Дельфина Бертолон

Та, что приходит ночью

Благодарности:

Карин ван Вормхудт, Перрин Параго, Мейлис де Лажюге – издателям-вдохновителям;

Оскару Новату, Рите Мерль, Марни Аббу, Мари Броше, Натали «Шевалье» Кудер – первым читателям, взрослым и не очень!

Бенжамену Эггу за фотографии Кабриера и его географические данные.

Всем, кто помог мне с решением сложного вопроса о сроке давности. Особенно Беренжеру Пейра, Джессике Ферон и Саре Хаддам.

Стивену Кингу – и его кошмарам!

Delphine Bertholon Сelle qui marche la nuit

© 2019 Albin Michel Jeunesse

© Муравьева Е.А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пятница, 7 июля 2017 г.,

22 часа 31 минута.

Дом под соснами

Два дня как мы переехали, а уже тоскливо. В школу ещё не скоро, делать нечего, и скука смертная. Поговорить не с кем, поэтому начну писать в этой тетради. Она большая, толстая, в кожаной обложке. Тяжёлая, как кирпич, этакая колдовская книга. Тётя Агата подарила её мне 21 мая на пятнадцатилетие.

Она сказала:

– Я знаю, как трудно расставаться с друзьями. Но, может быть, ты будешь описывать здесь свою новую жизнь, и это тебе поможет?

Я обожаю тётушку, но в тот момент эта идея показалась мне совершенно дурацкой. Вести дневник – что я, девчонка?

Однако я ошибался.

Давайте для начала вернёмся немного назад.

Однажды в марте, дождливым вечером, папа вернулся домой и принёс, как он сказал, «хорошую новость». В это время я сражался на компе с огромным мутантом и был так увлечён побоищем, что у меня, что называется, в одно ухо влетело, а из другого вылетело. Мои пальцы так и бегали по клавиатуре, я был просто машиной для убийства.

Я победил – game over!

Я буквально заорал от радости, а потом поставил игру на паузу, чтобы насладиться победой. Я схватил то, что папа называет «мускулятор» – эспандер, такую маленькую штучку для тренировки пальцев, с клавишами как у саксофона, но на тугих пружинах – чтобы их нажимать, приходится напрягать всю руку. Папа пользуется им каждый день – он гитарист, музыкант и преподаватель игры на гитаре. Он разрешает мне брать эспандер, если я обещаю играть в компьютерные игры не больше часа в день. Я не возражаю – мне есть чем ещё заняться.

Ладно, я отвлёкся.

Итак, я болтался в гостиной, сжимая эспандер, Жанна смотрела на планшете «Снежную королеву», как обычно в пятницу вечером, – скажу честно, слушать всё время «свобооода, свобоооода!» – это просто застрелиться! Всё было так хорошо… И вдруг папа – с Софи под ручку, с таким торжествующим видом, что куда там Ди Каприо с его «Оскаром»!

– В лотерею выиграли? – спросил я не задумываясь.

Папа слегка отстранился от Софи.

– Почти!

– Почти в лотерею не выигрывают. Или выигрывают – или нет.

– Выиграли, – ответил он радостно. – Я наконец получил место в штате школы искусств в Ниме!

От разочарования я уронил эспандер. Только что я видел себя мчащимся по Флориде в открытом «Порше» с двумя глушителями, рядом со мной подружка (когда у меня разыгрывается воображение, я представляю, что мне не пятнадцать лет, а двадцать).

– Всё определено, подтверждено, – объявил папа, – как я и сказал: это хорошая новость!

Мой мозг наконец ухватил «хорошую новость» своими клеточками, установил связи, и в них просматривалось нечто совершенно ужасное.

– Но… придётся же переезжать?!

При этих словах Софи расплылась в улыбке.

– Да, Мало. Наконец-то мы уедем из Парижа!

Моя мачеха – «дочь юга», как она любит повторять, и терпеть не может столицу так же, как я сельдерей, если это можно сравнивать. Я повернулся к младшей сестре, надеясь хоть у неё найти сочувствие. Но Жанне всего пять лет: Париж, Ним или Тимбукту – ей без разницы, если любимый планшет с собой.

Вот так в середине июня, не успел я и глазом моргнуть, квартира на авеню Боливар, которую я так любил, стала понемногу пустеть. Везде громоздились коробки, и больно было видеть, как моя вселенная исчезает, словно в огне. Однажды днём, когда компьютер уже был упакован, я взял скейт и пошёл подышать свежим воздухом.

Ну, это только так говорится – свежим воздухом…

Жара была адская, тридцать три градуса в тени, можно было просто испечься живьём. Я отправился в парк Бют-Шомон, где договорился встретиться с Попо, моим лучшим другом ещё с детского садика. На самом деле его звали Поль, но прозвище появилось у него давным-давно, да и вообще он был не из удачливых, так что кличка сохранилась… Но я же не зверь: чтобы не позорить его, я всегда называл его Поп при людях. Это ему прекрасно подходило: он любил поп-музыку, поп-арт и попкорн, да и вид у него был соответствующий.

Подходя к озеру, я сразу увидел приятеля, хотя народу было полно. Его трудно не заметить: лохматые чёрные волосы, ярко-жёлтая футболка, штаны с надписью «Лихтенштейн» и кроссовки в шахматную клетку. Он стоял, прислонившись к перилам, с хмурым видом, рядом стоял скейт.

– О Мало, наконец-то! Я уже лишних двадцать минут торчу в этой духовке!

– Да, я знаю, извини, – я хлопнул его по ладони, – это всё из-за переезда…

Как только я это произнёс, его обычно жизнерадостное лицо помрачнело.

– Пойдём выпьем чего-нибудь холодного? – предложил он, вытирая пот со лба. – Я уже готов в озеро прыгнуть!

Мы спустились к Бельвилю на скейтах, и это нас чуть не доконало. Красные и мокрые от пота, мы взяли колу со льдом. Мы пили молча, чтобы прийти в себя, и тут Поп поморщился.

– Никак не могу поверить.

– Во что?

– Что ты сваливаешь… Уезжаешь на другой конец Франции…

Я покачал головой:

– Да меня это тоже не радует. Я парижанин до мозга костей, как говорит мой дедушка. И скоро окажусь где-то в глуши!

– Да ладно, Ним – не такая уж и глушь!

– Поп, – вздохнул я, – ничего ты не понимаешь.

Я торжественно достал телефон, как будто он был неопровержимым доказательством преступления, которое совершали мои родители.

– Мы не просто переезжаем на юг, мы переезжаем в заброшенный домишко в шести километрах от ближайшей деревни!

Я стал показывать фотографии, которые прислал мне папа, когда подписал договор о покупке. Он написал, довольный: «Покажи друзьям!»

Да уж…

Сначала мы собирались снять квартиру в центре города, но Софи откопала этот дом, день и ночь просматривая объявления. «Сделка века», по её словам, хотя нужно было кое-что подремонтировать. Моя мачеха всегда могла уговорить папу: он любил мастерить, и возможность наконец стать владельцем собственного дома его очень вдохновила. Я часто слышал, как он жалуется, что в Париже ничего купить невозможно, за миллион лет не накопишь… На эту покупку ушли все средства – и вот я теперь попаду в эту дыру.

Поп взял у меня смартфон, увеличил фотографии и вдруг весело воскликнул:

– Ну и развалюха!

– Вот именно, и не над чем тут смеяться.

– Там же есть сад, – сказал он, словно извиняясь, – выглядит шикарно. Там можно поставить стол для пинг-понга и всё такое… Я буду тебя навещать!

Я знал, что он говорит правду. Но я знал также, что сначала мне придётся обходиться без него, без Попа, который всегда был рядом со мной… Это грустно. Я подумал, что хорошо, что у меня нет подружки: потерять двоих близких сразу – это было бы слишком.

Пятого июля, когда мы приехали в Дом под соснами, лило как из ведра. Словно дурное предзнаменование, ливень начался, как раз когда мы свернули с шоссе. Буквально за две секунды горизонт почернел. Ещё несколько минут назад небо было синее, как сумка из Икеи, и на тебе! Потоп, апокалипсис! Чудовищные тучи разинули пасти и выплюнули на землю тонны воды. По крыше машины словно гремела картечь. Ливень постепенно превратился в град размерами чуть ли не с мячик для гольфа. Папа переживал за кузов, Софи за лобовое стекло, Жанна плакала, прижимая к себе куклу, словно хотела задушить её.

Итак, мы приехали под проливным дождём. Было всего четыре часа, но казалось, что уже ночь. На трухлявой деревянной вывеске было написано: «Дом под соснами». Она раскачивалась и зловеще скрипела на ветру, как в романах Стивена Кинга. Кованые железные ворота в завитушках возникли перед нами. Мы с папой вышли и с трудом их открыли. Створка была очень тяжёлой, и пока мы возились, промокли до костей. Открыв ворота, мы поспешили спрятаться в машину.

– Надеюсь, вы не простыли до смерти, – проговорила Софи на полном серьёзе.

Папа завёл наш старенький «Опель Корса» и двинулся по длинной дорожке, обсаженной деревьями. Это была не величественная аллея, а грязная ухабистая грунтовка. Через пять минут мы наконец прибыли к тому самому Дому под соснами, несуразной постройке из серого камня. По двускатной крыше радостно неслись потоки воды. Софи назвала это «прованский домик». Мне же в тот момент показалось, что это дом из фильма «Психоз» – такой враждебный вид был у него под проливным дождём.

Внутри уже поработали грузчики: все наши вещи были свалены в огромной комнате, которая мне сразу не понравилась.

Это главная комната, которую Софи, любительница всего старинного даже в языке, назвала «гостиной». Комната была обшита деревянными панелями, была громадной и в то же время вызывала клаустрофобию. Она походила на гигантскую клетку, построенную для обитателей психушки. В ней было всего два окна, с опускающимися рамами, так называемые «гильотины» – это уже заставляло думать о плохом, – а вокруг от пола до потолка лакированные сосновые планки. А ещё огромный камин, видимо, задуманный, чтобы в нём можно было спалить весь дом. Когда я сказал об этом папе, он рассмеялся.

– Согласен, Мало, здесь душновато.

Софи недовольно повела плечами.

– Так было модно в шестидесятые годы. Дом остался, как говорится, в исходном виде!

– Вместо окон, – продолжал папа, стараясь поднять мне настроение, – надо сделать застеклённые двери.

Улыбаясь, он указал на западную стену:

– Только представьте, какой будет вид!

Я тогда не мог ничего представить. Мне очень хотелось спросить, почему таких дверей не сделали раньше и что за полоумные жили раньше в этой гигантской сауне. Но Софи и он казались такими счастливыми, что я решил отложить эти вопросы на потом. Но Жанна была в восторге: она сняла кроссовки и скользила в носках по натёртому паркету как по льду.

– Крууто!

Инстинктивно мне это место не нравилось. Я парень рациональный – с воображением, но рациональный. Понятно, что мои сомнения имели психологическую причину: мне не хотелось жить здесь. Мне не хотелось ездить в лицей, где я никого не знал, мне не хотелось быть так далеко от Попа и остальных моих приятелей, мне хотелось видеть дома, машины, метро, девушек в красивых платьях. Мне никогда не нравились старинные камни и лесные тропинки, я вырос в городских джунглях – асфальт, платаны и скейты. Но, несмотря на эту жуткую «гостиную», было понятно, что дело не только в доме. У меня было… что-то такое… Предчувствие? Конечно, я видел много фильмов ужасов. Когда живёшь в центре города, в многоэтажном доме со всеми удобствами, можно только посмеиваться в своей уютной кроватке над фильмами про дома с привидениями и про убийц-психопатов. Но теперь здесь, среди тёмного леса, я жалел, что потратил столько времени на такие глупые фильмы.

Здесь повсюду были какие-то звуки, какие-то тени.

Понедельник,

10 июля 2017 г.

Ясно, солнечно.

Мне нечем было больше заняться, кроме как исследовать дом и окрестности – дом пешком, окрестности на велосипеде, который купил мне папа, чтобы избавить от послепарижской депрессии. Он нашёл его у старьёвщика, когда искал «винтажную мебель», как мечтательно говорила Софи (моей мачехе всего тридцать пять, но ей нравятся только вещи в два раза её старше). Понятно, что папа выбирал по своему вкусу – это не гоночный велосипед, а такой старичок, чтобы в деревню за хлебом ездить. Когда я на нём еду, представляю, что у меня в зубах трубка, а на голове клетчатая кепка. Рама ярко-зелёная, шины слишком гладкие, не очень подходящие для поездок по лесу, но, к счастью, есть переключатель скоростей. В общем, управляться с ним нелегко, но я по крайней мере не прикован к этому жуткому месту, называемому «дом».

Я рассказываю историю велосипеда, потому что сегодня во время моих путешествий сделал открытие, от которого у меня мороз по коже. Это странно. Со времени нашего приезда погода стоит прекрасная, а меня всё время озноб пробирает.

Ехал я по лесу, окружающему «поместье», как говорят родители, воображая себя помещиками. Я взмок, преодолевая колдобины, – мой велик не послушнее старого осла. Объезжая прогалину на склоне, я поскользнулся и свалился среди мха и дрока. Велосипед упал рядом, почти слившись по цвету с растительностью. Растянувшись на земле, созерцая синее небо сквозь ветви дубов и сосен, я подумал, что ярко-зелёный велосипед на лесной зелени хорошо смотрится. Я решил сделать фото и выложить в «Инстаграм», но позже. Сперва нужно выровнять дыхание и расслабить мышцы. Ноги у меня прямо горели.

В выходные я ездил в южном направлении. Сегодня я направился на север, так что в этой части леса оказался впервые и должен был признать, что вокруг красиво. Дикая местность, как джунгли, – вернее, как моё представление о джунглях: очень зелено, очень густо, тень с просветами, солнечные лучи пробиваются среди хвои и резных листьев. Я знал, что в этих краях часто случались лесные пожары, но здесь не было никаких следов огня. Мох был влажный, словно изнутри проступала роса. Я потянулся, чтобы достать бутылку с водой из маленькой кожаной сумочки позади седла. Да, скажу я вам, только на старых велосипедах есть такие сумочки! Одним глотком я выпил половину, и мне наконец полегчало. Мне захотелось посмотреть, что там в тени за большими деревьями, но крутить педали было неохота. Я решил пойти пешком. Конечно, я принял меры, чтобы не заблудиться: хоть я и чистокровный парижанин, но фильмы-то видел, книги читал, я же не вчера родился. В каждую свою поездку я брал большой пакет белых камешков, которые оставлял на тропинке, – родители собирались выложить ими аллею или что-то в этом роде. Камешки оттягивали велосипедные сумки, но оно того стоило. Я был супер-Мальчик-с-пальчик! В детстве это была моя любимая сказка: из неё я почерпнул свою идею. Мама мне её часто читала…

Продвигаясь по лесу, я запоминал ориентиры (камень необычной формы, искривлённый ствол дерева, большой корень) и время от времени бросал камешки. Они были такие белые и гладкие, что, казалось, светились в лесном сумраке: возвращаясь, я видел их издалека, словно огни аэропорта. За поворотом тропинки я увидел дом, совершенно неожиданный в этом безлюдном месте. Это были скорее руины: очень старые с виду, из грубых камней, полуразвалившиеся. От крыши осталось немного, все стёкла исчезли давным-давно, а там, где когда-то висела дверь, чернела лишь покривившаяся прямоугольная дыра. Когда-то, судя по фундаменту, это была большая постройка, вроде маленького замка или усадебного дома. Растительность поглотила останки здания, придав ему вид странный, одновременно пугающий и фантастический.

Я остановился, и моё сердце забилось быстрее. Удивление, страх, волнение – как будто я нашёл сокровище, как будто я был конкистадором перед храмом майя. Я достал мобильник – связи не было. Я начал фотографировать, поскольку знал, что никто мне так просто не поверит. У меня «воображение безграничное», а те, кто это говорит – к примеру, мой преподаватель или мачеха, – вовсе не собираются сделать мне комплимент. Я оглянулся с телефоном в руке. Когда последний камешек блеснул в лучах солнца позади меня, я успокоился: тропинка тут была ненадёжная, часто терялась среди леса. Дом под соснами произвёл на меня такое же впечатление, когда я увидел его впервые. Это трудно объяснить… Такое смутное ощущение, вроде кошмара, который преследует тебя весь день – и знаешь, что это лишь дремотное видение, но где-то он застревает, и чувствуешь себя не в своей тарелке.

Но, как обычно, любопытство взяло верх. Я сделал несколько шагов к зияющей дыре: мне необходимо было увидеть, что же там внутри. Не знаю, что я ожидал увидеть. Труп? Зомби? Мне было страшновато.

Я шагнул в дыру. Тут же по спине пробежал тот самый «мороз по коже», который прямо-таки преследует меня с тех пор, как мы здесь поселились. Помещение было пустое, серое от пыли, но не это было самым страшным. Страшна была огромная хрустальная люстра посреди комнаты, разбитая вдребезги. Подвески валялись повсюду – мелкие разлетелись на осколки, крупные сверкали, как бриллианты, в полутёмных углах. Я задохнулся от изумления: не знаю, чего я ожидал, но только не этого! Зрелище напоминало о конце света. Был здесь мир, и этот мир исчез, был поглощён… Чем? Кем? Внезапно я вспомнил о документальных подводных съёмках «Титаника» – разрушенные бальные залы, коррозия, водоросли, мурены и другие морские чудища. Я замер, закрыв глаза. В голове у меня звучало: «Всё в порядке, не дури, это просто заброшенный дом». Я повторил это три или четыре раза, как молитву, глубоко дыша. Сердце стало биться спокойнее, через некоторое время я открыл глаза. Я помотал головой, потом сказал вслух сам себе:

– Дурак ты. Ну совсем дурак.

Мой голос эхом отдавался в развалинах. Успокоившись, я огляделся. Кроме разбитой люстры, кругом почти ничего не было. Ветхие перегородки, жалкие обрывки выцветших обоев. Справа – огромный камин, тоже разрушенный, словно разинутый беззубый рот. Вокруг стена была чёрная – огромное пятно сажи в форме воронки. Паркет, от которого остались жалкие деревяшки, покрыт пылью, грязью, сухими листьями, ветками и паутиной. К тому же воняло: прохожие, не такие робкие, как я, считали это место подходящим, чтобы облегчиться, если приспичило. Или эта развалина служила пристанищем бродягам, маргиналам или компаниям молодёжи, которые попивали здесь пиво. На самом деле, кроме люстры, здесь не было ничего особо странного. Самое удивительное было то, что никто ничего не трогал: люстра разбита десятилетия, может, даже века тому назад – и никто ничего не трогал! Именно это меня сразу и испугало, этот роскошный, старинный, огромный предмет, разбитый и брошенный в руине, поглощённой растительностью. Конечно, я был не первый, кто сюда забрёл, случайные прохожие наверняка забирали подвески на память: люстра была впечатляющая. Хрустальные подвески сохранились только в верхней части металлического скелета. С места люстру не сдвигали: на потолке ещё видна была трещина и цепь, на которой она висела. Может быть, она оказалась слишком тяжёлой? Не знаю: я не решился подойти ближе.

Жара была тридцатиградусная, но мне стало холодно. Повернувшись, я быстро пошёл прочь, к последнему оставленному мной камешку. Я его поднял, достал из кармана мешочек и положил камешек внутрь. Я продолжал идти, всё быстрее и быстрее, и, подняв самый первый, побежал. Я поднял свой велосипед и без передышек доехал домой.

Рассказывая обо всём этом, я жалею, что не сделал больше фотографий. Я снимал только снаружи, но получилось плохо: я забыл про вспышку, и на кадрах почти ничего не видно. Короче, «неинстаграмопригодно», как говорил Поп.

Надо вернуться.

Я струсил как идиот, но скоро вернусь и всё тщательно обследую. В этом месте много всего интересного…

Мне хочется позвонить Попу, чтобы рассказать о своём приключении. Но он на каникулах на Корсике с родственниками. Сейчас уже девятый час, время ужина, и я не хочу отвлекаться на свои мутные истории. К тому же я слышу, как идёт Жанна, которая сразу навострит ушки. Она войдёт: «Кушать!» – и не думаю, что стоит за столом рассказывать о том, что я сегодня видел. Надо мной будут смеяться, называть сказочником, а потом Софи будет меня донимать: «Ты когда-нибудь видел ящерицу?», «Ты боишься пауков?», «Городской бедняжка!»

Я люблю Софи, но надо подождать, пока она успокоится. Поскольку приветливости, обходительности и всего такого хватит лишь на пять минут. В конце концов, это отчасти её вина, что я здесь…

Четверг, 13 июля 2017 г.,

9 часов 57 минут.

Ясно.

Сегодня ночью Жанна опять…

Такое уже было, в самую первую ночь, 5 июля. Я раньше не упоминал об этом, поскольку никто особо не обеспокоился: мы только что расположились в новом жилище, огромном ветхом доме в глуши. Я думаю, что Жанна привыкла к городу, к шуму машин, к сиренам, к пьяным, которые шумят на тротуарах. А здесь – вдруг такая оглушающая тишина, лишь изредка потрескивает дерево, кричат какие-то зверьки и совы – и правда, можно испугаться! Никогда и нигде, кроме как здесь, не сознаюсь (даже под пыткой), что в первую ночь и я струхнул. И до сих пор с трудом засыпаю – мне нужна музыка в наушниках или видео на компе. А Жанне всего пять лет, неудивительно, что её так пробрало…

В ту первую ночь около трёх часов утра мы услышали крик. И это было не обычное хныканье моей сестры, когда ей приснилось что-то страшное или она описалась. Это был вопль, как в фильме ужасов, так что мы все повскакивали и бросились в её комнату. В темноте, толком не проснувшись, мы натолкнулись друг на друга и тоже подняли крик. Наконец папа нашёл выключатель, и комната осветилась (громко сказано, потому что старый плетёный абажур пропускал лишь тусклый жёлтый свет и было так же страшно, как в темноте). Жанна сидела в кровати. Она перестала кричать, но не шевелилась и не отрываясь смотрела на стену, как будто там показывали «Снежную королеву». Однако, судя по выражению её лица, это была не «Снежная королева», а скорее «Сияние». Она сидела бледная, застывшая и напряжённая в ночной рубашке с корабликами. Она походила на фарфоровую куклу – такие иногда хранятся где-нибудь у бабушки или на чердаке. Софи подошла и села рядом с Жанной на кровать. Поглаживая её по спинке, она спросила:

– Малышка, что с тобой?

Жанна не пошевелилась, словно окаменела. Мы с папой переглянулись, нас ещё потряхивало от того, что мы так резко вскочили. Софи продолжала поглаживать Жанну, и вдруг моя сестра обмякла, как будто фарфоровая кукла превратилась в тряпичную. Она прижалась к маме и заплакала.

– Тише, тише, всё прошло… Успокойся, всё прошло…

Продолжая ласкать Жанну, Софи сделала нам знак выйти, вернуться в кровати. «Я ею займусь», – беззвучно прошептала она.

Мы послушались. Папа хлопнул меня по затылку, и мы разошлись. Я вернулся в постель, но от волнения не мог заснуть до рассвета. Солнце пробивалось сквозь занавески в моей комнате, так что ночь выдалась короткая.

Несколько дней ничего не происходило, а сегодня опять. В три часа утра крики, моя сестра застывшая и словно сверлит взглядом стену возле кровати. Потом расслабилась – и в слёзы, прямо потоки слёз, целый час не могла успокоиться. Больно было слышать, как она плачет за стенкой – я надел наушники и посмотрел кусок «Симпсонов» в интернете – наконец-то есть вай-фай. Хоть какая-то удача!

Наутро за завтраком вид у нас был как у покойников. Только Жанна, как ни странно, была в полном порядке. Сидя над какао, она что-то напевала и играла со своим маленьким пони.

– Как ты? – спросила Софи, положив ей руку на плечо.

Моя сестра, казалось, не слышала и продолжала напевать незнакомую мелодию без слов. Она улыбалась, погружённая в свой воображаемый мир.

– Жанна? – повторила Софи громче.

Та озадаченно взглянула на маму.

– Да, мамочка?

– Помнишь, что было сегодня ночью?

Сестра, казалось, не поняла: она беззаботно помотала головой.

– Сегодня ночью, – продолжала Софи, – тебе опять приснился кошмар.

Жанна смотрела на маму с непониманием. Казалось, ей хочется сказать: «Да ты вообще о чём?»

– Не было никакого кошмара.

– А почему же ты плакала? – резко вмешался папа (он был в плохом настроении после бессонной ночи).

И снова такой же взгляд: взрослый, жёсткий, снисходительный. Я никогда не видел, чтобы Жанна так смотрела – такая малышка в льняных кудряшках, смешливая глупышка пяти лет. Лицо её прямо преобразилось.

– Я не плакала, – ответила она решительно. – Это она плакала.

Папа нахмурился.

– Она? Кто она?

Сестра стала возить по столу своего пони с радужной гривой и звёздочками на крупе. Родители переглянулись. Чувствовалось, что им смешно, хочется сказать: «Ох уж эти детки!»

Но мне было не смешно. На мгновение (ну, на долю секунды) мне показалось, что моя сестра – это не моя сестра.

Потом Софи отправилась купаться, и мы остались с папой. Он стал рассказывать о ремонте, о том, что уже начали делать, что ещё нужно сделать, о том, как здесь будет прекрасно через пару месяцев. Что на следующей неделе рабочие сделают застеклённую дверь и атмосфера в комнате изменится. Потом всю обшивку стен и потолка покрасят в белый, только паркет останется как есть.

– Ты поможешь, Мало? Красить – это же здорово! Ты действительно чувствуешь себя хозяином. Когда комнату перекрасят, здесь будет лучше, правда?

Я ухватился за предоставленную возможность.

– Папа, у кого ты купил этот дом?

– Тебе это интересно? – спросил он удивлённо.

– Ну, я хочу знать, у кого это я живу…

Прежде чем ответить, он отхлебнул кофе.

– Ты живёшь у себя, старина. На этот раз действительно в своём доме.

Папа называет меня «старина», когда считает, что у нас важный разговор. Такой мужской. А мне, как обычно, это кажется забавным.

– Серьёзно, папа… Что за люди жили здесь до нас?

Он попробовал отшутиться («тоже мне, воскресный Шерлок Холмс!»), но в конце концов рассказал всё, что знал о прежних владельцах. Этот дом долго был загородным у семьи состоятельного антиквара из Лиона. На старости лет они здесь жили круглый год. Но пару лет назад жена умерла от сердечного приступа. А супруг, у которого потихоньку съезжала крыша – Альцгеймер или что-то в этом роде, – уже не мог жить один в таком отдалённом месте. Сын поместил его в пансионат.

– Их единственный сын работает в Париже, – продолжал папа, – в банке, насколько я знаю. Ему не нравился этот дом. Он жил здесь только в детстве, подростком, на каникулах. И особо тёплых воспоминаний не сохранил.

– Ну, для подростка это неудивительно…

Папа привычно щёлкнул меня по носу и продолжал:

– Короче, ему хотелось побыстрее от этого дома избавиться. Но, поскольку он стоит на отшибе, покупателя было трудно найти. Поэтому мы его купили за такую скромную цену. Пришлось поискать, правда… но это того стоит.

– Ну, тебе виднее, – пробормотал я в несуществующую бороду.

Папа допил кофе, откинулся на стуле и посмотрел на меня серьёзно.

– Я понимаю, что тебе нелегко. Тебе не хватает Попа и других твоих приятелей, но погоди, дай возможность… Ещё будет тебе сюрприз…

В глубине души я был согласен. И удержался, чтобы не сказать: «И не обязательно приятный».

Четверг, 13 июля 2017 г.,

17 часов 32 минуты.

Дождь!

До сих пор погода не менялась. Как-то даже надоело просыпаться каждое утро и знать, каким будет день.

Небо: голубое.

Воздух: тёплый.

Лето: без изменений.

Неожиданностей: ноль.

И тут совершенно неожиданно разгулялась непогода, как в день нашего приезда. Небеса потемнели, всё зашумело, молнии, как лучи лазера, метались над лесом… Впечатляюще! Около полудня начался ливень: настроение у меня улучшилось, я пришёл в себя после ночных закидонов сестры. Лило беспрерывно, гром гремел не умолкая: нос на улицу не высунешь. Я пообщался в мессенджере со своим приятелем Бенжо, проверил новости в «Инстаграме», посмотрел несколько дурацких видео на «Ютьюбе», но лучше мне от этого не стало, наоборот, усилилось чувство одиночества. И как я выживу в этой дыре? Расстроенный, мучаясь от безделья, я решил повнимательнее исследовать дом. Я уже осмотрел его в целом, но не вдавался в подробности. Конечно, я бы предпочёл уйти на улицу, чтобы не участвовать в глупых играх Жанны, не слышать, как сверлит стены папа – строитель-любитель, и не получить от Софи какого-нибудь задания по хозяйству, которые она норовила взвалить на меня, когда я попадался ей на глаза без дела (то есть три четверти дня). Да и вообще я чувствовал себя в этом доме не на своём месте, словно вышел на пляж в лыжном комбинезоне. Но сегодня надо завершить начатое.

Я начал со второго этажа.

Свою комнату я хорошо изучил. Когда мы приехали, там были обои в мелкий цветочек, вроде незабудок. Теперь стены были белые, я развесил там плакаты с киногероями и скейтерами. Поместил я там и рисунок, подаренный мне Попом на прощание: моё имя в окружении планет и летающих тарелок. В общем, комната мне нравится. Конечно, она гораздо меньше комнаты в Бельвиле – та была под крышей, с большим окном, откуда открывался вид на город: мне казалось, что я на корабле, входящем в порт… Но – СТОП! – не надо впадать в ностальгию.

В комнате Жанны, рядом с моей, я сперва изучил стену, которую она так пристально разглядывала во время своих ночных припадков. За исключением нового потолка с пышными облаками, комнату не переделывали: обои с розовыми бабочками хорошо сохранились. Рисунок вполне подходил для моей сестры. Скомканная одежда, игрушки и всякая ерунда валялись повсюду, создавая даже какое-то подобие гармонии. Я прекрасно понимал, что мои родители не выигрывают деньги в лотерею и не могут переделать весь дом сверху донизу – «в порядке очерёдности», как говорил папа. Я оценил, что моя комната была в очереди первой…

Я ощупал стену (перед кроватью Жанны), думая найти что-нибудь. Конечно, я не ожидал ничего из ряда вон выходящего, мне просто делать было нечего. Я закрыл глаза, сосредоточился – воскресный Шерлок Холмс (хотя сегодня четверг). Под ладонью, кроме неровностей штукатурки и камней, ничего не было. Старая стена, старые обои с дурацкими бабочками. Я даже постучал пальцем, но звук везде был глухой: если там и находились замаскированные коридоры и тайные комнаты, они были спрятаны очень хорошо!

Я продолжил свои исследования в «родительских апартаментах» – это выражение меня всегда смешило – всё потому, что здесь есть ванная! Ничего. Здесь тоже ничего не переделывали: это была спальня прежних владельцев, и её недавно ремонтировали. Современная сантехника, чёрные стены – помещение «в духе времени», по меркам Софи (то есть согласно журналу «Elle»).

В начале коридора была последняя комната, которую я собирался проверить, довольно просторная, раньше здесь, видимо, располагался кабинет или библиотека, судя по следам от полок на стенах. Сейчас здесь было совсем пусто, как-то призрачно. Думаю, папа собирался устроить здесь музыкальную гостиную в духе XVIII века.

Возвращаясь в коридор, я потянул за верёвку, свисавшую с потолка: складная чердачная лесенка внезапно разложилась. Я аж подпрыгнул, когда она со стуком ударилась о паркет. Жанну уложили на дневной сон, и я испугался, что разбудил её. Я прислушался, но было тихо. Я полез наверх – лестница была ненадёжная. По мере того как я поднимался на чердак, становилось всё жарче, а стук дождевых капель по крыше просто оглушал.

Наверху было жарко, как в печке, и царил полный разгром. Мне бы понадобилась неделя, а может, и две, чтобы разобраться в этом хаосе. Так я и сказал Софи, чья белокурая головка показалась в проёме. Она засмеялась:

– Ох уж эти люди! И в городе, и в деревне… Они всё продают, всё освобождают. Но не подвалы, не чердаки! И это барахло остаётся нам. Всё это надо отправить на помойку…

– А здесь есть подвал? – спросил я с надеждой, поскольку опасался, что всё «имение» уже исследовал.

Она покачала головой.

– Скорее погребок. Такой смешной, как в американских домах, ну, ты же видел в фильмах?

Я не понял, что она имела в виду. Софи вытянула руку и показала наружу, в сторону леса. Продолжало лить, и оконные рамы трещали под напором ветра. Вдалеке большие сосны раскачивались из стороны в сторону, точно пьяные.

– Вход за домом, туда можно попасть только снаружи. Ты не видел? Такая деревянная дверь, у самой земли, вроде люка. Если её открыть, увидишь лестницу.

– Серьёзно?

Я разволновался, как будто она сказала, что под домом есть убежище от атомных бомб или тоннель в Америку. Мой энтузиазм её насмешил.

– Истинная правда! Но подожди, пока дождь кончится, а то там можно поскользнуться. И лампочка перегорела.

– Вы уже ходили туда?

– Агент нам показал, когда смотрели дом. Но там пусто, смотреть не на что. Твой папа хочет сделать там погреб. Я имею в виду – винный. Но там нужно будет всё очистить…

Винный погреб, нате вам! Потом они ещё бассейн захотят выкопать!

Хотя мне не терпелось спуститься в погреб, я решил подождать, пока дождь прекратится, а пока отправился на первый этаж и пошёл в кухню. Такая симпатичная деревенская кухня: если не считать моей комнаты, я себя чувствую хорошо только здесь. Зимой здесь, наверное, дует холодом по ногам, но сейчас такого нет. А слева гостиная, по-английски «living room», с её негативным излучением… (Странное название «living room» – думаю, его надо было бы перевести как «комната для жизни». Но всё равно странно. Если есть «комнаты для жизни», значит, должны быть «комнаты для смерти»?) Понятно, что я шучу, когда говорю о «негативном излучении». Но мне так не нравится этот салон! Думаю, это потому, что он напоминает мне о кошмаре, который часто снился, когда я был маленьким, вскоре после смерти мамы… Я помню смутно, но, в общем, я оказывался запертым в ящике, где мне приходилось лежать скорчившись, потому что было очень тесно. Мне всё труднее было дышать, я стучал по доскам руками и ногами, звал на помощь, но никто не слышал. Я чувствовал, что снаружи есть люди, но дерево заглушало все мои крики. К тому же ящик становился всё теснее – а может быть, это я рос? Но, так или иначе, меня совсем сдавило. Это было ужасно, я был уверен, что умру. И когда я просыпался весь в поту, мне нужно было не меньше десяти минут, чтобы отдышаться. Понятно, что гостиная в доме была намного больше, но она действовала на меня, как тот кошмар: казалось, что она меня душит. Мне не терпелось, чтобы её переделали – я бы забыл старое и привык к новому.

Тем временем папа приступил к работе: он забрался на стремянку и накладывал шпаклёвку, чтобы потом покрасить тёмные планки в безупречно белый цвет. Увидев меня, он прервал работу и, свесившись сверху, спросил:

– Ты мне поможешь, старина?

Я засомневался, прежде чем ответить: не такой уж я любитель работать руками. Но, взглянув на пелену дождя за окном, покорно вздохнул.

– Почему бы и нет, – заключил я, пожав плечами.

Он улыбнулся и показал на второй валик, лежавший на полу.

В конце концов, чем быстрее эта комната преобразится, тем лучше я буду себя чувствовать.

Пятница, 14 июля 2017 г.,

11 часов 14 минут.

Ясно.

Юг снова стал югом. «Солнцепёк» – вот какое слово мне вспомнилось: самое время исследовать подвалы! Вчера дождь прекратился только поздно вечером, мы с папой отлично поработали. Теперь, прежде чем красить, нужно дождаться рабочих. Они должны начать в понедельник, но, как говорит папа, «с рабочими ни в чём нельзя быть уверенным». Уж скорее бы они прибыли! Они поставят стеклянную дверь, и тогда можно будет красить в белый!

Это глупо, но мне кажется, что всё станет лучше после того, как пробьют западную стену, а три остальные перекрасят. Когда Жанна перестанет скользить в носочках по полу этой комнаты, похожей на гроб. В Париже она никогда такого не делала. Хотя там тоже была большая комната с паркетом. В отличие от меня, родители считают, что эта комната её вдохновляет, якобы в Жанне развивается артистический дар гимнастки или фигуристки. Она может кататься часами. Мне это совсем не нравится, но родителей не волнует. Я думаю, что их это устраивает: пока Жанна вальсирует, они могут спокойно заниматься своими делами.

Сегодня утром наконец поговорил с Попом по скайпу. Ух, он так загорел! Погодные условия у нас одинаковые, но кожа-то совсем разная. Я мазался защитным кремом, а нос красный. А Поп чуть ли не чёрный.

За его спиной я увидел террасу, окружающую бассейн, как на открытке, и в какой-то момент появилась стройная девушка в красном бикини. Не задумываясь, я воскликнул:

– Ух ты!

Поп оглянулся, чтобы понять, что вызвало моё восхищение.

– А, это моя кузина Норма.

– Да, она в норме!

Поп замешкался на секунду, чтобы понять. Он умница, но мозги у него не такие, как у меня: игра слов – не его стихия.

– Спокойно, приятель! – сказал он наконец, изобразив возмущение. – Такого в семье не говорят. Ты уже совсем забыл о приличиях?

Я фыркнул.

– Мне прямо стыдно. Купаетесь?

– Ну ты же видишь! А ты?

– Ну, в деревне… Хочешь посмотреть?

– А то!

Я взял ноутбук двумя руками и прошёлся по всему дому, чтобы Поп мог увидеть все комнаты через веб-камеру. Время от времени он комментировал по-Поповски: «Позорище!», «Жуть. Прямо страх нагоняет!» и тому подобное. Внизу я обнаружил Софи и папу, которые готовили завтрак. Жанна рисовала, разбросав кругом цветные карандаши. Она ничего не заметила. А родители повернулись к экрану и помахали со словами:

– Привет, Поп!

Затем я вышел наружу, показал часть сада и вытянул руку, чтобы дать панораму полей, холмов и леса. Чтобы он увидел, как я одинок…

– Ох, – вздохнул он, – ну и места!

– И не говори!

Поп тоже горожанин. Родился он в Марселе, а в Париже живёт с трёх лет. Я сел на крыльцо, поставил ноутбук на колени. У Попа на экране вид был озадаченный.

– Да я имел в виду, что красиво!.. Но ты же там совсем один?

Я пожал плечами.

– А с кем мне быть-то?

– Не знаю… Там нет соседей?

– Нет. Нужно сходить поискать подальше. Но с тех пор, как мы тут поселились, я не видел ни одной живой души. Честно сказать, даже не знаю, где тут ближайшее жильё.

Сказав это, я вспомнил о развалине. Я хотел рассказать о ней, но, не знаю почему, передумал. Может быть, потому, что это могло показаться смешным тому, кто проводит время на райском острове, среди бассейнов и красоток в красных бикини.

Поп выглядел озадаченным.

– Но что же ты делаешь целыми днями?

– Путешествую на велосипеде, немного катался на скейте, но здесь это совсем не то. Смотрю фильмы. Сериалы… Занимаемся с папой ремонтом. Тут много дел.

Он вздохнул, за его спиной снова прошла Норма, на этот раз мокрая. Надо было бы использовать зум, чтобы разглядеть такую красотку хорошенько.

– Слушай, я расстроился.

Мне вовсе не хотелось его разжалобить, и я продолжал:

– Да всё нормально! Красиво, тепло, я гуляю, размышляю… Если бы ты был здесь, это был бы просто рай земной!

– Может быть, тебе зарегистрироваться на сайте знакомств? Человек из леса точка ком?

– Ой, Попо, заткнись!

Я изобразил обиду, но он, как обычно, поднял мне настроение.

Надо идти завтракать – Жанна приказала! Но сегодня днём я пойду посмотреть убежище.

Конечно, я знаю, что это никакое не убежище. Но у меня «безграничная фантазия», и мне нравится это выражение, так со мной случится что-то похожее на приключение.

Развалины – «храм майя».

Гостиная – зловещее излучение.

Подвал – бомбоубежище.

Дом под соснами – дом теней.

Если вы думаете, что мне было весело играть со словами в день национального праздника… но это было лучшее, что я мог сделать. Каждый выживает как может.

В конце концов, мне никогда не нравились фейерверки.

Пятница, 14 июля 2017 г.,

21 час 54 минуты,

звёздная ночь.

После завтрака я взял фонарик и отправился в сад. За домом трава была густая, сухая, давно не стриженная. Как и говорила Софи, я нашёл большой люк, почти скрытый буйной растительностью.

Я поднял глаза и повернулся. Лес, тропинки. В памяти всплыл страшноватый образ разрушенной усадьбы и разбитой люстры.

(Мне эта люстра снилась много раз. Какая глупость, некоторые вещи просто преследуют…)

Я встал на колени: люк был закрыт на защёлку, которая (что логично) находилась снаружи. Я с трудом поднял крышку, она была очень тяжёлая. Она отвалилась в сторону, придавив высокую траву.

Я спустился по узкой лесенке, ещё более крутой, чем чердачная. Внизу я включил фонарь и оглядел подвал. Мачеха не обманула: там было совсем пусто. Небольшая камера, полуземляная, полукаменная. Смотреть тут было не на что. Сырость, по стенам сочится вода, неровный бетонный пол. Я был уверен, что здесь полно всяких тварей, крыс, земляных червей и ещё чего похуже. Я осмотрел потолок, затянутый паутиной. Влажность была как в тропиках, однако ощущение мороза по коже было сильно как никогда. И это не просто слова: внезапно ощущение холода охватило меня целиком, ледяные волны, как дыхание… И сразу возникла жуткая мысль: дыхание кого-то, кто окружает меня… Весь дрожа, я снова обвёл помещение фонарём: ясно, что никого не было. Во всяком случае, никого видимого… Это не прибавило мне смелости, и я стал подниматься так поспешно, что мог бы упасть с лестницы и сломать ногу. Наверху солнце показалось таким ослепительным, что мне пришлось прикрыться рукой, пока я не привык к яркому свету. Сердце у меня колотилось, и я поспешил захлопнуть дверь погреба, как будто кто-то или что-то могло оттуда выскочить. Я изо всех сил задвинул защёлку. Только после этого я успокоился.

Я никогда не был трусом. Честно – кому мне здесь врать? Прежде всего, даже если я когда-нибудь обращусь к кому-то, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, этого дневника всё равно никто не прочтёт. Но почему же этот дом нагоняет на меня такого страху? Я чувствую себя дураком… Конечно, новые места волнуют, но вот уже восемь дней я болтаюсь между страхом и унынием – до сих пор я таких чувств не испытывал. Полагаю, психологи назвали бы это ностальгией или просто ерундой.

Вот у меня проблема: я всюду вижу зло.

Я рухнул в высокую траву, пышную и уютную, как восточный ковёр, и задумался: что же ещё я мог бы сделать этим незадавшимся днём? Я вздохнул (тяжело, «по-мультяшному») и перебрал все варианты.

Вернуться в «храм майя»? (Лимит страшилок на сегодня я уже исчерпал.)

Взять себя в руки и проехать на велосипеде шесть километров до деревни? (Найти там приятелей? Подружек? Я на это уже не надеялся.)

Исследовать чердак? (Невозможно: там наверху сорок градусов жары, аж пот с ресниц капает.)

Пойти с папой красить стены? (Очень уж много работы. В прошлый раз я прямо изнемог: и спина болела, и руки, и всё остальное…)

Короче говоря, я не знал, чем заняться. И что ещё хуже, я ничего не хотел. Если бы я был в Париже, я бы сходил в кино, выпил бы с приятелями по стаканчику газировки, пошёл бы в аквариум в Порт-Доре (обожаю это место). Если бы я был в Париже, у меня были бы проблемы с выбором.

Я прекрасно понимал, что хватит ныть на эту тему. Мы переехали и обратно не вернёмся. Через несколько лет – скоро! – я могу захотеть вернуться в город, чтобы учиться в университете или где-то ещё. Но мне только что исполнилось пятнадцать, и придётся идти в школу – это неизбежно.

Я вынужден жить здесь, хочу я того или нет. Как в тюрьме, по словам Попа…

Вырвавшись из зловещего погреба, я совсем пал духом. Вся польза от разговора с Попом улетучилась. Я бродил по саду, взмокший и с тоской в душе, кидал камешки, забрёл в гущу растений с большими колючими листьями. Я сел на землю, уставившись на «монстропланты». Так назвал их папа – они напоминали ему мультик, который он видел в детстве, «Джейс и захватчики мира». Я погуглил, не порадовало: история про сумасшедшего биолога, который хотел избавить человечество от голода, но по ошибке создал полурастение-полуживотное исключительно подлого нрава – не говоря уж об удручающей графике! Ну, папа мой родился в семидесятых – в прошлом веке, бедняга! Я их тоже называю монстроплантами – им подходит. На самом деле это агавы – толстолистые растения, которых много здесь, на юге Франции, и в других тёплых краях – например в Мексике, в Центральной Америке. Они действительно напоминают чудовищ, вроде зелёных кракенов, вылезающих не из моря, а из земли. К тому же они опасны: на листьях-щупальцах бывают острые края и колючки; лучше их не задевать. Но я заметил интересную вещь: глядя на монстропланты, я соображал лучше. Не знаю… Они меня как-то поддерживали. Я смотрел на их здоровенные жёлто-зелёные листья, устремлённые к небу, похожие на лезвия гигантских охотничьих ножей, и это меня ободрило. Если понадобится, я всегда могу вырвать такой лист, и он послужит мне мечом… Но как сражаться, если враг невидим?

(Ладно, что-то я уже совсем чушь несу.)

В общем, я провёл почти весь день в саду. Когда мне надоело любоваться молчащими монстроплантами, я включил «Беги, Марио!» на смартфоне. И тут, видимо, из-за жары, снова разразилась гроза. На раз-два я стал грязный, как зомби, мокрый и в земле. Софи устроила мне головомойку и в прямом, и в переносном смысле.

Короче, праздник 14 июля не очень удался.

Суббота, 15 июля 2017 г.,

14 часов 12 минут.

Ясно.

В это утро я бродил по «тюрьме» и ломал голову, чем бы мне заняться. Моя жизнь здесь всё больше и больше напоминает мой любимый фильм «День сурка», где бедный герой Билла Мюррея просыпается в одно и то же осточертевшее ему утро, пока не находит способ избавиться от этого странного проклятия.

Незаметно я прошёл всё «имение». Я дошёл до начала дорожки, где всё ещё красовался по-прежнему зловещий указатель «Дом под соснами». Я прикидывал, не попросить ли родителей съездить в Ним, чтобы хоть немного вдохнуть городского воздуха, и тут наконец хоть что-то произошло.

Вдалеке, со стороны города, показалась машина. Она была жёлтая, и вскоре я понял, что это почтовый фургончик. Он остановился рядом.

Мотор заглох, вышла девушка. На ней были форменный жилет, джинсы, голубая рубашка и босоножки на каблуках. Она подошла и взглянула на меня через железную решётку.

– Монестье?

Удивлённый, я кивнул.

– У меня для вас посылка.

Я не мог пошевелиться: стоял как идиот, прислонившись к решётке. У девушки были длинные каштановые локоны, как у принцесс в фильмах, которые смотрит моя сестра, большие зелёные глаза в пол-лица. Она нетерпеливо спрашивала:

– У тебя есть мама? Папа? Кто-нибудь должен расписаться.

Я очнулся, словно меня расколдовали. Открыл решётку – каблуки у девушки уже утонули в рыхлой почве.

– Я могу расписаться. Я их сын.

Она улыбнулась. Скорее это была несколько ироническая усмешка. Она сделала мне знак приблизиться. Я подошёл и увидел в фургоне две здоровенные коробки.

– Ты уверен, что сможешь дотащить это в одиночку? Я знаю этот дом, я бывала здесь давно.

Я спросил себя, что значит «давно» – ей было лет двадцать. Но понял, что она хотела сказать: дом был далеко. А учитывая размер коробок…

– Давай, залезай. Доставим до места, я же профессионал!

Говоря это, она развернулась, нырнула в машину, запустила мотор. Я не двигался, и тогда она посигналила и крикнула в окно:

– Ты едешь или как?

Изо всех сил я потянул решётку, освободил дорогу и залез в фургончик. Она поглядела на меня насмешливо, словно говоря: «Ну, ты неторопливый парень!» Думаю, я был слишком очарован, потому не обиделся. Она включила скорость и двинулась по лесной дорожке.

– Как тебя зовут?

– Мало.

– И тебе нравится здесь, Мало?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Поживём – увидим.

После грозы на дорожке было много колдобин, луж, валялись сломанные ветки. Девушка сосредоточенно объезжала всё это, сжимая руль. Ногти у неё были выкрашены все в разные цвета, и я вспомнил маленького пони моей сестры.

– Ну, – вздохнула она, – после столицы здесь, конечно, не очень.

Я прямо подскочил: откуда она знает? Мой обалделый вид её рассмешил – и правда, я должен был казаться полным придурком.

– Это все здесь знают, – сказала она, словно объясняя.

– Здесь?

– Ну да, то, что в этом доме поселились парижане – это же предмет для обсуждения! Вместо Фраше, стариков-хозяев… К тому же молодёжь это бодрит.

Я снова пожал плечами: эта девушка была первым человеком, которого я здесь встретил. О деревенских пересудах я даже и не думал.

– Тебе сколько лет?

– Семнадцать.

Думаю, я соврал потому, что она мне понравилась. Конечно, это глупо. Пятнадцать или семнадцать – какая разница? Для неё я всё равно мальчишка.

Мне бы хотелось, чтобы поездка длилась дня три, но через три минуты мы уже были возле дома. Она резко остановила фургончик и молча повернулась ко мне. Через несколько секунд я нащупал и открыл дверцу и сказал:

– Пойду позову папу.

Папа пришёл, расписался за доставку. Затем мы помогли девушке вытащить коробки из машины. Они весили не меньше тонны. Папа поблагодарил её, она мотнула головой («не за что»).

Потом села в машину и уехала.

Мы с папой затащили коробки в дом. Софи была в восторге. Наконец – наконец! – её заказ прибыл.

Ничего особенного там не было: чехлы для мебели, два прикроватных столика, люстра… Но для Софи это был словно подарок на Рождество.

И мне казалось, что сейчас Рождество.

А я и имени-то её не знаю…

Понедельник, 17 июля 2017 г.,

10 часов 41 минута.

Ясно.

Сегодня утром прибыли рабочие: в доме начался просто ад. В восемь часов меня разбудили удары кувалды – казалось, небо рушится мне на голову.

Мне снилась девушка с почты. Мне хотелось, чтобы сон продолжался, а тут эти… Не помню деталей, но я чувствовал себя счастливым, чего со мной уже давно не случалось.

Лучше бы этот день вообще не начинался.

В отвратительном настроении я спустился к завтраку. В кухне оказалось, что всё в полном порядке, несмотря на оглушительный «концерт» в соседней комнате. Папа небрежно перебирал струны гитары в поисках новых аккордов (уж не знаю, что он там мог услышать). Софи набирала текст на мобильнике – понятно, работа, надо отправить статью. Она независимый журналист. Пишет о психологии («Содержимое сумочки расскажет о вашем подсознании», «Как преодолеть нарциссизм: руководство», «Как пережить отпуск с семьёй» и тому подобное). Жанна сосредоточенно размачивала бисквиты в какао, не обращая внимания на шум, словно глухая. В последнее время она действительно странная: я не знаю, как с ней общаться. Конечно, у нас десять лет разницы, и что? В Париже мы прекрасно общались. Я был для неё старшим братом. А теперь она меня просто в упор не видит… Жанна никогда не была болтушкой: она спокойная, разумная, чуткая девочка. По большей части весёлая, в хорошем настроении. Конечно, иногда она дуется, у неё бывают и страхи, и капризы, как у всех детей в её возрасте. Но с тех пор, как мы здесь, её настроение выписывает причудливые кривые: то она веселится, то бродит бледная как смерть. То она играет потихоньку одна в своём уголке, то закатывает настоящую истерику. Я её просто не узнаю. А папа и Софи, кажется, ничего не замечают, и это пугает. Как говорится, сапожник без сапог… Может быть, моя мачеха-психолог некомпетентна в реальной жизни? Не видит аномалий в поведении собственной дочки?

Пишу это и смотрю в сад через окно моей комнаты. В посылках был ещё и батут. Он установлен прямо под моим окном, и Жанна скачет там уже почти час. В гостиной, в салоне идёт ремонт, скользить негде, так что она скачет. Меня это беспокоит. Конечно, никакого риска нет, но я боюсь, что она себе как-то навредит. Не знаю почему, но я здесь ожидаю только катастроф. Я уверен, что Софи за ней наблюдает: она из тех «суперзаботливых» матерей, о которых пишет в своих журналах. Но я всё же волнуюсь: в этом доме её наблюдательность, похоже, совсем пропала, она не замечает, что Жанна стала очень странной, что с домом что-то не так – и когда я говорю «что-то не так», я не имею в виду отделку помещений!

Вроде бы в моих словах звучит упрёк, но это только кажется: мачеха всегда относилась ко мне очень хорошо. Когда не стало мамы, мне было шесть лет. Конечно, это ужасно – когда-нибудь я к этому вернусь. Мой папа познакомился с Софи через несколько лет, не знаю точно, при каких обстоятельствах. Во всяком случае, когда он нас познакомил, мне было девять. Это было весной, на мой день рождения. Был праздник, и там была Софи, появившаяся внезапно в платье с розовыми цветами. Естественно, папа не сказал мне: «Познакомься с моей возлюбленной» и тем более не: «Это твоя новая мама». Но я почувствовал, что с ней он ведёт себя не так, как с другими женщинами: не так, как с подружками детства, с коллегами по музыкальной школе, с подругами моей мамы.

Сегодня я понимаю, что на тот момент Софи была уже беременна. Быстро… Конечно, у папы были оправдания: потерять жену так неожиданно, в такой ситуации, растить самому мальчика, у которого множество вопросов и подозрений, не иметь достаточно денег, чтобы всё улаживать правильно…

Но всё-таки слишком быстро…

Но я хочу сказать, что люблю Софи. И она любит меня, вне всякого сомнения. Она мне не мама, но она взяла на себя эту роль, и я очень этому рад. Жанна её дочка. Её настоящая дочка, биологическая. Если бы Софи нужно было выбирать между мной и Жанной, она выбрала бы Жанну.

(Ну-ну, я не имею в виду «Выбор Софи», старый фильм, главной героине которого пришлось сделать ужасный выбор, кого из своих детей спасти, сына или дочь).

Не знаю, почему я стал думать о подобных вещах. Раньше я никогда так не рассуждал.

Я думаю о таких вещах, как будто мы в опасности, как будто должно случиться что-то ужасное. Как будто мне придётся снова потерять самых близких…

Опять несу чушь. Видно, это от жары.

Пойду на велосипеде покатаюсь.

Вторник, 18 июля 2017 г.,

20 часов 44 минуты.

Солнце садится.

Пишу так поздно, потому что целый день пропутешествовал. Я так устал, что рухнул на кровать, как марафонец в конце забега, и только ужин немного привёл меня в чувство.

Сегодня я снова навестил «храм майя».

Как и в прошлый раз, я крутил педали и обливался потом. День становился всё жарче и жарче. Казалось, что ты находишься внутри огромной сушилки для волос, как у чокнутой принцессы в «Безумной космической истории».

Я с трудом нашёл тропинку, сначала даже заблудился: обнаружил новое направление – к реке. Мне хотелось искупаться, но я не мог задерживаться. Я сказал себе: «У тебя важное дело, парень, ты не окунуться сюда пришёл!» Это звучит глуповато, но уж такой я, у меня рассуждения глуповатые. Поп говорит, что это часть моего обаяния.

Наконец я нашёл полянку, которую пересекал как раз перед тем, как сойти с велосипеда и растянуться на мху, чтобы отдышаться.

Мало-помалу я стал узнавать местность.

Вот валун.

Вот кривой корень, из-за которого я извалялся в грязи.

Вскоре я опять оставил велосипед, немного выше, чем в прошлый раз. Я видел, как блестят белые камешки, которые я оставлял на дороге в прошлый раз, хотя они просто лежали в сумочке, – они сохранились в памяти. Словно супер-Мальчик-с-пальчик из моего детства не исчез полностью. Мне не нужно было их снова разбрасывать – местность мне уже запомнилась. Надо заметить, что я прекрасно ориентируюсь и зрительная память у меня хорошая. Итак, по ориентирам я снова пришёл к разрушенному дому.

Он был ещё больше скрыт зеленью, ещё более потаённый и странный, чем мне запомнилось. Знаю, что это глупости: не могла растительность так измениться за несколько дней. Но впечатление было такое.

Я достал смартфон; как и в прошлый раз, – сети не было. Я сделал кучу фоток и даже видео, целый репортаж, думая о Попе: я хотел показать ему, что и я в моей глуши могу переживать приключения – и даже поинтереснее, чем он, когда дурит головы подружкам своей кузины на райском пляже.

Возле этого разрушенного дома мне казалось, что я нахожусь на краю света. У меня было такое чувство, будто я вторгся на запретную территорию, нарушил закон: но не человеческий закон, а скорее закон… не знаю… небесный? В общем, мне нравится размышлять в таком духе. Наверное, мне нравится романтизировать действительность, добавлять ей таинственности. Такая у меня причуда. Но с тех пор как мы здесь, кое-что поменялось. Прежде я был склонен украшать действительность. Теперь я делаю её мрачной. И это не просто так: места вдохновляют – Дом под соснами, лес, «храм майя»… Даже при ярком солнце всё кажется угрожающим.

Если кто-то читает эти страницы, он может подумать, что я интересничаю. Или, ещё хуже, что я сам себе морочу голову, ищу «странности» просто от скуки. Я это понимаю. Я это сам себе говорю…

Но только…

Я кого-то увидел.

(Или подумал, что кого-то увидел?)

Я облазил развалины и не обнаружил ничего нового по сравнению с прошлым разом – разве что место, которое использовали как туалет, с засохшими какашками и грязными салфетками, – но, когда я уже собирался покинуть здание, я заметил силуэт, стремительно промелькнувший там, где не было крыши. Сердце заколотилось, и я замер, словно пригвождённый к месту. Я крикнул: «Кто здесь?» Никакого ответа. Когда ко мне вернулась способность двигаться, я пошёл вперёд и снова крикнул; я старался кричать громче, но голос мой заглох, словно поглощённый лесом. Я вспомнил свой кошмар про тесный ящик и подумал, что сейчас упаду в обморок. Крикнул в третий раз – ничего. Дрожа от страха, я снова обошёл развалину – ничего… Должно быть, почудилось… А может, это кто-то, кто как раз зашёл сюда по делишкам? Застеснялся, что его застанут, и убежал, поспешно натянув штаны?

Так или иначе, я рассказываю это, чтобы успокоиться.

Это был просто случайный прохожий. Просто прохожий.

Поговорить не с кем – я точно начинаю бредить. Конечно, я никогда не знал одиночества. Я только рассмеялся, когда получил эту тетрадь, но хорошо, что она у меня есть. Я беспокоюсь за Жанну, но с тех пор, как мы приехали сюда, я тоже разговариваю сам с собой. Правда, нечасто… но тем не менее… Может быть, я начинаю сходить с ума? Мне не сильно хочется, чтобы начались занятия – в новом месте, где всё придётся начинать заново, – но, может быть, школьный режим пойдёт мне на пользу? Может быть, я перестану волноваться по пустякам, видеть зло повсюду, считать свою сестру странной, а дом – наводящим ужас?

Протянуть ещё месяц. Никогда ещё лето, которое я так люблю, не казалось мне таким долгим… Вечным.

Среда, 19 июля 2017 г.,

4 часа 22 минуты.

Бессонница.

И снова Жанна, и снова в три часа.

На этот раз я прибежал первым. Вечером папа с Софи малость не рассчитали свои силы с вином перед сном. У них такое иногда бывает, я понимаю, мне же не четыре годика. Может, их уже достал этот разгром в гостиной? Что касается меня, то я рад, что этой жуткой комнатой нельзя пользоваться, это даёт мне передышку.

Сестра опять вопила как одержимая. Но как только я зажёг свет, сразу умолкла.

Она была не в кровати, как в прошлые разы, а растянулась на полу. Можно было подумать, что она мёртвая. У меня аж кровь застыла в жилах.

– Детёныш, ну в чём дело-то?

Конечно, она не ответила. Страшно было видеть, как она лежит, прижавшись ухом к паркету, с широко раскрытыми глазами – взгляд неподвижный, туманный, бессмысленный. Я подошёл и поднял её силой. Это было неправильно – я слышал, что лунатиков нельзя будить резко. Но в тот момент я не рассуждал, я слишком волновался.

Наконец она проснулась и села.

– Жанна, в чём дело?

Она взглянула на меня. Глаза, снова ставшие её глазами – огромными и голубыми, – были полны слёз.

– Она хотела, чтобы я её послушала, – прошептала она трясущимися губами.

– Кто? Ты о ком?

– Полина…

Я порылся в памяти. Но ничего не вспомнил и спросил как можно мягче:

– Кто такая Полина, детёныш?

– Моя подружка.

Я не помнил никакой Полины в Бельвиле. Конечно, я не знал всех детишек в садике, но это имя мне ничего не говорило.

– Твоя подружка? Откуда она?

Жанна упрямо молчала. Я видел, что она прижимает к себе куклу, свою любимую куклу, с лицом, очень похожим на живое, и с тряпочным телом. Её подарила на двухлетие тётушка Агата, и Жанна с этой куклой не расставалась. Она называла её «Малышка», она для неё малышка, как сама Жанна малышка для меня. Я вспомнил, что был её старшим братом…

Тут в комнату вошла Софи, почти спящая, растрёпанная, с полузакрытыми глазами.

– Что случилось?

– Ей снился кошмар. Опять…

– Ох, – пробормотала мачеха, – спасибо, Мало. Иди спать. Не нравится мне это.

Я послушался, но заснуть не мог. Я ворочался-ворочался и отказался от попыток уснуть. Зажёг свет – и вот я пишу.

Я пишу, чтобы не заплакать. Или не биться головой о стену.

И в Париже у меня были проблемы. В колледже были недруги. Поскольку иногда случались теракты, я порой испытывал страх: в метро, на вокзале, в торговом центре – когда в одном месте было слишком много людей. Но это другое. Здесь нападение террористов маловероятно, а мои недруги далеко, разъехались по всей Франции на каникулы. В любом случае я их больше никогда не увижу.

Здесь страх другой. В каком-то смысле даже хуже, поскольку у него вроде бы нет причины. Что может случиться со мной в этой глуши? Самая большая опасность здесь – это лесной пожар.

Уже горит, что ли?

Нет.

Так чего же я так боюсь?

Может быть, это оттого, что я пролистал альбом для рисования, огромный розовый альбом, где видно было «художественное развитие» моей сестры начиная с самого раннего детства? Сперва это были просто разноцветные каракули. Потом появились человечки из палочек, с маленькой головой и огромными руками. Через несколько страниц – наоборот: существа с головой гидроцефала и крошечными пальчиками. Ещё дальше – домики-кубики, пышные деревья, цвета уже лучше подобраны. Солнышки. Автомобили, конечно же, – Жанна очень любила машины и постоянно говорила, что, когда вырастет, будет водителем грузовика. И, конечно, замки и принцессы.

А потом… мы приехали сюда.

Изменения очевидные и пугающие. Качественно это явный шаг назад. Люди уже совсем не похожи на людей, это скорее тени. Из цветов она использует только чёрный, коричневый и красный.

Линии неуверенные, как будто рука дрожала. Рисуя акварелью, она добавляла слишком много воды, и страницы потемнели и покоробились, как дерево. Мне страшно, потому что, листая альбом, я понял, что у Жанны были такие же предчувствия, как у меня.

Не говоря уже о том, что последние листы попросту выдраны.

Среда, 19 июля 2017 г.,

10 часов 42 минуты.

Погода переменчивая.

В кухне папа как раз пил кофе. Я встал перед ним, подбоченившись, стараясь выглядеть «взрослым».

– Мне кажется, у нас проблема!

Он взглянул на меня снизу вверх. Под глазами синяки, вид действительно больной.

– То есть?

– Ты слышал про Полину?

– Ах, это…

– Что «ах»? Она давно про неё говорит?

Папа пожал плечами:

– Не знаю… Может, неделю…

Его безразличие меня разозлило. Я с грохотом придвинул стул и уселся лицом к нему.

– У неё есть подружка, которую так зовут? Полина?

– Понятия не имею. И Софи тоже. Это имя ей ничего не говорит.

– И вас это не беспокоит?

Он отхлебнул кофе. На кружке было написано: «Самый лучший папа». Скажите пожалуйста! Он устало вздохнул.

– У твоей сестры воображаемая подружка. И что? В её возрасте – я не вижу в этом ничего странного.

– Вот как? Ладно.

Я смотрел насмешливо, и папа занервничал, в свою очередь съехидничав:

– Что, Мало? Ты считаешь, что её надо вести к психиатру?

– Я этого не говорил. Но, кстати, это может быть здравая мысль. Я имею в виду обратиться к врачу. Ты видел её недавние рисунки? Посмотрел бы!

Папа допил кофе, встал, поставил кружку в раковину.

– С твоей сестрой всё в порядке. Просто переезд её разволновал.

Мне бы хотелось в это верить, но я не мог. Я знаю Жанну со времени её появления на свет. Когда она родилась, мне было почти десять, и мама была ещё со мной – в моём сердце. И она не ушла: она всегда со мной, всегда будет со мной. С течением времени её образ затуманился, и моя грусть тоже ослабела. Не знаю, хорошо это или плохо… но уж как есть. Когда родилась сестра, я не сразу её принял. Тогда я был ещё слишком мал, не умел ясно формулировать свои чувства. Но этот новый живой младенец был словно оскорблением моей умершей мамы. Вызовом.

Знаю, это глупо. Эгоизм и только.

А потом, ясное дело, я её полюбил. Обожал! С такой-то мордашкой! Перед ней и Волан-де-Морт не устоял бы! Сегодня я рад, что папа устроил свою жизнь именно так, рад, что у меня появились Софи и Жанна. Однако всё не так просто. Я сержусь на папу: я тоже, я тоже взволнован переездом… но всем на это наплевать.

Этот дом, непонятно почему, заставил меня вспомнить о маме. Выцветшая фотография снова стала яркой, мои мучения снова вернулись.

Ну, в таких случаях я беру свой скейт.

Когда мама купила мне первый скейт, мне было всего четыре года. Он был маленький, почти игрушечный; но я надевал огромный шлем, огромные налокотники, огромные наколенники. «Теперь, – говорила мама, – можешь падать. Обязательно встанешь».

Пойду кататься на дороге, без всякой защиты, потому что я взрослый, потому что она меня покинула вот так, без предупреждения.

Посмотрим, смогу ли я встать.

Суббота, 22 июля 2017 г.,

20 часов 42 минуты.

Сумерки.

Я сидел на ступеньках с комиксом в руках, но не читал его – не мог сосредоточиться. Я думал о рисунках Жанны, о «храме майя», да и жарко было слишком.

Около полудня приехала девушка с почты, и я благословил Софи и её заказы.

– Привет, Мало!

– Привет…

Она протянула пятерню:

– Я Лили.

Я хлопнул её по ладони. Наконец я узнал её имя, и для меня открылся целый мир.

– Привет, Лили.

Она задорно улыбнулась, как в прошлый раз. Софи, увидев в окно подъезжающий фургончик, выбежала в сад. Она расписалась за доставку, забрала посылку. Сияющая, она отправилась в дом, неся коробку на вытянутых руках, словно огромный торт. Лили с улыбкой проводила её взглядом, потом повернулась ко мне.

– У тебя такая молодая мама?

Я пожал плечами.

– Моя мама умерла. Это мачеха, её зовут Софи.

Лили побледнела.

– Прости.

– Ладно, это уже давно было.

Она задумалась на минуту, потом предложила:

– Моя работа закончилась. Может, пикник устроим?

Я смутился и ответил как ребёнок:

– Я отпрошусь.

Она прислонилась к фургончику.

– Давай, отпросись.

Лили привезла меня на берег реки, которую я обнаружил случайно, когда второй раз ходил в «храм майя».

В почтовой машине нашлись хлеб, сыр, дыня, клубника и красное вино. Лили расстелила на траве клетчатый плед и разложила на нём эти припасы. Видя моё изумление, она объяснила:

– По субботам ярмарка. Когда я разношу почту, люди часто угощают меня. А потом-то у меня выходные…

Я улыбнулся.

– Это они тебе так доплачивают…

– Вот именно!

Я сел на край пледа, а она продолжала стоять, обмахивая лицо.

– Можно умереть от жары!

И она зашла за машину. Я потянулся и откинулся назад, стараясь увидеть, что она там делает. Ничего я не увидел, но она вернулась преобразившаяся. Вместо джинсов и рубашки на ней были коротенькие красные махровые шорты и белая майка с надписью «Summer is coming». Волосы она собрала в небрежный пучок, на щеках играл румянец.

Она разложила еду, налила мне виноградного сока и подняла свой стакан.

– За твой приезд, Мало.

Мы чокнулись.

Она выпила. Я выпил.

От нежно журчащей реки распространялась неожиданная свежесть. Я вспомнил о маме. Как только она видела воду, тут же хотела плавать; не важно где, не важно когда: озеро, океан, река, лето, зима – она никогда не отправлялась в путешествие без купальника. Я помню, как она говорила: «Я словно лабрадор: как вижу воду, так в неё бросаюсь!» Иногда она выходила из воды с синими губами, и это меня пугало.

Лили делала бутерброды и краем глаза наблюдала за мной.

– Похоже, бедняга, тебе тут совсем не нравится.

Я собрался с духом и возразил:

– Да ничего подобного! Я доволен! И спасибо, – добавил я, указывая на еду.

– Нет, не это, – засмеялась она, – не здесь со мной… Я имела в виду, в этих краях. Я пригласила тебя, потому что ты меня расстроил.

Она сказала это не сердито, скорее даже ласково. Я пожал плечами.

– Я ведь городской житель. У вас тут красиво. Правда. Но меня это угнетает.

– Чем ты увлекаешься, чем занимаешься?

Я сделал ещё глоток. От жары и волнения у меня уже кружилась голова.

– Исследую.

– Это как?

– Мне особо делать нечего, и я на велосипеде езжу. Исследую окрестности. К примеру, в лесу я нашёл разрушенный дом.

Она понимающе улыбнулась.

– Замок? Его здесь так называют.

– Вот как?

– Да, уже десятки лет дети используют его для игр. Так делала и я, и мои родители… Иногда туда ходят подростки… Совсем недавно была история с преступниками. С настоящими преступниками. Полиция и родители на ушах стояли.

Я подумал о силуэте, который видел там мельком. Вот кто это мог быть: преступник. От этой мысли я похолодел, вспомнив тех, что видел иногда в своём квартале в Париже, бледных и чахлых, готовых убить за пять евро.

– В любом случае место потрясающее, – я словно набивал цену, – у меня прямо видения начались, когда я туда вошёл. А эта люстра!

Словно от воспоминаний, её большие зелёные глаза распахнулись ещё шире.

– Да, та люстра! От неё прямо в дрожь бросает!

Я кивнул.

– Я туда давно не ходила. Но ещё три или четыре года назад там были замки.

Я наконец решился спросить:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один.

Она подала мне бутерброд.

– Пармская ветчина, овечий сыр. Скажи, как тебе?

– Спасибо.

Я попробовал: это было замечательно. Свежее, солёное, мягкое, сочное. Я рассыпался в похвалах, она улыбнулась.

– У нас хорошие места, вот увидишь!

Некоторое время мы молча жевали, глядя на реку. И правда, было хорошо. Мирно, как-то сказочно. Я бы не удивился, если бы из чащи показались эльфы и потусторонние духи.

– А кому принадлежал этот дом? – спросил я наконец. – Этот Замок?

Прежде чем ответить, Лили сделала глоток.

– Никто точно не знает. Деревенские старики говорят, что ещё в начале двадцатого века в доме жили. А после войны – всё! Первой мировой, я имею в виду.

– Люди исчезли внезапно?

– Никто не знает, что с ними произошло. Кто знал, уже давно умерли. Вот так… Да мне, честно сказать, плевать на всё это. С тех времён столько всего произошло…

– Преступники?

Она пожала плечами.

– И это тоже. Многим подозрительным типам нравилось ходить сюда, но у Замка всегда была дурная слава.

Внезапно, как по наитию, я спросил:

– Полина – это имя тебе что-нибудь говорит?

Она словно закрылась и спросила резко:

– Зачем ты спрашиваешь?

Казалось, я оскорбил её. Я выпил ещё сока, чтобы прошло неприятное чувство, но это не помогло. У Лили был такой недовольный вид, что я не знал, продолжать ли разговор или постараться сменить тему. Я был сбит с толку, и любопытство взяло своё.

– Это из-за моей младшей сестры, – объяснил я. – С тех пор как мы сюда приехали, она говорит о какой-то Полине. Мы никакой Полины не знаем, и меня это беспокоит, хотя, быть может, это и глупо.

Лили не ответила. Она осушила свой стакан и налила ещё. Я не знал, как реагировать, как разрядить атмосферу. Я очень жалел, что заговорил об этом, но как я мог предвидеть такую реакцию? Я вздохнул и проговорил:

– Мои родители считают, что это воображаемая подружка, из-за переезда.

– Твои родители рассуждают здраво.

Она начала собирать приборы, пластиковые стаканы, завязала мешок с мусором, чтобы выбросить. Сам того не желая, я прервал наш пикник. Лили довезла меня до дома, но по пути не проронила ни слова. Она включила очень громкую музыку, словно чтобы помешать мне задавать какие-либо вопросы. Добравшись до ворот, мы коротко простились, и во рту у меня остался металлический привкус.

Через окно моей комнаты я смотрел в ночь. Ночи здесь – это что-то! Небо становится синим. Тёмно-синим и бездонным. Жёлтая луна – как безумный глаз, раскрытый среди пустоты. А вокруг, на все 360 градусов, звёзды.

Когда я вернулся с этого очень краткого пикника, Софи работала за компом в кухне, папа в гостиной препирался с рабочими. Никто не обратил на меня внимания.

Совершенно подавленный, я поднялся в свою комнату, намереваясь запереться там в добровольном заключении. Проходя, я увидел, что Жанна сидит на полу в своей комнате, рядом с ней Малышка. Я остановился полюбоваться. В ярком свете светлые волосы Жанны отливали розовым, так же как висящие в воздухе пылинки, похожие на частички сладкой ваты. Сестра в одиночку играла в «Доктор Мабуль». Она обожала эту игру. Но слышно было, как она с кем-то тихонько разговаривает. Она улыбалась, ей это явно нравилось. Я стоял у двери, заинтригованный. Жанна сказала: «Твоя очередь, давай!»

Я замер, внутри всё словно окаменело. Я стал осторожно, на цыпочках, подходить. Сестра сидела в стороне от игрового поля, но я видел, как засветился красный нос «пациента».

Я услышал жужжание.

Я видел, как засветился красный нос, я слышал жужжание – это значило, что кто-то коснулся чувствительных мембран нарисованного пациента!

Жанна засмеялась хрустальным смехом.

– Не вышло!

Она взяла зажим – откуда? с пола? – мне было толком не видно. Меня словно парализовало, я не мог сделать больше ни шагу. Свет казался мне всё более золотистым, сладкая вата становилась всё гуще. Я пытался проглотить слюну, но не мог, словно подавился огромным леденцом.

– Теперь моя очередь, – Жанна приблизилась к игровому полю. – Я точно выиграю. У тебя ничего не выходит.

Уверенно, с улыбкой, моя сестра принялась за дело. У неё всё получилось: ни света, ни жужжания. У меня сердце сжалось.

Насколько я знаю, воображаемые друзья бесплотны!

Воскресенье, 23 июля 2017 г.,

23 часа 17 минут.

Мрак ночи.

Прошлую ночь я не спал. Совсем. Красный светящийся нос возникал передо мной, стоило закрыть глаза.

Мне никогда не нравилась эта игра – «Доктор Мабуль». Я неловкий ипохондрик.

Что-то случилось.

Что-то случилось здесь. Я не могу объяснить, я не медиум, я никогда не верил в сверхъестественное. Но точно знаю: в этом доме или около него произошло что-то нехорошее. Я немного поискал в интернете – Дом под соснами, Полина, Кабриер (ближайший город), но ничего толком не нашёл. Так, разные происшествия, пожары, но ни одно из ключевых слов не принесло результата. Были, конечно, драматические события – они случаются всегда и везде, – но ничего настолько необычного, что объяснило бы мои предчувствия с самого приезда. Ничего, что объяснило бы странное поведение моей сестры и её слова: «Я это тоже чувствую».

Прошлое, настоящее и будущее странным образом соединяются в этом доме, где всё противоречиво: старомодный салон-гостиная, современная ванная, забитый хламом чердак, погреб на американский манер.

Я не верю в бога. Я не верю в привидения. Но мне очень нравится идея параллельного измерения, альтернативных миров. Мира, где моя мама была бы не моей мамой, но мамой кого-то другого. Мира, где она и сегодня была бы живой и счастливой. Мира, где она знаменитая актриса, успешный адвокат, агент по недвижимости, врач или учительница.

Почему бы и нет?

Я не перестаю думать о реакции Лили, о непонятном выражении её лица, когда я задал вопрос о Полине. Я становлюсь параноиком. Я всюду вижу знаки, таинственные связи и соответствия. Внезапно я вспомнил стихотворение Бодлера «Соответствия», которое меня так впечатлило, когда в прошлом году мы изучали цикл «Цветы зла»:

Природа – строгий храм, где строй живых колонн

Порой чуть внятный звук украдкою уронит;

Лесами символов бредёт, в их чащах тонет

Смущённый человек, их взглядом умилён[1].

Лес символов… У меня именно такое впечатление. Моего лучшего друга зовут Поль, первую девушку, с которой я познакомился здесь, зовут Лили, мою маму звали Лина – на самом деле Мелинда, но этим уменьшительным её называли все.

Поль-Лили-Лина – Полина.

Знаю, что это глупость, знаю, что можно найти сколько угодно других соответствий. Похоже, я пытаюсь найти смысл там, где его давно уже нет.

К концу дня я добровольно решил постричь траву на задах «имения». В доме находиться было невозможно из-за ремонта, к тому же было не слишком жарко (всего-то 27 градусов). Папа отправлялся в Ним, чтобы встретиться со своими будущими коллегами по случаю воскресенья. Я бы охотно отправился с ним, чтобы побродить по городу, но Софи надо было срочно сдавать статью, и я должен был приглядывать за Жанной. В общем, надо же чем-то заняться… Благодаря скейту (а теперь и велосипеду) ноги у меня, как у борца-классика. Вот руки не такие замечательные, так что немного борьбы с зарослями травы им не повредит. И это никак – НИКАК! – не связано с девушкой с почты. Утром папа установил навес в глубине сада, постелил там плед, разместил Детёныша и маленького пони, принёс бутылки с водой и чипсы. Наконец, он серьёзно (если не сказать торжественно) объяснил мне, как работает электрическая косилка.

После завтрака и выдачи разных инструкций папа уехал. Софи закрылась в своей комнате и работала над статьёй. Жанна устроилась под навесом, подальше от косилки, со своим чудесным планшетом («Свобоода, свобоода!»), а я взялся за опасную машину. С ней нелегко управляться, но эффективность потрясающая: приятно превращать дикие заросли в чудесный сад. Я представлял, что мы здесь сможем выращивать – помидоры, клубнику, картошку… В считаные минуты чистокровный парижанин превратился в крестьянина. Вот первая неожиданность: я был счастлив и гордился собой. Но через полтора часа работы на солнцепёке я вымотался. Я пошёл взглянуть на Жанну в тени под навесом: она спала, обнимая куклу. Я выключил планшет и пошёл в дом выпить колы. В гостиной я увидел троих рабочих. Стройка была в разгаре: они работали всю неделю, даже в воскресенье. Стену разломали, и теперь они устанавливали металлические направляющие для раздвижной стеклянной двери.

– Может, вам чего-нибудь попить принести? Кофе? Газировки?

Они как один повернулись ко мне с благодарным видом.

– Может, сидр? – нерешительно спросил с польским акцентом самый молодой, высоченный парень, с головы до ног белый от пыли.

Я поднял большой палец.

– Сейчас добуду.

Я открыл холодильник, достал колу и несколько бутылок сидра. В задний карман я сунул открывалку, взял по две бутылки в каждую руку и так обслужил всю небольшую компанию.

Потом я вышел в сад проверить, не нужно ли чего-нибудь моей сестре, но Жанны под навесом не было. Она исчезла. Пока ещё не было причины для паники – но я уже запаниковал и заметался в разные стороны, стал громко звать её.

Жанна спокойно сидела с другой стороны дома, прямо на земле, недалеко от погреба, дверь которого была нараспашку, словно разинутая пасть среди свежеподстриженной травы. Я испытал такое облегчение при виде Жанны, что рухнул на колени рядом с ней.

– Что ты здесь делаешь, Детёныш?

После моего визита в погреб я плотно закрыл дверь и задвинул засов. Я совершенно в этом уверен, поскольку это место нагнало на меня изрядного страху. Как же Жанна сумела открыть дверь сама? Дверь весит не меньше тонны: мне было нелегко её поднять. Я стоял на коленях возле сестры, в горле пересохло, сердце отчаянно колотилось. Прерывающимся голосом я спросил:

– Жанна, кто открыл дверь? Ты кого-нибудь видела?

Она не ответила, подняла глаза – чудесные, прозрачные, бирюзовые, как средиземноморские бухточки. Она была совершенно спокойной, даже слишком, и прижимала к себе всё ту же куклу… И я увидел, что тело куклы распорото, буквально выпотрошено: торчала белая ватная набивка, похожая на попкорн.

– Что произошло?! – воскликнул я. – Жанна, что же это случилось?

– Ничего серьёзного, – отвечала она со странной улыбкой и олимпийским спокойствием, – понадобилась операция.

Я безуспешно пытался сохранять спокойствие, но руки у меня тряслись.

– Ах, вот оно что… Малышка заболела?

Жанна покачала головой:

– Она утонула, пришлось вскрыть ей лёгкие. Вода вытекла, и она спасена. Понял?

Я неуверенно кивнул и заметил, что она сжимает что-то в правом кулачке.

– Это что?

Жанна не шевельнулась. Я наклонился к ней.

– Жанна, что у тебя там?

Она разжала руку, и я увидел…

Это была подвеска, как те, что я видел на разбитой люстре в «храме майя». Большая хрустальная подвеска, сверкающая и острая, в руке пятилетнего ребёнка. У меня дыхание перехватило.

– Это скальпель, – объяснила Жанна всё так же спокойно. – Это скальпель, который спас Малышку во время операции. Иначе она бы умерла.

Я почувствовал, что бледнею, как иногда чувствуешь, что краснеешь от стыда или от удовольствия. Слово «скальпель», сказанное Жанной, совершенно сбивало с толку. У сестры для её возраста словарь богатый, но это…

– Где ты это нашла?

На этот раз она не ответила. Я схватил её за руку.

– Жанна, не дури! Откуда это? Кто тебе это дал?

Я отнял у неё подвеску. Остыв, я пожалел о грубости. Но я был вне себя: к тому же испуган, потому что не понимал вообще, что происходит. Когда я отнял подвеску, Жанна заревела. Тот же рёв, те же истерические рыдания, что и по ночам – просто убивает на месте. Испуганный воплями, я поскорее вернул ей стекляшку. Она сжала её в кулачке и сразу замолчала. Но тут примчалась разгневанная Софи. Я заметил, как Жанна спрятала подвеску в карман шортов.

– Что у вас тут творится?

Софи подошла, посмотрела на нас. У Жанны вид был расстроенный, глазки красные, губы дрожат.

– Мало… Что ты ей сделал?

Мачеха обвинила меня в том, что я причинил вред Жанне – это невыносимо! Я люблю свою маленькую сестру больше всего на свете. Я за неё убью, я умру за неё.

Но доказательства налицо: на запястьях у Жанны остались следы от моих пальцев. Мне хотелось разрыдаться. Но я пробормотал:

– Она исчезла, я испугался. Погреб был открыт, я испугался, что она упадёт… Прошу прощения… я не хотел…

И я малодушно сбежал.

Воскресенье, 23 июля 2017 г.,

1 час 22 минуты.

Мрак ночи (продолжение).

Я бежал, бежал, бежал, как преступник, спасающийся от погони. Я пронёсся через сад, зигзагом между монстроплантами, чахлыми соснами и фруктовыми деревьями. Пролетел по дорожке, толкнул решётку. Потом в лес – упал, вскочил… Потом я бежал по асфальтовой дороге, всё дальше и дальше, пока хватало дыхания.

Наконец я остановился, согнувшись, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. Потом я рухнул на обочину и залился слезами.

Я, Мало, так жестоко обошёлся со своей сестрой. Я, который никому не причинял зла, никогда никого не бил – ну, кроме двух-трёх придурков, которые не так давно заработали хорошую трёпку, – я кричал на маленькую девочку, такую замечательную маленькую девочку с кукольным личиком, которая на моё четырнадцатилетие подарила мне рисунок (на нём был изображён я на скейтборде в окружении звёздочек и сердечек) и написала розовым фломастером: «Мало с деньрожденьем я тебя любю».

Мне было плохо. В конце концов меня стошнило.

Бег, солнце.

Страх. Стыд.

Конечно, у меня было оправдание: Жанна явно была не в себе. До сих пор мне удавалось убедить себя, что мне всё кажется. Что я не разглядел, недослышал, не так понял. Что моя сестра и я просто ещё не приспособились к новой жизни, поэтому такие реакции: у меня паранойя, у неё странности. Но кто-то же открыл дверь погреба? Кто-то же дал Жанне подвеску? И какая дьявольская шутка заставила нежную девочку распотрошить любимую куклу? Честно сказать, чем дальше, тем чаще я вспоминаю «Изгоняющего дьявола». Но, хотя Жанна и пугает меня, это не оправдание. Мне пятнадцать, а ей всего пять! Вместо того чтобы обижать её, нужно искать того, кто проникает в «имение», – это самое правдоподобное объяснение всех происшествий.

Возможно, у меня всё это от мамы, не от папы. Может ли зло передаваться генетически? Может быть, оно кроется в хромосоме Х, а не Y?

Сколько себя помню, все, кто меня видел, говорили моему папе: «Прямо не поверишь! Вылитый ты!» Думаю, в этом есть доля истины. Мы с папой высокие и худощавые. Волосы и глаза тёмные, кожа светлая. Подбородок слабоват, но лоб упрямый. И даже одинаковые родинки под правым глазом. Поп дразнится, называет её «мушка».

Мама была пышной блондинкой, загорелой, похожей на Джейн Мэнсфилд. Я описываю её так, потому что мне пятнадцать лет. У меня есть только воспоминания десятилетней давности и три альбома фотографий. Но когда я был маленьким, мама – это было просто что-то нежное, мягкое, с ароматом миндаля, как сладкая булочка. В то время это была королева, пахнущая королевским печеньем. А королём был я.

В конце концов, я уже рыдал в голос и спрашивал себя: может быть, дело в том, что я похож на маму? Может быть, я предназначен для обмана и предательства?

Я – король-грубиян гибнущего королевства.

Моя мама погибла мгновенно – так говорили, и мне хотелось бы верить в это – в автомобильной катастрофе, в белом БМВ, где за рулём сидел её любовник, недалеко от Сен-Тропе.

Моя мама была актрисой, хотя и не самой знаменитой.

Умереть на сцене.

Любовник был продюсером её последнего фильма. Он легко отделался: несколько ссадин, сломанная ключица, синяк под глазом. А мама умерла на месте. По иронии судьбы, когда фильм меньше чем через год вышел на экраны, он пользовался успехом – более миллиона просмотров (это была комедия). У мамы была роль второго плана, и её вырезали при монтаже.

«Умереть на сцене»? Так, что ли?

Умереть напрасно.

Лина Монестье, знаете такую?

Нет.

Никто не знает.

Я этого фильма не видел. И никогда смотреть не буду. Зачем? Это ужасно, но меня утешит только одно: если погибнут критики. В общем, провальный фильм.

Однажды папа сказал мне: «Съёмочная группа её благодарила».

За что?

Кого благодарили?

Может быть, она любила того типа… Не знаю, да мне всё равно. Так или иначе, папа узнал об измене и о гибели жены одновременно. Это слишком много для одного человека. Мне тогда было шесть, чуть больше, чем Жанне теперь. В шесть лет ты ещё только набросок, заготовка взрослого человека. Ещё только начинаешь понимать смысл сказанного. А люди говорят…

Похороны я помню смутно, словно моё сознание стёрло боль, непонимание и гнев, которые я должен был чувствовать – я знаю, что я их чувствовал, – и они возвращались иногда, совершенно внезапно. Была очень хорошая погода, разгар лета, июль – не время умирать. На кладбище пахло свежей травой и розами. Моя тётя Агата – сестра мамы – была одета в чёрное платье с оборками: мне она казалась похожей на певицу Мадонну (моя мама обожала Мадонну). Вот почти всё, что я помню: ослепительное солнце и тюлевые оборки, колышущиеся вокруг загорелых ног моей тёти. Наверное, кругом плакали, но я этого не помню. Папа держит меня за руку – вот и всё. Сцена из фильма – великолепная, трогательная и лживая. Конец.

Но потом, неправдоподобно быстро, жизнь снова пошла так, как будто ничего не было. Через несколько недель начались занятия, я приехал в Париж. И там уже был Поп, который ждал меня у ограды нашей новой школы. Папа привёз меня на машине – он тоже ехал в школу, в свою, музыкальную. Мама Поля смотрела на нас издалека, одетая, как итальянская актриса, в зелёное платье в горошек. Мама Поля была, и есть, конечно, полной противоположностью моей. Брюнетка и так далее, с марсельским акцентом.

Думаю, Поп знал, что случилось летом. Но он не задавал никаких вопросов. Он показал мне свой ранец, дурацкий синий ранец, отделанный коричневой кожей.

– Я знаю, что тебе будет завидно, Мало, – прошептал он таинственно, – но этот ранец волшебный. Больше ничего не могу тебе сказать, но ты увидишь!

Конечно, в этом ранце не было ничего волшебного.

Сам Поп был волшебником…

Понедельник, 24 июля 2017 г.,

9 часов 46 минут.

Ясно.

Между моей комнатой и комнатой Жанны общая стена.

С моей стороны она перекрашена в белый, у сестры остались старые розовые бабочки.

Мне пятнадцать, ей пять.

Моя мама умерла, её мама жива.

Где-то между нами Полина. Ни живая, ни мёртвая.

Ночью я почувствовал вибрацию. Я не спал и ворочался в кровати уже несколько часов. Биение было беззвучное, но ощутимое. Сначала я подумал, что собирается гроза, что заскрипела крыша или деревья. Но когда всё снова задрожало, я включил ночник, потому что почувствовал, как стена рядом со мной зашевелилась. Я стрелой вылетел из кровати и отскочил в дальний угол.

Стена между комнатами изменилась. Оттуда, где я стоял, это было едва заметно, но это было реальностью. У изголовья кровати появилась выпуклость, размером с дыню или с человеческую голову. Я затаил дыхание, я вообще забыл, как дышать. Выпуклость всё увеличивалась, перегородка искривилась немного, как будто что-то (или кто-то) старался вырваться из стены. Дрожь усилилась, стало слышно жужжание, вроде как от насекомого, только гораздо громче. И вдруг, в одно мгновение, «шишка» исчезла и звук умолк.

(Мне это приснилось? Возможно.

Я с ума схожу? И это возможно.)

Как бы то ни было, я был так напуган, что выбежал из комнаты и отправился к Жанне. Когда я заглянул, она тоже не спала и, сидя на кровати, смотрела на стену, нашу стену. Но в этот раз она не плакала и даже, кажется, не боялась. Я её тихонько позвал, и она сразу повернулась ко мне. Взгляд её был ясным, лицо спокойное – это была та моя младшая сестрёнка, какую я знал прежде. Она сделала мне знак приблизиться и приложила пальчик к губам.

Тихо!

В руках у неё была Малышка – Софи уже успела её зашить за время моего бегства. Я заметил следы этого ремонта во время неприятного обеда, который описывать не стану. (Коротко говоря, я ещё раз попытался привлечь внимание родителей к странностям Жанны, но с тем же успехом мог бы биться лбом о стенку. Или о гитару – папа был шокирован реальностью своей новой работы; видимо, встреча с будущими коллегами прошла не так удачно, как предполагалось.) Чтобы скрыть следы операции по «раскрытию лёгких», как странно выразилась моя сестра, на Малышку надели махровые ползунки с божьими коровками. Хорошо помню этих коровок: Жанна носила ползунки с ними вскоре после рождения. Есть ещё фотография, где она совсем малютка в этой одёжке на руках у меня, десятилетнего.

Я молча сел рядом с ней. Я не знал, что сказать. Она прижалась ко мне, ласково, словно защищая. Я увидел синяки у неё на запястьях, и мне снова стало стыдно.

– Пожалуйста, прости, – пробормотал я, – я не хотел сделать тебе больно. Я просто испугался за тебя. Прости, пожалуйста!

– Понятно. Я тоже боялась. Раньше.

– И что же изменилось?

– Теперь я с ней познакомилась. Она моя подружка. Она хорошая.

Я уставился на Жанну, поражённый. Лёгкая улыбка бродила на её губах. Она продолжала:

– Она не злая. Ей просто нужна помощь.

– Кому ей?

Я совсем растерялся. Сестра подвинулась, достала из-под подушки хрустальную подвеску и протянула её мне. Я не решался её взять, вспомнив, что было днём. Но Жанна шепнула:

– Она сказала, что согласна.

– На что?

Я уже совсем обалдел, а Жанна положила хрусталик мне на ладонь.

– Чтобы ты его взял. Ты знаешь, что надо делать.

Я поглядел на подвеску, потом на Жанну. Она просительно смотрела на меня блестящими, уже сонными глазами.

– Я пообещала, Мало… Ты обещаешь?

Она выглядела такой уверенной, такой решительной, несмотря на усталость, что я пообещал. Что пообещал? Хороший вопрос. Но я обнял сестричку и пообещал. Я понял, что больше ничего не узнаю: она уже спала стоя, вернее, сидя. Я уложил её, укрыл. Взял подвеску и вернулся в свою комнату.

Конечно, я хотел рассказать обо всём родителям, но знал, что это бесполезно, по крайней мере, сейчас. Достаточно было взглянуть на папу каждый раз, когда я начинал говорить о «проблемках» с Жанной… Мачеха же считала меня совершенно безответственным. Кто же ещё, кроме меня, мог оставить открытой дверь погреба? Кто ещё мог распотрошить Малышку? Я даже не пытался защищаться: чего ради? Моя сестра слишком мала, чтобы рассказать всё как есть, чтобы быть свидетелем. Папа и Софи считали, что я переживаю, скучаю по моей прошлой жизни, а по натуре я фантазёр. Они никогда мне не поверят, никогда нам не поверят – потому что в такое невозможно поверить.

Я спрятал подвеску под подушку. Я не знал, что делать, что думать. Я знал, откуда эта вещица, но Жанна не могла ходить в «храм майя», это невозможно. Объяснений немного: либо она нашла это в доме, либо ей кто-то это дал.

Мне хотелось задать Жанне множество вопросов, но я чувствовал, что она или не захочет, или не сможет на них ответить. Ей нужно время. Жанна скрытная, даже со мной. И со всеми остальными. Я помню, как в яслях воспитательница сказала папе при мне: «Ваша малютка прямо дикарка!»

Как можно назвать человека дикарём, когда он ещё говорить-то не умеет? Меня тогда это расстроило. Папа спорил, что «дикарка» – это не обидно, если сказано по-доброму, как в этом случае.

– Это потому, что она чувствует лучше, чем другие, – объяснял он мне, – это хорошая новость. В нашей семье мы все разные. Честно сказать, Мало, мне даже лестно.

Он улыбнулся. В глубине души я был с ним согласен. Мама – актриса второго плана, погибшая, как в романе. Папа – музыкант, играющий в преподавателя, чтобы кормить семью, мачеха – журналистка, обожающая винтажный стиль… Уж не говоря обо мне. Скейтер-киноман, любитель развлечений! В общем, карикатура – богема, а не добрые горожане. Главная беда – у нас иной раз совсем денег не было. Но у Жанны всегда была способность видеть невидимое. Она жила в своём мире, но никому не рассказывала о своих фантазиях. Ещё совсем малышка, она судила о людях интуитивно.

Когда ей было три года, она невзлюбила своего детского врача. Это был человек почтенный, очень обходительный, с большими светлыми глазами и седыми волосами: я знал его много лет и очень любил. Но Жанна заявила, что не желает его видеть. Она ничего не объясняла, но так упёрлась, что Софи сменила врача. Только позже мы прочитали в газетах, что добрый доктор убил свою жену – он её отравил.

Не бывает дыма без огня.

Вторник, 25 июля 2017 г.,

22 часа 45 минут.

Звёздная ночь.

Полина.

Меня просто преследует это имя.

Приехали: и у меня есть воображаемый друг.

Круто!

Я ничего не рассказал ни папе, ни Софи, никому.

Кому рассказать? Зачем?

Кажется, начинаю сходить с ума.

После того ужасного происшествия с Малышкой Жанна, в отличие от меня, вроде бы пришла в себя. Я знаю, что она бормочет в своём уголке, разговаривая с призраками, но, с точки зрения окружающих, она не делает ничего такого, что оправдало бы моё беспокойство. Прекратились рыдания по ночам и странные рисунки. Она не вспоминает о Полине за едой и играет как образцовая девочка: батут, пластилин, «Снежная королева». Выражаясь спортивными терминами, она передала эстафетную палочку мне.

Слушай, Мало! Полине нужно помочь. Так она мне сказала: я обещала. Ну, теперь, старший брат, давай!

Воображаемый друг – это такая обуза!

Не знаю, как мне выпутаться из этой истории с обещанием, которого я даже не понимаю. К тому же я боюсь.

Весь день, и с папой, и с Софи, я боюсь. Я боюсь белых досок, боюсь «зала» со стеклянной дверью. Рабочие уехали: они хорошо потрудились и закончили всё вовремя, что просто потрясло папу. Вид великолепный – это правда. И всё же мне кажется, что мы стали ещё более уязвимы, как будто эта огромная «сауна» нас защищала.

Весь день я орудовал валиком: нужно было накладывать слой за слоем, чтобы тёмное дерево исчезло под краской.

Всю ночь мне мерещилась люстра. Как только я закрывал глаза, она словно вспыхивала передо мной. Мне казалось, что я вообще больше не смогу спать; всем известно, что лишение сна сводит с ума – была даже такая пытка. Когда же я наконец уснул, мне снилась Жанна, танцующая на натёртом паркете гостиной. Такая маленькая, беленькая, румяная, грациозная – а за ней тёмный лес с огромными деревьями.

Я проснулся, задыхаясь, как будто невидимая река хотела поглотить меня.

Надо найти Лили, так больше невозможно. Понятно, что она что-то знает. Почему она не хочет об этом рассказывать, неясно, но она определённо что-то знает.

На неделе пойду её искать. Кабриер – не Нью-Йорк: думаю, найти её будет несложно.

Среда, 26 июля 2017 г.,

15 часов 23 минуты.

Переменная облачность.

Утром, когда было ещё не очень жарко, я оседлал свой «винтажный» велосипед и двинулся по дороге в город. Спал я плохо, но на моё самочувствие это не повлияло. Не знаю, работа ли придала мне сил или ожидание встречи с Лили, хотя я этой встречи и опасался, учитывая, как мы расстались в прошлый раз.

Я всё крутил и крутил педали. Наконец я увидел указатель «Кабриер», въехал в городок и почти сразу увидел почту. Я прислонил велосипед к стене, пристёгивать его не стал. Я понюхал подмышки – спасибо спортивному дезодоранту, который мне всучила Софи!

Раз, два, три, смелее!

Войдя, я подумал сначала, что там никого нет. Я кашлянул, немного пошумел. Никакого результата. Я раскашлялся сильнее. Наконец появилась дама, брюзга лет шестидесяти. Ей даже не надо было открывать рот, чтобы я это понял: кислая мина и крашеные рыжие волосы. Она взглянула на меня, совершенно не удивившись незнакомому лицу, и буркнула:

– Через пять минут закрываемся.

Я взглянул на часы: 11 часов 15 минут.

– Я ищу Лили.

– Лили? Её нет.

– Она пошла обедать?

– Я же сказала, через пять минут закрываемся.

– Ясно. А потом?

– Через пять минут закрываемся. Больше не откроемся.

– Может быть, вы знаете, где она живёт? Мне очень нужно с ней поговорить!

– Мы не даём частной информации.

Тут вошёл молодой человек с посылочной коробкой под мышкой. Лет тридцати, растрёпанные каштановые волосы, джинсы, чёрная футболка с надписями. Вот у него-то был вид вполне нормальный. Он улыбнулся, проходя: «Привет!», я улыбнулся в ответ.

– Как дела, Брижит? – весело обратился он к даме-ворчунье.

– Если бы ты не заявился в последнюю минуту со своим дурацким пакетом, всё было бы прекрасно. Давай сюда.

– А вы закончили? – он неуверенно посмотрел на меня.

Брижит – наконец-то! – соизволила пожать плечами.

– Нечего заканчивать: он просто ищет Лили.

Молодой человек подмигнул мне:

– Через полчаса встретимся в баре.

– В каком?

Он захохотал так, как будто лучшей шутки никогда не слышал.

– Приятель, здесь всего один бар. Ты его обязательно найдёшь!

Брижит бросила на него недобрый взгляд, как будто он раскрыл врагу секрет атомной бомбы. Я поблагодарил своего спасителя, пока Брижит неохотно паковала его посылку. Чтобы скоротать время и найти знаменитый бар, я решил пройтись по городку. Он был действительно симпатичный, с остатками римских построек, с красивой церковью, родником, современными детскими и спортивными площадками. Сейчас они были пустынны, словно детей здесь вовсе не было. На узких улочках пышно разрослись глицинии. И названия такие милые: улица Любви, улица Влюблённых… Я набрёл на дом престарелых и спросил себя, не здесь ли доживал свой век старый мсье Фраше… Между тем дело шло к полудню, и я решил идти в бар, который действительно нашёл быстро – он назывался «Модерн», здесь это казалось забавным. Городок мне понравился: такой приятный и спокойный.

Я вошёл в бар. Справа находилась детская игровая. Слева – окошко, в котором можно было приобрести лотерейный билет. В глубине – блестящая стойка, перед ней три старичка. Посередине несколько пустых столиков, над ними длинный ряд таблиц «Французских лотерей», показывающий, что и в этой глуши можно выиграть 724 евро в «Бинго» или 530 евро в «ЕвроМиллион». Бармен был нестарый, по возрасту как папа или чуть больше: атлетического сложения, вроде кинозвезды Джорджа Клуни – слишком хорош, чтобы держать бистро в таком глухом углу. Я хотел выйти, но он улыбнулся, и я почувствовал себя увереннее.

– Что тебе подать?

– Кофе, пожалуйста. Двойной.

Он кивнул и повернулся к кофемашине.

– Садись где хочешь, места полно.

Я сел за столик лицом к двери. Я пил кофе маленькими глоточками. Внимательно изучив суммы выигрышей среди местных жителей и туристов, я пожалел, что не захватил с собой записную книжку.

Я уже начал терять надежду, когда наконец появилась Лили, в форменном жилете поверх синей рубашки, в джинсах, в плетёных сандалиях, с волосами, завязанными в высокий хвост. Увидев меня, она удивилась:

– Что ты здесь делаешь?

– Хочу поговорить с тобой.

Она по-свойски махнула бармену: «Как обычно!» – и села передо мной.

– Ты хотел со мной поговорить или ты хотел меня видеть?

Я почувствовал, что покраснел до ушей.

– И то, и другое…

Она задорно улыбнулась.

– Я всегда за честность, Мало.

– Отлично, я тоже!

Она не знала, сколько правды в моих словах… Бармен принёс ей свежевыжатый апельсиновый сок со льдом и с соломинкой в разноцветных полосках, похожей на её ногти. Он погладил её по спине, и этот жест показался мне странным. Но Лили, видимо, считала это нормальным. Клуни или не Клуни, но этот тип не мог быть её бойфрендом: он был по крайней мере раза в два старше! Она пила сок и пристально смотрела на меня большими зелёными глазами. Я начал понимать: пора идти в атаку или она заскучает. Я перестал думать о «голливудском бармене» и перешёл к делу.

– Помнишь эти истории моей сестрёнки про воображаемую подружку? Стало хуже. И у меня уже начинает крыша съезжать.

Она удивлённо подняла брови.

– Вот даже как?

– Я хочу сказать, что тоже чувствую, что в этом доме что-то не так. А когда я спросил тебя про Полину, ты так отреагировала, что я понял, что ты что-то знаешь.

Она бросила взгляд в сторону бара, потом наклонилась ко мне со словами:

– Это долгая история. И потом, честно сказать, я не так уж много знаю. На самом деле никто толком ничего не знает.

– И всё-таки?

Моя улыбка её немного успокоила. Клуни принёс огромный бутерброд, разрезанный пополам, на старинной фарфоровой тарелке с цветочками, из тех, что так нравятся Софи.

– Гусиный паштет и огурчики. Напополам? Я не голодная.

Я согласился. Она протянула мне половину бутерброда. Я его взял и ждал, когда она приступит к своему. Она была такая симпатичная, что, если бы не моё нетерпение, я готов был ждать хоть тысячу лет. Наконец она допила сок, опустошив стакан до дна, взяла свою половину бутерброда и скомандовала:

– Пошли на улицу, такая погода хорошая.

Мы расположились на траве у родника. Лили явно любила воду, как и Лина.

– Летом 1987 года исчезла девочка-подросток. Её звали Полина. Полина Гардинер, четырнадцати лет. Конечно, её все разыскивали много дней, но в момент её исчезновения погода была ужасная: разразилась страшная гроза. Буря, оползни, деревья вырывало с корнями… Короче, всё это очень осложнило поиски.

– А когда точно это случилось?

– 26 августа. Через месяц будет тридцать лет. Буря длилась двое суток. Говорят, был просто потоп. Конечно, не сравнить с тем, что было на следующий год, но всё-таки…

– На следующий год?

– Осенью 1988-го… Ним и окрестности полностью затопило. Посмотри в интернете, там есть видео. Это был ужас, одна из серьёзнейших природных катастроф в этом регионе. Были даже погибшие. Ты уже, наверное, заметил, что здесь дожди не такие, как в других местах.

Я переварил информацию и положил свой кусок бутерброда на колени. Есть мне не хотелось. Я вспомнил рисунки Жанны: тёмно-коричневый цвет, напоминающий потоки грязи; история про утонувшую куклу; стена, деформированная невидимой головой; нарисованного пациента. Мне стало не по себе.

– Но ты же ещё тогда не родилась, – возразил я. – Почему ты так занервничала, когда я спросил про неё? И потом, откуда ты знаешь, что это она? Я имею в виду… в мире много другого зла!

Она откусила от бутерброда, медленно прожевала и ответила с полным ртом:

– Когда ты задаёшь десять вопросов сразу, трудно ответить.

Я раздражённо ляпнул:

– Ну, конечно! Если бы ты была как Брижит, я бы заткнулся…

Лили рассмеялась и подавилась. Красная, со слезами на глазах, она долго откашливалась, наконец пришла в себя. Я облегчённо вздохнул: приём Геймлиха, приём оказания экстренной помощи, я видел на картинках, но применить его вряд ли смог бы.

– Ты познакомился с Брижит? Я её обожаааю!

Она произнесла это с вполне серьёзным видом, но я не стал комментировать. Она достала из своего синего рюкзачка бутылочку воды, отпила глоток и спокойно сказала:

– Я знаю, что твоя Полина та самая, потому что она жила в твоём доме.

Я побелел.

– Как это? Я думал, что Фраше были его хозяевами до конца семидесятых годов.

– Верно. Полина была дочкой горничной.

Вот как. Конечно, горничная. Мои родители воображали себя помещиками в старинном доме, среди старинных вещей, а тут я, похоже, попал прямо в «Аббатство Даунтон».

– Мой отец тогда был полицейским.

– А теперь нет?

– Нет, и отчасти из-за случая с Полиной.

Я нахмурился: что-то непонятное она рассказывает.

– Он был совсем молодым. Только что начал службу и очень гордился погонами. «Дело Полины» стало его первым делом. Ну, первым серьёзным делом. Он вложил в него все силы. Утешал бедную мать, работал круглые сутки. Короче говоря, его, молодого и неопытного, сделали мальчиком для битья. А девочка исчезла бесследно. Она буквально… испарилась. Моего отца это просто подкосило. Через два года он ушёл со службы. – Она указала на бар. – И теперь он за стойкой.

Теперь я понял, что не только из-за хорошей погоды Лили не стала рассказывать мне всё это в баре. И жест Клуни, удививший меня, стал понятен. Просто отец решил приобнять дочь.

– И всё это коснулось меня, – продолжала Лили, – мне эту историю рассказывали чуть ли не с рождения. Отец никуда меня не отпускал… Лет в 14–16 мне казалось, что за мной следят постоянно. Он больше не был полицейским, но я ощущала себя как под надзором полиции! И даже теперь, хотя я уже совершеннолетняя… Я считаю, что во всём этом виновата Полина. Правда, если бы не это дело, отец никогда бы не встретил мою маму… Его бы, наверное, перевели в другой район Франции, и я бы не родилась… Да-да, теперь ты понимаешь! Меня просто корёжит от этого имени! Я ненавижу девчонку, пропавшую тридцать лет назад! Да, я знаю, я просто чудовище…

Я улыбнулся и сказал:

– Ну да. Дьявол во плоти.

Она тоже улыбнулась, потом посерьёзнела.

– Иногда я просто в отчаяние прихожу. Да ничего ты не понимаешь!

Я пожал плечами, словно говоря: «Я не понимал, но теперь понял». Она встала.

– Пойду приму душ и подремлю. Я встала в пять утра!

– Вот это да! Я бы ни за какие деньги не пошёл в почтальоны!

– У меня не было выбора. Так уж вышло… В школе я была по нулям – как говорится, «никакой системы». Но мне нравится вставать на рассвете. Конечно, я не собираюсь провести так всю жизнь, но мне нравится. И к тому же мне по душе жить здесь.

Она строго взглянула на меня и добавила насмешливо:

– Я знаю, что кто-то очень не хотел ехать сюда. А я вовсе не хочу уезжать отсюда.

Мне хотелось взять её за руку, за красивую руку с разноцветными ногтями и сказать, что я уже начинаю понимать, что ей нравится здесь – этот свет, эти запахи, эти звёзды, как в планетарии. Но я, как уже говорил, парень практичный: с такой девушкой, к тому же на шесть лет старше, у меня не было ни единого шанса. Я тоже поднялся и чмокнул её в щёчку.

– Спасибо за полбутерброда и за увлекательный рассказ.

– Да ладно. На пикник в субботу?

– Если ты снова наденешь те красные шорты, я согласен.

Она захихикала.

– У меня их целая коллекция. Будет тебе сюрприз.

Я сел на свой зелёный велосипед и отправился в Дом под соснами. Теперь я знал больше, я был счастливее – и гораздо больше беспокоился.

Среда, 26 июля 2017 г.,

22 часа 33 минуты.

Тёмная ночь.

Полина Гардинер, 14 лет, 26 августа 1987 года.

Дочка горничной.

Исчезла и не найдена.

Возвращаясь из городка, я только об этом и думал, и обратный путь показался мне гораздо короче. Жара была страшная, но я её не замечал. В голове у меня было только одно: подробнее расспросить сестрицу.

Когда я подошёл к дому, Софи в купальнике и соломенной шляпе сидела в полосатом шезлонге с книгой в руках. Услышав мои шаги, она подняла голову и спросила:

– Ну, как погулял?

– Супер. Я встречался с Лили, она классная.

– Лили?

– Почтальонша.

Она улыбнулась.

– Хорошо, что ты нашёл подружку. А нет ли у неё случайно младшего брата?

Её замечание задело меня. Я понял, что она имела в виду: было бы хорошо, если бы я нашёл себе компанию по возрасту. Мачеха вряд ли хотела меня обидеть, но я рассердился. Я что-то буркнул, как дама Брижит, прислонил велосипед к стенке и молча нырнул в дом. Вдогонку я услышал: «Мало, всё в порядке?», и крикнул в ответ, что устал. В кухне, в прохладе, папа трудился над партитурами (он сочиняет музыку, когда делать нечего). Я знал, что в такие моменты его лучше не отвлекать, так что прокрался на цыпочках к лестнице, чтобы подняться к себе в комнату.

Жанна была в своей комнате и строила дом из лего.

– Привет, – сказал я, входя.

Она засмеялась в ответ. А я спросил себя, где жила Полина летом 1987 года? В комнате сестры? В моей? А её мама, горничная?

– Можно, я помогу?

– Конечно! Дом высокий, но если строить еще выше, он может обвалиться.

Я сел рядом с ней на пол и предложил:

– Надо усилить фундамент.

Я выбрал несколько разноцветных брусочков и стал окружать башню, чтобы можно было сделать этот небоскрёб ещё выше и он бы не развалился.

– Детёныш, можно тебя спросить?

Она пожала плечами, словно говоря: «Как хочешь». Я заговорил не спеша, таинственно:

– Сегодня я провёл очень важное расследование.

Заинтересованная, она отложила синий кирпичик, который держала в руке.

– Расследование о чём?

– О Полине.

Её лицо стало одновременно грустным и одушевлённым – это выглядело странно.

– Я узнал, что она жила в этом доме, это было очень давно.

– Да, я знаю!

– Откуда?

– Она мне сама сказала. Она жила в моей комнате.

Потрясающе: этот маленький медиум отвечает на мои вопросы раньше, чем я их задам!

– А что ещё она тебе рассказала?

Жанна задумалась, наморщив носик.

– Это трудно объяснить.

– Как это?

Жанна опустила глаза и тихо сказала:

– Она говорит со мной не так, как ты, или папа, или мама… Она говорит в моей голове. Я не всегда её хорошо слышу, иногда она вообще молчит. Но когда она хочет мне что-нибудь дать, то показывается.

– Показывается?

– Как маленькая мышка.

Ну вот, теперь ещё маленькая мышка. Чем дальше, тем интереснее. Должно быть, Жанна заметила, что я ничего не понимаю, и похлопала меня по руке. Взгляд у неё был такой же, как у Лили, когда она смеялась надо мной.

– Да-да, маленькая мышка! Которая положила мне вот это под подушку!

– Ага! Это вот так она дала тебе ту подвеску?

– Какую?

– Скальпель… Чтобы спасти Малышку?

Она кивнула. Дрожа от волнения, я спросил, не давала ли ей Полина-маленькая-мышка других вещей. Но Жанна покачала головой.

– Однажды моя подушка была мокрая.

– Мокрая?

– Да, совсем мокрая. И в грязи. Коричневой. Наверное, это были какашки.

Жанна захихикала, и это в какой-то мере убедило меня, что с головой у неё всё в порядке.

– А родители что сказали?

– Я сняла наволочку и спрятала. Сказала, что опрокинула стакан с водой и попросила прощения. Но меня всё-таки поругали за пропавшую наволочку. Но я не могла сказать, где она… ведь я обещала.

– Куда ты спрятала наволочку? Она у тебя?

– Держи башню. Не то упадёт!

Я не сразу понял, потом увидел конструкцию из лего. Я совершенно забыл, что мы делали до начала этого сводящего с ума разговора, и обеими руками ухватился за постройку. Жанна оставила своё занятие и поднялась. Она открыла шкаф (встроенный шкаф с раздвижными дверцами), встала на коленки и наклонилась, копаясь там в темноте. Я не мог отпустить башню, чтобы получше видеть, что она делает, но понял, что у неё там «секретный сундучок». Наконец Жанна выбралась из шкафа с какой-то тряпкой и протянула её мне. Я подождал, пока Жанна вернётся ко мне, чтобы поддерживать пластмассовую башню, и развернул наволочку. Она была ещё влажная и пахла плесенью. Скорее это была грязь: немного сухой земли раскрошилось у меня в руке. Мне представилась ужасная картина – девочка, покрытая грязью, лежащая в этой кровати, которую достали с чердака и отдали моей сестре; на старинной кованой кровати, которую Софи покрасила в белый цвет. Жанна так любила на ней прыгать и играться.

– Полина ещё что-нибудь тебе рассказывала?

– Не знаю…

Жанне, кажется, надоело мне отвечать. Она пристроила ещё один кирпичик на шаткую башню, и всё рухнуло. Жанна расплакалась. Я пытался её успокоить: «Начнём сначала, это не страшно. Построим новую, ещё лучше!» Мне было жаль сестру, к тому же я опасался Софи. Вдруг она решит, что я опять обижал сестру, мучил её? В каком-то смысле мучил – своими расспросами…

К счастью, сестра быстро успокоилась. Мы построили новую башню, огромную, выше её ростом, всех цветов радуги. Жанна в восторге захлопала в ладоши.

– Мало, сфотографируй! Сфотографируй её!

Я сделал фото на телефон, очень старательно. Потом пошёл и потихоньку положил наволочку в стиральную машину.

Теперь стеклянная дверь выходит в сад. «Гильотины» убрали. Теперь у нас панорамный вид на монстропланты, на маленькие пальмочки и цветочные клумбы. В комнате стоит большой деревянный стол и скандинавские стулья, на них подушечки с яркими рисунками. После обеда родители восхищались нашим архитектурным шедевром из лего. Папа был на редкость весел.

– Ты только взгляни, Софи! Целых два Фрэнка Ллойда Райта в доме!

Жанна ничего не поняла, но она была так довольна! Она смотрела на меня с гордой улыбкой. Мне казалось, что я полностью исцелил сестру.

Жаль, что придётся её снова подвести… Я решил обязательно найти её «секретный сундучок».

Четверг, 27 июля 2017 г.,

11 часов 23 минуты.

Ясно.

В подходящий момент, пока Жанна размачивала свои бисквиты в какао, я лазил в её шкафу с фонариком. Лазил как таракан – я себя чувствовал чем-то подобным, потому что действовал за спиной Жанны, и это меня мучает…

Я быстро нашёл тайничок, плохо прибитый плинтус, легко отходивший от стенки. Моя сестра, конечно, хитрющая, но она не нашла бы его самостоятельно. Да ей бы такая мысль просто в голову не пришла. Я подумал, что здесь не обошлось без Полины. Немного опасаясь (пауки, мыши, «бедные городские детки»), я сунул руку в тайник. Пошарил там и вытащил несколько листов бумаги.

Это были рисунки сестры, которых я раньше не видел, – те самые листы, вырванные из розового альбома. Я вытащил руку, отряхнул комки пыли и паутину и сел у стены, чтобы рассмотреть рисунки. Описать их трудно, но ясно одно: Жанна рисовала дом в лесу. Линии небрежные, цвета слишком яркие. Но это точно те самые развалины. На другом листе была изображена главная комната: разбитая люстра, каменный камин с пятном копоти. Этот набросок выглядел особенно пугающим: на нём стрелочка указывала точно на камин, но эта стрелочка была нарисована не моей сестрой – слишком прямая и аккуратная. Одновременно чёткая и нечёткая – наверное, я сошёл с ума – похоже, она была нарисована кровью! Указательным пальцем, обмакнутым в кровь! На третьем, последнем рисунке в центре комнаты было изображено нечто, похожее на фигуру человека. Высокое, тонкое, белое. Кровь у меня заледенела от ощущения дежавю.

Я сфотографировал рисунки на смартфон и убрал обратно в тайник. Задвинул плинтус – всё, никто ничего не видел.

Вернувшись в свою комнату, я принялся пересматривать несколько видео, которые снимал там, в лесу. Рисунки сестры напомнили о них. Одно я снимал снаружи, другое внутри. На экране телефона видно плохо, и я решил перенести их на компьютер.

Они загружаются.

Тётя Агата, оказавшись в здешних краях, решила зайти к нам: слышу её певучий голос через приоткрытое окно. Моя любимая тётя, так похожая на маму… но стройнее, моложе… и живая.

Я всегда рад её видеть, но чувствую, что обед будет бесконечным.

Четверг, 27 июля 2017 г.,

18 часов 53 минуты.

Солнце садится.

Агата, как всегда, хороша; она говорит, что мы живём в «райском местечке», что мы просто счастливчики.

Моя тётушка – убеждённая холостячка – приехала в компании «приятеля», но в это поверит разве что Жанна: рука «приятеля» всё время стремится приобнять Агату, и это говорит кое-что об их отношениях даже «воскресному Шерлоку Холмсу». Парня зовут Тим. Он большой и нескладный. Похож на неформала, но причёсан аккуратно. Мне он кажется забавным, а Софи считает его весьма привлекательным. Может быть, потому, что он оценил по достоинству её сливовый пирог. «Сливы из собственного сада!» – уточнила мачеха, преисполненная гордости.

Я ехидничаю, но на самом деле очень рад за тётушку. Правда, как я и предвидел, этот семейный обед грозит затянуться до бесконечности, а у меня есть дела. Рисунки Жанны меня совершенно потрясли: я не мог думать ни о чём другом, мне кусок в горло не лез.

В середине дня парочка «приятелей» всё-таки решила нас покинуть. Они сняли жильё у моста Гар – Тим желал прыгнуть с моста на эластичном тросе. Я бы ни за что не согласился добровольно прыгать с моста, но каждый сходит с ума по-своему. Обнимая на прощание тётушку, я шепнул ей, что её подарок мне очень пригодился. Она покраснела от радости.

– Правда? Видел бы ты себя, когда я вручила тебе этот дневник! Я так переживала…

– Жаль. Это была правильная мысль. Но ты же меня знаешь: я ещё не скоро успокоюсь.

Она усмехнулась и ласково взъерошила мне волосы.

– Рада это слышать. Но в любом случае, Мало, я вижу, что здешний климат тебе на пользу. Ты вырос, стал такой мускулистый, загорелый.

Тётушка отбыла под ручку со своим другом, Жанна включила «Снежную королеву» в гостиной; папа растянулся в шезлонге; Софи ворчала, что сейчас не шестидесятые годы, когда мужчины отдыхали, а бедные женщины мыли посуду.

Вот я и отправился в свою комнату.

Вернувшись к себе, я просмотрел видео несколько раз. Сначала я не заметил ничего особенного и должен был признаться, что оператор из меня не очень. Свет мутный, кадр кривой, изображение дрожит. Скорее моё призвание – сценарист: в отличие от Попа, я лучше управляюсь со словами, чем с образами. Но когда я смотрел видео, снятое внутри развалин, в третий раз, кое-что привлекло моё внимание.

С левого края.

В углу комнаты возле камина мелькнул силуэт. На мгновение, но теперь я был уверен, что тогда кого-то видел. Правда, не в этом месте, но видео подтверждало: там кто-то был.

Я поставил на паузу. К сожалению, это была только тень: бледный, неясный силуэт, похожий на рисунок Жанны. Смутно промелькнул – но был! Известно, что психам часто являются призраки… Но я-то был уверен, что я не псих.

Выбора не было: завтра нужно снова пойти в «храм майя».

Обещание есть обещание.

Выходит так, что я обещал двоим: сестре и призраку.

Пятница, 28 июля 2017 г.,

17 часов 36 минут.

Ясно.

Добравшись до разрушенного дома, я не сомневался: я сразу направился к камину. Включив фонарик, я осмотрел внутренности дымохода. Как и в случае с камешками, я проявил предусмотрительность: взял с собой длинные садовые перчатки. Заглянув в трубу, я себя похвалил. Там было полно мусора: паутина, сажа, сухие ветки и листья, трупики – крысы, скорпионы, птички, ящерицы…

Ну спасибо тебе, Полина!

Я глубоко вздохнул, чтобы набраться решимости, и натянул перчатки. Наклонился и стал шарить внутри, но безрезультатно. Пришлось принять неприятное решение: лезть в дымоход, насколько возможно далеко. Оттуда посыпалась куча всякой дряни. Пришлось надеть тёмные очки, чтобы защитить глаза. Мне было ничего не видно, и я шарил наобум, жалея, что не обзавёлся налобным фонариком. И вот… наконец! Наконец я что-то нашёл: рука в перчатке нащупала выемку, видимо, от разрушившегося кирпича. Я протиснулся глубже, весь изогнувшись, на лицо мне липла паутина. Я вытащил что-то – вроде коробочку – и поспешил убраться из этого ада. Даже не посмотрев на находку, я поскорее стащил перчатки и очки. Я яростно отряхивал волосы, лицо, одежду. Потом я заорал, как вырвавшийся на свободу зверь, и эхо отразилось от полуразрушенных стен. Сразу успокоившись, я рассмотрел добычу. Это была старая жестяная коробка от печенья. Несмотря на ржавчину, ещё можно было разобрать надпись: Апельсиновое, Шамони, Эльзас. Это была упаковка для коллекционеров, поскольку на картинке были Астерикс и Обеликс. Обеликс тащил на спине огромное печенье, а Астерикс с довольным видом катил половинку апельсина. Я потряс коробку: внутри что-то застучало. Я вышел из Храма майя, старательно не глядя на разбитую люстру, и с наслаждением вдохнул свежий воздух.

Усевшись под дубом, подальше от развалин, я принялся открывать коробку. Я слегка погнул крышку, но она поддалась. Внутри была другая коробка, поменьше, из прозрачного пластика: аудиокассета. Честно говоря, не будь мой папа меломаном, рождённым в прошлом веке, я, возможно, не понял бы, что нашёл. Аудиокассета? Да уже и CD на грани исчезновения!

Однако этот кусочек из «Назад в будущее» мне нравился…

Я положил кассету обратно в коробку, затолкал в одну из велосипедных сумок и устремился домой как можно быстрее – мне не терпелось её послушать. Вроде бы у папы где-то был старый кассетник, если только его не выбросили перед переездом…

Кассета Полины.

Переписано при прослушивании

(Прокашливается.)

Не знаю, с чего начать. Начну с того, как меня зовут.

Меня зовут Полина. Недавно мне исполнилось четырнадцать. Я Лев. Ррррр.

(Она смеётся. Но смех странный. Как будто неестественный.)

Сегодня воскресенье, 23 августа 1987 года, прохладно. Но это неплохо: мне надоело обливаться потом при малейшем усилии. Я записываю эту кассету на магнитофоне «Панасоник», это подарок ко дню рождения. На этот раз мама меня порадовала! Не знаю, что и думать… Обычно она дарит мне носочки, книжки… На десятилетие был только торт: с деньгами было плохо.

(Молчание.)

Я пришла в Замок, чтобы спокойно записать всё, что я хочу рассказать. Мне нужно рассказать всё, потому что я не знаю, что делать. Я не могу никому сказать об этом, а сказать нужно так или иначе. Моя подруга Одри ведёт дневник с первого класса, но я не люблю писать, лучше я расскажу.

Разве это не одно и то же?

(Молчание.)

Я говорю всё это, чтобы облегчить душу, а ещё потому, что я боюсь. Мне кажется, что я совершила что-то плохое. Я знаю, что ничего плохого не делала… но чувствую себя виноватой. Я не делала ничего плохого, но видела то, чего не должна была видеть. И теперь мне страшно. И стыдно. Мне стыдно не за себя… даже если это глупо, я должна сказать…

(Она вздыхает.)

Ну, если кто-нибудь когда-нибудь послушает эту кассету, он ничего не поймёт.

Надеюсь, что никто этой кассеты не услышит…

(Вдох, выдох.)

Я начинаю.

Меня зовут Полина Гардинер, мне четырнадцать лет. Мой папа умер, когда я была ещё маленькой, я его не помню. Он работал на стройке, и однажды на него свалилась железная балка. У меня осталась только его фотография, на стройке. Гордый собой, улыбка до ушей. Он был высоким, красивым, с тёмными волосами. На фотографии на нём жёлтая каска. Видно, жёлтые каски бесполезны.

Здесь я остановил кассету: мои глаза были полны слёз. Голос Полины дрожал, когда она рассказывала об отце, это меня расстроило. Я вспомнил маму, погибшую в белом БМВ. Сегодня они были бы почти ровесницами, Полина и моя мама, если бы остались живы… Я знаю, что «исчезла» не значит «умерла». Но столько лет прошло, можно считать, что это так. Тем более, когда в твоём доме завёлся призрак!

Я слушал запись на ярко-красном плеере плохого качества – уточню, что марки «Тамаши», если подражать Полине, которая явно любила подробности. Я уединился в будущей «музыкальной комнате», совершенно пустой, с жёлтыми пятнами на стенах. Она самая тихая, но и самая отдалённая от центра дома. У этой стереофонической древности нет входа для наушников, а я не хотел, чтобы кто-нибудь ещё слышал эту запись. Папа возился в саду, Софи работала, Жанна прыгала на батуте: здесь наверху я был один – с Полиной. Я взял эспандер и укреплял пальцы, слушая этот призрачный голос из далёкого времени. Он казался таким близким…

Лента была попорчена, слышались трески. Не важно: Полина говорила мне в самое ухо – чтобы не трещало, я сделал звук тихим и закрыл дверь. У Полины был красивый голос, низкий и хрипловатый, как у старой актрисы, выкурившей миллион сигарет, не похожий на голос четырнадцатилетней девочки. Этот тембр меня тоже потряс. Слышал бы Поп… «Мало, это слишком. Ты впечатлительный до невозможности!»

Сердце моё колотилось, когда я снова нажал кнопку «Пуск».

Я рассказываю об отце, потому что он умер так давно, что можно было решить, что моя мама вообще не была замужем. Она родила меня очень молодой, семнадцати лет. Но они с отцом очень любили друг друга и поженились, и беременность не была драмой, наоборот, все были счастливы. Только счастье это оказалось недолгим.

Мама бросила школу, потому что надо было заниматься мной. К тому же, как она мне говорила, она не любила школу. Именно поэтому она так хотела, чтобы я хорошо училась… Короче. Чтобы зарабатывать на жизнь, через десять лет после смерти моего отца она стала домработницей. То там, то здесь. Мы долго жили в Анмасе. Мне не нравился этот город, мрачный, окружённый горами, настоящая дыра, где всегда плохая погода и часто идёт дождь. Во всяком случае, мне так казалось. Но потом мы стали жить в Доме под соснами. Семейство Фраше наняли маму три года назад, по объявлению. Они не жили здесь постоянно: приезжали на выходные, в отпуск, так, время от времени. Но они хотели, чтобы кто-то «присматривал за домом», как они говорили, во время их отсутствия. Фраше – антиквары, у них много ценных вещей. Ценным вещам угрожают воры и пыль. На самом деле им нужно было место, куда они могли явиться в любой момент. Мадам Фраше называла маму «управляющей». Маме это нравилось: она не просто домработница, а управляющая. Так звучит красивее, это точно. На самом-то деле это одно и то же, но ей так нравилось… И к тому же в середине года у нас появилось жильё. Мама заняла студию на чердаке, а у меня была комната на втором этаже, рядом с комнатой Арно, сына Фраше, ему было примерно столько же, сколько мне, тринадцать лет…

(Молчание.)

Мне нравится Арно, хотя для своего возраста он совершенный ребёнок. Может быть, это оттого, что его родители богаты, но иногда кажется, что ему лет восемь с половиной. С ним я изображаю старшую сестру. Мне нравится: я всегда хотела иметь брата.

(Долгое молчание.)

Не знаю, что делать… не знаю, рассказывать ли ему об этом… Даже если он большой ребёнок, он имеет право знать? И как мне справиться с этим одной?

Тут на записи послышался шум, голоса вдалеке. Запись прервалась: видимо, в Замке появились люди. Полине пришлось резко закончить монолог и спрятать магнитофон.

В этот самый момент я услышал шаги в коридоре и поспешно спрятал плеер в шкаф. Дверь распахнулась. Вошла взволнованная Софи.

– Я везде тебя ищу, Мало! Что ты здесь делаешь один?

– Я размышляю.

– Должно быть, ты глубоко погрузился в размышления – я тебя уже десять минут зову.

– Да? Зачем?

– А как ты думаешь?

Я взглянул на часы: было уже почти восемь. Я не заметил, как пролетело время.

Я неохотно поднялся и пошёл вслед за мачехой в сад. Жанна, увидев меня, ослепительно улыбнулась. Пахло аппетитно. Папа разжёг новенький барбекю и жарил бараньи рёбрышки с прованскими травами.

Обожаю бараньи рёбрышки, но сейчас мне совсем не хотелось есть. Как в телесериале, Полина оставила меня в «подвешенном состоянии»: мне хотелось только одного – услышать продолжение истории.

Пятница, 28 июля 2017 г.,

среди ночи.

(Шум.)

Сегодня понедельник. Вчера я не могла продолжать рассказ, потому что пришли Жан-Филипп и Пьер. Это было неожиданно, но они пришли. У нас же здесь логово… Это было неожиданно, но предсказуемо.

(Молчание.)

Мальчишки.

Дураки эти мальчишки. Мама мне твердит беспрерывно: мальчишки совершенные дураки. Но я теперь знаю такое, что её поучения мне смешны…

Я-то умная. Но я мальчишка.

Мама думает, что я девочка. Одри думает, что я девочка. И тётеньки в булочной, в овощном, на почте.

Но я не девочка. Это неправда.

(Молчание.)

Я веду себя как все – как все девочки, я хочу сказать. Ношу платья, носочки… Но с Пьером и Жаном-Филиппом всё по-другому. Мне нравится быть с ними. Я бегаю с ними, иногда даже дерусь. Может быть, они думают, это потому, что я их люблю – хм, любовь, – но скорее я им завидую. У них тело плоское. Меня это раздражает.

Они занимаются спортом. Они атлеты, наёмники, воины. Им плевать на все эти истории о подружках и прогулках на лодочке. Они развлекаются, они зажигают. Жан-Филипп зовёт меня «Солнышко», он говорит, что я как солнце, яркая и ослепительная.

У обоих есть девушки: у Пьера одна, а у Жана-Филиппа их целая куча. У Пьера маленькая пухленькая блондинка. Она носит розовые брючки, серый ажурный джемперок и на голове ободок с цветочками. Девушки Жана-Филиппа – крупные брюнетки с длинными чёлками. Они ходят в джинсовых мини-шортах и коротких маечках с большим вырезом. Они красивые, очень красивые, слишком красивые. Они на меня страх нагоняют.

Их подружки не знают, что мы часто тренируемся вместе – они бы ревновали. Девочкам это тоже не нравится. Понятно, что всё это глупости, мы же просто приятели. Чем дальше, тем больше я верю, что я мальчишка. Или девочка-мальчик, потому что быть девочкой мне тоже нравится.

Девочка-мальчик. Как мило!

Нажав на кнопку «Пауза», я улыбнулся в темноте. Полине тоже нравятся отступления от темы! Девчонка с голосом роковой женщины… Я был очарован, околдован, не знаю, как правильно сказать, но что-то в этом роде. Можно ли втрескаться в призрак?

Вот вам пример: я мечтаю о почтальонше, слишком взрослой для меня, и о девочке, умершей тридцать лет назад! Поп сказал бы: «Всё это ерунда, приятель!»

Весь дом спит, а я сижу в музыкальной комнате, в стенном шкафу, со своим красным плеером и фонариком. В руке вместо эспандера я сжимаю хрустальную подвеску, словно этот предмет из другого мира укрепляет связь между Полиной и мной.

…Меня всё время дурачат. Меня всё время испытывают. Мне не нравится это. Я хочу им сопротивляться. Их обижать. Принять их вызов – и я его принимаю. Что бы я делала без Пьера и Жана-Филиппа? Играла бы с мелкотой – Жюли-Мари-Дельфина-Стефани-Жеральдина? Да лучше сдохнуть. Я ничего против них не имею, они такие хорошие, весёлые, яркие – но нет! Мне нравится только Одри, потому что она тоже думает как мальчик. Но сейчас она на каникулах на другом конце Франции. В Осгоре, занимается сёрфингом.

(Долгое молчание.)

Я девочка-мальчик, и я видела то, чего видеть было нельзя.

Вчера вечером я опять думала, не рассказать ли всё Арно. Но не решилась. Его отец – это его герой. Никогда не видела, чтобы сын так восхищался своим отцом. Может быть, дело в том, что я никогда не знала такого чувства? Мне всё равно на мсье Фраше. Он красивый, но по мне так уже старый. И не такой красивый, как мой отец. Но он вроде колдуна, может любого сглазить…

…Я записываю эту кассету, потому что боюсь. Это вроде свидетельства. На случай…

На случай чего?

(Молчание.)

Я кое-что видела, но не знаю, видел ли кто-нибудь, что я видела.

(Вздыхает.)

Всё в тумане, не знаю, есть ли смысл в моём рассказе…

Запись снова внезапно прервалась. Потом возобновилась, но Полины там не было. Записывались шумы в Замке, в «храме майя». Ветер, птицы, деревья. Кассета крутилась, лента разматывалась за маленьким пластиковым окошком старого красного плеера.

Я ждал.

Через некоторое время Полина вернулась. Голос её был спокойным. Она говорила так, как будто готовилась или читала текст, написанный заранее.

…В пятницу вечером мадам Фраше уехала. Она собиралась обедать в Ниме с одной местной приятельницей. Мадам Фраше очень общительная, у неё масса знакомых. Она хочет, чтобы я называла её Беатрис… и я ей сказала: «Хорошего вечера, Беатрис, желаю вам удачно провести время». Она сказала, что взяла напрокат фильм для нас с Арно – «Гремлины». Мне этот фильм очень нравится, но я видела его в кино и хорошо помню. Но я сказала «спасибо» – всё-таки она хозяйка.

Мы все: мама, Арно, мсье Фраше и я – пообедали в кухне. Обычно они обедают в гостиной, втроём, «по-семейному». Мы с мамой едим до или после них, как получится. Но на этот раз мы обедали вчетвером, и это было здорово. Потом мама убрала со стола и стала мыть посуду. Мсье Фраше сказал, что пойдёт работать к себе в кабинет. А мы, «дети», можем посмотреть фильм в гостиной.

Я запустила кассету. Арно ещё не видел «Гремлинов». Он прямо прилип к экрану. Через некоторое время мне захотелось в туалет, и я вышла.

(Молчание.)

Я услышала в соседней комнате…

В кабинете мсье Фраше.

Я услышала и сразу поняла.

На самом деле я уже знала, но не хотела верить. Дверь кабинета была даже не закрыта. Вернее, её закрывали, но замок не защёлкнулся, и она распахнулась сама собой. Там моя мама и мсье Фраше страстно целовались!

(Молчание.)

Не знаю, видел ли меня мсье Фраше. Думаю, что нет, но не уверена.

Я снова нажал на паузу: я дрожал, сжимая в руке подвеску. Я сжал её так сильно, что порезался. Я бросил её и в свете фонарика увидел на ладони кровь, красную и блестящую, как корпус плеера. Я забрался так далеко, в 1987 год, что даже не заметил, как поранился. Я подумал о «кровном союзе», как в кино: я связан с Полиной, как Полина с Жанной. Мне слышался голос Полины. Её тревога, волнение. Теперь всё это стало моим.

Опять «лес символов». Опять совпадения. Полина, как и я, наполовину сирота. Как и я, столкнулась с изменой. Обман. Предательство. И по моей руке течёт кровь…

И тут мне тоже захотелось в туалет, да и руку нужно было перевязать. Я вылез из шкафа. У меня мороз по коже пробежал, когда я увидел, что дверь открыта. Я был уверен, что закрыл её, как тогда дверь погреба! Мне вспомнились слова Полины: «Замок не защёлкнулся…» Вот так-то.

На цыпочках я прокрался по коридору в туалетную комнату, как раз напротив комнаты Жанны. Паркет, как обычно, скрипел. Никого не было.

Сделав свои дела, я продезинфицировал ранку и заклеил пластырем. Потом вернулся в стенной шкаф в будущей музыкальной комнате, которая, как я уже понял, была прежде кабинетом мсье Фраше.

…Может быть, и не стоит, но я поразмыслила и решила, что поговорю с Арно.

Я скажу ему: «Твой отец и моя мама любовники». Пьедестал, конечно, сразу рухнет, но надо же когда-нибудь взрослеть! Надо же что-то делать! Посмотрим правде в глаза! Хозяин связался с прислугой… Карикатура, да и только! Уж какая ни есть Беатрис, но она этого не заслуживает. И моя мама этого не заслуживает!

(Молчание.)

Мы поговорим с ними. Арно со своим отцом, я с мамой. Вместе мы прекратим это безобразие. Мне нравится жить здесь, но не такой ценой. В конце концов, мама может найти другую работу, подальше отсюда. А я не могу больше молчать, делать вид, что всё хорошо, что всё нормально в этом лучшем из миров. Не терплю лжи!

Я девочка-мальчик, и я не из трусливых.

Запись закончилась. Больше ничего. Я включил быструю перемотку вперёд, до конца. Ничего. На другой стороне тоже ничего. Всё закончилось словами Полины: «Я не из трусливых». Я был буквально наэлектризован, волоски на руках встали дыбом.

Меня больше не удивляло, что от этой девочки исходит электричество даже через тридцать лет. Сейчас два часа ночи: я прекрасно понимаю, что не могу сейчас пойти обыскивать чердак – складная лесенка очень шумно опускается на пол. Но если мама Полины жила там, возможно, наверху найдётся что-нибудь… Так что я ещё три раза прослушал запись от начала до конца – прямо заслушался: хозяин, изменяющий жене с прислугой, – прямо классика, по словам Полины. Насколько я знаю, мне папа рассказывал, мсье Фраше теперь почти в маразме, живёт в доме престарелых. Мадам Фраше умерла, а Арно, которому лет сейчас немного меньше, чем моему папе, работает в банке в Париже. А мать Полины – что случилось с ней?

Ясно одно: «девочка-мальчик» исчезла через несколько дней после того, как записала и спрятала эту кассету. Тридцать лет спустя она появилась. Совпадение? То есть могла ли она появиться через тридцать лет? Но Полина всегда имела дело с одними и теми же «собеседниками», ведь Фраше жили здесь до смерти Беатрис, – и эти собеседники, что бы ни происходило в то время, предпочли остаться глухи к её призывам. Или она даже не пыталась с ними связаться? И ей пришлось ждать несколько десятилетий, пока найдутся люди, способные её услышать…

И это оказалась моя сестра…

Я вдруг осознал, что пишу: записки сумасшедшего. Но передо мной лежит эта кассета. Я слышал этот голос несколько раз. Я ничего не придумал.

Я видел множество фильмов о призраках, об одержимых, о домах с привидениями. Но никогда не верил во всё это.

Прямо хоть голову отрежь, чтобы мои мозги прекратили выдавать этот бред! Я и перепугался, и переволновался: странное состояние. И сердце бьётся слишком сильно и слишком быстро.

Воскресенье, 29 июля 2017 г.,

19 часов 27 минут.

Розовый закат.

За завтраком в нашем залитом солнцем саду Жанна пристально смотрела на меня голубыми глазами-озёрами, как будто видела во мне чуждые черты Полины. Я молча пил кофе, с нетерпением ожидая, когда родители наконец выйдут из-за стола. У взрослых, конечно, есть свои дела. Но есть свои дела и у детей, и взрослые в них ничего не понимают.

– Так ты знаешь? – спросил я сестру, когда родители скрылись в доме.

Я наклонился, не очень уверенный, что она меня поняла.

– Я не всё понимаю, – ответила она, – но буду дальше спрашивать.

Жанна встала из-за стола, подошла ко мне вплотную и прошептала в ухо:

– Я ей рассказала.

– О чём?

– Что ты доберёшься до конца.

Я в изумлении уставился на неё. Она же ещё такая малышка! Опять наш разговор был каким-то безумным. Избавившись от своей «одержимости», Жанна стала самой собой: но иногда рассуждала совсем как взрослая. Она снова села на своё место и снова принялась макать бисквит в какао. Через некоторое время она спросила между прочим:

– Ты пойдёшь на чердак?

– Собираюсь.

Она улыбнулась – мордашка, обрамлённая золотыми локонами, как ангелочек на открытке.

– Круто.

Слишком круто.

И вот я приступил к исследованиям на чердаке. Я собираюсь навести там порядок – вот что я сказал Софи и получил её одобрение. Вооружившись огромными мусорными мешками, я пробирался среди куч, копившихся годами. Времена, когда здесь была квартира управляющей, давно миновали: здесь складывали всё ненужное – либо было лень тащить на помойку, либо «а вдруг понадобится» (умственное расстройство, которое психиатры в тяжёлых случаях называют «синдромом Диогена»). Даже у моей тётушки Агаты оно немного проявляется – как я полагаю, это «наследство» ей досталось от моей бабушки по материнской линии, которую я не знал, так как она умерла молодой: попала под лавину, катаясь на лыжах в Альпах. Или это семейное проклятие – погибнуть по-дурацки на курорте? Агата часто говорит: «Рука не поднимается выбрасывать». Я это много раз слышал, когда она помогала нам паковаться на авеню Боливар. Её потрясла способность Софи выбрасывать вещи, которые «ещё могли пригодиться». Видимо, и у Фраше был такой же заскок.

Итак, я наполнил бесчисленное множество мусорных мешков, истекая потом в огромной комнате под крышей. Наконец среди хлама я нашёл альбомы с фотографиями. Один из них привлёк моё внимание: на обложке была наклейка «Под соснами, весна – лето 1987». Это был толстый альбом в зелёной обложке, и я поспешно его открыл. Я надеялся увидеть там фотографии Полины.

На первых страницах можно было увидеть наш дом во всей летней красе. Монстропланты, яркое солнце, окна-«гильотины».

Я листал альбом. Там было всего понемногу: люди, животные, пейзажи – подписи от руки были сделаны красивым почерком, наверное, мадам Фраше. Наконец я нашёл то, что меня интересовало: серию фотографий, некоторые были тоже подписаны: Беатрис, Шарль, Арно, Соланж, Полина – 28 июня 1987 года.

28 июня было сделано много фотографий. Это явно был праздник, наверное, чей-то день рождения. Через несколько страниц я понял, что отмечали день рождения Шарля Фраше.

Беатрис было лет сорок, не красавица, не уродка, не обаятельная, но элегантная. Шарль хорош собой: атлетическая фигура, руки – как у меня ноги. Арно – наоборот, совсем не атлет, но симпатичный, толстощёкий и жизнерадостный мальчик. Соланж, мать Полины, – красивая молодая женщина, стройная брюнетка, с упрямым выражением лица, ни на одном снимке она не улыбалась.

И там была Полина.

Она оказалась совсем не такой, какой я себе представил, слушая её историю. Но когда шок прошёл и я смог соотнести её внешность с её голосом, я был просто потрясён.

Полина была маленькая, гораздо меньше, чем все остальные на фото, несмотря на свои четырнадцать лет. Похожа на метиску: смуглая кожа, короткие чёрные кудри. Печальные глаза, огромные, как у лемура, маленького зверька из Юго-Восточной Азии. В общем, на лице Полины выделялись глаза, нос и губы. Очень большие глаза, прямой нос, губы пухлые, даже слишком для такого маленького личика. Она выглядела очень странно, но удивительно привлекательно. Словно инопланетянка из фильмов или снов.

Наш призрак – инопланетянин. В походных штанах.

Я поднял защитный пластик и вытащил фотографию, на которой Солнышко, как звал её приятель Жан-Филипп, вышла лучше всего, и спрятал в карман.

Так я сидел, словно заколдованный, среди мешков с мусором, когда вдруг в люке появилось другое лицо. Это была Лили в почтальонском жилете.

– Ты меня совсем забыл?

Она шутила, но я-то и на самом деле забыл: от её внезапного появления меня чуть удар не хватил. Я очнулся и встал.

– Ой, я совсем забыл о времени!

– У меня есть свежий инжир и ещё кое-что вкусненькое. Но если ты не хочешь в такую жару…

Я взмахнул руками и повернулся – на меня смотреть было страшно…

– Подождёшь пять минут? Я футболку переменю.

– С ума сойти! Даже отсюда ты пахнешь круче сыра! Я внизу подожду.

Я засмеялся, и она исчезла.

Через несколько секунд её лицо снова появилось в люке.

– Плавки возьми.

Мы расположились на пикник почти там же, где и в прошлый раз, чуть повыше, где река была глубже. Прекрасное место! Тишина, тень, просто идиллия! Сюда можно добраться на машине, но по узенькой дорожке, которой не решаются пользоваться туристы, так сильно она заросла.

Лили расстелила клетчатый плед, потом скрылась за жёлтым фургончиком. Когда она вернулась, на ней были коротенькие бледно-сиреневые шорты и верх от купальника в белый горошек.

Свежий хлеб, сыр и красное вино. Инжир и клубника в огромном количестве. Я восхищённо вздохнул.

– Ага, ты любишь клубнику, – заметила она, довольная.

– Обожаю. В Париже я всегда выпрашивал её у родителей. Там её продают по пять евро за малюсенькую коробочку. Столько клубники я никогда в жизни не видел, честно!

Она улыбнулась.

– Круто. А вот я никогда не видела Эйфелевой башни.

– Ты не много потеряла. Я обожаю Париж, там есть другие замечательные места!

– Например?

– Например, Монмартр, парк Бют-Шомон, Аквариум в Порт-Доре, площадь Бастилии, особенно в праздничные дни.

Лили налила нам по стакану виноградного сока, наломала хлеб и положила на плед. Мы приступили к еде. Я не мог отвести глаз от Лили, но старался, чтобы она этого не заметила. Не вышло.

– Мало, у меня же есть жених!

Я поспешил глотнуть, подавился, закашлялся. Она похлопала меня по спине, умирая со смеху. Продышавшись, я тоже засмеялся и признался:

– Мне не семнадцать, мне пятнадцать.

И снова мы рассмеялись.

– Были у меня сомнения… но ты такой взрослый для своего возраста!

Понятно, что она смеялась надо мной, но делала это так добродушно, что я был почти счастлив.

– Я хотела убедиться, что ты не притворяешься. Мне нравится проводить время с тобой. Ты такой… интересный.

– Вот как?

– Да. Ты не такой, как местные мальчишки. Ты как взрослый, у тебя голова полна странных вопросов.

Я ничего не сказал, но она нахмурилась.

– Извини. Ты обиделся?

Я пожал плечами:

– Есть кое-что поважнее обид.

– Что же?

И я принялся рассказывать о своих открытиях, начиная с нашего разговора – о признании Жанны, о кассете Полины, о Замке, о фотографиях с чердака. Я показал ей снимок, который всё время носил в заднем кармане. Она посмотрела и кивнула:

– Мне знакомо это лицо. Папа сохранил вырезки из газет и объявления о розыске. Странная девочка.

– В интернете я об этой истории ничего не нашёл. Но я видел съёмки наводнения в октябре 1988-го… Ужас.

– Да, ужас. Тогда мой отец был пожарным-добровольцем и спас бабушку, которая попала в машине в самую середину потока. Но что касается «дела Полины», я не удивляюсь. Правда, я сама не искала. Но тридцать лет назад, всё туманно и вообще… Может быть, надо обратиться в архив. Но я не уверена, что ты найдёшь там больше информации.

Она сделала ещё глоточек, откусила кусочек сыра. Она хотела что-то добавить, но сомневалась. Увидев это, я её подбодрил:

– Что, Лили?

– Эта история с кассетой… Странно, правда? Ты понимаешь, что было бы, если бы её нашли тогда?

– И что?

– Думаю, мой отец хотел бы её послушать. И готова спорить, что ты бы хотел рассказать всё это ему.

Я согласился: я очень хотел, но не решался попросить. Она вздохнула.

– Я только боюсь разбудить демона. С отцом сейчас всё в порядке, дома всё хорошо, дела идут успешно. А это дело так долго его преследовало, что я не уверена, стоит ли заводить эту пластинку снова.

Я это очень хорошо понимал и решил сменить тему.

– Ладно, а кто твой жених? В прошлый раз я принял за него твоего отца…

Она на минуту задумалась, потом рассмеялась.

– Ну у тебя и фантазия! Ты с ним уже познакомился на почте. Я знаю, потому что он мне о тебе рассказал.

Не так уж со многими я познакомился во время моего первого и единственного путешествия в Кабриер. Я сразу вспомнил моего спасителя. Не ожидал, что они пара, но виду не подал.

– Он, наверное, хороший.

– Он очень хороший. Правда, для меня староват… Но если ты принял моего отца за моего бойфренда, для тебя это должно быть облегчением!

Я улыбнулся.

Лили продолжала:

– И он может помочь. Он работает медбратом в пансионате.

– Мсье Фраше там?

Она кивнула.

– Он там со времени смерти Беатрис. Не знаю точно, что там на кассете, но думаю, что старик Шарль не в таком уж глубоком маразме. И он знает больше, чем архивы…

Лили встала. Она сняла шорты, осталась в купальнике, и вошла в реку. Вода была холодная, и она вскрикнула. Я скинул штаны и футболку и последовал её примеру. И тоже вскрикнул.

Вспомнились слова Полины: «Среди своих».

Понедельник, 31 июля 2017 г.,

18 часов 7 минут.

Ясно.

В субботу после нашего пикника Лили заехала ко мне на своём жёлтом фургончике: после долгих сомнений я отдал ей кассету Полины. Вскоре она позвонила, явно потрясённая.

– Я не хочу, чтобы папа это слышал. Пока. Но я хочу участвовать в расследовании.

Как и договаривались, в половине третьего мы встретились с Лили и её женихом у дома престарелых.

Парня звали Жером. В белом халате он выглядел совсем иначе: его так и хотелось назвать «доктор». Конечно, внешность обманчива. Но не всегда…

– Я предупредил Шарля о вашем приходе, – сказал он. – Я ему объяснил, Мало, что ты живёшь в его бывшем доме и хочешь с ним встретиться. Уж не знаю, что он из этого понял. Как бы то ни было, ваш визит ему не повредит. К нему никто не приходит, даже сын не приезжает. Но постарайся поаккуратнее с вопросами. Он очень стар, и у него слабое сердце.

Я кивнул.

– В любом случае, – продолжал Жером, – с тобой будет Лили. Она самый лучший психолог на планете. И если бы ты ещё убедил её продолжить учёбу…

Он мне подмигнул, Лили сделала жуткую гримасу, я засмеялся. Потом мы втроём вошли в здание. Жером отправился по своим делам, а мы с Лили поднялись на второй этаж.

Комната 202, числовой перевёртыш. Когда я это сказал, Лили посмотрела вопросительно, и я объяснил. Лили как Поп: очень умная, но не такая, как я.

Когда мы вошли, я сразу узнал Шарля, человека с фотографий. Ему было уже под восемьдесят, но он был всё ещё красив, как некоторые актёры, которые покрываются морщинами, но сохраняют шарм.

Он сидел в кресле у окна. На коленях у него лежала раскрытая книга, «Моби Дик», но он не читал, погружённый в свои мысли. Я кашлянул и произнёс:

– Добрый день…

Он поднял глаза. Взгляд у него был туманный, отрешённый, как будто он смотрел сквозь нас.

– А, это вы.

Он нас явно ждал. Я представился, представил Лили. Он приказал – я не случайно выбрал это слово – сесть на кровать. Мы повиновались. Он нас долго рассматривал, словно сканируя, но избегал встретиться с нами взглядом. Потом он спросил:

– Вы пришли из-за Полины, да?

Мороз по коже – это уже становится привычным. Мы ничего не ответили. Мы ждали. Мсье Фраше вздохнул.

– Вы же понимаете, я скоро умру. Да не делайте такие мрачные лица, это же очень хорошо. Я пожил своё. Но не уверен, что хочу уйти с грузом на душе.

Повисла пауза. В такие моменты говорят: ангел пролетел. В этот раз ангел пролетел буквально. Мне показалось, что я видел, как он пересёк комнату 202, нечёткий, ускользающий и удивительный.

– Такой старый, – бормотал мсье Фраше, – я такой старый. Мне кажется, что всё это – история, которую мне рассказали, или фильм, который я видел когда-то, или книга, которую я читал… Старость, усталость, воспоминания… Не знаешь уже, что правда, что ложь… Когда-нибудь вы поймёте.

Он отвернулся к окну. Мы с Лили, взволнованные и озадаченные, переглянулись. Мы чувствовали, что нужно дать ему возможность выговориться.

– Я сказал, что не хочу уходить с грузом на сердце… но на самом деле не на сердце. Это просто так говорят. На самом деле – на плечах, на спине. Везде. Уже тридцать лет это на каждой мышце, на каждой кости, на каждой клеточке моего тела. Полина… она повсюду. Это мой рак. Но ведь на самом деле у меня нет рака! Жизнь – это такая странная болезнь.

Молчание.

Лили схватила мою руку и крепко сжала.

– Я скоро умру и хочу освободиться от этого груза. Но Арно… В тридцать лет делать глупости? Разве он маленький мальчик? В тридцать лет… Это моя вина… Если бы не я, ничего бы не случилось. Ничего бы никогда не случилось.

Шарль резко отвернулся. Он не смотрел на нас, он уставился в верхний угол комнаты. Наверное, видел ангела, который там прятался.

– Арно и я, мы делали одну глупость за другой. Глупости в квадрате. Понятно?

Непонятно было, к кому он обращается – к нам или к этому невидимому существу, парящему под потолком. Он ещё помолчал, потом повернулся к нам.

– Вы любите математику?

Мы с Лили дружно отрицательно покачали головами.

– Вот и я никогда не любил математику. Все подсчёты ведёт Беатрис. А я… Полина тоже любит математику. Она иногда помогает Арно. Она умница.

Он говорит в настоящем времени. Мы растерялись. Он забыл, что его жена умерла!

Шарль снова посмотрел наверх, как будто там, на небе, за окном были написаны нерешаемые уравнения. Потом с совершенно детским выражением лица он обратился к Лили:

– Мадемуазель, я вас раньше видел?

– Когда я была подростком, я доставляла пиццу.

– Ах, вот оно что! Девочка с пиццей. Моей жене вы очень нравитесь.

Странно, но мне показалось, что наше присутствие его успокаивает, потому что он может наконец открыть секрет, терзавший его столько времени.

– На самом деле Арно не виноват… Как это можно предвидеть? Разве что в Библии… Потоп нельзя предвидеть… Мой сын сделал глупость, большую глупость, непоправимую… Но как предвидеть? Как? Не стоило этого делать. Но он только хотел защитить меня… Защитить… – Глаза Шарля наполнились слезами. – Нет мне прощения, нет! Это моя вина. Всё, всё это моя вина…

Теперь он трясся, голос его дрожал. Лили сделала мне знак, что надо уходить, оставить его в покое. Но уже выходя, я не удержался:

– Мсье Фраше… Полина… Вы знаете, где она?

Он повернулся ко мне и впервые за всё время разговора взглянул прямо в глаза. Взгляд его был ужасен. Глаза безумца, налитые кровью.

– Она в Замке, – ответил он странным голосом, скрипучим, как наждачная бумага. – Полина обожает Замок.

Потом он нахмурился, и вид его снова изменился, как будто в нём было несколько разных личностей. Теперь это снова был старый дедушка, погружённый в воспоминания.

– Мадемуазель, я ведь вас раньше где-то видел?

Лили терпеливо ответила:

– Я доставляла пиццу.

Лицо мсье Фраше посветлело:

– Ах, да! Моей жене вы очень нравитесь. Она говорит, что вы красивая и хорошо воспитаны. Это нормально для дочки полицейского. У вас замечательный отец. Он иногда заходит поздороваться со мной, и мне это приятно.

Лили вежливо улыбнулась.

– Я скажу ему об этом. Спасибо, что приняли нас.

Она взяла меня за руку и потянула к выходу. Она была права: Шарль путался в людях и во времени, и мне не хотелось продолжать мучить расспросами старика, у которого не в порядке с головой, даже если он виновен не только в супружеской измене. Когда мы вышли из комнаты 202, я спросил Лили:

– Ты уверена, что не хочешь дать отцу послушать кассету?

– Сейчас я ни в чём не уверена. Хочу просто подумать.

Среда, 2 августа 2017 г.,

времени не знаю, потерял часы.

Ясно.

Когда мы возвращались из пансионата, у меня возникла безумная идея: поискать Арно Фраше в «Фейсбуке».

Сорокалетние сидят в «Фейсбуке». Моё поколение больше в «Инстаграме» или «Снапчате», а кто постарше, все в «Фейсбуке». Мой папа, тётя, Софи… У меня тоже есть аккаунт, хотя я им редко пользуюсь: всё больше чтобы подглядывать за преподами, это бывает забавно, должен признаться.

У Арно были однофамильцы, но по профилю и фотографии я его быстро распознал: то, что он живёт в Париже, сразу сузило круг поиска, и тридцать лет назад у него была такая же круглая физиономия. Теперь с бородой, пожёстче, и глаза грустные.

Я послал ему личное сообщение: «Я знаю, что случилось с Полиной».

Теперь я жду.

Честно сказать, я не знаю, что случилось с Полиной. Но после странных признаний Шарля я уверен, что её нет в живых. И я уверен, что Фраше имеют к этому отношение.

Так что же произошло?

Кто и что сделал?

Кто хотел, чтобы «девочка-мальчик» молчала?

Сегодня вечером я позвонил Попу: наконец я рассказал ему всё. Он только что вернулся с Корсики и снова собирал вещи, чтобы на несколько дней отправиться к бабушке в Бретань.

Мы разговаривали почти два часа. Я ещё никогда в жизни не говорил так долго по телефону, и наш разговор, словно книга, состоял из нескольких глав. Вступление, которое я могу передать коротко: «Привет, как дела?», введение в курс дела: «Можешь считать, что я с ума сошёл, но в доме есть привидение!», логичная реакция: «Мало, когда я вернусь из Финистера, я приеду к тебе или ты ко мне, это не проблема». Потом описание фактов со всеми подробностями. Описание ситуации, о которой я узнал, прослушав кассету Полины. Поп мне не поверил, но начал немного беспокоиться. Затем я отослал ему видео Храма майя, фотографии рисунков сестры и переснятое фото Полины в июне 1987-го. «Супер…» Потом он захотел, чтобы я сменил тему и переключился на Лили. Я ответил коротко: «У неё есть жених, а я гоняюсь за призраком». И мы тут же вернулись к главному.

– Серьёзно, Мало… Привидений не бывает. Ты это знаешь, я это знаю, это все знают. Это всё чушь из кино, а вот за тебя я по-настоящему беспокоюсь.

– Со мной всё в порядке. Но в фильмах всегда есть кто-нибудь, рассказывающий, что привидения – это те, кто при жизни не смог уладить свои дела, кому нет покоя. И я склонен думать, что есть кое-что, чего мы не понимаем. И всё это ведёт в никуда…

– Что ты имеешь в виду?

– Официально Полина пропала. В действительности она мертва, её убили. В этом я убеждён. И я думаю, что что-то, какая-то её часть хочет рассказать правду. Ну, не знаю… открыть правду. Чтобы все получили по заслугам, понимаешь?

– Чушь. Полная чушь! Пойми! Кто умер, тот умер. Твоя мама, она же не приходила объяснять, почему была в той машине? Нет! Она же не приходила просить прощения у твоего отца? Нет! Хотя нельзя сказать, что она умерла естественной смертью. Прости, может быть, это жестоко, но ты пойми, что я хочу сказать…

– Тут другое.

– Да, а почему же?

– Все знают, что моя мама умерла. Знают, почему, знают, с кем она была. Все знают правду, пусть и неприятную. На кладбище Монпарнас в гробу её тело. Есть табличка и всё такое… Но про Полину никто ничего не знает, и тела нет.

На том конце царило молчание. Мы слышали дыхание друг друга. Потом Поп глубоко вздохнул, засмеялся и сказал:

– Уж не знаю, кто из нас больше спятил!

Я невольно улыбнулся.

Поразмыслив, Поп спросил:

– А этот сын, Арно… Он живёт в Париже? Хочешь, я схожу к нему?

Удивлённый этим неожиданным предложением, я спросил:

– А что ты ему скажешь?

Я представил себе, как Поп пожимает плечами в своём ярко-жёлтом свитере с изображением какого-нибудь Бэтмена или Гомера Симпсона.

– Не знаю. Как ты, через «Фейсбук»? Я обвиню его в убийстве прямо в офисе, опозорю перед всеми его коллегами…

– Да, супер. А он выкатит иск за клевету.

Хоть Поп и я не особенно разбирались в законах, мы поняли, что это не лучшая идея. Он вздохнул:

– Лили, она что-нибудь предпримет? Со своим отцом?

У меня в голове был тот же вопрос, настойчивый и без ответа.

– Думаю, да. Но ему нужно время.

– Тогда расслабься. У бывшего полицейского больше возможностей, чем у тебя, у меня или у кого-либо другого.

– Да, ты прав, я знаю. Но всё это так странно!

– Могу себе представить. Подними себе настроение, вспомни о сыне Фраше, который получил твоё сообщение… Если он совершил что-нибудь плохое, то он на грани самоубийства!

У меня внутри всё сжалось.

– Я не хочу никого доводить до самоубийства…

– Ну вот! Ты всегда хочешь остаться хорошим! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Пусть его мучает совесть – и пусть замучает до смерти. Так лучше?

Я снова улыбнулся.

– Да, так лучше.

– Ну вот и отлично. Держи меня в курсе. И перестань выдумывать призраков: это противно.

Четверг, 3 августа 2017 г.,

10 часов 33 минуты (на моём телефоне).

Ясно.

Вчера вечером я получил в «Фейсбуке» короткое сообщение от Арно Фраше: «Вы кто?»

Я представил себе тринадцатилетнего мальчишку, симпатичного и круглолицего, каким я его видел на фото, в волнении грызущего ногти перед экраном компьютера. Я был собой недоволен.

Отвечать я пока не стал.

Я ждал новостей от Лили.

Мне всю ночь снился один и тот же кошмар: я три раза просыпался в поту, задыхаясь, как будто меня душили. Видео наводнения 1988 года мешалось с лицом Полины, огромным и странным, многократно отражённым в подвесках люстры. Но люстра не была разбита: она висела на потолке, освещая «храм майя». Свет был яркий, ослепляющий. Мне хотелось бежать, но я не мог двинуться с места, ноги словно приросли к полу. Я ничего не видел, но слышал крики, смешивались два голоса – Лили и Полины. Они кричали в ужасе: «Спасайтесь, она приближается, приближается буря!», я хотел бежать им на помощь, но не мог двинуться, я даже не мог им ответить; казалось, я нахожусь под водой, я задыхаюсь, вода заглушает мой голос. Резко проснувшись в третий раз, я решил больше не спать: слишком страшно было вернуться в этот сон. До утра было ещё далеко, и я скоротал время в «Инстаграме». Поп выложил кучу фоток с Корсики, всё больше виды на море. Моя одноклассница Сара путешествовала по замкам Луары – Шамбор, Шеверни, Шенонсо, – в её ленте было множество дворцов, донжонов и всяческих башен, окружённых великолепными парками. Бенжо продолжал свою серию «Лучшие бургеры Парижа» – он явно собрался все их попробовать, даже если в итоге он станет похож на сумоиста.

Понемногу, посмотрев на экране телефона, как живут другие, я успокоился. Их жизни, как ни странно, привели в порядок мою – все эти дурацкие селфи, знакомые места, парижские забегаловки, глупые постановочные фото, великолепные виды природы… Оказалось, что я тоже живой. Мне четырнадцать лет, и, если захочу, могу тоже выкладывать интересные фото: монстропланты, сверкающая под солнцем река, бараньи рёбрышки на барбекю. Нормальные фото. Просто у меня были другие дела.

Наша жизнь уже больше не будет нормальной. Не будет, пока мы не узнаем, что случилось летом 1987 года. Если Полина здесь, на грани двух миров, я больше не смогу спать: я буду бояться снова увидеть голову, выпирающую из стены. Моя сестра тоже не будет спать: призрачный голос в её голове, кое-что под подушкой, грязь на простынях. Все наши силы уйдут на то, чтобы обманывать родителей, чтобы не сойти с ума, чтобы делать вид, что всё в порядке. Прошло меньше месяца, а я уже обессилел. А что будет через год…

Пришла эсэмэска от Лили: «Можешь прийти в бар к часу?» Я ответил: «Ок».

Я представил, как она дала послушать кассету отцу… Противоречивые чувства одолели меня. Волнение, опасения, нетерпение… Что именно она ему рассказала? Рассказала ли она про призрака? Про рисунки Жанны? Я похолодел: все решат, что мне пора в психушку! А если этот слух дойдёт до учеников, с которыми мне предстоит встретиться через несколько недель? Неужели придётся начинать учёбу в новом лицее в качестве изгоя?

Если мне так часто придётся крутить педали до Кабриера, у меня ноги станут как у Лэнса Армстронга.

Я прямо увидел плакат: «Мало, псих с могучими ляжками».

Пропала моя жизнь…

Четверг, 3 августа 2017 г.,

22 часа 30 минут.

Звёздная ночь.

В задней комнате «Модерна» отец Лили нажал кнопку «Стоп» на своём плеере. Мрачноватый голос Полины словно завис в комнате. Все мы уже слушали эту кассету раньше. Но от этого её содержание не стало менее впечатляющим. Остолбеневшие, мы переглядывались не меньше минуты. Наконец Лили решилась разбить лёд:

– Ну что, папа? Что скажешь?

– Надо сообщить в полицию.

– И вызвать экзорциста, – я хотел немного разрядить атмосферу.

Лили пихнула меня локтем, её отец пригвоздил взглядом. Я прикусил губу и опустил глаза. В конце концов, они не жили в этом доме. Они не понимают. Говорят, юмор – спасение от безнадёжности.

– Эта запись и ваш разговор с Шарлем, – продолжал Клуни с серьёзным видом, – безусловно, дают основания для возобновления расследования. В любом случае этот вопрос надо поставить, хотя срок давности уже вышел.

– Срок давности? – спросил я хмуро.

– Дело тридцатилетней давности… По закону ничего нельзя сделать. Даже если виновные ещё живы, их никак нельзя преследовать. Но это не мешает узнать правду. Я позвоню Жану-Филиппу.

Это имя, словно удар током, заставило меня подскочить.

– Жану-Филиппу?

Клуни – то есть мсье Верней – кивнул.

– Друг детства Полины теперь комиссар полиции в Ниме. Думаю, моя дочь рассказала тебе, что мне пришлось выйти в отставку из-за этого дела?

Я тоже кивнул, не сводя взволнованного взгляда с Лили.

– А Жан-Филипп наоборот. Он стал полицейским из-за этого. Это дело нанесло здесь удар по целому поколению.

– Да, я понимаю…

Мсье Верне встал, окинув нас суровым взглядом.

– Я этим займусь. А вы ни во что не лезьте, не предупредив меня. Вы и так зашли слишком далеко. Договорились?

Мы с Лили согласились, чувствуя себя неловко. Неудивительно, что он был полицейским и пожарным: этот человек умел подчинять себе. Представляю, каково приходилось Лили в детстве… У её отца тяжёлый характер. Напротив, официантка (я наконец понял, что это мадам Верней) Верней была хорошенькой миниатюрной женщиной, улыбчивой и смешливой, Лили похожа на неё как две капли воды. Я думаю, что две противоположные силы уравновешивались, что так пошло на пользу Лили… И я позавидовал.

Мы вышли из бистро со смешанными чувствами, как и после нашего похода в дом престарелых. Я не стал рассказывать Лили про сообщение в «Фейсбуке», но спрашивал себя, не совершил ли я глупость. Она задумалась, глаза её были печальны.

– Лили, я хочу тебе кое-что рассказать.

Когда я признался ей в своём промахе, она только пожала плечами:

– Это было не очень умно, но что сделано, то сделано.

– Твой папа меня убьёт…

Она рассмеялась.

– Никого мой папа не убьёт. А тебя ещё и полиция обругает. Но, в конце концов, они получат кассету благодаря тебе. Так что не переживай.

– А если они будут меня допрашивать? Если спросят, как я её нашёл? Не могу же я сказать, что путь мне указал призрак!

– Я же говорила тебе, Мало: все местные мальчишки издавна шастают по Замку. Просто ты оказался более любопытным, чем другие.

– Думаешь, надо так и сказать? Что я нашёл её случайно?

– Во всяком случае, я так сказала отцу. А что ещё ты можешь сказать? Не будешь же рассказывать про рисунки своей сестры и ваши бредовые сны?

Конечно, нет. Я не хочу закончить свои дни в психбольнице. Я не сказал этого вслух, но так напряжённо об этом думал, что Лили обо всём догадалась и ответила мне:

– Вот именно. Ты просто маленький парижанин, которому ужасно скучно. Это же похоже на правду?

Я улыбнулся.

– Очень даже.

Мы дошли до моего велосипеда, стоявшего у стены почты. Она похлопала меня по плечу.

– Возвращайся домой и постарайся успокоиться. Когда я что-нибудь узнаю, я позвоню. Договорились?

Я послушно кивнул. Пока я садился на велосипед, Лили поспешно вернулась, роясь в сумочке.

– Постой, я забыла! – Она протянула мне мои часы. – Жером их нашёл. Наверное, ты забыл их в комнате 202.

Я смотрел на бирюзовый «свотч», который мне так нравится: это подарок Попа. Как я мог оставить часы в комнате мсье Фраше? Что-то здесь не клеилось. Ничего не клеилось. Озадаченный, я надел часы на запястье.

– Поблагодари его…

– Обязательно. Пока, Мало.

Тут я заметил, что часы показывают три и стоят. Я их встряхнул, но безрезультатно.

В полном расстройстве я мчался к Дому под соснами на автопилоте. Мне вовсе не хотелось возвращаться, но нужно было как-то отвлечься, и жертвой пал велосипед: приехав, я увидел, что шины буквально дымятся!

Измученный, весь в поту, я прислонил велосипед к решётке; мне совсем не хотелось сейчас встречаться с родителями, делать вид, что всё в порядке, натягивать на лицо улыбку. Голова гудела от множества вопросов без ответа, мне нужно было с кем-то поговорить, но вокруг не было никого, только монстропланты. Все мои друзья были на каникулах, на разных пляжах. Это приводило в отчаяние.

Я сел на землю и послал Попу эсэмэску:

«Отец Лили собирается обратиться в полицию. Боюсь до смерти».

Прошёл час, а ответа всё нет. Или там, в Бретани, плохо со связью? Зато я заменил батарейку в часах. Они снова тикают, но я не могу отделаться от мысли, что их остановила Полина…

Суббота, 5 августа 2017 г.,

8 часов 10 минут.

Солнце в дымке.

Сегодня ночью снова трясло.

Как обычно, в три часа утра. Я не спал. Я вообще не сплю по-настоящему, разве что подремлю. Я тоже плаваю между двумя мирами, смешав кошмары и реальность.

Я включил ночник.

Я поднялся, повернулся лицом к стене. Когда это началось, я дрожащим голосом позвал:

– Полина…

Стена изогнулась под жужжание насекомых. Сердце моё колотилось, казалось, оно готово взорваться, как реактор.

– Полина, я сделаю всё, что могу, обещаю… Жанна мне всё рассказала, я делаю всё, что могу…

И тут появилось её лицо. Целиком. Глаза, нос, губы. Её нельзя было не узнать.

За пределами моего поля зрения я почувствовал присутствие ещё кого-то. Я повернул голову: Жанна, в белой ночной рубашке, с куклой в руках стояла в раскрытой двери. Вместе со мной она наблюдала появление Полины, которая полностью показалась перед нами: на стене появилась девичья фигурка – руки протянуты, рот открыт, как будто она зовёт на помощь, как будто хочет материализоваться в комнате, но камни, цемент, старые обои и свежая краска не пускают, держат её в плену.

Мы с сестрой переглянулись, и внезапно страх нас отпустил.

В этой обстановке ужаса Жанна спокойно вошла в мою комнату, села рядом. Её тёплое тело прижалось ко мне. Я повернулся к Полине и повторил уже спокойнее:

– Я тебе обещаю, этим уже занимаются.

И с лёгким шипением девочка словно сжалась, потом исчезла полностью.

Стало тихо.

Мы с Жанной сидели неподвижно, прижавшись друг к другу. Потом я спросил:

– Как ты, Детёныш?

Она покачала головой.

– Спать хочу.

– Так иди и ложись. Ладушки?

– Ладушки.

Я проводил её в комнату, уложил, укрыл. Я покосился на стену, но это была просто обычная стена: даже розовые бабочки, казалось, уснули. Мы вдвоём с ума сошли? Коллективная галлюцинация? Я улыбнулся сестре.

– Мне остаться с тобой?

– Оставайся.

Я лёг рядом с Жанной. Я слышал, как спокойно и размеренно бьётся её сердце.

– Мало?

– Да?

– Ты думаешь, что твоя мама тоже такая пленница?

Я не знал, что ответить. Конечно, Жанна знала, что моя мама умерла, она на небесах, как обычно объясняют маленьким детям. Но она никогда не говорила об этом: во всяком случае, так прямо. Мне понадобилось время, чтобы осмыслить этот странный вопрос, похожий на эхо нашего недавнего разговора с Попом.

– Нет, – в конце концов пробормотал я. – Думаю, она исчезла сразу – и уснула навсегда.

– Но почему Полина пленница? Почему она не уснула вечным сном?

– Не знаю, Детёныш. Может быть, она хочет сказать своей маме, где она. Она хочет, чтобы её похоронили как следует, чтобы она могла наконец уснуть… Ну, это я так думаю.

Жанна вздохнула.

– Надеюсь, её освободят.

Я улыбнулся.

– Я тоже, Детёныш. Для этого и стараюсь.

Этот разговор, видимо, успокоил её, и через минуту сестра уже спала. Я остался с ней, с маленькой живой грелкой – хотя мне уже было изрядно жарко.

На восходе я проснулся в кровати Жанны. Давно я так хорошо не спал.

Понедельник, 7 августа 2017 г.,

11 часов 16 минут.

Ясно.

Мне пока больше нечего рассказывать, и я решил замолчать и наслаждаться жизнью, пока меня не бросили в тюрьму за «угрозы в «Фейсбуке» и несанкционированный допрос престарелого свидетеля». Я катался на скейте, на велосипеде и даже прыгал на батуте, пока Софи не решила, что я слишком тяжёлый и могу порвать ткань на игрушке её дочки. Я завершил неделю битвой с мутантами, чего не делал с тех пор, как нашёл люстру. В общем, я провёл время, опробовав все доступные мне развлечения. Я ждал.

По словам Лили, её отец в тот же день встретился с комиссаром Жаном-Филиппом Бертеном. Я попытался представить себе эту сцену на манер фильмов про американских гангстеров.

Допросы в мрачных комнатах. Металлические столы, наручники, зарешеченные окна. Мускулистые руки, татуировки, шрамы.

Что-то не очень хорошо получается.

Уже в который раз я перечитываю сообщение от Арно в «Фейсбуке»: «Кто это?»

По совету Попа, который мне наконец позвонил, я ответил ему (терять нечего, раз уж до такого дошло!):

«Я мальчик, который живёт в доме Полины. Вы продали нам стены, но, похоже, ещё кое-что… Я хочу разобраться… Я виделся с вашим отцом. Я просто хочу понять, что же произошло здесь тридцать лет тому назад. Заранее благодарен, Мало Монестье».

Я на секунду задумался, потом нажал «Отправить». В следующую секунду я сообразил, что только что не только раскрыл своё имя, но и адрес возможному убийце…

Зачем я послушался этого полоумного Попа? Это же он посоветовал сделать так.

Только что позвонила Лили: полицейские прослушали кассету и решили вызвать на беседу Арно Фраше. Конечно, он может отказаться. Как объяснил Клуни, факты, о которых собираются его спрашивать, уже потеряли значимость за давностью лет: у правосудия нет ничего ни против Арно, ни против Шарля. Но для истины нет срока давности, и Лили настроена оптимистично.

– Папа говорит, что комиссар Бертен умеет убеждать. Шансов мало, но, может быть, сын всё-таки расколется.

– А я? Они хотят меня видеть?

– Ты главный свидетель, Мало. Рано или поздно с тобой будут говорить. Но у Шарля мы были вместе, и я пойду вместе с тобой. Мы в одной лодке.

– Да… Надеюсь, она не даст течь.

Я отключился, растерянный и до крайности взволнованный.

Раз уж вмешалась полиция, отступать некуда. Я должен всё рассказать родителям, но не знаю, как к этому подступиться.

Не могу отделаться от мысли, что «годовщина» исчезновения Полины стремительно приближается, и правду нужно раскрыть до этого… Пусть это глупо, но я убеждён, что если всё не решится до 26 августа, может разразиться новая катастрофа. И эта мысль возникла не на пустом месте: в последние дни у меня появилось смутное воспоминание о том, о чём я ещё не говорил.

Когда мы только приехали в Дом под соснами, я говорил о предчувствии. Такое ощущение мне уже знакомо, и в одну из бессонных ночей я понял почему: незадолго до гибели моей мамы у меня тоже было предчувствие.

Как я уже говорил, мне было шесть лет. Я был ещё совсем ребёнок. Но в ночь перед катастрофой мне приснился кошмар, ужасный сон, где мама звала меня издалека и умоляла простить её. А я её спрашивал: «За что, мама, за что простить?» Но она не слышала и продолжала рыдать в пустоте, уносясь всё дальше, а я протягивал к ней руки, как Полина другой ночью…

Тем утром я рассказал свой сон папе. Он засмеялся: «Соскучился, малыш? Не переживай, съёмки закончились, и она скоро вернётся».

Но она больше не вернулась.

Я очень надеюсь, что Арно приедет дать показания, – но одновременно боюсь, что он ворвётся к нам среди ночи с ножом. И тогда придётся вызывать полицию к нам домой.

Я просто в плохом настроении. Конечно, среди них есть те, кто ищет истину, как комиссар Бертен, есть герои, спасающие жизни других ценой собственной…

Но если честно, для меня это те, кто ясным днём пришёл сообщить, что мама погибла.

Вторник, 8 августа 2017 г.,

17 часов 30 минут.

Небо в дымке.

Сегодня утром я получил сообщение от Лили:

«Фраше приедет выкладывать».

Выкладывать… Странное слово… Что выкладывать? Воспоминания? Ложь? Проблемы? Труп?

Вчера вечером, когда Жанна ушла спать, я решил поговорить с папой и Софи. Выбора у меня не было.

Было тепло, воздух благоухал – прекрасный летний вечер. В саду воздух трепетал от пения цикад, и небо было полно звёзд. Мои родители были в прекрасном настроении. Внезапно меня прорвало:

– Хочу вам кое-что рассказать.

Они в это время решали, не выпить ли вина (Софи этого страстно желала, папа над ней посмеивался), я их сбил с толку, и они уставились на меня, стараясь сохранять серьёзный вид после своих шутливых препирательств.

– Да, Мало. О чём речь?

– Не знаю, с чего начать…

Должно быть, я по-настоящему волновался, потому что их улыбки погасли. Софи нахмурилась.

– Что случилось, дорогой?

– Вы знаете… Полина…

Они переглянулись. Папа, заинтригованный, спросил:

– Воображаемая подружка твоей сестры?

– Всё не так просто. Или это совпадение. Ну, если верить в совпадения… Это не тот случай.

– Ты вообще о чём?

– Тридцать лет назад пропала девочка, её звали Полина, и она жила в этом доме.

Они застыли, словно ледяной ветер пронёсся по саду. Добро пожаловать в клуб «Мурашки по коже!».

– Уж извините, – продолжал я, – но я расспросил Жанну. Я провёл собственное расследование и раскопал эту историю. Но я выяснил ещё кое-что, более конкретное, и об этом я и хочу рассказать.

– Более конкретное? Что же?

– Я нашёл кассету. Рассказ, признание… Не знаю, как точно это назвать… Короче, эту кассету записала Полина за несколько дней до исчезновения. Я передал кассету в полицию, может быть, мне придётся давать показания.

Папа и Софи остолбенели. Думаю, они не знали, сердятся ли, волнуются или боятся. Наверное, всего понемногу.

– Где ты нашёл эту кассету? И как ты связался с полицией?

Я изворачивался как мог – выдал смесь лжи и правды, этакий «черновик истории» перед моей возможной встречей с полицией Нима. Я не рассказал ни о голосе призрака, ни о маленькой мышке, ни о тайнике Жанны – и уж тем более ни слова о привидении, вылезающем из стены в три часа ночи. Зато я рассказал о Храме майя, о Клуни, о сыне Фраше и о комиссаре Бертене.

– Отец Лили передал сведения в полицию. И Лили держит меня в курсе.

Папа вздохнул:

– Но почему ты нам ничего не сказал? История просто неправдоподобная!

Я пожал плечами.

– Вы не готовы были слушать. Я хотел, но вы были все в делах, в работе, в приятных хлопотах, такие счастливые… Я не собираюсь вас упрекать, но вы как будто ослепли. Я не понимаю, как вы не замечали, что Жанна со времени нашего приезда сама не своя? Она чувствовала, что здесь что-то не так… Вы же её знаете…

Глаза Софи наполнились слезами. Она вышла из-за стола. Конечно, я не хотел её обидеть. Но они должны были знать. Нужно было рассказать, чтобы они были в курсе дел с полицией. Именно это я хотел объяснить папе. Бледный, он с трудом проглотил слюну.

– Мало, тебе не за что себя укорять. Ты прав, мы не были достаточно внимательны. Я не воспринял всерьёз твоё беспокойство, это я не прав. Вы с сестрой такие чувствительные… а я не хотел вас слушать.

– Не переживай так, папа. Но в такой ситуации я должен был всё вам объяснить…

Он обошёл стол, сел рядом со мной и положил мне руку на плечо.

– Сынок, мне очень жаль. Не могу даже представить, что тебе пришлось пережить.

– Папа, никто не мог предвидеть такого. Но видишь – я Шерлок Холмс не только по воскресеньям…

Понедельник, 14 августа 2017 г.,

9 часов 19 минут.

Ясно.

Арно Фраше приехал в выходные. Я узнал это от Лили, она от своего отца, а тот от комиссара Бертена. У маленьких городков есть свои преимущества: все всех давно знают, и «обмен информацией» работает исправно.

По запросу полиции Фраше-сын сел в свой автомобиль, «Фольксваген-поло» цвета «серый металлик», и на хорошей скорости пересёк Францию. Он прибыл так быстро, что можно было сказать, что он «ждал этого всю жизнь». Это не мои слова – мсье Верне.

Если бы у домов была память, некоторые преступники наверняка мечтали бы их снести…

Вчера утром, как только Лили мне позвонила, я сел на велосипед и поспешил в деревню. Мы встретились у родника: она припасла для меня половину бутерброда с паштетом и огурчиками и улыбку до ушей.

– Наконец мы всё узнаем!

– Хотелось бы. Дом с привидениями – так себе развлечение… Ты пойми, я хочу вернуться к нормальной жизни…

– Ой, Мало, ты всё преувеличиваешь!

– Да ну?

И я рассказал ей про ту ночь, когда Полина пыталась пройти сквозь стену моей комнаты. Я говорил о впечатлении, описал поведение Жанны и показал её рисунки, благодаря которым нашёл кассету Полины. Я впервые прямо говорил с Лили о сверхъестественном. Она смотрела на меня в изумлении.

– Это бред. Вся эта история, волнение, твоя сестра, полиция… Неудивительно, что у тебя был кошмар.

Я рассердился:

– Даже ты мне не веришь?

– Да нет… Я уверена, что в доме произошло что-то странное. Иначе бы все так не волновались. Но то, что ты рассказываешь, – это бред!

– Может, и бред, но это правда!

– Не буду с тобой спорить.

Мне хотелось, умереть, исчезнуть, провалиться на месте. Меня одолевали стыд и отчаяние.

– Ты единственная, кому я могу это рассказать, и ты мне не веришь…

– Да верю, Мало! Но мне кажется, ты принимаешь это расследование слишком близко к сердцу. Мой отец разбирается с делом, так? Арно Фраше сейчас в полиции в Ниме. Чего же ты ещё хочешь?

Я молчал, слишком взволнованный, чтобы ответить. Я пытался успокоиться и убедить себя, что никакой нормальный человек не ввяжется в историю про девочку-мальчика, которая прошлой ночью пыталась вырваться из стены. Если удастся так или иначе распутать «дело Полины», то это будет сделано методами рациональными. Например, может помочь признание виновного. Я это понимаю и выступать не буду. Я проглотил слюну и откусил бутерброд. Кусок встал мне поперёк горла. Большие зелёные глаза Лили были полны сочувствия.

– Ты обиделся на меня…

– Вовсе нет.

– Я же вижу, ты обиделся.

Я поднял голову.

– Мне пятнадцать лет, да, я мальчишка, но всё-таки уже не такой маленький, чтобы бояться чудовищ под кроватью.

Лили вздохнула.

– Конечно… я понимаю…

– Ничего ты не понимаешь, – возразил я. – С тех пор как мы приехали сюда, чёрт-те что творится. Когда я жил в Париже, я был вполне нормальным парнем, играл в видеоигры, катался на скейте, гулял с приятелями, ходил в кино, в бассейн, на футбол. Вечером прочту три страницы книжки – и сплю как младенец. И вот мы приехали сюда. Родители заняты стройкой, сестра начала слышать потусторонний голос, а я один среди всего этого безобразия пытаюсь примирить козу с капустой.

– Я понимаю, Мало, но не набрасывайся на меня: я-то тут ни при чём.

– Конечно, нет. Ты же единственная, кто меня действительно слушал. Как Жанна первая уловила просьбы о помощи Полины. Это уму непостижимо! Понятно, что я растерялся. Но почему же ты считаешь, что я свихнулся?

– Я не считаю, что ты свихнулся.

Я вдохнул, выдохнул, стараясь унять сердцебиение. Наконец я пробормотал:

– Ладно, проехали.

– Надо вытащить эту историю на свет, Мало.

Она взяла меня за руку. Я взглянул прямо в её зелёные лесные глаза.

– Думаю, это будет непросто, но я хочу знать, что расскажет Арно.

– Как ты понимаешь, я тоже. Мой папа грозный с виду, но он просто ягнёнок. Бедный ягнёнок. Ты открыл ящик Пандоры, и я уверена, что он захочет объяснений от полиции. Я постараюсь получить доступ к материалам дела. Это будет непросто, но я обещаю, что сделаю всё возможное.

Среда, 16 августа 2017 г.,

15 часов 40 минут.

Ясно.

К нам домой пришли полицейские, чтобы опросить меня, и я порадовался, что предупредил родителей о такой вероятности.

В середине дня комиссар Бертен и молодой офицер в форме постучали в дверь. Было действительно странно увидеть живьём того самого Жана-Филиппа, приятеля Полины, которого когда-то так любили девочки, красивые девочки, слишком красивые…

И в сорок пять, судя по выражению лица Софи, он был всё ещё ничего.

Папа отправил сестру в её комнату, потом приготовил кофе. Мы расположились на террасе, возле монстроплантов, под большим зонтом от солнца, как старые друзья. Когда меня стали расспрашивать, как я нашёл кассету Полины, я выдал хитрую смесь правды и вранья, потом принёс коробку от печенья, которую хранил под кроватью.

– Ух, коллекционная! – воскликнул молодой полицейский радостно.

Я улыбнулся.

– Я то же самое подумал. Такая на eBay не меньше 30 евро стоит!

Комиссар Бертен глянул сердито, и наши улыбки погасли. Меня попросили описать разговор с Шарлем Фраше. Я знал, что в это утро такая же судьба постигла Лили: она прислала мне длиннющее сообщение с рассказом о беседе с полицией, украшенное смайликом-черепом. Благодаря тетради, где я по горячим следам записал слова старика – спасибо, тётя Агата! – я мог быть более точным, чем прекрасная почтальонша. Несколько раз по ходу моего рассказа Бертен и его коллега взволнованно переглядывались. Наконец комиссар прервал меня:

– Шарль сказал, что Полина была в Замке? Ты уверен?

Я подтвердил:

– Да, абсолютно уверен. Но, может, это не важно. У него плохо с головой и речь невразумительная… Вы будете его допрашивать?

Комиссар пожал плечами.

– Мы уже пытались. Но, как ты сказал, у него плохо с головой. Он упорно молчит. У нас есть только свидетельства, твоё и Лили.

– Понятно… Надеюсь, они вам помогут.

Затем они обменялись парой слов с моими родителями, поднялись и направились к машине.

Я подумал, что всё закончилось, но комиссар вдруг повернулся ко мне.

– Мало, ты связывался с Арно Фраше в «Фейсбуке»?

Я почувствовал, что краснею.

– Да, и жалею об этом. Это было глупо.

Он улыбнулся – странной улыбкой, какой-то кривой.

– Это было глупо, согласен. Но это его напугало. Ты нам оказал услугу: если бы не ты, он бы, наверное, никогда не приехал. Но, пожалуйста, не делай таких глупостей в будущем. Тебя могут обвинить в запугивании. К тому же ты никогда не знаешь, с каким сумасшедшим имеешь дело…

Я опустил голову, мне было стыдно. Бертен попрощался:

– Хорошего дня, господа!

Родители забрали у меня компьютер и телефон: мои фокусы с «Фейсбуком» их добили. Они ничего не объясняли, и я не стал спорить: хуже уже было некуда. Я был безнадёжно отрезан от мира.

В такой ситуации я не решился задать полицейским ни одного вопроса про подозреваемого номер один…

Я надеялся только на Лили.

Протокол допроса Арно Фраше,

понедельник, 14 августа 2017 г.

Часть I

КБ – комиссар Бертен

АФ – Арно Фраше

КБ: Мсье Фраше, что произошло 26 августа 1987 года?

АФ: Утром ко мне пришла Полина, я был в своей комнате, читал, она постучала и вошла. Она хотела со мной поговорить.

КБ: О чём она хотела поговорить?

АФ: Она плохо выглядела. Полина вообще была странная, но в этот раз она была уж как-то совсем не в себе.

КБ: То есть?

АФ: Она была очень бледная и дрожала. Я подумал, что она больна.

КБ: Что она вам сказала?

АФ: Она присела на мою кровать и рассказала, что несколько дней назад стала свидетельницей возмутительной сцены.

КБ: Она именно так сказала: «возмутительной»?

АФ: Ну… я не помню… тридцать лет прошло…

КБ: Понимаю, извините. Продолжайте, пожалуйста!

АФ: Она рассказала, что застала свою мать и моего отца в неприличном положении.

КБ: Уточните, пожалуйста.

АФ: Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду!

КБ: Нужно, чтобы вы это сказали.

АФ: Полина утверждала, что видела, как мой отец и её мать занимаются любовью в кабинете моего отца. Конечно, я ей не поверил.

КБ: Почему?

АФ: Потому что мой отец любил маму.

КБ: Одно другому не мешает.

АФ: Это не про моего отца. Мой отец человек честный и серьёзный. К тому же он всегда это отрицал. Полина говорила ерунду.

КБ: Ладно. Что было потом?

АФ: Я ужасно разозлился. Я не понимал, зачем она придумывает такую ложь, зачем оскорбляет мою семью, мы же вытащили их из грязи, Полину и её мать.

КБ: Из грязи?

АФ: Я хотел сказать, что работа у нас была просто райской. Они жили в прекрасном доме, а мы бывали здесь раза два в месяц, летом немного почаще… Они покинули дрянной домишко в дрянном городишке, чтобы хорошо устроиться на юге, с жалованьем и всё такое… Мои родители были щедрыми, а эта девчонка рассказывает гадости про моего отца…

КБ: И это вас привело в ярость?

АФ: Конечно, я разозлился.

КБ: Вы решили отомстить?

АФ: Мне было тринадцать лет…

КБ: Я знаю. И всё-таки вы решили отомстить?

АФ: Я хотел… не знаю… наказать её, что ли. Наказать, чтобы она не рассказывала гадости, не позорила моего отца.

КБ: И что же вы сделали?

АФ: …

КБ: Мсье Фраше?

АФ: Я обещал ей показать кое-что.

КБ: Показать? Что же?

АФ: Я сказал, что подобрал брошенного котёнка и спрятал его в погребе, потому что мои родители не любят животных.

КБ: Ваши родители не любили животных?

АФ: Это не важно…

КБ: Потому что котёнка не было?

АФ: Котёнка не было. Я затащил Полину в погреб и запер. Я решил, что это отучит её говорить гадости про моего отца.

КБ: И что было дальше?

АФ: Она подняла крик. Просила выпустить её, но я был ужасно зол. Она ломилась в дверь, но я не открыл. Я был ужасно зол.

КБ: И?

АФ: Я ушёл. Я вернулся в дом, в свою комнату и снова сел читать.

КБ: Что вы читали?

АФ: Не помню.

КБ: А всё-таки?

АФ: Кажется, «Моби Дик». Это один из любимых романов моего отца.

КБ: Мой тоже. Итак, вы заперли Полину в погребе, чтобы проучить. А что было дальше?

АФ: …

КБ: Вы её там оставили?

АФ: Да.

КБ: Сколько же она там оставалась?

АФ: Не знаю.

КБ: Когда вы её выпустили?

АФ: Не знаю…

КБ: То есть вы её вообще не выпустили?

АФ: Мне было тринадцать лет…

КБ: Знаю, вы это уже говорили. Вы были ещё ребёнком, я помню. И все это помнят, поверьте. Вы понимаете, что бы ни случилось тогда, против вас ничего нельзя сделать.

АФ: Я хочу пить.

КБ: Сейчас вам принесут воды.

АФ: Мне нужно в туалет.

КБ: Хорошо, мсье Фраше, не проблема. Сделаем перерыв.

Суббота, 19 августа 2017 г.,

16 часов 19 минут.

Ясно.

Конечно, мы не имели права читать это. Жан-Филипп Бертен по-дружески скинул Клуни запись допроса. Лили перехватила её на отцовском компьютере и тайком сделала распечатку.

Как я и надеялся, потому что теперь у меня не было никаких средств связи, она приехала ко мне в обед. Она поздоровалась с моими родителями, которые занимались готовкой (жаркое из говядины с картошкой), с сестричкой, которая рисовала (автоцистерну ярко-красного цвета), и мы поднялись в мою комнату. Там Лили достала из синей сумки большой конверт из крафт-бумаги. Я ужасно волновался, а Лили была бледная как полотно. Я её никогда такой не видел.

– Если папа узнает, он меня убьёт. Это совершенно незаконно.

Она не шутила: руки её тряслись. Но я полагаю, что, как и у меня, любопытство было сильнее страха.

– Ты читала?

Она кивнула с мрачным видом. Я стал вынимать бумаги из конверта.

– Ты лучше сядь, Мало.

Я сел на кровать и стал быстро просматривать документы. По мере чтения я всё больше и больше изумлялся. Я поднял глаза:

– Почему он наконец заговорил? Почему он заговорил через столько лет?

– Отчасти благодаря тебе. Отец говорит, что эта запись его потрясла… Представь себе, что ты слышишь голос того, кого ты убил…

Я с трудом проглотил слюну.

– Он её убил?

– А как ты думаешь?

Я не знал, что думать. Как и Арно Фраше, мне нужен был перерыв. Лили ходила по комнате, разглядывала постеры, фотографии, книжки в моей библиотеке и мою драгоценную коллекцию журналов о кино.

– Смотрю, тебе нравится Стивен Кинг…

Я пожал плечами.

– Как и всем.

– Мне он не нравится.

– Правда? Почитай, он просто мастер ужасов…

Пальцами с разноцветными ногтями она пробежалась по корешкам книг. Указательным пальцем с красным ногтем она ткнула в одну:

– «Кэрри»?

– Например. Одна из моих любимых, может быть, даже самая любимая.

– О чём она?

– Так ты даже фильма не видела? Брайана Де Пальма, потому что ремейк и гроша не стоит.

– Литература и кино меня не особо интересуют. Ну так о чём эта книга?

Я вздохнул.

– Это история девочки, которой плохо. Которую все обижают, и в школе, и дома… И она обнаруживает, что у неё есть сверхъестественные способности.

– Какие?

– Способность двигать предметы взглядом. Способность разрушать. Но предупреждаю, там много крови!

Лили очень серьёзно посмотрела мне прямо в глаза.

– Ты думаешь, надо уничтожать тех, кто нас обижает?

Я пожал плечами.

– Это же только книга…

Лили вытащила «Кэрри» с полки и села на край моей кровати. Подбородком она указала на документы.

– Читай дальше.

Протокол допроса Арно Фраше,

14 августа 2017 г.

Часть II

КБ: Мсье Фраше, вернёмся к тому 26 августа.

АФ: Была гроза.

КБ: Да, здесь часто бывают грозы. Эта была какая-то особенная?

АФ: Ужасная. Был настоящий потоп.

КБ: Где были вы?

АФ: Дома.

КБ: Все были дома? Ваши родители? Соланж Гардинер?

АФ: Да, все. Кроме Полины.

КБ: Представляю, как волновалась её мать, что её нет дома, если на улице, как вы сказали, был настоящий потоп!

АФ: …

КБ: Мсье Фраше!

АФ: Да.

КБ: Но вы же знали, где она, да?

АФ: Да.

КБ: Все её искали? А вы ничего не сказали?

АФ: …

КБ: Вы ничего не сказали?

АФ: Я боялся.

КБ: Чего?

АФ: Что меня будут ругать.

КБ: На улице творился просто апокалипсис. А вы боялись, что вас будут ругать?

АФ: Мне было тринадцать лет!

КБ: Хватит об этом, мсье Фраше! Я хочу понять, что произошло!

АФ: Я не решился рассказать. Полина была заперта в погребе, а я не решился рассказать…

КБ: Ладно. Что было потом?

АФ: Гроза…

КБ: Гроза?

АФ: Было много разрушений. Сад, часть крыши… и вода проникла…

КБ: Что вы имеете в виду?

АФ: …

КБ: Хорошо. Я закажу вам кофе.

АФ: Чай…

КБ: Чай. Понятно. Вы голодны?

АФ: Нет, спасибо.

КБ: Вам лучше?

АФ: Всё хорошо…

КБ: Вы сказали: вода проникла…

АФ: Вода затопила погреб.

КБ: Вот как!

АФ: Случился оползень, и погреб залило…

КБ: А где были вы в это время?

АФ: В доме.

КБ: В безопасности?

АФ: …

КБ: Вы были дома в безопасности, с папой, мамой и Соланж. Был потоп, и вы знали, что Полина в погребе.

АФ: Да.

КБ: Но вы продолжали молчать.

АФ: Я боялся.

КБ: Что вас будут ругать? Вы соображаете?

АФ: Да.

КБ: Да?

АФ: Уже тридцать лет я спать не могу. Тридцать лет это меня грызёт… Да, я понимаю… Но я же был ребёнком!

КБ: Что было потом?

АФ: Непогода разбушевалась, становилось всё хуже и хуже. И Соланж заявила о пропаже дочери.

КБ: Прибыла полиция?

АФ: Да, и пожарные. Нас опрашивали, никто ничего не знал. И вот…

КБ: Да уж… Продолжайте.

АФ: Её начали искать, но погода была слишком плохая. Думали, что она сбежала или заблудилась и спряталась где-то, чтобы переждать непогоду. А потом она вернётся.

КБ: Но вы же знали, что она никогда не вернётся!

АФ: Нет-нет, я не знал… Я тоже думал, что она вернётся. И эта мысль приводила меня в ужас.

КБ: Вы надо мной издеваетесь?

АФ: Я не знал, что погреб затопило! Я собирался его открыть, когда гроза закончится… Конечно, она была бы в ярости, но я спланировал, как заставить её молчать. Я собирался её шантажировать, угрожать ей, угрожать её матери… Я действительно думал, что освобожу её и она ничего не скажет, и они уедут, и всё будет как раньше…

КБ: И непогода улеглась через пару дней.

АФ: Да.

КБ: И вы решили её выпустить.

АФ: Да.

КБ: Но всё пошло не так, как вы задумали.

АФ: Да.

КБ: Что произошло, когда вы спустились в погреб?

АФ: …

КБ: Мсье Фраше!

АФ: …

Протокол допроса Арно Фраше,

понедельник, 14 августа 2017 г.

Часть III

КБ: Как вы себя чувствуете?

АФ: Я хочу, чтобы это закончилось… Я уже давно хочу, чтобы это закончилось…

КБ: Я понимаю. Вы пришли к нам, и это правильно. Вы наконец сделали то, что нужно, Арно. Я могу называть вас Арно?

АФ: Да…

КБ: Я вас слушаю.

АФ: Я хотел её освободить, но дверь была завалена. Там были кучи грязи, сучья…

КБ: На двери?

АФ: Это вроде люка. В земле… Думаю, и сейчас так же. Я давно сюда не возвращался. Когда я решил продать дом, я просто пошёл к нотариусу и оплатил оформление продажи.

КБ: Да, понимаю. А тогда? Что же вы сделали?

АФ: Я убрал сучья. Взял в сарае лопату и разгребал грязь. Это было долго и трудно…

КБ: Но вам удалось открыть дверь?

АФ: Было уже поздно… Полина… вы же знаете…

КБ: Я знаю, но хочу, чтобы вы сами сказали.

АФ: Я спустился. Там было ещё много воды, мне выше пояса… и повсюду грязь. Это было ужасно.

КБ: Полина была мертва?

АФ: Да.

КБ: А потом? Вы ушли из погреба?

АФ: Я заплакал.

КБ: Заплакал. Прекрасно…

АФ: Я не знал, что делать… И я всё рассказал отцу.

КБ: Вы больше не боялись, что вас будут ругать?

АФ: …

КБ: И что потом?

АФ: Я всё рассказал отцу, и он сказал, что решит проблему.

КБ: Вы знаете, что он сделал? Чтобы решить проблему?

АФ: Нет. Правда не знаю.

КБ: Вы объяснили ему, почему это произошло? Из-за чего?

АФ: Я сказал, что Полина говорила про него гадости. Он ответил, что это всё враньё. Он сказал: «Я люблю твою маму». Он сказал: «Я бы никогда не сделал ничего подобного».

КБ: Вы ему поверили?

АФ: …

КБ: Арно… вы поверили ему?

АФ: Не знаю.

Понедельник, 21 августа 2017 г.,

10 часов 37 минут.

Ясно.

Я прочитал «досье» и был просто потрясён.

Понятно, что я не могу рассказать родителям, что наконец узнал (хотя бы в общих чертах), что случилось в этом проклятом доме. Лили и я – ещё раз – нарушили закон, добыв эти документы. Клуни вроде бы ничего не заметил, но мы всё держим в тайне. К счастью, я выпросил обратно мобильник – ребёнок же так подавлен! – всё кончилось успешно. Теперь мы много общаемся с Лили и ждём, когда полиция опубликует результаты расследования. Тогда мы сможем говорить об этом и нам полегчает. Мы уже не будем один на один с этой ужасной историей.

Самый важный вопрос, который нас донимает, не даёт спать, очень простой: найдут ли Полину?

Не понятно.

Арно, похоже, не знает, что его отец сделал с телом, а старый Шарль, возможно, сочинял небылицы, когда говорил, что она в Замке… Не говоря уже о том, что прошло три десятка лет, случилось множество природных катастроф, гроз, оползней, лесных пожаров и тому подобного. Честно говоря, я был не особо оптимистичен и думал, что, скорее всего, выяснить ничего не удастся.

До сегодняшнего утра.

Я встал очень рано, чтобы погулять в саду до солнцепёка. Мне не лежалось в постели, вся ночь была полна кошмаров, один страшнее другого. Чтобы окончательно прийти в себя, я надолго залез в душ.

До этого момента не происходило ничего из ряда вон выходящего.

Я вышел из душа и вытирался полотенцем. Ванная была полна пара, всё было как в тумане. И только когда пар стал рассеиваться, я заметил кое-что странное.

На запотевшем зеркале было написано: «Спасибо».

Я застыл от изумления, но страха не чувствовал. Я с улыбкой смотрел на буквы, пока они не исчезли. Зеркало висело слишком высоко, чтобы Жанна могла дотянуться, к тому же она спала. Я был в этом уверен, поскольку заглянул к ней, прежде чем идти в душ.

Но кто-то же написал: «Спасибо»!

И это могла быть только Полина.

И я понял, что её найдут. Сейчас её, наверное, уже нашли. И девочка-мальчик просто пришла попрощаться.

Вторник, 22 августа 2017 г.,

16 часов 19 минут.

Ясно.

После признаний Арно полицейские отправились в «храм майя». Или Замок. Поиски длились пять дней. Они копали упорно и наконец нашли Полину. Скелет Полины.

Её откопали в северной части постройки – в самой заброшенной и разрушенной. Я по наитию назвал этот дом «храмом майя», а в «храмах майя» тоже были усыпальницы…

Новость, конечно, появилась на первых страницах газет…

Мы могли только предполагать, что произошло в действительности, исходя из признаний Арно, рассказа Полины и нашего разговора с Шарлем Фраше. После признания его сына полицейские снова посетили старика в комнате 202. Безрезультатно: он молчал, замкнувшись в себе. Им ничего не удалось от него добиться.

Но мы с Лили сумели восстановить обстоятельства смерти Полины – нашу правду, обрывочную, приукрашенную, но достаточно близкую к реальности. Мы собрали всю доступную информацию, сложили известные части и постарались заполнить пробелы.

Итак, 26 августа 1987 года она вошла в комнату Арно и заявила: «Твой отец и моя мама любовники». Арно, который преклонялся перед своими родителями, в особенности перед отцом, её обвинения не понравились. Он заманил дочку домработницы в погреб и запер там. Он просто хотел хорошенько проучить её…

Когда начался потоп, он не решился признаться в своём поступке. Прежде всего потому, что знал, что поступил нехорошо: запереть девочку в погребе – это не просто шалость. И к тому же ему пришлось бы раскрыть причины, по которым он это сделал. Тут старый Шарль был прав: Арно хотел защитить отца. Уберечь от неприятностей свою маму, предотвратить распад семьи, которой он дорожил больше всего на свете.

Но пока все беспокоились, пока Соланж в отчаянии обращалась в полицию, пока Арно боролся с собой, в погребе неумолимо поднималась вода.

Я с ужасом представлял себе Полину, запертую в этой подземной комнате, которую минуту за минутой заполняли вода и грязь. Понимать, как умираешь… Должно быть, она кричала изо всех сил, сорвала голосовые связки; но, конечно, никто её не слышал: все боролись с катастрофой. Постепенно Солнышко теряла надежду…

Умерла ли она тогда же, в три часа утра? Мне хотелось бы верить, что да.

На следующий день, когда непогода миновала, Арно пошёл открывать дверь погреба. Конечно, он звал её: «Полина! Полина!» Но вода всё поглотила. Девочка была далеко, очень далеко от реального мира; пленница грязи, она умерла уже несколько часов назад, задохнулась, захлебнулась и была похоронена заживо. Представляю себе, что чувствовал бедный мальчишка, когда понял, что невольно стал убийцей… Мне его было даже жалко… и подумать только, я спал в его комнате!

Тогда, в панике и отчаянии, он признался отцу. И «папа», этот всемогущий папа, «решил проблему».

Папа был здоровенный, а Полина миниатюрная. Папа тёмной ночью засунул Полину (в мешок? в чемодан?) и увёз далеко от Дома под соснами. Он положил её в багажник, сел за руль и поехал как раз туда, на опушку, где мы с Лили устраивали пикники. Там он припарковался и притащил тело к Замку. И там он выкопал могилу.

Конечно, он тоже плакал. Потому что знал: то, что он сделал, будет преследовать его всю жизнь.

Замок всегда считался нехорошим местом: если её найдут там, засыпанную землёй, кого это удивит? Кто подумает на них? На них, Фраше, богатых антикваров, щедро дающих деньги на благоустройство, достойных граждан, которым можно только позавидовать?

К тому же очень вероятно, что её вообще никогда не найдут…

И её не нашли.

Пятница, 1 сентября 2017 г.,

16 часов 19 минут.

Ясно.

Через несколько дней начнутся занятия, но я спокоен. За это лето я пережил столько, что теперь уже ничего не боюсь.

Поп обещал приехать на осенние каникулы, хотя ему «не по вкусу», что в доме больше нет привидения. К моему большому удивлению, он мне сразу и полностью поверил. Или, как Лили, сделал вид, что верит… Часть истины открылась. У Соланж Гардинер, матери Полины, теперь есть могила дочери, на которую можно прийти, хотя и вину придётся отчасти разделить: если бы не та связь, ничего бы не было… Жан-Филипп и Клуни могут наконец забыть историю, которая так сильно повлияла на их жизненные пути в юности. Арно, может быть, сможет спать, Шарль упокоится с миром. С миром – это только так говорится… не решаюсь даже представить себе, какова была их жизнь все эти тридцать лет с такой жуткой тайной… Они наказаны: молчание сделало их вечно виноватыми.

А справедливость для Солнышка? Трудно сказать.

В любом случае в доме стало спокойно. Пусть это глупо, но мне кажется, что будто поставлен какой-то фильтр, типа как в «Инстаграме». Теперь дом – это наш дом, пусть он и казался мне пыльным и облезлым. Я убеждал Софи, что не надо говорить «living room», надо говорить «столовая». Это её рассмешило: она сказала, что у меня «словарные закидоны». В общем, она ведёт себя так, как будто просит прощения, что втянула нас в такие трудности. Но мне здесь, наверное, в конце концов понравится. Здесь так спокойно, да и загорать я не прочь.

С Попом мы начали делать комикс, рассказывающий историю Полины. Я пишу сценарий, Поп рисует. Для вдохновения я отправил ему кучу фотографий дома, окрестностей и монстроплантов, чтобы он представил себе место действия. Когда Лили увидела первые страницы, она воскликнула:

– Ах, Мало, вы такие талантливые!

Должен сознаться, что её энтузиазм меня вдохновляет… Со своей стороны, как и её жених, я её тоже вдохновил: по нашему настоянию она поступила на психологический факультет в Ниме. Пусть она самая красивая почтальонша, какую я видел, она создана не для того, чтобы разносить письма до старости!

27 августа 2017 года, через тридцать лет, мы снова хоронили Полину. На этот раз правильно, торжественно. Соланж, хотя она жила теперь в Клермон-Ферране, захотела, чтобы её дочь похоронили здесь, где Полина, до всех этих событий, была очень счастлива. Соланж уже за шестьдесят, и на её лице отпечатались долгие годы мучительной скорби.

Как и во время похорон моей мамы, погода стояла замечательная. Мне это было в некотором смысле приятно: я решил, что солнце светит, чтобы поддержать людей, несмотря на их ошибки. Это глупо и иррационально. Хороших людей могут хоронить под дождём, негодяев – при ясном солнышке.

Не важно…

Наконец Полину похоронили. Я держал за руку Жанну, Жанна держала за руку Лили, Лили – Жерома. Мои родители стояли чуть в стороне, обнявшись. Здесь были комиссар Бертен и все местные полицейские, ворчливая Брижит, мсье и мадам Верней. Здесь были десятки людей, которых я никогда не видел, но с которыми обязательно познакомлюсь. Здесь были и мои ровесники, среди них симпатичная блондинка, которая мне улыбалась, – я теперь знаю, что её зовут Жозефина и, может быть, она будет в моём классе.

На лакированный чёрный гроб среди белых роз я положил подвеску. Хрусталь блеснул, словно девочка-мальчик последний раз бросила взгляд на мир живых.

Во время церемонии Жанна дёрнула меня за руку. Я наклонился к ней, и она прошептала мне на ухо:

– Теперь её освободили?

– Да, Детёныш. Она уснёт навеки благодаря тебе.

Я думал: что было бы с Полиной, если бы?..

По словам её матери, она любила естественные науки, биологию, интересовалась устройством человеческого тела. Она мечтала стать учёным, как Мария Кюри, врачом, хирургом. Может быть, она спасла бы нас, изобрела вакцину от СПИДа, лекарство от рака?

Только мы этого никогда не узнаем.

Сегодняшние похороны были вторыми за мою короткую жизнь. В шесть лет я был ещё слишком мал, чтобы понять, что значит умереть. Сегодня я понимаю это лучше и думаю, что в некотором смысле я примирился с тем, что моя мама ушла так рано.

После церемонии мы разошлись, чтобы позже собраться за поминальным столом в «Модерне». Собравшись уходить, Софи вдруг запаниковала: Жанны нигде не было. Сестра исчезла, как тогда, в саду Дома под соснами. Перепуганные, мы искали повсюду, звали её. Наконец я обнаружил её на другом краю кладбища перед чьим-то мраморным надгробием. Жанна с кем-то оживлённо разговаривала – с кем-то, кого опять не было.

– Ты знаешь… – обращалась она к надгробию серьёзным взрослым голосом, – любовь – это сложно. Это как электричество, когда нажимаешь выключатель. Раз – и оно есть. Раз – и нету.

Я осторожно подошёл поближе.

– Жанна, с кем ты разговариваешь?

Она взглянула на меня с улыбкой:

– Её зовут Селия. Думаю, что с ней всё хорошо. Она захотела поговорить, потому что ей скучно.

Я посмотрел на золотые буквы на белом мраморе:

Селия Ней

25 января 1867 года – 13 апреля 1888 года

Умерла в двадцать один год… Несчастная любовь? Самоубийство?

И я понял – Солнышко оставила кое-что в благодарность, кое-что для моей сестры.

Я не знаю, дар это или проклятие, не знаю, радоваться или переживать. Но как бы то ни было, теперь есть кому выслушать тех, кто ушёл из этого мира слишком рано.

Я взял руку Жанны – маленькую, нежную и тёплую. И мы вместе отправились в «Модерн» поминать Полину.

Небо было потрясающей синевы, солнце сияло.

Примечания

1

Пер. с фр. Эллиса.

Content

Дельфина Бертолон
Та, что приходит ночью

Примечания