Святой Михал

ОТ АВТОРА

Наши читатели обычно спрашивают меня: «Как вы пришли к этой теме, как собирали материал для своего романа?» Об этом, видимо, следует рассказать и советскому читателю.

Все было просто. Партийный работник, историк, я преподавал тогда в Высшей партийной школе при ЦК КПЧ и занимался главным образом периодом кооперативного строительства нашей деревни. Месяцами я жил среди своих героев, вероятно, правильнее было бы сказать — жил вместе с ними их жизнью. Я близко узнал Михала и Вилема. Видел их за работой в поле, в канцелярии местного национального комитета, не раз сиживал с ними в погребке. Мы часами обсуждали там события, которые приводили в движение «мое» село, за стаканом прославленного красного вина Михала, наслаждаясь его чудесным, пряным ароматом; мы «сводили баланс» и «утрясали планы» кооператива на будущее. По правде говоря, у меня никогда не хватило бы фантазии написать «Святого Михала», если бы на моих глазах не «созревали» судьбы поречан, бродя, как их молодое вино, и если бы я не располагал временем, достаточным для того, чтобы узнать, как бродит, как созревает это людское «молодое вино» и каково оно на вкус. Признаюсь до конца — был я и на той пирушке в школьном саду, наслаждался вместе с Михалом, Вилемом, Эдой, Адамом, Касицким и остальными купанием в ласковых водах неторопливой речки Ду́ши; на залитом солнцем берегу вместе с Адамом и Эдой поджаривал на вертеле щучек и окуней… Был я там и когда Руда собирался, а затем отправился в Америку за долларами, полученными в наследство. Ну, да что тут скрывать — он и меня потряс тогда своим огромным тюком багета, который поволок за океан. И мне он доверил свою тайну, открыл причину своего упорного желания во что бы то ни стало отправиться за океан, и мне он рассказал о своей изощренно-хитрой уловке. Должен сказать, что все это мы потом обсуждали в погребке, и Вилем чертыхался, а Михал снисходительно улыбался. А Гавая? Я побывал не в одном цыганском поселке и, естественно, знал немало их обитателей. И там тоже была своя сложная жизнь — горести и радости она рассыпала щедрой рукой. Вот так я собирал «материал».

Да, я стремился показать врожденную способность простого человека радоваться всем дарам жизни и бороться за них. И именно в ту пору, когда основной вопрос — идти против кооператива или с кооперативом — был окончательно решен. Решен такими, как Вилем, Эда, Адам. Они помогали появлению новой жизни на свет, «они ее оплодотворили и в то же время вынашивали в себе ее плод; они были как бы и отцом, и матерью, и повивальной бабкой новой жизни. Они выхаживали младенца, заботились о его пропитании в добрые и недобрые времена. Потому-то всем сердцем и привязаны к ней, защищают ее и готовы ради нее на самые тяжкие жертвы. Они оберегают ее, возможно, с чрезмерной тревогой и подозрительно следят за всеми, кто по неведению или по злому умыслу хотел или мог бы причинить ей вред». Вот так и начиналась, да и продолжается по сей день, борьба за то, как лучше благоустроить село, как добиться процветания кооператива. За что первым делом взяться засучив рукава, на  ч т о  и  к а к  опереться, чтобы революционные перемены в нашем селе, вдохновляющим примером для которых послужила коллективизация советской деревни, достигли вершины возможного. К этому теперь и стремится Михал. Михал, который вначале не понимал, а на определенном этапе стал талантливым продолжателем дела, начатого не им. Теперь Михал стоит во главе — вместо тех, кто уже не поспевает за темпом перемен. А поскольку герои «Святого Михала» — живые люди со своеобразными характерами, люди, у которых извечная тяжкая борьба за кусок хлеба выработала не только упорство и сообразительность, но и лисью хитрость и изворотливость, то действие романа, его содержание — это их подлинная борьба, их подлинная жизнь.

Этот период нашей истории, наполненный будничным трудом и, казалось бы, лишенный пафоса, представляет собой неотъемлемую часть истинно героической эпопеи нашего социалистического века. Поэтому роман «Святой Михал» по своему замыслу и внутреннему заряду касается не только деревни и не только 60-х годов; а поскольку он рассказывает о борьбе за новое, лучшее в нашем обществе, то проблематика его актуальна и ныне. И не только для нас, чехов и словаков. А умение с юмором смотреть на происходящее, даже в ситуациях весьма важных, должно помочь лучше и глубже понять бурлящее кипение наших сегодняшних дней, которые еще надолго останутся сегодняшними.

Итак — в добрый путь, «Святой Михал»! В добрый путь, Михал, Вилем, Адам…

I. ПОРЕЧЬЕ

1

В редкостном по красоте и поистине благодатном месте расположилось село Поречье. Его приподнятую верхнюю часть — «голову», лежащую у подножия лесистых вигорлатских холмов, — венчают виноградники и сады, а нижняя — «ноги» — протянулась к речке Душе, окаймленной ивняком и ольшаником, и плещется в ней.

Виноградники, сады и крестьянские усадьбы спускаются к широкой плодородной равнине, где на полях, перемежающихся тучными лугами, колосятся хлеба, зреют овощи. А низменность, которая простирается за ними далеко к юго-западу, настолько удручающе однообразна, что навевает уныние и сон. Однако пореченский уголок здешнего края — щедрый и приветливый, — кажется, раскрывает объятия каждому. Он славится своим вином, недаром называемым «Жемчужиной Поречья», обильными урожаями салата, цветной и белокочанной капусты, огурцов, помидоров, лука и сладкого перца. В садах его вызревают великолепные сочные фрукты.

Низменность, которая начинается сразу же за Павловицами — районным центром, расположенным неподалеку от Поречья, — в летние месяцы обычно страдает от засухи: ее почву иссушают палящее солнце и знойные ветры. А в Поречье, у подножия холмов, леса надолго сохраняют свежесть воздуха. Холмы защищают село и от северных и от восточных ветров. Поречане могут обозревать дали родного края, расстилающегося у их ног, могут часами бродить по вигорлатским чащобам, где и по сей день еще обитает уйма всякого зверья. Порой в темноте на винограднике среди лоз крадется рысь, бывает, дикая кошка или лиса выбираются в ночную пору чуть ли не на самую сельскую площадь. Задушат и утащат цыплят или гусят, дремлющих в загородке — ведь они держатся кучкой, — да и фазанов пожирнее, которые предпочитают гнездиться лишь за речкой. Заходить туда хищники отваживаются только знойным летом. В такую пору речка высыхает почти полностью, и тогда на камнях и обнажившихся отмелях, на песке между ракушек и водорослей появляются следы их лапок. Осенью в утренней тишине даже на сельской площади можно услышать, как воинственно трубят олени. Если молодая свинка невзначай забредет за пределы усадьбы, то может статься, что через некоторое время она принесет «незаконный» приплод: поросят с черными полосками на спине и другими отметинами, свидетельство того, что папаша их — дикий кабан из соседнего леса.

Почти все взрослые поречане — а их около четырех сотен — работают в сельскохозяйственном кооперативе. Это крепкий и строптивый, осторожный и изобретательный, горячий и жизнестойкий народ, испокон веков закаленный тяжким крестьянским трудом. Поречане считали или, вернее сказать, могли бы считать себя вполне довольными и счастливыми, если бы, впрочем, их не оберегала от этого ощущения извечная, жадная и в то же время благодатная неудовлетворенность.

Председателем пореченского кооператива, его душой уже несколько лет был Михал Янак. Этот сорокалетний богатырь так и пышет здоровьем. Он — воплощение жизнерадостности, но упрям до крайности: уж коли вобьет себе что в голову, то хоть кол на ней теши. Его открытый, искренний взгляд, всегда по-дружески теплый, почти нежный, тотчас становится строгим и пугающе холодным, если того требуют обстоятельства. Односельчане называют Михала «наш председатель». Соседи из Горной Рыбницы, Мочаран и Блатницы с почтением снимают перед ним шапку. Михал всегда знает, чего хочет, знает, что надо для дела. Интересы кооператива для него превыше всего. Он требует, чтобы во всем был порядок, и правит мягкой, но сильной рукой.

После всего пережитого поречанами за годы, предшествовавшие приходу Михала к руководству кооперативом, он мог бы кой-кому показаться эдаким человеколюбивым врачевателем, который взялся бескорыстно лечить односельчан от старых недугов: останавливать кровотечение, вскрывать нарывы, промывать желудки, перевязывать раны, унимать жар, принимать новорожденных. Подавляющее большинство поречан любит Михала или, по крайней мере, ценит и признает его. Есть и такие, кто при всем уважении относится к нему сдержанно, а случается, что и ненавидит. Но кто? Лодыри, пьяницы, завистники, симулянты, нечистые на руку людишки, которые не прочь нажиться за чужой счет и нередко принимают погреба и кладовые кооператива за свои собственные. К тому же за Михалом незаметно, но постоянно и настороженно следят, подозревая во всяких грехах, Вилем и его дружки. Они взвешивают и обсуждают каждую затею, каждый поступок Михала. Он это знает, и потому время от времени ему приходится преодолевать чинимые ими всяческие препятствия. Впрочем, говорят, что нет таких обстоятельств, при которых Михал растерялся бы. И это верно. Да разве не лучшее доказательство тому странное на первый взгляд, а многим, кто недостаточно хорошо знает Михала, кажущееся даже совершенно непонятным его дружелюбное отношение к Вилему? И это после всего, что было!

2

Двадцать лет назад Вилем жил на нижнем конце села. Домишко его постепенно разваливался, гонтовая крыша почернела, вздыбилась ежом. В доме из-за загромождавшей его рухляди и целого выводка младших сестер и братишек Вилема негде было повернуться. Отец их по какой-то причине не вернулся с сахарного завода, куда несколько лет назад уехал на один сезон, и Вилем оказался единственной опорой матери. Вечно хворал кто-нибудь из детей, вечно в доме стоял визг, и всегда чего-то не хватало. Вот и пришлось Вилему вместо школы отправиться на заработки: он нанимался подпаском к общинному пастуху Эде Микуле, собирал в лесу грибы, малину, время от времени уходил на сезонные работы — полол, окучивал, подрабатывал на винограднике, позже, когда подрос, летом работал в каменоломне, а зимой возил лес. Он был широкоплечий, сильный парень, но выглядел всегда усталым и озабоченным. В селе многие смотрели на Вилема свысока, и это бесило его.

По вечерам, после работы, он обычно как был — в замусоленных штанах и драной рубашке — брел на площадь. Иногда заходил в корчму «У венка» и, взяв кружку пива, выходил на улицу. Прислонившись к нагревшейся за день стене, он время от времени отхлебывал из кружки, неотрывно вглядываясь, не вышла ли из дому Катарина. И чем дольше ему приходилось ждать, тем больше портилось у него настроение, а если она так и не появлялась, он не спеша подходил к их домику и, стоя у забора, вступал в разговор с отцом Катарины — плотником паном Варади. По всему двору у них были раскиданы кругляши, планки, обрезки всевозможных стоек и балок; у забора среди крапивы и бурьяна сохли на солнце доски. Для Вилема все здесь дышало уютом и спокойствием. Они вели с паном Варади беседы об урожае и погоде, подробно обсуждали преимущества буковой и дубовой древесины.

За этими беседами Вилем украдкой поглядывал на Катарину. Он смотрел, как ловко она вытаскивает из колодца ведро, полное воды, или собирает разбросанные по двору обрезки дерева; как пропалывает грядки, поливает тыквы и помидоры. Иногда он видел ее крепкие загорелые икры или же любовался тем, как она, подняв руки, словно гребенкой, проводит пальцами по густым каштановым волосам, которые вечно падали ей на лоб. Бывало, и на нем останавливался теплый взгляд ее больших сияющих глаз.

А если Катарина, случалось, улыбалась ему, Вилем прямо расцветал. Но оказавшись рядом с нею, робел, терялся. И что он только ни делал, а сблизиться с Катариной ему никак не удавалось. Все попытки оканчивались неудачей. Его все больше раздирали всяческие сомнения и подозрения. Вот почему, когда во время вечерних бесед у забора в соседнем дворе появлялся Михал и встревал в разговор, Вилему это, мало сказать, не доставляло удовольствия, его это просто угнетало.

Как-то вечером он по своему обыкновению приплелся к Катарининому дому, огляделся и завел дружескую беседу с паном Варади. Тот был занят подборкой досок для нового свинарника, поскольку старый совсем развалился. Вилем за разговором стал помогать ему — пан Варади, естественно, не имел ничего против такой любезности, а Вилем был преисполнен радости оттого, что мог оказать помощь отцу Катарины. Выпрямившись, чтобы передохнуть, он вдруг увидел, что за его спиной стоит Катарина.

— Уж не собираешься ли ты стать плотником, Вилем? — спросила она.

— Почему бы и нет? — ответил он. — А вдруг это как раз то, что мне надо? Из дерева ведь так много всего можно сделать. Недавно в Павловицах я видел такую вещичку…

Вилем собрался было продолжить рассказ, но Катарина решительно оборвала его:

— Поговорил — и хватит! Давай пойдем прогуляемся. Посидим на площади.

Он рот раскрыл от изумления.

А Катарина одарила его ослепительной улыбкой, полные ее губы так и не сомкнулись, но в глазах девушки Вилем уловил какую-то тревогу. Он украдкой огляделся и, заметив на соседнем дворе Михала, почувствовал удовлетворение. Катарина сорвала в траве у забора несколько голубых колокольчиков и воткнула их в волосы.

— Пойдем, Вилем!

Вилем заметил, что эти слова она произнесла нарочито громко. А когда они степенно прогуливались по площади, Катарина шла совсем рядом, едва не касаясь его. Сердце Вилема колотилось от радости. Он торжествовал. Наконец-то Катарина сделала выбор.

Все было как нельзя лучше, сомнения рассеялись, Вилем чувствовал прилив сил и держался прямо, уверенно. Его обуревало желание показать, на что он способен, и ему стало казаться, что мир устроен вовсе не так уж скверно и бессмысленно. Как бы там ни было, а жить с Катей он будет без печалей.

Но прошло несколько недель, и в душе его вновь начался разлад, ощущение счастья исчезло. Если не считать того, что они иногда вместе прогуливались и сидели на площади, в их отношениях ничего не изменилось. А вот прежнего тепла и внимания у Катарины уже не было. Когда же наступила зима, пришел конец и разговорам у забора. Правда, Вилем время от времени бродил около ее дома, заглядывал в окно, но Катя показывалась редко. Вилем с горечью и грустью рассудил, что она, конечно, своенравна и капризна, но все же не терял надежды. И вдруг он услыхал от кого-то, что Катарина выходит за Михала, скоро свадьба. Его словно обухом по голове ударили. Он долго не мог взять в толк — как же так она дала ему отставку? «Черт возьми, неужто я хуже Михала? — недоумевал он. — Почему она меня бросила? Разве я такой уж никудышный, пропади оно все пропадом!..»

Вилем стал смотреть бирюком. Лицо его потемнело и приобрело какую-то строгость, в уголках рта появились горькие складки. Сердце разрывалось от гнева и жалости к самому себе.

Друзья озабоченно спрашивали.

— Вилем, что с тобой? Ты словно обмолоченный сноп.

— Не знаю, — отвечал он, желая отвязаться от них. — Видно, неладно с желудком. Последнее время ничего не принимает.

В те дни Вилему казалось, что и друзья ему в тягость. Он стал избегать их. Но, как ни пытался он скрыть причину своей тоски, всем было ясно, что он страдает. Теперь он часто сидел, бессмысленно уставившись прямо перед собой.

И вот, как раз когда Вилем пребывал в таком настроении, его увидел в корчме Михал, который зашел туда выпить пива. Вилем сидел с отсутствующим видом, опершись локтями о стол и сжимая ладонями недопитую кружку. До свадьбы Михала и Катарины оставалась неделя, и Михал пребывал в состоянии полного блаженства. Он думал, что неплохо было бы наладить теперь отношения с Вилемом. Ведь рано или поздно это надо сделать.

Он подсел к Вилему за столик, тот удивленно взглянул на него, побагровел, сжал губы.

— За твое здоровье, Вилем, — сказал Михал, поднимая кружку. Во взгляде его светилась искренность и благожелательность.

Вилем отвел глаза, он был совершенно выбит из колеи. Что-то нашептывало ему: «Черт побери, да тресни ты его по башке! Так и двинул бы его кружкой». Но он поборол искушение и даже не шелохнулся. Михал выпил один и с мягкой улыбкой сказал:

— Послушай, Вилем, ну кто заранее знает, когда он сам одурачит, а когда одурачат его? Когда он кому-то поставит ловушку, а когда сам окажется в ней?

Вилем сперва даже не слушал, но постепенно слова Михала стали доходить до его сознания; ему показалось, что над ним просто издеваются. Он механически взял кружку, которую перед тем в волнении отодвинул. Михал же истолковал это движение по-своему — подумал, что Вилем хочет выпить с ним. Ему еще больше захотелось как-то утешить Вилема. Он был счастлив и не хотел, чтобы другие страдали.

— Вилем, — снова заговорил он, — не надо принимать все это так близко к сердцу. Ты понимаешь, что я имею в виду. Ну кто знает, чем бы все кончилось, если бы было наоборот. Наверно, все было бы по-другому, если б ты жил там, где я, а я — там, где ты.

Ничего подобного Михал, конечно, не думал; это была чистейшая чепуха.

И тем не менее намек оказался слишком прозрачным. Михал, правда, тоже был не ахти какой богач, но все же… После смерти отца хозяйство он вел с матерью. Ему достались в наследство дом с усадьбой, шесть гектаров хорошей земли и виноградник; у него было пять коров, две лошади и полон двор домашней птицы.

Михал и не предполагал, что его слова возымеют действие, совершенно противоположное тому, какого он ожидал.

А Вилем прямо физически ощущал, как у него разрывается сердце. Он был сбит с толку и так задет за живое, что лишь выкрикнул:

— Катись ко всем чертям! — тут же поднялся и, ссутулившись, вышел, забыв даже заплатить за пиво.

С той поры в Поречье многое изменилось. В сорок пятом году, когда кончилась война, Вилем стал на селе признанным вожаком, застрельщиком всего нового, что начисто переворачивало жизнь Поречья. Полный энтузиазма, он стремился строить новое общество и боролся за него горячо, прямо-таки с лихорадочной страстностью, напоминающей религиозный экстаз. В его искренности и бескорыстии — в некотором смысле почти апостольском — не было никаких сомнений. Он объединил вокруг себя немало сторонников, среди которых были, конечно, временные, но были и верные, преданные до конца. О нем писали в районной и даже в областной газете.

Но в пучину революционной жизни Вилем ринулся столь решительно, с такой прямолинейностью и бескомпромиссностью, что очень скоро восстановил против себя большинство односельчан. Многие стали отходить от него. Он отрекся от них, но не отступил. Некоторое время — кстати, оно было чрезвычайно богато всяческими событиями — он даже возглавлял сельскохозяйственный кооператив, созданный им вопреки воле поречан, но при значительной поддержке из Павловиц. Михалу тогда пришлось худо, хуже, чем кому бы то ни было; Вилем едва не пустил его по миру. Когда через год кооператив развалился, Вилем был убежден, что причиной этому были происки недругов и случайное стечение совершенно непредвиденных неблагоприятных обстоятельств. Не понятый односельчанами, он пал в их глазах и на какое-то время оказался не у дел.

Когда позже вновь был создан кооператив, председателем его поречане избрали Михала. И Михал, который долгое время даже слышать не хотел о совместном хозяйствовании — он жил почти как отшельник, и многие считали, что он как крот зарылся в землю, — принялся за дело с изумившей всех энергией и добился поразительных успехов.

В Поречье заложили новые виноградники и персиковый сад, стали выращивать великолепные овощи. У шоссе, ведущего в Павловицы, построили новый хозяйственный двор. В кооперативе появилась и небольшая птицеферма; были свои тракторы, на которых зимой возили лес с лесоразработок на лесопилку в Павловицы.

И вот почти в самом начале этой поры, означавшей поворот к новой жизни, произошло событие, которое взволновало и озадачило большинство поречан, вызвало у них недовольство, сомнения и на какое-то время даже поколебало веру в нового председателя. Михал стал сотрудничать с Вилемом. Сначала, правда, несмело, неуверенно. Но все равно — как мог Михал позабыть старые обиды, преодолеть свою злобу? Почему проглотил все оскорбления? Односельчане считали такое поведение слишком великодушным и даже опасным. Возможно, Михал и сам не смог бы дать точный ответ, если бы кто-нибудь спросил его об истинной причине этого шага. Вероятно, он и сам запутался бы в рассуждениях и доводах, но все они говорили бы о большой, с годами и опытом обретенной мудрости…

3

Михал и Вилем прошли покатую площадь, миновали просторный хозяйственный двор кооператива с его хлевами, сараями, складом, ремонтной мастерской, скирдами соломы и сена. За несколько минут добрались до реки и зашагали по тропе, вьющейся вдоль берега Души. Он густо зарос ивняком, опутанным гирляндами повилики и дикого хмеля. В увядшей траве виднелось множество пустых раковин, а путь уползших из них улиток был отмечен серебристыми стежками следов.

Михал и Вилем шли словно под балдахином. За ивняком уже начинались оголившиеся поля. День был сырой, но очень теплый для середины октября. Кругом царил покой, истомленная земля отдыхала. В утренней тишине лишь весело шумела мягко освещенная солнцем речка да перекликались фазаны.

За изгибом реки перед Михалом и Вилемом открылось широкое поле, на котором еще недавно зеленела капуста. Теперь оно тоже было убрано.

— Даже тут чувствуешь вонь, — заметил Вилем.

Они приближались к тому месту, где кочаны были уложены в бурты.

В нос им ударил отвратительный запах гниющей капусты. Казалось, им было пропитано все вокруг; смешиваясь с пряным дыханием земли и увядающих трав, он вносил дух разложения даже в чистый воздух полей.

Михал остановился у ближнего бурта, который скорее смахивал на кучу гниющих отбросов на черном дворе какого-то огромного отеля или просто на свалку. По краям бурта, где кочаны были раздавлены колесами телег и валялись отломившиеся, измятые капустные листья, образовалась серо-черная кашеобразная, скользкая масса; кругом копошились слизни, тли, жуки; гниль и смрад приманивали к себе крупных черных мух и тучи маленьких мошек.

Весь этот огромный полевой склад превратился в кормушку для зайцев, диких кроликов и мышей, которые беззастенчиво хозяйничали тут. Во втором бурте кочаны тоже начали вянуть и желтеть.

— Черт побери! Сколько же тут капусты? Самое меньшее шесть вагонов! — ужаснулся Вилем.

— Семь с половиной, — уточнил Михал.

Стоило ему подумать, что эти кочаны, еще недавно тугие и хрусткие, могли бы уже — нашинкованные и засоленные — лежать в банках и бочках, как его охватывал гнев. Капусту должны были вывезти давно, но районная заготовительная контора вдруг прекратила закупки. Склады у них, видите ли, набиты до отказа, а вагонов, чтоб везти капусту на завод, им не дают. Консервный же завод, перерабатывавший овощи и фрукты всей их большой сельскохозяйственной области, находился в ста километрах отсюда, в соседнем районе. То, что урожай пореченских кооператоров подолгу дожидался заготовителей, было делом не столь редким. Овощи увядали, загнивали или червивели, во время долгого путешествия на консервный завод снижалось качество. Михал исчерпал уже все свои возможности: он ездил, обивал пороги, упрашивал, бранился, грозил работникам райзаготконторы — единственной организации, которой кооператив мог сдавать свою продукцию, — что будет жаловаться, но дело так и не двигалось с места. Пореченские кооператоры были не одиноки — почти у всех соседей в теплую сырую осень капуста портилась, и они вынуждены были скармливать ее скоту.

— Какой убыток! — возмущенно говорил Вилем. — Да что же, черт возьми, они делают! Люди растят урожай, трудятся не покладая рук все лето, а потом — извольте радоваться! Вот проклятье! Хотел бы я знать, сколько добра гниет во всем районе. И ведь так постоянно! Сколько огурцов пришлось скормить скоту за нынешний год? Почти полвагона, да?

Удрученный Михал молча кивнул головой. Он нагнулся, разгреб первый бурт и стал осматривать кочаны, лежавшие под верхним слоем.

Вилем тоже нагнулся и взял кочан. Капуста уже привяла. Он отогнул верхний, сморщенный, жалко обвисший лист, напоминавший защитную одежду. Лист под ним был усеян черными точками гнили и тлей. Внутри кочана между желто-зелеными оборочками листьев расползались пятна серой плесени.

— Бог мой, — продолжал возмущаться Вилем, — но почему же все-таки они не берут ее? Ведь зимой в городе днем с огнем и бочки квашеной капусты не сыщешь. Как же это получается? Почему они так поступают? Скорее всего, сидит там какой-нибудь саботажник. Иначе, черт подери, это и не объяснишь! Ведь они же обо всем этом знают.

Михал вздрогнул. По вполне определенной причине слово «саботажник» он не мог спокойно слышать еще с тех пор, когда не хотел вступать в кооператив и Вилем со своими дружками устанавливал ему такие нормы поставок, которые заведомо невозможно было выполнить.

— Нет, Вилем, тут дело в другом, — покачав головой, возразил он. — Если бы все было так просто, выгнали бы нерадивого работника и конец! Но ведь люди тут — ну, заготовители — то и дело меняются. Сам знаешь, из района непрерывно присылают новых, а все равно никакого проку. Как было, так и есть.

— Тогда в чем же дело? Нет, вредителей и всяких предателей у нас еще хватает! — упорствовал Вилем.

Слова Михала вызвали у него раздражение: ему показалось, что тот защищает таких людей. Вилем прекрасно понимал, что все происшедшее за последние годы в Поречье существенно изменило обстановку в селе. Положение Михала — о нем несколько раз хорошо отзывались даже на совещаниях в Павловицах — было несомненным доказательством того, что сейчас он в определенном смысле нужен тому Делу, за которое Вилем готов был положить свою жизнь. К этому заключению Вилем пришел после долгих и нерадостных раздумий. Но в то же время он знал, что тут, конечно, необходима осмотрительность. В осмотрительности, настороженности он и его единомышленники видели свою главную задачу, выполняемую ради будущего, и по отношению к Михалу всегда держались настороже.

Михал промолчал. Он только вздохнул и принялся вытирать руки — на пальцах осталась слизь от капусты.

С отвращением отбросив кочан, Вилем поглядел вверх, в сторону села. Холмы, окружающие Поречье, пылали оранжевыми, ярко-красными, золотисто-желтыми красками осеннего леса; лишь местами проступали островки побуревшей зелени. Вилем перевел взгляд на виноградники. Там среди виноградных лоз было заметно движение. И хотя тут, на набухшем от влаги поле, их окружала тишина да едкий, тошнотворный запах гниющей капусты, ему казалось, что он слышит, как весело перекликаются женщины, срезая ароматные грозди. Да, на Горке сейчас одно удовольствие!

— На виноградниках все в порядке? — перевел он разговор.

Михал кивнул.

— Сколько соберете нынче? — продолжал Вилем.

— Похоже, урожай неплохой. И сахаристость приличная. Год был хороший.

— Да, пожалуй. Удивительное дело — с виноградом никогда никаких затруднений нет. Не странно ли?

— Ничего тут странного нет, — возразил Михал. — Виноград мы перерабатываем сами. Тут никто нам не помогает, а значит, и не мешает. И мы можем показать, на что способны.

— Верно, — согласился Вилем. Но, решив вернуться к первоначальной теме, снова огляделся по сторонам и спросил: — Черт побери, а что же все-таки вы будете с этим делать?

Он прекрасно знал, зачем Михал привел его сюда, однако намеренно ничем не проявил интереса к делам кооператива. Это не его забота: после того как несколько лет назад в силу несчастливого стечения обстоятельств развалился кооператив, которым он руководил, Вилем избегал участия в хозяйственных делах. И как раз потому, что сейчас он самоустранился от трудностей, возникших у Михала, слова его приобрели совершенно определенный смысл.

— Ты должен съездить в город и помочь нам, — без обиняков сказал Михал. — Из второго бурта кое-что еще можно пустить в дело, если мы переберем капусту.

Время от времени Михал обращался к Вилему с просьбой помочь, оказать кооперативу какую-нибудь услугу, потому что Вилем умел преодолевать любые трудности. Уж если он брался за дело, то доводил его до конца. Неприятности и невзгоды он умел легко обходить. Однажды во время выборов в местные национальные комитеты — вскоре после того, как Михал стал председателем кооператива, — большинство поречан сговорилось вычеркнуть при голосовании Вилема из списка кандидатов. Казалось, теперь его песенка спета. Но не тут-то было. Вскоре после полудня, как раз тогда, когда собирались закрыть помещение, где проходило голосование, потому что все поречане уже проголосовали, на площади между закусочной и школой остановился автобус. Из него вышло человек пятьдесят экскурсантов из Павловиц. У них были удостоверения на право голосования, и они проголосовали. Все голоса они отдали Вилему. Затем прошлись по площади — кроме костела, в Поречье нет ведь других достопримечательностей, и никакие экскурсанты никогда еще сюда не заглядывали, — и автобус укатил в город. А Вилем и его друзья, весьма довольные, потирали руки. Их уверенность в себе вновь укрепилась. Когда Михал осознал этот факт как жизненную реальность, он приспособился к ней. Тем более что, обладая некоторым терпением и тактом, с Вилемом можно было ладить. К тому же Михал понимал, что соседей не выбирают — если, конечно, не собираешься переселяться. И коли уж так вышло, что приходится жить и работать вместе с Вилемом, то надо устраиваться по мере возможности так, чтобы тот помогал ему избавляться хотя бы от одних неприятностей, поскольку сам время от времени причинял другие. Поэтому Михал и стремился наладить с Вилемом сотрудничество: Михал умел ценить его помощь и быть благодарным за нее. Этим он не только привлек к себе Вилема, но побуждал его к дальнейшему сотрудничеству. Вилем был теперь секретарем местного национального комитета, вокруг него группировалось несколько стойких сторонников. Много влиятельных друзей и хороших знакомых было у него и в районе, в Павловицах. Стало быть, главным было убедить Вилема в полезности какого-нибудь начинания. Стоило ему понять, что это поднимет общественный престиж его и его друзей, и Михал мог быть уверен, что он мобилизует всех и вся, если проявит необычайную изобретательность и незаурядные способности.

— Ну, как? — спросил Михал.

Вилем почесал затылок и озабоченно осведомился:

— А иначе опять придется все скормить скоту?

Михал удрученно молчал.

— Вот чертовщина! Нет, что-то еще можно сделать! — Вилем снова задумался. — Хорошо, я съезжу в город. Прямо сейчас. Не могут же они сгноить всю капусту!

— На что побьемся об заклад? — мрачно поинтересовался Михал.

Заготовители каждый день заверяли его, что вот-вот заберут капусту, потому-то он и ждал, а теперь, видно, ждать уже поздно. К тому же начался сбор винограда, страда для виноделов. Михал был по горло занят и весь день вертелся как белка в колесе. Предложенное им пари должно было вызвать у Вилема желание мобилизовать всю свою предприимчивость и напористость.

— Можно было бы на бутылку, да жаль твоего вина!.. Окаянное хозяйство! Хотел бы я знать, кто это устраивает… — Вилем задумался. — Ну ладно, если все кончится хорошо, можно и спрыснуть маленько, — добавил он, помолчав.

— Идет! — Михал улыбнулся: до чего ловко Вилем избежал возможности проиграть пари. Да, он привык действовать наверняка!

Вилем вздохнул.

— Сколько мне прихватить с собой? Две бутылки или три? — Он имел в виду, конечно, не вино, а сливовицу кооперативного производства — добрую, крепкую, с приятным привкусом сливовых косточек.

— Возьми три, — решил Михал.

Им частенько приходилось «подмазывать» заготовителей, кладовщиков, хотя Михал делал это неохотно. Ему представлялось нелепым и даже противоестественным, что они вынуждены подобным способом сбывать с таким трудом выращенный урожай. Это оскорбляло его, он чувствовал себя униженным, чуть ли не обесчещенным. Но и соседи поступали так, и не оставалось ничего иного, как приспосабливаться к обстоятельствам.

— Три бутылки?! — возмутился Вилем. — А не много ли? Как бы они там с копыт не свалились!

Поездка в Павловицы не представляла для него никаких трудностей; напротив, польщенный доверием, он был даже рад этой миссии. К тому же по меньшей мере одну бутылку они с заготовителем — Вилем был хорошо знаком с ним — разопьют сразу же, чтобы завязалась беседа и чтобы тот знал, каким содержимым наполнены остальные бутылки.

— От такой работенки и я бы не отказался… — заметил Вилем и осекся. Потом, словно прочитав мысли Михала, уже серьезно добавил: — Знаешь, я тоже считаю, что не следовало бы делать такие вещи. С какой стати ставить им выпивку? Только для того, чтобы они соизволили взять у нас то, что мы… — он непроизвольно допустил грамматическую замену, употребив местоимение, к которому давно не прибегал, говоря о делах кооператива, — что мы вырастили. Люди работают, надрываются… И потом, ведь они работают не только для себя, а для всех! А ты как думаешь, Михал? Да, но что тут поделаешь, если другие кооперативы все время умасливают их? Вот чертовщина! Неужто тут ничего нельзя изменить? Должен сказать, я и представить себе не мог, что у нас может быть такое. Ведь эдак и жить не захочешь. Куда ни сунешься, всюду сидят эти чертовы саботажники и ворюги.

Михал и на сей раз промолчал, потом деловито спросил:

— Значит, едешь?

Вилем проследил за его взглядом.

— Да, придется бросить все и ехать.

Михал кивнул. Он почувствовал некоторое облегчение — в словах Вилема звучала решимость и горячее желание помочь. Ему казалось, что Вилем искренне встревожен затруднениями, постоянно усложняющими их жизнь. Иногда он думал, что Вилем и его друзья действительно жаждут приносить обществу добро, но, как нередко бывает в подобных случаях, зачастую отравляют жизнь тем, кто не разделяет их представлений о добре или не торопится усвоить их. Им на роду было написано вершить благородные дела, да только вечно все у них не ладилось, все шло вкривь и вкось. Поэтому трудно было предугадать, чем кончится соглашение или сотрудничество с Вилемом, и Михал не без тревоги наблюдал за ним. Временами он ощущал даже ненадежность, непрочность этого сотрудничества — будто на ходулях пробираешься с кочки на кочку по заболоченному лугу.

— Ну, ладно, — сказал Вилем и улыбнулся. — Пожалуй, мне следует поторапливаться. — Он взглянул на часы. — Самая пора.

Из Павловиц Вилем вернулся уже под вечер — пришлось немного задержаться. Выйдя из автобуса, он увидел Михала, который с несколькими членами кооператива стоял у двух повозок, груженных бочками с виноградом.

— Ну, порядок, Михал! Я все уладил, — сказал он твердо. — Они возьмут у нас два вагона. Но завтра до обеда капуста должна быть на железной дороге. Они погрузят ее в вагоны и отправят на консервный завод без задержек. — Он просто сиял, преисполненный гордости. — Мне не удалось сплавить им больше, потому что у них там торчали представители из Залужиц и Мочаран, — добавил он многозначительно.

Михал испытующе взглянул на Вилема, и на губах его появилась легкая улыбка.

— За мной бутылка! — заявил он.

— Это не к спеху, — сказал Вилем. — Я загляну к тебе, когда будет время.

И с достоинством зашагал по площади туда, где чуть повыше костела находилась его канцелярия.

II. МОЛОДОЕ ВИНО

4

В конце октября в Поречье приходят первые заморозки. Утром, когда выглянет солнце, воздух прозрачно чист. Виноградники, венком обрамляющие верхнюю часть села, пылают, словно ярко начищенная медь. Умолк скрип тяжело груженных возов и тракторных прицепов, кончилась суматошная беготня и хлопоты около виноградных прессов и бродильных чанов. Повсюду в садах и во дворах натыкаешься на кучки выжимок, виноградных косточек и кожуры; в глубоких разъезженных колеях мокнут раздавленные виноградины. Это те отходы, что остались от переполненных спелыми гроздьями бочек, ушатов, корзин, ведер, кадушек. Все остальное их содержимое превратилось в золотистую и рубиновую жидкость, которая бурно бродит в огромных бочках, заполнивших подвалы кооператива, — точно так же, как бродит она в бочках поменьше, бочонках, банках и оплетенных бутылях в погребе каждого поречанина. Наконец-то весь урожай, все плоды труда человеческого убраны. Кончились весенние, летние и осенние непрерывные хлопоты, работа в любую погоду — в дождь и в зной. Над притихшей, успокоившейся сельской площадью повис терпкий, слегка дурманящий аромат молодого вина.

Пока живительный сок созревает в бочках, все Поречье находится словно во власти чар, наслаждаясь полнотой жизни и предаваясь сладкой истоме. Это прекрасные дни, поистине самый буйный и в то же время самый чудесный праздник. В календаре он не обозначен, но люди празднуют его, потому что он сам напоминает о себе, переполняя собой всех и вся, прогоняя утомительную серость будней. Весь мир вдруг обретает яркие, сочные краски. И тут, у кого нет неотложных дел — скажем, не нужно кормить и доить скот, — тот отдыхает, всецело отдавшись очарованию этих дней. В такое время человек, знающий нравы поречан, не приедет к ним из Павловиц с каким-нибудь служебным делом, если, конечно, он вдруг не воспылает желанием, отбросив все формальности и заботы, заглянуть в чей-нибудь погреб и попробовать самолично, как зреет в нынешнем году молодое вино.

В один из таких дней как-то перед полуднем на площади появился Вилем. Кругом ни души, полная тишина. В такую пору ничем не нарушаемого отдыха лишь изредка услышишь чей-нибудь голос да вырвется откуда-то хрипловатое пение или приглушенный смех. Гуси нежились в бурьяне, из проулка между костелом и домом священника доносились голоса детей. С башни костела взвилась стая голубей и пролетела низко, над самой площадью. Шум их крыльев привлек внимание Вилема. Он остановился с усталым видом, по привычке почесал затылок. Глаза его отыскали дом Михала, светло-серый, недавно оштукатуренный.

Во дворе показалась Катарина. Она была воплощением здоровой женской силы и красоты — высокая грудь, крутые бедра, живые, блестящие глаза. Она потянулась на солнышке и, подняв обнаженные руки, пригладила волосы на висках.

Вилем в последнее время вообще был, как говорится, не в своей тарелке. Вот уже третий день он с трудом добирался до своей канцелярии — то и дело его что-то отвлекало и задерживало. Стоило выйти из дому, как кто-нибудь из соседей зазывал его к себе отведать молодого винца. А Вилем знал, что вежливость требует зайти, если тебя приглашают от чистого сердца. Дома он не слишком-то засиживался, не питал он особой любви к домашнему очагу. Гораздо охотнее проводил время с друзьями.

При виде Катарины сердце Вилема тоскливо сжалось. Он уже хотел было продолжить свой путь, как вдруг Катарина, смеясь, обратилась к нему:

— Бог мой, и живут же люди! Не успеют встать с постели, а дела уж кончены. Заходи! Михал дома.

Казалось, Вилем не слышит ее. С минуту он стоял раздумывая. Но потом вспомнил, что за Михалом бутылка красного — значит, можно зайти.

5

Погреб у Михала — приятное и уютное местечко. И что самое главное — это хранилище божественного напитка. Тут стоят, тесно прижавшись друг к другу, дубовые бочки и бочонки, в которых из года в год отменно зреет вино, выстроились батареи всевозможных бутылок, снабженных наклейками с указанием года. Они дожидаются своего часа — это как бы коллекция образцов для дегустации. (Впрочем, вино сохранилось не за все годы, некоторые бутылки в связи с тем или иным торжеством или чрезвычайным событием исчезли.) Полки вдоль стен прогибаются под тяжестью банок с джемом из черешни, абрикосов, слив; там же стоят две большие бутыли самогона и домашние консервы: жареное мясо, маринованные огурцы. Над дубовой доской, мостиком переброшенной между двумя бочками, — она служит Михалу и его гостям скамьей, — подвешена полочка: на ней лежит головка овечьего сыра, сало, домашняя колбаса, связка лука и хлеб — достаточно протянуть руку, чтобы взять то, на что глаз упал и чего душа пожелала. Погреб Михала, пропитанный сладковатым запахом сырости и ароматом, напоминающим о цветении виноградной лозы, — образец того достатка и умиротворяющего покоя, которые пробуждают в человеке потребность в счастье и в здоровой полноте жизни. Если б о погребе Михала дознались врачи, они бы прописывали посещение его как лечебную процедуру, избавляющую от потери аппетита, плохого пищеварения и тому подобных недугов, как лекарство от всякого рода модных неврозов, меланхолического скепсиса, пораженческих настроений и утраты интереса к жизни. Если б о погребе Михала знали художники, они сочли бы его самой прекрасной моделью для натюрмортов, к которой следует обращаться вновь и вновь.

Михал был в погребе не один. Вместе с Петером Касицким они попивали винцо и беседовали. Им было хорошо, настроение — лучше не надо! Михал слегка раскраснелся. Он принялся нарезать колбасу, когда до него донесся со двора голос Катарины. Михал прислушался.

— Это Вилем, — сказал он.

— Как ты узнал? — удивился Касицкий.

Михал не ответил. Он обернулся ко входу и чуть усмехнулся.

Послышались тяжелые шаги, гулко отдававшиеся под сводами погреба. Кто-то спускался по деревянным ступеням.

Показался Вилем. Увидев Касицкого, он остановился с озадаченным видом, взгляд его скользнул в сторону. Он рассчитывал, что Михал один. Еще продолжая стоять на ступеньке, он втянул носом воздух, и ноздри у него расширились.

— Заходи, заходи, отведай! — сказал Михал.

Он взял в рот кончик резиновой трубки, вставленной в отверстие бочки, подсосал немного, подождал, когда из трубки брызнет темно-пунцовая струя, и наполнил стаканы. Вилем поднес запотевший стакан ко рту и слегка пригубил: дегустировал он любовно, наслаждаясь ароматом и вкусом вина. А сделав глоток, не удержался от возгласа:

— Ну и ну!

Красное вино Михала славилось далеко за пределами села. Правда, кооперативный золотой мускат «Жемчужина Поречья» тоже пользовался доброй славой, но, когда приезжали особо важные гости из района, области или даже из самой столицы и если им случалось остановиться в селе, чтобы осмотреть кооперативное хозяйство, их угощали вином Михала. Время от времени бутылки, наполненные из его бочек, отбывали из села на «волгах» и «татрах». У этого красного был замечательный букет и терпковатый вкус; перебродив, оно становилось рубиновым и прозрачным как слеза. И пилось легко. Как-то после отъезда гостей Вилем заявил: «Они с такими переливами полощут твоим винцом горло — ну впрямь соловьи, что заливаются перед своими самочками. А все одно ни черта не смыслят в вине, им не понять, что они пьют, что скрыто в этом вине». Запасов из председательского погреба что ни год — едва хватало, хотя виноградник у Михала, как и у большинства поречан, был немного больше, чем положено быть приусадебным участкам согласно кооперативному уставу.

Михал и Касицкий наблюдали за Вилемом.

А тот поставил стакан и повторил:

— Ну и ну.

Михал улыбнулся.

— Попробуй-ка теперь этого, — и наполнил стаканы из соседней бочки.

Молодое вино, правда, не рекомендуется смешивать, потому что это приводит к неприятным последствиям, но на Вилема сия закономерность не распространялась. Сегодня он успел отведать уже из нескольких бочек — и хоть бы что!

Вилем отпил немного.

— Вот это да! То что надо! — произнес он тоном знатока. — В нем меньше красной хрупки и побольше изака[1]. — Он поглядел на стакан. — Оно, черт побери, как кровь молодого горячего бычка.

Вилем отпил еще, на лице его было написано блаженство. Уже сейчас у вина превосходный вкус, оно согрело рот и заискрилось в крови. Заветный дар, посланный землей и солнцем! Он принял этот дар и наслаждался им.

Михал нарезал колбасы и сала. Каждый взял с полки луковку и кусок хлеба.

Вилем уселся верхом на бочку. И хотя он запрещал себе подобные мысли и ни за что не признался бы в этом никому, но само пребывание в погребе Михала и сознание, что наверху, над ним, в уютных, красиво обставленных комнатах ходит Катарина, действовало на него опьяняюще. А поскольку он выпил сегодня уже добрых четыре литра молодого вина, да еще разного, он был на взводе.

Михала вдруг словно осенило, и он оживленно заговорил:

— Хорошо, что ты пришел, Вилем. Мы с Петером как раз толковали об одном деле. Оно уже давно не идет у меня из головы. Видишь ли, овощей мы с каждым годом собираем все больше и больше. Хорошо, если б где-нибудь неподалеку был консервный завод. Ведь наш район сплошь земледельческий, но все, что тут вырастет, все, что уродится, возим на переработку черт-те куда! По-моему, построить такой завод нетрудно — он стоил бы не больше, чем мы теряем каждый год. Я как-то уже говорил об этом районным властям. Но тогда… — Михал махнул рукой. — А теперь, когда на носу выборы, самое время поставить этот вопрос. Хорошо бы, чтоб в Павловицах включили строительство консервного завода в программу избирательной кампании. Что ты на это скажешь?

Вилем молчал. Потом пробормотал недоуменно:

— Консервный завод?

Он не был готов к такому серьезному разговору — от выпитого вина голова его была как в тумане — и чувствовал себя застигнутым врасплох.

— Всюду на свете производитель старается, чтобы все, что ему нужно, было у него под рукой, — продолжал Михал. — Как ты знаешь, в газетах и по радио много говорится о том, что нашу область надо индустриализировать, что тут следовало бы построить несколько крупных промышленных предприятий. А нам такой завод нужен позарез.

У Вилема загорелись глаза.

— Еще бы! — сказал он. — Взять хоть последний случай, когда я ездил в Павловицы из-за капусты. Пришлось дать им, вернее, они хапанули три бутылки, а забрали у нас всего только два несчастных вагона. Да, я думаю, мы должны этим заняться. Заполучить такой заводик было бы неплохо, ей-ей!

— Но тебе надо будет помочь нам протолкнуть это в районе.

Вилем с готовностью согласился.

— Все у нас идет со скрипом, вечно что-то гниет на поле, и денежки вылетают в трубу, — горячо заговорил он. — Будь у нас завод, для поречан, да и вообще для всей округи и впрямь настали бы золотые времена. Нам надо поспешить и все хорошенько подготовить. — Он уже считал это дело своим. — Я прощупаю почву в районе, — с жаром продолжал он. — Да, такой заводик был бы сущей благодатью для всех.

Все трое разом подняли стаканы.

Михал прищурился. Когда ему случалось выпить немного, его охватывало чувство полной раскованности. И хотя он был человеком практического действия и кипучей энергии, вино настраивало его на возвышенный лад и вместе с тем размягчало. За стаканом вина он превращался в поэта, особенно если речь заходила о виноградниках, садах — впрочем, о женщинах и о еде тоже. Михал, правда, никогда не задумывался над этим, но нельзя считать, что минуты, которые он проводил в таких размышлениях, были потрачены зря. Его жизнь и мечты обычно не приходили в столкновение, а шли рука об руку. Сейчас он сидел, держа у рта стакан, и мечтательно улыбался. Перед его мысленным взором возник двор нового консервного завода. С возов и машин сгружают свежие, утром снятые овощи — с кудрявой ботвой, хрусткие, сочные, ядреные. На подъездных путях стоят вагоны, груженные бочками и бидонами, ящиками и коробками со всевозможными консервами — в стеклянных и жестяных банках, в бутылях и бутылках. Михал словно слышал глухой гул и скрип шинковальных машин, варочных котлов, поточных линий, где наполнялись и упаковывались банки, он ощущал сладковато-кисловатые запахи — запахи брожения и разлагающихся отходов. И ему подумалось, что лишь теперь их край действительно станет целостным и здоровым организмом…

— Да, я думаю, мы можем этого добиться. И потом, ведь такой завод нужен не только нам, — заметил он.

— Еще бы! — почти выкрикнул Вилем. — Вот только дядям из заготовительной конторы перестанут носить бутылки, а это не очень-то придется им по вкусу! — Он блаженно улыбнулся.

— Завод и впрямь помог бы всем, — добродушно поддакнул Касицкий, молчавший до сих пор, — Мы с Михалом считаем, что именно сейчас, перед выборами, самое время добиваться этого.

Его слова звучали просто и бесхитростно — к тому же Касицкий не сказал ничего нового, а лишь повторил то, что говорили Михал и Вилем, — и все же на Вилема они произвели крайне неблагоприятное впечатление. Он тотчас насторожился, бросил на Касицкого быстрый изучающий взгляд. Радостное возбуждение разом угасло, и в его сознание, словно через внезапно образовавшуюся щель, проникло разочарование и нервозность. Снова вернулось ощущение, что он застигнут врасплох, что очутился в неприятельском лагере. Он лихорадочно стал прикидывать, не попался ли он невзначай на их удочку.

Касицкий сменил Вилема на посту председателя местного национального комитета. Вилем и его единомышленники видели в нем приспособленца, чуть ли не предателя: ведь он, как и Михал, вступил в партию намного позднее, когда, по их мнению, все было уже решено. Кроме того, Касицкий был у них на заметке с тех времен, когда они принялись организовывать кооператив. Наконец, поговаривали и о том, что в кооператив, возглавляемый Михалом, он вступил лишь для того, чтобы в Прешове приняли в институт его дочь, которая хотела стать учительницей. Они не верили ему и считали, что по крайней мере хоть местная власть должна быть в руках верных, преданных Делу людей.

Вилем представил, как Касицкий и Михал извлекают из плана постройки завода пользу прежде всего для себя, как угрожающе растет их влияние и, словно плесень, распространяется на всю общественную жизнь села. В его сознании эта опасность надвигалась на них, подобно черной туче, становилась серьезной угрозой, которую во что бы то ни стало надо предотвратить. Он решил, что необходимо срочно посоветоваться с единомышленниками.

Вилем отвел взгляд и уставился в одну точку. Потом, чтобы скрыть свою растерянность, — он решил больше не возвращаться к разговору о заводе, — допил вино.

— Да, такое винцо действительно доставляет человеку радость, ничего не скажешь, — заявил он, подняв стакан. — Знаешь, мне вдруг пришло в голову: а какое вино вообще самое лучшее, как ты считаешь? — спросил он Михала доверительным тоном, в котором, однако, слышались нотки скрытого беспокойства.

— Я считаю, что самое лучшее то, которое человеку больше всего нравится, — ответил Михал, широко улыбаясь. — Это так же, как с женщинами.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Вилем.

Ответ Михала, однако, опять растравил его. К нему вернулось меланхолическое настроение и снова подступила горечь. А не насмехается ли над ним Михал? Что за чертовщина! У Вилема было такое ощущение, будто его что-то обволакивает и опутывает и он становится похож на личинку в коконе. А подобные ощущения были для него невыносимы. Чтобы свободно дышать и гордо держать голову, чтобы иметь право уважать самого себя, он должен что-то сделать, выбраться из этого кокона. И первое, что он сделал, — решил немедленно уйти.

— Ну, мне пора. Надо закончить кой-какие дела, — сказал он и поднялся.

— Выпей еще.

Михал снова налил ему вина.

Вилем почти задыхался от возбуждения, в горле у него совсем пересохло. Он выпил немного вина, но уже не ощутил его вкуса.

6

Михал остался один в погребе, но одиночество не тяготило его. Он держал в руке стакан вина и вдыхал его аромат. Вновь и вновь проверял он, действительно ли аромат и вкус гармонично дополняют друг друга. Настроение у него было великолепное. Молодое вино ему нравилось. Да и от сердца отлегло, потому что на этот раз с Вилемом все прошло гладко. План строительства консервного завода, похоже, и в самом деле зажег Вилема. А то, что он так внезапно покинул их, — так на это могли быть всякие причины. Видимо, выпил лишнего и его просто разобрало. За последние три дня Вилему наверняка пришлось влить в себя не один литр бурливой жидкости, да еще в такой смеси! Вдруг до Михала дошло, что Вилема могло задеть, его замечание относительно женщин. Да, оно могло разбередить старую рану. И неожиданно для самого себя он улыбнулся.

Михал осушил стакан и налил снова. Он поудобнее устроился возле бочки и прикрыл глаза, улыбка все еще не сходила с его лица. Мысленно он вернулся к давно ушедшим годам, и его охватило приятное, хотя и с налетом светлой грусти, настроение. Катарине было тогда семнадцать лет, и она казалась ему чудесным корнем жизни. Она была словно молодая виноградная лоза, полная жизненной силы и наливающихся, дразняще сочных плодов. С каким наслаждением вкушал бы он их гроздь за гроздью. Но ему долго не удавалось выманить ее на прогулку в поле или на речку, где было столько чудесных уголков, будто нарочно созданных для влюбленных. Иногда Катарина смотрела как-то сквозь него, словно Михал вовсе и не существовал. А иногда в глазах ее вдруг вспыхивали искорки и она глядела на него так, что его бросало в жар, но она лишь лукаво усмехалась. Михал тосковал по Катарине, она вызывала в нем тревожно-сладостные, щемяще-мечтательные желания. Сначала он старался всюду, где можно, попасться ей на глаза, потом стал наблюдать за ней тайком.

Однажды после обеда он спрятался у себя в хлеве и смотрел, как Катарина рубила во дворе и складывала хворост. Она поминутно бросала свое дело и убегала — подбежит к желтой сливе и давай махать косынкой, отгонять ос. Мать прикрикнула на нее:

— Ты что мечешься? Чего с ума сходишь? Вот возьму хворостину да выгоню из тебя беса.

Катарина нахмурилась и вскинула голову.

Через час, когда Михал осторожно вышел из хлева, Катарина уже сидела на ступеньке крыльца притихшая, умиротворенная. Высасывая из сот мед, она наблюдала за дракой, разгоревшейся между скворцами и галками в кустарнике у забора. Высосав мед, она швырнула вощину через забор на соседский двор — прямо к сараю, за которым стоял Михал.

— Ты что кидаешь мусор на наш двор? — Михал высунулся из-за сарая.

— А-а, это ты? А что это ты там поделываешь за сараем? — с искорками смеха в глазах отозвалась Катарина.

— Да вот ходил поглядеть на кобылу. Скоро жеребиться будет, — ответил Михал.

Он готов был побиться об заклад, что Катарина видела, как он крался к своему наблюдательному пункту, — она прекрасно знает, что у него сейчас на уме.

Катарина усмехнулась. Они добрый час болтали о том о сем. Девушка сидела согнувшись, уткнув подбородок в колени. От нее веяло таким теплом!

А когда она поднялась и ушла, Михал еще долго смотрел на ступеньку, где она сидела. Ему казалось, что даже камень этот стал мягким, как мох.

Той же ночью Михал подкрался к ее окну. Постучал. Он рассчитывал пробраться к ней. Снова постучал. Катарина открыла окно и выглянула — заспанная и теплая, в смятой рубашке.

— Михал?! Ты что тут делаешь? — тихо спросила она.

Он словно окаменел. Только гулко пульсировала кровь и как клещами сжало горло. Он пытался что-то произнести, но губы не повиновались.

— Ты чего не спишь? Ступай! Не то окачу водой!

Михал продолжал стоять как столб. Потом произнес сконфуженно, прерывистым шепотом:

— Я слушаю, как поет лесной жаворонок.

Будто именно для этого он перелез через забор и стоял теперь под ее окном. Михал, правда, часто слушал по ночам жаворонка — когда не мог заснуть и бродил по двору, поглядывая на окно Катарининой комнатки. Жаворонок, трепеща крылышками, кружил где-то высоко над его головой, и вниз обрушивался водопад звонких трелей; капли звуков, легких, как перышки, осыпали Михала. В такие минуты ему казалось, что солнце не зашло, а скрылось в его груди. И хотя в эту ночь лесной жаворонок не пел, он все равно слышал его.

Катарина с минуту прислушивалась. Но тишина кругом была такая, что казалось даже, будто ни он, ни она не дышали.

— Михал! — прошептала она, и в голосе ее зазвучали новые, незнакомые ему еще нотки.

Он наконец вышел из оцепенения и, протянув руки, ухватился за раму, чтобы влезть в окно. Катарина быстро захлопнула створки.

Михал стоял внизу, а она прижалась лицом к стеклу, и глаза ее тепло улыбались.

Потом она ушла, а он остался стоять — казалось, он все еще видит ее во тьме. Ему было немного грустно, но он улыбался, глядя в темноту за окном. Он вдруг с удивлением осознал, что эта минута пробудила в нем удивительно чистую и необыкновенно спокойную радость. Она прорастала в его сердце, как росток из пшеничного зерна.

Он словно снова слышал пение жаворонка. Нежные и ликующие трели проникали, казалось, в самый мозг. Мелодия звучала все звонче, она сливалась со словами «Песни песней», которую Михал читал недавно, думая о Катарине: он отыскал их в Библии, но даже не предполагал, что слова эти останутся у него в памяти. В них слышался такой же пленительно-звонкий и чистый голос. Но в этом кристально чистом голосе звучала еще и необычайная теплота, и жизненность, и призывность.

Да лобзает он меня лобзанием уст своих!

Ибо ласки твои лучше вина…

Михал встрепенулся. Медленно-медленно брел он домой, наступая у забора на стручки фасоли, на цветы розовых флоксов, росших среди крапивы. Образ Катарины неотступно следовал за ним, а в душе его все еще звучала дивная мелодия.

На другой день после обеда, когда Михал запрягал лошадей, он услышал, что Катарину посылают на виноградник набрать уже созревшего раннего винограда. Через несколько минут он был на своем винограднике и, спрятавшись в сторожке, стал ждать. Иногда, чаще всего перед сбором винограда, когда приходилось сторожить урожай, Михал здесь и ночевал. От тюфяка приятно пахло свежим сеном, солнце ласково пригревало. Михал то и дело поглядывал в сторону села, но Катарина не появлялась.

Раздосадованный, он уже собрался было возвращаться, как вдруг услышал в глубине виноградника шорох. Осторожно, крадучись, он спустился вниз и увидел Эву, цыганку из Гаваи — близлежащего цыганского поселка, приписанного к Пореченской общине. Она срезала спелые грозди и уже почти наполнила ими замусоленный мешочек. Михал кинулся к ней. Он был вне себя от бешенства, возможно, еще и потому, что напрасно прождал столько времени Катарину, Михал стал отнимать у цыганки мешочек с виноградом.

Эва была, сверстницей Катарины, красивая, чертовски продувная девчонка. Под конец она схватила Михала за запястье и, прерывисто дыша, предложила ему погадать. Михал сперва попытался вырвать у нее руку, но потом сдался. Она притянула его ладонь и почти прижала ее к своей округлой, полуобнаженной груди. На Эве была лишь открытая, в черно-желтую полоску старенькая блузка из вискозы. А под нею — ничего. Михала бросило в жар.

— Убирайся прочь, — строго проговорил он, залившись краской, но голос его звучал куда мягче, чем ему хотелось бы.

Руки он не отнял, и ее грудь лежала у него на ладони, словно в гнездышке.

И тут он увидел Катарину. Она стояла в двух шагах от него, слегка наклонившись вперед, чтобы лучше видеть между золотистыми виноградными гроздьями. Катарина тяжело дышала, волосы ее растрепались от быстрой ходьбы, щеки горели.

Михал тотчас сник. Он готов был провалиться сквозь землю.

Катарина расхохоталась. Это был взрыв громкого, неудержимого, почти истерического смеха.

Он уже овладел собой и крикнул:

— Катя!

Но она резко повернулась и убежала. Среди виноградных лоз только мелькнули ее загорелые, крепкие икры.

Михал в эту минуту готов был сжечь Гаваю дотла. Он не мог простить себе, что так глупо попался. И из-за чего? Из-за пустяка! Из-за минутной мужской слабости. Он знал, что теперь ждет его, — объяснять что-либо Катарине совершенно бессмысленно.

В последующие дни Катарина, разумеется, либо делала вид, что вообще не замечает Михала, либо окидывала его насмешливым, полным пренебрежения взглядом. Она начала заигрывать с Вилемом, подолгу болтала с ним у забора; иногда они даже прогуливались или сидели на площади.

Тщетно пытался Михал придумать что-нибудь такое, что помогло бы ему устранить размолвку и как-то подступиться к Катарине. Но именно то, что она тогда убежала с виноградника, а теперь вела себя так, словно ей нанесли оскорбление, и вселяло в него надежду. Он стал делать вид, будто не обращает на нее никакого внимания. Всячески давая понять, что она ему безразлична, ходил по двору, не глядя в сторону соседского забора, но ушки, как говорится, держал на макушке. Ему так хотелось хотя бы услышать ее голос. Впрочем, он знал Катарину и понимал, что должен набраться терпения.

Он столовой ушел в работу — дел у него было невпроворот, — трудился от зари до зари. К тому же в эту пору он ездил в Павловицы на вечерние агрономические курсы. А по ночам часами лежал без сна и все думал.

Так подошла зима.

Уже изрядно подмораживало. В один из солнечных дней Михал, поднявшись на Горку, прилег в полушубке прямо на снег. Он лежал, опираясь на локти, а перед, ним плясали языки пламени — он жег в костре обрезанные плети виноградных лоз. А кругом под лучами солнца, казалось, пылал ослепительно-белыми искрами сплошной гигантский костер. Михал смотрел, как внизу за селом, в долине у речки, то тут, то там вздымался столб снежной пыли и несся по полю. Местами этот снежный смерч обнажал землю, и ясно виднелись полоски смерзшейся глины, сухая трава и камни. Потом на ветку ближней груши прилетела птичка в голубой курточке и желтой жилетке и закачалась вниз головой. У синички-акробатки тоненькие, как иголки, коготки, и она легко цеплялась ими за кору.

Михал наблюдал, как раскрывает клювик и щебечет синица, как она суетливо порхает с ветки на ветку. Просто удивительно, сколько самых разнообразных вещей занимало его теперь. Все приковывало внимание и вызывало живой интерес. Земля, деревья, птицы — все окружающее как будто наполнилось новым, более глубоким смыслом, который прежде был скрыт от него.

Он подбросил в огонь еще немного сухой лозы. Не для тепла, а чтоб полюбоваться игрой пламени. Костер потрескивал, в воздухе разливался нежный, едва уловимый запах тающего снега.

Вдруг он услышал легкие шаги. Оглянулся — и замер. Катарина!

Она глядела на него широко раскрытыми изумленными глазами, и на лице ее, порозовевшем от мороза, тоже читалось удивление и любопытство.

— Ты что тут делаешь, Михал? — спросила она. — Ну и работенку нашел себе! Да, не позавидуешь той, кого ты осчастливишь!

Он видел живой блеск ее глаз. Слышал ее дыхание.

— Ничего. Просто смотрю, — ответил он.

Катарина стояла в нерешительности. Но Михал даже не шелохнулся, не то чтобы поспешить ей навстречу.

— Иди ко мне! Тут вправду здорово лежать, — улыбаясь, сказал он.

— Лежать с тобой — да еще на снегу? Да я в сосульку превращусь, Михал!

И она вздернула носик.

— Ты так думаешь? Ну нет, снег бы тут весь растаял! — тоном бывалого парня, которого ничем не удивишь, возразил Михал, а у самого бешено заколотилось сердце.

Он, правда, уже смекнул, в чем дело. Катарина ведь вовсе не такая сумасбродка или ветреница, чтобы зимой ни с того ни с сего бродить, как он, по винограднику. И от этой догадки сердце его забилось еще сильней.

— Сдается мне, Миша, тебе пришлась по вкусу Гавая, — съязвила Катарина.

— А что? Эва совсем не дурнушка, — заметил он. — Но, по правде говоря, ты мне нравишься больше.

— Думаешь, я этого не знаю? — Катарина даже задохнулась. — Ходишь вокруг и облизываешься как кот на сало. Интересно бы узнать, что тебе нравится во мне?

Михал зажмурил глаза. Он понимал, что должен подавить в себе желание сказать ей все. Нет, никогда он не сумеет выразить словами того, что чувствует, какого ровного ритма и какой удивительной красоты исполнено все его существо. Не мог же он сказать Катарине, что думал как раз о ней, что он мечтает о том, как бы припасть губами к этому дивному сосуду и испить сладостно-живительной влаги.

— Ну, прежде всего твой задок, он у тебя округленный, как скрипочка, — прежним тоном бывалого парня ответил Михал.

Катарина закусила губу, щеки ее зарделись еще ярче, а зрачки расширились, стали огромными и темными, как деготь.

— Посуди сама, ну разве может быть иначе! — торопливо продолжал Михал. — Ты ведь постоянно показываешь его мне. Как только я прохожу мимо — сразу же поворачиваешься спиной. — Голос у него вдруг стал мягким, растроганным, даже нежным, словно бы это и не он говорил.

Видимо, она заметила это, потому что сказала:

— Михал… Боже мой, Михал! — и вздохнула. — Да разве ты заслуживаешь чего другого? А чего бы ты хотел? — Она снова вздохнула, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

Вот тут-то Михал вскочил и сжал ее в объятиях.

Катарина, правда, сопротивлялась, но скорее лишь для виду.

Ох, это первое утоление жажды, такой сильной и так долго мучавшей! Какое это было наслаждение — обладать ею в этой сторожке, где он однажды так ждал ее!.. Да, а теперь, как поется в песне, «я свой виноградник уж не стерегла…»

Михал все еще держал стакан у рта, но не пил, а лишь вдыхал аромат вина, глядя прямо перед собой. И улыбался — нежно и немного грустно.

— Михал!

Его звала Катарина.

Михал не ответил. На лице у него было все то же нежное, мечтательное выражение.

— Михал! — снова послышался голос Катарины. — Да где же ты? Ты все еще внизу?

Он молчал. Отрезал ломтик сала и кусок хлеба, откусил от луковицы, осушил стакан. И снова налил. Катарина спустилась в погреб.

— Михал!

— Что такое? — притворился он удивленным.

— Ты что, не слышишь меня? Снова заседаешь наедине со своими бутылками и бочками? Вылезай!

— Ну, что тебе?

— Иди, помоги мне, — сказала Катарина.

Она хотела побелить свою прачечную, и Михалу надо было помочь ей вынести оттуда стиральную машину и разные другие вещи.

— Неужто я мало помогаю тебе ночью? Чего тебе еще надо? — игриво спросил Михал. — Хочешь отведать винца? — Настроение у него было отличное. Он подмигнул Катарине; веки у него слегка отяжелели, под глазами набухли мешки. — Заходи, помогу тебе тут, если хочешь.

— Да ну тебя, Михал! — притворно рассердилась Катарина, но в глазах ее сверкали искорки смеха. Ну-ка вылезай!

Он не спеша допил вино, поставил стакан на бочку и так же не спеша засучил рукава и поднялся по ступенькам.

7

Адам и Эда вместе с Вилемом уже давно образовали в Поречье то ядро, которое оказывало весьма существенное влияние на всю жизнь села. В свое время ядро это проросло, росток его укоренился и, впитывая в себя жизненно необходимые соки, давал все новые и новые побеги. А они, как вьюнок, вплетались во все устои жизни поречан. Правда, когда случалась непогода — то ли сильный мороз, то ли засуха, то ли град, — казалось, нежное растение это почти погибало. Но нет, ядро сохранялось, вновь обнаруживая свою поразительную, неискоренимую жизнестойкость. Правда, удивляться этой воле и способности воскресать из мертвых мог бы только человек совершенно неискушенный, не знакомый с жизнью и духом эпохи.

Ведь Вилем, Адам и Эда просто шли в ногу с жизнью, которой помогли родиться в Поречье. И это было вполне естественно — они ее оплодотворили и в то же время вынашивали в себе ее плод; они были как бы и отцом, и матерью, и повивальной бабкой новой жизни. Они же выхаживали младенца, заботились о его пропитании в добрые и недобрые времена. Потому-то они всем сердцем и привязаны к ней, защищают ее и готовы ради нее на самые тяжкие жертвы. Они оберегают ее и, возможно, даже с чрезмерной тревогой и подозрительностью следят за всеми, кто по неведению либо по злому умыслу хотел или мог бы причинить ей вред. И поскольку когда-то сами они испытали немало зла — их эксплуатировали, не признавая за ними никаких прав, те, кто давал им работу, так что от жителей Гаваи их отделял, собственно, лишь один шаг, — они, естественно, не хотели, чтобы вернулись старые времена…

Эда и Адам беззаботно сидели в канцелярии сельского национального комитета и ждали Вилема. Они уж второй день приходили сюда и ждали его. Так же, как и вчера после обеда, они уединились здесь, прихватив бутыль и кувшин молодого вина. Обе посудины поставили на подоконник, придвинули стулья и, попивая винцо, поглядывали в окно. Эта позиция обеспечивала им превосходный обзор — здесь был их наблюдательный пункт.

Перед ними лежала сельская площадь. Слева высился костел, пониже его, зажатая усадьбами, стояла школа — низкое белое здание из шлакоблоков. С противоположной стороны площадь окаймляли обнесенные заборами усадьбы. В нижней части площади, замыкая ее, стояла закусочная «У венка», охраняющая въезд в Поречье с Павловицкого шоссе. Возле нее была автобусная остановка, а немного в стороне — сельмаг.

Адам и Эда наслаждались покоем: курили, прихлебывая из кувшина молодое вино. Они все же надеялись, что Вилем появится. Ну а что в канцелярию может зайти еще кто-то по какому-нибудь делу, об этом в такую пору не могло быть и речи. И если Вилем так и не покажется, они опорожнят оба сосуда, проведут время за спокойным и приятным созерцанием послеобеденного села, потом закроют канцелярию и, спрятав ключ в сенях под камень, отправятся по домам.

Вскоре после своего прихода они заметили, что Вилем вошел во двор к председателю, и решили, что он завернул к Михалу угоститься вином нового урожая. Они хорошо знали, каково содержимое бочек в погребе председателя, им тоже не раз доводилось его отведать. Сами же они, однако, никогда не снизошли бы до того, чтобы принять приглашение Михала. Да у них и не было таких общественных обязанностей, как у Вилема, чтобы встречаться с Михалом в домашних условиях. Ну а то, что он заглянул в погреб председателя, они считали делом само собой разумеющимся и даже полезным. Лишь Вилем мог зайти к Михалу без приглашения, а тем более сегодня — там его ждала законная бутылка, ведь в той истории с капустой он спас кооперативу добрых несколько тысяч крон.

Адам и Эда, как, впрочем, и Вилем, по-своему уважали и ценили председателя за его хозяйственные способности. Кооператив процветал, члены его жили совсем не плохо. Сидя в канцелярии, они время от времени с интересом и чувством удовлетворения глядели, как бурно строится село, как на месте старых, полуразвалившихся лачуг, крытых гонтом, вырастают просторные, светлые дома. Село обновлялось, хорошело, приобретало солидный вид. Со своего наблюдательного пункта Адам и Эда часто видели, как из сельмага либо прямо из Павловиц на автобусе и тракторных прицепах люди везли кафель для ванных комнат, газовые плиты с баллонами, электрические холодильники, водопроводные трубы, черепицу, стиральные машины, ковры, светильники и прочие предметы, вдруг ставшие необходимыми. Сам Адам теперь частенько и весьма охотно, возвращаясь из Павловиц, привозил соседям всякую всячину. Вилем, Адам и Эда могли с удовлетворением смотреть на все это еще и потому, что именно благодаря им Поречье ныне росло, как молодое здоровое дерево. Они все же сумели вывести село, хотя оно и сопротивлялось, на путь расцвета.

Это убеждение усиливало и поддерживало в них здоровую и столь необходимую уверенность в себе. Они не принадлежали к тем, кого волнует лишь собственный материальный интерес, кто думает лишь о том, чтобы купить еще что-нибудь из мебели да чтобы было побольше жратвы; они не были хапугами. Их заботило другое, куда более важное. Поэтому они ревниво следили за растущим влиянием Михала, не доверяли ему и опасались его. Они искали своего рода общественный противовес этому влиянию, им нужны были Уверенность, Гарантия и Верность. Их опасения и недоверие иногда заходили так далеко, что они начинали ломать голову над тем, почему Михал в отличие от прошлых времен, когда он работал как вол лишь на самого себя, вдруг стал все силы отдавать кооперативу. Размышляли они и над тем, не становится ли хозяйственный расцвет Поречья, которому сейчас Михал отдает себя целиком, своего рода приманкой, чтобы сбить с толку и усыпить людей, следствием чего могли бы стать неожиданные и неприятные общественные перемены. Однажды после какой-то стычки с председателем Эда выразил суть своих опасений вполне откровенно и просто. Он сказал: «Мне кажется, это схоже с тем, когда вор поступает в банк кассиром и усердно служит там, прямо из кожи лезет вон, чтобы потом ему легче было ограбить банк. Может, Михал и в партию вступил тоже ради этого. Я думаю, мы не должны были его принимать».

А сейчас Адам и Эда спокойно сидели у окна и поглядывали на улицу, терпеливо дожидаясь Вилема. Вино они пили прямо из кувшина.

Адам с довольным видом курил. Кругом не происходило ничего такого, что привлекло бы их внимание. Он отодвинул бутыль немного в сторону и поудобнее уселся на стуле.

В эту минуту на противоположной стороне площади у автобусной остановки появилась пани Рачекова. Она поставила детскую коляску у кучи песка, битого кирпича и щепок. Лучи солнца заглядывали в коляску, и пани Рачекова, склонившись над нею, что-то весело говорила своей годовалой дочке Марте.

Показался возле своего нового дома с топором в руках и сам Войта Рачек. Он остановился у деревянных подмостков и принялся тщательно оглядывать дом. Рачековы, в общем, уже заканчивали наружную отделку.

— Ты думаешь, они будут сегодня работать? — спросил Адам.

— Войта, видать, будет. Пожалуй, это единственное, что ему осталось, — заметил Эда.

— А лесника не видно?

— Пока еще нет. Ну и вертихвостка же эта Рачекова! Как он только все это терпит? Почему не выгонит ее? — тоном, полным презрения, продолжал Эда.

Адам промолчал. Он с интересом разглядывал новый дом. Семейная жизнь у Рачековых не клеилась уже давно. Причиной неурядиц и скандалов был лесник Йожка Смолак. В последнее время его слишком часто видели на стройке нового дома, и развитие отношений между супругами стало в селе предметом всеобщего внимания.

Интерес Адама остыл, когда пани Рачекова вошла в сарай.

Но тут на площади появился винодел Руда Михалик. Он неторопливо проследовал к боковой улочке, где находились кооперативные подвалы. Адам и Эда проводили его взглядом.

— Может, нам тоже следует взглянуть, как зреет «Жемчужина Поречья»? — неуверенно спросил Эда, когда Руда исчез.

— Это от нас не уйдет, — возразил Адам. — Бутыль еще полная — не тащиться же с нею. А в подвалы к нему мы можем заглянуть и позже.

Часа через полтора на площади наконец снова появился Вилем. Выйдя из дома председателя, он в нерешительности огляделся и после недолгих колебаний зашагал к зданию национального комитета. Адам и Эда молча наблюдали за ним из окна канцелярии. Скоро его тяжелые шаги послышались в сенях.

Вилем вошел с таким видом, словно только что расстался с ними. Он удобно уселся у окна, вытянул ноги и с облегчением вздохнул.

Вилем был рад, что застал Эду и Адама, что они дожидались его. Друзья сейчас были ему очень нужны. В последние дни он вообще был не в своей тарелке. Даже в канцелярии он чувствовал себя как в гостях. Неделю назад Касицкий распорядился произвести здесь ремонт, и теперь стены сияли чистотой, исчезли темные полосы копоти над высокой печью, пятна и трещины: свежая штукатурка заполнила все поры стен, пропитавшихся печным и табачным дымом. На полу даже появился новый бледно-голубой линолеум. Но вместе с тем помещение утратило свой прежний уют. Оно казалось холодным, и Вилема все время не покидало ощущение пустоты.

— Какие-нибудь новости? — спросил Эда, а Адам поднялся и пошел за стаканами, которые вместе с несколькими бутылками из-под пива стояли на шкафу возле раковины. Кувшин уже опустел, а пить прямо из бутыли было не очень удобно.

Вилем кивнул в ответ на вопрос Эды и вкратце рассказал, о чем шла речь у председателя кооператива, Новость ошеломила обоих.

— Почему, собственно, консервный завод? — недоуменно спросил Эда.

Он сосредоточенно наморщил лоб, это означало, что он считает положение серьезным. Он терпеть не мог, когда жизнь ставила перед ним какие-то сложные и непонятные проблемы — ему хотелось всегда и во всем иметь ясность, и большей частью это удавалось. Необычайно прямолинейный, с тяжеловатым, негибким характером и неторопливым мышлением, Эда был образцом уравновешенного, но неуступчивого человека. Хотя среди друзей Вилема он был самым старшим, тело его сохранило молодую упругость. Его худое смуглое лицо казалось строгим и смягчалось, лишь когда он был навеселе. Тогда он становился приветливым и компанейским. А выпить он умел!

— Консервный завод — дело, конечно, хорошее и полезное, выгодное для всех. Тут ничего не скажешь. Ведь у нас вечно какие-то неувязки и неполадки с закупкой овощей, — пояснил Вилем. — Просто какой-то заколдованный круг. Сердце кровью обливается, ведь знаешь обо всем этом и ничем не можешь помочь беде. Так что надо считать это дело своим и всячески поддерживать его. Я обязательно съезжу в район.

Говорил он убежденно, однако под конец выжидательно посмотрел на обоих друзей.

— Ох, что-то тут не так! — заметил Эда. — Вдруг это только предвыборные обещания? А потом они используют их в корыстных целях? Касицкий был при разговоре?

— Был, — подтвердил Вилем.

Его радовало, что Эда сразу смекнул что к чему и разделяет его опасения. Скорее всего, это хитроумный ход — ведь если возрастет влияние Михала, а с ним и Касицкого, то позиции Вилема и его единомышленников будут подорваны, а это было бы не только огорчительно для них самих, но и вредно для Поречья.

Эда сидел по-прежнему, удобно откинувшись на спинку стула, и курил сигарету, стряхивая на пол пепел. Судя по всему, его одолевали серьезные сомнения.

— А что скажешь ты, Адам? — спросил ой.

Адам пока не принимал участия в разговоре, хотя слушал внимательно. Он с довольным видом выпускал клубы дыма, время от времени кивая в знак согласия. Напрягать мозг, когда сидишь с друзьями и пьешь вино, просто не имеет смысла.

На лице у Адама мелькнула тень недовольства. Он уставился на стакан. В золотисто-желтой мутноватой жидкости играли веселые пузырьки; они легко и беззаботно поднимались кверху и сталкивались, издавая слабое шипение. Толковать в такие минуты о серьезных вещах Адаму не хотелось.

Разговор, однако, шел о Михале, которого лично он недолюбливал, и для этого у него было достаточно оснований. Он вообще терпеть не мог таких людей, как председатель.

Адам знал трактор как никто другой и работал на нем так, что, по мнению многих, шутя мог занять первое место в соревнованиях по пахоте. Он и собирался уже дважды на эти соревнования, но в последнюю минуту у него всегда что-то приключалось. Дело в том, что Адам обладал удивительной особенностью. Бывает же так с автомашиной: мотор работает четко, безупречно и вдруг ни с того ни с сего что-то под капотом разлаживается — и стоп машина! Господи, что случилось? Никто ничего не может взять в толк. А потом, к удивлению бессильных что-либо сделать пассажиров, машина вновь катит вовсю. Поршни, цилиндры, свечи, передачи — все в наилучшем порядке, хоть отправляйся на гонки. Вот так случалось и с Адамом: вдруг все в нем разлаживается, находит полное безразличие ко всему, вялость. Ни с того ни с сего навалится на него этакое благостное состояние и скует по рукам и ногам, И было оно настолько сильным, что останавливало, намертво тормозило все пятьдесят лошадиных сил его «зетор-супера». Адам, словно подпав под неведомые чары, сразу забывал обо всех своих обязанностях и часа два-три грелся на солнышке, хотя должен был бы торопиться, потому что его наверняка где-то ждали. Как будто истомленный вечными заботами, он начисто выбрасывал их из головы. Но при всем том сердце у него было доброе. Время от времени он кому-нибудь привозил дрова, он вообще всегда охотно помогал людям. Делал он это не ради того, чтоб подработать — хотя и принимал иногда «благодарность» за услугу, — а потому, что не мог отказать соседям. Оттого его и любили. Но у председателя кооператива не встречали сочувствия ни благотворительность Адама, ни периодические «окна» в его работе (могло создаться неверное впечатление, что это взаимосвязано). Терпеть такое было выше сил Михала, да это и противоречило его пониманию порядка. Потому-то у него и возникали постоянно столкновения с Адамом. Последнее произошло совсем недавно. В самый разгар сбора винограда, когда Адам вез с виноградников бочки, полные гроздьев, он вдруг почувствовал неодолимое желание лечь на траву и немножко отдохнуть. Отъехав в сторону от дороги, он — поскольку пора была горячая, — чтобы не привлекать к себе внимания, забрался под трактор, мотор которого не выключил — он так привык к его урчанию, что оно не могло помешать ему вздремнуть. Волею случая поблизости проходил Михал. Он подумал, что Адам не может справиться с какой-то неполадкой в моторе, и решил ему помочь. Ноги Адама торчали из-под трактора, а сам Адам спокойно похрапывал между колесами. Услышав голос Михала, он открыл глаза, но не успел взять в руки гаечный ключ или пассатижи, которые приготовил на всякий случай. Произошел неприятный обмен мнениями, который вывел Адама из равновесия. Он считал это мелочной придиркой и еще раз укрепился в убеждении, что председатель по непонятным причинам просто взъелся на него.

Прошло довольно много времени, после того как прозвучал вопрос Эды, и Адам, вероятно, забыл бы о нем, если б не ощущал на себе пристальных, выжидающих взглядов обоих друзей.

— Они наверняка что-то замышляют, — заявил он. По его тону можно было понять, что Михала он осуждает и всей душой на стороне Вилема.

— Как я уже говорил, у меня такое чувство… я убежден, что сам по себе завод — дело хорошее, оно касается нас всех, — продолжал Вилем. — Исчезнут наши вечные трудности, не придется далеко возить овощи, да и люди в городах получат консервы куда более полезные, потому что они будут изготовлены из свежих продуктов. Само собой, речь идет не только об овощах и фруктах, но и о мясе. Там бы приготовляли и консервировали всякие гуляши, зразы, тушеную говядину с овощами да и что-нибудь специально для тех, у кого больной желудок или там желчный пузырь. Завод — дело стоящее, спору нет, так что мы будем считать его нашим делом. Но в то же время, я думаю, мы должны теперь, когда близятся выборы, сделать еще что-нибудь такое, что каждый мог бы оценить как дело полезное и необходимое всему селу. И тогда все на селе убедятся, что мы не какие-нибудь хапуги, которые пекутся только о том, чтобы отхватить себе кусок пожирнее. Тут надо сделать что-то этакое — ну, словом, для души! Пусть все еще раз осознают, кто открыл им этот путь и кто постоянно заботится о процветании села; пусть все знают, кто действительно хочет для них только хорошего, самого лучшего. Для нас это чертовски важно. Ведь речь идет о доверии!

Сделав столь пространное заявление, Вилем наполнил стакан и одним махом выпил.

— Кто больше всех стоит у меня поперек горла — так это Касицкий, — добавил он.

— Что верно, то верно, — подтвердил Эда. — Нужно бы прокатить его на этих выборах. Председателем национального комитета должен быть кто-нибудь другой. Я никогда не забуду, как он выступал против нас, вставлял нам палки в колеса.

О Михале ни Вилем, ни Эда даже словом не обмолвились — его положение в селе было теперь более чем прочным.

— Я считаю, что лучше всего было бы, если б этот пост снова занял Вилем, — нерешительно заметил Адам, — Как было раньше.

— Нет! — заорал Вилем. — Нет, ни в коем случае! А вот придумать что-то мы должны!

На него вдруг нашла усталость. А вместе с нею и уныние. Но в то же время росла и его решимость не попасть в западню, избежать ловушки, дразняще пахнущей салом, обойти силки, разложенные на тропе, протоптанной многими поколениями пореченских бедняков и ненасытных стяжателей, ищущих мерцающее где-то счастьице. В нем росло непреодолимое желание вышвырнуть приспособленцев, что держат камень за пазухой, угодливо подсовывая миски, полные чечевичной похлебки.

— Ты уже что-нибудь придумал? — спросил Эда. Он осушил свой стакан и вытер губы.

— Нет! Пока еще нет. Но это должно быть нечто такое, чтобы всем было ясно: мы действуем и твердо знаем, чего хотим!

Эда и Адам отнеслись к его словам одобрительно. Адам поднял бутыль, вина в которой заметно поубавилось, и налил всем.

Уже начинало смеркаться, когда Вилем, направляясь домой, медленно шел по площади. Со стороны леса и виноградников подкрадывался сумрак, навевающий уныние. Оно охватывало и Вилема, хотя отовсюду доносился громкий смех, слышались то усталые, то дерзкие голоса. Растерянность и тревога серым туманом обволакивали душу.

Слегка пошатываясь, он дошел до середины площади. Прямо перед ним на широком каменном постаменте возвышался железный крест.

Крест был очень старый, изъеденный ржавчиной, чешуйки ее опадали на постамент красноватой пыльцой. Однажды кто-то привязал к кресту овцу, а сам заскочил в «Венок» выпить кружку пива. С той поры крест слегка покосился, да и сам постамент изрядно ветшал, разрушался с каждым годом. Было на нем и полно выбоин — ребятишки со всего Поречья разбивали тут орехи и абрикосовые косточки. Из щелей и трещин между камнями тянулись вверх дикие вьюнки и ромашки. С ранней весны до поздней осени они буйно разрастались вокруг постамента, особенно у краев его, куда частенько забегали собаки. Тут же паслись гуси и копошились в пыли куры. Летом зеленовато-желтые шарики ромашки образовывали густой покров и казались пузырьками пены на травянистой заводи, испускавшей едкий, дурманящий запах. Здесь всегда кружили пчелы и шмели, вылетали в первый свой полет бабочки.

Поскольку закусочная «У венка» находилась как раз напротив креста, прогретые солнцем камни постамента часто приманивали к себе и поречан и случайных путников; они усаживались на нем с бутылкой, погрузив ноги — босые или обутые — в заросли ромашки и наслаждаясь возможностью немного побездельничать и отдохнуть. Случалось, кто-нибудь и вздремнет тут, положив голову на цветы, растянувшись на узкой полоске тени, отбрасываемой постаментом; тут нередко можно было увидеть и сушившуюся на кресте пропотевшую рубаху. Для женщин крест служил сборным пунктом, где они сходились, прежде чем идти в поле, а по вечерам здесь обычно собиралась молодежь. Камни, за десятилетия выбеленные дождем и солнцем и отполированные задами восседавших здесь людей, были удобным наблюдательным пунктом. Отсюда открывался превосходный вид на все село. По вечерам парни, собравшись у креста, свистом и окликами зазывали девушек. Здесь они болтали и шутили до поздней ночи. С наступлением темноты некоторые парочки разбредались — кто к ивняку на берегу речки, кто на виноградники. Так это место, помимо чьей бы то ни было воли, превратилось в важный центр не только нынешней, но и будущей жизни села, поскольку здесь намечался и определялся размах естественного прироста населения Поречья.

Унылый и подавленный, брел Вилем по площади, приближаясь к кресту, и вдруг свернул к «Венку». Сельскую площадь он пересекал по нескольку раз за день и мог бы пройти мимо креста с завязанными глазами — ведь он столько раз и сам сидел возле него. И вдруг сейчас крест помешал ему, встал на его пути.

Вилем остановился. Его светло-серые, помутневшие глаза уставились на крест, ощупали взглядом полуразрушенный постамент, окруженный заводью смятой, поникшей травы. Он долго и тупо смотрел на него.

Внезапно крест исчез, словно растворился в воздухе. А все открывшееся перед Вилемом пространство было ровным и гладким, как стол. Исчезли каменный постамент и бордюр вокруг него, исчезли крест и пена ромашки. Вечерние сумерки сменились мягким предрассветным мерцанием, каким бывает озарено пробуждающееся небо. Потом взошло солнце, оно быстро поднималось и гнало из всех уголков тени. Площадь удивительным образом вытянулась и расширилась. Казалось, она лежала в самом центре мироздания и, посыпанная золотисто-желтым песком, сияла неоскверненной чистотой.

Взволнованный, даже растроганный, Вилем глядел на это удивительное зрелище и вдруг моргнул широко раскрытыми глазами. Крест по-прежнему стоял на своем месте. Он представился Вилему какой-то чудовищной ошибкой, он был как бородавка, портящая лицо молодой красивой девушки.

Вилем снова моргнул, и крест опять исчез. А он ощутил в сердце удивительное, очищающее тепло. Уныние его как рукой сняло.

III. ИДЕЯ

8

Похмелье прошло, Вилем был трезв, но выглядел озабоченным, задумчивым, Постепенно и это прошло — он обрел уверенность.

В Поречье снова наступили будни. Пора молодого вина миновала, оно созрело. Начинались скучные времена. Основные хозяйственные работы были закончены. Утренние заморозки день ото дня крепчали. Большая часть кооперативных тракторов и упряжек возила лес для Лесного управления.

Однажды Вилем после полудня проходил по площади. Неподалеку от «Венка» стояли два трактора с прицепами, груженными тяжелыми буковыми бревнами. Трактористы по дороге на лесопилку заскочили пообедать. Тишину сельской площади нарушал только Войта Рачек — возле кучи песка и битого кирпича он обтесывал на колоде балку. Завидев Вилема, он прекратил работу.

В другой раз Вилем наверняка огляделся бы по сторонам — нет ли где поблизости Йожки Смолака — и остановился бы перекинуться с Войтой словом-другим, спросил бы: «Ну, как дела?» Но сейчас он безучастно прошел мимо. У него были свои заботы. Он знал, что не имеет права терять времени.

Энергично шагая, он пересек площадь, миновал белый сельский храм. Перейдя дорогу, ведущую на виноградники, свернул в проулок, ведущий к дому священника. У калитки ему повстречалась пани Маркова. Она собиралась уходить.

У Павла Марко, духовного пастыря подавляющего большинства поречан, было удивительное прошлое. Когда-то он работал продавцом в магазине тканей в Прешове. Отмерял шелка, поплин, мадаполам на пододеяльники, бархатные ленточки и пользовавшийся самым большим спросом ситец. Но в самом начале пятидесятых годов произошло памятное событие — униатская церковь в Чехословакии приняла решение присоединиться к православной. В ту пору государственная власть вела борьбу с католическим клиром, слишком уж преданным Ватикану, и искала более верного союзника среди духовенства. Но часть растерявшихся униатских священников после этого решения трусливо покинула свою паству. В одно прекрасное утро верующие проснулись уже как прихожане другой церкви, и к тому же без пастырей. Их охватила паника, и католики, пользуясь этим, старались наловить в мутной воде побольше рыбки. Возникла опасность, что первоначально благое намерение приведет к противоположному результату. На помощь православной церкви пришли, однако, представители власти. Они решили послать ей подкрепление. Вот тогда-то областной комитет партии вызвал несколько десятков человек, в том числе и Марко, и настоял на том, чтоб они стали служителями церкви. Так после долгих и мучительных уговоров стал священником и Марко. Сперва это ему действительно претила, потому что он всегда проявлял полное равнодушие к религии. Но, поскольку Марко был дисциплинированным и преданным партийцем, он все же согласился и поехал на специальные курсы, где обучался несколько недель. А затем в один прекрасный день появился со своей женой в Поречье, поселился в опустевшем доме приходского священника и принялся выполнять его обязанности. Так нежданно-негаданно изменилась вся жизнь Павла Марко. Покорность, с какой он принял эту перемену, примерное усердие, с каким он выполнял свой долг, делали Марко близким образу тех святых, о которых рассказывалось в «Житиях». Злые языки не раз перемывали ему косточки — в Поречье жили ведь и безнравственные безбожники-атеисты, и католики. Последних, к счастью, в селе было немного: ведь им приходилось ходить по шоссе или по проселочной дороге за четыре километра в мочаранский костел.

Мягкая, теплая улыбка Марко почти мгновенно вызывала доверие; его серо-голубые глаза всегда были полны понимания. Он прочувственно дарил прихожанам утешение божьим словом во время проповедей и праздничных обрядов, на крестинах, именинах и во время таких печальных событий, как похороны. В любое время он охотно навещал больных. Его сочный, мелодичный голос способен был обличающе греметь, а вслед за тем мог звучать тихо и проникновенно. На свадьбах, крестинах и в других подобных случаях, когда гостеприимные прихожане стараются блеснуть своей кухней и запасами кладовой, Марко был неизменно веселым, жизнерадостным сотрапезником. Благодаря этим качествам ему быстро удалось преодолеть сдержанность, с которой его приняли вначале прихожане, а также избежать различных ловушек и обид. Совершенно неожиданно он добился в Поречье больших успехов. Время от времени на его проповеди, особенно в большие праздники, являлись даже заблудшие души из Мочаран. Со дня его приезда в село прошло лишь несколько лет, а всем уже казалось, что Марко живет здесь с незапамятных времен, с самого своего рождения. За эти несколько лет Марко успел основательно отремонтировать храм, так что дом господень ослепительно сверкал на солнце белизной, да и внутри его царили благолепие, порядок и чистота. Он внес кое-что новое, может быть, и незначительное, но заметное в благоустройство приходского дома — двор у него понемногу, но постоянно пополнялся домашней птицей; он держал голубей и развел пчел; расчистил и тщательно обработал большой сад, примыкавший к дому. За несколько лет Марко, можно сказать, обзавелся всем, что только было нужно ему для жизни и полного довольства. Казалось, жить бы ему да жить здесь долго и счастливо, как вдруг произошло событие, которое выбило его на какое-то время из колеи и внесло смятение в его душу.

Однажды Марко ни с того ни с сего снова вызвали в Прешов, в областной комитет. Развернулась борьба против религиозного мракобесия, и ему вдруг пришлось решать, где, собственно, его место. Пожалуй, никогда и ничто еще не приводило его в такую растерянность. Он решительно не понимал, да так и не понял, почему одни и те же люди послали его, чтобы он служил Делу как пастырь духовный, а потом вдруг стали отвращать его от этого. Марко встал на дыбы. Вполне довольный своей жизнью в Поречье, благодарный прихожанам за их привязанность, он решил остаться там. Разошелся с товарищами по партии он, правда, по-хорошему — пообещал впредь оказывать им всяческое содействие и сотрудничать с властями. С той поры, однако, на него время от времени находила странная тревога — он будто утратил в чем-то уверенность. Возможно, его одолевали угрызения совести и он сожалел о своем решении или, может быть, его угнетало моральное обязательство избегать по мере возможности каких бы то ни было столкновений со светскими учреждениями. В те минуты, когда его мучила совесть, он старался держаться в тени и во всем проявлял большую осторожность.

Впрочем, в последнее время в Поречье, к счастью, ничего особенного не происходило, урожаи были хорошие, и жизнь членов кооператива становилась все лучше и лучше. Марко располнел, округлился, отрастил брюшко и ходил вразвалку.

Он как раз обедал, когда кто-то постучался; открылась дверь, и вошел Вилем.

Марко испуганно вскинул брови. Обычно Вилем не заходил к нему домой. Когда нужно было что-либо обсудить, они встречались в национальном комитете. Значит, случилось что-то чрезвычайное. Священник вопрошающе глядел на Вилема. Незаметно отодвинув тарелку, кивком пригласил его сесть.

— Да вы ешьте, — просто, на удивление дружеским тоном сказал Вилем. Он до малейших подробностей знал прошлое Марко и, не скрывая, смотрел на него свысока. Но сегодня Вилем даже улыбался. — Времени у меня достаточно, я подожду. И принесла же меня нелегкая именно сейчас, ну что бы мне прийти чуточку позже.

Марко помедлил. Потом несколько неуверенно, сделав жест, который мог означать извинение, принялся за еду. Это давало ему возможность подумать, и он лихорадочно стал перебирать в уме все события последнего времени. Тщетно, однако, ломал он голову над тем, что же могло заставить Вилема прийти к нему. Указав взглядом на тарелки, он пояснил:

— Пятница…

Отрезая кусочки запеченного в тесте сыра, Марко заедал их картофельным пюре. Впрочем, иногда он и в постный день позволял себе полакомиться и вообще поесть основательно — это он любил.

— Понятно, — кивнул Вилем. — Мальчишкой я прислуживал в храме при богослужениях, так что хорошо помню все посты.

— В самом деле? — Марко принужденно улыбнулся.

— Ну а как же. Перед рождеством пост длился всегда шесть недель, а перед пасхой — семь. Потом еще четыре недели перед Петром и Павлом и две — перед успением богородицы. В остальное время пост соблюдали каждый понедельник, среду и пятницу. Да, чуть не забыл — постились еще перед такими праздниками, как, скажем, усекновение главы Иоанна Предтечи и воздвижение креста господня — это тот день, когда, кажется, нашелся крест, на котором был распят Христос. Выходит… — Вилем перевел дух, — мы с Адамом как-то подсчитали. Выходит, что в году постных дней больше двухсот тридцати. Адам просто не хотел этому верить, но я-то все помню очень хорошо. В те дни нельзя было есть ни мяса, ни сала, ни молока, ну и, конечно, яиц. Пищу заправляли только подсолнечным маслом или маргарином. Вообще-то по правилам даже и маргарин нельзя есть, да на него пан епископ снял запрет, У католиков с этим было полегче, — заключил Вилем, — они не соблюдали столько постов. Достаточно было лишь в среду и пятницу не есть мясо и сало.

Марко по-прежнему держался настороженно. Он слушал и пытался уловить в том, что говорил Вилем, объяснение причины его визита. Создалось впечатление, что тот явился исключительно ради дружеской беседы.

— Знаете, нас в доме было шестеро, — ударился вдруг в воспоминания Вилем. — Однажды, когда мы в постный день ели кукурузную кашу с грушевым взваром, сестренка примчалась домой голодная и схватила ложку, не вымытую после молока. Так потом ей пришлось исповедоваться даже в этом грехе. Карой за смертный грех был ад, за простой грех — только чистилище.

— Ну, теперь с этим не так строго, — напомнил Марко. — Церковь стала снисходительней, а бог милостивее к нам.

В глазах Вилема, казалось, сверкнуло удовлетворение.

— Гм, так вы прислуживали при богослужениях, — заметил Марко, вновь насторожившись. — А я и не знал…

— Ну как же! Да ведь такая религия, как наша, черт возьми, была придумана будто нарочно для одних только бедняков.

Марко отодвинул тарелку. Он выжидал.

— Что ж, теперь можно перейти к делу. — Вилем откашлялся. — А дело, значит, вот какое. Словом, оно касается старой развалины на площади. Трактористы, да и шоферы, которые возят нам товары в сельмаг и пиво для «Венка», стали жаловаться, что эта развалюха мешает им разворачиваться. Тут, мол, и до беды недолго. Вот я и подумал — надо нам обмозговать это и что-то решить.

— Вы имеете в виду крест на площади? — неуверенно осведомился Марко после минутной паузы. Но ему уже стало ясно, зачем пришел Вилем.

— Ага! Тем более что особенно он мешает теперь, зимой, когда снова начинают возить лес, а на дороге то и дело чертов гололед. — Вилем говорил с таким видом, словно и впрямь был этим весьма озабочен.

— А с каких пор стоит крест на площади? — мягко спросил Марко.

— Сколько я помню, он стоял там всегда. Когда я был еще мальчонкой, он уже и тогда… — Тут Вилем осекся, но сразу же поспешно закончил: — Но ведь раньше ездили только на лошадях и крест не мешал. Кругом — тихо, спокойно, прямо божья благодать! А сейчас, пан священник, всюду снуют тракторы, да и грузовики носятся как угорелые.

В комнате наступила тишина. Марко положил руки на стол и с такой силой сжал их, что кончики пальцев побелели. Он не припоминал, чтобы кто-то когда-либо высказал хоть слово недовольства по этому поводу. Что за этим кроется? В то же время он упрекнул себя: ведь если бы он раньше распорядился привести крест в порядок — покрасить его, оштукатурить и побелить постамент, — то Вилем вряд ли отважился бы явиться с таким предложением. Да, надо было больше радеть о святых местах и усерднее беречь их…

— Это — святое место, — сказал Марко. — Да к тому же еще исторический памятник. Крест стоит на площади самое меньшее сто пятьдесят лет. Церковной хроники я, к сожалению, не нашел. Мой предшественник, по всей вероятности, забрал ее с собой.

В голосе Марко прозвучало сожаление, но в то же время и осторожный отказ.

— Значит, надо подумать о том, что место это вовсе не подходящее для такой святыни, — не отступал Вилем. — Когда, скажем, проезжают грузовики, вся земля там трясется, пыль стоит столбом, а потом ложится на крест. Вечно там бензинная гарь. Повадились к кресту ходить-по нужде собаки, гуси. Да кабы только они. Вы же знаете, сколько народу сейчас толчется в «Венке»… Нет, неподходящее это для креста место — прямо напротив закусочной.

Марко сосредоточенно обдумывал слова Вилема — они звучали спокойно, свидетельствуя о внутренней убежденности и решимости. Впрочем, было известно, что Вилему этих качеств не занимать.

— Значит, вы хотите снести крест?! Убрать его с того места, где он был освящен?! — Марко отрицательно покачал головой.

Вилем был готов к такому ответу. Он знал, что его предложение встретит отпор священника, и сманеврировал:

— Снести?! Но в этом нет никакой необходимости. Я знаю, что пока еще есть немало людей, которые не представляют себе, как можно прожить без таких вещей. А что, если перенести крест в какое-нибудь другое, более подходящее место? Скажем, ближе к церкви. Лучше всего между нею и вашим домом. Тут можно было бы устроить сквер. — Вилем перевел дыхание и заговорил громко, увлеченно: — Разве не превосходное это будет место для креста? Он стоял бы среди зелени и цветочков, в стороне от бензинного смрада, пыли и всякого непотребства. Мне кажется, для такого памятника это было бы самое достойное место, какое только можно найти в Поречье и какого он действительно заслуживает.

Марко с напряженным вниманием выслушал Вилема и задумался. Он невольно поглядел в окно и увидел ограду своего сада, а за ним — проулок. Проулок шел от костела и, расширяясь, переходил в пустырь, заросший бурьяном и заваленный всевозможным мусором — черепками, щепками, банками, обрывками бумажных мешков. Там было множество мышиных норок и ходов, трава пропиталась мышиным запахом. Как ни пытался Марко убрать образовавшуюся здесь свалку, устранить беспорядок, это ему не удавалось. Ребятишки устраивали тут сражения и притаскивали все новый и новый хлам, а как только на землю садились голуби, которых разводил Марко, — они так расплодились, что гнездились даже в башне костела, — мальчишки принимались их гонять. Несколько лет назад, когда Цирил Матяш собрался ставить себе новый дом, он устроил здесь под навесом склад строительных материалов. Навес, крытый драным толем, так и остался тут, удивительно быстро превратившись в место кошачьих оргий. Порою в полнолуние кошки вопили так, что ни сам Марко, ни жена его не могли спать. Сейчас под навесом красовались два ящика для металлолома.

— Сквер? — переспросил священник.

Вилем подтвердил.

— Если мы вместе возьмемся за это, работа закипит. А такое дело всем придется по душе!

Марко чуть не задохнулся от возбуждения. Да, место было выбрано неплохо. Если принять проект Вилема, тут и впрямь можно будет навести порядок. Исчезнет навес, уберутся коты, не будет всей этой рухляди, хлама и пропахшей мышами травы, прекратятся шумные сражения и вечный крик ребятни. С тем большим сожалением Марко сознавал, что из принципиальных соображений он вынужден будет сказать Вилему «нет».

— Убрать крест оттуда, где он был освящен, — грех. Великий грех…

— Но я думаю, — возразил Вилем, и голос его зазвучал чуть тверже, — я думаю, что и тут дело обстоит примерно так же, как с постами… Люди уже не настолько… короче, теперь другие времена. Да к тому же скоро выборы. Избиратели могут сами привести нам те же доводы и указать на непристойности, которые учиняют у креста пьяные, выходя из «Венка». По-моему, нам есть смысл договориться.

При упоминании о выборах Марко вздрогнул. Он понял, что опасность куда серьезнее, чем он сперва предполагал. Вилем, видимо, хочет убрать крест с площади по политическим мотивам. Это было вполне правдоподобно — выборы обычно пробуждали и на определенное время повышали всякого рода общественную активность. Некоторое время Марко молчал, погрузившись в безрадостные размышления. Ведь в таком случае в игру вступали силы, которым он не сумел бы противостоять. И он принялся лихорадочно взвешивать свои возможности. Вот он, положим, решительно отвергает предложение Вилема, заявив: «Нет, здесь, в Поречье, я представляю церковь и не могу допустить подобного». И тотчас слышит ответ Вилема: «Меня вызывали в район, теперь я должен уладить это с вами». Он видел широко расплывшуюся в ухмылке, довольную физиономию Вилема. Но ежели дело обстоит так, то зачем было Вилему приходить со своим предложением, в общем-то вполне великодушным? Ведь он мог сразу открыть карты. Поведение Вилема, столь несвойственное ему, сбивало священника с толку. Конечно, это могло быть и ловушкой. У Марко упало сердце. А может, он именно сейчас должен показать, какую позицию занимает и как выполняет данные в свое время обещания? Он бросил тревожный взгляд на Вилема. Но в глазах его увидел лишь спокойствие и удовлетворенность.

Тем не менее священнику казалось, будто он зажат в тиски. Он сознавал, что в силу странных, необычных обстоятельств, связанных с его прошлым, он не может поступать так, как хотел бы. Придется пойти на уступки, если этого потребуют обстоятельства.

Жизнь давно научила его не тратить попусту силы там, где все решено наперед. В то же время он знал, что не может позволить себе капитулировать и признать поражение, прежде чем это станет неизбежным. Перед каждым серьезным шагом Марко всегда тщательно изучал обстановку — так хорошая хозяйка внимательными, чуткими пальцами ощупывает кур-несушек. Да, необходимо все взвесить.

— Я думаю — и это не только мое мнение, — что нам надо, не откладывая в долгий ящик, уладить это дело, пока не поздно, — сказал Вилем. — Чтоб не стряслось какой беды, да и чтобы не было у нас нервотрепки, которая только зря отравляет жизнь.

Марко снова глянул в окно. По проулку носились мальчишки. Они швыряли камнями в старую кастрюлю. С ящика, набитого разным хламом, на навес прыгнул черный кот Мацек — любимец жены… И вдруг произошло нечто невероятное.

Дети и сарай исчезли, захламленный, заросший травой пустырь неузнаваемо изменился. Посреди него зеленел свежий, затканный цветами газон. Видение длилось две-три секунды. И исчезло.

Кот, выгнув спину, подкрадывался к воробью, готовясь к прыжку. По неизъяснимой причине он чем-то напомнил священнику Вилема. А воробей, который в страхе трепыхался на навесе, был он сам, Марко.

— Дело не только во мне, — произнес Марко. — Ведь речь идет об очень серьезных вещах. Это освященное место! Я должен кое с кем посоветоваться.

Он ждал, как отнесется к сказанному Вилем.

— Само собой, ясно, — заметил с достоинством Вилем. Словно он и не торопил Марко, а, напротив, проявлял полное понимание его озабоченности. — Посоветуйтесь, а потом мы опять потолкуем.

Вилем поднялся и вышел. Пройдя по проулку к костелу, он зашагал по площади. Марко, стоя у окна, долго провожал его угрюмым взглядом.

9

На другой день рано утром Марко уехал на автобусе в город по своим обычным делам. Он решил воспользоваться случаем и осторожно расспрашивал, выяснял, пока не убедился, что его начальству не известно ничего, — что так или иначе связано с планом Вилема. Правда, это еще ничего не значило. У Вилема могли быть более свежие сведения или какие-то специальные распоряжения. Тем не менее Марко несколько успокоился. И решил не спешить, прежде чем окончательно не узнает, где собака зарыта. Он вступит в осторожную борьбу с Вилемом. И будет выжидать, зная, что в любой момент сможет отступить и прекратить схватку.

Возвратившись в село после полудня, он встретил Вилема неподалеку от «Венка». Казалось, тот дожидался прихода автобуса.

Губы Марко тронула улыбка. Они поздоровались.

Вилем остановился, а Марко продолжал свой путь. Тяжелой походкой, вразвалку он направился к своему дому. За ним тянулась строчка следов — дорогу развезло, утром выпал снег, растаявший за день.

Вилем задумчиво глядел вслед священнику.

В тот же день под вечер Адам, как обычно, вез из леса буковые бревна. Было уже поздно, и груженный бревнами прицеп должен был на ночь остаться на площади — рано утром Адам собирался отвезти их на лесопилку. Но когда он затормозил неподалеку от креста, трактор пошел юзом. Адам не сумел его удержать, прицеп задел за постамент и разворотил угол. Сам крест, хотя и его тоже стукнуло бревном, лишь слегка погнулся.

В последний момент Адаму все же удалось совладать с трактором. Выключив мотор, он выскочил и громко выругался.

Эда по чистой случайности находился возле закусочной и вместе с Людвиком Купецом оказался свидетелем происшествия.

Оба были вне себя от негодования. Когда на площади показался Касицкий, возвращавшийся с хозяйственного двора, Эда возбужденно воскликнул:

— Счастье еще, что такое случилось именно с Адамом, который умеет обращаться с машиной как никто другой. Потому и не произошло ничего страшного.

С облегчением, да и чтобы не сглазить, Эда сплюнул и обратился к Касицкому:

— С этой развалиной посреди площади уже давно надо было что-то сделать. Хотел бы я знать, кто возместит убыток, если Адам или кто другой разобьет здесь трактор! — Он поглядел Касицкому прямо в глаза. — Тут как в мышеловке. Авария ведь может случиться и с автобусом, который возит школьников, что учатся в Павловицах.

Людвик Купец с серьезным видом поддакнул. Он принадлежал к числу старых соратников Вилема, а сын его был трактористом.

— Пойдем, Адам, пропустим по стаканчику для успокоения, — предложил Эда.

Адам сначала согласился, но тут же отказался:

— Нет, будь оно все проклято, не могу! Сперва осмотрю машину. Приду попозже — смыть испуг, конечно, надо.

Вокруг тем временем собралась толпа зевак.

Вечером происшествие обсуждалось в «Венке». В изустной передаче случай стал выглядеть более драматичным: говорилось уже о смертельной опасности — Адам якобы избежал ее лишь чудом. Бревна, мол, которыми был нагружен прицеп, в результате удара могли сорваться и смять, раздавить трактор. Особенно возбуждающе, вызывая негодование, действовала на воображение присутствующих мысль о том, что подобное может случиться и с автобусом, который возит детей. Росло убеждение, что никто не имеет права так рисковать здоровьем и жизнью людей. Большая часть собравшихся сознавала свой долг — сделать все для того, чтобы возможность подобных случаев была исключена. В тот же вечер в «Венке» — а затем и во всем Поречье — родилась твердая решимость что-то предпринять. И разве могло кого-нибудь удивить то обстоятельство, что, когда возмущенные посетители закусочной стали расходиться по домам, и их внимание вновь привлек к себе прицеп Адама, одиноко стоявший на месте аварии как наглядное предостережение, то вокруг креста на снегу они оставили гораздо больше следов, нежели обычно. В других случаях там останавливались лишь случайно, испытывая потребность облегчиться, а в этот вечер таким способом было выражено всеобщее неудовольствие!

Когда о беде, приключившейся с «зетор-супером» и прицепом Адама, а также о последствиях аварии узнал Марко, у него засосало под ложечкой. Он испытывал такое чувство, будто идет по очень скользкой дорожке.

Но разве Вилем не предвидел, что может случиться нечто подобное?

10

Карел Кужела, заведующий пореченской закусочной, был человек не здешний, из Павловиц. В конце войны он познакомился с Вилемом в лесах. Позднее женился на поречанке и при весьма существенной поддержке Вилема получил место заведующего закусочной. И хотя торговля была делом для него новым — коммерческая жилка у него вообще отсутствовала, — он быстро освоился. Это был довольно своеобразный, немногословный и суровый человек. К тому же заведовать закусочной было вовсе не просто. В Поречье, где в каждом доме стояло несколько бочек своего вина, продажа в розлив шла не слишком-то бойко. Поречане, приходившие сюда поболтать или сыграть в карты, чаще всего пили пиво, иногда «разбавив» его стопкой рома. Случалось, заказывали и что-нибудь покрепче, вроде сливовицы, водки или коньяка. «Жемчужину Поречья» требовали обычно лишь проезжие туристы да влюбленные парочки из Павловиц, которые предпринимали экскурсии в пореченские густые заросли, а на обратном пути в ожидании автобуса заходили выпить стаканчик вина. Зимой, чтобы согреться, лесорубы и трактористы заказывали глинтвейн, сваренный с гвоздикой и лавровым листом, — фирменный напиток «Венка». И все же вначале дела у Кужелы шли вполне прилично.

Хуже стало, когда кооператив — конечно, уже при Михале — тоже занялся предпринимательством. В дни престольных и других больших церковных праздников, шумных летних гуляний, например, таких, как бал пожарных, именно тогда, когда в «Венке» прежде бывала большая выручка — люди не только много тратили, но и не слишком обращали внимание на счет, — кооператив открывал теперь свой ларек. На площади, в каких-нибудь пятидесяти метрах от «Венка», продавали в розлив «Жемчужину Поречья». Это чувствительно сказывалось на выручке «Венка». Кужела, правда, пытался ослабить конкурента — всячески благоустраивал свое заведение и вынашивал идею поставить во дворе кегельбан, но руководство треста отказалось выделить ему необходимые средства. Это несколько сдерживало инициативу Кужелы. Он чувствовал себя потерпевшей стороной и недружелюбно поглядывал на Михала. К чести Кужелы, надо сказать, что держался он по отношению к председателю корректно, хотя и с оттенком горечи. Несмотря на заботы и неприятности, которые последние два года доставляла ему закусочная, заведующий сохранял спокойствие. Самым большим развлечением, которое он себе позволял, были регулярные экскурсии в Павловицы, предпринимаемые им по понедельникам, — «Венок» в этот день был закрыт. Кужела ездил туда оформлять всевозможные заказы, оплачивать счета и всегда останавливался в гостиница «Спорт», где в меру кутил и позволял себе другие развлечения. Эти небольшие загулы давали ему или, вернее, поддерживали в нем необходимое чувство самоуважения, хотя подобные поездки вызывали обычно семейные неурядицы.

События, связанные с крестом и изменившие пульс жизни всего села, неожиданно создали «Венку» такую популярность, какая Кужеле и не снилась. В заведении теперь было людно каждый вечер. Работы стало столько, что Кужеле помогала обслуживать посетителей его жена Ружа, которая прежде занималась лишь стряпней и уборкой. Выручка за последние недели возросла втрое. Кужела под влиянием такого процветания и сам расцвел, к нему вернулось хорошее настроение. Сверх того он еще «болел» за Вилема, Адама, Эду и всех, кто был с ними заодно. «Венок» надолго превратился в боевую позицию, генеральный штаб, казарму, в арсенал.

Возможно, процветанию «Венка» довольно быстро пришел бы конец, возможно, его не было бы вообще, если бы не удивительное совпадение случайностей и чрезвычайно благоприятных событий. Первоначальное возмущение жителей Поречья, вызванное аварией трактора, а главное, перспективой еще больших опасностей, о возможности которых авария напоминала, длилось бы, пожалуй, не более двух-трех дней. Возможно, оно просто прошло бы, рассеялось, возможно, приняло бы сугубо деловую и привычно сдержанную форму, если бы негодование, объектом которого стал старый крест, не проявилось столь резко и не вызвало отклика, какого Вилем, Адам и Эда и не ожидали. Да, развитие событий могло бы быть совершенно иным, не допусти Марко оплошность, к которой его принудила группа набожных женщин, глубоко задетых осквернением креста.

Женщины начали поход против виновников тех непристойностей, которые время от времени позволяли себе посетители «Венка». Явившись к священнику, они потребовали, чтобы он взял крест под свою защиту и сурово осудил нечестивцев. Марко, сознавая деликатность ситуации, во время проповеди упомянул об этом, правда, весьма осторожно и робко. Это подлило масла в огонь, придав требованиям женщин оттенок официальности, что невероятно усложнило положение и послужило объявлением войны, которое, конечно, было немедленно принято.

Так как упреки и обвинения не имели точного адреса и никого конкретно нельзя было объявить преступником, они задевали, в общем-то, всех посетителей «Венка», любого, кто когда-либо без злокозненных намерений облегчился возле креста. Но в глазах тех, чью совесть взбудоражила авария с трактором Адама, эти протесты вполне закономерно слились с защитой положения, которое, с их точки зрения, необходимо было срочно изменить, чтобы не случилось еще какой-нибудь беды. То, что их намерение натолкнулось на сопротивление, лишь сделало его еще более значительным и важным.

Вилем, Адам и Эда, да, впрочем, и все остальные возмутились. Они поняли, что теперь отступать нельзя, почувствовали моральный долг и обязанность вести борьбу до победного конца. Убеждение, что речь идет об общественно полезном деле, которому стремятся помешать религиозные противники, а также то, что эта история в глазах части поречан приобрела несколько авантюрный характер, неожиданно стало вовлекать в борьбу все новых и новых союзников. Благодаря Вилему и его единомышленникам в общественном сознании поречан — правда, несколько завуалированно, поскольку об этом много и не говорилось, — стремление обеспечить безопасность детей, предотвратить возможность беды, причиной которой может стать крест, слилось с осознанной потребностью очистить сельскую площадь от символа всего старого, отжившего, символа мракобесия. Впрочем, были и такие, кто присоединился лишь из чувства удовлетворения, что в селе что-то происходит. Да и зимняя пора весьма благоприятствовала развитию такой, можно сказать, активности. Поразмыслив обстоятельно надо всем, Вилем пришел к выводу, что никакое другое время года не могло бы быть более подходящим для такого дела. Работы у людей было уже немного, и длинные зимние вечера, казалось, только и существуют для того, чтобы проводить их в дружеской компании. В «Венок» теперь регулярно ходили даже те, кто раньше лишь изредка забегал выпить кружку пива. Не было тайной, что ради пользы дела, которое их всех вдохновляло, кой-кому пришлось пойти на семейные разлады и ссоры.

Но помимо всего этого, они приносили и немалые материальные жертвы. Из вечера в вечер проводили они время в «Венке». Дружно пили, вели беседы, играли в карты. Пили много, поскольку хотели не просто утолить жажду. Пиво, крепленное ромом, выполняло высокую общественную функцию. А чтобы хотелось выпить, надо было и поесть. Ружа каждый вечер готовила острый, сильно наперченный гуляш; кроме того, всегда исчезали и две банки маринованной селедки. Чаще, чем прежде, гости Кужелы останавливались у витрины возле стойки и брали пакетик хрустящего картофеля или жаренного с солью арахиса. (У Кужелы были предусмотрительно выставлены здесь и сладости — леденцы, шоколад, пакетики косхалвы, — чтобы посетители, которые задержались слишком поздно или немного перебрали, могли дома откупиться этими лакомствами, служившими к тому же и знаками внимания.)

То, что всегда было неприятным и обременительным последствием выпивки, теперь они приветствовали с удовлетворением и отправлялись поодиночке или небольшими группками на площадь. Никто не заходил во двор «Венка», где пол дощатого нужника, покрытого льдом, был небезопасно скользким. Нет, они не считали за труд совершить в темноте значительно больший путь к середине площади, где стоял крест.

Даже сильные морозы не ослабили их волю к протесту. Вилем не переставал удивляться. В создавшемся положении он усматривал коренной перелом — исчезло наконец существовавшее до сих пор безразличие к делам села. Гордость, вызванная активной деятельностью и борьбой, а вместе с тем убежденность, что они осуществляют безмерно полезную общественную акцию, объединили посетителей «Венка» в довольно многочисленную ударную группу, которая знала, чего хочет, и последовательно, с сознанием своего морального превосходства выполняла задачу. Сплоченность ее день ото дня возрастала.

Между тем группа возмущенных, все более решительно выступающих с протестом женщин под предводительством Альжбеты Мохначовой потребовала от участкового милиционера Густы, чтобы он защитил освященное место от надругательства. Густа был еще совсем молодой работник и прибыл в Поречье всего несколько недель назад. Делегацию, которая обратилась к нему, он выслушал и сказал:

— Хорошо, я посмотрю, что там случилось.

Вечером он с минуту постоял под фонарем, который горел на столбе чуть поодаль от «Венка», — единственный фонарь на всей продолговатой пореченской площади. Густа знал, что за ним наблюдают из окон закусочной, да и из других окон. Он прошелся по площади, снова вернулся к фонарю и, нерешительно потоптавшись, вошел в «Венок», чтобы немного обогреться. Заказал глинтвейн. А пока он здесь сидел, случилось так, что лампочка на столбе вдруг лопнула и рассыпалась вдребезги. Густа, не подозревая об этом, приятно проводил время в «Венке». Позже, выйдя в темень на площадь — в этом готовы были присягнуть несколько свидетелей, и среди них Эда, — он остановился возле креста и тоже облегчился. Когда наутро женщины снова пришли к нему, он с кислой миной заявил:

— Не могу же я сторожить ночью каждую придорожную тумбу! Государство платит мне не за то, чтобы я следил, где кто сунет руку в ширинку.

Этим Густа снискал себе симпатии многих, а завсегдатаи «Венка» признали его поречанином.

Но даже после такой неудачи негодующие женщины не сдались. Напротив. Они мобилизовали общественное мнение, проведя работу прежде всего среди жен тех, кто, по их мнению, совершал непристойности, потому что ежедневно просиживал допоздна в «Венке». В результате влияние защитниц креста несколько возросло, и они решили взять дело его охраны в свои руки.

В тот же вечер Эда вышел на минутку, как обычно, из закусочной, но тотчас вернулся.

— Похоже, что сегодня они караулят, — сообщил он. — Я видел, как они там расхаживают, и, кажется, с палками, так что я туда даже подступиться не смог. А новую лампочку в фонарь еще не ввинтили.

Из «Венка» послали на разведку Адама и Людвика Купеца. Оказалось, Эда был прав. Пронесся слух, что около креста дежурят, по всей вероятности, и несколько мужчин. Завсегдатаев закусочной это возмутило. Поскольку некоторые, в том числе и Адам, были под градусом и сошли в раж, они рвались предпринять боевую вылазку, но Вилем отговорил их. Вместо этого было решено провести операцию, которая хотя и была простой, но носила характер заговора, а это в немалой степени способствовало поднятию боевого духа.

Никто уже не выходил из «Венка». Завсегдатаи его развлекались в свое удовольствие и задержались дольше обычного. На улице подморозило, но им — в зале, у раскаленной печки, за стаканом глинтвейна, приятно пахнущего гвоздикой и лавровым листом, — мороз нисколько не мешал. Заговорщики разошлись поздно ночью, тихо, степенно. В окнах «Венка» погас свет.

Промерзшие и успокоившиеся, караульщики отправились по домам. И тогда дверь закусочной осторожно отворилась, из нее выскользнули несколько теней. По тропке, протоптанной в смерзшемся снегу, они направились к кресту. А из тьмы тихими воровскими шагами начали подкрадываться к кресту остальные.

Наверно, никогда еще самоотверженность и воля этих людей не были столь велики.

В ту ночь овощевод Владимир Бриндзак, человек тихий, безответный и старательный, который только и жил заботами о парниках и буквально нянчился с рассадой, вернувшись из «Венка» домой, сразу уснул как сурок — он не привык столько пить и слоняться по ночам и потому не принимал участия в «операции». Проснулся он уже под утро, почувствовав потребность облегчиться. Жена еще спала. Помедлив с минуту, он вылез из теплой ямки, которую пролежал, укрыл жену и стал одеваться. Набросил на себя пальто, обмотал вокруг шеи шарф, надел барашковую шапку и, как был, в домашних туфлях, осторожно зашагал по хрусткому снегу к площади.

Дойдя до нужного места, он остановился. Его трясло от холода, зубы выбивали дробь. Но он чувствовал себя счастливым, как человек, который перехитрил тех, кто мешал ему выполнить не просто доброе дело, а дело чуть ли не государственной важности.

Бриндзак уже собрался было возвратиться домой, как вдруг услышал в темноте подозрительные шаги. Он замер, сердце его забилось. Ему почудилось, что за ним следят. Он стал разглядывать фигуру, подходившую к кресту с другой стороны. Она остановилась.

В смятении Бриндзак уже решил было отступить, но тут же вздохнул с облегчением. Он услышал в темноте звук, несомненно свидетельствовавший о том, что рядом союзник.

— Это кто? — хриплым шепотом спросил он.

Ему ответили, и Бриндзак узнал Людвика Купеца. Людвик шел на скотный двор задать корм и остановился тут по дороге. Обычно он выходил позднее, но поскольку сегодня нужда заставила его подняться с постели так рано, он решил прямо отсюда отправиться на работу. Людвик надеялся, что ему удастся еще хоть немного вздремнуть в теплом хлеву.

— Так ты тоже тут? — спросил Бриндзак.

Зубы у него по-прежнему стучали — его пронимал холод, ноги в тапочках мерзли. Он вовсе из подумал, что этот вопрос с гораздо большим основанием мог быть задан ему.

— Ага, — ответил Людвик и громко откашлялся.

Бриндзак огляделся по сторонам, но вокруг не было никого. В холодной, морозной пустоте площади он благодаря присутствию Людвика вдруг ощутил тепло, хотя вообще-то они никогда не были особенно близкими друзьями.

— Вот чудно́! — сказал он. — Только сейчас, кажется… понимаешь, что ты еще нужен. На что-то способен, черт подери!

— Да, — согласился Людвик. И отправился своей дорогой.

Владимир поднял глаза к небу. Оно было в тучах.

— Только бы не засыпало до утра снегом, — сказал он сам себе озабоченно.

11

После неожиданной ночной акции волнение в Поречье усилилось. Защитников креста охватила настоящая паника, у них просто опустились руки. Среди поречан лихорадочно, как эпидемия, распространялись всевозможные измышления и догадки.

Около десяти часов утра несколько глубоко возмущенных, разъяренных женщин выступили с ответной акцией. Они смыли все следы святотатства горячей водой, а Альжбета Мохначова возложила на крест небольшой венок из еловых веток и букетик бессмертника.

В полдень Войта Рачек вышел из дому с ведром цемента и банкой черной краски, оставшейся у него после строительства, и направился к кресту. На площади то тут, то там стояли кучки людей. Вилем и Эда тайком вели наблюдение за Войтой из окна канцелярии. Он укрепил расшатанное основание креста камнями и залил их цементом. Потом покрасил крест черной краской. В это время к постаменту подкрался пес. По своему собачьему обыкновению он обнюхал угол и поднял лапу. Увидев это, Войта вышел из себя, он схватил банку и вылил остатки краски на спину псу.

— Вот вам! — с угрозой выкрикнул он, окидывая взглядом село.

Эти действия подбодрили всех, кто требовал охраны креста от осквернителей и вообще решительных мер.

После обеда несколько набожных женщин украсили крест еще одним венком из сосновых веток с шишками и принесли картинку из Священного писания. Они зажгли у креста две освященные свечки и открыто, на глазах всего села молились перед ним. Среди них была и жена Владимира Бриндзака. Она каялась и молила господа простить ее непутевого супруга, который, вместо того чтобы, как всегда прежде, сидеть дома, теперь каждый вечер проводит в «Венке» и транжирит деньги.

Стало ясно, что на этот раз защитники креста будут стоять в карауле всю ночь. Вилем и Адам, встретившись под вечер в комитете, серьезно, даже с некоторым опасением размышляли об этом, когда Адам узнал про Войту Рачека, он от удивления поднял брови и недоуменно пробормотал:

— Да что ты? Ведь он… Господи Иисусе, а разве Войта не католик?

— Кажется, да. Ну конечно же… — вспомнил Вилем. — Время от времени, по большим праздникам, он ходил в костел в Мочараны.

— Так чего же он тогда лезет? — Адам задумался. — Наверно, приметил, что с нами как-то был лесник. Да. Не иначе!

Вилем молчал и хмурился.

— Бьюсь об заклад, что тут не может быть другой причины. Войта вообще очень сдал. Во всем, — пояснил Адам и продолжал, словно размышляя вслух: — Ну что бы ему стукнуть разок свою бабу? Почему он не врежет ей как следует? Как, скажем, Йожка Матяс. Все думают, что его Мария несчастная, забитая. Ее родители настаивали даже, чтобы она вернулась домой, когда узнали, какие там бывают баталии. Да только сама Мария об этом и слышать не хочет. Ей по вкусу такая жизнь. После взбучки она рада-радешенька кинуться ему на шею. Прижмется к нему, ластится, целует руки, которые ей только что надавали тумаков, и лепечет: «Ох, и оттрепали вы меня. Теперь я снова буду хорошей, буду послушной». Она всегда после этого как шалая, все готова сделать для него, хоть луну с неба достать! Что поделаешь, некоторым бабам нужен именно такой мужик, а иначе ей жизнь не в жизнь! Она должна чувствовать в мужике силу, бояться — вот тогда ей хорошо. После каждой взбучки она будто снова на свет рождается. Йожка говорит: в постели как огонь становится, такая, что если бы ее высушить, размолоть в порошок и дать такой порошок тем, которые уже не могут… ну, кто уже забыл, что он мужик, так…

Вилем продолжал хмуриться. Казалось, он и не слушает Адама. А тот любил порассуждать о таких вещах — хлебом его не корми.

— У Анички Рачековой это, скорее всего, хворь, а не блуд — просто невмоготу ей, бедняжке. Плоть требует своего, а Войта слабак! Не может он дать Аничке той радости, какую каждая баба ждет от мужика. К Войте ее, видать, не тянет еще и потому, что слишком уж он миндальничает с ней. Аничке нужно, чтобы ею командовали, в ежовых рукавицах держали, а Войта вместо этого к боженьке обратился, крест взялся красить. Я думаю…

— Э, нет! Все это не то! — вдруг резко оборвал Адама Вилем. Видно, его задело за живое.

Еще совсем недавно креста будто вовсе и не было на площади. Если, бы он случайно сломался и упал, никто бы о нем и не вспомнил. А теперь он словно ожил, приобрел какую-то жизненную силу.

— Короче говоря, сейчас все ясно. Ясно, что мы были правы, когда взялись за это. Ясно, что значит этот крест для реакции. Сейчас это видно каждому, — продолжал Вилем.

Адам недоумевающе уставился на него. Наконец он все же понял, почему так встревожен Вилем.

— Послушай, Вилем, — сказал он, — а что, если завтра, когда я поеду с лесом, трактор опять пойдет юзом? Эти бабы налили там столько воды, что на площади, можно сказать, настоящий каток!

Вилем покачал головой.

— Не годится. Вот если бы мы так сделали сразу, тогда был бы полный порядок. Сейчас только настроим против себя людей, а этого делать мы не должны. Я думаю, тут надо действовать иначе.

Глядя на разукрашенный крест, Вилем понимал, что у них теперь появятся новые затруднения. В семьях усилятся раздоры, мужчины начнут колебаться. Он представил себе, как перед ожившим символом, увенчанным хвоей, слабеет боевое настроение и в душе многих его друзей и сторонников возникают сомнения, а не совершили ли они грех. Чувствовал, что они лопали впросак. Обстоятельства требовали быстрых и решительных действий. Тем более что и Михал с Касицким тоже стали проявлять неудовольствие.

— У тебя есть какая-нибудь идея? — спросил Адам.

Вилем молчал, сосредоточенно думая о чем-то. Вдруг, едва не сорвав голос от внезапно охватившей его радости, он заорал:

— Черт подери! Кажется, я что-то придумал! Но прежде мне надо повидать Михала. Пойду-ка я к нему.

Адам недоумевал: с чего это Вилему понадобился председатель, да еще по такому делу? Но он ни о чем не спрашивал. Знал, что, когда придет время, Вилем сам расскажет обо всем.

— Где бы он сейчас мог быть? — спросил Вилем.

— Я видел его на хозяйственном дворе. Наверно, опять топчется в коровнике.

— Ладно, пойду туда, — сказал Вилем и вышел, оставив Адама одного в канцелярии.

Вилем разыскал Михала и подошел к нему еще более озабоченный, чем прежде.

— Рад тебя видеть! — сказал Михал, испытующе глядя на него. — По-моему, нам есть о чем потолковать.

— Спорим, что я даже знаю о чем! Мне тоже все это не по нутру. И мне не нравится то, что у нас творится, — со вздохом сказал Вилем.

Михала на первых порах не трогала схватка из-за креста. Он молча наблюдал за нею, она его даже потешала. Сам он уже давно охладел к вере и в церкви появлялся раза два в год. По правде говоря, в последний раз Михал испытал чувство религиозного волнения много лет назад, когда написал заявление о вступлении в кооператив. Он вышел с этим заявлением из дому, и в ту же минуту на башне церкви зазвонил колокол. Михал остановился сам не свой и подумал: уж не знамение ли это, не предостережение ли? Сердце у него защемило, он подумал: а имеет ли он теперь право войти в костел? Заявление жгло ему руку. Но он стряхнул с себя эти сомнения, и чувство страха прошло. Крест, из-за которого разгорелся весь сыр-бор, по мнению Михала, не так уж и мешал, но было бы невредно переселить его поближе к костелу: движение транспорта на площади и в самом деле увеличивается. Однако дело начало принимать слишком неприятный оборот, Пошли свары между скотниками и доярками. Да и Катарина возмущена, требует, чтобы он в конце концов навел порядок.

Михал закурил сигарету. Он никогда не носил перчаток, и пальцы у него были красные, одеревеневшие от холода.

— Послушай, Вилем, кто устраивает все эти непотребства? Просто загадка какая-то, а? — Михал ухмыльнулся.

— Вовсе нет. Никакая это не загадка… — возразил Вилем. — Просто мужики… ну, посидят в «Венке», выпьют, а потом выбегают — надо же им по нужде сходить. Так было всегда. Только раньше никто не замечал, потому что это не имело… короче, это не носило политического характера. — Он вздохнул. — Да, с этим надо кончать. Я еще раз потолкую с Марко. Ведь недаром говорится: дитя не плачет — мать не разумеет. Мне вот пришла в голову мыслишка… Что, если бы мы?.. — Вилем осекся.

— Что мы? — настороженно спросил Михал.

— Да вот… есть одно соображение.

12

Когда Вилем пришел к священнику, тот сидел на табуретке у ящика и мастерил улей. На полу валялись щепки, оструганные доски, стояла баночка со столярным клеем, разный инструмент.

Марко поднял голову и залился краской.

— Добрый день, — поздоровался, как подобает, Вилем. — Это, наверно, уже девятый улей вы мастерите, да?

— В чем дело? — ответил вопросом на вопрос Марко, смерив Вилема гневным взглядом.

Пани Маркова, пухленькая, цветущая женщина, резала на столе лапшу. Когда она увидела Вилема, с лица ее сразу же слетело приветливое выражение. Однако она не прекратила работы. Нож, отрезающий тонкие, нежные лапшинки, напротив, задвигался с возросшей скоростью. Религиозное чувство у пани Марковой было более глубоким, чем у ее мужа. К тому же она страдала из-за каждой несправедливости, с которой сталкивалась. Ей лично Вилем никогда не был приятен, не нравился ни цвет его волос, ни его взгляд, не говоря уже о характере. Короче, он всегда был ей крайне несимпатичен, так что у ее нынешней к нему враждебности были действительно глубокие корни.

И эту враждебность Вилем сразу же почувствовал, но она нисколько его не обескуражила. Он огляделся по сторонам, а затем уставился на пани Маркову. Смотрел он на нее так долго и так упорно, что она не выдержала, бросила нож на стол и выскочила в сени, в ярости хлопнув дверью.

— В чем дело? — повторил свой вопрос священник.

Вилем решил брать быка за рога.

— Я пришел спросить… вернее, договориться с вами. Черт возьми, не кажется ли вам, что пора что-то предпринять? — начал он. — По-моему, наш крест, раз уж он является символом, должен находиться на подобающем ему месте. Пора что-то делать, пан священник. Уже и наверху, — он имел в виду районное начальство, — говорят об этом.

Вилем говорил спокойно, так, будто просто продолжал начатый прежде, но прерванный разговор и ничего существенного за это время не произошло.

Марко выпрямился на табуретке. Положил боковину улья на пол, неторопливо вытер руки о старые рабочие брюки. Лицо его пылало.

— Но видите ли, теперь… — начал было он. Ему хотелось сказать Вилему, что тот со своими дружками зашел слишком далеко — ведь то, что делается в селе, переходит все границы. Но Вилем прочитал все это в глазах священника и опередил его.

— Я думаю точно так же, — заявил Вилем с таким видом, будто всегда был согласен с Марко. При этом он вел себя вполне по-джентльменски — не напоминал Марко, что предвидел подобное развитие событий и предупреждал его. — Но если уж на то пошло, такие безобразия случались и прежде. Все дело в том, что, пока к ним не привлекают внимания, это никого не трогает. А иной мужик, если перебрал малость, свинья свиньей становится. Все ему тогда нипочем. Выйдет из «Венка» и на то первое, что попадется ему на глаза, выльет все, что осталось от питья. Вот я и думаю, — снова вернулся он к сути дела, — что для нашего креста следовало бы найти лучшее, достойное его место. Тем более что есть еще одно немаловажное обстоятельство.

— Какое?

— Я уже говорил вам, что предстоят выборы… и нас ждут большие дела. Наверно, вы об этом тоже слышали. Видимо, где-то поблизости будет строиться консервный завод. Поречье наше поднимется, окажется у всех на виду. И тогда здесь такое с транспортом начнется, самое настоящее столпотворение. Вот мы и должны подготовиться к этому. — Вилем немного помолчал. — Да, дел нам предстоит немало. Глядите, к примеру, ну разве не стыд, что у нас в селе нет больших часов, чтобы каждый издалека видел, который час? Женщины наши иногда уходят с поля намного раньше положенного времени. Мол, на солнце поглядели и решили, что пора домой. Вот мы и договорились — комитет и правление кооператива, — что купим и установим такие часы. Как вы думаете, где их лучше установить? Может, на школе?

Когда речь зашла о часах, Марко затаил дыхание. Он весь напрягся и испытующе глядел на Вилема.

Много лет назад, когда в. Поречье строили костел, в башне его сделали специальный проем, предназначенный для часов. Но денег тогда едва хватило на сооружение костела, оборудовали его по частям, а часов так и не поставили. Через этот открытый проем и залетали теперь в башню одичавшие голуби Марко. Установить часы на сельском храме было его заветной мечтой. Несколько раз он упоминал об этом, так, между прочим, но никогда и не надеялся, что его мечта сбудется. Правда, мысль об этом время от времени мелькала у него в голове, но он всегда прогонял ее, потому что такими деньгами здешняя церковная община не располагала. Вернее, они всегда были нужны для других целей. И Марко уже примирился с этим. А теперь…

За дверью, в сенях, слышался шорох — раздраженная пани Маркова нетерпеливо ходила взад и вперед.

— Вы имеете в виду большие башенные часы с длинными стрелками? — спросил священник чуть погодя.

— Именно такие. Они нам давно нужны.

— А ведь для них есть специальное место на башке костела, — заметил Марко. Он выжидал, с трудом подавляя волнение.

— Тьфу ты черт! — воскликнул Вилем с таким видом, словно Марко открыл ему глаза. — Верно! Они будут прекрасно видны отовсюду. Ну и ну! Вы представляете, как будет здорово: наш старый крест переселится на новое место, в сквер, и будет стоять где-нибудь здесь, между костелом и вашим домом, а на башне костела появятся часы! Каково?! Что бы скажете на это, пан священник? — Он оживился. — Если бы мы все это сделали, наше Поречье просто засияло бы. Каждому была бы от этого польза и радость. Только те шалопаи, что выходят из «Венка»… — он запнулся, но тут же продолжал: — Ладно! Я с часами улажу, мы их раздобудем и установим на вашей башне.

Марко попался. Как мышь, которая не устояла при виде кусочка сала.

Но сам Марко не считал предложение Вилема ловушкой. Потому что такого он вообще не мог когда-либо ожидать. Опасения, не покидавшие его со времени первого посещения Вилема, исчезли, все представлялось ему теперь в ином свете. Обстоятельства резко изменились и принесли ему ряд преимуществ. И наконец, по правде говоря, Марко в глубине души признавал, что крест действительно стоит не на самом лучшем месте. Однажды, когда он изрядно повеселился на свадьбе Эвы Касицкой и под утро шел через площадь домой, он тоже задержался было возле креста, чтобы облегчиться. И опомнился лишь в последнюю минуту.

— Пожалуй, вы правы, — сказал он. — А не возникнут ли затруднения при покупке, часов?

— Что вы! — успокоил его Вилем. — Если уж на то пошло, так это ведь тоже политический момент. К выборам они будут красоваться на башне. Утром я съезжу в Павловицы и все устрою. А с крестом давайте уладим сразу, без проволочек. Я потолкую с нашими… ну, с членами национального комитета, — поправился он. — А вы… вот это было бы здорово, черт подери! — Он сделал вид, будто его только сейчас осенило. — Что, если бы вы, скажем, в воскресенье во время проповеди все объяснили? Давайте дружно возьмемся за дело, тогда быстро все и закончим. Пусть о нашем Поречье всюду говорят только хорошее.

— Идет! — согласился священник. — Договорились!

Они еще немного посовещались, и Марко позвал жену. Когда она вошла, глаза у Марко сияли, а губы спокойно и добродушно улыбались.

— Принеси-ка нам кувшинчик, — сказал он. — Мы с Вилемом должны кое-что обмыть.

Пани Маркова остолбенела. Все время своего вынужденного изгнания она взволнованно прислушивалась к тому, что происходит рядом. Ее терзало любопытство. Она все ждала, что вот-вот раздастся крик и муж выгонит Вилема взашей. Способностью разбираться в том, что выходило за пределы семейных и личных интересов, она не отличалась и во всем руководствовалась велением сердца, а оно у нее было горячее. Потрясенная пани Маркова стояла не двигаясь, с трудом переводя дыхание. Было очевидно, что она возмущена и будет упорствовать. Устремленный на мужа испытующе-подозрительный взгляд говорил о том, что она не может смириться с тем, что он не выгнал Вилема, и что она попытается внушить ему эту мысль.

Вилем не обращал на пани Маркову ровно никакого внимания. Зато священник сурово и пристально посмотрел на жену, глаза его предостерегающе сверкнули. Пани Маркова повернулась и, тяжело вздохнув, вышла.

Пока Марко наливал вино, Вилем внимательно наблюдал за ним.

— Значит, мы обо всем договорились, — сказал он деловито. — Если уж на то пошло, пан священник, мы оба служим одному делу. И не будем с этим тянуть, приступим не откладывая.

Они подняли стаканы, чокнулись — это было как печать, скрепляющая соглашение.

13

Сначала по селу прокатилась волна настороженности и сомнений — обычных предвестников надвигающихся перемен. Поползли всевозможные противоречивые слухи, возникали различные догадки. Они просачивались в ряды враждующих сторон, подобно тому как сырость проникает сквозь трещины стен, и вызывали удивление и недоверие. Хотя события назревали исподволь, казалось, что они нагрянули внезапно. Поэтому на первых порах у многих возникло ощущение, будто их захватили врасплох.

Вилем ни на минуту не сомневался в успехе. Вечером, когда после встречи со священником он беседовал с друзьями, чтобы рассеять замешательство Эды и Адама, он высказался по этому поводу весьма выразительно и энергично:

— Вот мы и выиграли — дело в шляпе! Большего нельзя было и желать. Я сам удивляюсь. Креста на площади не будет! Что же касается часов, то тут — хоть это кое-кому не нравится — дело обстоит совсем иначе, чем они себе представляют. Часы будут на костеле, это верно, но мы должны смотреть на вещи шире. Часы прежде всего будут служить нам, нашему делу. — Вилем повторил доводы, которые уже излагал священнику, и добавил: — К тому же все село знает, что часы даем мы, комитет и кооператив. Черт подери, ведь не строить же нам для них специальную башню! Так что, в сущности, мы просто воспользуемся готовой башней.

— Да, пожалуй, — после некоторого раздумья согласился Эда.

— С какой стороны ни посмотри, мы и в самом деле не могли ожидать большего! — распаляясь, продолжал Вилем.

Он и сам не сознавал, насколько был прав на сей раз.

В первое же воскресенье марта священник горячо говорил в проповеди о том, как важно и полезно общими усилиями благоустроить село. Он, правда, не сказал прямо о победе, но обрисовал все так, что каждый из прихожан считал этот итог своим личным успехом. Марко призвал верующих в будущую субботу принять добровольное участие в работах по благоустройству, и почти все выразили согласие. На неделе священник зашел к Вилему, в национальный комитет. Потом они вместе осмотрели площадь, что-то обсуждали, советовались.

Всюду шли приготовления к предстоящим работам. Все свары прекратились. Стало ясно, что наступают иные времена.

В субботу почти все село вышло с мотыгами, лопатами, тачками. Кооператив выделил технику — два трактора. Работали на двух участках. Бригада, организованная Вилемом и состоявшая преимущественно из завсегдатаев «Венка», с энтузиазмом принялась за благоустройство площади, а следовательно, и за удаление с нее креста. Эда хоть и загорелся идеями Вилема, но категорически отказался принять участие в работе, связанной с сооружением нового постамента для креста. Впрочем, Вилем понимал это, да и остальные тоже. Группа, руководимая Марко, очищала захламленный пустырь между костелом и домом священника. Она должна была снести выстроенный когда-то Матяшом навес и разбить сквер.

Произошло то, на что ни Вилем, ни Марко не рассчитывали, что превзошло все их ожидания: обе группы начали сближаться, а под конец смешались. И понятно почему — ведь вскоре выяснилось, что у них много общих дел. Мусор увозили в одно и то же место — в заброшенную каменоломню. Трактористы — один из них был Адам — оказались первыми соединительными звеньями. Поскольку рабочие задания обеих групп были разными, с разной скоростью шла и погрузка мусора на прицепы. Трактористы, чтобы не терять времени, начали увозить мусор с обеих рабочих площадок. Адам перевез также на пустырь часть камней из разобранного постамента: старые, освященные, они должны были лечь в основание нового постамента — таким образом сохранялась преемственность.

Более всего, однако, способствовал сближению сам Вилем. Он отправился просто так, только взглянуть, как идет работа, на пустырь за костелом и увидел, что тут лежат без дела мотыги, лопаты и не хватает кирок, тогда как на площади кирки в избытке. Произошел обмен инструментом, чтобы ничто не задерживало работы. Случалось, что вместе с инструментом переходили на другой участок и его владельцы.

Хотя день был пасмурный, казалось, солнце рассыпает кругом свои теплые и ласковые, трепетные лучи. Пожалуй, лучше всего это оценил Адам, когда, удивленный и растроганный происходящим, изрек:

— А здорово! Все равно как милую обнимаешь!

Удовлетворение, вызванное скорым и успешным завершением начатого дела, усилилось, когда в село прибыли два механика фирмы «Часы и драгоценности». Они приехали на такси, чтобы осмотреть и обмерить нишу, где предстояло установить часы. Марко поднялся вместе с ними на башню; стоявшие внизу поречане с интересом смотрели, как из проема, пустовавшего с давних пор, вылетели голуби, а затем посыпались перья и птичий помет. Место для часов, как утверждали механики, было просто исключительное. После их посещения работы по благоустройству площади и пустыря продолжались даже по вечерам, и вообще, как только у кого-нибудь выпадала свободная минута, он тут же принимался за работу. На площади не только высвободили место, где стоял крест, но всю ее очистили от дерна и бурьяна. Сюда возили песок, готовили почву для сквера. Каждый рвался помочь, и это было подобно стихии. Поречан охватил созидательный порыв первооткрывателей. Адам тоже был в ударе. Он привез два прицепа песка — нагружали их Эда и Вилем, — в то время как второй тракторист сделал только одну ездку. Он даже осторожно срезал, вернее, соскреб плугом очищенный от хлама травянистый покров на пустыре.

В «Венке» из вечера в вечер обсуждались планы благоустройства, возникали новые идеи. Сюда заглядывали теперь и те, кто раньше обходил «Венок» стороной, зная, что здесь — боевой штаб противника. Тут придумывали, из какого камня делать бордюр вокруг сквера и не подыскать ли в лесу красивую голубую ель, чтобы пересадить ее в сквер. Лишь однажды возникла угроза небольшого, но неприятного осложнения — Владимир Бриндзак вдруг выступил с предложением устроить среди поречан сбор средств на новый крест. Вилем сразу нашелся:

— Нет, это будет совсем не то, — сказал он, — у старого креста молилось столько поколений поречан, что это теперь уже не просто кусок железа. Так и пан священник говорил. Когда крест поставят на новое место, у костела, он будет иметь совсем другое значение и ценность. А Войта Рачек так здорово покрасил крест, что он выглядит совсем как новый.

Слова Вилема произвели на всех присутствующих огромное впечатление — он сразу вырос в их глазах. Эда откровенно восхищался им, правда, у Адама все же возникло сомнение, но он поделился только с Вилемом.

— Я, конечно, не знаю да и мне вообще-то все равно. Это ничего, что Войта католик? Не осквернил ли он их православный крест?

— Тьфу ты черт. В самом деле… — Вилем задумался. — Мне кажется, что нет. По идее, может быть, и так, но в жизни ведь никогда не ограничивают благотворительность. Самое лучшее для нас — не соваться в их дела.

Объединенные усилия, направленные на то, чтобы украсить Поречье, достигли вершины в следующую субботу. Каждый трудился там, где он был более всего нужен, и произошло полное слияние обеих групп поречан. Исчезли последние тени былых недоразумений. Все, казалось, жаждали общения, были на удивление внимательны и предупредительны друг к другу. Альжбета Мохначова принесла своему мужу, который вместе с Эдой разбрасывал по площади песок, горячий кофе. Она предложила кофе и Эде. Когда тот выпил, Альжбета, даже не сполоснув чашку, налила себе и тоже сделала несколько глотков. И случилось так, что учитель Альбин Шлапка, один из самых активных деятелей в селе — правда, в предшествующий бурный период он занял нейтральную позицию, — увековечил фотоаппаратом именно этот момент, который впоследствии вошел в хронику села. Когда Вилем, Михал и Касицкий со знанием дела осматривали новое основание для креста, вокруг которого была уже вскопана клумба, пани Маркова, высаживавшая тюльпаны, приветливо улыбнулась всем троим. А Кужела прислал из «Венка» по большому жбану пива и на площадь, и к костелу.

Усердно работал и Густа. Он снял форменный китель и фуражку, а девушки, граблями разравнивавшие песок, стали, хихикая, примерять ее. Милка Бартовичова так и осталась в ней работать.

Площадь стала очень красивой, она просто сияла чистотой. И все, кто смотрел на нее, представлялись себе такими же чистыми, словно душу умыли. Казалось, что пришло наконец время теплых, безоблачных дней и Поречье расцвело, подобно многолетнему растению, настала поистине благословенная пора. Чем же было вызвано столь удивительное единение и взаимопонимание поречан? Почему село благоденствовало в покое и счастье? Наверно, мало кто сознавал, что во всем этом заслуга Вилема, хотя надо сказать, что его престиж невероятно вырос в глазах односельчан. Ведь ни у кого из них не было оснований считать себя побежденным. Напротив. Всех и каждого переполняло торжествующее победное чувство. Много ли есть полководцев и стратегов или политиков, которым удавался такой ловкий трюк, удавалось сплотить враждующие стороны в полном единении и с общим для всех сознанием победы? Все поречане были преисполнены гордости, все были счастливы.

Едва наступили сумерки, в «Венок» набилось полно народу. Вилем и Адам, усталые, еще не успевшие умыться после работы, сидели у окна и с удовольствием потягивали пиво. Они не отрывали глаз от чудесно переменившейся, сияюще-желтой площади. Через открытую форточку лился свежий воздух, но обоим от переполнявшего их чувства покоя и душевного равновесия казалось, будто они греются на теплом полуденном солнышке.

Вилем задумчиво затягивался сигаретой и выпускал дым клубами. Цветом своим площадь напоминала ему крышку баночки светло-коричневого гуталина. По мере того как темнело, у нее появлялся более густой, бронзовый оттенок.

На площади показался расфранченный лесник. Он шел не спеша и словно невзначай остановился перед новым домом Рачековых. Выглянула пани Аничка. Неподалеку прогуливалась и группами стояла молодежь — до «Венка» долетали беззаботные голоса и смех. Потом у окна закусочной появился Густа. Он пришел на дежурство.

Адам протянул ему через форточку кружку пива, и Густа одним духом опорожнил ее. Потом с блаженной улыбкой вернул кружку, откозырял и медленно удалился. Под ногами у него слабо поскрипывал песок.

У Вилема было великолепное настроение. Он смотрел на площадь, и ему вдруг показалось, что над нею взлетают, рассыпаясь тысячами цветных огоньков, ракеты праздничного фейерверка.

— Густа — парень что надо! — неожиданно изрек после долгого молчания Адам, будто теперь лишь вспомнив об этом.

Вилем молча кивнул. Не отводя глаз от окна, он медленно отпил из кружки.

Адам не пошевелился, не обернулся даже тогда, когда Кужела поставил перед ними на стол новые полные кружки. Он не замечал и гула голосов подвыпивших поречан, веселившихся за его спиной. На душе у него было чисто и светло, он так и сиял. Согласие, царившее вокруг, представлялось ему просто диковинным. В эти минуты он смотрел на мир и его будущее словно сквозь осколок бутылочного стекла, как делал это однажды, наблюдая затмение солнца. В нем пробуждалась какая-то неясная надежда, которую он и высказать не умел.

— Вилем, — сказал он немного погодя. — А ведь так у нас еще никогда не бывало. Нет, никогда. — Голос его звучал торжественно.

Незаметно надвинулась ночь. Адам, непривычно растроганный и умиленный, задумчиво глядел на лужицу света, разлившуюся на песке под фонарем, в который наконец ввернули новую лампочку. И вдруг ни с того ни с сего ему стало тоскливо. Что это? Что с ним происходит? Он не мог понять.

До этой минуты он ощущал только необыкновенную приподнятость. У сельской площади, лежавшей перед ним, было новое, чистое, помолодевшее лицо, слегка припудренное золотистым песком. Ничто уже не безобразило его. Чирей, так раздражавший и возмущавший их в последнее время, был удален, пропыленный бурьян исчез. Казалось, чего же больше? И все же… Господи, в чем причина? Откуда взялась эта внезапная теска?

В самый разгар торжества его вдруг охватило сиротливое чувство одиночества. С какой радостью он поднялся бы сейчас и с бутылкой в руке пошел бы к тем отполированным камням на площади, посидел бы, выкурил сигарету и, глядя по сторонам, слушал стрекотанье кузнечиков. Он любил сидеть там: вытянет, бывало, ноги, погрузив голые ступни в гущу ромашки, и бархатные подушечки ее цветов ласково щекочут между пальцами.

Адам вновь поглядел на лужицу света, разлитую на песке аккуратно посыпанной, будто прилизанной площади. Его передернуло.

Вместо простой и милой подружки перед Адамом предстала холодная и неприступная незнакомая красотка, волосы которой в соответствии с модой отливали бронзой. Сама бесчувственная, она и в нем не вызывала ответного чувства. Адам не мог отделаться от ощущения, будто у него что-то украли. От восторженности не осталось и следа. Прилизанная площадь уже не вызывала восхищения.

Он торопливо и даже с испугом оглянулся на Вилема, почувствовав угрызение совести из-за своих неожиданных мыслей. Опасался, что Вилем догадается обо всем по его глазам.

А Вилем чему-то улыбался.

Угрызения совести — обычно Адам их не знал — стали сильнее. И хотя он чувствовал себя обворованным, ему казалось, будто он совершает предательство и должен загладить свою вину. Но в голове была отчаянная пустота.

Адам неторопливо пил кружку за кружкой. Он вслушался в гул, наполнявший закусочную. В этом гуле голосов было столько живости и веселья, что ему почудилось, будто он слышит даже звуки скрипки цыгана Керекеша. Но цыгана тут не было, хотя в ушах Адама почему-то звучала музыка.

— Как видишь, дружище, все удается, если берешься за дело как следует, — заметил Вилем. — Всегда надо ковать железо, пока горячо. А ведь дело-то, в общем, оказалось даже не таким и трудным. Вот я и думаю… — Вилем умолк. Даже и без слов было ясно, что он о чем-то напряженно думает.

Адама вновь охватило чувство вины, и это совсем лишило его способности трезво рассуждать. Он пытался стряхнуть с себя это наваждение. Но в голове еще сильнее зазвучали хватающие за душу жалобные звуки скрипки.

— А кого… кого, интересно, будут выбирать цыгане? — неожиданно для себя спросил он и провел кончиком языка по сухим, губам.

Лицо Вилема удивленно вытянулось.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… — От растерянности Адам даже задохнулся. Он ведь ни о чем таком вовсе и не думал. — Мне кажется, Вилем, что цыгане не слишком-то жалуют Михала и Касицкого. Оба стоят им поперек горла. И тот и другой гоняют цыган с полей и виноградников, когда они пытаются там хозяйничать. Вот мне и пришло в голову… — он глубоко вздохнул, — что, если бы нам внести в список кандидатов, скажем, того же Керекеша? Ведь еще никогда ни один цыган в списке кандидатов не был. А как хорошо это было бы для них! Пусть об их поселке заботится кто-то из их же людей, не вечно же нашим с ними возиться. И потом, когда мы на собрании договоримся о списке кандидатов, Касицкий обязательно будет в нем, уж этого нам не избежать. Но цыгане во время выборов наверняка вычеркнут его, если им подсказать. А у них немало голосов. И так, сообща, мы могли бы его… — Он умолк, не договорив.

— Вот это мысль! Ну и Адам! Молодец! Здорово придумал! Как раз то, что надо! — Вилем едва не подскочил на стуле от восхищения. — В Гавае это наверняка сумеют оценить. Пожалуй, я загляну туда с Альбином. Надо, чтобы с ними поговорил учитель.

Пошатываясь, к ним подошел Людвик Купец. Он держал кружку пива — хотел выпить с Адамом и Вилемом — и горланил какую-то песню. Ему было так хорошо, а собственный рев еще больше поднимал настроение.

Когда они выпили, Людвик поставил пустую кружку на стол и торопливо зашагал к выходу. Выйдя на площадь, он не задумываясь направился к тому месту, где прежде стоял крест. И только уже расстегнув ширинку, вдруг замер.

— Тьфу ты черт! — зло буркнул он и поплелся обратно, во двор «Венка», к дощатой загородке под вербами.

IV. ЗАБОТЫ, ЗАБОТЫ…

14

В середине апреля установились ясные теплые дни и с ними пришла весенняя страда. В Поречье она обычно достигала высшего напряжения в конце апреля и продолжалась до второй половины мая.

Время было послеобеденное. Адам и Вилем стояли возле комитета и грелись на солнышке, которое заливало всю площадь веселым светом. Хотя площади и был причинен немалый ущерб — в некоторых местах песок смыли ливни и унесли колеса повозок и машин, так что образовались темные плеши, — это не могло испортить настроение Адама и Вилема.

Друзья курили и с интересом наблюдали, как в проеме башни костела, где устанавливали часы, время от времени появляется голова одного из механиков. Вспугнутые голуби, которые после первого вторжения вновь устроились было в своих гнездах среди балок, теперь в панике перелетали с места на место.

— Ну, теперь полный порядок, — сказал Вилем. — Теперь мы можем быть вполне спокойны. Пожалуй, нам действительно везет. — Он довольно улыбнулся. — Все идет наилучшим образом. Но только это не должно вскружить голову, усыпить нас, ведь самое главное — впереди. А как хорошо, когда человеку удается чего-то достичь — это придает силы и охоту продолжать начатое дело.

Вилем за последнее время приободрился и проявлял невиданную активность. С той самой минуты, как они с Марко пришли к соглашению и принялись за благоустройство площади, все пришло в движение. В районе план строительства консервного завода включили в программу избирательной кампании; произведя расчеты, там сделали вывод, что консервный завод смог бы занять больше пятисот человек. Его наметили построить вблизи Павловиц у шоссе, ведущего к Поречью. Это было бы весьма выгодно поречанам — свой урожай овощей они смогут сдавать чуть ли не у себя дома. И до места работы, если кто захочет поступить на завод, будет рукой подать. И при этом они не потеряют ни клочка своей земли.

Дел и хлопот у Вилема в эти дни было по горло. Приближались выборы, и в селе готовились к торжественному собранию, на котором избирателям должны были представить нового кандидата в депутаты Национального собрания республики, что было большой честью для поречан. Список кандидатов в местный национальный комитет все еще не был готов. На совещании, однако, приняли предложение Вилема ввести в новый состав национального комитета представителя Гаваи. Вилем собирался в поселок к цыганам, чтобы обсудить это вместе с ними.

В проем башни влетели голуби, но сразу же испуганно шарахнулись обратно.

— Кто, по-твоему, должен быть председателем комитета вместо Касицкого? — спросил Адам.

— Думаю, что Беда Сайлер, — ответил Вилем. — Он сейчас работает помощником кладовщика в районной заготовительной конторе, значит, он рабочий. В районе наверняка не будут против. Как мне кажется, такая кандидатура придется им по вкусу.

Адам бросил на Вилема восхищенный взгляд. Все сразу стало ясно. В пронизанном солнцем, насыщенном весенними запахами воздухе, медленно кружась, опускалось белое голубиное перышко. Адам следил за ним, пока оно не легло на землю.

Вдруг в послеполуденной тишине с противоположного конца площади донесся гул автомобильного мотора. Когда машина подъехала к комитету и остановилась около трактора Адама, из нее вышел доктор Фантазир из районной прокуратуры и направился к ним. Адам и Вилем с любопытством смотрели на него.

— Вот это гость! — воскликнул Вилем и весь как-то подтянулся. — Что хорошего вы привезли нам, пан доктор? Проходите! — Он распахнул перед гостем дверь комитета.

Адам продолжал стоять на прежнем месте. Он лениво потянулся и с минуту разглядывал новую серо-голубую «волгу»; у нее было слегка помято переднее крыло и треснула фара.

В дверях появился Вилем.

— Послушай, Адам, нужно, чтобы сюда немедленно явился Руда Доллар, — сказал он серьезно. — Поищи его, это важное дело. Скажи, что его ждет доктор Фантазир.

Руда Доллар был не кто иной, как винодел Руда Михалик. С ним приключилась одна из самых удивительных историй за все время существования Поречья. О нем говорили, ему перемывали косточки в Павловицах.

Вскоре после того, как окончилась очередная загульная пора молодого вина, Руда получил ошеломляющее известие: отец, которого он едва помнил и который с тех пор, как уехал в Америку, то есть ровно тридцать лет, ни разу не дал о себе знать, — оставил ему в наследство двенадцать тысяч долларов и небольшой домик в Штатах. Руда Доллар — с того дня он и получил это прозвище и никто уж его иначе не называл — по каким-то неизвестным причинам решил самолично отправиться за наследством. Однако некоторые обстоятельства, не менее примечательные, чем само это неожиданное наследство, стали препятствием на его пути. Дело в том, что соответствующие инстанции предложили ему свое посредничество, а Руда, этот нелюдимый тихий человек, который никогда и носа из Поречья не высовывал (к тому же было известно, что он вообще терпеть не мог куда-либо ездить), тот самый Руда, которого можно было увидеть только на винограднике с тяпкой или садовым ножом либо с баллоном распылителя, почему-то упорно от этого отказывался. Дело тянулось несколько месяцев, и многие уже были обеспокоены этим. Хотя у Руды была жена и две дочери на выданье, прошел слух, что он, видимо, просто хочет уехать из Поречья и бежать из республики. (Ну, на кой черт он стал бы тратить деньги на дорогу?)

И вот Руда стоял перед доктором, представлявшим для него самое важное звено государственной власти, решавшей его судьбу. Он был сам не свой. Его тонкий нос, перебитый в детстве в какой-то драке, побелел, растрепанные волосы упали на лоб, большие серые глаза лихорадочно блестели.

— Пан Михалик, — начал доктор, — ведь вы уже давно могли бы получить свои деньги. Могли бы на них приобрести… — Он сделал широкий жест. — Ну почему вы не дадите нам доверенность? В Штатах у нас есть великолепные адвокаты. Они сделают все возможное, потому что им платят лишь за дела, которые они выигрывают. Иначе они не получают ни доллара. В этом гарантия. — Он уставился на Руду.

— Я хочу увидеть могилу отца, — сказал Руда тихо и скромно.

Это был его неизменный ответ; так он отвечал на все вопросы соседей и должностных лиц.

— Сколько времени вы его не видели?

— Тридцать лет.

Отец тогда оставил их тут — Руду, его брата, сестру и мать — безо всяких средств. Брат Руды — Карел — погиб в войну, мать умерла. Сестра Мария помешалась и уже пять лет находилась в лечебнице. Таким образом, Руда был единственным наследником. Это пробуждало у односельчан, с одной стороны, зависть, с другой — внезапные проявления дружеских чувств, а то вдруг воскрешало неожиданные родственные связи, о которых прежде Руда и понятия не имел. Но он игнорировал и первое и второе.

— Отец писал вам когда-нибудь?

Руда отрицательно покачал головой.

От знакомых доходили известия об отце, и несколько раз — когда дома было так плохо, что хуже некуда, — мать писала ему, то взывая о помощи, то проклиная его. Отец так и не отозвался.

— Вы хорошо помните его? — продолжал наседать доктор.

— Нет! — ответил Руда.

Об отце у него осталось лишь весьма неясное, туманное воспоминание.

— Почему же, ничего не зная об отце, ничего не чувствуя к нему, вы так хотите побывать на его могиле?

— Именно потому, что мы очень давно расстались, я хочу хотя бы поглядеть на его могилу, — сказал Руда тихо. — И потом… я… там еще есть дом, и я должен его продать.

Лишь тогда, когда эти слова слетели у него с языка, он понял, что допустил ошибку.

— Пан Михалик, — усмехнулся доктор, — неужто вы умеете продавать в Америке дома? Вы говорите по-английски?

— Ну, где там! — сказал Руда и покраснел. — Но в том городе живут наши знакомые, две семьи из Мочаран.

— Вот видите, пан Михалик, сами вы ничего не сумеете там сделать. А мы вам все устроим. Наши адвокаты продадут ваш дом. Посчитайте, во что обойдется вам ваше упрямство: сколько стоит дорога туда и обратно да к тому же еще пребывание в Америке. Вы же потеряете уйму денег! Пора вам взяться за ум. Вы знаете, во что вам станет одна только дорога? Ведь вы заплатите за каждый доллар тридцать шесть крон — если вас туда пустят, конечно. Ну, что?

— Все равно, — ответил Руда. — Мне эти деньги не нужны.

Доктор Фантазир и Вилем переглянулись.

— Я в них не нуждаюсь, я и без них проживу. — Уши у Руды покраснели. — Пускай пропадают, раз так…

— А знаете, вас за это могли бы судить, — сказал строго доктор.

— За что? — Руда вытаращил глаза. — Я же просто не хочу ничего брать.

— Что за выдумки! Ведь это твердая валюта, а ваш отец был гражданином нашей республики. Он заработал их там своим горбом, а вы хотите подарить им эти деньги? Насколько я знаю, у вас жена и две дочери на выданье.

— Мне ничего не надо, — сказал Руда. — Мне в кооперативе живется очень хорошо. Я большего не хочу.

— Так зачем же вам туда ехать?

— На могилу отца, — ответил Руда.

— Что за чертовщина! — вмешался в разговор Вилем, который терпеливо слушал до этой минуты. — Ты же слышишь, Руда, что говорит пан доктор. Как я понял, если ты будешь так себя вести, то лишишь и себя, и государство изрядной суммы. Верно? — Он взглянул на доктора, тот утвердительно кивнул. — А я знаю, что и тебе и государству эти деньги нужны, — распалялся Вилем. — И я бы очень хотел услышать от тебя, зачем ты на самом деле хочешь ехать туда!

— Хочу поехать на могилу своего папы, — упрямо повторил Руда. Он уже отупел от усталости, и голос его звучал не так уверенно, как прежде.

— Послушайте, дорогой мой! Я приехал сюда, потому что мы сыты по горло этой возней! — резко заговорил доктор. — Дайте нам доверенность, и мы все уладим. — Он открыл портфель. — Вот. Достаточно подписать это, и все будет в порядке. А могилу мы для вас сфотографируем.

Руда несколько раз судорожно сглотнул, глядя куда-то в одну точку.

— Ну, тогда я ничего не хочу, — сказал он. Повернулся и вышел.

Адам дожидался на улице конца разговора. Повертевшись возле трактора, поднял капот и стал проверять свечи. Он уже покончил и с этим, когда гость из района вышел в сопровождении Вилема.

Потом они вместе с Вилемом смотрели, как доктор Фантазир с недовольным видом сел в «волгу» и включил мотор. Машина рывком тронулась с места, набрала скорость и в конце площади круто срезала поворот.

Адам видел, как Руда Доллар выбежал из комитета и, вместо того чтоб идти домой, направился на виноградник. Все было ясно, и Вилем мог ничего не объяснять. Но ему хотелось высказаться.

— Он все время твердит: хочу увидеть могилу отца. Ни черта не понимаю. Просто тронулся человек. Господи Иисусе, ведь это же нешуточные деньги! На них можно купить двенадцать машин. Может, он потому и, свихнулся…

— Вполне может быть, — согласился Адам. — Да это у них в роду. Ну, а что доктор?

— По-моему, он человек деловой, и ему осточертели все эти разговоры. Его на мякине не проведешь. Если Руда и дальше будет артачиться, он просто останется на бобах.

В эту минуту к ним подошел Михал. Он собирался делать обход хозяйства, когда увидел отъезжавший автомобиль.

— Какие-нибудь новости, Вилем? — спросил он.

— Приезжал пан доктор из прокуратуры, — поторопился ответить Адам, — Разговаривал с Рудой Долларом.

— Они все еще не хотят его пустить?

— Само собой. А вы бы пустили его, председатель?

Адам насторожился.

— Почему бы и нет? — ответил Михал просто. — Пускай себе едет за своими деньгами да и белый свет хоть немного посмотрит. Я бы с удовольствием отправился на такую экскурсию.

Наступило гнетущее молчание. На лице Адама отразилось удивление, даже возмущение. Его разум отказывался постичь рассуждения председателя. Строгое лицо Вилема застыло.

— За каким чертом ему туда ехать! Ведь он… Ведь он же палец о палец не ударил, чтобы заработать эти деньги, — негодующе возразил Адам. — Ему никогда и не снилось, что он их получит. Нет, я не завидую ему, но пусть бы он… — Адам задохнулся.

— Это его деньги, — спокойно разъяснил Михал. — Достаточно подсчитать, чего лишил семью старый Михалик. Ведь он ни разу даже гроша не послал детям. Думаю, что по сравнению с этим все его доллары — сущий пустяк. Насколько я помню, когда он уехал, Мария была еще в пеленках, Карелу исполнилось четыре года, а Руде — семь. Если бы отец содержал их, скажем, только до шестнадцати лет, то это будет — подождите — около тридцати семи лет. Не так ли? — Он с минуту считал в уме, шевеля губами. Потом глаза его округлились от удивления. — Получается около десяти долларов в месяц!

— Каких десять долларов? — спросил Адам.

— Ну, если бы он посылал десять долларов в месяц на каждого ребенка. А на любого другого ребенка у нас в Поречье даже тогда приходилось куда больше. Я уж не говорю о том, чего не купишь ни за какие деньги. Руда долго должен был содержать мать, — продолжал Михал. — Нет, Адам, я бы никогда не променял на эти доллары то, чего он был лишен. И если говорить начистоту, все это наследство — лишь незначительная мзда за то, чего Руда уже никогда не получит. Бог с ним, пускай себе едет за этими долларами.

Адам был в полнейшей растерянности. То, что говорил председатель, было слишком неожиданным, казалось ему непостижимым. Обо всем этом он до сих пор никогда не задумывался — такое просто не приходило ему в голову. В сущности, он был добрый человек, но ему трудно было согласиться — неужто председатель прав? Ему так не хотелось этого.

Он взглянул на Вилема — искал у него поддержки. Лицо у того после слов Михала стало еще строже.

— Да ведь никто не отнимает у него эти деньги, — возмутился Вилем. — Но пусть расходует их тут. Государство само все за него сделает, и Руда получит денежки готовенькими. Сэкономит на дороге, а у нашего государства будет больше твердой валюты, которая ему очень нужна. Ведь наша республика устроила для Руды такую жизнь в кооперативе, какая и не снилась старому Михалику, когда он уезжал отсюда из-за того, что не мог найти работы… А теперь, черт побери, каждый только и глядит, как бы урвать кусок пожирнее.

— Это верно, — сказал Адам с облегчением. — А что, если вдруг Руда останется там с этими деньгами?

— Ну что ты! У него же семья. Жена и две девочки.

— Подумаешь! У отца его тоже была семья, когда он уехал отсюда, — возразил Адам. — И в кармане у него не было ни гроша, А Руду там ждут двенадцать машин. Ну почему, скажи-ка, председатель, он так рвется туда?

Михал пожал плечами.

— Может, на него вдруг нашла блажь и он решил, раз уж такой случай ему выпал, попутешествовать. Или же у него в самом деле защемило сердце оттого, что он папашу своего почти не знал, и ему хочется теперь хоть могилу его увидеть. А может, все это переплелось…

— Нет, тут дело нечисто, — сказал Вилем. По его голосу чувствовалось, что он никогда не согласится с доводами Михала. — Бьюсь об заклад, у Руды что-то на уме…

— Я тоже так думаю, — поддержал его Адам. — На кладбище он годами не заглядывает. А там у него мать лежит, которая его вырастила.

— Насколько я знаю Руду, он наверняка вернется, — со вздохом закончил разговор Михал и отправился по своим делам.

Адам и Вилем молча проводили председателя взглядом.

— Вот видишь, — сказал немного погодя Вилем. — Михал никогда не был с нами и не будет, хоть он уже и член партии. И пусть даже кооперативные дела он ведет хорошо, а доверять ему нельзя. Чуть только возникнет какой политический вопрос — ну, скажем, как с этими долларами, — и сразу ясно, что он за птица. Мы все время должны смотреть в оба, как этот кучер правит лошадьми и куда катится воз, — чтоб дышло всегда торчало прямо вперед.

— Не люблю я эдаких людей, — заметил Адам. — Просто не выношу. Подумать только — такие деньжищи, а Руда… Нет, не понимаю я… Ведь он же знает, что мы не пустим его туда. Наверно, это его чертовски бесит!

— У нас тут с выборами работы по горло. Надо, чтобы самые лучшие, самые надежные люди заняли по праву свое место, и в это время… Черт! Мне бы их заботы! — сказал Вилем с презрением. — Иногда у меня даже нет уверенности, стоит ли стараться для таких типов… Да, я как раз собираюсь отправиться с учителем в Гаваю…

В ту же секунду оба — и Адам и Вилем — повернули головы: на другой стороне площади глухо прозвучал выстрел из дробовика. Похоже, что с чердака нового дома Рачека.

— Наверно, Войта пристрелил кошку, — предположил Адам.

15

Строительство дома исчерпало физические и душевные силы Войты Рачека. В последнее время он выглядел усталым и озабоченным. Трудности со строительными материалами, а также необходимость строгой экономии — с самого начала выяснилось, что новый дом обойдется куда дороже, чем рассчитывали Рачековы, — вызвали в жизни Войты неожиданные осложнения, о которых он ни сном ни духом не ведал и ведать не мог. Два года назад, когда они с женой взялись за строительство, Войта по уговору с лесником Смолаком «раздобыл» в лесу два воза бревен. Адам охотно привез их ему и помог сгрузить. Дело это было довольно деликатного свойства. Войта Рачек и не предполагал, какую ловушку он сам себе уготовил. Йожка Смолак повадился ходить к ним и так часто заглядывал на стройку, даже в отсутствие Войты, что в Поречье начались всякие пересуды. А у Анички, пани Рачековой, и в самом деле установились близкие отношения с Йожкой Смолаком. Войта охотно прогнал бы лесника подальше от своего дома, но сделка с ним связывала ему руки.

Всякий раз, едва только Войта уходил на работу или ехал в город доставать необходимые материалы: известь, скобы, цемент, трубы, разную арматуру или кровельный материал, как тут же под любым предлогом появлялся лесник. Кое-кто из поречан даже утверждал, что маленькая Марта как две капли воды похожа на постоянного гостя Рачековых, который тоже был женат и имел троих сыновей. Войта приходил в бешенство, он и сам вообще уже ни в чем не был уверен. Соседи судачили насчет их семейной жизни или же с насмешкой наблюдали за нею.

Большинство односельчан открыто возмущалось. Впрочем, было достаточно и таких, кто смотрел и на эти отношения с пониманием, причем симпатии их были на стороне пани Рачековой, которая в самый разгар строительной горячки, несмотря на тяжкий труд, просто цвела. Все зависит от того, какая у человека супружеская жизнь, насколько сильна его неутоленная жажда счастья, насколько удовлетворены его желания или же какие «грехи» он скрывает; от того, каково соотношение публично провозглашаемой порядочности и подлинных потребностей плоти и души; от того, считает ли человек семью своим прибежищем либо более или менее надежной крепостью, позволяющей время от времени предпринимать вылазки. На Войту Рачека все смотрели с презрением.

Незадолго до полудня Войта возвращался с поля; он сидел на тракторе рядом с Адамом и вдруг увидел, как из его сада выходит лесник. Сердце его сжалось. Он искоса бросил взгляд на Адама. Адам ничего не заметил, но Войте показалось, что его губы растянулись в ехидной ухмылке. Разговор, который они вели, внезапно прервался. Войте послышалось даже, будто Адам сказал: «Черт подери, как же ты теперь поступишь?»

Он знал, что уже давно пора принять решительные меры, но все никак не мог отважиться. Сначала надеялся, что ничего серьезного нет, хотя стал осторожно наблюдать за Аничкой. Сомнения не только не покидали его, а все нарастали. Войта пытался повернуть ход событий, пытался действовать то угрозами, то просьбами, но ничего не добился. Он наталкивался попеременно то на удивительную неуступчивость жены, то на ее изобретательность и такое милое обращение, что у него дух захватывало от радости. Войта чувствовал, как постепенно обессилевает от этой борьбы. Видел, что Аничка с каждым днем все больше отдаляется от него. Он говорил себе: «Ну, погоди же, я за тебя возьмусь». И мучился, отчаиваясь и злясь.

Адам остановил трактор. Войта слез и направился было к дому, но тут же передумал. Зашел в «Венок» и, хотя до обеда было еще далеко, выпил пива и стопку рома. Легче не стало — уголки его губ уныло опустились, пиво показалось выдохшимся.

Два дня назад он подметил, каким взглядом проводила Аничка лесника, когда тот проходил мимо их дома. Глаза у нее вспыхнули и раскрылись широко-широко — они сияли. Когда же она посмотрела на Войту, взгляд ее сразу стал холодным. Словно выключили рефлектор. В присутствии Смолака она вся сверилась женским счастьем, и это лишь отдаленно напоминало Войте прежние времена. Но так ни одна женщина никогда на него не смотрела. В минуты откровенности с самим собой и невеселых раздумий он со все большей досадой и жалостью к себе признавал, что должен казаться Аничке чем-то вроде травы-кислицы. И Войта хирел на глазах, окончательно теряя уверенность в себе. Нет, он должен положить этому конец! Хватит с него такой жизни!

Войта поднял глаза от кружки, ему почудилось, что у стойки раздался смех. И еще ему показалось, что вслед за этим кто-то громко произнес: «Ну и слабак же этот Войта Рачек!»

Он огляделся. Никто ничего не говорил, но кровь бросилась ему в голову. Он чувствовал, как она стучит в висках.

Войта выпил еще одну большую стопку рома и отправился домой.

Прошел по двору. Площадка возле нового дома была уже убрана и приведена в порядок, инструмент сложен у сарая. За домом, в саду, откуда только что выскользнул Смолак, спала в коляске Марта.

Он вошел в кухню. На плите варился обед. Аничка сидела за столом и перебирала для ужина горох, держа на коленях кастрюлю.

Войта огляделся.

Аничка улыбнулась ему. Сегодня опять был «ее день». Исполненная внутреннего удовлетворения и счастливого волнения, она всегда хорошела.

— Ты уже пришел? Обед будет готов через несколько минут, — сказала Аничка.

С чарующей невинностью она положила руки на стол; волосы ее были в беспорядке. Она еще не заметила, в каком настроении явился Войта. А у него участилось дыхание. Он мысленно представил себе, как эти руки минуту назад обнимали Смолака. Ярость его нарастала, и в то же время ему было невыразимо жаль себя.

— Ага. Ты же видишь, что я тут, — буркнул он.

Аничка насторожилась. Поглядела ему в лицо, чтобы знать, чего следует опасаться. Глаза у Войты были просто бешеные, но держался он неуверенно. Это несколько успокоило ее.

И прежде, еще до того, как она стала неверна Войте, Аничка вела себя осторожно, словно ступала по осколкам стекла. Она и тогда выжидающе наблюдала за ним, терзаемая страхом и угрызениями совести, хотя ничего особенного и не происходило. А потом Йожка словно околдовал ее. Аничку захватило, закружило, понесло. Иногда она пыталась размышлять над тем, что с ней творится, и не могла толком понять, почему так получилось. Ведь ее любовник вовсе не был ни красавцем, ни силачом. Но, видно, в нем было как раз то, что ей нужно. И, едва осознав это, она, как истинная женщина, стала принимать вещи такими, какие они есть. Она была необычайно изобретательна, и большей частью ей удавалось усыпить подозрительность Войты. Более того, она совершенно неожиданно нашла удачное и успокоительное логическое обоснование. Иногда она ловила себя на том, что беспричинно улыбается. «Вот удивительно, — думала она, — только теперь я поняла, что я — женщина. Наверное, потому, что узнала, что такое настоящий мужчина». До сих пор она и понятия об этом не имела. В ней жила смутная, но жадная потребность отдаться до конца, а с беднягой Войтой у нее ничего не получалось: он просто не был создан для этого. И все же она по-своему любила его; Марта и в самом деле была его дочерью. Аничка воспринимала его как отца или как брата. Поэтому иногда даже удивлялась, почему, собственно, Войта бранит ее и угрожает ей. Ведь если у нее хорошее настроение, это и для него лучше: в доме тогда радостно и покойно. Войта должен быть ей только благодарен за это. Иной раз она, бывало, даже нежно приласкает его, поцелует в губы. Порой, когда Войта оскорбит ее, когда он груб и неблагодарен или же, наоборот, когда ей очень хорошо, а то и просто когда ей случалось выпить вишневки, она забавлялась, представляя себе, что было бы, если бы Йожка пришел с букетом и попросил у Войты ее руки. Бедняжка Войта! В такие минуты Аничка обычно тихонько подкрадывалась к нему, гладила, обнимала его, была к нему особенно ласкова и внимательна. Так она избавлялась от угрызений совести, которые временами все же мучили ее.

— У тебя опять был этот кобель? — спросил Войта. — Этот надушенный кобель? — Смолак всегда носил белые, хорошо отутюженные рубашки, и поэтому Войта в последнее время — вообще-то чистоплотный и аккуратный — злился, когда Аничка давала ему свежевыстиранную рубашку. Ему хотелось теперь ходить грязным и оборванным. — Хватит с меня! — закричал он. — Или ты прекратишь свои шашни, или я тебя выгоню. Но запомни, развод будет по твоей вине!

Аничка на момент застыла, удивленно глядя на него. Потом провела кончиком языка по пересохшим вдруг губам и тихо ответила.

— Как хочешь… — Она вздохнула, словно с сожалением. — Но дети и полдома мои.

Ошеломленный таким ответом, Войта впился в нее взглядом.

— Что?! — крикнул он в бешенстве. Он-то ожидал, что она испугается угрозы. Лицо его побагровело.

— Как хочешь, — решительнее повторила Аничка, испытующе глядя ему в глаза.

— Ну хорошо! — еще громче крикнул Войта. — Хорошо же! — почти взвизгнул он.

Повернулся и выскочил в прихожую, хлопнув дверью.

На минуту он в растерянности остановился, как бы ослепнув от ярости. Потом поднял голову, и на глаза ему попалось охотничье ружье, висевшее на стене. Он постоял, поочередно глядя то на ружье, то на дверь кухни. Нащупал на полке шкафа патрон и сорвал ружье с гвоздя. Зарядил его. Еще раз взглянул на дверь и снова задумался: палец на спусковом крючке дрожал.

Раздался выстрел. Грохот его, усиленный тем, что все двери в прихожей были закрыты, обрушился на Войту и оглушил его. Он упал на холодный пол. Лежал и ждал, когда к нему прибежит Аничка.

Ему почудилось, что в кухне началось какое-то беспорядочное движение, слышались быстрые, торопливые шаги. Но вскоре он понял, что там ничего не происходит — просто в висках у него стучит кровь. Дверь в кухню оставалась по-прежнему закрытой.

Еще с минуту он лежал без движения, осыпанный штукатуркой, отлетевшей с потолка.

Ждал.

Нет. Никаких шагов, никто не спешил к нему. В возбуждении он даже, казалось, слышал, как падают в кастрюлю горошины.

Войта поднялся, полный отчаяния, и, распахнув дверь, ворвался в кухню.

Аничка по-прежнему сидела, положив руки на стол и закусив губы.

— Шлюха ты, поганая шлюха! — голос его срывался на визг. Он был вне себя от ярости.

— Ну, чего тебе от меня надо? — спросила она со вздохом.

— Чего?! Эх, ты. Подлая ты баба! — снова завизжал он. — Если б я застрелился, тебе было бы все равно.

Войта угрожающе наклонился к ней; он стоял так близко, что она чувствовала на своем лице его дыхание.

— Ты — да чтоб застрелился?! — сказала она пренебрежительно.

Взгляд ее широко раскрытых глаз обжег Войту. В них было столько презрения, что он даже вздрогнул. Хотел ударить ее, но этот взгляд будто парализовал Войту. Он трясся как в лихорадке.

— Дрянь! — просипел он. — Ну и дрянь же ты!

Он вырвал у нее кастрюлю и швырнул ее на пол. Горох рассыпался по кухне. Аничка поднялась со стула.

— Войта, — вдруг тихо проговорила она. — Войта, ступай и убери ружье, пока сюда никто не пришел.

Как побитая собака, униженный, оскорбленный, Войта, пошатываясь, вышел во двор. Сел на чурбан и закурил, жадно затягиваясь. Долго тупо смотрел перед собой. Потом поднялся. Побрел в прихожую, достал веник и подмел штукатурку, выщербленную дробью. Повесил ружье на стену и хлопнул входной дверью.

Он опять отправился в «Венок».

16

С приходом весны работы у Михала стало невпроворот. Едва кончилось прореживание и обрезка виноградных лоз, как настало время сеять яровые и готовить землю для посадки овощей. В парниках буйно росла рассада. Михал постоянно был в движении — все хозяйство он держал под своим контролем. Никто не знал, где и когда он появится. Создавалось впечатление, что председатель вездесущ. Каждому казалось, что Михал стоит у него за спиной. Но как раз тогда, когда всюду кипела работа, Михалу пришлось уехать на три дня.

Он получил телеграмму с завода, который по заказу кооператива уже давно должен был изготовить для них дождевальную установку. Телеграмма извещала, что работа над нею началась, но в чертежах — их Михал послал еще год назад — что-то неясно. Завод был около Брно, Михалу предстояли две пересадки, и на дорогу в один конец нужен был почти целый день. Но он обязательно должен был съездить, чтобы не пропали плоды их труда за целый год: уже первые засушливые дни в мае могли затормозить рост рассады, а то и погубить ее. Он знал: чтобы экспедиция его была успешной и на заводе поторопились с выполнением заказа, нужно прихватить с собой две бутылки водки и срочно выехать.

Такие деловые поездки невозможно планировать. Михалу часто приходилось предпринимать их, как только в этом возникала необходимость. Впрочем, на этот раз он уезжал с большой неохотой — ведь именно в те дни, когда, его не будет, в Поречье состоится первое предвыборное собрание. Но отложить поездку он не мог.

После разговора с Вилемом и Адамом на площади возле комитета — это было за день до отъезда — он пошел взглянуть на парники. Там он немного поковырялся в глине, измеряя и сравнивая корешки и высоту рассады. Потом прошелся по хозяйственному двору и заглянул в коровник. А оттуда через поле направился к виноградникам.

Он шел не слишком быстро — скорее, брел. Временами останавливался и вдыхал влажный теплый воздух. Вдоль всего берега, между дорогой и виноградником, цвели черешни. Молодые, острые, как лезвия, травинки пробивались из влажной, распаренной земли, устремляясь к солнцу. Воздух густо напитался запахом земли, корней, истлевшей листвы и свежих соков, пробужденных весной к новой жизни, сладким ароматом цветов, усыпавших ветви черешен, горьковатым запахом цветочной пыльцы. Михал засмотрелся на деревья. Окружавший его мир казался сейчас таким спокойным и приветливым.

Но в то же время на каждом шагу ощущалось неукротимое буйство весны, стремление к размножению, продолжению рода. Широко раскрывшиеся цветы обнажили тугие липкие рыльца пестиков и трепетные тычинки. Они манили и звали носящихся вокруг насекомых своим ароматом, своими видными издалека ослепительно белыми венчиками, резко выделяющимися на фоне коричневатой и зеленой листвы. При каждом дуновении ветерка они нетерпеливо рассыпали пыльцу, которая желтоватой мглой повисала в воздухе. Ненасытные, сладострастно выпяченные рыльца улавливали пыльцу и жадно поглощали ее. И едва только удовлетворялась потребность в оплодотворении, как аромат у цветка исчезал. Ослепительно белые, маняще прекрасные лепестки увядали и опадали, покрывая землю, а тем временем распускались новые бутоны. Новые тычинки и новые пестики продирались в мир размножения. В кронах деревьев — среди гудящих насекомых, добывающих пищу для будущего поколения, — ожили старые птичьи гнезда. Самцы вились в воздухе, заливистыми трелями выражая самочкам свое любовное томление, а потом стремительно опускались вниз. Воздух звенел от щебета, чириканья, свиста. На защищенном от ветра склоне, где было тепло и тихо, нетерпеливо пробивались к солнцу первые, пока еще не раскрывшиеся бутоны терновника.

Михал снова остановился; к нему вернулось привычное весеннее тревожное чувство. Сильнее всего он ощущал его, когда начинал таять и пропитывался водой снег, а по речке шел лед, когда он вдыхал запах влажной земли, еще холодный сырой воздух, а на берегах Души краснели налитые свежим соком кусты краснотала. Но при взгляде на цветущий терновник Михала почему-то всегда охватывало странное волнение. Он долго не мог найти объяснения, отчего обыкновенный цветущий куст терна пробуждает в нем такое глубокое беспокойство. И вдруг ему показалось, что он докопался до истины. Михал даже вздрогнул, когда эта мысль пришла ему в голову. Наверно, это была чушь, но он никак не мог ее выбить из головы — он высчитал, что именно в такую пору он и был зачат. В юности он несколько раз с трудом удерживался, чтобы не спросить об этом родителей. Однажды, еще до женитьбы, он поделился этими мыслями с Катариной. Они лежали в нагретой траве, словно в гнездышке, и их переполняло чувство радостного, пьянящего томления. Катарина смеялась — смеялась у самого его лица, глаза ее до краев были полны любви. Михалу показалось, что он и сейчас слышит, как она, смеясь, говорит: «И дурашка же ты, Михал! Знаешь, сколько есть мест, про которые я могла бы думать, что меня там зачали?»

Улыбнувшись, Михал зашагал дальше. Под Горкой он встретил на тропинке цыганочку Эву — школьницу лет четырнадцати. У нее было восемь братьев и сестер — вот сколько детей успела произвести на свет ее мать, тоже Эва, которую много лет назад Михал застиг на винограднике, когда поджидал Катарину.

Эва шла со стороны села; на ней было нарядное платье из силона с серебристой нитью, шею обвивали ярко-красные бусы. Она несла две матерчатые сумки. В одной закудахтала курица, и тотчас из другой тоже послышалось хлопанье крыльев. Увидев белую шею птицы, Михал понял, что она с кооперативной фермы.

Девушка нисколько не смутилась — кур она купила на ферме и несла их, счастливая и гордая. У нее и впрямь был необычный вид, интересно, с чего это она так вырядилась.

— Ты смотри, до чего же идет тебе это платье! — сказал он.

Эва поздоровалась.

— Как будете готовить курицу? С красным перцем?

— Да, — с готовностью ответила она.

У нее был приятный голосок, во время всяких торжеств она пела в детском хоре.

Михал улыбнулся ей. Эва ответила ему спокойной, сияющей улыбкой, кокетливо тряхнула головкой и гордо зашагала дальше. Она направлялась в Гаваю.

Он недоуменно поглядел ей вслед. «Что это с ней? С какой радостью повстречалась она на своем пути?» — подумал он. Девочка, казалось, несла свое счастье, как знамя.

Ему стало вдруг немножко грустно при мысли, что так быстро летит время. Оба его сына уже покинули дом. Владя был в армии. Павел, второй сын, учился в техникуме в Братиславе. А ему самому стукнуло сорок три. Он любил жизнь во всех ее проявлениях, так сказать, все ее корешки. И хотя иногда за эти годы довелось попробовать на вкус и запах разные корешки, но со времен безрассудной, немного взбалмошной молодости кое-что, конечно, изменилось. Правда, он и сейчас еще полон сил и не имеет никаких оснований испытывать мировую скорбь. И все же сердце у него больно сжалось.

Добравшись до старого виноградника, он увидел между рядами лоз Руду Доллара и остановился.

— К тебе приезжали?

Руда кивнул. Он не проявил особой радости при виде председателя. После разговора с доктором Фантазиром Руда пошел на новый виноградник, где сейчас кипела работа, но потом удрал на старый, чтоб быть подальше от людей, и укрылся среди виноградных лоз. С понурым видом он рыхлил землю тяпкой. Его переполняли заботы и тревога.

Руда показался Михалу еще более тощим, чем обычно; его заплатанные, забрызганные соком молодых виноградных лоз и вином штаны, казалось, вот-вот свалятся.

— Ты все еще хочешь туда ехать? — спросил Михал.

— Хочу, — ответил Руда.

— Гм! — Лицо Михала выражало интерес и участие. — Слушай, Руда, мне хотелось бы знать правду: почему, собственно, ты так рвешься туда? Ты можешь мне сказать?

Руда почувствовал на себе испытующий и в то же время полный внимания взгляд председателя. Он долго молчал, глядя вниз, на равнину, которую извилистой дугой окаймляла Душа, потом мельком посмотрел на председателя.

— Почему? Но… Ладно, тебе я, так и быть, скажу.

Он невольно оглянулся. Они были на винограднике одни.

— Коли уж мне привалило такое счастье, то надо не зевать, чтобы от этого наследства было как можно больше проку. Ведь мне все равно придется уплатить государству налог с наследства в долларах. В долларах будет и все то, что я привезу в наличности, а мне дадут за них кронами, так чего же еще им надо?

Михал недоумевающе смотрел на него.

— Но если я туда поеду и получу наследство сам, — продолжал Руда, — то по американским законам мне разрешается послать что-нибудь в виде подарка. За это не надо платить ни пошлины, ни налога. Из моего наследства, по их законам, я могу послать ровно две тысячи долларов. Вот я и послал бы каждой дочке по тысяче, и у каждой была бы машина. Я же говорю, что все доллары и так придут сюда.

Михал оторопел. Он на мгновение даже утратил дар речи и не знал, смеяться ему или обругать Руду.

— Та-ак, — весело протянул он.

— Мне написал сосед отца, который родом из Мочаран. Так посоветовал адвокат. У меня есть это письмо.

Руда выжидательно, с опаской смотрел на председателя. Он рассказал ему это потому, что его тяготила тайна, которую он до сих пор не доверил никому, а ему ужасно хотелось снять камень с сердца. Никогда бы и ни с кем он не поделился, если бы не сегодняшний приезд работника районной прокуратуры и разговор с ним, который буквально подкосил его: теперь у Руды уже не было прежней уверенности. Но он знал, что Михалу довериться можно.

Губы Михала растянулись в улыбке.

— Так вот оно что! — воскликнул он. — Значит, вот почему ты рвешься на могилу отца…

— Нет, нет, и это тоже! — горячо возразил Руда. — Я и туда загляну. Только, — голос у негр сорвался, — теперь я побаиваюсь, как бы у меня все не уплыло из рук. — Он не отводил глаз от лица председателя.

Михал задумался, на лбу его прорезалась морщинка.

— А ты, оказывается, вовсе не простак, Руда! — сказал он тепло. — Знаешь, мне кажется, ты прав. Потому что… — Он запнулся: ему показалось, что на него в эту минуту хмуро смотрит Вилем, он даже видел его пристальный, испытующий взгляд. Михал вздохнул. — Видишь ли, государство, безусловно, делает для нас много, очень много. Но пока некоторые из тех, что сидят наверху, будут латать государственный карман такими доходами, они меньше станут ломать голову над тем, чтобы собственное хозяйство велось как надо. Это будет тормозить дело, вместо того чтобы заставить их навести порядок на производстве и в планировании. Так им легче — заделывают всякие дыры и прорехи, вместо того чтобы предпринимать что-то существенное. Разве не так?

Руда уставился на него.

То, о чем говорил председатель, ему никогда и в голову не приходило, Он знал лишь одно — ему нужно получить как можно больше долларов, и все. Его общественное сознание было не столь высоко, а знания законов развития общества не столь уж глубоки. В политике он не разбирался. Единственное, что он твердо усвоил, было то, что они все будут жить лучше, если в кооперативе будут хорошие виноградники и вина. Остальное его не заботило. Но Руда не был хапугой, нет. Просто он никак не мог взять в толк, почему нельзя съездить в Штаты за долларами, которые принадлежат ему по праву.

Теперь, послушав председателя, он почувствовал, как внутреннее напряжение, томившее его, ослабло, и вздохнул с облегчением. Но в то же время им овладело какое-то неприятное чувство — будто он замешан во что-то такое, о чем никогда не думал и с чем не хотел бы иметь ничего общего.

— Так я… я ведь и эти две тысячи долларов пошлю сюда, — сказал он.

— Я знаю, Руда, — успокоил его Михал. — Вот и поезжай за ними. Желаю тебе получить их.

У Руды загорелись глаза. Его переполняло чувство благодарности и симпатии к председателю, которого он и без того всегда уважал, ведь он, как и большинство поречан, и в кооператив вступил лишь тогда, когда Михал решил взять хозяйство в свои руки. И сейчас, хотя он знал, что председатель ничем не может ему помочь, его согревало сознание, что он не одинок, что Михал одобряет его замысел.

— Тебе надо еще чуточку продержаться, — улыбаясь, заметил Михал. — Думаю, что немного погодя тебе на блюдечке принесут этот самый заграничный паспорт. Те — там, наверху, в министерстве… словом, у нас не хватает твердой валюты, и они не захотят потерять даже эти доллары. Как я понимаю, тебе нечего опасаться.

17

Вилем и учитель Альбин Шлапка по полевой тропке, а затем вдоль виноградников дошли до старого русла Души, изгибавшегося дугой. Здесь, в долине, на берегу, заросшем буйным кустарником и травой, в почтительном и в то же время приятном отдалении от Поречья и его жителей, жался и вместе с тем жил своей гордой цыганской жизнью поселок Гавая. В нем была одна-единственная узкая улочка и небольшая площадь, служившая одновременно парламентом, площадкой для игр, детскими яслями, местом отдыха, полем сражения и летней кухней — с весны до осени здесь обычно все стряпали под открытым небом.

Над улицей и площадью, где царило фантастическое смешение красок и запахов, проплывал приносимый откуда-то ветром запах тухлятины. Хибарки, тесно жавшиеся друг к другу, отличались одна от другой — они были сооружены из различных материалов. Дерево, необожженный кирпич, жесть, глина, толь, солома, изредка черепица — все это создавало удивительное смешение легкости и тяжеловесности. Жизнь тут шла в совершенно ином ритме, чем в Поречье. Гавая гордилась мощным размахом рождаемости. Если бы во всей республике был достигнут такой уровень, то перед нею скоро встали бы большие трудности.

На одной-единственной улице Гаваи жило столько братьев и сестер, дядюшек и тетушек, родных, двоюродных, троюродных, что разобраться во всей этой пестрой картине можно было лишь при выплате государственных пособий на детей. Пособия эти, правда, выдавались, как правило, лишь работающему кормильцу семьи, однако жители поселка ухитрялись получать их даже тогда, когда работающих в семье не было. Сколько детей в Гавае, установить было трудно: детей ведь можно и одалживать! Если вдруг на какое-то время исчезали родители или не удавалось установить отцовство, официальные данные о количестве детей в поселке колебались.

Гавая, в которой родилось и выросло уже не одно поколение цыган, по традиции поставляла музыкантов, воришек, лодырей и вечных странников. Те, кто уходил в города, становились большей частью мусорщиками, разносчиками угля, чернорабочими коммунальных служб, подсобными рабочими на стройках. Женское население Гаваи — если источником пропитания для него не служило материнство, — поставляло прорицательниц, гадалок и весьма кратковременных подсобных работниц в буфетах и ресторанах. Впрочем, те, кто покидал Гаваю, через некоторое время обычно возвращались обратно. Каждый уголок здесь дышал теплотой и интимностью, совершенно недоступной пониманию людей со стороны. Такой манящей, что, когда, например, год назад Франтишек Ковач получил квартиру в Павловицах, вся его семья изо дня в день возвращалась ночевать в Гаваю. Пятеро детей Ковача не могли уснуть в тишине холодных стен нового дома — их охватывало щемящее чувство одиночества и пустоты, от которого разрывалось сердце.

На площади Вилем и учитель остановились. Ватага детей, гонявшихся за козой, которая паслась на берегу, несколько мужчин с сигаретами в зубах, сидевших на двух рваных соломенных матрацах, и кучка женщин, собравшихся вокруг куска брезента, на котором сушились цветы мать-и-мачехи и земляничный лист, сразу же утратили беззаботность. Официальные лица из Поречья появлялись здесь крайне редко и почти исключительно с целью привлечения к ответственности, а скорее — с повторной угрозой сделать это. (Обычно провинившихся вызывали в комитет или же решали подобные дела в дни выплаты подобия на детей, когда явка была стопроцентной.) Наиболее частой причиной для таких посещений был тот простой факт, что понятие общественной, или общей, собственности давно укоренилось у обитателей, поселка и они по мере возможности последовательно исходили из этого в своей практике. Узкие тропки, утоптанные и твердые, как камень, лучеобразно разбегались во все стороны; будто ручейки, вились они по полям, направляясь к садам и виноградникам кооператива. Окрестности были прочерчены ими, словно каналами оросительной системы, по которым вожделенная влага притекала в испытывающий вечно неутоленную жажду поселок. Эти каналы были неистребимы; они с легкостью преодолевали все препятствия и даже после глубокой вспашки сразу же вновь пролегали на полях.

Вилем огляделся по сторонам.

Все вокруг выжидающе, даже враждебно умолкло. Над Гаваей физически ощутимо повис в воздухе тревожный вопрос. В это время года, когда еще так далеко было до сбора урожая, множество ворот, ведущих к искушению и греху, было закрыто.

В эту минуту в конце улочки появилась Эва. Она возвращалась из Поречья по одной из утоптанных тропинок. Шла она, сияя, как солнечный луч, поглощенная своими мыслями, не обращая внимания на возню кур в сумках.

Эва шла, гордо подняв голову. Судя по всему, у нее была для этого серьезная причина: она казалась себе гораздо более значительной, чем обычно. Словно, кроме сумок, несла с собой все, что нужно для жизни и счастья.

— Эва! — окликнул ее учитель.

Она удивленно остановилась. Поглощенная собой, она даже не обратила внимания на пришельцев.

— Позови Керекеша, — сказал учитель.

Эва бросилась было выполнять приказание, но тут в разговор вмешался Вилем.

— Что это у вас готовится? — спросил он, глядя на сумки.

— У нее будет свадьба, — выпалил мальчишка, который вертелся возле них.

Альбин задохнулся.

— Эва, — прохрипел он. — Эва!

Она была его ученицей, ходила в шестой класс и этой весной должна была окончить школу.

Эва оцепенела. Сумки в ее руках вдруг отяжелели.

— Подойди ко мне! Я не дам тебе свидетельства, — сказал учитель строго, — если…

— Но мы… мы записываться еще не пойдем, — вырвалось у Эвы; она слегка заикалась.

Потом повернулась и, скользнув, как ласка, скрылась за домами.

— Эва!

Она исчезла.

— Это правда? — спросил учитель проболтавшегося мальчишку.

— Не знаю, — угрюмо ответил тот.

— Ты тоже ничего не знаешь? — спросил Альбин у другого мальчишки, который подошел к ним вместе со своими приятелями. Они не знали, о чем идет речь. Тот, к кому обратился учитель, заметил, что в сумках, которые несла Эва, что-то шевелилось; ему даже показалось, что он видел куриный клюв, и, так как он не знал, где Эва раздобыла содержимое своих сумок, на всякий случай он решил молчать.

— Ну, так что, Штепан? — снова спросил учитель.

Штепан не отвечал. Он был застигнут врасплох — словно у доски. В горле у него застрял комок. Он рассудил, что самое лучшее сейчас сделать вид, что ничего не знаешь, и стоял с растерянно-глуповатым видом, будто потерял дар речи. Если бы Альбин не знал Штепана и не слышал, как тот вопит на переменах, если он случайно появлялся в школе, то мог подумать, что Штепан нем как рыба.

— Правда, что Эва выходит замуж? — спросил учитель.

Вопрос удивил Штепана. И сразу избавил его от всех страхов и опасений. Он с облегчением вздохнул и даже улыбнулся.

— Она уже месяц живет у Червеняков, — сказал он. — Она уже живет там… у них. — Он не понимал, почему учитель спрашивает об этом.

Альбин обратился к Вилему:

— Ты слышишь?

— Да… Стоит войти сюда, как сразу же на что-нибудь наткнешься, — заметил Вилем.

— Я не дам ей свидетельства, — сказал Альбин.

Вилем небрежно махнул рукой, намекая на бессмысленность подобных действий.

— Хотел бы я знать, как ты хочешь воспрепятствовать им, если они не собираются расписываться. Ведь не будет же Густа караулить ее. Тут они рано начинают беситься.

Учитель беспомощно вздохнул.

В эту минуту из хибарки, в оконце которой висело что-то отдаленно напоминавшее занавеску, вышел заспанный, растрепанный цыган в расстегнутой рубахе, в замызганных брюках и неторопливо направился к ним.

— Слушай, Керекеш, — сразу по-деловому обратился к нему Вилем, — нам надо обмозговать два дела.

Цыган беспокойно посмотрел на них и беглым взглядом окинул площадь. Он взвешивал обстоятельства.

— Так вот… ты, наверно, знаешь, скоро будут выборы, — продолжал Вилем. — И мы хотели бы…

— Выборы? — настороженно протянул Керекеш. Но спустя несколько секунд лицо его прояснилось. Он улыбнулся.

Втроем они направились к старому руслу реки, заросшему травой и ивняком; там, усевшись на камнях и удобно вытянув ноги, они долго говорили.

Перевод Л. ВАСИЛЬЕВОЙ.

V. ГОСТЬ

18

Михал собирался в путь недолго. В его дорожной сумке — на всякий случай — всегда лежали необходимые туалетные принадлежности. Катарина положила еще только белье да еду: жареную курицу, кусок свиного сала и хлеб. Перед самым отъездом Михал еще раз спустился в погреб. Снял с полки три бутылки сливовицы, стер с них пыль, подумал с минуту и одну поставил обратно. Подошел к бочке и наполнил вином несколько бутылок: одну — для себя в дорогу, остальные — для небольшого торжественного ужина, затеянного Вилемом в честь будущего депутата, который завтра должен был приехать в Поречье.

Наверху, в кухне, его дожидался Адам.

Выбор пал на него потому, что Вилем был поглощен подготовкой встречи, а Эда наотрез отказался заходить к председателю в дом. Касицкого же для такого дела они не могли, вернее, не хотели использовать — по принципиальным соображениям. Вот и пришлось за вином к Михалу (для всех, кроме гостя, была заготовлена «Жемчужина Поречья») отправиться Адаму, хотя удовольствия это ему не доставило. Адам приехал на тракторе. И это имело свой смысл: бутылки, уложенные в сумку, можно было доставить учителю, который вместе с Вилемом занимался подготовкой встречи, не привлекая ничьих взоров, не вызывая расспросов.

Итак, Адам стоял в кухне у Янаков и ждал. Выполняя свою миссию, он, подобно парламентеру, старался сохранять определенную дистанцию и делал вид, будто лично его содержимое бутылок Михала совершенно не интересует.

Впрочем, этому способствовала и сама обстановка кухни. Хотя на газовой плите аппетитно шипело жаркое, кухня казалась ему холодной и неуютной. Это впечатление, видимо, усиливалось из-за белых кафельных плиток, которыми были выложены стены над плитой и мойкой, и какая-то особенная, почти вызывающая чистота. Такое же чувство испытывал и Вилем в первые дни после ремонта канцелярии. Но самое сильное ощущение холода и отчужденности вызывала у Адама его собственная неприязнь к председателю.

Тем не менее эта дипломатическая миссия завершилась бы вполне гладко, если бы не маленькая неловкость, виновником которой оказался он сам. Чтобы не стоять молча, Адам без всяких задних мыслей шутливо обронил:

— Значит, наш товарищ председатель опять собрался к девочкам! И как раз тогда, когда состоится такая важная встреча, он будет в отъезде…

Катарина, в эту минуту укладывавшая в дорожную сумку мужа белую шелковую рубашку с твердым воротничком и манжетами, выпрямилась.

— Да, это он любит, — ответила она с притворно беззаботной улыбкой.

Но Адам заметил, как подозрительно дрогнул ее голос, что никак не соответствовало ни решительному характеру, ни всему облику этой статной, хотя и полной, женщины.

«Господи Иисусе! А не брякнул ли я чего лишнего?» — подумал Адам. Он, конечно, не мог и представить себе, что творилось сейчас в ее душе.

Катарина очень гордилась мужем и той ролью, какую он играл теперь в жизни села. Узнавая о несправедливых нападках, клевете, наговорах, в которых, разумеется, не было недостатка, она готова была защищать Михала, как львица, и не раз уже доказала это на деле. Но вместе с тем всякий раз, как он собирался в командировку, ее охватывало странное беспокойство. Особенно усилилось оно с той поры, как однажды перед их домом остановилась машина и из нее вышла модно причесанная крашеная блондинка, приехавшая за Михалом, чтобы отвезти его в Павловицы. Они торопились, но Михал все же угостил ее своим красным вином. Катарине блондинка показалась подозрительно скромной, да и чересчур хорошенькой. К тому же она сразу приметила, что Михалу блондинка нравится. И хотя в Павловицы вместе с ними поехал тогда и Вилем, Катарина с той поры была настороже.

Долгие годы Михал был постоянно возле нее. Рядом с нею он работал в доме или во дворе, вместе они трудились в поле и на винограднике. А теперь, когда дети улетели из родного гнезда, она часто оставалась одна. Ей не было еще и сорока, а она временами чувствовала себя чуть ли не брошенной, ей казалось, что Михал уезжает теперь все чаще и все охотней. Она уже не была твердо уверена в нем и не раз задумывалась: а не спутался ли он с кем-то? Свои подозрения она высказывала достаточно откровенно и этим только омрачала ему поездки. Незадолго до прихода Адама у них с Михалом снова произошла небольшая размолвка.

— Михал очень любит ездить в командировки, — повторила она и снова улыбнулась. — Я уж давно говорю, что он завел себе какую-то крашеную девицу.

Она произнесла это с деланной легкостью, но в то же время, казалось, проверяла Адама. Ее глаза были полны напряженного ожидания.

Адам насторожился. Ведь он и сам был уже двенадцать лет женат.

— Все вы одним миром мазаны, — продолжала Катарина. — Чуть что, бежите за новой юбкой. Ни одному мужику верить нельзя.

— Ваша правда. Я тоже так думаю… — широко улыбаясь, согласился Адам.

В эту минуту вошел Михал с бутылками. Поставил их на стол, огляделся. И тотчас почуял неладное.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — отрезала Катарина.

— Ну, я пошел, — поспешно сказал Адам. — Эти бутылки я сразу отвезу товарищу учителю.

В дверях он остановился и пожелал председателю счастливого пути.

Но и после ухода Адама тягостная напряженность, которую он невольно вызвал, осталась.

— Что случилось? — переспросил Михал.

— Не прикидывайся простачком! — взорвалась Катарина.

— Ты же знаешь, для чего я должен ехать, — попытался урезонить ее Михал.

— Ишь, невинный младенец! Да, знаю. И хорошо знаю, какой ты бываешь настырный, когда тебе что-нибудь от меня нужно. Прекрасно помню, как ты расставлял мне силки. Но теперь я сыта по горло — меня мутит от твоих похождений!

И Михал был сыт по горло такими сценами. Они и сами не заметили, как наговорили друг другу уйму резкостей. Ни одна их стычка не носила еще столь острого характера. Михал просто не мог взять в толк, чем все это вызвано.

Между ними нередко возникали размолвки, но Михал наперед знал, как отнесется Катарина к чему-то и каким будет ее настроение. Иногда он тоже сердился, но в большинстве случаев терпеливо сносил ее наскоки. Он понимал, что время от времени Катарина должна высказаться, иначе она задохнется. Порою, когда слушать ее упреки становилось невмоготу (а ей, слава богу, всего было отпущено с лихвой: она могла сделать жизнь человека и счастливой и порядком отравить ее), когда ему не хотелось вступать с нею в бесплодные пререкания, он исчезал из дому. И впоследствии понял, что такой способ решения споров был и действенней, и значительно приятней. Он просто подымался и уходил. Если ссора вспыхивала днем, Михал ненадолго спускался в погреб, а потом отправлялся прямо на работу. Вечером домой не возвращался, а шел в сторожку на своем винограднике. Там он рылся в земле, делал прививки или осматривал завязи, прикидывая, какой может быть урожай, вдыхал запахи плодовых деревьев, растущих между рядками лоз. Он впитывал этот пряный, полный силы и спокойствия мир, божий мир; воспринимал его всеми чувствами — обонянием, осязанием, зрением… Разложив небольшой костер, он обжаривал сало или варил в котелке суп из цветной капусты с колбасой (помидоры, перец, лук — все необходимое росло здесь же). В подполе сторожки всегда стояла оплетенная бутыль с вином. Михал сидел у костра долго, до поздней ночи, потягивал вино и смотрел на звезды. О жене он забывал. Здесь ему было как у Христа за пазухой. Утром он просыпался чуть свет, снова копался в земле, потом, успокоившийся, умиротворенный, шел домой завтракать.

Когда он впервые вот так ушел из дому, Катарина кинулась его искать и нашла в сторожке только поздно вечером. Михал сидел на пороге, держа в руке стакан. Он смотрел, как всходит месяц, и прислушивался к доносившемуся издалека лаю собак.

— Михал, ты здесь! — сказала она с облегчением, но и настороженно: она не знала, чего от него ждать.

Он молчал. Тогда она набралась смелости и подошла ближе. Присела. Михал допил вино, снова наполнил стакан из стоявшей у его ног бутылки и молча протянул его Катарине. Она отпила немного и вернула стакан. Михал выпил до дна. Примирение прошло без единого слова. Они будто выкурили трубку мира.

У Катарины, казалось, камень с души свалился. Сейчас она была сама доброта и душевность.

— Здесь все осталось как прежде, правда, Михал? — прерывисто дыша, сказала она и многозначительно вздохнула.

Она распустила волосы, тряхнула головой. Михал молча обнял ее.

С той поры Катарина знала, где искать его в таких случаях. Но Михалу не очень нравились ее посещения. Его душевное равновесие восстанавливалось постепенно, ему нужно было время. Михал возвращался домой, когда чувствовал в этом потребность, когда был уверен, что злость уже прошла. Однажды по какой-то причине — какой именно, он уже давно забыл — он прожил в своем скиту целую неделю.

И вот сейчас после перепалки напряжение снова достигло предела. Черт, что на нее нашло? Михал ничего не мог понять. Сколько он ни ломал себе голову, догадаться о причине столь неожиданной вспышки ему так и не удалось.

Катарина не успокоилась, даже когда стала собирать посылку для сына. Михал делал пересадку в Братиславе и мог зайти к Павлу в общежитие. Она долго шуршала бумагой и, запаковав посылку, демонстративно положила ее рядом с дорожной сумкой Михала. Словно напоминала, что у него есть сыновья.

— Скоро вернешься? — спросила она.

— Как управлюсь с делами, — ответил Михал.

Он был даже рад, что уезжает.

19

Едва Вилем узнал, что Михал уедет накануне того дня, когда в селе произойдет такое знаменательное событие, как встреча с будущим депутатом Национального собрания от их области, у него словно выросли крылья. И вовсе не потому, что Михал вмешивался в подготовку или вносил, скажем, беспорядок в организацию встречи, которой занимался Вилем. Упаси бог! Просто Вилем в отсутствие Михала чувствовал себя свободнее, а значит, счастливее. Его энергия била ключом, он был полон всяческих идей.

А на Касицкого в это время свалилась уйма дел — он ведь замещал Михала и поэтому уделять много времени подготовке предвыборного собрания и встречи не мог. Согласно уговору, он должен был лишь показать гостю хозяйственный двор кооператива. Остальное, то есть самое главное — а именно, чтобы все прошло без сучка без задоринки и чтобы гость чувствовал себя в Поречье как дома, — ложилось на плечи Вилема и Альбина. Целых два дня Вилем жил одними только приготовлениями.

Все знали, что в таких делах на него можно положиться: он был мастером организовывать всякие торжественные мероприятия. Исходил он из того, что гость должен увезти с собой из Поречья самые яркие впечатления. В душу ему должно запасть что-то такое, чего он никогда в жизни не забудет, о чем он всегда будет вспоминать с теплым, радостным чувством. Готовились разные, пусть даже маленькие, но милые и совершенно неожиданные сюрпризы; гостя должны были окружить почтительным и вместе с тем душевным вниманием. Короче говоря, гость должен ощущать чистосердечное доверие, так, словно он был у себя дома, хотя и без жены, но зато среди настоящих, искренних друзей. Такой стиль приема требовал определенных условий: ничего заурядного — того, что могли бы предложить такому гостю в любом другом месте. Вилем вообще не терпел халтуры в подобных делах. И надо сказать, что, как правило, действовал весьма успешно. Гости приезжали в Поречье довольно часто и охотно.

Когда речь шла о более или менее торжественном приеме, лучшим помощником Вилема, его правой рукой был учитель Альбин. Адам и Эда благодаря многолетней практике тоже накопили опыт и могли устроить без особой подготовки отменный пикник на берегу речки или на лесной поляне, даря гостю драгоценные минуты отдыха на лоне природы. Они знали очищающее величие простоты и умели быстро и ловко приготовить на костре сказочно вкусные яства из мяса. Гость, измотанный городской суетой и работой, растянувшись на траве, где тут и там валялись фазаньи перья, не стеснялся обнаружить в присутствии хлебосольных поречан жажду и голод куда большие, чем испытывал обычно. Наслаждаясь сочностью, яркостью красок природы, он обретал — пусть ненадолго — душевное спокойствие, и мир ему казался прекрасным. Такой отдых располагал к непринужденным, а потому особенно полезным и действенным беседам, во время которых гостю излагались различные просьбы и пожелания. Правда, подготовка подобного приема требовала значительного труда и не всегда приносила ожидаемый результат. Приходилось действовать продуманно, чтобы не нарушить впечатление естественности и непринужденности, чтобы не возникло ощущения нарочитости, унижающей и гостя и хозяев.

Такую вот встречу с несколькими небольшими, но приятными сюрпризами и подготовили Вилем с Альбином депутату. Вилем только так его и называл — и гость действительно был депутатом, пока, правда, от соседнего избирательного округа. В Поречье его еще не знали.

Около пяти часов, начищенные, наглаженные, при полном параде, Вилем, Альбин и Касицкий собрались в помещении национального комитета. Посидели недолго за столом Вилема, где стояли рюмки для первого тоста за гостя и за успех дела, в без трех минут пять вышли на площадь. Они хотели встретить гостя сразу же, как только тот въедет в село. Это тоже входило в программу, продуманную и разработанную до мельчайших деталей. Для большего эффекта — чтобы у депутата создалось впечатление, что его приезд в Поречье подлинный праздник, — вместе с ними вышли его встречать четверо пионеров в белоснежных рубашках и красных галстуках: два мальчика и две девочки, которых выбрал Альбин. Им предстояло преподнести депутату букет сирени, как только он выйдет из машины и ступит на пореченскую землю. Сирень — гордость Альбина — лишь начинала цвести в школьном саду. Еще один букет предназначался кандидату в депутаты областного национального комитета — доярке из какого-то отдаленного кооператива. Она должна была приехать вместе с депутатом.

Сирень не понравилась Вилему — она еще не совсем распустилась и была, по его мнению, какого-то холодного, металлического оттенка. Но он понимал и Альбина — в других садах сирень еще не цвела. Самому Вилему по душе были более теплые и веселые тона. Поэтому он сорвал у забора одуванчик и воткнул его в петлицу пиджака.

Они ждали, спокойно оглядывая все вокруг. Площадь сверкала чистотой; еще вечером поречане разровняли граблями местами укатанный, местами разрытый машинами песок. От входа в школу до фасада «Венка» протянулся большой транспарант: «Приветствуем нашего кандидата!» Другой, призывающий: «Все на выборы!», украшал фронтон сельмага. В кабинете Альбина была масса всякой всячины, пригодной для таких случаев: цветная бумага, флажки, печатные воззвания, портреты, лозунги, часть которых в результате различных перемен устарела. Из них легко можно было составлять и клеить всевозможные новые лозунги; тем более что этим охотно занимались ученики на уроках труда, которые учитель мог по собственному усмотрению назначать на любое время, когда в этом возникала необходимость. Таким образом, в руках Альбина были сосредоточены, так сказать, все местные средства массовой коммуникации, и он искусно умел ими пользоваться.

— Мне кажется, ему должно понравиться, — сказал Альбин.

— По-моему, тоже, — отозвался Вилем.

Он посмотрел на башню костела. Механики уже не работали, и голуби прихорашивались в нише. «Черт возьми, жаль, что еще нет часов». Вот тогда была бы встреча! Ну ладно, и так хорошо», — подумал он.

Но гость не приезжал, и чем больше длилось ожидание, тем заметнее улетучивалось радостное настроение. Задержка депутата угрожала осуществлению их столь хорошо продуманного плана.

Встречающие нетерпеливо ходили взад и вперед возле комитета, мрачно курили, заходили в помещение, но тотчас же снова выбегали на площадь — депутат мог появиться каждую секунду. Дети, сперва стоявшие чинно, принялись подталкивать друг друга, шалить — им стало скучно, и Альбину приходилось то и дело одергивать их.

Они ждали уже около часа. За это время Вилем успел дважды сменить одуванчик в петлице, а Касицкий — сходить на хозяйственный двор, чтобы лишний раз проверить, все ли там в порядке. Альбин озабоченно глядел ему вслед.

— Что, если депутат приедет слишком поздно? — спросил он с тревогой.

Вилем задумался. Взвесив все обстоятельства, которые могли нарушить так хорошо подготовленную программу, он сказал:

— Да, досадно! Но единственное, что можно исключить или немного сократить, — это осмотр двора. Коровников и всякой скотины он, наверное, видал столько, что у него в голове все перемешалось. Хозяйственный двор не самое главное.

Он был расстроен, но не падал духом.

В это время у «Венка» остановился Густа — сегодня он дежурил. Несколько раз подходил он к комитету, обменивался двумя-тремя словами с ожидающими, снова уходил и каждый раз, оглядевшись кругом, не спеша направлялся к сельмагу. Там за прилавком, на котором можно было увидеть домашнюю утварь и мясо, почтовую бумагу и сладости, хлеб и ткани, стояла дочь Вилема — Луцка.

Густа останавливался неподалеку от витрины и глазел — в последние три дня тут был его наблюдательный пункт, — но одним наблюдением не ограничивался. По нескольку раз на дню он заходил в магазин и покупал всякую дребедень: то нитки, то гуталин, то принимался выбирать зубную щетку, хотя Луцка могла предложить ему щетки только одного образца. Он уже дважды спрашивал лезвия «Silver Gillette», хотя сам брился опасной бритвой и, знал, что таких лезвий здесь нет. Каждый раз Густа подолгу задерживался в магазине и был очень рад, если заведующая, пани Сайлерова, не старалась самолично обслужить его.

Сегодня Густа сперва зашел за булкой и паштетом. Теперь он стоял у витрины и прикидывал, что бы еще такое купить.

Народу в магазине было немного, и Луцка, стоя за прилавком, видела его. Она знала, что он смотрит на нее, но это вовсе не было ей неприятно. Густа был загорелый, крепкий парень, и ему очень шла форменная одежда. Впервые она приметила его, когда они всем селом приводили в порядок площадь.

Немного спустя Луцка увидела, что из калитки дома напротив вышла Милка. Та непременно появлялась на площади, как только Густа занимал свой наблюдательный пункт, и заводила с ним разговор.

Густа тоже заметил Милку.

В ту же минуту звякнул колокольчик, и из двери магазина вышла Луцка.

— Ну как, приехали уже? — спросила она.

— Еще нет, — ответил Густа. — Странно что-то, правда? Но наверное, приедут, все так готовились…

Он широко улыбнулся. И она ответила ему улыбкой.

У Луцки был тонкий прямой нос, широко расставленные глаза и выдававшиеся скулы. Но это вовсе не делало ее непривлекательной. В глазах Луцки словно бы отражался необыкновенный цвет ее волос — они отливали медью и так же сверкали. Но самым приметным в Луцке была ее складная крепкая фигурка. Поэтому Густу нисколько не трогало, когда злые языки из зависти называли ее «медяшкой».

— Луцка! — раздался из магазина голос пани Сайлеровой.

— Сейчас! — бросила Луцка. — Иду, иду!

Но она стояла до тех пор, пока Милка не вошла к себе в дом.

— Когда вы сегодня закрываете? — спросил Густа.

— На полчаса раньше. Из-за собрания, — сказала Луцка и снова улыбнулась.

Он смотрел, как она, плавно покачиваясь на длинных ногах, направилась к магазину. «До чего же хороша!» — думал он.

Колокольчик снова звякнул, и Густа с досадой побрел дальше.

Уже надвигались сумерки, и солнце освещало только узкую полоску площади, когда на шоссе возле «Венка» раздался автомобильный гудок. Показалась серо-зеленая «татра-603».

Среди встречающих началась суматоха. Густа услышал, как оживившийся Вилем крикнул:

— Ну, вот и он… Наконец-то приехал!

20

Большой зал «Венка», войти в который можно было только через пивную, оживал, когда устраивались танцевальные вечера, балы и маскарады на масленицу, в дни храмовых праздников и других торжеств. Был он не таким уж большим, но сейчас благодаря стараниям Альбина как бы раздвинулся. Стены его были празднично украшены рисунками и вышивками пореченских школьников, большими фотографиями, отражающими успехи кооператоров. Тут можно было увидеть и коровник, и птицеферму, и виноградник, корзины, полные винограда, горы капустных кочанов, ящики помидоров и цветной капусты. Одна стена была отведена для фотографий, запечатлевших славный и памятный день, когда поречане общими усилиями перенесли крест, расчистили площадь и разбили новый сквер. Некоторые фотографии были окантованы красной гофрированной бумагой. Их соединяли друг с другом флажки и предвыборные призывы. Стены зала, казалось, пылали от ярких красок.

Вилем был доволен. Все шло как по маслу. Зал наполнился до отказа. У двери пивной началась толчея. Пришли даже несколько человек из Гаваи. Но цыгане из врожденной осторожности не смешались с толпой поречан, а держались стайкой чуть в стороне.

Впереди всех выстроился детский хор. Его выступление включили в программу главным образом для того, чтобы пришли и те, кто обычно не проявлял интереса к собраниям.

Люди сидели тихо и держались как-то смущенно. Все взгляды были обращены к депутату. Его звали Петер Лукачик, он был областным школьным инспектором.

Вилем тоже не спускал глаз с депутата, изучая выражение его лица. Он увидел на нем прежде всего печать спокойствия и самодисциплины, но в то же время явную усталость. Такое лицо могло быть только у хорошего человека. На Вилема, как и на остальных, произвело также впечатление, что депутат не захотел, чтобы его сопровождал секретарь или кто-нибудь из партийных работников. Он пожелал встретиться со своими избирателями один. Тем большими были ответственность и хлопоты, ложившиеся на плечи Вилема: ему пришлось поручиться в Павловицах, что во всем будет полный порядок. От сознания ответственности голова у него разламывалась, он все время был в напряжении.

Первая смена в настроении поречан произошла, когда Касицкий представил им гостя и от их имени приветствовал его. Затем он с сожалением отметил, что кандидат в депутаты областного национального комитета приехать не смогла.

— Я думаю, — сказал он, — что вы извините нашего кандидата. Она не смогла приехать, потому что… Короче говоря, в воскресенье… в общем, у них храмовой праздник. И вы можете себе представить… сколько по такому случаю у женщины дел…

Наступила гробовая тишина.

Вилем оцепенел. Проклятье! Что это Касицкого дернуло болтать такой вздор? Неужели он не мог придумать ничего посерьезнее? Вилем был возмущен и расстроен: что подумают люди! И не видел, не мог представить себе, кто и как сумел бы сейчас сгладить создавшееся неприятное впечатление.

Но ничего худого не произошло. К удивлению Вилема, по притихшему залу пронесся вздох, в котором было и удовлетворение, и понимание, потом раздались громкие аплодисменты — знак одобрения. Озадаченный, он неожиданно для себя убедился, что реакция собрания совсем не та, какой, по его мнению, можно было ожидать.

Казалось, всем пришлось по душе, что у кандидата могут быть такие простые человеческие заботы. К этой женщине все сразу почувствовали доверие и посчитали ее своей. Словно речь шла о члене семьи, который на приехал потому, что должен был жарить мясо, печь пироги или готовить еще что-то для своей родни.

Вилем смущенно улыбнулся.

Напряженность и скованность первых минут как рукой сняло. Всем стало легко и свободно. Грянул пионерский хор. Потом Альбин подтолкнул вперед Аничку Купецову. Девочка была как картинка — в легком воздушном платьице, с большим бантом в волосах. Она запела известную народную песню, в которой девушка доверительно открывает имя своего любимого и не боится выказать силу своей любви. Но вместо слов «…ради Дюричка, ради Дюричка я Дунай переплывала» Аничка пропела: «…ради Петричка, ради Петричка» и так далее. Эту неожиданную для всех, но заранее придуманную замену зал встретил одобрительно, как знак внимания и уважения к гостю, который того заслуживает.

Вилем неотрывно следил за тем, как меняется выражение лица депутата, и был доволен. Еще прежде, чем тот взял слово, в зале уже установилась непринужденная, даже дружеская атмосфера.

Петер Лукачик был искушенным оратором: говорил он не слишком долго и от международных событий довольно быстро перешел к повседневным делам.

— Знаете, — сказал он, — я был рад, что еду к вам в Поречье. Вы сами додумались, что вам надо делать, чтобы жить лучше. И у вас тут на каждом шагу видишь, что живете вы хорошо. Вы сами поняли, что нашему сельскохозяйственному району необходим крупный консервный комбинат. Здесь может развиваться пищевая промышленность. Это превосходно! Если я буду избран, то сделаю для этого все, что окажется в моих силах. Такой консервный комбинат мог бы иметь значение для всего края. Я поинтересовался планами и должен сказать, что убытки, которые сейчас несут кооперативы и государство, настолько велики, что вопрос вполне ясен. Поэтому, полагаю, особых препятствий не будет.

Он откашлялся. Оказалось, ему уже известно все, что предпринимают поречане.

— Я рад, что у вас есть такие люди, как Михал Янак и Вилем Губик.

О Касицком он почему-то забыл.

Вилема будто коснулся луч солнца. Депутат словно бы поднес ему бокал необыкновенно согревающего и приятного напитка.

Такое внимание к Вилему порадовало и Эду. Ему стало казаться, что депутат уже давно их знает, интересуется ими и с пониманием следит за их работой. Должно быть, он и вправду замечательный человек! Эда торжествующе оглядел зал и уставился на гостя.

А Густа, услышав имя Вилема, сразу перевел взгляд на Луцку.

На ней была кремовая блузка с вырезом, отделанным тонкими белыми кружевами, и узкая юбка выше колен, настолько ее обтягивающая, что можно было даже различить кромки белья. От нее исходил нежный запах апельсина — таких духов Густа еще никогда не встречал, и он подумал, что этот запах удивительно сочетается с цветом ее волос и глаз. Внезапно Густа почувствовал: Луцка решила больше не тянуть и, как говорится, идти на сближение.

И это было так. Ее главная соперница, Милка, все чаще вертелась вокруг Густы. Луцке стало ясно, что Милка всерьез готовит леску, крючок и наживку. Потому-то она и решила не выжидать, а действовать. Эту решимость трудно было не заметить — она как бы выплескивалась из нее, усиливая колдовской аромат, который обволакивал Густу и делал Луцку неотразимой.

Густа отвел от нее глаза. Он слушал оратора, не воспринимая его слов. Мощный поток уносил его мысли совсем в другую сторону.

Затем далекий бесцветный голос стал нарастать, и вдруг Густа услышал, как депутат, словно обращаясь к нему, сказал:

— Она стоит перед нами… Она ждет нас, прекрасная наша будущность!

И тут же, как по команде, Густа снова уставился на девушку.

Она тоже смотрела на него. Глаза ее раскрылись до предела, будто стремились поглотить его.

Густа недавно вернулся с военной службы — он был сержантом пограничных войск — и все еще не мог отвыкнуть от военной терминологии: он применял ее даже к Луцке. Восторженно рассматривал он все ее «стратегические пункты»: высотки, излучины, склоны, все заманчивые позиции. Да, Луцка — потрясающая девчонка! Казалось, мир прекрасен и улыбается ему.

Он даже не заметил, что депутат закончил свою речь. Только бурные аплодисменты заставили его очнуться.

Собрание прошло с огромным успехом.

21

— Мы приготовили скромное угощение, — обратился Вилем, к депутату, когда они после собрания вышли на площадь. — Вы говорили замечательно. После такого выступления, я хорошо это знаю, здорово пересыхает в горле.

Члены комитета во главе с Касицким стояли вокруг них и прислушивались к разговору.

— Может быть, не стоит… Знаете, мне теперь так мало приходится спать, — попытался было сопротивляться гость. — Каждый вечер выступления. Мне хотелось бы… Я думал…

Он вздохнул и поглядел на шофера, который все время, пока шло собрание, торчал у машины и курил с недовольным видом.

— Ничего, поднажмем на газ и нагоним, — сказал, оживившись, шофер.

— Ну, хорошо, — согласился гость. — У меня действительно в горле пересохло… Но только недолго.

— Конечно, конечно, — радостно заверил его Вилем. — Все уже готово, и мы вас не очень задержим. Посидим немножко у Альбина в школьном саду. Пойдемте, прошу!

Он решительно зашагал к школе. Остальные последовали за ним.

Был теплый звездный вечер. Они прошли через калитку по чисто выметенному двору и приостановились, чтобы, как положено, пропустить вперед почетного гостя, да так и замерли на месте, пораженные открывшимся им зрелищем.

Сад тонул в серо-зеленом сумраке. На переднем плане под раскидистой грушей сверкал в свете лампы длинный, накрытый белой скатертью стол. Посредине его на блюде лежал большой круг овечьего сыра. Это был первый весенний сыр, жирный и мягкий, украшенный парниковым зеленым лучком и пузатой розовой редиской. А вокруг живописно теснились блюда с ломтиками сала и домашней копченой колбасы. Были там и хлеб, и горчица, и салат из редиски с подсолнечным маслом и уксусом. Над блюдами с закусками высились бутылки с вином. На самом почетном месте — во главе стола — выстроились в ряд бутылки с красным вином Михала.

Альбин застенчиво улыбался. Он всегда сам накрывал праздничный стол, не подпуская к нему даже жену. Этому занятию он отдавался всей своей душой художника, подобно тому как в свободные минуты рисовал пейзажи и натюрморты с цветами. Жене нравились его рисунки. Она гордилась тем, что он мог рисовать прямо на стене — в кухне, спальне, коридоре и даже в туалете на вас смотрели букеты полевых цветов. Но у гостей, по правде говоря, более глубокое и более стойкое воспоминание оставлял любовно сервированный им стол.

Альбинка (хотя настоящее имя ее было Мария, но ее так никогда никто не называл), взволнованная и разгоряченная приготовлениями, тоже высунулась из кухоньки, чтобы поглядеть, каково будет впечатление гостей.

Впечатление было поистине огромным!

Эда, которого Вилем взял себе в помощники, чтобы он был под рукой, если вдруг что понадобится, стоял как завороженный. А ведь ему уже не раз доводилось видеть накрытый Альбином стол. Он уставился на подвешенную к ветке груши лампочку, свет которой, пробиваясь сквозь молодую трепещущую листву, кружевной сеткой ложился на скатерть. Да, это была впечатляющая картина. Затем в наступившей тишине он услышал стрекотание, легкое жужжание, шорох крылышек летающей вокруг лампочки мошкары; почувствовал, как в вечернюю свежесть проникают из кухни аппетитные запахи.

Депутат и шофер тоже были в восторге. Даже само это место казалось созданным для отдыха. Отгороженное густой живой изгородью из боярышника и сирени, оно было скрыто от любопытных глаз. Конец сада переходил в луг, а дальше шли виноградники. Сочная молодая листва, свежевскопанные грядки создавали впечатление, будто ты и впрямь находишься на лоне природы. И при всем этом кухня с ее соблазнительными запахами была совсем рядом.

Вилем откашлялся.

— Ну что ж, не будем мешкать, поскольку у товарища депутата мало времени. Итак, начнем!

Учитель принялся разливать вино. Альбинка исчезла на кухне.

Когда осушили первый стакан, депутат причмокнул языком, зажмурился и понимающе улыбнулся.

— Да-а, — протянул шофер. — После такого вина и козел запоет соловьем.

— Жаль, что с нами нет нашего председателя. Он вынужден был уехать по неотложному делу, — заметил Касицкий.

— Да, жаль, — согласился депутат. — Я много слышал о нем. И с удовольствием потолковал бы с ним.

Учитель снова стал наливать вино, ему помогал Эда.

Потом появилась Альбинка. Проворно, но степенно она носила полные блюда. Глаза ее сияли. Она, так же как Альбин, любила принимать гостей.

— Давайте сперва отведаем горячих закусок, — предложил Вилем с загадочным видом.

На блюдах лежали маленькие карпы, зажаренные в сливочном масле с тмином и луком, нарезанным тоненькими колечками. Запахло блинчиками с начинкой из жареных сморчков — тех диковинных грибов, которые появляются весной как будто специально для того, чтобы щекотать обоняние и возбуждать аппетит. Ими же были начинены и карпы. Утром Альбин вывел школьников на прогулку. Они облазили все межи и берега речки. Блинчики с жареными грибками были «фирменным» блюдом Альбина. Он пек их вместе с женой и при этом каждый раз изобретал что-то новое.

Приступили к еде. Все было очень вкусно, и настроение заметно поднялось. Произошла только небольшая накладка. Эда заявил, что блинчики с такой начинкой — это хорошо, но, если бы их еще запанировали и поджарили, как шницель, было бы вообще бесподобно.

— Помните, мы так подавали их, когда приезжал секретарь обкома? — сказал он.

Альбин обиделся: он с самого утра не присел — столько было работы! Да и на собрании надо было присутствовать — разве успеешь все сделать?

— Ну как же! — ответил он с досадой. — Но дело в том, что еще, кроме блинчиков, подают на стол.

— Альбин прав, — вмешался в спор Вилем. — Я думаю, вы не отказались бы от собственноручно зажаренного на вертеле барашка, — обратился он к депутату. — Барашек совсем молоденький, и это не займет много времени. Давай, Эда!

— Барашка на вертеле я еще никогда не зажаривал, — признался депутат и удивленно огляделся.

Тем временем Эда присел на корточки перед стеной зеленого кустарника, и вскоре там заплясало пламя небольшого костра. Костер потрескивал, и, по мере того как он разгорался, в нем стали видны уложенные пирамидкой поленца. Альбин принес выпотрошенного барашка; он был уже посолен, поперчен и насажен на вертел.

Депутат решительно встал, подтянул брюки и, подойдя к костру, взялся за работу. Он поворачивал вертел и время от времени подкреплялся вином: бутылка стояла у его ног. Эда, присев на корточки, по мере надобности подбрасывал в костер поленца. Он терпеливо следил за вертелом, готовый в любую минуту помочь гостю, если тот вдруг утомится. Оба вдыхали в себя первый, пока едва уловимый запах жареного мяса.

На лице депутата появилось трогательно-блаженное выражение. Он был счастлив. И вот, когда его спокойное и радостное благодушие, казалось, достигло предела, из-за зарослей бузины раздались напевные звуки цыганской скрипки. Это Керекеш заиграл песню «Сидит сокол на клене». В вечерней тишине задушевная мелодия звучала особенно проникновенно. Все притихли и смотрели на гостя.

Тот замер, удивленно прислушиваясь. Заглянул в глаза Вилема, осмотрелся вокруг. Губы его беззвучно зашевелились. Он был растроган до глубины души, растроган и умилен.

— Да ведь это моя самая любимая песня. Поразительно! — воскликнул он простодушно.

Ему виделось в этом какое-то знамение, удивительное родство душ. Он и предположить не мог, что выведать разными способами и гораздо более важные сведения было для Вилема сущим пустяком.

Кусты раздвинулись, и из темноты появился сияющий Адам. Он придерживал ветки, чтобы Керекеш мог пройти сквозь заросли. Скрипка не умолкала ни на минуту. Она пела то ликующе-радостно, то печально, то тихо журчала, как родничок, то голос ее, казалось, разносился по вселенной. Даже звезды трепетали, слушая ее. Это, бесспорно, был гвоздь программы.

Депутат налил Адаму и Керекешу вина из своей бутылки. Альбин пригласил их к столу, чтобы они малость подкрепились.

Правда, в этом не было особой необходимости, потому что Керекеш с самого утра играл на свадьбе в Павловицах. И Адаму, посланному за ним, пришлось пустить в ход все свои способности, чтобы высвободить скрипача из объятий разгулявшихся гостей. Немалых усилий стоило убедить их, что речь идет о важном политическом мероприятии. Керекеша отпустили только после того, как Адам клятвенно заверил, что через часок-другой доставит его обратно. Пока шли переговоры, Адам тоже успел и выпить и закусить. Но тем не менее оба сейчас охотно принялись за еду, желая отведать тех блюд, что приготовил Альбин.

У всех было так хорошо на душе! Сгрудившись у костра, хозяева не сводили с гостя глаз. А тот от избытка чувств решительно заявил, что никому не доверит барашка и действительно зажарит его собственноручно. Так никто и не смог убедить его хоть немного передохнуть. Время от времени все наполняли стаканы.

— А рыбка была неплоха! — вдруг заявил Эда.

Только сейчас до него дошло, что он, наверное, обидел Альбина. Почувствовав необходимость исправить ошибку и в то же время желая создать впечатление, что Альбин все же был неправ, он продолжал:

— Должен сказать, что мало кто умеет готовить так искусно, как наш Альбин. Нет и не может быть ничего лучше, чем карпик, начиненный грибками и поджаренный на сливочном масле. Но я не имею ничего против, если рыба приготовлена с чесноком или, скажем, запечена в пергаментной бумаге. Тогда в нее кладется несколько ломтиков сала, немного луку, перца, лаврового листа или тмина. Когда вы потом разворачиваете пергамент, оттуда на вас пахнет таким ароматом! Весь запах рыбы, весь ее сок остаются! Ничто не улетучивается. Из пергамента вытекают ручейки жирного густого соуса, где, наподобие лодочек, плавает тмин. — Эда рассказывал смакуя, как истинный гурман. — Должен признаться, что мне очень нравилось, когда моя мама, после того как испечет хлеб, сушила в печке рыбу, нашпиговав ее стебельками укропа. По сей день помню, какой чудесный запах был у той рыбы. Только все это — ничто по сравнению с тем, как готовил рыбу старик Бартович. Помнишь, мы ходили к нему, когда он нас звал? — обратился Эда к Вилему.

— Еще бы не помнить, — ответил Вилем, поднося ко рту стакан.

— Ведь каждая рыба требует своего, — продолжал Эда. — А этого часто и не знают. Многие воображают, что умеют стряпать, а жарят рыбу на том, что под руку попадает. Бартович говорил, что это самая большая ошибка. Даже преступление! Одну рыбу, говорил он, надо жарить на сале, другую — на сливочном масле, для третьей, скажем, нужно подсолнечное масло. У него в запасе всегда было даже гусиное сало для определенного сорта рыбы. До чего ж вкусные готовил он котлеты: он смешивал филе разных рыб, потому что у каждой свой вкус, смешивал по-своему и никогда не уминал. Поэтому котлета получается пышной и хрустящей. Она просто таяла во рту. Такого блюда, наверное, теперь уже никому не отведать.

— Точно. Ни одна женщина никогда так не приготовит, — согласился Вилем.

— Бартович был строг даже в мелочах. Без конца ко всему придирался.

— Это я знаю, — сказал Вилем. — Однажды мы с ним пекли картошку. Я зарыл в золу, а Бартович рассердился и говорит: «Вилем, ты что, решил ее сварить?» Вытащил картошку из золы и положил сверху. И только когда от нее перестал идти пар, когда ушла вся вода, он снова зарыл ее в золу. Он со мной тогда даже разговаривать перестал. Наверное, считал, что я совершил преступление.

— А с чем вы ели картошку? — спросил Эда.

— С гусиным салом и чесноком. Это вкуснее всего.

— Я люблю поесть, — заметил Эда. — Люблю, когда еда вкусная и ее вдоволь. И терпеть не могу тех, кто ест только потому, что надо есть.

Вилем собирался что-то возразить, но тут заговорил гость:

— Мне хотелось бы записать для жены кое-что из ваших рецептов.

— Не стоит, — заметил Эда. — Раз вы будете нашим депутатом, приезжайте к нам почаще.

— И то правда, — согласился гость. — Но все же я хотел бы знать, на чем жарить линей. Мы с женой их очень любим.

— На гусином сале, — сказал Альбин.

— Вот до этого я бы никогда не додумался, — признался депутат.

Он вытянул ноги и с довольной улыбкой отпил прямо из бутылки.

Вид и запах жарящегося барашка и гурманские разглагольствования Эды раздразнили у всех аппетит. Разговор о еде не умолкал. Каждый предлагал и расхваливал то, что любил сам. Они жевали сочное куриное филе, впивались зубами в гусиные ляжки, обсасывали свиные ребрышки, поджаренные с можжевеловыми ягодами. Едва съедали одно, сразу же наваливались на другое. Все в меру посолено, поперчено, поджарено, все сочно, хрустит и аппетитно пахнет. Все услаждает. И сколько угощения ни готовил бы гостеприимный хозяин, кладовая оставалась полной.

Они вдыхали запах поджаривающегося барашка, то и дело наливали из бутылок и без конца чокались. Взаимопонимание и дружеские чувства росли и крепли с каждой минутой.

— А еще очень вкусно, если смолоть и смешать мясо косули и свинину, завернуть в капустный лист и тушить в сметанной подливке, — заметил Альбин, сидевший у костра.

— А копченостей ты не добавляешь? — спросил Эда.

— Немножко сала. Тогда подливка приобретает особый вкус, — разъяснил Альбин.

На короткое время наступила тишина. Ее неожиданно нарушил Вилем.

— Капустный лист… — сокрушенно произнес он. — Черт возьми, как только вспомню, что капусты могло бы быть у каждого вдоволь, что горы капусты гниют на полях и никому до этого нет дела, такая злость берет!..

Он умолк. Все переглянулись и, казалось, чего-то ждали.

— Сделаем все возможное, чтобы консервный завод был построен, — с воодушевлением заговорил окончательно растроганный депутат. — Не представляю, что могло бы помешать осуществлению нашего плана. Вы по этому поводу не беспокойтесь!

Отпив еще немного из своей бутылки, он что-то замурлыкал себе под нос.

Тут Эда встал и неуверенной походкой направился к Вилему, который, стоя с бутылкой в руке у стола, поддевал ножом кружок сыра.

— Послушай, Вилем, мы сейчас могли бы совершенно спокойно выложить ему все наши просьбы, если они у нас, конечно, есть. А с консервным заводом, мне кажется, ты попал в точку! Господи, дивлюсь я этому Касицкому — почему не закинет удочку, не попросит чего-нибудь для кооператива.

— Нет, так нельзя. Товарищ депутат может подумать, что это ловушка, а не дружеский ужин. Ведь мы устроили эту встречу для того, чтобы наш гость почувствовал, как мы рады, что именно он будет представлять нас в Национальном собрании. А может быть, даже и в правительстве. Должен тебе сказать — это большой человек! Он может повлиять в очень важных для нас делах. Он решает или присутствует при решении вопросов, где и что строить, кому дать субвенцию… Или помочь попасть в институт, когда там уже нет больше мест. И вообще… Я думаю, пока мы ничем не должны ему докучать.

— И все же… — стоял на своем Эда. — Сейчас, думается мне, самый подходящий момент… Ну, как хочешь.

С трудом переставляя ноги, Эда вернулся к костру. Все заботы вылетели у него из головы. Хотелось только, чтобы выборы проходили долго либо чтоб они происходили чаще. Он сидел около депутата, вернее, они вместе жарили барашка — Эда все время подкладывал в костер поленца. И чем дальше, тем больше он осознавал, как здорово они сработались, и неожиданно для самого себя понял, что испытывает к депутату симпатию и даже какое-то теплое чувство.

Это был чудесный вечер. Никто никуда не спешил; все взоры были прикованы к вертелу. Наконец барашек был готов, и все накинулись на него. Отрезали кусочки сочного мяса; ломтики хлеба служили тарелками. Жевали шумно, облизывались, кости бросали в огонь. И снова пили из стаканов и бутылок.

Все шло наилучшим образом, настроение было что надо! И гости и хозяева совсем растаяли; различия в общественном положении стерлись; наступило полное взаимопонимание. В конце концов Эда до того разошелся, что, положив депутату на плечо руку, заговорил с умилением:

— Бог мой, до чего ж изменились времена! Вспомнить только, как было… раньше… Раньше такой вот депутат, если хотел, чтобы его избрали, должен был перед выборами угостить людей гуляшом да еще выкатить бочки. Теперь ничего такого и в помине нет. Все перевернулось… Сегодня, я бы сказал, каждый кандидат знает, что его все равно выберут. То есть… И теперь избиратели хотят, чтобы о них не забыли, чтобы их депутат… Короче, они стремятся показать, что они его любят, что он для них свой человек. И делают все, чтобы он не забыл о них. Но вас… вас это не касается. Должен сказать, что никогда еще не видел я такого народного депутата, как вы. Черт возьми, раз я вижу, что вы действительно народный депутат, я знаю — вы не подведете, вы будете за нас!

— Ну что вы! — Депутат сиял: вино, видно, ударило ему в голову. — Ничего похожего мне еще не приходилось слышать.

— Лично я таким делом никогда бы не смог заниматься — во все вникать, все решать! — продолжал Эда. — Без конца думать о том, чтобы все было как следует. Для этого, черт возьми, нужна голова! Мы… мы все понимаем, правда, Вилем? Мы бы тоже хотели, чтобы все шло как надо. Поэтому мы бы хотели… и мы так думаем, что после этих выборов мы с Вилемом…

— Кончай! — оборвал его Вилем.

— Ваша жена, наверное, не так уж часто вас видит, — вклинился в беседу Адам, чтобы помочь Вилему уйти от разговора, начатого Эдой.

При упоминании о жене депутат махнул рукой и подлил Эде вина — он хотел с ним выпить.

У Эды на глазах выступили слезы благодарности. Когда они чокнулись, Эда взял со стола полную бутылку «Жемчужины Поречья» и обтер горлышко. Он намеревался выпить ее в честь депутата — по крайней мере, все это так поняли. Запрокинул голову, глаза устремил в небо. Вино с легким бульканьем полилось ему в горло, как бы переливаясь из одного сосуда в другой. Эда залпом выпил полбутылки. А после того как приложился вторично, перевернул бутылку вверх дном — из нее вылились всего две-три капли.

Гость был потрясен и в восхищении похлопал Эду по спине.

— Я бы так не смог, — сказал он.

— Спорим на что угодно! Вот увидите — вас выберут! — почти кричал Эда. — Мы вас выберем! Вы и вправду человек из народа, вы — наш человек!

Ему так хотелось подружиться с депутатом! Держался он совсем неплохо, хотя и выпил очень много.

— На что хотите поспорим — мы вас выберем! — перекрывая все голоса, орал он.

У костра затянули песню под аккомпанемент скрипки Керекеша. Но вскоре высокие, пронзительные, хриплые и диковатые, хотя и восторженные, голоса заглушили ее звуки.

Пирушка достигла своей высшей точки.

22

Густа совершал обход своего участка. Его сопровождала Луцка. Они дошли до молодых вербочек у речки и застряли там, а когда возвращались, обоим было удивительно хорошо.

Шли они медленно. Густа обнимал девушку за талию.

Ее крепкие длинные ноги, подчеркнутые короткой юбкой, двигались медленно и лениво. Волосы были растрепаны, кружева на вырезе кофточки скомканы. Апельсиновый аромат уже едва ощущался — он смешался с запахом пота и нежным запахом лежалой вербной листвы. Туфельки на каблуках Луцка несла в руке.

Они поминутно останавливались, целовались и снова шли устало и медленно, тесно прижавшись друг к другу.

Когда они вышли из темноты на площадь и увидели «татру-603», Густа потянулся с довольным видом.

Из глубины школьного сада доносились голоса. Можно было даже различить звон стаканов. Значит, все в порядке.

Они улыбнулись друг другу.

Густа поправил ремень и застегнул пуговку на рубашке.

Луцка смотрела на него, и лицо ее светилось. Она обвила его шею руками, не выпуская из рук туфли.

Он поцеловал ее.

Луцка небрежно, скорее, по привычке, поправила волосы.

— Завтра на том же месте, да, Густа? — сказала она.

Тем временем ужин в школьном саду подходил к концу.

Вилем собрал в тарелку остатки еды и понес ее к угасавшему костру. По дороге он споткнулся: кто-то свернулся клубочком возле костра среди черепков, рыбьих костей, огрызков хлеба и громко храпел. Скрипка Керекеша отдыхала на блюде, там, где прежде лежал сыр, рядом с пустыми бутылками и кожурой от редиски. Смычок висел на дереве.

— Я немного… Что-то голова у меня болит, — с трудом заговорил депутат. — В последнее время мне часто приходилось… Но так… так хорошо мне еще не было нигде. Бог мой, совсем как дома. Я среди вас — как дома. Это был чудесный вечер!

— А вы ведь здесь, среди нас, действительно дома, товарищ депутат, — сказал Вилем. — Я тоже думаю, что теперь мы будем встречаться чаще.

— Мне пора ехать, — тихо сказал депутат. Он тяжело опустился на стул и закрыл глаза.

— А где же Густа? — вдруг вспомнил Эда, когда гость уснул.

Его тоже начала одолевать дремота. Чтобы стряхнуть ее с себя, он выпил еще.

— Наверное, остался на площади, приглядывает за машиной, — высказал предположение Вилем.

— Забыли мы о нем. Нехорошо! — сказал шофер.

Он взял со стола непочатую бутылку «Жемчужины Поречья», откупорил ее и, снова заткнув пробкой горлышко, зашагал через двор, направляясь к калитке.

Около машины действительно стоял Густа и закуривал сигарету. Он вглядывался в темноту, в которой исчезла Луцка. По селу разносился лай собак, гулял свежий влажный ветерок.

VI. УДИВИТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ

23

В Поречье пришла страдная пора. Весна была в разгаре. Люди работали, стараясь обогнать время. Они высаживали рассаду капусты, помидоров. Спешили: надо было закончить посадки, пока не высохла уже прогревшаяся земля. А ведь ее еще надо было удобрить и разрыхлить. Рабочих рук и машин едва хватало. Это было большое наступление во имя будущего урожая. Решал буквально каждый час.

Михал разрывался на части. Он вставал едва начинало светать и ложился поздней ночью. Катарина тоже целый день не разгибая спины работала в поле; перед их домом постоянно кто-нибудь безуспешно пытался дозваться хозяев или стучался в запертую калитку.

И именно в то время, когда Поречье задыхалось от работы, развернулась в полную силу избирательная кампания. О Михале вспомнили и в Павловицах — за последние две недели по вечерам за ним несколько раз приезжала машина районного национального комитета. Михала посылали на собрания в соседние села, где дела шли не так успешно. Его хорошо знали всюду и довольно часто обращались за советом и помощью.

Выступая на собраниях, Михал говорил о том, как всем им нужен консервный завод; он сожалел, что именно в их крае — исключительно сельскохозяйственном и самом урожайном — полностью отсутствует пищевая промышленность. Будучи прежде всего практиком, он щедро делился своим опытом. В Мочаранах, например, где тоже закладывали новые виноградники, удивлялись, узнав, что два года назад Михал распорядился посадить между рядками молодых лоз капусту. Виноградники без конца приходилось обрабатывать: окучивать, рыхлить, поливать. И там выросли такие громадные кочаны капусты, каких в Поречье никогда никто не видывал.

А прошлой весной был такой случай: желая помочь ближнему, попавшему в беду, Михал одолжил кооперативу в Горной Рыбнице два трактора. У поречан у самих работы было по горло, они не знали, за что в первую очередь хвататься, но у соседей дела обстояли совсем худо: возникла угроза, что они вообще не справятся с севом. Михал помог им безвозмездно. Сделал вид, будто забыл выписать счет, А потом получилось так, что во время жатвы поречанам до зарезу понадобился сноповязальный шпагат, и они одолжили его у горнорыбницев. Вскоре после этого правление пореченского кооператива получило счет. Михала это взбесило. Он сел и самолично подсчитал все, что причиталось с соседей за тракторы. Кроме того, добавил еще стоимость двух бутылок вина, которые те выпили, когда пришли клянчить помощь. По счету Михала, конечно, никто не уплатил, зато напоминания о своем счете соседи тоже не послали пореченцам.

Этот случай лишний раз подтвердил то, в чем Михал давно был убежден: на свете не так много людей, способных делать то, что они делать не обязаны. Излишнюю щедрость и благотворительность он почитал вредными, потому что они лишь омертвляют силы и возможности человека, ослабляют стремление показать, на что он способен. Мало того, они превращают его в тунеядца и эксплуататора, и, таким образом, первоначально добрый замысел приводит к совершенно противоположному результату. Михал придерживался убеждения, что помогать надо опытом и советами, а финансовыми ссудами да подачками — только в самых крайних случаях. Самое лучшее и действенное средство, по его мнению, — предоставить лодырям возможность поголодать. Короче говоря, Михал был убежден, что самую большую помощь людям человек оказывает тогда, когда заставляет их выявить все заложенные в них силы и способности — и это относится не только к труду, но, скажем, и к любви, и к жизни вообще.

Многие удивлялись, почему Михала, который пользуется таким уважением и, доброй славой, до сих пор не избрали депутатом или почему, например, он не работает в каком-нибудь сельскохозяйственном учреждении в Павловицах. Кое-кому уже стало известно, что идея консервного завода родилась в Поречье. Вилем, конечно, постарался надлежащим образом подать ее в Павловицах, но всем, кто хоть немного знал поречан, было ясно, что истинным инициатором строительства консервного завода мог быть только Михал…

Да, это были трудные дни, до предела выматывавшие силы. Если бы такой темп продолжался месяца два, то и Михала бы скрутило. Катарина, хоть она и была привычна к работе в поле, валилась с ног. Но каждый вечер, дожидаясь мужа, она допоздна стояла у калитки, выглядывая, не идет ли он. Потом возвращалась на кухню, где уже был приготовлен ужин, и, усевшись на стул, дремала. Когда Михал, уставший до изнеможения, возвращался домой, он иной раз даже отказывался от еды и засыпал, едва голова его касалась подушки.

Частые отлучки Михала Катарина переносила мужественно и радовалась, когда слышала от соседей, что Михала хвалили в Мочаранах или в Горной Рыбнице. Но тем сильнее грыз ее червь однажды пробудившегося подозрения. Прежде они давно уже помирились бы, а сейчас столько времени прошло после той злосчастной командировки, а между нею и Михалом все еще будто черная кошка пробежала. Теперь, когда Михал мало бывал дома, у Катарины было больше времени на размышления, А поскольку неуверенность, как известно, порождает самые неожиданные вопросы и тотчас находит на них ответ, то подозрения Катарины разрастались, как плесень. Она с трудом подавляла их.

24

После полудня Михал устало брел домой обедать. На площади он заметил непривычное оживление, хотя в эту пору большинство взрослого населения Поречья обычно снова спешило в поле. Люди стояли на крылечках, у заборов, собирались группами. Недалеко от «Венка», покашливая, урчал трактор Адама, на прицепе было полно женщин с корзинками, сумками, мотыгами. Все смотрели на шоссе.

Михал огляделся. На обочине шоссе стояло такси, окруженное толпой зевак.

Руда! Михал и позабыл, что сегодня уезжает Руда Доллар.

Недавний приезд сотрудника прокуратуры, так напугавший Руду, явно был последней попыткой заставить его отказаться от поездки «на могилу отца». Но так как Руда выдержал психологический нажим, то вскоре он получил разрешение и все необходимые бумаги для поездки за океан. Михал должен был бы испытывать удовлетворение: его предсказание сбылось. Но он так устал, так был измотан, что ему это даже в голову не пришло.

Он направился к такси, которое должно было отвезти Руду в Кошице на аэродром. Руда в это время вместе с шофером подтащил к машине большой бесформенный тюк. Увидев председателя, он опустил ношу, прислонил ее к дверце и улыбнулся. Его просто нельзя было узнать. Праздничный костюм, хотя и несколько мешковатый, выглядел вполне прилично — Руда его никогда, даже по воскресеньям, не надевал. Рубашка сверкала белизной, на ногах — новые блестящие ботинки. Волосы тщательно приглажены.

— Ну как? — спросил Михал.

— Да вот, еду, — ответил Руда.

Он весь светился радостью победы. От обычной его неуклюжести и безответности не осталось и следа. Держался он уверенно, как будто собирался заняться своими привычными делами на винограднике. Взгляд Руды все время обегал площадь. Он искал Вилема. Ему так хотелось, чтобы Вилем был сейчас здесь. Но Вилем не показывался. Впрочем, Руда и без того был счастлив. Если бы банк, где у него лежали доллары, обанкротился, он все равно не чувствовал бы себя полностью обделенным.

— Что это за поклажа? — поинтересовался Михал.

— Багет, — ответил Руда.

— Какой багет?

— Для рамок. Ну, в которые картины вставляют.

С минуту Михал недоуменно смотрел на Руду, потом бросил взгляд на тюк.

— Бог мой! — воскликнул он. — Неужто ты собираешься вставить в рамку полученный в наследство домишко!

— Видишь ли, Михал, багет этот ручной работы. А такие вещи там ценятся, — объяснил Руда.

Он увозил с собой позолоченный и посеребренный, украшенный народным орнаментом багет для рамок, который купил в Павловицах, — для продажи в Америке.

— Мне писали, — продолжал он, — что всякое барахло ручной работы стоит там кучу денег. Вот я и везу.

— Ах вот оно что! — Михал улыбнулся.

Жена и дочери Руды, тоже празднично одетые, суетились около такси, полные нетерпения. Они провожали его на аэродром.

Затем Руда с женой куда-то исчезли. Вскоре он вновь появился с бутылкой и стаканами. Наполняя их, он перелил вино через край — так у него дрожали руки.

— В добрый путь! — сказал Михал. — Ну как, страшновато?

— Страшновато, — подтвердил Руда. — Ведь я… — Он вдруг даже как-то одеревенел. — Ведь я еще никогда никуда не ездил.

И как раз в ту минуту, когда они подняли стаканы, с грохотом и шумом тронулся трактор Адама. Одна из женщин, сидевших на прицепе, крикнула Адаму:

— Куда тебя черт несет! Подожди, пока уедут!

Но Адам нажал на газ.

Из окна канцелярии национального комитета за всей этой суетой наблюдали Вилем и Эда. Им хорошо было видно Руду и Михала, потому что провожающие столпились вокруг такси.

— Выпивают на дорожку, — заметил дальнозоркий Эда. — К ним подходит Касицкий.

— Одна компания… — мрачно буркнул Вилем.

Отъезд Руды нанес удар его вере и убеждениям, даже, можно сказать, ранил его. Он чувствовал себя обманутым. В районе ему говорили, что Руду ни за что не пустят, а получилось… «Если они будут так поступать, — думал он, — если будут ставить людей в дурацкое положение, то в конце концов останутся одни-одинешеньки, и как раз тогда, когда больше всего будут нуждаться в поддержке. Особенно если вдруг какие-нибудь там реакционеры и вправду задумают что-либо предпринять. У кого они найдут поддержку, если люди перестанут им верить?»

— Видно, у него где-то рука. Или кого-нибудь подмазал, — продолжал Вилем.

Это казалось ему самым вероятным.

— Да, вечно нас кто-то предает… А ты представляешь себе, какие деньжищи ухлопает Руда на дорогу?.. — негодовал Вилем.

— Ему там купили билет на самолет.

— Знаю. Это, наверное, из того наследства, которое он там получит, — вздохнул Вилем и замолчал. — Уже уехали? — спросил он небрежно через некоторое время.

Чтобы показать свое безразличие, он копался в ящике стола, потом взялся чинить карандаш, но грифель дважды ломался.

— Трогаются, — сообщил Эда.

Вилем снова вздохнул.

Отъезд Руды Доллара привел его в скверное настроение. Однако событие это, естественно, не могло повлиять на те приготовления, которыми жили Вилем и его друзья. Планы их осуществлялись гладко, без помех. После первого предвыборного собрания в Поречье распространилось и укрепилось убеждение, что председателем местного национального комитета станет Бедржих Сайлер. И снова из неизвестного источника среди членов кооператива распространился слух, что Сайлер, как работник районной сельскохозяйственной заготовительной конторы, сумеет многое сделать для Поречья при сдаче урожая овощей. Об этом постоянно толковали в «Венке». Вилем, Адам, Эда и Людвик Купец основательно поработали среди тех, с кем они зимой добивались и добились благоустройства села. Немалую помощь оказал им заведующий закусочной Кужела. Да и Керекеш пообещал, что вся Гавая, если понадобится, единодушно вычеркнет Касицкого из списка кандидатов.

Итак, все шло наилучшим образом. Сознание этого вернуло Вилему уверенность и спокойствие. Ему даже удалось наконец отточить карандаш.

— Михал направился домой, — доложил Эда. — Наверное, еще не обедал.

25

Михал устало вошел в прихожую и почувствовал слабый запах пригоревшего молока и жира. Дверь в кухню была приоткрыта. Сначала он подумал, что Катарины нет дома и ему придется разогревать обед самому. Но она явно была здесь.

— Ты дома, Катарина? — крикнул он. — Видела Руду Доллара?

Ответа не последовало. Он открыл дверь в кухню.

Катарина сидела на диване; глаза ее покраснели от слез, руки бессильно лежали «а коленях.

Михал удивленно посмотрел на нее. Окинул взглядом кухню. Стол не был накрыт. Всюду стояла грязная кухонная посуда. Гарь от убежавшего молока заглушила запах жареного мяса. На сковородке остывало жаркое. На столе среди кастрюль лежала кучка картофельной кожуры. Очистки от картошки и лука валялись даже на полу. Дверцы буфета были распахнуты настежь.

Михал уставился на жену:

— Что с тобой?

В первый момент он испугался, подумал, не случилось ли чего с сыновьями. Катарина молча протянула ему смятый лист бумаги.

Михал взял его. Развернул и побледнел.

— Кто это писал? — дрожа от гнева, спросил он через минуту бесцветным голосом.

Он оторвался от письма. Потом снова впился глазами в бумагу.

На листке печатными буквами было написано:

«Приглядывай за Михалом. Он ездит в Павловицы к Власте».

— Так я и знала, — со вздохом сказала Катарина, и глаза ее наполнились слезами.

Она вела себя совершенно иначе, чем мог предположить Михал. Теперь, казалось ей, уже нет никаких сомнений в измене мужа, и она сразу как-то сникла.

Михал опустился на стул. Локтем он оперся о стол, угодив прямо в кучку очистков. Другая его рука повисла. Он испытывал одновременно и непривычное смятение, и дикую ярость, и ощущение полной беспомощности. Кто же мог сделать такое?..

Первый, на кого пало его подозрение, был Вилем. Михал знал, что предвыборная деятельность Вилема направлена прежде всего против Касицкого, но одновременно он надеялся ослабить и его позиции. Михал слишком хорошо знал Вилема, чтобы не понять, куда тот гнет. Но это… Это было бы уж слишком…

Он поднял голову. Катарина сидела неподвижно, будто даже и не дышала.

— Ты этому веришь? — заговорил он медленно и тихо. — Если б я знал, какой подлец это написал, я бы из него душу вытряс.

— Так, значит, это та самая, которую ты даже осмелился притащить сюда, к нам в дом? — всхлипывая, спросила Катарина, губы у нее дрожали.

— Кто? — с недоумением спросил он.

— Та, которой ты сказал, чтобы она сама приехала за тобой на машине. Хотел показать, как ты живешь.

Дыхание ее участилось.

Михал оцепенел.

Он вспомнил ту красивую, модно причесанную блондинку с черными глазами, которая работает в сельскохозяйственном отделе районного национального комитета и которую однажды послали сюда, в Поречье, за ним. Действительно, если он не ошибается, ее зовут Властой.

Михал был настолько ошеломлен, что не в силах был даже обороняться.

— Та химическая вертихвостка… Ну, говори, как ее зовут? — пошла в наступление Катарина.

Михал сидел, неподвижно уставившись в одну точку. Потом вздохнул.

Катарина объяснила его вздох по-своему.

— Ступай к своей красотке! — крикнула она. — Убирайся!

Грудь ее высоко вздымалась.

— Ступай к ней!

Михал отчужденно смотрел на жену.

«Что делать?» — думал он. Он понимал, что сейчас, когда ему так подло и продуманно нанесли удар в спину, вызвав, вполне естественно, бурю в семье, быть грубым с Катариной нельзя.

Он снова вздохнул и кончиком языка провел по пересохшим губам. Потом горестно проговорил:

— А я подумал, что-то стряслось с мальчиками.

Услышав эти слова, Катарина вскочила как ужаленная.

— Не устраивай комедий! — крикнула она. — Нечего детей сюда приплетать!

Распаляясь все больше, она вырвала у него изобличающее письмо и выскочила из дому.

— Катарина!

Михал бросился к двери. Он слышал, как она сбежала с крыльца. Потом увидел, как на ходу она повязывает платок. Взбешенная, она что есть силы хлопнула калиткой.

Михал вернулся на кухню и тяжело опустился на диван. Глаза его сверкали гневом. Кто же все-таки мог?.. Если не сам Вилем, то, конечно, кто-то из его дружков — это ему, Михалу, совершенно ясно.

Он был потрясен; такая им овладела усталость, такая душевная пустота. Он долго сидел понурый и безучастный, бессильно опустив на колени руки, уставившись прямо перед собой.

Наконец он поднялся с дивана и медленно подошел к плите. Нехотя поковырял ложкой в остывшей кастрюле. Оглядел кухню. Потом нагнулся, собрал с пола очистки, принес половую щетку. Закрыл дверцы буфета, сложил грязную посуду в мойку. Вытер мокрой тряпкой запекшееся на горелке убежавшее молоко, зажег газ. Набрал в кастрюлю воды, чтобы вымыть посуду, и поставил ее на огонь. Михал долго стоял и тупо смотрел на мойку, потом огляделся, махнул рукой и, выключив газ, вышел из дому.

26

В тот вечер Михал вернулся домой поздно. Жену он нашел в комнате мальчиков. Она переселилась туда из супружеской спальни и уже легла в постель. Подойдя к двери, он услышал, как она поспешно повернулась на кровати. Он осторожно вошел и остановился у изголовья. Катарина лежала лицом к стене, закрывшись до подбородка одеялом. Притворилась, что спит. Дышала громко и ровно. Он вернулся в кухню. Спустился в погреб и принес кувшин вина. Почти весь его выпил. Потом разделся и лег в постель.

Они не разговаривали и утром. Михал попытался было завязать разговор, но натолкнулся на упорное молчание жены. Когда их глаза случайно встретились, Катарина смерила его враждебным взглядом. Казалось, она испепелила б его, если бы могла.

Днем он пришел несколько раньше обычного, рассчитывая за обедом все же объясниться, но Катарина уже ушла на поле. И обеда не приготовила. Михал горько улыбнулся. Да, в одном он никогда не мог ее упрекнуть — она ни в чем не была половинчатой или непоследовательной.

Он нарезал хлеба и колбасы, взял горчицу. Потом передумал: лучше сделать яичницу с салом. Зажарил и слегка поперчил ее. Когда все съел, допил из кувшина остаток вчерашнего вина. Но оно было невкусным — уже выдохлось.

Отставив кувшин, он сварил черный кофе. Глотал обжигающе горячий кофе и размышлял. Он знал; надо действовать, надо что-то предпринять.

Он снова подумал о Вилеме. Когда та девушка приехала за ним, Вилем тоже отправился с ними в город. Правда, машина тогда долго стояла на площади и девушку видели многие. Утром Михал заговорил с Вилемом, осторожно, чтобы не вызвать подозрений, он прощупывал его. Но Вилем держался как ни в чем не бывало — будто ничего и не знал. Если принимать во внимание хитрость Вилема, то это могло еще ничего не значить. Написать такое, правда, могла и какая-нибудь соседка, с которой Катарина была не в ладах. Это тоже нельзя было исключать.

Письмо это, конечно, несусветная чушь, и можно бы просто разорвать и забыть его, если бы не Катарина. Видимо, нет никаких надежд добиться сейчас ее доверия. Михал знал, что необходимо рассеять тучи подозрения. Ссор в доме он не переносил и считал, что по крайней мере хоть здесь у него должен быть покой. Уйти на виноградник и жить там какое-то время отшельником сейчас, к сожалению, невозможно. Слишком много дел, к тому же подозрения Катарины лишь усилились бы.

Он посмотрел на часы. Шел третий час. Михал мрачно поднялся и вышел.

Медленно, устало брел он по пустынной площади. Перед «Венком» увидел гревшегося на солнышке Кужелу.

Закусочная в это время дня обычно пустовала. После полудня уходил последний посетитель, и Кужела бывал свободен до четырех часов, когда автобус привозил поречан, возвращавшихся из города.

А до этого забегали лишь дети за лимонадом да леденцами, если их не было в сельмаге. В погожие дни Кужела обычно выносил стул, ставил его у стены, поближе к тому месту, где останавливался автобус и где солнышко пригревало сильнее. Он наслаждался редкими минутами покоя — для него это была самая блаженная пора. Если стул оказывался пустым, значит, пришел какой-то случайный посетитель и Кужела возвратится тотчас, как только его обслужит. В плохую или чересчур жаркую погоду Кужела сидел у окна. Оттуда была видна вся площадь — центр жизни Поречья. У Ружи либо были дела на кухне, либо, как сегодня, она пошла в сельмаг за покупками, да и поболтать немножко. Муж не возражал против таких отлучек.

Кужела увидел председателя еще издалека.

— Как дела? — спросил он, когда Михал подошел поближе.

Несмотря на возникавшую иногда конкуренцию между кооперативом и «Венком», Кужела при встрече с Михалом держался всегда корректно. Это означало, что он относился к Михалу с должным уважением, однако никогда не угодничал перед ним и не пытался быть с ним запанибрата.

— Дела идут, — сказал Михал. — Еще несколько дней — и самое трудное будет позади.

— Вы вроде чем-то озабочены? — заметил Кужела.

Вопрос прозвучал вполне невинно — будто просто для поддержания разговора, но Михал насторожился.

Ему послышалась в голосе заведующего закусочной какая-то странная нотка. Конечно, нетрудно и ошибиться. Он был раздражен, а в таком состоянии человек легко может прийти к нелепому выводу; при виде дохлой кошки готов подозревать в убийстве даже мышь.

Михал остановился. Солнышко пригревало. Кужела сидел на стуле, запрокинув голову и зажмурив глаза. Михалу казалось, что тот с довольной усмешкой следит за ним из-под опущенных век. У него никогда не возникло бы такое подозрение, если бы Кужела не был приятелем Вилема.

— А знаете что, — вместо ответа сказал Михал, — я бы выпил сейчас пива.

— С ромом?

— Да, но налейте стопку побольше.

Кужела молча поднялся со стула и вошел в пустую закусочную. Михал последовал за ним. Кужела наполнил пивом две кружки и, сдув пену, влил в них по большой стопке рома. Потом поставил их на стол, за которым устроился Михал, и подсел к нему.

— Хорошо пообедали? — спросил Кужела.

— Просто хочется выпить, — ответил Михал и внимательно посмотрел на него.

Они подняли кружки, чокнулись и выпили. Михал вытер губы.

— Ваше пиво вкуснее, чем в «Спорте».

Иногда, дожидаясь в Павловицах автобуса, Михал заходил в тамошнюю гостиницу выпить пива.

— Это потому, что у нас хороший погреб.

— А в «Спорте» все так же весело?

— В понедельник я туда заходил. Так себе.

Глаза Михала остановились на кружке. Он почувствовал, как внутри у него что-то заныло, и вдруг встрепенулся: сегодня среда, письмо пришло вчера. Это значит, что послано оно было тогда, когда Кужела ездил в город.

Михал поднял кружку и шумно отхлебнул, потом поставил ее на стол, но тотчас сделал еще несколько глотков.

— Послушайте, у меня возникли кое-какие неприятности, и я хотел бы с вами потолковать, — сказал он без обиняков.

— Что-нибудь с кооперативом?

— Нет, с женой.

Кужела поднял брови.

— Что такое?

— Не знаю, что на нее нашло. Короче говоря, женщина просто не в себе, — сказал доверительно Михал. — Вам, конечно, это знакомо.

— Еще бы! Все они гадюки.

Кужела был известный бабник, и у него с женой постоянно происходили стычки; иногда в воскресный день он исчезал из дома и возвращался лишь во вторник утром.

— Мне необходима ваша помощь, — сказал Михал. — Разумеется, все должно остаться между нами.

На лице Кужелы появилось удивленно-недоверчивое выражение. Михал понял, что тот колеблется. Шрам у него на лбу слегка покраснел — он «заработал» его в прошлом году в день храмового праздника, когда вместе с Адамом усмирял разбушевавшихся гостей из Горной Рыбницы, которые столь своеобразно отметили свою дружескую встречу с поречанами.

— Чем могу быть полезен? — спросил Кужела выжидательно.

— В общем, это пустяк, — сказал Михал. — Напишите моей жене несколько строчек. Хватит трех фраз. Надо ее немного успокоить.

У Кужелы задергалось веко. Он обхватил кружку ладонями и водил пальцами по ее острым граням. Как быть? Известно что-нибудь председателю или нет — он не мог понять. А что, если Адам проболтался? Проклятая история!

— А что я могу написать? — возразил он. — Сочинять я не мастер. Может быть, Альбин напишет, ведь он учитель?

— Жена знает его почерк, — сказал Михал. — Альбин иногда мне помогает, когда у меня много работы. Вообще было бы лучше, чтобы письмо написал кто-нибудь не из членов кооператива. Ясное дело, подписывать его вам не надо. Все останется между нами.

Говоря это, Михал не спускал с Кужелы пристального, испытующего взгляда.

У того было ощущение, будто Михал загоняет его в угол, а он никак не может выскользнуть. Если Михал его подозревает, то отказ лишь усилит подозрение. Но откуда председатель мог знать, что и он приложил к этому руку? Неужели Адам в самом деле…

Кужела не был в этом уверен. Возможно, тут случайное совпадение, и лучше уж исполнить просьбу Михала.

— Ума не приложу, что писать. Сочинять я не мастер, — снова повторил он, сделав ударение на слове «сочинять». Его отказ прозвучал так, будто он считал предложение председателя оскорбительным.

— Ну что ж, — кивнул Михал. — Я сам продиктую. Не более трех фраз. Вы должны помочь мне выбраться из этой заварухи. Для меня это очень важно.

— Понимаю.

— Ну, начнем?

Кужела обвел глазами пустой зал. Как ему хотелось, чтобы сейчас сюда зашел хоть какой-нибудь сопляк выпить стакан газированной воды. Но никто не приходил. Он даже выглянул в окно. На площади не было ни души. До прихода автобуса оставался еще час.

— Ладно, — ответил Кужела.

Он медленно и неохотно поднялся, давая понять, что решился на это только из дружеских чувств к Михалу и добрых побуждений, раз дома у него какие-то нелады.

Долго рылся он в выдвижном ящике под стойкой в поисках почтовой бумаги. Нарочито медленно отыскивал среди бланков заказов, счетов и чеков авторучку — он вечно возился, когда нужно было подсчитывать выручку, чтобы сдать ее, предварительно вычтя, конечно, чаевые. И при этом все поглядывал на председателя.

27

Дома Михал держался с видом оскорбленного достоинства. Жены подчеркнуто не замечал. Однако уловил в ее поведении некоторую перемену. Появились первые несомненные доказательства, хотя поначалу и холодной, но явной нормализации семейных отношений.

Его, как всегда, ждала еда; в доме царили порядок и чистота, о чем Катарина постоянно проявляла, можно сказать, даже чрезмерную заботу. Она давала Михалу понять, что не забывает о своих обязанностях. На третий день кончилась супружеская изоляция. Катарина вновь появилась в спальне и смущенно заявила, что в той комнате ей плохо спится и потому на следующий день тяжело работать. С собой она все же принесла грусть и укоризну. И спала, прижавшись к самой стенке.

Наутро Катарина нарушила молчание, спросив, не зарезать ли курицу. Когда Михал кивнул в ответ, она сообщила ему, что у Касицких собака разорвала трех гусят. Михал не ответил. Он читал газету. Через минуту Катарина заговорила о винограднике и вызвалась пойти туда окучивать в субботу после обеда. Михал, не отрывая глаз от газеты, холодно сказал:

— Я тоже собирался туда заглянуть.

Сквозь черную пелену печали у Катарины стало проглядывать новое, пока еще скрываемое волнение. Она была преисполнена удивления — смутного, какого-то беспомощного. Ходила вокруг Михала непривычно тихая и словно бы в чем-то неуверенная.

Михал ждал разговора и знал, что он обязательно последует.

Во время обеда на столе появилась вазочка с веткой боярышника. Катарина сорвала ее на меже, возвращаясь с поля. Михал ел молча.

— Хочешь еще? — спросила она.

— Нет.

— Может, хочешь чашечку кофе? Я сварю, Михал.

— Пожалуй.

Катарина встала.

— Сегодня вечером тебя опять не будет?

Михал кивнул. Он знал, что Катарину распирает тайна, — она уже не может оставаться с нею наедине, ей хочется поделиться, но продолжал спокойно есть.

Катарина вздохнула. Стоя у плиты, она взглянула на Михала и зарделась. Затаила дыхание.

— Я тоже могла бы, если бы… — Она многозначительно замолчала, не спуская с Михала глаз.

— Что ты могла бы? — спросил он, продолжая жевать и не поднимая глаз от тарелки.

— Михал…

Она подошла к нему. Он удивленно поднял глаза.

— Михал! Я… должна тебе кое-что сказать. Знаешь, Михал… — Она вздохнула и покраснела от волнения. — Посмотри, что я получила.

Она достала из выреза кофточки и протянула Михалу сложенный листок бумаги.

— Опять? — проворчал он раздраженно. — Оставь меня в покое!

— Ты только взгляни, Михал, — попросила она.

— Ну, покажи.

Он протянул руку. Катарина заботливо развернула перед ним письмо.

С минуту он пристально вглядывался в него:

«Катарина, Вы уже давно мне нравитесь, а Михал теперь часто в отъезде. Я с удовольствием зашел бы к Вам, но не знаю, что Вы скажете. Наверное, Вы уже заметили, кто на Вас посматривает. Дайте мне знать».

— Что за чертовщина! — вспыхнул Михал. — Кто это написал?

— Вот видишь! — сказала Катарина с интонацией, которая не осталась незамеченной Михалом.

— Кто это написал? — повторил он уже спокойно.

— Не знаю.

— Он же пишет, что ты его, наверное, заметила. Кто это?

— Михал…

— Когда ты получила письмо?

— Я нашла его как-то вечером в почтовом ящике.

— Значит, оно у тебя уже давно?

Михал задумался; пальцы его отбивали на столе дробь. Вдруг он крикнул:

— Нет, ты погляди на них! Только этого им и надо!

Катарина изумленно уставилась на него. Она не понимала, о чем идет речь.

— Им только этого и надо! — повторил Михал. — Я, кажется, разгадал их тактику. Они хотят натравить нас друг на друга, поссорить. Сперва письмо насчет меня, теперь — о тебе.

— Но Михал…

— Мне все понятно, — продолжал он раздраженно. — Одному надо, чтобы ты мне была во всем помехой. Другому не нравится, что мы дружно живем. Третий хочет свалить меня. Но я расквитаюсь со всеми… — Он спрятал письмо. — Им не удастся поймать нас на эту наживку.

— Что ты собираешься делать?

Катарина в отчаянии посмотрела на него. Она была унижена и разочарована. Дышала глубоко и прерывисто. Одежда словно вдруг стала ей тесна.

— Ничего, я узнаю, кто это писал. По почерку. В картотеке в национальном комитете…

— Михал, — взмолилась Катарина, — Михал, не позорься, плюнь, разорви письмо!

На глазах ее заблестели слезы.

— Не бойся, — сказал Михал. — Больше такое никогда не повторится. Об этом уж я позабочусь!

На этот раз Михал вошел прямо в пустовавшую закусочную.

Было около половины третьего. И хотя солнце ярко светило, стула возле «Венка» не было.

Кужела открывал новую бочку. Он вылез из подвала взлохмаченный и вымокший, в прорезиненном фартуке. Увидев председателя, поднял брови и бросил взгляд на открытую в кухню дверь. Ружа громыхала посудой в мойке.

— Что будем пить? — спросил он.

Не дожидаясь ответа, Кужела взял две кружки и направился к бочке. Он был сам не свой. После того случая он Михала больше не видел. Казалось, председатель обходит «Венок» стороной. За это время Кужела успел дважды поругаться с Адамом, который откровенно удивлялся и даже обиделся на него, — Адам не чувствовал за собой никакой вины. Об их затее знали только они двое, даже Вилему ничего не сказали. Теперь они ждали, чем все это кончится, и, разумеется, в такой ситуации лучше всего было держать язык за зубами.

— Снова с ромом?

— Нет, не пиво, — улыбаясь, сказал Михал.

Минуту он с веселой искоркой в глазах наблюдал за Кужелой.

— Сегодня меня угощаете вы! — продолжал он мягко.

Глаза Михала скользнули по полке со спиртными напитками. Там стояли бутылки с яркими этикетками, наполненные белой, желтой, зеленоватой и совершенно бесцветной жидкостью. Выбор крепких напитков был не такой уж большой: посетители «Венка» чаще всего заказывали ром или водку. На некоторых бутылках лежала пыль, другие были полупустыми. В одной-единственной бутылке вишневой наливки плавали хлопья осадка — явное доказательство того, что этот напиток не пользуется у посетителей успехом.

— По-моему, вы должны поставить мне бутылку «Охотничьей», — сказал Михал, подумав.

— Что? — Кужела непонимающе уставился на Михала. — Это почему же? — спросил он хрипловато.

Он был известный скряга. Некоторые объясняли его скупость слишком большими расходами, связанными с еженедельными поездками в город.

— С чего это я вдруг должен ставить вам «Охотничью»? — спросил он тихо и снова посмотрел в сторону кухни.

С пустыми кружками в руках он подошел к двери, ведущей в кухню, и закрыл ее. Михал улыбнулся.

— Так надо, — сказал он мягко. — И вы мне ее сегодня поставите.

Затем, немного помолчав, продолжал:

— Как вы думаете, ваша жена узнала бы по почерку, что именно вы писали то письмо?

У Кужелы покраснела шея и даже шрам на лбу набух и казался еще не зажившим. Он собрался было помыть поллитровые кружки под краном, но руки его так и замерли в воздухе.

— Ну и подкузьмили же вы меня! — зло сказал он. — Неужели вы можете…

Глаза, впившиеся в Михала, потемнели.

— На этом мы могли бы поставить точку, покончить со всем. Как вы думаете? — прервал его Михал. На словах «со всем» он сделал едва заметное, но понятное обоим ударение.

Михалу вдруг стало хорошо, ему действительно захотелось выпить, но что-то такое, чего у него самого а доме не было.

— Хотите снова меня подловить? Знаете, как я это называю? — заговорил Кужела. Но тут в дверях появилась Ружа с подносом, уставленным вымытыми кружками и стаканами, и он сразу умолк, бросив на нее свирепый взгляд.

Михал дружески кивнул Руже и обратился к Кужеле.

— Выпьем, — предложил он как ни в чем не бывало.

— Это он с удовольствием, — заметила Ружа, пожилая, усталая, болезненного вида женщина с длинным бледным лицом и тонкими, сухими губами. — Чего это вы тут? — спросила она Михала.

Глаза Кужелы забегали.

— Не видишь разве, у нас дела! — буркнул он.

Ружа почувствовала напряженность, висевшую в воздухе, и с интересом посмотрела на обоих. Она молча подвинула посуду и вернулась с пустым мокрым подносом на кухню.

Кужела, сжав губы, замер у стойки. Он чувствовал, что попал в западню. Михал никогда не позволил бы себе такого, если бы не знал чего-то. Проклятье! Дело было щекотливое и принимало опасный оборот. Оно могло кончиться плохо. Кужела вовсе не хотел вступать в конфликт с председателем кооператива. Хотя он и был вне себя от ярости, но понимал, что председатель предлагает ему выход из этой скверной истории, в которую его втянул Адам.

Он доплелся до стола и тяжело опустился на стул.

— А это письмо я получу обратно? — спросил он. — Мне бы не хотелось, чтобы из-за какой-то глупой писульки разразился семейный скандал. Я и без того сыт этим по горло. Вы меня здорово подловили!

— Конечно, получите. И все будет в полном порядке, — спокойно сказал Михал, решивший придерживаться прежней своей тактики. Он знал, что иногда такой способ куда результативнее, особенно если хочешь повернее узнать то, о чем только догадываешься.

Кужела поднялся, принес бутылку «Охотничьей» и две рюмки. Откупорив бутылку, он снова сел и налил водки. Они молча чокнулись, выпили.

Кужела понемногу отходил, гнев его сменился унынием.

— Дома теперь все в порядке? — не глядя на Михала, спросил он немного погодя.

— Вроде бы, — ответил Михал.

Он пил понемногу, глоток за глотком.

В окно Кужела увидел маленького Карлушку, который прибежал за лимонадом. Он с недовольным, почти враждебным видом налил мальчику лимонада и опять подсел к Михалу за стол. Он снова все взвесил и пришел к единственному выводу, что эту дубину Адама с его куриными мозгами надо было тогда выгнать взашей.

Когда бутылка опустела, Михал без единого слова достал письмо и разорвал его на мелкие клочки.

— Да, подкузьмили вы меня, — хмуро повторил Кужела. — Теперь я у вас в долгу.

Михалу было очень хорошо, должно быть, так же хорошо, как Руде Доллару в день отъезда.

28

Под вечер Михал, дожидаясь машины, которая должна была отвезти его в Залужицы, разговаривал в кухне с председателем местного национального комитета.

Вернувшись домой, он едва успел, громко фыркая, ополоснуться холодной водой и приняться за еду, как явился Петер Касицкий.

Михал сидел, удобно вытянув ноги, Катарина хлопотала у плиты. Он наслаждался минутами покоя, хотя и не сознавал этого. Бесконечные заседания и собрания целиком поглотили его. Он разъезжал по округе, словно чей-то уполномоченный, давал консультации и вмешивался в дела местных политиков. При этом был глубоко убежден, что никакой политикой он не занимается, а заботится только о нуждах поречан и их соседей.

— Похоже, они что-то задумали, Михал, — сказал Касицкий. — Явно хотят подставить мне подножку.

Касицкий не назвал ничьих имен, впрочем, в этом не было необходимости. Тяжело вздохнув, он продолжал:

— Ладно. Хоть немного поживу спокойно. С меня хватит. Работать с Вилемом — значит доконать себя.

— Оставь, — возразил Михал. — Выкинь это из головы. Не бросишь же ты дела теперь!

Хотя Михал и устал, после посещения «Венка» он был в приподнятом настроении. Да и вообще он был оптимистом. Тем более что, в общем-то, в кооперативе дела шли хорошо.

— Именно теперь, Петер, когда у нас непочатый край работы?! — продолжал он. — Знаешь, что я узнал? Кооперативы уже сейчас сдают столько молока, что молочный завод в Павловицах не справляется с переработкой. И молоко в цистернах везут в соседние районы, чтобы там его перерабатывать. А перевозка одного литра молока обходится дороже, чем его производство. Понимаешь?

— Ужасно! Это даже трудно себе представить, — возмутился Касицкий.

— Правительство уже столько затратило на нас, что теперь, когда капиталовложения должны бы начать возвращаться в казну, оно не может остановиться, оно должно сделать еще один шаг и помочь нам превратиться в настоящие фабрики продовольствия, — говорил Михал. — И этот шаг будет сделан не просто из добрых побуждений, а потому, что все хотят расцвета нашей страны, нашей жизни. Знаешь, именно это укрепляет во мне надежду на успех нашего плана. Должны же наверху знать и думать о таких вещах.

Касицкий вздохнул и вернулся к начатому разговору:

— Я уже по горло сыт своим председательством. Говорят, что вместо меня они хотят поставить Беду Сайлера.

Хотя разговоры об этом Михал тоже слышал, но считал их беспочвенными и не придавал им никакого значения.

— Ну нет! — резко заявил он. — Председателем комитета должен быть кто-то из членов кооператива. Все Поречье живет прежде всего кооперативом! И ты, Петер, будешь тянуть свою лямку и дальше.

— Слышал я, что цыгане из Гаваи при голосовании собираются меня вычеркнуть, — продолжал Касицкий. — Что ты на это скажешь?

Михал задумчиво посмотрел на него.

— Но ведь добрая половина из них даже читать не умеет. Как же они?..

— Очень просто.. Им объяснят, что надо будет вычеркнуть, например третью фамилию — и все! А если то же самое сделают несколько поречан, будет вполне достаточно, чтоб меня прокатить…

Михал призадумался. Он знал, что помешать этой кампании — дело сложное и предчувствие Касицкого может оправдаться. При мысли о том, что Вилем и его дружки снова возьмут в свои руки власть в селе, он даже вздрогнул. Опять настанут трудные времена — излишние осложнения, новые препятствия. Сам Вилем, правда, не очень мешал Михалу, поскольку держался в стороне от его дел, а в некоторых случаях сотрудничество с ним было даже полезно. Но Михалу нужен был покой, у него и так забот хватало. Ему необходим надежный тыл.

— Они способны выкинуть такой номер. — Касицкий снова вздохнул. — До сих пор не могут мне простить, что я был против кооператива, когда его создавали. Для них не имеет значения, как человек работает и что он думает теперь.

— Разными мы родились, разными и умрем, — глубокомысленно заметил Михал.

— Но вам надо что-то сделать! — вдруг горячо заговорила Катарина, внимательно и с интересом прислушивавшаяся к их разговору.

— Да, это следует обмозговать, — согласился Михал. — Лучше всего обсудить на собрании. Поречье — село земледельческое, кооперативное. Ясное дело, местная власть должна быть в руках кооператоров.

Перед окном остановилась машина, и Михал устало поднялся. Касицкий вышел вместе с ним.

Катарина осталась одна. После обеда, когда Михал ушел, взяв у нее письмо, она была взволнована, даже испугана тем, что происходило вокруг них. Она поплакала, но слезы ее были вызваны не только жалостью к самой себе и тоской, но и негодованием. Катарина прекрасно знала, что в последнее время над Поречьем сгущаются тучи, и понимала, кто тому виной. И хотя ей не было точно известно, кто написал оба так взволновавших ее письма, но, услышав разговор Михала с Касицким, без всяких разъяснений сообразила, в чем дело, и у нее защемило сердце.

Она была оскорблена не только за себя, но и за Михала. Черные тучи, нависшие над Михалом, да и над всем Поречьем, казались ей поистине грозовыми. Сидеть сложа руки нельзя, решила она. И загорелась желанием отвести опасность, надвигающуюся на Михала.

Постояв немного посреди кухни, напряженно глядя в одну точку, она вышла на улицу, но не взяла с собой, как обычно, табуретку, чтобы подсесть к соседям, которые отдыхали после трудов праведных у калиток, наслаждаясь теплыми тихими сумерками. Она лишь на минутку остановилась возле Рачековых и перекинулась несколькими словами с Аничкой. Разговаривая, она поглядывала на площадь, где сквозь песок снова пробивалась трава.

Вдруг она увидела Вилема, направлявшегося к «Венку». Едва он скрылся за дверью закусочной, как Катарина спохватилась:

— Ох, я же хотела сходить на кладбище!

Она вернулась домой, сорвала несколько голубых ирисов, только начавших распускаться, и с букетом в руке медленно зашагала вдоль площади. Вскоре она вернулась, но шла уже по противоположной стороне.

Шла не торопясь, внешне ко всему безучастная; временами останавливалась, чтоб обменяться словечком-другим с односельчанами.

Подойдя к жене Вилема, она улыбнулась. Они перебросились несколькими словами. Разговор не клеился — Бетка Губикова не любила Катарину: она знала, что Вилем когда-то ухаживал за ней. Но сегодня Катарина была с ней приветливее обычного. Уже собираясь продолжить свой путь, Катарина вдруг обронила озабоченно:

— Да-а, кто знает, как теперь все будет…

— А что такое? — заинтересовалась Бетка.

— Да вот, слышала я, такое люди говорят… — Катарина не договорила и вздохнула.

VII. ПОРАЖЕНИЕ

29

Вилем вернулся из «Венка» в хорошем настроении. Переживания, связанные с отъездом Руды Доллара, были почти забыты; возмущение уже угасло, хотя какое-то внутреннее недовольство сохранилось. В остальном все обстояло как нельзя лучше. В «Венке» они с друзьями немного выпили, потолковали о том, о сем. Настроение у всех было бодрое, боевое — ведь так важно для мужчин, когда они добиваются чего-то. Вилем словно сбросил с себя смирительную рубашку, ему даже дышалось легче.

Беспечный и веселый, вернулся он домой. Ни Луцки, ни жены дома не было. Но Вилема это и не огорчило. Он разделся и лег в постель, а так как очень устал, то через минуту захрапел.

Вскоре от соседки вернулась Бетка. Увидев спящего мужа, она села на край кровати и принялась его тормошить. Вилем проснулся злой и раздосадованный. Дыхание жены напоминало ему натужный, хриплый гул мотора, когда машина медленно и долго поднимается в гору.

— Вилем!

— Оставь меня ради бога! Ну что ты не даешь мне спать? — не открывая глаз, пробормотал он.

— Вилем, проснись… Слышишь?

Она снова принялась его трясти. Наконец он поднял голову и широко зевнул.

— Ты что, выпила? — спросил он, увидев ее разгоряченное лицо.

В храмовой праздник или по какому-нибудь другому торжественному случаю, когда они вместе заходили в «Венок», она любила выпить рюмочку вишневой настойки.

— Ты знаешь, что Сайлер собирается урезать приусадебные участки? Вы что, очумели? Как же мы тогда будем? Нет, я… — Она задохнулась, в горле у нее застрял комок. — Нет, командовать нами ему не удастся! Пусть даже и не думает, — возбужденно добавила ома.

— Да ты что, выпила? — снова повторил Вилем. Он тер сонные глаза и ничего не мог понять.

— Он хочет перекроить наши приусадебные участки! — взорвалась Бетка. — Хочет у каждого отобрать по куску, потому что сам ничего не имеет. Он разъезжает как барин в автобусе на работу и с работы. Она торгует в сельмаге. У них никогда не было даже клочка земли!

— Ты что, спятила? Не болтай чепухи! — оборвал ее окончательно проснувшийся Вилем. — Откуда ты это взяла?

Почти все члены пореченского кооператива обрабатывали (кто для удовольствия, а кто по необходимости) значительно большие участки земли, чем было положено по Уставу единого сельскохозяйственного кооператива, и тем самым, естественно, нарушали его. Но в виноградарских селах на такие вещи смотрели сквозь пальцы, да и в Павловицах никто из районных властей не обращал на это внимания. Тем же нескольким беднякам, у которых никогда не было ни клочка собственной земли — а к ним принадлежали Эда, Адам, Вилем, то есть самые рьяные пропагандисты коллективного возделывания земли, — кооператив выделил по небольшому участку в поле и несколько рядков виноградных лоз на старом винограднике. Тут уж Михал был щедрым и справедливым.

— Это правда! — продолжала возбужденно вопить Бетка. — Все так говорят. А эта его лавочница… Ей всегда было завидно, что у нас в хлевушке свинка с кабанчиком. Говорю тебе: Сайлера никто выбирать не станет, все его вычеркнут. — Она перевела дыхание. — И это пока самое меньшее, что ему могут сделать…

— Где ты это слышала? Что за чертовщина?

Сидя на постели, Вилем тер глаза. Со сна он все никак не мог сосредоточиться.

— Тебе-то все равно! Я знаю. Тебе это даже по вкусу! — снова заверещала Бетка. Губы ее дрожали, голос срывался. Одна только мысль, что их участок может уменьшиться, приводила ее в отчаяние.

Много лет работала Бетка на чужом поле, а когда они с Вилемом получили полоску пашни и несколько рядков на винограднике, она просто срослась с этой своей землей. Она всегда мечтала иметь хоть несколько виноградных лоз. Виноградник издавна считался в Поречье признаком зажиточности и достойного положения. Бетка потому еще так радела о приусадебном участке, что одна из всей семьи работала в кооперативе. Продуктов, которые им выдавали, она получала значительно меньше, чем соседи, и все-таки в их дом уже входил достаток. В прошлом году они закололи двух свиней. Никогда им не жилось так хорошо. И Бетка наслаждалась благополучием. Только теперь она начала жить по-настоящему. У нее появилась гордость, спокойная уверенность, которых она раньше не знала. Они поднялись в глазах людей куда выше, чем в те времена, когда Вилем слыл первым человеком на селе, а семья едва сводила концы с концами. Несмотря на то что прежде у них часто бывали семейные ссоры, она всегда решительно поддерживала Вилема во всех его общественных начинаниях. Теперь же она с трудом переносила те смуты, которые время от времени он затевал в селе. Она страдала, когда женщины в поле или соседки возмущались действиями Вилема. Самыми разными способами старалась она склонить мужа к спокойной, достойной жизни, но пока это плохо ей удавалось. Вилема ничто не могло изменить.

— Ты опять… опять ты к этому делу руку приложил? — спрашивала она испуганно и в то же время с угрозой.

Вилем окончательно пришел в себя.

— Господи, ну что ты! — воскликнул он. — Ведь Сайлер не дурак, чтобы затевать такое. А если бы даже кому-то и взбрело что-нибудь подобное в голову, то перед выборами он все равно не заикнулся бы. Вот пройдут выборы, тогда другое дело. Соображать надо! Из района никаких указаний не было — уж я-то знал бы. Завтра потолкую с ним.

Сам Вилем мало интересовался приусадебным участком — он был выше этого. Если бы не жена, которая вечно ворчала, не ее настоятельные требования помочь ей, когда урожаю угрожала непогода, он, возможно, и не знал бы даже, какой именно участок земли принадлежит им. Но он понимал, какие последствия могли бы иметь слухи, принесенные Беткой, и при мысли об этом по телу его пробежал озноб.

— Завтра все утрясем, — сказал он решительно, чтобы успокоить себя и отогнать нерадостные мысли, к которым придется вернуться поутру. Хотелось также успокоить жену. Она все еще пыхтела, как перегретый мотор, и обиженно шмыгала носом.

Снова заснуть ему удалось не скоро.

Утром он вышел во двор. Потянулся. Солнце приятно ласкало кожу. Воздух благоухал. Куры бросились врассыпную, когда он направился к колодцу. Вилем снял рубашку, окатил себя до пояса холодной водой и долго растирался полотенцем, довольно поглядывая вокруг. Вдруг ему показалось, что за ним наблюдают. Он быстро обернулся. Неподалеку от изгороди стояли Альжбета Мохначова и Аничка Рачекова. Хотя вчера днем Вилем и Мохначова, встретившись на площади, дружелюбно поболтали, сейчас почему-то и она, и Аничка смерили его враждебным взглядом. А когда он подошел к изгороди и поздоровался с ними, они молча повернулись спинами.

Вилем обомлел.

Бетка, выгонявшая на лужайку овцу, которую они недавно завели, видела эту сцену. Она тихонько всхлипнула.

Вот так все и началось.

30

Последующие события развивались быстро и неожиданно. Вилем, Адам, Эда и их кандидат Беда Сайлер не успели даже опомниться и подумать об обороне, как все уже было решено. В течение одного дня в Поречье не осталось, пожалуй, ни единого человека, который бы не осуждал Вилема и его единомышленников.

Лавина негодования и глубокого отвращения увлекла за собой и некоторых недавних сторонников Вилема. Даже Михала Бабьяка, Имру Бартовича и Людвика Купеца, которые до последней минуты горячо поддерживали Вилема, охватила паника. Они поддались общему настроению и превратились в ярых его противников. Обычно так и бывает. Те, что внезапно «прозрели», относятся к своим недавним друзьям куда с большей непримиримостью и жестокостью, чем другие, щедро поливая их грязью и требуя крови.

Вот и скотница Валерия Матяшова, которая только что поддерживала Беду Сайлера, вдруг возненавидела его. Когда утром он шел, разумеется ничего не подозревая, на автобусную остановку, она даже плюнула в его сторону.

Отныне все Поречье считало любую попытку отстранить Касицкого от руководства местным национальным комитетом кощунством. Вечером возле «Венка» собирались мужчины и орали, что выставят из села каждого, кто станет поддерживать Сайлера. А кто думает иначе, пусть убирается сам. Говорили, что уже давно следовало ожидать от Вилема и Беды такого подвоха. Были начисто забыты все добрые дела. Даже про сквер и про часы на башне храма (установка которых как раз заканчивалась) забыли, хотя все это было неразрывно связано с именем Вилема. И многое другое, сделанное Вилемом, вдруг приобрело совершенно иную окраску и характер. Все представлялось теперь только в черном свете.

Вилем, Эда, Адам и Беда Сайлер после нескольких перебранок с противниками не отважились пойти вечером в «Венок». Они собрались дома у Вилема, чтобы держать совет, как быть. Луцку послали за пивом, а Бетка сама исчезла из дому.

— Знал бы я, кто распустил этот слух, все зубы ему повышибал бы, — заявил Эда.

Он выпил пиво и поставил пустой стакан на стол.

— А не Касицкий ли это? — спросил Адам. — Он, видать, испугался, как бы Беда Сайлер его не обставит.

— Может, и он, — согласился Эда. — Теперь ясно, какое оружие они используют и как они опасны. Не брезгают ничем.

— Ты считаешь, что это Касицкий? — задумчиво произнес Беда Сайлер.

Сайлеру было лет пятьдесят; лысый, круглолицый, с глубокими складками возле рта и живыми, но какими-то испуганными глазами, он выглядел сейчас совершенно беспомощным. Надо сказать, Беда Сайлер, удостоенный чести стать кандидатом в председатели местного национального комитета, влип в эту историю совершенно случайно. И не по собственной инициативе. Правда, он был достаточно честолюбив, и возможность возглавить органы власти в селе, объединенном в один из самых сильных кооперативов области, очень льстила ему. Тем более что Вилем заверил его, будто все пройдет совершенно гладко. Сайлер заранее чувствовал себя обязанным ему. Однажды он уже оценил помощь Вилема — благодаря его вмешательству жена Сайлера стала заведующей сельмагом. Вилем за эту помощь ничего и не ждал от него — никаких услуг, И когда позднее в магазине стала работать Луцка, это было чистой случайностью, сам Вилем неохотно пошел на это. А теперь неожиданный коварный удар потряс Беду Сайлера, выбил его из колеи. Вконец растерявшись, не зная, как выпутаться из этой скверной истории, он настороженно глядел на Вилема — ждал от него помощи.

Вилем молчал.

— А что, если Беда объяснит людям все как есть? Скажет, что это неправда. И мы тоже где надо, между прочим, можем сказать кое-что о Касицком, ну то, о чем догадался Адам. Может, все и станет на свое место, — сказал Эда неуверенно.

Все молчали.

Вилем медленно потягивал из стакана пиво. Потом заговорил раздумчиво:

— Допустим. Только надо помнить, что любой разговор об этом вызовет новую волну кривотолков. А чем больше их будет, тем хуже. Пойдут разговоры в других кооперативах, скажем в Горной Рыбнице, где таких приусадебных участков вовсе нет. А те поедут в район и станут ссылаться на нас. Нельзя забывать и об этом.

— Верно, — поддержал его Эда.

— Когда все прикинешь, становится ясно, что мы увязли по уши. — Ведь если за эту историю с участками возьмутся в районе да придадут ей политический характер и примут соответствующее решение, нам придется его выполнять. Вот чем это пахнет, черт возьми! Но перед выборами никто, даже сам президент, не захочет встревать в такое щекотливое дело, хотя бы оно и пошло всем на пользу.

Вошла Луцка. Она принесла из «Венка» еще один кувшин пива.

— Ну, что там? — спросил Сайлер.

— Ничего особенного, — ответила она. — Все как всегда.

Луцка собиралась уйти. Она остановилась у зеркальца, висевшего возле окна, подкрасила губы и, послюнив указательный палец, пригладила брови.

Адам с интересом наблюдал за нею.

— По-моему, в пиве есть ром, — сообщил Эда, налив себе стакан из нового кувшина. Присмиревшие, испуганные внезапно нагрянувшей на них бедой, они скромно заказали одно только пиво.

— Ах да, пан Кужела влил в кувшин две стопки рома и ничего за них не взял, — вспомнила Луцка.

Такое внимание со стороны Кужелы согрело их сердца.

— Мне кажется, с Кужелой что-то стряслось, — заметил Эда. — В последнее время он ходит как в воду опущенный. Помните, такой же он был, когда контролер влепил ему штраф.

При этих словах Адам заерзал и растерянно огляделся по сторонам. Он единственный знал, что произошло с Кужелой. А началось все так. Когда Адам увидел, как растерялся и приуныл Вилем из-за отъезда Руды Доллара, он решил чем-нибудь отвлечь его и потешить. А так как он знал о неудачном ухаживании Вилема за Катариной в молодые годы и оба недолюбливали Михала, то он и придумал послать то самое письмо. Состряпал он его вместе с Кужелой. А чтобы все выглядело правдоподобнее, Кужела опустил письмо в Павловицах. Разумеется, они никому не обмолвились ни словом и, как истые заговорщики, выжидали развития событий, рассчитывая, что потом вместе с Вилемом будут наблюдать, как рассорятся Михал с Катариной. Адам предполагал, что эта ссора несколько свяжет руки Михалу и тогда Вилему будет вольготней. А это особенно важно именно теперь, в самый ответственный момент перед выборами.

Но дело приняло скверный и совершенно неожиданный оборот — Михал, видимо, что-то проведал, а Адам здорово поругался с Кужелой. И теперь его мучила совесть. Он даже подумывал о том, чтобы признаться во всем Вилему, но потом решительно отказался от этого своего намерения. Он не только не обрадовал бы его, а достиг бы как раз обратного. Он не мог позволить себе, просто не имел права доставлять Вилему лишних волнений при его нынешних огорчениях и заботах. (Адам и не предполагал, что своей необдуманной выходкой обрушил лавину, которая нежданно-негаданно изменила весь ход предвыборной кампании.)

Сайлер шумно вздохнул. Все снова погрузились в раздумья о горькой и безутешной действительности.

— Что же делать? — робко спросил Сайлер, нарушив молчание. Он не сводил с Вилема глаз.

— Делать что-то, конечно, надо, но что именно, я еще и сам толком не знаю, — сказал Вилем и откашлялся. — Прежде всего надо прощупать, кого им удалось подцепить на свою удочку, а кто еще с нами. Мы должны знать, на чью поддержку можем рассчитывать. На Гаваю положиться можно — тут все ясно. Но если у нас не будет достаточно сторонников в селе, это выставит нас в невыгодном свете.

В его словах определенно прозвучала воля к действию, блеснула надежда. И Эда ухватился за нее.

— Хорошо, — сказал он. — Это мы сделаем. Прощупаем село.

Однако проблеск надежды, вызванный упоминанием о Гавае, нисколько не порадовал Адама и Сайлера. Опять все надолго умолкли.

Первым поднялся Беда Сайлер. Он уезжал на работу очень рано, с первым автобусом, и ему надо было выспаться. Вид у него был по-прежнему унылый и растерянный. Эда проводил его презрительным взглядом.

— Я считаю, что мы должны были выставлять только твою кандидатуру, Вилем, — заявил он. — С тобой ничего подобного не произошло бы. Особенно после всего, что мы сделали для села. Да и виноградник у тебя есть. Тебя никто ни в чем не мог бы заподозрить и никто не смог бы очернить… Черт побери, а ведь, пожалуй, еще можно и переиграть! Ты, Вилем, сам должен был бы…

Глаза у Эды загорелись. Адаму передалось его возбуждение. Он глубоко затянулся сигаретой. Но Вилем прервал эти рассуждения:

— Где уж там! Теперь это не поможет. Они подумают, что мы только для виду отступаем. Ведь кандидатуру Сайлера предложил я сам. Пятно ложится на всех нас. А как подумаю, что если бы мы тогда не начали, то и никакого кооператива в Поречье не было бы и все жили бы по старинке, злость меня берет. Удивляюсь, как быстро все забывается. Нет у людей ни капли благодарности!

Он встал, посмотрел в окно. Все кругом уже окутал ночной мрак, только на столбе перед «Венком» горел фонарь. Он освещал часть площади, посыпанной песком. Ярко светились и окна закусочной — в «Венке» было полно народу.

У Вилема невольно вырвался вздох.

31

Сопротивление, оказанное сторонникам Беды Сайлера, было настолько всеобщим и стойким, что план Вилема рухнул в самом начале. Единомышленники Вилема отказались от его осуществления после первых же робких попыток. Поречане открыто выражали им свое глубокое презрение и возмущение, не скрывая, что хотят покончить с ними раз и навсегда. Все смотрели на них словно на каких-то террористов, которые хотят сжить со света популярного, любимого народом и избранного им президента, как на изменников, готовящих открыть ворота крепости, окруженной врагом. Было ясно, что Беду Сайлера и Вилема никто выбирать не станет, что поречане во время выборов просто вычеркнут их в бюллетене. Вилем даже подумывал, что ему, вероятно, надо бы съездить в район и посоветоваться. Но он был настолько расстроен, что у него просто опускались руки.

А тут еще случилась беда у Эды — на скотном дворе заболели несколько коров. Каким-то непонятным образом в кормовую смесь, которую обычно приготовлял он сам, попала мочевина. Эда ни на минуту не покидал коровника, там и ночевал. Почти одновременно произошла неприятность и у Адама. В расстройстве чувств он обработал культиватором поле раннего картофеля в Сухой долине, принадлежавшее соседнему Мочаранскому кооперативу.

Вилем ходил как в воду опущенный. Ни к чему не проявлял интереса. Был угрюм и молчалив. Казался самому себе слабым и беспомощным, как малое дитя. Хотя солнышко припекало, он ходил в наглухо застегнутом пиджаке, как бы подчеркивая, что не желает считаться с новым отношением к нему односельчан. Уже третий день не брился. Даже курить ему не хотелось, голова просто разламывалась. В таком отчаянно скверном положении Вилем еще не бывал — он оказался в полной изоляции.

Правда, когда он однажды зашел в «Венок» выпить кружку пива, Кужела пододвинул ему стопку рома. Но к немалому его удивлению, Вилем отказался. Он заплатил и быстро вышел. Его задело за живое, что, наливая ему пиво, Кужела боязливо поглядывал на двух посетителей, сидевших за столиком, которые при появлении Вилема тотчас же умолкли.

Единственным человеком, не изменившим к нему своего отношения, была его дочь. К слухам, которые встревожили и всполошили все Поречье, Луцка отнеслась совершенно безучастно, будто это ее нисколько не касалось. Она выглядела довольной и счастливой. Ей приходилось иногда в горячую пору сразу после окончания работы в магазине брать мотыгу и идти на приусадебный участок помогать матери. Она делала это неохотно и работала безо всякого рвения, на что отец смотрел сквозь пальцы.

Свое одиночество Вилем переживал настолько тяжело, что обычное отношение к нему Луцки воспринимал как удивительно нежное, внимательное. И это согревало его — значит, он все же не совсем одинок. Он платил ей пониманием и снисходительностью к ее поздним вечерним прогулкам. Даже слыша ночью странные шорохи и приглушенный шепот в ее комнате, он оставался в постели и только вздыхал.

Наступил четвертый «черный» день. Сегодня Вилему было особенно муторно. Голова у него трещала. Они с Беткой были дома одни. У Луцки разболелся зуб, и она уехала в Павловицы к врачу. За обедом Вилем почти не притронулся к еде, и Бетка сидела с обиженным видом на табуретке у плиты, держа на коленях тарелку.

Вилем ушел в спальню, громко хлопнув дверью, и улегся на постель.

Даже через закрытую дверь он слышал, как вздыхает, всхлипывает и шмыгает носом жена. Было в этих звуках что-то сердитое и воинственное; то была не оборона, а нападение, и это еще больше угнетало и нервировало Вилема. Ее вздохи и плач сопровождались громыханием посуды и ведер — чего Вилем не переносил с детства. Он накрыл голову подушкой, но тщетно — звуки терзали его. Они олицетворяли собой Бетку, и она представлялась ему еще более тощей и костлявой, чем была на самом деле, какой-то колючей. Единственным плавным изгибом, единственным округлым местом у нее, казалось, был подбородок. Издавна накапливавшаяся горечь и неудовлетворенность жизнью переполняли Вилема. Он предпочел встать и уйти.

Вилем направился к себе в канцелярию. Шел посередине площади: возле домов грелись на солнышке односельчане. На том месте, где, пробиваясь сквозь слой привезенного сюда песка, буйно росли травы и ромашки, он встретил лесника. Тот слонялся по площади, стараясь держаться поближе к дому Рачековых. В другое время Смолак охотно поболтал бы с Вилемом, но сегодня только кивнул ему, с опаской оглядевшись по сторонам.

С отвратительным ощущением, как побитая собака добрел Вилем до канцелярии. К головной боли прибавилась боль в желудке. Обводя страдальческим взглядом комнату, он увидел на полке бутылку пива и почувствовал отвращение к выпивке. Такое случалось с ним редко и только после сильного загула. Он убрал бутылку в шкаф, чтобы она не мозолила глаза, и обвязал голову мокрым полотенцем.

Теперь уже не было никаких сомнений: они потерпели поражение. И в своих собственных глазах он выглядел сейчас святым великомучеником Вилемом — покровителем осужденных на смерть.

Почему он такой невезучий? Вечно его преследовали неудачи, хотя поначалу все иной раз складывалось наилучшим образом. Планы его были превосходны. Казалось, перед ним открывается весь мир. Но затем каждый раз происходило что-то неожиданное, и все рушилось. Жизнь становилась мерзкой, отвратительной. Вилему вспоминалось сейчас все самое печальное, горькое, с чем ему довелось столкнуться.

«Что бы я ни делал, как бы ни старался, а под конец все шло насмарку, — думал он. — Проклятие, почему-то всегда мне все выходит боком! Как тогда, с тем летним навесом!»

32

Восемь лет назад поречане были против кооператива. Вилем сплотил тогда первых смельчаков, сторонников нового, чтобы покончить с бедностью, со старыми устоями и открыть селу путь к расцвету. Большинство поречан видело в кооперативе прежде всего сомнительную, рискованную и даже оскорбительную затею. Осуждением и злорадными насмешками встречали они каждый шаг смельчаков.

Вилему и его единомышленникам приходилось туго — все у них шло вкривь и вкось. Даже среди сторонников находились такие, которые в душе осуждали бессмысленную, по их мнению, попытку основать кооператив, но вступили в него, опасаясь каких-либо санкций. Настроение падало, и кооператив едва держался на ногах.

Однажды под вечер Эда пас — тогда совсем еще небольшое — кооперативное стадо в Кругах. На этом пастбище с давних пор был загон с навесом для скота. Навес был уже старый, прогнивший, стропила местами обрушились, и в дождь скотина все равно мокла под ним.

Эда и Вилем сидели у костра и поджаривали на огне кусочки сала, когда около них вдруг остановилась машина секретаря райкома. Секретарь решил сократить путь, и машина свернула с шоссе на узкий проселок, который пересекал пастбище. В сухую погоду так быстрее можно было попасть в Горную Рыбницу.

Они разговорились. Нежданный гость оглядел коров, укрывшихся под навесом. Неухоженные, грязные, они лежали в навозной жиже. Секретарь возмутился. Так вести хозяйство! Это же просто издевательство!

— Да разве ваши коровы будут давать молоко? Ведь это же самый настоящий свинарник! Неужели нельзя навести порядок, построить новый навес?

Эда, который с детства был не в ладах с чистотой, виновато молчал.

— Работы невпроворот, — объяснил Вилем устало. — А работников — раз-два и обчелся. В селе нас не больно-то жалуют.

— Знаю, — вздохнув, сказал секретарь. — И все же надо решительно взяться за дело. Постройте новый навес, а корма у вас достаточно. — Он обвел взглядом пастбище. — Да и лес под боком.

Вилем пригласил его к костру. Предложил отведать поджаренного на прутиках сала. Секретарь сперва отказывался, но потом все же присел на камень, который принес ему Эда. Дальнейший разговор проходил уже в более спокойных тонах. Воздух так и благоухал ароматом трав и цветов.

— К такому сальцу хорошо бы стаканчик вина, — сказал Вилем.

— Что ж, можно сбегать, — предложил Эда, многозначительно посмотрев на запыленную «волгу».

Секретарь отправил в Поречье шофера. Эда съездил с ним. Этот вечер у костра доставил всем большое удовольствие.

Дней через десять Эда спозаранок пригнал коров на пастбище — ночь скот провел в хлеву — и остановился как вкопанный.

Что это — сон? Ему даже почудилось, что он слышит колокольный перезвон. Он зажмурил глаза и снова открыл их. В Кругах сияли на солнце новым тесом загон-навес, ограда и даже просторная сторожка. И все это — из свежего леса, ослепительно чистое — казалось просто нереальным.

Эда подошел поближе, ощупал все своими руками. В сторожке были даже нары, столик и место для бидонов… Он ничего не мог понять. Еще вчера на пастбище было все как обычно. Сегодня же на месте старого навеса осталось только огромное черное пятно — от навозной жижи. От прогнивших, сломанных кольев не было и следа.

Он бросил стадо и помчался за Вилемом. Эда нашел его в амбаре и, задыхаясь, стал рассказывать о чуде. Вилем сперва подумал, что тот спятил, потом решил: Эде что-то померещилось спьяну. Уж ему-то, Вилему, первому было бы известно, если бы что случилось. Да и на такое дело, как постройка нового навеса, даже времени не хватило бы. Но все же он вместе с Эдой отправился на пастбище.

Всю дорогу Вилем клял на чем свет стоит и себя, и Эду за пустую трату времени. А когда пришел на пастбище, остолбенел. Потом ущипнул себя; не снится ли ему? Огляделся вокруг: не заблудились ли они. Нет как будто.

Оба стояли как вкопанные и молчали. Мимо как раз проходил лесник Мигалко, предшественник Смолака.

— Ну, каково? — спросил он и загадочно улыбнулся.

Лесник-то знал, в чем дело. Ночью, когда он возвращался из леса, его пес что-то почуял, начал лаять и привел его к пастбищу. Еще издали он услышал громкий стук и заметил какое-то странное оживление. Мигалко, подойдя ближе, увидел в свете луны две машины, груженные лесом, и человек пятнадцать рабочих. Они ломали старую ограду загона и тут же ставили новую. Собирали и сбивали заранее приготовленные стропила, балки для навеса.

— Что вы тут делаете? — спросил Мигалко.

К нему подошел секретарь райкома. Он был явно недоволен, что лесник застал их за этой работой. Они немного потолковали. А затем Мигалко ушел. Потому-то и улыбался он сейчас. Улыбка его сбила Вилема с толку. Он понял ее по-своему. Мочаранское лесничество, которому принадлежала лесная зона Поречья, взяло над их кооперативом шефство — ни в Мочаранах, ни в Горной Рыбнице кооперативов тогда еще не было. Лесничество должно было помогать пореченским кооператорам, но пока ничего не делало. Вот Вилем и подумал, что у шефов заговорила совесть и они решили удивить поречан.

— Так это вы построили? — спросил он.

— Хорош подарок, а? — сказал лесник. Он уклонился от прямого ответа и вновь улыбнулся.

Эда предложил ему сигарету. Вилем, полный благодарности и внезапно пробудившихся надежд, добавил:

— За мной бутылочка, друг. Приходи. Вечером разопьем в «Венке».

Слух о чуде в Кругах быстро разнесся по селу, и многие, не поверив, побежали туда поглядеть.

Произошло это утром, часов около семи. Вилем решил не терять времени даром. В одиннадцать часов он — как был в рабочем костюме, с приставшими отрубями — появился в кабинете секретаря районного комитета.

— Товарищ секретарь, тебе следовало бы снова заглянуть к нам, — сказал он, улыбаясь во весь рот.

— Хм… С меня пока хватит последней поездки, — ответил секретарь.

Он сидел за письменным столом, к которому был приставлен длинный стол для заседаний, где лежала уйма бумаг. Секретарь испытующе поглядел на Вилема.

— И все же тебе следовало бы приехать еще разок, — продолжал уговаривать его Вилем.

Голос его обрел некую таинственность.

— У вас какие-то новости?

Вилему казалось, будто секретарь дружески протянул ему руку.

— Да. Навес… — сказал он. — Мы серьезно обсудили твое предложение, товарищ секретарь, и взялись за ум. Короче говоря, сказали себе: «Товарищ секретарь был прав», поплевали на ладони, взяли в руки инструмент — и вот результат!

— Смотри-ка, значит, у вас все получилось?! — насмешливо заметил секретарь.

Но тут ему пришло в голову, что Вилем, видимо, продолжает игру, которую начал он сам. Разговор стал его забавлять. Он был доволен, что удивил пореченских кооператоров, хотя сам не смог бы объяснить, почему решил им помочь. Вероятно, тот короткий отдых на пастбище (он давненько не сиживал у костра!), запах насаженных на прутики и обжаренных на огне ломтиков сала, глоток вина из захватанной бутылки — все это запало ему в душу. Но помимо того, он хотел также показать пореченским руководителям, что они должны делать. Вот он и попросил на лесопильном заводе заготовить навес и все остальное.

— Во сколько же вам это обошлось? — спросил он с любезной, почти ласковой улыбкой, которая еще больше подбодрила Вилема.

— Ну… пока точно сказать не могу. Еще не все подсчитано. Немного помогло нам и лесничество, — бросил Вилем как бы невзначай. Потом вздохнул, собираясь добавить еще что-то.

— А как коровы? Все такие же грязные? — перебил его секретарь.

Вилем было запнулся, но улыбка тут же снова заиграла на его лице.

— Понятное дело! — заговорил он. — Это все равно как с человеком — вымоется, наденет новое исподнее, ляжет в чистую постель, и сразу ему так хорошо станет, даже дышится легче, да и чувствует он себя здоровее. Короче говоря, в форме он по всем статьям. И со скотиной так же. Тут мы уж приложим силы. Но сначала, чтобы коровы не стояли в грязи, мы решили построить навес. И что за навес, просто чудо! — вернулся он к тому, ради чего явился сюда. — Вот я и думаю, что теперь дело у нас пойдет.

Он говорил, искренне веря во все, что говорит. И чувствовал, как растет в нем вера в свои силы, а вместе с ней и гордость.

— Думали, работа угробит нас. Но люди загорелись и сделали все необходимое. Теперь следовало бы немножко поддержать в них боевой дух. И мне кажется, небольшая денежная помощь была бы очень кстати. Раз уж дело у нас стронулось, надо и нам пойти навстречу. Подкинуть немного деньжат…

Взволнованно, но ясными, невинными глазами смотрел он на секретаря. Тот удивленно вскинул голову, выпрямился.

— Людей эта работа подняла в их собственных глазах, — гнул Вилем свою линию. — Когда все было готово, у каждого стало на сердце радостно. И вообще теперь помощь кооперативу значила бы куда больше, чем просто деньги; у нас тогда произошел бы самый настоящий перелом. Члены кооператива поняли бы: стоит не пожалеть своего горба — и результат налицо. Можно было бы приниматься и за дела поважнее.

Наступило недолгое молчание.

Секретарь пристально вглядывался в лицо Вилема. Он вдруг почувствовал, что он обманут, оказался в дураках. Его словно обокрали, да еще и опозорили. Он возмутился.

Вилем хоть и заметил признаки опасности, но не сумел вовремя отступить с занятой позиции. Да и не понял, почему изменилось настроение секретаря. И узнать причину этого, естественно, не мог, поскольку ни сном ни духом не ведал, что сделал для них секретарь.

— Вот… — сказал он нерешительно. — Вот я и думал…

— Вон! — рассвирепев, закричал секретарь.

Он подскочил к двери и открыл ее.

— Ступай прочь! — громко, с неподдельным гневом крикнул он.

Вилема как ветром сдуло.

Все Поречье долго толковало о «чуде». Вслед за тем на Вилема одна за другой свалились новые неприятности; он окончательно упал в глазах односельчан. Не прошло и недели, как кооператив развалился.

И все же в истории с навесом намерения Вилема были самые честные и добрые. Ведь он действительно готов был на все ради кооператива. Но что бы он ни делал, невезенье преследовало его. Что бы он ни затевал, все шло прахом. Короче говоря, он был жалкий, достойный презрения неудачник. Сам он мог объяснить это только тем, что, когда он появился на свет, вокруг кровати, должно быть, бегала черная кошка.

33

В таком состоянии — с повязанной мокрым полотенцем головой — и застал его Михал. Вилем сидел, тупо уставившись в одну точку.

Когда он вошел, Вилем долго глядел на него, словно на привидение, — он не слышал шагов. Потом жалкое выражение его измученного лица сменилось растерянностью, похожей почти на страх.

Он хотел было сдернуть с головы полотенце, но сообразил, что Михал все равно уже видел его. Руку с мокрым полотенцем он бессильно уронил на бумаги, которыми был завален стол.

— Что с тобой? — спросил Михал.

— Голова разламывается от этих окаянных бумаг, — ответил Вилем.

Он пытался скрыть от Михала истинную причину своего тягостного состояния — ведь он едва не плакал.

— И я их не жалую, — поддержал его Михал. — Порою у меня от них тоже голова идет кругом.

Покрасневшие глаза Вилема испытующе смотрели на председателя кооператива.

Михал держался по-дружески, так, будто в Поречье ничего и не произошло. Он понимал, что все уже решено, что Вилем побежден и у них с Касицким свободное поле деятельности. Угрызений совести за происшедшее он не испытывал. Напротив, это его даже немного позабавило. О том, кто был первопричиной такой невероятной предвыборной сумятицы, он узнал совершенно случайно и вначале даже не поверил этому. Катарина ничего ему не сказала; только по ее намекам да и по многозначительным и загадочным улыбкам он догадался, что она приложила руку к этому делу. Михал предоставил событиям развиваться своим ходом. В то же время он сознавал, что заходить слишком далеко в истории с Вилемом и Бедой Сайлером было бы неразумно. Ему вспоминался эпизод с автобусом павловицких экскурсантов, которые явились в Поречье и приняли участие в голосовании, и по телу его пробегал легкий озноб. Теперь Михал был уверен, что в селе у него крепкая опора. И ему хотелось поскорее взяться за осуществление своих давних планов. Михал был убежден, что для пользы дела необходимо запрячь в них и Вилема.

— Шел мимо и решил заглянуть к тебе, — сказал Михал, — Как обстоит дело со списком избирателей? Все в порядке?

— Да, — хмуро подтвердил Вилем, все еще сам не свой. — С этим все в порядке.

— Гм… Но меня, Вилем, беспокоит еще один вопрос. Как ты думаешь, в Гавае угомонились? Не учинят там никаких безобразий? — Михал поглядел на заросшее, диковатое лицо Вилема. — Было бы хорошо, чтобы председателем остался Касицкий, вообще, чтобы все осталось по-старому. Из списка кандидатов никого не следовало бы вычеркивать. По-моему, список такой, как надо!

Вилем внимательно слушал Михала. Временами у него от волнения перехватывало дыхание. «Что у Михала на уме? Ведь он прекрасно знает, что гавайские избиратели не решат исхода выборов, если их не поддержат в Поречье. Так что же он?..»

— Нам надо сделать все, чтобы в бюллетенях вообще никого не вычеркивали, — продолжал Михал. — Это необходимо в интересах всего села.

Он хорошо знал, чего добивается.

А до Вилема так и не доходило: ведь Михал мог бы теперь раздавить его, почему же он этого не делает?

У него еще не было уверенности, правильно ли он понял председателя. Он бросил на Михала испытующий взгляд — хотелось по выражению его лица узнать, не ошибся ли он, но никакого недоброжелательства не заметил. И тогда, несмотря на тревогу, в душе Вилема затеплилась неясная надежда.

— Что касается Керекеша, то это была превосходная идея, — сказал Михал. — Мы будем иметь на них больше влияния, если выберем их представителя в национальный комитет.

У Вилема отлегло от сердца, хотя настороженность не покидала его.

— Как раз это я и имел в виду. Ведь нам то и дело приходится там что-то улаживать, утрясать, — осторожно заметил он, желая подчеркнуть и свое участие в делах кооператива. — Как вот теперь, с выборами.

— Так они не будут вычеркивать? — спросил Михал.

Вилем на секунду замер. Он понял, что председатель протягивает ему руку помощи, и ухватился за нее, не дурак же он!

— Я слышал кое-что, — сказал Вилем. — Но я бы… Пожалуй, мы с Альбином сможем уладить… С ними легче договориться тому, кто не состоит в кооперативе, — многозначительно сказал он. — Порою случаются такие дела, которые никогда не предусмотришь, будь ты хоть семи пядей во лбу, а они обрушиваются на тебя как гром среди ясного неба. — Слова его звучали искренне и убедительно. — Взять хоть Беду Сайлера. Какой поклеп на него возвели, а он-то ничего похожего и в мыслях не держал.

— Знаю, — согласился Михал.

Он вынул из пачки сигарету и закурил. Вилем с волнением следил за ним.

— Понимаешь, с выборами нам надо внести ясность, — продолжал Михал. — Ведь если люди будут думать, что Беду Сайлера по-прежнему прочат в председатели, его вообще не выберут.

Относительно избрания в комитет самого Вилема Михал даже не обмолвился, но тот и сам прекрасно сознавал, что печальный прогноз относится также и к нему и что он более чем реален.

— Самое лучшее для всех нас — договориться и заявить, что председателем останется Касицкий. Это успокоит людей. Как ты думаешь?

Вилем слушал его, задумчиво покусывая губы. Он знал, что они проиграли и любое сопротивление без помощи извне было бы совершенно бессмысленным. А тут ему неожиданно дается возможность уйти от полного поражения. Он проглотил эту горькую пилюлю. Что ж, надо было смириться.

— Я… — начал неуверенно Вилем, — я точно так же думаю. Это было бы политически правильное решение, — сказал он, и ему сразу стало как-то легче.

Он вдруг поднялся и достал из шкафа бутылку, которую незадолго перед тем убрал с глаз долой. Откупорил ее и разлил пиво в стаканы. Потом выглянул в окно и озадаченно воскликнул:

— Что это там столько людей?

— Наверное, пришел автобус.

— Нет, похоже у «Венка» какая-то потасовка.

34

События последних дней привели Эду в небывало тягостное состояние духа. У него тоже было мучительное ощущение, что они в западне, что надвигается самая настоящая катастрофа. Двое суток подряд не выходил он из коровника и вот теперь — уже далеко за полдень — шел домой. По дороге заглянул в «Венок» и выпил на голодный желудок три большие стопки рома. Опрокинул их одну за другой прямо у стойки. И вконец расстроился. Он был убежден, что кто-то нарочно подсыпал в корм мочевину, иначе объяснить происшедшее он не мог. Всю свою жизнь, с самого раннего детства, занимался он одним делом — выхаживал коров, и ничего подобного у него никогда не случалось. Он был готов подозревать каждого и даже тут искал связь с предвыборной борьбой.

Эда, так же как и Вилем, всегда знал, чего хотел, но был чересчур упрямым. Он упорно отказывался мириться с действительностью, если она не отвечала его представлениям, приспосабливаться он не мог и не умел. Он никогда не признавал поражения. И чем труднее были обстоятельства, тем воинственнее и настойчивее он становился. Потому-то так тяжело Эда переживал теперь бездействие. Для него и сейчас речь шла прежде всего о важном святом Деле. Ему представлялось, что они сейчас похожи на человека, которого во время драки пырнули ножом, а он сидит и смотрит, как льется кровь, и не делает ничего, чтобы ее остановить. Это было невыносимо.

Перекинувшись несколькими словами с Кужелой, Эда выпил четвертую стопку рома и вышел еще более раздраженный. На площади возле «Венка» он натолкнулся на Людвика Купеца. Завязалась перебранка, короткая, но острая. Эда назвал Купеца «старой крысой».

До последних дней они хорошо относились друг к другу. Людвик с давних пор принадлежал к самым верным друзьям Вилема. Сколько невзгод пережили они вместе! Эда не забыл, что этой зимой, участвуя в совместной акции, Людвик действовал особенно энергично. Тем тяжелее переживал он его измену.

— Чего пристаешь? — спросил Людвик.

Его обветренное лицо побагровело. На всякий случай он отбросил недокуренную сигарету.

Кужела, выйдя из закусочной, наблюдал за ними.

— Ты крыса… изменник, — произнес Эда с таким презрением, на какое только был способен. Да вдобавок еще и плюнул.

— Иди ты… — отпарировал Людвик, пока он еще держал себя в руках.

Эда обрадовался, он был почти благодарен Людвику: ведь тот дал ему повод для драки. И если дело до нее не дошло, то только благодаря Густе, который неожиданно появился перед «Венком». Заметив опасность, он вмешался в ссору недавних друзей, и кое-как ему удалось успокоить обоих. Разочарованный, Эда подтянул пояс и собирался уже уйти, как ситуация неожиданно вновь обострилась.

Подошел автобус. Вышедшие из него люди (среди них был и Беда Сайлер) каким-то чутьем уловили, что происходит. В адрес Эды раздались насмешки, и тучи вновь сгустились.

Новой опасности Густа не заметил, потому что взгляд его был прикован к Луцке, которая тоже вернулась из города.

У нее было чудесное настроение. После зубного врача она зашла к парикмахеру. Волосы, уложенные пышными волнами, так и сверкали над ее лбом. Красно-черный свитерок плотно облегал фигуру. Губы были слегка подкрашены розовой помадой. Она остановилась, увидев Густу, кивнула ему.

— Привет, Густа!

Вот тут-то и раздался первый удар. Эда, застрявший, как в сетях, в толпе приехавших из города, услышав насмешки, затрясся от ярости. Когда же он увидел Беду Сайлера, который поспешно, опустив голову, с видом побежденного, выходил из вражеского окружения, он почувствовал, что все это имеет важное значение не только лично для него, но и для общества. С воплем «Ах ты, крыса проклятая!» Эда накинулся на Людвика.

Густа на секунду опешил. Он видел, как Эда двинул Купеца кулаком по лицу. Тот закачался, но, как мужик крепкий, умеющий постоять за себя, вернул удар. Поднялся галдеж.

Густа кинулся к дерущимся. Один случайный удар почти сбил его с ног, но он применил несколько приемов дзюдо и развел драчунов. Луцка восторженно следила за ним. А Густа, зная, что за ним наблюдают, демонстрировал высокий класс; он был почти счастлив, что ему представилась возможность показать себя.

Однако, несмотря на его вмешательство, возникла угроза, что в драку вступят и другие. Воспрепятствовали этому уже Михал с Вилемом, вклинившиеся в толпу.

Все же потребовалось еще какое-то время, прежде чем Эда и Людвик утихомирились и всеобщее возбуждение ослабло. С непостижимой быстротой по площади разнеслось, что Михал и Вилем договорились между собой, что приусадебных участков урезать никто не будет и что не следует вычеркивать в бюллетенях ни Касицкого, ни Беду Сайлера, ни Вилема, ни Керекеша. Короче говоря, все останется по-прежнему, и драка, выходит, была просто недоразумением. Взбудораженная толпа понемногу стала успокаиваться. А вскоре успокоилось и все село.

Но Эда так ничего и не понял.

Когда Вилем увел его в сторону, он мрачно глянул на разорванный рукав рубашки и с досадой обронил:

— Проклятый Густа, очумел он, что ли? Не дал как следует врезать этому подлецу Людвику…

— А что, собственно, произошло? — спросил Вилем, хотя догадывался о причине драки.

Эда сплюнул.

— Ничего. Просто я ему сказал, что он крыса и подлец. Таких типов я, Вилем, не выношу. Меня от них тошнит.

Вилем посмотрел на него долгим взглядом. Сейчас, оказавшись лицом к лицу с Эдой, он мгновенно утратил хорошее настроение, которое появилось у него после разговора с Михалом.

— Да, все пошло у нас шиворот-навыворот… Знаешь, Эда, я должен тебе кое-что разъяснить… — почти официально сказал он.

VIII. ТОРЖЕСТВО

35

Как уже говорилось, драка между Эдой и Людвиком Купецом была запоздалым взрывом — следствием длительной напряженности. Она случилась в тот момент, когда опасность братоубийственной предвыборной борьбы уже миновала и волна вражды начала спадать. Вилем несколько раз, хотя и с болью в сердце, публично заявлял, что ныне Касицкий — самый подходящий и вообще единственный кандидат на пост председателя комитета и что лично он будет его поддерживать. В ответ на это Михал снял с Вилема и Сайлера обвинение, которое вызвало такую бурю страстей и послужило причиной стольких волнений.

Уже явно ощущалось, что дыхание Поречья становится размеренным и спокойным. Все страхи остались позади. Душевному успокоению способствовали также и другие обстоятельства. Основные весенние работы закончились. Солнце грело вовсю. Если ночью, случалось, шел тихий теплый дождичек, то утро было обычно погожее. Дни стояли — краше не придумаешь. Весна шестидесятого года была в Поречье просто великолепной. Наконец пришло сообщение, что дождевальная установка готова и находится уже в пути.

Кто-то в «Венке» даже заявил: «Выборы в Поречье теперь, можно сказать, и не нужны. Все ясно заранее». Это заявление было совершенно правильным, хотя единство поречан не возникло самопроизвольно и не было таким радостным, как в начале весны, когда они все вместе приводили в порядок площадь.

Особенно тяжело переживал провал Эда. Поведение Вилема его глубоко разочаровало. Два дня он старательно избегал встреч с ним, считая и его изменником. Но Вилем, решив предотвратить полный разрыв, сам отыскал Эду и завел с ним долгий разговор. Он покаялся и признал поражение, которое уже было предрешено, разъяснил положение вещей.

— Послушай, ведь на этом наша жизнь не кончается. А потом, по-моему, вообще ничего особенного не произошло. Между прочим, пока все остается так, как было. И если хочешь знать, наша позиция в комитете даже станет сильнее, потому что Керекеш всегда будет держать нашу сторону. Поэтому, я думаю, надо, чтобы выборы прошли гладко. Это имеет и международное значение — нашей партии и правительству важно, чтобы все кандидаты получили как можно больше голосов. Эти выборы должны пройти наилучшим образом, потому что товарищ президент Новотный после них должен подписать новую конституцию.

С таким государственного характера доводом Эда согласился, хотя и без особой радости.

Прямо-таки животворное воздействие на поречан оказало торжественное открытие часов на башне костела. Монтаж их завершился несколько позже, чем предполагалось по первоначальному плану. И произошло это потому, что механикам очень понравилось Поречье, да и Павловицы тоже — они жили там в гостинице и приезжали в село на автобусе. И все же они закончили монтаж в самую пору — за неделю до выборов. Но уехали не сразу, задержались в селе еще на три дня. Погода стояла прекрасная, они купались в Душе и были готовы в любую минуту, если вдруг в часах выявится какой-нибудь дефект, тут же все исправить. Мастера хотели сдать свою работу с отличной оценкой, чтобы никто и никогда не мог на них пожаловаться.

Пуск башенных часов состоялся в субботу, накануне выборов, и начался он небольшим богослужением и освящением. В торжестве, состоявшемся в сквере перед костелом, на сей раз приняли участие почти все жители, празднично одетые, торжественные. Сознание, что речь идет о важном для всех деле, стерло на этот раз религиозные различия. В сквере буйствовали яркие краски молодой зелени и огненно-красных тюльпанов. Вокруг белой, лентами и ветками украшенной башни с квадратным, холодно поблескивающим, словно пластина льда, циферблатом кружили голуби. Все было прекрасно, настолько прекрасно, что никто не посетовал, когда два уставших голубя уселись на большую стрелку часов и та под их тяжестью немного сдвинулась вниз. Напротив, всем, кто стоял на площади, задрав вверх голову, это показалось даже забавным.

Голос у Марко в тот день был особенно густой и певучий. Он не только освятил часы, но и благословил кооператив и все село, покропил на все четыре стороны, туда, где простирались пореченские поля, сады и виноградники, и попросил всемогущего быть милостивым к тем, кто украсил его дом башенными часами, дать им хороший, обильный урожай хлеба, овощей, фруктов и особенно богатый урожай сладкого и сочного винограда. Потом он призвал верующих, чтобы утром, после ранней обедни, они, помолившись сообща, отправились выполнить свой гражданский долг и чтобы единодушно избрали всех выдвинутых кандидатов.

— Бог видит все, — сказал Марко. — И даже то, вычеркнет кто-нибудь кандидатов в бюллетене или нет.

Он говорил об этом горячо, можно сказать с воодушевлением, нарушив даже закон — ведь агитация накануне выборов запрещена.

Но на это никто не обратил внимания. Интересы поречан, их стремление к единству — вот что было для всех самым важным.

Даже такие отпетые безбожники, как Вилем и Адам, после этого богослужения были в каком-то приподнятом настроении. В костел они бы не пошли ни за что на свете, считая, что такой поступок запятнал бы их. Но тут, в сквере у костела, Вилем радостно улыбнулся Адаму. Разве часы, а значит, и это торжество не их рук дело? Да, у Вилема было такое ощущение, что сегодня чествуют именно их. Он искал глазами Эду. Но не нашел. Эда одиноко стоял на другой стороне площади и задумчиво глядел на башню.

36

В воскресенье ранним утром (часы на костеле показывали ровно шесть) Альбин вместе с Вилемом, Касицким и водителем автобуса Штепаном Бартовичем открыли избирательный участок, украшенный флажками и цветами. На стене висели государственный герб и портрет президента Новотного, окаймленный праздничной гирляндой. Они еще не успели сами выполнить свой гражданский долг, как явилась чета Эштоков.

Их приход вызвал удивление — обычно в подобных случаях они заставляли себя ждать или не приходили вовсе. Но оказалось, что их столь раннее появление на избирательном участке вызвано серьезной причиной. Супруги торопились на крестины в Мочараны, а добираться туда им предстояло пешком, поскольку по воскресеньям автобусы не ходили.

Пани Эштокова несла узелок с тортом. Он стоял в картонной коробке, но был так высок, что коробку нельзя было закрыть. На замысловатых украшениях из крема, напоминающих колыбельку, лежал пластмассовый младенец. Чтобы ненароком не смять торт, пани Эштокова не выпускала узелок из рук. Она подошла к урне и осторожно опустила избирательные бюллетени, выданные Альбином.

С улицы донеслось блеяние: Йозеф Матяш, как обычно по утрам, гнал коз на выгон. Он привязал их к забору, а сам зашел проголосовать.

Блеяние коз послужило для поречан своеобразным сигналом.

Пани Сайлерова подошла к окну, отдернула занавеску и, поглядев в сторону школы, сказала:

— Началось. Можем идти.

Беда Сайлер был в полной готовности: в праздничном костюме, в начищенных до блеска ботинках. После той злосчастной истории, в которую Беда попал нежданно-негаданно, супруги сочли своим долгом проголосовать в числе первых.

Те, кто не пошел в костел, друг за другом или группками тянулись к избирательному участку. Пришел и Кужела. Сегодня «Венок» был закрыт, потому что по закону до окончания выборов запрещалось продавать-какие-либо спиртные напитки. В Поречье, где у каждого в погребе были достаточные запасы и каждый мог выпить по своему желанию и потребности что угодно, такой запрет, с точки зрения Кужелы, был просто смехотворным. Но зато у него оказалось свободным воскресенье, чего не случалось уже давно. Медленной, тяжелой походкой пришел Мохнач, потом супруги Полаки с нижнего конца села — они собирались работать на винограднике до вечера. Площадь оживала.

Почти в то же самое время, когда к школе приплелся Адам, из калитки своего дома вышли Михал с Катариной. Катарина спешила в костел, но ни за что не хотела отказаться от радости и удовольствия пойти на выборы вместе с мужем. Они медленно, с достоинством шли через площадь.

На Катарине была кашемировая блузка, отделанная тонкими кружевами у выреза и на манжетах. Материал купил Михал и преподнес ей в знак примирения после одной из своих командировок. На груди с левой стороны поблескивала костяная брошка — летящая чайка, — тоже подарок Михала. Наряд ей был очень к лицу, она прямо-таки сияла. Катарина сознавала, что в том, как спокойно проходят выборы, есть и ее заслуга, поскольку она положила конец интригам против Михала. Когда они вошли в зал для голосования, она с улыбкой взглянула на Вилема, сидевшего за письменным столом, на котором лежали списки избирателей. Тот опустил глаза и, выдвинув ящик, склонился над ним, сделав вид, будто что-то ищет. Михалу показалось, что он покраснел.

Проголосовав, Катарина направилась в костел. Так как одета она была слишком нарядно и вырез блузки, отороченный кружевами, был вызывающе глубок, то перед входом в костел она набросила на плечи темный платок, дабы не осквернить дома господня.

Эда появился позднее, он все время слонялся возле школы — хотел быть под рукой, если вдруг зачем-то понадобится. Настроение у него было скверное, и, чтоб подбодрить себя, он уже с утра немножко выпил. Увидев Густу, Эда направился было к нему, но вдруг с недовольным видом остановился: Густа резко повернулся и зашагал к дому Вилема, где в эту минуту скрипнула калитка и в сверкающее солнцем утро вышла Луцка.

Настоящая толчея на избирательном участке началась приблизительно в половине восьмого, когда нагрянула бесшабашная и веселая толпа цыган из Гаваи. Керекеш привел с собой всех. Впервые у них будет свой депутат в местном национальном комитете — жители Гаваи считали это прорывом вражеского укрепления и вошли в него вместе с детьми. Сразу поднялся галдеж. Пестрая толпа цыган внесла суматоху. На улице их пытался утихомирить Густа. А на самом избирательном участке сразу привалило работы. Никто из гавайских, так же как ни один из поречан, не зашел за ширму. Все открыто голосовали «за». Ширма находилась в углу помещения, у окна, и ее матерчатые стенки изрядно просвечивали. Если бы кто-нибудь и зашел за нее, чтобы, взяв ручку, кого-то вычеркнуть, это можно было бы увидеть.

И все же не обошлось без происшествий. Оказалось, что цыган Адольф Кендик, включенный, как и остальные, в список избирателей, куда-то исчез. Никто ничего о нем не знал.

— Где он? — спросил Вилем, раздраженно подняв брови.

— Куда-то ушел и пока не вернулся, — с полным безразличием ответил Керекеш.

— Когда ушел?

— Недели две назад, наверное.

— А ты не мог прийти и предупредить об этом заранее? — напустился на него Вилем.

— Просто ушел человек — и все. Кто его знает, может, до вечера и вернется.

— Хорошенькое дело — сиди тут и дожидайся его! А может, он в кутузке?

— Да нет, вряд ли, — сказал Керекеш. — Ада сидел пока только дважды.

Вилем и Альбин уткнулись в бумаги — они были в замешательстве, Касицкий неприязненно поглядывал на Керекеша. Он никогда не мог подавить в себе антипатию к обитателям Гаваи.

— Что же делать? — со вздохом спросил Вилем. — Неприятная история. Этот окаянный парень может испортить нам все показатели. Надо вычеркнуть его из списка.

— Верно, — сказал Альбин. — С одной стороны, это делать не положено, ну а с другой — что, если он действительно угодил в кутузку за свои проделки и нам не успели еще сообщить…

— Что тут долго раздумывать, — прервал его рассуждения Вилем. — Если он попался и сидит, то ясно, что участвовать в выборах не может. Выходит, он не должен быть в списке избирателей, и его надо исключить. Делать это сейчас не положено, ты прав. Но кто мог подумать, что он выкинет такой номер, черт возьми! Один подонок может испортить всю музыку… если мы сообщим, что избиратель не явился на выборы. Это выглядело бы как политическая демонстрация. Давайте вычеркнем его из списка и поставим печать, — распалясь, настаивал Вилем.

Альбин какое-то время колебался, но потом согласился с его доводами; согласились с ними Касицкий и Бартович, а затем и Керекеш. Последний аргумент Вилема был самым убедительным: ему не хотелось, чтобы на Гаваю легло пятно.

Новая волна избирателей хлынула примерно через час, когда распахнулись двери костела. Верующие, в основном женщины, с молитвенниками и четками в руках заполонили избирательный участок. Первым получил бюллетень Марко и направился прямо к урне. По его примеру за ширму и на этот раз никто не зашел. Выборы носили откровенно демонстративный характер.

Все шло просто и естественно. Женщины торопливо расходились по домам заниматься стряпней, мужчины задерживались на площади. После второй волны остались только те, кто запоздал, увлекшись болтовней по дороге.

— Как вы считаете, когда мы закончим? — спросил довольный Касицкий.

— В последние выборы кое-кто приплелся около полудня, — ответил Вилем. — А сегодня все идет как по маслу. Я думаю… — Он огляделся и радостно воскликнул: — Боже милостивый! Да ведь мы можем оказаться первыми в районе! Это, конечно, было бы большой для нас честью, а кроме того, мы могли бы получить… Да мы могли бы выиграть в соревновании!..

— В каком соревновании? — заинтересовался Касицкий.

— Как в каком? То село, которое первым в районе и наиболее успешно закончит выборы — то есть единодушно проголосует за своих кандидатов и тем самым покажет, что его жители наиболее сознательные, — получит премию в пятнадцать тысяч крон. Кто окажется на втором месте — получит десять, а на третьем — пять тысяч крон. Тем же, кто займет последующие места, вручат только грамоты. Но я имею в виду не деньги. Тут речь идет о чести. И нам следует поднажать. Который теперь час?

— Еще нет и девяти, — сказал Альбин.

Хотя у Вилема на руке были отличные часы, он вышел на порог и посмотрел на башню. Он действительно только сейчас вспомнил о соревновании. Когда в Павловицах ему сказали об этом, Вилему и в голову не пришло, что их село может оказаться в числе первых. Ведь тогда сложились такие обстоятельства… Но сейчас все уже в порядке, сегодня в Поречье голосуют все как один.

— До финиша близко, время у нас отличное, — заметил Вилем, — нет еще девяти. Дело на мази.

Больше о соревновании они не говорили, но каждый с этой минуты только о нем и думал, Альбин и Касицкий проверяли по спискам избирателей, кто еще не проголосовал, и выписывали фамилии на отдельном листке. В три минуты десятого избирательный участок опустел.

Вилем снова вышел на порог, поглядел вокруг. Никто не шел в сторону школы. Площадь была безлюдна, как обычно в воскресное утро.

Он вернулся, довольно потирая руки.

— Мне кажется, мы подошли к концу. Кто еще должен прийти?

Альбин показал ему листок. До сих пор не проголосовали только двое: Цирил Матяш и дядя Касицкого — Карел.

Густа и Эда охотно согласились пойти к ним. Оказалось, Цирил ночью поссорился с женой и так напился, что не может встать на ноги. А дядя Касицкого после завтрака отправился на виноградник и до сих пор не вернулся.

— Может быть, послать к ним с урной? — спросил Вилем.

— Когда пойдем к больным да престарелым — заодно и к ним заглянем. Ждать больше нельзя.

Посовещавшись, решили, что Бартович и Эда возьмут урну и зайдут сначала к отцу Мохнача, который уже год хворает и дальше крыльца с помощью палки доковылять не может. Затем посетят старую Альжбету Бабьякову, уже несколько лет вообще не поднимающуюся с постели из-за рассеянного склероза. По дороге заскочат к Матяшу и, если Карел Касицкий к тому времени не появится, сделают крюк к Кривому полю, где находится его виноградник. По тропинке до Кривого поля можно добраться меньше чем за пятнадцать минут.

Бартович полагал, что Густа пойдет вместе с ними, но Вилем запротестовал:

— Пойти посмотреть, что с людьми, — это одно. А являться с урной — совсем другое. Ему нельзя. Он на дежурстве и к тому же в форме.

— Правильно, — поддержал его Альбин.

— Кто-нибудь потом такое может наклепать! Люди ведь всякие бывают. Нет, не положено ему этим заниматься.

Бартович и Эда ушли.

Вилем с довольным видом потянулся и вновь посмотрел на часы. Было семнадцать минут десятого.

— Я, пожалуй, пойду позвоню, — сказал он. — Пока кто-нибудь приедет из района нас проверить, ребята уже вернутся.

— Мне кажется, надо бы еще немного подождать, — возразил Касицкий.

— Ни к чему. Час прождешь, пока соединят. Сегодня к ним не пробьешься, а дорога каждая минута.

Он направился в кабинет Альбина, где стоял телефон. Это был одновременно и школьный кабинет природоведения. Комната была заполонена чучелами птиц и грызунов, пробирками, наглядными пособиями, мешочками с сухими растениями.

Каким-то чудом Вилема тотчас же соединили с Павловицами. Ему ответил секретарь районного национального комитета Юрай Смуда. Они хорошо знали друг друга.

— У нас все! — радостно сообщил Вилем. — Никак не мог дозвониться. Сижу на телефоне почти двадцать минут. У нас проголосовали все сто процентов, И за всех кандидатов. Никто никого не вычеркивал и даже не заходил за ширму. Как у других?

Он затаил дыхание.

Дверь в кабинет была открыта, и Альбин с Касицким слушали разговор. В это время зашел посмотреть, как идут выборы, и Михал.

— Поздравляю, Вилем! — сказал Смуда. — Вы — вторые.

— Что?! — заорал Вилем. В трубке все время что-то трещало. — Кто-то нас обогнал? Черт возьми! Кто же первый?

— Блатница. Удивляешься, дружище? — Секретарь засмеялся, когда ошеломленный Вилем умолк.

— Что? Повтори! — закричал, придя в себя, Вилем.

Блатница с незапамятных времен было одним из самых захудалых сел в районе, и в Павловицах вечно с ним маялись, вытаскивали из всяких бед.

— У них, знаешь ли, сегодня храмовой праздник. Мы хотели, чтобы они отложили его на неделю, но их деятели поклялись, что до восьми все село проголосует, а потом будет праздновать. Так и получилось — выборы закончили с опозданием против уговора всего на несколько минут. В Блатнице уже открыли закусочную и пивную. Да, им теперь есть за что выпить!

— Вот это да! Но в таком случае за что же им давать премию? Устраивать одновременно с выборами храмовой праздник — это уже коммерческая сделка, а не соревнование. А им отвалят за это теперь целых пятнадцать тысяч!

— Десять тоже на улице не валяются, — перебил его Смуда. — Скажу откровенно, я рад, Вилем, что на втором месте — вы. Молодцы! Тем более если учесть все то, что вы сделали у себя перед выборами. В среду утром приезжайте с Касицким. Но мы еще созвонимся. Да, сейчас пошлю к вам наших ребят. Пусть поглядят, все ли в порядке. — И он, не попрощавшись, положил трубку.

Выйдя из кабинета, Вилем с облегчением вздохнул и широко улыбнулся.

— Значит, мы почти выиграли. А могли бы отхватить и пятнадцать тысяч. Вы слышали? Ну ладно, все равно мы опять среди первых.

Его согревало сознание успеха Дела, и возвращалось несколько поколебленное чувство уверенности. Неудачи и тревоги последнего времени как рукой сняло.

— А что, если нам это отметить?! — воскликнул он. И обвел торжествующим взглядом Альбина, Михала, Касицкого.

— Когда? Сейчас? — спросил Альбин.

Касицкий и Михал промолчали.

— Ну, что вы!.. Конечно, нет, — сказал Вилем. — В среду утром мы с Петером поедем в район. Там состоится торжественное заседание, где будут подводить итоги выборов, Вот когда мы привезем наши тысчонки, тогда и сообразим. Надо же немножко передохнуть и нам… Что вы на это скажете?

Он поглядел на Михала.

Михал и Касицкий кивнули в знак согласия. Улыбка Альбина свидетельствовала и о его полной поддержке.

— Следовало бы немного подготовиться, — потирая руки, заметил Вилем. — Предоставьте это мне.

37

В среду с самого утра сияло солнце и на небе не было ни облачка. Вилем и Касицкий первым автобусом уехали в Павловицы. В зале заседаний районного национального комитета состоялась небольшая торжественная встреча, где подняли бокалы за успешно проведенные выборы и за будущие успехи в работе. Выборы во всем районе прошли блестяще. Все кандидаты в депутаты областного и районного национальных комитетов были избраны и получили в целом более девяноста восьми процентов голосов. Не прошли только три кандидата в местные национальные комитеты.

Итак, район снова подтвердил, что заслуженно пользуется доброй славой, и доказал, что политическая работа ведется в нем на должном уровне. Все выражали удовлетворение и радовались предстоящей длительной передышке — до следующих выборов. Вилем с Касицким получили для Поречья грамоту и чек на десять тысяч крон в награду за отлично подготовленные и успешно проведенные выборы. Все происходило так, как обычно бывает в подобных случаях.

Вилем сиял. Выйдя на минуту из зала, он столкнулся в коридоре с Юраем Смудой. Они разговорились. Смуда — секретарь районного национального комитета — был как бы прямым начальством Вилема. Но он всегда держался с ним не официально, а очень по-дружески. Вот и сейчас он поделился новостью, которая пика еще хранилась в секрете и которую ему самому доверительно сообщил его друг. В Павловицах, сказал он, скоро приступят к строительству крупного промышленного предприятия, которое будет из привозных деталей изготовлять прицепы к грузовикам. В министерстве все уже решено. Смуда был в восторге и красочно описывал, какое будущее ожидает теперь Павловицы. На заводе будет занято полторы тысячи человек. Издавна сложившийся чисто сельскохозяйственный облик района наконец-то изменится. Вот когда Павловицы поднимутся по-настоящему.

— Знаешь, пробить такой завод нам было нелегко. Наверху шла настоящая борьба, но ведь и мы не лыком шиты! — Он был преисполнен гордости и удовлетворенно потирал руки. — Ты вообще можешь себе представить, что будет значить для нас такое промышленное предприятие? Короче говоря, мы кой-кого обскакали. А прицепы будем изготовлять и на экспорт. О нас узнают даже в Африке. Это тебе, братец, не какой-то там консервный заводишко. — Тут он запнулся. — Ах да, эта ваша идея насчет консервного завода… Знаешь, Вилем, — заговорил он доверительно, — с этим заводом придется немного подождать. Завод автоприцепов сожрет все наши капиталовложения. И кроме того, Вилем, — пусть это, разумеется, останется между нами — в тех районах, куда мы возим на переработку овощи и фрукты, очень приуныли, когда узнали о вашем плане: мол, тогда у них не будет хватать сырья. Своего-то у них действительно почти нет. Это же бедный край, потому там после революции и построили консервный завод. Ну а вы, пореченцы, молодцы, ничего не скажешь! Только планы ваши, Вилем, надо немного отодвинуть. Позднее мы к ним еще, я думаю, вернемся. Ну, пока! Я пошел.

Вилем оцепенел. Что за чертовщина! Что же теперь будет?

Он смотрел остановившимся взглядом прямо перед собой и не мог собраться с мыслями. Вначале ему показалось, что он ослышался. Может, Смуда шутит? Нет, он не шутил… Павловицы поднимутся… Район поднимется… Да, но ведь консервный завод уже включен в план! Нет, Вилем отказывался понимать. «Что же делать? — лихорадочно думал он. — Ведь обо всем уже рассказали людям, разъяснили, что консервный завод — наша насущная потребность. И это правда. Районное руководство само все подсчитало. На всех предвыборных собраниях об этом говорилось. И вот — на тебе! Что же теперь делать?» Он чувствовал себя обманутым и с горечью сознавал, что снова сел в лужу, как в случае с Рудой Долларом. «Вот дьявольщина! Мы опять оказались в дурацком положении. Что теперь скажут в Поречье?»

Наконец Вилем взял себя в руки. Все продумал и решил, что пока не следует сообщать своим эту новость, чтобы не испортить им настроение. Иначе сорвется и то маленькое торжество, которому все так радовались. Он твердо решил держать язык за зубами.

Вилем вернулся в зал. Лицо у него было расстроенное.

— Что случилось? — спросил Касицкий.

— Желудок побаливает… — с неопределенной, несколько смущенной улыбкой ответил Вилем и перевел разговор на другое.

По дороге к автобусной станции Вилем зашел к знакомому мяснику. Еще в понедельник он заказал два килограмма молодой говядины и столько же свиной грудинки. Если их смешать, получится, как считал Вилем, самый лучший, сочный гуляш. А уж Эда готовит гуляш отменно! Все остальное, что необходимо для хорошего настроения, а также для утоления голода и жажды, имелось в собственном хозяйстве и не требовало особых хлопот.

Дневным автобусом Вилем и Касицкий вернулись в Поречье.

Это был самый чудесный уголок на берегу Души; из Поречья до него можно было добраться за каких-нибудь полчаса. Тут — неподалеку от впадения речки в Черную воду — течение перекрывали массивные шлюзовые створы. Пока поречане не построили этой плотины, Черная вода во время бурного весеннего таяния или сильных дождей вытесняла воды Души и заставляла ее течь вспять. Тогда Душа широко разливалась, затопляя окрестные поля, образовывала омуты и заливчики. Теперь среди зарослей ивняка и ольшаника извивалась глубокая затока, наполнявшаяся водой, когда створы плотины закрывались.

Рыбы здесь было великое множество. В омутах, заросших тростником, на заре и по вечерам, высунув из воды головы, плескались карпы. У берегов, укрывшись в корягах и тине, большие темные щуки подстерегали свою добычу — подлещиков, линей, карасей, плотву. Ночью выплывали на охоту угри. В зеленоватой воде затоки временами мелькал серебристый судак, а то вдруг водную гладь разрезал черный плавник сома. На дне прогретой солнцем речки обитали тритоны, раки, лягушки, личинки стрекоз, головастики, уйма всяких насекомых, всевозможные моллюски и черви. В норе под корягой жила ондатра. На высоком, заросшем кустарником берегу устраивали себе убежища дикие кролики и ежи. С противоположного берега, защищенного дамбой, прилетали фазаны, чтобы полакомиться семенами и насекомыми. За речкой простирались поля. За ними вдали виднелись виноградники и вытянутой дугой поднимались покрытые лесом Карпаты, откуда речка брала свое начало.

Здесь, в этом зеленом царстве тишины и покоя, вскоре после полудня появились Адам и Эда. Предварительно договорившись с Михалом и Касицким, Вилем послал их сюда, чтобы они все заранее подготовили. Они выехали из села на тракторе вскоре после того, как вернулись из города Вилем и Касицкий. Можно было подумать, что они едут работать.

На изгибе дороги, недалеко от мостика плотины, они свернули к зарослям ивняка и ольшаника и там поставили трактор, надежно укрыв его от солнца и от глаз случайных прохожих. Эда в одной руке нес тяжелую корзину, прикрытую мешковиной, а в другой — ведро с бутылками. Адам тащил скатанную циновку из тростника, изрядно потрепанную и замызганную от частого употребления, а также пятилитровую бутыль.

Проходя по мостику, они наметанным глазом окинули все вокруг. И сразу, не сговариваясь, оба направились к покрытой сочной травой полянке, неподалеку от берега.

Тяжелые дубовые створы шлюза, вставленные в глубокий забетонированный желоб, были открыты. Речка текла спокойно. Через выложенный деревом водосброс, у которого в случае необходимости закрывались створы, с журчаньем и всплесками стекала прогретая солнцем вода. С другой стороны полянку окаймлял ольшаник. Переливающаяся на солнце пышная листва молодых деревцов отбрасывала тень, и лишь местами — то тут, то там — сквозь зеленый заслон ветвей пробивались трепещущие лучики солнечного света. Но большая часть поляны была на солнцепеке. Так что каждый мог выбрать себе местечко по душе. Теплый, ласковый ветерок доносил запах касатика. На берегу реки — низком и пологом — громоздились принесенные течением бревна, сухие ветки и кора, пучки сена. На кустах, растущих у самой воды, тоже виднелись следы речных наносов. Кругом царило величавое спокойствие. Место это было прекрасно и днем, в лучах солнца, и вечером, при свете луны.

Здесь и расположились наши устроители. В тишине был слышен лишь плеск воды да стрекот кузнечиков в траве. Адам потянулся с блаженной улыбкой. Оба разделись и в одних трусах, взяв циновку, мешок и ведро, направились к затоке, в устье которой торчали черные колья.

Раскатав циновку, Адам и Эда вошли в воду. Циновку, укрепили под водой между кольями. В центре тростниковой перегородки, закрывшей теперь все неглубокое русло реки, под водой было круглое отверстие. Адам, стоя по пояс в воде, еще заканчивал укреплять циновку, а Эда уже шагал вдоль берега. Метрах в ста от устья затоки он сломал большую ветку и снова влез в воду. Он бил веткой по воде у поросших кустарником берегов, шлепал ногами, разбрызгивал и мутил воду. Он гнал рыбу вниз, туда, где стоял Адам.

Адам ждал ее в полной боевой готовности, приставив к отверстию в циновке мешок. Вначале он даже не видел Эду, а только слышал, как тот шлепает по воде, — затока была извилистой. Потом заметил, как спокойная водная гладь вокруг него заволновалась, зарябила на солнце. Показался Эда. Над его головой кружила потревоженная мошкара. Стремительно проносились, плясали, то появляясь, то исчезая, пестрые бабочки, комары, мухи, стрекозы. Сверкая на солнце, они со всех сторон облепляли Эду.

Вдруг Адам почувствовал в мешке первый сильный толчок. Он быстро приподнял мешок, сунул внутрь руку, ловким движением ухватил карпа и выбросил его на берег.

По мере того как Эда — весь в тине и водорослях — приближался к устью, рыбы становилось все больше, и скоро возле Адама вода уже кишмя кишела. Наталкиваясь на неожиданное препятствие, рыба искала щель, чтобы улизнуть. Но тут-то и попадала прямо в мешок. В траве на берегу билось уже штук тридцать рыбин: три щуки, несколько карпов, лини, голавли, лещи, окуни и сазаны. Мелких рыбешек, головастиков, тритонов и двух испуганных лягушек Адам вытряхнул из мешка в воду.

Усевшись на берегу, Адам и Эда принялись чистить и потрошить свой улов. Кучу внутренностей, на которую с жужжанием слетались мухи, Адам выбросил прямо в воду — пусть кормятся ими другие окуни и судаки, пусть растут и жиреют. Короче говоря, пусть подрастают для следующего пиршества.

На полянку, где был лагерь, они вернулись с ведром, доверху наполненным рыбой. Двух самых больших карпов и щуку Эда нес в руках.

В мешочке у них была припасена соль, смешанная с перцем. Ничего другого для стряпни им и не требовалось. Адам послюнил палец и поднял его вверх — ветерок дул со стороны речки.

Через несколько минут вспыхнуло и весело заплясало пламя костра — дровишки для него приготовили быстро. Это была узкая и длинная — около двух метров — полоса огня. Пламя и легкий белый дым потянулись в сторону ивняка. С наветренной стороны, слегка наклоненные к костру, выстроились пруты с нанизанной на них рыбой. Большие рыбины были продеты от рта к хвосту. Маленькие, нанизанные по три-четыре штуки, казалось, плыли по воздуху. И у всех рыб, в меру поперченных и посоленных снаружи и изнутри, на спинке были сделаны поперечные надрезы — чтобы не съежились. Ни пламя, ни дым их не касались. Они пеклись на жару, которым обдавал их костер.

Почти одновременно неподалеку от этого костра вспыхнул другой, обложенный камнями. Здесь в закопченном котелке жарились нарезанные вместе с зелеными перьями золотистые луковки. Вторым блюдом, по замыслу Вилема, должен был быть гуляш. На него пошло мясо, привезенное из Павловиц. Время от времени Адам с Эдой прикладывались к бутылке, что стояла рядом на траве.

В ту самую минуту, когда благоухание касатика отступило перед победным запахом жареного лука, на тропинке показались Михал, Вилем и Касицкий. Следом за ними шли Альбин и остальные новоизбранные члены комитета — Штепан Драбек и Мохнач. Беда Сайлер с извинениями сообщил, что не сможет принять участие в пирушке, потому что работает во вторую смену.

Подойдя ближе к поляне, все как по команде остановились, вдохнули аппетитный запах и с признательностью оглядели шеренгу пекущихся рыбин и груду нарезанного кусочками мяса, которые Эда бросал один за другим в котел.

Выбранное Адамом и Эдой место всем понравилось, казалось уютным и обжитым. Чтобы впечатление было полным, Адам, с радостью взявший на себя роль хозяина, налил всем по стопочке. Чокнувшись, они выпили. Теперь каждый счел своим долгом помочь Адаму и Эде. Одни собирали и подносили к костру кору и ветки, другие взялись поддерживать огонь.

Когда у костра нагромоздилось столько топлива, что его хватило бы на то, чтобы испечь вдвое больше рыбы, Альбин, на этот раз свободный от обязанностей хозяина, сбросил одежду и направился к плотине.

Вода была теплая, хорошо прогретая солнцем. Разбежавшись, он с криком «гоп» ловко нырнул, вытянув вперед руки. За ним последовали остальные. Поднялся шум, возня, во все стороны летели брызги. Потом купальщики перелезли через водосброс и уселись под ним. Спокойная, задерживаемая плотиной и согретая солнцем вода, переливаясь, падала им на спины. Это было так освежающе-приятно, что сидеть здесь хотелось бесконечно долго. А те, кому было уже достаточно водного массажа, развалились на залитой солнцем отмели. Наслаждение стало еще более полным, когда мучимый жаждой Вилем крикнул Адаму, который вместе с Эдой приглядывал за рыбой и гуляшом: «Принеси-ка нам бутылочку — мы хлебнем по глоточку!» — и Адам охотно выполнил его просьбу.

Взойдя на мостик, он спустил на веревке бутылку «Жемчужины Поречья». Вскоре ему пришлось доставить купальщикам таким же образом еще две бутылки. Альбин и Касицкий развлекались, стараясь утопить друг друга. Остальные их подзадоривали и вместо аплодисментов шлепали по воде ногами. Когда Адам, и сам отдавая должное «Жемчужине Поречья», спускал на веревке четвертую бутылку, он решил позабавиться и, как только купальщики протягивали руки к бутылке, тотчас подымал ее. Хохот и крик стояли невообразимые. Право пить первым предоставлялось тому, кто схватит бутылку, но приманка, на которую все бросались, ускользала.

В самый разгар игры на берегу появился Марко — весь день он ждал каких-то посетителей, досадуя, что не может пойти со всеми, и пообещал обязательно прийти позднее. Марко остановился, потянул носом… Уже у мостика слышались дразнящие запахи. Он окинул взглядом костер со склоненными над ним запекающимися рыбинами, котел с гуляшом, купальщиков под мостиком. И пришел в восторг. За годы своей деятельности в Поречье он научился ценить те прекрасные и беззаботные мгновения жизни, которые связаны с едой и возлияниями. Господь создал такой живописный уголок и такие минуты для того, чтобы дать человеку облегчение и радость. Марко знал: такие мгновения нельзя упускать, ибо они скоротечны.

— Эгей! Вот это водопой! — радостно крикнул он. — Дай боже добрый урожай и в нынешнем году!

— Урожай будет, ведь вы же, пан священник, его благословили, — ухмыляясь, заметил Адам.

— А как иначе? — ответил Марко. — Но вы, друзья, тоже должны приложить усилия. Ведь у нас разделение труда. Правда, тут нам придется трудиться сообща. — Он снова, как истый гурман, втянул запах готовящихся яств. — Сейчас и я спущусь к вам!

Через минуту пан священник уже был обрызган водой и согрет первыми глотками «Жемчужины».

— Вот и хорошо. Теперь мы в полном сборе — весь Национальный фронт! — засмеялся Альбин.

— А где же Керекеш? — вдруг вспомнил Михал и огляделся. Только сейчас он заметил, что того здесь нет.

— Вот тебе на! — с досадой воскликнул Вилем, он тоже совершенно забыл про цыгана.

— Может, Адаму съездить за ним? — неуверенно предложил Альбин.

— Его все равно нет сейчас дома, — возразил Вилем. — Мне кажется, я видел его в городе. Давайте оставим ему бутылочку, и дело с концом.

Все согласились.

Настроение у Михала было преотличное. Речная вода обмывала не только его белую кожу, но, казалось, и душу. Солнце ласково грело шею и грудь. На сердце было удивительно светло и спокойно. И Михал вдруг почувствовал голод. Он вышел из воды и направился к костру. Присев на корточки со стаканом в руке, он с интересом наблюдал, как печется рыба. Серебристые, полосатые, свинцово-серые, даже черные брюшки и спинки рыб с красноватыми, желто-коричневыми, крапчатыми и черными плавниками, присыпанные солью с перцем, раскрывались над трепещущим жаром; на них образовывались веерообразные запекшиеся бороздки, по которым у крупных карпов и щук стекали вниз, к головам, капельки жира. На рыбьем носу такая капелька превращалась в жемчужину; она все росла, потом падала с тихим шипением на горячие угли и превращалась в едва заметный, тонкий, как паутинка, дымок, струйкой подымавшийся вверх.

Адам уже несколько раз поворачивал вертелы, чтобы рыба запеклась равномерно со всех сторон и на ней образовалась хрустящая корочка. Он подошел к Михалу и доложил:

— Эти, что поменьше, уже готовы.

Михал как зачарованный смотрел на них.

Адам и Эда старались по возможности нанизать на один вертел поочередно окуня, сазана, линя и леща. Они делали так не из эстетических побуждений и не из-за прихоти (в мерцающем воздухе эта четверка напоминала плывущую упряжку), а по чисто кулинарным соображениям. Каждый участник пирушки получал вертел сразу с четырьмя разными видами рыб.

— Мне кажется, мы могли бы уже начать, — глотая слюнки, сказал Михал, он уже не мог отвести глаз от рыб.

— Но сначала выпьем?

Адам чувствовал себя неуверенно: он до сих пор не знал, известно ли председателю, кто именно сыграл ту злую шутку с письмом, а вернее, кто подложил ему такую свинью. При разных обстоятельствах Адам и сам расценивал свою выходку по-разному. Но то, каким образом Михал вышел из положения, в которое они с Кужелой его поставили, невольно подняло его в глазах Адама. Этот случай да еще история с Бедой Сайлером и явились причиной необыкновенного трудолюбия и усердия Адама. За последние десять дней у него не было ни одного «окна» и держался он со всеми как можно предупредительнее. Однако в присутствии председателя вдруг становился неловким, словно бы деревенел. Вот и сейчас, наливая Михалу вина, он перелил через край. Адам очень обрадовался, когда увидел, что остальные купальщики возвращаются к костру.

39

Все принялись за еду. Сидя на траве, сначала отведали рыбок помельче — некоторые так пропеклись, что их можно было есть прямо с костями, и они аппетитно похрустывали на зубах. Рыбины покрупнее еще не были готовы. Ели без хлеба, чтобы прочувствовать нежный, сдобренный солью с перцем вкус каждой рыбы. Хлеб будет хорош с гуляшом — там ведь и подливки много. Но перейти к этому блюду пока никто не спешил. Бутылки ходили по кругу, веселье становилось более шумным. Наконец очередь дошла до крупной рыбы. Обглоданные кости и головы предавались огню. Когда допили последнюю бутылку, Эда направился за оплетенной пятилитровой бутылью золотистого муската, которая охлаждалась в речке. Он поставил ее подальше от плотины, чтобы она не соблазняла купальщиков. Адам взял у него из рук бутыль.

— Что ж, давайте тяпнем по стаканчику «Жемчужины»! Как я понимаю, завтра нас снова ждет работа и кто его знает что еще, — сказал Вилем. — Воспользуемся же этими прекрасными минутами. Адам! Налей-ка нам!

— Слава господу богу за щедрые дары! — торжественно провозгласил Марко. Он сидел поодаль в тени, наслаждаясь прохладой. — Никогда еще не едал такой вкусной рыбы!

Марко любил поесть. Он съел крупную щуку, небольшого карпа и теперь намеревался уничтожить еще двух окуньков.

— Честь и хвала! — произнес он, взяв вертел, на который были насажены окуньки, и заметил: — Господи, а у меня опять пустой стакан?!

Михал полулежал, опираясь на локоть. В одной руке он держал рыбу, в другой — стакан. Он улыбался. Вино и ему ударило в голову.

— Эда, куда ты все время бегаешь? Иди сюда, посиди с нами! — крикнул Вилем.

Эда только что вышел из речки — он тоже решил освежиться. Сосредоточенно помешал он томящееся в котле мясо и, подойдя к костру, где расположилась компания, взял одного линька. Ему было не по себе. Несмотря на окружающую красоту, на радостное настроение присутствующих, на избыток вина, его не покидало какое-то тягостное чувство. Он вспоминал, как здорово было тогда в саду у Альбина, и все не мог решить, не изменяет ли он Делу, отмечая сегодня победу Касицкого и Михала.

Непонятно, что подействовало на Вилема — то ли угнетенное состояние Эды, то ли выпитое вино, — но только он вдруг решил: негоже молчать о том, что должны знать все.

— Подумать только — как мог бы человек веселиться, радоваться, если не было бы на свете всяких непонятных и каверзных вещей. Так вот, знайте — консервного завода у нас не будет! — Вилем огляделся и продолжал: — Ума не приложу, как вам это объяснить. Вместо него будут строить какой-то сборочный завод… будут выпускать автоприцепы. Это, говорят, необходимо для того, чтобы район наш поднялся и чтобы у нас была своя промышленность. А прицепы эти станут вывозить даже куда-то в Африку. Вот и все, что сказал мне Юрай Смуда; больше ничего не знаю. Я, наверное, не должен был бы вам говорить, да только гложет меня это.

Наступила гнетущая тишина. Слышалось только жужжание насекомых, шум воды, слабое потрескивание дров да бульканье гуляша в котле.

— Ты думаешь, он это серьезно? — нарушил молчание Касицкий. — Иди-ка ты знаешь куда с такими новостями! Консервный завод был включен в программу избирательной кампании! Понятно?

— Да, был включен, — подтвердил Вилем. — Я и не удивляюсь, что вы мне не верите.

Все взгляды устремились на Михала. У Адама, который собрался было снова наполнить стаканы и поднял бутыль, вдруг опустились руки, и он поставил бутыль на траву. Эда, склонившийся над котлом, выпрямился; с палочки, служившей ему мешалкой, капала подливка.

Михал сидел, опустив голову и тупо уставившись себе под ноги… В нем, как тогда, когда Катарина получила первое письмо, закипела ярость, и в то же время его охватила растерянность, сознание собственного бессилия.

— Нет, это невозможно, — тихо заговорил он, губы его дрожали. — Говорят-говорят одно, а получается совсем другое. Ведь это же лишено здравого смысла. Совершенно непонятно. О чем они там думают? А может, вообще не думают? Это же бессмыслица! Так… так мы потеряем все, чего достигли. Кто останавливается на полдороге, тот, считай, и не трогался с места… Как оглянусь я на путь, что мы уже прошли, вижу — сделано немало. Правда, кое-чего нам еще не хватает для полного успеха. За эти годы страна набрала силу. Но надо бы еще крепче, увереннее стать на ноги. Вдох сделан глубокий, легкие расширились, а теперь, когда страна растет, что-то препятствует ее дыханию. Разве им это непонятно? Что они, не умеют считать? Забыли, что дважды два — четыре? Каждый ребенок это знает. Это же простейшая таблица умножения. Тут какая-то ошибка. Я чувствую, хорошо чувствую это. Такие ошибки отравляют нам жизнь. Как нам теперь быть? Ума не приложу. Но что-то мы должны предпринять. Каждый разумный человек обязан это понять. Совсем разучились считать! Кто же… Кто это так? Боже, как только подумаю… Нет…

Михал никак не мог уразуметь то, что сообщил Вилем. Это казалось ему столь же диким, как если бы посреди огромной плантации клубники кто-то построил кирпичный завод, а глину возил за десятки километров.

Перед его мысленным взором пробегали товарные поезда, груженные стальными прутьями, отливками, разными штампованными изделиями, колесами, ящиками с болтами и инструментами. Он видел, как загромождают они железнодорожные станции и подъездные пути, где ждут отправки горы капусты, огурцов, помидоров, абрикосов, черешни, сливы. Видел, как вся эта масса овощей и фруктов, уложенных в ящики, вянет и покрывается плесенью. Видел, как тракторы с прицепами, доверху груженные овощами и фруктами, возвращаются из районной заготовительной конторы обратно в Поречье. Он словно чувствовал гнилостный запах вокруг полевых складов, забитых овощами. Они представлялись ему жуткими кладбищами, где погребены плоды их труда, где отъедаются гусеницы, тли, мухи, черви, слизни, полевые мыши и крысы, где во множестве плодятся дикие кролики и зайцы. Он видел, как через неделю после того, как одна-единственная бабочка-боярышница отложит яички, отовсюду полезут и начнут объедать листья сотни прожорливых желтых гусениц.

Михал съежился, обхватил руками колени; даже в его движениях чувствовалось, какая свинцовая тяжесть сковала все его существо. Окружающий мир, такой прекрасный и теплый, представлялся ему сейчас суровой пустыней, от которой веяло холодом. Михал был подавлен и одинок.

Вдруг, словно откуда-то издалека, до него донеслись слова Касицкого:

— Нет, этого не может быть. Ведь там же сидят люди с головой! Чего они, собственно, хотят — желал бы я знать?

Михал молчал. Он все еще не мог собраться с мыслями. Они то теснились у него в голове, то расплывались.

Но слова Касицкого задели Вилема за живое. Он задумался, как будто преодолевая какие-то сомнения, а потом сказал:

— Наверное, там на это смотрят иначе. Возможно… возможно, дело связано с обороной страны. Ведь нельзя, чтобы все заводы были сосредоточены в одном месте. Но это не нашего ума дело. И причину такого решения мы с вами никогда не узнаем. Тут, безусловно, что-то есть. Такие вещи с кондачка не делаются.

Вилем попросту не знал, что думать по данному поводу. Его обуревали противоречивые чувства. О том, что они кого-то обскакали, как сказал Смуда, он даже и не заикнулся. Он чувствовал сейчас острую неприязнь к этому выражению.

— Вот мы и сели в лужу! — зло бросил Касицкий. — Снова вернулись туда, откуда начали.

Михал медленно разнял руки, сжимавшие колени. Он снова услышал слабое потрескивание веток в костре и тихий шум речки; увидел разбросанные в траве бутылки, полуобгоревшие на затухающем огне рыбьи головы, и кости, и самую большую щуку, и двух карпов, насаженных на вертел. И словно впервые увидел лица.

Взгляд его остановился на Вилеме. «Ну да, — подумал он, — Вилем, пожалуй, мог бы теперь даже позлорадствовать. Ведь из предвыборных программ и планов — перенос креста, разбивка сквера у костела и установка часов — это, можно сказать, единственное, что поречане действительно получили».

— Ну нет, почему мы в луже? — сказал, печально улыбнувшись, Михал. — Ведь мы пока еще живы! А что, если нам самим взяться за дело? Теперь это нам тем более необходимо, раз уж… — Он помолчал. — Думаю, никто лучше нас самих не знает, что нам сейчас в первую очередь надо. В конце концов, кто нам мешает самим построить такой завод? У нас в районе сорок восемь кооперативов, и всем нужен консервный завод. Надо объединить усилия и договориться. Хотя бы с некоторыми. Может быть, лучше всего построить совместно небольшой консервный заводик и держать его в своих руках… Пусть для начала это будет совсем маленькое предприятие… Ну скажем, начать с шинковки и засолки капусты.

Плечи его расправились, и он в упор посмотрел на Вилема.

— Капусто-засолочный пункт? Ты это имеешь в виду? — спросил Вилем изумленно.

— Да, он находился бы… вернее, должен был бы находиться близко от железной дороги. И мы бы, совместно…

— Так ты хочешь… — Вилем запнулся. — Вот чертовщина! — воскликнул он; в голосе его прозвучало невольное восхищение, но вместе с тем и сомнение. — А ведь они там, наверное, не очень задумывались о строительстве нашего консервного завода, когда решался вопрос о заводе автоприцепов.

Он напряженно перебирал в памяти все, что говорил ему об этом деле Смуда, но мысли его разбегались.

— Боже милостивый! А ведь это мысль, Михал! — радостно проговорил Альбин, окидывая всех взглядом.

Михал кивнул.

— Думаю, нам с Вилемом надо съездить в район и снова все объяснить там. Заглянем и к соседям. Я полагаю, что среди них мы найдем союзников и компаньонов. Они страдают от того же, что и мы. С капусто-засолочным пунктом мы, кооператоры, и сами справимся. Уж на что другое, а на это у нас сил хватит. Уверен, что дело пойдет, — повторил свою мысль Михал. — И самое лучшее — держать все в своих руках; управлять таким капусто-засолочным пунктом может какое-нибудь местное сельскохозяйственное объединение. А Вилем поможет протолкнуть нам это дело в районе. Верно?

Вилем с готовностью подтвердил:

— Ну, ясно. Каждый из нас сделает все, что сможет.

Остальные шумно поддержали его. Всех охватило радостное возбуждение, беседа приобрела иное направление. Ни у кого не возникало сомнения, что настоящему делу никто и никогда не осмелится ставить палки в колеса.

Один только Касицкий попытался было робко выразить свои опасения.

— Как бы нам опять кто-нибудь не встал поперек дороги, — заговорил он. — Я бы…

— Заткнуть глотку можно только тем, кто ест чужой хлеб, а мы едим свой, — с ударением произнес Михал.

— Так пусть его у нас всегда будет вдоволь! — провозгласил Марко и поднял стакан.

Он снова оживился, его пышущее здоровьем, круглое, румяное лицо сияло.

Все чокнулись.

— Послушайте! А начало-то у нас уже есть! Те десять тысяч, которые нам дали! Ну что бы выборам бывать почаще! — воскликнул Адам и засмеялся, радуясь внезапно осенившей его мысли.

Все засмеялись, побежали к речке, и вновь началась веселая возня.

Как бы в ознаменование того, что выход из положения найден и пирушка может продолжаться, Адам взобрался на перила мостика и, сосчитав до трех, прыгнул в воду. И хотя при этом он поранил ногу, но не очень сокрушался, скорее, даже гордился своей ссадиной. Выйдя из воды и немного пообсохнув, все с аппетитом взялись за гуляш. И был он таким вкусным, как никогда. От полного котелка в минуту ничего не осталось. А так как от мяса и подливки жгло во рту, то приходилось часто запивать его.

40

Долгая и тяжелая работа, нервное напряжение, предшествовавшие пикнику, соединение водки с вином, полные желудки, а также непривычные спортивные упражнения на реке и горячие солнечные ванны сделали свое дело. Несмотря на выносливость и закаленность участников пирушки, их буйное веселье и боевое настроение, достигнув высшей точки, вдруг угасли.

Исчез Эда, сказал, что идет купаться, да так и не вернулся. Касицкий и Мохнач растянулись на траве и уснули рядом с брошенным, еще не вымытым котлом. Вилем побрел к речке, устало сел на берегу и, опустив на колени отяжелевшую голову, уснул.

Михал похрапывал в тени ольшаника; тень росла, густела и закрывала теперь почти всю поляну. Альбин и Марко, держа друг друга за плечи, тихонько пели.

Опускались сумерки. Адам вдруг расстроился. Он вообще, когда выпивал, даже если ему и бывало хорошо, выглядел среди остальных грустным и отчужденным, каким-то лишним человеком; казалось, его гложет черная тоска. Медленна побрел он к мостику и оперся о деревянные перила.

Солнце садилось. В прозрачном воздухе за рекой четко вырисовывались контуры виноградников, а за ними — темная зубчатая полоса леса. С запада по небу, как от точильного диска, навстречу им летели золотые искры. Пряный аромат касатика, снова заглушивший остальные запахи, был таким густым, что, казалось, прилипал к коже. У берега заквакала первая лягушка, запищали комары. В излучине реки у самой затоки что-то стремительно, словно ножом, разрезало воду. Это вышла на вечернюю охоту щука. В полях перекликались фазаны.

Сумерки лишь усиливали мрачное настроение Адама. Ему даже почудилось, что из ивняка доносится приглушенный девичий смех, хоть он и знал, что там нет ни души.

Немного погодя, сам не свой от тоски, он раздраженно пнул ногой камень, столкнул его в воду и поплелся к угасающему костру.

Альбин и Марко уже не пели; присев на корточки, они вели неспешный разговор под мирное похрапывание спящих.

Адам долго смотрел на Михала. Потом подсел к Альбину и Марко. И хотя его снедала тоска, он все же не без волнения размышлял о Михале. Он подумал, что голыми руками его не возьмешь, что председатель — человек ловкий и хитрый, как лиса, из любого положения непременно найдет выход, но при этом от Михала всегда исходит какая-то удивительная чистота. Сейчас к прежнему чувству добавилось ощущение, что Михал все может, он добьется всего, что задумал. Видимо — Адам допускал это еще неохотно, — Михал действительно живет теми же интересами, что и он, и Вилем, только идет к тому, чего добиваются они, другим путем. Возможно, он уже давно знал, что надо теперь делать, и даже немного обогнал их с Вилемом на том пути, по которому они должны двигаться дальше.

«Да, придется помогать Михалу, раз человек хочет, чтобы жизнь шла вперед, раз… Да, черт побери! Теперь мне кажется, что и Михал болеет душой за наше Дело».

Адам даже испугался своих мыслей — думать о таких вещах, да еще среди пустых бутылок, было для него противоестественно. Он поискал глазами Эду. Но того на поляне не было: он спал в ивняке. Тогда Адам закурил и угрюмо уставился перед собой. Глаза у него слипались.

Голосов слышно не было, но зато трещали кузнечики и квакали лягушки. Все чаще можно было различить всплески рыбы в реке. В кустарнике, где недавно ласочка опустошила фазанье гнездо, пробежал, принюхиваясь, ежик. Он добрался до берега затоки, где под лопухом лежал большой уж. Едва еж приблизился, как уж предусмотрительно скользнул в воду. Его длинная гибкая спина с рядами темных пятнышек легко скользила в воде. Головка ужа с двумя округлыми, как молодой месяц, желтыми пятнами была приподнята. Круглые зрачки неподвижно смотрели на поросшую густой травой отмель. Несколько крикливых лягушек, завидев его, мгновенно умолкли, нырнули в воду и затаились в тине.

Из норы в корнях плакучей ивы вынырнула ондатра; ее густая блестящая шерсть, казалось, была смазана бриолином. Она подплыла к камышу и с минуту грызла его. Потом нырнула на дно и вынесла оттуда на берег большую, плотно закрытую раковину. Оранжево-желтые верхние резцы, выступающие полукругом, и нижние резцы принялись за работу. Острые, как долото, они легко, с хрустом разгрызли овальные известковые створки раковины. Когда ондатра проглотила нежное содержимое раковины, на берегу осталась только кучка отливающих перламутром осколков. Ондатра снова скользнула в воду. Она кружила возле длинных мечевидных листьев касатика, вокруг толстых, мясистых стеблей камыша. Потом поплыла, управляя, как рулем, своим сплющенным хвостом, к месту, где вокруг рыбьих потрохов сновали во множестве прожорливые, ненасытные окуни.

На поляну, слегка пошатываясь, вышел Вилем; расстегнутая рубашка свободно болталась на нем. Он остановился. Громко, с наслаждением зевнул и почесал взлохмаченную голову. Поморгал припухшими веками и, лениво переставляя ноги, направился к сидящим на траве мужчинам. Они курили. Среди них был и Михал. Он уже выспался.

Все устало, осоловевшими глазами глядели на зеленый, яркий, красочный мир, окружавший их. Легкий ветерок приносил влажное и пряное, напитанное запахом касатика дыхание земли.

Перевод Т. МИРОНОВОЙ.

О ЯНЕ КОЗАКЕ И «СВЯТОМ МИХАЛЕ»

Читая очерковую книгу Яна Козака «Охотник в тайге», в которой о литературе нет ни слова, вдруг ясно понимаешь, в чем таится примечательное свойство его писательского подхода к жизни.

Несколько слов об этой книге, известной пока лишь чешскому читателю. Человек, влюбленный в природу, Ян Козак за последние годы совершил несколько путешествий по Сибири, причем путешествий необычных. Недолгие сборы в областном или районном центре — и гость из Чехословакии отправляется в сопровождении кого-нибудь из местных охотников в глубь тайги, где начинается для него «жизнь в лесу», подобная описанной когда-то Генри Торо. Охотничья избушка, один-два верных товарища (а иной раз и полное одиночество), ружье, сетка для ловли рыбы, фотоаппарат, бинокль… Ежедневные встречи с куропатками, тетеревами, белками, кабаргами, росомахами, а порой и с медведями — встречи мирные и немирные… Так жил он в безлюдной тайге зимой, когда морозы доходили до —48°, весной, во время бурного «взрыва» лесной жизни, и поздним летом и осенью — всего больше восьми месяцев. На материале этих таежных путешествий и возникли две книги очерков дневникового характера: зимняя — «Охота на Бамбуйке» и весенняя — «У Снежной реки», которые были изданы вместе; так родилась книга «Охотник в тайге», прекрасно иллюстрированная фотографиями автора.

Так вот, в этих очерках с неожиданной наглядностью раскрывается облик автора не только как охотника и любителя природы, но и как писателя. Речь идет в данном случае не о литературном стиле, ни о технике писательского ремесла, а об умении художника, так сказать, вживаться в жизнь. У Козака оно поистине завидное. Он очень добросовестен и настойчив, во-первых, в своем неизменном пытливом интересе ко всему, что его окружает, а во-вторых, он обладает свойством прекрасно сходиться с людьми, пусть даже очень далекими от него по образу жизни, — чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть хотя бы страницы, посвященные совместным блужданиям по тайге со старым охотником-бурятом Доржой. И наконец, он всегда готов разделить со своими новыми товарищами любой труд, любую заботу, он не наблюдатель, а соучастник их дел — для писателя черта отнюдь не маловажная.

Перевернув последнюю страницу таежных очерков, лучше представляешь себе, как собирался материал и для других книг, написанных Я. Козаком, в каком интенсивном человеческом общении они рождались. Разумеется, это была совсем иная действенность, с другими хлопотами, проблемами, с совсем иными человеческими типами, но жил в ней и переносил ее на свои страницы тот же чуткий, внимательный и любящий людей автор, каким мы увидели Козака в его охотничьих записках. А тематическая дистанция между ними и социально-психологическими романами, повестями, рассказами, посвященными кипучей современности своей страны, лишь говорит о способности писателя многое охватить и вместе с тем оставаться самим собой в очень различных жизненных сферах.

Сын заводского слесаря и крестьянки, работавшей по найму у кулака, Ян Козак родился в небольшом городе Роуднице, недалеко от Праги. Было это в 1921 году. Подростком, после школы, учился в торговом училище, затем работал (и, кстати, писал стихи, даже издал небольшую книжку стихов), был одним из вожаков трудовой молодежи, организаторов сопротивления гитлеровским оккупантам. В 1945 г. Ян Козак — секретарь райкома комсомола, тогда же он вступил в Коммунистическую партию Чехословакии.

Комсомольская и партийная работа (в начале 50-х годов он окончил Центральную партийную школу) привила Козаку вкус к общественным наукам, прежде всего — к истории и экономике. Он становится преподавателем Высшей партийной школы в Праге, где читает новейшую историю Чехословакии и историю КПЧ. Хорошо владея фактическим материалом, он обнаруживает вместе с тем и солидную теоретическую подготовленность, что будет, в частности, убедительно доказано им тогда, когда возникнет потребность политически анализировать уроки сложных процессов, происходивших в чешской литературе 60-х годов. А его практическое знакомство с «новейшей историей» своей страны все время расширялось благодаря активному участию в событиях, постепенно изменявших лицо чехословацкого города и в особенности деревни.

По партийной командировке Козак часто ездит в Восточную Словакию, помогая местным крестьянам создавать кооперативные хозяйства. Здесь он узнает много для себя нового, видит людей на решающем жизненном переломе. Автор юношеского поэтического сборника делает первые шаги в прозе. В 1961 г. выходит его книга «Горячее дыхание», в которой рассказывается о людях восточнословацкой деревни, об их недавнем прошлом и настоящем, о сложных путях перехода к новым формам хозяйствования и новым человеческим отношениям. Этому же материалу, этому краю, как и стремлению исследовать живую современность с ее проблемами, процессами и характерами, писатель останется верным и в последующих своих произведениях.

С 1970 года Ян Козак — председатель Союза чешских писателей. Член Центрального Комитета КПЧ, лауреат Государственной премии им. Клемента Готвальда.

В своих писательских признаниях — вообще-то он не очень охотно говорит о себе — Козак не раз упоминал об исключительном влиянии, которое оказала на его духовное формирование наряду с творчеством таких социалистических чешских писателей, как С. К. Нейман, М. Майерова, М. Пуйманова, И. Ольбрахт, Ю. Фучик, великая русская и советская литература. Среди самых любимых своих авторов он называет Горького, Шолохова, Паустовского… В своем докладе на учредительном съезде чешских писателей, ставшем программным документом нового писательского Союза, он четко и твердо сформулировал мысль о едином творческом методе, который объединяет писателей его страны с советской и другими социалистическими литературами:

«Марксистско-ленинскую концепцию художественного творчества мы принимаем как свою концепцию. Социалистический реализм для нас есть способ, которым литература отзывается на находящуюся в постоянном развитии жизнь социалистического общества, обогащает ее. При этом сам социалистический реализм с развитием жизни изменяется, обогащается и развивается…

Если мы принимаем эту концепцию, это живое понимание социалистического реализма как творческого метода, то тем самым мы как писатели заявляем о праве и  о б я з а н н о с т и  стать активной составной частью нации и всего международного социалистического фронта, во главе которого стоит СССР»[2].

Первой книгой Яна Козака, которая стала известной советскому читателю, была его повесть «Марьяна Радвакова», входившая в сборник «Горячее дыхание». В СССР она была переведена на русский и литовский языки, в переводе на украинский вышла в г. Прешове (Восточная Словакия). Для советской литературы, особенно периода 20—30-х годов, это очень знакомая тема — тема «распрямления», раскрепощения женщины, вырывающейся из тяжелого семейного, а вместе с тем и социального ярма. Десять лет Марьяна была невесткой, а вернее, батрачкой в угрюмой и скупой зажиточной семье, не узнав ни любви, ни уважения к человеческому достоинству. Возможность избавления — да и самую решимость женщины свободно распорядиться собственной судьбой — принес новый, социалистический строй. Уходя из постылой семьи с человеком, которого она узнала в совместном труде и полюбила, Марьяна ставит решительную точку над всем старым:

«Хватит быть униженной, забитой, никому не нужной… Теперь она знает, чего хочет. Она с надеждой смотрит вперед и верит в свои силы».

Процессы социалистического преобразования села, классовая борьба, формирование сознания людей, ведущая роль партии коммунистов показаны и в последующих книгах Яна Козака — романе «Сильная рука» (1966) и сборнике рассказов «Западня» (1968).

«Я пытался показать, — говорил автор о романе «Сильная рука», — огромные усилия, страдания, мужество и самоотверженность тех, кто стремился изменить нашу деревню, убедить людей совместно вести хозяйство».

В 1971 г. увидел свет новый роман Козака — «Святой Михал», удостоенный Государственной премии имени Клемента Готвальда.

В кратком авторском предисловии писатель сообщает, как собирались материалы к этому произведению, как оно готовилось и складывалось в его сознании. Мы снова видим характерные для Козака методы «внедрения в материал».

«Месяцами я жил среди своих героев, вероятно, правильнее было бы сказать — жил вместе с ними их жизнью».

Автор даже признается, что у него не хватило бы фантазии написать роман, если бы на его глазах не созревали судьбы персонажей. И эта непосредственная писательская близость к жизни, к изображаемым людям действительно отчетливо ощущается при чтении «Святого Михала».

Писатель знал бедность, отсталость, нищету старой деревни в этих глухих когда-то краях. В новом романе он показывает село, в котором уже утвердился и окреп кооперативный строй. К людям пришла зажиточность. Смена красок ощущается во всем — не только в пейзажах и портретах, но и в самом жизнеощущении героев.

«Почти все взрослые поречане — а их около четырех сотен — работают в сельскохозяйственном кооперативе. Это крепкий и строптивый, осторожный и изобретательный, горячий и жизнестойкий народ, испокон веков закаленный тяжким крестьянским трудом. Поречане считали или, вернее сказать, могли бы считать себя вполне довольными и счастливыми, если бы, впрочем, их не оберегала от этого ощущения извечная, жадная и в то же время благодатная неудовлетворенность».

Уже в «Марьяне Радваковой» Козак заявил о себе как писатель очень внимательный к обыденному, будничному течению жизни, которое вместе с тем отнюдь не лишено значительных конфликтов и столкновений. В «Святом Михале» перед нами будничная, повседневная жизнь целого села, села нового, кооперированного, довольного результатами своего труда, но, разумеется, отнюдь не успокоившегося на первых достижениях и потому волнуемого многими и разными заботами, проблемами, страстями.

Писатель постоянно вместе со своими героями в их общественных и житейских заботах, больших и малых. Слишком «малого», недостойного внимания для него, пожалуй, даже вовсе не существует — он рассказывает о простых, земных людях и берет их такими, как они есть, с их достоинствами и недостатками, радостями и печалями. Конечно, его интересуют прежде всего аспекты социальные, общезначимые, но и добрую беседу за бутылкой славного пореченского вина с обильной закуской он тоже с чувством и толком опишет — и не один раз. И всяческие иные стороны реального человеческого быта, и простые, полнокровные чувства таких женщин, как Катарина или Луцка (в случае с Анной Рачековой доходит и до греха — до семейной драмы), писатель тоже не оставит без внимания, он пишет живых людей и не намерен изображать их бледными аскетами или непогрешимыми праведниками. Собственно, на здоровой трезвости, ясности и полноте видения жизни он и настаивает в своем романе.

Наиболее близкий автору герой, разумеется, Михал Янак, председатель пореченского сельскохозяйственного кооператива, однако изображен он не одной лишь ослепительно-светлой краской. Михал не сразу вступил в кооператив и едва не поплатился за это во времена, когда общественным хозяйством руководил Вилем Губик. Но, став членом кооператива, а затем и председателем, он проявил такую энергию и организаторские способности, что завоевал уважение и признание даже своих противников. Правда, и он подчас вынужден совершать поступки, которые ему не по душе, — прихватывать в деловые поездки лишнюю бутылочку для угощения «нужных людей», идти, даже будучи правым, на некоторые более или менее дозволенные хитрости в отношениях с иными односельчанами. Но главное в нем, кроме его хозяйственного дара и практической сметки, — умная и веселая человечность, умение понимать нужды и запросы людей, с которыми он работает, готовность великодушно простить мелкую слабость или проступок ради того ценного, что есть в человеке (как было, например, в случае с Рудой Долларом). Это тоже своеобразный практицизм — Михала, пожалуй, не назовешь человеком со всесторонней политической подготовкой, — но практицизм мудрый, дальновидный и отвечающий, в конце концов, большим принципиальным задачам и целям.

Однако глубоко ошибется тот, кто посчитает Михала этаким бесконечно «чутким» добряком, — лодыри и хапуги в кооперативе, крепко не любящие своего председателя, так о нем отнюдь не думают. Сама организаторская, деловая практика руководителя трудового коллектива выработала у него то реально-жизненное понимание действенного, активного гуманизма, о котором с явственным сочувствием пишет автор:

«…Михал считал, что человек больше всего помогает другим людям тогда, когда оказывается в состоянии вызвать к жизни все те силы и способности, которые у них есть. Он был убежден, что это относится не только к труду, но, скажем, и к любви, и к жизни вообще».

Кажется, за это да еще за неукротимое жизнелюбие и любит его писатель больше всего, и, может быть, потому он и назвал своего героя — не без доброй дружеской иронии, конечно, — «святым Михалом»…

Из-за чего же не ладят между собой коммунист Михал с коммунистом Вилемом Губиком? И почему, несмотря на давно обостренные отношения, Михал, к удивлению всего села, все же стремится к доброму согласию и плодотворному сотрудничеству с Вилемом, даже когда Вилем вместе с Эдой и Адамом разрабатывают свои очередные «стратегические планы», направленные против Михала и других уважаемых в селе людей?

Конфликт, вокруг которого в романе разворачиваются события, отчасти серьезные, отчасти не лишенные комизма, представляется и жизненным, и принципиальным.

Вилем и его друзья — люди, искренне преданные партии, новому социалистическому строю. Они были первыми, кто все начинал в деревне, кто в свое время руководил вовлечением ее в строительство новой жизни. Однако небольшой кооператив, когда-то основанный Вилемом, довольно быстро распался, и не без серьезной вины со стороны его руководителя: не проявил Вилем ни хозяйственной рачительности, ни умения работать с людьми, убедить их, привлечь на свою сторону. Маленький, но вполне самостоятельный вариант восточнословацкого Нагульнова, он был во всем жестко прямолинеен и неуступчив, а если подчас и пускался на небольшие хитрости во имя «Дела», то тут же с позором проваливался, как в истории с навесом для скота. Вообще, «по-апостольски», как замечает автор, служа Делу, он не умел видеть за ним людей. И как большинство таких апостолов, подчас бессознательно отождествлял с Делом себя самого (да еще небольшой круг личных друзей), подозрительно и недоверчиво относясь ко всем остальным.

Да, и Вилем, и бывший пастух Эда, и тракторист Адам действительно были ядром, с которого начиналась новая жизнь в Поречье. Но с разворотом  м а с с о в о г о  движения и роста людей они в чем-то существенном отстали, «не поспели за темпом перемен». И естественно, вынуждены были несколько отойти в сторону. Если продолжить аналогию (конечно же, весьма условную) с шолоховской «Поднятой целиной», то на видное место в этом руководстве выдвинулись теперь фигуры типа Кондрата Майданникова, обнаружившего яркий талант общественного организатора. Конечно, эти талантливые организаторы (речь идет о Михале) тоже не лишены недостатков, тоже нуждаются в критике и дружеских советах. Но для Вилема и его друзей речь шла о другом: помня лишь  п о з а в ч е р а ш н е г о  Янака, не спешившего вступать в кооператив, они «ревниво следили за растущим влиянием Михала, не доверяли ему и опасались его». Отсюда глухие, но напряженные конфликты, в которые так или иначе втягивается часть односельчан.

Речь идет в конечном счете о столкновении разных методов руководства, разного отношения к делу и к людям и, может быть, даже разного жизнеощущения. Автор не оставляет сомнения, что он за тот умный и веселый «жизнестроительный» стиль, который представлен Михалом.

Но и Михал и Вилем — единомышленники в главном и решающем, их объединяют общие партийные цели и заботы. Писатель хорошо это видит и понимает; он знает, что лишь ревизионистам, врагам социалистического строя в Чехословакии было выгодно провокационно разделять коммунистов на «неисправимых догматиков» и вполне «современных», по их мнению, деятелей. Поэтому и основной конфликт, изображенный романистом, закономерно, в соответствии с логикой жизни, завершается благополучным исходом. А поскольку подозрительность и «строгая настороженность» Вилема и его друзей по отношению к Михалу не имеют под собой оснований, их действия приобретают во многом комический характер, что в конце концов становится понятным и им самим. И хотя споры между пореченскими деятелями еще, возможно, будут продолжаться, но это будут уже деловые споры друзей, товарищей, твердо верящих друг другу.

В романе Я. Козака немало юмористических штрихов и сцен. О большинстве героев, не исключая Михала, автор повествует с доброй лукавой улыбкой. Жизнь «хитрее» прямолинейных, схематических представлений о ней, далеко не лишены практичной хитринки и люди, делающие ее, — писатель это видит, и ему нравится подробно и обстоятельно рассказывать об этом.

Возможно, кое-что в «Святом Михале» требовало более четкого прояснения. Скажем, освещение всех «спорных» вопросов, связанных с подготовкой к выборам в национальные комитеты, стало бы, без сомнения, на более твердую почву, если бы мы увидели, как подобные вопросы решаются коммунистами в своей  п а р т и й н о й  о р г а н и з а ц и и. Не совсем понятны несколько идиллические отношения руководителей деревни с местным священником, особенно в заключительных сценах романа. Но это, разумеется, частности, о которых к тому же трудно судить окончательно, не зная конкретных местных условий.

Говоря словами Яна Козака, нам важно отметить здесь основное:

«Вновь набирает силу литература, которая стремится к художественно конкретному, полнокровному и живому изображению человека в его борьбе за общественное и личное счастье. Эта борьба открывает ясные жизненные перспективы, обогащает чувства человека, воспитывает у него высокие моральные качества, формирует социалистическое мировоззрение. В этом прежде всего значимость новой книги писателя»[3].

Нет сомнения, что знакомство с новым романом Яна Козака будет интересным и полезным для советского читателя.

Леонид Новиченко

© Издательство «Прогресс», 1974

Примечания

1

Местные сорта винограда. — Прим. перев.

2

«Иностранная литература», 1972, № 9, стр. 203.

3

Ян Козак. Ясность перспектив, «Литературная газета», 9.V.1973.

Content

Святой Михал

ОТ АВТОРА

I. ПОРЕЧЬЕ

II. МОЛОДОЕ ВИНО

III. ИДЕЯ

IV. ЗАБОТЫ, ЗАБОТЫ…

V. ГОСТЬ

VI. УДИВИТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ

VII. ПОРАЖЕНИЕ

VIII. ТОРЖЕСТВО

О ЯНЕ КОЗАКЕ И «СВЯТОМ МИХАЛЕ»

Примечания