии Иван работал в Горовцах и ежедневно ездил туда на велосипеде. Года четыре назад он привез оттуда Эву. Выглядел Иван очень молодо, был по-юношески стройным и крепким. Теперь он возглавлял в Трнавке кооператив, а Петричко — местный национальный комитет. Конечно, роль и значение Петричко во всем том, что произошло в Трнавке, были куда больше. Неизмеримо больше — Петричко был всему голова.

У банка они свернули на боковую улицу. Каждый вторник и пятницу здесь — можно сказать, испокон веку — шла бойкая торговля. Еще до недавнего времени с середины мая тут, бывало, не протолкнешься. Вдоль утоптанных глинобитных тротуаров по обеим сторонам улицы выстраивались ряды лукошек с яйцами, маслом, овечьим сыром, корзины с домашней птицей; в плетеных клетках топтались откормленные кролики, на лотках лежали груды зеленого лука и редиски; стояли бочонки с повидлом, капустой, мешки фасоли. Охрипшие бабы горланили на все лады, стараясь перекричать друг друга: «Купите сметану!», «Дешевая домашняя колбаса!»

Теперь всего лишь несколько женщин стояли возле своих корзинок и горшочков, предлагая кучки грибов и коренья; редко у кого лежало несколько яиц, прикрытых платком.

А еще был тут прежде цыган, который с незапамятных времен точил ножи и чинил зонтики. Всякий раз, когда Павел мальчишкой бывал здесь, он подолгу глазел на него, с восхищением следя за искрами, разбрызгиваемыми обтачиваемой на станке сталью.

— Вот потому, что у нас еще есть такие, как Зитрицкий, тут и не торгуют, как прежде. Семь лет прошло после войны, а настоящего базара нет. Оттого и приходится продавать в магазинах продукты по карточкам, — сказал Иван.

— Ты думаешь, в этом все дело? — спросил Павел.

— Конечно. Если бы у нас везде в селах были кооперативные хозяйства, жилось бы иначе.

Улица упиралась в полукруглую лестницу, ведущую к кинотеатру. Дальше уже начиналась тропа, протоптанная в траве, которая выводила на берег Лаборца, где прежде, когда шел торг, теснились телеги.

На лестнице уже стояла толпа. Павел разглядел в ней Резеша, беседующего с Бошняком, потом увидел отца. Он был в праздничном костюме, который стал ему немного тесноват, и в праздничной шляпе.

Приметил Павел и Эмиля Матуха.

Оба брата — Эмиль и Иван — на какую-то секунду впились взглядами друг в друга. Эмиль отвернулся, и Иван прошел мимо него.

Они не разговаривали уже несколько лет. Внешне братья были очень похожи. Правда, Эмиль, старший, был коренастее, а черты его лица — мрачного, сурового — словно бы зачерствели. Когда умер их отец, Ивану было пятнадцать, а Эмилю двадцать. Эмиль, казалось, только и знал, что орать на брата да колотить его. Однажды, когда Эмиль пришел к Ивану на поле и снова затеял ссору, Иван швырнул ему в ноги косу и прямо с поля — босой — убежал в город. Вернулся Иван, только когда Эмиль женился и получил за женой приданое — дом, лошадей и кусок земли. Тогда Иван поселился в их старом пустом, полуразрушенном домишке на верхнем конце деревни…

Иван направился было к отцу Павла, но вдруг остановился.

— А вот и товарищ Гойдич! — шепнул он Павлу.

— Кто? — не расслышав, спросил Павел.

— Гойдич. Новый партийный секретарь района. Он уже приезжал к нам в Трнавку.

Павел увидел приближавшегося к ним крупного, плотного мужчину с солидным брюшком; его широкое рябоватое лицо обрамляли густые черные вьющиеся волосы. Рядом с ним шел Бриндзак, возглавляющий службу безопасности района.

Толпа на лестнице — это были в основном мужчины — притихла. Некоторые, сняв шапки или шляпы, здоровались с ними.

Но вскоре галдеж поднялся снова. Мимо прогромыхала бричка и остановилась неподалеку от лестницы.

На козлах сидели Дюри и Анна. Дюри, с вожжами и кнутом в руках, не слезая с козел, заговорил со Штенко и Бошняком.

У Павла участилось дыхание. На этой бричке Хабы обычно ездили в костел. Они определенно были в костеле, но зачем здесь Анна? Неужели и она пойдет на суд?

Павел и не заметил, как с подножки брички соскочила девушка в легком цветастом платье. Миновав кинотеатр, она повернула было к главной улице. Но, увидев Павла, остановилась, мгновенье помедлила, потом решительно направилась к нему.

— Здравствуй! — сказала она. — Как поживаешь, Павел?

Он обернулся.

Девушка смотрела ему в лицо и улыбалась.

— Илона! Ты? — Павел был скорее удивлен, чем обрадован. — Я бы тебя и не узнал…

— Да, это я! — Илона снова улыбнулась.

Она была высокой, стройной, ее глаза сияли, улыбка открывала крепкие белые зубы. Каштановые волосы отливали на солнце бронзой.

А ведь красивой девушкой стала Илона, подумал Павел. Однако ее прямой и в то же время испытующий взгляд был ему неприятен. Младшая сестра Анны… Ей, конечно, было известно все о нем и Анне.

— Я бы тебя и не узнал, — растерянно повторил он.

— Это я поняла еще вчера. Ты меня вообще не заметил.

— Вчера?

— У карусели. Ты был там с Канадцем.

В самом деле, ведь это она стояла перед тиром, держа в руке несколько бумажных роз — призы, которые ей поднесли какие-то удачливые стрелки.

Воспоминания о карусели лишь усилило его растерянность. Черт возьми! Значит, Илона видела, что он стоял там рядом с Дюри и Анной. Она, конечно, наблюдала за ними.

— А ты… Что ты делаешь тут? — спросил он, чтобы перевести разговор. — Уж не на суд ли приехала?

— Нет, — тряхнув головой, сказала Илона. — Иду на работу. Я на практике в больнице. А потом… — Она пожала плечами.

Павел вспомнил. Еще до того, как он уехал, Илона училась в медицинском училище и ездила на велосипеде в город. Была она тогда длинноногая, тощая, неказистая девчонка. За все время он, кажется, и не вспомнил о ней ни разу. А теперь — медицинская сестра… Сестра Анны.

Павел бросил взгляд на бричку — Дюри и Анна, сидя на козлах, смотрели на них. Дюри недовольно хмурился.

— Ты разговаривал с Анной? — спросила Илона, заметив, куда глядит Павел.

— Послушай, они зачем приехали? — не ответив ей, спросил он хрипловатым голосом. — На суд, что ли?

— Нет, Дюри сказал, что не любит таких представлений, да и душно там будет.

— Ясно, таким, как Хаба, это будет не по вкусу, — сказал отец Павла, подойдя к ним вместе с Иваном. — Они с Зитрицким — одного поля ягоды! Им всем место на скамье подсудимых рядом с этим мерзавцем.

Илона, вперив в Павла настороженный взгляд, ждала, что он скажет на это.

Павел молчал. А старший Копчик сверлил ее глазами.

Дюри, увидев, что сестра его жены разговаривает с обоими Копчиками и Иваном, рванул вожжи.

Бричка тронулась с места. Колеса ее затарахтели, отдаваясь громом в ушах и мозгу Павла.

— Ну, я пошла! Мне пора на работу, — весело сказала Илона и крепко пожала Павлу руку.

Павел облегченно вздохнул. Он был даже рад, что Илона ушла.

— Чего ей от тебя надо было? — спросил отец.

— Ничего.

— Дошлая семейка! — Отец закашлялся, весь побагровев, потом презрительно плюнул.

— Раньше Олеяры были заодно с нами. Но вот соблазнились домом Хабов, их полем и скотиной и перекинулись на их сторону. А эта соплячка — видишь — она уже на работу в бричке едет!

— Пожалуй, пора проходить, — сказал Иван и стал подниматься по лестнице.

— Да, все уж там, — согласился отец.

Он имел в виду членов кооператива, потому что остальные односельчане — Резеш, Бошняк и другие — еще стояли на тротуаре. Отец сказал это громко, чтобы слышали и они. В его голосе звучали нетерпение и вызов.

Зал и балкон были заполнены до отказа, люди толпились в проходах. На освещенной сцене, где заседал суд, еще не прозвучал голос прокурора Тахетзи, а в зале уже нечем было дышать.

Зитрицкий, немного ссутулившись, неподвижно сидел на стуле. Своим степенным видом он скорее напоминал человека, который только что вышел из церкви или же в воскресенье спокойно оглядывает поле, которое обрабатывал всю неделю. Если бы его посадили внизу, среди этих мужиков с озабоченными, исхудалыми лицами, зажавших меж колен свои праздничные черные шляпы, или возле какой-нибудь изможденной, с суровыми, колючими глазами женщины в черном платке, он почти ничем не выделялся бы. Пока зачитывали обвинительный акт, он сидел, не шелохнувшись, опустив на колени руки. Да и при допросе остался совершенно безучастным. Казалось, он примирился со своей судьбой и в то же время своим упорным молчанием как бы противостоял суду, даже выражал ему свое презрение. Такого поведения никто от него не ждал.

Павел слышал вокруг прерывистое дыхание и глухой ропот. Иван сидел рядом. Напряженно выпрямившись, он нетерпеливо, с любопытством следил за происходящим.

— В этом весь он, Зитрицкий, — наклонившись к Павлу, сказал Иван.

Потом перед присяжными предстал первый свидетель — Микулаш Сливка. С тринадцати лет служил он у Зитрицкого. Революция дала и ему кусок земли, но у него не было никакой скотины. И тогда Зитрицкий продал ему в долг одну из своих коров. Позже он дал ему взаймы денег, на которые Сливка отремонтировал крышу своей хибары, где жил с женой и пятью ребятишками.

Сливка стоял в темном костюме, который до того залоснился, что блестел, как лошадиная шкура; глаза его, прищуренные, словно он плохо видел, бегали по лицам присяжных.

— Сколько обвиняемый платил вам за работу? — спросил прокурор.

Сливка молча пожал плечами.

— У вас разве не было с ним договора?

Снова молчание. Сливка хотел говорить — это было ясно. Он открывал рот, шевелил губами, но от волнения слова застревали у него в горле.

— Да где там, — наконец послышался его сдавленный голос. — Я у него харчи получал, и домой он давал мне немного муки, картошки, сена. Да еще тягло одалживал.

— Значит, никаких денег вам обвиняемый не платил? — спросил Тахетзи.

Сливка замотал головой.

— Пан свидетель, — продолжал прокурор, — скажите, почему вы, работая на таких условиях, не ушли от Зитрицкого? Почему не вступили в кооператив? — Он в упор поглядел на Сливку.

Кровь отлила от лица Сливки. Его потный лоб блестел. Часто моргая, он посмотрел в зал, потом на Зитрицкого.

— Стало быть, вы отрабатывали Зитрицкому свой долг! — сказал Тахетзи.

Сливка что-то невнятно пробормотал.

— Так или нет? — повысив голос, спросил прокурор.

Сливка словно одеревенел. Лицо его исказилось.

— Нет, — сказал он тихо. — Я отрабатывал проценты. Если бы я от него ушел, мне пришлось бы сразу вернуть весь долг.

Говоря это, он виновато поглядывал на Зитрицкого. Как будто ждал, что тот сейчас прикрикнет на него; как будто боялся, что тот заставит его все выплатить.

Но Зитрицкий, казалось, вообще не слушал. Он продолжал сидеть безучастный, бесчувственный, как бревно, не удостаивая Сливку даже взглядом.

Зал загудел.

— Вот такие верные слуги, как Сливка, просто необходимы были прежней власти. Таких, как он, любая власть, кроме нашей, ценила бы на вес золота, — зашептал на ухо Павлу Иван.

— Вызывается свидетель Ткач! — объявил судья.

— Это тот заготовитель, — взволнованно напомнил Павлу Иван. Забыв, что надо говорить шепотом, он сказал это довольно громко, но голос его потонул в гуле, который поднялся в зале при появлении Ткача.

Ткач стоял выпрямившись, опустив глаза. Его ошпаренная — без единого волоска — голова была красно-фиолетовой. Лицо его туго обтягивала пленка молодой кожи, сквозь которую проступали кости. Казалось, это стоял призрак, а не живой человек. И это свое страшно изуродованное лицо он обратил к Зитрицкому.

Зал бурлил. Большинством пришедших сюда Зитрицкий был осужден еще задолго до начала судебного разбирательства.

Обвиняемый вдруг поднял голову. Глаза его блеснули и впились в лицо заготовителя. В этом взгляде не было ни насмешки, ни сожаления — только мгновенный проблеск жизни.

— Повесить его! — крикнул кто-то.

Шум усилился. Раздавались выкрики, проклятия, в зале гневно топали ногами.

— Зитрицкий, — обратился к обвиняемому прокурор. И умолк, остановив взгляд на его лице.

Медленно подняв руку и вытянув указательный палец, Тахетзи направил его на свидетеля.

— Вот на этом человеке можно видеть, как поступали вы вообще с людьми — вы сдирали с них шкуру!

7

Уже опускались сумерки, а Павел все еще стоял с Петричко на сельской площади. По обеим сторонам ее у калиток и заборов толпились люди. Мужики и бабы о чем-то переговаривались вполголоса.

С нижнего конца селенья вдруг донесся конский топот, и минуту спустя показались четыре лошади — три черных жеребца и гнедая кобыла. Двух вел под уздцы отец Павла. Он все еще был в праздничном костюме и широкополой шляпе. Сойдя с грузовика, который привез их из города в Трнавку, он сразу же отправился за этими битюгами. Двух других вел Канадец, восседавший на спине мерина.

Площадь притихла. Все повернулись в ту сторону, откуда шли лошади. Слышался только тяжелый стук копыт, да время от времени звякала о камень подкова.

Когда лошади уже были на площади, из кучки крестьян, сгрудившихся возле Резеша, раздался голос Эмиля Матуха:

— У, проклятые, на ком еще они станут теперь вымещать свою злость? Ведь это им награда за то, что доконали Зитрицкого!

Остальные крестьяне, стоявшие рядом, понимающе переглянулись и продолжали следить за Петричко. Но Петричко не слышал Эмиля. Он не мог отвести глаз от лошадей. Эти великолепные тяжеловозы привели его в восторг. Наконец-то он дождался того, о чем давно мечтал.

— Ну вот, все вышло так, как и должно было!.. — крикнул отец. — Скот мы уже реквизировали. Теперь, я думаю, Сливка пойдет с нами!

Свои единственные праздничные полуботинки и костюм он изрядно испачкал.

— Гудак пригонит еще двух коров. Лучше, чтобы скот был здесь, в нашем хлеве, — почти не разжимая губ, сказал Канадец.

Он торжественно восседал на спине мерина. И, глядя сверху вниз на площадь и стоявших кругом людей, с радостью ощущал, что они, кооператоры, стали теперь намного сильнее. И если Канадец, говоря, едва приоткрывал рот, то у отца рот просто не закрывался — он говорил не переставая. Еще в Горовцах отец немного выпил и потому был разгорячен теперь, можно сказать, вдвойне. Он остановил лошадей и сказал Петричко:

— Ты погляди, какие кони! Это же кавалерия! Теперь они у нас будут работать на республику и революцию, а не на какого-то саботажника. Кони ведь давно наши, давно принадлежат нам — всем тем, кто от зари до зари гнул спину на поле Зитрицкого. Они уже давно должны были принадлежать тем, кто их чистил, кормил, запрягал. Тем, кто работал на Зитрицкого серпами и косами на той земле, которая прежде принадлежала им. Ведь Зитрицкий прибирал ее к рукам, когда крестьяне не могли вернуть деньги, взятые у него взаймы под высокий процент. Эти лошади должны были бы принадлежать и всем работавшим на него девушкам, к которым он приставал. И детям всех бедняков, которые по его милости вынуждены были уехать в Америку, потому что иначе тут, рядом с ним, помирали с голоду.

Павел и представить себе не мог, что отец способен произносить такие длинные речи. Отец говорил очень громко, чтобы те, кто стоял на площади, хорошо его слышали. Но вдруг у него перехватило дыхание, он закашлялся, и на глазах его выступили слезы.

— Ты прав, — сказал Петричко. — Все будет так, как сказано в лозунгах нашей революции: «Земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает!» А телеги вы пока оставили? — спросил он у Канадца.

— Утром мы на них что-нибудь погрузим, — ответил тот. — Там наверняка есть что погрузить. Ведь главное — лошади, главное, чтобы с ними чего не случилось.

Он все так же торжественно восседал на мерине, поглядывая на всех сверху вниз. Косые лучи солнца освещали его раскрасневшееся от гордости лицо.

— Ночью пойдешь туда с Демко сторожить, а то до утра половина добра исчезнет, — сказал Петричко.

— Ладно. Ты не беспокойся — мы сделали все как надо.

Канадец ухмыльнулся, похлопал коня по загривку, сжал каблуками его бока и, тихонько причмокнув языком, тронул его с места. Но, проехав несколько шагов, сокрушенно сказал:

— Жаль, что это не случилось раньше, когда у кровососа Зитрицкого было восемь лошадей и целое стадо коров.

Канадец повернул коня и, подъехав к отцу Павла, направился следом за ним к старой графской усадьбе.

— Вот одного уже уравняли, — громогласно, не скрывая неприязни, заявил Эмиль, глядя вслед Канадцу и старшему Копчику.

Петричко на этот раз хорошо слышал Эмиля, но даже бровью не повел. Только сказал скорее самому себе, чем Павлу:

— Один себя уже уравнял. Сам себя прикончил.

— Сам? А разве ты не приложил к этому руку? — спросил Павел.

Петричко издал непонятный гортанный звук; губы его искривились в слабой улыбке.

— Если бы это было так просто и можно было бы все повторить, например с Хабой, я дал бы снова ошпарить себя.

— А Ткач?

Петричко взглянул на Павла.

— Я говорю только о себе, — ответил он не сразу. — Знаешь, когда я слышу топот этих лошадей — лошадей Зитрицкого, мне кажется, будто по площади проходит оркестр. Ты даже не представляешь себе, что они для нас значат.

Петричко обернулся, проводил взглядом удалявшихся лошадей, облизнул губы, словно хлебнул приятного согревающего напитка, и направился к деревянной лесенке, ведущей в «контору». Там на площадке у двери стоял Плавчан; Петричко поднялся к нему.

Павел остался внизу. Он думал о том, что сказал Петричко; пожалуй, даже больше о тоне, каким были произнесены эти слова. Если в голосе и поведении отца, да и Канадца тоже, сквозило нескрываемое торжество и гордость, то у Петричко звучало куда больше деловитости, хотя его радость, очевидно, была не менее глубокой.

И пока Павел смотрел на Петричко — тот поднимался по лестнице, — а Плавчан открывал дверь конторы, его вдруг осенило: боже, как тут все переменилось! Теперь он уже мог себе это представить. Еще многого не знал, но кое о чем догадывался. И вспомнил сейчас о свинарнике. Резеш сказал ему, что крыша, мол, провалилась — и при этом ухмыльнулся. А вот отец, Иван и Эва, когда он вчера вечером зашел к Матухам, рассказали, как было дело.

Свинарник был их мечтой. Свинарник помог бы им быстро встать на ноги и хоть немного опередить тех, кто отказался идти с ними. А когда прошел слух, что можно получить от государства сборный свинарник и что общинные пастбища будут переданы им, они решились на это, хотя за душой у них не было ничего.

К тому времени отец уже понял, что сама по себе земля, которую ему дала революция, мало что значит.

Случилась эта история со свинарником ровно через семь лет после того дня, когда вся их семья, взволнованная и умиленная, стояла у полученного ими участка земли в Тополинах. За эти семь лет они столько хватили лиха! Нечем было обрабатывать поля; отец вместе с Канадцем запрягали коров, которых привели из графского хлева; сообща купили плуг и борону. Потом к ним присоединился Гудак — из них троих только у него прежде был свой клочок земли. Скотины и зерна не хватало; порой у них просто опускались руки. Было так худо, что все, кто тогда договорился работать сообща, сначала пошли на месяц в лес валить деревья. Работали от зари до зари и все заработанные деньги — до последнего гроша — отдавали кооперативу как пай, чтобы было с чего начать. А потом прибыл к ним сборный свинарник. И как на беду тогда, в пятьдесят первом году, стояла очень сырая осень. Поле превратилось в сплошное болото, машины не могли съехать с дороги, и стройматериалы пришлось складывать у нижней околицы села. Но медлить нельзя было ни дня. Свинарник необходимо было построить до зимы. И они таскали на себе бетонные блоки к фундаменту, который подготовили заранее.

Отец рассказывал, какая это была адская работа. Они снова от зари до зари трудились все вместе не покладая рук. Им казалось, что каждый блок, каждая эта чертова глыба весит по меньшей мере тонну, что у них не ноги, а ходули — так тяжело было вытаскивать их из размякшей земли. Отец не спал ночами и был до того изможден, что даже желудок его не принимал пищу — это у него-то, такого чревоугодника! Он заставлял и мать работать наравне со всеми. Ставил ей в пример то Мишланку, то Эву, которая в то время снова была беременна и все же вместе с ними что-то таскала, укладывала или кипятила им вино, чтобы они согрелись. Они работали, не считаясь со временем, не получая за это ни гроша.

— Как будто каждый строил себе дом или хлев, — сказала Эва.

И свинарник к зиме был готов. На деньги, заработанные в лесу, а также на ссуду они закупили молочных поросят, воинская часть в Горовцах дешево продала им двух свиноматок. Демко наконец смог приступить к откорму свиней. Но вскоре после того, как привезли свиноматок, два дня не переставая валил мокрый снег. И вот тогда это и случилось.

Снег проломил крышу — с потолка свешивались обломки треснувших балок, обрушилась и часть стены. Изнутри доносился визг раненых поросят, снег в загонах таял и окрашивался кровью. Несколько поросят и одну свиноматку пришлось забить. Конечно, к свинарнику сбежалась вся деревня. Одни стояли как громом пораженные, а для других, по словам Ивана, словно солнышко взошло, они радовались так, будто наступил праздник, еще больший, чем день всех святых.

— Мне казалось, что пришел конец света, а они чуть ли не кричали от радости, — вспоминала Эва.

Штенко прыгал на снегу, как заяц, и кричал:

— Ну как, всех перебили? Что теперь еще может у вас свалиться? Разве что штаны! Проку от вас, как от выхолощенного кабана.

Они сгрудились у дыры в обвалившейся стене, потешались и злорадствовали, потому что с самого начала смотрели на тех, кто хотел вести хозяйство сообща, как на паршивых овец, которые, мол, все стадо портят, и в то же время как на отступников, которые предали родную деревню. Иван говорил, что до той поры он, можно сказать, и не знал, что такое насмешка.

И больше всех потешался Хаба — даже послал за паленкой, чтобы «выпить за гроб, который развалился». Он так и сказал — слово в слово.

Ему и вправду принесли полную бутыль. Прежде, при других обстоятельствах, он никогда не посмел бы предложить Петричко выпить. Теперь же он влез в дыру и протянул ему бутыль.

— Выпей, не то замерзнешь на собственных похоронах. Гроб-то ваш развалился!

Все остолбенели. Хаба держал бутыль перед собой в поднятой руке, а Петричко в упор смотрел на него. Стало так тихо, что было слышно, как падает снег. Петричко шагнул к Хабе. Следом за ним с топорами в руках сразу же двинулись отец и Канадец. Иван преградил им дорогу.

Но произошло то, чего никто и ожидать не мог.

Петричко подошел вплотную к Хабе, выхватил у него из рук бутыль и, запрокинув голову, поднес ее к губам. Казалось, он не оторвется от нее до тех пор, пока не выпьет до последней капли.

Все замерли от изумления. И вдруг среди мертвой тишины раздался крик Штенко:

— Да отберите же у него бутыль, черт подери! Он ведь не остановится!

Но Петричко уже сам вернул бутыль Хабе. Вытер губы и, обернувшись к своим, сказал:

— Вот так! А теперь — за работу!

И члены кооператива тут же взялись чинить крышу. Хаба и остальные сперва не поверили своим глазам, они не могли понять, что происходит.

— Поглядите-ка на них, — закричал Штенко. — Они же совсем спятили! Они, кажется, и впрямь думают, что свет перевернулся вверх тормашками!

Он продолжал горланить и насмехаться, но лицо Хабы стало серьезным и мрачным. Мрачнее тучи, тяжело нависшей над Трнавкой, из которой валил густой, мокрый снег.

Злопыхатели еще немного потоптались у свинарника и стали постепенно расходиться. Последние ушли, когда Иван с Петричко и Демко установили первую балку, а Мишланка с Эвой зажарили на костре одного из раздавленных поросят.

Да, так оно было, подумал Павел. Так оно тогда начиналось. А теперь эти четыре лошади прошествовали через площадь, и отец с Канадцем увели их в пустую графскую конюшню, а Петричко пошел к Плавчану.

Учитель Плавчан приехал в Трнавку много лет назад. «Кто хорошо ответит, получит соты с медом», — сказал он ученикам на первом же уроке. И на перемене все они, да и сам Плавчан, перемазались медом. Дети сначала посмеивались над ним из-за этого; к тому же был он довольно хлипкого сложения, с длинной тонкой шеей; на его желтоватом, с бегающими глазами лице несуразно выглядел маленький крючковатый нос. Конечно же, ребята его чертовски донимали; но если сидели тихо, то в награду получали нарезанные на кусочки соты. Потом Плавчан женился на дочери Бошняка. Завел сад, стал разводить голубей и пчел; никогда ни во что не вмешивался и от всего, связанного с политикой, уклонялся. А вот теперь он был правой рукой Петричко и Ивана, вел всю документацию и переписку сельского комитета и кооператива. И отец хвалил его. Говорил, что, если потребуется, Плавчан, не дрогнув, собственноручно выпишет штраф своему тестю, хотя с Бошняком он ладит и тот снабжает его не только зерном для голубей, но и продуктами…

Павел огляделся.

Ошарашенные происшедшим, люди все еще стояли на площади и тихо переговаривались.

— Зитрицкого как раз и не жаль, — сказал Пишта Гунар.

— Дурак ты, — со злостью крикнул Эмиль. — Теперь им дали волю!

У мостика возле костела показались Бошняк и старый Хаба. Следом за ними шел Дюри и уже издали пытливо приглядывался к Павлу.

Господи, что же тут все-таки происходит? Да домой ли ты вернулся, братец? — подумал Павел.

Было уже поздно; надо было спешить, чтобы успеть добраться в Горовцы к вечернему поезду.

Мать встретила Павла встревоженным взглядом. Она уже давно ждала его, теперь у него не оставалось времени даже на то, чтобы поесть. Но он знал, что еда приготовлена и лежит в его чемоданчике, так же как и чистое белье, которое она успела выстирать и высушить во дворе.

— Павел! — Мать подняла на него глаза, полные слез.

И вдруг — почему-то только теперь — он заметил, какая она измученная, как постарела. Голова ее стала совсем седой, лицо все в морщинах, в уголках рта залегли горькие складки.

— Павел! — повторила мать.

Он никогда не мог спокойно видеть ее слезы и, торопливо наклонившись, обнял ее и поцеловал, чувствуя на губах соленую влагу.

— Сынок, не допускай… не дозволяй, чтобы у тебя украли жизнь! — горячо заговорила она. — Смотри не попадись в ловушку!

— А я и не намерен попадаться ни в какую ловушку, — сказал он и вдруг вспомнил, что не попрощался с отцом, но ждать его он уже не мог.

Павел взял чемоданчик.

Мать пошла его проводить, ухватившись за ручку чемоданчика, — она, видно, вообще не умела ходить с пустыми руками. На крыльце она остановилась.

— Иди, сынок! И смотри не попадись… Иди. Иди! — повторила она, продолжая сжимать ручку чемодана, как будто пыталась еще хоть немного задержать Павла.

— Но ты ведь сама меня не отпускаешь, — сказал он и улыбнулся.

В ту же минуту послышалась барабанная дробь. Это Шугай, подумал Павел, вышел из конторы и пойдет теперь вниз мимо ореховых деревьев, обойдет всю площадь и направится через мостик вверх по улице. Он объявит о Зитрицком то, что давно уже знает вся деревня: десять лет тюрьмы и конфискация имущества. Ему все равно, что объявлять. Он и о своей собственной смерти объявил бы, если бы приказал Петричко.

Мать оцепенела. Потом вздрогнула всем телом и расслабилась, словно из нее улетучились отчаянье и страх. Их прощанье приобрело какую-то особую значительность. И прежде всего это ее «Иди!», которое она так настойчиво повторяла… Павел понял, что она скажет дальше.

Ему уже хотелось быть далеко-далеко отсюда.

Мать спустилась с крыльца, все еще сжимая ручку чемодана.

— Ты сюда не возвращайся! — выпалила она одним духом, и лицо ее, мокрое от слез, исказилось. — Не возвращайся! Благослови тебя господь, сынок!

Она отпустила ручку чемодана, и Павел выбежал со двора.

II. ДВА СЕКРЕТАРЯ

1

На широком рябоватом лице Гойдича появилась растерянная улыбка. Гостей он видел словно сквозь дымку — так был растроган необычным подарком, который ему преподнесли в день рождения. Он долго вертел его в руках, не решаясь принять.

Гости стояли вокруг трех столов, накрытых на лужайке между грядками савойской капусты, лука и перезрелой редиски. Молчание Гойдича становилось томительным.

Гостей собралось человек тридцать. Прямо перед Гойдичем стояли председатель районного национального комитета Гардик — он был в рубашке с короткими рукавами — и начальник службы безопасности района Бриндзак. Этот, как всегда, в спортивной куртке и сапогах. Вместе с Сойкой, председателем партийной организации районного комитета партии, они вручили Гойдичу подарок.

— Я даже не знаю, как вас… — начал Гойдич, но у него перехватило горло, и он был рад, когда Сойка перебил его.

— Отличная двустволка! Осечки не даст! — воскликнул тот.

— У нее сменный ствол! — продолжал с восхищением Гойдич.

— А как же! Это оригинальная конструкция, она дает возможность использовать различные стволы во множестве вариантов, — со знанием дела нахваливал подарок Сойка. — Что и говорить, стрелять из такого ружья — одно наслаждение для охотника! Всемирно известная марка «Зет — БРНО»!

— Да, ружье великолепное! — подтвердил Гойдич. Он не мог отвести от него глаз. Подарок был поистине королевский.

Гойдич понимал, что надо наконец поблагодарить. Тяжело дыша, он оперся одной рукой о стол, продолжая держать ружье в другой.

— Спасибо, товарищи! — сказал Гойдич и снова ощутил комок в горле. — Раз так, надо его обмыть!

Звон бокалов избавил его от необходимости произносить еще какие-то слова, и он, почувствовав облегчение, бросил взгляд на Катержину. Она поняла и стала подавать закуски. Павлина помогала ей.

Ружье лежало теперь среди рюмок, тарелок и блюд с овощами и фруктами. За столами поднялся веселый гомон.

— А вы хоть какую-нибудь зверушку застрелите, товарищ секретарь? — спросила Павлина.

— Конечно, застрелю! И не одну! — Гойдич так сжал ей плечо, что она взвизгнула.

— Хотела бы я это видеть!

Слова Павлины прозвучали игриво, и она подмигнула шоферу Гойдича, сидевшему в стороне.

— Увидишь, увидишь, девочка! — Гойдич называл ее девочкой — ей не было еще семнадцати.

Стрелять Гойдич очень любил. Во время учебы в партийной школе его как лучшего стрелка отметили даже специальной грамотой. Но ему было совершенно ясно: ружье, вероятнее всего, будет спокойно лежать в футляре, а он будет заседать, выступать на собраниях, ругаться с мужиками. Нет, когда-нибудь он все-таки вырвется на охоту!

Гойдич принялся за еду — голоден был ужасно. Голод он испытывал часто и любил поесть, но, если был чем-то озабочен или занят, ел меньше. А как раз теперь он сбросил с плеч часть забот. Докладная записка и проект решения, которые он готовил, были закончены. Вчера все это отправили в область. Он добросовестно потрудился. А сейчас он среди своих, в окружении друзей. Счастливые минуты. В жизни его их было не так уж много. На лице его светилась тихая радость.

Чудесно! Перед ним на тарелке лежал большой кусок жареной утки, в ее золотистом соку плавали серпики тмина и блестки жира. Он медленно, смакуя, ел хорошо прожаренное, хрустящее мясо. Но и во время еды ружье притягивало к себе его взгляд.

Почему мне его подарили? — подумал Гойдич. Работаю в Горовцах я всего-то чуть больше полугода, точнее, семь с половиной месяцев. Это и мало и много. Мало для того, чтобы сделать что-то большое, существенное. Много же — потому, что до недавнего времени в районе за год сменялось по нескольку секретарей. И все-таки это чертовски мало, чтобы хорошо знать район, но кое-что он уже знает. Ну, хотя бы вот этих товарищей из Трнавки, той самой Трнавки, которую тут называют «Малой Москвой». Петричко — дорожный рабочий, человек твердый как кремень. Второй — учитель, зовут его Плавчан. Жаль, что нет с ними Ивана Матуха.

О том, чтобы они пришли, позаботился, конечно, Сойка. Он знает, что в Трнавке я чувствую себя хорошо. Будто свежий воздух вдыхаю. Люблю я этих парней из Трнавки, лежит у меня к ним душа. И конечно же, не из-за той корзины абрикосов, что они мне принесли. Он улыбнулся, склонившись над тарелкой.

Я всегда любил таких людей — они нужны, как соль в пище. Жизнь без них словно пресная еда. Никакого удовольствия от нее не получишь. А как здорово они себя показали, когда у них в Трнавке провалилась крыша свинарника!

А еще, честно говоря, люблю я Трнавку, наверное, и потому, что есть там холмы. Равнина мне никогда не была по душе. Да только теперь все ж приходится к ней привыкать. Ну что такое равнина для того, кто вырос в горном Жилинском крае!

Гойдич поглядел на гостей из Трнавки. Петричко и Плавчану было явно не по себе. Он улыбнулся им и повертел куском утки, насаженным на вилку.

Плавчан ответил ему застенчивой улыбкой.

— В наших местах вы можете рысь подстрелить или волка, — сказал он.

— Нет, лучше кабана, — возразил Гойдич.

— Кабана? — переспросил Петричко, и рука его, подносившая ко рту вилку, остановилась на полпути. — Кабанов у нас тоже много!

— Ты что, серьезно?! В самом деле пойдешь на дикого кабана? — подзадоривал Гойдича Сойка.

Гойдич уже утолил голод, и по всему телу его разливалось приятное тепло. В самом деле, почему именно на кабана? Раньше я никогда и не думал об охоте, а в последнее время и совсем не до этого было. Кабан. Гм… Однако здешнее вино просто великолепно, это же выдержанный токай! Он потянулся за бутылкой и налил себе еще.

Взгляд его скользнул по проспекту, лежавшему рядом с ружьем в открытом футляре. В слабом свете электрической лампочки, укрепленной на стене, он прочитал:

«Его оригинальная конструкция дает возможность использовать различные стволы во множестве вариантов…»

И чуть ниже:

«Истинное наслаждение от охоты вам гарантирует передовое предприятие охотничьего и спортивного оружия марки «Зет — БРНО».

Он вспомнил, что говорил Сойка о ружье, и улыбнулся холодно и насмешливо.

За столами становилось все оживленнее — веселый гомон гостей, звон бокалов, звяканье ножей и вилок. Но Гойдич вдруг поймал себя на том, что все еще не может отвести глаз от ружья, а в памяти его вдруг мелькнуло воспоминание далекого детства.

…Стояла осень. Пахло мокрой жухлой травой и листьями. Земля и тучи насквозь пропитались дождем. Загонщики притащили к ним во двор убитого в лесу громадного, килограммов на триста, дикого кабана. Из него потекла кровь и раскрасила землю вокруг темными лужицами. К ним во двор сбежалась вся деревня.

Отец принялся разделывать кабана. Он не был мясником, но освежевать и выпотрошить любого зверя умел. В то время он был без работы — владелец известкового завода надолго закрыл предприятие.

— Кто это его уложил? — спросил сосед.

— Сын пана нотариуса Горвата из города, — ответил отец.

Обычно бледный, он даже раскраснелся от радости и гордости, что такого редкостного зверя разделает своими руками. Словно кабан был его собственной добычей.

А сам он — Иожко — был тогда еще совсем мальцом. Сидел на корточках возле убитого зверя и принюхивался к запаху крови, смешанной с мокрой землей. Отец ощупывал твердую, как панцирь, покрытую щетиной спину кабана, длинными жилистыми руками рылся в кабаньих внутренностях. Распоротое брюхо зверя напоминало гигантский взрезанный арбуз. Рукава отцовской рубахи пропитались кровью. На колоде рядом стояла пивная кружка, но она была уже пуста, и отец то и дело забегал в сени глотнуть паленки.

Иожко поглядел на челюсть кабана — и уже не мог оторвать глаз от его клыков.

Оставшись на несколько минут один, он потянулся было за топором, лежавшим возле кружки, и тут же отдернул руку, испугавшись своего намерения. Но кабаний клык словно приворожил его. Он схватил топор и долго изо всех сил колотил им по кабаньей морде; в конце концов клык обломился.

И тут подошел отец. Он был уже навеселе и что-то напевал себе под нос. Увидев искромсанную кабанью морду, отец обомлел: молодой Горват хотел увезти с собой клыки как трофей.

Отец схватился за голову, и на виске у него осталось пятно от кабаньей крови.

— Что ты наделал! — закричал он. — Теперь мне больше никогда не дадут такой работы!

Вне себя от ярости отец принялся колотить Иожко, а злосчастный обломок клыка вырвал у него из рук и швырнул в навозную яму.

Иожко забрался на сеновал и долго ревел там. Потом пришли лесник и тот пан, что подстрелил кабана. Молодой Горват на радостях порядком выпил и захмелел. Он хотел забрать клыки, а когда узнал, что произошло, рассвирепел.

— Ты знаешь, что я с тобой сделаю? — орал он на отца. — Да я тебя, скотина, пристрелю, как этого кабана!

Отец стоял, понурив голову и опустив руки, на лбу у него выступил пот. Он не поднял глаза и не шелохнулся, даже когда этот молодой пан с прилизанными светлыми волосами набросился на него с кулаками. Хорошо еще, что вмешался лесник и оттащил Горвата.

Когда все ушли, Иожко достал палкой из навозной ямы обломок клыка и прибил его к пустой клетке в крольчатнике, где хранил свои сокровища…

Гойдич вдруг почувствовал жгучую жажду и выпил вина.

— Смотри не пей лишнего, — наклонившись к нему, шепнула Катержина.

— Не бойся, — сказал он и улыбнулся.

Он снова видел себя мальчиком. Вот он ранним утром взбирается на вершину Шмайдовца. Внизу гудит сирена известкового завода. Ею трубы не видно — она за соседней горкой. Длинный зеленый склон. Листва буков, березок, осин блестит, словно покрытая лаком. Он приносил отсюда полные корзины белых грибов и подберезовиков. Повыше, чуть в стороне — среди бурелома и валежника, в небольшой топи — водились дикие кабаны. Земля там была кругом разрыта…

— Не пей больше, — снова шепнула ему Катержина.

Гойдич отставил пустой бокал. Глаза у него блестели. Ему давно уже хотелось как следует выпить. Ведь тридцать три года — это не шутка. Возраст Христа!

К черту! Где ж это он был, пока Катержина не перебила его мысли?

Ах да, он ждал за тем буреломом. Сильно пахло листвой, травами, грибами. Буковый лес сверкал на солнце. Все словно замерло. Только со стороны завода доносился гул сирены. Потом в кустарнике послышался треск и топот кабаньих ног.

— Иожко! — снова услышал он у самого уха голос Катержины и недоуменно поднял голову.

Сквозь шум голосов прорывался резкий, настойчивый звук. Из открытых дверей прихожей был слышен телефонный звонок.

Гойдич долго прижимал к уху трубку, но голос в ней был очень слабым, гомон гостей заглушал его.

— Кто говорит? Кто? — кричал Гойдич в трубку.

Он захлопнул дверь прихожей, но шум голосов все равно проникал сюда.

— Кто говорит? — нетерпеливо повторял он, напрягая слух.

В конце концов он узнал этот голос.

— Гойдич? Да, это я!.. Немедленно? — удивленно спросил он. — Хорошо, сейчас приеду.

Гойдич повесил трубку. Он так и не понял, чего хочет от него секретарь обкома. Сегодня утром Врабел уже звонил, поздравлял с днем рождения. Что же случилось?

Гойдич чертыхнулся и вышел на веранду. Постоял на ее стертых ступеньках, глядя в сад, по которому разбрелись гости; потом решительно направился к столу. Налил себе вина и стал пить маленькими глотками.

К нему подошла Катержина.

— Кто звонил?

— Вызывают в областной комитет.

— Ты что?! Сейчас? Господи боже мой, хоть сегодня оставили бы тебя в покое!

— Спрячь ружье, Катка, — сказал он жене. — Оно действительно отличное.

К ним приближались Бриндзак и Сойка.

Гойдичу хотелось уехать незаметно. Пусть гости веселятся и дальше. Он повернулся и со стаканом в руке направился в угол сада, откуда все время доносился игривый женский смех. Это Павлина. Он знал, что его шофер с нею.

2

Мимо проносилась потемневшая равнина, но Гойдич ничего не замечал вокруг. Он снова слышал голос Врабела, восстанавливал мысленно его интонации, представлял его бледное, осунувшееся лицо с усталыми, покрасневшими от табачного дыма серыми глазами.

Приезжай — и все! И так всегда.

С тем материалом, который мы ему вчера послали, все должно быть в полном порядке. На этот раз мы его подготовили на редкость добросовестно, потому что дела в районе обстоят неблагополучно. Кооперативы? В большинстве случаев кооперативы — это мертворожденные дети, Врабел. Родились они только для того, чтобы в колыбельку им вместо золотого червонца положили общинное пастбище и тучные церковные земли. Да, пока еще ничего хорошего сказать о кооперативах нельзя.

Я побывал во многих селах, заходил в крестьянские дома. Подолгу разговаривал, откровенно, с глазу на глаз. Одни рассуждали разумно и трезво, хотя порой иронизировали, а иногда и горячились. Другие готовы были нести на своих плечах крест, но хотели твердо знать, что в конце пути их ждет искупление. Были и такие, у кого от бессилия опустились руки, и такие, кто считал, будто с ними поступают несправедливо, чувствовал себя ущемленным. Я хотел, чтобы они мотивировали свои претензии. Чего только я не наслушался — какого вздора и диких домыслов! Господи, где же это было? Вспомнил — в Чичаве.

На собрании все как будто в рот воды набрали и только сверлили меня глазами. А потом одна чертова баба поерзала-поерзала на стуле да как брякнет:

— Я вот все думаю: как же мы с вами вместе будем этим делом заниматься, если у вас такое большое пузо?

Вот тебе и высказалась! Я поначалу остолбенел, не знал куда глаза от стыда девать. А потом как в омут головой и говорю ей:

— Ну и что? Маленькая лягушка ведь не боится большой воды!

Все загоготали. Мой авторитет в их глазах сразу вырос. Я уже мог говорить с ними о кооперативе, мог предлагать им лучшую жизнь.

Цифры, характеристики, анализ. Они были для меня, Врабел, тем окном, через которое я старался увидеть, что должно и может произойти и какими путями придет к нам будущее.

Наконец держал уже в руках тридцать одну страницу текста — проект решения и обосновывающие его материалы. Ничего приятного в этих материалах пока не было, товарищ Врабел. Пока. Большая часть национальных комитетов и сельских партийных организаций еще против кооперативов. Знаешь, в скольких селах у нас заправляют кулаки и приходские священники? И как раз там малоземельные крестьяне говорят вслух то, что кулаки думают. Если же кто-нибудь выскажется за то, чтобы распахать межи, то наутро обнаружит в своем хлеве порезанный скот или же отравленную воду в колодце. Как ты думаешь, сколько таких случаев было за последний год? Восемь. А органы безопасности концов никогда не находят. Почти никогда, хотя заявлений полно. Анонимных, конечно. Большинство их попадает в руки Бриндзака.

Что за человек этот Богуш Бриндзак? Хорошо ли я его знаю? Мне известно только, что он очень властолюбив, но прекрасный организатор и, если в нашем деле возникают трудности, ни перед чем не остановится, головой прошибет стену, вставшую на пути. Притом он слишком крут — готов наказать не только самого виновного, но и весь его род от прабабушек до внуков. О нем не говорят, о нем шепчутся. Никто о нем открыто ничего не скажет. Только спьяна или в анонимке.

А что было в той анонимке? После февраля[7], мол, он арестовал торговца углем Иозефа Кучеравца, но вскоре выпустил — после того, как за него пришла просить молодая жена, и что, мол, до сих пор Бриндзак путается с нею. Потому вот, мол, Кучеравец стал теперь одним из руководящих работников коммунального хозяйства района.

Только этого нам недоставало. На подобные вещи следует обратить особое внимание. Если хочешь, чтоб в районе был порядок и чтоб тебе доверяли, ты не должен позволять никому из районного начальства плевать в лицо людям. К Бриндзаку надо присмотреться.

Если бы я не знал жизни, мне было бы трудно разобраться в том, что здесь происходит, что это за люди. Боюсь ли я? Нет. Я этим людям сочувствую. Жизнь тут была страшная. Я это видел — и старался во всем разобраться. Пятьдесят тысяч человек в районе, а за один только год, бывало, разорялось более двенадцати тысяч семейств, и все их имущество шло с молотка.

Земля. Только она кормила здесь людей. Что же удивительного, если они научились за эту землю драться. И любой из этих крестьян сразу ощетинивается, когда к нему приходишь. Необходимо время. Только время. Сделано уже немало, многие нам верят, и многих мы привлекли на свою сторону. Но есть и такие, что перед нами просто выслуживаются, как выслуживались прежде перед другими. Отчего же им не липнуть к нам, раз у нас теперь власть? Да, необходимо время… Время…

Картина, конечно, не из приятных, но она реальная, товарищ Врабел! Наша докладная — это добросовестно составленная топографическая карта. Создать восемь кооперативов до конца года — значит организовать три новых и укрепить пять старых, что еле дышат.

Скажешь — это бахвальство, но поверь, мы справимся с этим, если будем действовать в соответствии с нашей картой. Ведь когда мы ее составляли, я узнал и немало таких людей, как Петричко. Петричко — мужественный и честный человек. За него я готов головой поручиться. Хотя… Ах да, а что он мне сказал, когда они пришли вечером с корзиной абрикосов?

— Это не тебе, а на праздничный стол, для гостей.

— Вот оно что! Ну, как жизнь? Что нового в Малой Москве?

— Хорошо, что интересуешься, — сказал Петричко. — У нас новые заботы. Ты слышал, эти гады пасут свой скот на кооперативном лугу? — Плавчан потянул его за рукав, но Петричко выдернул руку. — Оставь! Мне надо отвести душу!

— А я думал, ты пришел меня поздравить и пожелать счастья.

— Конечно, пришел поздравить, — сказал Петричко. — Но ведь счастье-то у нас общее. И поэтому хочу с тобой кое о чем поговорить.

— О чем же?

— О прокуроре.

— О Тахетзи?

— О нем, — подтвердил Петричко. — Был я у него, просил вызвать крестьян, которые выгоняют своих коров на кооперативное пастбище. Знаешь, что он мне сказал? Он считает, что мы должны выделить им часть бывшего общинного пастбища. Им негде, мол, пасти скот. Вот как считает наш прокурор! Наш прокурор! Ну как ты на это смотришь?

— А что говорят у вас?

— Ничего утешительного, — ответил Петричко. — В деревне думают, что революция уже не в силах добиться выполнения своего собственного закона. Пастбище-то ведь наше. И к тому же мы говорим, что после решения партии и правительства о дальнейшем развитии кооперативов мы начинаем развернутое наступление. Послушай, ведь некоторые считают, что это решение — тот же закон. Разве не так?

— Нет. Это всего лишь решение. И оно ставит перед нами задачу вовлекать в кооперативы малоземельных крестьян и середняков. Обо всем этом пойдет речь на заседании районного комитета партии.

Петричко покачал головой.

— Я предпочел бы, чтобы это был закон, — сказал он, вздохнув. — А прокурор наш меня разочаровал. Когда он выступал на процессе Зитрицкого, я подумал, что он предан делу революции всей душой. А может, он считает, что тогда переборщил, и решил идти на попятный? Может, Тахетзи изменил нашему делу?

— Да ты хоть сейчас не думай об этом. Лучше ешь и пей. Поживем — увидим.

— Меня уму-разуму учила жизнь, — сказал Петричко сдержанно. — Доброе слово — хорошо, но сильная рука — лучше.

— Другой поговорки ты не знаешь?..

Да, такой вот был разговор…

А может, Тахетзи прав? В самом деле, а не лучше ли выделить единоличникам часть пастбища? Должны же они где-то пасти свой скот… И не обкрадем ли мы сами себя, если не сделаем этого? Ведь десятки гектаров пастбищ останутся неиспользованными, а сотни коров будут голодать! Сложный вопрос… А что, если единоличники выкупят часть пастбища для себя? По закону оно принадлежит кооперативу! Пускай они заплатят кооперативу или отработают. Может быть, так они научатся сотрудничать с кооперативом и признают его авторитет? Мне кажется, это было бы выгодно для обеих сторон. Надо посоветоваться с Врабелом.

Гойдич закурил.

Да, есть еще на нашей карте белые пятна, подумал он.

Машина проехала через дубовую рощу. По железнодорожной насыпи, тянувшейся вдоль шоссе, проходил товарный состав, пыхтевший локомотив в темноте веером рассыпал искры. Гойдич загляделся на огненный веер, и на его лице промелькнула задумчивая улыбка.

Поезд исчез. Под желтыми лучами фар убегало вперед безлюдное шоссе. Мимо проносились деревья и полоски полей, потом показались холмы, плавно спускавшиеся у извилин шоссе. Вдали от него из мрака пробивались мерцающие огоньки деревень, казалось, из тьмы вылущивались зернышки жизни.

3

— Есть люди, которым, за что бы они ни взялись, все кажется трудным, — сказал Врабел. — Я думал, что ты не такой.

— Мы просто старались добросовестно во всем разобраться. У нас в районе…

— У нас в районе, — перебив его, сердито повторил Врабел. — Скажи, пожалуйста, а к вам решения партии и правительства не относятся? Я имею в виду вас, Горовецкий район.

Гойдич выдержал испытующий взгляд Врабела. Уже довольно долго, ощущая во всем теле какую-то одеревенелость, слушал он, что говорил ему секретарь областного комитета. И никак не мог понять, чего же тот хочет. Оказывается, дела обстояли совсем не так, как он себе представлял.

— Я не хотел оступиться, — сказал Гойдич.

— И потому предпочел не ходить вовсе.

Врабел брезгливо отодвинул исчерканные красными чернилами листы бумаги со множеством пометок и жирных восклицательных знаков. Это был материал Гойдича…

— Для чего ты мне прислал это? Кому нужна такая галиматья?!

— Здесь все так, как есть на самом деле.

— Мартышкин труд! — настаивал Врабел. — Неужели ты не понимаешь, что теперь нужно? — Глаза у него вспыхнули, но голос остался ледяным. — Ведь не думаешь же ты…

Движением руки он остановил Гойдича, который порывался что-то сказать.

— От тебя я этого не ожидал. Ведь мы должны быть все время начеку! Понимаешь? Они уже перешли в наступление. И ничего не скрывают. В том числе и те сто миллионов долларов, которые американский сенат утвердил на подрывную деятельность в нашей стране. Цифра фантастическая, никогда прежде они об этом открыто не говорили. И ты не догадываешься, почему на них вдруг нашла такая откровенность? Проще простого. Это же война нервов! Они хотят своих людей у нас подбодрить, а остальным внушить страх. И к тому же папа римский отлучил от церкви всех, кто читает коммунистическую прессу. Одновременно установлено эмбарго. Экономическая блокада. А ты словно и слыхом не слыхал. Неужели ты ничего об этом не знаешь?

А Корея? Там наш тыл, там уже от холодной войны перешли к горячей. Весь капиталистический мир ополчился на нас. Тебе все равно не ясно? — Врабел не сдержал саркастической усмешки. — И почему, собственно, я должен тебе все это объяснять? Ты же целый год пробыл в Праге. В партийной школе!

Гойдич растерялся. Все в нем противилось словам Врабела, а красные пометки на отвергнутом Врабелом материале казались ему его собственной кровью. Но в то же время он понимал, что секретарь обкома прав, тысячу раз прав. И сознание этого лишь усиливало растерянность Гойдича и порождало чувство вины. Вина его была в том, что правда его отчета находилась в противоречии с правдой Врабела.

— Стоит мне подумать о том, что происходит в Корее, и меня самого словно режут по живому телу, — снова заговорил Врабел.

Несколько мгновений он пристально глядел на Гойдича. Потом едва заметно улыбнулся.

— Знаешь, ты своей физиономией немного напоминаешь мне корейца. И хоть я по-ихнему не понимаю ни слова, но ведь это наши люди. Правда, они только начали строить новую жизнь, и потому те мерзавцы думают, что легко победят их. Да, фронт у тридцать девятой параллели — это наш фронт.

Взгляд Врабела, казалось, затуманился от множества забот; горькие складки пролегли в уголках рта. Ведь ему нет еще и тридцати, подумал Гойдич, а он уже секретарь обкома. Руководитель областной партийной организации!..

— А раз дело приняло такой оборот, считай, что мы уже практически вовлечены, — продолжал Врабел. — Нас уже втянули в конфликт. Точнее говоря, война началась, и результаты ее налицо. А что, если они и нам попытаются нанести прямой удар? Думаешь, у вас, в Горовцах, крестьяне сдадут государству все, что соберут и заготовят? Какая у нас гарантия, что они сдадут зерно, мясо, молоко? Какая у нас гарантия, что не будет нарушено снабжение? Ты можешь это предусмотреть?

Кровь прилила к лицу Гойдича. Неужто мы и вправду дали маху? Нет. Отчет составлен правильно. Он точен, как топографическая карта. Но я не стану брать на себя слишком много, раз есть такое решение. И все-таки…

— Конечно, нет, — сказал он. — Если действительно дойдет до этого, крестьяне снова начнут продавать все из-под полы. Тут ты прав. Не были бы это крестьяне, если бы при такой ситуации не стали продавать дороже тем, у кого есть деньги. Да, тут ты прав.

— И на том спасибо, — с облегчением вздохнул Врабел. — Ты, значит, еще не совсем ослеп… Послушай, дружище, решение партии и правительства о дальнейшем развитии кооперативов вызвано определенными обстоятельствами. Нам необходимо обеспечить быстрое развитие крупного сельскохозяйственного производства и одновременно укрепить тыл. Я полагал, что ты это понимаешь. Решения партии и правительства надо выполнять. И в Горовецком районе тоже.

Гойдич сидел, опустив на колени руки. В этом кабинете, казалось, была какая-то особенная атмосфера, и он, проникаясь ею, острее ощущал свою ответственность за порученное дело. Подобное же чувство он испытал, когда впервые проходил мимо здания Центрального Комитета партии на Пршикопах в Праге. Он шел с той особой почтительностью, когда внутри, кажется, все замирает, шел, почти не дыша, ощущая душой и телом свою причастность и преданность общему делу.

— Послушай, это у тебя в районе судили кулака Зитрицкого или где-то в другом место? — спросил Врабел.

— У нас, в Горовцах. Ты ведь знаешь.

— Тогда, значит, ты слышал, что сказал Зитрицкий. Он и ему подобные делают ставку на Америку и на войну. Кто-кто, а уж вы в Горовцах могли бы понять, что нужно теперь партии и правительству. От вас требуется, чтобы вы нанесли кулакам удар. А вы хотите уйти в кусты, когда партия ведет наступление. Ты пойми, — продолжал негодующе Врабел, — по количеству кооперативов мы стоим на последнем месте в республике. Представляешь? Среди всех областей — самые последние. Самые последние в решении задач, которые ставит революция. Но мы этот долг вернем, Гойдич! — Он перевел дух. — Неужели, черт возьми, нам не удастся сломить кулака? Крестьяне в конце концов пойдут за нами, у них злость на кулаков. Но малоземельным крестьянам и середнякам свойственно колебаться, Гойдич. Это в их характере. Они всегда склоняются к тем, на чьей стороне сила. И мы покажем им, на чьей она стороне… Послушай, Гойдич, — продолжал Врабел, — там, в Корее, наши своими телами преграждают им путь. И мы не можем терять драгоценное время, мы должны его использовать.

Гойдич не видел сейчас ничего, кроме глаз Врабела. Они впились в него и были так близко, что он мог разглядеть воспаленные края век и красноватые прожилки на белках. Он не выдержал этого взгляда и испытывал сейчас мучительную растерянность, а главное, стыд. Его словно бы вздернули на дыбу — и тело, и душу его. Стыд и ужас оттого, что он, очевидно, сделал какую-то глупость, болезненной спазмой сжали у него все внутри.

Гойдич порылся в карманах и закурил. Как же так? — напряженно думал он. Ведь я же не слепой, я понимал все это. Но с другой стороны… Да. Есть, видимо, факторы, которые мы не учли. И потом я… я ведь не информирован так, как Врабел. Он — секретарь областного комитета, очевидно, знает больше меня. Он был, конечно, на заседании Центрального Комитета. А там выступали товарищи Готвальд и Запотоцкий…

Черт возьми! Может быть, мы просто не видели дальше собственного носа. Объективная правда, наверное, в другом. Ну хорошо… До сих пор я всегда выполнял то, что требовала партия.

Работа предстоит адски трудная. Но я не сробею… К тому же ведь теперь, братец, у тебя есть оружие — двустволка, иди и сражайся.

— Как ты представляешь себе — что мы должны делать? — спросил он Врабела.

— Сейчас у нас конец июня, — сказал Врабел. — Приближается жатва — наиболее выгодная пора для наступления. Поэтому кооперативы надо создать буквально за несколько недель. Надо сделать все, чтобы озимые посеять коллективно. Мы, — продолжал он, улыбаясь, — окропим наши села живой водой! Мы не можем позволить себе потерять еще один год. За это время в мире слишком многое может произойти… Да, живой водой, — повторил он и снова улыбнулся. — Нынешнее лето будет жарким. Классовый враг… Да. Мы должны этого врага в деревне сломить.

— Ну что ж, попробуем подойти к делу иначе, — сказал Гойдич.

— Вот это уже другой разговор! Выбора у вас нет — таковы обстоятельства. Подготовьте новый план вовлечения в кооперативы, и мы пошлем его во все районы как примерную практическую разработку решений партии и правительства. — Врабел с облегчением распрямил спину. — Я знаю, что у тебя сегодня день рождения, Иожко. Извини меня. Но твой район для нас сейчас важнее всего.

— А, пустяки, чего извиняться!

— Но ты все же предпочел бы, чтоб я тебя не вызывал.

Врабел встал, подошел к шкафу, достал бутылку вина и две рюмки.

— Я предпочел бы, чтобы дела у нас сразу пошли как следует, как этого требует партия, — сказал Гойдич, снова чувствуя комок в горле — ощущение, подобное тому, которое он испытал дома, когда держал в руке подарок — охотничье ружье. Ощущение сходное и в то же время совершенно иное.

— Ну, так выпьем! И не притворяйся, что я тебя ничем не огорчил, ведь я оторвал тебя от ужина, от жены, — добродушно сказал Врабел.

— Пустяки, — вяло повторил Гойдич.

— Да не расстраивайся ты. Хотел бы я знать, что тебя огорчило больше. Вот я бы наверняка разозлился, — шутливо заметил Врабел. — Сейчас стоят такие чудесные вечера… Человек-то ведь не бесчувственный чурбан, сам знаешь! Нет, ни черта ты не знаешь! Думаешь, мне бы не хотелось провести вечерок с подружкой на душистом сене? Да только нам теперь приходится думать не об этом, а о том, чтобы сена было побольше, вот так-то.

Они выпили. Врабела забавляло смущение Гойдича. Взгляд его смягчился, глаза утратили свой прежний холодный блеск, но губы оставались плотно сжатыми, а щеки бледными, даже землистыми.

Врабел поставил рюмку и беспомощно развел руками.

— Это, конечно, вопиющая несправедливость. Но своему делу изменять нельзя. Впрочем… Ты еще наверстаешь упущенное. А у меня с этим обстоит хуже.

Он снова иронизировал, на этот раз над собой.

— А почему ты не женился? — спросил Гойдич.

— Просто не было времени. — Врабел улыбнулся. — Жду, когда отдел кадров назначит мне кого-нибудь в жены. Сам не могу ничего предпринять — всегда чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Я рад, что хоть сейчас здесь мы с тобой одни… Видишь ли, — вернулся он снова к прежней теме, — мы готовимся к решительному наступлению, и нам придется здорово поработать, сам понимаешь. Тебе предстоит чрезвычайно ответственное дело. Надеюсь, что дважды повторять тебе это мне не придется.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У тебя, как и у большинства толстяков, есть склонность к философствованию. Но мысли у тебя не добродушные, а мрачные. Тебе, пожалуй, скорее понадобилось бы… — Он осекся и, помолчав немного, добавил: — Давай лучше примемся за дело. Я скажу тебе, что надо предпринять в первую очередь. Об этом я много думал.

III. ДОБРОЕ СЛОВО — ХОРОШО, НО СИЛЬНАЯ РУКА — ЛУЧШЕ

1

Резеш, сидя на завалинке, стягивал облепленные грязью башмаки. Марча налила ему в ушат теплой воды, от которой в холодном октябрьском сумраке поднимались струйки пара.

— Хотел бы я знать, что там у них происходит, что замышляют они против Микулаша, — сказал он.

— Их с самого утра там держат.

— Всех пятерых… Черт возьми! Так, значит, все еще…

В соседнем дворике появилась Зузка с плетенкой и стала сыпать курам корм. Куры всполошились, закудахтали и со всех ног бросились к ней.

Резеш молча смерил ее взглядом.

— Эй, Зузка! — крикнул он. — Утром я начну сеять у Жебрацкой Грушки, а после обеда возьмусь за ваше поле. Кто пойдет — ты или Микулаш? — Он всегда оказывал родичу помощь тяглом.

Зузка не ответила. Она вспомнила, что Микулаша уже несколько часов держат в национальном комитете, и в ней вспыхнула злость. Ноги ее словно приросли к земле, но потом она вдруг сорвалась с места и исчезла в доме, сердито хлопнув дверью.

— Хорошо бы так хлопнуть по башке кого-нибудь из тех, — сказал Резеш.

Марча мяла в руках тряпку, которой он должен был вытереть ноги.

— И кто бы мог подумать, что все так получится, — запричитала она.

— Ничего еще не случилось. Чего каркаешь? Ой… Вода какая горячая!

Он вытащил ногу из ушата, поставил обе ступни на его края и подвернул до колен штанины.

— Страшно мне… Ведь от них всего можно ожидать, — продолжала вздыхать Марча.

— Они уже целую неделю околачиваются в Трнавке и никого пока не заманили. А мы с тобой все поставки сдали, и с нами они ничего не могут сделать. Ну-ка, женка, беги доить, пусть у нас работа не стоит! Вот и еще день прошел, а у нас пока все благополучно, — успокаивал ее Резеш, не спуская при этом глаз с площади, откуда доносился лишь щебет птиц. Он ждал, когда снова появится Рыжий с учительницей.

Но площадь была совершенно пуста.

Потом на верхнем конце ее показались два агитатора. Один из них остановился на середине площади, где между стволами двух орехов было натянуто полотнище с большими красными буквами: «Крестьяне, вступайте в ЕСХК!» Рядом на дереве болтался обрывок плаката, а на земле, втоптанная в грязь, валялась узкая полоска сорванного кем-то лозунга.

— Кто сорвал это? Я б ему… — гулко разнесся по площади его хриплый голос.

Оглядевшись по сторонам и увидев Резеша, он с минуту мрачно смотрел на него. Потом оба агитатора зашагали дальше — вниз, к корчме, где находилась походная кухня.

Несколько дней назад всех их доставили сюда три грузовика. Они проехали площадь и остановились у местного национального комитета. Вместе с грузовиками прибыл еще фургон с громкоговорителями и серовато-зеленая походная кухня. Был полдень, и вся Трнавка, взбудораженная грохотом моторов, выбежала поглазеть, словно через деревню проезжал полк солдат. Уже с месяц несколько таких автоколонн колесили по Горовецкому району. Ждали с опаской одну из них, конечно, и в Трнавке, хотя тешили себя искоркой надежды, что она их минует, — ведь кооператив здесь существовал уже давно.

Резеш, сжав губы, наблюдал тогда, как выскакивают из машин агитбригадники. Он был сбит с толку. Но не тем, что сюда прибыли эти сорок человек — мужчин и женщин, — которые, переговариваясь, расхаживали возле национального комитета. Его смутило то, что с машин сгружали железные раскладушки, матрацы, одеяла. Вот это было худо. Значит, бригада уедет отсюда не скоро! Марча тоже понимала это и выдала свои мысли, крепко сжав его руку.

— Они уже тут… Господи, спаси и помилуй, — испуганно прошептала Марча и перекрестилась.

С этой минуты по площади засновали люди, автомашины, мотоциклы. Часами орали громкоговорители радиофургона. Всю первую ночь напролет передавали призывы и сообщения, раздавалось хриплое пенье — ставили пластинку с песней «Парни из Винного». В ту ночь все жители Трнавки были на ногах. О сне никто и не помышлял.

В первый же вечер к ним пришли сразу два агитатора. Какая-то учительница и тот, которого все называли Рыжий. Допоздна продолжались нескончаемые уговоры, ответом на которые было молчание. Утром, когда он запрягал лошадей, они явились снова и забрались к нему в телегу. И так из вечера в вечер — они говорят, он молчит. Оба агитатора уже знали свое место за столом. Иногда ему казалось, что они сидят тут целую вечность, хотя проходило не больше часа, так томительно это было.

Завтра начну сеять, сказал себе Резеш. Надо поскорей посеять. Когда зерно наше ляжет в землю, им уже ничего нельзя будет сделать, и мы выиграем.

Резеш обернулся.

Проклятье! Снова приперся!

У калитки стоял Рыжий и прибивал к ней камнем плакат. Этот толстобрюхий мужик с нахальной распухшей физиономией оглядывал все с таким видом, словно это была его собственность, что приводило Резеша в бешенство.

Резеш с шумом стал болтать в ушате распаренными докрасна ногами.

У завалинки под ботинками Рыжего заскрипел песок.

— Доброго здоровьица! — раздался его голос.

Резеш не ответил. Только из ушата выплеснулась вода.

— Ах, я помешал вам?.. — Рыжий, тяжело дыша, подошел к Резешу почти вплотную.

— Опять вывесили флаг. Еще одну глайху[8], — сказал он скрипучим насмешливым голосом.

Резеш насторожился. Он был озадачен его тоном. Да и выражение лица Рыжего было каким-то странным.

— Опять?

— Да. Чичава. Чичава сдалась!

Рыжий хихикнул; похоже, он был под хмельком.

— Ну и что… — превозмогая себя, спросил немного погодя Резеш. — О чем еще расскажете вечером?

— Уж и не знаю…

Агитатор запнулся и стал растерянно озираться по сторонам, словно испугался чего-то.

— Я пришел, — продолжал он тихо, — поговорить откровенно, мы же впервые с вами с глазу на глаз. Со мной всегда увязывается та, грудастая. — Он хихикнул. — При ней и не поговоришь, как хочется. Она же партийная, эта учительница. Нас, видать, специально так распределили…

По спине Резеша забегали мурашки. Э, нет! Думаешь, я так сразу и попался на твою удочку? Ишь чего захотел!

К нему низко склонилась румяная, мясистая физиономия с грязно-рыжими усами, массивным подбородком и круглыми карими глазами. Он почувствовал резкое кисловатое дыханье, отдающее чесноком и водкой.

— Мне пришлось долго ждать подходящего момента. И вот мы сейчас с вами одни, — зашептал Рыжий.

— Вы что, выпили?

— Немножко. Для храбрости. Боялся, что вы мне сразу не поверите.

— Неужто от пайка своего так окосели? — Резеш в растерянности принялся тереть ноги.

— Черта с два! Я на свои… Мне необходимо поговорить с вами…

Резеш быстро осваивался со своей новой непредвиденной ролью.

— Вы говорите уже целую неделю.

— Да… Конечно. Но для этого разговора я ждал подходящего момента. Я хорошо узнал вас за то время, что мы непрошеными гостями являемся к вам в дом. Вы мне нравитесь, и я вам верю. Ведь я еще с вашим отцом был знаком. В войну он у меня одно время работал — возил дрова на склад. Я в Горовцах торговал углем… «Иозеф Кучеравец. Уголь, кокс, брикеты». А теперь такие времена наступили… Я и рад бы не заниматься этим, пан Резеш, да что поделаешь… Я только хочу, чтоб вы об этом знали… — торопливо проговорил Рыжий.

Резеш бросил на него острый взгляд.

— Почему же вы тут?

— Почему? Да потому, дружище, что в наше время на многое приходится закрывать глаза, — пробормотал он. — Вы спрашиваете, почему я такими делами занимаюсь, да? В наше дерьмовое время это тактика. Просто тактика. Даже вас вот учу, как и что вы должны делать. Вынужден… Иначе меня считали бы врагом народа. Они уже ко мне цеплялись — ведь у меня два поденщика были. А потом перестали. Теперь главное — удержаться на поверхности. Вот я и малюю на воротах: «Внимание! Тут живет кулак, враг деревни». Да, пишу это! — Он снова хихикнул. — Приучили нас ползать на брюхе, но думает-то каждый что и как хочет. Слава богу, Резеш, в мозги наши еще никто не заглядывал! Если же и до этого дойдет, тогда конец! Полная катастрофа. В наше время людей по словам оценивают да по тому, кто какую руку имеет.

— По словам? Значит, только по словам? — недоумевал Резеш.

— Дружище! Разве что-то изменится, если я напишу на воротах известкой: «Внимание! Здесь живет кулак!» Разве село в самом деле станет смотреть на того, кому я размалевал ворота, как на своего врага? Ни черта! Скорее наоборот, дружище. У меня на этот счет большой опыт.

— Так почему же вы тут? — повторил свой вопрос Резеш.

— Надо же было кого-то послать. Мобилизовать кого-нибудь из руководства коммунального предприятия в агитационную колонну. Вот мне и выпало.

Резеш сидел неподвижный, оцепенелый. Так вот, оказывается, какие есть сволочи. Им это выгодно — делать одно, а думать другое… А теперь, Рыжий, ты хочешь облегчить свою совесть, да? Э-э, нет, Рыжий, если ты хрястнешь меня дубинкой, да так, что мозги мои во все стороны брызнут, ни земля мне пухом не станет, ни у червей, что будут жрать меня, аппетит не уменьшится оттого, что в мыслях у тебя было совсем другое, когда брал дубинку в руки. Господи боже мой! Эта грязная рожа, этот мерзавец Рыжий, эта сволочь «Иозеф Кучеравец. Уголь, кокс, брикеты» думает, что осчастливил меня своим признанием, да еще тем самым купил себе отпущение грехов.

— Дружище, а что бы вы делали на моем месте?.. Да пошли они ко всем чертям! Понимаю. Понимаю. Мерзость это, да? Но ничего не попишешь. Ох и налакаюсь же я, когда мы выкатимся отсюда. — Он ухмыльнулся и доверительно положил Резешу на плечо руку.

Резеш вздрогнул. В нос ему ударил запах давно не мытого тела.

— Что и говорить, все уже сыты этим по горло. Три месяца живем, как цыгане. Не знаем покоя ни днем, ни ночью… Да… что я хотел вам сказать?.. — Рыжий понизил голос и огляделся. — В этой Чичаве, пан Резеш, далеко не все так уж ладно. А бригада из Вышнего Грабовца уже вернулась в город, и ее никуда больше не посылают. Счастливчики уже дома. Наша бригада тоже давным-давно должна была уехать, многих агитаторов отозвали. У вас ведь начали сеять. Вот я и хотел сказать… Держитесь. — Он покраснел, встретив пристальный взгляд Резеша. — Вы же крестьянин, вам можно. А я-то как-никак эксплуататором был. Враг народа, — хихикнул он.

Резеш медленно растирал ладонями икры. Что это — ловушка? — думал он. С него станет… такой способен на все.

— Ага. Значит, держаться… — сказал он.

— Да, еще несколько дней… — продолжал Рыжий. — Самое большее до субботы. А сегодня уже четверг. Потом, говорят, шумиха эта кончится. Вот что я и хотел вам сказать. Из другого села они бы просто так не уехали, но в вашем кооператив ведь уже есть. Я просто удивляюсь, зачем сюда послали бригаду?

— До субботы? — Резеш даже задохнулся; тогда — хоть лопни — надо сеять. У Хабы зерно уже в земле. — До субботы, значит, — повторил он.

— Вам могу это сказать, потому что узнал вас. А вот кому другому — ни за что, скорее язык откусил бы, чем сказал это…

— Понимаю, — ухмыльнулся Резеш. — И все же вы очень смелый человек.

У Рыжего сверкнули глаза, он впился в лицо Резеша.

— Вам все равно никто бы не поверил, — сплюнув, сказал он. — А я заявил бы, что вы все это выдумали, высосали из пальца — вот так. Но я знаю, вам можно верить, на это у меня хорошее чутье. Черт возьми! Хоть бы нашу бригаду скорей отозвали… Ну ладно, пойду к Маришке, нахлебаюсь в свое удовольствие!

— Вы все-таки поосторожнее. Не давайте воли языку.

— Дружище, я знаю, что и кому можно сказать. Вот уже неделю мы с вами знакомы, а что вы про меня знали? Водка мне язык не развязывает. А, черт… — Голос его оборвался, слова, казалось, повисли на мгновенье в воздухе. — Снова притащилась. Вот стерва!

Резеш увидел за изгородью учительницу. Ее красный свитер ярким пятном выделялся на площади.

— Посмотрите на эту грудастую — видите, чем она агитирует?! Но все равно она стерва. Эта баба вас всех без соли сожрет. — Рыжий вдруг заторопился: — Ну, пока! Пора ужинать. — Он выпрямился, крикнул учительнице: — Пошли! — и быстро зашагал к калитке.

Резеш смотрел ему вслед. Он испытывал к Рыжему отвращение, но слова его все-таки пробудили в нем надежду, которая согревала его. В шлепанцах, перебросив через плечо тряпку, с подвернутыми штанинами он подошел к калитке посмотреть, что за листовку прикрепил Рыжий. Начал моросить дождик.

— Что-нибудь новое! — услышал он за спиной голос старого Хабы и оглянулся.

Хаба в сапогах, облепленных глиной, только что соскочил с телеги, к которой была привязана сеялка. Дюри с Анной поехали дальше — они возвращались с поля. Вместе с ними на телеге сидел Олеяр.

— Опять вывесили флаг, — сказал Резеш, даже не осознав того, что слово в слово повторил фразу Рыжего. — Как раз читаю про это.

Снова ожесточившись, он прочитал с металлом в голосе.

«Молния

Товарищи крестьяне, ваше место в ЕСХК! Сегодня в семью кооперативов решили войти 65 земледельцев Чичавы. Их кооператив будет уже в нынешнем году вести хозяйство на площади в 550 га. Благодаря этому число ЕСХК в нашем Горовецком районе достигло 36! В соседних районах так же стремительно растут темпы коллективизации. На путь новой жизни встало в нашей области уже 240 ЕСХК, из которых 212 созданы за последние недели. Крестьяне-единоличники, следуйте примеру чичавских земледельцев! Выполните свой патриотический долг!»

— Те пятеро все еще там… — тихо сказал Хаба.

В Трнавке он был единственным, к кому агитаторы не заходили, — он считался кулаком.

— Их все еще держат, — сказал Резеш. — Но я слышал, что бригаду из Вышнего Грабовца уже отправили домой. Распустили.

— Неужели?! Где же ты это слышал? — Хаба сверлил Резеша холодными маленькими глазками. Был он еще кряжистый и сильный, как медведь, и хоть уже немного сгорбился, все же крепко стоял на земле. — Ну, раз так, то, может, и мы спасем свою шкуру, — сказал он и вздохнул с облегчением.

Резешу было приятно удивление Хабы.

2

Не успел Павел вернуться с поля, как за ним прислал Петричко. На площади было пусто и холодно от мелкого моросящего дождя. Павел подышал на ладони. Бррр… Интересно, подумал он, чем ближе к холодам, тем жарче у нас становится…

Павел поднялся по узкой деревянной лесенке, скрипевшей под ногами, хотя она насквозь промокла от дождя, и, не постучавшись, открыл дверь, на которой висела табличка: «Местный национальный комитет».

В лицо ему пахнуло спертым воздухом. Затоптанный мокрый пол был покрыт окурками и комьями глины. Возле стола у стены напротив двери стоял Сойка — руководитель агитационной колонны. Петричко сидел за столом рядом с Плавчаном, за ними, прислонившись к окну, стоял Фабер, районный инспектор по культурно-просветительной работе. На длинной скамье у другой стены сидели те пятеро. Помещение, освещенное коптящей керосиновой лампой, пропиталось запахом табачного дыма, сырой овчины, пропотевшей одежды, пивных испарений, в нем стоял тяжелый дух вековой затхлости. Прежде здесь была контора графского управляющего. Сидя за столом, он мог, лишь немного приподняв голову, увидеть в окно все, что везли по дороге, — камень и древесину из леса, телеги с зерном на мельницу…

Так, должно быть, выглядит партизанский штаб, подумал Павел, когда заметил на столе большой пистолет и всмотрелся в усталые, злые лица стоявших и сидевших тут людей.

— Закрой дверь, — буркнул, чуть сдвинувшись с места, Сойка, и по стенам заколыхалась, заметалась его тень.

Да, очень похоже на штаб. А то и на охотничью засаду. Павел посмотрел на тех пятерых.

Микулаш, Пишта Гунар, Бошняк, Эмиль Матух и Штенко сидели на скамье, опустив плечи и сжав колени. Все они были в рабочей одежде, облепленной мякиной, навозом, грязью.

— Так что же будем делать? — нетерпеливо спросил у них Сойка.

Никто ему не ответил.

Все пятеро продолжали сидеть неподвижно, устало понурив головы.

Потом Эмиль Матух медленно поднял на Сойку глаза и мрачно произнес:

— Отпустили бы нас домой. Ведь мы с самого утра не ели.

— Ты можешь быть сыт тем, что задолжал государству, — сказал Сойка. — Пойдете домой, как только примете решение. Вы тут вообще не сидели бы, если б выполняли как положено поставки. — Взгляд его остановился на Микулаше. — А тебя, Тирпак, я и вовсе не могу понять. Подумай о себе, братец! Всякий другой на твоем месте давно бы уже вступил в кооператив и был бы рад-радешенек.

Микулаш беспокойно завертел головой.

— В самом деле, — обращаясь к нему, заговорил инспектор Фабер. — Неужели это трудно понять?.. Тут же все проще простого! Тяжелобольной человек, который знает, что не выздоровеет и не сможет работать, как другие… Ведь в кооперативе всегда найдется работа по силам. Ну, хотя бы смотреть за курами. Или же работать сторожем. Прогуливайся себе по полям, дыши свежим воздухом и за это еще трудодни получай! Господи боже мой! Да разве сделает для тебя такое любой другой строй, любое другое правительство?!

— Может, он здоровее тебя, а пенсию получает, — сказал Сойка, сверля глазами Тирпака. — Мы вот что, пожалуй, сделаем. Пошлем тебя, Тирпак, снова на медосмотр.

Микулаш поднял худое землистое лицо, испуганно заморгал и вытер мятым носовым платком пот со лба.

— Я должен подумать, — сказал он каким-то неестественно тонким голосом.

— У тебя на это было более чем достаточно времени, — буркнул Сойка. — Подпиши заявление. Это для тебя единственный выход. Да пораскинь мозгами. Ведь ты и Пишта Гунар, вы же совсем не ровня тем троим. — Он слегка наклонился в сторону Гунара. — Вот, пожалуйста… Лесоруб, партизан.

— Бывший, — уточнил Петричко.

Гунар сидел, вскинув голову и возвышаясь над своими соседями. Он покачивал ногой и держался довольно свободно; его замызганная, разодранная куртка пахла смолой.

Воспоминания вдруг унесли Павла на несколько лет назад. Он увидел Пишту Гунара на сельской площади с автоматом в руках. Партизаны наконец пробились в Трнавку и сразу же начали делить графскую землю. А когда Петричко велел расстрелять троих пленных гитлеровцев, именно Пишта Гунар дал у колокольни очередь из автомата. Если бы тогда Петричко указал Пиште пальцем на Зитрицкого или Хабу, он тоже нажал бы спуск. И после долгое время в селе не много было людей, так преданных Петричко, как Пишта. А вот из-за кооператива все спуталось. Когда еще только начинали его организовывать, Пишта наотрез отказался подать заявление и отошел от них. «Слишком цепляется он за тот кусок земли, что получил», — говорил отец. А когда жена Пишты Бетка — дочь Демко — решила вступить в кооператив, Пишта так отстегал ее ремнем, что она чуть ли не на четвереньках приползла к ним домой, чтобы забрать заявление, и взмолилась: «Ради бога, верните мне его, иначе он меня забьет до смерти». Мать отдала Бетке заявление, и та его разорвала. А когда обрушилась крыша свинарника, Пишта пришел туда вместе с Хабой, Эмилем Матухом, Зитрицким и Резешем…

— И не стыдно тебе сидеть тут вместе с ними? Ведь ты так долго шел с партией? — продолжал Сойка. — Неужели у тебя совсем заложило уши и ты не слышишь, о чем партия говорит? Ну-ка, выкладывай все начистоту, почему ты так ведешь себя.

Гунар молчал с безучастным видом. И тогда заговорил Петричко; от волнения у него подергивались губы:

— Были в нем, видно, трещины, и через них вытекла из него прежняя сила. Все то, что в нем было хорошего, расплескалось, как вино из кружки.

— Понятно, — сказал Сойка. — Знаем мы таких. Они пользуются всем, что завоевал рабочий класс, — получают приличную зарплату, отпуска, ордера и прочие льготы. И к тому же имеют сельскохозяйственные продукты, за которые рабочие в городах должны дорого платить и которых все еще не хватает. Им бы только двух маток сосать. Не выношу я таких людей. Ты же самый настоящий паразит! Ты ведь заодно с империалистами и кулаками. Ну что ж, делай все, что делают они, и дойдешь с ними до конца.

— А давно он выбыл из партии? — спросил инспектор Фабер.

— Вот уже год не платит членских взносов.

— Жаль, — сказал инспектор, — можно было бы наложить на него взыскание.

— Партийное взыскание стоит налагать лишь на настоящих коммунистов. А на такого оно не подействует! — мрачно возразил Сойка. — Послушай, — обращаясь к Гунару, язвительно заговорил он, — может, ты все же соблаговолишь сказать нам, что намерен делать?

Гунар уставился на него и, криво улыбнувшись, ответил:

— Ничего особенного. А что мне, собственно, делать?.. Только в кооператив я все равно не пойду.

— Он изменил нам, — сказал Петричко. — Он уже ничем от них не отличается. — Кивком головы он указал на Бошняка и Эмиля Матуха.

— Что ж, дело твое, — сверля Гунара глазами, сказал Сойка. — Но знай, иуда, придет час расплаты.

Гунар облизнул пересохшие губы.

Стоявший у окна инспектор Фабер оживился. Как член штаба колонны он занимался «молниями», лозунгами и программами передач радиопередвижки, которая теперь курсировала между Трнавкой и Чичавой. Это был пожилой человек с округлым, в прожилках, лицом; глаза его за толстыми стеклами очков казались неестественно большими и выпуклыми. Он был чисто выбрит, в белой рубашке, на пальце сверкало массивное золотое обручальное кольцо.

— Погоди-ка, я хочу им еще кое-что сказать.

Фабер медленно подошел к столу.

— Вы думаете, мы держим вас тут только потому, что вы не подаете заявления в кооператив, хотя именно это для вас лучший выход? Вовсе нет! Нам просто надо знать, как вы рассчитаетесь с вашими долгами. Да вы посмотрите на нашу промышленность. Задания на пять лет уже давно выполнены — пятилетка за три с половиной года! — воскликнул он. — Но мы на этом не останавливаемся, постоянно выявляем все новые резервы и возможности! Это, а также угроза войны с Западом вынуждают нас усиливать темпы социалистического строительства. Тяжелая промышленность вырастет за эти пять лет на сто тридцать процентов, а уровень промышленности в целом — на сто шестьдесят восемь процентов! Конечно, это только цифры. Но за этими цифрами — жизнь… Никто из нас и не представлял себе, что это возможно, — продолжал он, расхаживая по комнате. — За пределами Советского Союза никто еще не смог достигнуть таких поразительных темпов развития. И это только начало! А вот наше сельское хозяйство еще не достигло даже довоенного уровня, и потому у нас перебои в снабжении. Такого серьезного отставания наша народно-демократическая республика не может себе позволить. Мы должны иметь гораздо больше молока, хлеба, мяса. В городах у магазинов все еще стоят очереди, а это ведь настоящее бедствие.

Фабер вздохнул, наморщил лоб и, откинув назад голову, продолжал:

— Знаете… когда я слышу слово «деревня», меня охватывает двойственное чувство. Бессилие и в то же время гордость. Теперь, когда мы возьмем здесь все в свои руки и повсюду создадим кооперативы, когда сельскохозяйственное производство будет организовано как промышленное, наш народ сам ощутит все блага новой жизни, а за границей многие нам позавидуют. Для вас, крестьян, это будет очень выгодно. Перед вами откроются неограниченные возможности, обеспечиваемые грандиозными достижениями техники! Ее колоссальным прогрессом! Я радуюсь при одной мысли о том расцвете, о той жизни, которая вас ждет!.. Господи! — воскликнул он. — Ведь на теперешних ваших нарезанных лапшой клочках земли никогда не уродится столько, сколько нужно стране!

Сойка взял стакан, налил в него слабо пенящееся пиво и, причмокивая, выпил.

Неограниченные возможности, грандиозные достижения техники… Ты снова им все разжевываешь, черт бы тебя побрал! — мысленно поносил он инспектора. У меня уши закладывает, когда я слушаю тебя. Если к ним идти с одной идеологией, заработаем мы тут себе чахотку и загнемся. Они же все это ни в грош не ставят. Нет, братец, если мы будем их так уговаривать, они решат, что наша песенка спета. Черт возьми, для чего нас партия сюда послала? Перед нами стоит задача, и я тут для того, чтобы ее выполнить. Я, дорогой мой инспектор, зря зарплату не получаю. И партию обкрадывать не стану. Наверху знают, зачем нас сюда послали, так давай делать свое дело. В Трнавке надо устроить все так, как и в других местах. Правда, народ здешний никогда ни на что не решится, если его не подтолкнешь. Они не пойдут даже гасить пожар у соседа, если не сунешь им в руки ведро… Мы не вправе полагаться на самотек, не вправе оставить их вариться в собственном соку…

Инспектор между тем продолжал держать речь, еще более повысив голос:

— Уверяю вас, мелкое крестьянское хозяйство — это кусок трухлявого дерева, из которого ничего не соорудишь. Вместо него партия предлагает вам колоссальный прогресс! И ведь мы совершенно ничем не рискуем — у нас есть пример и опыт колхозов. Я только что вернулся из Чичавы. Там крестьяне уже объединились в кооператив. Пора и вам принять решение. Ваша нерешительность приведет республику к голоду. Да и вас самих тоже! Ведь я же знаю — с весны до зимы вы работаете не разгибая спины и при этом живете впроголодь, глодаете кости. Вместо того чтобы есть вдоволь, работать, как на фабрике, получая отпуск, пособие по временной нетрудоспособности, а в старости твердую пенсию. Ведь мы именно этого и добиваемся для вас. Кризисы, трудности сбыта — все это в прошлом; все, что вы вырастите, государство у вас купит. И ваши дети в объединенных хозяйствах станут работать агрономами и инженерами. Вот какое пришло время… Вам самим и всей республике такая перестройка просто необходима! — закончил он убежденно.

Ну тебя с твоей говорильней! — злился Сойка. Что, все уже высказал? Ублажил себя? Только словами скалу не сдвинешь… — мысленно пререкался он с Фабером.

Пятеро на скамье, подняв головы, удивленно глядели на инспектора. Микулаш приоткрыл даже рот. Штенко что-то зашептал Бошняку, Эмиль Матух заерзал на скамье.

Инспектор торопливо обвел всех глазами.

— Вам необходимо серьезно поразмыслить о том, что наступили новые времена… все взвесить и принять наконец решение… — Взгляд его задержался на Матухе, словно бы именно к нему он обращался.

— Мне нечего взвешивать, — пробормотал Эмиль.

— Тогда что ж ты намерен делать? — крикнул Сойка.

— Ничего особенного, — ответил Матух точно так же, как прежде Гунар. — Земля ведь принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Вы сами всегда так говорили. Вот придет мне в голову, скажем, разводить на ней гусениц тутового шелкопряда, и никому до этого дела нет.

Инспектор растерянно поглядел на Петричко.

— А земля и в кооперативе, вы говорите, будет наша? — продолжал, ухмыляясь, Эмиль. — Знаешь, Сойка, если ты у меня отрежешь, ну… сам знаешь что… и положишь мне в карман — оно останется моим… Да только никогда уж ни мне от баб, ни им от меня радости не будет…

Эге-ге, куда загнул! — подумал Петричко. Вот они какие… «Моя земля»… «Моя земля!» Ну и разводи на ней своих гусениц!.. Ты же саботажник. Ты думаешь только о своем брюхе. Тебе и в голову не приходит, что люди в городе тоже должны есть. Что ж, придется тебе помочь понять это! Если бы рабочие относились к своему делу так же, вы бы ходили голыми и босыми. «Моя земля»…

— Ты саботажник, Матух, — сказал Сойка. — Может, ты думаешь, что мы дадим тебе по-прежнему обкрадывать наше народно-демократическое государство? Ты ему и так уже слишком много задолжал.

— Я у него ничего не брал взаймы, — сказал Эмиль. — А ты его стрижешь, как овцу. Ясное дело, ты же был парикмахером?

— Что ты сказал?! — вспыхнул Сойка и рванулся к нему.

— Оставь его! — остановил его инспектор. — Этого ничем не проймешь.

— А зачем меня пронимать? Я же никогда не съем больше, чем могу. — От злости лицо Эмиля исказилось.

— Смотри у меня! Ты за все заплатишь, — пригрозил ему Сойка. — Все, что должен, — наличными на бочку. Ты у нас в руках. Мы можем тебя и в кутузку упрятать. Но поступим иначе — сперва вызовем «передвижную весну».

Пятеро на скамье встревоженно переглянулись и, казалось, еще теснее прижались друг к другу. Микулаш опустил голову, сникли Бошняк и Штенко.

Сойка с удовлетворением наблюдал, какой эффект произвели его слова. И все время поглядывал на Эмиля.

— Можешь мне поверить — мы это сделаем, — сказал он ему.

— Не сомневаюсь. Тут я тебе верю, — мрачно произнес Эмиль.

Павел вдруг почувствовал, как стремительно проносится по его жилам кровь.

Он сидел на краю ящика у стены и смотрел на тех пятерых. Да, это партизанский штаб и в то же время охотничья засада.

— Подайте заявление, — сказал инспектор. — Говорю вам: пусть даже семь потов с вас сойдет, в одиночку вам все равно никогда не сделать столько, сколько теперь требуется стране. Так можно было жить раньше, а теперь уже нельзя. Кооператив — вот единственный выход! Господи! Да разве можно желать чего-то лучшего, чем то, что мы вам предлагаем?!

— Неужели ты думаешь, что они тебя слушают? — выйдя из терпения, зло крикнул Сойка. — Они во все уши слушают только кулаков, таких, как Зитрицкий, да всяких мерзавцев с Запада. — Он наклонился над столом и, обращаясь к учителю, сказал: — Дай-ка мне, Плавчан, их карточки… Их долговые обязательства.

Плавчан сидел за столом и что-то писал. Вокруг него лежали учетные карточки и другие бумаги, которыми он все время сосредоточенно занимался. Услышав обращенные к нему слова Сойки, он поднял глаза и скользнул взглядом по Бошняку. Глаза их на мгновение встретились; Плавчан потупился и стал ворошить бумаги.

Когда он протягивал карточки Сойке, две из них упали на пол. Наклоняясь, чтобы поднять их, Сойка сказал:

— Если бы каждая карточка весила столько же, сколько все то зерно, мясо и молоко, которые эти люди должны были сдать, ее не сдвинула бы с места даже пара лошадей. Чье это долговое обязательство? Петра Бошняка. Ого-го сколько… Ну, докажи нам теперь, саботажник, что ты не хочешь войны, а хочешь мира!

— Я сыт по горло двумя войнами, — тихо ответил Бошняк, неподвижный, словно пень, и бросил мимолетный взгляд на Плавчана.

— Так ты это докажи, саботажник! — повторил Сойка. — Сдай все, что задолжал.

В эту минуту на лестнице послышались чьи-то быстрые шаги. Дверь резко распахнулась, и на пороге показалась Зузка Тирпакова — с растрепанными волосами, в отоптанных, грязных туфлях.

Переступив порог, она на секунду остановилась, осмотрелась и, увидев Микулаша, решительно направилась к нему.

— Иди домой! — твердо сказала она мужу. — Чего торчишь тут с самого утра?

Зузка схватила Микулаша за руку. Все с изумлением уставились на нее. На мгновенье в комнате воцарилась мертвая тишина.

Микулаш, не отрывая глаз от жены, встал, весь дрожа, и нерешительно распрямился. С минуту раздумывал в растерянности, не вызовет ли его уход еще большие неприятности, но желание вырваться из клещей взяло верх. Зузка принесла ему спасение. Он медленно направился к двери, сперва еле волоча ноги, потом вдруг быстро прошмыгнул в дверь и исчез в темноте.

Никто не попытался удержать его. Они проводили взглядом Зузку, решительно шагавшую следом за мужем.

— Эй, ты!.. — крикнул наконец, опомнившись, Сойка.

Зузка остановилась, глаза ее горели злобой.

— Вы даже не дали им по нужде сходить, — заговорила она возбужденно. — Где же это мы, собственно, находимся? Да вас в тюрьму засадить мало!

Ошарашенные ее словами, все прямо-таки онемели. И только когда Зузка дошла до дверей, Сойка заорал:

— Подожди!

— Вот еще! — отрезала Зузка и, хлопнув дверью, исчезла.

— Ах ты стерва… Вот чертова баба! Я тебе заткну глотку, — прошипел Сойка. Губы у него посинели.

У инспектора лицо стало малиново-красным. А у Петричко от сдерживаемого смеха вздрагивали плечи, тряслась голова, а на глазах выступили слезы.

— О господи! — воздев к небу руки, воскликнул он и расхохотался во весь голос.

Павел со смешанным чувством смущения и радости наблюдал за теми, кто сидел на скамье.

Они ухмылялись во весь рот.

Эмиль, поглядывая на Сойку, никак не мог справиться с судорожным подергиванием лица, придававшим ему, как ни странно, гордо-насмешливое выражение. Бошняк прикрыл ладонью рот, стараясь заглушить смех. Сидевший на самом краю скамьи Штенко, которого заслоняло могучее тело Бошняка, толкал соседа локтем. Не веря своим глазам, смотрел он на распахнутую дверь, где исчезли Микулаш и Зузка. Пишта Гунар тоже уставился на дверь.

— Ушел… Вот вам, пожалуйста! Ничего, погоди, я до тебя доберусь, черт возьми! — бушевал Сойка.

Для четверых места на скамье было достаточно, но они по-прежнему сидели, тесно прижавшись друг к другу. Произошедшее вдруг как рукой сняло с них всю удрученность. Они освободились от страха, к ним вернулось чувство достоинства.

— И нам можно идти? Вы и нас всех отпустите? — спросил Бошняк.

— Нет! Вот теперь-то мы и поговорим с вами по-настоящему. Вот змея-то! — орал Сойка, все больше распаляясь.

Петричко поднялся, глаза у него еще блестели от смеха, но лицо стало серьезным.

— Пойдем! — сказал он Павлу, положив ему на плечо руку. — Мне хочется, чтобы ты пошел со мной.

Они спускались по лестнице в кромешной тьме. Моросил дождь. Почти все окна домов были тщательно завешаны, чтобы не привлекать любопытных взоров. Агитаторы легко определяли, где живут члены кооператива, — только в их окнах был свет.

Павел держался за мокрые перила, неприятно холодившие ладонь.

— Что такое «передвижная весна»? — спросил он Петричко.

— Разве ты не знаешь?

— Нет.

Петричко уже стоял внизу. Он недоуменно покачал головой. Это было видно по движению огонька сигареты у его рта.

— Скоро познакомишься с нею, — сказал он серьезно. — Это машины заготовительного предприятия «Весна». Наступит время, и они доставят в село настоящую весну, помогут крестьянам быстрее начать новую жизнь.

— Да. Но если войти в их нынешнее положение… — сказал Павел.

Огненная точка у рта Петричко вспыхнула еще ярче.

— Не стоит, — сказал он, помолчав немного. — Ведь они не входят в наше положение. Они постоянно нарушают предписания правительства.

3

Склонившись над тарелкой, Резеш ужинал. Давно уже еда не казалась ему такой вкусной.

Марча отошла от печки, вытирая на ходу о фартук мокрые руки, постояла немножко возле мужа, потом взяла со стола графин и налила ему вина. Резеш облизал ложку и поднял глаза. Стаканчик приобрел рубиновый цвет. Почувствовав аромат своего любимого красного вина, Резеш причмокнул. И даже хохотнул.

— Хотел бы я сейчас посмотреть на этих мерзавцев, черт бы их побрал! — смеясь, сказал он и отхлебнул из стакана. — Да, Зузка умеет поднять бучу! Ха-ха! Задала она им, видно, жару! — Он радовался, мысленно представляя себе, как все там было.

Пышная грудь Марчи заколыхалась от смеха. Глаза Резеша скользнули по ней взглядом, загорелись, и он потянулся к жене. И хотя у печки еще играли дети, он привычно и нежно прижал к себе Марчу. А потом снова уткнулся в тарелку.

Нет, не так уж все плохо, думал он и продолжал есть, шумно чавкая. Сперва Рыжий, затем Зузка. Это уже что-то! Да и сеять начнем. Завтра в землю ляжет первое зерно.

Глаза его все еще весело блестели, как вдруг послышался скрип двери. Он обернулся, и рука его замерла, не донеся ложку до рта. На пороге стояли Петричко и Павел Копчик. Резеш положил ложку и медленно отодвинул от себя тарелку.

У него вдруг сильно заколотилось сердце, по спине забегали мурашки. Кивком головы он пригласил нежданных гостей войти и сесть за стол, а Марча принялась укладывать детей спать.

— Может, выпьете по стаканчику?!

Голос Резеша звучал хрипло и сердито. Мурашки перестали бегать по спине, но настороженность по-прежнему сковывала движения. Поднимая графин, он чуть было не опрокинул его.

Павел улыбнулся.

Резеш налил в стаканы вина.

Петричко и Павел? Почему они вместе? А был ли у меня когда-нибудь Петричко? Этот фельдфебель? — подумал он и вдруг почему-то представил себе, как выглядел Петричко, когда Зузка устроила им тарарам. Ему даже не удалось погасить злорадную ухмылку.

— Надеюсь, вам понравится наше вино, — раздался из угла странно вибрировавший голос Марчи.

— За твое здоровье, Мишо! — сказал Павел.

— Да. За это следовало бы выпить. Сегодня вы, наверное, навалитесь на меня вчетвером? — насмешливо заметил Резеш.

— Те не придут, — отпив немного, сказал Петричко, но даже бровью не повел на выпад Резеша. Оглядев горницу, он продолжал: — Лучше поговорим без них. Ведь у нас с тобой уже бывало всякое, Резеш!

— Я-то не забыл. Да сомневаюсь, что ты все помнишь.

— Почему же? — возразил Петричко. — Помню, хорошо помню, что, когда началась революция, ты отказался идти ремонтировать железную дорогу. А ее нужно было срочно привести в порядок, чтобы обеспечить снабжение Красной Армии, чтобы скорее закончилась война. Вот как было дело, Резеш. А когда другие добровольно вступали в армию, ты напустил на меня этого прохвоста Хабу, рассчитывая, что он поможет тебе дезертировать.

— Да, память у тебя хорошая. Только, как всегда, ты не все замечаешь, — сказал Резеш и улыбнулся. — Ты упустил, что в армию меня по призыву не взяли потому, что Адам Демко случайно поранил меня на лугу. Такую мелочь тебе, конечно, трудно было упомнить. А через несколько дней после этого ты меня погнал на работу… Не интересовало тебя и то, как худо пришлось нам, когда умер отец, а мать тяжело болела и не вставала с постели. Мне пришлось тогда сразу после похорон жениться на Марче, чтобы хозяйство окончательно не развалилось…

Резеш вспомнил ту пору своей жизни и те беды, что на него свалились, когда в самом конце войны они похоронили отца. А когда приблизился фронт и Петричко погнал его ремонтировать дорогу, мать сказала: «Сбегай-ка, сынок, к Хабе. Наверное, он поможет».

Хаба на последнем году войны стал в Трнавке старостой и никак не мог смириться с тем, что Петричко, который партизанил в горах, стал заправлять всем в деревне и того гляди вовсе выбьет его из седла. И когда Резеш вместе с Хабой пришел в бывшую контору управляющего, где теперь находился национальный комитет, Хаба спросил Петричко:

— Хотел бы я знать, с кем ты посоветовался, прежде чем гнать из деревни людей на какие-то работы?

Петричко пристально поглядел на него и сказал:

— Не с вами, Хаба. С вами я никогда советоваться не стану. А кого, собственно, вы представляете?

— Демократическую партию.

— По вас видно, что это за партия.

И, отвернувшись от Хабы, Петричко обратился к Резешу:

— Надо срочно отремонтировать железнодорожное полотно. Собирай свои манатки и чеши побыстрей на станцию, не то я отправлю тебя с милицией. До весны дважды успеешь обернуться. На твоем месте, Резеш, я бы наотрез отказался иметь с ним что-либо общее, — указав пальцем на Хабу, сказал Петричко.

И Резешу пришлось идти.

Спали они в разбитом вагоне, кутаясь в тряпье и прижимаясь друг к другу, чтобы не окоченеть. Говорили о женщинах, лошадях, коровах; ворчали и охали из-за каждой мелочи, которую при других обстоятельствах и не заметили бы даже. Работа не спорилась — их было мало, а земля сильно промерзла. К тому же ходили самые разные слухи. Однажды к ним в вагон забрался какой-то мужик и напустился на них:

— Вам что, дома делать нечего? Чем скорее отремонтируете пути, тем скорее русские начнут все вывозить. Они не зря сами взялись восстанавливать мост.

— А ты не знаешь, что русские собираются вывозить? — спросил его Канадец.

И потом они уже не столько работали, сколько стояли на железнодорожных путях и, развесив уши, слушали разговоры, которые оправдывали их желание вернуться домой. А затем стали исчезать поодиночке.

Но Резеш остался. Сумел себя превозмочь и вернулся, только когда их участок дороги был готов. По сей день помнил он, как радовался тому, что наконец засучив рукава возьмется за дело, которое ему по душе. А кругом уже благоухала пробудившаяся земля.

Но лишь только он вернулся в деревню, его сразу же призвали в армию.

И снова еще долго Резеш тешил себя надеждой, что наступит все же день, когда он вместе с Марчей выедет в поле. Зажмурив глаза, он представлял себе, как вбирает в легкие запах влажной земли, разворошенной плугом. А Марча тем временем обрабатывала их поле одна. Маялась со скотиной, сама пахала на лошадях, сама орудовала косой. Писала ему, что хлеба удались — взошли густые, сильные.

Когда же он наконец вернулся летом домой, земля была совершенно иссушена солнцем. Стояли они с Марчей на меже в густой пыли, а у их колен желтели сухие невыколосившиеся стебли — чистая солома.

Людям не хватало сахара и муки; гвоздя в лавке невозможно было достать даже за паленку. Петричко, Демко и Канадец ходили по домам, проверяли закрома, чуть ли не пересчитывали последние зерна в ларях.

Хозяйствовать по-настоящему начали они с Марчей уже после. Пришло наконец и для них долгожданное доброе времечко, память о котором он хранил по сей день. Это была первая весна, которую они встретили вместе. Они прореживали их старый виноградник на Каменной Горке. Стоял теплый безоблачный день. Эти лозы он еще мальчиком помогал высаживать отцу. Теперь он сам учил Марчу делать обрезку. Никогда не казался им таким вкусным домашний овечий сыр, который они в те дни ели во время работы, запивая вином. Вечером, разостлав в междурядье мешки, они ложились на них и накрывались старым пальто. Слушали птичьи голоса; следили из своего укрытия, как выходят из леса зверюшки. Заметили даже дикую кошку, кравшуюся к деревне. Ту самую дикую кошку, которую позднее, когда виноградник уже зацвел, он поймал в капкан.

Особенно отчетливо помнил Резеш одно летнее утро. Ничего прекраснее он в жизни не испытывал. Они с Марчей поехали косить ячмень. Отправились с вечера, потому что дорога предстояла долгая. Спали в телеге на поле, а лошадь паслась рядом. На рассвете с первыми лучами солнца он начал косить. Марчу не будил — скошенному ячменю надо было дать обсохнуть от росы. Когда он уже уложил несколько рядов, его стала донимать жажда; он вырезал у стручка перца сердцевинку и набрал в него воды из ручья. Ему запомнилось даже, как после первого глотка у него защипало в глазах. Он еще раз набрал полный стручок ледяной воды, подошел с ним к телеге и, смеясь, брызнул водой в лицо Марче.

— Просыпайся, милка! — крикнул он. — Пора, уже утро!

Да, то утро, Петричко, тебе и не вообразить! Оно было такое чудесное. И не только потому, что всходило солнце и пели птицы, а потому, что мы были первыми в поле, что ячмень удался на славу и что мы его убирали вовремя. Вот в чем было все дело. Только в этом. Понимаешь, Петричко? Но что тебе об этом говорить? Разве ты поймешь, Петричко!

А у Петричко перед глазами вставали картины первых минут вступления в Горовцы Красной Армии. Стоял трескучий мороз. Смерть еще вершила свое черное дело, еще свистели пули, а они уже спустились с гор и поначалу просто задыхались — так тяжко было их легким. Трнавка уцелела чудом, вся округа была сплошным пепелищем. Люди босые стояли на снегу среди руин. Вдоль минных полей висели таблички с черепом и скрещенными костями — печать тех дней.

Но совсем близко от тех мест — у Даргова — фронт все же остановился. Немцы на несколько недель окопались на гребне гор. И хотя в Трнавке тогда уже поделили графскую землю, Зитрицкий тем не менее еще вел переговоры с графским управляющим насчет того, чтобы купить ее.

Петричко посмотрел на Резеша.

И в тот раз ты тоже пришел с Хабой, подумал он. Напустил его на меня опять… Нет, ты всегда думал только о себе, дружочек. А вот теперь, думая о себе, ты даешь маху! Ужом изворачиваешься, лишь бы не вступить в кооператив, когда республике нашей так необходимо, чтобы ты это сделал. Я знаю, если бы ты мог, то, пожалуй, снова напустил бы на меня Хабу или Зитрицкого. А если бы вы вдруг понадеялись, что вам поможет Чан Кай-ши, вы бы себе и глаза раскосые сделали. Ха-ха! Да я тебя насквозь вижу.

Петричко глубоко затянулся сигаретой.

— Надеюсь, Резеш, ты не забыл, что произошло тогда с Мишланом, Штефаном Войником и Михалом Сливкой?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Резеш.

— Пока ты ремонтировал железнодорожные пути, смерть настигла и Ильканича, и Гейзу Тирпака, Шугаю оторвало гранатой ногу, а Бегун…

— Не понимаю, почему ты приплел сюда этих бедняг? Гейза Тирпак был все же нашим родственником.

— Тем более ты должен это понимать лучше других. Они были вместе с теми восемнадцатью тысячами советских солдат, что пали под Дарговом, спасая нас от фашизма… Еще шли бои, и наше правительство провело мобилизацию, — продолжал Петричко. — Надо было торопиться, чтобы одержать полную победу. А твоя рана была пустячной. Через несколько дней ты мог уже снова работать, и дома у тебя оставались жена и мать…

— Понятно, — прервал его Резеш. — Но если ты знаешь мне цену, зачем же я тебе нужен?

— Нужен, потому что это пошло бы на пользу и кооперативу, и тебе самому, — спокойно пояснил Петричко. — Хозяйство вести ты умеешь. Только упрям, словно осел!

Как же это Резеш мог тогда так поступить?.. — недоумевал Павел. Черт знает что. Но в конце концов он все же пошел, когда Петричко потребовал…

— Подумай, Мишо, — заговорил Павел. — Как было бы хорошо всем нам, если бы мы работали сообща. Именно потому, что ты умеешь вести хозяйство. Конечно, делали бы все по-твоему, а не так, как захочется какому-нибудь Штенко. Ты для кооператива подходишь в самый раз. Именно ты, — глаза Павла светились доверием.

— Я благодарю вас, конечно, — глядя в упор на Павла, сказал Резеш. — Только от добра добра не ищут, К тому же я теперь знаю, Петричко, что такое мученический венец. Ведь я должен сдавать государству зерна с каждого гектара больше, чем кооператив. От каждой коровы давать больше молока. Больше яиц. Всего должен сдавать больше…

— Кооператив только родился. Он еще не стал на ноги, — втолковывал ему Петричко. — То, что ты даешь, — это как золотой на зубок новорожденному, который ты даришь самому себе.

— Так мы должны еще и кормить вашего младенца? — возмутился Резеш.

У нас разный подход и разные виды на будущее, подумал он. У нас даже и желудки, выходит, не одинаковые, если существуют разные мерки. Каждый центнер, Петричко, который я должен сдать сверх вашей нормы, — это центнер оскорблений, центнер разных трудностей, центнер вашей несправедливости. Черт возьми! Я должен выполнять все, что ты мне предпишешь, и притом мне нельзя даже разозлиться… Но все равно ты меня в кооператив не заманишь, Петричко! Нет, не заманишь!..

— Дайте мне жить, как я хочу, и будьте довольны тем, что сдавать всего буду больше, чем если бы был в кооперативе.

Но Петричко, покачав головой, сказал:

— Да погляди, как ты выполняешь поставки по мясу, — ведь уже октябрь, третья декада, а ты еще ничего не сдал!

— Как это понимать? — негодующе воскликнул Резеш. — Каждые три месяца сдавать четверть теленка, что ли? Такой закон или постановление могли издать только те, у кого клепок не хватает.

— Ты наши постановления не искажай, — возразил спокойно Петричко. — Люди хотят есть круглый год. А мы что же — должны им дать все сразу? К рождеству? Нет, Резеш, решай сейчас! С нами пойдешь или против нас вместе с кулаками? Иного пути нет… И потом… Ведь я же тебя накрыл на нашем кооперативном лугу. Не забывай об этом.

Марча, которая все время молча слушала, посмотрела на мужа, выпрямилась, судорожно сжав ладонями горевшие от волнения уши, и опустила затем свои натруженные руки на стол.

— Нет, — сказала она, — мои мозоли я тут, в своем хозяйстве натерла, они вам ни на что не сгодятся.

Ее лихорадочно блестевшие глаза метали искры, но не в Петричко — они, казалось, насквозь прожигали Павла.

Павел искал слова, чтобы ответить Марче, но тут Петричко вдруг положил на клетчатую скатерть свои руки — огромные, жилистые, с мозолями, натертыми лопатой. Их кисти с распухшими суставами и шрамами лежали на столе, словно тарелки. В этих руках не было ничего зловещего, грубого или враждебного. Они просто лежали рядом с руками Марчи; синеватый след ожога, обезображивающий тыльную сторону правой руки, тянулся извилистой полосой.

Марча с Резешем переглянулись.

Воцарившуюся тишину подчеркивало потрескиванье дров в печи. Потом ее пронзил гудок проезжавшей по площади машины.

Марча убрала руки, а руки Петричко все еще продолжали лежать на столе.

Петричко уставился на Резеша.

Да, Резеш, думал он, нет у тебя выбора. Ты уже идешь рядом с нами. С того момента, как я застукал тебя на нашем лугу, я знал, что ты наш. Ты тогда уже купил себе билет. Вот он.

Петричко медленно провел обеими ладонями по клеткам скатерти, сунул правую руку в карман. Вынув сложенный, чуть смятый бланк заявления, он развернул его и положил перед Резешем. Петричко не чувствовал к нему никакого зла, он только устал.

Теперь возьми ручку и подпиши, мысленно обратился он к Резешу. Не думай больше ни о чем. Подпиши, и дело с концом. Нет, анархист, ты не останешься сам по себе. И другие не останутся. Теперь мы пришпорим вас покрепче. Но тебя, пожалуй, я поведу под уздцы, как доброго коня, что боится взобраться на гору, за которой раскинулся зеленый луг.

— Подпиши, — тихо сказал Петричко и, едва улыбнувшись, поглядел Резешу в глаза. Он увидел в них тревогу.

— А ты ничуть не изменился, — сказал Резеш.

Он сидел, упираясь локтями в колени, понурив голову. На лбу и на шее у него набухли жилы, на скулах подергивались мышцы. Он поднял глаза и встретил испуганный взгляд Марчи. На лице его появилась горькая усмешка. Прижавшись спиной к спинке стула, он медленно, осторожным движением ладони отодвинул от себя бланк.

4

Иван Матух со старым Копчиком сидели на кухне у Олеяров.

Отец Олеяра отдыхал в углу, грея у печки спину. На кровати у стены лежала жена Олеяра. Три дня назад, в самый разгар осенних работ, она простыла. Ее трясло, как в лихорадке. Она глотала порошки, которые давала ей дочь, запивая их горячим чаем. Илона, отставив квашню, в которой месила тесто, наливала матери чай и время от времени поглядывала украдкой на молчавших гостей.

Олеяр стоял у пышущей жаром печи и длинной мутовкой мешал сливовое повидло, клокотавшее в большом чугунном котле. Потом отложил мутовку и, вернувшись к столу, стал вытряхивать из сигарет в коробку табак и смешивать его с самосадом.

— Прежде вы так не говорили, сосед, — сказал Иван.

Олеяр молча посмотрел на него.

— Да оставьте его в покое! — раздался голос жены; голова ее с растрепанными, мокрыми от пота волосами лежала на подушке; темные глаза блестели, их взгляд, казалось, пронзал обоих гостей.

— Ведь Хаба кулак, — продолжал Иван.

— Прежде я никогда не слыхал такого слова, — заметил Олеяр.

— Он такой же хозяин, как всякий другой. У него не больше двенадцати гектаров, — с раздражением сказала Олеярова и вздохнула. — Ох, матерь божья! Ведь у них теперь земли уже совсем немного осталось.

— Только не прикидывайся, будто не знаешь, Бернарда, — хмурясь, возразил ей Копчик, — не двенадцать у него, а двадцать один. И к тому же самый большой в деревне виноградник. Разве этого мало?

— У них же две семьи, — возразил Олеяр. — И хотел бы я знать, как они теперь смогут выполнить поставки, когда вы отобрали все его машины.

— Его машины?! — возмутился Иван. — Машины предназначались нам. Это были первые машины, которые изготовили для нас рабочие после войны. Но Хаба их получил, потому что у него были старые знакомства и много паленки. Потому что его дочь вышла замуж за доктора. А у того в Братиславе есть рука. Эти машины ведь не принадлежали лично Хабе — они принадлежали всем.

— Вот мы теперь и взяли их обратно, — добавил Копчик.

— Молотилка, сноповязалка и соломорезка застряли на этом кладбище машин в Горовцах — на государственной машинной станции, — сказал Олеяр. — В Трнавке тогда сразу прибавилось работы. Скажи, пожалуйста, что же теперь делать Хабе?

— Все лето вы гнули спину на их поле, как на своем, — сказал Копчик.

— Уй! — взвизгнула Бернарда. — Кто-то ведь должен делать эту работу. А теперь мы — родня, не чужие. Сдается мне, что вы просто хотите восстановить против них людей. Вы рады-радешеньки отобрать у человека все. Даже бога! Нет, я не хочу такой жизни — плевать мне на нее!

Олеяр взглянул на жену, словно бы говоря: «Ты брось, старуха, держи себя в руках. Это мое дело».

Бернарда притихла, но глаза ее, казалось, продолжали вопить.

Илона сидела на табуретке с квашней на коленях и месила тесто. Теперь, когда мать слегла, работы у нее стало еще больше, хотя домашних дел всегда было невпроворот. Как только возвращалась она из города, начиналась маета. То мчалась на поле, то на виноградник. Ухаживала за скотиной, доила, готовила свиньям корм. Отец и мать домой приходили поздно, помогали Анне, помогали Хабам.

Когда старый Копчик сказал, что родители все лето гнули спину на поле Хабы, как на своем, она подумала, что он прав. Накануне вечером к ним зашла старуха Хабова. «Лежишь?.. Подумаешь, простуда! — зло буркнула она. — Как раз, когда больше всего работы — и в поле, и виноград собирать надо». Потом заметила чугун, в который Илона с дедушкой клали очищенные от косточек сливы. Мать помогала им — миска со сливами стояла на постели. «Как вижу — вы свои сливы уже собрали, да? А у нас тоже собрать надо. — Испытующе посмотрела на мать. — Сливовицу гнать будем…» Вот как оно получается. Хотя в хозяйстве у них теперь достаток, но Хабы чувствуют себя у них как дома — сами распоряжаются или же через Анну передают: надо сделать то да это…

— Раньше вы так не говорили, раньше вы и думали иначе, — сказал Иван.

Отец Ивана и Олеяр были друзьями. Иван помнил, как перед уборкой урожая они вместе выстаивали у графской конторы, чтобы наняться косить. Потом предлагали свои услуги Зитрицкому и тому же Хабе. Когда Зитрицкий привез в Трнавку сноповязалку, лишившую их работы, они напились с горя. Обе семьи поддерживали добрососедские отношения, хотя старый Матух давно умер, а Иван женился на Эве. Через разделявший их дворы заборчик часто передавали друг другу то кружку с одолженным уксусом, то первый огурец, то горстку соли. Когда же Анна вышла замуж, все переменилось — во дворе Олеяров стало полно домашней птицы, а в полуразрушенном, всегда пустовавшем хлеве появился скот.

— Нет, прежде вы их так не защищали, сосед! — повторил Иван.

— Мы их теперь лучше знаем, с тех пор как породнились. Ну, а твой брат как? Как Эмиль? — спросил Олеяр, злорадно блеснув глазами.

— Все, что произошло между нами, произошло из-за собственности. Собственность — страшное зло. Она способна навсегда разрушить дружбу и может на какое-то время связать врагов. — Говоря это, Иван пристально вглядывался в лицо Олеяра.

Олеяр понял, что имел в виду Иван.

— Ну, мы теперь, конечно, малость разжились, — сказал он немного погодя. — В доме одним ртом стало меньше. Живу теперь, как говорится, не хуже других, а лучшей жизни я уж и ее хочу. Спасибо господу богу и за это! Да вообще-то разве при рабоче-крестьянском правительстве можно плохо жить? Но с кооперативом своим, Иван, оставь меня в покое. Подожду маленько. Живу я, как уже сказал, хорошо и не хочу ничем рисковать. Увидим, как пойдет у вас дело. Мне надо сначала немного осмотреться.

Иван и Копчик переглянулись. Олеяр говорил одно, а глаза его — совсем другое.

Ты слышишь, Иван? — злился Копчик. Ты слышишь, как он насмехается над нами? Нет, братец, с такими надо держать ухо востро! Если бы такой вот Олеяр сказал вечером, что до утра мне не увидеть солнца, я ему все равно не поверил бы. Значит, он хочет выждать, пока другие все сделают? Пока мы будем надрываться из последних сил? Пока все построим, полив своим потом? А когда все будет лежать на тарелочке готовенькое — тогда он придет и возьмет в руки вилочку, да? Э, нет, дудки! На все готовое придешь? Черта с два! Вот тебе и Олеяр! И сам-то ведь голодранцем был, а смотри, какой из него наглец получился! И все только потому, что на девчонке его женился молодой Хаба. Ну и слава богу! Хороший был бы у нас родственничек…

— Значит, будешь ждать? — растягивая слова, спросил он Олеяра.

— Да, я еще подожду, — повторил Олеяр.

— А вы как думаете, дедушка? — обратился Копчик к отцу Олеяра.

Тот, прислонившись к печке, покуривал трубку. Было ему уже за семьдесят, но выглядел он еще бодрым.

— Ничего я не смыслю в том, что сейчас происходит, — ответил старик. — Такого никогда не бывало.

— Верно, никогда. Ну, а то, что было, вы хорошо помните, дедушка?

— То проклятое житье? Как же его не помнить. Только я теперь ничего не решаю. Моего тут уже ничего нет…

— Да ты соображаешь, что говоришь? — прервал Олеяр отца. — Неужели не понимаешь, насколько это для меня важно? Ведь я не могу рисковать. Рисковать всем, что теперь у меня есть!

— Рисковать?! — возмутился Иван. — Господи, да неужели вы думаете, что наша партия и правительство будут насаждать зло? Не станут же они действовать во вред себе. Зачем им создавать кооперативы, если крестьяне в них будут производить продукции меньше и жить хуже? И ни с того ни с сего правительство не станет раздавать миллионы, если само себе не враг! Возьмем, к примеру, свинарник, который теперь у нас есть. Вся беда, видно, в том, что вы просто не можете свыкнуться с мыслью, что вам кто-то хочет действительно помочь, — ведь ничего подобного вы прежде не знали! К этому вы и в самом деле не были приучены.

Олеяр молча помешивал повидло.

Копчик ерзал на стуле — в душной, пропитанной запахом повидла кухне ему было жарко. Чертов Олеяр! — подумал он. Я мог бы напомнить тебе, как твоя девчонка путалась с нашим Павлом, но ты еще вообразишь бог знает что! С такими, как ты, говорить бесполезно. Тут и Иван ничего не добьется.

— Значит, будешь ждать! — громко сказал он. — Быстро же у тебя отшибло память! Забыл уже, каким был голодранцем? Да если бы, приятель, все только и делали, что ждали, ты, пожалуй, таким же голодранцем и оставался бы. И маялся бы в поисках работы. И не только твои руки не понадобились бы Хабе. Не только они, но и твоя девчонка… Ты хорошенько разберись во всем, начни от самого Адама, что называется. Над всей своей окаянной жизнью поразмысли. А ты уж готов отшатнуться от того большого дела, которому прежде служил! Да, ты готов изменить ему.

Олеяр делал вид, будто не слышит, что говорит ему Копчик, хотя хорошо понимал, куда тот клонит. Но потом взглянул на него, и от лица его сразу же отлила кровь.

— Ты взвалил на себя целый мешок благих намерений, да только мешок этот дырявый, — невозмутимо заметил он. — Ну и тащи на здоровье. А я подожду. — И, обратившись к Ивану, спросил: — Ты не знаешь, что от меня хотят в национальном комитете? Сказали, чтобы я утром явился туда.

— То же, что и от тех пятерых, — ответил Иван. — Вы должны объяснить, как собираетесь выполнять поставки.

— А-а… вот оно что, — протянул Олеяр. — Долго еще их будут мытарить?

Он поднял мутовку и крикнул жене, все это время упорно молчавшей:

— Эй, как по-твоему, готово уже это чертово повидло?

— Попробуй.

— Я уже напробовался. Тошно смотреть на него.

Илона проворно отставила квашню с тестом и подошла к отцу. Взяла у него мутовку, помешала ею в чугуне и попробовала повидло.

— Готово уже. Только сахару нужно немного добавить.

— Сахару добавить? Как же добавишь, если его нет, — крикнула мать. — Где теперь достанешь сахар? Теперь ничего нет! Сахару — ишь чего захотела!

Илона смутилась. Ее смуглое лицо вспыхнуло. Брови нахмурились.

Она знала, что сахар у них есть. Два мешочка стояли в кладовке. Довольно большой — с пиленым сахаром и поменьше — с песком. Ей стало как-то гадко, она стыдилась самое себя.

— Ну вот, опять начинается, — прошептала Илона.

Она не понимала толком, что происходит в доме, в деревне, у нее были свои заботы, своя работа в городе. Но с тех пор как Анна вышла замуж за Дюри, дома все переменилось. Анна долго колебалась: она любила Павла — Илона это знала, — но в конце концов все же решилась. Мать ее уговаривала: «Не будь дурой — нам всем ведь кое-что перепадет!» А потом и просто кричала на нее, требовала, заклинала всеми святыми. И Анна сдалась.

А вот она, Илона, никогда бы не покорилась. Теперь они, правда, живут намного лучше, но на дом их легла какая-то тень. Все что-то скрывают, о чем-то шушукаются, секретничают. И главное — лицемерят. А лицемерия Илона не выносит. Она старается уклониться от этой тени, которая день ото дня все нарастает и густеет, но ей это не удается. Илоне стало невыносимо трудно дома. И не потому, что после работы ее ждет здесь теперь куда больше дел, чем прежде. Работать она привыкла с малых лет. А из-за этой тени. Насколько легче и свободнее ей дышалось в те месяцы, когда после окончания школы она работала в больнице, хотя ей приходилось ухаживать за немощными стариками, выносить судна, перевязывать кровавые раны, слушать жалобы и стоны. Теперь она пытается уклониться от нависшей над их домом тени, но пока это ей не удается. И все же она никогда не будет такой, как Анна.

— Что ты там возишься? Сними с огня! — прикрикнула на нее мать.

— Сейчас.

Илона убежала в кладовку и вернулась оттуда с миской, полной сахарного песку.

— Там еще осталось немного, — сказала она, глядя матери в лицо, хотя от волнения у нее перехватило горло.

Пока она сыпала сахар в булькающее повидло и перемешивала его, мать, приоткрыв от изумления рот, сверлила ее воспаленными глазами.

Илона оглянулась на деда. Он сидел, прислонившись к печи спиной, и ухмылялся. Ничего не говорил, только ухмылялся.

Ни на кого больше Илона не обращала внимания. Даже на засидевшихся у них Ивана и старого Копчика. Она сделала это не для них, а для себя и почувствовала удовлетворение. Хотя знала, что так просто ей все это не сойдет.

— Да убери ты его с плиты! — раздался голос матери.

— Дай посмотрю! — крикнул отец.

Он подошел к Илоне, со злостью вырвал у нее из руки мутовку и попробовал повидло.

— Тьфу! До чего ж горячее, чертяка! А ну, выметайся отсюда, пока я не огрел тебя! — гаркнул он на дочь.

— Подкинь дров в печку, — крикнула Илоне мать. — Мне холодно. — От озноба и злости она и в самом деле лязгала зубами.

Услышав это, Копчик встал. Он и так уже изнемогал от жары. Духота и резкий запах повидла вызывали у него кашель, который он с трудом сдерживал.

— Значит, ты будешь ждать, Ондра? — спросил он, возобновляя неоконченный разговор. — Не хочешь рисковать! А ты не подумал, что так ты рискуешь куда больше? Ты уже дал маху, взяв к себе двух коров Хабы. Считаешь, что в твоем хлеву ему их легче спрятать? Но если ты не сдашь поставки, вся вина ляжет на тебя!

Олеяр, сжимавший в руке мутовку, оцепенело уставился на Копчика, потом перевел взгляд на жену.

— Так ведь это же моя скотина, — сказал он.

— У тебя всегда была одна корова и вдруг сразу стало три. А сколько вы с них будете сдавать мяса, сколько молока? Ну, говори! Говори, если совесть позволит. А ведь тебе одному придется возиться с ними, натирать себе мозоли… — Копчик подошел к кровати, где лежала Олеярова. — Слушай, Бернарда…

Но она, повернувшись лицом к стене, придвинулась к ней и натянула на голову перину.

— Вот те на! Накрылась периной и думает, что спряталась от жизни! — крикнул Копчик. — Значит, задом ко мне поворачиваешься.

— У меня уже голова от тебя разламывается! — сипела Олеярова, задыхаясь от ярости. — Прогони ты их! Прогони! — кричала она мужу. — Пускай убираются вон.

— Ну и дура же ты! — не сдержался Копчик.

— Ты права, Бернарда, — улыбаясь, сказал Олеяр. — Нам давно пора на боковую. Я бы уже давно спал как убитый. Должен же я немного отдохнуть. Ведь утром мне надо быть в национальном комитете…

Илона, стоявшая возле деда, схватила миску с остатком сахара и убежала в кладовку, красная, как черешня.

5

В кабинете Гойдича все еще горел свет. Час назад закончилось совещание, после которого, как всегда, остались дым, окурки, клочки бумаги и пепел, рассыпанный на зеленом сукне стола для заседаний.

Когда бы Гойдич ни поднимал припухшие веки, на него из светлой березовой рамы глядели сверху Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, Гойдич и сам любил смотреть на них.

Но сейчас он испытывал неимоверную усталость. Уже две ночи ему не пришлось спать по-человечески — мотался по району. Когда же он после оперативного совещания собрался наконец домой, мечтая поскорее лечь в постель, ему сообщили по телефону, что сейчас приедет Врабел, Он вытянулся в кресле и зевнул.

Бриндзак, сидевший напротив него, вертел в руках карандаш.

— Надо было бы заменить Тахетзи, — вдруг заявил он.

Гойдич не сразу ответил ему — усталость сковала его мысли. Он провел рукой по заросшим щекам, потом нащупал пальцами коробок спичек и закурил.

— Что ты имеешь против Тахетзи?

— Он слишком мягок.

— Прокурор?!

— Не люблю я таких людей, как он, — сказал Бриндзак. — Мы обнаружили уже столько случаев явного экономического саботажа, дали ему в руки фактический материал, но все это лежит без движения в прокуратуре. Когда в Трнавке единоличники начали выгонять свой скот на кооперативные пастбища, он посоветовал Петричко договориться с ними по-хорошему. И с тех пор так ничего и не предпринял. Теперь он руководит агитбригадой в Чичаве, и опять все то же — охвачена лишь половина деревни. Я бы назначил руководителем этой бригады Федотика.

— Но ведь Федотик тоже в этой бригаде.

— Да, но не он руководит ею, — возразил Бриндзак. — Я бы давно уже поменял их местами, — повторил он. — Ради пользы дела.

— Почему же ты не сказал об этом на совещании? — спросил Гойдич.

— Все сразу нельзя выкладывать. Иногда следует подождать удобного момента. Хочешь, покажу тебе кое-что? — спросил он, понизив голос, и вынул из кармана записную книжку, в которую была вложена пожелтевшая фотография. На снимке была запечатлена колонна молодежи, маршировавшая по городу с барабанами. — Узнаешь его?

Гойдич поглядел на Бриндзака и взял у него фотографию.

— Кого? Тахетзи?

— Нет, Федотика. Я уже и раньше про него кое-что слышал, — сказал Бриндзак. — Он состоял членом молодежной группы «глинковской гарды»[9]. В то время он в Горовцах был учеником в москательном магазине. И вот теперь его фотография у меня в руках… — Он многозначительно улыбнулся.

Гойдич недоуменно уставился на него.

— Смотри, вот этот с барабаном и есть Федотик. Знаешь, что бы я сделал? — Бриндзак помолчал немного. — Дал бы ему возможность сейчас проявить себя.

— Ты в самом деле так думаешь? — спросил Гойдич, чувствуя, как его всего передернуло.

— Да, — совершенно серьезно сказал Бриндзак. — Могу тебя заверить, такой человек в подобной ситуации всегда работает очень хорошо. Он знает, что должен доказать свою благонадежность, должен смыть свои старые грехи.

— Нет. Мне это не нравится, — резко сказал Гойдич.

— Но ведь это же прак-тич-но! На пользу делу. У меня на сей счет есть опыт. Позвольте напомнить — работаю я здесь уже немало лет и хорошо знаю местные условия. — Бриндзак с задумчивым видом приложил окурок к смятой бумажке в пепельнице и подождал, пока она не вспыхнула веселым огоньком. — Ну, так что будем делать? — Он поднял глаза и внимательно посмотрел на Гойдича.

Кто-то рассказывал мне о нем, думал, глядя на огонек, Гойдич, собственно, не мне, об этом говорили как-то ночью между собой агитаторы. И тот, что рассказывал, чуть ли не восторгался Бриндзаком. Но я сказал себе тогда: вот скотина! Бриндзак — грязная скотина! Да, можно себе представить, что он вытворял, — стоит только хорошенько к нему присмотреться. И такое впечатление создается вовсе не из-за его вечно замызганной, засаленной спортивной куртки, обтрепанных широченных вельветовых брюк — это видно по его лицу. Оно напоминает мне чем-то рожу мужика, который холостил у нас в селах кабанчиков, чем-то — плута бухгалтера с нашего известкового завода. В его лице и в хитрых глазах есть что-то змеиное. Стало быть, ты так вот издевался над своими друзьями и товарищами, когда во время войны в горах вам порой случалось выпить! Если кто из них был не в состоянии выдуть столько, сколько ты, и не опьянеть, ты стаскивал с бедолаги сапоги, засовывал ему меж пальцев бумажки и поджигал их. Вот что ты делал, скотина! Вот как ты развлекался… Я уже начинаю понимать твою подлую политику… А ты, скотина эдакая, еще гордишься этим… Как было бы хорошо, если бы тебя уже здесь не было. При первой же возможности припру тебя к стенке. Конечно, сделать это будет нелегко. Ведь ты окружил меня своими людьми, такими, как Сойка. Сойка твой человек, знаю. Но я все равно это сделаю, Бриндзак. Прежде всего я освобожу тебя от твоих обязанностей, очень сложных и ответственных. Ведь когда они возложены на человека властолюбивого, это может быть вдвойне опасно для общества. Нет, ты уберешься отсюда. Определенно уберешься. Не знаю только, как мне удастся преодолеть до той поры свое отвращение и презрение к тебе… Огонек в пепельнице догорел.

— Так работать нельзя. Я не терплю подобной партизанщины, — сказал Гойдич и шумно выдохнул дым. — Теперь, когда мы заняты столь ответственным делом, это совершенно невозможно.

Он вдруг почувствовал, как мучительно ему быть наедине с Бриндзаком.

— Павлина, дай-ка нам кофе! — крикнул он.

Дверь кабинета была открыта, и Павлина тут же появилась на пороге с папкой в руках. Она только что отпечатала протокол оперативного совещания.

— Еще?! — удивилась она. — Еще?!

— А по-твоему, больше нельзя? — оскорбился Бриндзак.

— Но ведь я должна за вами присматривать. Забота о кадрах! — Павлина улыбнулась.

— Разумеется, девочка! Ты, безусловно, должна присматривать за мной, — сказал Гойдич раздраженно. — Потом я тебе это разрешу. Но сначала дай мне еще кофе.

С досадой он вспомнил вдруг, что и Павлину привел к нему Бриндзак. Павлину Подставскую, дочь чабана из горовецкого кооператива. И Павлину тоже… Но нет, она хорошая, очень добросовестная и милая девушка, подумал он.

Гойдич не заметил удивленного взгляда Павлины — она не привыкла, чтобы он говорил с ней таким тоном. Бывало, конечно, всякое. Случалось, он и покрикивал. Но она обычно умела обороняться, напуская на себя безразличие.

— Куда же это годится — третью чашку за вечер?! — сказала Павлина обиженно.

— Это последняя, — буркнул Гойдич, когда она принесла ему кофе.

Павлина быстро вышла.

Гойдич вдыхал в себя аромат кофе. Когда он помешивал его ложечкой, несколько капель выплеснулось на зеленое сукно стола. Ткань быстро впитала влагу, и на ней осталось рыжеватое пятно с крупинками по краям. Он смотрел на это пятно и пил небольшими глотками горячую жидкость. Но наслаждения не испытывал — кофе имел терпкий привкус.

Гойдич намеренно не глядел в сторону Бриндзака. Низко склонившись над столом, он листал газеты, пока наконец не вошел Врабел.

— Какие новости? Что интересного? — спросил Врабел, сняв светлое кожаное пальто и бросив его на стул.

— Ничего особенного, — ответил Гойдич, шумно отодвигая стул. — Чичава вот только…

— Всего лишь половина деревни, — вставил Бриндзак. Он взял пальто и повесил его на вешалку.

Так и лезет на глаза начальству, негодяй, подумал Гойдич и, обращаясь к Врабелу, сказал:

— Я только после обеда вернулся оттуда. Главное — пробита брешь. Это было нелегко… Павлина!

Павлина, видимо, знала, что может понадобиться. Она тут же вошла, и Гойдич, ничего не говоря, протянул ей ключ от сейфа.

В руках у нее зазвенели рюмки, она достала графин с паленкой.

— А я как раз хотел спросить, нет ли у тебя чего-нибудь выпить. Мне просто необходимо смочить горло. У вас все же картина получше. Вы хорошо взялись за дело… — сказал Врабел и, не чокаясь, опрокинул рюмку.

Гойдич знал, что секретарь областного комитета возвращается из соседнего района, где наступление все еще задерживалось.

— У Валента что-то случилось?

На лице Врабела появилась злая и в то же время горькая усмешка.

— Вы только представьте себе. Созвали мы у Валента районный актив. Целый час ждали, пока соберутся. Половина сельских активистов вообще не явилась. А потом… послушали бы вы жалобы этих слюнтяев. У них нашлись тысячи отговорок, почему они еще не подали заявления в кооператив. «Жена не хочет», — заявил, например, Колесар, член районного комитета партии. Но что было бы, если бы большевики в России в семнадцатом году спрашивали у своих домашних: «Можно мне идти?» — когда партия призвала к вооруженному восстанию? А наши чертовы мужики прячутся за бабьи юбки. Заткнула их подолами себе уши, чтобы не слышать, как партия призывает ускорить коллективизацию… Подумать только — и это говорит член районного комитета партии! — повторил раздраженно Врабел. — Что может быть отвратительнее! Ведь это же предательство! — кипятился он. — Но самое худшее произошло под конец. Актив принял решение, чтобы те, кто еще не подал заявления, остались и бюро районного комитета проведет с ними собеседование. Из девятнадцати человек осталось пять, а подписали заявление только двое…

— Это позор. По-зор! — крикнул Бриндзак. — Я бы отобрал у них партийные билеты!

Врабел поглядел на него — лицо Бриндзака выражало суровое осуждение.

— Именно это я и сделал, — сказал Врабел. — Двое отдали мне их, один, правда, швырнул свой билет на стол, словно кость собаке: «Вот он — на, бери!» А третий… Знаешь, что он сделал? — обращаясь к Гойдичу, спросил Врабел. — Он сказал мне: «Даже самому господу богу не отдам партийный билет». Вот так и сказал: даже самому господу богу…

— То, что произошло у Валента, — очень серьезно, — заметил Гойдич. — Не хотел бы я быть на его месте.

Врабел посмотрел на него грустно и устало.

— Я тебя понимаю. Хотя… выполняя самые трудные задания партии, всегда что-то приобретаешь и для себя…

— Теперь вот и выясняется, кто чего стоит и что было у каждого из них на уме, когда они пролезали в партию, — сказал Бриндзак. — Я бы всех их — крыс этих — вывел на чистую воду.

Гойдич сжал губы. Ах ты скотина, подумал он. Боже, до чего же станет хорошо, когда ты уберешься отсюда! Посмотрим, как будет обстоять дело с тобой в области. У тебя ведь и там полно знакомых, будь ты проклят…

Врабел поднялся, подошел к окну и уставился в темноту. Потом направился к карте области.

Зачем он, собственно, приехал? — спрашивал себя Гойдич. И вдруг испуганно встрепенулся. Боже милостивый, только бы не потребовал от меня людей для Валента…

— Бриндзак прав, — сказал Врабел. — Чтобы поле было чистым, надо с корнем вырвать сорняки. Партию необходимо очистить, просеять через сито… Но кто останется в сите?.. — В голосе его прозвучала тревога. — Столько людей, столько членов партии теперь изменяют ей. Не выполняют того, что партия от них требует и что так необходимо. Не понимаю, как можно быть такими наглыми и подлыми. Вот спроси меня, сколько людей из тех, с кем я сталкиваюсь, могут изменить делу партии, и мне не хватит пальцев, чтобы сосчитать их.

Гойдич задумчиво смотрел перед собой. На душе у него становилось все тревожнее. Но ведь эта карта могла бы тебя немного успокоить, думал он. Ты видишь густую сеть приколотых к ней красных флажков. Ими обозначено будущее. Все помеченные ими села уже сдались, и мы могли поднять там красный флаг.

Тридцать пять кооперативов в районе, именно тут, в низине, где самая плодородная почва. Это уже целая зона! Разве не так же делали мы во время войны? Отмечали флажками на карте, где проходила линия фронта. Тридцать пять флажков на оранжевом пятне карты, которое означает Горовецкий район! А сколько ты, Врабел, насчитал бы их на коричнево-желтом у Валента? Неужели ты не будешь доволен положением дел у нас? Тебе все еще мало того, чего мы добились на нашей земле, которую истоптали этими вот сапогами… Порой даже краснея от стыда. Потому что сапоги были слишком грубыми, не по мне. Но я понимал, что мы — составная часть человечества и не должны допустить, чтобы будущие поколения проклинали нас за малодушие, когда дело шло о перестройке жизни.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Ее нарушил Врабел.

— Послушай, Иожко, — сказал он, — вам никогда не приходило в голову, что надо было бы передвинуть фронт, подтянуть его вверх?

Гойдич замер. Горечь кофе, выпитого им прежде, не смыла даже паленка. Эта противная терпкая горечь ощущалась во рту и в желудке, проникла даже в сердце.

— Нет. У нас и так забот полно — осенняя пахота и сев, — ответил он. — Мы теперь думаем о том, как разместить в хлевах скот и начать по-настоящему работать с кооперативами. Ничем другим мы уже заниматься не можем.

— Гм. Но там — наверху, на холмах, — время еще есть. У Валента только убирают… Вот, посмотри сюда. — Врабел показал пальцем на дальний угол их района, примыкающий к району Валента. — Если вы это сделаете, тогда у них будет надежный тыл и фронт кооперативов начнет продвигаться все выше.

Гойдич, казалось, потерял на мгновенье над собой контроль. Он сжал ладонями лицо и закрыл глаза.

— Хотя бы это ты должен сделать для Валента, — сказал Врабел.

Гойдич опустил наконец руки и невольно взглянул на часы — было без семи минут девять.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, не пойму, куда клонишь, — сказал он.

С трудом, с большим трудом Гойдич поднялся и подошел к карте.

— Вот тут, вокруг Трнавки, — Калужа, Стакчин, Ольшава, — пояснил Врабел и, помолчав немного, продолжал: — Конечно, я знал, что ты мне скажешь. Но ты должен это сделать. Это ведь важно не только для Валента, но и для тебя. Да погляди на карту! Ты же, черт возьми, тоже немного стратег! В этом углу, где у вас начинаются холмы и где вы граничите с Валентом, у тебя нет почти ни одной опорной точки. Деревни тут сплошь единоличные. Такое положение недопустимо и опасно для вас обоих. Да ты и сам это понимаешь.

— Одну бригаду мы уже отпустили домой, — мрачно прохрипел Гойдич.

Врабел отошел и, остановившись в нерешительности за спиной Гойдича, поглядел на Бриндзака, который все время молча слушал.

— Думаю, что справитесь и без нее, — сказал он, похлопав Гойдича по плечу. — А как обстоят дела в Трнавке? Тут мы явно что-то проморгали. От нее зависит многое. Это же Малая Москва! И если даже там в кооператив вступили не все, то что тогда говорить о других деревнях?!

— О Трнавке шел разговор на оперативке, — сказал Гойдич. — Утром туда поедет Бриндзак. Я вернусь в Чичаву.

— Э, нет! — Врабел распрямил спину. — Знаешь, Иожко, давай-ка двинем туда сейчас! Кто там после Зитрицкого крепкий орешек?

— В Трнавке?! — удивился Гойдич и снова невольно взглянул на часы.

— Хаба, — сказал Бриндзак. — В последний год войны он был старостой. Типичный кулак-кровосос. Недавно женил сына и хотел смошенничать с землей и скотиной — разделить на две семьи, чтобы достаток его не бросался в глаза. Подходящая кулацкая семейка.

— Так! — сказал Врабел. Морщины на его лбу разгладились, глаза заблестели — в них вспыхнула надежда. — Пожалуй, он мог бы откупиться, если приведет за собой в кооператив всю деревню.

Гойдич знал, что это означает.

6

Павел и Петричко вышли от Резеша и окунулись в ночной мрак. Павел брел как слепой. Не видел ни забора, ни соседних домов. Все пространство между омертвевшими домами заполнила черная влажная мгла… Только на противоположной стороне площади в окошке национального комитета мерцал огонек.

Моросило, ноги скользили в вязкой грязи; они шли неуверенно, словно по краю дамбы. Сделав несколько шагов, Петричко натолкнулся на Павла и громко выругался. Рядом, у Тирпаков, яростно залаяла собака. Наконец они все над нашли ощупью забор, Петричко ухватился за перекладину и остановился.

— Эти люди сами себе вредят, — произнес он почти торжественно. — Они поступают с собой жестоко, а мы хотим им помочь. — В голосе его звучала спокойная, глубокая уверенность. — Но, помогая им, мы, разумеется, помогаем и себе. Теперь для нас, Павел, имеет огромное значение время. Для нас и для тех, — он махнул рукой, — для тех, на Западе, что выступают против нас и которым так хочется снова поставить нас на колени. Я рад, что мы начали это наступление. Мне, Павел, хочется, чтоб на душе было тепло. Она у меня, братец, еще с давних пор застыла… Взять того же Резеша… За два-три года он может превратиться в матерого кулака. Надо уберечь его от этого. Человек в жизни своей бывает и таким и сяким, он может вершить и добрые и черные дела. Но мы должны уберечь Резеша от ошибок. Он хороший хозяин и сумеет помочь хорошему делу.

— Конечно. А зачем ты меня потащил к нему? — спросил Павел.

— Я знал, что ты и Резеш всегда были в хороших отношениях.

На дороге раздались тяжелые, чавкающие по грязи шаги. Кто-то, шумно топая, приближался к ним.

— Кто тут?

— Чего тебе? — откликнулся Петричко.

— Это ты, Петричко? — раздался голос.

В темноте смутно вырисовывалась грузная фигура: Петричко узнал Рыжего.

— Меня за вами послали. Черт возьми! Хорошо, что встретил вас. Приехали Гойдич и секретарь областного комитета товарищ Врабел. Кажется, состоится какое-то заседание. Найди их, говорят, а как искать, когда тут тьма кромешная…

Петричко ускорил шаг. Павел и Рыжий едва поспевали за ним.

— Бьюсь об заклад, я знаю, что сейчас будет. Мне это ясно как божий день, — продолжал разглагольствовать Рыжий. — Ну, как там Резеш? Ничего не получается, да? Мерзавец, подлец! Я его знаю. Я бы их всех… Тут кого ни стукни — не промахнешься. Все только словами прикрываются. И на кой нам тащить их с собой в социализм!..

Его резкий голос гулко разносился по тихой площади.

— А что Войник запел, знаешь? Жена, мол, не хочет. Известное дело — как завалятся в постель, то до полуночи он ее пугает кооперативом, а после полуночи она его. А кто у них дома голова — и не разберешь.

— Не ори. Поздно уже, — сказал Павел.

— Да ладно, пускай вся деревня знает: здесь что-то происходит! Пускай все поймут наконец, что они идут к социализму!

Откашлявшись, он снова загорланил.

— Ну как тут не остервениться? Доказываешь каждому, что это для него же лучше, тратишь время и силы, а он рожу кривит. — Рыжий зло рассмеялся. — Конечно, мы можем им все спускать, и станет ясно, что с кооперативами дело не выгорит. Но мы можем и прижать их хорошенько за саботаж, тогда они и пикнуть не посмеют. Мы можем сделать и так, что в кооператив они вами будут рваться. Разве нет? Знаешь, друг, что я им говорю? Теперь остаться единоличным хозяином — все равно что живым лечь в могилу и забросать себя землей. Ведь правда?

Нализался! Ну и тип! — подумал Павел и, пересилив вспыхнувшую вдруг неприязнь к Рыжему, спросил:

— Их уже отпустили?

— Кого? — не понял Рыжий. — А-а, тех мерзавцев? Да. Как раз когда приехало начальство. Черт побери, хотел бы я знать, что они теперь будут делать.

Павел замедлил шаг и остановился, дорога здесь сворачивала к графской усадьбе. Возле национального комитета стояли два легковых автомобиля. Петричко уже поднимался по деревянной лестнице.

Из темноты донесся голос Канадца:

— Где это ты застрял, братец? Иван уже давно тут. Сейчас начнется заседание штрафной комиссии.

Петричко что-то буркнул ему в ответ. Скрипнула дверь, и на площадку у лестницы упал слабый свет. Блеснули крыши темно-красного «Москвича» и черной восьмицилиндровой «татры».

На лестнице стоял Канадец, прямой и неподвижный, как свеча.

Дверь закрылась, и все снова поглотил мрак.

— Сегодня буду отсыпаться, — сказал Рыжий и проскользнул между забором и машинами на дорогу.

— Почему бы и тебе не лечь в машине да не поспать? — спросил Канадец одного из шоферов.

— А кто будет стеречь? Ведь нам могут шипы проколоть, как в Грабовце.

— Разве мало двух вооруженных сторожей?

Немного погодя Павел услышал незнакомый голос:

— А почему ты сам не ходишь агитировать, ведь ты же здешний?

— Я не мастер говорить, — сказал Канадец. — Да и приезжий человек в таких делах всегда лучше. Известно ведь — нет пророка в своем отечестве.

— Скажи, а почему ты вступил в кооператив?

— Почему?.. Никакой тайны тут нет. Слушай, не найдется ли у тебя сигареты? — спросил Канадец, спускаясь по лестнице. — Ведь все это я сам и затевал здесь. — В голосе его прозвучала гордость. — Сыт был по горло прежней собачьей жизнью. Я считаю, что все обязательно должны вступить в кооператив. И всегда лучше быть первым. Сам знаешь: коня, который отстает, хозяин огревает кнутом. А тому, что тянет лучше, подбавляет корму.

7

День был пасмурный, туманный. Павел и Гудак, стоя у кучи кукурузных початков, вилами перебрасывали их в телегу. Позади них тянулась полоса размякшей стерни и стена высокой, уже увядшей рыжевато-желтой кукурузы. В сером сумрачном свете было плохо видно вокруг, а конец поля и вовсе тонул в тумане.

Павел посмотрел на часы — было половина четвертого. Он чувствовал, как холодная сырость пронизывает его насквозь.

С раннего утра — с пяти часов — Шугай разносил по домам извещения о размерах штрафов за невыполнение поставок. Срок оплаты был определен до четырех часов дня. По тридцать, по сорок тысяч! Хабе штрафная комиссия вкатила восемьдесят тысяч! Это были огромные деньги, и никто не мог сразу выплатить их.

— Возможно, все уже кончилось. Они, пожалуй, предпочли подписать заявления, — сказал Гудак.

К ним подошла жена Канадца. Вся мокрая от росы, она вынырнула из кукурузных зарослей и высыпала початки из корзины. За нею плелся Сливка в солдатских башмаках и обмотках.

— Те, что удрали ночью, определенно не подпишут, — бросила она. — С них взятки гладки.

Шестеро мужиков сбежало в эту ночь из деревни.

— Что ты на это скажешь? — обращаясь к Сливке, спросила Канадка. — Ты ведь первый из новых членов, вернее, первый из тех, что вступят теперь.

— Ничего не скажу, — ответил Сливка. — Я политикой никогда не интересовался. Мое дело работать.

Сливка не спеша подошел с пустой корзиной к лошадям, которые его хорошо знали. Он ездил с ними еще у Зитрицкого. Обе зафыркали, когда он погладил их морды.

Канадка метнула на него гневный взгляд.

— Пожалуй, будет так же, как и в других местах, — снова заговорил Гудак, продолжая укладывать на телегу початки. Сколько раз уже «передвижная весна» отбывала не солоно хлебавши. Наша революция хочет, чтобы было полное равенство. Вот мы и будем теперь работать все сообща.

— Черта с два! — отрезала Канадка; она явно что-то задумала, но пока что в нерешительности отошла в сторону.

Сливка вернулся на кукурузное поле, откуда доносилось шуршание листьев и треск обламываемых початков. На меже показались мать Павла и Эва.

К бледной щеке матери прилипла прядка влажных волос. Платок ее и юбка были хоть выжимай. Устало оперев корзину о колено, она высыпала початки и, не проронив ни слова, опять побрела к полю. На Павла она даже не взглянула.

— Хватит! — сказал Гудак, окинув взглядом груженую телегу.

Павел бросил на нее вилы, взял кнут и взобрался на передок.

И тут Канадка наконец решилась.

— Я хочу это видеть. Пойду туда, — сказала она Гудаку и сорвала мешок, которым обмоталась поверх юбки. — Если поспешим, попадем вовремя.

Гудак стоял, опершись на вилы, и глядел куда-то вдаль.

— Нет, я пойду ломать початки, — сказал он. — Надо поскорее увезти их отсюда под крышу.

Телега, затарахтев, двинулась по раскисшей дороге. Колеса ее увязали в грязи, поминутно проваливались в выбоины. По обеим сторонам дороги над стерней и вспаханными полями стлался густой молочно-белый туман, кругом было тихо, пусто, безлюдно.

Павел не сомневался, что приедет вовремя, но все же яростно стегал лошадей.

Он уже почти добрался до деревни, как вдруг прямо перед ним на дороге появился Резеш. Павел рванул вожжи. Телега остановилась.

Несколько секунд они растерянно смотрели друг на друга. Резеш стоял, напряженно выпрямившись, с непокрытой головой, словно окаменев. Щеки у него запали, черные лохматые брови, казалось, стали еще гуще.

— Послушай, Мишо… — тихо сказал Павел.

Лицо Резеша судорожно передернулось. Он ухватился за куст, перескочил через ручей и, спотыкаясь, побрел напрямик по размокшему полю.

— Ннно! — яростно крикнул Павел, и телега тронулась.

Вскоре дорога соединилась с шоссе. Первые домики Трнавки тесно прижимались к земле под плотным молочным покровом; безлюдную площадь не оживляли даже голоса домашней птицы. Только у дома Хабы смутно вырисовывались в тумане человеческие фигуры.

Павел подъехал к ним почти вплотную.

Толпа подковой огибала двор Хабы. Люди стояли под моросящим дождем, напряженные и безмолвные — кто опустив руки, кто держась за изгородь. Они ждали. Было тихо; слышался даже плеск воды в ручье, но он звучал иначе, чем летом, — вода несла с собой глину и опавшую листву.

Ворота у Хабы были распахнуты настежь. На них белела надпись:

«Внимание! Тут живет кулак, враг деревни!»

К воротам вели глубоко вдавленные в мокрую землю следы автомобильных шин. Во дворе возле хлевов стоял зеленый грузовик.

Началось, подумал Павел и посмотрел на часы. Четыре часа семь минут. Какая точность! Значит, грузовик прибыл заранее и уже ждал.

Из хлева вышли Бриндзак, Сойка и Петричко; они о чем-то спорили. Старый Хаба, небритый, с багровой, как у индюка, шеей, сидел на колоде, понурив голову. Скрипнула дверь амбара, и показался Дюри с пустым мешком в руке. Он подошел к беседке, обвитой виноградной лозой, на которой еще виднелись остатки редких черных гроздей, окинул взглядом двор. Губы его беззвучно шевелились, потом, словно тень, проскользнул в дверь дома, откуда доносились причитаний и тихий женский плач.

— Анна!..

Павел оцепенел.

Бриндзак в забрызганном грязью непромокаемом плаще подошел к Хабе, наклонился к нему и что-то сказал.

Хаба молчал, уставившись в землю.

Бриндзак равнодушно пожал плечами — мол, принимайтесь за дело, мужики. К нему подошел Сойка и что-то зашептал. Бриндзак со злорадной ухмылкой поглядел в сторону забора и, подняв вверх руку, крикнул:

— Эй, вы! Пошевеливайтесь! Грузите!

Он помахал цыганам, которые тоже пришли поглазеть и стояли в толпе у забора. Они недоуменно смотрели на него, но не двигались с места. Потом кто-то из них спросил:

— Мы?

И сразу же один из цыган — это был Иожко Червеняк — отделился от толпы и вошел во двор. За ним повалили остальные.

Цыгане вместе с шофером в два счета спустили с машины мостки и отправились за скотом, испуганно ревевшим во дворе и в глубине хлева.

Когда первая корова уже была на грузовике, а следующая, которую цыгане тащили за цепь и за рога, топала по мосткам, Хаба тяжело поднялся с колоды, медленно провел дрожащей рукой по губам и лбу. Казалось, вот-вот шагнет, но он так и не сошел с места, словно разучился ходить. Это был уже не Хаба, а совсем другой человек — сгорбленный, обмякший старик.

Мычанье и топот животных, шиканье и невнятный ропот у ворот вонзались в мозг Павла. У его уха послышалось чье-то тяжелое дыхание и раздался голос Бошняка:

— Грабят, как когда-то турки и татары. Теперь, видно, настал мой черед или же Эмиля Матуха. — Он тихо чертыхнулся.

Густой воздух вдруг пронзил визгливый женский вопль.

— А-аааа!

Из дома выскочила жена Хабы. Подняв над головой руки, она тяжело плюхнулась у грузовика на колени прямо в грязь. В руках она судорожно сжимала пустую крынку из-под молока.

Все так и застыли, тесно прижавшись друг к другу; даже цыгане остановились, растерянно оглядываясь.

Во дворе тоже стояло несколько человек. Среди них была Илона. Она только что вернулась из города.

Илона смотрела на Хабову, повалившуюся в грязь, на пустую крынку в ее руках. Глаза Илоны были широко раскрыты, зубы стучали, словно в лихорадке, лицо заливала краска стыда. Вчера поздно вечером, когда Иван Матух и Копчик ушли, к ним явилось все семейство Хабов. Почти всю ночь таскали они к ним какие-то вещи, мешки, сундуки и прятали у них в сарае, закладывали поленьями в дровянике. И мать, хоть ее трясло от озноба и жара, поднялась с постели и стала помогать им.

Илона нахмурила брови, кусала до боли губы. Она не слышала ничего, кроме громкого биения своего сердца, отдававшегося в висках. Казалось, хлопая крыльями, над нею пролетала стая вспугнутых голубей. Глаза у нее вспыхнули гневом и презрением. Она вдруг сорвалась с места и, подпрыгнув, как норовистая лошадка, влетела в дом Хабы.

Когда она выбежала обратно во двор, в руках ее был большой кувшин со сливками. Они выплескивались, оставляя белые пятна на черной грязи. Подбежав к Хабовой, Илона остановилась. Хотела что-то сказать, но не смогла выдавить из себя ни слова. Тяжело и порывисто дыша, она поставила кувшин со сливками на землю рядом с пустой крынкой, которую держала Хабова.

— Видите! — закричал, обращаясь к толпе, Канадец. — Видите, какую комедию они хотели разыграть перед вами!

Дюри, сперва недоуменно смотревший на Илону, вдруг наклонился, схватил полено и швырнул им в нее.

Полено пролетело, едва не задев голову Илоны, но она даже не шелохнулась. Лицо ее пылало.

— Беги! — раздался из толпы мальчишеский голос.

Тут к Дюри подскочил Бриндзак.

— Ты что?! Только посмей ее тронуть!

Но это было уже лишнее, у Дюри и без того подкосились ноги, и он всем телом привалился к стене дома.

С погрузкой было покончено, и Бриндзак крикнул водителю грузовика:

— Выезжай! Выезжай!

Мотор фыркнул, затрещал. Грузовик дал задний ход, шофер высунулся из кабины — Петричко подавал ему рукой знаки. Машина с грохотом выкатилась со двора.

Толпа неохотно, медленно расходилась.

Вдруг Павел услышал жалобный детский плач. Он огляделся. У забора в холодной грязи сидели на корточках двое босых цыганят. Девочка обхватила ручонками окровавленную ступню — кто-то тяжелым сапогом отдавил ей большой палец.

От забора поспешно удалялся Эмиль Матух, слышался чей-то хриплый смех.

— Что за подлость! Видел, какую комедию хотела разыграть перед нами старуха с этой крынкой? — снова возмущенно заговорил Канадец, подойдя к Павлу. — Не могу только понять девчонку Олеяров, что это на нее нашло?

К ним подошли отец Павла и Демко.

— Как раз тут, у этого забора, — сказал отец, — лежала Мишланка, когда ее выгнал Хаба. Неужто все забыли об этом?

Да, верно, как раз здесь…

Уже смеркалось, когда Павел побежал за табаком для отца. В тот вечер Мишланка узнала, что муж ее погиб в лесу при перестрелке с гитлеровцами. И Хаба, у которого Мишлан батрачил, разорался: «Черт вас дери! Не хватало еще, чтоб вы мне в дом солдат привели!» Он весь трясся от злости и страха. Мишланка стояла во дворе, убитая горем, с погасшими глазами. А когда побрела к воротам, Павел видел — как ни старалась она держаться прямо, с каждым шагом сгибалась все ниже и ниже, пока не свалилась на улице у забора Хабы. Она лежала на сером, подтаивающем снегу; тело ее сперва судорожно подергивалось, потом расслабилось, и она закрыла глаза. Видно, тошно было ей смотреть на окружавшую ее жизнь. Так и лежала она на снегу, раскинув руки, мертвенно-бледная… Когда к ней начали сбегаться люди, выскочил Дюри, схватил ее и уволок в глубь двора.

В тот вечер мать сказала: «Маргите этого не вынести».

Тогда же он узнал от нее, что работавшая служанкой Маргита вышла замуж за батрака из соседнего имения «Варконд». Через год ее муж подрался с кем-то на ярмарке в Горовцах, и его нашли утром в лесу убитым. Осталась она одна с новорожденным сыном. Мыкалась, бедняжка, пока не вышла замуж за Мишлана. Когда Мишлан погиб, у нее уже было трое ребят… «Загубили ей жизнь», — сказала мать. Да, вот так тогда это было…

— А помните, как Хаба послал за паленкой, когда у нас провалилась крыша?! — спросил Демко. — Но эти люди…

— Получили хороший урок, — перебил его Канадец, скручивая цигарку. — Чей теперь черед?

— Теперь уже ничей, — сказал отец. — Даю руку на отсечение — теперь они образумятся. У них еще есть для этого немного времени. Шугай сейчас объявит, что заявления будем принимать до восьми вечера.

— Но эти люди, — снова заговорил Демко, — они же знали, что должны будут вступить…

— Вот и благословила нас «весна»! — крикнул кто-то из толпившихся у ворот.

Павел опустил глаза, успев заметить, что Канадец обернулся к ним, и они стали быстро расходиться.

Только Илона все еще стояла поодаль. Одна, всеми покинутая. Потом и она тоже торопливо зашагала к своему дому.

Отец что-то говорил Павлу, но он не улавливал ни слова, ни их смысла. Вдруг Павел с досадой заметил, что его всего трясет. Он торопливо закурил сигарету и, резко повернувшись, пошел прочь.

Он брел по раскисшей площади, ноги его разъезжались. Воздух пропитался запахом гниющей листвы, вызывающим у него неприятный привкус во рту. Он брел в густом тумане, а ему казалось, что он идет по открытому месту и за ним отовсюду следят тысячи глаз.

Со стороны костела послышались гулкие удары барабана. Это приближался старик Шугай.

А на самой площади вдруг мягко зарокотал мотор автомашины. Но тотчас же его рокот перекрыли хриплые звуки громкоговорителей, передававших бодрый марш. Проезжавшая агитационная машина чуть не оглушила Павла, и он бросился было бежать. Но тут же остановился, в замешательстве поглядел на кнут, который сжимал в руке, и, громко чертыхнувшись, помчался обратно к груженной кукурузой телеге и лошадям, брошенным им посреди деревни.

— Но! Но! — крикнул он, погоняя лошадей, и яростно хлестнул их кнутом.

8

Когда Илона вбежала в горницу, там был только дед. Она кинулась к нему на шею и расплакалась. Он уже знал, что произошло, и, стараясь успокоить внучку, ласково поглаживал ее по голове заскорузлой ладонью.

— Ах ты непутевая! И в кого ты уродилась? Что это тебе взбрело в голову?

Илона соскользнула на скамейку, где сидел дед, и закрыла лицо руками.

Ненавижу их. Всех их ненавижу… — терзаясь, думала она.

Врут они… Врут и лицемерят. Как вчера с этим сахаром. Нет у нас, видите ли, сахара. Мать чуть слезу не пустила. И все для того, чтобы те двое думали, что нам нечего есть? Но почему?..

А как они вчера со старухой Хабовой шушукались?! Это, мол, засунем сюда, а это — туда, чтобы никто не знал… Зерно Хабы отец спрятал в яме под дровами. Главное, чтоб никто не знал! Анну променяли на две телки, а теперь ишачат на них, душу им свою продали… У нас нет сахара, а у Хабы нет молока! Мне надо было бы все из их кладовой вынести во двор!

На Илону вдруг навалилась страшная усталость. Она присела на табуретку у печки, свернулась в клубочек, положив лицо на колени, и закрыла глаза.

Что теперь будет? Она даже представить себе этого не могла.

В горницу вошли — нет, ворвались — отец и мать.

— Она здесь? Ну, проклятая девка!.. — заорал отец.

— Ты что, спятила? Матерь божья, что ты натворила?! — Сиплый голос матери сорвался. Она сжала костлявыми пальцами плечи Илоны и стала трясти ее. Илону обжигало ее горячее дыхание. — Погубила ты нас… Какой дьявол, какой антихрист подбил тебя на это!..

Бернарда Олеярова весь день не вставала с постели. Она дремала, когда ее разбудил стук в окно, от которого задребезжали стекла. Она приподнялась, села на кровати и увидела за окном Гунарку, которая принялась вопить не своим голосом. От нее Олеярова и узнала, что происходит во дворе у Хабов. Забыв о своей болезни, она соскочила с постели, накинула на себя шерстяной платок и выбежала на улицу. Ее всю трясло, она едва переводила дыханье и при мысли об Анне обливалась холодным потом. А Илона?.. Нет, это невозможно. Бернарда не могла этого понять, отказывалась верить.

Когда она добежала до Хабов, там все уже было кончено. Эмиль Матух плюнул ей под ноги. О господи, матерь божья! Что же это такое происходит? Неужто светопреставление началось? Она даже не отважилась зайти к Хабам, готова была провалиться сквозь землю от стыда. Возвращаясь домой, встретила мужа.

— Что ты с ней сделаешь? Что? — прохрипела она.

И вот теперь отец стоял перед Илоной, широко расставив ноги, и молча глядел, как со трясет мать. Он был в бешенстве. Вырвав вдруг дочь из рук жены, он размахнулся и что есть силы ударил ее по лицу. От его удара Илона пролетела через всю горницу и стукнулась головой о спинку кровати.

— Перестань! — услышала Илона окрик деда. — Ты что, убить ее хочешь? Этим уже ничего не исправишь! Ничего, слышишь?!

Дедушка…

Илона затаила дыхание — ждала следующего удара. Лицо ее пылало, но еще больший жар жег ее изнутри. Она медленно повернулась. Все трое стояли неподвижно прямо перед нею и смотрели на нее. И вдруг Илоне показалось, что это не живые люди, а три вырезанные из дерева фигуры, что жизнь замерла и они так и останутся стоять тут навеки.

— Змея! Проклятая змея! — снова заорал отец, впившись в Илону взглядом, полным ненависти. — Как я теперь покажусь на глаза людям? Порядочным людям?

Он кинулся к полке, схватил бутылку с паленкой и пил, долго, не отрываясь, прямо из горлышка. Потом протянул бутылку матери.

— На! Пей… Только это нам и остается…

— Не хочу! — завопила мать, отстраняя бутылку. — Я уже вообще ничего не хочу! Лучше мне не жить… Лучше лечь в могилу… Какой позор! Родная сестра и мать на твоей совести, Илона! Бог тебе этого не простит! Ох, лучше б мне в могилу…

Она скинула платок, схватила коробочку с порошками, которые принесла ей из больницы Илона, отворила дверцу печки и бросила порошки в огонь.

— Свою собственную мать убила! Свою мать… Мать ты убила! — твердила она, ложась в постель.

Дедушка протянул руку к бутылке.

— Что ж, хлебни и ты… хлебни вдосталь… — сказал отец, искоса поглядывая на него налитыми кровью глазами. — Только знай — это у нас последняя бутылка. И дал нам ее Хаба! Сперва выпей как следует, а уж после эту змею поганую защищай, после за нее заступайся.

Дед остолбенел. Потом отхаркнулся и плюнул на пол так, словно хотел дать понять, что плюет на всех на них. И вдруг, схватив за горлышко бутылку, он что есть силы трахнул ею о стол. Она разбилась на мелкие кусочки, и вся горница наполнилась запахом паленки.

Илона испуганно огляделась.

Отец побагровел, задохнувшись от ярости.

— Ты что это, дед? Супротивничать решил? Ишь расхорохорился! Забыл, видно, что ты давно уже тут не хозяин. Давно уже не распоряжаешься, не командуешь!

— Что правда, то правда. Тут давно уже распоряжаются другие. Приказывают, командуют, хотя здесь и не живут…

— Кто же это распоряжается и приказывает? Так вот, стало быть, куда ты клонишь? Знаешь, дед, хватит! — Олеяр отстранил его и, обращаясь к Илоне, продолжал: — А ты… Ты сейчас же беги к Хабам и проси прощенья. На колени перед ними стань. Поняла? В ноги поклонись и головой о землю бейся до тех пор, пока они тебя не простят. Поняла? Или мне объяснить тебе все это еще и ремнем? Хочешь? — Он с угрожающим видом подступил к Илоне.

Мать сразу ожила, села на постели. В глазах ее засветилась надежда.

— Отец прав, — заговорила она торопливо. — Иди к ним и проси прощения. Я скажу об этом всем, всей деревне. Может быть, нас простят. Господи, спаси и помилуй нас, грешных! — Мать перекрестилась. — Скажи им, что у тебя ум за разум зашел, на какое-то время рассудок помутился — только это нас и спасет… Что и говорить, ведь девчонка и в самом деле просто свихнулась из-за этой окаянной «передвижной весны», из-за всего того, что у нас теперь творится, — заключила она и с облегчением вздохнула.

Илона стояла, оцепенев от ужаса. Господи, чего они от нее хотят?!

— Ступай же! Беги, проси прощения! Ты должна вымолить у них прощение! — крикнула ей в лицо мать.

Взгляд ее жег, сверлил, приковывал к себе Илону. Она сумела оторваться от него, только когда над головой матери увидела глаза деда. В них был вопрос, напряженное любопытство и понимание.

— Я пойду, — не сказала — выдохнула Илона и направилась к шкафу.

Она надела пальто, положила в свою лежавшую на дне шкафа большую сумку кое-что из белья, юбку, две блузки, носовые платки.

Только теперь отец понял ее намерение.

— Так вот что ты задумала?! — вне себя от ярости закричал он. — Видеть тебя не хочу! Убирайся! Вон отсюда! Ничего, ты еще узнаешь, что такое жизнь, и не раз вспомнишь, как тебе у нас жилось! Убирайся! — Он подскочил к двери и распахнул ее. — Вон отсюда!

Илона долгим взглядом обвела горницу и молча выбежала во двор. Дверь она так и оставила открытой, только калитку, выйдя на улицу, закрыла на крючок. И зашагала по дороге, ведущей в Горовцы.

IV. ГЛАЙХА

1

Павел выглянул из открытого окна национального комитета. На площади — ни живой души. Заборы, дома, колодезные журавли, оголившиеся ореховые деревья у ручья четко вырисовывались в свежем послеполуденном воздухе, пронизанном лучами холодного солнца. Он слышал шум ручья, воды которого текли по затвердевшей земле; во всем ощущал искристость первого легкого морозца.

Флаг, укрепленный на шесте у окна, трепетал на ветру. Красное полотнище вздрагивало, как живое, словно дышало. Оно спускалось совсем низко над дорогой.

Тут и впрямь как в охотничьей засаде, подумал Павел.

Он закурил, продолжая глядеть на площадь. Но там расхаживали одни только гуси. Потом его внимание привлекла стайка голубей, легкая тень которых промелькнула на шоссе. Время шло, но никто не приходил и ничего не происходило.

Минуло уже девять дней после того, как из Трнавки отбыла «передвижная весна». Первый, кто вступил в кооператив, был именно Хаба — Бриндзак и Сойка пообещали ему вернуть скот. В тот же вечер следом за Хабой явились и остальные крестьяне. Молча, упорствуя в душе… Войник и Бошняк, подписывая заявление, плакали. И вот над Трнавкой взвился этот флаг. Петричко сказал тогда:

— Наконец-то и мы подняли глайху!

Первое общее собрание, в котором участвовали все новые члены кооператива, постановило в этот день собрать скот и разместить его в кооперативных коровниках. Постановило единогласно — и именно в этот день…

Павел заметил на площади какое-то движение: на пороге своего дома показался Резеш, подошел к забору, поглядел в сторону национального комитета и снова вернулся в дом. За последние дни Павел много раз пытался вести с ним мысленно разговор. Но едва начав: «Я хочу тебе сказать»… — сразу же терялся и не мог найти нужных слов.

Резеш тоже голосовал, тоже был «за». Как и все. Павел видел: руки они поднимали один за другим, а во взгляде их было отчаянье, ненависть, печаль. Сердце у них обливалось кровью, словно они хоронили близкого человека. Встречаясь потом с Павлом, никто не смотрел ему в глаза.

Нет, сами они не приведут, и не надейся! — подумал Павел.

— Ну что ж это такое? — с досадой вырвалось у Демко.

Павел покачал головою и обернулся.

Иван закуривал сигарету, сосредоточенно следя за огоньком спички. Петричко, привалившись к спинке стула, отдыхал, вытянув ноги. Гудак уставился в пол, Плавчан перебирал бумаги.

— Нет смысла больше ждать, — нарушил молчание Канадец. — Они определенно сговорились.

Да, сами они не приведут, снова подумал Павел. Но что же тогда делать? Вопрос этот неотвязно вертелся у него в мозгу.

А ты-то, собственно, зачем сюда вернулся? Павел снова поглядел в окно. Ведь мать отсылала тебя прочь, умоляла не возвращаться. Когда ты, отслужив свой срок в армии, снова появился в деревне с чемоданчиком и остался дома, она даже разговаривать с тобой не стала и не слушала тебя, словно оглохла, окаменела. А ведь ты думал и о ней, когда решил возвратиться.

И все же ты вернулся не только из-за матери, Павел. Ты вернулся и ради матери, и ради того, о чем тебе рассказывал отец и что ты сам увидел, когда приехал на побывку. А Анна? Нет, не ради Анны! Нет! Что-то тут, в Трнавке, туго продвигалось вперед, и тебя это привлекло, вызвало интерес. Да еще, наверное, потому, что в Трнавке ты дома…

В казарме тебе не раз представлялось: вот ты подсекаешь дерево — и оно медленно валится наземь. А ты расслабляешь мышцы рук, всего тела, и свежий ветерок через распахнутую рубашку овевает тебе грудь. Ты думал об этом пахнущем смолой и травами ветерке. О том, как шелестит листва буков, дубов и берез, когда на них обрушиваются порывы ветра. О дымящихся в костре зеленых ветках, отгоняющих по вечерам комаров. О цветущих в пору покоса лугах. И о том волнении, которое ты ощущал в крови, когда брал из гнезд, скрытых в густых кронах деревьев, птенцов сарыча или когда зимними ночами завывал за гумном волк, а утром ты шел по его следу в снегу.

В тебе все это, видно, укоренилось очень глубоко, подумал Павел. И вдруг ни с того ни с сего вспомнил, как лежал он однажды в лесу за Сивой Студней и наблюдал поединок двух оленей. Ослепленные яростью, изрыв землю копытами, оба продолжали остервенело биться рогами. Потом один из соперников — рога у него были ветвистые, красивые — начал ослабевать и отступать. А его противник — с обломанным рогом — что есть сил теснил его головой и грудью все ближе к краю скалы, нависавшей над заброшенным карьером, а затем стремительным рывком сбил его. Потом осторожно подошел к краю и поглядел вниз. Убедившись, что соперник действительно повержен, он медленно, пошатываясь, отошел, оставляя за собой кровавый след, и лег в изнеможении на траву.

И тут из зарослей кустарника вышла лань, которая, очевидно, наблюдала за их единоборством. Она подошла к нему, уткнулась мордочкой в его слипшуюся от пота и крови шерсть и легла рядом с ним, вся трепеща в ожидании.

Павел вспомнил, какое сильное волнение охватило его, как говорил он себе тогда: «А ведь точно так же она пришла бы и к тому, другому, если бы в этой схватка выиграл он. А теперь она пойдет с этим, с победителем. Они будут вместе пастись, резвиться в утреннем лесу, когда солнечные лучи еще не пробились сквозь листву деревьев. Будут вместе ходить к ручью на водопой. Но она покинет его, если этот могучий самец-победитель станет расточать свою силу с другими ланями. Она покинет его и будет ластиться к кому-нибудь из побежденных, потому что у того сохранится больше силы для нее.

Вот так оно бывает в природе. А у людей?.. Ведь и у них в известном смысле всегда решает сила. Правда, сила тут бывает разного рода. Есть и такая, что не доконает тебя, когда ты упадешь во время схватки, а поможет тебе подняться, даже если ты станешь противиться ей. И ты в конце концов смиришься, а потом и сроднишься с нею».

Вот так и «передвижная весна», подумал Павел с горечью. Хорошо, что это уже позади. Если мы не приведем скот в кооперативный коровник, то все пережитые волнения и муки — все напрасно. Поэтому надо во что бы то ни стало собрать коров в общий хлев. Кооператив — дело хорошее, он поможет всем. В конце концов люди с этим смирятся. Ведь мы не желаем им зла. Теперь у нас нет другого выхода — скот надо собрать воедино. Потом все пойдет иначе; потом наша правда их захватит, и они ее примут.

Но может, я зря все усложняю? Вот Петричко, например, или Канадец, или мой отец, который теперь ждет в хлеве, когда пригонят туда коров, — они на все смотрят просто. И Демко тоже…

Правда, ты появился здесь в самый разгар событий и сразу с головой окунулся в них. Но ты знал, на что идешь. А если и не знал — тогда привыкай! Погрузился по уши — стало быть, плыви!

Павел закурил, глубоко и жадно затягиваясь. Которая уже это сигарета? Хорошо, что мать не видит. «Загубишь ты себя куревом», — твердит она.

— Сейчас здесь Сойка нужен, — раздался голос Плавчана.

— После «крестин» он так и не появлялся у нас, — заметил Канадец.

«Крестины» — это то собрание, когда приняли решение привести весь скот на кооперативный двор. Сойка выступил тогда с большой речью. Уж так старался, так старался, чтобы его слова дошли до сознания каждого. «И если дети ваши спросят вас: а что вы делали, когда страна наша начала строить социализм? — у вас будет чистая совесть», — говорил он.

— У бригады хватает дел в Стакчине, — сказал Петричко. — Мы и сами справимся. Сами разместим весь скот — кто же может лучше нас сделать это? — Он улыбнулся. — Вот, видите, как нам пригодились хлева Зитрицкого и Хабы!

Павел продолжал глядеть на площадь. Она по-прежнему пустовала. Только голуби кружили над нею. Павел посмотрел на часы. Ну, зачем двигаются, зачем отмеряют время эти стрелки! — с досадой подумал он.

И в эту минуту послышались чьи-то торопливые шаги.

Эва, наверное, уже в десятый раз беспокойно выглядывала в окошко. И видела все то же: дорогу, штакетник, сеновал Олеяров, сарай Гунара; ручей, дугой огибающий площадь; верхушки оголившихся орехов над крышами; подмерзшее, освещенное солнцем шоссе…

Беспокойство ее росло. Она прошлась по горнице. Геленка, лежавшая на застланной постели, спала, тихонько посапывая. Марек был занят деревянными кубиками, которые он раскладывал на табуретке.

Ей давно уже надо было быть в кооперативном хлеве, но, видно, спешить туда пока незачем. Никто из соседей еще не открывал своих хлевов, никто не вел коров в общий…

Эва снова вернулась к окну.

Почему здесь все так переменилось? — думала она. Сколько же ей было, когда Иван привел ее сюда? Неполных восемнадцать. Он звал ее тогда Черноголовкой, и она уже три месяца носила под сердцем новую жизнь. По утрам Иван уезжал на велосипеде в Горовцы на работу; каждый вечер она встречала его у околицы. Ручей весело журчал, вода в нем пенилась. Иван соскакивал с велосипеда; одной рукой он вел за руль машину, другой обнимал ее плечи. Так они и шли по деревне до самого дома.

Потом в Трнавке организовали кооператив. Дуреха! В тот день, когда Ивана избрали председателем, она была такой счастливой — стало быть, он в деревне что-то значит! И ему не нужно будет больше ездить в Горовцы, — он всегда будет рядом с нею. Но напрасно она радовалась — день тот, как оказалось, принес ей столько огорчений… Уже назавтра Резешова и Тирпакова стали у нее допытываться: «Сколько получил Иван за то, что остался в деревне и ходит вербовать в ЕСХК?»

Ну а потом чего только не пришлось ей слышать и пережить…

Эве было уже невмоготу оставаться дома. Пойду, решила она. Но ведь придется взять обоих ребятишек. Теперь она их всюду за собой таскала. А как дальше-то будет? Соседка Гунарова не заходила с той самой минуты, как в деревню приехала эта «весна». Прежде Гунарова охотно присматривала за ее детьми, хотя Пишта Гунар этого не одобрял. Славная она женщина. Интересно, зайдет ли еще когда к ним? Вот только мать Пишты еще перемолвится иногда с ней словечком. Старушке нипочем, что сын и невестка злятся на соседей. Только ей нипочем…

Эва забрала у Марека кубики, а ему так не хотелось бросать игру. Он вырывался и хныкал, когда она его одевала.

— Перестань! — резко прикрикнула она на сынишку.

Мальчик вытаращил на нее большие карие глаза и притих. Четырехмесячную Геленку Эва закутала в шаль. Поглядела на улицу и облегченно вздохнула. Нигде никого.

Не успели они, выйдя за ворота, сделать несколько шагов, как к ним кинулась Олеярова. Ее черные, как деготь, глаза горели. Она размахивала костлявыми руками у самого лица Эвы и, брызжа слюной, вопила:

— Гадина! А вы еще кричите и пишете, что в кооперативы вступают добровольно?! — Голос ее срывался, она задыхалась. — Куда же вы нас гоните, сволочи? Матерь божья! Да всех вас передушить было бы не грех!

Ошеломленная Эва глядела на соседку, словно на какой-то призрак, ноги у нее одеревенели.

С самого первого дня, как переехала она к Ивану, у них с Олеяровой все шло по-хорошему. Как часто именно тут, на дороге, останавливались они, чтобы поговорить. Еще совсем недавно она одалживала соседке керосин и передавала через забор бутылку; вместе ловили кролика, который убежал у Олеяров из клетки. Но после того, как в Трнавке побывала «передвижная весна», соседка не обмолвилась с нею ни словом. А теперь вот вся кипит от долго сдерживаемой злости.

Эва не нашлась что ответить. Правой рукой она притянула к себе расплакавшегося Марека, а левой сжимала завернутую в шаль Геленку.

— Воровская шайка — вот вы кто! Все пошло прахом! Только я вам ничего не дам, ничего от меня не получите — и не мечтайте! Господь покарает вас за ваше злодейство. — Олеярова истово перекрестилась и запричитала: — Святый боже, трисвятый господь наш, покарай нечестивцев! Будь ты проклята, шлюха окаянная! — взвизгнула она под конец.

По телу Эвы побежали мурашки. Она огляделась. На крыльце, прислонившись спиной к двери, стоял старик Олеяр и молча смотрел на нее. Его лицо, заросшее седой щетиной, было печальным, усталым, даже каким-то отупелым. Словно бы он стоял у еще дымившегося пепелища родного дома.

Эва бросилась бежать. Она тащила за собой Марека и тупо повторяла:

— Беги, беги!..

Она не видела, но чувствовала, что за нею из окон следят десятки глаз. Где-то стукнула форточка. Хлопнули двери сеновала, послышались шаги… Марек не поспевал за ней.

— Беги! Скорей, скорей, Марек! — подгоняла она его.

Эва почувствовала, что вся обливается потом, а сердце у нее леденело от ужаса. Что ждет их?

— Иван! Дорогой мой Иван! — шептала она. — Я молю бога, чтоб все было по-твоему. Я всегда молилась за твою правду, Иван.

— Кто это там идет? — спросил Павла Петричко.

— Эва.

Когда она остановилась у входа, с трудом переводя дыхание, Павел увидел на ее лице испуг. К окну подошел Канадец.

— Ты что, их к нам в кооперативный хлев привела? — ухмыльнувшись, крикнул он Эве. — Придется тебе подождать — детей мы еще не берем!

— Что случилось? — спросил, высунувшись из окна, Иван.

— Ничего особенного, — ответила она как-то отчужденно. А лихорадочно горящие глаза ее говорили совсем другое. — Они ведь не придут, Иван. Они не приведут скот…

— Тогда мы сами приведем его, — сказал Иван.

— Нет, нет… — вырвалось у Эвы. Кровь отлила от ее лица, она судорожно замотала головой. — Нет, нет, прошу тебя — не надо!

— Это необходимо, — настаивал Иван. — Иди на скотный двор, Эва. Мы тоже скоро придем. Там все готово? — спросил он, хотя знал, что хлев в полном порядке — ведь он сам помогал белить его. И еще вчера туда навезли соломы, наполнили кормушки сеном.

Эва поглядела на Павла, продолжая качать головой, и побрела с детьми к хлеву.

— Так что будем делать? — обращаясь ко всем, спросил Иван.

— Наверное, стоит еще подождать, — сказал Плавчан, не поднимая глаз от стола. — Может быть, они еще придут…

— Под лежачий камень и вода не течет… — возразил ему Петричко и не спеша встал. — Пойдемте!

Гудак, до сих пор не проронивший ни слова, поглядев через стол на Ивана, сказал:

— Я пойду с тобой.

— Нет, ты пойдешь с Демко. Скот отведете в хлев Зитрицкого.

— Трудное это дело… — сказал Плавчан, побелев как полотно, даже глаза у него, казалось, поблекли. — Кто-то должен следить, чтобы все шло как положено. И опись нужно составить по всем правилам. — Он стал снова перебирать уже давно приготовленные документы.

— Верно. Вот ты этим и займешься, — сказал Иван.

Плавчан вздохнул с облегчением. На губах даже появилась слабая улыбка.

— А мы с тобой вместе пойдем, — сказал Иван Павлу.

2

Резеш уже несколько часов неотрывно глядел в окно. Перед его глазами была часть площади — ручей, три ореха, дома Канадца и Чорея. Впервые этот вид, так хорошо знакомый с детских лет, не согревал, а леденил ему душу.

Дорога с утра была гнетуще пустой и безлюдной, и ему хотелось, чтобы здесь ничего не менялось. Чтобы время остановилось и то, чего он так боялся, чему противился, не свершилось.

Потом он увидел на дороге жену Ивана. Вскоре прошли и они. Шаги их прозвучали походным маршем. Теперь он знал: началось.

Дверь распахнулась, и влетел Тибор.

— Уже гонят! Гонят коров! — закричал он, вытаращив глазенки.

За сынишкой стояла бледная как мертвец Марча.

Перед их окнами стали пробегать соседи. Тревожно ревел скот, долетали обрывки фраз, и все громче звучали возбужденные голоса.

Только теперь Резеш словно бы пробудился. Он побежал в хлев и отвязал Графиню. Одну корову разрешалось оставить в личном хозяйстве. Но он никогда и ни за что бы не отвязал сам остальных четырех коров, которые спокойно жевали сейчас у полных кормушек. Когда за ними придут, пусть сами их отвязывают и отводят сами. Он — ни за что. И наверное, впервые в жизни Резеш даже не взглянул на лошадей.

Графиню он загнал на задний двор, за дровяник, и привязал ее к одному из двух высоких кольев, между которыми Марча обычно натягивала веревку для сушки белья.

Вот и пришел его час. Иван Матух и Павел Копчик уже поднимались по ступенькам на крыльцо. Даже не слыша их шагов и не видя их под навесом крылечка, он все равно знал бы, что они тут.

— Что ж ты сам не привел их, Михал? — спросил Иван. — Теперь нам вот приходится… Жизнь ведь не остановишь.

Резеш даже не посмотрел на него, он бросил взгляд только на Павла.

— Пойдем с нами в хлев, — сказал Павел.

Резеш вдруг одеревенел; лицо стало как пергамент, а губы были так плотно сжаты, что, казалось, никогда и не раздвигались в улыбке.

На улице у его ворот толпились соседи. Все те, у кого хлевы уже опустели. Резеш никого не узнавал. Он резко повернулся и вошел в дом. Горечь и жгучая боль разъедали его душу, как щелок.

Резеш стоял у окна. Ждал. И вот он увидел своих коров. Подойдя к воротам, они остановились. Контеса и Гермина замычали. Соседи немного расступились, давая им дорогу, и они, одна за другой, вышли на улицу. Шерсть у них лоснилась — Марча утром напоследок тщательно вычистила их щеткой и протерла.

Резеш до боли стиснул ладонями грудь.

— Что теперь делать? Как будем жить? — запричитала, рыдая, Марча.

— Да замолчи ты! Черт возьми! — крикнул он.

Его бросило в жар. Казалось, вместе с кровью по жилам растекается огонь и охватывает все его существо. Он судорожно ловил ртом воздух. Комната, окно, Марча, Ферко, Тибор — все поплыло перед ним.

Резеш, спотыкаясь, добрел до стола и схватил кухонный нож. Лицо его вдруг исказилось. Это уже был не он — готовность убить заслонила все, рвалась наружу, в глазах затаилась смерть.

— Господи Иисусе! Что ты?! Нет, нет! Не смей! Нет! — Марча кинулась к мужу, вцепилась в него.

— Пусти меня! — кричал он.

Но Марча буквально повисла на нем. Она обнимала его, прижимала его голову к своей груди, ласково гладила волосы.

— Нет, нет, Мишко! Нет. Нет. Не-е-ет! — молила она.

3

Канадец долго стучал в запертые ворота Тирпаковых. Петричко стоял рядом.

— Ладно, оставь. Пошли туда, — указывая на дыру в заборе, тихо сказал он.

Кулак Канадца продолжал с ожесточением обрушиваться на ни в чем не повинные доски. Они трещали, прогибались, но никто не выходил на стук. Только во дворе захлебывалась от лая собака.

— Проклятье!.. Иди-ка сюда! Иди и ты сюда! — крикнул Петричко Павлу, который гнал мимо двора Тирпака коров Резеша.

Павел бросил кнут Ивану и пролез следом за Петричко во двор. Пес накинулся на них, но они все же вошли в хлев.

Павел хорошо знал обеих коров. Лысуля вся лоснилась, а Ружена стояла грязная, облепленная навозом. Он направился к Ружене.

— Ну ее к дьяволу! Возьми другую. Да будь поосторожней. Знаешь, если Зузка накинется… — подмигнув, сказал Петричко.

Только они вывели Лысулю из хлева, как дверь дома распахнулась и на пороге появилась Зузка.

— Стойте! Отпустите ее, чертовы грабители! — закричала она.

— Чего орешь? Сама должна была пригнать, — отбрил ее Петричко и пошел открывать ворота.

Корову вел на веревке Павел. Зузка бросилась к нему.

Ее разгоряченное, злое лицо, раздувающиеся ноздри, зеленовато-желтые пылающие глаза были уже совсем рядом с его лицом. Если она сейчас врежется в меня, я отлечу, подумал Павел и еще крепче сжал в руке веревку.

Жаркое дыхание Зузки обжигало его. Он не выдержал, отпрянул в сторону и, швырнув ей веревку, крикнул:

— На! И катись вместе с нею ко всем чертям!

Павел снова пошел в хлев, быстро отвязал вторую корову. Но та лежала и не хотела вставать. Только когда он хорошенько огрел ее кнутом, она поднялась и пошла за ним.

Зузка погнала Лысулю в хлев и снова столкнулась с Павлом.

— Дай дорогу! Посторонись! — прошипела она ему в лицо.

Но на этот раз он не отступил. Посторонилась Зузка, хотя вся кипела от ярости. Позади нее стоял Микулаш, оцепенелый, словно в воду опущенный, с красными пятнами на землисто-сером лице.

— Не сходи с ума, Зузка! Ведь я же получаю пенсию, — тихо увещевал он жену. — Если у меня ее отберут…

— Ну и пусть забирают, хоть с тобой вместе! — завопила она. — Да, да, пусть берут вместе с тобой! Мне от этого хуже не будет! — И снова напустилась на Павла: — Ничего, придет время — и ты еще приведешь мне мою Ружену обратно. Похоронщик несчастный!

Микулаш прикрикнул на пса, который с визгом бегал среди всполошившихся кур.

Петричко открыл ворота, и Павел под водопадом Зузкиных ругательств вывел корову на площадь.

Соседи гурьбой потянулись за ними.

— А как с лошадьми? Лошадей брать не будут? — прорвался сквозь галдеж чей-то голос.

— Лошадей, слава богу, не берут!

— И на том спасибо. Гляди! Провожаем коров, как на войну рекрутов провожали…

Зузкина корова — она еще во дворе стала упираться — испуганно шарахалась из стороны в сторону. Павел остановился.

— Дайте пройти!

Он укоротил веревку и подогнал корову ближе к ручью. Тут вести ее было легче: она могла рваться только в сторону шоссе. Он уже почти обогнул площадь, как вдруг позади раздался истошный женский крик. Он обернулся и увидел отца, чуть ли не бегом гнавшего двух коров. За ним мчалась Олеярова.

— Воровская шайка! Разбойники! Разбой-ники!.. — уже хрипела она и, размахивая палкой, старалась обогнать отца, чтобы повернуть коров обратно.

— Эй! Прочь с дороги! — крикнул отец. — Ты что, взбесилась, Бернарда?

Но Олеяровой удалось прошмыгнуть на узкий мостик, по которому отец должен был вести коров. Широко расставив ноги и раскинув руки, она завопила:

— А я не дам… не дам их! Восемнадцать лет выхаживала я дочь и этих коров получила не даром… Не отдам я их, слышишь!

Испуганные криком животные остановились на мостике; отец растерянно озирался по сторонам. И в эту минуту на другом конце мостика за спиной Олеяровой появился Канадец, схватил ее, поднял и легко, как перышко, унес с мостика.

— Пусти! Пусти! — надсаживалась она, тщетно стараясь вырваться из могучих объятий Канадца.

Ослабев, она снова принялась поносить отца:

— Старый хрыч! Дьявол плешивый! Ты срываешь на нас зло из-за того, что Анна не вышла за Павла! Старый разбойник!

— Держи ее! — крикнул Канадцу отец.

Но Олеярова уже не сопротивлялась, а только тонко и протяжно сипела.

Коровы перешли через мостик.

Павел увидел бегущую к ним Анну, и в ту же минуту его пронзила острая боль в запястье, вокруг которого была намотана веревка. Корова резко дернулась, и он только потом осознал, что бежит по илистому дну ручья и в сапогах его хлюпает ледяная вода. Шоссе, стволы орехов, мостик, фигуры людей — все завертелось у него перед глазами. Он отчаянно старался удержать равновесие.

Наконец Павел снова почувствовал под ногами твердую землю. Каждый шаг по шоссе острой болью отзывался в его ступнях. Ладони и пальцы горели. Ах ты подлая тварь! Ты же прешь, как танк! Если я тебя не удержу, ты меня свалишь с ног и будешь волочить за собой, как тряпку. Ох, Павел, доведет тебя эта проклятая Зузкина корова до чахотки, и станешь ты похож на беднягу Тирпака…

Лицо его заливал пот. Как в тумане, видел он удалившихся с коровами Олеяров отца и Канадца. Вскоре они исчезли за поворотом шоссе. Он уже был не в силах удержать корову. Но тут к нему подбежал Петричко и, ухватившись за веревку, хоть ненадолго ослабил ее натяжение.

— Скоро закончим! — сказал Петричко. — У нас с тобой уже все!

Корова снова рванулась; теперь она уже мчалась по направлению к бывшей графской усадьбе. Павел продолжал бежать за нею, утирая на бегу лицо, забрызганное пеной, слетавшей с коровьей морды. Сердце у него бешено колотилось. Позади себя слышал шаги Петричко и пьяный голос Штенко:

— Эх, будет теперь моей только та земля, в которую меня зароют…

Павел и не заметил, как оказался на скотном дворе, Демко помог ему привязать корову к груше за хлевом.

— Ну и грязи же на этой твари! Она словно в панцире. Чья она?

— Тирпачки! — с трудом переводя дыхание, ответил Павел.

Руки у него дрожали. Он разжал ладонь. Кожа на ней и вокруг запястья была содрана.

Павел зашел в хлев, огляделся. Внутри было чисто, побелено. И кормушки были чистые. Новые стойла пахли свежим деревом и соломой; стоявшие в них коровы беспокойно топтались и мычали. Павел впитывал в себя все звуки хлева — гулкий топот, приглушаемый низкими каменными стенами, мычанье, удары рогов о перегородки, шуршанье соломы, чавканье жующих челюстей.

В глубине хлева переговаривались отец и Эва; словно далекое эхо, долетали со двора и другие голоса.

Петричко, заметно осунувшийся за последние дни, стоял рядом с Павлом и пристально оглядывал заполнившийся до отказа хлев.

— Ну вот, видишь?! — сказал он с чувством удовлетворения. — Все, конец старому миру в Трнавке.

V. ОХОТА НА ДИКИХ КАБАНОВ

1

Гойдич с ружьем в руке стоял на одной из вершин покрытой снегом гряды холмов. Противоположный склон слепил глаза мерцающим блеском, над головой сияло бледно-голубое небо, солнце, казалось, было покрыто инеем. И царила ничем не нарушаемая тишина. Здесь властвовала над всем суровая искристая зима.

Большую поляну перед Гойдичем окаймляла полоса густых лесопосадок. Снег на поляне был сплошь испещрен следами животных, которые перебегали через нее, направляясь к старому лесу, тянувшемуся за спиной Гойдича вверх по гребню; за Трнавкой он спускался к пастбищу. Следы при таком морозе покрылись пушистым инеем.

Гойдич подышал на замерзшие руки. Поднимаясь на вершину Гирьяча, он вспотел, и теперь его пробирал холод. Какая чудесная тишина! Лишь хрупкий наст ослепительно белого снега слегка поскрипывал при каждом его шаге.

Какая тишина! — говорил он себе. Тишина и покой. Господи, да мог ли я себе представить, что где-то в мире есть еще тишина и покой? В нашем сегодняшнем мире?.. Сколько же времени прошло с тех пор, как мне подарили ружье? Без малого семь месяцев. А в лесу я впервые. Я знал, что так оно и будет.

Ему было холодно, но он улыбался. Тишина и сверкающая белизна вызывали в нем ощущение какого-то необыкновенного покоя. Хотелось хоть ненадолго забыть тревоги и огорчения, жестокость и суровость жизни, хоть на короткое время отвлечься от забот…

Тогда был точно такой мороз, только еще шел снег, вспомнилось ему. Он сказал Катержине, что не сможет зайти к ней вечером, — он должен был принимать участие в важном деле. «Это и наше дело, Катка. Оно нас обоих касается», — сказал он ей. Она в ту пору еще мало знала его и не понимала, почему он так взволнован. «Ты боишься?» — спросила она. Но и он не сразу понял, что она имеет в виду, даже когда повторила свой вопрос. Потом только сообразил: боялась она. Газеты пестрели заголовками: «Обнаружены склады оружия», «Функционеры национально-социалистической партии готовили антиправительственный путч», «Внезапное продвижение американской армии к нашим западным границам», «Советский Союз в любом случае будет выполнять условия союзнического договора»…

Всюду — на улицах, на предприятиях — собирались группами люди, спорили.

В те февральские дни он не думал о себе. Это были священные мгновенья. Без колебаний бросился бы он даже туда, где его подстерегала смерть… Перед ним открывалось будущее. То был его звездный час. Сколько раз за всю жизнь человек ощущает его?

Он даже не совершил ничего особенного в те дни. Написал только листовку для словаков, которые так же, как и он, работали в чешском пограничном городе. Да еще дежурил на телефонной станции химического завода, — где работал после окончания техникума, — дожидаясь сообщений из районного комитета партии.

Потом они вышли на улицы. Проходили мимо засыпанных снегом развалин и темных жилых домов, мимо складов и фабричных ворот. Несли лозунги: «Долой министров-реакционеров!», «Да здравствует правительство Готвальда!»

Шли, подняв воротники пальто, в замасленной рабочей одежде, пропитанной запахом химикалиев. Вместе с ними, с рабочими-химиками, шли железнодорожники, врачи, служащие. В демонстрации участвовали уже не только коммунисты. Рабочие, которые прежде голосовали за национальных социалистов, клерикалов и социал-демократов, шли теперь вместе под красными знаменами. В колоннах слышался девичий смех…

Гойдич смотрел на ясное, чистое небо, на сверкающую белизну снега и улыбался. Но в уголках его рта таилась горечь — жизненный опыт развеял в прах его прежние простодушные представления о том, что двигаться вперед к новой жизни они будут быстро, что с массовой коллективизацией дело будет обстоять просто, что новый человек родится вдруг сам собой, — наивные представления, будто все пойдет как по маслу! Но он хотел жить и добиваться светлого будущего, не идя ни на какие уступки, и этого желания не утрачивал никогда.

А здесь и впрямь неправдоподобная тишина, неправдоподобная чистота.

Он ждал.

От холода у него дробно стучали зубы. Пытаясь согреться, он стал притопывать, но делал это осторожно, чтобы не скрипел снег. Хоть он был в перчатках, пальцы у него закоченели. Перекладывая ружье из одной руки в другую, он попеременно отогревал их в рукаве. Края поднятого воротника заиндевели от его дыхания.

Вдруг в этой тишине откуда-то снизу донесся стук дятла. Это был первый громкий звук, который он здесь услышал. Вслед за тем он увидел вспугнутую птицу. Она вылетела из лесной чащи и пролетела высоко над ним. Тут он понял, что слышал вовсе не постукивание клюва о кору мертвого дерева, а стук трещоток загонщиков.

Может, мне попадется олень или кабан, подумал он. Правда, загонщики могут вспугнуть и волка, и рысь, и дикую кошку… Но в зайцев я стрелять не стану… Нет… Интересно, что сказал бы отец, увидев меня с ружьем… А тот кабан… я все еще вижу следы кабаньей крови на висках отца, когда он в ужасе от содеянного мною схватился за голову. И вот теперь я сам… Если бы отец был жив, он не поверил бы своим глазам. Ты, отец, политикой никогда не интересовался. Будущее тебя, конечно, занимало, но какое? Каждое утро приносило тебе заботы: чем накормить восемь ртов и как раздобыть себе щепотку табаку да глоток сивухи, мяса хотя бы два раза в неделю. Кусочек мяса всегда давался в конце обеда — «на заедку». Как прокормить восемь вечно голодных ртов — вот что означало для тебя будущее! И все же ты не мог поступить иначе… О чем ты думал, когда в последний раз смотрел на осеннее солнце?

Гойдич, следя за птицами, дышал на ладони, притопывая на месте. Птиц становилось все больше и больше; шумно хлопая крыльями, они вылетали из зарослей кустарника, словно стрелы, и с испуганным щебетом взмывали над ним ввысь.

С резким криком пролетели над его головой сойки и уселись неподалеку на высоком буке. Загонщики приближались: в прозрачном воздухе время от времени раздавались удары топоров и крики.

Вдруг из зарослей напротив послышался тяжелый топот и хрюканье. У Гойдича бешено заколотилось сердце. Он быстро снял перчатки, поставил ружье на боевой взвод и приложил к курку палец. Наконец-то! — подумал он.

Сквозь густые заросли продирался вепрь. С треском ломались ветки кустарника, беззвучно осыпалась снежная пыль. Гойдич еще не видел зверя, но уже старательно целился; по звукам следил за его бегом и вглядывался в щель прицела поверх клинышка мушки на синевато-сером стволе ружья. Я так жду тебя, думал он, но я должен сохранять спокойствие, чтобы была твердой рука.

Снег сыпался с ветвей уже у самых ближних кустов. Ну вот… Ты уже мой… Нет, не мой, а отца. Я отдаю его тебе, отец!

Ему показалось, что в кустарнике мелькнула огромная черная туша. Вепрь, раздвигая и сминая кусты, все время бежал вдоль поляны.

Ну что же это такое?! Ага, тебе не хочется выходить из чащи? Что ж, беги! Только скоро снова наткнешься на загонщика — они ведь идут веером, сохраняя определенные интервалы. Беги, да только пуля все равно поджидает тебя. Нет, в голову целиться не стану, буду стрелять в грудь, чтобы пробить сердце. Если бы ты знал, какую я испытываю радость, слыша тебя! Видать, здоровенный ты зверь, вон как топаешь! — подумал он. Ничего, мы разглядим тебя как следует, хоть тебе и не хочется сейчас выходить из кустов… На этот раз, отец, клыки я уж не сломаю!

Сжав губы в узкую полоску, он медленно передвигал ствол, не отрывая глаза от мушки. Вдруг совсем близко раздался чей-то громкий крик, затем послышались испуганные хриплые голоса, удары топора.

— Осторожно! Осторожно, он тут!

— Тут — слева! Вот дьявол, будь ты неладен!

И снова наступила тишина. Зловещая тишина после гулкого топота зверя.

Гойдич замер. Господи, что случилось? Неужели… Палец на курке слегка вздрогнул и с трудом оторвался от него.

Гунар в подпоясанной веревкой пятнистой немецкой штормовке наклонился над большим глубоким следом в снегу. Осторожно, словно боясь повредить его, он приложил к нему красную от холода ладонь.

— Черт возьми! А ничего был зверюга! — воскликнул он с неподдельным изумлением и в то же время со злостью. — Такое не часто случается!..

— Я его видел совсем близко, — сказал Штенко и показал топором в сторону, куда умчался кабан. — Пробежал шагах в десяти от меня. Да где там — в восьми, не больше. Ты и представить себе не можешь — не кабан, а просто танк! Это же самая настоящая подлость с его стороны — удрать от нас!

— Так что же ты, сукин сын, не трахнул его топором?! — взорвался Гунар.

— Легко сказать — трахнул топором! Это ж не кабан, а танк. Вот такой! — Штенко раскинул руки. — С доброго коня! Матерь божья! Такого страшного зверя мне в своей жизни еще не доводилось видеть. Я еле успел отскочить в сторону. Даже топор затрясся со страху. Ей-богу, не вру! — заключил он, обернувшись к Олеяру.

— Заткнись! — тяжело дыша, сказал Гунар. — Я пошел… Да… За нами ведь должен был идти стрелок — где он?

— Думаешь, меня это не бесит? — снова заговорил Штенко. — Жрать дома нечего, а тут такая свинья сбежала, можно сказать, прямо с тарелки?

— Заткнись!.. Я пошел, — повторил Гунар и зашагал по тропе.

В это время к ним подошел лесник, и Штенко стал пояснять ему:

— Вот тут пробежал. Боже ты мой! Вы только посмотрите, какие выкрутасы он выделывал!

— Черт возьми! Это же тот самый матерый вепрь… — Лесник расстроенно глядел на следы.

Услышав слова лесника, Гунар остановился.

— И такая зверюга ускользнула от нас… — с досадой заметил он и спросил: — А где молодой Копчик? Ведь у него было ружье. И он мог пойти за нами.

— Мог, — сказал Олеяр, стряхивая снег с шапки и плеч.

— Это уж не твоя забота, Пишта, — сказал лесник. — Я поставил его у Спалениска. Кто-то должен был прикрывать фланг. Ведь у нас мало ружей.

— Надо же, упустить такого зверя! — ворчал Гунар.

Гойдич продолжал стоять, вперив взгляд в землю. Он был взволнован. Два ряда глубоких следов терялись в кустарнике и зарослях сухого бурьяна.

Мало ружей? А ведь можно было взять на охоту Бриндзака — тот не раз предлагал составить компанию, подумал он и вздрогнул. Нет, только не его… Нет. Бриндзака ты с собой брать не стал бы. Вот и расплачивайся. Кабан этот был у тебя на мушке, мчался навстречу собственной гибели. И может быть, именно потому, что не было Бриндзака, зверь и ускользнул, а мы все остались с носом… Загонщики злятся и смотрят на тебя голодными глазами. Еще бы! Ты же пообещал каждому добрый кус мяса, если уложишь кабана…

Гойдич отвел наконец взгляд от следов и осмотрелся. Загонщики, сбившись в кучу, стояли рядом с трещотками, палками, топорами.

Гойдич достал из кармана пальто фляжку. Наливая стопочку, он с трудом заставил себя улыбнуться.

— Я уже давно держу этого вепря на примете. И был уверен, что сегодня-то с ним расквитаюсь, — сокрушался лесник.

— Да-а, нам здорово не повезло… — сказал Штенко, почтительно поглядывая на фляжку. — Такое не часто случается…

— А я уже видел его мертвым, — сказал Гойдич. — Ночью мне приснилось, что я уложил кабана. Отчетливо помню даже, как проводил рукой по его жесткой щетине.

— Вы, должно быть, не с женой спали! — прищурив глаза, ухмыльнулся Штенко.

— А ну-ка попридержи язык! — понизив голос, одернул его лесник и скользнул взглядом по лицу Гойдича.

Остальные переглянулись, заулыбались.

— Как ты сказал? Я не с женой спал? Ах ты шалопут! Раз так, не получишь от меня ни капли! — добродушно отшутился Гойдич.

— Правильно, — сказал Гунар. — Да ведь он и сам мог трахнуть того кабана топором. Кабан либо сразу свалился бы, либо мы его добили бы.

— Тогда беру свои слова обратно, — сказал Штенко и облизнулся. — Да, черт возьми, беру обратно! Такая водка, как у товарища секретаря… — Он повернулся к Гунару, который, утерев рот, отдал Гойдичу стопку: — Не то что твоя! После твоего домашнего ликера кажется, будто сосновую шишку проглотил.

Штенко потянулся к стопке, и Гойдич наполнил ее.

— На, пей, раз взял свои слова обратно!

— Ну, следующий от нас не убежит. Такое невезенье дважды не повторяется, — сказал Штенко и, причмокнув, выпил.

— Надо же, ни одного выстрела не сделали!.. А там осталось что-нибудь? — покосившись на фляжку, спросил Гунар.

На тропе, из-за поворота, показались Сойка и Павел, оба с ружьями за спиной. Гунар, прищурив глаза, оглядел обоих.

Обернулся к ним и Гойдич. Всего четыре ружья, подумал он. Но еще есть надежда…

Мороз и резкий ветер словно иглами покалывали ему лицо. Ноги и руки совсем окоченели. Холод вдруг нагнал на Гойдича уныние. Ох, чует мое сердце, ничего уже сегодня с охотой не выйдет, подумал он.

— Теперь мы пойдем к Сивой Студне, — сказал лесник.

Гойдич протянул фляжку Сойке, и тот одним махом выпил все, что в ней оставалось.

— Мать честная! Хороша водочка, да побольше бы ее! Стужа-то ведь лютая! Ну-ка, Гунар, возьми у товарища секретаря ружье! — решительно распорядился Сойка.

— Не надо! — запротестовал, рассердившись, Гойдич.

Он еще раз обвел долгим взглядом залитую солнцем, искрящуюся белую поляну и полосу густых лесопосадок, где скрылся зверь.

2

Один выстрел в тот день все же был сделан — Сойкой. Убитая им лисица лежала в сенях дома лесника, а сам Сойка бодро уплетал гуляш. Настроение у него было отменное. Когда загонщики собрались идти в корчму, он сунул руку в карман.

— Возьмите! Будет вам еще на пол-литра!

Сколько же ты им дал? — думал Гойдич. Нет, давать ты наверняка не умеешь. А может, умеешь? Быстро же ты этому научился. Жаль, что я не стал сегодня героем. Чертов кабан, почему же ты улизнул от меня? Вот дьявольское невезенье! — досадовал он.

Гойдич тоже ел с аппетитом. Гуляш из мяса косули с винным соусом был просто объеденье. Он вылавливал в соусе ягодки можжевельника и, наколов их вместе с кучками мяса на вилку, с наслаждением отправлял в рот.

У жены лесника, которая накрывала на стол и подавала им еду, лицо раскраснелось, а глаза сияли от счастья и гордости. Радостно смущенная, предупредительная, улыбающаяся, она ставила на стол миску с гуляшом, хлеб, тарелку с колбасой, пододвигала рюмки. Каждое ее движение говорило, как дорожит она тем, что у нее такие гости. Она отдала бы им и последнее…

Гойдич медленно отодвинул тарелку. Он вдруг почувствовал усталость. Его, видно, разморило в тепле после чистого морозного воздуха и сытной еды. У него слипались глаза, он щурился и, смущенно улыбаясь, оглядывал горницу.

Его дожидались здесь Петричко, Иван Матух и Плавчан. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу на продавленном диване, держа в руках тарелки с гуляшом. И еще тут был парнишка, который устроился в углу на табуретке и ел, макая в подливу хлеб. Кто же он? С виду приятный, Ах, да — это сын старого Копчика. Вернулся с военной службы и стал работать в кооперативе. Таких немного. Как видно, по наследству передается не только ремесло. Ведь это Трнавка… Ружье ему дал лесник. А вот загонщики, кажется, его не очень жалуют. А тот низкорослый развязный мужик, когда шли мы сюда, приложил к плечу палку, словно ружье, и стал за его спиной кривляться, передразнивать… Он явно насмехался над ним. А я уже было…

— Почему вы не едите — вам не нравится? Ведь вы, должно быть, проголодались… — прервала ход его мыслей жена лесника.

— Что вы! Все так вкусно, просто замечательно. Но я уже сыт, просто больше не могу…

— Правда? Тогда, может, горячего вина? Или чего покрепче?

— Горячее вино с гвоздикой — наш фирменный зимний напиток, — заявил лесник. И принялся разносить гостям стаканы и чашки с вином, которые наполняла у плиты жена.

— За лисичку! — сказал Сойка, подняв стакан. — У супруги будет отличный воротник! Все-таки удача! — Настроение у него было просто блаженное. — Можно мне еще гуляшу? — спросил он у хозяев и стал накладывать себе в тарелку, приговаривая: — Бери, бери еще, Эвжен!

Гойдич взял было свой стакан, но вино показалось ему слишком горячим, и он его отставил. Смущенно оглядевшись, Гойдич поднялся и вышел из горницы.

Павел обеими руками держал чашку с горячим вином. Он никак не мог согреться. Впервые был в лесу с ружьем, и ничегошеньки не попалось на глаза, так ни разу и не выстрелил, с досадой ворчал он про себя и с наслаждением вдыхал пряный запах гвоздики, приятно щекотавший ноздри.

Он отпил немного и зажмурил глаза. Первый глоток! Им словно бы омываешь не только рот и горло, а даже сердце. После него и легкие чисты, как стеклышко.

Горячее вино взбудоражило Павла. Его злил Сойка, чавкающий за столом. А вот Гойдич — совсем другой человек, подумал он.

В горнице вдруг наступила тишина. Павел осмотрелся и заметил, как переглянулись между собой Петричко, Иван и Плавчан.

— Послушай, — сказал, обращаясь к Сойке, Петричко, — мы очень нуждаемся сейчас кое в чем… У нас нет кормов.

Сойка, в единственном числе восседавший за столом, медленно повернул к ним голову.

— Это в Трнавке?! Вот те раз! Теперь еще и вы начнете канючить. Мне только этого не хватало! — возмутился он. И хотя в комнате было по-прежнему жарко и душно, он вдруг словно оледенел. Но под их взглядами снова вспыхнул и раздраженно добавил: — Я знаю, ваши канальи прячут сено на чердаках. Так и в других деревнях делают. Я знаю. У них осталось для своих «подсобных» коров и свиней то, что они запасли для всего своего скота. Но раз коровы теперь в общем хлеву, так они и корм для них должны дать. Почему же вы сразу его не забрали?

Сойка нахмурился.

— Да и я так думаю, — сказал Петричко. — Мы дали маху, конечно. Нас интересовало только то, что было в хлевах. Немного сена мы, наверное, наскребли бы, но зерно они определенно закопали. На этот счет у них есть опыт.

— И еще у нас нечем платить людям. Потому они и относятся наплевательски к работе, — четко и ясно Добавил Плавчан.

— Нет, черт возьми! В Трнавке должно быть и сено, и зерно, — скребя подбородок, раздраженно продолжал Сойка. — Ведь не могут они исчезнуть бесследно. И тут все будет зависеть от вас самих.

— Надо было сразу сделать полный расчет кормов на каждую корову. И сена, и соломы, и зерна. А потом собрать лошадей. Мужики наши теперь занимаются извозом на лесозаготовках, — сказал Петричко, кольнув взглядом лесника.

— Что поделаешь, нам это тоже позарез нужно, — проворчал лесник. — Мы же государственный сектор, у нас свой план. От районного начальства мне порядком влетело бы, если б я этот план не выполнил. Да и мужикам надо заработать за зиму немного деньжат. Ты, братец, радовался бы, что вы еще не завели общей конюшни. Чем бы вы теперь кормили лошадей?

— Лошади — особый разговор, — возразил Иван. — У кого они есть в деревне? У Хабы, Бошняка, Резеша…

— Да ну вас! — прервал его Сойка. — Знаю я их, этих саботажников! Не волнуйся, мы подумаем, как быть дальше. И вообще, оставь сейчас эти разговоры. Надеюсь, ты хоть что-то соображаешь? — обратился он к Петричко. — Если товарищ Гойдич в кои-то веки выбрался сюда, ему надо дать передохнуть… Черт возьми, думаешь, он не сыт по горло этими делами?!

Сойка наколол на вилку кружочек колбасы, но, прежде чем отправить его в рот, показал вилкой на волчью шкуру, висевшую под распятием, и спросил лесника:

— Где ты подстрелил этого леопарда?

Тут в горницу вернулся Гойдич. Он взял свой стакан и отхлебнул — вино было еще теплым, приятным. Хозяйка продолжала хлопотать возле плиты. Все сидели как прежде, со стаканами и чашками в руках.

— Ну что, выпьем? — добродушно улыбаясь, предложил Сойка и поднял стакан. — Пусть, как говорится, колбаса знает, что ее человек съел, а не собака!

Гойдич, однако, уловил какую-то напряженность в этой теплой, аппетитно пахнущей едой горнице.

— Что у вас произошло? — спросил он.

Но тут к столу подошла, шурша юбкой, лесничиха.

— Может, вам еще немного горяченького винца? — спросила она Гойдича и, не дожидаясь ответа, стала доливать ему стакан.

Сойка весело промурлыкал себе что-то под нос, потом положил на плечо лесничихи руку и запел:

Полюби меня, милашка,

ляг ко мне и скинь рубашку…

— Ишь какой!.. Ну и шутник же вы! — сказала она.

— Кой-когда и пошутить надо! — не смутясь, ответил Сойка.

Гойдич почувствовал на себе пристальные взгляды трнавских кооператоров.

— У нас нечем кормить скот, — упрямо повторил Петричко.

Сойка досадливо махнул рукой. Черт бы тебя побрал, Петричко! Где это видано — возить в Трнавку жратву для коров? Бьюсь об заклад, что у таких, как Бошняк и Резеш, чердаки битком набиты сеном. И пусть у тебя, братец, не трясутся поджилки от страха перед этими реакционерами и хулиганами.

Так вот оно что… Значит, тут уже шел разговор об этом, смекнул Гойдич. Хорошо бы подольше ничего такого не слышать! Побыть еще немного, хотя бы мысленно побыть там, на холмах, среди тишины и покоя. Дожидаться кабана. Ведь он уже был у меня на мушке. Там я забыл обо всем, даже о морозе… Но покой, безмятежность, обретенные на этих холмах, улетучились так быстро… Всего каких-то четыре-пять часов продолжалось мое блаженство. И опять все не слава богу, с горечью думал он.

— Нас маленько подвело время, Петричко, — сокрушенно сказал Гойдич.

— Конечно, — со вздохом подтвердил Сойка, — Область вкатила нам такие задания, что ой-ой-ой! До конца года надо было разместить в кооперативных хлевах более трех тысяч коров и две тысячи свиней. Представляешь? — Он уставился на Петричко. — А куда их согнать? Вот мы и кинулись опрометью строить хлева. В других селах с ними обстояло ведь не так, как у вас в Трнавке.

— Да, нам пришлось срочно построить в районе восемь коровников и пять свинарников, — пояснил Гойдич. — А это отняло у нас все силы. И мы оказались в чертовски трудном положении. Но поступить иначе было нельзя. Не создав крупного животноводческого производства, мы ничего не изменим к лучшему.

Время… Опять все упирается в него. Нам так необходимо время, подумал он.

— Нам уже теперь почти нечего класть в кормушки, — растерянно сказал Иван и глубоко затянулся сигаретой.

— Верю. И так не только у вас, а всюду. Потому что новые члены оставили корма у себя, — продолжал Гойдич. — Мы думали, что они… ведь это же все-таки их скот… Вот и получилось досадное недоразумение. Неужели они не понимают, что сами подрубают сук, на котором сидят.

Гойдич отпил глоток вина, помолчал немного.

— Вот в следующем году, когда уберем общий урожай, мы будем в выигрыше. А этой зимой придется туго. Весна поможет нам окрепнуть. Весной у вас, Петричко, уже не будет никаких трудностей с пастбищем, — улыбнувшись, сказал он и придвинул свой стул поближе к дивану.

Я же знал, что так оно все и получится. При чем тут досадное недоразумение?! — слушая Гойдича, думал Сойка. И чего бояться? Требовать надо! Отдал корову — так и выкладывай для нее корм. Это же ясно, как дважды два четыре. Я бы с ними не церемонился… Но он молчал, рядом с Гойдичем он всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

— До весны-то еще дожить надо! — заметил Иван. — Ведь пока всего лишь январь.

— Еще только начало зимы, — уточнил Петричко.

— Мы просили областной комитет оказать нам срочную помощь, — с ободряющей улыбкой сообщил Гойдич. — Кормами. А потом ведь существуют инвестиционные фонды, кредиты. В создавшейся ситуации банк тоже мог бы нам помочь, выделить средства для строительных бригад и на нужды животноводства. Но, конечно, тем кооперативам, где станут выполнять нормы. — Он поглядел на Ивана. — Такие меры вас расшевелили бы, как ты считаешь?

Гойдич любовно вглядывался в лицо Ивана. Оно было ясным, открытым, от него всегда исходило удивительное спокойствие и уверенность. Но Иван только молча пожал плечами.

— А что скажешь ты? — спросил Гойдич Петричко.

— Я на это не очень-то рассчитываю.

— А ты? — спросил Гойдич Плавчана.

— Я тоже, — ответил Плавчан.

Но Петричко вдруг оживился:

— Ты сказал — вы просили помочь с кормами?

— Да. Надеюсь хоть сколько-нибудь раздобыть. — ответил Гойдич. Он, правда, знал: надежда эта до смешного мала, особенно для тех, кто дошел, как говорится, до ручки. Но все же… Он снова поглядел на Ивана и спросил: — Что с тобой? Ты боишься?

— У меня какое-то скверное предчувствие, — сказал Иван. — И оно растет, как на дрожжах.

Гойдич промолчал. Да, я тебя понимаю, подумал он. Я тебя хорошо понимаю.

— Знаешь, придется вам еще раз обратиться к новым членам, — сказал он и попытался улыбнуться. — Спишем с них недоимки по поставкам. И вообще все, что они задолжали за эти годы. Мне, по совести говоря, и не хотелось бы видеть железнодорожные составы, груженные изъятым у них сейчас зерном, мясом, молоком, яйцами. Надо зачеркнуть прошлое и начать новую жизнь, да так, чтобы во всем был порядок и ясность. А пока между нами и ими какая-то темная завеса. Мы должны что-то сделать и пойти им навстречу, должны вернуть их доверие и уважение, расшевелить их.

— Попробовать стоит. Это мы можем сделать, — сказал Иван.

— А получится так, будто мы что-то клянчить пришли к ним, — упорствовал Петричко.

— Надеюсь, вы меня поняли правильно. — Гойдич протянул руку к стакану. — Не будем себя обманывать. Мы попытаемся кое-что раздобыть для вас, но вы сами должны сделать в Трнавке все, что только в ваших силах.

Иван молча кивнул.

— Ты пойми, дружище, ведь это только начало. А весной мы поднимемся на ступеньку выше. О нас уже писали и в «Руде право», и в братиславской «Правде». А наш областной секретарь товарищ Врабел докладывал об успехах Горовецкого района в Праге — в Центральном Комитете… — самодовольно сообщил Сойка. — Ведь это же, черт возьми, что-нибудь да значит! У нас сразу стало на четыреста шестьдесят четыре процента больше кооперативов, и крестьян объединено в них и семь раз больше, чем было летом. Говорю вам: нигде к республике дело с кооперативами не двигалось так быстро, как у нас. Мы взялись за него сразу, поднажали, и теперь у нас все позади, а многим еще только предстоит за все это браться. Как говорит товарищ секретарь, весна поможет нам окрепнуть. Теперь мы всем покажем, что значит хозяйствовать сообща, — пусть видят, как можно при нашей власти жить.

Павел незаметно вышел из дома во двор.

Смеркалось. Мороз был трескучий. Возле сарая на расчищенной от снега площадке стоял красный «Москвич», капот его был прикрыт тряпьем и одеялом. Проложенные во дворе тропки лесничиха посыпала песком и золой. У ворот проходила дорога, укатанная и наезженная санями, на которых возили бревна. Петричко заботливо посыпал ее мелкой щебенкой.

Вот и сейчас из леса выехали две телеги с дровами. В упряжках были лошади Бошняка и Резеша. От дома лесника дорога круто спускалась к деревенской площади.

— Павел!.. — Услышал он звонкий голос и оглянулся.

Между заборчиками пробиралась девушка в зимнем пальто и платке. Павел не сразу сообразил, кто это.

Он стоял, погруженный в свои мысли, и, только когда из-под светлого шерстяного платка почти рядом с ним блеснули знакомые глаза, он воскликнул:

— Илона?! Откуда ты взялась?

Он не видел ее уже несколько месяцев. После истории с Хабами она в Трнавке не показывалась. Хабы тогда целую неделю не разговаривали с Олеярами. Дошло даже до того, что Дюри во дворе — на глазах у всех — ударил Анну. И наконец, Олеяры пришли просить прощения, и Бернарда прокляла Илону. Она говорила всем, будто дочь ее от того, что творится в Трнавке, помутилась разумом. У нее, мол, нервное заболевание, и поэтому ей лучше жить в городе.

— Так ты вернулась? — испытующе посмотрев на девушку, спросил Павел.

Илона покачала головой. Глаза ее строптиво сверкнули.

— Нет. Я была у матери Пишты Гунара. Она просила меня прийти, ей нужны лекарства. Уже неделя, как слегла старушка.

Илона, зябко поеживаясь, огляделась — не идет ли кто. Она уже наткнулась на Бошняка и Тирпакову. Зузка, увидев ее, крикнула: «Что тебе здесь надо, выродок несчастный? Опять притащилась?» Илона, конечно, ее не испугалась, но приятного в этой встрече было мало. Ей не хотелось, чтобы ее видели в деревне, и потому от автобуса она шла гумнами. Даже домой не заглянула. Только с дедушкой встретилась за сараем у забора. Обняла его, поцеловала и пошла дальше.

— Ты был в лесу, Павел? Слыхал, что там случилось?

— Случилось? — удивился он. — Как будто ничего особенного…

— Мой отец, Пишта Гунар и Штенко нарочно упустили того кабана, — сказала Илона.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — уверенно сказала она, бросив на него искрящийся взгляд. — Бабушка Гунарова мне рассказала. Теперь они собрались в корчме и отмечают это.

— Так вот оно что…

Своим сообщением Илона огорошила Павла. Правда, у него и самого возникали такие подозрения. Достаточно было загонщикам нарушить порядок, и зверь мог легко, пропетляв между ними, уйти. А ведь каждый должен был получить свою долю кабаньей туши. И хотя у них дома есть нечего, они нарочно упустили этого огромного кабана.

— Чего ради ты говоришь мне об этом? — спросил он.

— Не ради вас, ради себя, — нахмурив брови и резче, чем прежде, сказала Илона. Вопрос Павла, казалось, задел ее.

Павел медленно чиркнул спичкой, которую уже давно держал в руке, закурил.

— Мне надо идти, — сказала Илона.

Она тут же завязала платок, подышала на озябшие пальцы.

— Куда идти? В Горовцы?

— К автобусу. Боюсь опоздать…

— Подожди. Я провожу тебя…

— Это чокнутую-то девчонку? — смеясь, спросила она.

Павел тоже рассмеялся.

— Ну, пошли! — сказал он, глядя ей в лицо.

Снег скрипел у них под ногами. Дорога тут уже не была расчищена.

VI. СТРАННАЯ ВЕСНА

1

Какой мне прок от того, что поют птицы? — подумал Гойдич. Он стоял у окна кабинета, смотрел вниз — на узкий дворик, через подворотню видел ноги прохожих. Было раннее утро, начинался теплый и пасмурный весенний день. На высокой стене, огораживавшей двор, пел скворец. В воздухе пахло ожившей землей. На деревьях распускались почки.

Сколько же прошло с той минуты, когда он поднялся со стула, который снова ждет его у рабочего стола? Совещание закончилось в одиннадцать часов вечера. На окутанном клубами дыма столе заседаний еще валялись окурки, спички, клочки бумаги — как после каждого совещания или заседания бюро. И хотя рано утром приходит уборщица и открывает настежь все окна, в кабинете его всегда стоит запах табачного дыма — все здесь прокурено насквозь.

Гойдич отошел от окна, но продолжал слушать скворца. Да, он покинул эти стены почти в полночь, а сейчас еще нет половины седьмого. Дорога — домой и обратно, ужин, завтрак, недолгое ворочанье с боку на бок в постели и каких-то четыре часа беспокойного сна. И вот теперь несколько свободных минут перед обычным сумасшедшим днем, когда лавиной обрушиваются телефонные звонки, посетители, совещания, заседания… Те минуты, когда он может обдумать предстоящие в этот день дела.

Итак, химкомбинат в Глинном. Нет, с этой питьевой водой с ума сойдешь… Надо срочно раздобыть не менее двух цистерн. Они должны непрерывно курсировать туда и обратно. Но лучше, если бы их было три. Надо сейчас же вызвать Ридоша и сказать, чтоб поднажал. Вообще строительство это с самого начала словно кто заколдовал. Сперва крестьяне не хотели продавать участки. А после первого собрания, на котором он держал речь, его чуть ли не палками вытурили из деревни. Потом приходский священник отказался дать согласие переместить статую святого Иозефа и явился на строительную площадку с процессией возмущенных прихожан. Пришлось выдержать самый настоящий бой, чтобы перенести статую в небольшой парк за Глинным. Но для этого потребовалось еще привести в порядок парк.

А поиски по всей республике нужных специалистов, а трудности с жильем — ведь надо было разместить четыреста человек! А сколько сил стоило ему обеспечить строителей автобусным транспортом! О строительных материалах и говорить нечего… Начальник строительства — его каждодневный посетитель. «Если ты, товарищ секретарь, не раздобудешь мне это с помощью партии, мы горим с планом». Значит, партия должна все обеспечить и всех подгонять?! И еще начальник строительства говорит: «Хорошо, что железные балки тяжеленные, их не утащат, не то что известь и цемент. Иначе понадобились бы сторожевые собаки». Сторожевые собаки на строительстве первого в районе промышленного предприятия! Первого завода, который даст людям работу, возможность жить. Да, надо не меньше двух цистерн, но лучше три. Если водопровод проложим к осени, это будет просто счастье! Надо поскорее увидеть Ридоша… Но его пока нет — слишком рано…

А еще нужны — ох как нужны! — зерно и сено. Где их взять, и так, чтобы не украсть. Скот гибнет от бескормицы, хотя мы оказали кооперативам помощь. За последние семь недель пали шестьдесят четыре коровы! А выполнение поставок? Господи! Сколько всяких бед…

Он озабоченно провел ладонью по лбу, отыскал на столе отчет, который вчера вечером, перед заседанием бюро, Павлина должна была переписать. Страшные цифры…

Чичава. В прошлом году в марте сдала 7350 литров, в нынешнем — 1348. Трнавка. Год назад — 4209 литров, теперь — 906. И это при том, что я еще в феврале велел послать им вагон сена и кое-какой фураж. Кооперативные села снизили поставки на тридцать пять процентов, а единоличные — на пятьдесят один процент. Но ведь так не может продолжаться! Врабел прав, когда возмущается: «Ты что же хочешь, чтобы к нам везли молоко из других областей?»

Еще две недели, думал он. Еще две недели надо нам продержаться. А тогда — подножный корм! Первые пастбища и новое зерно в земле. Подножный корм…

Гойдич слабо, страдальчески улыбнулся.

Ждал ли он когда-нибудь весну с таким томительным нетерпением, как в этом году? Может, только в ту первую после знакомства с Катержиной зиму. Хотелось поскорее выбраться с нею из Усти и отправиться за город, на лоно весенней природы, на празднество цветущих черешен в Залезли или же на Ветрушу.

Нет. Никогда еще он не ждал прихода весны с таким нетерпением, как в нынешнем году. Когда ночью его разбудил первый дождь, он вскочил с постели, подошел к окну и долго стоял, умиленный и растроганный, глядя, как оседает снег. Стук капель напоминал ему школьный звонок, возвещавший конец урока математики и начало урока пения. Глуховатый шум дождя ассоциировался у него с образом весны.

Да, весна должна нас выручить, думал он. Пока же нас отбросило назад. Назад? Да… Сколько невообразимых трудностей принесли нам новые кооперативы. Этот лавровый венок, гордость нашего района, лег на нас невыносимой тяжестью, сжал нам горло. Едва успеваем перевести дух и то и дело выворачиваем давно опустевшие карманы.

А наш первый сев, Врабел? Даже эти торжественные минуты, когда в духовитую землю закладываются первые зерна — основа нового урожая, обернулись для нас такой бедой.

Умер Сталин. И Готвальд умер… Боже мой, сразу два удара! Я никогда и в мыслях не допускал, что такое может случиться, даже когда Сталин заболел. Разве жизнь умирает? — спрашивал я себя и отвечал: нет, она никогда не умирает. Но только до Сталина и Готвальда настоящая жизнь была для нас за семью замками. И не приди они, что с нами стало бы?.. А вот теперь распускают слухи, злословят — мол, партии нашей конец. Тем подлецам, конечно, хочется, чтобы так было, чтобы вместе с Готвальдом и Сталиным умерла и партия. Мы думаем — Готвальд, говорим — партия, говорим — Готвальд, думаем — партия.

Он машинально протянул руку к книге, лежавшей на пачке газет, и принялся листать ее. На него вдруг нахлынуло давнее волнение, которое во время учебы в партийной школе оставило свой след на полях одной из страниц этой книги в виде трех размашистых восклицательных знаков и жирной волнистой черты под строчками текста.

«Речь идет здесь о том, что социализм успешно наступает на капиталистические элементы, социализм растет быстрее капиталистических элементов, удельный вес капиталистических элементов ввиду этого падает, и именно потому, что удельный вес капиталистических элементов падает, капиталистические элементы чуют смертельную опасность и усиливают свое сопротивление…

На этой основе и возникают на данной стадии развития, при данных условиях соотношения сил, обострение классовой борьбы и усиление сопротивления капиталистических элементов города и деревни».

Как это ясно, логично, подумал Гойдич. Когда читаешь Сталина, у тебя как будто открываются глаза. Железная логика. Сталинская. Надо выкроить время — еще раз кое-что перечитать и обдумать.

Значит, так было и тогда. Все это до нас и за нас уже испытали на себе русские рабочие, и мы теперь как бы плывем со спасательным кругом. Стало быть, все наши трудности и беды вполне естественны и не должны удручать. Удручать настолько, чтобы это парализовало меня. Значит, все это — следствие обострившейся классовой борьбы?

Да, страх, страх перед социализмом заставил врага начать войну в Корее, размышлял он. А это вынудило нас… Не будь этих обстоятельств, мы, несомненно, действовали бы иначе. Осмотрительнее. Ведь тактику всегда определяет ситуация — и тут Врабел совершенно прав. Вот почему нам пришлось потуже затянуть пояс.

Правда, когда я думаю об этом, во мне все протестует. Но если партия считает, что так надо? Неужели мы не вправе прибегнуть к подобным мерам, если приходится выбирать между войной и миром?

Господи, хоть бы не было войны! Я слишком хорошо знаю, что это такое. А новая была бы куда страшнее всех прежних, вместе взятых. У них теперь атомная бомба, и нам надо связать их по рукам.

Видимо, все зависит от того, насколько мы укрепим свой тыл, убеждал он себя. Войны, пожалуй, уже не будет. Наверное, и в деревне нам удастся организовать производство наилучшим образом и показать рабочим и крестьянам на Западе, что при социализме можно и хозяйство хорошо вести, и жить хорошо. Мы устранили много несправедливостей и насилия, и если что-то еще осталось, то только потому, что приходится преодолевать сопротивление прежних хозяев и помогать тем, кто противится новому по несознательности. Да, мы должны быть сильными, чтобы уберечь людей от ужасных страданий, на которые обрекла бы их война. Мы сохраним им жизнь и откроем дверь в лучший мир.

Да ведь вы платите медный грош за золотой дукат, глупцы! Я эту новую жизнь вижу совершенно отчетливо. Она как залитая солнцем улица. Во имя нее я буду трудиться, отдавать свои силы, пока в груди моей бьется сердце. Пройдет какое-то время, и вы с благодарностью станете похлопывать нас по плечу и начисто забудете обо всех страданиях — и об этой зиме, и об этой весне. Еще две недели — и зазеленеют пастбища, и будет подножный корм.

Он закурил и, улыбнувшись, подумал: тогда и у меня появится досуг. И я того кабана, что так коварно от меня ускользнул, обязательно уложу.

— Павлина! — крикнул он.

Никто не отозвался. Было слишком рано. Но во дворе звучал ее смех — молодой, беззаботный.

Гойдич снова подошел к окну. Скворец улетел. У подъезда стоял, держа в карманах руки, Сойка и разговаривал с какой-то крестьянкой. На лестнице раздавались чьи-то голоса, с улицы доносился пьяный крик. Когда же этот выпивоха успел нализаться или еще не протрезвел?

Снизу Гойдича увидели и поздоровались с ним. Он помахал рукой и, глубоко вдохнув в себя утренний воздух, закрыл окно.

В дверях появилась Павлина.

— Подготовь мне почту, девочка, да побыстрей. Я уеду.

— Хорошо. Сейчас.

Когда она садилась за стол, в уголках губ ее еще теплилась улыбка.

2

Павел ждал у телеги. Его лошади жевали, похрустывая, сено, позвякивали удилами. Гудак уже отъехал, Штенко, Эмиль Матух и Дюри Хаба нагружали телегу Резеша, приминая навоз вилами. Из разрытой навозной ямы поднимался белый пар. Его клубы время от времени скрывали от Павла дальние холмы. Леса на их склонах казались непривычно прозрачными — деревья еще были голыми, но посветлели — весна!

Наконец-то она пришла. Но на душе у Павла было тревожно. Поля пустовали. Лишь на днях их начали удобрять навозом. Хотя уже давно пора было сеять. Черт знает что! Так он никогда не работал — изо дня в день с утра до ночи на ногах. И лошадей совсем заездили. А ничего толком не сделано. Да и может ли быть иначе, если мотаются вот так всего несколько человек. Новые члены кооператива выходят на работу лишь изредка. То, видите ли, земля слишком мокрая на полях, то им надо заняться своим приусадебным участком. Вот и попрятались у себя. Ничто — ни уговоры, ни приказы — на них не действует. А раз так, то перестали выходить на работу и некоторые старые кооператоры, из тех, что были зачинателями. Канадка с Гудаковой уже несколько дней не заглядывают в хлев. Не будут, мол, работать, пока не получат оплату за свой труд. Оплату! Та-ак! Но где ее взять, из какого кармана?

Когда собирали скот, все представлялось ему совершенно иначе. Он мысленно видел, как вся деревня от мала до велика дружно выходит в поле — ведь об этом писали и в газетах. Украшенный гирляндами трактор, лошади с цветами и лентами на хомутах распахивают межи. И даже играет музыка. А почему бы и нет? В газетах тоже говорилось об этом. Тут могла быть и карусель, и тир, и всякие лотки-палатки — так же, как в престольный праздник. Люди варили бы себе тут же на кострах кто голубей, кто кур, кто говядину или потроха. Можно было бы даже зарезать свинью — кооперативную, конечно, — и устроить общую пирушку с хорошей выпивкой. А в тире ты мог бы выстрелить в жестяного кузнеца — пузатого мужика в зеленой шляпе с кисточкой, кулака, не иначе. И тут все могло быть так, как было в части, где ты служил. Помнишь наставление: «Когда ты стреляешь, товарищ, представь, что в центре мишени — предатель». Возле тира могли бы быть и качели.

Качели? Как бы не так! Хорошо, что сегодня хоть кто-то притащился на работу. Павел смотрел на телегу Резеша. Один только Резеш и привел своих лошадей, Дюри Хаба и Эмиль Матух пришли без тягла — охромели, приболели, мол, коняги. Да, пока вывозили лес, у них с упряжкой все было в полном порядке.

Павел переминался с ноги на ногу, недовольно поглядывал на парней.

Работали они с прохладцей, казалось, сперва долго примерялись, куда бы им воткнуть вилы. Навозу на первой подводе почти нисколько не прибавилось. Сколько же удастся вывезти до вечера? Хорошо еще, что Резеш тут. И с лошадьми. Павел и сам не знал, почему радовался этому.

Подойдя к Резешу, Павел спросил:

— А где Бошняк? Не приехал?

Утром Павел видел, как Бошняк запрягал лошадей, и думал, что он будет на них возить навоз.

— Нет, не приехал, — вяло ответил Резеш.

Казалось, он стоя спал.

Зато Дюри смерил Павла насмешливым взглядом и повернулся к нему спиной.

Павел стиснул зубы. Он злился на себя за то противное чувство, которое охватывало его всякий раз, когда он встречал взгляд Дюри. Дюри отнял у тебя Анну, говорил он себе. Но, может, не так это и плохо, раз она сама захотела выйти за него. Дюри тебя даже спас от чего-то скверного, раз Анна сама пошла за него… Пожалуй, он тебя спас получше пресвятой девы Марии заступницы. И все-таки Анна была твоей прежде, чем стала его…

Павел закурил. Поправил у лошадей хомуты, поднял вожжи. Похлопал по спине жеребца.

За спиной его вдруг раздался приглушенный смех.

— Эй, Палько, ты слышишь меня? — крикнул Штенко.

Уже в этом непривычном дружеском обращении Павел почувствовал насмешку. Штенко смотрел на него, расплывшись в глуповатой ухмылке.

— Послушай, братец, мы с самого утра ломаем себе голову… Спать с бабой — это что, работа или забава? Ты как думаешь? Не знаешь? Эх… братец! А я скажу, что забава это, а не работа! Потому что если это была работа, то вы бы уже давно нас на нее погнали. — Голос его звучал весело.

Все уставились на Павла. А он молчал и улыбался. Потом снова закурил.

— Я думал, ты в этом понимаешь толк, — продолжал, ухмыляясь, Штенко и бросил на Дюри красноречивый взгляд.

Дюри окаменел.

Павел глубоко затянулся; сигарета подрагивала в его пальцах.

— Что-то некстати ты развеселился, смотри, живот от смеха надорвешь, либо так схватит его, что до нужника добежать не успеешь и обделаешься — пятки в дерьме будут.

— О том не беспокойся. Дерьмо стеречь не придется — это тебе не баба, к другому не убежит, — не унимался Штенко.

У Павла бешено застучала в висках кровь.

— Что ты городишь? — зло оборвал он Штенко.

Стало тихо. Парни глядели то на Павла, то на Дюри.

— Лучше давайте накладывать побыстрее, чтоб еще раз обернуться! — обращаясь к остальным, сказал Павел.

— Куда ты так спешишь с этим дерьмом? — не скрывая своего презрения, спросил Эмиль хрипловатым голосом.

Потом медленно и устало заговорил Дюри.

— Лошадей мог бы и поберечь — они же не ваши! — Он обвел взглядом парней и, облизнув пересохшие губы, спросил: — Ну что, наложить ему как следует? Он уже давно набивается…

Павел тоже обвел их взглядом. Они стояли напряженные и следили за ним, а он все внимание сосредоточил на Дюри.

— Что ж, попробуй, — холодно сказал Павел.

Дюри опирался на вилы, обеими руками сжимая рукоятку. Злая усмешка обнажила его мелкие, как зерна риса, зубы. Белки глаз покраснели.

Когда-то, еще детьми, они с Дюри забрались на вершину Рубаниска, чтобы добыть из гнезда сарыча птенцов. Чета сарычей, кружившая над гнездом, накинулась на Дюри. Павел полез на дерево, чтобы помочь ему, но Дюри свалился оттуда и здорово расшибся. Из разодранной ноги кровь лилась ручьем, но он мужественно терпел боль.

Павел оторвал от своей рубашки рукав, крепко перевязал Дюри рану и, взвалив его на спину, стал спускаться по склону. Дюри пытался было возражать.

— Ладно, Дюри! Подумаешь, какая важность. А нога до свадьбы заживет, — успокаивал его Павел.

Идти с такой ношей по крутому склону, покрытому рытвинами и густо поросшему кустарником, было, правда, нелегко.

Назавтра Дюри приехал к ручью верхом на Рызаке — сказал, что ему трудно ходить. Слез с лошади и сел на берегу.

— Хочешь прокатиться? — спросил он Павла.

— Ты ради меня приехал, Дюри?

— Нет, — ответил он.

Но Павел знал, что Дюри специально для него привел Рызака.

Он вскочил на коня вне себя от счастья, хотя это был всего лишь старый неуклюжий рыжий мерин. Павел крепко ухватился за гриву и стал колотить босыми пятками бока. Ему не так-то легко было заставить лошадь перейти на рысь, но, добившись этого, он поскакал на графский луг, чтобы похвалиться перед отцом, который с Олеяром и Гудаком косил там сено.

Отец глянул на мерина, потом на него. У отца вдруг как-то странно застыло лицо, и в голосе его тоже было что-то странное, но Павел не понимал, в чем дело, — ему ведь было только двенадцать.

— Вечером мы пойдем ловить раков, Павел. Смотри не запропастись куда-нибудь, — недовольно сказал отец.

Павлу стало досадно, но лишь на мгновенье — ничто не могло лишить его радости. Он долго носился по мягкому, словно ковер, лугу и ерошил гриву Рызака. Когда же он наконец вернулся к ручью, Дюри уже с нетерпением озирался по сторонам, потому что давно должен был возвратиться с мерином домой.

— Ну что, накатался? — спросил он.

Вот тогда Павел впервые заметил, что у Дюри от волнения краснеют белки глаз. Они у него покраснели и тогда, когда он, свалившись с дерева, терпеливо переносил боль.

Оба знали, что драки им не миновать. Остальные примолкли. Дюри отбросил вилы и зашаркал ногами, словно хотел очистить от грязи сапоги перед дракой.

Павел инстинктивно чувствовал, как все насторожились. Они придвигались все ближе, все теснее обступали их с Дюри. Резеш загасил о колесо телеги сигарету. Павел знал, что Эмиль, Штенко и Резеш будут смотреть и выжидать, а если и вмешаются в драку, то, конечно, на стороне Дюри. Но знал он также и то, что отступить не может. Он бросил сигарету и затоптал ее.

Дюри, слегка сутулясь, вразвалку приближался к нему. Он спокойно, даже приветливо улыбался.

Они уже были на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Сейчас он выбросит руку вперед и ударит меня, подумал Павел. Внимание! Помни: Дюри — левша.

Павел сжал кулаки и посмотрел прямо в глаза Дюри — белки у того покраснели еще больше.

Но в эту минуту словно из-под земли между ними вдруг вырос Петричко. С непокрытой головой, забрызганный грязью, с гаечным ключом в руке. Не успел Павел опомниться, как Петричко оттолкнул их друг от друга и, словно жезл, поднял вверх гаечный ключ.

— Что тут у вас происходит? — строго спросил он. — Почему не работаете?

От растерянности все молчали, стояли как вкопанные.

— Вы что, языки проглотили?

Никто не ответил.

Эмиль не отрывал взгляда от гаечного ключа, который сжимал Петричко. Потом потер ладонью впалые небритые щеки и, посмотрев в глаза Павлу, сказал скорее ему, чем Петричко:

— Дюри ведь отбил у него Анну.

Павел почувствовал, как к лицу его прилила кровь. Пальцы Петричко с силой сжали ему руку.

— Слишком много ты себе позволяешь, Эмиль! Уж не хлебнул ли ты лишнего? — спросил Петричко.

— Я сказал только, что Дюри увел у него Анну, — медленно повторил Эмиль. — Чего ты вмешиваешься? Раз у них есть счеты из-за бабы, они должны разобраться.

— Да ведь ты сам первым вмешиваешься, — глухо ответил Петричко.

— Иди ты знаешь куда! — огрызнулся Эмиль.

— Попридержи язык! Ты же пьян…

— Что, дохнуть на тебя? — спросил Эмиль.

— Считай, что уже дохнул, — сказал Петричко и, обращаясь к Павлу, продолжал: — Ладно, парень, хватит! Плевать тебе на их трепотню! Пойдем, ты мне нужен. А они пусть нагружают навоз. — Он снова сжал его руку.

— Беги в костел и ставь свечку своему угоднику за то, что цел остался! — сказал Павлу Дюри.

— Ну что ж, поставлю, — сказал Павел и снова посмотрел на Дюри прямо в глаза.

— Ты что на него так смотришь? Да он тебя разок стукнет, и ты остаток жизни своей на карачках ползать будешь, — съехидничал Штенко.

Но Павел с Петричко уже направились к сараю.

Павел разжал занемевшие кулаки, напряжение постепенно покидало его тело. Но оставалось недовольство собой, гнетущее ощущение того, что сплоховал. Он чувствовал злорадство и враждебность следивших за ним.

— Что это вы там затеяли? — спросил Петричко.

Павел молчал. Он злился на себя. Трус!.. Ты должен был первым ударить его. Чего ты ждал? Было страшно, да? А ведь все уже могло быть позади. Ты мог бы расквасить ему морду. Конечно, и тебе досталось бы порядком. Но это могло быть уже позади. Ты просто трус!..

И все-таки Павел всем своим существом чувствовал облегчение. Хорошо, что дело не дошло до драки именно сейчас, при нынешних обстоятельствах.

Но ведь там появился Петричко. Значит, ты был бы не один, если бы в драку вмешались остальные. Значит, ты мог бы с Дюри справиться. Нет, нельзя было упускать момент!

Да, драки нам не миновать, снова пронеслось в мозгу Павла.

Он обернулся. Парни начали работать, Дюри лениво поднимал вилы.

— Что же все-таки произошло? — снова спросил Петричко.

— Ничего, — неохотно ответил Павел. — Ты видел, ровным счетом ничего.

— Ну, раз ничего, так выбрось эту историю из головы!

Петричко подошел к старой сеялке. Немного поковырялся в ящике для семян, крышка которого никак не захлопывалась, потом потрогал пальцем разболтанный сошник и стал сбивать гаечным ключом с него ржавчину.

— Что-нибудь в этом смыслишь? — спросил он немного погодя.

— Надо поглядеть, — ответил Павел и стал копаться в машине.

— У нас куда ни кинь — всюду клин, — сказал Петричко. — Они хоть вступили в кооператив, но душой не с нами. Не созрели они еще для кооператива.

— А они и не хотели вступать… — заметил Павел.

Петричко не расслышал его слов и продолжал:

— У них пока еще всего вдосталь. Они ничего не сдали государству, и потому им есть чем прокормиться. Они должны были бы погасить задолженность, это их малость встряхнуло бы. Тогда и у нас все наладилось бы, пошло как по маслу, тогда в кооперативе был бы порядок. — Он помолчал немного. — Ты видел Бошняка? Этот шкурник снова отправился в лес. Ничего, и ему, и леснику я покажу, где раки зимуют! А лесника в порошок сотру вместе с его проклятыми бревнами! Я тоже мог бы на все чихать и заботиться только о дороге. — Он нахмурился. — И такие типы пролезли в нашу партию. Много блох забралось в тулуп, вот и не успеваем теперь чесаться. Для этого гада еловая шишка в лесу значит больше, чем целый кооператив.

Павел слушал Петричко, но думал о Дюри. Ведь раньше ты сам хотел избить его, а потом пропала охота, корил он себя. Надо было поколотить его. Постой, а не завидуешь ли ты ему? Может, ждешь случая нащупать у него слабое место и отплатить ему той же монетой?.. Анна… Анне, должно быть, казалось, что она в графский замок попала, когда к ним пришла. Она ведь из голытьбы и знала, чего хочет. Сама выбрала себе Хабу. А потом вот прикатила «передвижная весна»… Павел злорадно усмехнулся.

Петричко наклонился над ним с масленкой в руке, и тут послышался рокот мотора и автомобильный гудок. Они подняли головы и обернулись. Петричко, выпрямившись, долго всматривался в изгиб дороги, которая вела к воротам хозяйственного двора. Лицо у него просияло — во двор въехал красный «Москвич».

3

Над полями стояла гнетущая тишина. Только за Горовцами у Лаборца и видел Гойдич трактор с двумя сеялками. Прямоугольник, по которому он двигался, все уменьшался и уменьшался. Это было приятное зрелище. Именно так оно и представлялось ему в мечтах: тракторы пашут, боронуют, сеют. Машины и на полях избавляют людей от изнурительного труда.

Но сейчас работал лишь один-единственный трактор. Трактор государственной машинной станции. И ни одной упряжки. Земля давно пробудилась, а поля пусты. Совершенно безжизненны. В Чичаве он вытащил председателя кооператива из корчмы и повез к амбару. Просеивая сквозь пальцы неочищенное зерно, он спросил:

— Почему оно еще не в земле? Вы что же, черт побери, хотите с голоду подохнуть?

Костовчик — нескладный, угрюмый мужик — был уже в подпитии. Он пожимал плечами и молчал. Ему хоть кол на голове теши, подумал Гойдич.

В Ревиште он, утопая по щиколотку в грязи, добрался до хлева, где ревел скот. Янчи, его шофер, тем временем выяснил, что скотник сегодня еще не приходил, — он сеет на своем приусадебном участке. А было уже девять часов пятьдесят минут! Ну и дела! Гойдич принялся вместе с Янчи кормить коров, пока наконец к нему не привели председателя ЕСХК Федорчака. Гойдич поднял шум. Но шуметь было ни к чему — Федорчак сразу же заявил ему:

— Я отказался быть председателем, а нового нет — никто не хочет!

Это было уж слишком!

— Нет, ты будешь отвечать! — орал он на Федорчака. — Перед партией, перед народом. И тут у вас, в Ревиште. Ты посмотри на скотину!

Коровы лежали на холодном мокром полу, пожелтевшем от мочи. Именно здесь за зиму пало восемь коров, хотя сюда из района отправили по особому лимиту солому и сено.

И выяснилось, что коров тут доят по очереди — соответственно номеру дома. Каждый день — другие женщины. Вернее, должны доить. И каждый день та, что доит, уносит к себе домой молоко из того малого надоя, что можно было бы сдать.

— Что же это за порядок?! — спрашивал Гойдич.

В ответ лишь пожимали плечами. А позади, в дверях хлева, хищно поблескивали глаза и слышались выкрики:

— «Передвижная весна» благословила нас!

Чичава, Ревиште, Каменная Поруба… Менялись лишь названия. Всюду были такие же покрытые навозной жижей дворы и хлева, убогий скот, почти пустые амбары, опустевшие бурты и ямы. Злые, горестные, озадаченные лица крестьян. Голые, безлюдные поля…

А почва прямо-таки на глазах созревала для сева. Мягкая и рыхлая, казалось, она одна окрашивала бесцветный, пасмурный день. Земля просто требовала семян.

Только приусадебные участки были расцвечены первыми зелеными ростками. И жизнь кипела на полях лишь одного селения единоличников — Жабян.

Гойдич видел там плуги, запряженные лошадьми и коровами, мешки зерна над семенными ящиками сеялок. Согнутые спины крестьян и вывороченные плугом пласты жирной земли, на которой будут расти картошка, капуста, сладкий перец. Тут стояли распряженные телеги с узлами, с мешками, а над межами, где жгли сухую траву, вился дым.

У мужика, что шел за упряжкой волов, повисли, словно онемели, руки, когда он увидел его машину. Красный «Москвич» был тут слишком хорошо знаком…

В Жабянах крестьяне отказались сеять табак и свеклу, предусмотренные планом. Никогда, мол, у них не выращивали столько свеклы. Свекла требует очень много труда, а людей не хватает.

План… План… Ведь из области нам спустили план, в котором все было рассчитано до мелочей. Но он все же был выполнен: площади под сахарной свеклой и табаком увеличены на двадцать пять процентов… План… План…

Гойдич с ужасом осознавал, что из рук его выскользнула нить жизни, той жизни, которую он хотел создать. Весна — это ступенька лестницы, ведущей вверх, на которую мы поднимемся, убеждал он себя раньше. Неужели и этой надежде не суждено сбыться?

Но ведь мы совершенно точно знали, чего хотим. Все было так ясно и уже существовало в каких-то нескольких десятках километров от нас. Мы могли заимствовать готовые образцы. Строительные леса и само сооружение. «Кубанские казаки». Разве люди не увидели в этом фильме свою будущую жизнь? Ведь они заглянули в свое завтра. Неужели они ничего не понимают? Смотрят на нас так, будто их за колючую проволоку загнали. Разве мы тюрьмы тут строим? Разве перед нами нет ясной дороги к лучшей жизни? Ведь мы только-только расправили крылья!..

А вот в Жабянах работают!

Краска стыда залила Гойдичу лицо, и часто-часто забилось сердце. Нет, я не струшу. Это сражение надо выиграть. Ты забыл, что говорил утром? Не уступать — и все! Эту битву необходимо выиграть. Только надо быть последовательным!

Быть последовательным, шептал он про себя, шагая по двору трнавского кооператива.

Нужна последовательность… Нужна последовательность… — мысленно твердил он, когда, измученный, в забрызганных грязью и навозной жижей брюках, стоял перед Петричко.

— Где председатель? Где Матух? — набросился на Петричко Гойдич.

В нем поднялась вся накопившаяся горечь. И в Трнавке поля пустуют. Господи, даже в Трнавке!

А Петричко удивленно смотрел на него. Улыбка, которой он встретил Гойдича, застыла на его губах.

— Иван? Он разбрасывает навоз.

— Почему не сеете?! — кричал Гойдич, все более ожесточаясь. — Ты что, не понимаешь меня? Почему зерно у вас еще не в земле? Вы же трнавские, дружище!

— Два дня назад машинная станция обещала прислать нам трактор, но он так и не пришел, — ледяным тоном ответил Петричко. — Ты не знаешь, почему его до сих пор нет?

— Трактор! А лошади? Что, у вас лошадей нет? Сколько у вас в деревне тягла? Вот тебе и Трнавка! Малая Москва! Уж и ты, Петричко, выдохся?

Павел смотрел на Гойдича в упор, но не видел его.

В неожиданно наступившей тишине с затянутого тучами неба донеслось гоготанье запоздалой стаи диких гусей. Оно быстро отдалялось и вскоре совсем стихло. Потом со двора долетел отрывистый шепот и чье-то нетерпеливое шиканье.

— Да, там сейчас получают крепкую нахлобучку, — раздался голос Эмиля Матуха.

Кап, кап, кап… Нет, это не дождь. С телеги, просачиваясь сквозь щели, стекала навозная жижа и разливалась по двору, наполняя вмятины от копыт и глубокие колеи.

Все четверо, что грузили навоз, стояли возле телеги. Эмиль опирался на вилы, Штенко вытирал рукавом нос.

Павел бросил взгляд в сторону Резеша и зажмурился — казалось, он посмотрел на яркий огонь.

— Так получим мы наконец этот трактор? — упрямо повторил Петричко. — Если бы из ваших благих разговоров там, наверху, мосты строили, знаешь, сколько людей потонуло бы!..

4

Резеш положил заступ, вынул сигарету и окинул взглядом огород, напоминавший расположением грядок шахматную доску. Тут вырастут фасоль, помидоры, огурцы, капуста. Главное — капуста. Сало, конечно, еще только хрюкало в свинарнике — три кабанчика поминутно подавали голос.

Зрением, слухом, обонянием ощущал он приход весны.

Когда-то я не понимал этого. Ничто и никто, даже эти поганцы, не могут остановить жизнь, думал он. Вот только-только дохнуло теплым воздухом и сошел снег, зашумел освободившийся ото льда ручей, стала пробиваться первая трава. Неистребимая весенняя зелень.

И хотя в небе еще гоготали, совершая свой весенний перелет, дикие гуси, Резешу уже виделись деревья, покрытые цветами и пышной листвой. Уже плодоносило персиковое дерево, которому он только что сделал прививку; в солнечных лучах просвечивались ягодки мускатного винограда на искривленном стволе старой лозы, вьющейся по стене дома вокруг окна. Он уже мысленно смешивал в давильном прессе сизый «вельтлин», красный «мускат» и дикорастущий «изак», который придавал вину особый аромат. Резеш даже ощущал во рту вкус напитка и любовался тем, как он искрится.

Ему виделось, как они с Марчей собирают урожай с приусадебного участка; этот клочок земли да еще полоска виноградника на Каменной Горке — вот все, что у них осталось. Но ведь он может получить с этой земли вдвое, втрое больше, чем получал прежде: коровий навоз, к счастью, сохранился. Овес, картошка, кукуруза. Кукурузу он посеет, когда придет ее время. Когда расцветет первая черешня и первая пчела заберется в черешневый цветок, как говорил отец. Корма, корма!

У него уже все готово. Даже чучело стоит, чтоб отпугивать голубей и воробьев. И вот сейчас он обнаружил еще клочок земли, который можно использовать. — узкую неглубокую ложбинку за дровяником, утрамбованную каплями, падающими с крыши во время дождя, Придется как следует удобрить ее навозом и разрыхлить. Но клочок этот стоящий — земля здесь хорошо нагревается.

Резеш закурил, не выпуская из рук заступа. Дымя сигаретой, он поглядел на Марчу, которая, присев на корточки, обрабатывала тяпкой грядки. Он угадывал по движениям ее рук: вот она выбирает камешки, вот обрубает корни сорняков, вот уголком тяпки рассекает личинку майского жука. Марча, казалось, родилась для того, чтобы трудиться на открытом воздухе, и работа на огороде стала для нее радостным обрядом. Но Резеш видел, что сейчас, даже отдаваясь своему любимому занятию, она не могла скрыть охватившей ее тревоги.

Вдруг Марча, взглянув поверх его головы, застыла.

— Мишо!

Он обернулся. На другом конце двора стоял Петричко.

Они с минуту молча глядели друг на друга.

— Что это значит? — заговорил первым Петричко. — Почему ты не пришел сеять?

Опять нагонит страху, как тогда зимой… — мелькнуло в голове Резеша.

Случилось это примерно через неделю после того, как на охоте Пишта Гунар и Штенко дали удрать вепрю. Тогда уже все было иначе, не то что в ту пору, когда Иван с Павлом уводили от них Контесу, Гермину, Шофку и Гизелу. Уже отменили задолженность по поставкам и попросили новых членов кооператива сдать корма, которые они заготовили для своего скота.

Резеш ждал их, знал, что они снова придут. Он вернулся тогда из лесу продрогший до костей и только принялся было поить лошадей, как к ним пожаловали Петричко с Иваном. Марча, задыхаясь, прибежала за ним в конюшню. Но он уже заранее радовался тому, как обхитрит их. На ходу он успел условиться с Марчей — шепнул ей, как и что она должна сделать. Марча сперва как будто не поняла, а потом задохнулась с испугу и покраснела.

— Я не знаю, смогу ли… — прошептала она.

— Ты сделаешь это! — приказал он.

Он водил Петричко и Ивана по конюшне, амбару, сараям, насмешливо улыбаясь. Они забрались на чердак. Там нашли немного зерна и мякины, пару охапок соломы и сена, кучу сухой крапивы.

— Плохой был год, — сказал он им.

— А чем бы ты кормил коров, если бы они остались в твоем хлеву? — спросил Иван.

— От этих забот вы меня избавили, — ответил он. — На пастбище нас не пустили. Вот и пришлось все лето кормить коров тем, что запасали на зиму.

— Будь уверен, я отыщу, где у тебя спрятано зерно, — сказал Петричко.

— У меня зерно?! — удивился Резеш. — Вы же хлеб из этого зерна едите! Я сдал все, что требовалось, и всегда сдавал сполна, а вы у меня ищете. И разве вы не отменили задолженность по поставкам? Вот спасибо! Прохиндеям, которые никогда не выполняли поставок и торговали на черном рынке, все простили. И выходит, что чем больше плутуешь, тем лучше при вашей власти живется.

Резеш держался уверенно. Зерно он спрятал в надежное место — под парником, который зимой забросал соломой, а с весны прикрыл свежевскопанной землей.

Иван долго, испытующе смотрел ему в лицо. Петричко что-то ворчал. Когда они уходили, во двор выбежала Марча с полной плетенкой зерна и принялась сзывать кур.

— Цып-цып-цып! — кричала она и сыпала пригоршнями зерно, хотя время кормления еще не пришло.

Иван уставился на плетенку, потом перевел взгляд на Резеша.

Когда они ушли, Марча долго в отчаянье твердила: «Они ведь способны на все!» События тех смутных дней, когда Петричко и Павел явились к ним дождливым вечером и положили на стол бланк заявления, а потом приехала «передвижная весна», удручающе подействовали на Марчу, а затем и вовсе сломили ее…

Они тогда собрали всего-то четыре воза сена и девять возов соломы. Так что Петричко, можно считать, остался у разбитого корыта, и зимой корма у него не стало, подумал Резеш. Он был спокоен, стоял, опираясь обеими руками на заступ. Чуть в стороне, прямо над головой Петричко, на ветке яблони щебетал скворец.

— Почему ты молчишь? Придумываешь, что бы такое половчее соврать? — спросил Петричко.

— Соврать?

Резеш недоуменно приподнял брови и посмотрел на него. Потом скользнул взглядом по парнику, в двух шагах от которого стоял Петричко.

И он еще позволяет себе так разговаривать после нагоняя, что получил утром от своего партийного начальства? — возмущался в душе Резеш. А тому, мне кажется, тоже порядком достается. Да и неудивительно, что он сорвался на Петричко, — там, на скотном дворе, такие ароматы… А теперь является этот фельдфебель и требует, чтоб я шел вкалывать. Мне даже слышатся его слова, хоть он их еще не сказал: «Ну, чего ты отлыниваешь — мужик ты крепкий, ноги есть и руки тоже». Да, главное — руки. Таких, как он, устраивало бы больше, если б люди появлялись на свет без головы, но зато со второй парой рук на ее месте… Да только кому она нужна такая жизнь?.. Нет, Петричко, у вас со мной этот номер не пройдет!

— Соврать? — повторил Резеш, и ему вдруг захотелось покуражиться. — А зачем мне врать? Лошадь моя Дунца подвернула ногу. — На этот раз он действительно соврал, и ему сразу стало весело.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался Петричко.

Марча тяжело дышала. Рядом с нею стояла Зузка в измятом, испачканном землей платье — она тоже копалась у себя в огороде, но, увидев у соседей Петричко, кинулась к ним.

— Спроси ее, — вмешалась в разговор Зузка.

— Кого?

— Лошадь, — ответила Зузка.

Марча вытаращила на нее глаза, а Петричко словно окаменел. Но он не злился, взгляд его был холоден и неподвижен.

— Так вот… — наконец произнес он. — Ты сейчас же запряжешь лошадей и поедешь сеять.

Скворец продолжал распевать над его головой. Резеш усмехнулся.

— Ну а если бы с лошадью все было в порядке, а просто мне самому не хотелось, что тогда? — спросил он. — Или это не важно — хочется мне или нет? — Он уже говорил в открытую, и ему снова стало весело, даже веселее, чем когда он соврал про Дунцу.

— Я еще успею разъяснить тебе это, не беспокойся, — сказал Петричко, повернулся и не спеша пошел со двора.

Резеш поглядел ему вслед — на его не слишком широкие, но крепкие плечи, на прямую, уверенную спину. А Зузка крикнула насмешливо:

— Не пугай аиста лягушкой!

5

Вечером оба Копчика сидели у себя дома за столом; вместе с ними сидел и Демко. В последнее время у него вошло в привычку заходить к Копчикам после ужина. Отец, едва завидев Демко, сразу брался за карты. Но сегодня они не играли. Зато на столе стояла паленка. И отец сам сходил за нею. Обычно он говорил матери: «Принеси-ка бутылку», — и потом еще ждал, пока мать наполнит ему стопку. А сегодня даже кусок копченой колбасы сам принес.

— Не под фасолевую же похлебку пить? Так паленку и не почувствуешь — совсем в кишках разбавится…

Немного погодя, даже не повернув головы, сказал матери:

— Дай хлеба.

Мать встала. Молча нарезала хлеба и снова села. Она сидела не с ними за столом, а на своем обычном месте — на табуретке за печью. Как всегда, она была вся в черном и казалась сейчас еще более жалкой, чем обычно. Лицо ее под разворошенным гнездом седых волос совсем заострилось. Время от времени она поднимала глаза и смотрела на Павла. Это был взгляд беспомощного человека. Губы ее что-то беззвучно шептали, расслабленные руки лежали на коленях. Она молилась.

Но при этом она считает, которую стопку я пью, подумал Павел. Мне кажется, я слышу, как она шепчет: «Господи боже, открой ему глаза!» И сразу же вслед за этим: «Ты думаешь, что смоешь грехи свои водкой или выдохнешь их вместе с табачным дымом? Скорее здоровье от этого курева погубишь».

— Ну что ж, давайте еще! — сказал отец, и они снова выпили. — Вы смотрите, что делается, — продолжал отец, отодвинув тарелку с хлебом. — Они думают, что мы им поддадимся?

Он не сказал, кому именно, но это было ясно и так — после обеда никто из новых членов кооператива не вышел на работу.

— Они просто с ума посходили, — продолжал отец. — А как вам нравится Гойдич? В области опять на него наседают, и, наверное, не зря. Надо нам быть покруче. Американцы-то все еще грозят нам войной. Напали на Корею, прямо как Гитлер. Когда тот решил захватить весь мир, первой его жертвой стала Австрия, а потом мы. Гитлер-то поначалу получил все, что хотел, а вот они Корею не получат. И эти наши тоже хороши! Хаба небось ждет их не дождется! Он считает, что словацкий рай — это Питтсбург![10] Я ему покажу, какой для словаков рай. А ему ох как хочется, чтоб и тут был Питтсбург. — Он пристально посмотрел на Павла. — Ведь мы их не боимся? И Хабы тоже. Этот всегда смотрел на нас только как на поживу.

Ты думаешь, я не знаю, каково тебе, не знаю, почему ты пьешь? — мысленно говорил отцу Павел. Ты уже просто не представляешь свою жизнь иначе и никогда не отступишься от кооператива. Ты как бульдог, который уж если схватит что зубами, то не отпустит…

Демко молчал.

Видно, он и не слушал отца. Смотрел на балку у двери, где на крюке висела широкополая отцова шляпа. И глаза у него были совсем другими, чем у отца. Да и сам он был другим, не таким, как отец или Канадец, хотя с давних пор вместе с ними составлял ядро и опору Малой Москвы. Был он неразговорчив, но если уж говорил, то всегда спокойно и негромко. Всю жизнь Демко работал на открытом воздухе — в поле, на карьере, а теперь его определили в свинарник. Потому, мол, что он один из самых надежных.

— Разве стоило отведывать нашего кооперативного хлеба только для того, чтобы узнать, что поначалу на зубах песок скрипеть будет? — продолжал отец. — Нет, наша партия и правительство нас в беде не оставят. Зимой вот Гойдич прислал вагон сена и отрубей, и нам удалось дотянуть до весны. Несмотря на все эти проклятые неурядицы, мы потеряли из нашего стада только двух коров. Но ведь и сами мы должны…

Да, и одна из них была корова Войника, а другая — Штенко, мелькнуло в голове у Павла. Теперь она уже не замычит под каруселью.

Он снова выпил, и отец налил ему еще.

Я знаю, почему ты пьешь, подумал Павел. А вот почему пью я, почему я так хлещу паленку? Этого ты не знаешь. Да, наклюкаюсь я сегодня!

— Говорят, Хаба пускает ночью в хлев баб, чтобы они подоили для себя коров, — сказал отец. — Делает так, чтоб ему они были обязаны. Вот потому утром коровы и не дают нам молока. Тут мы должны смотреть в оба!

У Павла искривились в горькой усмешке губы… Опять Хаба, Дюри… Черт возьми, почему я с ним не подрался… И почему мы должны смотреть в оба? Про что говорит отец? Ага, про хлева… Но говорить об этом бесполезно. Уследить тут вообще невозможно. Тогда старым членам кооператива пришлось бы из ночи в ночь караулить в трех хлевах сразу. Но ведь мы и так уже караулим — в нашем свинарнике с того самого дня, как там провалилась крыша. Каждую четвертую ночь хожу туда с Иваном. Сторожим свинарник, словно склад боеприпасов. Черт знает что! Хватит с меня и этого, сыт по горло! И главное, дежурить приходится тем, у кого и днем работы невпроворот, кто на себе весь кооператив тянет!.. Попробуй укараулить блох в мешке.

Павел смотрел на отца и продолжал пить.

Пьешь, пьешь эту чертову паленку, а от нее — ни холодно ни жарко. Что же это за паленка — если она не палит тебя и не жжет?

Мать в своем углу зевнула, потянулась.

Хотя Павел и не смотрел в ее сторону, она была у него перед глазами. Ну чего мать все время за ним следит? Ее морщинистое лицо напряжено, она считает, сколько рюмок он выпил. Нет, это свыше его сил! Ему не вынести ее жалобных, страдальческих вздохов, ее покорности, ее шаркающих, робких шагов… Ну что это такое? Почему она не заговорит никогда сама, ведь должно же ее что-то задевать?! Смолоду туго ей приходилось, конечно. Так пусть бы хоть теперь заговорила! Но она только молится… И за меня, верно, молится. Черт!.. А что она сделает, если сейчас взять и заорать? Остолбенеет и, глядя на меня во все глаза, будет продолжать молиться… Меня уже с души воротит и от этого, и от разговоров отца.

Павел опрокинул еще стопку. Полную. До самого дна.

«Гойдич… Гойдич», — талдычит отец. А у него крик этого самого Гойдича в мозгу застрял. «Почему не сеете?» Ты уж сразу кнут бери, рябой черт. В Трнавке у людей уши еще не законопатило, слышат хорошо. А вот с твоим слухом, видать, что-то неладно! Разве ты не слышишь, рябой, как сотрясается от ругани воздух? Ты думаешь, будто можешь еще что-то сделать? Ну-ну! Значит, ты не знаешь, что у людей на душе? Попробуй-ка пришли снова «передвижную весну». Теперь они, завидя тебя, уже не навалят от страху в штаны. Попробуй сунуться в Трнавку и пройди по ней. Пешком пройди! Помни, рябой, — пешком! И если бы на заду твоем висел кусок жести и каждый, кто хотел тебя лягнуть, стукнул по нему, вся округа оглохла бы. Вот так-то, Гойдич… А ты орешь: «Почему не сеете?»

Павел встал из-за стола. Все вокруг закачалось. Надо выйти, решил он, чувствуя, что задыхается. Он никак не мог выбраться из кухни. Наконец пинком распахнул настежь дверь и вышел на улицу.

Он брел в черном весеннем мраке по Трнавке, жадно вдыхая прохладный ночной воздух.

А ведь поначалу Гойдич тебе нравился, продолжал размышлять Павел. Ты верил каждому его слову. Ты думал: он мужик что надо! А он, выходит, просто ловкач. Надувала! Секретарская рожа! Все они делают вид, будто закармливают людей сдобными булками, а подсовывают им пока что заплесневелые корки… Тоже мне, «почему не сеете?»

Эх ты, толстопузая жаба! Если бы из твоих россказней мосты строили, сколько людей потонуло бы! Ему Петричко так и сказал. А мы разве не тонем, разве не погрузились по горло? Ведь нам скоро так по шапке дадут, что ого-го! И разбегутся все из кооператива.

Разбегутся? Ха-ха!

Будто они там были когда-то! Будто ты, Павел, не знаешь, что все, чему расти и цвести, должно иметь корень.

А ты, ты сам, разве не корень? — вдруг разозлился он на себя. Корень, самый настоящий! Да, хорош корень, похоронщик несчастный. Чем ты лучше этого пузатого мордоворота?!

Убирайся-ка поскорее отсюда. Сматывайся, пока не поздно, не то загнешься тут! Помнишь, как мать тебе кричала вслед: «Смотри не попадись в ловушку! Иди, иди! Не возвращайся сюда!» Не возвращайся! А ты, свинья поганая, не послушался. Вот и попал в ловушку. Сидишь теперь в клетке. И все потому, что не послушался.

Ну, а как тебе надо было поступить? Да, ты уже забыл, что говорили твои приятели в казарме? «Дурак ты, Павел Копчик, набитый дурак! Черт возьми, ведь у тебя, осел, такая прямая дорога! Папаша твой — старый коммунист, батрак, теперь в кооперативе. Да этому же цены нет! У тебя, что называется, все условия для роста! Нечего и раздумывать, балда! Оставайся в армии. Кончишь военное училище и получишь золотую нашивку на плечо».

А ну тебя к черту, Павел! Сам видишь теперь, что натворил, в каком болоте увяз? Давай деру поскорей, и все! Ты же просто баран! Сделай хотя бы так, как Илона Олеярова. Убежала в Горовцы и больше носу сюда не кажет! И ты мог бы…

Он глубоко вздохнул. Господи, вот это воздух! И куда это ты забрел, парень? Он остановился, широко расставив ноги, и, казалось, врос в сырую распаренную землю. Ее влажное дыхание струилось отовсюду. Оно смешивалось со сладковатым запахом прошлогодней листвы, сквозь которую уже пробивалась молодая трава.

Павел с трудом разглядел в густом весеннем мраке канаву у дороги и услышал журчанье воды — где-то близко протекал ручей. Ему вдруг захотелось пить. Он стал ощупью пробираться к ручью — кусты царапали его, ноги разъезжались в слякоти. Он поскользнулся, упал, и в лицо ему плеснула вода. Странно, а ему казалось, что до ручья еще несколько шагов.

Павел, припав ртом к воде, долго и жадно пил.

Потом с трудом поднялся. Колени и локти у него намокли, с волос, с подбородка стекали струйки воды.

Он стоял у ручья и думал: да, пора тебе, Павел, глотнуть настоящей жизни, повидать белый свет, а как будут жить в Трнавке — начхать! Ты, конечно, дашь деру отсюда. А пока наглотайся здешнего воздуха.

И он жадно глотал этот воздух. Сердцу его вдруг стало тесно в грудной клетке, а уши, казалось, слышали, как прорастают в земле корешки.

Что за ночь, она словно вывернула наизнанку его душу! Такая ночь, Павел, а ты один…

И тут на него снова нашла злость.

Олух чертов! Тебе теперь не к кому даже пойти. Нет никого, кто бы тебя обнял. Нет ни одной девчонки, возле которой ты мог бы лечь, прижаться к ней лицом… А уж как бы ты ее обнимал, как целовал… И тогда не существовало бы на свете ничего другого. И ты мог бы хоть ненадолго забыть эту вшивую жизнь, стряхнуть с себя всю накопившуюся горечь и злость. Стряхнуть их, как стряхивают с дерева груши. Пусть на одну ночь. И не думал бы ты тогда ни про каких Гойдичей. Ох, сматывай ты поскорее отсюда удочки, Павел! Мотай ко всем чертям, раз у тебя уже здесь никого нет. Мотай отсюда!

Было это у тебя с Анной, было с Верой. И давно уже тебе этого недостает… Так мотай отсюда, если ты тут совсем один. Нет, дурак ты все-таки! Да любая из здешних бабенок будет рада. Они только притворяются безгрешными монашенками, а между тем…

Лопну от досады

или удавлюсь,

если с милым вечером

я не обнимусь…

Ты, Павел, конечно, и сам знаешь, как это бывает…

С кем же нынче, дочка, провела ты ночку?

Миловалась с Андришком до зари в кусточках…

Ого-го-о!

Рубашка терла ему плечи и спину, щекотала соски. Казалось, телу его стало тесно под кожей. Павел вдруг побежал. Ноги его скользили.

Что это, я опять возле дома? Нет, это соседский. А, черт… там кто-то стоит. Может, мне почудилось? Он напряг зрение. Нет, тут кто-то есть. А что, если это… Сердце у него бешено заколотилось. Он задержал дыхание, ухватился за планку забора.

— Это ты, Зузка?

Она и в самом деле стояла у завалинки в нижней юбке, задумчиво уставившись в темноту.

— Тьфу! Испугал. Иди своей дорогой! — сердито буркнула она.

— Зузка!

— Отстань! — сказала она тихо усталым голосом. — Снова норовишь в мой двор забраться? Ступай прочь! Иди к коровам, которых вы у нас отобрали. — Зузка горько рассмеялась.

— Что там такое? — послышался из-за полуоткрытой двери голос Микулаша.

— Ничего. Отвяжись ты наконец! Спи! — зло прикрикнула она на мужа.

— Кто там? — продолжал сипеть Микулаш.

— Кот. Кот бегает тут возле меня, — смеясь, сказала Зузка и вздрогнула. Она постояла еще с минуту, скрестив на груди руки и сжимая ладонями плечи, словно обнимала себя, потом медленно пошла к двери.

— Зузка! Послушай, Зузка! — зашептал Павел.

Но ее уже не было.

Вот бестия! Что она — ждала тут кого-нибудь или собиралась идти коров доить?

Хотя Зузка и ушла, она все еще стояла у него перед глазами. Павел видел ее лицо, обжигающий блеск ее глаз. Настоящая Ева! На празднике, когда они танцевали, она так прильнула к нему, что у него чуть не отнялись ноги. Он еще и сейчас, казалось, ощущал ее разгоряченное тело. «Ты, я вижу, хорошо знаешь, где у пчелок мед», — сказала она ему тогда. Мед? Хорош мед! Это же взрывчатка! Просто взрывчатка!

Вот это баба, черт возьми! Да разве бедолаге Микулашу совладать с нею, с ее телом? Ха-ха-ха! А может, это сама Зузка так истерзала и вогнала в чахотку Микулаша?.. Взрывчатка… Такой бабе знаешь какой мужик нужен? Зубастый и чтобы сила была бычья. Посмотри-ка на нее. От ее ног, от того, что повыше, от всего ее чудесного женского бесстыдства просто дух захватывает. Ее бы и слепой увидел. А как она разбушевалась тогда в конторе, как налетела на Сойку?!

И вдруг он вспомнил, с какой жгучей ненавистью смотрела на него Зузка, когда он уводил ее корову. Эта ненависть обожгла его и сейчас. Нет, надо сбить с нее спесь, в бараний рог скрутить эту бестию. Повалить бы ее, а потом смотреть, как притихнет она под тобой… Забраться в ее соты с медом.

Какая ночь! Господи… какая ночь!

VII. ГОРЕЧЬ И НАДЕЖДЫ

1

Неужели ты действительно не представляешь, как было дело? А если бы я не послал тебе отчета и не разговаривал по спецсвязи, ты так и не знал бы ничего? Разве у тебя нет ни глаз, ни ушей? Ты же секретарь областного комитета! — возмущался в душе Гойдич. Он сидел за письменным столом в своем прокуренном кабинете и мучительно думал о создавшейся в районе ситуации. Разве ты туда не ездил? Ты что, по воздуху летал? Разве не видел этой картины?

У него самого она четко запечатлелась в памяти.

Ряды привядшей, давно уже переросшей свеклы; картофельная ботва, что сплелась с пыреем и чертополохом; нетронутая прошлогодняя стерня. За установленными зимой вдоль шоссе большими деревянными щитами, где сообщалось, что «уже 38 сел нашего района вступили на путь социализма», лежали пустые поля. Лишь кое-где на них копошились школьники, которых привезли сюда на автобусах и на тракторных прицепах из Горовцев. Да еще бригады помощи деревне, составленные из служащих магазинов, закрытых на время. Всюду пусто, печально, мертво.

Он видел эту дорогу даже во сне, и у него было такое чувство, будто он идет по улице, опаленной молнией.

Вчера к этой картине прибавилась новая. Отчетливая и яркая.

В Стакчине члены кооператива разобрали скот. Когда стадо в полдень возвращалось в деревню, они перехватили его и каждый погнал своих коров к себе в хлев. Мы приехали туда, когда там все еще были в приподнятом настроении. С нами прибыли четверо сотрудников службы безопасности. Вполне понятно. Ведь это был самовольный угон кооперативного скота, грубое нарушение устава кооператива. Мы хотели сперва провести собрание. Партийное собрание. Но нам это не удалось. Члены партии «спасались» от нашей помощи. Я сам видел, как один из них, углядев нас, выскочил из окна в сад. Это был Васил Вирчик, председатель здешней партийной организации.

Прошел час, другой… Мы ждали. Тщетно. Тогда мы пошли по домам и привели скот обратно. Недосчитались, правда, семи коров, они, мол, еще на пастбище куда-то запропастились.

В глазах людей были ненависть и ожесточение. Мы видели понурые фигуры, слышали протестующие, яростные выкрики: «Почему вы не даете жить так, как нам хочется?», «Пошли вы к черту!»

Но мы все же вернули скот в кооперативный хлев.

Делая это, я поступился своей совестью. Самовольный угон скота! Мне было ясно: если не погасить эту искру, она перебросится отсюда дальше, произойдет цепная реакция. Ее необходимо было загасить. Но разве существуют две совести у коммуниста? — размышлял измученный и осунувшийся Гойдич, задумчиво глядя на обивку стола, на котором рыжело старое пятно от пролитого кофе.

Его размышления прервал Врабел:

— Расскажи, как все было на самом деле.

— Что значит «на самом деле»? Ведь ты получил отчет. И мы разговаривали с тобой по телефону.

— Да. Но этому трудно поверить.

— Я могу повторить тебе все еще раз. Председатель партийной организации Вирчик был одним из первых, кто погнал коров к себе в хлев. Мы вызовем на следующее заседание бюро весь партийный комитет и коммунистов из национального комитета Стакчина. Но что это даст? Знаешь, временами я чувствую себя мухой на липучке.

— Мы не можем идти на попятный, — сказал Бриндзак.

Врабел уставился на Гойдича.

— Не понимаю я тебя. То, что случилось у Валента, уже перебрасывается и к вам, в Горовецкий район. — Помолчав немного, Врабел резко добавил: — Это возмутительное разгильдяйство — то, что вы не сумели предотвратить назревавшую ситуацию. Подобные эксцессы мы должны ликвидировать в зародыше.

— Разумеется, — поддакнул Бриндзак. — Я полагаю, что после нашего вмешательства ничего подобного не повторится.

— Для этого нужно создать еще и предпосылки, — сказал Врабел. — Опасаюсь только, что… Но ведь летом прошлого года, приступая к организации кооперативов, мы не загадывали и не дожидались, что нам выпадет — орел или решка. Наступление наше мы должны продолжать и проявлять при этом всю свою революционную непреклонность. Враг хотел бы подорвать наш тыл. Но мы снова его атакуем и прорвемся вглубь. Вы понимаете, как это важно?.. Ведь с прошлого года, когда нас вынудили вести это наступление, ничего не изменилось.

Что он говорит? Новое наступление и… эксцессы! Новое наступление. Господи, да как же он хочет вести это новое наступление? Разве можно настолько вырываться вперед?.. — встревоженно думал Гойдич. Эксцессы… Слово это, как заноза, застряло в его мозгу.

Гардик, председатель районного национального комитета, обернулся к нему. Когда их взгляды встретились, Гойдич почувствовал, что Гардик разделяет его тревогу, и это его согрело.

Сойка явно нервничал, он вдруг выхватил изо рта только что зажженную сигарету и смял ее. Несколько дней назад Сойка сказал Гойдичу с ухмылкой: «Ты слышал? Турция, говорят, объявила нам войну. Мы, мол, ввели у себя без их ведома турецкий способ хозяйствования!» Было это, правда, неделю назад.

Галушка и Гриц понимающе подталкивали друг друга локтем. Михалик молчал.

В прищуренных темно-карих глазах Бриндзака Гойдич увидел откровенную насмешку.

Он опять поглядел на Врабела.

Новое наступление! Ты что, ослеп? Не видишь, что происходит?

В эту минуту Гойдич забыл о своем уважении к Врабелу. В нем все сильнее закипала злость. Он молчал, но мысленно вел с ним спор.

Ты в самом деле глух и слеп. Тогда я скажу тебе прямо — мы зашли в тупик. В самом воздухе я чувствую моровое поветрие. Даже Петричко и тот совершенно растерялся, а это уже кое-что значит. А может, надо думать одно, а говорить другое? Одно мнение будет личным, а другое — служебным? Еще когда мы галопом мчались вперед, мне все это ох как не нравилось. Уже тогда, помнишь, Врабел? А теперь у тебя душа не болит за то, что происходит? Ведь мы и представить себе не могли даже еще несколько месяцев назад, что такое может статься. Разве мы не хотели в тех невероятно трудных обстоятельствах укрепить тыл? Да… Ты уже забыл, что сам говорил здесь же? «И вам никогда не приходило в голову передвинуть фронт повыше?.. Калужа, Стакчин, Ольшава. Укрепить тыл себе и Валенту. Окропить деревни живой водой?»

А была ли эта вода живой? Может, она была мертвой?

Нет, я человек не злопамятный. И дело тут не во Врабеле или Гойдиче, а в чем-то большем. И потому, когда говоришь сам с собой о нынешней проклятой ситуации, невольно срывается голос. Хотя ни хныкать, ни сидеть сложа руки я не собираюсь. Это же совершенно разные вещи. Будущее, Врабел, я уверен, принадлежит нам. Но что-то должно произойти. Новое наступление? Нет-нет, только не оно. Я знаю, тебе никуда не деться от собственной тени. Вот дай мне совет, как выбраться из заварухи, а я уж буду тащить свою тележку со всей поклажей, что мы на нее нагрузили. Готов языком вылизать для нее дорогу, но только мне надо наперед знать, куда толкать эту тележку… А ты — эксцессы! Новое наступление! Да иди ты ко всем чертям!..

— Нет, я тебя не понимаю, Врабел, — сказал Гойдич. — Мне кажется, что мы и так зашли слишком далеко. Прошлогодняя спешка обошлась нам очень дорого. Вреда от нее больше, чем пользы. Такие успехи могут нас доконать. И ты хочешь идти дальше той же дорогой?

Гардик ободряюще кивал. Врабел сверлил его глазами.

— Боюсь… ты просто не понимаешь, что говоришь, — сказал Врабел. — Так мы можем утратить одну за другой все позиции. Черт возьми, неужели ты считаешь, что в Стакчине обошлось без вражеской руки? Что там нет ни одного подстрекателя? Ни одного вредителя? Совершенно естественно, что именно здесь, вблизи советской границы, у врага больше всего шпионов. Здесь, можно сказать, самое уязвимое место. Мы обязаны соблюдать дисциплину гораздо строже, чем в других районах страны… Классовому врагу удалось организовать тут наиболее ожесточенное сопротивление. И какая может быть гарантия, что…

Врабел умолк, не закончив фразы. Пальцы его нервно вертели авторучку. Потом он поднял ее и постучал по зубам. В полной тишине, воцарившейся в кабинете, раздался легкий треск.

— Да, да, — снова заговорил Врабел, — мы больше не будем молчаливо наблюдать, если чьи-то действия, чьи-то взгляды ослабляют партию изнутри. Примиренчество порождает мелкобуржуазные теории, которые проникли в нашу партию извне. Напрячь все свои силы представляется теперь некоторым людям невероятно трудным, они предпочитают жить спокойно, без борьбы. Они призывают нас отступить, сдать неприятелю завоеванные позиции.

Гойдич вздрогнул: он уже, кажется, слышал эти слова. Сталин… Конечно, Сталин.

— И не случайно они выступают именно теперь, — продолжал Врабел. — Вы же знаете, что утверждает реакция: вместе с Готвальдом и Сталиным умерла и партия, понятно? Именно теперь наша борьба обостряется до предела… — Врабел откинулся на спинку стула, отчего его небольшая фигура приобрела внушительность. И продолжал громче, с непоколебимой уверенностью: — Пассивность всегда на руку врагу, она подбадривает его. Придает ему наглости. Время еще есть. Мы всеми средствами будем продолжать наступление. И они поймут, что напрасно надеялись и ждали. Всеми средствами, — подчеркнул он. — Допустить то, что было в Стакчине, — преступная халатность… Мы, конечно, выправим положение, но маловеров придется хорошенько встряхнуть…

— Ты не прав! — вырвалось у Гойдича. Он достал из кармана смятый носовой платок и утер им лоб. — Ты не прав, — повторил он спокойнее. — Мы уже сами себя встряхнули. Тем путем, что мы шли, дальше идти нельзя!

— Ты мне облегчаешь задачу, — сказал, помолчав немного, Врабел, глядя на завесу дыма. — Да. Мы должны все подробно обсудить. Но прежде… прежде я хотел бы сообщить… — продолжал он сухим, безличным голосом и впервые за время разговора посмотрел Гойдичу в глаза: — Вчера вечером, когда ты мне звонил, шло заседание бюро областного комитета. Как выяснилось, Гойдич, ты не справился с поставленными перед тобой задачами. Мы освобождаем тебя от исполнения твоих обязанностей…

В кабинете наступила оглушающая тишина.

Что?! Кто решил? Мне же ничего… Разве я не могу отстаивать свою точку зрения?.. А не ослышался ли я? Чей это был голос? Врабела? Секретаря областного комитета? Нет. Это был незнакомый, чужой голос… Но меня должны были по крайней мере вызвать, чтобы я… Как же это так, я оказался осужденным прежде, чем стал обвиняемым? И за что? За правду. Да разве тебе ее обнаружить, Врабел, увидеть ее всю — полную правду, если ты слеп?! Правда — только в ней сила, и ни на что другое нельзя полагаться. Как же ее постигнуть? Что же это происходит?.. — напряженно работала мысль Гойдича. Его трясло как в лихорадке.

— Я все же… — начал было он, но от волнения у него в горле застрял комок и перехватило дыхание.

Гойдич видел вокруг себя расплывшиеся, словно в тумане, лица.

У Бриндзака на лице жесткая, непроницаемая маска. Этот чувствовал себя победителем. За ним стоит сила. Как у изголовья постели тяжелобольного стоит смерть.

А как же остальные, те, что вместе со мной готовили карту? — подумал Гойдич.

Председатель районного национального комитета, который ему сначала ободряюще кивал, уставился в стол — лицо у него было удивленное и растерянное. «Отбивайся, — сказал он ему, когда они принимали обязательство. — Задание слишком велико. Мы столько не сделаем, даже если расшибемся в лепешку». Вчера, когда они возвращались из Стакчина, он был вне себя от злости. «Не было печали, так черти накачали!» А теперь вот сидит и молчит. Будто онемел.

Слева Сойка, напустив на себя равнодушный вид. Словно бы он меня и знать не знал никогда. Но уже смотрит на Бриндзака.

В глазах Галушки Гойдич подметил что-то такое, что можно было принять за сочувствие и возмущение. Но еще и страх. Казалось, он говорил: «Это без злого умысла. Ты же знаешь Врабела».

Гойдич посмотрел на остальных. Но даже Михалик не ответил на его взгляд. Он курил, лоб его побагровел. Гриц был сдержан и официален.

Решился заговорить один Галушка.

— Не знаю… Но это все же, пожалуй… — медленно, осипшим голосом начал он.

— Я хотел бы напомнить, что речь идет о решении бюро областного комитета, — прервал его Бриндзак и посмотрел на Врабела.

Галушка умолк. Несколько минут в кабинете снова царила тишина.

Гойдича бросало то в жар, то в холод. Он едва дышал. Стоял неподвижно и молча, как на похоронах. «Словно я уже сам лежу в гробу», — прошептал он.

А потом вдруг все в нем возмутилось, восстало.

Павлина ловкими движениями закладывала в машинку бумагу.

— Что случилось? — испуганно воскликнула она, увидев выбежавшего из кабинета Гойдича.

Она вскочила. Господи, что с ним? Какой он бледный. Под глазами темные круги…

— Ничего. Ничего. Я еще вернусь… Приведу в порядок и сдам дела… — бросил он и вышел из приемной.

Павлина услышала его тяжелый вздох. Тут снова распахнулась дверь кабинета, и кто-то крикнул:

— Гойдич!

— Слюнтяй! Не выносишь критики! Отнесись к этому как мужчина, иначе совсем развалишься — раздался голос Бриндзака. — А лучше пусть теперь развалится, чем тогда, когда, не дай бог, придет враг… — Последние его слова были уже едва слышны, потому что он прикрыл обитую дерматином дверь.

Павлину от волнения охватила дрожь. Она хотела побежать за Гойдичем, но не могла сдвинуться с места.

У подъезда дома шоферы и вахтер чесали от нечего делать языки. Красный «Москвич» и черный «татраплан» стояли во дворе.

Нагретая за день вечерняя улица благоухала сиренью, цветущей в палисадниках. Из костела после богослужения возвращались верующие; женщины шли с молитвенниками в руках, в праздничных платочках, а во взглядах их уже была обычная озабоченность. Подростки, которые толпились возле пивной, задевали проходивших мимо девчонок. Легкий ветерок вздувал юбки, гонял по площади пыль. Теплое майское дыхание сумеречной площади ласково овевало лица прохожих.

Но перед глазами Гойдича сейчас был его отец и с ним еще девять односельчан. Со связанными руками стояли они на краю известковой ямы. Этих десятерых без суда обреченных на смерть рабочих заставили долго поливать известь водой, и только когда с громким шипением повалили клубы сизовато-белого пара, гардисты связали их. Эти рабочие прятали в карьере двух русских пленных. И за это они теперь должны были умереть.

С братом, матерью и двумя соседями Иожко притаился в зарослях орешника над шоссе. Их трясло от ужаса.

— Господи Иисусе, может, они все-таки не расстреляют, — бормотала, стуча зубами, мать; лицо ее судорожно подергивалось.

Прогремели ружейные выстрелы. Осужденные падали один за другим прямо в дымившуюся яму. Отец и их сосед Вранюх рухнули наземь. Отец лежал, свесившись над ямой; одна нога его сползла в бурлящую известь. Тело его корчилось в предсмертных судорогах на побелевшей от известковой пыли траве.

— Ты смотри, этот хитрюга не хочет вариться в котле! — со смехом крикнул один из гардистов и направился вразвалку с винтовкой в руке к отцу. — Тьфу, чад просто глаза выедает, — злился он, прикрывая ладонью глаза.

— Да брось ты гранату, и дело с концом! — посоветовал кто-то.

— Нет, пусть коммунистическая свинья варится! Иожко не мог больше смотреть. Закрыл глаза, прижал к ним кулаки.

— Идем отсюда! — услышал он у самого уха мужской голос — Мы все должны уйти в горы.

Он молчал, прижимая все сильнее к глазам кулаки; но и закрыв глаза, видел, как гардист подтолкнул отца ногой и его тело медленно сползает в кипящую известь. Он уже почти терял сознание, к горлу его подступала тошнота.

— Да скинь его вниз! — орал гардистский командир.

Иожко узнал этот голос: кричал молодой Горват — тот самый, что убил кабана, клыки которого он сломал мальчишкой.

— Пойдем отсюда, пойдем! — кто-то волочил его за собой. — Какие мерзавцы! Какие сволочи!

И тут он снова услышал голос гардиста:

— Вот тебе, получай! Гоп-ля! Теперь порядок… Черт бы побрал этот пар! Терпеть не могу запах гашеной извести…

Мать упала на колени прямо на хворост. Он видел только ее рот — большой рот, бормочущий едва слышно молитву, обращенную к небу: «Смилуйся над нами, господи!» И вдруг она завыла, страшно, отчаянно.

Иожко кинулся к ней. Но она выбралась на четвереньках из зарослей и побежала к яме. Обезумев, она бежала навстречу собственной гибели. Никто не смог ее удержать.

Он долго пробирался вместе с остальными по лесу в горы… Несколько месяцев они партизанили, пока не кончилась война. А когда война кончилась, он понял: всему, что прежде омрачало жизнь, надо положить конец. И в их деревню должна прийти совсем другая жизнь.

2

Костел был переполнен.

Резеш стоял в черном праздничном костюме, комкая в руках шляпу. Верующие с трудом протискивались поближе к алтарю. Все пространство между скамьями было забито людьми, прихожане толпились и у входа. Каждому вновь пришедшему передавалось сдерживаемое волнение толпы.

Резеш поглядел в окно. Он мог часами смотреть, как лучи света проникают в храм и, преломляясь, ложатся на стены красными, синими, желтыми пятнами. Мальчиком он думал, что это очи небес.

Чуть поодаль, под распятием, на второй скамье, сидела Марча. На том самом месте, где когда-то сиживала его мать. И так же, как когда-то мать, она держала в руках старый молитвенник. Молитвенник был тот же, но заботы, одолевавшие Марчу, были совсем другие.

Над алтарем трепетали огоньки свечей, отблеск их мерцал на одеяниях святых. Здесь, сидя перед алтарем, мать, когда носила его под сердцем, украшала вышивкой покрывало с длинной серебряной бахромой. Дар, обещанный небесам за рождение сына.

Сам он в детские годы не слишком-то верил в бога и радовался, когда ему уже не надо было прислуживать в храме.

Отец тоже ходил в церковь не каждый праздник. У него было слишком много работы и слишком мало времени, чтобы думать о религии или о политике. Запаху ладана он предпочитал запах земли и всегда спешил управиться со всеми делами к концу апреля, когда в день святого Марка освящают всходы; надо, чтобы семена вовремя попали в землю и почва получила все, что ей положено, и чтобы луга, где косят траву на сено, были хорошо унавожены. И прежде чем священник благословлял скот, отец внимательно осматривал каждого поросенка — те, что были послабее, шли на продажу. Поэтому скот у него всегда был здоровым. Сколько раз сын слышал от отца: «Бедный человек не может надеяться на авось». До того как отец и мать расхворались, их небольшое хозяйство считалось одним из лучших в Трнавке. Конечно, потом дела пошли хуже. Если отец и верил во что-нибудь, так это в землю, вспоминал Резеш.

Под сводами разносились слова проповеди.

Священник Мижик уже давно служит в их приходе. Он хоронил мать и отца Резеша, крестил Тибора и Ферко. Правда, теперь он бывает тут только каждую вторую неделю. Если на шоссе, ведущем к Жабянам, послышится топот лошадей Хабы и дребезжание брички, все знают, что скоро раздастся звон колоколов.

«Посему говорит Господь, Господь Саваоф, Сильный Израилев: о, удовлетворю Я Себя над противниками Моими и отмщу врагам Моим!»

О чем сегодня проповедь? Какое сегодня воскресенье?

«И опять буду поставлять тебе судей, как прежде, и советников, как вначале…»

Что это? Это же…

«…тогда будут говорить о тебе: «город правды, столица верная».

Сион спасется правосудием, и обратившиеся сыны его — правдою.

Всем же отступникам и грешникам — погибель, и оставившие Господа истребятся…

Ибо вы будете как дуб, которого лист опал, и как сад, в котором нет воды.

И сильный будет отрепьем, и дело его — искрою; и будут гореть вместе — и никто не потушит».

Ты не ослышался, Михал? Сердце Резеша, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Священник воздел руки к небу.

«Господь вступает в суд со старейшинами народа Своего и с князьями его: вы опустошили виноградник; награбленное у бедного — в ваших домах…»

Что это — голос священника Мижика или через разноцветное сияние окна со словами пророчества вступает спустившийся с небес сам святой Исайя?

Храм захлебнулся тишиной. Под сводами вскипела общая кровь, билась единая мысль, слышно было единое дыхание верующих.

Эмиль Матух стоял красный как рак. Штенко сперва было замер, как кролик под взглядом удава, но слова проповеди наполняли его таким блаженством! У Тирпака дергался кадык.

— Ты слышал? — пробормотал он и, обернувшись к Резешу, толкнул его локтем.

Эмиль тоже повернулся к Резешу. Его взгляд был пристальным и алчным. Резешу показалось, что тот уже говорит ему: «Они пили нашу кровь, теперь пора пустить кровь им». Но Эмиль молчал, и Резеш отвернулся.

А может, я гляжусь в зеркало собственной души? — подумал он и посмотрел на женскую половину, но Марчу не увидел.

Старуха Копчикова, сжав в руках четки, не отрывала глаз от священника. Обе Хабовы склонили головы. Жена Канадца оглядывалась по сторонам.

Слова священника и обращали время вспять, и опережали его.

Резеш видел, как все его коровы снова лежат в хлеву; стойла пахнут сеном и молоком. Его поле хорошо обработано. Он снова ведет Дунцу к жеребцу в Горовцы. За оградой на плотно утоптанной земле стоит как вкопанный в лучах солнца племенной жеребец Шагья. Крепкие, быстрые ноги, широкая, мощная грудь, короткая шея, он фыркает, исполненный буйной силы. Кобыла остановилась и замерла возле жеребца. Коневод в драной клетчатой рубашке засучил было рукава, но, поглядев на Дунцу, сказал:

— Твоя кобыла что иная баба. Ждет небось, чтоб ее прежде поласкали.

Жеребец обнюхивал Дунцу, скаля зубы, слегка покусывая ее бока, потом вдруг свирепо ударил копытом и, взметнув землю, встал на дыбы.

И тут пришло ее время. Под шерстью у кобылы заиграли волнами, перекатываясь, мускулы, как будто рвались вон из тела.

— Ну вот, теперь дело пойдет! — сказал коневод.

Резеш видел, как содрогается крепкое, жилистое туловище Дунцы, как кровь заливает ей глаза. «Да, ты еще подаришь мне жеребенка, — зашептал он. Он уже видел, как жеребенок этот бегает, скачет, а на спине его играют солнечные лучи. — Тебя я, уж конечно, оставлю себе».

И тут он спохватился: Михал, ты же в храме!

Да. Но он ведь лишь торопился увидеть будущее. Он видел то, что еще только должно было произойти. Так оно и будет, сказал он себе. Мне просто хочется знать, как это все будет. Вот она и сплетается — петля мести! А как же она затянется? Резеш затаил дыхание и поднял глаза. Трепетный свет восковых свечей и серебро алтаря. Густое, пахучее облако ладана, колокольный звон… Он опустился на колени.

Прихожане вышли из церкви и остановились на церковном дворе. Звон колоколов, казалось, бился о самое небо.

К Резешу подошла Марча. Она была взволнована, оглядывалась по сторонам, словно чего-то ждала. Да, кажется, и она наконец увидела то, чего ждала и о чем молилась.

— Мишо! — Глаза у Марчи были влажными и темными, будто пашня. Ему вдруг захотелось прикоснуться к ней. Он нежно сжал ее руку, как обычно сжимала его руку она.

— Мы-то уж довольно натерпелись, — сказала Марча. — Хоть бы только войны не было.

Слова эти вырвались у нее, как тяжелый вздох.

— Чего-чего хоть бы не было? — спросил старый Хаба. Его багровое лицо резко выделялось на фоне белой рубашки и черного пиджака.

— Войны, — вздохнула Марча.

— Чепуху городишь, — оборвал ее Хаба. — Они ведь уже воюют с нами, и нам нечего церемониться.

— Я не хочу больше никакой войны, — пожав плечами, сказала Марча.

— Ты слышишь, что она говорит? — Хаба поглядел на Резеша. — Знаешь, есть вещи, за которые надо платить сполна, даже если… Но, может, до войны и не дойдет. Американцы лучше знают, что и как. Ведь есть у них эта самая бомба, но они же не сбросили ее. За милую душу могли шлепнуть на Корею или даже на Москву. И был бы конец. Если бы захотели, могли бы разбить коммунистов в пух и прах. Но вместо этого в Корею прибыли войска ООН, чтобы стало ясно: мир против коммунистов. Нам нужно сбросить их. Если дружно взяться за это, они испугаются нас, как черти ладана. — Хаба не закончил свою мысль — остановился, чтобы найти нужные слова: — Мы стряхнем их с себя, как пес стряхивает блох. Тогда и у нас будет все, как в Питтсбурге. А там — словацкий рай. Мне посчастливилось подышать тамошним воздухом. Когда-нибудь и у нас будет что-то похожее.

Питтсбург тут, Питтсбург там. Я-то живу здесь и здесь исхожу кровавым потом, подумал Резеш. Хабе-то хорошо говорить. Он набил себе карманы в Америке. Привалило ему там счастье. И сегодня — хоть и прошло тридцать лет — люди помнят об этом. Привез домой пару тысчонок долларов. Говорят, он был картежник, каких мало. В деревне на все его махинации смотрели сквозь пальцы, а вот сыну уже ничего не спускают.

Отец Резеша никогда не склочничал из-за куска земли, хотя всегда мечтал о земле. Дважды Хаба отхватывал участок у него прямо из-под носа. Резеш помнил, как отец ругался. Не он один терпеть не мог Хабу, но Хаба имел власть в деревне. Ведь недаром тогда, во время революции, мать и послала Резеша к нему.

Будь все проклято! Теперь мне помощь не нужна, думал он. Я и сам управлюсь, мне ясно, что я хочу. Эх, Хаба, запрягли нас с тобой в одну упряжку. Я войны не хочу, нет. Но коммунистов я бы послал ко всем чертям. Что они тут натворили! Это разве хозяйство? Разорение одно! Я знаю, что мне надо. Я хочу привести обратно в свой хлев Контесу, Гермину, Жофку и Гизелу, И буду их вместе с Графиней снова выгонять на старое пастбище. И хочу иметь свое поле, чтобы снова пахать и сеять. Вот что я хочу.

Да, слова священника возвращали в прошлое и в то же время уводили в будущее, вселяли надежду.

— Похоже, что они уже дошли до точки, — сказал Хаба, откинув назад голову и глядя Резешу прямо в глаза. — Ты слышал, ихнего секретаря Гойдича сняли?

— Слышал.

— А в Чичаве сгорел коровник. Первый, который они построили. Туда должны были всех коров согнать. Вот и дождались праздника.

— А вы знаете, что этого ихнего начальника в Горовцах, того самого, который тут всем заправлял, выгнали, — вмешалась в разговор Олеярова. — «Удовлетворю Я Себя над противниками Моими и отмщу врагам Моим… И опять буду поставлять тебе судей, как прежде… и будут гореть вместе — и никто не потушит», — торопливо шептала она; потом на мгновение застыла с открытым ртом и снова заговорила: — Они взяли на себя смертный грех, и им не уйти от суда. Вот этот пожар… Конец света! Святой Исайя или Сибилла… Сибилла… — Отблеск пламени, которое она видела, плясал в ее глазах.

Хаба, раздраженно постукав пальцем по лбу, отвернулся. Вдруг он замер: по площади шли Иван Матух и оба Копчика.

Прищурив глаза, Хаба провожал их злым взглядом. Дюри и Эмиль Матух тоже с вызовом глядели на них.

— Что же Петричко не раструбил повсюду последнюю новость? — смеясь, крикнул Штенко. — Про Гойдича и про сгоревший в Чичаве хлев. Что ж вы не объявили об этом под барабанный бой?

Когда те трое прошли, Резеш вдруг почувствовал, как измотан бесконечным ожиданием. Он невольно засмотрелся на тучу, которая появилась над холмом и стала заслонять солнце. В ее густой тени, казалось, уж вовсе невозможно дышать. Но потом он вдруг представил себе, как зашумит теплый дождь, приласкает поля, всходы, траву, поднимет всю землю из праха, и ему стало легче.

3

— Господи боже мой, ну и грязища после дождя.

Едва Сойка свернул с шоссе, как его облепленный грязью мотоцикл наскочил на груду щебня. Теперь и он сам уже был по уши в грязи. Сдвинув на затылок шапку и вытерев лоб, он смотрел, как Петричко посыпает щебнем дорогу.

Дождь как зарядил в воскресенье после обеда, так и лил словно из ведра до рассвета. Потоки дождевой воды оставляли на дороге глубокие промоины и лужи, полные мутной, коричневой жижи.

Петричко с головой ушел в работу. Его движения были на редкость точны: набрал на лопату щебня, хорошо рассчитанный взмах — и щебень сыплется точно туда, куда надо. Пять-шесть уверенных взмахов — и Петричко прислонил лопату к тележке, бросил на нее куртку.

— Ты где был?

— Да вот снова исколесил полсвета. Проклятая жизнь. — Сойка закурил сигарету. — Одни неприятности. А теперь еще слухи пошли, что будет денежная реформа. Чушь какая-то. Ответственные товарищи уже опровергли эти слухи. Писали об этом и в газетах, и по радио объявляли. Не пойдем же мы против собственного народа, ведь реформа ударила бы по каждому. Точнее, по каждому, у кого есть кроны. У тебя они есть? У меня нет. Мы не спекулируем, не продаем из-под полы. И нечего объяснять это всяким шептунам, а сразу схватить бы за шкирку такого вот болтуна. Ну-ка прощебечи, пташечка, где ты слышала эту песенку? Я-то знаю, что все это «Голос Америки». Эти мерзавцы на Западе рады половить рыбку в мутной воде. Вот в такой, как у тебя тут.

Он топнул ногой по луже, и вода брызнула во все стороны. Петричко поглядел на его сапоги и, отвернувшись в сторону, спросил:

— Кто поджег хлев в Чичаве?

— Еще не известно. Но двое подозреваемых уже сидят. Ничего, они все выложат. — Сойка выпустил изо рта дым. — А в Чичаве мы построим новый коровник, побольше старого. Через месяц должен быть готов. Я вчера там, братец, до обеда вкалывал. Вот это было воскресенье! Вкалывал и Бриндзак, и весь районный национальный комитет во главе с Гардиком. Наработались будь здоров. — И, словно вспомнив что-то, причмокнул губами. — Да, кстати, что ты думаешь о Гойдиче?

— Гойдич разочаровал меня. Еще когда произошла история с прокурором, можно было кое о чем догадаться, — сказал Петричко. — И потом, когда я хотел весной реквизировать лошадей, он мне этого не разрешил. И трактор не послал.

С минуту они молча курили.

— В прошлом году он уж слишком большой кусок отхватил. Заглотнул, а переварить не сумел, — сказал Сойка. — Да, хвали день к вечеру. Словом, Гойдич не выдержал темпа. Похоже, он был слишком уж мягкий, да и, как говорится, себе на уме. Бриндзак — вот это совсем другое дело!

Сойку явно устраивало то, что Бриндзак занял место Гойдича. Бриндзак, собственно, помог ему продвинуться. Началось все с его выступления на активе парикмахеров. Тогда шла первая пятилетка и в шахты требовались рабочие руки. Бриндзак выступал на этом заседании. Перечислил все выгоды, которые ждут тех, кто поедет работать на шахты. Но тут раздался вражеский голос — какой-то подонок начал разглагольствовать, что горняков, дескать, осыпают благами, а парикмахеры получают куда меньше. Тогда Сойка взял слово. «Конечно, — сказал он, — каждому ясно, что профессия горняка важнее нашей, к тому же она гораздо тяжелее и опаснее. Слышали когда-нибудь, к примеру, чтобы в результате катастрофы на производстве погибло сто двадцать парикмахеров? Партия и правительство знают, кому сколько платить».

Его наверняка правильно поняли, потому что сразу стало тихо, никто и не пикнул. А Сойка записался в бригаду. Он и в самом деле собирался тогда ехать на шахту. После актива Бриндзак похлопал его по плечу и сказал: «Молодец! Не боишься!»

До шахты Сойка не доехал, его взяли в аппарат областного комитета партии — инструктором. Легкой жизнью это не назовешь, в шахте было бы спокойнее. Но он утешал себя тем, что делает нужное дело.

— Бриндзак — парень что надо! Я его знаю еще с партизанских времен. — В голосе Петричко прозвучало уважение.

— Бриндзак не трус, — сказал Сойка, выпустив изо рта дым. — Теперь мы начнем чистку и зададим жару всем саботажникам. Главное, не допускать никакого слюнтяйства и напролом идти к цели. Они считают, что кооперативы начнут распадаться. А мы им поможем освободиться от таких мыслей. Знаешь, приятель, мы скоро приступим к новой вербовке в кооперативы: скрутим в бараний рог еще несколько единоличных деревень. Со всякими гадами нянчиться не станем. Теперь им каюк.

— Давно пора, — сказал Петричко. — Надо крепко натянуть вожжи. Только тогда революция победит.

— Верно, — кивнул Сойка. — А как у вас дела?

У Петричко задергались уголки рта.

— Нам ведь никто не помогал, кроме господа бога. Живем помаленьку.

— Держитесь, дружище, — помолчав, сказал Сойка мрачно. — А я вот жду не дождусь того времени, когда приду в деревню, спрошу у председателя, что ему нужно, а он мне скажет: да ничего не нужно, заходи, выпьем по стаканчику… Вот так, товарищ дорогой…

Мимо них прошла женщина с корзиной, в которой лежал чуть прикрытый платком хлеб. Она торопливо шагала по направлению к деревне, и встреча с ними ее явно не обрадовала.

— Кто это?

— Марча Резешова.

Петричко не глядел ни на нее, ни на Сойку — он уставился в небо. Солнце рассеивало облака: с полей поднимался легкий пар, леса над Трнавкой были окутаны густой дымкой; сырой день клонился к вечеру.

— Хороша, ничего не скажешь, — глядя ей вслед, сказал Сойка. — А мужик ее тоже хорош… — Он безнадежно махнул рукой. — Не понимаю, что этим людям нужно. — Сойка оживился. — Знаешь, я прочитал зимой одну книжку, «Гроздья гнева» называется. Какой-то американец написал. Очень он хорошо рассказывает, как там у них поступали с крестьянами, когда капиталистам и банкам захотелось, чтобы земля давала побольше дохода. Представляешь, каждый из ихних фермеров был по уши в долгах. Они этим воспользовались, нагнали туда бульдозеров и подчистую сровняли с землей. Как военная операция. Сотни тысяч людей просто вымели с поля. Образовалась солидная армия безработных, и на фабриках начали снижать зарплату. Вот бы всем нашим прочитать эту книжечку. А то им теперь из Америки набивают голову всякой чушью. Хотя у самих… — Он махнул рукой. — Малоземельные крестьяне на всем свете отжили свой век. Слишком большая роскошь — искусственно сохранять их хозяйства, когда требуется повысить производство сельскохозяйственных продуктов. Им бы прыгать от радости, что ликвидация мелких хозяйств у нас происходит при социализме. Я никак не могу их понять… Ведь им помочь хотят! Через пару лет тут будут молочные реки и кисельные берега.

— Послушай, — начал Петричко задумчиво. Его огромные руки, как бы играя, вертели черенок лопаты, щебень скрипел под грязными башмаками. — Я все хотел спросить тебя, что теперь делает Гойдич?

— Строит химкомбинат. Отправили его на производство. Пусть узнает, чем живет рабочий класс. — Сойка вздохнул и снова стал глядеть вслед удаляющейся женской фигуре. — Гойдич был слишком мягким. Политика — дело настоящих мужчин. Шагай в ногу — или отстанешь. Вот так. Пусть только попробует кто-нибудь пойти против партии. — Он щелкнул пальцами. — Да, надо уметь подчиняться. Если тебя, Петричко, загонит в угол господь бог, ничего с тобой не случится. Но если тебя зажмет в углу партия, так и господь бог тебе не поможет. Вот видишь, как получилось с Гойдичем…

Перевод Л. Лерер.

VIII. ДОРОГИ

1

Вот и наступил этот час. Значит, так затягивается петля мести? — подумал Резеш, держа лист бумаги, исписанный аккуратным почерком.

— Бегите играть, ребята! Тибор, полей огурцы! — донесся из сеней голос Марчи.

Верно, детей надо удалить из дому. У Резеша разбушевалась кровь, но он сдерживал себя и осторожно задавал вопросы:

— Ты думаешь, что все новые подпишут?

— И некоторым старым членам кооператива, из тех, кто начинал это дело, тоже все осточертело. Но к ним мы сейчас не пойдем. Они никуда не денутся, — ответил Дюри.

— Ты хочешь сказать, что… — Резеш не договорил.

Но мысль не давала ему покоя, — кто ж это мог быть из старых? Уж не Гудак ли? Или Канадец? Резеш сам слышал, как Канадец и его жена честили порядки в Трнавке. Нет, все-таки не он, не может быть, чтобы этот старый черт… Кто же тогда? А не сболтнул ли Хаба просто так? Что-то темнит он. Может, хочет оплести меня своими речами, как паук муху? Ведь это же Хаба! Уж его-то мы знаем. С ним надо быть поосторожнее.

— А как в Горовцах? — спросил он. — Что нового в Горовцах?

Дюри сидел на краешке стула прямо, подняв голову, но лицо его было красное, глаза воспаленные, будто он недоспал. Эмиль с хмурым видом стоял в стороне и молчал.

— Вот была бы новость, если бы они дали деру! — ухмыльнулся Дюри. — «Товарищи» надоели уже и рабочим. Подумайте только, в Пльзени — а там много заводов — даже устроили демонстрацию с американскими флагами. В некоторых городах против рабочих послали милицию. Против своих-то! Эта денежная реформа их доконала.

— Нас тоже, — сказала Марча.

Нас тоже, думал Резеш, и все в нем кипело. Зимой мы возили лес, пока другие грелись дома у печки. Шутка ли, за пятьдесят крон — одну крону! Кто им позволил так грабить человека? Была у меня пара тысчонок, вырученных за жеребенка. За пятьдесят — одну! Теперь на эти деньги не купишь и коровьего хвоста. А Петричко во время обмена стоял и потирал руки. Стоял и ухмылялся: «Разве монетный двор сгорел? Напечатают новые денежки». Я знаю, этот фельдфебель думал: «Все, что они накопили, — все пропало. Теперь придется им хочешь не хочешь работать в кооперативе. Ничего другого не остается. Даже травы им не дадим. Теперь-то мы их наконец загоним в кооператив…» Но только ты ошибаешься, братец, здорово ошибаешься.

Резеш сжимал лист бумаги в руках. Бумага приятно согревала его пальцы и в то же время обжигала их. Ему все-таки хотелось задать один вопрос. Важный вопрос.

— А зачем это письмо? Какая от него польза? — Он глядел на Дюри.

— Как зачем! Я же говорю, даже против своих, против рабочих, они вынуждены были послать милицию, когда те вышли с протестом на улицы. И так повсюду. Ты слышал — в Берлин русские послали свои танки, чтобы подавить всеобщую забастовку? И в Венгрии и Польше у них ничего не получилось с кооперативами, все полетело вверх тормашками. — Дюри поднял вверх большой палец сперва на одной, потом на другой руке. — Тут уж и границы не имеют значения. Это и доказывает, что у коммунистов вообще дела плохи. Они и сами не знают, что делать. Готвальда и Сталина нет. Сейчас самое время подать голос и нам. В деревнях по соседству пишут сейчас такие письма. Это уже не горох об стену, это увесистый камень, и он оставит след. — Дюри взял с тарелки сливу и надкусил ее. Она была мягкой и сочной, сок брызнул и потек у него по подбородку.

Вот так же созрело и наше дело, подумал Резеш, стоит только надкусить — и брызнет сок.

— Ну хорошо, — сказал он. — Все это прекрасно, А как же Корея?.. Если подпишут перемирие, что же будет? — Нет, Резеш не хотел войны, он не желал ее и тем людям, что умирали за тысячи километров отсюда. Но теперь все так странно переплелось. В Корее американцы не победили. Сил у них, видно, не хватило. И если будет подписано перемирие, разве это не развяжет снова коммунистам руки? Не укрепит их позиции и здесь?

— Ты что думаешь, американцы отступят? Теперь, когда коммунисты повсюду сели в лужу, они будут ждать сложа руки, чтобы те снова опомнились и пришли в себя? Не такие они дураки, — возразил Дюри.

— Это уж точно, — вмешался в разговор Эмиль и ухмыльнулся. — Но если говорить правду, я не очень-то верю во всякие такие письма. Нет ли другого способа?

— Будет и другой. Только сперва надо приготовить трут, потом уж зажигать, чтоб все сразу вспыхнуло, как сухой лес, — сказал Дюри.

— А вдруг они не получат это письмо? — заметил Резеш. — Оно может и не попасть туда, куда надо. Говорят, такие письма задерживают.

— Значит, надо передать это письмо из рук в руки, — сказал Дюри. — Пошлем делегацию.

Ах вот оно как! У Резеша перехватило дыхание.

— Ну а кто бы в нее вошел, в эту делегацию?

— Мы думали, что поехать должны Эмиль, Бошняк и ты.

Здорово! — подумал Резеш. Один — брат председателя кооператива, другой — тесть учителя Плавчана. Старый Хаба, ясное дело, не едет. Да и Дюри… Не плохо придумано! Но почему я? Почему именно я?

— Тебе надо ехать, — настаивал Дюри. — Ты хороший хозяин и всегда выполнял их поставки, все, что они от тебя требовали. Тебе они ничего не смогут сделать. Ты вот выполнял, а тебя прижали. Это тоже что-нибудь да значит. Теперь к этому прислушиваются. Вы все трое — настоящие крестьяне. Не какие-нибудь голодранцы, у которых никогда ничего не было и которые ничем не дорожат. Ты должен поехать, Мишо, это нужно для пользы нашего дела.

Должен, злился Резеш. Почему это я должен? Никогда я ничего не был должен, пока не началась возня с этими кооперативами и меня туда не загнали. Должен, должен, ворчал он про себя.

— А ты бы поехал, Эмиль? — спросил он.

— Почему же нет, если нужно. Ведь мы знаем, чего хотим.

Марча, которая до тех пор стояла у двери и следила за тем, чтобы никто не вошел, подойдя к столу, спросила дрожащим голосом:

— А это не опасно? Не случится ли чего? До сих пор лучше было помалкивать. — Она перекрестилась.

— Теперь уж мы их проучим, — пробурчал Эмиль. — С нашей помощью они скоро сломают себе хребет.

— Никто не будет знать, что вы поедете. А потом, когда вы вернетесь, все изменится, — сказал Дюри. Он взял с тарелки вторую сливу, вытер ее ладонью и надкусил.

Резеш снова мысленно сравнил их план со сливой. А действительно ли он так же созрел, как эта слива? И стоит лишь надкусить… Говорят, что это так. И ведь не только говорят. Он и сам видит. И в своей деревне, и по соседству. Во всем крае. Никто по-настоящему хозяйством не занимается, скот гибнет. А этот пожар в Чичаве. И будто бы горело не только там. Столько разных слухов ходит! И скот вроде уже начали разбирать по домам. Господи боже мой, все у них ускользает из рук, где уж тут власть удержать? Еще Гойдича выгнали… А что сказал в своей проповеди священник? Святой боже, раньше никто не позволил бы себе ничего подобного. Да, план действительно созрел, как эта слива. Даже Марча больше не говорит: «Они могут все». Правда, еще побаивается их. Но не сказала ведь: «Нет, Мишо, не езди…» А Бошняк? Бошняк тоже не поехал бы, если б пан учитель Плавчан сказал «нет». Он-то уж, конечно, разбирается, что к чему. Теперь каждый понимает, что происходит. Разброд и хаос. И как может быть иначе, если повсюду заправляют такие, как этот свинья Рыжий. Как этот Иозеф Кучеравец — «Уголь, кокс, брикеты».

Так что же, ехать мне? Или не ехать? К черту! Чего бояться, когда, похоже, все уже решено. Нужно ехать. И не потому, что этого хочет Хаба, совсем нет. А потому, что слива созрела и ждали мы достаточно. Я должен ехать, если хочу жить. Ведь просто нечем стало дышать. И не только у нас. Сначала надо подписать, а затем и ехать. К самому высокому начальству. Ну что ж. Надкусим эту сливу.

В правой руке он держал ручку, в левой — лист бумаги. Снова у него перехватило дыхание, и мурашки поползли по спине. Хотя конец письма был ему хорошо известен, он читал его уже в третий раз:

«Потрясенные событиями, сопровождавшими организацию кооператива в Трнавке, мы обращаемся к Вам, президент республики, и просим:

1. Чтобы вы лично посетили нашу деревню и убедились в совершенных тут беззакониях. Мы не можем удовлетвориться тем, что наше дело будет передано областному или районному комитету.

2. Настоятельно просим, чтобы немедленно были аннулированы все виды штрафов, наложенных районной штрафной комиссией в Горовцах или местным национальным комитетом в Трнавке для того, чтобы заставить нас вступить в кооператив.

3. Мы просим, чтобы в Трнавку была послана комиссия из министерства земледелия, которая определит урон, причиненный нашим полям насильственным созданием кооператива.

4. Мы просим, чтобы наш кооператив был немедленно распущен. Мы хотим вести хозяйство на наших полях так, как раньше.

Мы просим расследовать наше дело по закону и исправить все несправедливости, совершенные по отношению к нам, нашим женам и детям. Если вы не удовлетворите нашу просьбу, это значит, что мы и дальше будем во власти произвола местных партийных работников, сотрудников национальной безопасности и районного комитета. Это значит, что у нас царит лишь право сильнейшего и мы не можем рассчитывать на мирное решение нашего дела, хотя мы миролюбивы и преданы нашему государству. К вам обращается трудовой народ, за интересы которого Вы, президент республики, сражались долгие годы, и мы уверены, что Вы заступитесь за него и теперь.

Честь труду!

Трнавка. Горовецкий район. 26 июля 1953 г.».

— Вы хотите ехать? — удивленно спросил тестя Плавчан.

Он только что, пыльный и потный, возвратился с поля, где во время каникул каждый день работал по два-три часа, собрался было идти умываться, но тут в комнате появился тесть и безо всяких околичностей сообщил ему, что едет с Эмилем Матухом и Михалом Резешем в Прагу к президенту.

— Вы хотите ехать? — повторил Плавчан.

Бошняк кивнул.

— А вдруг это будет ошибкой? Я думаю, это было бы ошибкой, — неуверенно возразил Плавчан.

— Ошибкой было бы не ехать, — твердо сказал Бошняк.

Он сидел, опустив на колени руки, — казалось, он держит в руках вожжи. А свою запыленную шляпу он положил на белую постель с высокой горкой подушек.

Плавчан понурил голову. У него было такое чувство, словно он целый день ходил под дождем, промок до нитки, а на него все падают серые холодные дождевые капли, он почти растворился в них.

Казалось, что с каждым днем зять и тесть должны были б все больше отдаляться друг от друга. Но так или иначе до сих пор они держались вместе. Ничто не могло их рассорить, хотя Петричко и остальные члены комитета требовали от Плавчана, чтобы он или перетянул тестя на свою сторону, или порвал с ним родственные отношения. Однако семейные связи между ними не нарушались, а если ситуация того требовала, они встречались нечасто. Иногда Бошняк шел открыто через площадь к зятю, иногда крался тропинкой вдоль заборов. Ко не было случая, чтобы он отказался вспахать для зятя школьный участок. Когда прошлой весной члены кооператива несли из дому картошку, чтобы подкормить свиней, Плавчан принес из своего погреба картошку, которую ссыпал туда Бошняк. А потом Плавчану пришлось выписывать на тестя тот штраф за невыполнение поставок, который и вынудил его вступить в кооператив. У Плавчана при этом дрожали руки, и он мысленно просил у тестя прощения. Бошняк об этом знал. Собственно, знала об этом вся деревня; и, наверное, потому, что семейные и дружеские связи между тестем и зятем оказались сильнее любых других обстоятельств, учитель Плавчан не вызывал неприязни у жителей Трнавки. И хотя он ходил по домам и агитировал за вступление в кооператив, а теперь снова призывал выйти на кооперативное поле, хотя он прибивал им на заборы плакаты, которые сам писал, они не сердились на него. И он это тоже знал.

В комнате наступила тишина. Только мухи жужжали да рядом в кухне шипело на сковороде сало. Но звон посуды уже утих.

Клара прислушивается, подумал Плавчан.

Он сидел за рабочим столом, где обычно проверял тетради и заполнял всякие официальные бланки. Облачка дыма медленно поднимались вдоль стены, на которой висел детский рисунок: украшенные орнаментом, написанные красивыми яркими буквами слова «Книга — лучший друг».

Книга. Гм. Но какая же книга — лучший друг? Вот бы мне такую книгу, в которой всегда найдешь совет, что и как надо сделать, чтобы никогда не ошибаться.

— Я хотел у вас спросить, отец, — осторожно начал Плавчан. — Чего вы хотите добиться? Сейчас такое положение… Поймите же. Я всерьез опасаюсь, что…

— Мы не можем упустить такой момент, — сказал тесть.

— Какой же это момент? — Плавчан в растерянности вытянул губы. В сорок восьмом, после февраля, политическая жизнь сразу так упростилась, и ему показалось, что теперь он все понимает. Он думал, что пришел конец всем стычкам и страна быстро встанет на ноги. А какое прекрасное будущее их ждало, если бы все взялись дружно за дело, думал он. Поэтому он охотно вступил в партию. Но время шло, и вода мутнела все больше и больше. А теперь он и сам не знал, что делать с теми гадюками, которые отовсюду повылезали.

— Неужто ты сам не видишь? — спросил Бошняк, — Нам надо действовать. Ноги, руки нам еще служат, и нельзя упускать время. Если мы его оседлаем, оно нам будет служить.

Бошняк говорил тихо, но решительно.

— Я не считаю, что сейчас именно такой момент, — сказал со вздохом Плавчан, пытаясь скрыть свою растерянность. Он всегда старался сглаживать всякие противоречия, все еще верил в свою былую мечту.

— По-твоему, мы и дальше должны сидеть и помалкивать, хоть по горло в дерьме? С этим давно пора кончать.

— А не сгущаете ли вы краски? Ведь издавна известно — нет света без тени.

— Болтовня, опять одна болтовня, — махнув рукой, бросил тесть.

Рядом, сложив на груди руки, стояла Клара. Ее взгляд ясно говорил, на чьей она стороне.

Она, как всегда, согласна с отцом, подумал с раздражением Плавчан.

— Разве мы задумали что-то противозаконное? — с усмешкой спросил тесть. — Почему мне нельзя высказать вслух то, что я думаю и как хочу дальше жить? Что со мной могут сделать? Хуже не будет. Посадят в тюрьму? Стало быть, я уже не имею права сказать, что думаю? Выходит, нам только и остается, что подчиняться таким фельдфебелям, как Петричко?! Это уж было бы полной капитуляцией.

— Конечно, поезжайте, папа, — сказала Клара.

Она терпеть не может Петричко. И я понимаю почему, подумал Плавчан. Ее злит, что Петричко только крикнет мне с улицы или постучит в окно — и я уже бегу к нему. Люди в деревне недавно рассказывали, что Петричко на дороге пытался остановить автобус, шофер проехал и не взял его — дорожного мастера! И она так радовалась, потому что чуть подальше тот же шофер сам остановился, увидев Клару, и сказал: «Не хотите ли вы подъехать, пани учительша?» Но о чем, собственно, я? Значит, тесть хочет все-таки ехать.

— Вы очень рискуете, отец.

— Ты бы хоть объяснил почему, — сказала Клара. — Ты же учитель, учишь детей одному, а они лепечут совсем другое. То, что слышат дома.

Плавчан зло поглядел на жену, нервно почесал грудь.

— Ох, если бы человек всегда знал, что надо делать. — Он начал невольно размышлять вслух. — Будь оно все проклято!

— Да, твой хлеб горек, — ухмыльнулся тесть. — Ты ведь на государственной службе. Но теперь речь идет о моем хлебе. Мне, в конце концов, ничего от тебя не надо.

Клара насторожилась. В ее глазах мелькнуло беспокойство, испуг.

— Я только пришел сказать тебе, что еду. Каждый остается при своем мнении. Если потребуется, мы можем на какое-то время раззнакомиться.

Бошняк резко поднялся.

— Но я все же скажу тебе: дальше так жить не имеет смысла, это ясно каждому, — снова заговорил он. — Ты и сам видишь, но не хочешь признаться. Действовать — вот что теперь нужно. Я бы сгорел от стыда, если бы стал отсиживаться в кустах. Для меня так же необходимо действовать, как для тебя — ничего не замечать. — В голосе Бошняка звучала злость. — Ты-то выйдешь сухим из воды, — продолжал он с горечью. — Ты всегда выкрутишься. Ну и, разумеется, я к тебе не приходил и ничего тебе не говорил. Ты ничего не знаешь.

Петричко прижимал к уху телефонную трубку. Рядом с ним, возле стола, заваленного бумагами, стояли Иван и Демко.

Голос Сойки на другом конце провода звучал так громко, что в канцелярии национального комитета было слышно каждое слово.

— Что такое? Какая делегация? — кричал он. — И ты мне сообщаешь об этом только теперь? Да ведь мы могли спять их с поезда.

— Никто же не знал… — начал было Петричко.

— Вы не знали, что делается в деревне, у вас под носом?.. Черт бы вас побрал, — вопил Сойка, — Кто поехал?

Сойка умолк, когда Петричко назвал имена.

И в самом деле, пока делегация не уехала, пока эти трое не исчезли из Трнавки, думал Иван, никто ничего не подозревал.

— Что за чертовщина! — снова закричал Сойка. Конечно же, теперь придет запрос в связи с их жалобой, И вообще какой позор! Делегация из Трнавки!

— Они хотят, чтоб ликвидировали кооператив, — глухо проговорил Петричко.

— А больше они ничего не хотят? — Сойка смачно выругался и бросил трубку.

Петричко тоже положил трубку. Прошло несколько томительных минут.

— Наши делегаты переборщили и, бьюсь об заклад, сломают себе на этом шею, — сказал он и, покачав головой, снова замолчал.

— Интересно, кто заварил всю эту кашу? Распустить кооператив! И отправляются к нашему президенту. Им надо такого жару задать, чтобы они разом очухались.

— Похоже, они давно собирались и хорошо подготовились — сказал Демко. — Вчера после обеда один за другим исчезли из деревни, а вечером уехали из Горовцов. Никто ничего не знал, даже Плавчан. Утром он прибежал, перепуганный, запыхавшийся.

— Еще бы, — прервал его Петричко, — ему есть чего пугаться.

— Что ж мы теперь будем делать? — спросил Иван. — Все это довольно неприятно, хотя, видимо, случай в Стакчине кое-кого образумил. Скот, который крестьяне самовольно разобрали, сотрудники КНБ привели обратно. Но на этом дело может не кончиться. А затея с делегацией еще вызовет у них бо́льший аппетит.

Демко, который все время сидел, уставившись в одну точку, вдруг медленно произнес:

— Коров нам надо оставить на пастбище — пусть стадо там и ночует. Пока скот весь вместе, кооператив существует.

— Что ж, дело стоящее, — сказал Иван. — Это мы можем организовать. Конечно, сохранить стадо очень важно.

2

На небе в тот день не было ни единого облачка, солнце палило вовсю, и стадо само спешило к колодцу. Павел выливал воду из бадьи в рассохшийся желоб. Вода просачивалась на землю, и коровы пили прямо из лужи. За три дня вокруг колодца образовалось целое болото и налетели тучи слепней.

Павел намочил в бадье рубаху, натянул ее на себя через голову и с удовольствием ощутил на теле влажную прохладу.

Пастбище, где скот лениво пощипывал низкую, высохшую на солнце траву, раскинулось на волнистой равнине. Через все пастбище, как брошенная на землю растрепанная веревка, петляла изборожденная колесами белесая дорога.

В нескольких десятках метров от колодца стояла покосившаяся хибарка и за ней загон с навесом. Навес порядком подгнил, с обломанных досок клочьями свисала почерневшая солома. Утром и вечером сюда приходили женщины — старые члены кооператива — доить коров; утром после дойки подъезжал к самому навесу грузовик молочного завода. Иван договорился, чтобы машина, направляясь из Каменной Порубы в Жабяны, останавливалась тут. Было сухо, и грузовик, проезжая по дороге через пастбище, поднимал клубы пыли. В течение целого дня на пастбище никто не появлялся. Только из деревни, когда разнеслась весть, что коровы не вернутся в хлева, то и дело кто-нибудь приходил узнать, что случилось со скотом. На тропинках, протоптанных в траве, из-за кустов появлялись вдруг фигуры и молча наблюдали за стадом. Павлу казалось, что хоть они с Демко и стерегут скот, но и за ними постоянно следят, опасаясь, не приключилось бы чего с коровами. Так как ничего особенного не происходило, наведываться из деревни стали реже.

Все еще ощущая приятную прохладу мокрой рубашки, Павел оглянулся и увидел шагающего через пастбище цыгана Иожко. Цыган объявился тут в первый раз вчера вечером — его приманил огонек костра, у которого сидели Павел с Демко. Теперь Иожко вынырнул из зарослей шиповника, неся что-то в узле.

— Что там у тебя? — спросил Павел, когда Иожко подошел к ним.

— Кукурузные початки, — ответил цыган, улыбаясь. — Знаешь, какие они вкусные, если их испечь?..

— Покажи, — сказал Павел.

Молодые кукурузные початки в желто-зеленой рубашке из листьев были мягкими и сочными: на концах их выбивались густые кисточки из нежных, бледных волосков.

— Так это ты у нас кукурузу таскаешь? — спросил Павел.

— Я же о вас заботился, — ответил Иожко.

— Знаю, знаю, — весело сказал Павел. Ему хотелось подшутить над цыганом, но вдруг, что-то вспомнив, он спросил уже без улыбки: — А как с картошкой? Она растет тут поблизости? Похоже, что за нижним колодцем или у скрещения дорог сажали жабянцы?

Иожко сперва смутил вопрос Павла; вообще с деревенскими Иожко всегда был начеку. Он искоса недоверчиво поглядел на Павла и вдруг сообразил, что сейчас та самая исключительная ситуация, когда можно говорить правду.

— Да ты что! Ближайшее картофельное поле — за Дубиной, потом идет овес и опять картошка. Там Ковач из Жабян посадил ее на целую неделю раньше.

— В самом деле?! — удивился Павел. — А из тебя, Иожко, определенно вышел бы отличный председатель кооператива. Бьюсь об заклад, что Иван наш таких сведений не имеет.

Цыган с явным удовольствием выслушал похвалу и, прищурив глаза, в которых вдруг блеснула усмешка, заявил:

— Если понадобится, мы можем вам кое в чем помочь. Могли бы посторожить вашу кукурузу.

Павел внимательно посмотрел в лицо Иожке, но оно было сама простота и невинность.

— От кого же ты хочешь ее охранять?

— Да хотя бы от Эмиля Матуха. Вот ехал он недавно на телеге из Жабян и нарезал себе вашей кукурузы, а сказал, что, мол, везет ее от дядюшки. Наверно, хотел запасти себе кормов, прежде чем ехать в Прагу, — глядя в глаза Павлу, говорил Иожко.

— Ты что же, не любишь Эмиля?

— Нет, просто я не хочу, чтобы потом все свалили на нас, — спокойно ответил цыган. — Ты как считаешь, вернется эта делегация? Если бы его там упрятали в каталажку, вреда бы не было. А если бы его переехала машина с мусором, или сошел с рельсов поезд, на котором он едет, или кто-нибудь забыл нож у него между ребер, а потом мертвого зашил бы в брюхо дохлого коня, так тоже беды не было бы.

— Ты столько хорошего пожелал ему… За что ж ты на него так обозлился? — спросил Иван.

— За многое. Когда нас товарищ из района послал забирать у Хабы коров, он со злости наступил сапожищем моей двоюродной сестренке на ногу, да так, что палец ей сломал… Ну, сторожить вам кукурузу?

— Из-за того, что на Эмиля разозлился?

Цыган кивнул и, усмехнувшись, добавил:

— Конечно, в награду мы и для себя малость наломаем.

— Послушай, Иожко, да ты прирожденный дипломат. Предлагаешь делать то, что давно уже и так делаешь, — весело сказал Павел.

— Сигареты у тебя нет? — широко улыбнувшись, спросил Иожко.

Павел достал сигарету, тот закурил, взял свой узел и поплелся под навес.

Держа кнут в руке, Павел поглядывал, что делается на лугу. Демко шел за стадом, набивая на ходу трубку. Что у этого старика на уме? Затащил меня сюда, его ведь была идея, а из самого и слова не выжмешь. Ошалеть тут в поле можно. Спасибо, Иожко забрел.

Куда же мы их теперь погоним, старикан? Может, к Турецкой Могиле? — думал, наблюдая за Демко, Павел.

— Эге-ге! — звучно крикнул он, приставив ко рту ладони, и показал Демко на невысокий холм, поросший кустарником. Там еще оставалось немного сочной травы, и стадо не разбегалось. Демко в знак согласия тоже поднял палку. Они погнали стадо к холму.

Демко — маленький, коренастый, с редкой седоватой бороденкой, в надвинутой на лоб старой шляпе, шагал сзади. Его мучило жаркое солнце. С самого утра оно жгло ему шею и плечи, глаза его слезились, и он то и дело утирал ладонью слезы.

Вокруг простиралась спокойная и знойная тишина пастбища. Но нагретая трава, запах подсыхающего клевера будили в памяти Демко другие образы. Неужели уже минуло пятьдесят лет?

Он лежал тогда в траве, рубашка на локтях и штаны на коленях были у него разодраны, в стороне у кучи камней грелись желто-зеленые ящерицы. Было ему шесть лет, и он уже пас коров. По дороге ехала телега, и кто-то крикнул: «Андрей, отца забодал бык!» Он бросился к телеге. Отца везли к доктору: солома, на которой он лежал, была красной, а лицо желтым, как солома… Такую же кроваво-красную солому он видел потом еще раз. Господи, как же называлась эта деревня? Там после боя подбирали раненых и уносили в амбар. Больше их некуда было класть.

А в Корее вчера прекратили огонь, вдруг почему-то пришло ему в голову.

Это удар для тамошних бандитов. И для наших бандитов в Трнавке — тоже удар под ребро. Войны не будет, и это поможет нам.

Все в мире теперь связано в тугой клубок. Я вот знаю, чего мне хочется. Сплю и вижу: в нашем свинарнике вырастают горы мяса, снятся мне еще и горы картошки, горы отрубей. Чтобы ела их скотинка вдоволь. А пока наши загоны не полны. Эти негодяи в деревне еще много свиней у себя оставили. Но ничего, придет время — и у нас свинки будут так хрюкать, что оглохнуть недолго! От этих поросят я скоро свихнусь. Я уже с ними, стервецами, разговариваю, как с людьми. Ну, что вопишь? — говорю. Что с тобой?

Уж лучше бы мне ходить сейчас за своими поросятами. Я все-таки привык к их вони и хрюканью. Двенадцать свиноматок, один боров и сто тридцать шесть поросят. Это уже не шутка! А говорили тогда, что все, развалился ваш гроб. И теперь головорезы хотят пырнуть нас ножом в спину. Но ничего у них не выйдет, у этих подлюг.

Он уже представлял себе, как наливает в корыто свежую воду, молодая свинка в углу хрюкает, тычется пятачком в перегородку. Ну, что тебе надо? Уже боров понадобился? Ну и ну! Ничего, подождешь. Всему свое время. Еще пару килограммов набери, стервуля. Я тебе жратвы подкину, на… Нет, больше дать не могу. Ну, вот видишь — если бы на свете существовала справедливость, каждый носил бы кусочек жаркого солнышка под рубашкой, чтоб оно его грело. Но этого нет, и нам с Павлом приходится теперь пасти коров, а вместо меня за свинками будут ходить Копчикова с Беткой.

Копчикова — хорошая баба. Накормит, даст вам все, что и я. Копуша, правда. Это есть. Но зато может хоть целую ночь в свинарнике провести, если ты пороситься надумаешь. И в чистоте ты у нее будешь, для такого случая охапку свежей соломы она всегда найдет. Копчикова вам все устроит не хуже меня. Ну вот мы и пришли, сказал он себе. Тут уж я немножко отдохну. Он пристроился в тени кустов и огляделся. Одни коровы пощипывали траву, другие улеглись.

Демко был доволен. Услышав крик вылетевших из-за холма соек, он усмехнулся. Опять кто-то пришел посмотреть, как тут со стадом, подумал он. Надвинул шляпу на лоб, и веки его сомкнулись. Он задремал.

Павел, укрывшийся от солнца в тени кустов на противоположной стороне холма, тоже слышал крик всполошившихся соек. Черт возьми! Кого там снова несет нелегкая? С суковатой палкой в руке он осторожно вошел в заросли боярышника и терна. Сойки здесь взлетали уже чуть ли не из-под самых ног, их крик оглушил его. Он сделал еще несколько шагов и остолбенел. Анна!.. Что ей тут надо?

Вернувшись после военной службы в деревню, он встречал ее довольно часто, но уже не придавал этому особого значения. С того дня, как он встретился с нею на престольном празднике, изменилось многое. Она ушла к другому. Ну и ладно. Черт с ней! Анна поначалу удивилась, узнав, что он вернулся в Трнавку. Может, даже подумала, что ему хочется быть поближе к ней. А может, решила, что он собирается вредить Хабе. Сначала она была даже довольна, что Павел почти не обращает на нее внимания. Позже, когда он равнодушно проходил мимо нее, она делала вид, будто ей это странно. Весной Павел встретил Анну вскоре после того, как чуть не подрался с Дюри на кооперативном дворе. В ее глазах он прочел тогда немой вопрос. А теперь она стояла перед ним в зарослях боярышника посреди пастбища. Одна, в легкой блузке, с косынкой в руке и глядела ему прямо в глаза.

— Что ты тут делаешь? — спросил он охрипшим вдруг голосом. — Пришла посмотреть на ваших коров? Вот они. Все восемь и еще те две, которых вы будто бы отдали своим родителям. Смотри, их никто не съел.

— Перестань, Павел! Они не наши. — Она продолжала в упор глядеть на него.

Тот же чистый лоб, те же губы, те же большие серые глаза. Нет, глаза стали другими. Когда он встретил ее на престольном празднике, он заметил в них испуг, а также преданность, покорность. Это был скорее девичий, чем женский взгляд. Теперь в глазах ее появился другой блеск, они стали глубже, пытливее.

— Ты палку на меня приготовил? — усмехнувшись, спросила Анна. — Брось. Видишь, я пришла к тебе. — Она села на траву под кустом боярышника.

— Не боишься, что тебя здесь увидят? — пробормотал он.

— А чего бояться? Я пришла посмотреть на стадо, как все остальные. Ты, может, тоже сядешь?

Невероятно… Анна пришла к нему! Уж не сон ли это?

— Когда они должны вернуться? — спросил Павел.

— Кто? — не поняла Анна. — А-а! Не знаю. Со мной о таких вещах не говорят… Дюри теперь редко бывает дома. И сейчас его нет. Они с отцом еще утром запрягли лошадей и куда-то уехали. Вернутся только к вечеру.

Уж не хочет ли она сказать: не бойся, мол, нас тут не увидят?

— Куда же это он ездит? Может, завел себе другую? — насмешливо спросил он, садясь рядом с Анной.

— Кто вас, мужиков, знает, — вздохнула Анна. — Теперь вся жизнь кувырком пошла.

Да, кувырком, подумал он. Тут ты права. Ты вот сидишь здесь со мной. Ты сама ко мне в эти кусты пробралась. Да, видно, жизнь и впрямь кувырком пошла…

Он внимательно разглядывал Анну. Еще в тот свой приезд он заметил, что она пополнела в груди и бедрах. Теперь он видел ее совсем близко. И хотя они сидели в тени, солнце жгло, как раскаленная печь.

Это от солнца так жарко? А отчего же еще? — сердито спрашивал он себя. Ведь к ней я уже ничего не чувствую. За год все перегорело, улетучилось. Лучше бы уж Зузка была тут со мной. Когда Павел вспоминал о ней, у него напрягалось все тело. Кипяток, взрывчатка… Иногда ночью, если не приходил сон, она вдруг возникала перед ним, и его сердце так колотилось, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Давно я не сидела так… — сказала Анна тихо. — В последний раз, наверное, тогда… Смотри, как здесь красиво.

Внизу, между ветками, проглядывало ярко освещенное ровное пастбище с редкими островками кустарников. Тишину, прерываемую лишь легким гудением пчел и непрестанным стрекотом кузнечиков и сверчков, время от времени нарушало еще и позвякивание колокольчиков на шеях коров. Благоухали травы, наполняя воздух пряными запахами увядающего тимьяна, ромашки, полыни.

— По вечерам здесь лягушки квакают, закатывают такие концерты — ого-го! Внизу, в болоте, их видимо-невидимо, — сказал Павел невпопад.

Анна разглядывала его. Ее лицо было совсем близко. Потом она опустила глаза, сорвала несколько травинок и зажала их в кулаке.

— Как хорошо! — повторила она еще тише, и в голосе ее прозвучали нотки, поразившие его.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего. Не спрашивай меня ни о чем, Павел, Я хочу насладиться покоем, хоть минуту пожить для себя. Побыть с тобой.

Пальцы Анны, сжимавшие травинки, вдруг разжались, и она потянулась к нему. С закрытыми глазами Анна искала его руку. Ее загрубевшие от работы пальцы осторожно скользнули по ней к ладони Павла, и вдруг она схватила его руку и поднесла к лицу, к губам. Лицо ее пылало.

Это все та же Анна, подумал он в смятении.

Она медленно провела его ладонью по своему лицу и прижала ее к груди. Он почувствовал шелковистую упругость ее кожи, округлость налитой груди и как будто издалека сквозь жаркий туман услышал ее голос:

— Ну, что с тобой? Ведь я пришла к тебе, сама пришла…

Павел обнял ее. Она откинула голову и только теперь широко раскрыла глаза. Он увидел их бездонную сияющую глубину.

И тут Анна обвила руками его шею, притянула его к себе, и ее губы раскрылись в поцелуе. Прикосновение ее крепких грудей, прильнувшего к нему тела, казалось, прорвало в нем невидимую плотину, и Павел утратил способность думать и управлять собой.

Позже, когда одурманивающий жар схлынул, Павел почувствовал во всем теле невероятную усталость. Он лежал на боку, отвернувшись от Анны, и тяжело дышал. Она прижалась к его спине, но ее прикосновение больше не радовало его, даже было неприятным.

— Я все еще люблю тебя, — сказала Анна. — Ведь ты был у меня первым, Павел. Ты даже не представляешь, как часто я о тебе думаю.

Первым… Это слово его задело. Оно напомнило ему о втором — Дюри.

— Послушай, тогда почему же ты…

— Не спрашивай меня ни о чем, — закрыв Павлу рот рукой, сказала Анна и поцеловала его. — Ведь я снова твоя!

Павел горько усмехнулся. Господи, как же это все произошло? Он ведь такое даже и предположить не мог… По правде говоря, он не хотел, чтобы это было… Уже не хотел. А может быть, все-таки хотел?.. Иначе почему же?.. Может быть, ему это было нужно ради удовлетворения оскорбленного самолюбия? Черт возьми, теперь, Дюри, у тебя есть причина для драки, подумал он со злой усмешкой.

— Почему ты молчишь? — спросила Анна и сжала ему руку. — А ты сильный, — прошептала она, жадно прижимаясь к нему.

Павел посмотрел на нее — волосы у нее растрепались, на лбу блестели капельки пота, глаза смеялись. Большие серые глаза… Он молчал.

— Ну, как хочешь, — вздохнув, сказала она. — Пусть хотя бы так…

Анна положила голову ему на руку, и он осторожно провел пальцами по ее лбу и медленно, устало взъерошил ей волосы. Они лежали, вслушиваясь в тишину. От нее звенело в ушах. Вдруг совсем рядом раздались крики соек. Павел приподнялся и сел.

— Лежи! — сказал он и сжал ей плечо.

В глазах Анны мелькнул ужас. Она села и торопливо стала приводить себя в порядок.

Павел поднялся и осторожно пробрался в глубь кустарника. Огляделся по сторонам и увидел девушку, направлявшуюся к шоссе. Когда она вышла на открытую поляну и решительно зашагала по тропинке, которая вела к шоссе, он узнал ее. Это была Илона.

Павел закурил. Анна, скрытая кустами, стояла уже одетая и поправляла волосы. В глазах ее все еще был страх.

— Успокойся, — сказал он. — Это Илона прошла. Она не видела нас.

— Что ей было нужно?

— Скорее всего, хотела сократить путь, — сказал он. — И шла через пастбище в Жабяны.

— Возможно. Там тетя наша живет, но я не знала, что Илона ходит к ней. — Анна явно почувствовала облегчение. — Хорошо, что она нас не видела. Мне и так уже досталось, когда эта дура отколола номер у Хабы.

— Да, вам всем тогда досталось. И ты ее не любишь? Родную сестру?..

— Она чокнутая, — сердито сказала Анна. — Сумасбродка.

Хотя слова Павла покоробили Анну, она старалась подавить в себе раздражение.

— Ну что ж, мне пора, — смеясь, сказала она и стала отряхивать юбку.

— Придется тебе на минутку все-таки задержаться, — заметил Павел с усмешкой.

— Хорошо, на минутку задержусь, — согласилась она и, положив руки ему на плечи, поцеловала его. К ней снова вернулась уверенность.

— Когда мы увидимся? — спросил он.

Анна задумалась.

— Я дам тебе знать. Опять ты взял палку. Положи ее. — Она тихо рассмеялась и еще раз поцеловала Павла.

3

Анна ушла от него часа два назад. Выбравшись из кустов, она направилась к деревне уверенным шагом, как будто возвращалась с прогулки.

Павел закурил и начал вспоминать, как неожиданно появилась она здесь, как села на траву, как легла, как потом сама взяла его руку и он почувствовал под пальцами ее грудь…

А как торопила она высшее мгновение любви, как отдавала ему себя всю без остатка. Это была жадная, голодная женская любовь. Казалось, Анна хотела вознаградить его за все те ночи, когда не принадлежала ему.

Но теперь это было совсем не так, как прежде. Не было ни радости, ни ликования. Он испытывал лишь физическое облегчение. И было удовлетворено самолюбие. Ведь он отнял ее у Дюри! Анна сама пришла к нему среди бела дня. Черт возьми, это что-нибудь да значит!

Надо бы нам еще немного побыть на пастбище, с легкой иронией подумал он. И тут же напустился на себя: нет, не обманывайся, парень, и об Анне лучше не думай. Выкинь ее из головы, образумься… Но он чувствовал, что ему это будет не так просто сделать.

Позже, напоив у колодца стадо, Павел и Демко снова погнали его на пастбище. Вместе с ними пошел и Иожко. Вокруг стада бегали оба пса, которых днем привязывали под навесом. Небо было все еще высоким и чистым, солнце продолжало палить. Павел блуждал взглядом по пастбищу, когда вдруг издалека донесся жалобный, тревожный звук колокола. Он оглянулся на Демко.

— Звонят?! Где же это? — спросил Павел, хотя и сам хорошо знал, что колокол звонил в Трнавке.

Гулкие, порывистые звуки колокола разрывали тишину пастбища. Они спугнули его мысли об Анне.

— Должно быть, пожар, — заметил деловито Иожко.

— Помолчи, — прикрикнул на него Павел.

Звон продолжался недолго.

— Что-то стряслось. Не вернуться ли нам? — спросил Павел.

— Нет, не стоит, — сказал Демко. — Подождем тут.

— Что же будем делать?

— Подождем, — повторил Демко. — Что бы там ни случилось, лучше, если стадо будет здесь.

— А если они прибегут сюда?

— Тогда уж ничего не поделаешь. Но бежать им сюда не меньше часа — столько же, сколько и нашим. А мы пока давай отгоним скот подальше.

— Эгей, Легина! Эгей, Илушко! — позвал Павел собак.

Псы вскочили. Высунув языки и оскалив зубы, кинулись сгонять коров в стадо. Павел и Демко погнали его к Мокршинам и лишь там остановились.

— Как ты думаешь, они не прибегут сюда? — снова спросил Павел. Рядом с Турецкой Могилой он увидел густые заросли, но об Анне уже не вспомнил.

— Я ж тебе сказал, у нас еще есть время, — не сразу ответил Демко, моргая усталыми, слезящимися глазами. — Спешить некуда… Умаялся я нынче… Эх, свет широкий, небо высокое, прилягу я да маленько вздремну.

— Наверняка у нас что-то случилось, — озабоченно произнес Павел.

— Всегда что-нибудь случается. Имей терпение — скоро узнаешь, — буркнул Демко.

Павел с недоумением смотрел на него.

Ну что ты на меня уставился? Думаешь, я спятил? Не понять тебе, почему мы тут торчим. Этого тебе не объяснить, — да ты и не поймешь в свои двадцать два года. За мои пятьдесят восемь лет много в Лаборце воды утекло…

В ушах Демко все еще стоял звон колоколов. А в Трнавке люди, должно быть, сбегались на площадь, кричали, размахивали руками. Такое и прежде бывало. Но что ты об этом знаешь?

Однажды владелец соседнего имения Яноушек запряг в сеялку Михала Подставского, старого Голаса и его сына. Сам погонял их, словно лошадей, и засеял с ними здоровенный кус земли. В тот же вечер на площадь сбежалась добрая половина Трнавки — мужики, бабы, дети. Они кричали под окнами Зитрицкого, чтобы он, староста, отправился к уездному начальнику в Горовцы и потребовал наказать помещика. Спешно собрали сходку, да только Зитрицкому, Хабе и священнику Фидлику не хотелось вмешиваться. И тут пришел его — Демко — час. Он взобрался на стремянку и обратился к односельчанам.

— До чего мы дожили?! — кричал он. — И это происходит на земле, которая по праву принадлежит нам. Мы должны были получить ее после земельной реформы, но буржуазное правительство отняло у нас землю. Мы снова должны все вместе за нее бороться.

— Я бы тоже хотел получить еще землицы! — отозвался первым старый Резеш, отец Михала. — А лучшие участки так и остались у этого бездельника графа и у Зитрицкого. Что же нам делать-то?

Площадь загудела, точно улей; люди говорили о самом насущном и наконец проголосовали за новую земельную реформу, за то, чтобы земля принадлежала тем, кто на ней работает. В делегацию, которую тогда выбрали, чтобы передать районному жалобу на помещика и требование раздела земли, вошел он, Демко, старый Резеш, Гейза Тирпак, Мишлан и отец Штенко, по прозвищу Винодел — он всю жизнь мечтал о собственном винограднике. Да, это было как раз перед выборами, а прошло еще несколько дней, и Демко не вышел на работу в графскую каменоломню, вместо этого много часов подряд крутил он велосипедные педали, развозя листовки, спрятанные под связкой свежескошенной травы. Одних крестьян он знал лично, других разыскивал по адресам, полученным в Горовцах. Жабяны, Чичава, Калужа, Ольшава, Стакчин. Сколько же деревень он объездил тогда!

Уже два дня Демко разъезжал и чуть не падал от усталости. А тут еще ливень. Демко мог вернуться — оставалось заехать только по одному адресу, но он не вернулся. Он повел свой старенький велосипед по жидкой грязи на холм, промок до нитки, нашел наконец нужную халупу в Стакчине и отдал последнюю связку измятых, промокших листовок. На них были изображены три тощих батрака, запряженных в сеялку. Помещик погонял их бичом. «Разделим помещичью землю! Вся деревня будет голосовать за коммунистов!» — призывала листовка.

Незнакомые люди уложили Демко в постель. Чужая женщина сушила его пиджак и брюки у печки, накормила овсяными пирожками со сливовым повидлом. Никогда еще не ел он ничего вкуснее! Он бы съел их раза в два больше, но к сковороде тянулось столько худеньких детских ручонок.

Демко чувствовал себя у этих чужих людей как дома. Казалось, он жил там всегда, всегда спал на той старой скрипучей кровати…

Возвращаясь в Трнавку, он ощущал такую полноту жизни! Казалось, энергия, переполнявшая его, сама двигала педали, и он, радостный, счастливый, отчаянно звонил на всю округу. Динь-динь! Динь-динь!

А когда он вернулся домой и его жена Мария принялась кричать на него, он вспомнил ту чужую женщину, вспомнил, как она развешивала над печкой его мокрую, забрызганную грязью одежду, ее заботливый взгляд.

Подошло время выборов. Сорок шесть процентов голосов дала коммунистам Трнавка! Малая Москва — называли тогда нашу деревню.

Правда, благодаря нажиму из Горовцов старостой остался Зитрицкий. Но Трнавка была нашей крепостью, хотя потом наступили плохие времена и на заборах появились портреты президента «словацкого государства»[11] Тисо. Телеги, украшенные хвоей, отвозили трнавчан в Горовцы. Торжественные мессы, торжественные речи. Гардисты и священники выстроились в ряд перед трибуной, школьники размахивали флажками.

А сколько наших людей после этого отправили в илавский концлагерь? Шестьдесят четыре человека — из Трнавки, Каменца, Калужи, Чичавы, Стакчина. Шестьдесят четыре. А люди нам верили, Павел. Верили в те страшные годы.

Только в сорок третьем, в разгар войны, меня выпустили, и я вернулся домой. В то время уже три парня из Трнавки сложили головы на полях России, куда их послали эти проклятые фашисты. Я сразу же должен был отметиться у старосты.

Зитрицкий заставил меня долго ждать — он осматривал коней, которых купил для армии. Когда же наконец он снизошел до меня, то первым делом сказал: «Тебя только тут не хватало! Будь ты помоложе, отправили б на фронт. Так вот, чтобы поменьше дурил людям голову, будешь пасти коров». Идиот. Для меня лучше этого и быть ничего не могло.

Я шел от Зитрицкого, смотрел на залитую солнцем Трнавку, и все во мне пело. Мне казалось, что я пробудился после долгой зимней спячки и очнулся в самый разгар лета. Но это сладкое чувство было недолгим. Я уже подходил к лавке Лейбы Мендловича. Мендлович сидел на бревнах, опустив голову и уставясь в землю. Когда я подсел к нему, он взглянул на меня и удивленно заморгал.

— Значит, вы все-таки вернулись? — робко усмехнувшись, спросил он и вздохнул. — Ох, чует мое сердце, пан Демко, пришел мой черед…

Только теперь я заметил, как исхудал и как постарел Мендлович. Лицо его покрылось морщинами, щеки запали, борода стала совсем седой. Его глаза, прикрытые тяжелыми, отекшими веками, казалось, вобрали в себя всю скорбь, все горести еврейского народа.

— Никогда я ни во что не вмешивался и со всеми хотел ужиться. И для вас я кое-что делал. Помните? Вы собирали тогда вагон сахара для Испании — я вам дал двадцать килограммов рафинада. Но так, чтобы никто не знал. Может, как раз не надо было скрывать это от людей? Помню, однажды, детьми еще, играли мы на Гедвабной улице в Горовцах. Мальчишки дразнили меня «очкарик». А какой-то господин остановился, положил мне руку на голову и сказал: «Разве это так уж важно, смотрит человек на мир через стекло или без стекла? Главное, что он видит в жизни». Так вот теперь я думаю, что я в жизни видел мало.

Глаза его за стеклами очков начали слезиться, спина еще больше ссутулилась.

— Вам надо уходить, — сказал я ему. — Идите в лес. Там вы будете не один.

В то время в лесу уже скрывались Петричко, Гунар и Бриндзак, а с ними несколько русских партизан.

— Меня поймают, — сказал Мендлович.

Он, видимо, уже покорился своей участи.

— Мне кажется, вокруг меня кто-то все время вертится и глаза у него как у Иожко Сливки — того, что служил в таможенниках. Он вернулся и теперь пошел в гардисты, — зашептал Мендлович и, поднявшись, испуганно огляделся. — Можно налить вам стопочку? Вроде как с приездом?

Вскоре Мендловичей увезли, Иожко Сливка сопровождал его до Горовцов.

Мендлович сидел в повозке с женой и пятью детьми на узлах с барахлом, сгорбленный, поникший, — знал, что их отправят в душегубку. Он ни разу не оглянулся на деревню. Глаза его были устремлены к небесам. Только туда стремилась его душа.

Сливка шагал рядом с телегой. Ты бы видел, Павел, его злобную ухмылку.

Когда Сливка вернулся, он отпер лавку Мендловича, повязал его фартук и встал за прилавок. А в деревне на пожарной каланче вывесили белый флаг в знак того, что деревня «чистая», что в ней нет ни одного еврея. Об этом белом флаге вспомнил и Петричко, когда к нам в прошлом году прибыла «передвижная весна» и все должны были вступить в кооператив — даже те мерзавцы, что были в глинковской партии. Вот для того, чтобы им напомнить об этом, он и велел вывесить у входа в национальный комитет красный флаг. А ты понял, Павел, понял, почему он там висит?

Да, с того дня, когда этот Сливка захватил лавку Мендловича и стал за прилавком в его фартуке, добрая половина Трнавки тащилась за покупками в Жабяны или в Горовцы, тут уж и я постарался. Женщины, которые в церкви рядом со Сливкой преклоняли колена и шептали с ним одну и ту же молитву, посылали своих дочек за сахаром, солью, уксусом в соседние села. Сливка стоял перед лавкой, сложив руки, и грозно смотрел на покрытые платками кошелки и корзины, которые несли мимо него односельчане. Но он верно учуял момент, когда надо было ему смываться из Трнавки. Где-то он теперь?..

Вот какие воспоминания я ношу в себе, дружище. Уже тридцать лет я знаю, чего хочу. Совершенно точно знаю, с такой точностью не идут ни одни часы. Мне всегда было ясно, чего я хочу и что должен делать.

Сразу после войны за нами пошло больше половины Трнавки, и, когда мы делили графскую землю, казалось, и дальше все будет хорошо. Лучшего начала уж вроде и желать нечего. А теперь… Что же случилось, почему? А случилось то, что разверзлась пропасть, дружище. И тебе это хорошо известно.

Пропасть. Но почему она разверзлась? Вот в чем следует разобраться. Дробил я молотком камни, и было неплохо. Дробить камни я привык. И ходить за скотиной тоже. Один все время, но не чувствовал себя одиноким. А вот сегодня среди людей мне быть не хочется. Здесь теперь я чувствую себя одиноким. Видно, изменилось что-то такое, что не должно было меняться. И теперь я словно собственными мыслями ушибленный. Ты думаешь, я спятил? Спрашиваешь, почему я молчу? Да ты бы все равно меня не понял… А в деревне все-таки что-то произошло…

Демко вздрогнул. Шляпа сползла на траву. Он приподнялся и сел.

— А-а, я, кажется, немножко вздремнул, — сказал он и огляделся.

Павел стоял неподалеку и смотрел в сторону Трнавки.

Как его этот звон растревожил, подумал Демко. Рвется он туда, да и что в этом удивительного — в его двадцать два года! Но теперь наше место здесь, дружище!

Демко поднялся.

— Через часок придут женщины доить коров, тогда все и узнаем. И еду принесут, — улыбнулся он Павлу.

Беспокойство, которое вызвал и у Демко колокольный звон, не могло заглушить голод. Сало они с Павлом доели еще утром, а теперь уже был вечер. Дома в чулане висели только два тонких куска сала с твердым, дочерна прокопченным мясом. Демко с удовольствием думал об этом сале — он передавал, чтоб жена послала ему кусок.

Когда Эва вошла во двор Демко, все три женщины, находившиеся там, умолкли. Дочь Демко Бетка — жена Пишты Гунара — стала что-то быстро шептать матери, которая хлопотала у летней кухни. Канадка перебирала ранние груши и складывала их в жестяную банку.

Завтра в Горовцах базарный день, вспомнила Эва. Она заметила, что женщины переглянулись. О чем, интересно, они говорили, когда я вошла? Видно, я помешала. Молчание иногда красноречиво. Эва посмотрела на Демкову. Что она, в своем горшке злобу, что ли, варит? Крышка так и подпрыгивает, пар шипит.

— Андрей просил прислать ему хлеба и сала, — сказала Эва.

— Еще чего! Пусть сам домой явится. — Глаза Демковой метали молнии. — Что мы будем есть, его не беспокоит?! Нам всю жизнь, что ли, давиться его паршивой кооперативной жратвой? Пора ему делом заняться.

Эва не верила своим ушам. К кому ты попала? — подумала она. Уж не ошиблась ли ты домом? И лицо Канадки поразило ее. Желтые оскаленные зубы, враждебные, холодные глаза, злая ухмылка! Демкова вошла в дом и стала подглядывать за Эвой через щелку в двери. Эва повернулась и молча пошла прочь. На площади навстречу ей, вздымая клубы пыли, катила бричка. Щелкая кнутом, на козлах восседал Дюри Хаба. Рядом с ним сидел старый Хаба, а за ними Бошняк, Резеш и Эмиль.

Эва, бледная от волнения, пыталась понять по их лицам, с чем они вернулись. Но лица их она видела как в тумане.

У пожарной каланчи бричка остановилась. Взмыленные лошади трясли головами. Начали сбегаться люди, Бошняк слез с брички и крикнул:

— Все будут расследовать! В приемной пана президента сам его секретарь нам так сказал. Обещал… — Бошняк вдруг запнулся — у него перехватило дыханье.

— Нам сказали, что надо, мол, подождать, — мрачно перебил его Эмиль. И поджал губы.

Лицо у него было каменное. И это ее деверь! Брат Ивана. Эву всегда пугал его суровый голос, его глаза. Он способен на все, даже на убийство, подумала она. У него это написано на лице…

Площадь заполнялась народом, слышались взволнованные голоса. Лица горели от нетерпения. Люди, босые, в грязных, пропотевших рубашках, с мякиной и соломой в волосах, с мотыгами и граблями в руках, бросив работу, прибежали сюда и столпились вокруг брички.

— Вернулись! Все вернулись! Господи! — кричала Штенкова, высоко подняв руки и устремив глаза к небу.

— Уже скоро год, как дожидаемся этого. И все-таки дождались, — сказал Тирпак.

— Господи боже мой, уж не думал ли ты, что достаточно сказать слово — и все они бросятся врассыпную, — насмешливо оборвал его подвыпивший Штенко. — А, да тут и жена председателя, — крикнул он, увидев рядом Эву, и дохнул ей прямо в лицо перегаром.

Эва, с трудом передвигая отяжелевшие вдруг ноги, дошла до угла крайнего двора и остановилась, ухватившись за штакетник.

И в эту минуту из национального комитета спустился по лестнице Петричко и направился к толпе, окружившей Эмиля.

— Матух! — крикнул он, и его сильный голос перекрыл шум.

У Эмиля исказилось лицо. Он сжал губы и повернулся к Петричко спиной.

— Матух!

Но тут на колокольню поднялся Штенко и схватил веревку колокола. Резкий, тревожный звук пронзил Трнавку. Старый Хаба обвел всех хитрым взглядом и посмотрел на Петричко.

К колокольне бросился Бошняк. Еще несколько минут неслись над деревней частые, тревожные удары колокола. Эва кое-как доплелась до дома и стала ждать Ивана.

— Что будет, Иван?! — почти крикнула она, когда он вошел.

— Будем продолжать уборку, — сказал он. — Надо все-таки хоть часть урожая спасти.

Иван ел хлеб, запивал его прямо из горшка кислым молоком. Под окнами фыркали запряженные лошади. Марек играл вожжами. Канадец, опираясь о боковину телеги, свертывал цигарку.

— Ты что, не слышал колокольный звон? Не видел, как все сбежались к бричке? А ты знаешь, чего они ждут?

— Знаю. Они отвозили письмо и теперь вернулись, — сказал спокойно Иван.

— Сколько же еще мы будем так жить? — Эва боялась за него, боялась за детей. Ее жалобный голос вывел Ивана из себя.

— И ты туда же! Я и так ума не приложу, за что хвататься. А теперь ты начни ныть и отравлять мне жизнь… — Он враждебно смотрел на нее.

— Я?! Я тебе отравляю жизнь? — Глаза Эвы наполнились слезами.

Она вдруг вспомнила, как летним вечером впервые прибежала к нему на берег Лаборца. Было еще светло, но бледная луна уже появилась на небе. Мальчишки сачками ловили под корягами рыбу. Эва вдыхала запах поросших травой и осокой берегов реки. Они пробрались через заросли верб и побрели по песчаной отмели.. Он вел ее за руку, в другой руке она несла туфли. Намытый песок мягко оседал под ногами. Они остановились в растерянности — ведь до сих пор они так ни разу и не поцеловались. Долго молча смотрели на следы своих ног на песке… А неделю спустя — это были счастливейшие мгновения — они лежали в высокой траве. Сильный запах дикого хмеля дурманил им голову. Он сказал:

— Ты знаешь, что глаза у тебя медового цвета. Вот я и попался на этот мед.

— Так беги, пока глаза у меня закрыты.

— Не могу. Ты смотришь на меня и сквозь закрытые веки.

Что же стало с нами, Иван? Может, раньше нам было лучше? Я превратила бы поле в сад, откормила бы пару кабанов. Ты по-прежнему ездил бы на велосипеде на работу. А я дожидалась бы тебя с детьми у ручья. Почему в жизни не все так чисто, как вода в ручье? Почему? А тот фильм, — помнишь, Иван? Тот фильм… «Кубанские казаки». Плавчан раздавал бесплатно билеты, а потом нас повезли в Горовцы. В кино перед началом выступил Гойдич. Он был у нас еще человек новый, и мы подивились его полноте. Но никто не насмехался над ним. А этот фильм, Иван… Я очень люблю ходить в кино, жалко, что мне не часто это удается. Но тот фильм… Я увидела в «Кубанских казаках» ту жизнь, о какой ты мечтаешь. И там не было никаких трудностей, никаких жертв и страданий. Все, что мы видели, касалось тебя, меня, Марека, Геленки, которая должна была появиться на свет. Мне чудилось, что я в церкви. Так хорошо мне было. Только я не сжимала молитвенно руки, а спокойно положила их на колени, а рядом чувствовала тепло твоего локтя.

Ты смотрел как зачарованный. С другой стороны возле тебя сидел Резеш. «Все еще нам не веришь?» — спросил его ты. Он растерялся и не сразу сообразил, что сказать. Потом пробормотал: «Да, все это красиво».

Надеюсь, ты уже очнулся, Иван. Там, на площади, — твои «казаки», но ты теперь не в кино…

— Видела я твою Трнавку, — сказала она с горечью, — видела, как они все сбежались к бричке, и слышала этот колокольный звон.

— Замолчи, пожалуйста!

— Боишься снять с глаз шоры.

— Молчи!

— Я понимаю, — сказала она со вздохом. — Но зачем ты так со мной?

— Ничего особенного не произошло. Просто они вернулись.

Иван вскинул голову, но глаза его тревожно бегали по комнате.

— Да, ничего не произошло. Ровно ничего не произошло, — сказала Эва. — Ну хорошо. Будем играть в прятки и дальше.

Иван вышел, хлопнув дверью.

Теперь она была одна, теперь она могла плакать.

Мы не должны обманывать себя, Иван. У нее все еще стояла перед глазами бричка, окруженная односельчанами. В ушах звучал резкий, тревожный звон колокола. Эва вздохнула. Пора на пастбище. Пора доить коров! Геленка, будешь сегодня послушной девочкой?

Эва пошла в чулан, отрезала кусок сала, взяла ломоть хлеба. «Ведь им надо поесть», — прошептала она. Глаза ее все еще были полны слез.

— Значит, будут расследовать. Ну и дела, — задумчиво произнес Демко. — А почему не пришли Иван или Петричко?

— Они ведь свозят урожай, — сказала Эва. — Эти сумасшедшие на поле с утра до ночи.

Павел стоял с Иожко за будкой. Медно-красное солнце все еще заливало своими лучами пастбище.

— Так, значит, они вернулись, — протянул цыган.

На его лице отразилось удивление и досада.

Павел посмотрел на Эву. Она расстелила платок, уложила Геленку и вздохнула.

— Да помолчи хоть минутку! — сердилась она на девочку. — То вертится вьюном, а то все время хнычет. У нее режутся зубки.

Гудакова направилась с ведром к загону, где мычали коровы. Мишланка плескалась у колодца. Только они и пришли доить.

— А где Канадка? — спросил Павел. — Она должна была сегодня прийти.

— Как бы не так! Ты думаешь, сука может отелиться? — крикнула Мишланка, на ее лице выступили красные пятна. — А как она вопила, когда меняли старые кроны на новые, а было их у нее — раз-два и обчелся, У меня до сих пор ее крик в ушах стоит. Так бы и сидела на горовецком базаре, старая квочка, и торговалась бы, продавая с себя последнюю юбку.

— Совсем как в Тополинах! Слушаю такие речи, и мне кажется, что я дома, — заявил, явно потешаясь, Иожко.

— И мне так кажется, когда тебя вижу! — глядя на его руки, засунутые в карманы, кричала Мишланка. — Ступай ополосни бидоны.

Иожко не успел еще и рта открыть, как рядом с ним уже оказались два бидона.

— Ну, пошевеливайся! Беги к колодцу! — сердито покрикивала на него Мишланка. — Ребенок и тот, как посмотрит на тебя, слезами заливается. Проваливай отсюда, чтоб духу твоего тут не было!

— Иду, иду! — буркнул Иожко. — Я без дела не болтаюсь.

— Знаю я, какой ты хороший! — не унималась она. — Ты такой замечательный, что лучше и быть нельзя! Тебя бы только в золотую рамочку вставить. Ты и Канадка — вот уж парочка! Да беги ж ты наконец, поторапливайся…

Иожко послушно взял бидоны.

— Может, нам погнать стадо домой? — спросил у Демко Павел.

— Подождем до завтра, там увидим, — рассудительно сказал Демко, засучивая рукава. Он тоже собирался доить.

Эва с подойником в руке шла мимо, но вдруг остановилась, взглянула на Демко и, достав из кармана юбки сверточек, молча подала ему. Только теперь Демко вспомнил, что жена должна была прислать ему хлеб и сало, и, не глядя, бросил сверток через открытую дверь в хибару.

А тем временем Иожко, громыхая у колодца бидонами, лениво полоскал их. Лишь он один был сегодня совершенно спокоен. Визг и скрежет колодезного журавля, стук ведер, громыхание бидонов, плеск воды и журчание молока, стекающего в подойник, — все это радовало его слух. Не очень мешало ему и хныканье младенца.

— Иду, иду, подожди еще минуточку, — звонко кричала Эва из-под навеса. — Ничего-то другого я Геленке и сказать не успеваю… Иду, иду… подожди — эти слова раньше других она научится понимать. — Эва вздохнула.

Что-то в ее голосе пробудило в Иожке сочувствие. Он остановился, растерянно посмотрел в сторону навеса, потом на ребенка. Подошел к Геленке — она лежала на платке, засунув в рот кулачок, оглянулся и, раздев ее, посадил голенькую на траву. Потом, зачерпнув из бидона пригоршню холодной воды, выплеснул ее на Геленку. Девочка перестала хныкать, Иожко снял с себя рубашку, обтер ею Геленку и снова посадил на платок.

Счастливый, улыбающийся, он направился к хибаре. Хотя дверь была открыта, он через щелку между досками посмотрел голодными глазами на сверток с салом и вернулся к колодцу. Он еще долго топтался возле бидонов, ожидая, когда кончится дойка и женщины уйдут домой.

Пришел Павел, принес бидон с молоком и опустил его в колодец.

— Иожко, разведи костер! — крикнул он цыгану.

— Это он умеет, даже сделает охотно, если на костре будут что-нибудь готовить, — сказала Мишланка. Она подошла следом за Павлом. — Ну и что ты сделал сегодня?

— Я целый день пас скот, целый день гонялся за коровами, — ответил цыган. — А потом ведь я умею еще кое-что, чего ни одна баба не сумеет, — ухмыльнулся он.

— Да уж, на такие дела ты горазд, верю, — согласилась Мишланка.

— Это как раз самые приятные дела на свете, — сказал цыган.

Павел рассмеялся. Весь день он был сам не свой и, лишь когда узнал, что произошло в деревне, немного успокоился. Павел не привык доить, устал и теперь с удовольствием распрямился, потянулся. Он был рад, что уже наступил вечер. Разрезав сало, которое мать прислала ему с Мишланкой, он насадил его вместе с кусочками лука на прутик и стал поджаривать. Глядя на весело потрескивающий огонек, он думал, что вот эта троица вернулась из Праги и хотя ничего страшного не произошло, но будет произведено расследование и, видно, конец не за горами. Значит, ты уже не попадешь в ловушку.

Он вспомнил предостережение матери. Да, ты сыт по горло всем этим, и уже давно пора тебе смотаться отсюда. Но бегство не по тебе. Он понимал, что должен еще помочь, чем сможет. Надо хотя бы урожай собрать. Вот тогда и сматывайся, пожалуйста! Ни одного дня, ни одного часа, после этого тебя здесь никто и ничто не удержит. Ну, а почему все-таки нельзя раньше? И в кого ты такой уродился? В мать или в отца? Ладно. Значит, соберем еще урожай.

Ему так хотелось, чтобы все уже было позади, чтобы поскорее наступила минута, когда он уедет из Трнавки. Выходит, прав был Рыкл, сосед по койке в казарме, когда сказал тебе: «В кооператив вступишь? В ЕСХК? Да ты спятил, Павел! Там тебе никакой сахар жизнь не подсластит». И еще что-то насчет поезда сказал.

Нет, я не крыса. Но все равно, даже если они вернулись и ничего особенного пока не происходит, конца не предотвратить. Пройдет несколько дней…

Мысленно он уже бежал из Трнавки. Представлял себе, чем сможет занять свой досуг, если будет работать там, где рабочий день кончается в два часа: выйдешь за ворота — и ты свободен. Там порядок, есть выходные дни и отпуск, и можно заработать большие деньги. А после работы ходишь чистый, хорошо одетый. И для этого не надо так уж далеко ехать, можно хоть в Горовцы, на химкомбинат.

Летом он после работы купался бы в Лаборце. Как тогда, когда они привезли в Горовцы дрова, он сидел потом по шею в зеленоватой воде, а об его плечи плескались волны. Над гладью реки дул легкий ветерок. Удочки, привязанные к камням, поджидали голодную рыбу, а он ел спелые желтые сливы. Сливы таяли у него во рту, и он думал об Анне.

Фу ты черт, снова Анна!

Рассеченное до кожицы сало шипело от жара, золотилось и раскрывалось хрустящим веером. Хлеб темнел от капающего на него жира. К костру подошел Демко, порылся в кармане, вытащил нож и стал резать свой хлеб.

Удивительно, подумал Павел, сало человеку никогда не надоедает, так же как хлеб. Поджаренная кожица хрустела на зубах, а в желудке стало тепло, и в голове роились сытые и теплые мысли.

Мишланка стояла с Гудачкой у колодца и звала Эву:

— Ну, иди же скорее! Или ты хочешь остаться с мужиками?

— Иду, иду, — ответила Эва. — Геленка, слава богу, уснула, теперь мне легче будет идти.

Эва на минуту остановилась возле Павла. Юбка, блузка, руки — все у нее пахло молоком. Усталым движением она молча повязала косынку. Девочка снова лежала, завернутая в платок. На пастбище опустились сумерки, в кусты бесшумно слетались птицы, только собаки еще громко подавали голос да начали квакать первые лягушки. Сильнее запахло подмаренником и полынью, потянуло болотной сыростью.

Эва опасливо осмотрелась и сказала тихонько Павлу:

— До чего же все переменилось у нас за последний год. Кто же хотел того, что теперь происходит? Завертелось какое-то чертово колесо, оно то поднимет человека, то придавит его.

Павел удивленно смотрел на Эву, на ее губы, вглядывался в ее взволнованные влажные глаза.

— Ну что ты там застряла? — крикнула Мишланка.

— Иду, иду, — ответила Эва и озабоченно взглянула на Демко.

Он сидел на бревне у костра, задумчиво опустив голову, и смотрел на кусок сала, который только что вынул из свертка и держал на ломте хлеба словно на подносе.

Эва отвернулась, вскочила, трава зашуршала под ее босыми ногами.

Демко отложил в сторону сало и хлеб. Что, старик, и сало уже не по вкусу? — удивился Павел. А ведь ты был голоден. Может, ты сыт одним известием, что троица благополучно возвратилась?

4

Утром, после дойки, едва только грузовик, забрав бидоны, скрылся из виду, Демко отправился через пастбище в город. Павел и Иожко снова погнали стадо к Турецкой Могиле.

Чем ближе к шоссе, тем реже была трава, серая от пыли. Белесая земля давно высохла. Трудно было поверить, что здесь когда-то были болота. Со стороны цыганского поселка у Горовцов подымался светлый дым. Над шоссе нависла пелена пыли.

Демко брел по опушке лесочка, который все называли «цыганский родильный дом». Его кусты и овраги, так же как и заросшие вербняком и камышами берега Лаборца, издавна были местом любовных свиданий и прогулок горовчан. В траве виднелся всякий хлам: колесо от детской коляски, бутылка из-под пива, консервные банки.

Неподалеку мирно паслись овцы. Овчарня с прогнившей гонтовой крышей принадлежала, как и все поместье «Варконд», горовецкому кооперативу.

Демко остановился, хотел разглядеть чабана, но ему плохо было видно против солнца. Уж не старый ли это Подставский? Давненько не видел я его. Верно, он. Это же тебя, старина, запряг тогда в сеялку помещик!

Демко подошел поближе к чабану и крикнул:

— Здравствуй, Мишо! Как дела?

Чабан устало повернул голову, лицо у него было грустным.

— Дела как сажа бела. А что, разве где-нибудь по-другому? — спросил он. — Я уже четыре месяца не получаю ни гроша. Принесу иногда домой кусочек сыра — вот и вся получка. Если бы Игнац и Павлина не работали в городе, мы бы и вовсе ноги протянули… А ты куда?

— В Горовцы.

— Так. Ты не знаешь, может, где получше дела идут? — снова спросил он.

На чабане были потертые штаны и замызганная рубаха. В руке он сжимал посох.

— Ну что ж, поплачемся друг другу, авось полегчает. — Демко улыбнулся. — А что ты обо всем этом думаешь? Почему так получается?

— Что я думаю? Эх… — Подставский огляделся.

Овцы, сбившись в кучу вокруг барана, пощипывали рыжую траву и оглашали блеянием утреннюю тишину. Подставский медленно подошел к стаду, приподнял шляпу, отер пот со лба и стал пробираться к барану. Овцы путались у него под ногами, а баран все не давался.

— Ну, погоди у меня! — крикнул чабан, схватил его и поднял на руки.

Баран был большой и сильный, он вырывался и дергался, но чабан упрямо тащил его. Вдруг он бросил барана в гущу овец. Тот свалился на них, и овцы разбежались в разные стороны, подняв темное облако пыли. На миг воцарилась тишина.

— Видишь, Демко. А ведь это только овцы, — сказал Подставский.

Демко глядел на стадо, пока пыль не осела и овцы снова не сгрудились вокруг барана. Потом резко повернулся и, не сказав ни слова, пошел дальше. Добравшись до центра города, он безо всяких затруднений попал в районный комитет к Сойке. Было еще очень рано. Едва только Демко показался в дверях, даже не успел еще поздороваться, как Сойка заговорил с ним сам. Он говорил с набитым ртом — завтракал в своем рабочем кабинете.

— Вчера вечером тут уже был Петричко. Он хотел задержать делегацию, — сказал Сойка. — Вот было бы здорово — сунуть их в каталажку заодно с Зитрицким. Они же одного поля ягода! Им это сошло с рук, а этого достаточно, чтобы подстрекать других.

Демко молчал.

— Петричко рассказал мне и о ваших коровах. Неплохо придумано. Петричко все делает с блеском. Отличный работник, он мог бы руководить не только в Трнавке. И Бриндзак уже говорил об этом. — Сойка проглотил последний кусок и вытер губы. — Только вот зевать вам нельзя было. Прошляпили вы…

Он не спрашивает даже, зачем я пришел, с обидой думал Демко. К кому же тогда обращаться? Человек должен быть убежден, что его действия правильны. А я теперь и не знаю… Какой уж тут блеск. Этих коров мы оставили на пастбище, чтобы они не мозолили глаза, не дразнили людей. Но я хотел бы знать, как же все-таки обстоят дела…

— Что вы собираетесь предпринять? — спросил он.

— Ничего. Ровным счетом ничего, — сказал Сойка. — Теперь мы можем только ждать.

— Чего ждать?

— Чего?! — У Сойки дернулись губы. — Ты читал это? — Он показал на газету. — Товарищ Запотоцкий выступил на строительстве какой-то плотины. Очень любопытная статья. Послушай:

«Товарищи, мы совершенно открыто признаем, что сегодня при строительстве нашего нового, социалистического общества мы вынуждены преодолевать много трудностей и что мы допускаем в ходе этого строительства немало ошибок, за которые нам приходится расплачиваться и которые необходимо исправлять. Но, друзья мои, кто может похвастаться, что никогда в жизни не допускал никаких ошибок? Только тот, кто ничего не делает, кто ни о чем не заботится, кто ни к чему новому не стремится, не допускает ошибок…

Разумеется, основывать сельскохозяйственные кооперативы поспешно, не убедив до конца тех, кого привлекаем в кооператив, в необходимости такого решения, вряд ли целесообразно. А поэтому, товарищи, организация кооперативов в административном, приказном порядке или насильственным путем для нас неприемлема. Такие кооперативы будут влачить жалкое существование. Там люди не станут работать как следует, там им все будет не по душе, и поэтому такие кооперативы для нас бесполезны. Мы должны изучать вопрос о сельскохозяйственных кооперативах — их необходимо укреплять, им надо помогать. А тем, кто думает, что помогут сами себе, убежав из кооперативов, мы можем совершенно откровенно сказать: нет, так вы себе ничем не поможете. Через несколько лет вам придется те кооперативы, из которых вы сейчас, скажем, убежите, организовывать снова. Мы вам препятствовать не станем, но примите к сведению, что сельскохозяйственное производство нам увеличить необходимо».

Сойка молчал и выжидательно смотрел на Демко.

— Допускаем ошибки? — растерянно спросил тот.

— Да, что-то в этом роде, — кивнул Сойка. — Словом, спокойно выходите из кооперативов, мы вам препятствовать не станем. Господи! И как раз теперь, в такой ситуации. От этого и свихнуться недолго! Разве так можно рассуждать? Оставить их вариться в собственном соку, пока они сами не начнут соображать? Нам тут внизу виднее, что это за люди. Я-то их знаю как саботажников. «Мы вам препятствовать не станем…» Так-то.

Когда Сойка читал статью в первый раз, он ругался на чем свет стоит. Да что же это такое? Какие такие ошибки были во время коллективизации? Какое искривление линии? Вот те на! Еще весной Врабела наверху хвалили.

В конце концов, на то и директивы, чтобы их выполнять. Для того я тут и сижу. Должна же быть дисциплина. Иначе как сохранить единство партии? Тогда каждый проходимец мог бы… Но этого же никто не допустит.

Теперь, перечитав статью снова, Сойка вдруг облегченно вздохнул. Ну как же мне сразу в голову не пришло, бурчал он про себя. Да, вот оно, тут все есть! Интересно, заметил ли это Демко. Старый товарищ, давний член партии.

Ошибки, ошибки, думал Демко. Боже мой, что это значит? Сначала он перепугался: молча уставился на газетные листы, лежащие на столе. Но постепенно слова дошли до его сознания. «Ошибки, — прошептал он. — Чему ж тут удивляться? Должны же они быть, раз пропасть разверзлась. Ошибки свои надо осознать. Самое время взяться за ум. Иначе что с нами станется? Что для нас главное? Люди. Каждый человек. А когда люди слабеют, разверзается пропасть. Это как раз у нас и случилось».

Оба молчали.

— Ну как? — уже начав терять терпение, спросил Сойка.

— Но ведь… статья эта означает…

— Что? — рявкнул Сойка.

Он по глазам Демко понял, что тот хочет сказать. Значит, Демко не догадался. Ну и ну! Старый член партии — и не разобрался.

— Но ведь тут все совершенно ясно. — Вне себя от ярости, Сойка хлопнул ладонью по газете: — «Примите к сведению, что сельскохозяйственное производство нам увеличить необходимо». Вот что самое важное! Этому надо все подчинить. А ведь только в кооперативе можно этого добиться. Единоличник и рост производства?! Как бы не так! Ясно, что и в кооперативе все должно быть в порядке. А у нас? — Он вздохнул. — Только за полгода наш район задолжал девятьсот сорок тонн мяса и почти четыре миллиона литров молока. Дружище, кооператив — это тебе не голубятня, согласен?

Сойка так прижал газету к столу, что пальцы побелели.

— При Гойдиче у нас ослабела хватка. А из того набора в кооператив, что задумали Бриндзак с Врабелом, ничего путного не получилось. Он вообще не состоялся. Слишком долго мы собирались. А теперь подымает голову всякий сброд. Подумать только, в Чичаве вчера кооператоры начали молотить, а вечером весь урожай растащили по домам! Некоторые даже попрятали его у единоличников в Жабянах. А как у вас?.. Ведь с теми, кто ездил в Прагу, и с теми, кто их туда послал, можно разговаривать только со всей решительностью. Если действительно болеешь за наше дело… — Гнев заглушал в нем растерянность. — Как раз теперь, когда американцам так всыпали в Корее, люди видят, что мы сильнее! И в такой момент нам отступать?! Нет, дружище, я не теряю надежды, что теперь мы все наладим. Какие могут быть переговоры с бездельниками? Этим я заниматься не стану. Будь они все неладны!

Так вот что тебя задело в статье? — думал Демко. Это для тебя самое важное? Именно теперь? А вот я так не думаю. У тебя одна болтовня, одни громкие слова, а сам ты ни на что не способен. И тут тоже пропасть.

Дверь открылась.

На пороге показался высокий, стройный парень в синей рубахе Союза молодежи. В руках у него были защитные очки мотоциклиста и сумка.

— Эвжен, выйди на минутку! — сказал он.

— Что случилось? — спросил Сойка, но тут же поднялся и вышел.

Демко остался один. Он сидел на стуле у окна и смотрел вниз, на соседний двор, на низенькие домики, прижавшиеся друг к другу. На крыльце одного из них сидела женщина. Лучи солнца падали ей на плечи и колени, в руках она держала миску с огурцами. Из другого домика вышел со скрипкой под мышкой цыган в черном костюме и белой рубашке с галстуком бабочкой. Он наклонился и что-то шепнул женщине, та громко и беззаботно засмеялась. Другая женщина стояла в нижней юбке у корыта и стирала белье.

На ступенях у входа в районный комитет несколько человек окружили вахтера, что-то кричали, размахивали руками.

Наконец Сойка вернулся. Он был явно растерян, нервно потирал руки.

— Послушай, — сказал Демко, — я хотел бы поговорить с Бриндзаком.

Сойка смерил его взглядом.

— С Бриндзаком? Поздно ты хватился. Его вызвали в область. — Он принялся смахивать со стола крошки, ему не терпелось закончить разговор, сейчас его, видимо, занимали совсем другие заботы. — Да, чтобы не забыть, — спохватился он. — Коров своих на всякий случай держите подальше от деревни.

Демко поднялся.

— Погоним их домой, — сказал он уже в дверях.

Площадь была залита солнцем. По обе стороны теснились ряды лавчонок. Скрипели колеса телег, слышался конский топот. Люди с серьезными и улыбающимися лицами проходили по площади, останавливались. Над площадью стояла горячая пыль и запах конского пота.

На заборе перед облупленной стеной синагоги висела огромная доска с названиями кооперативов, разделенная на квадратики. На ней должно было отмечаться выполнение поставок зерна, мяса, яиц. Но квадратики оставались пустыми.

«За быструю социализацию деревни», — прочитал Демко плакат над доской. Острые, угловатые буквы должны были подгонять время.

Демко зашагал дальше. Переулок справа вел к Лаборцу. Здоровенный небритый цыган точил ножи. Стояли женщины с котомками и корзинами. Лук, немного помидоров, кучка стручковой фасоли и перца, сливы, яблоки. Плетеночки с яйцами, заботливо прикрытые платком. Это был рынок.

Широко распластав крылья, над площадью пролетел аист; его тень, скользнув по головам прохожих, унеслась за шоссе.

— Товарищ Гойдич! — крикнул Демко, увидев бывшего секретаря районного комитета.

Гойдич вздрогнул и остановился. Удивление и недоверие мелькнули в его взгляде. Он даже отступил на шаг, но потом узнал Демко; протянул ему руку.

— Что ты тут делаешь? — Гойдич похлопал Демко по спине так же, как он это делал раньше, — бодро, по-дружески, но в глазах его была растерянность.

— Я от Сойки, — сказал Демко, кивнув головой в сторону здания напротив синагоги.

Гойдич закурил сигарету. Демко показалось, что он похудел, но выглядит здоровее, чем прежде. Демко вдруг стало мучительно неловко.

— Как поживаешь, товарищ Гойдич?

Гойдич улыбнулся и пожал плечами.

— Как тебе там, на стройке?

— Хорошо. Я работы никогда не боялся, и руки у меня крепкие.

Оба помолчали.

Взгляд Демко снова упал на доску с вылинявшим плакатом и пустыми клетками.

— Мне кажется, — сказал он, — что мы соревнуемся в том, на кого больше собак навешают.

В уголках рта Гойдича появились едва заметные горькие складки.

Они шли рядом. Что он на это скажет? Да и захочет ли вообще говорить? — думал Демко.

— Отчаиваться не надо. Все наладится. Увидишь. Снова все будет хорошо. Должно быть хорошо, — сказал Гойдич.

Должно? Да, должно. Но для этого надо что-то делать, размышлял Демко. Он был доволен, что Гойдич сказал именно так, а не иначе. Да, что-то надо сделать, чтобы снова было хорошо. Чтобы нам снова светило солнце.

Он собрался было еще кое о чем спросить Гойдича, как вдруг прямо перед его глазами мелькнула голова с прилизанными рыжими волосами.

Уверенным, молодецким шагом площадь пересек Кучеравец. Он помахал рукой Сойке.

— Пошли выпьем, Эвжен.

Резкий голос Кучеравца привлек к себе внимание тех, кто с кружками в руках подпирал стену пивной.

Увидев Гойдича с Демко, изумленный Сойка долго смотрел на них, потом, вдруг словно поняв что-то, кивнул Кучеравцу, и они оба исчезли.

Гойдич остановился.

— Многие перестали со мной здороваться… — сказал он и осекся, как будто у него вырвались слова, которые ему не хотелось произносить и он их охотно бы взял обратно. — Не обижайся, мне пора идти. У меня сегодня выходной, надо кое-что сделать.

У Демко к горлу подступил ком. Не здороваются? Черт знает что! Гойдич — честный коммунист. Почему же так получается? Почему у нас все время возникают на пути преграды? Почему мы постоянно сами спутываем себе ноги, когда перед нами такой трудный путь да еще надо справляться с теми гадами, которые нас, бедняков, всегда душили? Гойдич и Сойка… это же хлеб и камень…

Но почему все-таки Кучеравец не позвал Гойдича выпить и вообще не поздоровался с ним? Да потому, что Гойдич и не пошел бы. Конечно, не пошел. А Сойка идет. У него все разговорчики, все водолейство, продолжал размышлять Демко. Таких у нас в партии раньше никогда не было.

В эту минуту один из тех, кто пил у забегаловки жидкое пиво, крикнул:

— Эй, вы, поосторожнее!

Демко заметил, что паренек, который стоял рядом с ним, перестал жевать колбасу и вытер губы. Неподалеку рабочие сгружали с телеги доски и укладывали их в штабеля.

— Поосторожнее?! Из-за него, что ли? — спросил паренек, показывая на Гойдича.

— Да нет! Этот теперь такой же, как мы. В точности! — сказал мужчина, стоявший возле телеги. — У него теперь тоже задница голая, как и у нас, работает землекопом. Пошли выпьем с нами, Гойдич!

Стало тихо. Даже доски больше не грохотали. Только лошади мирно жевали сено, слегка позвякивая удилами.

— Пива! Давай выпьем с нами пива! Не хочешь?! — обиженно крикнул кто-то.

Демко оглянулся, чувствуя, как по спине у него пробегает дрожь, как багровеет лицо.

Он протянул было руку, чтобы сжать локоть Гойдича, но рядом с ним никого уже не было.

IX. КОГДА НАСТУПИЛ РЕШАЮЩИЙ МОМЕНТ

1

Павел с Канадцем вышли их хлева. На разогретом жарким солнцем дворе стояла телега, с которой только что сгрузили снопы ржи. Повсюду валялась солома, колоски, высыпавшиеся из них перезрелые зерна. В эти знойные послеобеденные часы Трнавку охватила мертвая тишина. С того дня, как вернулась делегация, никто из новых членов кооператива не появлялся в поле.

У Павла пощипывало в глазах от пота, покалывали остья, набившиеся в волосы и за шиворот.

— Прочти еще раз, — сказал Канадец и, вынув из кармана размноженную на ротаторе измятую влажную листовку, протянул ее Павлу.

Павел знал текст почти наизусть, но перед его глазами стояла только последняя фраза: «Мы вам препятствовать не станем». Эта фраза была набрана прописными буквами и завершалась несколькими восклицательными знаками: «МЫ ВАМ ПРЕПЯТСТВОВАТЬ НЕ СТАНЕМ!!!»

Он читал всю речь полностью в братиславской «Правде», там речь не заканчивалась этой фразой, было продолжение, но в листовке оно отсутствовало. Листовка была адресована «Всем крестьянам», и вместо подписи на ней стояло: «Речь президента Антонина Запотоцкого в Кличаве 2 августа 1953 г.».

Сегодня утром листовки обнаружили в каждом доме Трнавки. Они были расклеены на всех заборах, на стволах орехов посреди площади. Мать принесла одну из них еще на рассвете, когда растапливала печку, и швырнула отцу в постель. Тот скомкал листовку и выбросил. Мать подняла, аккуратно разгладила ее и снова положила на стол, когда он сел завтракать.

— Не нравится мне это, — сказал Канадец.

— Почему? — вяло спросил Павел. — Тут ведь нет ничего такого, о чем бы не говорилось у нас постоянно.

Он тоже не знал, что и думать. Так же как и Петричко, и Иван, как все в Трнавке. Содержание листовки его удивило. Читая ее, он ощутил неприятный холодок на спине.

— Это им будет на руку! — сказал Канадец. — Но я не вижу тут ни капли здравого смысла. А листовка часом не фальшивка?

— Нет, все было напечатано в «Правде».

— Значит, какая-то странная тактика, которую придумали наверху, и от нее нам не поздоровится. Да пошли они знаешь куда?! — сказал он презрительно. — С самого начала следовало ожидать, что у нас исхитрятся все испоганить.

— И что же ты собираешься делать? — спросил Павел.

— Что угодно, только не поднимать руки вверх.

Павел, разморенный усталостью и жарой, задумчиво глядел вдаль. Ему было лень даже пошевельнуть языком.

— Ладно. Давай запрягать, — сказал он после минутного молчания. Губы его искривила усмешка. — А что, твоя не придет?

— Мальчишка у нас заболел, — сказал Канадец, настороженно взглянув на Павла.

— А если бы он не заболел? Если бы не лежал в постели?

— Пошел ты куда подальше, — разозлился Канадец и сплюнул.

Иван, весь взмокший от пота, вышел со двора Зитрицкого и побрел по пыльной, прокаленной солнцем площади, а мужики и бабы молча наблюдали за ним. Стоя на крылечках, они провожали его взглядом.

По другую сторону ручья бежал Иожко. Он жестикулировал, пытался что-то объяснить Ивану, но тот не понимал его.

Чего они хотят от меня? — думал он. Тишина вызывала у Ивана беспокойство. Его не покидало чувство, что в деревне следят за каждым его шагом и он не может никуда укрыться. А теперь во все глаза смотрели за ним не только деревенские, а еще и эти несчастные портреты. Первым вывесил в окне портрет президента Бошняк. Теперь они висели повсюду. Ивану казалось, что и Запотоцкий тоже не спускает с него глаз.

Около дровяного сарая, возвышавшегося над низким забором, стоял Войник — ровесник Ивана — и прибивал к дощатой стене портрет президента. Фотография была вырезана из старой, измятой газеты.

— Ферко? И ты тоже? — сказал Иван. — Что это тебе взбрело в голову?

— Что тут особенного, если я хочу повесить портрет президента? — спросил Войник. — У тебя дома разве нет его?

— Но ты его вывесил только сейчас, а это кое-что означает. Ну и чего ты этим достигнешь? Ведь ты же член партии, — со вздохом сказал Иван.

— Я люблю и уважаю нашего президента. А ты разве нет?

Иван повернулся и побрел дальше.

У пожарного сарая стояло несколько женщин, громче всех говорила Зузка Тирпакова. Иван всмотрелся в их лица. Ждут меня, понял он. Определенно ждут меня. Он направился к ним, но почувствовал, что походка его вдруг стала какой-то скованной.

— Вот он! — крикнула Зузка.

— Уж не на работу ли вы собрались, бабоньки? — неловко попробовал он пошутить. — Половина нашего зерна уже отправилась в тартарары. Но это же не значит, что надо бросить на поле другую половину урожая. Никому от этого проку не будет.

Мы могли бы договориться, мысленно убеждал он себя. Я же их давно знаю. В эту страдную пору обычно даже на сон времени не хватало. Мы могли бы договориться и спасти то, что еще можно спасти.

— И мы так думаем, что оставлять зерно гнить на корню — не дело. Вот и ждем тебя, — сказала Зузка.

— Я вижу.

Иван бросил огрызок груши и вытер о штаны пальцы.

Зузка насмешливо, с вызовом глядела ему в лицо. Олеярова подошла к нему и, схватив его за плечи, крикнула:

— Читай! Тут все написано! Пан президент разрешает нам вести хозяйство, как мы хотим, а вы нам мешаете.

Ах вот оно что! Значит, вернуть ваш скот — и каждый снова на свое поле. И все будет по-старому. Иван с горечью вспомнил, как в прошлом году, когда уводили в кооперативный хлев коров, он был уверен, что победа близка и что всем теперь в деревне жить станет лучше. Но за этот год выяснилось, что людей не так-то просто переделать.

— Что же ты молчишь! — накинулась на него Зузка. — Ведь о тебе речь идет. Или двинуть тебе, чтоб язык развязался?!

Иван вдруг увидел Пишту Гунара, который стоял неподалеку, прислонившись к стволу ореха, рядом с ним — Эмиль. В прищуренных глазах Эмиля блеснула насмешка. В ту же минуту Иван услышал какой-то шум за своей спиной и оглянулся. От забора и калиток бежали люди. Возле ручья появился старый Хаба.

— Сволочи! — завизжала Штенкова. — Уморили нашу корову! Кто нам даст другую?!

— А мы-то тут при чем? — Иван снова огляделся вокруг. — Послушайте, надо убрать урожай, пока не полегли хлеба. Соберем урожай, а потом договоримся.

Наверное, все еще можно исправить, думал он. Уберем урожай, а там пусть себе уходят, кто хочет. Если мы допустили какую-то ошибку, ее надо исправить. Может, и в самом деле разумнее всего сделать то, что говорит Запотоцкий. Эта статья… У него просто не укладывалось, в голове, как такое могло появиться в газете. Если обо всех этих изменениях предварительно не поставили в известность. Никто к ним не приехал из района, их не вызывали в Горовцы. Разве так можно? Да еще в самый разгар жатвы.

— Сперва надо убрать урожай, — повторил Иван, — тогда уж проведем собрание и договоримся.

— Да ты что тут агитируешь?! — набросилась на него Зузка. — Хватит нам ваших собраний! Они вам нужны, только чтобы мы на них голосовали за собственные похороны!

— Вот мы и проводим сейчас собрание, — крикнул Гунар.

— Нет, — стоял на своем Иван. — Уберем урожай, тогда и договоримся. Иначе кулаки при разделе урожая облапошат вас как миленьких. У них ведь и лошади, и телеги.

— Бог свидетель, бо́льших пиявок, чем вы, я не видела! — кричала Штенкова. — Господи, они ведь только сосали, а вы сразу все жилы перегрызаете.

— Я же сказал вам, что мы все решим по-хорошему. Но сначала уберем урожай…

— У вас для этого было достаточно времени. — Бошняк заговорил тихо, но с угрозой в голосе. — Вы что-то слишком долго с нами договариваетесь.

И тут вперед вышел Хаба, красный и надутый, как индюк. Все перед ним расступились. Он впился в Ивана маленькими глазками.

— Так ты думаешь, что без вас мы не сумеем навести порядок в Трнавке? Об этом можешь не беспокоиться. Мы теперь сами позаботимся о порядке. А ваш грабительский порядок разнесем в щепки.

Штенкова и Олеярова размахивали кулаками и выкрикивали какие-то угрозы, но он не понимал ни слова, стоял как оглушенный, с него ручьями лил пот.

— Нет, вы слышали, что он сказал? — визжала, перекрывая все голоса, Зузка. — Он думает выйти сухим из воды. Как бы не так!

Ее глаза горели. Она подскочила к Ивану и, размахнувшись, ударила его по лицу. Он поднял было руку, но сдержался.

И тут он увидел Эмиля.

Эмиль, подвернув штаны, босой, шел прямо на него, о вилами наперевес. Иван понял, что еще минута — и Эмиль проткнет его вилами. Он уже видел блеск их зубьев…

Отскочив в сторону, Иван уперся в стену сарая. Весь сжавшись, он с силой оттолкнулся от нее, перепрыгнул через ручей и пустился бежать. Рукоятка вил ударила его в плечо.

— Коро-о-о-овы! — завопил кто-то визгливо. — В хле-е-е-в!

Выводя из хлева лошадей, Павел услышал крик, доносившийся с площади. Шум все приближался. Потом на дороге показалось облако пыли. Сухая глина приглушала топот бегущих ног, доносились резкие и хриплые голоса:

— Гнать их взашей! Вон из деревни!

— Скоро они все окочурятся! А пока дава-ай в хлев.

Павел оцепенел, сжимая в руках поводья. Он продолжал так стоять и тогда, когда толпа ворвалась во двор. Впереди всех бежали Зузка и Пишта Гунар, за ними Штенко.

— Запирай хлев! — схватив вилы, крикнул Павлу Канадец.

Павел всей тяжестью тела налег на ворота.

Черт возьми, да поднажми же, говорил он себе. Он напрягся, нажал изо всех сил на тяжелые дубовые ворота и соединил их створки.

Краем глаза Павел видел Канадца, стоявшего, широко расставив ноги, между телегой и воротами хлева: он преграждал дорогу к хлеву, Павел слышал хриплый крик Канадца:

— Стой!!

— Да не бойся, ударь! — кричала Зузка Пиште. — Двинь этому безбожнику!

Пишта Гунар ринулся было вперед, но заколебался, увидев нацеленные на него вилы и грозное лицо готового на все Канадца.

Наконец тяжелый засов поддался усилиям Павла, и он услышал стук железа о камень. Павел вскочил, схватил грабли и рукояткой огрел по спине коня, который стоял ближе к нему. Конь взвился на дыбы. Другой конь испуганно ударил копытом о колеса телеги, рванулся, и оба они, громко заржав, кинулись вперед. Пишта отлетел в сторону и растянулся в пыли. Толпа с ревом расступилась. И вдруг стало тихо. Только лошади бешено скакали по широкой дороге, которую они проложили себе среди нападающих, волоча за собой вожжи.

— Здорово сработано! — крикнул Канадец.

Втянув голову в плечи, он бросился в хлев. Следом за ним вбежал Павел.

— Полюбуйся на них! — сказал Канадец, когда Павел запер изнутри на задвижку дверь.

— Ворота долго не выдержат.

— И ты возьми вилы, — предложил Канадец. — И первому, кто ворвется, проткнем брюхо. Целься прямо в брюхо.

Коровы испуганно мычали, дергали головами, топтались на месте, гремя цепями. Ворота дрожали и скрипели под натиском толпы. Сперва Павлу казалось, что он слышит стук кулаков, но потом ворота загрохотали от ударов камней. Проникавшие через щели полоски солнечного света то удлинялись, то укорачивались — казалось, в ворота втыкали острые белые клинья, которые пронизывали полумрак хлева. В полосах света в какой-то дикой пляске кружилась пыль.

— Мы ничего не сможем сделать, — сказал Павел.

Канадец удивленно поднял на него глаза.

— Да, черт возьми, мы тут совершенно бессильны, — повторил Павел.

Раздался треск и сильный грохот. Канадец вытянул голову.

— Они бьют в ворота телегой! Ну и дела! Уже совершенно расшатали их.

Снаружи оттаскивали телегу, чтобы снова ударить ею по воротам.

Серебряный клин придвинулся совсем близко к ним и плясал у их ног на полу. Павел слышал, как бешено колотится его сердце. Под самым потолком он увидел крохотное оконце.

— Давай, живо! — шепнул он Канадцу, разбежался и ухватился за перегородку стойла.

Канадец не двигался с места.

— Скорей! — крикнул Павел. — Да беги же, черт возьми! Через минуту будет поздно.

Граблями он выбил стекло. Наконец и Канадец последовал за ним, все еще не выпуская из рук вилы.

Павел пролез в окошечко, соскочил вниз и бросился было бежать. Но, оглянувшись, увидел, что Канадец никак не может протиснуться в узкое окошко; он вернулся, схватил его за руки и с трудом стащил вниз.

— Ну и отъел ты себе задницу. — Павла душил нервный смех. — А где твои вилы?

— Тьфу ты черт! Там остались. Они мешали мне, когда лез через это проклятое окошко. — Канадец плюнул с досады.

— Надо было сперва их бросить. А теперь давай-ка поскорее отсюда! Ну, пошевеливайся!

Они бежали через заросли крапивы, продирались через кусты шиповника и сирени. За их спиной снова раздался страшный удар и вслед за ним треск дерева и грохот падающих ворот. Канадец оглянулся.

— Слышишь? — спросил он, задыхаясь.

— Слышу. Не глухой.

Со стороны хлева доносился рев толпы, мычание перепуганного скота.

— Коли в солому! — донесся до них крик Штенко.

— Слышишь? — снова спросил Канадец.

Павел, положив ему на плечо руку, спросил не без ехидства:

— А там тебе быть сейчас не хотелось бы? Может, мы бы им всыпали, а?

— Ну и балда же ты! — сплюнул Канадец. — Может, тебя зло берет, что мы выбрались оттуда?

Павел промолчал, внимательно огляделся по сторонам. Они поползли вдоль длинной изгороди графского сада, потом побежали обратно по направлению к деревне. В конце концов они продрались через кусты и вышли на дорогу, ведущую к национальному комитету.

— Коровы!.. — крикнул Канадец, как только он, пыхтя, поднялся по лестнице в национальный комитет. — Эти сволочи нас там…

Иван приложил к губам палец и жестом пригласил их к столу.

Петричко сидел, прислонившись к стене, и прижимал к уху трубку.

— С кем он говорит? — тихо спросил Канадец.

— С Горовцами, — шепнул Иван, — с районным комитетом партии.

— Так устрой это, пожалуйста, Эвжен, — сказал Петричко в трубку. — А еще для верности дай мне Бриндзака… Что? Нет, я не положу трубку. Хорошо, я подожду.

Павел едва расслышал эти слова — так стучало у него в висках.

2

Чтобы успокоиться, Павел закурил сигарету и вдруг почувствовал, что локоть его стиснули пальцы Ивана.

— Ты видишь их? Посмотри!

Иван осторожно высунулся из окна. Над площадью поднималось облако пыли. Из бывшего графского хлева, из хлевов Хабы и Зитрицкого выбегал скот. Трнавчане словно опьянели — лица у всех горели, голоса звучали грубо и визгливо. Животные, мужчины, женщины, дети метались по площади, во дворах, огороженных заборами.

Олеяр с женой гнали через мостик двух коров. Прямо под окном прошли, ведя скотину, Резеш и Марча. Пишта Гунар шел рядом со своей коровой, подталкивая ее и чуть не приплясывая. Штенко, размахивая увесистой дубиной и злорадно ухмыляясь, поглядел на окна национального комитета.

— Этот сукин сын ведет корову Гудака, — прохрипел за спиной Павла Канадец. — Он забрал ее вместо своей, что сдохла. Это была лучшая из кооперативных дойных коров.

Потом Павел увидел Шугая. Тот стоял под низкими ветвями одного из орехов на берегу ручья, озаренного солнцем, и смотрел в сторону национального комитета, растерянно топчась на месте.

Разве Павел мог представить год назад, что увидит из окна национального комитета такую картину. Вот она, охотничья засада! Он посмотрел на Канадца.

Канадец живет еще вчерашним днем, подумал Павел. Он не может оторваться от прошлого. И остальные тоже. Петричко, отец, Бриндзак. А как Сойка? У него от этих перемен наверняка голова пошла кругом. Эх…

Из хлева Хабы выбежало еще несколько коров, вот они показались из-за чисто побеленного и ярко освещенного солнцем церковного фасада.

— Видишь, откуда выходят коровки? Похоже, идут с обедни. Теперь и нам не мешало бы причаститься. Слушай, Иван. Ты не хочешь исповедаться? — спросил Канадец. — Может, послать за священником?

— В Трнавке теперь Хаба священник, — сказал Иван. — Снова его вынесло на поверхность.

Хаба стоял посредине площади и что-то говорил, размахивая руками. Рядом с ним стояли Бошняк, Микулаш Тирпак и несколько женщин. Возле ворот Эмиля Матуха столпилось с десяток мужиков.

— Дерьмо и всякий мусор всегда выносит на поверхность, — сказал Канадец.

— И кого там только нет, кто только не всплыл вместе с ними, — заметил Павел.

— Вот я и смотрю. А тебе не кажется, что именно этого и следовало ожидать?

— Ничего мне не кажется.

Павел продолжал смотреть в окно.

Хаба вытер вспотевший лоб и решительным шагом направился через площадь к другой группе людей.

— А мне вот кажется, что мы зря бездействуем, — сказал Канадец. — Интересно, для чего у нас существуют органы безопасности? Для чего милиция и армия?

— Наверное, для того, чтобы снести головы тем, кто кричит внизу на площади, — ухмыльнулся Павел.

— Нет, тем, кто их подбил на это, — возразил Канадец. — Когда мы устраивали демонстрации против правительства, жандармы нас разгоняли и сажали. Если бы мы тогда позволили себе то, что они теперь, нас бы давно перестреляли. Не понимаю, трусим мы, что ли? — И, обращаясь к Ивану, спросил: — А это не ловушка? Чтобы они головы повысовывали, а мы по ним стукнули? Такое я бы еще понял.

— Нет, этого не будет, — сказал Иван спокойно. — Такую политику мы проводить не станем.

— Жаль. Это было бы то, что надо, — сказал Канадец. — Всегда они нас травили, как псы зайцев.

Народу тем временем на площади все прибывало. Одни уже отвели коров в хлева и снова вернулись, другие все еще стояли тут вместе со своей скотиной. Дорога к национальному комитету оказалась закупоренной, как горлышко бутылки, и шум все нарастал.

— Господи, помоги нам! — раздался чей-то крик. — У них, похоже, есть оружие, раз они засели там.

На лестнице послышались шаги; из толпы, теснившейся внизу, неслись выкрики:

— Не лезь туда! Подожди! У них оружие!

— Эй, вы, трусы, вылезайте-ка!

— Что происходит? — спросил Петричко, не отходя от телефона.

— Они идут сюда, — сказал Канадец.

— Хорошо бы поджечь эту ихнюю казарму — и дело с концом! — кричал внизу Штенко.

По спине Павла побежали мурашки.

В эту минуту под окном кто-то громко сказал:

— Эй, вы там! Сейчас же объявите о роспуске кооператива. Все равно уже никакого кооператива нет, но все-таки объявите официально.

Это говорил старый Хаба.

— Слышишь? — Иван снова сжал Павлу локоть. — Он требует официального подтверждения, что кооператив приказал долго жить.

— Может, послать Шугая с барабаном, чтобы он оповестил всех об этом? — предложил Канадец. Потом, повернувшись к Петричко и глядя на него в упор, спросил: — Так где же твоя милиция? Куда девался Бриндзак?

Петричко все еще прижимал трубку к уху. Скоро из Горовцов пришлют помощь. Теперь уже выбора нет, думал он. Дырку в кувшине надо заткнуть, иначе вытечет все вино. Бриндзак даст приказ КНБ. Их не должно быть слишком много — хватит четырех-пяти парней. Всего четыре парня — и мы изолируем зачинщиков. Вернем в кооперативное стадо скот и установим порядок. Еще можно все спасти. Скорее бы появились эти четверо парней из КНБ. Трнавка увидит тогда, что мы не одни, что они сражаются не только с нами… Это, конечно, удар для нас, но ведь мы же знали, что путь будет нелегким. Разве в России было мало врагов, мало трудностей? А у нас дорога одна! И хотя все эти события для нас — удар, мы выдюжим. Только бы пришло подкрепление.

А почему бы ему не прийти? Ведь одно из важнейших завоеваний революции в том и состоит, что у нас есть свои вооруженные силы. Они прибудут. Хотя, судя по всему, там, наверху, происходит что-то непонятное. Ну и пусть. Наверху уже бывало всякое… Но Бриндзак не из тех, кто предает.

И Петричко ждал, когда же на площади раздастся шум подъезжающих машин. Он ждал этой минуты, как ждут, когда же наконец взойдет солнце. Они, наверное, уже в пути, говорил он себе.

Ему показалось, что шум толпы внизу становится все сильнее.

— Вылезайте, трусы! Откройте! Откройте и впустите нас! Откройте немедленно и объявите о роспуске кооператива! — раздался из толпы чей-то сильный мужской голос.

Голос был знаком Петричко.

— Кто это так разошелся? — спросил он. — Опять Хаба?

— Бошняк, — сказал Иван.

— А говорит, будто Хаба!

Петричко всматривался в лица окружавших его товарищей. Все надежны, подумал он. Никто бы из них не мог… Он испытующе поглядел на Ивана, потом долго и внимательно на Павла.

Наконец в трубке что-то затрещало.

— Алло-о-о! — закричал Петричко, еще сильнее прижимая трубку к уху и прикрывая другое ухо свободной рукой.

Отозвался женский голос. Павлина, подумал он. И сразу же услышал голос Бриндзака. Но только он собрался задать ему вопрос, как в телефоне что-то треснуло, зашипело, потом стало тихо.

— Алло-о-о-о! Черт возьми, что такое?!

Петричко дул в трубку, словно хотел прочистить ее, но телефон молчал.

— Что случилось? — спросил Иван.

Все с напряжением ждали ответа.

— Перерезали провод.

Они все еще растерянно смотрели друг на друга, когда в окно ударил первый камень. Стекло со звоном разбилось, и еще не отзвучал этот звон, как в окно снова полетели камни.

Петричко вскочил.

— А ну быстрей ко мне! — крикнул он Канадцу, уперся в стенку тяжелого дубового шкафа. — Подвинем его к окну.

Иван и Павел стали помогать ему.

Шкаф было нелегко тащить по неровным доскам пола. Кипы бумаг на нем закачались и посыпались на пол. Его все же пододвинули вплотную к окну. В комнате стало темно. В заднюю стенку шкафа с грохотом ударил камень.

— Вот сволочи! Еще два-три таких камня — и шкаф разлетится в щепки! — бурчал Канадец.

— Поджечь бы их, а потом и остальных выловить, — раздался женский крик.

Павел узнал голос Зузки.

— Что ты думаешь делать? — спросил он Петричко.

— Держаться, пока они не приедут, — ответил Петричко низким, грудным голосом.

— А приедут ли они вообще? — спросил Канадец.

— Посмотрим, — сказал Петричко. — Мы-то пока еще здесь.

— Это я знаю. Но я же слышу, как орут эти паразиты! — прохрипел Канадец.

Рев под окном усилился, камни градом обрушились на окна и двери дома.

Павел поднял палочку от барабана Шугая, которая валялась на полу среди бумаг, осколков стекла и пролитого керосина.

Иван, прильнув к щелке между оконной рамой и стенкой шкафа, пытался разглядеть, что делается на площади.

К ним долетали только приглушенные обрывки фраз. И вдруг шум, доносившийся снаружи, пронзил отчаянный женский вопль. Кто-то взбежал по ступенькам. Потом повис на ручке двери, тяжело навалился на филенку.

— У-би-ли! Имро нашего убили!

Наступила мертвая тишина.

Петричко, Иван и Павел с ужасом глядели на Канадца. Это был голос его жены.

Лицо Канадца стало желтым, как у покойника. Крючковатый нос вдруг словно вытянулся. На впалых, заросших щеках выступили капельки пота. Руки беспомощно повисли. Он хватал ртом воздух. Убили Имро, сына…

Канадец вдруг очнулся. Одним прыжком подскочил к двери, повернул ключ и выбежал. Следом за ним кинулся Павел. Он слышал, как за ними бегут Петричко и Иван.

В глаза Павлу ударило солнце, уши заложило от дикого крика на площади. Разъяренная, ревущая толпа сразу поглотила их.

3

Павел хотел добраться до леса. Он петлял вдоль заборов, миновал сарай Штефанича. Здесь уже было тихо — шум с площади почти не доносился. За садом Гунара шла заросшая кустарником межа кооперативного картофельного поля, а сразу за ним — лесистый холм. Там уже не догонят.

Глаза жгло, Павел чувствовал, что припадает на левую ногу, но боли не ощущал. Удивительно, столько били — и ничего не болит.

Павел бежал задыхаясь, и вдруг сильный удар по темени оглушил его. Павел пошатнулся, но еще успел увидеть лицо Пишты Гунара, нырнувшего в кусты; Павел упал на колени и повалился наземь, ткнулся лицом в пыльную траву.

На него обрушилась неправдоподобная тишина. Он не чувствовал ни боли, ни страха. Он лежал на сухой, пахучей траве, ощущая лишь пустоту. Потом издали до него донеслось странное, непрекращающееся жужжание. Казалось, над его головой пролетает реактивный самолет, Высокий, прерывистый звук пронизал его мозг.

Медленно, напрягая все свои силы, Павел открыл глаза. Ощущение было такое, словно сквозь густой туман постепенно пробивается утренний свет, медленно, очень медленно рассветает; только через несколько минут он увидел во всем его ярком сиянии летний день. Прямо перед глазами среди пыльной зелени вертелась полосато-желтая спинка осы. Оса ползала по упавшей груше, шевеля своим жалом. И Павел понял, что жив.

Солнечные лучи падали на его спину и голову, и Павлу казалось, что они прожигают ему череп. Он прикоснулся ладонью к темени и нащупал липкие, склеившиеся волосы. Рана горела. От боли он зажмурил глаза.

Заварил кашу, так расхлебывай, говорил он себе. Но теперь уже все позади, все кончилось. Тяжелая дубинка у Пишты Гунара. А это в самом деле был он? Тебе не изменяет память? Нет, не изменяет, это был действительно Пишта.

Павел не испытывал страха, не было ему и стыдно оттого, что он тут валяется. Не чувствовал он и горечи, никого не упрекал в том, что не уехал отсюда раньше. Даже нисколько не злился на Пишту Гунара. Ему даже стало легче. Это было что-то вроде искупления и очищения. Конец. Полное освобождение. Вот теперь ты свободен, Павел, осел ты несчастный!

Он снова открыл глаза и приподнялся на локтях, пытаясь превозмочь боль. Павел протер глаза. Из раны текла кровь, все тело покрылось испариной.

Павел смотрел на поле, которое казалось ему бескрайним. Далеко за полем темнел лес. Солнце освещало склоны холмов, от которых веяло покоем и безопасностью. А чуть в стороне Павел увидел изгиб ручья, огород с грядками фасоли, пугало, хлев, замшелую крышу. Они показались ему очень знакомыми, как будто когда-то он был уже тут.

Во дворе торчал колодезный журавль. И Павел подумал, что умрет от жажды, если не выпьет сейчас воды. Он поднялся и побрел, как будто нес на себе тяжелый груз. Во дворе он поскользнулся и, падая, ухватился за каменный раскаленный солнцем край колодца. Но, заглянув внутрь колодца, почувствовал приятную прохладу. Он наклонился, взялся за бадью… и тут увидел ее.

Анна выходила из хлева. Она вела на веревке двух коров Хабы, которых ее отец в суматохе отвел к себе. Она отправилась за ними, как только в деревне немного поутихло, но, когда прибежала к родителям, ни отца, ни матери дома не было. Обмотав веревку вокруг запястья, она другим ее концом подстегивала коров.

Павел наблюдал за нею без волнения, даже с каким-то удивительным ощущением пустоты и легкости. Как будто это был не он, и смотрел он на нее как на незнакомого человека, деловито отмечая ее движения. Казалось, в нем умерли все чувства.

Теперь ей уже не надо прятать этих коров у отца, подумал он. Возможно, ее послал за ними Дюри, теперь им нечего таиться.

Затем он, так же отчужденно и холодно, как бы освободившись от всего личного, осознал, что перед ним та самая Анна, с которой он совсем недавно предавался любви.

Увидев его, Анна застыла, руки ее одеревенели. В глазах — удивление и испуг. Она отступила на шаг, потом еще на шаг, прижалась к стене.

— Это ты? — наконец проговорила она. — Матерь божья, пресвятая дева! Что с тобой? Кто это тебя? — Руки у Анны повисли, но веревку она не выпустила, словно срослась с нею. Павел наклонился и припал к бадье. Он пил шумно, жадно, как будто уже сто лет не видел воды. Потом поднял голову и сказал:

— Полей мне…

Анна стояла, окаменев.

— Ну же, — сказал Павел.

Он уже хотел сам приподнять бадью, когда Анна наконец очнулась. Она выпустила веревку. Их руки встретились.

— Наклонись ниже, — сказала она и выплеснула ему на голову воду.

Боль была такой резкой, будто его хлестнули колючей проволокой. Вода запенилась у него на макушке. Ледяная струя, казалось, проникала через кровавую рану до самого нутра. Павел стиснул зубы, лед превратился в раскаленные угли. Но когда вода потекла под рубашку, дошла до пояса и бедер, ему стало легче.

— Полей еще, — попросил он, не поднимая головы.

— Тебе очень худо? — спросила она глухо. — Почему ты там был с ними? Почему ты вообще с ними?

— К черту, давай воды! — оборвал он ее. — Видишь, мы немножко побаловались.

Она молча взяла бадью и направила тоненькую струйку на голову.

— Вы немного побаловались! — поправился Павел.

Ему уже стало легче. Так почему Анна здесь? Он вспомнил, как в прошлом году отец вел этих коров Хабы от Олеяров в кооперативное стадо и как причитала ее мать там, у мостика. А она сама три дня назад, когда пришла к нему на пастбище, говорила, что коровы эти не ихние.

— Значит, и ты тоже уводишь? — спросил он, вкладывая в эти слова всю иронию, на какую был способен. Но вопрос его прозвучал скорее грустно, голос был усталый и равнодушный.

Она, не понимая, смотрела ему в лицо.

— Я говорю, что и ты уводишь скот, — повторил Павел. Он не пытался ничего объяснять.

— А что с Имро?.. Что вы с ним сделали?

В ее глазах вдруг вспыхнул веселый огонек.

— Ничего не сделали. Вы же иначе оттуда не вылезли бы!

Теперь он понял.

— Что?! — У него перехватило дыхание, — Так, значит…

Она громко захохотала. Смех, казалось, клокотал в ней. Глаза лихорадочно блестели. Павел смотрел на нее и не мог прийти в себя от изумления. Так, значит, Канадка… Значит, это она бросила последний камень, свела-таки с нами счеты. Канадка — хитрая баба, всегда сумеет найти выход из положения. Так это ее он должен благодарить за то, что теперь у него уже все позади…

— Анна…

В эту минуту на дороге раздался топот бегущих ног и крик.

— Держи его! — орал кто-то.

— Я ему покажу кооператив! Тебе еще мало, старый черт? — кричал другой, задыхаясь.

Вдоль забора бежал, наклонив голову, Демко. Павел видел, как двое накинулись на него и повалили на землю. Он видел все это как будто издалека, но очень ясно, отчетливо. Взлохмаченная голова Демко снова показалась над штакетником. Он закрывал руками лицо, а оба преследователя, пригнувшись, прыгали вокруг него. Демко собрался с силами и навалился всей тяжестью тела на одного из них. В нем Павел узнал Штенко.

Павел глядел на эту сцену без всякого волнения, как будто все, что он видел вокруг, происходило на киноэкране.

Он поднял лежавшее на земле полено и направился к забору. Анна не спускала с Павла глаз. В одной руке она держала веревку, а другой судорожно зажимала себе рот, пытаясь унять смех. И вдруг смех оборвался. Анна вытаращила глаза от изумления и ужаса. Она пронзительно завизжала:

— Дюри, берегись!

На нижнем краю площади показался старый Копчик. Рубашка прилипла к телу, брюки были разодраны. Он весь сгорбился и еле передвигал ноги. Колени у него дрожали, в боку кололо. Но он мог теперь хоть перевести дыханье.

Ты удирал от них, словно какой-то паршивый козел, словно несчастный заяц, говорил он себе. И надо же было наткнуться в поле на Олеяра и Эмиля Матуха. Олеяр был с этой своей ведьмой Бернардой. Как только они увидели, что он жнет пшеницу, тут же набросились на него.

Копчику было стыдно — как же это он побежал от них; особенно унизительным казалось ему то, что, петляя между рядов пшеницы, он потерял шляпу.

Копчик окинул взглядом площадь. Черт возьми, что же происходит? Вот проклятье! Он закашлялся. Если ты боишься, старина, тебе лучше податься в лес. Или спрятаться у цыган. Никакой лес не укроет тебя так, как цыгане. Лучше всего податься в Тополины. Петричко во время войны прожил там три недели, а жандармы рыскали по холмам. Каждый день проходили мимо, но так и не нашли. К цыганам! У них надо прятаться, если боишься.

На противоположном конце площади показался Тирпак. Рядом с ним шел Резеш, скручивая цигарку. Копчик заметил, что оба наблюдают за ним.

— Что вы, подлюги, можете мне сделать? — бормотал он.

Он шел им навстречу спокойно, чуть покачиваясь.

— Ну, наработался сегодня? — насмешливо спросил Резеш, остановившись у своего дома. Марча приникла к забору.

— Зайди, махнем по стаканчику. Заходи, пьянчуга, — сказал Тирпак.

Копчика трясло от ярости, он прошел мимо, даже не взглянув на них. Вдруг он услышал чьи-то шаги. Оглянулся. И тут ему плеснули что-то в лицо. На мгновенье он, казалось, потерял зрение, стал задыхаться. Но, пересилив себя, протер рукавом ослепленные глаза, затем губы и увидел Тирпака, державшего в руках ушат, из которого капала навозная жижа. Копчик весь промок. От одежды шла такая сильная вонь, что он едва дышал. Его затошнило.

— Вот тебе! Это все ваше, кооперативное! Пей! — орал Тирпак.

Резеш молча ухмылялся.

Копчик пошел дальше. Он задыхался от вони, глаза слезились, желудок сводило. Он так ослаб, что каждый шаг давался ему с трудом. Держись, хоть минуту еще продержись, — шептал он. Ему казалось, что он упал в выгребную яму и весь, до самого нутра, пропитался чем-то отвратительным и кислым.

Копчик шел медленно, не теряя достоинства, но, добравшись до своего дома, привалился к стволу старой груши за сараем и схватился обеими руками за живот. Его вырвало.

— Ну и мерзавцы, — бормотал он, в бешенстве сбрасывая с себя штаны и рубашку, пропитанные вонючей желтой жидкостью.

4

— Значит, я недаром молилась. Бог справедлив, — сказала Марча.

Разгоряченная, счастливая, она звонко смеялась, кидая в телегу охапки перевясел. Марча даже помолодела от счастья.

А давно ли она говорила: «Они ведь все могут».

Резеш запрягал телегу и слегка похлестывал Дунцу ремнем по коленям, чтобы она чуть отступила к дышлу. Пока кобыла, повернув к нему голову, подавалась назад, он заглянул через оконце в хлев. Разглядеть отсюда ничего нельзя было, но он знал, что там, внутри, лежат на соломе или стоят все его коровы.

Жофка, Контеса, Гизела и Гермина снова вместе с Графиней чавкали у корыта, наполняя хлев живым теплом.

Эй, как вы там? — мысленно спрашивал он, и взгляд его теплел. Вот вы снова дома. Снова вернулись ко мне. Вы здорово отощали, но не беда. Главное, вы снова дома, вы снова мои. Очень вы грязные стали, но и это не страшно. Марча вас вечером хорошенько почистит. Вы уже получили самое лучшее, что я только мог для вас приготовить. Зато утром… Вы только дождитесь утра — чудесное пастбище будет снова вашим, потому что теперь все будет, как прежде. Слава богу, вы все это выдержали. У республики не хватило бы денег заплатить мне за вас.

И, исполненный гордости, Резеш высоко поднял голову.

— Ну и досталось же Копчику, — сказала Марча.

— Ничего! Просто глотнул малость своего же дерьма, — сказал он. — Теперь уж с кооперативом мы покончили.

Марча подошла к нему сзади и обняла его за плечи.

— Мишо, теперь все снова будет, как прежде?

— Да, только мы очень задержались, надо было накостылять им недели на две раньше. Так что давай приниматься за дело! Нечего рассиживаться! — сказал он грубовато и в то же время ласково.

Он еще раз огляделся, заметил дорожку из свежего коровьего навоза, ведущую к хлеву, и, когда лошадь в яблоках, запряженная вместе с Дунцей в телегу, тихо заржала, почувствовал, как в нем снова пробуждается вера в жизнь и желание жить.

Он взял кнут, вскочил на телегу, и они выехали со двора.

Трнавка словно вымерла. Лишь на площади, вобравшей в себя весь зной, в тени орехов отдыхали гуси и в пыли перед воротами Эмиля Матуха топтался кабан. Да слышно было, как кто-то торопливо отбивает косу.

Проезжая мимо школы, Резеш заметил у окна учителя, тот, увидев его, отпрянул в сторону.

Резеш погнал лошадей. До Жебрацкой Грушки было почти три километра. Дунца так и рвалась вперед. За последними крестьянскими дворами все шире открывался простор полей и все выше, много выше, чем обычно, становилось небо, и Резеш подумал: снова начинается жизнь! Начинается все-таки… Сегодня в нем каждая жилка звенела радостью. Он наслаждался этим чувством, потому что со времени поездки в Прагу где-то в глубине души у него таилось беспокойство. Ему не хотелось вспоминать об этой поездке…

Пока поезд шел по родным местам и в вагоне сидели крестьяне из соседних деревень, все было в порядке. Они — делегаты — хоть и волновались, но, находясь в своем окружении, чувствовали себя героями, сильными, отважными. Однако по мере того, как поезд увозил их все дальше на запад, что-то начало меняться от станции к станции. За окном как будто была та же теплая летняя ночь, но в слепящих отблесках пламени коксовых печей и домен открывался другой мир. Михала поразило, что и ночью на заводских дворах не прекращается жизнь. Поток искр в освещенных дворах, на подъездных путях составы с грузами — вагоны и платформы с железными балками и строительным лесом, с углем и машинами, длинный ряд цистерн. А на воротах и фасадах заводских корпусов, на копрах шахт, над крышами цехов, над складскими зданиями сверкали пятиконечные звезды, серп и молот. И люди в их купе сменились. Там, куда они ехали, ничего не знали о бедах Трнавки. Разговоры, которые велись вокруг, касались совсем других тем; Михал в этом металлическом грохоте колес как-то терялся…

Когда же рассвело, он увидел, что и поля тут другие. Кое-где они, правда, тоже заросли сорняком, но зато в других местах были хорошо возделаны, и на них трудились люди. Над молотилками поднималась густая пыль. Вокруг телег и мешков с зерном не прекращалось движение. Он так напряженно всматривался в эту знакомую картину и вслушивался в этот близкий ему ритм труда, что вдруг заерзал у своего окна, будто почувствовав колотье остей за влажным от пота воротником. Ему казалось, что он слышит, как ржут кони… По дороге полз трактор, тащил прицеп с бидонами молока. И снова — товарный состав, подъездные пути, грузовики, набитые какими-то ящиками. И всюду работают люди.

Бошняк, сидевший напротив Михала, тоже приуныл, обмяк. Куда девалась его обычная самоуверенность! Эмиль притворился, что спит, хотя все время притопывал ногами, — они, видно, занемели у него. Им не хотелось ни есть, ни разговаривать. Казалось, они все глубже проникают на чужую территорию и вокруг них все теснее сжимается вражеское кольцо.

Через четырнадцать часов пути они вышли в Праге. Отродясь Резеш не видел такого скопления народа. Толпа поглотила их. Люди непрерывным потоком двигались по улицам, останавливались у витрин магазинов, перебегали через рельсы чуть не перед самым носом дребезжащих трамваев, сновали между проезжающими машинами. Все трое чувствовали себя совершенно потерянными в этом человеческом муравейнике. На большой, просторной площади они остановились возле группы людей, рассматривающих у входа в редакцию газеты фотовитрину, запечатлевшую бои в Корее, а рядом на карикатурах был изображен генерал Макартур с окровавленными руками. Какой-то человек в спецовке, кативший по тротуару огромный рулон газетной бумаги, сказал: «Ну и задали же перцу этим бандитам — будет им наука!» Он произнес это с такой гордостью, словно имел к этому прямое отношение, словно он сам помогал остановить американцев и вынудил их к отступлению.

Михал взглянул на Бошняка и увидел, как тяжело тот дышит, просто задыхается, он даже расстегнул воротник рубахи.

Их все больше охватывало уныние, они все яснее осознавали, как мало они здесь значат. А когда Михал на той же площади увидел конную статую перед зданием с зеленым куполом, им овладела мучительная тоска. У коня были крепкие ноги, ноздри его раздувались, во всем его теле играла буйная сила. Конь напомнил Михалу жеребца Шагью, к которому он водил своих кобыл, и ему захотелось тут же повернуться и уехать обратно в Трнавку.

Все трое почувствовали облегчение, когда в Граде передали свое заявление человеку, который их принимал, и тот сказал им, что жалоба их будет рассмотрена и чтобы они возвращались домой. Передавал жалобу Бошняк — язык у него во рту с трудом ворочался, а когда они завершили свою миссию, снова почувствовали себя потерянными и кем-то преданными среди этой чужой городской жизни. Они не стали задерживаться в Праге и тут же сели в поезд. Михал никак не мог понять: одна страна — и такая разница! Эта разница все время била в глаза, оглушала, угнетала. Только когда они стали приближаться к родным местам и за окном показались пожелтевшие, пустые, заросшие сорняками поля, к ним вернулся боевой дух. Михал понимал, что это дико и бессмысленно — испытывать чувство облегчения оттого, что поля тут пусты и мертвы, ведь за время их отсутствия ничто не изменилось, но он знал: что-то должно произойти. А когда они сели в ожидавшую их бричку Хабы и когда в Трнавке забили в набат и соседи окружили их, облегчение сменилось ликованием. Они вернулись, их жалоба будет рассмотрена. Надо выждать. У Михала снова взыграл боевой дух, их желания скоро осуществятся. Но все же на дне его души шевелился какой-то червь сомнения. Никому, даже Марче, он не признался в этом.

Зато теперь его охватила огромная, буйная радость. Наконец-то все будет снова, как прежде.

— Нно, нно! Пошли, милые, — покрикивал он на лошадей.

Горячий воздух был насыщен запахом зрелых хлебов, ему казалось, что он слышит хруст пересохшей соломы. Сейчас его не беспокоило, что колосья кое-где почернели и поле заросло сорняками.

Семейство Хабы уже было в поле. Резеш весело поздоровался с ними и снова щелкнул кнутом. Он ехал на свое самое дальнее поле, где у дороги торчала одинокая старая груша. С незапамятных времен она служила границей между его полем и полем Зитрицкого. Потом его соседом стал кооператив, и Резеш сам помогал там сеять. Издали он смотрел на серовато-зеленую развесистую крону дикой груши и ощущал на губах вкус ее мелких терпких плодов. Ему был знаком шум ее листьев и мелодия дождя, стучавшего по ее ветвям. Он часто отдыхал в ее тени в полдень с отцом или с Марчей, и они полдничали здесь, пока распряженные лошади жевали овес. С волнением приближался он к старому дереву.

X. ОХ ВЫ БЕЗУМЦЫ!

1

Петричко уже несколько часов дожидался Бриндзака. Когда их выманили из национального комитета, он вдруг очутился во дворе у Плавчана, вскочил на чей-то велосипед, прислоненный к забору, и выехал задворками на узкую тропинку в поле. У него были разбиты губы, он сплевывал кровь, текущую из десен, но ехал быстро. Он спешил обогнуть деревню и попасть на шоссе раньше, чем приедут товарищи из Горовцов, чтобы вместе с ними вернуться в Трнавку.

Петричко уже подъехал к перекрестку, откуда шла дорога на Хабяны, но на ней не было видно ни души. Так он добрался до самых Горовцов. У моста толпились люди. Они оживленно разговаривали, на берегу Лаборца было полно голых ребятишек, которые весело перекликались и брызгались. За автобусом мирно вздымалась пыль. Наконец он поставил велосипед во дворе районного комитета. У входа милиционер проверил его документы, и он вошел. Ни Бриндзака, ни Сойки не было, пришлось ждать.

На улице давно уже стемнело, из помещения во двор падала полоса света. Распухшие губы Петричко одеревенели, в деснах на месте выбитых зубов он чувствовал жжение. Но тяжелее всего ему было от сознания, что время идет, а ничего не предпринимается, и он не знал, что теперь происходит в Трнавке. Революция в опасности. Эта мысль неотвязно преследовала его. Сердце, казалось, сжимает железный обруч. Петричко беспокойно шагал взад и вперед по комнате.

Павлина Подставская сварила ему кофе.

Он сел у окна в углу приемной и стал понемногу отхлебывать из чашки. Но от кофе ему стало еще хуже. Резкая боль в деснах усилилась, и они снова стали кровоточить.

Трезвонили телефоны. У Павлины был длинный список разных поручений, все время кто-то приходил, что-то спрашивал. В Мальчицах, Оборине и Фалькушовцах тоже разбирали обобществленный скот. Значит, и там, значит, и в других местах началось. В один и тот же день. И в Чичаве тоже, снова в Чичаве…

Петричко совсем растерялся. Революция в опасности.

Наконец появился Бриндзак.

Он пришел вместе с Галушкой, одетым в форму поручика КНБ, и с начальником районного отдела милиции Гашпаром.

— Заходи, — сказал Бриндзак, — все нам расскажешь.

Бриндзак выглядел осунувшимся, на нем, как всегда, были широкие вельветовые штаны, клетчатая рубаха и старые пыльные ботинки. Он пристально посмотрел на губы Петричко.

— Возьми машинку, — сказал он Павлине.

Она теперь часто переносила свою пишущую машинку к нему в кабинет. В приемной было очень беспокойно, она то и дело вскакивала, звонили телефоны, а люди, ожидавшие приема, сидели у нее чуть ли не на голове. Уже несколько дней она слышала только злые, хриплые голоса. Бриндзак нервничал. Павлина почти физически ощущала вокруг себя атмосферу неуверенности. Теперь она печатала на машинке то, что Петричко рассказывал о Трнавке, и его рассказ приводил ее в отчаяние. Сколько раз она говорила себе: не твоего ума дело, знай себе стучи на машинке. Но не думать, а только стучать на машинке она не могла.

Павлина ждала, рассматривая рыжее пятно на зеленом сукне стола: это было пятно от пролитого кофе. Тогда, при Гойдиче, она пыталась его оттереть, но только размазала, и образовался еще беловатый круг. Гойдич. Она бы отдала год жизни за то, чтобы теперь тут сидел он. Павлина ни разу не видела его с тех пор, как он ушел, и однажды, расхрабрившись, пошла его навестить. Ей хотелось сделать ему сюрприз и посмотреть на его новую квартиру. Но Гойдича не было дома. Квартира на Гедвабной улице, куда его переселили, оказалась маленькой и сырой каморкой. Павлина с ним так и не увиделась, но из-за этого визита у нее были неприятности. И откуда Бриндзак узнал?

Собственно говоря, это даже нельзя было назвать неприятностями. Он только дал ей понять, что ему известно о ее попытке увидеться с Гойдичем. Презрительно улыбаясь, он пристально смотрел на нее глазами-щелочками. Оставшись одна, Павлина расплакалась. Разве она совершила что-то недозволенное? Разве она не болеет за их дело? Никогда бы она не стала тут работать, если бы не верила в него.

Другие девушки давно гуляют у Лаборца, а она все еще сидит тут. Сколько раз она здесь ночевала, когда ей приходилось стучать допоздна на машинке или дежурить у телефона. Только по воскресеньям она была свободна. По воскресеньям она убирается дома, стирает отцу и братьям — матери у них давно нет.

Павлина встала и зажгла лампу.

Бриндзак на нее никогда не кричал. Только, прищурясь, скажет что-нибудь приглушенным голосом, а у нее деревенеют губы от страха и пересыхает во рту. Она презирала его и боялась. Ей не стало легче, когда она поняла, что такие чувства он вызывает не у нее одной.

Павлина слышала; люди уже шептались о том, что сняли Врабела. Секретаря областного комитета. Так, значит… У нее даже дух захватило, когда она подумала об этом. И снова принялась стучать на машинке, рассеянно слушая Петричко.

— Не-ве-ро-ят-но.

Она подняла голову и поглядела на Бриндзака. Да. Невероятно, мысленно повторила она вслед за ним. Можешь считать, что и ты… Она знала: снятие Врабела ставит под угрозу и положение Бриндзака.

Даже кровь прилила к лицу от этой мысли.

— Не-ве-ро-ят-но.

Бриндзак сидел, позвякивая связкой ключей. Вот тебе на! Они собирались ехать с Сойкой в Трнавку. Вышли, и уже в коридоре он узнал эту новость. Ее привез из области инспектор Кордяк: Врабел снят.

Еще, правда, областной комитет не собирался, но вопрос о его снятии был решен наверху. Центральный Комитет… Так… Сектантские перегибы при коллективизации — искривление политической линии партии. Говорят, прибудет подкрепление для улучшения политической работы в области. Пришлют сюда людей из Братиславы и из Праги? Гм… Перегибы. А теперь кто-то приедет выправлять линию. Ведь это же полный разгром партии. Хотя в области кое-кто, конечно, потирает руки. Как же иначе. Не-ве-ро-ят-но. Совершенно невероятно. Паршивцы, трусы, но я изворачиваться не стану. Так и знайте. Малая Москва, говорите? А Хаба там уже снова на коне. Кто его знает лучше меня? Уж я бы его отполировал до блеска. А вместо этого сижу и жду, пока они нам всыпят.

— А ты что на это скажешь? — повернулся он к Галушке.

— У меня на этот счет свои инструкции, — ответил тот, пожимая плечами, и обратился к Петричко: — Они еще не выкрасили дом священника или церковь в желтый цвет? Теперь кое-где так делают. Это значит: мы подчиняемся Риму, а не вам.

— И это все, что ты можешь сказать? — спросил Бриндзак Галушку. — Мне не до шуток.

— А ты насчет меня не строй планов, — сказал Галушка. — Ничего такого я делать не стану. У меня свои инструкции.

Он говорил осторожно и мягко, но не пытался скрыть самолюбивого удовлетворения оттого, что может возразить Бриндзаку.

Тут дело в принципе. Не буду я посылать своих людей по деревням, чтобы они сторожили, пасли и доили скот, думал он. И не могу я сажать людей под твою диктовку. У меня из-за этого уже были неприятности. Но теперь все позади.

Не-ве-ро-ят-но. Раньше он не позволял себе так со мной разговаривать, подумал Бриндзак. Я этого не потерплю. Пока я здесь, на этом месте, развязывать руки классовому врагу не позволю.

— Мой тебе совет — хорошенько подумай, — сказал он.

— В Трнавке мы, конечно, расследование проведем, — заверил Галушка.

Его душила ярость. Бриндзак давно уже стоял у него поперек горла. Что уставился на меня? Да иди ты к черту со своей вечной подозрительностью! Подожду, пока придут указания сверху, а пока все как следует проверю. Да. Там, у Петричко, можно кое-что предпринять. Нападение на общественников, насильственный угон кооперативного стада, нападение на местные органы государственной власти, повреждение телефонной связи. Да. Там мы сделаем все, что возможно. В Чичаве мы тогда скот сами снова собрали, а к чему это привело? Сегодня в полдень кооператив там распустили. Вся деревня проголосовала за его роспуск. Единогласно. Черт возьми, а что бы ты там предпринял?

Петричко слышал, как рядом с ним Бриндзак покашливал.

— Но одно ты все-таки сделаешь, — сказал Бриндзак.

— Слушаю тебя, — ответил Галушка.

Гашпар, который все это время внимательно наблюдал за обоими, завертел головой.

— Я пошлю сейчас же эти записи в область, чтобы там знали, что тут делается после этого несчастного выступления Запотоцкого. А ты пошлешь своих ребят, — продолжал Бриндзак. — Пусть разъезжают по району, чтобы их всюду видели.

— Хорошо, — сказал Галушка. — Это можно, это мы сделаем.

Он повернулся на каблуках и вышел. Бриндзак и Петричко посмотрели ему вслед. Гашпар молчал. Павлина вспыхнула от волнения.

Петричко уже понял, что скот они не соберут, и на душе у него стало горько. А ты думал, что на твоей улице праздник. Говорил, что старые порядки в Трнавке приказали долго жить. Ты хотел людей вести под уздцы, как доброго коня, который сам боится взойти на холм, хотя за этим холмом лежит зеленый луг и он мог бы на нем порезвиться. Там растет для этого коня самый лучший овес и есть родник с кристально чистой водой. Но конь дрожит, и спина у него взмокла от страха. И не хватает у него разума, чтобы самому пойти туда. И вполне естественно, что нам пришлось огреть его веревкой и тащить под уздцы. Петричко никак не мог понять, почему этот конь вдруг заартачился. Почему, когда оставалось совсем немного до вершины, до того великолепного луга, он испугался и понес? Ох и глупец же ты! Зачем же ты позволил коню сбросить упряжку?

Губы у него распухли и стали твердыми, левая щека отекла.

— Интересно, чего ты добьешься, если парни из КНБ будут только разъезжать, и ничего больше? Разве это поможет делу?

— Я бы все сделал иначе, — сказал Бриндзак. — Я бы вытравил всех саботажников, как крыс, если бы было можно. Но теперь, оказывается, повсюду полно таких гадин. Что и говорить, дело дрянь. Когда вышла эта злосчастная статья, мы изъяли из продажи все газеты. И приняли меры, чтобы их никто не распространял. Врабел…

Бриндзак посмотрел на Петричко. Нет, тот еще ничего не знает, подумал он. Потом, будто вдруг что-то вспомнив, повернулся к Павлине — она стояла, держа бумаги в руке, — и молча протянул ей ключи.

— Выпей малость, — сказал он Петричко. — Да, поймали вас в ловушку.

Петричко посмотрел на Павлину. У нее так дрожали руки, что, наливая вино, она расплескала его.

Он провел рукой по разбитым губам и тихо сказал:

— Теперь мне ясно — скот нам уже не собрать.

2

Мать снова намочила полотенце в ледяной воде и осторожно положила его Павлу на голову. Он лежал на постели одетый, вода стекала с полотенца и расползалась розовыми пятнами по подушке. Рана у него продолжала кровоточить.

— Больно?

— Ужасно жжет. И душно здесь.

В комнате стоял чад. Мать растапливала печку хворостом, руки у нее тряслись, какая-то веточка выпала и медленно тлела на полу.

— Сейчас открою дверь, погоди. — Она рылась у стола в мешочках с травами — искала ромашку.

Запах ромашки смешался с дымом и наполнил всю комнату. Этот запах был ему приятен: от него веяло домашним теплом и покоем и он напоминал ему детство. И все же Павел обрадовался, когда мать открыла дверь. Он глубоко вдохнул свежий воздух и прислушался.

Было тихо.

Все кончено, думал Павел. Он понимал, почему мать закрыла в такую жару дверь. Она не хотела, чтобы их кто-нибудь видел или слышал, не хотела сейчас напоминать деревне об их существовании.

Когда Павел с поленом в руке подошел к забору и Анна закричала, Дюри обернулся, отпустил Демко и ошеломленно уставился на Павла. Лицо у него перекосилось, глаза налились кровью, и он бросился на Павла. Павел едва держался на ногах, но полено в руке сжимал крепко.

Потом на дороге кто-то заорал:

— Стойте! Слышите! Ни с места!

Это был лесник.

— Если кто шевельнется — пристрелю! — сказал он, целясь из дробовика то в Дюри, то в Штенко. Его голос не оставлял никакого сомнения в том, что лесник и впрямь нажмет спуск. — А ну мотай отсюда в разные стороны!

— Убери палец с курка! Ружье-то на взводе, — сказал Штенко.

— А ну проваливайте, а то стрелять буду.

Павел и Дюри переглянулись, но не уходили. Дуло дробовика было по-прежнему нацелено на них. Мимо, как во сне, прошла Анна. Коровы вели ее сами, она только держалась за веревку. Первым двинулся Демко. И тут же присел на бревно у забора, чтобы передохнуть немного. Левый глаз у него заплыл и посинел.

Увидев Анну с коровами, Дюри торжествующе и презрительно посмотрел на Павла, по щекам и лбу которого текла кровь.

— Гони их домой, — крикнул он Анне, — гони туда, где им и положено быть.

Он был уверен — теперь уж не нужно ничего скрывать, все будет опять, как прежде. И тоже ухватился за веревку.

Когда они ушли, Демко поднялся.

— Эх, мне бы воды холодной.

— Выпьешь дома. Пойдем, побудешь у нас, — сказал Павел.

Поддерживая друг друга, они, пошатываясь, пошли по шоссе. Мать, увидев их, выбежала навстречу и втащила обоих в дом.

Только в комнате Павел выпустил из рук полено, которое всю дорогу сжимал в руке, и повалился на кровать. И мать принялась ухаживать за ним.

Павел пролежал, наверное, с полчаса и не заметил, когда пришел отец. Он слышал, как яростно тот ругался. Помывшись и надев чистую одежду, отец вскоре ушел вместе с Демко.

Боль в голове не проходила, но Павел старался превозмочь ее. У него теперь было время обдумать все, что произошло. Отдельные картины так и стояли перед его глазами.

Он снова слышал крик Анны: «Дюри, берегись!» Идиот, а на что, собственно, ты рассчитывал? С минуту она колебалась, в глазах ее мелькнуло сочувствие. Может быть, даже что-то большее, чем сочувствие. Может быть. Но потом, ощутив в руке веревку, на которой вела коров, Анна снова стала Хабовой. Ох и глупец же ты!

Анна сама пришла к нему на пастбище. Ей недоставало чего-то, вот она и пришла. Дурак, и ты чуть не поверил ей. Проклятая, гнусная жизнь. Неужели я так никогда и не поумнею? Она теперь Хабова, берет все, что ей надо.

Павел злился и проклинал себя.

— Намочи полотенце, — попросил он мать.

— Сейчас, Палько.

Мать была встревожена. Она все время что-то шептала посиневшими губами. Павел боялся, как бы она не заплакала.

— Что там в деревне? — спросил он.

— Не знаю, — вздохнула мать. — Не думай об этом. Лежи. — Она наклонилась к нему и сменила примочку. В ее неловких движениях ощущалась нежность. Когда она своими натруженными, с распухшими суставами, руками прикладывала к его лбу полотенце, он видел, как смягчился ее взгляд.

— Не беспокойся ни о чем. Теперь уже все позади. Теперь ты уедешь, сынок. Тебе уже ничто не помешает.

— Верно. Теперь уже ничто не помешает, — почти равнодушно согласился он.

— Разве я не была права? — шептала она, быстро шевеля губами. — Матерь божья, такие мучения! Зачем тебе это было нужно, Палько? Я ведь тебе говорила: не попадись в ловушку, сынок. Но ты словно оглох, уж не знаю, что на тебя нашло, — причитала она. — Я словно наперед знала все, что с нами случится. А ты только теперь начал кое-что соображать. Вы все сами подставляли головы под удар. Слава богу, хоть череп тебе не проломили. Теперь ты выберешься наконец из этой заварухи.

Да, выберусь, подумал он. Уеду. А куда? В Глинное на стройку химкомбината? К Гойдичу? Он горько усмехнулся. Хоть к черту на рога, мне теперь все равно. Клетка разбита, дорога свободна.

Павел услышал шаги, а затем шепот, но продолжал неподвижно лежать, усталый и отупевший. Мокрое полотенце надвинулось ему на глаза, и, когда он открыл их, увидел только краешек пола возле постели.

— Наверное, уснул, — прошептала мать. Потом до его сознания донесся чужой, но знакомый голос.

— Мне надо посмотреть рану.

Павел приподнял веки и увидел загорелые девичьи ноги в сандалиях.

Он поднял руку и сдвинул с глаз повязку. Перед ним стояла Илона.

— А ну-ка покажи, что там у тебя за рана? — Она наклонилась к Падлу и спяла с его головы полотенце.

— Ничего особенного, — сказал он.

— Погоди, я посмотрю.

Павел протер глаза, он все еще видел Илону словно в тумане.

— Откуда ты взялась? Мне ничего не нужно. Теперь уже не нужно. Теперь все позади. — Павел ухмыльнулся: он смеялся над самим собой.

Илона присела на постель и осторожно, двумя руками взяла его за голову. Ее ладони горели.

У нее уже кончалось дежурство, когда в поликлинику пришел лесник и рассказал, что происходит в Трнавке. Телефонная связь была прервана. Он приехал за врачом для Ивана Матуха, которого отвезли домой. Но врач как раз уехал к больному, и нужно было ждать его возвращения. Когда Илона услышала, что случилось, у нее как будто сердце остановилось. И тут же ее охватила лихорадочная жажда деятельности. Она сунула в свой фельдшерский чемоданчик перевязочный материал и уже через минуту сидела на мотоцикле за спиной лесника.

— Поехали, — сказала она, — доктор приедет вслед за нами, как только вернется.

По дороге она все расспрашивала лесника, а в Трнавке едва удержалась, чтобы не уговорить его сначала заехать сюда, к Копчикам. Иван лежал в постели. Эва не отходила от него. У него были ссадины на груди, но ребра, кажется, были целы. Илона обнаружила два больших кровоподтека — на щиколотке и на левом плече. Она оказала Ивану первую помощь и, схватив чемоданчик, побежала к Павлу.

— Не так уж все плохо, — сказала она с облегчением, осмотрев его рану. — Тебе повезло. Еще немного — и был бы тебе каюк. Скоро приедет доктор к Ивану и зайдет к тебе.

— А что с Иваном? — спросил Павел. Он пытался сесть, но она удержала его, слегка нажав на плечо.

— Лежи. Надеюсь, с ним ничего страшного не случилось, хотя и его здорово отделали. Пока что он даже шевельнуться не может.

Павел выругался.

— Ивану больше всех досталось, — сказала мать и перекрестилась. — Бедная Эва. А этот негодяй Петричко, самый большой грешник и безбожник, удрал. Я слышала, на площади кричали об этом.

Павел не слушал ее… Значит, Иван…

Илона, порывшись в своем чемоданчике, достала бинт, щипчики, пинцет, открыла пузырек с йодом. Павел встрепенулся.

— Какой еще доктор? Не нужен он мне, — сказал он со злостью. — За всю свою жизнь я был у врача только раз, в армии, когда призвали на военную службу. Такого удовольствия я им не доставлю.

Илона посмотрела на него, глаза ее сверкнули, брови взметнулись.

— Замолчи! — прикрикнула она на него. — Я тебе говорю, еще немного — и отправился бы ты на тот свет. Тебя не вырвало?

— Нет, у нас в семье этого не бывает. Мы едой не разбрасываемся.

— Ну, хорошо. А теперь помолчи.

Илона снова склонилась над ним. Он почувствовал, как она осторожно раздвигает слипшиеся от крови волосы над его ухом.

— Нагни голову и потерпи, Павел. Будет немного больно. Края раны надо продезинфицировать. Она неглубокая, но довольно большая. Тебе и в самом деле здорово повезло.

— А ты в этом разбираешься? — спросил он недоверчиво.

— Немного, — сказала она. — А теперь молчи.

Жгучая боль пронзила все его существо. Павел застонал, в глазах потемнело, он покрылся испариной.

— Ну вот и все, — прошептала Илона. — А теперь я положу на рану примочку из ромашки.

Жар во всем теле понемногу ослабевал, только в ране, смазанной йодом, равномерно, как тиканье часов, пульсировала острая боль. В горле у Павла пересохло.

— Дайте глотнуть чего покрепче. Там, в буфете, бутылка. В ней, кажется, немного осталось, — попросил он, глядя на мать.

— И не думай, — сказала Илона твердо. — Нельзя, пока не поправишься. Понял?

— Проклятье, — Во рту у него так пересохло, что он еле двигал языком. — Вроде изжога меня мучит.

— Ничего, остынешь. — Илона улыбнулась. — А пока что говори поменьше или лучше помалкивай. Потом я тебе дам отвар из трав. Сильно болит?

Он сжал губы.

Илона наложила на рану влажную марлю, пропитанную настоем ромашки, и легкими, уверенными движениями забинтовала голову.

Павел посмотрел ей в лицо. Она отвернулась.

— Ну так дашь мне хоть этого отвара попить? — спросил он.

Пока Илона перевязывала Павла, мать заварила в кастрюльке травы и слила отвар в кружку. Комната наполнилась запахом йода и трав. Павел различал запах ромашки, сухих цветов подбела, липы, листьев земляники. Это была любимая смесь, которой мать обычно лечила все болезни. Она несколько раз переливала отвар из одной посудины в другую, чтобы он остыл скорее.

— На, попей.

Павел взял кружку обеими руками и пил, пил, пока ему не стало легче.

Он все старался заглянуть в лицо девушки. На мгновенье их взгляды встретились. Илона отвела глаза, улыбнулась и, дотронувшись кончиками пальцев до повязки, будто поправляя ее, сказала:

— Ну и везучий ты — рана ведь такая, словно тебя цепом огрели. Чья это работа? Дюри?

Стянутую бинтом голову Павла снова охватила острая пульсирующая боль. Почему она подумала о Дюри? Почему назвала именно его?

Их взгляды снова встретились. Щеки девушки вспыхнули. Павел тоже почувствовал, что краснеет. Почему она на него так смотрит? Сияющий и в то же время испытующий взгляд. Только теперь он впервые увидел, какие золотистые у нее глаза. Они напоминали янтарь, подсвеченный изнутри.

— Почему ты решила, что Дюри? — спросил он. — Это Гунар. Пишта Гунар огрел меня дубиной. — Голос Павла дрогнул.

Илона поднесла чашку к его губам.

— Погоди, обольешься.

Он отпил. Потом положил свою руку на ее, и она не отдернула ее.

— Доктор быстро поставит тебя на ноги, — сказала она. — Вот увидишь.

— Я же сказал: не хочу никаких докторов. Голова у меня крепкая, ты сама видела.

— Да, крепкая, но упрямая, — кивнула она. — И у меня тоже голова упрямая. Доктора я тебе приведу, потому что он тебе нужен. Рану надо зашить. — Ее взгляд стал твердым.

— Оставь меня в покое с твоим доктором!

Илона насупилась и закусила нижнюю губу. В точности, как ее сестра. Как Анна. А вот голову вскинула более энергично.

— Нет, — сказала она. — Доктор тебе нужен. Я вернусь с ним. А пока лежи, я пойду погляжу, что там с Демко.

Мать проводила Илону до калитки, бормоча слова благодарности.

Павел лежал неподвижно, боль не стихала. Он услышал, как мать возле сарая набирала хворост. Сухо шуршали ветки. Павел медленно поднялся и нетвердым шагом подошел к буфету. Достал бутылку, отпил немного и почувствовал, как приятное тепло растворяет противную сухую горечь, которая его так мучила. Он выпил еще глоток и поставил бутылку на место. Потом снова лег на постель и на минуту закрыл глаза. Мать вернулась, осторожно положила хворост в ящик и пошла в хлев доить козу. Затем у постели появились чьи-то босые ноги, и, приглядевшись, Павел узнал сына Мишланки Янчи. Мальчик сказал Павлу, чтобы он пришел в свинарник.

— Кто тебя послал? — вяло спросил Павел. Веки его слипались. Он чувствовал страшную усталость и был словно в каком-то дурмане.

— Демко.

— А что ему надо?

— Не знаю, — сказал мальчик.

Интересно, что нужно от меня Демко, подумал Павел. Должно быть, хотел посоветоваться насчет свиней, их можно хорошо продать, если уж все кончено. Павел был рад, что и с Демко ничего страшного не случилось. Илона, наверное, его не нашла, раз он уже в свинарнике. А может, он там прятался.

Когда он снова открыл глаза, мальчика уже не было. Павел и не слышал, как он ушел, и не был уверен, что это ему не почудилось.

Потом до его слуха донесся гудок автомобиля, проезжавшего по площади. Он понял, что доктор едет к Ивану.

Павел встал с постели и выпил еще. Совсем немножко, только ради приятного тепла и вкуса размолотых сливовых косточек.

В сенях он снял с гвоздя барашковую шапку и надел ее, чтобы скрыть повязку. Потом незаметно пробрался мимо хлева за гумно.

У поворота дороги он увидел двух мужчин, окруженных толпой кричащих ребятишек. Они что-то писали на заборе Гудака. И Павел узнал Штенко и Микулаша Тирпака. Штенко держал в руках банку с известкой. Микулаш орудовал кистью.

Павел шел через поле. Он не хотел ни с кем встречаться. И только дотащившись до конца густо заросшего картофельного поля, повернул к свинарнику. Было тихо. Надвигались сумерки, и все вокруг постепенно темнело. Окружающие предметы казались теперь более рельефными, и в то же время контуры их как-то смягчились.

Павел снял шапку, оглянулся на деревню, прислушиваясь, не раздастся ли снова шум автомобиля.

Но из деревни до него доносилось только мычание коров, отдельные выкрики, веселый шум, какой-то приглушенный стук.

Он подумал, что доктор задержался у Ивана и это хороший признак. Если бы ранение Ивана было серьезным, его сразу же отвезли бы в больницу. Хорошо, что машина не отъезжает.

Он постоял еще немного и наконец услышал шум мотора…

Павел представил себе, как автомобиль медленно съезжает вниз к их домику и останавливается, как сбегаются соседи и окружают машину. Они до сих пор словно в хмельном угаре. Доктор и Илона входят во двор, а в сенях стоит мать и плачет, Потом он представил себе, как доктор с чемоданчиком в руках возвращается к машине, а люди, столпившиеся возле забора, разочарованно смотрят друг на друга.

Настроение у него сразу улучшилось, хотя рана под повязкой по-прежнему мучительно болела.

Машина проехала по площади, и Павел подождал, пока шум мотора не заглох на шоссе.

3

В свинарнике коптила керосиновая лампа. Павел уселся на колоду у двери, прислонился к стене и вытянул ноги. Он ощутил удушливый, кислый запах свиного помета, пареного картофеля и отрубей. Едкие испарения осели на стенах и потолке, затоптанный пол был влажный и скользкий. В глубине закутов шуршала солома, слышалось хрюканье и визг. Павлу казалось, что он попал в утробу огромной рыбы, которая переваривает его вместе со множеством отвратительных отбросов. Двери свинарника были закрыты, чтобы свет керосиновой лампы не проникал наружу.

В углу на лавке расположились Сливка и Гудак. Канадец сидел к ним спиной, из-под разодранной рубашки виднелось перевязанное плечо. Отец курил, сидя на табуретке. Мишланка стояла у запарника — остатки поленьев чуть тлели — и мыла котел.

В проходе между закутами появился Демко, держа ведра. У дощатой перегородки первого закута он остановился, поставил ведра на пол и вытер соломой руки. Потом он снова поднял ведра, понес их к чану, в котором готовили корм, — от его движений тени метались по стенам и потолку.

Здесь были все, кроме Петричко, Плавчана и Ивана. Никто не произносил ни слова.

Павел закурил и жадно вдохнул дым. Он не отрывал глаз от Демко, пока тот не остановился у ящика, на котором, чадя и мигая, светила керосиновая лампа.

Отец вдруг закашлялся. Когда приступ кашля у него прошел, заговорил Канадец.

— Где же это Петричко запропастился, черт подери? — Голос его звучал уныло и глухо.

— Поехал в Горовцы за подмогой, — ответил отец.

— Хоть бы не арестовали его там. У нас теперь все может быть.

— Уж ты бы молчал, — крикнула Мишланка. — Лучше скажи, что ты сделал со своей стервой. Я бы ее своими руками задушила!

Глаза Канадца сверкнули, он сплюнул, но промолчал. После побоища Канадец еле доплелся домой и, увидев, что сын выглядывает из окна, даже не зашел в комнату, дотащился до хлева, лег на солому и стал ждать, когда вернется жена.

Она появилась не скоро, только под вечер. Он вошел в дом, отколотил ее как следует и снова ушел.

— Партия нас предала, — сказал Канадец мрачно и огляделся по сторонам.

— Да, партия и эта твоя распроклятая стерва, — снова набросилась на него Мишланка. — Ты хоть всыпал ей?

— Оставь его в покое, Маргита, — сказал Гудак. — Канадец прав.

— Пришла беда, и нас бросили на произвол судьбы, — продолжал Канадец. — Куда подевались бригады с автомобилями, раскладушками, лозунгами и знаменами? Где те парни, что гнали нас в кооператив? Прикатила бы теперь «передвижная весна» да и погрузила в машину Хабу с его делегацией.

— Не надо так, — сказал Демко тихо, — ведь мы тоже партия.

— Хороша партия, черт знает что, — выругался Канадец. — Все это предательство. «Партии верьте, товарищи», — повторил он хрипло, с издевкой призыв Готвальда. — Запотоцкий нас предал.

— Какое же это предательство? — робко вмешался Сливка. — Ведь он же наш президент.

— Чтоб ему ни дна ни покрышки, этому твоему президенту. Из-за него мы все потеряли. Сидим по уши в грязи, а эти сволочи нас еще топчут.

— Не говори так, — сказала Мишланка. — Он самый главный человек в нашей партии.

— А я плевать хотел на твою партию, — прохрипел Канадец. Глаза его покраснели и стали мутными. — Эти мерзавцы вопили, что кооперативы распались и в Чичаве, и в Оборине, и в Мальчицах. Пожар распространяется все дальше, и никто ничего не делает, чтобы потушить его. Всюду одни предатели.

— Постой, кто-то идет!

Отец взглянул на кнут, прислоненный к стене.

— Плавчан, — сказал Демко. — Он давно должен был прийти.

Но когда дверь открылась, в ней показался маленький Янчи и остановился у порога.

— Пан учитель не придет, — сказал он тихо. В его широко раскрытых глазах была растерянность, взгляд тревожно бегал по лицам, обращенным к нему. — Мне сказали, он заболел, лежит в постели.

— Что же это такое? — спросила Мишланка, взволнованно глядя на остальных и как бы ища у них объяснения. — Значит, и Плавчан? Плавчан тоже? — повторяла она. — Что тебе еще наболтали? Он не просил, чтобы ты накрыл его периной?

— Я с ним не говорил. Это сказала мне пани учительша, — ответил Янчи. — Она сразу стала ругаться, как только увидела меня в сенях.

— Погоди-ка, — вспомнил Демко. — Ведь днем ты с ним разговаривал? С ним самим?

Янчи кивнул.

— Значит, и Плавчан! — снова крикнула Мишланка. — И это наш партийный секретарь? Это учитель? Трус проклятый!

Демко помолчал немного и повернулся к Янчи:

— А теперь, сынок, полезай-ка наверх, на стог, и сиди там. Если кто-нибудь появится, ты все оттуда увидишь, от тебя и мышонок не ускользнет.

Янчи кивнул и исчез.

— «Будь осторожен и бдителен», — ухмыльнулся Канадец. — Верить нельзя никому. Предают все кому не лень.

— Крысы бегут с корабля, — сказал отец. — Я всегда это говорил… От Плавчана я этого ждал.

Павел посмотрел на отца. Неправда это, подумал он. Отец всегда хвалил Плавчана, всегда радовался, что учитель с ними.

— Ну, опять ты затянул свою песню? — сказала Мишланка Канадцу.

— А мне она очень нравится: мы — партия предателей.

— За всю свою жизнь я не слышал этих слов столько раз, сколько сегодня с утра, — сказал Гудак.

— Возможно, так и должно быть во время революции, — заметил отец.

— Ты все еще в нее веришь? — спросил Канадец.

— Может быть, мы теперь станем лучше и революция от этого только выиграет, — продолжал отец.

— Да, как же. Есть же такие люди, которым сколько ни плюй в глаза, все божья роса. — Канадец прищурился. — Ты мне скажи, что у нас все идет отлично. Посмотри лучше, что вокруг делается. Или уже очухался после своего купанья? Не смердишь больше?

Старый Копчик долго смотрел на них. Его стало знобить, как тогда, когда днем шел через площадь. Ему хотелось ударить Канадца. Но он только сказал себе: ты думаешь, я не знаю, почему ты такой колючий? Ну что ж, братец, облегчи себе душу.

— Я все еще чувствую эту вонь, — сказал он и ухмыльнулся. — Но готов нюхать все это с утра до ночи, лишь бы не воняло в других местах.

— Что ты, собственно, надумал? Зачем ты нас позвал? — после недолгого молчания обратился Гудак к Демко. — Нам бы сейчас поспать не грех.

— Или зажарить поросенка, пока еще не все потеряно, — добавил Канадец.

И тут Демко, стоявший у наполненного соломой закута, вытащил из кармана сложенный лист бумаги.

— Кто хочет остаться в кооперативе, кто хочет улучшить свою жизнь, пусть подпишет, — сказал он неторопливо. — Никого мы принуждать не станем, каждый волен делать, как он хочет, и, если ему угодно, может уйти. — Он подошел к перевернутому ящику, облепленному мякиной и засохшими картофельными очистками, наклонился над ним, как над столом, и подкрутил лампу. — Пока заново записались Иван Матух и Андрей Демко.

Он разложил на ящике лист бумаги и обвел всех взглядом.

Наступила мертвая тишина.

Павел, не веря себе, глядел на Демко. В этот момент он забыл про боль, пульсировавшую в голове. Он слышал только шуршание соломы, хрюканье и какой-то скрип.

Никто не шелохнулся.

— Да… — сказал Демко. — Нам придется начинать сначала. Однажды, когда я был маленький, старший брат сильно поколотил меня. Я заревел и свалился в силосную яму. Мать мне потом сказала: слезы мешают человеку видеть дорогу, запомни это. Подпиши, если хочешь, — повернулся он к Сливке, который сидел ближе всех к нему.

— Почему я? — неохотно отозвался Сливка. — Ты это серьезно? — На лбу у него выступили капельки пота. Он испуганно взглянул на своего соседа Гудака, тот сжал губы и едва приметно покачал головой. Его лицо побагровело от напряжения. Наверное, не подпишет, подумал он. Если он не подпишет, и я не подпишу. Господи боже мой, что этому Демко нужно?

— Почему это я должен быть первым? — продолжал Сливка.

Весь день он отсиживался дома и видел через забор, как Петричко пробежал по двору Плавчана и схватил велосипед. Он видел, как учитель еще до начала заварухи, когда люди только-только стали скапливаться на площади, убежал в дом и больше не показывался. А ведь учитель — человек образованный, думал он. Постоянно читает книжки, и у него полно знакомых в Горовцах. Раз он не пришел, значит, знает, что будет дальше.

— Все равно теперь уж поздно. А ты что собираешься делать? Надумала синица море поджечь! — съязвил Сливка. — И потом, я ведь вступил в кооператив позднее, чем остальные, да и в партии вашей не состою.

— Слыхали? — крикнула Мишланка.

— А ты что скажешь? — спросил Демко, повернувшись к запарнику, где она стояла.

— Ах ты боже мой! На что нам такие, как Плавчан или Сливка! — Она возмущенно закричала, но не сделала ни шагу к ящику, у которого ждал Демко. Повернувшись к Сливке, она уставилась на него. Тот осторожно поднял голову и, моргая, посмотрел на Гудака.

— Подпиши ты, — сказал Демко Мишланке.

— Ничего я не стану подписывать, — возмутилась она. — Я уже раз подписала, и все. Нечего меня морочить. Мне все равно деваться некуда. Снова батрачить идти? Уж я-то знаю, что это не сахар. Я подписала раз и навсегда. — Она прижала руки к тощей груди, лицо ее зарделось.

— А ты представляешь, что теперь будет? — спросил ее Гудак. — Ты думаешь, они оставят нас в покое?

В этот момент Канадец посмотрел на ящик, облизнул пересохшие губы и поднялся.

— Стану я у них позволения спрашивать, как же, — сказал он. — Сколько нас ни предавали, а все-таки… Эх, семь бед — один ответ.

И, оглянувшись на Сливку, добавил:

— Ну вот, теперь ты не будешь первый.

Все молча следили за ним. Он наклонился, оперся о крышку ящика, взял карандаш, который ему подал Демко, послюнил грифель и подписался.

— Так, — сказал Демко и улыбнулся Мишланке. — Есть еще порох в пороховницах.

Старый Копчик тоже встал и посмотрел на сына. Павел почувствовал на себе этот пристальный, выжидающий взгляд.

Павел был взволнован. Но его все время не покидало то чувство освобождения, которое охватило его, когда он лежал на дороге, ведущей в лес, когда осознал, что все позади и он остался жив. То, что случилось, принесло ему облегчение. Теперь ты свободен, Павел, осел несчастный. Его не покидало ощущение покоя.

Но только теперь, глядя на Демко, Канадца, Мишланку и отца, Павел по-настоящему понял, насколько сильно это новое ощущение. Он наслаждался приятным теплом, которое разливалось по всему его телу.

Павел не испытывал никакой горечи. Будто как следует отмылся от всякой грязи и пыли. В жизни твоей уже не может быть хуже, чем было, думал он. Теперь ты свободен, Павел.

Ему казалось, что он долго бежал, выбился из сил и теперь снова перешел на свободный, легкий шаг. Казалось, будто после страшного, непереносимого крика, рвущего барабанные перепонки, он услышал тихий, приятный разговор или из тьмы вдруг вынырнула потерянная дорога…

Ох уж эта твоя дорога… — подумал он. Да плюнь на все. Ты хотел повернуться и уйти. Так что же ты не сматываешь удочки? Разве ты не дожидался этого момента?

Да, но ты хотел этого прежде, когда у тебя были связаны руки, возражал ему другой голос. А теперь все по-другому. Все переменилось. Теперь здесь есть то, из-за чего ты вернулся, из-за чего приехал в Трнавку.

Ты сейчас там, где хотел быть. Вот и попробуй начать все сызнова и докажи, что можно жить иначе. Будет, правда, труднее, много труднее. Из-за каши, которую тут заварили, нет, которую ты сам заварил. Не надо сваливать на других. Ты тоже в этом участвовал, хотя многое тебе было не по нутру. И в самом деле, похоже на поезд, о котором говорил Рыкл.

Он снова вспомнил Рыкла. В армии Рыкл насмехался над ним из-за кооперативов. Он говорил, что кусок сахара — это единственное, чем можно там подсластить себе жизнь. И рассказал еще о поезде.

«Ваша партия, Павел, по-моему, похожа на поезд. Сидишь в нем, и тебя везут. Можешь ходить по вагону взад и вперед, можешь подойти к окошку справа или к окошку слева. И можешь выглянуть в это окошко, но поезд все равно едет и везет тебя. По вагону можешь ходить куда угодно. Но только по вагону. Иначе или выпадешь, или тебя высадят. Ты этого хочешь?»

«У меня голова не для того, чтобы кланяться», — ответил он Рыклу.

Ты ему тогда так ответил и должен помнить об этом всегда. Нет, партия — не поезд, не смей так думать. И ты ведь не один. Посмотри хотя бы на Демко.

Силен старик!

Отец закашлялся и сплюнул. Он уже подписался и теперь стоял сгорбившись, словно решил на минутку передохнуть после утомительной ходьбы. Взгляд его был мутным и тяжелым. Сливка и Гудак продолжали сидеть. Лицо Сливки выражало растерянность. Гудак вытирал лоб мятой полой рубашки и не поднимал глаз.

— Послушай, ты ездил когда-нибудь на поезде? — спросил Павел Канадца, и губы его расплылись в улыбке.

— На каком еще поезде? — спросил Канадец. — Ты что, спятил?

Павел встал и склонился над ящиком.

4

Над ними опустилась ночь. На небе сиял тонкий серп луны, мерцали крупинки звезд, но роса еще не выпала. Трава была сухая, как трут.

Павел всей грудью вдыхал ночной воздух.

Гудак плелся сзади, стараясь не отставать от Сливки. Оба шли к дому Гудака.

Павел посмотрел на Трнавку. По всему склону мигали огоньки, доносились неясные голоса.

— Придется начинать все сначала, — тихо сказал ему Демко. — Ты не боишься?

— Именно теперь мне, пожалуй, не страшно, — ответил Павел. — Начнем сначала, но уже по-другому. Теперь все будет иначе.

Но не прошли они и нескольких шагов, как Канадец вдруг остановился и стал всматриваться в темноту.

— Кажется, Петричко идет, — сказал он.

И вскоре они действительно увидели Петричко, который возвращался из Горовцов. Он шел медленно, ведя велосипед по меже и жнивью. Видимо, не хотел ехать через деревню.

— Почему вы здесь? Что случилось? — спросил он тихо, как только приблизился к ним.

— Начинаем все сызнова, — сказал Демко, даже не спросив его, что нового в Горовцах.

Петричко ничего не ответил.

— Надо все по-другому, — сказал Демко. — Сколько мы ошибок наделали!

— Что ты сказал?

Петричко помолчал с минуту, потом посмотрел в сторону деревни — оттуда донесся крик. Все прислушались.

Наверное, кричат у корчмы, подумал Павел. Крик то усиливался, то затихал.

— Какие ошибки? — спросил Петричко. — Ты что думаешь, эти ослы добром пойдут? Сами? Уж больно ты прыток. Прежде батьки в петлю не лезь!

Было заметно, что Петричко выпил. Указав на свинарник, он спросил:

— Там кто-нибудь остался?

— Копчик и Мишланка, — сказал Канадец. — Что слышно в Горовцах?

Петричко сплюнул и, не ответив, пошел к свинарнику. Велосипед он катил рядом. Канадец долго смотрел ему вслед, потом растерянно покосился на Демко.

Они пошли дальше, дорога вилась в гору.

Чем ближе они подходили к деревне, тем осторожнее шли. Огни светились в окнах и широко распахнутых дверях, как в самый большой праздник. Кое-где даже были выставлены на подоконниках зажженные свечи.

По темным окнам можно было определить, где живут старые члены кооператива.

Павел с удивлением заметил, что шум, который раньше доносился снизу от корчмы, стремительно приближается. Топот и крики становились все громче.

Пройдя мимо сарая Тирпака, они увидели на завалинке дома до блеска начищенную лампу. В ее свете появилась Зузка с платком в руках. Она огляделась кругом и побежала в сад. Между деревьями мелькнула чья-то тень. Павел узнал Пишту Гунара.

Павел остолбенел. Взглянул на Демко, но тот, видимо, ничего не заметил.

По площади с криками и хохотом валила толпа. Шедшие впереди несли на плечах длинный ящик. Бошняк шагал, подняв высоко над головой хлопушку. Вдруг полоса света, падавшая из окна Резеша, осветила над головами идущих портрет президента. Казалось, на лице его застыла какая-то странная и горькая улыбка.

— Эй, Мишо, — раздался голос Штенко. — Иди сюда. Пойдем с нами!

— А что случилось? — спросил Резеш, выбежав из коровника.

— Видишь, мы гроб несем, ведь сегодня похороны. Они всюду окочурились. Во всей округе им каюк. — Штенко громко захохотал. — По-хо-ро-ны! Выходи, подтолкнешь покойничка в могилу. — И он снова загоготал.

Резеш хлопнул калиткой, побежал вслед за Штенко, и они растворились в толпе, которая с криками и хохотом направилась к кладбищу.

— Что это они? — спросил Канадец, когда толпа прошла мимо. — Наш кооператив хоронят?

— Как видишь, — сказал Павел.

— Вот мерзавцы!

Канадец, вытянув шею, смотрел на удалявшуюся процессию.

— Пойдешь со мной? — спросил Демко, крепко стиснув локоть Павла.

— Пойду.

Павел оглянулся. Их дом будто растворился во тьме, не подавая никаких признаков жизни. Но ведь в доме его ждала мать. И она уже, наверно, знает, что сейчас происходит в деревне.

— А что это там написано? — спросил Канадец.

Павел сделал несколько шагов и остановился.

На их старом, подгнившем заборе белели в темноте написанные известкой слова: «Предатели деревни».

Павел сжал губы. Буквы слепили его.

Сзади он услышал сиплый шепот. Канадец подошел к нему вплотную.

— Я вернусь, — сказал он приглушенным голосом. — Эти сволочи могут напасть на свинарник. — А потом… Бабу мою надо проучить как следует. Убить ее мало, стерву.

— Ладно, — сказал Демко, — иди сторожить свиней.

Канадец тихо выругался и повернул обратно.

Павел и Демко зашагали дальше. Они молча шли друг за другом, укрываясь в тени кустов, останавливаясь, когда поблизости раздавались шаги или голоса. Павел вспоминал события сегодняшнего дня и чувствовал, как у него от волнения стучит в висках. Они пробирались по той дороге, по которой он удирал днем, пока его не стукнул Гунар. Рана под повязкой снова заболела.

— Вот мы и пришли, — сказал наконец Демко. Он постучал в дверь. Долгое время никто не отвечал. Только со стороны кладбища до них доносились крики.

Наконец послышались тихие, осторожные шаги. Эва, всхлипывая, открыла дверь, быстро оглядела двор и впустила их. За нею в сенях стояла Илона.

На короткий миг глаза Илоны и Павла встретились. Павел подошел к кровати.

Забинтованная левая нога Ивана лежала на подушке. Плечо тоже было перевязано. Здоровой рукой он ухватился за спинку кровати и подтянулся повыше. Глаза его горели.

— Кто подписал?

Услышав, каким тоном задал он этот вопрос, Эва с изумлением посмотрела на мужа.

— Плавчан сдрейфил, — сказал Демко. — Пошел на попятную.

— Плавчан? — переспросил Иван. — Значит, и Плавчан?

— И вы хотите после всего, что произошло, начать снова? — всхлипывая, заговорила Эва. — Прошу тебя, Иван, прошу! — Голос ее зазвенел и сорвался.

Даже в тусклом свете керосиновой лампы Павел видел, как она замерла и крепко сжала губы. В ее лице не было ни кровинки.

— Ладно, — сказал Иван, — значит, и Плавчан. Ты только послушай, Эва. Ведь, кроме Плавчана, все записались снова.

— Боже мой, — шептала она. — Ты хочешь… Да ты с ума сошел, — закричала она. — Теперь? После всего?

— Успокойся, Эва, — сказал Иван тихо. — Мы не можем поступить иначе. У нас только один путь: сохранить что возможно и начать сначала.

— Вы хотите, чтоб вас в порошок стерли? Этого добиваетесь?

— Да успокойся же, дай нам поговорить, девочка, — тихо сказал Иван и, подмигнув Эве, снова повернулся к Демко и Павлу.

— Надо сторожить свинарник. Они, видимо, считают, что мы проиграли окончательно.

— Не беспокойся, будем сторожить, — сказал Демко.

— Там отец, Канадец и Петричко, — добавил Павел.

— Петричко? — удивился Иван.

— Он только что вернулся из Горовцов, — сообщил Демко. — Но пока ничего не рассказывал.

Павел снова поглядел на Эву. Она стояла босая, в рубашке и юбке и словно окаменела. Из-за ее плеча выглядывала Илона. Обе смотрели на них с ужасом.

Когда Павел вошел в дом, Илона от неожиданности вздрогнула. Она приехала к нему с доктором сразу после того, как он осмотрел Ивана. У Ивана доктор задержался, потому что тот наотрез отказывался ехать в больницу и его никак не могли уговорить. И хотя они задержались, Илона была уверена, что Павел в постели. Его надо было как следует осмотреть и сменить повязку, ему необходим был полный покой. Но дома его не застали, доктор уехал, а она вернулась к Ивану. Через час Илона снова забежала к Копчикам и узнала только, что Павел еще не приходил. Было уже поздно, и Эва пригласила ее переночевать. Илона дремала, когда раздался стук в дверь.

— Ты представляешь, что теперь будет? — глядя на Илону, шептала Эва. — Видели, что у нас на заборе намалевали? А что по всей округе делается? Безумцы вы! Ох, безумцы, — продолжала она прерывающимся, полным отчаяния голосом. — Господи Иисусе! Так, значит, опять все сначала!.. — Она смотрела теперь не на них, а поверх их голов куда-то в угол комнаты. — Вы уже все забыли? Ведь они нас… господи, кривда всегда живуча.

Услышав эти слова, Павел почувствовал озноб, рана под повязкой стала пульсировать. А может быть, Эва права? — с горечью подумал он. Сколько потребуется времени и сил, чтобы Трнавка снова пошла по общей борозде! Будь мы помудрее… ведь правду не вобьешь людям в голову насильно. Теперь ты это знаешь. Хорошо знаешь, черт возьми. Если бы мы не наделали столько ошибок, то теперь Резеш был бы с нами. Резеш мог быть на месте Сливки или Гудака. Или Канадца. Канадца ты поменял бы на него? Нет. Да что об этом говорить. Мы могли бы быть на коне, резвом, оседланном коне. А теперь лежим у него под копытами в пыли и грязи. Все было бы по-иному, если бы…

Черт бы побрал эту «передвижную весну» и всех дураков вокруг нее. Без нее мы бы достигли своего скорее, раз правда на нашей стороне. Ты сомневаешься в этом? Нет. И все-таки это гиблое дело — начинать все сначала, ведь конь нас сбросил.

К чертовой бабушке. Перестань ныть! Ты встанешь и оседлаешь коня. И проверишь ее — свою правду, если ты хоть чего-нибудь стоишь, ведь ты сам ее выбрал. Раз ты сказал себе: закрывать глаза ни на что не буду, значит, смотри в оба. В конце концов, время покажет, что нужно нашей стране, чтобы двинуться вперед. А что надо тебе? Только не поезд. Понимаешь? Никакого поезда.

— Они втроем останутся в свинарнике? — спросил Иван. — Сегодня ночью надо сторожить как следует.

— И я пойду, — сказал Павел. — Но прежде надо поесть. Нет ли у тебя чего-нибудь? — спросил он у Эвы.

Она посмотрела не него и покачала головой. Плечи у нее вздрагивали.

— Приготовь ему что-нибудь, Эва, — сказал Иван. — Свинарник наш, — помолчав, взволнованно заговорил он снова. — Мы его не отдадим…

Он сунул правую руку под подушку и вытащил пистолет.

— Эва достала его из сундука и дала мне. На всякий случай. Поди-ка сюда.

Иван протянул пистолет Демко.

— Ну что ты, — смущенно пробасил Демко, — нам эта штука не понадобится.

— Как хочешь, — сказал Иван. — Я тоже думаю, что не понадобится. Но на всякий случай лучше возьми. Чем черт не шутит.

Демко стоял как вкопанный.

— Господи боже мой, так, значит, все сначала? — не унималась Эва.

— Иди, Эва, и собери им чего-нибудь поесть, — сказал Иван устало, по-прежнему держа пистолет в вытянутой руке.

Это был тяжелый девятимиллиметровый парабеллум, оставшийся у Ивана еще с тех времен, когда он сражался в партизанском отряде против фашистов.

Заросшая щетиной физиономия Демко сохраняла то же непреклонное выражение. Только голову он немного нагнул, словно ее оттягивал книзу заплывший правый глаз с большим сине-красным кровоподтеком. Потом Демко сказал:

— Хорошо, Иван. Хорошо, что он у тебя есть. Пока оставь его себе. Если понадобится, я возьму.

Павел вымученно улыбнулся. Он был страшно утомлен и обессилен, но прежнее облегчение, разлившееся по телу приятным теплом, не оставляло его.

Итак, ты снова ввязался в это дело, подумал он. Снова влип.

Эва поплелась к плите.

Илона смотрела на него пристально, все еще удивленно, но уже с любопытством.

Встретив ее взгляд, Павел растерялся.

— Может, ты ему полечишь глаз? — пошутил он, кивнув в сторону Демко. — Теперь мы оба тут, Илона.

XI. МОЛОДОЕ ВИНО

1

— Павлина, дай мне кофе и приготовь почту.

Гойдич, как и год назад, сидел у раскрытого настежь окна своего кабинета. Вот и снова весна, и снова распевают птицы. Жизнь неистребима, думал он. Что это — скворец или дрозд? Дрозд. Удивительная весна в этом году. Зима была долгой, снегу выпало мало, и ветер почти весь его разметал. До конца марта в поле нельзя было выходить — земля промерзла насквозь. И вдруг это неожиданное тепло. На Лаборце ребятишки уже загорают. Это в апреле-то.

В кабинете на первый взгляд ничего не изменилось. Но только на первый взгляд. Тот же пропахший табаком зеленый прямоугольник стола заседаний, та же мебель. На стене — профили Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Рядом — карта. Тот же сейф, а из-за приоткрытой обитой дерматином двери слышен голос Павлины.

— Почту еще не приносили. А кофе готов.

Она вошла и поставила перед ним чашку.

— Спасибо. И никого пока сюда не пускай, я хочу выпить кофе спокойно, — сказал он, глядя на Павлину.

Она все такая же хохотушка, но по утрам, видимо, чувствует себя не очень-то хорошо, подумал он. Только что вышла замуж и уже ждет ребенка. От Янчи, его шофера. Вот уже пять месяцев, как была свадьба, рожать будет. Гойдич был тогда чернорабочим на химкомбинате, но она все же послала ему приглашение и принесла свадебных пирогов. Она рада, что я вернулся, рада, что снова работает со мной.

Гойдич медленно отхлебывал ароматный кофе; глаза его задержались на карте. Сколько раз прежде смотрел он на нее, изучал. Карта их области, с большим оранжевым пятном — Горовецкий район. Карта та же.

Мысленно он снова вел разговор с Врабелом, как и много раз с той минуты, когда ему пришлось покинуть этот кабинет.

Густая сеть булавочных головок с красными флажками исчезла. Сколько их было? Тридцать восемь. Целых тридцать восемь! А где они теперь? Врабел? Во всем районе осталось шесть кооперативов. Малочисленных, жалких. Чудо, что они вообще удержались. Все это было как наваждение, как цепная реакция. Я боялся этого, еще когда в Стакчине крестьяне разобрали скот и я его слова сгонял. Как мало осталось из того, что было раньше, до твоей карты. Твоей проклятой карты! Кооперативы, которые благословила «передвижная весна», оказались мертворожденными. Их уже нет. Но что хуже, что гораздо хуже, — мы утратили доверие людей… Самое ценное и важное для жизни. Для того мира, который мы хотим создать и создадим.

Как это могло случиться? Я многое передумал и многое понял. За те тяжкие, долгие месяцы. И сколько раз за это время я слышал твой голос, Врабел. Я и теперь слышу: «Мы должны разгромить классового врага в деревне и тем самым укрепить свой тыл. Хорошенько тряхнуть маловеров!» Я знаю, что ради этой идеи, ради этого дела ты и жил. Хорошо знаю. Но ты вел себя, как слон в посудной лавке. Только топтал не фарфор, а обыкновенных, простых людей, а это намного хуже. Ты думал, что они поймут, со временем осознают, где правда. Ты хотел их загнать туда, куда они сами еще идти не хотели, для чего еще не созрели. «Передвижная весна».

Уже тогда меня преследовала мысль, от которой я не мог отделаться. Уже тогда я говорил себе: мы тряхнули не маловеров, а самих себя. Таким путем идти нельзя. Моя ошибка заключалась в том, что я эту большую правду вовремя не распознал, не говорил, не кричал о ней так громко, чтобы услышали все, у кого есть уши и разум. Чтобы услышали те, кто дрался за новую жизнь и жил только ради нее. Я пытался тащить тачку со всем барахлом, что мы туда навалили. Я расчистил бы для нее дорогу, вылизал бы ее собственным языком, если бы точно знать, куда и как везти эту тачку. Куда и как. Этот вопрос долго мучил меня. У меня от него плавились мозги. Но теперь я знаю, что нужно делать, и не отступлю. Революция — это не заговор. Ты слышишь, Врабел? Ты понимаешь меня? Те перемены, которые мы хотим видеть в деревне, которые мы обязательно увидим, — это тоже революция. Кооперативы — это такая революция, какой деревня еще не знала. Никогда, сколько свет стоит, людям не приходилось так решительно переворачивать свою жизнь, переделывать себя. И мы должны убедить их в необходимости этого. Иначе все, что мы уже завоевали и за что боремся, потеряет смысл. Здешние люди не так уж плохи. Просто чаще, чем в других местах, сталкивались с нуждой, голодом и отчаянием. Самый нищий край в республике. Очень трудно было получить работу, а значит, и кусок хлеба. На весь район — одно промышленное предприятие, если его можно назвать промышленным предприятием, — пивоваренный завод… И для здешних людей с незапамятных времен земля была единственным залогом жизни. Правда, скорее прозябания, чем жизни. И десятилетиями подряд этих голодных бедняков убеждали — и в церкви, и на митингах, и в газетах, — что коммунисты у них эту землю отберут. Ложь. Обычная вздорная ложь. А потом появилась проклятая «передвижная весна», и мы сами толкнули этих бедняков в объятия врага. Мы укрепили кулацкий тыл, а наш фронт разложился. Но кто же враг, Врабел? Неужели все? Даже те, кто так испугались, те беспомощные крестьяне, которых преследует страх голода? Абсурд. Полная бессмыслица. Нужно уметь отличать врагов от друзей. Привлекать на свою сторону, убеждать крестьян, доказывать, что мы желаем им добра. И оторвать их от тех, кто испокон веку поливал свои поля потом бедняков. Мир разделен, два класса столкнулись, и бой продолжается. Идет борьба не на жизнь, а на смерть. Но я верю, глубоко верю, что жизнь на нашей стороне. Жизнь, Врабел! А ошибки мы должны исправить. Выровнять линию, которую мы тогда искривили. И я сам участвовал во всем этом и несу свою долю ответственности, хотя меня и мучило то, что здесь происходило. Мы должны снова привлечь людей на свою сторону. Надо делом доказать, что мы хотим им только добра. Поможем им, чем только сумеем. Машинами, строительными материалами, капиталовложениями. Разно когда-нибудь было что-либо подобное? Нет. Нам повезло, Врабел, нам страшно повезло, что рабочий класс в нашей стране силен и что в других местах таких ошибок, как у нас, не было. Я даже не знаю, как к тебе обращаться, Врабел? Товарищ? Ты мне уже не товарищ. У тебя нет партийного билета, как и у Бриндзака. Да, многое изменилось, но гораздо больше перемен еще впереди. Все это только начало. А когда я думаю о том, что есть и что будет, сердце у меня от радости готово выскочить из груди и я уже не кажусь себе мухой на липучке. Шесть маленьких жалких кооперативов, которые у нас остались, — это начало нового пути к будущему. Тем, кто не испугался, не сдался и продолжает сражаться, нужно помочь в первую очередь. Ими мы можем гордиться. Они не спустили флаг, когда казалось, что всему конец. Такие люди — соль нашей земли, и будущее по достоинству оценит их отвагу и мужество. Я горжусь ими и живу во имя тех перемен, которые уже осуществились и осуществятся в будущем. Я снова вдыхаю апрельский воздух.

Гойдич взглянул на карту. Кофе он давно уже допил и закурил сигарету. А дрозд за окном распевал свои песни.

Он позвонил и стал ждать, когда войдет Павлина.

— Ну как с почтой?

— Сейчас принесу, — сказала она, беря чашку. Гойдич поднял на нее глаза. Павлина уже заметно округлилась, юбка на ней стала короче. Он посмотрел на ее лицо. Она, как всегда, улыбалась, но теперь улыбка исходила откуда-то из самой глубины ее существа и, казалось, излучала покой, была душевнее, чем прежде.

— И сообщи в Трнавку, что я к вечеру туда приеду.

Павел поехал в Горовцы в отдел сельского хозяйства. Он прибыл в город первым утренним автобусом. Было еще рано, в районном национальном комитете рабочий день начинался в восемь. Он взглянул на часы. Без десяти семь. Еще целый час.

Он остановился на улице, ведущей к Градку, и огляделся.

На улицах уже пульсировала обычная утренняя жизнь. Проезжали телеги, грузовики, груженные железными брусьями, кирпичом и бочками с гудроном. Трактор тащил прицеп с цементом. Один из мешков был надорван, и по мостовой за трактором тянулась белесая полоска. Цемент припорошил лошадиный помет на дороге, и человек с лопатой и тачкой, собиравший его, громко ругался.

Когда Павел переходил улицу, его чуть не сбил грузовик с трубами. Он едва успел отскочить. Он сам не понимал, что с ним в последнее время происходит. Его мысли были заняты Илоной, ее образ часто возникал перед его глазами. Он должен был ее увидеть, поэтому и приехал так рано.

Павел не мог понять, когда же все это началось. Он стал чаще думать об Илоне, видеть ее во сне. Удивительное дело. Когда зимой она пришла в Трнавку навестить мать Пишты Гунара и он встретил ее у дома лесника и проводил, ему и в голову даже не приходило, что их может что-то связать. И когда она появилась у них дома после того побоища и он лежал с разбитой головой, он не думал об этом. Правда, глаза ее так удивительно сияли — он как будто впервые увидел их тогда… Она заходила к нему еще раза два, но не заставала. А потом ему захотелось с ней встретиться, но она больше не показывалась в Трнавке.

Однажды вечером Павел даже поехал в город и стал прогуливаться возле общежития, где жила Илона. И скоро увидел ее с подругами. Пошел за ними до кинотеатра, взял билет и сел за два ряда от нее. Когда они выходили, он поздоровался с ней. Она остановилась, изумленно взглянула на него и убежала с подружками. Павел пожал плечами. Что ж, убиваться из-за Илоны Олеяровой, этой девчонки, он не будет. И нечего было приезжать ему сюда. И вообще он просто пошел в кино и случайно встретился тут с ней.

Вскоре он уехал на сельскохозяйственные курсы. Всю зиму просидел на школьной скамье. Это в его-то годы, после такого перерыва. Сначала он был прямо сам не свой, науки не шли ему в голову. К счастью, он не только учился, но и работал в ближайшем государственном хозяйстве. Водил трактор, помогал на фермах. За все это время он побывал в Трнавке лишь дважды. Его там ждали, работы было невпроворот. Демко, старый Демко стал председателем партийной организации. Вообще многое изменилось. Эта весна была особенной. И Илона тоже казалась частью этих перемен. Она была как-то связана с этой удивительной запоздавшей, но дружной весной.

В конце февраля, возвращаясь с курсов, Павел задержался в Горовцах. Он искал Илону. На этот раз он не бродил вокруг да около, а зашел прямо в общежитие. Но Илона уехала в Кошице, у нее был трехдневный отпуск. Тогда он уже ясно осознал, как недостает ему Илоны, тосковал по ней. Но свидеться им никак не удавалось. Павел встретил ее лишь неделю назад. Они ехали с Иваном на тракторе с заготовительного пункта, везли картофель для посадки. И вдруг он заметил ее. В голубом халате с белым воротничком и в белой шапочке, она садилась в санитарную машину, что-то оживленно говоря шоферу. Павел так резко затормозил, что сзади в них чуть не врезался мотоцикл. Мотоциклист выругался, но Павел даже не слышал его, соскочил с трактора, побежал к санитарной машине. И не успел. Машина укатила вместе с Илоной. Ее беззаботный смех, оживленный разговор с незнакомым молодым шофером больно задели Павла. Уж не ревнует ли он?

Без шести минут семь. Ей пора уже было прийти. У сестер в поликлинике рабочий день начинается в семь. Врачи принимают с половины восьмого, но у дверей и на ступеньках поликлиники толпился народ.

Павел прохаживался мимо них. Он чувствовал себя неловко рядом со старыми, больными людьми и двумя парнишками с забинтованными руками, ожидавшими перевязки. Он не знал этих ребят и радовался, что у него самого руки целы, и в то же время подумал: Илона будет перевязывать их, разговаривать с ними, прикасаться к ним. Подумал — и испугался своих мыслей. Что это с ним происходит?

И пока ждал, беспокоился все больше. А если Илона сегодня утром не дежурит? Надо было все-таки зайти к ней в общежитие. Но идти туда теперь уже поздно. Он боялся с ней разминуться: к поликлинике можно было пройти двумя разными улицами.

Солнце ласково пригревало. На небе — ни облачка. В саду за поликлиникой на абрикосовых деревьях, которые как раз отцветали, распевали скворцы. Раньше дом этот принадлежал владельцу лесопилки, который к тому же торговал скотом. Он был гардистом, и после войны, вернее, после сорок восьмого года, комнаты его дома превратились во врачебные кабинеты и приемные.

Всего две минуты прошло с тех пор, как Павел в последний раз смотрел на стрелки часов. Целая вечность. И в то же время он хотел, чтобы время остановилось. Слишком быстро таяла надежда, что он увидит Илону, сможет с ней поговорить. Он прошелся до угла улицы. За окном маленького цветочного магазинчика на низеньком столике стояла черно-зеленая ваза, на которой были изображены танцующие девушки. Поздишовская керамика. В вазе увядали несколько красных и желтых тюльпанов. За ними стояли зеленые погребальные венки с бумажными розами. Магазин был еще закрыт. Пройду десять шагов и вернусь, говорил себе Павел.

Илона все еще не появлялась. Он сделал двадцать шагов, потом еще десять. Отсчитывал добросовестно. Мимо шли люди, но ему казалось, что улица пуста. Появился знакомый цыган с точильным станком. Из-под вращающегося точильного камня летели искры. Но теперь Павел не глядел на них с восхищением. На точильном станке он увидел коробку с фиалками. Он купил букетик и заторопился к поликлинике.

А может, Илона дежурит вечером, мелькнуло у него в голове. Я должен был это предвидеть. Вот неудача. Она поздно вчера пришла и теперь отсыпается, ведь впереди у нее свободные полдня. Да, такую возможность исключить нельзя. С кем же она могла быть? С тем шофером? Или с кем-нибудь другим? Кругом ведь столько молодых людей. Она любит ходить в кино, любит танцевать. Это было все, что он о ней знал. И живет в городе одна. Уже почти два года. Зачем ты позволил ей уехать, осел несчастный, когда она была у вас?

Он вспоминал, как был удивлен, когда она пришла к ним домой. Уже тогда он спрашивал себя: а знает ли он Илону? Мальчишкой он совсем не обращал на нее внимания. Она была моложе его и к тому же девчонка. Но вместе с другими ребятами они ходили в лес за дровами, по грибы, по ягоды. Однажды на тропинке он убил змею. Камнем размозжил ей голову, но туловище ее продолжало извиваться. Он склонился над змеей, и с ним вместе склонились две девочки. Одна темноволосая, а другая посветлее, рыжеватая. Анна и Илона. Теперь ему казалось, что лицо рыжеватой девочки было живее и взволнованнее, а глаза сияли ярче. Но так ли это было?

А какой худенькой была тогда Илона. Совсем тощей, и вдруг так переменилась, хотя и осталась стройной, живой и гибкой, как прутик. Почти детское и в то же время девичье тело. И почему он без конца думает о ней, видит ее образ? Любит он ее, что ли? Действительно любит? Павел горько усмехнулся. Ту, другую, до нее, он тоже любил. Но так бывает, и это совершенно естественно. Что же это была бы за жизнь, если бы с тобой уже ничего подобного не могло случиться. Ох, Илона, Илона…

Ну когда же она наконец появится?

Ровно семь.

Он оглянулся и увидел Илону. Она спешила — очевидно, опаздывала. Как же он мог прозевать ее? Ведь он стоял у самого входа в поликлинику. Их разделяло всего четыре-пять шагов.

На мгновенье, во всяком случае так ему показалось, ее глаза вспыхнули и заискрились. На какую-то долю секунды. Золотистые глаза, напоминающие освещенный солнцем янтарь. Но тут же взгляд ее стал напряженно-испытующим.

— Павел! Откуда ты взялся?

Они пожали друг другу руки. Он хотел было задержать ее ладонь в своей, но Илона высвободила ее.

— Я тебя жду, Илона.

— Меня? Может, тебе опять разбили голову? — рассмеялась она.

— Нет, не разбили.

— В самом деле? — Глаза ее снова вспыхнули.

Раньше Павел никогда не испытывал стеснения в ее присутствии, а теперь, глядя на нее, растерялся. Павлу казалось, что в теплом, веселом свете утреннего солнца, лучи которого падали на волосы Илоны, она вся сияет. У нее открытое смуглое лицо. Стройные ноги в босоножках цвета зреющей пшеницы. У Павла сжалось сердце. Значит, Илона уже загорала. И, конечно, не одна. Но с кем?

— Я хочу… мне надо поговорить с тобой, — сказал он.

— Ну и время же ты выбрал, Павел! Я спешу. Как раз сегодня проспала. — Она засмеялась.

— Но я, Илона…

Их разговор прервала пожилая толстая женщина в платке, видимо, хорошо знавшая Илону. Она спросила, принимает ли сегодня доктор Моравчик. Павел про себя выругался. Черт возьми! Только этой бабы сейчас не хватало!

— Да. Он принимает утром, — ответила Илона, обрадовавшись, что хоть на минуту может прервать разговор с Павлом.

Она была смущена. Но не тем, что стоит с ним перед толпой пациентов, которые смотрят на нее и ждут, когда же она наконец войдет. Действительно, ей уже пора быть в кабинете. И все же она никак не могла уйти от Павла, не могла понять, что с ней происходит. После тех событий она еще дважды приезжала с доктором в Трнавку, но ни разу не заставала Павла дома. Оба раза она передавала ему через мать и через Ивана, чтобы он показался врачу. Целую неделю напрасно ждала его в поликлинике. У нее пропал аппетит, все валилось из рук. Потом она заставила себя не думать о нем, ходила в кино, почти каждую субботу бывала на танцах. В Горовцах Илона была предоставлена сама себе. Ее ничто не связывало, и так как ей не приходилось теперь после работы помогать в поле и по хозяйству, у нее вдруг оказалась уйма свободного времени. Непривычная свобода сперва ее опьянила, она не могла ей нарадоваться. Как это не похоже на жизнь в Трнавке! Теперь ей не надо притворяться, ни перед кем не надо склонять головы. Забыть! Забыть Трнавку, прошлую жизнь. Как все переменилось с того момента, когда она убежала из родного дома в Горовцы. Она теперь совсем другая и на многое смотрит по-иному.

Однажды на вечеринке во время танца, под дикий грохот цимбал и визг цыганских скрипок, в толчее разгоряченных тел, среди выкриков и хохота, парень, с которым она танцевала, крепко обнял ее за талию, прижал к себе. Голова у Илоны закружилась, она вырвалась из его объятий и убежала домой. В комнате она бросилась на кровать, уткнулась в подушку. Слезы хлынули, как весеннее половодье. В Илоне была такая жажда жизни, столько силы! Она не знала, что делать с собой, Ей хотелось плакать, кричать, кусать подушку.

Мужчины часто провожали ее взглядами. Она это замечала. Они прямо липли к ней. Порой это ее, пожалуй, развлекало и она даже не опускала глаз. Но во время танца, когда парень крепко обнял ее, в ней пробудилось воспоминание о Павле. Чего только не передумала она с тех пор! Сколько раз ей хотелось бежать к нему, и сколько раз она мысленно гнала его от себя. Потом она от кого-то услышала, что Павел надолго уехал. За все время он ни разу не показался, не дал о себе знать. В конце концов, после долгих недель ожидания, после того, что она о нем узнала, после стольких ночей, когда ее терзали сомнения и одиночество, сердце ее охладело, и она перестала думать о Павле.

И вот теперь он стоит тут и ждет ее.

— Мне надо поговорить с тобой, Илона, — повторил Павел и, глубоко вздохнув, посмотрел на ее губы. Они были крепко сжаты. Что она ему ответит?

Губы Илоны дрогнули, но она ничего не сказала. Лучше бы ей уйти. Да, уйти. Что она может хотеть от него, чего ей ждать? Свалился как снег на голову. Поговорить, видите ли, хочет. Нет. Она достаточно из-за него настрадалась.

— Тебе что-нибудь нужно? Кто-нибудь заболел? — спросила она. В ее голосе звучали насмешливые ноты.

За окном прогрохотал грузовик, и кто-то крикнул:

— Привет, Илона! А я думала, что ты уже наверху. Идешь?

Павел тяжело вздохнул. Молодая женщина остановилась возле Илоны и мельком взглянула на Павла. Скорее всего, она приняла его за пациента, отошла на несколько шагов и стала ждать Илону.

— Илона… — сказал Павел и сам удивился, какая настойчивость звучит в его голосе.

Илона тоже почувствовала это и с любопытством взглянула на Павла. Воцарилось сосредоточенное, испытующее молчание. Но длилось оно недолго. Илона отвела глаза, пригладила рукой волосы. На макушке они были у нее стянуты и свободно падали на спину.

На солнце волосы Илоны отливали яркой бронзой. Своим цветам они напоминали шерсть рыжего жеребенка. И ее молодое и гибкое тело тоже напоминало Павлу жеребенка. Рыжик! Она и в самом деле красива, подумал он.

— Мне пора, как видишь, — сказала она, пожав плечами. — Если снова разобьешь голову, приходи. — Улыбка у нее получилась вымученной. Она повернулась и, не оглядываясь, поспешила к приятельнице, которая ждала ее. Ей хотелось наказать и его и себя.

Павел остался на тротуаре с букетиком фиалок в руке, который так и забыл отдать.

Сердце у него громко стучало, уши заложило, Илона ушла, но глаза ее до сих пор обжигали его.

Что же делать? Проклятье. Может, остаться в Горовцах и подождать, когда Илона будет возвращаться о работы?

2

У Гойдича в этот день было множество дел. Поэтому до Трнавки он добрался только к вечеру. В национальном комитете он уже, конечно, никого не застал. Деревня казалась обезлюдевшей. Тогда Гойдич поехал к свинарнику. Дорога была разбита, вся в ухабах, с глубокими следами от колес повозок и гусениц трактора.

Двери свинарника оказались открытыми. Гойдича сразу обдало тяжелым духом. Изнутри доносился такой громкий визг, что Гойдич мог выйти незамеченным, если бы не залаял пес, привязанный к двери.

— Куш, — прикрякнул на него Гойдич.

Шофер поднял с земли щепку и швырнул ею в пса.

— Оставь собаку в покое, — остановил шофера Гойдич. Пес залаял еще отчаяннее.

В дверях показался Демко. Увидев Гойдича, он заулыбался и стал успокаивать пса.

— Пошел! Пошел в будку, Илушка. Это свои. Слышишь! Да иди ты к черту. Ну что с тобой? — Он наклонился, почесал пса за ухом, и тот успокоился.

— Хороший сторож, — сказал Демко. — Был у нас еще один, но его недавно отравили. А мы тебя ждали. Приехал посмотреть нашу крепость? — Глаза Демко весело блеснули.

— Как видишь! — сказал Гойдич. — В национальном комитете заперто.

— Все теперь в поле. Мы с Мишланкой только что пришли заготовить корм. Работы много.

Гойдич лишь сейчас заметил женщину, склонившуюся над чаном, огляделся вокруг.

Да, этот свинарник действительно крепость, подумал он. Часть стены у собачьих конур, одна из которых теперь пустовала, была недавно побелена. Сквозь побелку виднелось слово «гроб». А немного подальше: «Предатели дере…» — дописать это слово тогда не удалось. Демко, Канадец и Петричко спустили собак.

Демко с Канадцем постоянно ночевали в сарае возле свинарника уже целых три месяца. Самой тяжелой была неделя после того побоища, когда деревенские увели скот. Собственно, только тогда вся Трнавка поняла, что кооператив в их деревне сохранился. Готовилось ночное нападение на свинарник, но Иван, к счастью, вовремя узнал об этом плане. И из Горовцов приехал автобус с рабочей милицией. На уборочную, конечно. Помогали тем немногим, кто остался в кооперативе, убрать урожай на участке, раньше принадлежавшем Зитрицкому. Отремонтировали и поврежденное помещение национального комитета. В Трнавке они пробыли две недели, а несколько милиционеров, рабочих с пивоваренного завода, работали тут целый месяц. В «крепость», как называл свинарник Демко, им привезли полный грузовик свиней и восемнадцать отощавших, но вполне хороших, чистопородных коров. Это был скот, закупленный государством в помощь кооперативам, которые распадались. А в деревне страсти понемногу улеглись: люди поняли, что те, кто остался в кооперативе, не одиноки.

— Ну что, Андрей? Как дела? — спросил Гойдич.

— Трудные времена, одни заботы. Вечно нам что-то мешает. Я не помню такой плохой весны. Зерну и картошке уже пора быть в земле. Посмотри, сколько у нас теперь свиней. — Он показал в глубь свинарника. Ни одного пустого закута. — Чем кормить их будем?

— Сдается мне, ты, кроме работы, ни о чем другом и думать не можешь? — пошутил Гойдич. Он всегда подтрунивал над Демко, потому что очень его любил.

— А о чем же мне еще думать? — Демко вздохнул. Лицо его было усталым, под глазами темнели круги.

— Ни до чего другого, видно, руки не доходят?

Гойдич знал, что у Андрея нелады с женой. Не ладил он с ней, впрочем, всю жизнь, но в последнее время отношения их особенно обострились. Когда Демко и Канадец после тех событий, можно сказать, переселились в сарай и сторожили свинарник, жена Демко объявила забастовку. Она не ходила на работу и не посылала ему еды, думая, что таким образом заставит его вернуться. Лишь через несколько недель, убедившись в непреклонности мужа, передала ему, чтобы он пришел. Андрей не откликнулся. Жена послала за ним еще раз, но Демко вернулся только тогда, когда она сама явилась за ним в свинарник.

— Иди домой, осел окаянный! Ведь ты уж давно не ел как следует и не спал в постели, — сказала она.

— Ладно, приду, — проворчал он. Остальные с любопытством на них смотрели. — Свари чего-нибудь, я приду поесть. А ты утром пойдешь доить.

После этого Гойдич еще больше стал уважать Демко.

— Ни до чего другого, видно, руки не доходят? — пошутил он снова.

К ним подошла Мишланка.

— Эй, о чем тут у вас разговор? — обратилась она к Гойдичу. — Может быть, вы нам трактор привезли?

В ее голосе были решительность и энергия. Она радовалась, что видит его тут, ее глаза и губы улыбались. Гойдич крепко пожал ей руку.

— Пока нет, — засмеялся он. — Пока вам одного хватит.

— Ой, господи, — вскипела она. — А ты представляешь, что для нас такая машина? Вообрази: армия в самый разгар битвы почти без боеприпасов, едва держится — и вдруг получает новое отличное оружие. Скажем, дальнобойные орудия или танк, которого нет у противника.

— Если бы вы послали нам трактор раньше, урожая могло бы сохраниться больше, — поддержал ее Демко.

— Будто ты не знаешь, Андрей. — Гойдич перешел на серьезный тон. — Тогда, как тебе известно, в районе было тридцать восемь кооперативов, а государственная машинная станция имела всего-навсего восемь тракторов. А теперь нам прислали двенадцать новых. Каждому кооперативу мы смогли выделить по одному. И на станции их уже четырнадцать. Каждый месяц прибывает по нескольку машин. И не только тракторы, но даже комбайны.

— Вот здорово! Следующий раз приезжай, пожалуйста, на комбайне, — сказала Мишланка. — Пусть у этих мерзавцев в деревне все глаза полопаются от зависти. Когда Иван пригнал этот трактор и платформу с отрубями, у них даже дух перехватило. Повыбегали на дорогу кто в чем был, полуодетыми, стояли на снегу босые, и снег под ними таял.

— Да, трактор и впрямь для нас — великое дело, — сказал Демко.

Он словно ожил, этот старик, подумал Гойдич. Работа и машины. Видно, только это и может разогреть в его жилах кровь. Но как плохо он выглядит. Под глазами мешки.

— Тебе не мешало бы отоспаться, Андрей. В постели. — Гойдич снова перешел на легкий, шутливый тон.

— Еще два-три дня, а там и отдохнуть можно, — сказал Демко. — Зерно и картошка уже должны быть в земле.

— А не посмотреть ли нам поля? — предложил Гойдич.

— Пойдем, — кивнул Демко и повернулся к Мишланке. — Я пришлю кого-нибудь вместо себя, не волнуйся.

— Хорошо бы, только кого ты найдешь?

Они вышли, и на них сразу же повеяло свежим ветерком. Солнце склонилось к закату и светило им в спину, Гойдич оглядел поля: черные, обработанные полоски земли и рядом прошлогодняя стерня. Кое-где зеленели озимые. Крестьяне погоняли коров, запряженных в плуг или борону.

— Видишь, как они надрываются, — сказал Демко. Гойдич остановился на меже, стал смотреть на пахарей. Муж навалился на плуг, жена кнутом погоняла коров.

— Мы работали так после сорок пятого, когда землю получили, а тягла не было совсем, одна корова. Когда пахали или сеяли, припрягали иногда и соседскую. Сколько ссор было, чье поле обработать раньше. Коровы от такой тяжелой работы теряли молоко. Смотри, вон там пашет наш трактор. Мы сажаем картофель на бывшей земле Зитрицкого. Огромное получилось поле.

Он гордился трактором и тем, что они хоть в чем-то уже обогнали единоличников. С утра, только рассвело, выехал в поле Иван. Он кончал сеять яровые у Тополин. Потом вернулся из города Павел и сразу сел за баранку, а уже под вечер его сменил Канадец. Ох, хоть бы побольше мы получили машин!

— А многие в деревне пашут на коровах? — спросил Гойдич.

— Ты спрашиваешь, у многих ли по одной корове?

— По одной или по две. Не больше.

— Таких домов четырнадцать — пятнадцать, — ответил Демко. — Это все бедняки, но в кооператив вступать не захотели. Некоторые вели себя, пожалуй, еще хуже богатеев.

Гойдич смотрел, как трактор шел по длинной полосе поля. Свежие борозды были влажными и темными, а старые борозды уже посерели под солнечными лучами и теплым ветром. Земля высыхает слишком быстро, и это плохо, подумал он. Кое-где на поле стояли мешки с картофелем, и члены кооператива с корзинами в руках занимались посадкой, склонившись над распаханной землей. За кооперативным полем на маленьких участках единоличников тоже трудились люди.

Гойдич внимательно осматривал поля, которые в эту же пору в прошлом году были пустые, и с удовольствием наблюдал, как теперь здесь пробуждалась жизнь. И тут ему в голову пришла мысль, от которой заколотилось сердце. Да, вот это было бы дело! Нет, лучше еще подождать. Лучше еще раз все продумать… Конечно, это не может быть ошибкой, это означало бы полный поворот и было бы доказательством…

Охваченный волнением, он положил на плечо Демко руку.

— Послушай, Андрей, когда, ты сказал, вы закончите?

— Через два, самое позднее через три дня.

— Хорошо. Пойдем. Я тебе что-то скажу.

Гойдич ускорил шаг. Солнце уже заходило за горизонт.

Свежевспаханная земля в предвечерний час пахла сильно и пряно. Иван и Демко стояли рядом с Гойдичем. Петричко прислонился к телеге, а оба Копчика сидели в стороне на мешках. Из кабины трактора высунулся Канадец. Насупившись, он недоверчиво смотрел на Гойдича, Все смущенно молчали.

Не понимают они меня, подумал Гойдич. Не могут понять, не в состоянии. Он оглядел их всех. Лицо Демко показалось ему еще серьезнее, а взгляд еще более тяжелым, чем обычно. Мешки под глазами словно тянули его к земле.

Гойдич в упор посмотрел на Петричко, который стоял опустив руки, к углу рта приклеилась сигарета.

— Что ты на это скажешь?

— Ты шутишь! — отозвался, помолчав немного, Петричко и смял сигарету. — Говори серьезно. — Его голос звучал сухо и бесцветно.

— В таких вопросах не шутят, — сказал Гойдич.

— После всего, что они натворили?! Нет, мне это не нравится. С этим я никогда не соглашусь.

— И мне не нравится, — сплюнул Канадец.

— Если б могли, они нас в ложке воды утопили бы, — продолжал Петричко. — Если б могли, они сунули бы нас между мельничными жерновами и запустили мельницу на полный ход. Неужели ты это серьезно? В нынешнем году погода заставит их изрядно попыхтеть. Может, и возьмутся тогда за ум. Ведь эти бедняки, у которых одна-две коровы, вели себя иногда хуже, чем мерзавцы кулаки. Пусть теперь помаются, пусть попотеют, пусть повертятся. Это пойдет им на пользу.

— Дружище, — сказал с огорчением Гойдич. — Пора уж тебе понять: люди попали в беду, и мы в этом повинны. С одной стороны, им внушили страх и недоверие к нам, с другой стороны, мы сами их отпугивали, когда не получалось по-хорошему, жали на них что было силы. И делали ошибку за ошибкой. Теперь надо показать, что мы действительно желаем им добра. Они одумаются, вот увидишь.

— Какие ошибки ты имеешь в виду? — тихо спросил Петричко. — Надо было основать такой кооператив, чтобы в него входила вся деревня, революция этого требовала, и они должны были решиться. Я не знаю, зачем с ними цацкаться. Пусть сами выкарабкиваются из той ямы, в которую залезли. И после тех похорон, что они нам тогда устроили.

— Он прав, — сказал Канадец, — какого черта именно теперь надо о них заботиться?

Гойдич горько усмехнулся.

— Все очень просто, — сказал он. — Без них мы никогда не сможем победить. Ты говоришь о революции, но ее можно делать только с людьми. Мы должны показать им, как можно избавиться от нужды. Ведь не из другого же они теста. Покамест они рассуждают иначе, чем мы, но намыкались в жизни не меньше нас. Если мы хотим иметь крепкий, сильный кооператив, надо им доказать нашу правоту. Но ее не вколотишь в голову, как гвоздь в стену. Скорей самому достанется, а это ты уже испытал.

Наступила тишина.

— Мы все делали для них, но они саботировали, — сказал через минуту Петричко. — Однажды у Штенко загорелся хлев, а он выбежал на улицу и стоит как соляной столб. Пришлось дать ему по физиономии, чтоб опомнился. Я сунул ему в руки ведро и крикнул: поливай хлев водой, а я выведу коров. А то бы так все и сгорело. Помнишь? — повернулся он к Копчику.

— Еще бы не помнить, — сказал тот, не поднимая от земли глаз.

Петричко раньше все было ясно. Когда приехала «передвижная весна» и вся деревня вступила в кооператив, ему казалось, что до полной победы рукой подать. Если же и была допущена ошибка, то скорее всего в том, что мы не смогли заставить их работать, что не оказалось сильной руки, когда они начали дурить. А теперь…

Порой Петричко негодовал. Ведь это было предательство, явное предательство — позволить кооперативу распасться и оставить его организаторов на бобах в самый трудный момент. Бриндзак никогда бы этого не допустил, если бы у него самого руки не были связаны. Бриндзак — настоящий революционер. Он всегда знал, чего хочет и что нужно. Уже во время войны он показал себя. Я не знаю никого, кто бы мог с ним сравниться. Он умел дать жару и немчуре, и гардистам. Уж он бы и нашим живодерам показал, где раки зимуют. Прибрал бы их к рукам, и все бы пошло как по маслу. Да теперь, видать, с революцией покончено, о ней теперь только говорят. А такие, как Бриндзак, мол, уже не подходят для партии. Предательство! Глядишь, еще скажут: наденьте перчатки и поглаживайте по голове врагов революции. Предательство!

Глаза Петричко встретились с пристальным взглядом Гойдича.

— Ну, скажи, что ты думаешь?

— Не будем… не можем мы им потакать, — ответил Петричко. — Они решат, что это из-за нашей слабости, и будут еще пуще куражиться над нами. Пусть остается все как есть. Так скорее они образумятся.

— Мы берем на себя большую ответственность. Они, конечно, еще будут атаковать нас, — заметил Копчик.

— Теперь уж будем атаковать мы, — сказал Иван. — А они — только защищаться, пока не поймут, что правда на нашей стороне. Когда мы привлечем их на свою сторону, мы одержим победу и над настоящими кулаками. Я — за.

Гойдич с благодарностью взглянул на него. Петричко тоже посмотрел на Ивана. Ого-го, попробуй-ка атакуй! Ишь расхвастался. Так и положили их на обе лопатки, так и придавили грудь коленкой, что им уж и не шелохнуться. Ведь надо же, сразу попались на эту удочку.

— Это что, новая линия? — спросил Копчик.

— Линия у нас одна — помогать беднякам и середнякам, чтобы они поняли, на чьей стороне их место. Она существовала всегда, только мы ее искривляли, — сказал Гойдич.

— Ты имеешь в виду «передвижную весну»? — глядя ему прямо в глаза, спросил Петричко. — Насколько мне известно, не мы ее сюда вызывали.

Гойдич почувствовал, что багровеет, его бросило в жар. Он набрал воздуха, собираясь ответить, но вдруг заговорил Иван.

— Будто ты не знаешь, что тут происходило. А теперь из района прислали новую «передвижную весну». — Он указал на трактор. — Надо попробовать, на что она способна.

Гойдич опять улыбнулся.

Нет, мне надо немного подождать, подумал он. Пусть они выскажут все, что накопилось у них на сердце. Они должны решить сами, принуждать их не стану. А что думает старина Демко?

Гойдич повернулся было к нему, но тут заговорил Канадец:

— Нет, это безумие, да и только. Они с нами ни за что бы так не стали возиться. И мы в этом убедились, стоило нам чуть ослабить вожжи. Черт знает что! Я согласен с Петричко. Я бы их хорошенько взнуздал. И спокойно наблюдал бы, как они ловят ртом воздух.

— Ты прав, — сказал Павел. — Если бы кулаки и попы снова захватили власть, они бы с нас с живых кожу содрали. Именно поэтому надо быть начеку.

После встречи с Илоной Павел все время думал о ней. Вернувшись из Горовцов, он сменил на тракторе Ивана, а вскоре, после того как передал машину Канадцу, явился Гойдич с предложением, которое означало, что работы прибавится и снова придется мотаться по полям. Сперва он возмутился. Ведь и с Илоной он не может видеться потому, что у него совсем нет времени. Черт возьми, целый день он на поле, теперь еще и по вечерам сиди в национальном комитете. Стал секретарем вместо Плавчана. С утра до ночи работает без передышки. И вот теперь, когда они почти все закончили…

Ну что это за жизнь? Неужели я никогда не поумнею? Горечь и злоба нарастали в нем сильней, чем ясней ему становилось, что предложение Гойдича очень разумно, Павел понял, что это может для них значить. Петричко, конечно, против, как и следовало ожидать. И Канадец. Но главное — Петричко. Проклятая работа! Однако похоже, что за нее придется взяться. Ничего другого нам не остается. Хотя небольшой разлад между этими ослами единоличниками мы все-таки внесем, такого случая упускать нельзя. С Илоной ничего не получается, так ведь должно человеку хоть в чем-нибудь везти!

Павел вскочил.

— Я тоже — за. Надо попробовать, — сказал он.

— И твой сын туда же, — посетовал Петричко, повернувшись к старому Копчику. — Что же ты молчишь? Или язык проглотил? Теперь до конца жизни рта же откроешь?

— Я думаю, — ответил Копчик.

— Все еще думаешь? А не лучше ли тебе прежде пойти выспаться?

— Да пошел ты знаешь куда. — Копчик закашлялся. Лицо его побагровело, он наклонился вперед. Казалось, от приступа удушья напрягается каждый мускул в его теле. — Пошел ты знаешь куда, — прохрипел он еще раз, когда кашель отпустил его. — Если такая у нас линия и если так нужно, я — за.

— Ты что, забыл, как тебя навозной жижей окатили? — ухмыльнулся Канадец. — Действительно, человек может ко всему привыкнуть и все забыть. Его можно даже в дерьме выкупать.

— Такое никогда не забудется, — сказал Копчик. — Но если нужно, если партия требует, я тоже — за.

— Ну что ж, да здравствует твоя линия. В политическом смысле ты всегда на высоте. — Канадец сплюнул.

— Не болтай, — одернул его Копчик. Грудь у него болела, он сипел, от кашля гудело в голове. Слезящимися глазами он взглянул на Сливку, который, собрав на поле мешки, стоял с Эвой и цыганом Иожко у телеги и слушал.

— А ты что на это скажешь? — спросил он его.

— Я? — откликнулся Сливка, не поднимая глаз он земли. — Ничего. Я работаю.

— Вы слышите? — прохрипел Копчик. — И с такими мы должны побеждать. — А ты что скажешь? — обратился он к Демко.

Сперва предложение Гойдича ошарашило Демко. Ценой невероятных усилий они справились с весенними работами. Это была адова работа, осенью они не смогли обработать все участки, и теперь пришлось наверстывать упущенное. Только благодаря трактору они сумели выйти из положения, но едва лишь приблизился день, когда можно было немного перевести дух, является Гойдич с предложением взвалить на себя новые заботы и начать работать на других. После того, что случилось в прошлом году, это выглядит безумием. Но в предложении Гойдича было и что-то заманчивое. Как, например, будет вести себя тот же Штенко, когда ему предложат помочь с пахотой. Демко слушал споры вокруг, но уже прикидывал, кому бы они могли распахать поле и сколько труда и времени потребуется на это.

— А что мне сказать? — Демко окинул всех взглядом. — Здесь налицо весь партийный комитет, не хватает только лесника Гриба. Иван как председатель кооператива и председатель национального комитета, оба Копчика и я, мы — за, из членов комитета против только Петричко. Значит, мы можем принять решение. Четырнадцать семейств у нас имеют по одной, по две коровы, но осенью они добрую половину своего поля засеяли. Правильно, Павел?

— Правильно, — ответил Павел. — А сколько гектаров им еще осталось распахать?

— Наверняка не больше двадцати. Для трактора это часов тридцать работы. Тридцать часов вместо двухсот дней, — сказал Иван.

— Хотел бы я знать, на что ты в данном случае рассчитываешь? — спросил Петричко. Лицо его помрачнело, а губы сжались в узкую полоску.

Демко посмотрел на него в упор.

— И ты еще спрашиваешь? Уж мы об этом говорили достаточно. Но еще одно я тебе все-таки скажу. Если мы каждому из них распашем даже по одному гектару, они посеют на десять дней раньше и урожай будет лучше. Если мы этого не сделаем, они соберут меньше зерна и государство получит от них тоже меньше. Надо принять во внимание эти соображения. Послушай, Иван, а что, если мы, кроме бедняков, поможем еще двум-трем середнякам? Тем, что всегда выполняют поставки. Этим, конечно, мы растревожим их, все их осиное гнездо.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Петричко.

— Ну, хотя бы Резеша.

— Кого? Я что-то плохо слышу, — отозвался Петричко.

— Насчет Резеша, ты, наверное, несерьезно, — вмешался Канадец. — Черт возьми, ведь этот мерзавец, этот гад был с ними в Праге. Он был одним из заводил.

— Вовсе нет, — сказал Демко. — Он был у них на поводу, но хозяйство вести умеет и соображает, что ему выгодно.

— Это дельное предложение, — поддержал Иван.

— А про Хабу ты, видно, забыл, — сказал Петричко. — Начни уж с него. Он как никто привык, чтобы на его поле работали другие…

— Хаба — кулак. Этого гада ты сюда не приплетай, — заметил Демко.

— Правильно, — сказал Павел. — И я начал бы, пожалуй, с Резеша. Раньше, чем эта новость разнесется и они примут меры. Если бы все удалось, потом пошло бы куда легче.

— Мало того, что нас грязью вымазали, так пусть они еще и топчут нас! Здорово мы себе этим поможем, — не унимался Петричко.

— Если Канадец не хочет, — сказал Павел, — тогда я сяду на трактор и сделаю это!

Все смотрели на Павла.

— Ты теперь секретарь, Павел, тебе неудобно. Ивану тоже нельзя, — произнес в наступившей тишине Демко. — Если за это возьмется Канадец, будет в самый раз.

— Паскудная работа, — выругался Канадец. — Что ж, мне опять в батраки идти? Всегда у Резеша было полно скота, да и в ихней делегации он был.

— Если мы решим, ты это сделаешь, — спокойно сказал Демко. — Ты ему покажешь, какую силу придает тебе эта машина и что он со своей упряжкой против тебя — то же, что муха против слона. Это для нас очень важно.

— Я здесь не останусь. Я ухожу из этого сумасшедшего дома. На такое идиотство спокойно смотреть не могу. — Петричко швырнул недокуренную сигарету и затоптал ее.

— Не говори так, — сказал Иван.

Гойдич смотрел на Петричко. Ох уж этот дорожник! — думал он. Вырос в мире, где все решала грубая сила, и не умеет мыслить иначе. Он-то кожу с себя содрать позволил бы, дал бы сжечь себя на медленном огне или четвертовать, но не предал бы. А вот как надо сейчас действовать, понять не может. Ему нужна только прямая, ровная дорога — шоссе, которое посыпают песком и щебнем.

— Ну, хватит, — вмешался Гойдич в спор. — Мы все обсудили, и вы сами приняли решение. Теперь знаете, что делать.

— Черт бы побрал эту треклятую работу! — зло выругался Канадец. — Я соглашусь, только если ты скажешь, что это приказ. Я послушаюсь, если получу от тебя, Иван, официальное распоряжение. Ты ведь — председатель кооператива.

— Да, ты должен это сделать, — сказал вместо Ивана Гойдич. — Но прежде я сам поговорю с Резешем. Ты пойдешь со мной, Андрей. И вы тоже, — сказал он Ивану и Павлу.

3

Резеш погонял лошадей, запряженных в плуг. От них шел пар, они поминутно останавливались, тяжело дышали, беспокойно дергая головами. Лошади были вконец измучены, а у Дунцы ко всему еще распухла голень.

— Ну и весна, — бормотал он. — Ну и погода, разрази ее гром!

Когда в прошлом году он стал вести хозяйство один, у него было все наперед продумано — до последней мелочи. Он знал, где что посеет и посадит, что может дать земля у Жебрацкой Грушки, а что здесь, у Ярчека. Осенью у него все шло, как он задумал. Они распахали и засеяли почти половину поля. Зимой он завез и разбросал тот перегной, который у него был, но его не хватило. А потом эта погода нарушила все планы. Вот уже десять дней он ходит с рассвета до ночи за плугом, ноги у него одеревенели, руки болели, с такой силой он нажимал на лемеха, а работы оставалось еще по меньшей мере недели на две. Да тут еще пришли к нему Зузка и Червеняк, попросили помочь. Чуть ли не каждый день приходят и стоят у него за спиной, когда он распрягает лошадей. Помочь!

Резеш чертыхался. Распроклятая жизнь. Надрываешься от зари до зари. Только вечером стащишь с ног сапоги и упадешь в постель, как пора снова обуваться. Мать честная! А надо еще вспахать, забороновать и засеять целый гектар. Еще целый гектар яровых, а потом сажать картошку. И кукурузу. А влаги мало, и почва с каждым днем все быстрее высыхает. И работа тяжелая, да хоть бы толк от нее был. Провались оно все пропадом! Никаких сил не хватает.

Марча шла следом за ним с коровьей упряжкой, волочившей борону, и рыхлила вспаханное им поле. Коровы не привыкли к упряжке, и Марча беспрестанно их погоняла. Иногда ей приходилось просто тянуть их за собой, и Резешу в глубине души было стыдно, а работе не было конца.

Лошади снова хрипло заржали, и Резеш осторожно дернул вожжи. Когда лошади остановились, он вытер со лба пот и осмотрел голень Дунцы. Обе лошади грызли удила и фыркали, раздувая ноздри. А Резеш почесывал свисавшую гриву кобылы и говорил:

— Подожди, скоро ты отдохнешь, ну, еще хоть полчасика поработай. Хоть до того куста шиповника дойди. Посмотри, ведь это совсем близко. Мы уже почти рядом. Еще две борозды — и пойдешь домой. Там я тебе расчешу гриву, помою тебя, почищу. И ночью ты хорошо отдохнешь. Я знаю, ночи мало, тебе нужно отдохнуть подольше, но все-таки это лучше, чем ничего!

По дороге возвращалась в деревню упряжка Хабы. Телега тарахтела, из-под колес вздымалась пыль. Марча подошла к мужу.

— Уже едут, — сказала она устало, глядя на дорогу. — Хабы уже едут, видишь?

С самого утра Марча не присела, после обеда таскалась по пашне с коровами, и ноги у нее теперь невыносимо болели. И дома у нее была уйма работы. Убрать и подоить, приготовить поесть. Она с нетерпением ждала, когда же Михал выпряжет лошадей из плуга. Она видела, что он злится, но о причине спрашивать не стала. Знала и так.

— Возвращается только старик, — сказал он. — Дюри с Анной остались. И Олеяровы остались. Посмотри!

За поворотом дороги сквозь деревья, ее окаймлявшие, на широкой полосе поля виднелись конская и коровья упряжки. Две женские фигуры, склонившиеся над бороздой, почти сливались с пашней.

— Ты хочешь остаться? А не лучше ли нам?.. — спросила Марча.

Она едва держалась на своих распухших ногах. От одной мысли, что снова придется брести по распаханной земле, ей стало дурно.

— Вон до того куста. Еще две борозды.

Резеш вздохнул, слегка похлопал обеих кобыл по влажным, теплым спинам и снова взялся за плуг, низко склонив голову. Целыми днями не поднимал он глаз от земли, будто все время ощупывал ее взглядом. Марча снова окликнула его:

— Михал!

Она произнесла его имя почти шепотом, в ее голосе звучало удивление и растерянность. Он молча поднял глаза.

— Кто это сюда идет? Уж не…

— Тот самый из района, рябой, — прошептала она. — Господи милостивый, что ему здесь надо?

Резеш, нахмурившись, смотрел вдаль. Они шли по меже. Тот самый секретарь, и с ним целая свита. А как же иначе! Демко, Матух и молодой Копчик. Все начальство. К чему бы это?

Похоже, идут ко мне. Черт возьми! Опять притащились. Кто их звал? Чего они хотят? Покорно благодарю за посещение, господа коммунисты! А надо ли мне с ними разговаривать? У меня и так работы невпроворот. Я уж и не знаю, за что хвататься. И ждать вас я не стану, решил он, стегнул лошадей кнутом, и плуг врезался в землю.

— Добрый день, пан Резеш. Ну, как дела?

Кто это спросил? Да ведь это сам ихний секретарь, главный коммунист в районе. Надо же, пан Резеш. Как дела, пан Резеш? Чтоб вас черти взяли!

— Может, ты остановишься? — спросил Иван. — Поговорим немного, а лошади отдохнут. — Он ухватился за вожжи, но не дернул, а пошел по полю рядом с Резешем.

— Поговорим? О чем же? Времени нет. Поле сохнет, с каждым днем работать все тяжелее. Каждая минута на вес золота.

— Поэтому-то и надо поговорить, — сказал Гойдич.

— Да подожди ты. Остановись!

Иван потянул за вожжи.

— Хочу вовремя посеять, — буркнул Резеш, но коней все же остановил. — Ну, в чем дело?

— Мы пришли спросить, не нужно ли вам помочь? — сказал Гойдич.

Резеш уставился на Гойдича и долго смотрел на него к упор.

— Спасибо. Вы мне уже помогли однажды, — презрительно скривив губы, сказал он. — Опять пожаловали агитировать?

— Мы пришли предложить вам помощь, пан Резеш. Вот и все.

— Значит, снова вступать в кооператив? — Голос Резеша звучал холодно и насмешливо.

— Да на кой черт ты нам сдался? — рассердился Иван. — Надрывайся тут до упаду, если тебе так нравится. Мы уже кончаем работу на кооперативном поле. Можем и тебе трактором распахать. Хочешь?

Резеш от удивления онемел. Он долго не мог ничего сказать. Потом все же опомнился и посмотрел на жену: взгляд у нее был испуганный.

— Ничего мне не нужно. Сам вспашу, и засею сам. Как всегда, — проговорил он хрипло. — Хотя в этом году меня здорово подвела эта чертова погода. — Он вытер лицо рукавом.

Дева пресвятая, не пойму я что-то, думал он. Новое дело! Чего они от меня хотят? Вспахать мне поле трактором? Отец небесный, все бы заботы сразу с плеч долой.

— Заявление-то у вас заполнено. Мне только подписать надо? — насмешливо спросил он.

— Заплатите только за горючее и работу. И все.

— Я никогда никого не эксплуатировал. — В его голосе звучали язвительность и недоверие, но прежней самоуверенности как не бывало. Неужели они снова хотят меня заарканить?

— Дело ваше, пан Резеш. Мы вот посмотрели на ваше поле и подумали: мы-то уже кончаем, а у него еще по крайней мере гектар невспаханной земли. — Гойдич пожал плечами и пристально посмотрел на Резеша. — Я поступаю с вами так, как мне бы хотелось, чтобы вы поступили со мной, будь вы на моем месте. Я хотел бы, чтоб вы мне помогли, если можете, чтобы и я посеял раньше. Чтобы посеять завтра утром, а не через десять дней.

Резеш совсем растерялся. Боже мой, сеять завтра? Уж не смеются ли они надо мной? Нарочно пришли поиздеваться?

Гойдич ковырял носком ботинка свежевспаханную землю. Влаги в ней почти не было.

Господи, я не ослышался? Нет, не ослышался. Но что у них на уме?

— Так вы хотите мне помочь? — спросил он. — Это что же за ловушка? Будете меня снова брать в клещи?

Сердце у него билось так, будто он поднялся бегом на крутой склон. Нет, вы меня больше на колени не поставите, думал он. «Пан Резеш, не нужна ли вам помощь?!» Такие слова приятно слышать. Но на их приманку я не попадусь.

— Клещи? — усмехнулся Гойдич. — Да ведь мы ничего от вас не хотим. Мы немного облегчим ваш тяжелый труд, у вас будет лучше урожай, и вы выполните поставки. Вот и все.

Ага. Значит, вот оно что! Теперь ясно. Поставки. Вот что их беспокоит. Черт показал свои рожки! Значит, все-таки поставки.

И в то же время он почувствовал некоторое облегчение. Поставки ведь все равно надо выполнять. Странно, но как раз эта откровенность и заставила его заколебаться.

— А почему вы хотите помочь именно мне? — спросил он неуверенно. — Почему пришли именно ко мне?

— Не тебе одному поможем, не думай, — сказал Демко и, подойдя к лошади, похлопал ее по вспотевшему крупу. — Мы поможем всем, кто пашет на коровах, а если хватит времени, то еще и нескольким таким, как ты. Ясно? Начнем с бедняков. Но теперь, на ночь глядя, к ним на поле не поедешь. В их лапше еще запутаешься. Ну что? Хочешь?

— Прямо сейчас? Сегодня ночью? — Резеш облизал пересохшие губы. В голове у него все смешалось. Господи Иисусе, ведь утром я мог бы посеять. А что они там говорили? Не только мне помогут? Ничего не понимаю. Утром можно будет сеять?

— Мы вам даром ничего не предлагаем, пан Резеш, — снова вмешался Гойдич. — Я же сказал. Ничего. За помощь вы нам, конечно, заплатите. Через два-три часа поле будет вспахано и разбороновано. А в дальнейшем договаривайтесь с машинной станцией, очень вам советую. Ваш секретарь все вам устроит. — Он указал на Павла, стоявшего возле Демко.

Резеш поглядел на Павла. А ведь я тогда его папашу навозной жижей… Кровь прилила к его лицу. Коммунисты. Сам черт их не разберет! Но похоже, что на этот раз они говорят открыто и честно. Такой разговор мне понятен. Господи Иисусе, и это они, те самые, как же на них положиться?

— Времени, конечно, маловато. Но раз вы можете, раз у вас есть трактор, — сдавленным голосом проговорил он.

— Я же сказал тебе, что можем, — кивнул Иван. — Сейчас пошлю сюда Канадца. Иди домой, поспи немного.

— Поспи? Ты что, в самом деле? Чтобы мне поле испоганили? Никуда я отсюда не уйду, присмотрю, как он будет пахать.

Он перевел дух и, переминаясь с ноги на ногу, спросил Ивана:

— А ты бы не мог? Почему именно Канадец?

— Да у нас совещание. Но тебе бояться нечего, — сказал Иван и улыбнулся. — Канадец — хороший тракторист. На нашем поле он здорово поднаторел. И тебе вспашет как надо.

Резеш опять поглядел на Павла. Хотел попросить его, но словно онемел. Тогда он повернулся к жене.

— Поезжай домой, Марча. Лошадей как следует почисть, пусть отдохнут.

— Хорошо, — тихо сказала Марча. — А когда ты придешь? Когда вернешься?

— Потом. Ты же слышала.

— Лошадей запрячь в телегу, коров привязать сзади, — шептала она, словно пробуждаясь от сна. И даже свинцовая тяжесть в ногах как будто исчезла.

Когда трактор с прицепом подъехал к полю Резеша, уже темнело. Мотор тарахтел так громко, что Резешу казалось, будто он работает у него в голове.

— Так чего ты хочешь? Что я должен тебе сделать? — сердито буркнул Канадец, остановив машину и выйдя из кабины. Он смотрел на Резеша вызывающе. Резеш растерялся. Глаза его забегали. Черт знает что! Надо же было прислать именно Канадца! Ведь он охотнее двинул бы мне сейчас, я знаю. Послать бы его ко всем чертям! Наплевал бы я на их помощь, если бы у меня земля не горела под ногами.

— Ну, вспахать. Как следует.

— Как следует? — фыркнул Канадец. — Как следует, говоришь? Я еще тебя поучу пахать. А где твои дохлые лошади?

— Ты моих лошадей не тронь!

— Нужны мне твои клячи! Мало я с ними возился. Да не стой ты как столб, чтоб тебя черти взяли, помоги-ка мне лучше. Давай пошевеливайся!

Канадец сбросил на землю бороны, и они стали снимать тяжелый трехлемешный плуг, который должен был вспахать землю Резеша и подготовить ее к севу. Резеш видел такой плуг на картинках, в кино и издали посматривал на него, когда члены кооператива выезжали в поле. Но прикасался он к нему впервые.

Резеш помог Канадцу прицепить плуг и бороны к трактору.

— Тебе хорошо видно? — спросил он.

Канадец ухмыльнулся, выругался, поплевал себе на ладони и, подъехав к борозде, которую начал Резеш, включил фары.

В свете прожектора, прикрепленного на крыше кабины водителя, Резеш увидел ярко освещенную полосу земли, отчетливо разглядел жухлую, серую стерню и ослепительно сверкающую зелень озимых. Они выросли из прошлогодних перезрелых зерен, которые при поздней уборке кое-где высыпались из колосьев. Потом за трактором вдруг повалили пласты черной земли. Резешу казалось, что перед ним потекли три ровных глубоких ручья. Тяжелые железные бороны, прицепленные за плугом, разравнивали глыбы земли между ними, и свежераспаханные борозды сливались в широкий поток, катившийся с невероятной быстротой.

Резеш волновался. Ведь это его землю с такой силой переворачивала машина. Теперь он верил, что его поле будет к утру готово для сева. Зерно ляжет в землю вовремя, подумал он.

Он стоял неподвижно, пока трактор не объехал все поле кругом. Вдруг его ослепил сноп света, и он услышал крик Канадца:

— Чего стоишь? Ведь я тебя переехать могу, черт бы тебя побрал!

Резеш отпрянул, трактор проехал совсем рядом. Канадец остановил машину и, не выключая мотора, высунулся из кабины.

— Вечно ты болтаешься, где не надо, — крикнул он, сплюнув. — Ну как?

— Сойдет, — сказал Резеш, чтобы не уронить достоинства.

— Еще бы не сошло, — улыбнулся Канадец. — А почему ты не пашешь ночью? Попробовал бы со своими кобылами, — посмеивался он.

— У меня только одна пара. Вторую упряжку вы мне не разрешили.

— Для них тебе бы потребовался батрак, и стал бы ты кулаком. Скажи спасибо, что мы тебя от этого спасли. А теперь можешь идти и укладываться спать. До утра я тебе еще и посею, и урожай у тебя вырастет. Утром можно будет убирать. Да нет, погоди, мы тебе его сами уберем и обмолотим, а ты только придешь за зерном. Нет, мы тебе мешки с зерном довезем на этой самой машине до самого дома. Да еще сложим, так что сиди себе дома. Черт бы тебя побрал, — выругался он снова. — Ты можешь пока со своими кобылами отправиться в лес за дровами и подработать.

Мотор ревел, и Канадец вопил изо всех сил, стараясь перекричать ревущий мотор.

— Ну, хватит орать, на вот, закури и помолчи, — сказал Резеш и протянул Канадцу сигарету.

Канадец закурил.

— А выпить у тебя не найдется? Винца бы немного, — спросил он.

— У тебя тогда ряды пойдут все вкривь и вкось. Паши так на вашем поле.

— Эх ты! Да у тебя и вина столько не найдется, чтобы я захмелел. Беги домой, говорю. Ложись спать, а я тут поработаю. Иди к жене на свою ночную смену, раз уж тут я за тебя вкалываю.

— Та работа от меня не убежит, — ответил Резеш, едва улыбнувшись.

— А не помочь ли тебе и дома? Там тебе трактор не потребуется? — ухмыльнулся Канадец. — А то я и дома могу тебе показать, как что делается.

— Слава богу, не все орудия труда у нас распределяют партия и правительство, — сказал Резеш.

— А ты не оскорбляй нашу партию и правительство, — прикрикнул на него Канадец. — Если бы они не следили за всем и сохранились бы старые порядки, этой машиной владел бы Хаба, а уж он бы тебе помог, как же, держи карман шире! Думаешь, этот мерзавец стал бы на твоем поле батрачить? — Канадца снова охватила злость.

— Да я ничего не говорю, я молчу, — взмолился Резеш. — Послушай, пусти меня на трактор.

— Зачем?

— Посмотреть хочется, да и помочь чем-нибудь. Может, еще закуришь?

Резеш снова вытащил из кармана смятую пачку сигарет. Канадец посмотрел на него, потом взял сигарету и сунул ее за ухо.

— А ты не пырнешь меня ножом в спину и не угонишь эту машину? От вас всего можно ждать.

— Да брось ты. Так пустишь меня в кабину?

— Ну, полезай, — сказал Канадец. — Поможешь с бороной, если потребуется.

Резеш вскочил на заднее сиденье. Канадец пристально посмотрел ему в лицо.

— Скажи, тебе не кажется странным, — начал он, — ты наших навозом мажешь, а я тебе землю пашу. Ну и жизнь. По правде сказать, я сам себе Иисусом кажусь.

У Резеша побагровело лицо, кровь застучала в висках.

— Нечего из себя Иисуса строить, поезжай-ка лучше, — сказал он. — Интересно знать, ты чего так хвастаешься? Эта машина твоя, что ли?

— Она наша, значит, и моя, — сказал Канадец с гордостью и включил скорость.

— Ты прямо как индюк надулся, смотри не лопни. Ты мне еще этот кусок поля распаши. Господи, а она всегда так трясется? Всегда так грохочет?

Сиденье водителя было на рессорах, да еще покрыто замызганной овчиной, заднее же не имело под собой пружин, поскольку находилась прямо над задним колесом, Резеша то и дело подбрасывало, и он больно стукался головой. Одной рукой он держался за сиденье, а другой ухватился за железные стойки, подпирающие верх кабины.

— Тогда слезай, если тебе эти двадцать пять лошадиных сил не по нраву, если для тебя это слишком много.

Канадец и вправду собирался остановиться, но потом раздумал.

— Эта тряска прочистит тебе мозги, — сказал он. — Вытрясет из башки мякину, как в молотилке. Тебе это необходимо, разрази тебя гром! Правда, если бы моя воля, я бы тряхнул тебя по-другому, можешь мне поверить.

— Верю, верю, — прокричал ему в ухо Резеш. — Ругайся сколько хочешь, это ничего. Главное, работаешь хорошо. Научился уже, — добавил он, помолчав.

— А как же! Я этим делом сразу овладел.

Канадец еще что-то ворчал себе под нос, но Резеш не мог разобрать ни слова.

Он смотрел на полосу света, которая тянулась за трактором. Она неслышно скользила по полю, и в ней ясно вырисовывались три полосы влажной, тускло поблескивающей земли. А взглянув дальше, за железные зубья бороны, он увидел, что гребни борозд уже сровнены.

Увидел и не поверил своим глазам. Сколько раз он пахал, шагая за лошадьми, и полоска земли открывалась перед ним; ему всегда приходилось нажимать на плуг руками, и у него часто возникало ощущение, что эту узкую полоску земли перед собой он руками же взрезает и разрыхляет. Сейчас же полоса вспаханной земли убегала от него, исчезала за спиной и была широкой, как проезжая дорога. Господи боже мой, мне бы такую машину, подумал он. Я мог бы обработать поле как раз тогда, когда надо. Ни на день, ни на час не позже. А потом мог бы возить из леса дрова. Но где там, такая машина не для меня.

Потом он подумал: стерня, которая еще недавно так его пугала, быстро тает, и лошади отдыхают дома. Они были измучены, все взмокли от пота, и мышцы у них судорожно подрагивали. Теперь вам хорошо, подумал он. Я освободил вас от десяти дней каторжного труда. Вот посеем, и тогда уж вы в самом дело отдохнете, и у тебя, Дунца, заживет голень. Он мысленно беседовал с Дунцей, эта лошадь была ему милее всех, которые у него когда-либо были. О себе он в этот момент не думал. Только о земле и лошадях.

В полосе яркого света он видел, как то тут, то там по полю пробегает мышь или мельтешат перепуганные зайцы. А то вдруг взлетела пара маленьких птичек, свивших себе гнездо на поле. Он не знал, что это за птицы, не успел разглядеть их. Каждый раз, когда трактор поворачивал у ручья, свет фар доходил до самой дороги. Потом в их свете появлялись силуэты деревьев, кусты вдоль ручья. С каждым кругом стерни становились все меньше. Когда ее прямоугольник стал уж совсем узким, Резеш положил Канадцу руку на плечо.

— Хочешь еще сигарету? — крикнул он ему в ухо.

— Прикури и дай мне, — кивнул Канадец, не оглядываясь.

Резеш молча раскурил сигарету и подал ее Канадцу.

— На, — сказал он. — Не пора тебе отдохнуть?

Канадец взял сигарету и сунул ее в угол рта.

— Нет, добьем до конца. — Он затянулся и продолжал, ухмыляясь: — Черт возьми, пожалуй, мне на предмет курева помощник бы пригодился.

— Ты что замолчал? — спросил немного погодя Резеш.

— А ты хочешь, чтоб я работал за тебя да еще и развлекал при этом?

— Когда ты ругаешься, как-то легче. Я уж привык, и мне вроде чего-то недостает.

— Заткнись, — сказал Канадец и выпустил дым.

У него не было охоты разговаривать с Резешем, разве только чтобы подразнить его или облегчить себе сердце крепким словцом.. Теперь ему было досадно, что Резеш шутками и сигаретой вызвал его на разговор. Он смотрел на него пренебрежительно, но злился уже меньше. Пустив Резеша на трактор, Канадец долго ругал себя за это. Правда, его успокаивало то, что пашет он здесь не добровольно, а по приказу. Но во время работы, поднимая и опуская плуг в землю, он несколько раз оглядывался и не мог не заметить выражения лица Резеша. Оно было таким взволнованным и восхищенным, что Канадец сказал себе: раз уж эта глупость случилась, раз уж кто-то ее придумал, он вспашет Резешу землю как следует. В полевых работах он знал толк. Канадец родился далеко от этих мест, за океаном, но когда отца его убило деревом на лесоразработках, вернулся с матерью в Трнавку. Он вырос здесь и стал батраком у графа. И хотя звали его Гриц, никто не называл его иначе как Канадец.

Он вглядывался в расстилавшееся перед ним поле, по которому то и дело шмыгали зайцы. С детства он промышлял браконьерством, и глаз у него на них был наметан. Зайцы паслись на всходах, выросших на стерне. Какой-то зайчишка, ослепленный светом фар, петлял перед самыми колесами. Жаль, что тебя нельзя переехать, думал он. Теперь, весной, не стоит тебя губить. До чего же тощий. Кожа да кости. И у зайцев не было жратвы, от этой засухи и им несладко. Ну ничего, ты еще откормишься и раздобреешь. Уж осенью я до тебя доберусь.

А Резеш с растущим волнением наблюдал, как чернота распаханной земли поглощает стерню. Потом желтая стерня исчезла совсем, и когда лучи света ощупывали поле, вокруг лежала только темная, тускло поблескивающая земля.

Канадец остановил трактор и вылез из кабины.

— Ну, вроде все, — сказал он и потянулся.

Резеш стоял посреди пашни и вслушивался в глубокую благоухающую тишину. Земля никогда еще не пахла так сильно. Отчего это? — думал он. Потом понял, что он еще никогда не бывал на таком большом участке свежей пашни. Когда он сам тащился по борозде, сырой запах обнаженной земли быстро выветривался. Во влажном ночном воздухе пашня не высыхала. Резеш вбирал в себя крепкий, волнующий запах и думал о том, что завтра утром в землю ляжет зерно.

— Ну и хорошо. Вот уж чего не ждал, того не ждал, — сказал он, взял горсть земли и стал разминать ее пальцами.

— И на том спасибо. Может, тебе еще чего нужно? Может, тебе и дома помочь? — сплюнув, спросил Канадец.

— Нет, здесь твоя помощь куда нужнее, — отшутился Резеш.

Он был полон блаженства и благодарности к Канадцу.

— Хотел бы я знать, — сказал он, помолчав, — почему ты взялся за эту работу?

— Чтоб доказать тебе, какой ты осел, — ухмыльнулся Канадец. — Ну, пошевеливайся, поедем.

Они уложили борону и плуг на прицеп и выехали на дорогу. С грохотом проехали через деревню, уже погрузившуюся в темноту. У забора Резеша Канадец остановил трактор.

— Вылезай. Или мне пойти вместо тебя? — спросил Канадец без тени улыбки.

Резеш соскочил с трактора.

— Выпить хочешь? Зайди, опрокинем по стаканчику.

— Останется за тобой, — сказал Канадец.

Ему страшно хотелось пить. Прежде чем поехать к Резешу, он поел, но с самого обеда ничего не пил. Губы его пересохли, и в горле было сухо, но идти к Резешу ему не хотелось. Это смахивало бы на предательство.

Он выпрямился на сиденье и, не попрощавшись, поехал к шоссе.

Марча ждала мужа. Едва только он приоткрыл дверь, в нос ему ударил запах его любимого грибного супа. Запах этот смешался с запахом свежевспаханного поля, которым был насыщен ночной воздух. Оба запаха, одинаково земные, казалось, были как-то связаны между собой.

— Что ж ты не спишь, девочка? — спросил он, входя. Лицо его расплылось в счастливой улыбке.

Он знал, что Марча будет ждать его, будет одетая дремать у стола или у печки, даже если он вернется только под утро. Она всегда дожидалась его.

— Ну как, Мишо? — Лицо Марчи горело.

Он крепко обнял ее.

— Утром будем сеять, — выдохнул он. — А теперь налей мне супу побольше.

— Вы все поле вспахали? — Ей все еще не верилось.

Весь вечер Марча не могла прийти в себя от удивления. Ей хотелось вернуться на поле к Михалу, ей тоже не терпелось посмотреть, как пашет трактор. Но она побоялась, что в темноте они разминутся, и решила лучше дожидаться мужа дома.

— Все, — сказал Резеш. Он наклонился и стал разуваться.

В комнате было чисто, стол покрыт клетчатой скатертью, а на ней две тарелки. В доме дохнуло на него глубоким покоем. Резеш всегда возвращался домой с радостью, но сегодня был как-то особенно счастлив. На душе было легко, это ощущение было неожиданным и словно согревало его. Марча помешивала половником в кастрюле, и этот приглушенный клокочущий звук был ему приятен. Он радовался аппетитно пахнущему супу, радовался тому, что наконец-то ляжет в постель и отдохнет, но больше всего радовался завтрашнему утру. Ему уже не терпелось закончить все работы.

На крыльце послышались шаги. Резеш усмехнулся, решив, что Канадец все же передумал и вернулся.

Но когда дверь отворялась, он увидел старого Хабу, Дюри и Эмиля Матуха.

Они вошли и встали. Ни Резеш, ни Марча не предложили им присесть. Все молчали.

— Ты удивляешься, что мы пришли? — раздался наконец голос Хабы. — Мы тоже удивлялись. Дружище, что случилось? Что это ты выдумал?

Его лицо пылало, маленькие глазки светились злобой.

— А что вам так не понравилось? — холодно и отчужденно отозвался Резеш.

— Ты это брось, — сказал Дюри, сминая сигарету. Глаза его покраснели. — Мы ждали, пока этот мерзавец, этот твой новый дружок Канадец, исчезнет. Ну, рассказывай. И, пожалуйста, по порядку, все как было».

Резеш скользнул по нему взглядом, поднял руку и медленно провел ею по губам.

— Говори же. За сколько они тебя купили? За сколько нас продал, иуда? — наседал Дюри.

Он подошел к столу. Старик последовал за ним, только Эмиль остался стоять, прислонившись к стене. Кровь бросилась Резешу в голову.

— Ты так со мной не разговаривай, Дюри, — сказал он. — Хотелось бы мне взглянуть на того Христа, которого я предал. Можешь ты мне его показать? — Он холодно усмехнулся. — Таких, как я, завтра будет много.

— Ты слышишь? — Дюри повернулся к отцу. — Я знал, что он предаст при первом же удобном случае.

— Помолчи, — одернул его старик и спокойно спросил у Резеша: — Что ты сказал? Таких будет много?

Резеш пожал плечами.

— Они будут помогать на своем тракторе тем крестьянам, у которых нет тягла. И тем, кто всегда выполнял поставки.

— Тем, кто послушно набивал им брюхо. Ты это хочешь сказать? — отозвался стоявший у дверей Эмиль. — И смотри-ка, пришли почему-то к тебе. А ведь ты был с нами в Праге. Что они от тебя за это хотели?

— О Праге вообще речи не было, — сказал Резеш. — И ничего они от меня не хотели. Я заплачу им только за горючее и за три часа работы. Вот и все.

— Значит, все-таки купили они тебя, — повторил Дюри. — Взяли на буксир и теперь потащат за собой. Им, чертям, только того и надо.

Мне только этого и надо, подумал Резеш, продолжая, наблюдать за Дюри. Так и ты меня можешь купить, если вспашешь мое поле. Он сжал губы и, не сводя пристального взгляда с Дюри, стал шарить в карманах брюк, ища сигареты, но не нашел их. Видно, они выпали, когда он ехал на тракторе. Он встал и отодвинул стул. Стоя, он чувствовал себя увереннее.

— Посмотрел бы я, что б ты сделал, если бы тебе предложили такое, — сказал он. — Если б тебе это было нужно так, как мне.

— Ты нам зубы не заговаривай, — сказал Дюри мрачно. — Терпеть не могу тех, что, как сороки, перелетают с забора на забор.

— Будет и у нас все, что нам надо, — опять вступил в разговор старик. — Если будем держаться друг за друга. А иначе они нас задушат. Ты что, не понимаешь, насколько это серьезно?!

Если меня будут душить так, как сегодня, я готов терпеть это каждый день, с утра до вечера, подумал Резеш.

Старый Хаба подошел к нему и положил руку ему на плечо.

— Мишо, ты, очевидно, не понимаешь, что наделал и какие это может иметь последствия для нас. Нам надо вести себя очень осторожно. Пока мы будем вместе, эта красная шваль ничего с нами сделать не сможет. Мы ведь еще держим их в страхе. — Он прилагал немалые усилия, чтобы говорить спокойно. — Ты уверен, что они действительно это сделают? Действительно предложат людям помощь?

— Они уже начали это делать, — сказал Резеш и взглянул Хабе прямо в глаза. Лицо Хабы побагровело от возбуждения и ожесточения. Резеш вспомнил, какой вид был у Хабы, когда приехала «передвижная весна». Тогда он весь обмяк и, казалось, совсем сник. Но вскоре снова воспрянул духом, будто его питала злоба. А после того, как удалось развалить кооператив, каждое слово Хабы стало для Трнавки законом.

— От тебя теперь многое зависит, — продолжал Хаба. — Мы должны что-то придумать. Хорошо хоть, мы знаем их планы.

— Я уже придумал: завтра буду сеять, — сказал Резеш. — Вот и все.

— Так ты уже не с нами? Ты уже забыл все беды, которые принесла эта шваль? — крикнул Хаба со злостью. — Ты должен решить. С нами или с ними — есть только две возможности. Ты, видно, и сам не понимаешь, что ты натворил и чем рискуешь.

Да пошли вы все! Сейчас я начну ругаться, как Канадец, мелькнуло в голове у Резеша.

— Это угроза? — спросил он.

— Понимай как знаешь, но мой тебе совет: будь осторожен, — сказал Хаба. — Возьмись за ум, пока не поздно.

— То, что ты сделал, — настоящее свинство! — вмешался Эмиль.

— Заткнись, — сказал Резеш. — Не тебе говорить о свинстве. — Он обвел глазами комнату и остановил взгляд на Марче. Она все время молча стояла у печки. Губы со были приоткрыты, казалось, ей трудно было поверить, что все это происходит наяву. Глаза ее встретились с глазами Михала.

— Ну, хватит, — сказала она и подошла к столу. — Вы поговорили, и хватит. Господи, неужели никогда покоя не будет? Одни кончат, так другие начнут. А нам работать надо. Вы же слышали: утром мы будем сеять.

Она выпрямилась, и свет лампы упал на ее лицо, пылавшее от возмущения.

— Мы есть собираемся. Садись, Мишо.

Она решительно сняла с плиты кастрюлю с супом, из которой торчал половник, и понесла ее на стол. Все, оторопев, следили за ней.

— Ты что, рехнулась? Что это на тебя нашло? — заорал Дюри, и глаза его налились кровью.

— А ты не суйся не в свое дело! — взорвалась Марча. — И отойди с дороги. Слышал? Нам утром надо в поле, уже давно пора спать. — Она прошла между Дюри и старым Хабой, поставила кастрюлю и помешала суп половником. Затем наполнила тарелку Михала до краев и стала наливать себе. — Ешь, Мишо, садись и ешь.

Она больше не глядела в их сторону. Словно их в комнате вообще не было.

Храбрая, подумал Резеш с любовью. Ты права, надо наконец поесть.

Он сел.

Марча, наклонившись над дымящимся супом, отерла с лица пот. Резеш улыбнулся ей и опустил глаза в тарелку, но был настороже: он не знал, что происходит за его спиной.

Все молчали.

— Что ж, пойдем, — произнес немного погодя Дюри.

В этот момент задребезжало окно, стекло посыпалось, в комнату влетел камень.

Резеш вскочил. В темноте за окном был слышен удаляющийся топот.

— Кто это?.. Вот бандиты! Видать… — Он запнулся и умолк, не докончив фразы. Слова повисли в воздухе.

— Теперь ты знаешь, что думают о тебе люди, — прохрипел Хаба. Резеш не ответил. Только сжал губы.

— Давай есть, — сказал он Марче медленно, с трудом сдерживая себя. — Стекло соберешь потом.

Он сел. Марта растерянно посмотрела на него, потом кивнула, и в глазах ее блеснули огоньки.

— Верно, Мишо, — сказала она. — После подмету.

За их спиной громко хлопнула дверь.

XII. ПАВЕЛ И ИЛОНА

1

Павел и Демко весь вечер просидели в канцелярии, перебирая картотеку жителей деревни. Надо было выяснить, кому и в какой последовательности вспахать землю, чтобы трактор не гонять зря по полю. Некоторые участки были такими узкими, что трактору на них и развернуться негде.

— На эту лапшу мы не поедем, — сказал Демко. — Пусть мужики сами поймут, что такое объединенное поле.

Павел был рад, что эту работу они делают вместе. Он представил себе, с каким недоверием подходил бы к каждому безлошадному крестьянину Петричко, а ведь раньше с Петричко он связывал все хорошее, на что они надеялись. Эх, как часто человек ошибается!

Вспомни только, что ты недавно думал о Гойдиче. Прошлой весной ты проклинал его, потому что он оставил вас без помощи. Тогда ты не знал его, ты еще многого тогда не знал. Можно быть очень несправедливым, если судить о человеке только по тому, как он тебе представляется. Поэтому так часто противниками оказываются люди, которые по существу очень близки друг другу и должны быть заодно.

Демко — его широкое лицо, освещенное настольной лампой, стало серым от усталости — держал в руках готовый список.

— По моим подсчетам, тут около двадцати пяти гектаров, — сказал он, — Совершенно точно подсчитать заранее нельзя, но мы можем помочь четырнадцати крестьянам. На большее у нас не хватит сил, хоть разорвись на части.

— Четыре или пять дней работы, если все пойдет как надо, — сказал Павел. — Если будем работать в три смены и трактор не сломается, тогда мы осилим.

— Работы невпроворот, а мы уже сейчас едва на ногах стоим, — проворчал Демко. — Но иначе нельзя.

Он встал и, зевая, потянулся. С минуту молча сонно наблюдал, как Павел собирает со стола и скамейки бумаги и складывает их в разбитый, скрепленный планками ящик. Потом снова зевнул и усмехнулся:

— Что-то сон одолевает. Ты тоже иди спать. На сегодня хватит.

— Зайду только к Ивану, — кивнул Павел. — Я обещал ему занести список.

— Ну хорошо. А потом поспи хоть немного, а то забудешь, как люди спят.

По лестнице они спустились вместе. Павел пошел через площадь к ручью и за мостиком повернул на дорогу, ведущую к верхнему краю деревни. Только в трех домах еще светились окна, у Матухов тоже горел свет, выхватывая из тьмы планки забора и ствол старой груши.

— Не поздно? — спросил Павел в дверях.

— Я жду тебя, — ответил Иван.

Он сидел уже около часа, опершись локтем о край стола, и подремывал. Утром, с самого рассвета, его ждала работа. Но как только Павел вошел, Иван сразу оживился, поднялся со стула и с нетерпением выхватил из рук Павла лист бумаги.

— Хочешь есть, Павел? — спросила Эва. Она зашивала разодранный рукав детской рубашки и вся просияла, когда он вошел.

— Мне бы только попить.

Он сам взял с полки кружку и зачерпнул воды из ведра у двери.

— Ну до чего же я рада, что дела наши пошли теперь по-новому, — вздохнув, сказала Эва.

Когда вечером она стояла на поле и слушала затаив дыхание, что говорили кругом, сердце ее сильно колотилось. С той ночи, когда Иван лежал избитый и она дрожала за его жизнь, силы как будто покинули ее. Только теперь Эва почувствовала неожиданное облегчение — словно верующий после исповеди, убежденный в том, что все угнетавшее его осталось позади и он получил отпущение грехов.

— Понимаешь, теперь мне стало казаться, что руки у нас больше не связаны, — продолжала Эва.

— Раньше мы этого делать не могли, — сказал Иван спокойно. — Но и теперь нам будем нелегко. И работы и заботы будет вдоволь.

Он повернулся к Павлу:

— На это уйдет пять рабочих дней. Участки все маленькие и далеко друг от друга.

— Мы учли это, — сказал Павел. — И, насколько возможно, распределили очередность в зависимости от того, где расположены участки. Потому и задержались.

Иван кивнул и продолжал изучать список. Павел смотрел на Эву. Она похорошела и словно помолодела. Вот теперь она счастлива, подумал он. Да, есть вещи, которые для одних не значат ничего, а других наполняют радостью.

И вдруг его охватила мучительная тоска по Илоне. Целый день он пытался забыть о ней, заставлял себя думать только о работе. Хотел заглушить горечь утренней встречи. Потому он и вечером согласился корпеть вместе с Демко над этими чертовыми бумагами. Ему надо было отвлечься от мучительной боли, от этой открытой раны. Когда он смотрел на радостную Эву, то сильнее ощущал тоску по Илоне.

— Что с тобой, Павел? — спросила Эва.

Он вздрогнул.

— Да все нет конца заботам.

Иван отложил наконец список и сказал задумчиво:

— Посмотрим, как это на них подействует. Завтра с ними поговорим.

— Я бы поехал утром вместо тебя, Иван, — выпалил Павел, с трудом преодолев смущение, которое им вдруг овладело. — Мне нужно, понимаешь, у меня есть кое-какие дела в городе. А ты хоть раз как следует выспись.

— Ты когда хочешь ехать? — Иван запустил пальцы в свои растрепанные волосы.

— Часа в три, как только рассветет.

— Я имел в виду, когда тебе нужно быть в городе?

— Мне надо быть к обеду.

— Ну хорошо, я сменю тебя в девять, — он зевнул. — А теперь ступай спать.

— Иду, иду, — кивнул Павел и вышел.

Стояла тихая звездная ночь. Пройдя несколько шагов вдоль изгороди, он остановился. Влажный апрельский воздух был пропитан резким и чуть терпким благоуханием земли, смолистым ароматом досок, промокшей ободранной коры и молодой травы. Откуда-то несло перегноем и сладковатой затхлостью проветриваемого погреба. Павел задумчиво вслушивался в тишину, но не слышал ничего, кроме отдаленного слабого шума ручья. Ни одно окно не светилось, и, когда его глаза привыкли к темноте, он стал различать очертания домов, жерди забора и колья, подпирающие стволы фруктовых деревьев.

Потом он стал прислушиваться к птицам: в небе почти бесшумно пролетела сова, похожая на мимолетную, ускользающую тень. Павел скорее чувствовал, чем слышал ее полет.

Он вздрогнул и слегка улыбнулся. Вот так же внезапно и тихо налетело на меня и это… Илона…

Когда около девяти часов утра Иван сменил его на тракторе, Павел заскочил домой переодеться. Автобуса не было, и пришлось вытащить из сарая велосипед. На этот раз перед входом в поликлинику он не увидел никого, если не считать старика в барашковой шапке, сидевшего на ступеньках. Павел огляделся, слез с велосипеда и поставил его у садовой ограды.

Было около одиннадцати, больных оставалось немного. В коридоре пахло карболкой, на стенах висели плакаты Красного Креста, лозунги и медицинские советы. Павел прошел мимо белых, уже облупившихся дверей лаборатории и, поколебавшись минуту, остановился возле двух угловых дверей. На обеих была одинаковая надпись: «Приемная». В какую же дверь войти? Где может быть Илона? На левой двери пластырем была приклеена табличка, на которой тушью на белой бумаге было написано: «Доктор П. Моравчик». С правой двери на него глядело другое имя: «Доктор А. Поляк». Он попытался вспомнить, о ком из них упомянула Илона вчера. Кто же это был?

Павел вошел в левую дверь.

Комната выглядела уныло, в ней молча сидели пять пациентов. Когда он вошел, они подняли головы и посмотрели на него. За то время, что им пришлось тут ждать, они уже давно изучили друг друга, а Павел, как вновь пришедший, вызывал любопытство. Среди больных он казался себе самозванцем. Окно приемной было закрыто, и в душном воздухе стоял запах бинтов, пропитанных мазями, и карболки.

Павел смутился. В присутствии этих людей ему придется… Нет, лучше он подождет, пока до него дойдет очередь. Илона его увидит. Перед ним пять пациентов, значит, пять раз откроются двери кабинета и пять раз он увидит Илону. Конечно, явится еще какой-нибудь пациент. Один он тут не останется. Черт возьми! Как раз в этот момент дверь приемной отворилась. У человека, севшего на соседнюю скамью, было красивое лицо и полные улыбающиеся губы. Но у Павла он сразу же вызвал неприязнь, он мешал ему.

Павел уже проклинал себя. А что ему делать, если Илона пригласит его войти?

Он войдет в кабинет. Просто-напросто войдет, и все! А потом что-нибудь придумает. И пока будет говорить с врачом, выберет минутку, как-нибудь исхитрится и договорится с Илоной о свидании.

А на что же пожаловаться врачу? Рана на голове? Нет. Он давно уже не чувствовал ее, а любая ложь может только повредить. Что же тогда? Ах да, ведь он может сдать кровь. Предложить себя в доноры. Он в коридоре видел плакат: «Сдадите кровь — подарите жизнь». Им придется взять кровь на анализ. На военной службе он сдавал кровь три раза. И возможно, как раз Илона… Ведь ему нужно сказать ей всего несколько слов. Он уже не позволит сбить себя с толку, как вчера. Надо договориться с ней о встрече. Встретиться с ней…

Ручка двери повернулась, дверь чуть-чуть приоткрылась. Павел услышал голоса.

Выйдет ли Илона?

Старичок, время от времени покашливавший, поднялся с кресла. Дверь кабинета широко распахнулась, и из него вышла женщина в платочке. За ее спиной Павел разглядел одутловатое лицо медсестры в белом чепце.

— Кто следующий? — прозвучал незнакомый голос.

Павел замер. Сестра оглядела приемную и нахмурилась. Было уже поздно, а больных не убывало.

Илоны тут нет. Он ошибся дверью. Павел встал.

С деланным равнодушием взглянув на часы, он медленно направился к выходу и перешел в соседнюю приемную.

Тут он был четвертым. Двое парней, на вид совершенно здоровых, громко разговаривали о футболе. Выйдут ли Горовцы в конце концов в финал?

Павла охватывало все большее волнение. Женщина, сидевшая напротив, посмотрела на него и улыбнулась. Павел не ответил на ее улыбку.

Вчера Илона работала утром. Может быть, сегодня она дежурит во вторую смену? Значит, ему надо идти к ней в общежитие. Что может делать сейчас Илона? Скорее всего, пошла за покупками. Или загорает на реке. Когда он проезжал по мосту через Лаборец, видел, что на берегу загорают. А у Илоны такая красивая смуглая кожа… Где же ему искать Илону, если…

Дверь кабинета открылась. Ну конечно. Опять не она. На минуту он совсем растерялся. При этом проклятом невезении может случиться, что… Он выругался про себя и решительно вышел в коридор. Те, что остались ждать в приемной врача, с удивлением посмотрели на него, но ему было уже все равно.

Что ж делать дальше?

Он стал прохаживаться по коридору взад и вперед. Да, надо спросить, когда у Илоны дежурство. Почему это не пришло ему в голову раньше? Вот дурак! Надо вернуться и подождать, когда будут вызывать следующего пациента.

В коридоре появилась сестра в белом халате, с сигаретой во рту. Он уже где-то ее видел. Да ведь это та самая, что вчера прервала его разговор с Илоной. Конечно, это она. Только в халате он не сразу ее узнал.

— Сестра, — остановил он ее, — я ищу Илону Олеярову. Когда у нее дежурство?

Женщина с любопытством посмотрела на Павла, видимо, узнала его.

— Илона? Да она здесь. Она сегодня работает в кабинете электропроцедур. Поднимитесь на второй этаж. — Сестра усмехнулась. — А может, лучше ее позвать? Там больные.

— Нет, спасибо, — сказал Павел и, не раздумывая, побежал наверх. Ступеньки были узкими и крутыми. Ноги его вдруг отяжелели.

Илона здесь. Сейчас он ее увидит.

Помещение было узким и маленьким. Вдоль стен — длинные скамьи, маленький столик, в углу у окна — вешалка. Тут сидел молодой человек с газетой в руках и очень худой мужчина в пенсне, державший на коленях меховую шапку. Всего двое. Ну, значит, все-таки повезло. И там, за белой дверью с матовым стеклом, — Илона.

Павел ждал.

Мужчина, наверное, туберкулезник. Кого-то он ему напоминает. Но кого? Тирпака. Микулаша Тирпака. Невольно он вспомнил о Зузке. Путается с Пиштой Гунаром, и вся деревня знает об этом. Нашла себе петуха. Он усмехнулся. Зузка подрежет ему крылья, это уж точно. Павел вспомнил, как волновала она его тогда, в ту ночь. Он не раз вспоминал о ней, представлял себе ее горячее, сильное тело, тосковал по нему. Но тогда он еще не думал об Илоне. Еще не любил Илону.

Он смотрел на дверь.

Вдруг в приемную проник приглушенный звон будильника. Сквозь матовое стекло Павел увидел неясный силуэт. Он появился и сразу исчез. Павел не спускал глаз с двери. Прошла вечность, прежде чем женский силуэт опять мелькнул за стеклом. Наконец дверь открылась, и вышла девушка в синем свитере. Павел видел только синеву, которая проплыла по приемной. Он напряженно всматривался в полуоткрытую дверь кабинета, и сердце у него бешено колотилось.

Снова раздался звон будильника. На этот раз звук был гораздо громче. Среди внезапно наступившей тишины Павел услышал шаги, а затем голос Илоны:

— Следующий.

Она не показалась. Ходила по кабинету, тихо разговаривая с пациентом.

Молодой человек с газетой вошел в кабинет, и дверь за ним закрылась. Все затихло.

Не показалась Илона и тогда, когда входил следующий пациент. Наконец очередь дошла до Павла. Он переступил порог кабинета, замирая от волнения.

Илона сидела у маленького столика спиной к нему, склонившись над тетрадкой, в которую вносила записи о проделанных процедурах. Картотека, маленький будильник, бутылочка с маслом, ножницы, горка нарезанного лигнина. А рядом — шапочка Илоны и три длинные шпильки. С той стороны, где сидела Илона, на столик падал матовый голубовато-белый свет «горного солнца» — кварцевой лампы, — проникающий через занавески из двух кабин.

Илона все еще не видела его. Он стоял сзади, глядя в упор на ее профиль с выгнутой бровью.

— Пожалуйста, — сказала она и положила ручку. Затем подняла глаза и окаменела.

— Ты? — вырвалось у нее.

— Я, Илона…

Он стоял над ней и улыбался, немного смущенно и скованно, но улыбался.

— Зачем ты тут?.. — прошептала она, оглядываясь на кабины. — Уходи, уходи скорей, что это тебе взбрело?..

Павел притворился, будто не расслышал ее слова.

— Я тебя искал, Илона, и не уйду отсюда, пока ты мне не пообещаешь…

Звонок в кабине прервал его. Он трезвонил несколько секунд. Илона поднялась.

— Прошу тебя, иди. Здесь нельзя. Иди.

Он не двинулся с места.

Илона направилась к одной из кабин, в которой трепетал голубоватый свет лампы, приподняла занавеску и исчезла там. На занавеске проецировалось каждое ее движение. Он видел, как она опускает колпак на лампу. Потом мелькнула тень пациента, который поднялся с койки и стал одеваться.

— Все в порядке? — спросила Илона.

— В следующий раз уже пятнадцать минут, сестричка, — сказал пациент.

— Да. Пятнадцать минут. А потом покажетесь врачу.

Она вышла из-за занавески, но тут же зашла в другую кабину и начала там что-то поправлять. Явно тянула время, видимо, думая, что Павел уйдет. Илона все не могла опомниться от его неожиданного появления. Он пришел к ней сюда. Сюда. Значит, он ее искал и ждал, как пациент, в приемной, пока не дойдет до него очередь. Со вчерашнего дня она не переставала о нем думать. Но вчерашняя встреча могла быть чистой случайностью. А вот теперь он снова здесь, стоит у ее столика и ждет. Чего ждет? Когда она его ждала, он не приходил. Только теперь пришел.

— Готово, — послышался мужской голос из соседней кабины.

Илона совершенно забыла о пациенте и теперь почувствовала облегчение, занявшись им. Она подошла к своему столу, чтобы поставить печать на карточке, принялась искать ручку, листать календарь, договариваться с пациентом о следующем посещении.

— Можно мне пройти в кабину? — спросил Павел.

Илона растерялась.

— Да, третья кабина сзади, — неожиданно услышала она свой собственный голос, встала, проводила пациента и закрыла за ним дверь. Потом прислонилась к стене. Через занавеску она видела силуэт Павла. Он стоял в кабине и ждал. Соседняя кабина была свободна, из следующей доносилось мерное тиканье. Пациент там будет лежать еще не меньше восьми — десяти минут. Он еще не переворачивался на другой бок.

Павел тоже прислушивался к тиканью. Оно раздражало его. Черт бы побрал эту тишину. Тут действительно не поговоришь. Он сел на койку, снял ботинок и поставил его на пол. Где же Илона? Надолго она его тут бросила?

Раздался звонок.

Может, этот человек сейчас уйдет? — подумал Павел.

— Повернитесь, — услышал он голос Илоны. Зашуршала занавеска. Видимо, она заглянула внутрь кабины. — Все в порядке?

Заскрипела койка. Пациент в кабине перевернулся. Потом шаги Илоны затихли.

И тишину прервал приглушенный шум. Как будто порывистый ветерок шелестел в ветвях высоких деревьев. Павел с облегчением вздохнул. Илона включила аппарат. Все понятно! Сейчас она придет.

Занавеска раздвинулась.

— Что это ты надумал, Павел? Ведь это…

— Я долго не видел тебя, Илона, — сказал он глухо. — Вчера… Вчера ты от меня ускользнула. А мне надо с тобой поговорить.

Он попытался взять ее за руку, но она отстранилась.

— Здесь нельзя, — она кивнула головой в сторону кабин. — Да не смотри ты на кварцевую лампу. Надень очки, — вдруг опомнилась она и, взяв висевшие на крючке темные очки, подала их Павлу, потом подошла к лампе и опустила колпак.

— Сестричка, сегодня на каждый бок уже по десять минут? — смущенно и в то же время заговорщически спросил Павел.

Илона вся пылала, она не умела притворяться, но все же включилась в эту игру. Взяла в руки будильник и задела его.

— Илона.

— Надевайте очки, — сказала она громко. — В них я тебя не увижу, — шепнул он. — Ты меня и так долго не видел.

— Я уезжал. Три месяца не был тут.

Она это знала.

— Три месяца. И ни разу не дал о себе знать. Ни до того, ни после, — выдала себя Илона.

— Я искал тебя.

— Не лги! — почти крикнула она.

— Я приезжал. Искал тебя, — повторил он. — Спрашивал и здесь, и в общежитии, но ты была где-то на экскурсии, а мне нужно было возвращаться в школу. И только сегодня мне повезло.

Илона пристально посмотрела на него. Павел схватил ее за руку. Пальцы Илоны дрожали.

— Присядь хоть на минуту, надо же поговорить. Что это так гудит?

— Я включила ингалятор, — сказала она. — Раз уж ты сюда ворвался. — Она с трудом владела собой. — Подожди! — Илона высвободила руку и склонилась над койкой. Сняла простыню, взяла из ящика чистую и разостлала ее. Накрахмаленная ткань не слушалась ее, топорщилась. Илона не спеша разгладила простыню.

Павел, стоявший за ее спиной, наклонился к ней. Она почувствовала это и выпрямилась.

— Что ты хочешь от меня? Зачем пришел? — глядя на него в упор, спросила она.

— Илона…

Он схватил ее за руки и крепко сжал их. Кровь бешено стучала в висках. И снова этот удивительный всплеск крыльев вспугнутых голубей у самой ее головы. Ах нет, эти крылья шумят и плещутся у нее в голове, в мозгу, Что это с ней?

Павел видел ее лихорадочно блестевшие глаза. Две большие капли золотистой смолы на пораненной коже дерева. Она любит его? Нет, он не мог ошибиться, и все же…

Ах, снова этот резкий, пронзительный звук. Звонок. Он дребезжал в кабине пациента, который вошел перед ним.

— Пусти, — сказала она торопливо. — Мне надо туда, к нему.

К нему. От этих слов он ощутил почти острую боль и медленно, неохотно выпустил ее руки.

Илона повернулась и, раздвинув занавеску, громко сказала:

— Одевайтесь!

Павел слышал, как она отодвигает аппарат, как разговаривает с пациентом. Илона и чужой мужчина. Он сейчас уйдет. Но в приемной еще ждет женщина с ребенком.

Дверь в приемную открылась, и он услышал голос Илоны:

— Минутку. Подождите немного, мне надо отрегулировать лампы. Я вас вызову.

Павел раздвинул занавески и вышел из кабины. Илона сделала несколько шагов навстречу ему и остановилась. Она уже овладела собой.

— Вот видишь, — сказала она. — Видишь, что я из-за тебя вытворяю? — Она смущенно засмеялась. — Ну, а теперь говори. Чего ты хочешь, Павел?

Через окно в комнату потоком вливалось солнце, его лучи озаряли чистое и открытое лицо Илоны. Павел снова ощутил, как близка ему эта девушка. Отблеск солнца скользил по ее волосам. Павел улыбнулся и тихо сказал:

— Рыжик.

— Что, что?

— Рыжик, — повторил он. — Я должен тебя видеть, Рыжик. Поэтому я пришел. Зайди на минутку сюда.

Он приоткрыл занавеску кабины.

— Нет, нет, — запротестовала Илона.

Павел подошел к ней.

Она тряхнула головой и многозначительно, с некоторой опаской указала на дверь.

— Илона, — сказал он, — я не уйду отсюда, пока ты мне не ответишь на один вопрос.

— Какой?

— Когда я тебя увижу?

Она задумалась.

— Сегодня четверг. В субботу вечером ты свободен?

— В шесть жду у моста, — сказал он хрипло.

Илона оглянулась на дверь, а когда снова посмотрела на Павла, глаза ее весело искрились.

— Павел, а где же твой второй ботинок? — спросила она и засмеялась.

2

Был снова ясный и солнечный день. Время приближалось к шести. Павел стоял на мосту, облокотившись на деревянные перила, и глядел то на дорогу, ведшую в город, то на реку. Для весенней поры воды в реке было очень мало, и зеленоватая ее гладь местами сужалась, открывая песчаные отмели. На берегу группами сидели люди, на краю отмели бродила пара аистов. Солнце еще грело, и Павел разнеженно жмурился.

Наконец показалась Илона. Он пошел ей навстречу.

— Явился, значит? А как же весенний сев? — пошутила она. Глаза ее лукаво блеснули. — Я мыла голову и потому немного опоздала. Извини.

Ее шелковистые блестящие волосы пахли ромашкой. Глядя на нее, Павел почти физически ощущал счастье.

— Куда пойдем? — спросил он.

Несколько юнцов, околачивающихся на мосту, обернулись в их сторону. Один, явно знавший Илону, ухмыльнулся и присвистнул. Павел замедлил шаг и оглянулся. Илона схватила его за руку.

— Пойдем, — сказала она и улыбнулась, — погуляем за городом. Я так давно не была в поле.

— Если хочешь, пойдем в сторону Трнавки, — предложил он.

Илона согласилась.

— В этом году я еще в Трнавке не была.

Она держала себя легко и просто, словно они уже не раз встречались после того, как он пришел к ней в поликлинику.

В воздухе звенели птичьи голоса, жужжали пчелы. На покрытом редким кустарником пастбище среди низкой желто-зеленой травы виднелись яркие пятна золотистых одуванчиков и увядающие, поникшие головки подбела. Высоко в небе кружил сарыч, другой неподвижно сидел на торчащем вверх журавле заброшенного колодца. В стороне между пашнями виднелся зеленый островок сочной озими, и по ней расхаживал аист.

Они шли рядом, и Павел все косился на Илону. На ней была простенькая юбка и легкая блузка, на руке она несла грубошерстный свитер. Она шла уверенным шагом, чуть откинув голову и подставляя лицо солнцу, уже клонившемуся к закату. От всего ее облика веяло юной красотой. В ней была врожденная простота и земная сила их виноградного края. Илона словно одаривала мир своим дразнящим очарованием.

Павел коснулся ее руки, словно желая убедиться, что все это настоящее, все происходит в действительности, что Илона и в самом деле здесь и идет рядом в ним.

Она крепко сжала его пальцы и сразу же отпустила их.

— Куда ты ведешь меня, Павел? В лес, что ли? — улыбаясь, спросила Илона.

— На пастбище, — ответил он, взволнованный ее прикосновением. — С Турецкой Могилы мы увидим Трнавку. Сейчас пастбище очень красиво.

Вдруг Илона остановилась.

— Только не туда, — сказала она с неожиданной горячностью и покраснела, когда он удивленно посмотрел на нее. Павел не понимал, почему она так воспротивилась. У Турецкой Могилы в это время действительно красиво, зеленеет трава, цветут кусты.

Они стояли друг против друга. Молчали. Павел чувствовал, что Илона ускользает от него.

— Только не туда, — повторила она, отвернулась и стала смотреть на холм над Трнавкой. А потом сказала уже спокойнее: — Давай пойдем на Каменную Горку.

— Но ведь это далеко, — сказал Павел, испытующе глядя на нее.

— Я думаю, такая прогулка будет мне только на пользу. Теперь я гораздо меньше двигаюсь и вообще работаю меньше, чем раньше дома. Знаешь, сегодня после обеда я загорала. Лежала в саду и читала. А потом вдруг решила вымыть голову.

— Хорошо живешь, Илона!

Она пожала плечами.

— А ты что делал, Павел?

— Да как всегда, ничего особенного, — ответил он. — До четырех пахал на тракторе. Потом меня сменил Канадец.

— Канадец? — удивилась Илона. — Разве он тракторист? Как-то трудно представить это.

— Да, он тракторист и хорошо работает, — сказал Павел. — Резешу участок вспахал.

Илона остановилась.

— Что ты сказал? — спросила она.

Только теперь он понял: Илона ведь не имеет никакого представления о том, что происходит в Трнавке.

— Видишь, — сказал он, — ты уже и не знаешь, что у нас делается.

И пока они шли вдоль пастбища к ручью и дальше по полю, Павел все рассказывал и рассказывал.

— Так вы хотите взяться за дело по-новому? — вздохнув, сказала Илона, когда он закончил.

Он утвердительно кивнул.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, Рыжик.

— Нет, — ответила она и вложила свою руку в его. — Рассказывай дальше, Павел. Мне это очень интересно, я ведь всех знаю. Может быть, я знаю о них больше, чем ты. Перед вами они замыкались, словно улитки. Смотрели на вас так, будто на лбу у вас каинова печать. Ну и как, все приняли вашу помощь?

— Из четырнадцати отказались трое. Штенко и оба Червеняка.

— Те бедняки, что живут возле колокольни. Господи боже мой, почему же они-то? — воскликнула она.

— Они думают, что у них на поле ничего не вырастет, потому что трактор — машина тяжелая, а священник не благословил ее, — усмехнулся Павел и пожал плечами. — А может, они испугались разбитых окон.

— Каких окон?

— Вот видишь, Рыжик, ничего-то ты не знаешь! В тот вечер, когда мы вспахали поле Резешу, ему выбили окна. А следующей ночью еще шести, принявшим нашу помощь. Так что теперь все спускают на ночь собак.

— А кто это делает? Как ты думаешь, чья это работа?

Илона слушала серьезно и внимательно. Потом снова остановилась.

— Постой, не растопчи гнездо. — Она указала на ямку в траве. Среди нежных коричневых перышек лежали три зеленовато-желтых пятнистых яйца жаворонка. — Жаль их будет, — сказала она.

Когда они поднялись на вершину холма, начало смеркаться. Узкой полосой на горизонте еще догорал закат, но на небе уже появились звезды. Внизу расстилались темно-коричневые и зеленоватые полоски полей. Прямо у склона холма, за старыми виноградниками, между ветвями фруктовых деревьев видны были крыши Трнавки, верхушка церкви, аллеи орехов на площади и лента шоссе. На склонах соседних холмов зеленел лес, за большими каменными глыбами густо сплели свои ветви акации, терн и дикая вишня.

— Хорошо здесь, — сказал Павел.

Поднимаясь по узкой каменистой тропинке, вьющейся между рядами виноградных лоз, они шли друг за другом и вдыхали чистый и ароматный воздух. Теперь они стояли рядом.

— Я люблю это место, — сказала Илона. — Сама не знаю почему. Что-то меня сюда тянуло, здесь мне было хорошо. А у тебя, Павел, тоже есть такой уголок?

Он с любопытством посмотрел на нее.

— Когда я работал в лесу, — ответил он немного погодя, — я часто ходил к Сивой Студне. Мне казалось, что там я знаю каждый камень, каждое дерево. Иногда я видел Сивую Студню и во сне. Поросшую вереском поляну возле березовой рощицы и высокие деревья вокруг.

— А мы ходили туда собирать подосиновики и белые грибы. Но мне всегда там было как-то грустно. Тут совсем иначе! — В ее голосе зазвенело волнение, вызванное воспоминаниями. — Детьми мы здесь воровали виноград. Знали, на каких кустах он созревает раньше. У Бошняка на винограднике росло несколько кустов муската, который наливался уже к середине лета, когда ни у кого еще винограда не было. Однажды Бошняк погнался за нами, а мы с Анной припустили вон туда, к лесу. Анну он все-таки поймал, наверное, потому, что она объелась винограда и у нее болел живот.

Илона посмотрела на Павла. Впервые в их разговоре было произнесено имя Анны, и на лице Илоны вдруг появилась растерянность. Он схватил ее руку и сжал ее. На этот раз пальцы Илоны ему не ответили, но рука ее была горячей.

— Вон там, — быстро заговорила она, — вон там, за деревьями, работает твой трактор, Павел. У Жебрацкой Грушки. Кружит, как светлячок. Я еще не видела, чтобы пахали на ночь глядя.

Павел легко прикоснулся к руке Илоны. Илона вздрогнула. И вдруг их пальцы крепко переплелись.

— Илона…

Павел стремительно обнял ее и поцеловал в губы.

— Павел, — прошептала она радостно.

Откинув назад голову, Илона посмотрела на него пристальным и преданным взглядом. Он не мог отвести глаз от ее лица.

— Рыжик, мой милый Рыжик, — тихо сказал он, касаясь пальцами жилки на ее запястье.

— Ты словно доктор, который считает пульс.

Илона положила обе руки ему на плечи и прижалась к нему. Он обнял девушку, почувствовал, как пылает ее лицо, снова вдохнул запах ромашки от ее волос.

Их губы слились в долгом поцелуе, и вдруг они очутились на сухой шуршащей траве. Жадные губы Павла скользили по шее Илоны, он прильнул лицом к ее шелковистой округлой груди. Павла охватил жар, он чувствовал, как трепещет Илона. Как будто издалека до него донесся приглушенный голос:

— Нет, Павел, не надо…

— Рыжик, мой милый…

И тут она словно бы стряхнула с себя стыд, сковывавший ее до сих пор, и она всем телом прильнула к нему. И все настойчивее, все непреодолимее поднимавшаяся волна желания, жаркая, как солнце, овладела ими и поглотила их. В мире остались только они, их счастье, их наслаждение…

Когда Павел пришел в себя, первое, что он услышал, был равномерный стук. Сердце, подумал он. Значит, так бьется сердце Илоны. Он отдыхал, расслабившись, положив голову на грудь Илоны, слышал ее дыхание, смешивавшееся с запахами взрыхленной земли, цветущих кустов, древесной коры, выполотых сорняков на винограднике. Они с Илоной словно стали частицей этой дышащей земли, слились со всем, что их окружало.

Павел лег навзничь и стал смотреть на небо. Уже взошла луна и мерцали звезды. Одни светились ярко и резко, другие, что были поближе к луне, казались бледными в ослепительном лунном свете. Скоро пойдет дождь, мелькнуло у Павла в голове. Потом его взгляд задержался на озаренных лунным светом виноградных кустах и саженцах, на каменной ограде.

Он нашел руку Илоны и, полный нежности, повернулся к ней и поцеловал ее в губы. Она доверчиво к нему прижалась.

— Рыжик ты мой. Тебе хорошо?.. — спросил он, улыбаясь от счастья.

— Хорошо, Павел, очень хорошо, — прошептала она.

Они долго лежали рядом, и Илона ласково ворошила пальцами его волосы.

— Павел, — сказала она немного погодя.

— Что?

Она сжала его лицо ладонями, наклонилась к нему и, с трудом преодолевая смущение, повторила:

— Павел.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Да, — прошептала она. — Но не знаю, надо ли тебе это говорить.

— Ну, в чем дело? Скажи, — подбодрил он ее и улыбнулся. — Что там у тебя, Рыжик?

— Ну ладно. Я не хочу, никогда не буду ничего скрывать от тебя, — вздохнула она. — Знаешь, я ведь давно тебя люблю и никогда бы не пришла сюда, если бы не любила. Я любила уже тогда, когда в прошлом году вы вместе с Демко и с тем цыганом сторожили стадо на пастбище. Я тогда пошла туда, хотела увидеться с тобой. Но ты был там не один, и я сразу же убежала. А потом стала убеждать себя, что не хочу больше тебя видеть, старалась забыть. — Помолчав немного, она продолжала: — Но когда к нам в поликлинику пришел лесник и рассказал, что случилось в Трнавке, меня словно обухом по голове ударило. Я страшно испугалась, мне обязательно надо было тебя увидеть. Поэтому я…

— Значит, ты видела, и все-таки… — перебил ее Павел. Он чувствовал, как багровеет его лицо.

— Ох, молчи, Павел. — Илона приложила палец к его губам. — Я говорю это только для того, чтобы ты знал, что я давно уже люблю тебя… И больше всего боялась я, когда в деревне хоронили кооператив. Я осталась у Эвы, а вы, израненные, избитые, пошли сторожить свинарник. Помнишь, как Иван вытащил пистолет, а Демко его не взял? Всю ночь я глаз не сомкнула от страха. Боялась и в то же время радовалась. Знаешь, я гордилась тем, что ты был с ними, что тебя нелегко сломить.

— Поэтому ты не хотела идти на пастбище? — спросил он тихо.

— Поэтому. Наверное, я глупая, теперь это совсем не важно. Ведь тогда ты меня еще не любил. — Вдруг она вся напряглась, как будто снова решилась на что-то. — Слушай, я хочу, чтобы ты знал все до конца. Когда я пришла в тот раз на пастбище, я думала, что с тобой там Анна. Но потом Демко мне рассказал, что, когда ты бросился на Дюри, Анна закричала, чтобы предупредить его. И я поняла, что с тобой на пастбище была не Анна, что между вами все кончено. И мне стало легче.

А Павлу от ее слов стало не по себе. Наверное, надо сказать Илоне, что тогда с ним и в самом деле была Анна, но как объяснить ей, что это ничего не значит. Ровным счетом ничего…

Он испытывал странное чувство: смесь стыда и благоговейного изумления, глубокое счастье и благодарность. Она видела и сумела стать выше этого. И она признается ему в любви с такой подкупающей искренностью, какой он никогда и не ждал ни от одной девушки. У него даже голова пошла кругом от счастья, и он смутно понимал, что Илона отдает ему себя сейчас всю без остатка, что в эти минуты он получает от жизни бесценный дар, о каком и мечтать не мог… Нет, он не разочарует Илону, никогда не обидит ее.

— Тогда мы еще не принадлежали друг другу, Рыжик, — прошептал он и привлек ее к себе. — Ах, Рыжик, мой милый, ты даже не можешь себе представить, как я тебя люблю.

Она лежала в его объятиях, притихшая и покорная.

— Скажи мне это еще раз, — сказала она, помолчав немного.

— Я люблю тебя и еще никогда в жизни не был так счастлив, как теперь, — повторил он и подумал: да, ничего подобного я никогда не испытывал.

— Это очень хорошо, — прошептала она. — Так действительно любишь?

— Рыжик, милый, я тебя очень люблю. Для меня ты самая красивая и самая лучшая девушка в мире.

— Я хочу, чтобы ты любил меня всегда. Я хочу, чтобы ты был счастлив всегда, когда ты со мной или когда вспоминаешь обо мне.

Ее золотистые глаза смотрели на него испытующе и пристально. В них пылал огонь, словно они были пронизаны лучами солнца. Она притянула его голову к себе и поцеловала горячо и нежно. Обнимая Илону, он чувствовал, что ее сердце бьется все учащеннее и что все ее существо охвачено желанием снова принадлежать ему, снова отдать себя всю, без остатка.

Они лежали усталые и обессиленные, наступила глубокая тишина. Илона с нежностью ворошила его волосы.

— Уже поздно, Павел, пора идти, — сказала она тихо и поцеловала его.

— Погоди немного, — попросил Павел. — Мне так хорошо, когда мы вместе.

Она коснулась шрама над его виском, и ее пальцы дрогнули.

— А как я была счастлива, когда поняла, что у тебя все обойдется. Подумать только, еще немного — и ты бы…

Он молчал.

— Ты слышишь, Павел? О чем ты думаешь?

— Пытаюсь представить, сколько ран получает человек за свою жизнь. Знаешь, я был бы рад, если бы это были только раны на теле — они заживают.

— Если б ты дал залечить твою рану, от нее и следа бы не осталось.

— И так почти не осталось. Мы даже распахали Гунару его участок. А когда ты гладишь мой шрам, я даже радуюсь, что он у меня есть.

Помолчав немного, словно что-то вспоминая, Павел тихо спросил:

— Знаешь, кто нас предупредил, когда они хотели напасть на свинарник? Твой дедушка. Он нам очень помог.

— Дедушка? — Илона обрадовалась. — Я так и знала!

— Что ты знала? — спросил Павел.

— Мой дедушка не продался бы даже за целое стадо коров, — сказала она. — Дедушка никогда бы не продался. Он и ко мне уже несколько раз приходил. В первый раз принес мне баночку сливового повидла, которое мы варили с ним вместе. Во второй раз — кусок сала, это, мол, от того кабана, которого ты каждый вечер кормила. От дедушки я и узнала, что тебя послали на какие-то курсы, и мне было очень обидно, что ты даже не заглянул ко мне.

— Ведь я тебе говорил, как это получилось, — сказал Павел. — Зато теперь буду заглядывать постоянно.

— Но я боялась, что никогда больше тебя не увижу, ведь после таких курсов часто посылают работать на новое место. Вот видишь, — засмеялась она, — я все время чего-нибудь боюсь.

— А когда ты уехала в Горовцы, тоже боялась?

— Нет, — покачала головой Илона, — хотя даже не знала, где придется ночевать. Я знала только одно: надо уехать из Трнавки, иначе я наложу на себя руки. Даже теперь, когда вспоминаю о том, как я жила дома, меня бросает в жар.

— Рыжик ты мой милый, а как тебе живется теперь? — спросил Павел. — Я ведь о тебе, можно сказать, ничего не знаю.

— Ну, сейчас уже все в порядке. Все хорошо, — сказала она. — Но поговорим лучше о твоей работе. Ты очень занят? Устаешь, наверное? Тебе никогда не бывает страшно?

— Бывает. Страху я натерпелся предостаточно: сколько раз мне хотелось дать стрекача.

— Знаю я это твое «дать стрекача», — засмеялась она.

— До чего же мне с тобой хорошо, Рыжик, — сказал Павел. — Даже когда мы просто разговариваем, мне кажется, будто мы целуемся.

Илона доверчиво и благодарно прижалась к нему. Поднялся ветерок, и ветви акаций заколыхались над ними.

— Да, Павел, — прошептала она, — когда мы просто разговариваем, нам очень хорошо друг с другом. Но все-таки пора идти. Пока дойдем до Горовцов и ты вернешься обратно, пожалуй, начнет светать.

— Ну, еще чуть-чуть, — попросил Павел, блаженно потянувшись. — Жалко все-таки, что ты не живешь в Трнавке. Ты не собираешься вернуться?

Илона застыла в его объятиях.

Дурак, набитый дурак, корил себя Павел. И как тебе могло в голову прийти такое? Он снова представил себе Илону в кабинете электропроцедур, в накрахмаленной форме медсестры, причесанную, подтянутую. А после работы ее ждет комната в общежитии, душ, кино, бассейн, кафе. Идиот! Он бы тоже не вернулся на ее месте.

— Как же я могу вернуться после всего, что было? — медленно произнесла она.

— Да, конечно, Рыжик. Я только подумал, как хорошо было бы всегда быть вместе.

— Вместе… Так ты это имеешь в виду? Ну, значит, все в порядке. Пойдем.

Илона коснулась губами его щеки и выскользнула из объятий. Выпала роса, и куртка, на которой они лежали, стала влажной. Стоя на коленях, Илона приводила себя в порядок, натянула свитер. Павел глядел на шее и улыбался.

3

— Трогай, — сказал Дюри. — У деревни я вас догоню.

Когда Анна и старики Олеяры возвращались домой, уже вечерело. Анна сидела на козлах телеги, которая по ухабистой проселочной дороге катилась к шоссе. За этой телегой громыхала вторая, запряженная коровами. Колеса оставляли на размытой дождем дороге глубокие колеи.

Хабы после полудня пропахивали на обеих упряжках свеклу, которая только-только взошла. Дюри пошел по меже посмотреть, как выглядит после недавнего дождя поле.

Три недели назад, когда земля была высушена горячим весенним солнцем, прошел первый короткий ливень. После него стало прохладнее, а несколько дней назад целые сутки лило как из ведра.

Слишком поздно, думал Дюри. Черт возьми, этот дождь прошел слишком поздно. Он оглядел пашню, которая только местами начинала зеленеть. И это в середине мая! Поле они вспахали тоже поздно, хотя работали четыре упряжки. Правда, конских только две. Там, где посеяли вовремя, еще до первого дождя, яровые пошли отлично. Но им удалось вспахать вовремя лишь небольшую часть земли, и Дюри мрачнел, как только взгляд его падал на кооперативное поле. Неприятное чувство вызывали у него и маленькие полоски у леса под Малиновой, которые распахал для их владельцев кооперативный трактор. Они были покрыты густой зеленью.

Дюри дошел до ручья и перепрыгнул через него. На поле за прибрежными кустами Войник с женой прореживали свеклу. Размахивал мотыгой и старший из его ребят. Двое меньших сидели на расстеленной дерюге. Дюри остановился.

— Как поживаешь, Ферко? — спросил он.

После того, что произошло с Резешем и с другими в деревне, Дюри стал присматриваться к Войнику. Ему тоже вспахали поле. Он посадил на нем картошку и немного свеклы. И то и другое росло у него отлично.

Войник выпрямился и посмотрел на Дюри.

— Как поживаю? Как голый на колючках, — отрезал он. — Как человек, который всю жизнь работает, словно каторжный, у которого за столом пять ртов, а шестой вот-вот появится и которому такие сволочи, как Штенко, бьют окна.

Пот с него лил ручьем, рваная фланелевая рубашка прилипла к телу. Беременная жена, тяжело дыша, ползала между рядами, колени ее были обвязаны мешковиной.

— Не стоит обижаться, — сказал Дюри. — Штенко был пьяный, ты же знаешь. Он же дурак. Обозлился, что ему не помогли.

— Да-а, — протянул Войник. — Даже если это и правда, то он должен был бы выбить не мое окно, а совсем другое. Ты так не думаешь?

— Очень все это на людей действует. Иногда и вправду не соображаешь, что делаешь. С тобой разве так не бывает? — Дюри с трудом сдерживался. — Ты же видишь, Ферко, они только и думают, как бы натравить нас друг на друга. А раньше мы и без них разбирались в своих делах.

— Это точно, — ухмыльнулся Войник. — И ты мне, случалось, давал лошадь, а я вам за это зимой заготавливал дрова. Что же, и теперь я должен был ждать, когда ты мне поможешь?

— Будто не знаешь, что им от нас надо, — вздохнув, сказал Дюри. — Господи боже мой, неужели тебе не ясно, что у них на уме?

— Да пропади оно все пропадом! Ни за кем я в пекло не полезу, не такой уж я псих, с меня довольно. Буду работать, как раньше. Но если кто помощь предложит, отказываться не стану. — Он вынул из кармана сигареты, закурил и, глядя на Дюри, продолжал: — Можешь говорить что угодно, но я не припоминаю, чтоб у меня выбивали окна, когда ты давал мне лошадей.

Сукин ты сын, подумал Дюри.

— Нас всех теперь знаешь как прижмут, Ферко? — сказал он. — Надо все-таки головой думать.

— А я, как видишь, думаю теперь руками. Ты мне, случаем, помочь не хочешь, а? — Он наклонился и, не вынимая сигареты изо рта, взмахнул мотыгой. — Я, мил человек, думаю теперь только о том, чтоб у меня свекла не заросла и чтоб урожай был приличным.

— Мы, крестьяне, все так думаем, — сказал Дюри. Он задыхался от злости и, чтоб не сорваться, повернулся и ушел. И не столько разговор его расстроил, как то, что хорошо прополотая свекла у Войника была выше и пышнее его собственной.

Этого уж нельзя было допустить. Кооперативные сволочи тут нас здорово перехитрили. И какой дьявол им так присоветовал? Нет, этому надо было помешать. А бить окна — глупость, Штенко просто дурак, раз дал себя застукать. Никакого от него проку. Пьяница, лентяй и к тому же болтун. Впрочем, что бы я о нем ни думал, покамест он мне нужен. Но так напортачить? Да, дали мы маху… И вообще все время даем маху. Первую, и главную, ошибку допустили, когда избили твердокаменных. Мы тогда вообразили: все теперь в полном порядке. Аминь. А надо было сразу же разобрать свинарник, свиней раздать людям как вознаграждение за то, чего они лишились. И кооперативу был бы конец, и вся деревня бы влипла в эту историю, и никто не смог бы потом отвертеться. Почему нам тогда не пришло это в голову? Все словно опьянели от радости, когда повели своих коров домой. А вечером кинулись в корчму! Готовы были на руках ходить от восторга, что расправились с этими паршивцами. Торжественное погребение им устроили. Но никто ведь не знал, никому не могло прийти в голову, что эти мерзавцы сделают. Надо было их прикончить. Схватить за горло, и каюк.

Тогда все нализались на радостях и каждый понимал, что сделало для общего блага семейство Хабы. И такие, как Войник, им чуть ли не руки целовали. Казалось, свет снова встал с головы на ноги. Пока не выяснилось, что те, из свинарника, решили остаться в кооперативе. Мы договорились ночью разрушить свинарник. И как раз в этот день прибыла в деревню рабочая милиция, чертовы парни с пивоваренного. Как они могли узнать, что тут готовится? Если бы я знал, кто нас предал, я бы шкуру с него содрал. Ведь только из-за того, что несколько коммунистов удержались тогда в свинарнике, и прибыл потом трактор.

Теперь надо пораскинуть умом, подумать хорошенько. Еще не все потеряно. Даже и безлошадные не все одинаковые. Взять хоть Зузку Тирпакову. Она, правда, согласилась, чтобы ей вспахали поле, но при этом орет на всю деревню: «Ладно, хоть малую толику возместили мне из того, что отняли. Я вас, бандитов, все равно удушу когда-нибудь перевяслом из той соломы, что соберу с этого поля!» Зузка может себе позволить что угодно, вот это баба! Но только они, председатель ихний Иван и молодой Копчик, как будто и не слышат ничего. Придуриваются. И старый прохвост и буян Канадец туда же. Знай ухмыляется. «Ну, баба, — говорит он Зузке, — похоже, тебе и Пишты Гунара мало. Как бог свят. Придется мне трактор на тебя напустить». И все кругом хохочут. А чего ржут, черт бы их побрал!

Если б я мог, согнал бы всех, кто тогда крушил ворота и забирал своих коров, и отругал бы их как следует. «Дурачье, — сказал бы я им. — Вы что, из ума выжили, что ли? В Трнавке они делают все по-своему. Вы посмотрите вокруг. Все деревни рядом с нами дышат свободно. Нигде ни одного кооператива. Вы уже раз попробовали, знаете, что это за сахар. Хотите лизнуть снова? Если, не дай бог, до этого опять дойдет, значит, нам конец. Неужели не понимаете? Не можем допустить. Да и весь мир, говорит отец, этого так не оставит. Ведь они не должны победить. Не должны. Если нужно землетрясение, чтобы смести их с лица земли, пусть будет землетрясение. Только больше делать глупости мы не имеем права».

Дюри шагал по узкой, скользкой меже. Шел он твердым шагом, но ничего не видел перед собой. Даже не взглянул на фазана, выпорхнувшего прямо из-под ног. Не заметил и Эмиля Матуха, который запрягал неподалеку на поле лошадей и махал ему рукой. Дюри шел и разговаривал сам с собой. Нет, они победить не могут, хотя и заходят с другого конца. Интересно, кто это придумал? Кто? Уж конечно, не Петричко. Говорят, он, этот ихний фельдфебель, даже был против.

А ведь совсем недавно я говорил себе: вот бы до этого Петричко добраться! Уж я б его… Господи, прости, я знаю, что это грех. Жалко, что теперь руководит не Петричко. При нем все было проще. Этот фельдфебель только кнутом помахивал да подгонял всех. Вот и доигрался — скинули его! Оказалось, правда, что Демко опаснее. Гораздо опытнее. Кто мог этого ожидать от такого старого хрена. И молодой Копчик. Тьфу… Дюри ухмыльнулся. Павел, бывший его соперник. Похоже, что он не прочь взобраться повыше. Высоко метишь, да только не хвали дня до вечера, дружочек.

С понедельника начнем наконец выгонять скот на общинный луг. Петричко заявил: теперь, мол, ясно, кто хозяин в деревне, кому принадлежит луг, и это еще только цветочки, посмотрим, какие будут ягодки! Посмотрим! Господи Иисусе, выдумал тоже — луг их, кооперативный. Пусть только посмеет нам помешать. Штенко займется «бездельниками». Я подниму всю деревню, даже Резеш опомнится. Кооператоры или пустят нас ни пастбище и даже пикнуть не посмеют, или не пустят. И то и другое нам на руку, потому что так или иначе мы всех коров выгоним, и сразу станет ясно, в чьих руках Трнавка.

Дюри вышел через луг на шоссе. Скоро он догнал обе упряжки, но не сел, а продолжал молча шагать между ними посреди шоссе. С ним тоже никто не заговаривал.

Потом Дюри услышал, как Анна причмокивает, подгоняя лошадей. Они чуть прибавили шагу. Анна любит править лошадьми, подумал Дюри и улыбнулся. Он вспомнил, как впервые, еще до свадьбы, вез ее на бричке и дал ей вожжи. Сначала она боялась, и ему пришлось держать ее руки с вожжами в своих, но вскоре ее глаза и лицо радостно разгорелись. Позднее, когда они уже поженились и ездили в город, он иногда давал ей вожжи. Но только иногда, чтоб знала свое место. Он вышколил ее, и вообще-то она была послушной, но порой ему приходилось напоминать ей об ее обязанностях. Она временами будто ускользала от него, на нее словно что-то находило. Баба есть баба… И все-таки он ее хорошо вымуштровал. Как у нее светились глаза, когда они снова привели весь скот домой. Она сама побежала за темя двумя коровами, которых старый Олеяр пригнал к себе, словно позабыл, что ему их дали только на время. Но Анна не забыла. Нет, Анна забыть не могла.

Обе упряжки подъезжали к деревне. Солнце еще не зашло, но над крышами домов уже поднимался дым. Рабочий день кончился. Надо бы поторопиться, думал Дюри, мы сегодня задержались, но поработали на славу. Эта мысль согревала душу.

— Ну как дела? — спросил Гойдич.

Он появился в Трнавке неожиданно, проезжал мимо и не удержался — заглянул. Он здесь уже третий раз за последний месяц, да по телефону разговаривал частенько и потому в курсе всего, что происходит в деревне. Трнавка для него имеет большое значение. Ведь это Малая Москва.

Они с Павлом стояли на краю кооперативного поля. Здесь был посажен картофель, который пустил уже первые крепкие, сочные ростки.

— На полях дела обстоят отлично! — сказал Павел. — После дождя всходы пошли дружно. А картошка здесь растет просто на глазах. Вот только бы других забот не было.

— Пастбище? — спросил Гойдич и, прищурив глаза, посмотрел на Павла.

Павел кивнул.

Насчет пастбища в национальном комитете спорили уже несколько дней и пока не пришли ни к какому решению. В понедельник надо выгонять скот, а они все не договорятся, как это сделать. Если решат, исходя из того, что пастбище принадлежит кооперативу, никого туда не пускать, это вызовет возмущение всей деревни. И все их попытки привлечь крестьян на свою сторону, все, чего они достигли, вспахивая им трактором землю, пойдет насмарку. Если же согласятся на уступки и позволят пасти на лугу всем, кому захочется, тоже плохо — получится, будто они сдают позиции.

— Я уже думал об этом, — сказал Гойдич. — И мне кое-что пришло в голову. Если, допустим, объявить, что все безлошадные могут пасти вместе с вами даром, а кто побогаче — пусть за то платит? Как, ты считаешь, это будет воспринято? Если бы, предположим, вы решили, что за трех коров еще платить не надо, а начиная с четвертой, доплачивать, за каждую следующую все дороже? Мне кажется, это дело стоящее. Подумайте.

— Конечно, стоящее, — отозвался Павел, восхищенно глядя на Гойдича. — Люди это поймут.

Но почему же нам самим это не пришло в голову? Почему мы видим всегда только две крайности? — думал он.

— Сегодня же вечером, товарищ секретарь, мы обсудим ваше предложение. И все наши заботы кончатся, — сказал Павел, широко улыбаясь.

— Ну вот видишь! А мне с тобой надо поговорить об одном деле, — сказал Гойдич и в упор посмотрел на Павла. — Теперь у вас мало-помалу все наладится — в этом я убежден. Но мы должны укреплять почву для кооператива не только в Трнавке. Например, в Жабянах. Как ты отнесешься к тому, если мы попросим тебя немного помочь нам в Жабянах?

— Что ты имеешь в виду? — встрепенулся Павел.

— В поле работать не будешь. Тракториста мы всегда найдем, а ты станешь секретарем общины в двух селах.

— Надумал меня послать в Жабяны?

— А кого же еще?! Ты справишься, а нам бы это очень помогло.

Боже милостивый, чего он от меня хочет? — подумал Павел. Жабяны. Эта проклятая, гнусная дыра. Там отродясь никто не мог ничего добиться. Только этого мне не хватало!

— Ну что ты на меня так смотришь? — спросил Гойдич.

— Черт побери! — крикнул Павел. — Чего тебе от меня надо?!

— Подумай, Павел. В Жабянах пока речь о кооперативе не идет. Пока мы только покажем им, как хозяйствуем здесь, и будем помогать беднякам. И вам в Трнавке будет легче. Лучше, если мы их будем держать в окружении, а не они нас.

А иди ты к черту! — злился Павел. Я хорошо тебя понимаю, но каково будет мне? Павел стал припоминать знакомых ему жабянцев. Это были родственники, наезжавшие время от времени к ним в деревню. С тремя парнями из Жабян он служил в армии, был знаком с некоторыми девушками оттуда. Но что он знает о них теперь? Трнавка всегда жила беднее Жабян. И это была Малая Москва. А Жабяны — кулацкое гнездо. И родичей Хабы там немало. Да, горячая это будет банька…

— Ну что? — снова спросил Гойдич.

— Я, наверное, не справлюсь, — сказал Павел.

У него пропала охота разговаривать. Перед глазами стояла Илона. Что бы она сказала на это?

Ему так хорошо с ней. Им надо быть вместе всегда. И днем и ночью. А он ее не видел уже три дня, и встретятся они только завтра. За целых три дня не нашлось минуты, чтобы перекинуться с нею хоть словечком. Дни без Илоны казались ему пустыми, как будто он вообще не жил.

Если же ему придется еще ходить в Жабяны, они, пожалуй, и вовсе не смогут видеться. И жить он будет, как бродячий цыган. Немножко в Жабянах, немножко в Трнавке и редкие, считанные минуты с Илоной в Горовцах. А где же в конце концов у него будет дом? На прошлой неделе у них опять было свидание на мосту через Лаборец. Он немного опоздал, Илона стояла у перил, глядя на воду.

Когда они поздоровались, она показала на отмель, где снова прохаживались те же два аиста, и сказала:

— Знаешь, когда мне уже не придется жить в общежитии и у меня будет свой дом, я хочу, чтобы на крыше было гнездо аиста.

— Чтобы он принес побольше детей? — спросил он, смеясь.

Илона покраснела.

— Нет, что ты! Гнездо аиста приносит счастье.

— А как же сделать, чтобы на крыше поселились аисты?

— Это уж забота того, кто захочет на мне жениться. Ему придется достать колесо от телеги, укрепить его на крыше, выстлать середку чем-нибудь мягким. И замуж я выйду за него только тогда, когда в этом гнезде поселятся аисты.

А у меня теперь из-за постоянной беготни не будет времени даже подумать о гнезде аиста, мелькнуло в голове Павла.

Он и не заметил, как они вышли к деревне.

— Ну что? — прервал его мысли Гойдич. — Так ты подумаешь о Жабянах?

— Нет, я, наверное, не справлюсь, — сказал Павел уже решительнее. — И вообще, это была бы напрасная трата времени, — добавил он немного погодя. — Одни только хождения туда-сюда. А у меня нигде не будет дома.

— Беготни ты не бойся. Это не самое страшное. Получишь мотоцикл. Десять минут — и ты у них. И до Горовцов — в районный комитет — тебе тогда будет рукой подать. Один день можно работать здесь, а другой — в Жабянах. Ты подумай все-таки. — Гойдич с минуту испытующе смотрел на Павла. — Я знаю, тебе будет нелегко. Но ведь вся наша жизнь нелегкая. Она бродит, как молодое вино. Но обретает зрелость, очищается. Поверь мне, вино получится доброе, оно из хорошего сладкого винограда.

— И ты собираешься выжать из меня все соки в это вино? — спросил Павел, растерянно улыбнувшись Гойдичу.

— Ты так это называешь? — весело спросил Гойдич. — Иногда и мне кажется, что мы выжимаем из себя все соки. Но я говорю себе: мы добавляем в вино капли нашего пота, потому что и сами хотим пить это доброе вино. Ведь мы хотим пить его вдосталь, не так ли? — Он дружески похлопал Павла по спине. — А знаешь, мне и в самом деле очень хочется пить.

Они уже дошли до деревни.

— Так тебе вина хочется, товарищ секретарь? — спросил Павел.

— Нет, мне пока и глотка холодной воды хватит. Пока, — усмехнулся Гойдич.

— Вот здесь мы живем, вода у нас, должно быть, найдется. — Павел указал на домишко, за повалившимся забором которого торчал колодезный журавль. — Зайдешь?

— Конечно. Попью и поеду.

Они вошли во дворик, и Гойдич сел на край потрескавшегося, поросшего травой сруба колодца. Он молча смотрел по сторонам, а когда Павел вытянул ведро, ухватился за него обеими руками.

В эту минуту заскрипела дверца хлева, и во дворе показалась мать Павла. На ней была длинная грязная юбка и кофта, из-под черного платка выбивались растрепанные волосы, к башмакам прилипла почерневшая солома. В руках у нее был горшочек свеженадоенного козьего молока. Увидев сына с незнакомым человеком, она оторопела. Стала переминаться с ноги на ногу, ей было неловко, что гость застал ее в таком виде.

— Может, выпьешь козьего молока, товарищ секретарь? — спросил Павел.

— А что, выпью, — сказал Гойдич и, улыбаясь, обратился к матери Павла: — Дадите мне стаканчик молока?

— Оно козье, — предупредила она, еще больше смутившись и не зная, как ей себя вести.

— А я на козьем вырос, — ответил ей Гойдич. — У нас было три козы, но мама даже прятала от нас молоко. Детей-то было шестеро.

— Сейчас, сейчас принесу, — сказала мать и скрылась в доме.

Когда она вскоре появилась снова и подала Гойдичу стакан процеженного молока, платок на ней был уже аккуратно повязан, а руки вымыты. Все еще смущенная, она, с упреком глядя на сына, сказала:

— А мне даже нечем вас угостить, я ведь только вернулась с поля.

Гойдич посмотрел на ее натруженные, жилистые руки с обломанными ногтями и ласково прикоснулся к ним.

— Такие же руки были у моей матери, — заметил он.

— Такие руки у многих матерей, — сказала она, пряча руки, а потом, взглянув на его изрытое оспой лицо, спросила:

— Ваша мать жива?

— Ее расстреляли во время войны. Гардисты.

Он поднес стакан к губам. Молоко было еще теплым и чуть терпким, и, когда он пил его, в нем все сильнее пробуждались воспоминания о родительском доме. Он подумал, что бы сказала его мать о той жизни, за которую они тут сражаются. Может, и она боялась бы? Эта женщина боится. Она много пережила, и это отняло у нее силы. Он хорошо знал таких женщин и понимал, почему они так запуганы и набожны. Нам еще много надо сделать, чтобы они поверили в себя, подумал он.

— Жаль, но мне уже пора, я как-нибудь заеду к вам, — сказал Гойдич и снова улыбнулся матери.

Павел тоже посмотрел на мать. У нее был такой вид, словно она извинялась за что-то. И все же она немного переменилась. Когда начали организовывать кооператив заново, она ни с кем не разговаривала, ходила как тень. И только в последнее время немного ожила, хотя и не совсем понимала, что происходит в деревне. И Павел по-прежнему читал в ее глазах мучительный вопрос: что с тобой будет, сынок? Что с тобой будет?

Они ушли, а мать все стояла, опустив плечи, посреди двора со стаканом в руке и смотрела им вслед.

Уже вечерело, когда уехала машина Гойдича. Солнце отбрасывало длинные тени, и Павел, стоя на площади, глубоко вдыхал в себя теплый влажный воздух. Пахло травой и землей, едой и дымом, хлевом и цветущим боярышником. Громко кричали птицы, в крапиве у заборов попискивали гусята. Слышен был визг пилы, вдалеке тарахтели телеги. На скотном дворе кооператива цыган Иожко бойко покрикивал на коров. Над погружающимся в сумерки селом разносилось мычание.

Павел теперь мог все спокойно обдумать. Гойдич обещал ему мотоцикл. Конечно, мотоцикл поможет ему сэкономить уйму времени, да и мечтал он о нем уже давно. Но какой ценой достанется ему этот мотоцикл! Секретарской бумажной работой он сыт по горло и тут, в Трнавке. А теперь к ней прибавятся и жабянские дела. Разве о такой работе он мечтал? Разве этим хотел заниматься?..

И снова перед его мысленным взором стояла Илона. Он вспомнил, как рассказывал ей о Трнавке, как убеждал ее в своей готовности сделать для родной деревни все от него зависящее и тем самым доказать, что и весь их край в конце концов может стать совсем другим. Вправе ли он отказаться от своего намерения, тем более что с таким жаром говорил ей об этом?

Со стороны мостика под старыми орехами шел Демко. Лицо у него, как обычно, было мрачное, усталое.

— Есть новости? — спросил он у Павла. — Я слышал, что приезжал Гойдич.

Павел не знал, надо ли рассказывать ему о предложении Гойдича.

— Да, приезжал, — ответил он. — Хочу с тобой кое-чем поделиться. Может, ты не будешь тогда таким мрачным. Может, у тебя настроение исправится.

— Интересно, что же это за новости?

— Есть одна идея насчет пастбища, — улыбаясь, сказал Павел.

— Насчет пастбища? — с досадой протянул Демко. — Я об этом как раз сегодня разговаривал с Петричко…

— Вы что, поругались?

— Поругаться не поругались. А только он уперся как бык: на пастбище мы никого не должны пускать. Пастбище, мол, — это единственное и последнее, что осталось у нас в Трнавке от революции. И что кругом предатели и враги…

— Это засело в нем, как заноза, — заметил Павел. — А знаешь, что предлагает товарищ Гойдич?

— Ну, говори же!

Павел изложил ему план. Демко слушал, кивал головой, глаза его заблестели.

— Ясно. Это хорошее дело! — Демко постучал пальцем по лбу. — А знаешь, самый правильный выход оказывается всегда самым простым. Надо поговорить об этом с Иваном.

— Я зайду к нему после ужина. Ужасно хочу есть, — сказал Павел и вдруг заметил, что лицо Демко застыло от удивления.

Павел обернулся и увидел Илону. Она направлялась к ним с чемоданчиком в руке. Стоявшие у порогов бабы провожали ее недоуменными взглядами, но Илона продолжала идти решительным шагом.

Павел изумленно смотрел на нее. В первое мгновение у него мелькнула мысль: наверное, что-то случилось у Олеяров и Илона приехала к родным. Но потом увидел, что она радостно улыбается ему. Сердце у него бешено заколотилось. Он старался взять себя в руки, но все еще не верил своим глазам. Господи, неужели это правда? Неужели зрение не обманывает его? Илона тут? В Трнавке?

Он бросился ей навстречу. Илона остановилась, поставила чемодан. Ждала, когда он подойдет.

— Илона! — сказал он. — Откуда ты взялась?

— Вчера я все решила, Павел, — выпалила она. — А сегодня никак не могла дождаться вечера…

— Так ты?..

Павел смотрел ей в лицо и, не решаясь поверить своему счастью, искоса поглядывал на чемодан у их ног.

— Я пришла к тебе, Павел. Хочу быть с тобой, остаться навсегда…

— Рыжик, скажи это еще раз! — прошептал он сухими губами.

— Я пришла к тебе и буду с тобой всегда… — Она засмеялась тихо и счастливо. — Сказать еще раз, Павел?

— Я… Я не могу этому поверить…

— Повторить тебе снова? — Лицо ее зарделось еще сильнее.

— Вот теперь начинаю верить.

Значит, она решилась, подумал он. Решилась. Нет. Он и не надеялся, не смел об этом и мечтать. Он чувствовал, как его переполняет счастье.

— Рыжик, — растроганным от нежности голосом заговорил Павел, — ты даже представить себе не можешь, как я счастлив.

Он обнял ее за плечи, крепко прижал к себе и наклонился, чтобы поцеловать.

— Нет, не сейчас! — прошептала Илона. — Сейчас не надо, Павел.

Он легко коснулся губами ее щеки, а свободной рукой подхватил чемоданчик.

Демко все это время молча наблюдал за ними.

— Вот как! — сказал он, когда Павел и Илона подошли к нему. — А я думаю, почему это девушка тащится с чемоданом. Сперва я даже испугался, не возвращаешься ли ты, случаем, к своим. Значит, теперь ты снова будешь в Трнавке?

— Да. С Павлом, — сказала Илона. — Теперь мы будем вместе.

— Это мне нравится. Ты смелая девушка! Вот обрадуется твой дед! А где вы будете жить?

— Пока у нас, — ответил Павел. — А потом что-нибудь придумаем.

— Я так рад за вас обоих. Вы — хорошая пара. Это здорово, что ты тут будешь с нею, а она с тобой, — заключил Демко многозначительно.

— А почему ты так думаешь? — спросил Павел.

— Дел у нас уйма! А если вы будете вместе, это лучше для вас обоих.

Возле них остановился трактор. Павел даже не слышал, как он подъехал. Из кабины высунулся Канадец и осклабился.

— Эй, Павел, куда ты ее ведешь? — крикнул он. — Значит, у нас теперь будет своя фельдшерица? Ты что, пришла оказать ему медицинскую помощь, Илона?

— Придержи язык! — оборвал его Павел, чувствуя, как краснеет.

— А разве ты не нуждаешься в медицинской помощи? — продолжал скалить зубы Канадец. — У тебя все в полном порядке?

— Придержи язык, — повторил Павел.

— А может, я тоже больной, даже больше, чем ты? Где же справедливость?! Послушай, Павел, огрей ты меня чем-нибудь по башке, чтобы она и ко мне пришла. Такая медицинская помощь была бы мне ох как кстати!

— Заткнись! Оставь ее в покое, — сказал Павел, с трудом подавляя в себе ярость.

— Да что же это — с тобой уж и пошутить нельзя? Ты даже своему товарищу удружить не хочешь? Одному мужику, значит, все, а другому — ничего. Послушай, Илона, может, зайдешь ко мне?

Илона смотрела Канадцу прямо в лицо и улыбалась.

— Как не прийти? Вот поколотят вас тут снова, и приду.

Она обернулась к Павлу.

Он увидел ее радостную улыбку, в глазах вспыхивали веселые искорки — ничто не могло ее задеть.

— Вот черти! Они и вправду пожениться решили? — Канадец поглядел на Демко. — Ну и дела! Я-то и не знал, что они… Я всегда думал, что он…

— Заткнись! — оборвал его Демко. — Не суйся не в свое дело!

— Да я уже молчу, — стал оправдываться Канадец и улыбнулся Илоне. — Ты не сердись. Не обращай внимания на мою болтовню… Все, больше не буду. Ты, Павел, ничего такого не думай — я просто шутил. Забирайтесь в кабину, отвезу вас домой.

— Не стоит, — не глядя на него, сказал Павел. — Дойдем и пешком — мы уже почти дома.

На деревню легла вечерняя тень, заходящее солнце освещало только крыши домов да виноградники на Каменной Горке. Небо над нею было ясное, белесовато-голубое. В деревне начиналась вечерняя жизнь, во дворах становилось людно. Мужчины и женщины стояли у завалинок, с любопытством глазея по сторонам.

— Пойдем? — спросила Илона.

Павел ободряюще улыбнулся ей, его пальцы крепко сжали ее плечо. Они пошли, и в эту самую минуту на повороте дороги, прямо за трактором, появились две упряжки. Павел не сразу понял, что переднюю телегу тянут лошади Хабы, и лишь потом узнал в сидящей на козлах женщине Анну. У самой кромки дороги откуда-то вынырнул Дюри.

Анна, вдруг резко передернув плечами, натянула вожжи, и лошади остановились. Руки ее бессильно упали на колени, на бледном, почти восковом лице застыло удивление. Она словно окаменела.

Илона скользнула по сестре взглядом и уставилась на козлы второй телеги. Отец сидел неподвижно, мать попыталась было привстать, опираясь руками на сиденье, но снова опустилась.

— Ох! — вырвалось у Илоны. От ее лица отлила кровь, но она почувствовала на плече пальцы Павла и крепко сжала губы. Она ведь знала, куда и зачем возвращается. Что ж, придется принимать все как есть…

Дюри подошел поближе и остановился, потом обернулся к Анне и что-то сказал ей, замахал руками. Видно, велел погонять лошадей. Но Анна даже не шелохнулась.

Павел взглянул на Илону. Она стояла вскинув голову и прерывисто дышала.

— Ну что же это такое?! — сплюнув, сказал Канадец. — Ты что встал как вкопанный? Подшипники у тебя сгорели, что ли?! — заорал он на Дюри.

И тут Павел схватил Илону за локоть.

— Забирайся наверх. Садись, — сказал он и ласково, но решительно подтолкнул ее к трактору.

Илона замешкалась, тогда он сам вскочил в кабину и протянул ей руку. Она прыгнула следом за ним.

— Поезжай! — шлепнув Канадца по спине, сказал Павел. — Гони, дружище!

— Вот это дело! — понимающе воскликнул Канадец. — Я сейчас как газану!

Лишь только трактор развернулся и полным ходом двинулся вперед, Дюри подскочил к Анне, вырвал у нее вожжи и изо всех сил стеганул лошадей. Лошади сперва уперлись, а затем рванули так, что Дюри пришлось бежать рядом с телегой. От их копыт отлетали комья глины и щебень, колеса громыхали. Вторая телега стояла. Олеяры на козлах не пошевелились — казалось, телега увязла в болоте.

Когда обе упряжки остались далеко позади, Павел особенно остро ощутил близость Илоны. Она стояла, тесно прижавшись к нему. Их дыхание смешивалось. Илона… Он сжимал ее крепкую руку, ощущал горячее прикосновение ее плеча и бедра, ему казалось, что они слились.

— Павел, что скажет твоя мама? — спросила Илона.

— Думаю, что она удивится, — улыбнулся он. — Но она будет тебя любить. Только вот что, Илона… — Он стал серьезным. — Ведь я, собственно, еще не могу привести тебя к нам…

Илона оторопела.

— Ведь я еще не достал колеса от телеги для гнезда аиста…

— Я помогу тебе, — сказала она, смеясь.

Павел наклонился, чтобы поцеловать ее, но как раз в этот момент трактор сильно тряхнуло, и Павел ткнулся носом в ее шею.

Илона подняла к нему лицо.

— Рыжик! — тихо и радостно прошептал он. И все его существо наполнило ощущение такого неожиданного, такого простого человеческого счастья.

Перевод И. Бернштейн.

Примечания

1

Единый сельскохозяйственный кооператив.

2

Местный орган революционной власти после освобождения Чехословакии от фашистских захватчиков, ставший впоследствии органом народной власти.

3

Имеется в виду народная, или, как ее называют в Чехословакии, национально-демократическая революция, начавшаяся в пору гитлеровской оккупации (одним из со наиболее ярких проявлений было Словацкое восстание 1944 г.), задачей которой было свержение власти чужеземных захватчиков и установление народной, демократической власти трудящихся Чехословакии для последующего осуществления социально-экономических преобразований. Завершением ее и началом развернутого социалистического строительства явились февральские события 1948 г., когда политическая власть в стране полностью перешла в руки рабочего класса и трудового крестьянства, возглавляемых КПЧ.

4

Буржуазная партия, входившая после образования Чехословацкой народно-демократической республики в Национальный фронт и органы власти.

5

Корпус национальной безопасности.

6

Виноградная водка домашнего приготовления.

7

Имеются в виду февральские события 1948 г.

8

В Чехословакии при завершении нового дома принято украшать его глайхой — пучком зеленых веток или молодым деревцем, украшенным лентами.

9

Военизированная организация словацких фашистов, существовавшая до 1945 г.

10

В Питтсбурге находилась большая колония эмигрировавших в США в поисках работы словаков.

11

Имеется в виду так называемое «словацкое государство», созданное в 1939 г. — сателлит гитлеровской Германии.

Content

Гнездо аиста

ЯН КОЗАК

I. КАРУСЕЛЬ

II. ДВА СЕКРЕТАРЯ

III. ДОБРОЕ СЛОВО — ХОРОШО, НО СИЛЬНАЯ РУКА — ЛУЧШЕ

IV. ГЛАЙХА

V. ОХОТА НА ДИКИХ КАБАНОВ

VI. СТРАННАЯ ВЕСНА

VII. ГОРЕЧЬ И НАДЕЖДЫ

VIII. ДОРОГИ

IX. КОГДА НАСТУПИЛ РЕШАЮЩИЙ МОМЕНТ

X. ОХ ВЫ БЕЗУМЦЫ!

XI. МОЛОДОЕ ВИНО

XII. ПАВЕЛ И ИЛОНА

Примечания