Андре Асиман

Из Египта. Мемуары

Александру, Майклу и Филипу,

Генри и Регине,

Алену и Карол

и Пьере

André Aciman

Out of Egypt. A memoir

При оформлении обложки использованы:

репродукция картины «Старый город» Алексея Ланцева, фото Андре Асимана работы Кристофера Фергюсона.

© 2018 by Andreґ Aciman

Published by arrangement with Farrar, Straus and Giroux, LLC, New York.

© ИД «Книжники», 2020

© Ю. Полещук, перевод, 2020

© А. Ланцев, оформление обложки, 2020I

I. Солдат, торговец, шпион и плут

– Siamo o non siamo? Те ли мы, кем себя считаем? – с гордостью произнес мой двоюродный дедушка Вили, когда мы с ним уселись наконец тем летним вечером в саду, смотревшем на пространное его поместье в Суррее. – Полюбуйся, – он указал на раскинувшийся перед нами зеленый простор. – Ну разве не чудесно? – спросил он так, словно лично сотворил саму идею вечерней прогулки по английской сельской местности. – Перед закатом, сразу после вечернего чая, всегда приходит чувство полноты, едва ли не блаженства. Ведь я получил все, чего хотел. Не так уж и плохо на девятом-то десятке. – Лицо его светилось высокомерным самодовольством.

Я пытался заговорить с ним об Александрии, о минувших временах и утраченных мирах, о конце – когда настал конец, – о мосье* Коста, Монтефельтро и Альдо Коне, о Лотте, тетушке Флоре и жизнях, что теперь были так далеки. Он меня оборвал и отмахнулся пренебрежительно, точно отгоняя дурной запах.

– Всё это чушь собачья. Я живу настоящим, – сказал дедушка Вили, раздосадованный моей ностальгией. – Siamo o non siamo? – повторил он, встал, чтобы размять мышцы, и указал мне на первую вечернюю сову.

Никогда нельзя было в точности сказать, что значит эта фраза и кем именно мы должны быть. Но для всей семьи, в том числе и для тех, кто уже не знает ни слова по-итальянски, в этом обрубленном вопросе по сей день заключается вся суть того заносчивого, отчаянно-смелого, самоуверенного хвастуна-солдата, который во время Великой войны выполз из итальянского окопа и, укрывшись за рядами деревьев, цепко сжимая в руках винтовку, выкосил бы всю Австро-Венгерскую империю, если бы у него не кончились патроны. Фраза эта выражала лихой апломб сержанта-инструктора среди молокососов, которых нужно каждый день гонять в хвост и в гриву. «Мужчины мы или не мужчины?» «Есть от нас хоть какой-то прок или мы только небо коптим?» Таким вот образом дедушка Вили храбрился, демонстрировал равнодушие к поражениям, готовность возродиться из пепла и счесть это победой. К слову, именно так он играл с судьбой, неизменно требовал большего, приписывал себе заслуги абсолютно за все достижения, в том числе и за непредвиденный успех заведомо провальных своих планов. Избыточное везение он принимал за прозорливость, подобно тому как заурядную изворотливость уличного сорванца ошибочно считал отвагой. Впрочем, задора ему хватало, он сознавал это и этим бахвалился.

Несмотря на поражение, которое итальянцы потерпели в 1917 году в битве при Капоретто, дедушка Вили всегда гордился тем, что служил в итальянской армии, и этим тоже неизменно хвастался, причем с сочным флорентийским выговором, усвоенным в итальянской иезуитской школе в Константинополе. Подобно большинству молодых евреев, родившихся в Турции в конце девятнадцатого столетия, Вили презирал все, что связано с османской культурой, обожал Запад и в конце концов стал «итальянцем» примерно таким же образом, как и многие другие турецкие евреи: объявил, что предки его родом из Ливорно, портового городка неподалеку от Пизы, где в шестнадцатом веке осели евреи, бежавшие из Испании. Вдобавок в Ливорно весьма кстати обнаружился дальний родственник-итальянец с испанской фамилией Пардо-Рокес (Вили сам был наполовину Пардо-Рокес), после чего и все его двоюродные братья и сестры в Турции тоже стали «итальянцами». Нужно ли говорить, что все они были ярые националисты и монархисты.

Однажды некий грек из Александрии заявил Вили, что итальянская армия никогда не отличалась доблестью, и дедушка сразу же вызвал обидчика на дуэль (грек еще добавил, что никакие итальянские медали и прочие побрякушки не изменят того факта, что Вили – турецкий жулик, к тому же еврей). Это привело дедушку в совершеннейшую ярость, и не потому, что ему указали на еврейское происхождение – он, в общем, его и не скрывал: Вили терпеть не мог намеков на то, что многие евреи превратились в итальянцев посредством сомнительных махинаций. Оружие их секунданты выбрали настолько устаревшее, что ни один из дуэлянтов понятия не имел, как с ним обращаться. В результате никто не пострадал, противники принесли друг другу извинения, один из них даже посмеялся и, дабы укрепить дух товарищества, Вили предложил посидеть в тихом ресторанчике на берегу моря, где в этот ясный июньский день в Александрии они отобедали как нельзя лучше. Когда принесли счет, грек с итальянцем заспорили, кому платить; препирательствам их не было бы конца, поскольку каждый настаивал, что для него это честь и удовольствие, если бы дедушка Вили, подобно чародею, решившему прибегнуть к волшебству там, где прочие средства оказались бессильны, не произнес свою коронную фразу, которая в данном случае означала: «Порядочный я человек или нет?» И грек, как более великодушный, уступил.

Дедушка Вили прекрасно умел внушить смутное, однако же безошибочное ощущение, будто он принадлежит к старинному роду, то есть происхождения столь древнего и знатного, что оно затмевает всякие мелочные подробности вроде места рождения, национальности и религии. А родовитость неминуемо подразумевала и богатство – всегда с туманным намеком на то, что оно, увы, хранится не здесь: скажем, вложено в земельные активы где-то за границей, хотя никакой земли у дедушкиного семейства отродясь не водилось, разве что в цветочных горшках. Однако же знатное происхождение открывало ему кредит. А этого-то Вили и было нужно, поскольку именно так и он сам, и прочие мужчины семьи зарабатывали, заимствовали, теряли деньги и женились на них же: в кредит.

Родовитость шла Вили – и вовсе не потому, что он действительно принадлежал к старинному роду, и не потому, что притворялся его потомком, и даже не потому, что на нее намекал присущий ему лоск разорившегося аристократа. В его случае главную роль играла убежденность в том, что он лучше по праву рождения. Ему была свойственна сановитая манера богача, прохладная полуулыбка, которая сразу же теплела в компании равных. Аристократизм его сказывался в привычке к бережливости, политических убеждениях, кутежах; чья-то дурная осанка раздражала дедушку Вили сильнее дурного вкуса, дурной вкус – сильнее жестокости, а неумение вести себя за столом – куда больше привычки плохо питаться. Ко всему прочему он презирал то, что называл «атавизмами», выдававшими евреев, особенно если те пытались притвориться гоями. Он смеялся над родственниками и свойственниками, которые выглядели типичными евреями, – не потому, что сам выглядел как-то иначе или ненавидел евреев, но потому лишь, что знал, как сильно их ненавидят прочие. «Из-за таких, как вы, не любят таких, как мы». И если какой-нибудь приметливый еврей, гордившийся своим происхождением, осмеливался его одернуть, Вили выплевывал ответ, точно фруктовую косточку, которую перекатывал во рту сорок лет: «И чем же именно ты гордишься? В конце концов, мы все торговцы».

О, торговцем он был блистательным: тут ему не было равных. Он даже ухитрился всучить фашизм британцам в Египте, а потом, от имени итальянцев, и в Европе. Вили в равной степени был предан и Папе, и Дуче. Ежегодные дедушкины речи перед гитлерюгендом в Германии встречали аплодисментами, в семействе же эти его выступления служили постоянным источником раздора. «Не лезьте, куда не просят, я знаю, что делаю», – огрызался Вили. А через несколько лет, когда британцы пригрозили упечь в кутузку всех взрослых итальянцев Александрии, дядя Вили порылся в своих ящиках и принялся размахивать ветхими свидетельствами константинопольского раввината, дабы напомнить приятелям из британского консульства, что уж он-то, как итальянский еврей, не представляет для интересов государства ни малейшей угрозы. И если им угодно, готов шпионить за итальянцами. Словом, лучшего британцы и желать не могли.

С задачей этой он справился столь блестяще, что после войны ему пожаловали георгианскую усадьбу в Суррее, где он и прожил до конца своих дней в аристократической нищете под именем доктора Г. М. Спингарна. Герберт Майкл Спингарн был англичанином, с которым Вили ребенком познакомился в Константинополе и который зародил в его душе две пожизненные страсти: левантийскую тягу к подражанию англичанам во всем и оттоманское презрение ко всему английскому. Дедушка Вили, сменивший свое недвусмысленно еврейское имя на англосаксонское, скривился с полуприкрытым смущением, когда я сообщил, что этот его Спингарн на самом деле был еврей. «Да, что-то такое припоминаю, – рассеянно признал Вили. – Вездесущий мы народ! Потри любого – найдешь еврея», – съязвил восьмидесятилетний турецко-итальянский еврей-англофил, перековавшийся фашист, который начинал карьеру с продажи турецких фесок в Вене и Берлине и закончил ее единственным аукционистом имущества свергнутого короля Фарука. «Египетский “Сотби”, но, если разобраться, торги и есть торги», – добавил он, откинувшись в кресле; мы наблюдали, как стая птиц садится на мутную стоялую воду некогда прекрасного пруда.

– И все же замечательный народ эти евреи, – продолжал Вили на ломаном английском беспристрастно-снисходительным тоном, до того намеренно-пустым и уверенным в собственном фатовстве, чтобы, когда речь заходила о его единоверцах, становилось сразу понятно: он имел в виду ровно противоположное. Вслед за похвалой он тут же и поносил этих чудесных, однако же вместе с тем «подлых евреев», чтобы потом еще раз переменить тон. – В конце концов, Эйнштейн, Шнабель, Фрейд, Дизраэли, – говаривал он с полуулыбкой и блеском в глазах, – да или нет?

* * *

Он уехал из Египта – куда семейство его перебралось в 1905 году из Константинополя – будущим курсантом, с шилом в заднице и ртутью во взоре. Вили учился в Германии, служил в прусской армии, переменил сторону в 1915 году, когда Италия вступила в войну, а после Капоретто до конца войны просидел на Кипре переводчиком, в Египет вернулся через четыре года после демобилизации лощеным повесой (ему тогда уже было под тридцать), чье надменно-прекрасное лицо намекало на историю сомнительных сделок и жестоких битв в войне полов. Впечатленные его победами сестры сочли Вили настоящим мужчиной: внешность его, вкупе с лихо заломленной фетровой шляпой, нетерпеливым призывом в голосе и покровительственной самодовольной манерой, с которой он всегда готов был подойти и отобрать бутылку шампанского, которую вы пытались открыть, – «дай я!», – не подавляя, все же намекала на таившиеся в нем силы. Он успел поучаствовать во всех сражениях, за всех, ваших и наших, всеми видами оружия. Он был меткий стрелок, выдающийся спортсмен, ловкий делец, неутомимый волокита – в общем, бесспорно был настоящим мужчиной.

«Siamo o non siamo», – бахвалился он после состязания, сорванного на бирже крупного куша, неожиданного выздоровления от тяжелейшего приступа малярии, или же когда ему случалось раскусить женские козни, отправить в нокдаун уличного хулигана, или если хотел продемонстрировать, что его не так-то просто обвести вокруг пальца. Фраза эта означала: «Ну как, показал я им или нет?» Он произносил ее после того, как ему удавалось, пусть с трудом, но все же заключить выгодную сделку: «Разве я вам не говорил, что они согласятся на мою цену?» Или, отправив в тюрьму шантажиста: «Разве его не предупреждали, что я просто так не дамся?» Или когда его любимую сестру, мою двоюродную бабушку Марту, бросал очередной жених и она прибегала в истерике к Вили – тогда эта фраза значила: «Любой дурак, достойный называться мужчиной, догадался бы, что этим кончится! Разве я тебя не предупреждал?» После чего, напомнив сестре, что она не какая-нибудь там плакса, она слеплена из другого теста, сажал ее к себе на колени и, взяв её ладони в свои, укачивал тихонько, уверяя, что она оправится от горя куда быстрее, чем думает, таковы уж любовные печали, и кроме того, она такова иль нет?

Потом Вили покупал ей розы и успокаивал несколько часов, а то и дней подряд. Однако Марту не так-то легко было образумить, так что порой, едва лишь Вили, спустив ее с колен, возвращался в свой кабинет, с другого конца квартиры доносился истеричный визг.

– Да кто на мне женится, кто? – допытывалась она у сестер, всхлипывала и сморкалась в первую же подвернувшуюся под руку тряпку. – Кто на мне женится в моем-то возрасте, нет, ты скажи, кто? – Марта с криком вбегала в кабинет Вили.

– Кто-нибудь да женится, попомни мои слова, – отвечал тот.

– Никто, – упорствовала Марта. – Неужели ты не понимаешь, в чем дело? Неужели не видишь, что я уродина? Даже я это вижу!

– Никакая ты не уродина!

– Нет, уродина, не ври!

– Ты, может, и не первая красавица…

– …да на меня на улице сроду не оборачивались.

– О доме надо думать, а не об улице.

– Ну как же ты не понимаешь! Выворачиваешь мои слова наизнанку, чтобы выставить меня дурой! – Марта повышала голос.

– Если тебе так хочется, чтобы я назвал тебя уродиной, изволь: ты уродина.

– Никто не понимает, никто.

И она опять уходила, точно тоскующий призрак, что ищет утешения у живых, но те лишь гонят его прочь.

Ни для кого не было секретом, что Мартины crises de mariage[1], как их называли в семье, длились часами. Потом ее мучили сильнейшие головные боли, она укладывалась спать засветло и не отваживалась показаться домашним до следующего утра, и даже тогда нельзя было сказать, что буря миновала, поскольку, стоило Марте встать, как она принималась допрашивать каждого, кто попадался ей на пути, действительно ли у нее опухли глаза.

– Правда же? – допытывалась она. – Вы только посмотрите. Взгляните-ка на это, – и она тыкала пальцем, едва не выкалывая себе глаз.

Ее уверяли, что всё в порядке, но Марта не унималась:

– Врете. Я же чувствую, опухли. Теперь все узнают, что я плакала из-за него. И обязательно ему расскажут, попомните мое слово. Как унизительно. Ах, как же унизительно, – голос ее срывался в рыдания, и на глаза снова наворачивались слезы.

И до конца дня мать, три сестры, пять братьев, а также невестки и зятья по очереди несли Марте мисочки льда для глаз, она же лежала в темноте с компрессом собственного изготовления.

– Я страдаю. Если бы вы знали, как я страдаю, – стонала Марта; эти же самые слова она шептала через полвека с лишним в парижской больничной палате, где умирала от рака.

Дедушка Вили, теснившийся с братьями и сестрами в гостиной, наконец не выдержал:

– Ну хватит уже, сколько можно! На самом деле Марте нужно мы все знаем что.

– Давай без пошлостей, – перебила его стоявшая у мольберта сестра Клара, не в силах сдержать смешок. Она рисовала очередной портрет Толстого в старости.

– Видишь? – парировал Вили. – Пусть вам и неприятно слышать правду, но все со мной согласны, – с нарастающим отчаянием продолжал он. – Бедняжке столько лет, а она, так сказать, швартового конца в глаза не видела. – Тут старший брат Исаак покатился со смеху. – Нет, серьезно, вы можете себе представить ее с кем-нибудь?

– Перестань, – оборвала его мать, глава семейства, без малого семидесяти лет. – Мы должны найти ей хорошего еврейского мужа. Богатого, бедного – неважно.

– Но кто, кто, скажи мне, кто? – вмешалась Марта, услышавшая по дороге в ванную последний обрывок их разговора. – Всё без толку. Без толку. Зачем вы вообще привезли меня в этот Египет, зачем? – Она обернулась к старшей сестре, Эстер. – В эту влажную жару. Я хожу мокрая как мышь, и мужчины тут ужасные.

Тут дедушка Вили встал и, приобняв Марту за бедра, сказал:

– Успокойся. Мы обязательно тебе кого-нибудь найдем, не переживай. Я обещаю. Предоставь это мне.

– Ты всегда так говоришь, всегда, и еще ни разу не сдержал обещания. Мы же тут никого не знаем!

Вили только того и ждал. И хватался за удобную возможность с напускной невозмутимостью человека, которого вынуждают произнести слова, и без того вертевшиеся на языке. В данном случае они означали: «Разве можно сомневаться в том, что у нас большие связи?»

Дедушка Вили намекал на старшего брата, Исаака, который в пору учебы в Туринском университете ухитрился тесно сойтись с однокурсником по имени Фуад, будущим королем Египта. Оба знали турецкий, итальянский, немецкий, немного албанский и разговаривали на смеси этих языков, густо сдабривая речь сквернословием и двусмысленностями: этот свой диалект они прозвали «туриталбанским» и общались на нем до глубокой старости. В конце концов дедушке Исааку удалось уговорить родителей, братьев и сестер продать все нажитое в Константинополе и перебраться в Александрию именно потому, что он возлагал надежды на эту неувядающую дружбу.

Вили обожал прихвастнуть, что брат – а следовательно, в какой-то степени и он сам, – «владеет» Фуадом. «Он у него вот где», – говаривал дедушка, указывая на собственный нагрудный карман, в котором всегда лежал серебряный портсигар с королевской печатью. Король-то и познакомил Исаака с мужчиной, которому предстояло сыграть столь важную роль в жизни его сестры.

Без малого сорока лет бабушка Марта вышла наконец замуж за этого человека, богатого швабского еврея, которого все семейство называло не иначе как Шваб (настоящее его имя было Альдо Кон) и который целые дни напролет играл в гольф, по вечерам в бридж, в промежутках же покуривал турецкие папиросы: на них золотились филигранно выписанная его фамилия и родовой герб. Этому лысеющему толстяку Марта отказала десятью годами ранее, но он был полон решимости снова просить ее руки, за приданым же не гнался вовсе, что, разумеется, всех устраивало. На одном из семейных сборищ потенциальных жениха с невестой оставили наедине, и не успела Марта сообразить, что задумал Шваб, не успела даже отвернуться или отстраниться, как он схватил ее за руку и застегнул на запястье роскошный браслет, на исподе которого ювелир выгравировал M’appari – в честь знаменитой арии из «Марты» фон Флотова. Бабушка Марта пришла в такое волнение, что даже не заметила, как из глаз ее брызнули слезы; бедный Шваб был так тронут, что тоже расплакался и, всхлипывая, взмолился: «Только не отказывай, только не отказывай». Вот так все и уладилось, и вскоре все отметили, что Мартино румяное лицо излучает дотоле невиданное умиротворение и безмятежность. «Такими темпами она его доконает», – посмеивались братья.

Шваб был записным щеголем, однако на диво смиренным, некогда изучал классическую литературу, и извечная застенчивость сделала его объектом насмешек домашних. Он казался избалованным, глупым, полным олухом, а может, еще и из этих. Братья не спускали с него глаз. Но дураком Шваб точно не был. Он ни дня в жизни не работал, однако же вскоре выяснилось, что за какие-то два года он втрое увеличил семейное состояние на сахарной бирже. Дедушка Вили, прослышав, что этот бестолковый нюня, этот пивной бочонок, его зять, и вдруг игрок, немедленно набросал для него список вложений «без всякого риска». Но Шваб, относивший собственный финансовый успех более на счет везения, нежели мастерства, не спешил инвестировать в ценные бумаги, поскольку ничего не смыслил в биржевой игре. Он разбирался разве что в сахаре, ну, может, еще в лошадях.

– Что значит – не разбираешься? – недоумевал дедушка Вили. – Да и зачем тебе что-то знать о бирже? Для этого есть я.

Родственники они теперь или нет?

Шваб неделями сносил увещевания шурина, но в конце концов не выдержал и дал Вили отпор. Причем сделал это со вкусом – позаимствовал коронную фразочку Вили и повертел так и эдак, точно кинжал, чтобы Вили понял: он, Шваб, которого весь свет знает как Альдо Кона, точнее, даже Кона-пашу, не даст обвести себя вокруг пальца. Дедушка Вили был разгромлен наголову. Его ранило – по его же выражению – не только недоверие зятя, но и то, что, к нестерпимой досаде Вили, его побили собственным оружием. Ударили ниже пояса, а это уже неспортивно: вот вам очередной пример двуличия ашкеназов. С тех пор дедушка Вили практически не общался со Швабом.

Редкое исключение выпало на 1930 год, когда стало очевидно, что семейство лишилось богатства, нажитого в двадцатые. Примерно в это время Вили предложил семейству эмигрировать, но куда? В Америку? Там и без нас полно евреев. В Англию? Слишком чопорная. В Австралию? Слишком дикая. В Канаду? Там слишком холодно. В Южную Африку? Слишком далеко. В конце концов решили, что Япония сулит заманчивые перспективы людям, чье притязание на богатство основывалось лишь на том, что они-де тысячелетиями играли благородную роль странствующих торговцев и лекарей-шарлатанов.

У японцев было три преимущества: их отличало трудолюбие, готовность учиться и конкурировать, а еще они, скорее всего, никогда не видели евреев. Братья выбрали город, о котором прежде слыхом не слыхали, однако же название показалось им смутно похожим на итальянское, что их несколько ободрило: Нагасаки.

– Вы тоже собираетесь торговать зеркалами и всякими побрякушками? – поинтересовался Шваб.

– Нет. Автомобилями. Дорогими автомобилями.

– Какими же именно?

– «Изотта-Фраскини».

– Вам уже доводилось продавать автомобили? – Шваб не упускал случая поддеть свойственников.

– Нет. Автомобили – нет. А все остальное – да. Ковры. Акции. Золото. Антиквариат. Да хоть бы надежды инвесторам и песок арабам. В общем, все что угодно. И какая разница, – раздраженно продолжал Вили. – Ковры, автомобили, золото, серебро, сестры – это все одно и то же. Я что угодно могу продать, – похвастался он.

История с «Изоттой-Фраскини» началась с того, что вся семья спешно вложила средства в фирму по продаже автомобилей в Японии и на Ближнем Востоке. Наняли репетитора по японскому, по понедельникам и четвергам все пятеро братьев – от старшего, Нессима, которому уже было за пятьдесят и который так до конца и не поверил в успех семейного начинания, до Вили, двадцатью годами младшего, демона-искусителя, собственно, все и затеявшего, – усаживались в столовой с блокнотами, записи в которых больше походили на небрежные кляксы.

– Бедные мальчики, – шептала Марта своей сестре Эстер, заглянув в очередной раз в темную, отделанную деревянными панелями комнату, куда учащимся приносили чай. – Они ведь так и не освоили арабский, а теперь еще эти непонятные звуки.

Всех мучил страх.

– Каждый день сырая рыба с рисом! Попомните мое слово, мы там загнемся от запора. Что еще нам предстоит вынести? – только и говорила бабушка Клара. Ее уже предупредили, что рисовать ей будет некогда. Придется работать в семейной фирме. «Да и ты все равно рисуешь только Толстого. Пора что-то менять», – присовокупил дедушка Исаак.

Мать их тоже снедала тревога.

– Мы строим на песке. Так всегда было и будет. Да хранит нас Бог.

На Шваба в семействе затаили злобу: никто ни разу не попросил его вложить в предприятие хотя бы грош. Дескать, пусть в наказание наблюдает, как мы сказочно разбогатеем, и поймет наконец, раз и навсегда, кто есть кто.

Впрочем, через два года жена подступила к нему с просьбой пожертвовать сколько-нибудь на срочные нужды фирмы. Шваб терпеть не мог тратить деньги на все, чего нельзя пощупать (карточные игры не в счет), а потому согласился приобрести один автомобиль, но со скидкой. Вскоре выяснилось, что новая «Азиатско-Африканская Корпорация “Изотта-Фраскини”» продала всего-навсего две машины – не считая тех пяти, что получили братья (по одной на каждого). Три года спустя, когда компания прогорела и выставочные образцы вернули в Италию, во всем Египте на «Изотте-Фраскини» разъезжали только два человека: Шваб и король Фуад.

Фиаско с «Изоттой-Фраскини» отбросило семейство на десять лет назад. Клан продолжал держать фасон, и членов его не раз замечали по воскресеньям в королевских садах или в автомобилях с личным водителем у элитарного спортивного клуба, но они совершенно разорились. Слишком тщеславные, чтобы признать поражение, и слишком разумные, чтобы осаждать кредиторов, они обратились к дальним родственникам и знакомым, которым можно было доверить секрет. Альберта, еще одного зятя, некогда преуспевающего табачного фабриканта, продавшего все, чем владел в Турции, и перебравшегося в Египет, тоже попросили внести вклад в семейный бюджет. Он согласился – правда, с большой неохотой и после громких скандалов с женой Эстер, которая, как и ее сестра Марта, считала, что кровь гуще брачных клятв.

У Альберта имелась веская причина не верить клану и не спешить на помощь. Именно из-за их уговоров он в конце концов легкомысленно продал в 1932 году табачное производство и перевез семью из Турции в Египет, рассчитывая вложить средства в фирму свойственников, а заодно и спасти восемнадцатилетнего сына Анри от ужасов турецкой казармы. Однако же в Александрии клан недвусмысленно дал понять, что в прожекте «Изотта-Фраскини» ему участвовать не позволят. Не зная, чем еще занять себя в Египте, бывший табачный фабрикант с отчаяния на все сбережения, тайком вывезенные из Турции, прикупил маленькую бильярдную «На Корниш» на прибрежном шоссе длиною в шесть миль, которое все александрийцы звали не иначе как Корниш.

Он так никогда и не простил семейству обмана.

– Приезжай, мы тебе поможем, – напоминал он жене, передразнивая уговоры ее братьев. – Мы тебе и то дадим, и сё дадим. И ничего! Предки мои занимали столь важное положение, что султаны веками подсылали к ним наемных убийц – и нате вам, бильярдная, – бормотал он по утрам, стоя на пороге кухни в ожидании пирожков с сыром и шпинатом, которые еще затемно выпекала его жена. Выпечка расходилась бойко: игроки очень любили что-нибудь пожевать под рюмочку анисового ликера.

Мало того, что Альберт лишился значительной части собственных средств, так еще и семейство жены ожидало от него помощи. Личный водитель Вили, свято уверенный в том, что забирает деньги, которые его хозяин дал в долг, регулярно подкатывал к бильярдной, заходил внутрь, получал пачку банкнот и «напоминал» Альберту, что вернется через несколько недель.

Примерно после пятой ссуды смиренный хозяин бильярдной вышел на улицу с кием в руках и разбил в машине окно, предложив зятю, прохлаждавшемуся на заднем сиденье, пока шофер бегал по его поручениям, раз уж он в таких добрых отношениях с королевской семьей, одолжить у его величества «некоторую сумму, чтобы пережить временные трудности» – эвфемизм, которым Вили обозначал свои отчаянные займы.

Эстер, услышав о склоке мужа и брата, пришла в ужас.

– Он раньше никогда такого не делал, – уверяла она Вили, – он вообще человек мирный.

– Он турок до мозга костей.

– А ты тогда кто – уж не итальянец ли?

– Итальянец не итальянец, а стекла в машинах не бью.

– Я с ним поговорю, – пообещала Эстер.

– Не надо, я его после такого даже видеть не хочу. Подумать только, какая чудовищная неблагодарность! Не будь он твоим мужем, Эстер, не будь он твоим мужем… – начал было Вили.

– Не будь он моим мужем, не дал бы тебе ни гроша. А не будь ты моим братом, мы бы и вовсе не попали в такой переплет.

* * *

Настоящее имя Вили было Аарон. Вернувшись в Александрию в 1922-м, через четыре года после подписания перемирия, он вынужден был наверстывать упущенное. За неделю с помощью четверых своих братьев он сделался специалистом по рису. Затем инспектором сахарного тростника. В какие-нибудь три месяца научился лечить любые известные болезни хлопка, главного экспортного товара. За полгода не только изъездил Египет из конца в конец, но и посетил дома всех еврейских магнатов, у которых, по слухам, были дочери на выданье. На одной из них Вили и женился менее чем через год после возвращения из Европы.

Остепенившись, Вили принялся за то, что любил больше всего: замужних женщин. Поговаривали даже, что некоторые его любовницы после расставания с Вили в отчаянии наведывались к его жене, умоляя замолвить за них словечко, и бедная бабушка Лола, чье огромное сердце превосходило размерами все прочие органы, порой внимала их просьбам.

Через семь лет после войны в семейную резиденцию явилась некая Лотта с фотокарточкой мужчины, с которым якобы обручилась в Берлине. Когда личность изображенного на снимке наконец установили и Лотта спрятала платочек, ей предложили отобедать с семейством, большая часть которого должна была съехаться к часу дня. Вили прибыл последним, однако стоило ему войти в переднюю, как Лотта, узнав его шаги, вскочила, поставила бокал шерри и выбежала навстречу, крича во все горло: «Вили! Вили!»

Никто не понял, почему эта сумасшедшая зовет их Аарона таким странным именем, однако же за обедом, когда все более-менее оправились от удивления, Лотта объяснила, что в 1914 году в новехонькой прусской униформе он до того походил на кайзера Вильгельма, что она прозвала его Вили. Жене его в этом имени послышалось нечто до того очаровательно-точное, отважное, но при этом ласковое, что она тоже стала звать мужа Вили – сперва с упреком, потом шутя, а после и вовсе по привычке, так что в конце концов все, даже родная мать, иначе как Вили его и не называли – а чаще Вилико, в уменьшительной греко-иудейско-испанской форме.

– Вилико – предатель, – некоторое время спустя сказала его мать.

– Я тогда и правда был в нее влюблен, – возразил Вили. – Тем более что все это происходило задолго до Лолы.

– А я и не о женщинах говорю. Ты как был Иудой, так и останешься.

Отправить воскресшую Лотту обратно в Бельгию ни у кого не хватило духу. Она стала секретаршей дедушки Нессима, время от времени позировала на уроках рисования у бабушки Клары, работала продавщицей у дедушки Козимо, а тот в конце концов сбагрил ее дедушке Исааку, который на ней и женился. На семейной фотографии, сделанной на их свадьбе в 1926 году в фешенебельных апартаментах главы семейства в Спортинге[2] окнами на залитое солнцем Средиземное море, бабушка Лотта стоит на веранде рядом с дедушкой Исааком, правая ее рука лежит на плече дедушки Вили. Мы умеем делиться, щурится дедушка Вили, нам приносят высочайшие жертвы, и женщины нас боготворят.

Сухопарый пятидесятилетний Исаак на этом снимке старался спрятать плешь, а Нессим, которому до пенсии оставалось совсем чуть-чуть, выглядел старше матери, чья напускная радость в день сыновней свадьбы плохо маскировала тревогу.

– Он принц, а она крестьянка, – говорила она. – Только посмотрите, как она ходит. Словно у нее на ногах до сих пор деревянные башмаки.

– А у него на голове зато до сих пор следы невидимой кипы. Так что они квиты. Оставь их в покое, – обрывала ее дочь Эстер. – Всю жизнь любовницы, ни разу не был женат. Ему давно пора жениться.

– Да, но не на христианке же.

– Христианка, еврей, Бельгия, Египет, времена давно изменились, – вмешивался Вили. – Двадцатый век на дворе.

Но мать его была неумолима. И на фотографии смотрит подозрительно, точно Гекуба на новоприбывшую Елену.

На заднем плане за их спинами сквозь французские окна веранды подглядывают трое египтян. Горничная Зейнаб, лет двадцати, не более, и уже десять лет в услужении у семейства, шаловливо улыбается. Повар Ахмед из Хартума сконфуженно отворачивается от фотографа, прикрывая лицо правой рукой. Его младшая сестра Латифа, тогда десятилетняя девочка, смотрит лукавыми темными глазами прямо в объектив.

* * *

Пока семейство оправлялось от фиаско с «Изоттой-Фраскини», дедушка Вили пробовал силы на совершенно ином поприще: он стал фашистом. Причем таким рьяным приверженцем Дуче, что по его настоянию вся семья носила черные рубашки и обзавелась здоровой фашистской привычкой ежедневно делать зарядку. От Вили не укрывалось ни одно нововведение, которое фашисты делали в итальянском языке, и он старательно изгонял благоприобретенные англицизмы из собственной речи, предпочтений и манеры одеваться; когда же Италия вступила в войну с Эфиопией, попросил родных пожертвовать золотые украшения итальянскому правительству, дабы финансировать мечту Дуче об империи.

Парадокс патриотического лицедейства Вили заключался в том, что, присягая на вечную верность fascio, на деле он давным-давно служил агентом британской разведки. Именно шпионаж стал той единственной стезей, для которой у Вили от рождения имелись все данные. Вдобавок благодаря этому семейство осталось в Египте: ведь теперь они оказались вовлечены в дела не одной, но двух империй.

Поступление Вили в 1936 году на секретную службу его величества совпало с другой большой семейной удачей: его брат Исаак весьма выгодно подружился с новым королем Фаруком, сыном Фуада. Неизвестно, каким образом Исаак заполучил пост министра финансов, однако же вскоре после свадьбы он вошел в советы многих крупнейших египетских корпораций. «Фратеризм», обеспечивающий братьям то же, что непотизм в Европе сулит внукам и племянникам, позаботился об остальном, и вскоре всем прочим моим дедушкам – Нессиму, Козимо и Лоренцо – предложили прибыльные должности в египетских банках. Аукционный бизнес Вили процветал, и квартиру его матери окнами на ослепительные просторные пляжи наконец-то привели в порядок; у Шваба и Марты родился Арно, и Вили наконец-то помирился со своим зятем Альбертом.

Поначалу Вили старательно скрывал род своих новых занятий. Правду знали только бабушка Лола с дедушкой Исааком. Но Вили никогда не удавалось удержаться от искушения раскрыть такой секрет – в особенности потому, что это вызывало всеобщую зависть и восхищение. Он словно бы снова стал солдатом. Повсюду ходил с пистолетом и, прежде чем усесться обедать с семьей, частенько принимался теребить и ослаблять портупею.

– Он у нас теперь гангстер? – спрашивал Шваб.

– Тс-с, – шикала на него Марта, – этого никто не должен знать.

– Но он же совершенно не скрывается, ни дать ни взять подсадная утка. Неужели британцы такие дураки?

Однако же войны выигрывают не потому, что одна сторона превосходит другую в смекалке, а потому что та, другая, оказывается чуть менее сведущей. Итальянцы даже не догадывались, что Вили связался с британцами, и продолжали пользоваться его услугами как в Египте, так и в других странах. Он частенько уезжал из Александрии – то в Эфиопию с итальянской армией, то в Италию, то в Германию в составе итальянских делегаций. Вдобавок, чтобы стать еще незаменимее для итальянцев, заявил о себе как о специалисте по перевозкам и поставкам топлива автоколоннам в пустыне. Остается только догадываться, когда и каким образом он приобрел хотя бы мимолетное знакомство с этими дисциплинами, однако же итальянцы не гнушались никем. Преуспевающий аукционный дом Вили служил прикрытием для частых его отлучек из Александрии в Рим. Итальянцы надоумили Вили экспортировать антикварную мебель, дабы усыпить бдительность британцев, так что с помощью фашистов ему удавалось за бесценок приобретать в Италии настоящие сокровища, чтобы потом за баснословные деньги перепродавать египетским пашам.

Он сказочно разбогател. Со временем двойная игра не только обеспечила Вили многие привилегии английского джентльмена, но и позволила обзавестись теми затейливыми привычками – от завтрака до стаканчика на сон грядущий, – из-за которых он всегда тайно завидовал англичанам, и при этом тешить свой неувядающий итальянский патриотизм всякий раз, как случалось заслышать фашистский гимн или когда итальянцы (не без помощи немцев) наконец-таки одержали победу над греками.

– Мы взяли Грецию, – громогласно объявил он однажды, повесив трубку, и к этому его возгласу явно примешалось ликование турка. – Мы в Афинах! – Все домашние запрыгали от радости, взбудоражив египетских слуг и служанок, принимавшихся голосить при малейшем поводе для торжества, пока некто не отрезвил праздновавших, высказав озабоченность судьбой греческого еврейства.

У Вили от этой новости радостно дрогнул голос, как и в тот раз, когда итальянские разведчики-водолазы пробрались в александрийскую гавань и нанесли серьезный урон двум британским линкорам. Вили восхищался отважными аквалангистами и пришел в совершенное уныние, когда ему напомнили, что по-хорошему он должен был бы порицать подобную диверсию.

– Прежние дни миновали, – говаривал он, имея в виду время, когда ты знал, кто ты и на чьей стороне.

А потом что-то переменилось. И даже Вили не понимал, что именно.

– Дела идут не лучшим образом, – признавался он, а когда его вынуждали пояснить, что же именно идет не лучшим образом, повторял: – Дела.

Встревоженная таким ответом Эстер попыталась разговорить брата:

– Ты не знаешь или не хочешь говорить?

– Нет, отчего же, знаю.

– Тогда скажи нам.

– Это всё Германия.

– Любой дурак понимает, что это всё Германия. Но в чем именно дело?

– Слишком уж они шныряют по Ливии. Добром это не кончится.

Несколько месяцев спустя из Марселя приехала моя двоюродная бабушка Эльза с мужем-немцем.

– Все очень плохо. Просто ужасно, – жаловалась она.

Ей не давали выездную визу. Исааку, некогда с помощью друзей-дипломатов получившему французское гражданство, снова пришлось задействовать свои связи, чтобы Эльзе позволили безотлагательно уехать. А учитывая ее непростое положение во Франции – итальянка, вдобавок замужем за немецким евреем, – потребовались дополнительные меры, так что Исаак раздобыл для сестры и зятя дипломатические паспорта с печатью короля Египта. Бабушка Эльза жаловалась, что лишилась магазинчика религиозной атрибутики в Лурде и два года прожила в нищете. «Тогда-то я и научилась скаредничать», – добавляла она, словно это несколько оправдывало скупость, которая, как все знали, отличала ее с младых ногтей.

Не прошло и месяца, как в гостиной семейства появилась единокровная сестра Шваба, двадцатипятилетняя Флора. Марта мигом прочла горящие на стене письмена.

– Если все эти ашкеназы хлынут сюда из Германии, нам конец. В городе окажется столько портных, маклеров и дантистов, что некуда будет девать.

– Мы не смогли ничего продать, – сказала Флора. – У нас всё отобрали. Мы уехали в чем были, – заключила она.

Флора приехала с матерью, фрау Кон, болезненной стареющей дамой с ясными голубыми глазами, белокожей, с розовым румянцем, дурно изъяснявшейся по-французски, с вечно встревоженным, умоляющим взглядом.

– Два месяца назад ей на улице влепили пощечину, – пояснила ее дочь. – Потом ее оскорбил сосед-лавочник. Теперь она всех сторонится.

* * *

Первые недели того лета улицы полнились молвой о грядущем, вероятно, решающем сражении с Африканским корпусом. Войска Роммеля брали цитадель за цитаделью вдоль ливийского побережья. «Грядет страшная битва. А потом немцы нас оккупируют». Вили уверял, что британцы совершенно деморализованы, особенно после Тобрука[3]. Всех охватила паника. Маленький курортный городок Мерса-Матрух на побережье у границы с Ливией попал в лапы немцев. «Нас, евреев, они ненавидят еще сильнее, чем презирают арабов», – уверяла бабушка Марта, как будто без нее этого никто не понимал. Дедушка Исаак, наслышанный об антисемитизме немцев, воображал себе всякие ужасы, составленные из слухов и мучительных воспоминаний о виденных собственными глазами зверских убийствах армян в 1895 году.

– Сперва они выявят евреев, потом ночью пригонят грузовики, затолкают в них всех мужчин и увезут на далекие фабрики, бросив женщин и детей умирать с голоду.

– Прекрати, ты всех пугаешь, – обрывала его Эстер, которой, как и прочим членам семьи, довелось стать свидетельницей минимум двух массовых убийств армян в Турции.

– Да, но армяне годами шпионили в пользу британцев, – возражал Вили, чьи симпатии в данном случае были на стороне турок, несмотря на то что во время Великой войны он сражался против них на стороне британцев и итальянцев, тогда как его зять Альберт, воевавший вместе с турками против британцев, считал массовую резню варварством.

– Туркам ничего не оставалось, кроме как положить этому конец единственным известным способом: кровью и еще раз кровью. Но что немцам сделали евреи? – удивлялся дедушка Нессим.

– Некоторые евреи так себя ведут, – фыркала бабушка Клара, – что я бы с удовольствием отправила их на тот свет. Из-за таких евреев, как они, не любят и таких, как мы, – добавляла она, поглядывая на Вили, одну из любимых максим которого только что процитировала.

– Значит, ты думаешь, нас и правда увезут, – дрожащим голосом начинала бабушка Марта.

– Вот только не надо реветь! Война идет, – с раздражением перебивала Эстер.

– Но я потому и плачу, что война идет, – парировала бабушка Марта, – неужели ты не понимаешь?

– Нет, не понимаю. Увезут так увезут, и дело с концом…

За несколько недель до первого сражения при Эль-Аламейне глава семейства решила прибегнуть к проверенному средству. Она пригласила всех членов семьи пожить в своих просторных апартаментах, пока ситуация не разрешится. Отказаться от предложения не посмел никто, и все съехались, как в Ноев ковчег, парами и по четверо, некоторые из Каира и Порт-Саида, а кое-кто и из Хартума, где были бы в большей безопасности, нежели в Александрии. На полу вплотную разложили матрасы, добавили дополнительные секции к столешнице обеденного стола, наняли еще двух поваров, один из которых разводил голубей и цыплят на случай нехватки продовольствия. Под покровом ночи тайком привели барана и двух овец и привязали наверху, на террасе, рядом с импровизированным курятником.

Днем члены семьи расходились по делам. К обеду возвращались, и долгими летними днями мужчины сидели вокруг стола в столовой, делясь самыми страшными опасениями, дети спали, женщины же тем временем в других комнатах штопали старые и вязали новые вещи. Теплая одежда была особенно нужна, ведь зимы в Германии суровы. В углу у входной двери выстроились крошечные чемоданчики: часть из них сохранилась еще с Турции, со времен юности их владельцев, учебы за границей. Теперь же, потрепанные, в пятнах и пожелтевших наклейках европейских гранд-отелей, они смиренно ждали в прихожей, когда нацисты войдут в Александрию, переловят все еврейское мужское население старше восемнадцати лет и увезут, разрешив захватить с собою лишь чемоданчик с самым необходимым.

Под вечер некоторые члены семьи выходили в город; женщины порой заглядывали в фешенебельный спортивный клуб, давший название району. Однако же к чаю большинство возвращалось. Ужин, как правило, бывал коротким и легким – хлеб, варенье, фрукты, сыр, шоколад и домашний йогурт – с учетом строгости, с которой бабушка Эльза вела семейный бюджет, спартанского режима питания дедушки Вили и простого происхождения прабабки. После ужина подавали кофе, и все собирались в гостиной слушать радио. Слушали и Би-би-си, и итальянские радиостанции; новости неизменно вызывали всеобщее замешательство.

– Я знаю одно: немцам нужен Суэц. А значит, им придется идти в наступление, – настаивал Вили.

– Да, но сумеем ли мы их остановить?

– Разве что ненадолго. А дальше – кто знает? Генерал Монтгомери, может, и гений, но Роммель есть Роммель, – изрекал дедушка Вили.

– И что нам тогда делать? – вопрошала бабушка Марта, всегда готовая удариться в слезы.

– А что тут поделаешь? Ничего.

– То есть как ничего? Мы можем убежать.

– И куда же? – багровела Эстер.

– Куда-нибудь. Не знаю. Убежать, и всё!

– Но куда? – не унималась сестра. – В Грецию? Ее уже захватили. В Турцию? Мы только что оттуда. В Италию? Там нас бросят в тюрьму. В Ливию? Немцы уже там. Неужели ты не понимаешь, что, как только они возьмут Суэц, нам крышка?

– Почему сразу «крышка»? То есть ты все-таки думаешь, что они победят?

– Откуда же мне знать, – вздыхал Вили.

– Нет, ты скажи прямо. Они выиграют войну, придут и нас всех заберут.

На это Вили ничего не отвечал.

– Может, уедем на Мадагаскар? – подавала голос бабушка Марта.

– На Мадагаскар? Марта, я тебя умоляю! – вмешивался дядя Исаак.

– Или в Южную Африку. Индию. Будем всегда на шаг впереди них. Может, они еще и проиграют.

Повисла пауза.

– Не проиграют, – наконец сказала тетушка Флора.

– Раз уж ты так скора на язык, Флора, почему еще не уехала? – с нескрываемым презрением интересовалась Марта. – Почему ты здесь?

– Ты забываешь, что мне уже пришлось бежать.

Флора, задумавшись, глубоко затягивалась сигаретой, потом мечтательно и тоскливо выдыхала дым и, дотянувшись с края дивана, на котором сидела, до чайного столика, тушила в пепельнице окурок. Все взгляды обращались к ней, мужчины и женщины привычно гадали, отчего она все время носит черное, тогда как зеленый цвет куда больше идет к ее глазам.

– Сама не знаю, – прибавляла она, по-прежнему глядя на свою руку, которая продолжала медленно тыкать в пепельницу окурком, хотя тот давно уже погас. – Сама не знаю, – бормотала она. – Бежать-то некуда. Да и устала я убегать. И еще больше устала от раздумий, куда сбежать. Мир не такой большой. И времени мало. Уж прости, – она поворачивалась к брату, – не хочу я никуда уезжать. Я даже путешествовать не хочу. – В гостиной воцарялось молчание. – Сказать по правде, если бы я верила, что у нас есть хоть один шанс, я бы укрылась и в пустыне. Но я в это не верю.

– Такая молодая – и уже такая пессимистка, – перебивал ее Вили со снисходительной улыбкой человека, который знает все, что только нужно знать о перепуганных женщинах и о том, как их успокоить. – К твоему сведению, нигде не написано, что немцы обязательно победят. Может, еще и проиграют. Им катастрофически не хватает горючего, они переоценили свои силы. Пусть себе нападают на Египет, пусть заберутся в самую его глубь. Не забудь, в конце концов пески все равно победят, – приводил он стратегический принцип противника Ганнибала, Квинта Фабия Максима, вошедшего в историю как Кунктатор, то есть Медлитель.

– «В конце концов пески все равно победят». Ах, Вили, – передразнивала его Флора, выходила на балкон и зажигала новую сигарету. – Что это вообще значит? – громко фыркала она, оборачиваясь к сыну Эстер, который тоже курил на балконе.

– Пески все равно победят, – с раздражением повторял Вили, словно смысл этой фразы был ясен с первого раза. – Даже если их планы вторжения безупречны, мы лучше вооружены, у нас лучше снабжение, да и людей больше. Вот увидишь, за несколько месяцев пески пустыни выведут из строя бронемашины Роммеля. Давайте не будем терять надежды. Что-нибудь придумаем. Видали мы врагов и пострашнее; переживем и этих.

– Хорошо сказано, – отвечала Эстер, которая, несмотря на весь свой мрачный реализм, предпочитала мыслить позитивно и так и не сумела заставить себя поверить в неизбежность катастрофы. – Я знала, что в конце концов ты что-нибудь придумаешь, – добавила она, с сомнением впившись в молчавшего мужа тем особым уничижительным взглядом, который члены ее семьи приберегали для супругов на случай семейных сборищ.

– Если мы сплотимся, не будем падать духом, паниковать и слушать досужие сплетни парикмахеров и портних, сестры мои, – подчеркнул Вили, – то выдержим и это испытание. – Он произнес это увещание в единственном знакомом ему ораторском стиле, заимствованном у Черчилля и Муссолини.

– Иными словами, будем ждать, – заключила Марта.

– Будем ждать.

Вот и прозвучало то, что висело в воздухе: так медлит за кулисами пианист, похрустывая костяшками пальцев, прежде чем явиться заждавшимся зрителям; так актер откашливается перед выходом на сцену. Об этом возвещали уверенный блеск глаз Вили, горделиво расправленные плечи и слишком хорошо всем знакомая дрожь в голосе, взлетевшем на безупречную высоту:

– Нам и раньше доводилось выжидать: что ж, подождем еще. В конце концов, каждый из нас – представитель народа, которому пять тысяч лет: евреи мы или нет?

Все оживились, Вили же, не чуждый демагогии, обернулся к Флоре и попросил сыграть что-нибудь из Гольдберга или Бранденбурга[4], как бишь их там.

– То есть из Баха, – уточняла Флора, усаживаясь за фортепиано.

– Бах, Оффенбах, c’est tout la mme chose, это все одно и то же. Todos Lechli[5], все эти ашкеназы, – пробормотал Вили так, что услышала только Эстер. Она мигом обернулась и скорчила сердитую гримаску: «Она же понимает!» Но Вили ничуть не смутился:

– Она понимает только одно, и все мужчины в этой комнате знают, что именно.

Сводная сестра Шваба не слышала их пикировки. Она сняла кольцо, положила возле клавиатуры и заиграла что-то из Шуберта. Всем очень понравилось.

Играла она до позднего вечера, пока все один за другим не разошлись спать, и потом играла негромко каждый вечер, не обращая внимания на мужчин, которые устали ее дожидаться, и осмеяла сына Эстер – тоже мне, Вертер выискался! – когда они в конце концов остались одни в гостиной, она перестала играть, а он попытался закрыть поцелуем ей рот, чтобы не слышать бессердечных рассуждений о любви во время войны. В комнате горничной Латифы, где теперь обитала Флора, она снова сняла кольцо, серьги, поставила бокал коньяка на импровизированную тумбочку, проговорила: «Вот теперь можешь меня поцеловать» – и сама его поцеловала.

– Это ничего не значит, – добавила она, отвернулась и зажгла керосиновую лампу, прикрутив фитиль так, чтобы тлел слабее сигареты. – До тех пор пока мы сами понимаем, что это ничего не значит, – повторила она, почти упиваясь жестокостью, с которой внушала всем отчаяние.

* * *

А потом пришли прекрасные новости. Британской Восьмой армии удалось сдержать натиск Роммеля у Эль-Аламейна и осенью 1942 года наконец-таки развернуть решительное наступление на Африканский корпус. Битва длилась двенадцать суток. По ночам семейство часами простаивало на балконе, словно в ожидании праздничного салюта, и напряженно всматривалось в темноту, силясь разглядеть к западу от Александрии отблеск исторического сражения, которое должно было решить их судьбу. Одни курили, другие болтали между собой, с соседями сверху или снизу, которые тоже высыпали на балконы, махали друг другу, корчили гримасы, изображая то надежду, то отчаяние; из опустевших комнат тем временем долетал неумолчный треск сводок на коротких волнах о развитии событий в Северной Африке. На западе над горизонтом тянулась тонкая сияющая полоска, покачиваясь во мраке светомаскировки, то вдруг вспыхивала, точно лучи фар встречного автомобиля, одолевающего подъем, то снова тускнела, как бледно-янтарная луна в ночном тумане. Издалека доносился приглушенный гул, похожий на стрекот вентиляторов тихими летними вечерами или на шум большого холодильника в кладовой. Спать ложились под еле слышные орудийные раскаты.

– Видите? Все страхи, что нас увезут, оказались пустыми. Разве же я вам не говорил? – сказал Вили сестре Марте, когда стало очевидно, что британцы одержали решительную победу.

Начались приготовления к отъезду из материнского дома. Однако собирались медленно, неуверенно, словно специально тянули время – отчасти потому, что привыкли к образу жизни беженцев и не желали нарушать сложившуюся сплоченность; вдобавок никому не хотелось искушать провидение признанием, что опасность миновала.

– К чему торопиться? – вопрошала прабабка. – У нас еще полным-полно цыплят и голубей. Да и кто их знает, этих немцев. Оглянуться не успеешь, как они вернутся.

Сборы, однако же, продолжались.

На прощанье старуха-мать решила подарить всем сыновьям и дочерям по хрустальному бокалу с золотистыми лилиями. Изготовили эти бокалы в Турции, на стекольном заводе отца.

– Последний раз этот дом видит столько гостей, – пояснила прабабка.

– Судя по тому, как идут дела, загадывать рано, – возразила Эстер.

И оказалась права. Они искали убежища в доме престарелой главы семейства еще трижды: в 1956-м, во время Суэцкого кризиса, затем десять лет спустя, а еще прежде – в 1948-м, когда Вили выследили агенты сионистов и жестоко избили за шпионаж в пользу англичан, пригрозив, что подобным образом расправятся и с прочими мужчинами семьи. Через два месяца до Вили дошли слухи, что агенты снова напали на его след и на этот раз хотят его убить. Он спрятался в доме у матери. Как-то раз достал свой талисман-подвеску, выложил на стол таблетку цианистого калия, которую хранил с Эль-Аламейна, и задал вопрос. Маятник-талисман качнулся прочь от таблетки.

Вили тайком переправили в Италию, а оттуда в Англию, где он сменил имя, перешел в христианство и отрекся от всех прежних национальностей. В Египте он объявился лишь четыре года спустя, чтобы провернуть самую масштабную сделку за всю свою карьеру шпиона, солдата и торговца: пустить с молотка имущество свергнутого короля.

* * *

– Это был конец конца, – рассказывал он через много лет в своем суррейском саду. – Конец эпохи, конец света. После этого все развалилось.

Ему уже было за восемьдесят, он обожал лошадей, сладкое и сальные шуточки, которые, сжав в кулак руку с окостеневшими мышцами, отпускал в старомодной манере: с преувеличенно-выразительной мимикой и непристойными жестами. В поношенном твидовом костюме, классических ботинках, аскотском галстуке и заляпанном кашемировом кардигане он выглядел точь-в-точь тем, чью роль репетировал всю жизнь: викторианским джентльменом, которому совершенно безразлично, чт нижестоящие думают о нем и его внешнем виде. Убедительности аристократическому облику придавала и очевидная с первого же взгляда бедность.

Вили показал мне фруктовый сад, в котором никогда не росло ничего путного, и огромное озеро, которое не мешало бы привести в порядок – «а впрочем, плевать», – конюшни, в которых обитало больше лошадей, чем вмещали стойла, и в довершение всего лес, где никто не отваживался гулять, – мир Джейн Остин, задичавший в пренебрежении.

– Понятия не имею, – ответил он, когда я спросил, с чем граничит этот его лесок. – Наверное, с соседским. Но кто их знает, этих английских лордов?

Тут Вили покривил душой: он отлично их знал. Он был знаком со всеми вокруг. На почте, в банке, в одном из пабов, где он угощал меня пивом, – доктора Спингарна узнавали везде. «Добрый день», «приветствую» – непринужденно срывалось с его губ, словно с малых лет он говорил только по-английски. Он блестяще разбирался в футболе. Однажды утром по пути в городок рядом с нами притормозил «Моррис мини», и в тот раз я вполне осознал, как славно Вили прижился в новом своем отечестве. Леди Такая-то ехала в Лондон: не надо ли ему чего?

– Меня это ничуть не затруднит, – заверила она, когда Вили, поддавшись на ее уговоры, попросил-таки забрать ящик французского вина из какого-то магазина. – Sans faon[6], – добавила она, ухватившись за возможность щегольнуть французским, и пообещала, что вино сегодня же вечером завезет нам лорд Артур собственной персоной. – Entendu[7], – бросила на прощанье, поднимая стекло, и укатила прочь по тихому проселку к шоссе.

– Сухая, что твоя слива без косточки. Как все англичанки.

– По-моему, очень милая, – возразил я, напомнив, что леди сперва заехала к нему домой, а когда ей сказали, что он вышел пройтись, отправилась его искать.

– Очень милая, очень милая, – повторил Вили, – все они здесь очень милые. Ничего-то ты не понимаешь.

В городке указал мне антикварную лавку и решил заглянуть.

– Доброе утро, доктор Спингарн, – поздоровался антиквар.

– Приветствую, – ответил Вили и представил меня. – Ну что, нашли мне джезву?

– Ищу-ищу, – пропел торговец, вытирая пыль со старых часов.

– Девять лет уже ищете, – усмехнулся Вили. – Эдак я умру раньше, чем найдете.

– Вот уж чего можете не опасаться, доктор Спингарн. Вы нас всех переживете, сэр.

– Медлительнее арабов и вдвое глупее. Как они умудрились построить империю? – бросил дедушка Вили, едва мы вышли из магазинчика.

Дома нас ждали его жена, дочь, женатый внук и правнук.

– Видишь этот стол? – Он похлопал по широченному антикварному дубовому столу, на котором накрывали обед. – Я отдал за него пять фунтов. А эти стулья видишь? Их была целая дюжина, на чердаке еще восемь. Семь фунтов за всё про всё. А эти огромные часы? Угадай почем.

– Фунт, – предположил я.

– А вот и нет! Они достались мне бесплатно. В придачу к стульям, – и рассмеялся, густо намазывая кусок хлеба сливочным маслом.

– Ты говоришь как типичный parvenu juif[8], – поддела его дочь.

– А мы и есть des parvenus juifs.

Вили настоял, чтобы после обеда мы вдвоем выпили кофе, «Lui et moi seuls»[9], пояснил он остальным.

– Иди-ка сюда, – Вили поманил меня на кухню, куда перешел, чтобы сварить кофе по-турецки. – Видишь? Все, что нужно, – такой вот котелок, желательно медный, но сойдет и алюминиевый. Этот я заказал в Манчестере. У одного грека. Думаешь, антиквар догадается сделать так же? Да ни в жизнь! Вот поэтому я к нему периодически и заглядываю. Чтобы убедиться, что он по-прежнему дурак дураком, а я это прекрасно вижу: значит, что-то еще соображаю. Понял? – Он заговорщически подмигнул мне, глаза его блестели. Я кивнул, но, если честно, ничего не понял. Я вдруг поймал себя на мысли, что в мире его молодости не продержался бы и дня.

– De l’audace, toujours de l’audace[10], – добавил Вили. – Видишь ли, главное в жизни – не просто понимать, чего хочешь. Но и знать, как именно хотеть. – Эту его фразу я тоже не очень понял, но на всякий случай кивнул. – Но мне везло. Я прожил хорошую жизнь, – продолжал он. – Нам всем с рождения выпадают кое-какие козыри, но и только. Свои я растратил к двадцати годам. Впрочем, жизнь не раз возвращала их мне. Немногие могут похвастаться тем же.

Наконец подоспел кофе, Вили взял две чашечки и принялся разливать, держа джезву пугающе высоко и направляя струю в чашку, как умелые слуги-арабы, чтобы в процессе напиток немного остыл.

– Лучше всех кофе варил твой дедушка, упокой Господи его душу, – признался Вили. – Аспид, чистый аспид с раздвоенным языком, когда терял терпение, кипел, как молоко, готов был порезать тебя на куски, а вот поди ж ты – кофе варил лучше всех в мире. Пойдем.

Другим коридором мы направились в гостиную, битком набитую антиквариатом и увешанную персидскими коврами. На блестящем старом паркете лежал луч послеполуденного солнца, в котором, неловко раскинув лапы, дремала раскормленная кошка.

– Видишь на мне смокинг? – спросил Вили. – Пощупай.

Я протянул руку и потрогал отложной воротник.

– Ему лет сорок, не меньше, – с веселым удивлением пояснил дедушка. – Угадай чей?

– Твоего отца, – предположил я.

– Не пори чепухи, – раздраженно отрезал он. – Отец давным-давно умер.

– Кого-нибудь из братьев?

– Нет, нет, нет.

– Тогда не знаю.

– Я тебе подскажу. Угадай, кто сделал материал? Лучшая ткань в мире.

– Мой отец? – поразмыслив, спросил я.

– В точку. Изготовили в подвале его фабрики в Ибрахимии[11] во время войны. Это смокинг твоего дедушки Альберта.

– Он подарил его тебе?

– Можно и так сказать.

– По какому случаю?

– Эстер отдала после его смерти. В наши дни такую хорошую шерсть днем с огнем не сыщешь. Берегу как зеницу ока, – пошутил Вили. – Пощупай еще разок! – велел он мне.

Виртуозный торговец, подумал я.

– Я тебе сейчас объясню, – Вили огляделся, не слушает ли нас кто, и приблизил лицо к моему, так что мне стало неловко. – Помнишь Флору, la belle romaine[12], как мы ее называли?

Я ответил, что о пианисте Шнабеле узнал именно от Флоры.

– Вот-вот. Во время войны, в дни Аламейна мы все ютились у твоей прабабки. Ты даже не представляешь, до чего же там было тесно. И вот однажды является брюнетка, красивая, но какой-то болезненной красотой, каждый вечер играет на фортепьяно, курит не переставая, вид поношенный, но от этого еще сексуальнее, флиртует напропалую со всеми нами, хотя, готов поклясться, сама не отдает себе в этом отчета. В общем, мы все влюбились в нее как сумасшедшие. До безумия.

– А при чем тут мой дедушка?

– Подожди, дай договорить! – нетерпеливо бросил Вили. – Напряжение в воздухе висело такое – сам подумай, семь взрослых мужчин в доме, не говоря уж о молодняке, который тоже, так сказать, питал надежды, – что каждый день мы начинали со скандала. Ссорились на пустом месте, из-за всего подряд. Мы с твоим дедом ругались каждый день. Каждый божий день. Потом мирились, садились играть в триктрак. И снова скандалили. Ты играешь в триктрак?

– Не очень хорошо.

– Я так и думал. В общем, в конце концов стало ясно, что Флора выделила меня. Я, разумеется, ничего такого себе не позволял – все-таки дом моей матери, да и жена бдит, ну ты понимаешь. Торопиться было нельзя категорически! И в один прекрасный день я сказал твоему деду: «Альберт, эта женщина меня хочет. Как мне быть?» А он: «Ты-то сам ее хочешь?» «А ты разве нет?» – спросил я. Он промолчал. И я попросил: «Ты должен мне помочь». На что этот хитрец, твой дед, улыбнулся и пообещал: «Я подумаю». Все были в курсе: фрау Кон, твоя бабка, Исаак. Все, кроме меня. Я узнал о них лишь много лет спустя, когда Флора пришла к нам в гости и увидела на мне его смокинг. Она сразу же его узнала.

– Да? – вставил я.

– Разве ты не понимаешь?

Я покачал головой.

– Скорее всего, она ему и подарила. Я почувствовал себя полным олухом. Единственная женщина, которую я хотел и не сумел заполучить. И вот сорок лет спустя ревную ее к нему, как последний болван!

Повисло молчание. Меня так и подмывало открыть ему, что любовником Флоры в те летние ночи сорок второго был вовсе не дед, а мой отец, и смокинг принадлежал ему, а не деду. Тот же просто-напросто «унаследовал» его от сына, как и прочие вещи, которые отец уже не носил. Однако же я не проронил ни слова: мне хотелось, чтобы дед в кои-то веки одержал победу над Вили.

– Видел бы ты нас тогда, – продолжал он, – все просили ее поиграть, все перебирали коньяка, надеясь, что остальные устанут и уйдут спать. Признаться, я никогда не любил засиживаться допоздна.

Я наблюдал, как Вили наслаждается своими откровениями.

– Идем. – Он убрал наши пустые чашки, и я опомниться не успел, как дед увлек меня в сад, где его внук и жена читали местную газету.

– Ну что, поболтали? – спросила жена.

– Еще как, – ответил Вили.

За ужином случился небольшой инцидент. В окно столовой мы заметили, что по саду идет пара цыган. Вили не раздумывая бросился в гостиную, схватил дробовик и дважды выстрелил в воздух, переполошив собак и лошадей.

– Ты с ума сошел? – крикнула его дочь, вскочила и попыталась вырвать у него ружье. – Они же тебя убьют!

– Пусть только попробуют. Думаешь, я их боюсь? Я их всех переловлю… – И он произнес фразу, точно прощальный подарок, точно сувенир на память о моем визите в Англию, последнее признание гостю, который приехал, чтобы услышать из его уст эти самые слова: – Я их боюсь? Я боюсь? Как ты думаешь? Siamo o non siamo? Я не я буду.

Вечером он зашел ко мне попрощаться.

– Нет, уж давай попрощаемся, я настаиваю, – проговорил он, – в моем возрасте ни в чем нельзя быть уверенным. – Он обвел взглядом мои вещи, книги, с неуловимо-насмешливым выражением лица взял одну. – Неужели это до сих пор читают?

– Более, чем когда-либо, – ответил я.

– Еще один еврей, – заметил Вили.

– Наполовину, – уточнил я.

– Нет. Невозможно быть евреем наполовину, если твоя мать еврейка.

Может, к слову, – а может, за этим-то Вили и поднялся ко мне, – но он спросил о своей матери. Я рассказал, что помнил. Нет, она не мучилась. Да, до самого конца оставалась в ясном уме. Да, смеялась, как раньше, и отпускала краткие, афористичные замечания, от которых корчишься, как раздавленный червяк. Да, она понимала, что угасает. И так далее и тому подобное. В конце концов я сказал, что она почти ничего не видела из-за катаракты: светлая желтоватая пленка заволокла ее глаза. Я обмолвился об этом мимоходом, не считая катаракту таким уж серьезным недугом.

– Значит, она ничего не видела, – проговорил Вили. – Она ничего не видела, – повторил он, словно пытаясь отыскать в самих словах и слогах некий тайный смысл, раскрыть причину жестокости судьбы и уязвимости старости. – Значит, она ничего не видела, – произнес он, как будто его охватила скорбь столь сильная, что остается лишь повторять и повторять одно и то же, пока на глаза не навернутся слезы. – Тебе этого не понять, – добавил он, – но я иногда думаю о ней. Старая, одинокая, все разъехались, вдобавок, как ты говоришь, еще и слепая, умирала в Египте, никого у нее не осталось. Я думаю о том, что мог бы скрасить ее дни, не растранжирь я так бездумно время и силы на свои жалкие махинации. Ну да такова жизнь. Теперь у меня есть дом, но нет матери. При том что и о доме-то я мечтал для нее. Порой я думаю о ней просто как о маме: так думают дети, когда им не хватает чего-то, что может дать только мать. Возможно, тебе покажется, что, раз у меня самого уже правнуки, значит, и мать мне, в общем-то, без надобности. А вот поди ж ты: нужна. Странно, правда? – Он улыбнулся, положил книгу на тумбочку и, видимо, чтобы меня поразить, вдруг процитировал на французском длинный затейливый фрагмент из самого начала.

– Доброй ночи, Herr Doktor, – бросил он на прощанье.

– Доброй ночи, доктор Спингарн, – ответил я, решив не допытываться, откуда он знает этот пассаж из Пруста.

Полчаса спустя по пути в душ меня перехватили кузен с женой.

– Пойдем, только тихо. Не пожалеешь.

Они объяснили, что каждый вечер, между десятью и одиннадцатью часами Вили слушает на французском передачу из Израиля. Я изобразил удивление.

– На ночь обязательно слушает эту программу. Потом выключает свет и ложится.

– И что? – спросил я.

– Увидишь.

Мы встали у него за дверью.

– Каждый вечер одно и то же, – прошептала жена кузена.

Они что, собираются постучать и попросить впустить их или же намерены вломиться к нему без стука?

– Увидишь.

Наконец заиграл гимн Израиля, потом послышался писк, обозначавший завершение трансляции.

– Уже скоро, – пояснил кузен.

В комнате что-то щелкнуло. Вили выключил радио. Заскрипели под его тяжестью пружины, зашуршали простыни, погасла полоска света под дверью. На мгновение все стихло. А потом до меня донеслось слабое, приглушенное, тонкое бормотание, паром сочившееся в коридор сквозь замочную скважину, сквозь щель под дверью, сквозь трещины в притолоке, точно фимиам и предчувствие, наполнявшие тихий сумрак, в котором стояли мы трое, жутковатая путаница знакомых слов в ритме, к которому и я давным-давно привык, стыдливый, украдкой, шепоток.

– Спросишь – ни за что не признается, – сказал кузен.

II. Рю Мемфис

Двум дамам, которым однажды суждено было стать моими бабушками и которые познакомились в 1944-м на александрийском базарчике, где с подозрением присматривались к явно лежалой барабульке, мир, бесспорно, казался очень тесным и странным. Сквозь их первые застенчивые, осторожные реплики, произнесенные густо накрашенными губами за респектабельными вуалями, будто пробилось яркое солнце, и неожиданно две совершенно чужие женщины, добрые десять лет знавшие друг друга только в лицо и не осмеливавшиеся перемолвиться словом, разговорились с головокружительным восторгом, точно бывшие одноклассницы, возобновившие беседу с того самого места, на котором расстались полвека назад. Каждую сопровождал мальчик-слуга, которому ни одна, ни другая не доверяла и с которым уж точно не стала бы разговаривать: его задача заключалась в том, чтобы следовать за своей мудрой пожилой mazmazelle – всех европейских дам определенного возраста и положения в Египте зовут mademoiselle или signora, – смотреть, как госпожа выбирает хорошие фрукты среди гнилья, слушать, как она торгуется на практически неразборчивом арабском, вмешаться, если страсти накалятся, ну и, наконец, таскаться с покупками от лотка к лотку, пока не отошлют домой готовить обед. Mazmazelles, не раздумывая, голыми руками щупали сырую печенку или поддевали пальцем жабры барабульки, чтобы доказать, что рыбу выловили никак не сегодня, но ни та, ни другая сроду не взяла бы ничего из рук мужлана-лоточника. Для этого существовал слуга. Далее mazmazelles могли располагать собой до часу дня, когда их мужья возвращались домой отобедать и подремать.

– Значит, сегодня без барабульки, – заключила одна. – Но до чего обидно! Подумать только, все эти годы я покупала несвежую рыбу и даже не догадывалась об этом, – печально добавила она.

– Потому что нужно смотреть на жабры. Не в глаза. Жабры должны быть ярко-красные. Если нет, не берите.

– До чего обидно, – повторила на обратном пути более кроткая из двух, – все эти годы мы жили ровно напротив друг друга и даже не здоровались.

– Почему же вы ни разу со мной не заговорили? – удивилась та, которая прекрасно разбиралась в рыбе.

– Я думала, вы француженка, – ответила кроткая соседка (имелось в виду, знатная француженка).

– Француженка? Это еще почему? Je suis italienne, madame[13], – присовокупила она, как будто это куда почетнее.

– И я!

– Правда? Вы тоже? Мы из Ливорно.

– Как и мы! Надо же, какое чудесное совпадение.

До чего все-таки тесен мир, заметили они на ладино (каждая упрямо звала его «испанским»), который, как выяснилось у рыбного лотка, знали обе: одна пыталась объяснить другой, почему барабулька сегодня несвежая, и тут-то оказалось, что ни та ни другая не знает, как называется барабулька, ни на одном из шести-семи языков, на которых обе свободно говорили, а помнят это слово только на ладино.

Когда пришла пора прощаться, они договорились назавтра поутру встретиться пораньше и пойти на базар.

– У нее такие изысканные манеры, – рассказывала мужу в тот день более кроткая из двух.

– Изысканные? Скажешь тоже! – усмехнулся он. – Ее муж держит бильярдную.

– Твой магазин велосипедов лучше, что ли? – парировала та.

– В сто тысяч раз лучше, – муж даже повысил голос.

Однако же, несмотря на его скепсис, она отныне называла соседку une vraie princesse[14]; та же, у которой, в свою очередь, состоялся похожий разговор с мужем, настаивала, что соседка ее, хоть и не tr s high-class[15], зато ни дать ни взять une sainte[16].

Святая была доброй и меланхоличной старушкой, порой разговаривала сама с собой, частенько всё теряла и забывала. Забывала, где что спрятала и от кого. Теряла ключи и перчатки, забывала имена, даты, долги и распри. Теряла нить рассказа, потом, силясь вспомнить, нащупывала мысли, нанизывала случайные слова, надеясь, что, если говорить достаточно быстро, удастся внушить собеседникам иллюзию логики, и не догадывалась, что эти-то стремительно сменявшие друг друга бессвязные высказывания сильнее всего выдают ее забывчивость. Порой, совершенно запутавшись, все-таки признавала поражение.

– Пустяки, с кем не бывает, – говаривала Святая и глубоко вздыхала, стараясь одолеть тревогу. – Потом вспомню, – обещала она, зная, что в родном ее итало-византийском мире чихнуть на полуфразе считается подтверждением истинности слов, забывчивость же свидетельствует о лжи. Дабы усыпить это подозрение, перемежала паузы клятвами – «клянусь глазами дочери» или «клянусь могилой матери», – но из-за частой божбы стала сомневаться в правдивости собственных рассказов, полагая, как частенько бывает у стариков, что сама же скорее преувеличила, чем забыла.

Запамятовав имя собеседника, принималась искать его в замысловатом лабиринте фамильных имен, невольно выдавая место, которое он занимал в иерархии ее сердца: на первом ее сын, Роберт, потом три его дочери, я сам, потом ее глухая дочь, ее братья, соседи и, наконец, муж.

Я как-то обмолвился, что мне приснился дядя Роберт, и бабушка расплакалась.

– Что же он тебе сказал? – допытывалась она.

Прошло уже более года с тех пор, как после войны 1956 года его выдворили из Египта, и жизнь ее совершенно выбилась из колеи.

– Сказал, что его дочь хочет прислать тебе подарок, – соврал я, чтобы ее порадовать. Однако же по традиционным левантийским поверьям сны означают ровно противоположное тому, что снится, – следовательно, сыну ее во Франции решительно не на что содержать детей.

В результате бабушка лихорадочно скупала одежду, скрупулезно заворачивала посылки, неутомимо выстаивала очереди на почте, а потом вечерами в гостиной щедро делилась своими тревогами с каждым, кому случалось заглянуть на огонек: они с гостями искусно бередили себе сердце, накапливали желчь – сколько удавалось выжать из организма, – дожидаясь подтверждения, что посылка не попала в лапы полиции и что какой-нибудь продувной почтарь не поживился ее содержимым. Обернутые в кобальтово-синюю бумагу, перехваченные крепкой бечевкой, с хрупкими красноватыми сургучными печатями, такими древними, что на них значилась еще девичья бабушкина фамилия, посылки ее были даром натуры столь бесхитростной и наивной, что одурачили бы опытного шпиона, но никак не ребенка: вязаный комбинезончик для каждой из внучек, таблетки, которых во Франции не найти, леденцы такие и сякие, аккуратно завернутые в разноцветный целлофан, и, наконец, сложенная в несколько раз стофунтовая банкнота, словно бы вшитая в манжету детской рубашки заботливыми руками небожителей. Рано или поздно вся эта история доходила до ушей ее мужа, и скандала было не миновать. Но внуки – это главное, признавалась она Принцессе, которая после этого более, чем когда-либо, убеждалась: подруга ее – святая, – хотя и замечала (в отличие от тех, кто ее любил), что порой у той мешается рассудок.

– Она кроткая, как голубка, – говаривала Принцесса, – ни грамма злости.

– И мозгов, – как-то раз добавил ее муж.

Через месяц прилетало известие, что сласти, комбинезончики, журналы и petite surprise, вшитый рукою судьбы, прибыли благополучно.

– Я так и знала, я так и знала, – ликовала Святая.

– Тогда почему вы так переживали? – удивлялась Принцесса, убившая не один вечер на то, чтобы развеять худшие соседкины опасения, которые ныне в одночасье испарились.

– Если бы я не переживала, посылка бы не дошла, – поясняла та, как что-то совершенно очевидное.

– Мне этого не понять, – отвечала Принцесса.

– Если вам этого не понять, мадам Эстер, значит, и не нужно, – отрезала Святая: дескать, она не намерена раскрывать тайны ритуалов столь сложных и тонких, что даже мысль о них, не говоря уж об обсуждении с непосвященными, способна лишить их волшебных чар.

– Да объясните же, пожалуйста, – настаивала Принцесса, которой все-таки хотелось понять, что за извращенная логика скрывалась в соседкиных поступках. Но Святая, как все мистики, на такое не клевала.

– Я, мадам Эстер, может, и необразованная, – отвечала она, – зато исключительно проницательная, tr s lucide. И чую все задолго до того, как оно случится. – Стоило Святой заподозрить, что ее хотят выставить на посмешище или одурачить, и она предостерегающе указывала пальцем на свой нос, словно ее ноздри служили проводниками священного шестого чувства.

– И она еще считает себя проницательной, – язвил муж Принцессы, порой даже в присутствии Святой. – Да у нее же в голове репа! И эта слабоумная утверждает, что проницательна? Я вас умоляю!

Святая же, не обращая внимания на ухмылки, поднимала палец и несколько раз указывала на свой нос, расплывалась в робкой понимающей улыбке и шептала мне:

– Пусть их. Они думают, что я не знаю, но я-то знаю. – После чего печально озиралась и вздыхала, словно вспомнив о том, что бывают горести и похуже. – Дорого бы я дала, чтобы увидеть, как ты повзрослеешь. Но это разве что в otra venida, – поминала она с улыбкой другую – будущую – жизнь, хранилище несбывшихся надежд и упущенных возможностей, где все житейские изъяны сглаживаются и украшаются золотыми филигранными рамочками.

Это был сигнал: заслышав, что бабушка завела речь об otra venida, я бросался к ней и обхватывал обеими руками, а она с деланым раздражением пыталась меня отпихнуть, точно человек, которого того и гляди обнимут или даже пощекочут при посторонних, и даже спрашивала с притворной строгостью, как я смею ее целовать после того, что натворил, – имелось в виду, что я ее переживу и тем самым лишу самого себя. Однако же, осознав, что я не желаю ее выпускать, она смягчалась, уже не вырывалась и тоже меня обнимала, заглядывая мне в лицо, будто пыталась понять, стою ли я такой любви, и наконец вздыхала так жадно и глубоко, с такой тоскою и предчувствием разлуки, словно хотела вобрать всего меня целиком. Мне оставалось лишь сжать ее чуточку крепче, и бабушка издавала всхлип, который тщетно пыталась подавить.

– Я знаю, ты меня любишь, но другую бабушку ты должен любить больше, – говорила она.

– Это какие-то сефардские извращения, – замечала ставшая свидетельницей подобной сцены тетушка Флора: она терпеть не могла сентиментальных выкрутасов, которые в Средиземноморье называют любовью. – Нет ничего вреднее, – пояснила она мне через много лет, – этого патологического, заскорузлого самопожертвования, которое душит тебя, точно безнадежный долг, так что в конце концов вечно чувствуешь себя недобрым и недостойным.

– Почему вы запрещаете ему говорить, что он любит вас больше, мадам Адель? – полушутя спрашивала Флора знойными летними днями, когда в доме Святой закрывали ставни, чтобы солнце не пробивалось в гостиную, и две женщины в четыре руки играли на пианино. По совету Принцессы в самом конце войны Святая стала брать у Флоры уроки музыки. Теперь же, десять лет спустя, они были как мать и дочь.

– Неужели вы думаете, мне не хочется, чтобы он любил меня больше? – парировала Святая.

– Тогда почему вы ему возражаете?

На это бабушка отвечала с некоторой досадой:

– Мне жаль, Флора, что вы этого не понимаете.

В те летние дни в квартире Святой стояла такая тишина – как и на рю Мемфис и в Ибрахимии в целом – что, пока мой дедушка Жак дремал у себя, я на диване тоже погружался в долгий крепкий сон: женская болтовня и фортепьянные экзерсисы убаюкивали. Порой сквозь сон до меня доносилось дребезжание длинных ложечек в высоких стаканах для лимонада или громкий шепот женщин, по лицу моему ползала муха, и это тоже переплеталось в полудреме с музыкой Листа, воркованием горлиц на подоконнике, где Святая накануне рассыпала для них рис.

– По крайней мере, я хочу, чтобы ее он любил так же сильно, – упиралась бабушка, словно в вопросах любви принципиально придерживалась эгалитаризма.

– Но к чему просить кого-то любить другого так же сильно? Да и разве одного желания достаточно, чтобы тронуть чужое сердце? – недоумевала Флора, присовокупляя, как много позже в Венеции, когда мы летним днем прогуливались по Кампо Морозини, что «люди редко кого-то любят, а уж сильно – и того реже».

– Ты не понимаешь, Флора, – настаивала Святая, – я хочу, чтобы он любил ее и она не ревновала его ко мне. Я переживаю. Иначе какой она будет ему бабушкой, когда меня не окажется рядом?

– Почему же вас не окажется рядом?

– Потому. Не будет, и всё тут.

– Как так – не будет? Вам от силы шестьдесят!

– Я хотела сказать, что уеду, а не то, что ты подумала, Флора! Во Францию. Или в Англию. В Константинополь, в конце концов. Кто знает. И тогда меня не будет рядом. – Она примолкла, очевидно, сообразив, что и другое истолкование не так уж неправдоподобно. – Да и сколько мне еще осталось? – заметила она, уже имея в виду возраст.

Боясь обидеть Принцессу, Святая упорно скрывала от нее мои визиты. И всякий раз при встрече обязательно справлялась обо мне – дескать, вот как редко мы видимся, – изощренные византийские хитрости, в которых не было никакого проку: Принцессе и в голову не пришло бы, что она не самая любимая бабушка.

Таить мои визиты было не слишком сложно: Принцесса строго придерживалась своего распорядка. В два часа, отобедав и разодевшись для летнего дня, Принцесса закрывала дверь и уходила, напоследок захлопнув снаружи одну за другой зеленые ставни. Она шла на остановку трамвая, там нанимала экипаж или проезжала две станции до Спортинга, где жила ее мать и где собиралась вся семья, чтобы выпить кофе и отправиться в спортивный клуб.

То были лучшие часы ее жизни, и она никогда и ни за что не пожертвовала бы ими – ни ради собственного здоровья, когда оно подводило, ни ради чьего бы то ни было. Тогда-то, сразу же после обеда, мама и приводила меня к своей матери.

Порой на балконе столовой у Святой сиживали соседи, друзья, тетушка Флора, негромко беседовали в слабой тени полосатой маркизы, на улице ни ветерка, и солнце движется так медленно, что проходит несколько часов, прежде чем возникает необходимость переместиться со стульями на соседний балкон и возобновить разговоры, неизменно изобиловавшие сплетнями, слезами, ядом и жалостью к себе. Если же кому-нибудь из женщин случалось расплакаться, она плакала тихо, кротко, уронив голову на грудь и прижав к губам скомканный платочек – не потому, что стыдилась рыдать при посторонних, а чтобы не разбудить мосье Жака: тот терпеть не мог, чтобы его будили женщины, которых он скопом относил к категории sales comdiennes[17], вне зависимости от того, плачут они или нет.

Так тянулись летние часы, и мальчишка-слуга, уроженец Судана, все никак не подавал радужные ассорти шербета, а потом целую вечность не мог унести с балкона липкие блюдца. Но до сумерек все равно оставалась такая прорва времени, что, по словам Флоры, в Египте оно текло медленнее, чем во всем остальном мире.

«Как время летит», – обмолвилась как-то бабушка в одну из беспечальных минут, думая о том, что вот так и хотела бы окончить дни – с друзьями, семьей, в своем доме, со своим фортепиано, в мирном свете полуденного солнца. Именно так она и представляла себе добрую старость, une bonne vieillesse. В ее случае une bonne vieillesse подразумевала не только здоровье, бодрость, отсутствие болезней и житейских забот, а также массу времени, чтобы привести дела в порядок и никогда никого ни о чем не просить, но и такую старость, когда чья-то дружеская рука, желательно в полусне, уводит тебя на другую сторону, избавив и от стыда, и от унижения угасания.

* * *

– А вот и она, – наконец замечала одна из четырех-пяти собравшихся на балконе женщин, завидев на углу рю Мемфис возвращавшуюся домой Принцессу.

– Батюшки, уже шесть часов! – восклицала другая, и Святая машинально приказывала мне зайти внутрь.

– Как вы себя чувствуете, мадам? – кричала она с балкона, как обычно, стремясь первой поприветствовать любую знакомую, – привычка, из-за которой вы поневоле чувствовали себя неучтивым по сравнению с ней. Поскольку к радости, освещавшей ее лицо, стоило Святой заметить вас на улице, примешивался мягкий невысказанный упрек: ваша нерасторопность выдавала стремление избежать разговора с ней, и коль скоро она всегда видела вас первой, то лишь потому, что думала о вас чаще, нежели вы о ней.

На этот раз она приветствовала соседку с особым пылом – именно потому, что, поскольку я случился у нее в гостях, имела все основания ее избегать. Святая с излишней поспешностью вскочила на ноги и оперлась о перила; взволнованное лицо ее противоречило непринужденной позе.

– А, мадам Адель, я вас не заметила, – ответила Принцесса, остановившись под самым балконом. Сквозь щелку между рамой и ручкой открытой балконной двери я из гостиной разглядел знакомую сумочку и сложенный веер, увидел, как она неловко подняла руку, заслоняя лицо от солнца. – Что вы делаете вечером?

– Я? Ничего. Думала купить ткань – через несколько дней придет моя портниха, – но по такой жаре едва ли выберусь из дома.

– Если хотите, я могу пойти с вами.

– Не знаю, быть может, в другой раз.

На этом и попрощались.

– Она вечно ругается с мужем, – прошептала Святая гостьям. – Слышали бы вы, какие гадости они друг другу говорят по вечерам.

После чего, передумав и по-прежнему в одурении и смятении, окликала Принцессу с балкона: «Attendez, подождите!» – когда та уже успевала перейти на другую сторону улицы и собиралась отворить кованую садовую калитку.

– Может, я все-таки пойду за тканью. Этой осенью ожидается столько приемов, мадам Эстер, а я совсем обносилась, – сетовала она, в сотый раз намекая, что еще не получила приглашения на прием в честь столетия матери Принцессы, который устраивали в начале сентября.

– Так я поднимусь к вам?

– Нет-нет, я сейчас спущусь. – И, обернувшись к моей матери, добавляла: – Только подождите, пока мы не уйдем.

Через пять минут две mazmazelles уже ковыляли к остановке Кемп де Шезар – одна в шляпе с необычайно широкими полями, другая со сложенным веером в одной руке, сумочкой и белой перчаткой в другой, – и болтали на языке, который их свел и который, несмотря на неоднократные напоминания себе самим и всему остальному свету о том, что у них нет совершенно ничего общего, несмотря на их соперничество, взаимные колкости и мелочное недоверие друг другу, неизменно спасал дружбу, остававшуюся близкой до самого, самого конца.

* * *

Все разговоры Святой, как правило, сводились к жалобам, поток которых никогда не иссякал: на здоровье, на сына, ежедневные упоминания о волнениях и беспорядках в Египте, на слуг, ворующих все, что подвернется под руку, вплоть до последней ложки сахара, и на дочь, мою мать, чья глухота сгубила лучшие годы бабушкиной жизни. А поскольку бабушка вечно путалась и перескакивала с одного на другое, то, когда ей приходила охота поплакаться, она частенько отклонялась от темы, вила бесконечную нить разговора, изобиловавшего побочными сюжетными линиями, главными злодеями в которых служили ее хвори, скорби и унижения, ей же самой отводилась роль злополучной жертвы, из последних сил преодолевавшей невзгоды, привязанной к столбу средневековой мученицы в окружении подступавших драконов; все это провоцировало желчные камни, поднимавшие ее с постели ночами, когда некому было пожаловаться, кроме как ветру на балконе, где она и просиживала до утра, глядя на безлюдную рю Мемфис, прислушиваясь к тиканью часов в прихожей, глухо подтверждавших ее опасения: еще слишком рано и пройдет несколько долгих часов, прежде чем донесутся на рассвете долгожданные тихие шаги Мухаммеда у двери черного хода. Пока же ей оставалось лишь, замерев, слушать бесконечные кошачьи крики, накатывавшие и отступавшие волной; в темноте мелькали горящие глаза – кошки переходили рю Мемфис, подозрительно и вызывающе поглядывали на ее балкон, а за ними ковыляла хромая chienne[18], которую все боялись. «Мои ночи», так это у нее называлось.

– Я вас понимаю, – отвечала Принцесса, старавшаяся отвлечь соседку от мрачных мыслей, что было не так уж и трудно, поскольку Святая, хоть и дрейфовала от мели к мели, однако же, повинуясь рулевому, могла сменить курс и направиться к залитым солнцем островам радости – так, словно в разговоре для нее важен не столько перечень скорбей и невзгод, сколько право уклониться от темы, потерять нить рассуждения, высказать все, что приходит на ум, – то самое право, которого за ней обычно не признавал ни муж, ни кто бы то ни было.

* * *

Иногда среди ночи, когда она сиживала на балконе, лелея ноющий желчный пузырь, – задолго до знакомства с соседкой у лотка с барабулькой – Святая замечала, как на веранде напротив вдруг зажигались огни, и выходила Принцесса в халате, с большой кружкой в одной руке и предметом, похожим на плоскую грелку, в другой; следом за ней появлялся мой дед со всклоченными волосами, ковылял к перилам и, опершись на них нетвердой рукой, падал в кресло.

Обитавшие друг напротив друга на рю Мемфис мои будущие бабушки и дедушки порой гадали, какой же тайный недуг не дает сомкнуть глаз соседям, но ни заговорить днем, ни уж тем более, как водится, справиться о здоровье не решались.

– Это было бы нетактично, – ответила Святая, когда муж Принцессы спросил, почему она ни разу ночью даже не махнула им в знак приветствия. – Я воспитанная женщина, – добавила она извиняющимся тоном.

– «Я воспитанная женщина», – передразнивал он, присовокупив словечко-другое на ладино. – Сидите не двигайтесь, – говаривал он, поддаваясь близости, возникшей между двумя женщинами. – Мало кто из здешних так хорошо говорит на ладино, как вы. Разве что родственники моей жены, но они сплошь зануды, где уж им знать настоящий ладино. Не думаете же вы, что теперь, когда я нашел с кем поговорить, я вас отпущу?

Фразочки вроде «сидите не двигайтесь» задавали тон дружбы, которой суждено было продлиться до самой смерти деда: он неизменно притворялся, будто стремится ее шокировать, она же делала вид, будто терпит, поскольку такого шельмеца невозможно принимать всерьез, а Принцесса, не упускавшая случая отыскать огрехи в манерах супруга, вечно защищала мадам соседку от мужниных непристойных шуток. И город, и мир, где они выросли, и язык, на котором говорили, диктовали им легкую фамильярность. Для этой троицы, наконец нашедшей друг друга, ладино выражал тоску по родному Константинополю. Для них это был язык ослабленных галстуков, расстегнутых рубашек, заношенных тапочек, язык столь же родной, естественный и неотменимый, как запах собственных простыней, кладовой и кухни. Они переходили на него после беседы на французском с удовлетворенным облегчением левшей, которым, когда никто не видит, не нужно притворяться правшами.

Все трое учили и блестяще знали французский, как Лисий[19] греческий, – то есть лучше, чем сами афиняне, – орудовали имперфектом сослагательного наклонения с безмятежной легкостью человека, который не допускает грамматических ошибок, потому что, как ни старайся, этот язык никогда не станет ему родным. Французский оставался чуждым, чинным наречием, так что, признавалась мне много лет спустя Принцесса, когда приходилось более двух часов подряд общаться на французском, во рту скапливалась слюна. «Испанский же rveille l’me, пробуждает душу», – и в доказательство всегда прибавляла какую-нибудь пословицу.

Святая с Принцессой встречались минимум дважды в день: утром, по пути на базар, и когда Принцесса возвращалась от сестер. А поскольку муж Принцессы после шести вечера, как правило, не задерживался в бильярдной, все трое частенько гоняли чаи у них в саду под старой липой, наполнявшей благоуханием вечерний воздух, после чего перебирались в дом и продолжали чаепитие уже там.

Мужу Святой, не владевшему ладино еврею из Алеппо, не раз случалось, вернувшись с работы, заглядывать сквозь кованую ограду в беседку. Порой, распахнув калитку в сад Принцессы и миновав гуавы, мосье Жак бросал взгляд в окно гостиной и недовольно стучал в стеклянные двери.

– Пора домой, – сообщал он жене после дежурного обмена любезностями с хозяином бильярдной.

– Ну вот, а мы так хорошо сидели, – замечал кто-нибудь из троицы.

– Ох уж этот испанский, – бормотал алеппец, когда они с женой шли домой на ту сторону рю Мемфис, – вечно этот ваш проклятый испанский.

Святая извинялась за опоздание, пытаясь объяснить человеку, чьим родным языком был арабский, почему так загостилась.

– Ведь только без четверти семь.

– Плевать. К восьми я хочу сесть за стол.

– Мухаммед как раз готовит ужин, – возражала она. – Что на тебя нашло?

– Что нашло? А я тебе скажу. Мне неприятно идти искать жену в доме чужого мужчины, вот что, – распалялся муж, и чем сильнее злился, тем больше убеждался в собственной правоте.

Мосье Жак принадлежал к тому типу мужей, которые ревниво оберегают не жен, а собственный авторитет, и любят комфорт, а не тех, кто его обеспечивает. Он презирал ладино, поскольку этот язык умышленно исключал его из мира, культура которого была ему чужда во всем – как традициями и речью, так и вкрадчивыми тонкостями и клановым этикетом. Чем приятнее жене было говорить на ладино, тем большее отвращение тот внушал мужу и тем охотнее она напоминала ему – как отец неизменно напоминал ей напомнить ему, – что арабский пусть себе, а испанский есть испанский!

Мосье Жаку ладино напоминал кудахтанье; дом соседей он называл «курятником», poulailler, а их самих – «хозяевами птичника», не догадываясь, что они относятся к его неспособности войти в их мир с величавой надменностью старинной османской знати. За спиной соседи величали друг друга «двуличным сирийцем» и «грязным турком»; наконец в один воскресный вечер, когда оба мужчины возвращались каждый из своего кафе, взаимная неприязнь переросла в открытую конфронтацию: этот выродок, turc barbare[20], обозвал juif arabe[21] «мерзким еврейским прощелыгой». Ошеломленный владелец магазина велосипедов, человек довольно набожный, на это пробормотал лишь «спасибо, спасибо»: тем самым обиженный преподал обидчику урок хороших манер, а заодно и продемонстрировал хозяину бильярдной, что все-таки удержался от соблазна, несмотря на искушение оскорбить его в ответ, поскольку жена турка справлялась с этим лучше всех в мире, как слышала вся округа, когда Принцесса бывала не в духе.

Все чувствовали себя обиженными и оскорбленными, в том числе и Принцесса, невольно втянутая в ссору, которой следовало бы оставаться исключительно делом двух мужчин. Мосье Жак поклялся, что ноги его больше не будет chez les barbares[22], мосье Альберт поблагодарил его за то, что он не собирается докучать им своим присутствием, и оба твердо решили, столкнувшись ненароком на рю Мемфис, не обмениваться даже bonjour. Размолвка не затронула только Святую, хотя та переживала больше прочих и не оставляла усилий примирить оба семейства.

– Ваше право, мосье Альберт, в сердцах чего не скажешь, – выговаривала она через несколько дней после происшествия, – но чтобы такое! Никогда! Никогда! – повторяла она, на глазах ее наворачивались слезы, нижняя губа дрожала. Эта чистая простая душа впервые увидела безобразный оскорбительный мир, от которого прежде ее берегло строгое воспитание.

– Он не имел в виду ничего дурного, – убеждала Принцесса мосье Жака, пытаясь со своей стороны поправить дело. – Знаете поговорку? Чайник чайнику говорил: уж больно ты черен. Неужели вы думаете, что он хотел его оскорбить? Но это попросту невозможно: он ведь и сам таков!

– По-вашему, невозможно, мадам? А я так считаю, что очень даже возможно. Во-первых, этот чайник упустил из виду, что и сам черен. Во-вторых, забыл самое важное: что он чайник, чем ему следовало бы гордиться, поскольку просуществовать пять тысяч лет способен лишь тот чайник, на который призирает милосердный Господь! И вот еще что я вам скажу, мадам Эстер: всякому чайнику, который оскорбляет собрата, нет места ни в моем доме, ни тем паче на Господней кухне!

– Полно вам, мосье Жак, это уж слишком. Речь о шестидесятилетнем больном старике, жизнь которого была настолько скупа на радости, словно Господь отмерял милость свою пипеткой. Разумеется, невзгоды его озлобили. Где уж старому чайнику весело свистеть!

– Нет уж, благодарю покорно, свисток мой цел, невредим и отлично свистит, – заявил турецкий безбожник, когда Святая передала ему этот разговор и, как обычно, поддавшись на уговоры, села играть с ним в карты. – Моя жена ничего в этом не смыслит: свет не видывал более немузыкальной женщины.

– Ей же нравится слушать, как я играю на пианино, – возразила Святая.

– Я не об этом.

Святая примолкла.

– Ах вот оно что! Понимаю, – наконец проговорила она.

– Ничего-то вы не понимаете, – хотел было ответить мосье Альберт, но осекся. – Вы видите насквозь, не так ли, читаете в самых сокровенных уголках сердец, но ни за что в этом не признаетесь. А между тем изучили всех нас как облупленных, с вашим-то опасным чутьем.

На это Святая ответила коронной своей апофегмой:

– Я, мосье Альберт, может, и необразованная, зато исключительно проницательная, и проницательности моей хватает, чтобы понять, что вы хотите надо мной посмеяться. – Она выбрала карты и выложила на стол выигрышную комбинацию. – Слава богу, я хоть в карты могу вас обыграть, иначе вы считали бы меня полной дурой.

– Где же вы были, мадам Адель, когда я был молод?

– Не говорите так, мосье Альберт. Бог послал каждому из нас ту жизнь, которую мы заслуживаем. Вам вашу, а мне мою.

– «Вам вашу, а мне мою», – передразнил он, тасуя карты. – Думаете, нам удастся упросить Его зарезервировать для вас койку в моей каюте, когда настанет пора отправляться в долгий путь?

– Когда придет мой час, я хочу встретиться с родителями.

– Не с мосье Жаком?

– Мосье Жак отдал мне жизнь земную. Загробную же волен посвятить кому-нибудь другому.

Она уставилась в карты.

– А вы бы хотели встретиться с женой после смерти? – наконец спросила она и отвела глаза. Губы ее дрожали.

– Учитывая, как она ревнива…

– Кто, ваша жена? Плохо же вы знаете женщин, мосье Альберт.

– А вы плохо знаете мою жену! Случись этой ехидне умереть раньше меня, и она тут же пошлет за мной, лишь бы я не забыл ненароком, что мы женаты.

И действительно, ревность Принцессы не имела никакого отношения к любви. Чем сильнее раздражал ее муж и чем больше ее избегал, тем сильнее она страшилась его потерять. Она воплощала собой чувство долга, каждый день понемногу сживая его со свету, он же в ответ тяготился ею с добросовестной преданностью слабого неверного супруга. Она была внимательна к мельчайшим его потребностям: в сваренном особенным образом утреннем кофе, в полуденных пирожках со шпинатом, в особенном консоме к особенному рису, в подливке из сухофруктов к нежирному мясу, в слегка накрахмаленных рубашках и отутюженных носовых платках, на которых она неизменно разглаживала складки, в тарелке с сырным ассорти, соусами и маслинами к вечерней ракии, – все это жена выполняла с величайшей пунктуальностью, не выказывая неудовольствия, однако же каждый ее жест напоминал мужу о том, что она не привнесла в его жизнь ничего – за исключением того, о чем он не просил. Как ни парадоксально, он куда больше нуждался в ее любви, которую она отчасти к нему питала, нежели она в его – которой не было.

– Не смейте так о ней говорить, – упрекнула Святая с привычной готовностью вступиться за другого – отчасти потому, что по своему добродушию не терпела злоязычия, отчасти потому, что ее упреки неизменно побуждали собеседника высказаться насчет обидчицы еще хлеще. – Она была вам прекрасной женой: кухаркой, служанкой, нянькой, портнихой, цирюльником, даже матерью, если угодно. А сколько раз спасала вас от разорения? Она самая умная женщина на рю Мемфис.

– Ваша правда, – мосье Альберт устремил на Святую взгляд, полный печального сарказма. – Ваша правда. Бог дал ей величайший на свете ум. Но Он не дал ей больше ничего. Рядом с ней даже айсберг заработает простуду.

Тут Принцесса возвратилась с ежедневного визита к сестрам.

– Вы чего сидите в темноте? Вам же карты не видно.

– Так романтичнее, – не поднимая глаз, отвечал муж.

– Вы разве не слышали новость?

– Какую еще новость?

– Война кончилась.

* * *

Дабы отпраздновать перемирие, Принцесса, вернувшаяся домой в компании мадам Дальмедиго, решила устроить экспромтом настоящее чаепитие – с безе, инжирным и финиковым вареньем, птифурами и домашним печеньем, которое хранила под замком в одном из множества шкафов в кладовой. Еще одну соседку, Арлетт Джоанидис, которая с дочерью Мишлен проходила под их балконом, остановили, огорошили новостью и тоже зазвали на чай. Полчаса спустя прибыли Флора, ее мать, Мария Кантакузин и Фортюнэ Ломброзо, а за ними Морис Франко и Лилиана Ардити, так что, когда мосье Жак вернулся домой с работы, дочь сообщила ему, что мама все еще в гостях напротив.

– Так иди и приведи ее, да скажи ей раз и навсегда, что ее место здесь, – мосье Жак обвел рукой темную пустую гостиную, – а не там, – он указал на курятник.

Семейства возобновили общение, однако же между мужчинами неизменно ощущался некоторый froid[23]. Восемнадцатилетняя дочь, читавшая в тот момент роман, накинула на плечи кардиган, сбежала по лестнице и в следующий миг уже звонила в дверь к соседям.

– Я пришла сказать маме, что папа зовет ее домой.

– Ну что за глупости! Заходи. Сейчас не Средние века! – воскликнула Принцесса, уже научившаяся понимать речь глухой. – Мы пьем чай и играем в карты, заходи.

Девушка зашла в дом, однако же замялась у порога.

– Отец зовет меня домой? – уточнила Святая, заметив дочь, неловко стоявшую у дверей гостиной.

Та кивнула. Принцесса сунула ей чашку с блюдцем, и девушка рассеянно их приняла.

– Сущий тиран, вот он кто, – заметил муж Принцессы.

– Вы, мужчины, все тираны, – подала голос Арлетт Джоанидис.

– А вы, женщины, тогда кто? – парировал он, обернувшись к мосье Франко.

– Полные идиотки, раз вступаем в брак с такими, как вы, – съязвила одна из женщин.

– Любой, кто вступает в брак, по умолчанию идиот, – ответил муж Принцессы. – Но тот, кто остается в браке, даже осознав свою ошибку, преступно глуп.

– Хватит говорить гадости, играй, – отрезала Принцесса.

– Разве я неправду сказал? – обратился он к дочери Святой, усевшейся рядом с матерью.

Та промолчала.

– Вот это по-женски. Не отвечать на неудобные вопросы.

– Вам лишь бы над женщинами смеяться! – сказала гостья. – Но когда вам нужно подрубить манжеты, чтобы идти пускать пыль в глаза мерзавкам-подавальщицам, вы всегда приползаете к нам. Вот он, брак!

– Да уж, брак! – вклинился муж Принцессы. – Пожизненный приговор и тот порой смягчают. В браке же вам не ослабят удавку до самой смерти.

– Перестань нести чушь, играй уже, – отрезала Принцесса.

Тут в дверь позвонили.

– Кто-нибудь, откройте, – попросила Принцесса. Святая взглянула на дочь и знаком велела ей открыть дверь. Девушка повиновалась; на пороге стоял мужчина и смотрел на нее.

– Да? – спросила она.

Он вдруг расплылся в улыбке и спросил, дома ли мадам Такая-то.

Ее ответа он не разобрал, однако она жестом попросила его подождать на площадке и, не успел он опомниться, захлопнула дверь перед его носом, бросилась к Принцессе и сообщила, что ее спрашивает какой-то мужчина.

– Мужчина? – вздрогнула та, встала, пошла отворять и прыснула. – Да это же мой сын! – крикнула она. – Ваша дочь не хотела его пускать, – добавила она, поворотясь к Святой, и все рассмеялись.

Девушка зарделась.

– Простите, – сказала она.

– Не переживай, милая, он же тебя разыграл, – успокоила Святая дочь.

Принцесса извинилась за выходку сына, а девушка, очевидно желая исправить свою оплошность, молча предложила взять у гостя пальто. Но потом поняла, что не знает, куда его повесить, вернула пальто молодому человеку и виновато улыбнулась, не сказав ни слова. В отличие от отца, он не снял пиджак вместе с пальто, чтобы повесить на одну вешалку. Остался в пиджаке, то и дело выуживал из жилетного кармана часы и, дважды за пять минут проверив время, с самодовольным видом прятал обратно.

– Кто выигрывает? – поинтересовался молодой человек.

– Я, конечно, – ответила мадам Ломброзо.

Слуга принес чай, вновь прибывший взял чашку и раскрыл газету, лежавшую на подлокотнике дивана.

– Ты уже слышал? – спросила его мать.

– Да, слышал. Значит, британская армия больше у нас ничего не купит. Не лучшие новости.

– Вы во всем отыщете недостатки, – заметила Арлетт Джоанидис.

– Это признак высокого интеллекта, мадам, – вступилась за него Святая.

Девушка молча сидела возле Святой, поглядывала через материно плечо, когда та разворачивала карты веером, да время от времени напоминала, что дома ждет отец.

– Помню-помню, – отвечала мать, словно отмахиваясь от неприятной мысли.

– Вот вам и брак, – произнес муж Принцессы, глядя в карты. – Даже поиграть спокойно не дадут. – И, поразмыслив, добавил: – А может, только и остается, что играть.

– Так играй, – съязвила его жена.

– Пусть говорит что хочет, это он от обиды: проигрывает человек, – поддела тетушка Флора.

– Вам и проиграть не обидно, – ответил он, не поднимая головы. – А вот ей, – он указал на Святую, – сущий кошмар.

– Потому что он считает меня дурой, – вставила Святая. – Что ж, он волен думать что угодно. Я, может, и необразованная, зато исключительно проницательная и сейчас докажу ему, кто из нас дурак.

– С вашим-то сегодняшним везением показаться гением нетрудно, – парировал он.

– И не только везением, – Святая указала на свой нос.

– Ну да, конечно, ваш нос. Ох уж этот нос, дамы и господа!

– Пусть себе разоряется, я не слушаю.

– На вашем месте я бы вступился за мать, – сказал сын Принцессы дочери Святой.

Девушка подняла глаза, вежливо улыбнулась и покачала головой, словно хотела сказать, что вмешиваться не след.

– До чего же благоразумна, – заметил сын, когда гости разошлись. – Ни слова некстати, такая милая и спокойная. Где они прятали ее все эти годы?

– Ты же знаешь этих сирийских евреев, – ответил отец, помогая жене собрать карты со столика. – Скрытные до мозга костей, и она тоже такова, будь уверен.

– Она и правда кроткая: ей цены нет, – добавила Принцесса. – И богатая. Ее отец торгует велосипедами.

– Она само очарование, – продолжил ее сын.

– Очарование не очарование, а все-таки не стоило так гадко ее разыгрывать. И надо было извиниться.

– А я и извинился. Это же была шутка…

– Только не делай вид, что не заметил, – перебила мать.

– Чего не заметил? – удивился молодой человек.

– Что она глухая.

– Но я же с ней говорил…

– Все равно глухая. Слышал, у соседей громко говорят? Это она.

Сын смутился, Принцесса же добавила поспешно, словно прочитав его мысли:

– Не приставай к ней. Она хорошая девушка.

Вскоре в дверь позвонили; пришел друг, которого сын ждал уже более часа.

– Сегодня во французском консульстве праздничный вечер. Меня пригласили.

– А меня нет.

– Не беда, я тебя приглашаю. Только собирайся поживее. Праздник уже в разгаре.

– Там ведь, наверное, будет полно народу?

– Ну разумеется, там будет полно народу. Пошли.

* * *

В тот вечер отец вернулся домой поздно и записал в дневнике, что наконец-то встретил ее. Он не назвал ее ни женщиной своей мечты, ни первой красавицей и не описал ее внешность. С присущей ему суеверностью он даже не упомянул ее имени. Однако же она была настолько недвусмысленно и очевидно та самая, что необходимость рассказать о ней на бумаге или же разузнать скрытые качества ее характера оказалась задачей чересчур сложной для человека, который написал лишь: «Мне хочется думать о ней». Он словом не обмолвился о том, что почувствовал, когда впервые ее увидел, и какие именно мысли приходили ему в голову, стоило ему поймать себя на том, что думает о ней. Он описал ее серую юбку и темно-бордовый кардиган, и то, как она сидела, скрестив ноги, подле матери, как прижималась коленом к углу карточного столика и не отрываясь смотрела в карты. Поймав на себе его взгляд, девушка улыбнулась снисходительной доброй улыбкой, немножко ленивой, немножко виноватой.

Позже она коснулась его плеча в запруженном людьми патио французского консульства. Гости высыпали в сад и на улицу; молодые александрийские французы, греки, евреи, итальянцы стояли и пели среди хаоса припаркованных велосипедов и гудящих автомобилей. Весь город собрался на праздник. Кажется, то же самое творилось в британском и итальянском консульствах.

– Вы не танцуете? – спросила она, когда он обернулся. Он не понял ни слова из того, что она сказала.

– Слишком много народу, – ответил он, решив, что она пригласила его на танец. «Неужто глухие танцуют?» – подумал он и представил себе нелепую картинку: танго под звуки вальса.

– Чудесный вечер, – заметила она. На ней было белое хлопчатобумажное платье без рукавов, тонкая нить бус и белые туфельки; обгоревшая на солнце кожа блестела в вечернем свете. С легким макияжем и зачесанными назад влажными волосами она казалась старше и энергичнее той робкой соседской девочки, которая весь вечер в гостях, словно школьница, не отрывала глаз от собственной юбки в складку да материных карт. Сейчас же в ее осанке читался намек на застенчивую элегантность – в том, как она держала обеими руками бокал шампанского, прижав локти к бокам.

Однако отсутствие чулок и сумочки да широкий белый след – видимо, от мужских часов – на загорелом запястье говорили о том, что одевалась она второпях (и оттого выглядела слишком просто), словно весь день провела на пляже и на прием собиралась в последнюю минуту – натянула первое, что подвернулось под руку, да так и поехала с мокрыми ногами и головой. Наверное, вокруг подошв у нее каемка песка. А где-нибудь, подумал он, глядя, как тусклые вечерние огни играют на жидком блеске ее белого габардинового платья, валяется мокрый купальник, который она стянула в спешке и бросила скомканным на деревянную скамью в купальной кабинке у друзей.

– Вы здесь одна? – спросил он, стараясь во время разговора держаться к ней лицом.

– Нет, с друзьями.

Может, она все-таки хочет потанцевать?

– Я их знаю?

– Едва ли, но я вас познакомлю, – ответила она, даже не задумываясь, что ему, возможно, это вовсе неинтересно, взяла его за руку и повела сквозь нескончаемую толпу на другой конец террасы, где ее дожидалась группа молодых людей. У одного из них, того, что стоял, прислонясь к балюстраде, в руках был темно-бордовый кардиган, точь-в-точь как тот, в котором она пришла в дом его родителей. Попросила его подержать свой кардиган или же брала у него поносить и теперь вернула? Она представила его друзьям, рассказала, как заставила сына соседей ждать на пороге собственного дома. Все рассмеялись – на этот раз не над ее ошибкой, а над тем, как она закрыла дверь у него перед носом.

– С ней бывали случаи и похуже, – заметил один из молодых людей.

– Мы уезжаем, – добавил второй. – Нас ждут в британском консульстве.

– Хотите поехать с нами? – спросила она.

Он замялся.

– Будет весело, – она снова улыбнулась.

– Даже не знаю.

– Ну тогда в другой раз.

И обернувшись к юноше, державшему кардиган, жестом попросила ключи от машины.

– Нет. Я сам сяду за руль, – ответил он.

– Моя машина, я и поведу, – отрезала она.

Мой отец рассеянно дошел с ними до конца сада. Она открыла дверцу машины, села, потянулась отпереть двери для пассажиров, резкими энергичными движениями опустила стекло, так и не убрав ногу с тротуара, и нашарила ключом замок зажигания.

– Мое почтение вашей матушке, – сказала она, захлопнула дверь и завела мотор.

Он же, не двинувшись с места, наблюдал, как автомобиль тихо выезжает с консульского двора, медленно пробираясь сквозь колыхающуюся толпу, мимо припаркованных машин и ряда высоких пальм вдоль аллеи, плавно катится вниз по дорожке и вдруг, не доезжая ворот, рывком сворачивает у будки сторожа, вылетает с территории консульства и мчится к Корниш.

Там, где только что стояла ее машина, осталось лишь воспоминание о белой атласной туфельке на асфальте, о том, как девушка потянулась отворить двери пассажирам, а потом снова поставила ногу на тротуар, пытаясь нашарить в темноте замок зажигания. Быть может, перед тем как захлопнуть дверь, она подумывала снять туфельку и оставить лежать на асфальте.

А может, даже и оставила. Потому что позже в тот вечер, неожиданно поймав себя на том, что не в силах думать о ней или что черты ее потихоньку ускользают из памяти, точно антрополог, реконструирующий все тело по фрагменту кости, он вспоминал ее туфельку, потом стопу, от стоп поднимался выше, к коленям, блестящему белому платью, добирался до губ и на миг воображал улыбку на лице, которое годами видел на противоположной стороне улицы и на которое не удосуживался обратить внимание.

* * *

Несколько дней спустя, ранним утром в воскресенье, он увидел, как она идет мимо их сада.

– Куда вы? – спросил он.

– На пляж, – ответила она, махнув рукой на берег. – Пойдемте со мной?

– Почему бы и нет. А с кем вы идете?

– Одна.

– Подождите, я только надену купальный костюм.

На море они пришли довольно рано, успели поплавать, поваляться на песке, поболтать и уйти до того, как после мессы на пляж хлынули прихожане. На обратном пути заглянули в маленькую кондитерскую, где он купил ей пирожное и лимонад. Она съела еще и мороженое и сказала, что в следующий раз ее очередь угощать. Он весело согласился: «В следующий раз». Наконец они вернулись на рю Мемфис и остановились у ее дверей. Он подождал, пока она скроется в темной, лишенной солнца прихожей, постоял еще немного, потом перешел на другую сторону улицы, вошел в родительский дом с парадного входа и, к своему удивлению, обнаружил, что успел к завтраку.

Примерно в половине третьего, когда солнце лупило в пол веранды и он подумывал, то ли вздремнуть часок-другой, то ли вынести кресло в сад и просидеть там до сумерек с русским романом, вбежала его мать и со взволнованным удивлением сообщила, что мадам Адель просит его к телефону.

Интересно, подумал он, что ей нужно? И почему она звонит? А потом вспомнил. Неужели она – совершенно в дурном вкусе – скажет ему, чтобы впредь даже думать не смел ходить с ее дочкой на пляж? «Не компрометируйте мою дочь!» Неужели с нее станется выговорить этакую пошлость? Он уже пожалел о той судьбоносной минуте, когда увидел, как она шла мимо него с купальником, аккуратно завернутым в большое сине-зеленое полотенце. Почему матери вечно суют нос в дела дочерей и что именно успели обсудить две женщины, прежде чем позвать его к телефону?

У него перехватило горло.

– Алло, – произнес он со свинцовой тяжестью на сердце.

– Алло, это мосье Анри? – раздалось в трубке.

– Да, мадам.

– Мосье Анри, это мадам Адель, мама Джиджи.

Значит, он угадал. Присесть, что ли, подумал он, все равно день испорчен. Соседка явно собиралась разразиться одной из тех укоряющих тирад, которые блистательно пародируют в английских фильмах. Кто знает, в каком диком, мрачном, ханжеском средневековье живут эти люди. Недаром поговаривают, что ее отец молился каждое утро и даже отрекся от сына из-за женитьбы на католичке. Святая же снова изящно откашлялась.

– Я звоню по поводу моей дочери. Она попросила меня спросить у вас, не хотите ли вы сегодня днем пойти с ней в кино.

– Сегодня днем? – У него задрожал голос.

– Да, сегодня днем. Уж такая она у нас: вечно спохватывается в последнюю минуту.

– Сегодня днем, – задумчиво повторил он.

– Да, сегодня днем.

– А во сколько именно?

– Сейчас спрошу.

Повисла тишина.

– В три часа, если быть точной. – Он услышал, как мать и дочь шепчутся.

– Что она сказала? – спросил он.

– Сказала, что если вы не сможете, ничего страшного, она поймет.

Снова воцарилось молчание.

– Передайте ей, что я буду готов через пять минут. Сколько ей надо, чтобы собраться?

– Да она уже готова, – и мать с дочерью снова принялись шептаться на том конце. – Она подумала, что вы, возможно, будете не прочь посмотреть «Газовый свет»[24]. Как по мне, сюжет притянут за уши, но кто же нас, старух, спрашивает? – хихикнула мать.

– Разве она еще его не смотрела?

– Нет.

Фильм шел в маленьком кинотеатре неподалеку от рю Мемфис. Она ждала его у кассы с билетами в одной руке и очками в другой.

– Только для чтения, – пояснила она, – мне нужно читать субтитры.

На обратном пути подняла глаза на темные окна своей гостиной и заметила:

– Наверное, мама у вас.

Он открыл калитку, и они вместе прошли мимо увитой зеленью беседки, где он сидел бы до темноты один-одинешенек с Толстым в руках, надеясь, как всегда вечером в воскресенье, избежать встречи с отцом, который уговаривал его отложить книги, в кои-то веки выбраться из дома и «пожить». «Вечно у тебя по воскресеньям книги, шмотки, трубки вместо женщин!» – подтрунивал над ним старик. Увидев его с девушкой, отец непременно вышел бы на балкон и произнес громким шепотом: «Значит, теперь мы флиртуем с соседкой».

Девушка сказала, что при случае с радостью сходит еще куда-нибудь. Он спросил, какие фильмы она еще не смотрела, и она едва не рассмеялась, потому что видела их все.

* * *

– Она, конечно, красавица, но не забывай, кто она есть, – обронил месяца через три его отец, когда они вечером прогуливались по Корниш.

– Я знаю. И что?

– Ну, если ты так ставишь вопрос, мы ни до чего не договоримся. Видишь ли, в чем дело: с ее недостатком придется жить не только ей, но и тебе. Если уж тебе так приспичило жениться, возьми лучше Берту Нахас. Она красива, богата, в тебе души не чает, вдобавок ее папаша найдет тебе тепленькое местечко. – Отец по пальцам перечислил все достоинства мисс Нахас. – А любовь либо возникнет сама собой, либо придет потом, либо не придет никогда: в этом случае она займется детьми, а ты – чем-нибудь еще.

Есть Мишлен Джоанидис, дочь Арлетт. Видел бы ты, какую мину сделала ее мать, заметив, что ты общаешься с Джиджи. Или вот Арпине Хачатурян. Она, конечно, христианка, но хотя бы не глухая.

– Только не Арпине, – ответил сын.

– Твоя правда. С этими ее глазами навыкате, красными, как свеклы в картофельном супе, – нет, тут ты совершенно прав. Страшная снаружи, страшная внутри.

– Да с чего ты вообще взял, что я хочу жениться?

– На дочери Святой можно только жениться, – заявил отец.

– Вообще-то я видел ее и с другими.

– Они якобы разрешают ей пастись на воле, но людей-то не обманешь. Все равно они сквалыги и ханжи из арабских трущоб, только прикидываются европейцами – с барами и стремительными автомобилями. Они арабы до мозга костей. Он будет жаться, как нищий, до самой дочкиной свадьбы. И уж тогда засияет, как пара лаковых туфель.

– Я знаю, что делаю.

– А представь, – добавил отец, когда они смотрели, как волны бьются о берег Ибрахимии, – представь, что тебе захочется сказать ей что-то в темноте. И я не о том, чтобы попросить стакан воды. А кое о чем другом.

– Она читает мои мысли, как никто другой. Я даже обмануть ее не могу.

– Ценное качество в любовнице или матери, но в жене?

Сын не ответил. Он вспомнил жестокие слова Принцессы: «Сокровище, а не девушка, но калеки нам не нужны».

Отец достал потертый серебряный портсигар, выудил из кармана перочинный ножичек и разрезал сигарету надвое.

– Чтобы меньше курить, – пояснил он и хотел было убрать половину в портсигар, но передумал и протянул сыну. – Да, и кстати, – проговорил он задумчиво и рассеянно, сделав первую затяжку, и незаконченное предложение повисло в воздухе, словно струйка дыма от сигареты. – Флора знает о королеве велосипедов?

– Да.

– И что она говорит?

– А что тут скажешь?

Флора и правда почти ничего не сказала, когда он как-то вечером в трамвае по дороге из музыкальной школы огорошил ее этой новостью.

– Мне следовало догадаться, – ответила она. – Какая же я дура, ничего не замечала.

Затем со смиренной улыбкой, с которой обычно встречала известия о чужих радостях, тогда как у нее самой их было так мало, сделала комплимент его выбору и все-таки сорвалась:

– Скажи мне вот что. Нигде в мире я не играла столько, сколько у тебя в доме, и я знаю, как много значит для тебя музыка – по крайней мере, по твоим же собственным словам. И после этого ты выбрал женщину, которая не просто не разбирается в музыке, а вообще ее не слышит. – Она примолкла. – Я обещала себе, что никогда тебя об этом не спрошу, но все же… – Тут он забормотал что-то в свое оправдание, но Флора перебила: – Почему она?

Его так и подмывало ответить несерьезно или даже грубо. Однако же он вовремя осознал, что на грубость толкает сам вопрос, а вовсе не женщина, которая его задала.

– Сам не понимаю. Я даже не уверен, что успел ее толком узнать. Но она знает меня лучше, чем я себя.

Объясняя, что имел в виду, он использовал слово «брак», дабы избежать куда более очевидного «любовь».

– Значит, всё еще хуже, чем я предполагала. – Гнев искривил улыбку на ее губах. – Так и знала, что не надо спрашивать. Я уже услышала – и сказала – больше, чем следовало. Надеюсь, ты меня извинишь.

Трамвай подходил к остановке; Флора убрала в сумочку книгу, которую не читала, и поднялась. Он удивился: остановка была не ее.

– Если не возражаешь, я выйду здесь, – пояснила она. – Хочу пройтись, подышать воздухом.

Она пробралась сквозь толпу в проходе, спустилась по трамвайным ступенькам на платформу, смиренная и несчастная, и порылась в потрепанной сумочке в поисках спичек; мужчина в галабии впился в нее взглядом, явно намереваясь стрельнуть сигарету. Отца охватила печаль; ему стало бесконечно жаль Флору, которая смотрела на него с такой беспомощной покорностью. Месть всегда наступает слишком поздно, подумал он, и лишь после того, как время, безразличие или прощение сравняют счет.

– Значит, она обиделась, – резюмировал его отец. – И никогда тебя не простит.

– Когда она была мне нужна, она колебалась; теперь же, когда я несвободен, я ей вдруг понадобился.

– Ты никогда не поймешь женщин.

– Я вполне их понимаю.

– Ты не понимаешь ничего. Ты и мужчин-то не понимаешь, если уж на то пошло, даже самого себя.

Его отец бросил окурок в море, сказал, что замерз и хочет вернуться домой. Ветер швырнул ему в ноги арабскую газету; старик раздраженно ее стряхнул.

– Этот грязный городишко и грязный народец, который в нем живет, – заметил он, провожая взглядом сыновий окурок, тусклой искрой описавший дугу и скрывшийся в воде. – Из всего арабского ворья и еврейского жлобья ты выбрал дочку торговца велосипедами, – усмехнулся старик. – Впрочем, в семейной жизни все и всегда оказывается хуже, чем думаешь.

* * *

Несколько дней и семейных скандалов спустя (в том числе и на другой стороне рю Мемфис) у Святой начались сильнейшие рези в боку. Доктор Морено пришел ее осмотреть и распорядился отвезти в больницу, где пациентку поставили перед выбором: либо ей удаляют желчный пузырь целиком, либо только камни. В типично левантийской манере она предоставила решать это мужу. Он считал, что лучше удалить пузырь целиком. «Я лишь хочу воссоединиться с родителями, мосье Альберт, вот и все», – повторяла Святая.

– Я хочу уехать подальше от всех и вся, – призналась она через несколько дней, когда у нее в палате перебывали все соседи, и вдруг оказалось, что ее, может, и вовсе не станут резать. – Видите, даже операция не поможет. Дайте же мне окончить жизнь, которая не заладилась с самого начала.

– Всякая жизнь сперва не ладится… – возразил было Альберт.

– Прекратите нести чушь, вы оба, – перебила Принцесса. – Главное – вам нужен покой.

– Да. Покой, мадам, долгий покой, уж поверьте, – ответила Святая.

На следующий день, когда муж Принцессы в одиночку пришел проведать больную, она молча лежала в палате; слепящее полуденное солнце загораживала толстая занавеска, которую кто-то задернул, пока Святая спала.

– Я вас не потревожу, мадам Адель? – шепотом спросил он, приоткрыв дверь и заглянув в палату.

– Кто? Вы? Ничуть, mon cher[25]. Заходите, садитесь.

Он уселся подле ее кровати, и некоторое время они со смиренной печалью молча смотрели друг на друга.

– Вот так, – она скрестила руки на груди.

– Вот так.

– Я жду, – вздохнула она.

– Вы ждете. А вам говорили, сколько… – спросил он.

– Не говорили и не скажут, но дела мои плохи, и даже, пожалуй, еще хуже, чем кажется.

– Вот оно что.

– Увы. Боюсь, что так. Признаться, мосье Альберт, мне совершенно не хочется сегодня умирать.

– Courage, ma ch re, courage[26].

– Надеюсь, мосье Альберт, – не выдержала больная, – вы не считаете себя обязанным соглашаться с каждым моим словом потому лишь, что я так сказала.

– Нет-нет, поверьте, я и сам полагаю, что дело плохо. Выглядите вы очень неважно. Даже Эстер это вчера заметила.

– Значит, вы тоже так думаете? Ах, мосье Альберт, – воскликнула она, помолчав, – я не готова умереть!

– Разве к этому можно быть готовым, ma ch re amie?[27]

Повисло молчание.

– Я не хочу умирать, мосье Альберт.

– Да полно вам, что вы как ребенок, в самом деле. Тут нечего бояться. Вы даже не заметите, как умрете.

– Неужели вы мне смерти желаете? Я же сказала, что не хочу умирать.

– Тогда не умирайте.

– Вы не поняли. Я хочу умереть, только не сейчас.

– То есть после свадьбы.

На миг оба замолчали.

– Вы меня насквозь видите, мосье Альберт.

– Более чем. Я же говорил, вам бы следовало жить со мной, а не ползти по жизни, как старый рак, цепляясь за стенки садка.

Святая рассмеялась над этой метафорой.

– Желчный пузырь, фу-ты ну-ты, – ворчал через несколько дней ее муж, заглянув проведать больную вечером после работы и обнаружив, что палата превратилась в настоящий светский салон. – Все эти боли, стоны, бессонные ночи, доктор, скорая, больница, и чем все кончилось? Лежит хихикает. Quelle com dienne![28] Вот моя бедная мать, да покоится она с миром, действительно мучилась камнями в желчном пузыре. Они-то ее, бедняжку, и свели в могилу. И ни разу ни звука не проронила. Тогда ведь не было обезболивающих, как сейчас: сожмешь кулак, прикусишь посильнее и терпишь молча, чтобы не разбудить детей.

– Главное – хорошо питаться, – добавила Принцесса.

– Я потеряла аппетит. Совсем мало ем.

– Тогда почему тебя так разнесло? – перебил ее муж.

– От нервов, вот почему. Ты здесь всего две минуты, а у меня уже снова бок разболелся.

* * *

В следующие десять лет она не раз возвращалась в ту еврейскую больницу и неизменно страшилась, что операция ее убьет; так продолжалось до самого пятьдесят восьмого, когда ей пришлось уехать из Египта. В конце концов желчные камни удалили в срочном порядке; оперировал ее доктор-египтянин. К счастью, перитонита удалось избежать. А хирурга-еврея, который наблюдал ее все эти годы и которому она вверила свою жизнь, арестовали, лишили лицензии и, по слухам, собирались судить как израильского шпиона.

К тому времени ей уже было за шестьдесят, и она понемногу теряла память. Голова ее покоилась на подушках; я помню, что на бабушке были потрепанный фланелевый халат, жемчужное ожерелье и алюминиевый браслет, который, по ее словам, помогал от ревматизма. Волосы ее сильно поредели и спутались, словно сполз парик. Переводя взгляд на меня, она всякий раз силилась улыбнуться.

– Это конец, мадам Эстер, – сказала она в одно весеннее утро, когда мы с Принцессой пришли ее навестить.

– Не волнуйтесь. Через недельку будете сидеть с дочкой на балконе и, как всегда, греться на солнышке; вы еще меня и всех моих родных переживете.

– Нет, мадам, вы сделаны из стали, – возразила Святая, вспомнив, как муж Принцессы посетовал однажды, что у его супруги даже вместо костей стальные прутья, которые гремят, когда та ночью переворачивается в постели. – К тому же мы все уйдем в свой срок, когда Он призовет нас, не раньше и не позже. – Тут Святая привычно скроила мину скорбного благочестия, которую принимала всякий раз, когда хотела поставить собеседника на место.

Наконец мы попрощались и встали; Святая, не поднимаясь с постели, нежно погладила меня сухонькой розовой ладошкой по шее и пробормотала что-то на ладино. Потом любовно укусила меня за руку и тут же поцеловала, а я крепко ее обнял.

– А меня обнять? – Принцесса взъерошила мне волосы. Не успела она договорить, как я уже обхватил ее обеими руками и крепко сдавил, постепенно усиливая нажатие, поскольку мне хотелось не только убедить Святую, будто я наконец решил исполнить ее желание больше любить Принцессу, но и поддразнить ее, заставив поверить, что за время ее болезни это и правда случилось. Я ждал, что Принцесса обмякнет, уступит моему напору, как обычно уступала Святая. Мне хотелось, чтобы она тоже засыпала меня нежностями, выговорила свои печали, свою любовь, свою страсть – и чем холоднее она держалась, тем сильнее я сжимал ее в объятиях. Но она не знала этой игры, так что в конце концов лишь испустила негромкий брезгливый крик – не то смех, не то визг.

– Вы посмотрите на эти нежности, – воскликнула она с довольной улыбкой. – Нельзя же так сильно любить, – добавила Принцесса, поглаживая меня по голове.

– Я ему то же самое говорю, но он не слушает.

Как и предсказывала Принцесса, через две недели Святая уже сидела на балконе с постоянными своими гостями и нежилась под солнцем; день клонился к вечеру, и жара постепенно спадала. Она божилась, что доктор-египтянин сотворил чудо и она словно помолодела.

– Лет двадцать назад он стал бы разве что слугой и подавал нам чай, – добавила она. – Теперь же подал мне надежду на выздоровление. Бегло говорит по-французски. А видели бы вы его кабинет: такая роскошь! Неплохо для араба, которому нет и тридцати. И если таков их новый режим, что ж, chapeau[29] перед новым Египтом.

– Подождите, пока они придут к власти. Тогда и увидите, как этот новый Египет обойдется с вами, мадам Адель, – заметила соседка-гречанка.

– Мне все равно. Этот доктор – истинный джентльмен. И я обязана ему жизнью. Вы удивитесь, но после операции я стала настоящим философом. Благодарю Бога за все, что Он дает; не хочу того, чего у меня нет, и не жалею о том, чего не могу получить. Мы не богаты, однако ни в чем не нуждаемся; я никогда не любила Египет, но мне тут хорошо; вдобавок все, кого я люблю, навещают меня по меньшей мере раз в день. Никогда еще я так не радовалась, что осталась жива.

* * *

– Лучше бы она тогда же и умерла, – заметила тридцать лет спустя Флора, настояв на том, чтобы заплатить за наш кофе в ресторанчике неподалеку от моста Академии. – Потому что ее ждала совершенно собачья смерть, да еще в такой нищете, что поневоле разуверишься в Боге.

Тетушка забрала сдачу, не оставив официанту чаевых.

– Потому что они бесстыжие fannulloni[30], – пояснила она и, словно извиняясь за ресторанчик, добавила: – Кормят тут не так чтобы вкусно, но все-таки сносно, мне нравится сидеть за столиком в теньке, слушать воду и ни о чем не думать. – Она убрала зубочистку, которую вертела в руках. – Может, потому я и решила поселиться в Венеции – куда ни глянь, везде рядом вода и всегда чуешь море, пусть даже оно воняет; порой по утрам мне кажется, что время повернулось вспять и я снова на Корниш.

Лето в Венеции долгое, добавила она, и больше всего она любит иногда сесть на вапоретто и прокатиться вокруг города, или отправиться в одиночку на Лидо и провести утро на берегу. Она обожает море. Я тоже его люблю, признался я, напомнив, что она-то и научила меня плавать.

Я разглядывал Флору. В шестьдесят семь ее зеленые глаза оставались такими же ясными, какими я их запомнил, а на сужающихся к кончикам пальцах, что разбегались по клавиатуре в первых тактах «Вальдштейна»[31], по-прежнему желтели пятна от никотина. Я не видел ее десять лет, а до этого – еще пять. Мы снова заговорили о рю Мемфис.

– Она играла не так уж плохо. А вот с дисциплиной у нее был швах. И с памятью. Особенно с памятью. У меня же как раз с дисциплиной все отлично, да и с памятью: отродясь ничего не забываю. До сих пор помню названия всех трамвайных остановок от Рамлеха до Виктории.

Я взял бумажную салфетку, развернул, протянул Флоре свою ручку и попросил записать названия. Она же на всякий случай добавила и линию Рамлех – Бакос: вдруг мне понадобится.

– Только имей в виду, я помню старые названия, а не эти новомодные патриотические, которые ввели при новом режиме: улица Независимости, площадь Свободы и Победы над тем-то и тем-то.

Официант, прежде бросавший на нас хмурые взгляды, отвернулся и беседовал с коллегой через импровизированную ограду, отделявшую наш ресторанчик от соседнего. Завидев пару туристов, в нерешительности разглядывавших нашу пустую террасу, вышел их поприветствовать и, не давая опомниться, предложил следовать за ним.

Флора смотрела, как официант ведет растерявшихся туристов к худшему столику на террасе.

– Порой я ненавижу Италию, – призналась она. – А потом понимаю, что нигде больше не хотела бы жить.

Мы перешли через мост и направились к Кампо Морозини. Днем в воскресенье Венеция казалась совершенно пустынной; лишь изредка навстречу нам попадались группы молодых туристов, отважившихся выйти на улицу в этакий зной. Тихая пьяцца с ее строениями из белого мрамора и травертина почти не спасала от жары. Возле двух заведений на западном краю площади, в которых в это время суток не было ни души, под закрытыми зонтиками с эмблемой «Чинзано», торчавшими вдоль брусчатки, раскалялись на солнце плетеные кресла, по три у каждого столика. Магазинчики на пьяцце были закрыты.

Флора купила мне мороженое.

– Может, тебе нужны сувениры или что-то еще?

Я покачал головой.

– Когда твоя мать приезжает в гости, все время покупает кому-то подарки. Вот я и подумала, вдруг ты тоже хочешь. Тогда – книги?

– Нет. Я приехал повидать тебя.

– Ты приехал повидать меня, – повторила она, явно польщенная тем, что кому-то пришло в голову такое сделать.

Мы шагали узкими пустынными улочками Дзаттере; солнце же, пробираясь по косой, заливало охристым светом оштукатуренные фасады домов вдоль калле дель Трагетто. Изнутри долетал слабый звон тарелок, которые мыли после поздних воскресных семейных завтраков. Еще несколько поворотов – и мы пришли к Флоре. Она жила на первом этаже – или, скорее, в полуподвальном, поскольку тот находился ниже уровня улицы. Как и большинство венецианских квартир, жилище Флоры отличалось исключительной теснотой, а спальня ее, с низким потолком и крошечным оконцем, и вовсе смахивала на скудно меблированную монашескую келью. На тумбочке у кровати стоял старенький магнитофон в окружении кассет: Каллас и Ди Стефано, Ванда Ландовская, Пол Анка. Точно у старшекурсницы в университетской общаге. На комоде я заметил фотографию, на которой явно был изображен я сам, хотя прежде мне ее видеть не доводилось. На миг я даже смутился при мысли, что какая-то часть меня приехала в Венецию и простояла в чужой спальне целых двадцать лет, прежде чем я наконец ее обнаружил.

Во второй – и последней – комнате квартиры стояли бок о бок два стареньких рояля: больше там ничего и не поместилось бы. Мне пришлось протискиваться мимо первого рояля, чтобы добраться до второго. Стены были выложены старомодной пробковой плиткой, отчего комната казалась еще теснее. С трудом представляю себе, как нужно было исхитриться, чтобы открыть там окно.

– Я сюда и не заглядываю. Здесь воняет табаком. Но так я научилась играть. И никто из моих студентов ни разу не жаловался. А если и жаловались…

Она показала мне кухню, где готовила, ела, писала письма, читала, смотрела телевизор и проверяла домашние задания.

Флора принялась убирать со стола.

– Тебе помочь? – спросил я.

– Давай. Положи куда-нибудь все эти бумаги, – она сунула мне целую стопку брошюр, рекламных проспектов, партитур, газет и нераспечатанных писем. Я беспомощно огляделся.

– Разве что на первый рояль, – сказал я, к видимому удовольствию Флоры.

– Я пока вскипячу воду и сделаю нам ньокки. Я сама их приготовила. И напекла овощей. Если у меня что и получается, – она присела на корточки у плиты, чтобы разжечь духовку, – так это ньокки. – Спичка погасла, Флора чиркнула новой. – Кстати, тебе это может быть интересно, – продолжала она, не оставляя попыток зажечь огонь. – Готовить меня научила твоя бабушка. Я учила ее играть на фортепиано, а она меня – готовить. «В один прекрасный день тебе придется готовить мужчине нормальную еду. Музыка – это замечательно, но мужчинам нужен un bon biftek, vous comprenez ce que je veux dire?»[32] И она показала мне, как готовить сефардские блюда, которые в наши дни даже сами сефарды уже разучились готовить. Рыбу, артишоки, баранину, рис, баклажаны, порей. И, разумеется, барабульку.

Тут мы оба прыснули.

– Вот ты смеешься, а между прочим, бабка твоя была далеко не дура. Она прекрасно умела манипулировать людьми. И ловчее всего вертела той, которая считала себя хитрее. Внушила ей, будто бы не умеет выбирать барабульку, при том что и она, и мать ее, и бабка всю жизнь готовили эту рыбу. Притворилась, будто приняла ее за француженку, поскольку догадалась, что это польстит ее самолюбию, при том что обе выросли в одном и том же районе Константинополя. Прикидывалась глупой, простоватой, рассеянной, хотя всегда отлично знала, что делала.

Подумать только, а ведь в тот вечер, когда они познакомились, мы с мамой тоже были там. И в тот самый день, когда они решили пожениться, я ждала его звонка. Мне следовало заметить первой, я же узнала обо всем последней.

Ну вот, – улыбнулась Флора и наконец позвала меня к столу. – Еще я приготовила одно блюдо, которое ты очень любил в детстве. Надеюсь, с тех пор твои вкусы не изменились.

Она извинилась за ножи из нержавейки с красно-зелеными пластмассовыми ручками, контрастировавшие с вышитой шелком скатертью, которую она постелила на старенький кухонный стол. За двадцать лет, прошедшие с тех пор, как Флора уехала из Египта, она постепенно умудрилась по рассеянности выкинуть в мусор все столовое серебро.

– Такой вот символический конец богатства моего брата, – пояснила она, имея в виду наследство, которое оставил ей Шваб. У нее сохранилось лишь пять серебряных чайных ложечек, и то лишь потому, что она ими не пользовалась, в противном случае лежать бы им на дне Гранд-канала. – Пять серебряных ложечек, – повторила она, словно этой коротенькой фразой подвела итог всей жизни. – Твой отец несколько месяцев скрывал от меня правду, – Флора снова заговорила о моих родителях. – Я тебе передать не могу, в каком я была отчаянии. Я никогда этого не показывала, даже подружилась с твоей матерью, но еще долго, много лет не могла оправиться от случившегося. И даже сейчас порой боюсь, что эту боль мне так и не изжить. А порой мне хочется думать, что и ему не удалось ничего забыть. Знаешь, мы были странной парой – душа вроде бы нараспашку, но друг друга в нее не впускали. Мы прекрасно ладили – при условии, что под рукой был кто-то еще. Оставшись же вдвоем, старательно друг друга избегали: нам даже в одной комнате бывало тягостно и неловко.

Я по сей день живу точно так же. Перехожу улицу наискосок, на концертах всегда сажусь в ряд сбоку, гражданка двух государств, не живу ни в одном, никогда не смотрю людям в глаза, – сказала она; я же, чувствуя, каких усилий ей это стоило со мной, отвел взгляд. – Ни с кем не говорю начистоту, хотя никогда не вру. Даю куда меньше, чем получаю, но все равно частенько остаюсь ни с чем. Даже толком не знаю, кто я такая, знаю себя не лучше, чем соседку, что живет напротив. Когда я здесь, мне хочется быть там; когда я была там, мечтала оказаться здесь, – Флора имела в виду годы, прожитые в Александрии. – «Видишь ли, Флора, – говаривала мне Святая, – ты слишком много думаешь и задаешь слишком много вопросов. А в жизни порой нужно уметь надевать шоры, смотреть только вперед и вдобавок научиться забывать. D barasser[33]. Нельзя вечно жить в долгу у самой себя».

Как видишь, пока что я сумела лишь избавиться от столового серебра. И всё. Остальное же дотошно записано и хранится в книге, которую я ношу здесь, – она указала на лоб. – Я ничего не забываю – ни того, что было, ни того, как мне хотелось, чтоб было. Я похожа на пожилую вдову, часами перебирающую предметы, которые, скорее всего, давно утратили всякую ценность, но только не для нее, поскольку заменить или выкинуть их сложнее, чем держать в чистоте. – Она примолкла. – Наверное, я помню так много, потому что жила и любила не по годам мало.

Она поднялась и достала с крышки холодильника сюрприз – «хлеб богачей», огромный османский десерт со сливками из козьего молока.

– Самое печальное, что сейчас-то я понимаю: лучше всего Святая умела забывать. Она столько всего забыла, что в конце концов забыла даже саму себя. В пятьдесят восьмом правительство наложило арест на имущество ее мужа, им пришлось бежать из Египта во Францию; представь себе, как эта grande bourgeoise[34] с рю Мемфис – с ее внуками, пианино, чаепитиями – стоит в аэропорту Орли, перепуганная и смущенная, точно пятилетняя девочка: прискорбное зрелище!

Роберт приехал ее встречать; впоследствии, через много лет, рассказывал мне, как она растерянно высматривала его в толпе, даже когда он уже подошел и сказал: «Мама, я здесь!» Он попытался ее обнять, она же принялась отбиваться, крича «Mais je ne vous connais pas, monsieur»[35] на этом своем правильном французском. «Это же я, Бертико!» – отвечал он.

По словам Флоры, в конце концов Святая узнала сына, но и тогда лишь погладила его по щеке да заметила: как же ты постарел. Потом извинилась: дескать, ей это показалось, поскольку она без очков, дома забыла, ну да ничего страшного, сейчас пошлет за ними мальчишку. И лишь тогда Роберт осознал масштаб бедствия. Он оставил ее крепкой женщиной, которая подхватывала на руки двух внуков сразу. Сейчас же перед ним стояла неряшливая растерянная старуха, не способная даже составить связную фразу. Полет дался ей очень тяжело: всю дорогу Святая рыдала.

Когда они наконец прибыли на парижский автовокзал и дожидались багажа, бабушка выкинула коленце: улизнула и потерялась. Вернувшийся с чемоданами и носильщиком Роберт застал отца в растрепанных чувствах.

– Что случилось? – спросил он.

– Твоя мать пропала.

Они тут же обратились в полицию. Но поиски заняли несколько дней. В конце концов ее нашли – на другом конце Парижа, за пределами Порт-де-Клиньянкур, без очков, вставных зубов и нижнего белья. Мы уже никогда не узнаем, как она туда попала и что с ней сталось в эти семь суток. В больнице она никак не хотела говорить по-французски и, когда не плакала, бормотала что-то на ладино – мол, вернулась, как собака, на рю Мемфис, но никого не застала дома.

– Роберт рассказывал, она ни на что не жаловалась, – продолжала Флора. – Уверяла, что ей хорошо, монахини и сиделки добры к ней. Но отказывалась от пищи. Скандалы из-за еды были жуткие. Ночами стонала во сне – протяжно, жалобно выла, так, что у Роберта сердце разрывалось: он говорил, что никогда этого не забудет. Звала мать и сына. Проснувшись, что-то вспоминала, бормотала какую-то тарабарщину и снова засыпала.

Повисло молчание. Я выглянул в окно и заметил, что смеркается.

– Я не знал, – признался я.

– Никто не знал. Роберт рассказал мне обо всем много лет спустя. – И, помолчав, спросила: – Ну что, может, кофе?

– Давай, – согласился я и, чтобы нарушить воцарившуюся на кухне гнетущую тишину, поинтересовался, во сколько мне выходить, чтобы успеть на вапоретто.

Флора ответила, мол, это зависит от того, куда мне нужно, да и в любом случае времени еще полно.

– Тогда, быть может, сыграешь нам Шуберта? – спросил я, как мальчишка, не забывший про обещанный подарок.

– Ты правда хочешь послушать Шуберта? – уточнила она, имея в виду мое письмо, в котором, дабы заслужить ее прощение за то, что столько лет ее не навещал, я вспоминал, как теплыми летними вечерами на рю Мемфис Флора играла Шуберта. Она тогда ответила, мол, твоя бабка терпеть не могла Шуберта.

– Но если тебе запомнился Шуберт, что ж, так тому и быть. Может, мы и правда играли Шуберта.

Я написал, что она совершенно точно играла сонату си-бемоль мажор.

– Раз ты так настаиваешь, – уступила Флора. – Может, я репетировала одна, а ты услышал.

По-моему, она все еще подозревала, что я это выдумал. Я и сам уже засомневался.

– Как бы то ни было, ты услышишь Шуберта, как я играла его, когда немцы стояли у самой Александрии и вся семья была уверена, что грядет конец света. Я играла его каждый вечер. Сперва это всех раздражало, потому что в музыке они совершенно не разбирались. Но постепенно они его полюбили, а с ним и меня: спокойный задумчивый Шуберт казался последним маяком в шторм, эхом старого мира, к которому мы принадлежали, поскольку больше нам нигде не было места. Порой мы думали, что от Роммеля нас отделяет лишь тонкий нотный лист, и больше ничего. А через десять лет забрали и нотный лист. В конце концов у нас всё отняли. А мы это допустили: евреи сроду не противились произволу, потому что в глубине души мы уверены, что минимум дважды в жизни нам суждено всего лишиться.

В те вечера я играла Шуберта, поскольку понимала: для меня война, какой бы ужасной она ни была, лишь предлог не замечать, как я испортила себе жизнь.

Я сыграю тебе Шуберта, как играл его Шнабель, потому что в таком исполнении его слышал твой дед, а за ним и твой отец, и сегодня услышал бы мой сын, если бы у меня был сын. Садись сюда.

* * *

В тот вечер я не поплыл на вапоретто к Дзаттере. Вместо этого дошел через Дорсодуро до Академии. Едва я ступил на слабо освещенный дебаркадер, как уличная попрошайка, единственное живое существо на причале, сообщила мне, что я упустил вапоретто до Лидо. «Bisogner aspettare, придется подождать», – добавила она.

У меня в распоряжении оставалось добрых сорок минут; я решил вернуться по деревянному мосту на Кампо Морозини. На мосту тоже не было ни души; оттуда, где я стоял, прилегавшая Кампо Санто-Стефано, которая вела к церкви Сан-Видаль, казалась темной и пустынной. По сбегавшим в канал осевшим мраморным ступеням прошмыгнула крыса, серая шерсть на ее спине спуталась; зверек с завидным проворством и целеустремленностью прошлепал по воде и юркнул в трещину.

– Значит, тебе она тоже сыграла Шуберта, – сказали бы дед с отцом, посмеиваясь надо мной, однако же были бы довольны.

Я на миг представил себе переполненную квартиру в Гранд-Спортинге, когда немцы стояли на подступах к Александрии, и всех своих бабушек и дедушек, которые ютились там ради взаимопомощи и защиты и каждый вечер после новостей Би-би-си слушали, как Флора играет Шуберта. «Задержись, когда все разойдутся, – попросила она моего отца, – я хочу тебе кое-что сказать».

Оглянувшись на дебаркадер, я увидел, как старая побирушка шаркает прочь.

И снова подумал о Флоре, о том, как много лет назад она перебралась в Венецию и почему решила обосноваться здесь одна-одинешенька, как жизнь ее пошла под откос, потому что она так и не сумела оправиться – ни от Германии, ни от Египта. Я представил, как во время войны в Александрии она ездила вечерами на трамвае с моим отцом, давала в городе небольшие концерты, как по ночам они возвращались домой вдоль набережной Корниш, поглядывая на темное море и гадая, почему же им так трудно говорить, когда, казалось бы, смерть так близко. Интересно, подумал я, что они сказали бы друг другу сегодня вечером, столько лет спустя шагая рука об руку по темным, кишащим призраками венецианским улочкам; она показала бы ему свое любимое кафе, любимого торговца мороженым, любимое местечко в Дорсодуро, с которого открывается лучший вид на канал при свете звезд, где можно вспоминать тот, другой город на воде, как обычно, не проронив ни слова, и пробираться сквозь отмели времени, точно призраки узников по Мосту вздохов. Почему она открыла мне душу?

А я все шагал по блестевшей во мраке сизой брусчатке Кампо Морозини. В это время обычно дует сирокко, вспомнил я. Неподалеку от пьяццы маячили тусклые огни траттории, которая вот-вот должна была закрыться. Официант с расстегнутым воротником и развязанным галстуком сворачивал полосатый навес с помощью длинного шеста; второй составлял друг на друга стулья и заносил внутрь. В двух расположенных чуть дальше летних кафе, которые мы проходили днем, было полно туристов. Высокие сенегальские торговцы с огромными баулами заводили игрушечных птиц и запускали в небо над пьяццей – так, чтобы видели туристы.

Я вернулся с площади на причал и впервые за весь день расслышал, как вода глухо плещет о город. Чуть погодя подошел почти пустой вапоретто. Я пробрался на корму и уселся на круглую деревянную скамью вдоль юта. Заработал винт, вспенивая волну, матрос отдал швартовы. Едва мы отчалили, как я вытянул ноги на скамью, точно школяр на верхней площадке александрийского трамвая, глядя на раскинувшийся вокруг ночной простор, на блестящую серебристо-нефритовую кильватерную струю, тянувшуюся за нами посреди Гранд-канала; вапоретто всё глубже врезался во мрак, тихо скользил вдоль стен старинного Арсенала, точно дозорная шлюпка, на которой заглушили мотор или подняли весла. Впереди выглядывали из воды рассеянные вдоль лагуны фонарные столбы, позади медленно уплывал прочь безлунный город; наконец показались тусклые очертания Пунта-делла-Догана, а за ним в ночном тумане маячила темная башня собора Святого Марка. Прожектор нашего вапоретто то и дело выхватывал из темноты прекрасные венецианские палаццо, и те на миг стряхивали сон, вырастая один за другим во мраке, точно призраки в Дантовом аду, готовые поговорить с живыми, демонстрировали блестящие арки, арабески, переливались парчой створчатых оконных переплетов и снова совели, стоило нам проплыть мимо.

За церковью Святого Захарии вапоретто описал крутую дугу, прибавил ходу и с громким пыхтением устремился через лагуну к Лидо; прохладный ветер обдувал мое лицо, разгоняя зной, свойственный сирокко, я развалился на скамье и запрокинул голову. Итак, мы повидали Венецию, подумал я, подражая дедовой иронии, обернулся посмотреть, как город тонет в безвременной ночи, и вспомнил о Флоре, о всех тех пляжах, городах и годах, которые довелось повидать мне самому, о тех, кто задолго до моего появления на свет уже любил лето, о тех, кого любил я, но не сумел уберечь в памяти и забыл оплакать, а теперь вот жалел, что их нет рядом со мной в одном доме, на одной улице, в одном городе, на одной планете.

Завтра с утра первым делом пойду на пляж.

III. Прием в честь столетнего юбилея

Сперва раздавалась перепалка – кричал один, ему вторил другой, затем на миг воцарялась тишина: казалось, мир восстановлен. А потом начиналось по новой.

Мой отец годами слышал этот крик, разрезавший день, взлетавший над рю Мемфис и обыденным гулом Ибрахимии, вырывавшийся из мощных легких, точно завораживающее древнее заклинание.

Однажды он узнал, что так вопят глухие, когда им больно, когда они ругаются и рыдают, когда не могут подобрать слов, и изо рта вылетает лишь бессвязный пронзительный визг, похожий больше на скрип, с каким колонна автобусов резко тормозит тихим воскресным утром у пляжа, чем на голос женщины, на которой он женился.

Люди на улице звали ее «аль-тарша», глухая; арабы с базара всё и вся в ее доме именовали относительно тарши: отец глухой, семейство глухой, ее служанка, велосипед, машина, муж. Мотоцикл, на котором в начале сороковых она выиграла показательный заезд на Корниш и который впоследствии продали соседу, все равно называли «мотоциклом тарши». Когда я подрос и меня стали отпускать одного гулять по Ибрахимии, выяснилось, что меня называют «сыном тарши». Мой цирюльник-араб – некогда помощник в парикмахерской «У Алеко», ныне ее владелец, – всегда справлялся о моей матери и никогда об – отце. Порой, завидев меня, уличные торговцы, лавочники, праздные завсегдатаи кафе осторожно подносили указательный палец к уху. Они обсуждали мою мать. А может, показывали и на висок: многие путали глухоту с душевным расстройством. Почти на всех мама кричала, и все знали ее крутой нрав.

Одни прощали и жалели ее с ленивой ближневосточной добротой. Другие передразнивали неблагозвучный скрипучий голос, корчили гримасы, заламывали руки, становясь похожими на уродцев и деревенских дурачков. Как-то раз в переполненной бакалее мама заметила, что парнишка-египтянин передразнивает ее речь. Слов она не разобрала, однако же узнала насмешливые улыбки, которые появлялись на лицах зевак, преувеличенно раскрывавших рты. Должно быть, ее взбесила нахальная ухмылка, с которой он поглядывал то на нее, то на дружков. Мама отвлеклась от своего занятия, велела мне ждать у кассы и, не дав парнишке опомниться, закатила ему две крепкие плюхи, после чего схватила за голову, швырнула на пол и хорошенько отмутузила – сперва кулаками, потом всем, что попалось под руку.

Наконец мама отпустила парнишку: рубаха на нем висела клочьями, изо рта струилась кровь, он плакал, как ребенок.

– Пошли домой, – велела она мне, развернулась и, не выпуская моей руки, вышла из бакалеи.

Прослышав об этом инциденте, Принцесса попеняла моему отцу, что жена его ничем не лучше арабов, среди которых выросла. «Как твой сын научится себя вести, если день-деньской слышит лишь, как эта глухая вопит да сварится с арабами?» – и, пролив несколько капель, дала волю потоку: «Менее чем через два месяца столетний юбилей моей матери, и я хочу, чтобы мальчик вел себя как полагается. Я не хочу знакомить мадам Лорд и Викторию Кутзерис с сыном еврейской тарши, ты меня понял?»

Бабушка имела в виду другую неприятность, которая приключилась на днях. Мама торговалась с мясником; в конце концов дошло до перебранки. Такое бывало и прежде; все, случившиеся в магазинчике и в соседних лавках, отложили дела и пришли посмотреть, как глухая сбивает цену, а получив скидку, меняет решение и требует уступить еще, мясник орет благим матом, гонит ее прочь, но в конце концов соглашается снова снизить цену, бормочет себе под нос ругательства, рубит отборные куски мяса с яростью десяти Ахиллов, мечет на весы стейк за стейком и в конце концов заворачивает в плотную серую бумагу, а мама тревожится, как бы он не залапал бумагу грязными руками: сын, смиренно стоящий рядом, любит на ней рисовать. Мясник, счастливый оттого, что она наконец уходит, расщедривается на лишний лист, и я юркаю из лавки вслед за мамой, опасаясь, что стоит нам повернуться спиной, как случится самое худшее.

В тот вечер за ужином у меня в ушах стояли крики мясника, грозившего прикончить еврейскую стерву на месте, да материн дикий, одуряющий визг – мол, давай, рискни, если смелости хватит, я тебе сама подам секач из-под прилавка. И в следующий миг – взрыв хохота: все помирились, всем друг перед другом неловко, мать кладет на место секач, который театрально схватила для самозащиты, мясник подносит палец к уху – дескать, если он ее не убил, то потому лишь, что Господь и без того ее уже наказал, в конце концов, она хорошая женщина, маскина[36], и ее следует пожалеть. Этот же самый мясник обнимет маму и расплачется, прижимая ее к заляпанному кровью фартуку, когда она сообщит, что мы уезжаем из Египта.

Вопль же ее в тот вечер упрямо и жутко звенел у меня в ушах. Безобразный, вульгарный, безумный вопль, и, как я ни старался, ни мысль, ни воображаемый звук не смогли его заглушить.

Как же я завидовал мальчишкам, чьи добрые матери слышали, подходили к телефону, открывали дверь и всегда говорили что-нибудь любезное о погоде, картине, которую все смотрели, или о том, как ты одет. Матери, которые общались с твоими учителями без помощи толмача. Матери, которые играли на фортепьяно, пожимали тебе руку, слушали твой рассказ, отвечали коротко и впопад. Матери, которые никогда не скандалили со слугами, а просто увольняли их, матери, способные поставить тебя на место парой тихих слов, едких, резких слов, а не воплем буйнопомешанной, матери, ожидавшие извинений, матери, которые произносили фразу «я люблю тебя» не как претензию, а как комплимент, матери, которыми хотелось хвастаться, а не скрывать от посторонних.

Голос моей матери звучал громче и выше других и был слышен далеко – например, когда утром, высунувшись в окно, она кричала мне «до свидания!», я же садился в школьный автобус, отворачивался и притворялся, будто не слышу; или когда она, заметив, что я возвращаюсь с пляжа, и перегнувшись через перила веранды, окликала меня домашним именем, а мальчишки, с которыми мы только-только подружились, смотрели на нее в недоумении: они и не догадывались, что только что услышали мое имя, поскольку к маминой речи нужно было привыкнуть. Я же поднимал глаза и, улыбнувшись чьим-то словам, заодно приветствовал этой улыбкой ту, что стояла поодаль и прекрасно понимала, почему улыбка моя так мимолетна, и уже простила меня, ту, что летними днями, когда мы в столовой ели фрукты, потому что в такую жару больше ничего не хотелось, обращала ко мне слова любви, которых никто не понимал, поскольку их и словами-то не назовешь – скорее, это были звуки из ее далекого детства, когда она еще не научилась говорить, обрывки слов, которые она порой кричала мне в воде, когда мы плавали вместе и волны заглушали ее голос, избавляя от хрипотцы, – он становился сродни чаячьему.

* * *

Я не знал, как, знакомя друзей с матерью, объяснить им, почему у нее такой голос, а потому старался с ними не здороваться. В кинотеатре во время перерыва я усердно ее сторонился, вырывал руку или же внезапно замолкал посреди разговора, завидев знакомое лицо кого-то из школы, как случалось почти всегда, потому что по пятницам вся Александрия ходила в кино. А поскольку мне не хватало смелости представить ее как тетю, оставалось лишь, увидев, что к нам направляется одноклассник, застыть на месте и с отсутствующим видом уставиться вдаль, притворяясь, будто я его не заметил.

После фильма меня так и подмывало поскорее сбежать из кинотеатра, прочь из запруженного фойе, где толклись зрители, решая, куда пойти дальше. Родители же, напротив, никуда не спешили и вечно мешкали в зале – обсуждали фильм, настаивали, чтобы я надел свитер сейчас, а не потом, или искали под креслами что-то, что мама якобы обронила, дожидались, пока схлынет толпа, и запрещали мне двигаться с места, при том что мне хотелось одного: исчезнуть.

Меня начинало трясти.

– Ты только посмотри на него, он весь дрожит, – говорила мама отцу, помогая мне просунуть руки в рукава свитера. Я чувствовал, что у меня дергается подбородок и немеют локти. – Наверно, кто-нибудь из школы. Он снова увидел кого-то из школы. – Моя мать вечно читала мои мысли, мои страхи.

Отец впивался взглядом в толпу, пытаясь рассмотреть того, кого я так старательно избегал.

– Нельзя же все время так себя вести. Никто тебя не укусит.

– Знаю, – бормотал я.

– Тогда в чем дело?

Я сам не понимал. Но не было ничего хуже этого его тона, когда рядом ребята из школы и могут его услышать.

– Он стесняется меня, – резюмировала мама, застегивая пуговицы кардигана. – Я в этом нисколько не сомневаюсь.

– Чушь, никто тебя не стесняется, – возражал отец, и лицо его принимало утомленное, раздраженное выражение: так он всякий раз старался отвести от меня грозу, изображая досаду и усталость.

– Тебе-то откуда знать? Ты сам меня стесняешься.

– Будь так добра, говори потише!

– Ишь, «говори потише», – мне что теперь, еще и онеметь? Пойдем, – мама хватала меня за руку. – По крайней мере, он еще не выучился врать, чего не скажешь о тебе, – она бросала на него проницательный взгляд и стремительно пробиралась к выходу, опережая отца, на ходу бормотала что-то себе под нос, а окружающие смотрели, как она пробивается сквозь толпу, дожидавшуюся у дверей начала шестичасового сеанса.

* * *

Меня называли «мамиными ушами». Я звонил вместо нее по телефону, поскольку она не слышала. Порой, чтобы избавиться от этой обузы, врал, что у ее подружки занято. А чтобы подразнить, уверял, будто бы в дверь звонят, хотя и знал, что она прекрасно понимает: это ложь.

Мои мысли были ее мыслями, точно так же, как ее мысли были моими. Когда, испугавшись ночи, я будил ее, касаясь руки, мама знала, что я скажу, еще даже не прочитав в темноте по моим губам. А я догадывался – по тому, как она смеялась над шуткой гостя, – что мама ничего не поняла и смеется из вежливости, при том что все прочие готовы были поклясться: она прекрасно все понимает. Порой по вечерам, когда в доме неожиданно гас свет, именно мама, а не повар Абду, первой бежала к щитку. Я слышал, как она возится с проводкой, вставляет на место пробки, отвечает на мои невысказанные вопросы командой оставаться на месте, иначе она налетит на меня, спускаясь по лестнице, я же надеялся, – пока мечтал, чтобы этот мрак продлился вечно, словно долгая бессонная ночь, – узнать, что мама меня обманывала, и все остальные тоже меня обманывали: она никогда не была до такой степени глухой и просто-напросто притворялась.

И лишь тогда я понимал по-настоящему, что значит быть глухим: она никогда не услышит ни музыки, ни смеха, ни моего голоса. Лишь тогда я осознавал, что такое одиночество, и бежал ее искать в большом доме, который ночами казался тихим, пустынным и сумрачным, поскольку ночи в нашей части Александрии всегда были темными и туманными, да и отец каждый вечер возвращался очень поздно. Мы зажигали все лампы, и вовсе не для того, чтобы отпугнуть воображаемых воров, но чтобы, посмотрев в окно, увидеть в отражении наши лица.

Каждый вечер из этого мрака долетал леденящий душу вопль торговца йогуртом, ухавшего протяжно «яууууууурт, яууууууурт» до самого конца квартала: там разносчик направлялся вверх, к приземистым казармам, откуда порой доносился учебный стрекот зениток. И с каким облегчением я слышал в ночи мамин голос, кричавший в кухне на Абду, который собирался домой, но вынужден был задержаться еще на час, поскольку забыл вычистить духовку.

* * *

Стремительно приближался прабабкин столетний юбилей, и Принцесса вдруг решила, что я слишком много времени провожу с глухой и нашей арабской прислугой. Дорога от Смухи, где мы жили, до Ибрахимии занимала всего четверть часа, но бабушка упрямо считала наш район болотом, которое на его месте когда-то было, а новенькие дома и раскинувшиеся вокруг них благоуханные плантации казались ей чересчур nouveau[37], – словом, на ее взгляд, не самый респектабельный адрес.

Как-то утром бабушка сообщила маме, что хочет взять меня под свое крыло: якобы под влиянием исковерканной маминой речи я слишком многие слова произношу неправильно. Заметив, как мама поежилась от этого обвинения, Принцесса усилила напор и попросила ее также поставить своих глухих знакомцев в известность, что им следует бывать у нас пореже, в особенности Азизе, бедной молодой женщине, которая служила у нас горничной, помощницей повара, уборщицей и швеей и, по мнению бабушки, вдвойне заслуживала порицания – как глухая и «неотесанная арабка».

Бабушка предложила, чтобы я через день навещал ее по утрам, а потом обедал с нею дома у прабабки. Маму это настолько ошеломило, что она промолчала, но я заметил, как бегают ее глаза: знак раздражения и подавленной злости.

– А мне что прикажете делать, пока он у вас: штопать носки с глухими подружками?

– Ну что ты. Я и не думала, Джиджи, что тебя это так расстроит. – Принцесса тут же пошла на попятный, изображая невинное изумление, чтобы собеседник почувствовал себя невежей, несправедливо ее заподозрившим. – Я лишь хочу, чтобы мальчик лучше узнал моих родных, послушал учтивые разговоры. Он должен научиться правильно говорить.

– Я каждый день вожу его к своим родителям именно с этой целью, – возразила моя мать.

– И прекрасно! Но это немного не то. – Принцесса подняла указательный палец. Родителей моей матери на грядущий юбилей она не пригласила из-за разницы в положении, которое обе семьи занимали в обществе (не говоря уже о сирийском вопросе). – Я хочу, чтобы он вырос культурным человеком, – заявила Принцесса. – Как мои братья, которые, как тебе известно, tr s comme il faut[38].

Мать капитулировала не раздумывая.

Отец, который в тот вечер, как обычно, припозднился, первым делом продемонстрировал крайнее неудовольствие, обнаружив, что Азиза еще не ушла.

– Я не хочу, чтобы она тут все время торчала. Достаточно и того, что твои глухие подружки сидят у нас день-деньской, зачем нам еще глухие служанки?

Мать мигом смекнула, что к чему.

– А потом ты предложишь, чтобы он раз в два дня гостил у твоей матери? – Она указала на меня.

– Почему бы и нет? – отец тут же перешел в наступление (раз уж она все равно его раскусила). – Я не хочу, чтобы он вырос, считая себя глухим или арабом.

Мать проглотила это молча.

– Между прочим, бедняжка Азиза сегодня задержалась, чтобы догладить твои рубашки. – Она распахнула шкаф и продемонстрировала отцу две стопки аккуратно сложенных сорочек.

– Плевать я хотел на рубашки! – крикнул он.

Он схватил рубашку, осмотрел, словно пытаясь отыскать складку, ничего не обнаружил, поднес рубашку к носу – и нашел, что искал.

– Вот что я тебе скажу: чтобы эта Азиза больше мне на глаза не попадалась, – вспылил отец. – Я не желаю слышать у себя в доме ее хриплое кваканье, не хочу, чтобы она рылась в моих вещах, и уж совершенно точно не собираюсь дышать ее вонью после того, как она закончит уборку. На, понюхай, – и он швырнул рубашку маме в лицо, чтобы она сама почувствовала запах.

– Ее же стирали сегодня утром, – возразила мама.

– Понюхай еще раз! От нее несет хильбой![39] Хильбой! Хильбой! – орал отец, одну за другой хватал с полки рубашки, нюхал и швырял на пол. – Прогони ее к черту!

* * *

В одном отец был прав: за Азизой всегда тянулся едкий запах хильбы, рыжеватой специи, которую египтяне поглощают в огромных количествах из-за якобы целебных свойств и от которой ладони краснеют, а тела, по мнению европейцев, источают нестерпимую вонь. Отец называл это une odeur d’arabe, арабским душком, и терпеть не мог, когда от его рубашек, простынь и блюд несло хильбой.

По этому характерному крепкому аромату можно было сразу же отличить египтян европеизированных, пользовавшихся пахучим лосьоном после бритья, от тех, кто подражал западным обычаям, однако же по складу ума, обиходу и образу жизни погряз в мирке хильбы. Даже если египтянин смотрел истым европейцем, предал забвению родные традиции и стал тем, чт мои бабушки с дедушками называли volu[40] – каждый день носил костюм, умел вести себя за столом, при встрече всегда целовал mazmazelles ручки, разбирался в вине и сыре, знал наизусть достаточное количество басен Лафонтена, – учуяв исходивший от его одежды характерный душок, каждый усомнился бы в его склонности ко всему западному и заподозрил бы, что не все его домашние (и в том числе он сам) сумели отринуть темную, зловещую изнанку арабской гигиены.

Была и другая причина, по которой отец питал инстинктивное отвращение к хильбе. Он, как и его мать, терпеть не мог «этнические» ароматы, полагая, что чем лучше семейство усвоило европейский уклад, тем меньше пахнет в доме, платяных шкафах и на кухне.

Ни той, ни другому и в голову не приходило: у каждого дома есть национальный запах, и любой уроженец Александрии с легкостью учуял бы, что мы сефарды, поскольку у нас пахнет пармезаном, вареными артишоками и буреками, как опознал бы армянскую кухню по неистребимому душку пастрами, греческую гостиную – по аромату мирры, а итальянцев – по ромашке и жареному луку. От итальянцев из рабочего класса тянуло жареным перцем, от греков – чесноком и бриолином, а когда им случалось вспотеть, подмышки их воняли кислым молоком.

– Такая вонь, словно у вас ночевал караван арабов, – заметила как-то навестившая нас поутру Принцесса. – Я чувствую ее запах, я знаю, что она была здесь. – Отец, конечно, запретил пускать в дом Азизу, но запрет его никто не соблюдал. – Пусть хотя бы не высовывает носа из кухни, пока я у вас, – требовала Принцесса. – Да, и вот еще: чтобы эта Ом Рамадан на глаза мне не попадалась – или вы хотите, чтобы я пригласила ее на матушкин юбилей? – Это требование было особенно жестоким, поскольку прачка Ом Рамадан служила маминой семье вот уже сорок лет.

* * *

Ом Рамадан, высоченная, долговязая, приходила к нам дважды в неделю и все утро проводила в ванной, где в большой железной бадье стирала в грязной, чуть теплой воде наше белье – мяла, била, выкручивала, так что сходила краска; занятие это подразумевало энергичные движения, и неудивительно, что прачка, подобно великим дирижерам, жила так долго: уродливой старухе уже было под восемьдесят. Волосы у прачки были не седые, а светлые, чуть в рыжину – кажется, она красила их не то хной, не то пергидролем. Кожа у нее была ослепительно-белой, особенно ладони и предплечья – поговаривали, что из-за хлорных отбеливателей, которыми она пользовалась при стирке.

Ом Рамадан была одноглазой и ничуть этого не стеснялась. Порой в шутку поднимала пальцем веко и демонстрировала мне пустую глазницу.

– Когда-нибудь я ослепну на второй глаз, и придется его удалить, – как ни в чем не бывало говаривала она, словно речь шла о крошечной родинке на ноге. – Но я все равно буду приходить к вам стирать. – В доказательство Ом Рамадан запрокидывала голову, закатывала здоровый глаз, так что оставался виден лишь белок, и со страдальческим, обращенным кверху лицом продолжала машинально выкручивать мои сорочки, безучастно поглядывая на меня и приговаривая: «Подайте слепой, подайте слепой».

Ом Рамадан стирала белье простейшим и старым как мир способом. Усаживалась босая на корточки перед большим тазом, растопырив под галабией костистые коленки, достававшие ей почти до подбородка. Порой надевала деревянные башмаки на двухдюймовой подошве и опять-таки усаживалась на корточки, курила папиросу за папиросой и пила обжигающий черный чай из высокого стакана, который неизменно стоял подле нее и в который Абду все утро подливал чай; Ом Рамадан, не поднимая головы, благодарила повара за доброту, он отвечал ей тем же.

Часам к десяти утра прачка затягивала песню, и хотя все домашние потешались над ее голосом – заунывным, точно у певчего на панихиде, и монотонным, – однако же постепенно за нашими окнами служанки и портомойки из соседних домов одна за другой подхватывали этот мотив, скорчившись над стиркой каждая на своем залитом солнцем крыльце, на которых царило то же умиротворение, что и в просторных средиземноморских ванных. Не двигаясь с места, не поднимая головы от работы, они перезнакомились, окликали друг друга по имени и обменивались житейскими историями, как корабли обмениваются гудками в тумане.

Покончив со стиркой, Ом Рамадан заглядывала на кухню, чтобы выкурить с Абду папироску. А потом, напившись чаю, возвращалась в ванную, складывала влажное белье в огромную плетеную корзину и тащила эту ношу на голове пять этажей вверх по винтовой лестнице черного хода на крышу, ступая медленно, осторожно, останавливалась перевести дух на площадке следом за нашей, и соседская служанка выносила ей стакан воды. После чего продолжала восхождение, я шел рядом, и чем ближе была крыша, тем светлее становилась лестница, тем ярче сияло солнце на стенах шестого, седьмого и, наконец, восьмого этажа, где нас вдруг заливали зной и слепящий свет.

На крыше не было слышно ни звука. Лишь далеко внизу шумели машины. Все, к чему я прикасался, обжигало, я бродил по пустынной крыше и поглядывал поверх прочих строений Смухи на тянувшуюся до горизонта, как всегда, бескрайнюю лазурь, недвижную, безмятежную и неизменно-манящую: море.

Нас ждали ряды бельевых веревок. Они посерели, обвисли, поизносились; там и сям, точно воробьи на проводах, виднелись кучки забытых прищепок.

Далее начиналась самая спокойная и созерцательная работа на свете. Зажав прищепки во рту, Ом Рамадан принималась разворачивать и расправлять простыню за простыней, вешать на веревку, потом следующую, затем другую, на соседнюю веревку, образуя ряды душистого постельного белья, где можно было бегать и теряться, точно в небесных коридорах: наверху небо, внизу тишина, запах сохнущих на солнце чистых простыней, с некоторых еще капает вода на серый бетонный пол, источающий солоноватый дух лета и морской воды.

Несколько часов спустя Ом Рамадан и Азиза поднимались на крышу, снимали высохшие вещи и складывали то, что не надо гладить. Чистое свежее белье сваливали кучей на чью-нибудь постель, в теплые дни я запрыгивал на эту гору благоуханного солнца и погружался в полудрему, пока служанки наши легонько встряхивали и сворачивали широкие белые и голубые простыни, обе женщины изо всех сил тянули конец на себя – они не ладили, – наконец брались за последнюю, на которой спал я, и поневоле меня будили.

* * *

– Как взгляну на Ом Рамадан, так мурашки по коже, – говорила Принцесса. – Такое ощущение, будто попала в богадельню. Вечно у вас ошиваются какие-нибудь калеки. Это все-таки не бестиарий, а дом моего сына.

Помимо Ом Рамадан, в нашей домашней богадельне обитал Хишам, софраги, то есть официант, который по иронии судьбы был одноруким и не мог подолгу держать блюдо с порциями на восемь персон: ему требовалось отдохнуть. Был еще повар Абду, алкоголик. И его двоюродный брат-альбинос, много старше, которого тоже звали Абду: он бегло говорил по-турецки и порой приходил помочь брату. Нога у Абду-старшего была в таких язвах, что бабушка всерьез считала его прокаженным. Гладить белье приходила Маргарита, умственно отсталая дочь нашей соседки-итальянки. И наконец, была Фатма, девочка на побегушках, которая однажды, помогая двум Абду выбивать на балконе ковер, потеряла равновесие, рухнула на асфальт и с тех пор, поднимаясь и спускаясь по черной лестнице, всегда хромала; в конце концов, так и не сумев найти мужа, Фатма вернулась к себе на юг, в Саид[41].

Но больше всех бабушка презирала Азизу, эту мерзкую ведьму, которая сидит в углу гостиной, усмехается себе под нос, того и гляди сглазит, а то и порчу наведет; эту проныру Азизу, которая вязала нам всем свитера, штопала носки, делала уколы, ставила банки и клизмы, а раз в месяц делала женщинам халаву. «Варварский обычай!» – с отвращением отзывалась Принцесса об этом арабском способе удаления волос на теле с помощью сахарного сиропа, который варили до загустения, превращая в карамельную пасту. Перед процедурой Азиза, которая, по общему признанию, была искуснейшей мастерицей халавы, вымешивала пасту, поплевывая в нее, чтобы та достигла нужной консистенции. Женщины садились, вытягивали ноги, Азиза наклонялась и мазала их пастой. Короткими сильными рывками удаляла пасту с кожи, точно широкий бинт (треск при этом стоял такой, словно выдирали тетрадный лист), оставляя гладкое красное пятно. Затем снова вымешивала пасту и наносила на следующее место.

Казалось, нет ничего мучительнее халавы, особенно под мышками. Моя мать как-то раз прикусила костяшки пальцев с такой силой, что потом неделю ходила с синяком. Принцесса кричала криком, когда ее наконец уговорили попробовать эту процедуру. Азиза лишь рассмеялась: «Это разве боль?» «Варварка!» – рявкнула на нее Принцесса.

* * *

С Азизой моя мать подружилась в пансионе мадам Цоцу для глухих учениц. В заведении процветал эгалитаризм: мадам Цоцу зорко следила за тем, чтобы никто не делал различий между бедными и богатыми, гречанками и арабками, а поскольку иметь карманные деньги воспитанницам запрещалось, то и привилегий ни у кого не было – разве что время от времени перепадет баночка джема, содержимое которой раздавали в столовой всем поровну. Школа пользовалась успехом, богатые ученицы съезжались со всего Средиземноморья с одной-единственной целью: научиться себя вести, как слышащие, и так же говорить, желательно по-французски, и посредством французского избавиться от этого ужасного corve[42], бремени молчания.

Упрямая идеалистка из мелких буржуа, мадам Цоцу считала, что выпускница преуспела, если среди ее друзей больше слышащих, чем глухих, если она не чувствует себя глухой и питает инстинктивное отвращение к тем, кто не нашел ничего лучшего, чем общаться жестами вместо слов. Дороже всего ей были примеры тех воспитанниц, чьи мужья слышали: это были истории в духе романов, в которых служанка выходит замуж за сына землевладельца. Но из семи материных замужних одноклассниц брак оказался удачным лишь у одной, причем у той, что разочаровала мадам Цоцу, поскольку вышла за глухого.

Несколько раз в неделю четверо или пятеро маминых соучениц заглядывали к нам на чай – к негодованию моей бабки, которая сильнее, чем когда-либо, возненавидела мирок, где я рос. Во время таких посещений бабушка недовольно ерзала в кресле, сетуя, что вынуждена смотреть на жертв недокорма, ампутаций и менингита: мол, ни одна из них не стоит и тех двух центов, которые она заплатила вознице, доставившему ее к сыну после визита к сестрам. Даже разговоры (когда бабушке удавалось их разобрать) внушали ей отвращение, поскольку, как правило, сводились к сплетням, рецептам и грубым шуткам. Время от времени глухие принимались визжать и орать друг на друга, но моментально мирились и с новой силой продолжали кудахтать, так что Принцесса поневоле приходила к выводу, что из всех ее знакомых нет никого болтливее глухонемых.

Среди подружек моей матери была некая Софи, из аристократической греческой семьи, лишившейся всего имущества в Смирне[43] и сохранившей лишь остатки былых светских традиций в виде обязательного послеполуденного чаепития, во время которого гостям предлагали попробовать с ложки переслащенное греческое варенье. Софи с мамой частенько с содроганием вспоминали пансион: мадам Цоцу запирала их в темной комнате всякий раз, как им случалось оставить кран открытым – обычная оплошность среди глухих, ведь они не слышат, что льется вода. «Зато посмотрите, каких умниц я вырастила из двух худосочных девчушек, которые не умели ни читать, ни писать, ни уж тем более говорить, когда попали ко мне», – хвалилась мадам Цоцу.

Софи вышла замуж за грека-автомеханика; волосатый, самоуверенный, похожий на моряка, с сальными волосами и грязными ногтями, увешанный золотыми браслетами, в майке без рукавов, по воскресеньям Коста с ревом раскатывал по Александрии на мотоцикле с нимфой Софи за спиной. Он отличался разбитной фамильярностью, свойственной александрийским грекам, был мастером на все руки, а чего не умел, то осваивал в два счета, был пробивным дельцом, dbrouillard – «импресарио», как называл себя, подмигнув, Коста, подразумевая скупку краденого, черный рынок и контрафакт.

Единственной, кто не чаял в нем души, была, как ни странно, Принцесса.

– Он, конечно, мужлан, но сердце у него золотое, – поясняла она.

Втайне от моей матери Коста частенько навещал бабушку, привозил ей подарки – от икры и шампанского до фуа-гра и духов, похищенных из Бейрута. В обмен не ждал ничего, кроме внимания старушки, которая, по его словам, была ему как мать и понимала его лучше Софи: та во время брачных игр, как он это называл, додумалась давить прыщи у него на лбу.

– Разве это жизнь, мадам? Скажите мне, разве это жизнь? – в отчаянии вопрошал он Принцессу.

– Что же делать? Бедняжку и так судьба обделила.

– Но я так больше не могу. – Коста волновался, вздыхал и вдруг принимался всхлипывать.

– Ну что вы, голубчик, не стоит так злиться, – увещевала бабушка, притворяясь, будто приняла его слезы за гнев – чтобы не смущать Косту.

– Злиться? Я плачу не от злости. Я плачу с досады на глупость – мою, ее, всех, кто видел, что между нами происходит, но не сказал ни слова.

– Терпение, Коста, терпение, – уговаривала бабушка.

– Чего ради? – рявкал Коста, на этот раз действительно рассердившись. – Я Коста, а Коста – мужчина, Косте нужны страсть, огонь, острые чувства, мадам, а не это… – Он указывал на прыщик на лбу. – Не хочу говорить при детях, – тут он косился на меня, – но в ней страсти не больше, чем в глисте, а Косте нужна тигрица.

* * *

Бабушка познакомилась с Костой, когда тот вечером заехал за женой, Софи. Как единственные слышащие из присутствующих, они разговорились, и выяснилось, что оба родились в Константинополе. Грек продемонстрировал необходимое почтение, которое моряк обязан выказывать принцессе из Константинополя, она же нашла в словоохотливом паликаре, то есть воине, душу кроткую, алчущую доброты.

Узнав, что у него есть мотоцикл и что каждое утро Коста ездит по делам в Ибрахимию, бабушка вздрогнула: «Ах, кирио[44] Коста!» – и попросила привозить мальчика через день к ней в гости. Грек охотно согласился.

– Вы благословенная душа, кирио Коста.

– Что вы, мадам, – зарделся тот. – Коста в этой жизни совершил немало дурных поступков, для некоторых вы и слов не подберете. Коста за всё поплатится.

Вот так раз в два дня мосье Коста стал заезжать за мной на самом шумном в мире мотоцикле. Свистел в два пальца, я выбегал, устраивался позади него на сиденье, он велел мне ухватить его за пояс и держаться крепко, и мы с ревом неслись прочь по Сиди-Габеру[45], мимо пляжа Клеопатры, через Гранд-Спортинг, мчались взапуски с трамваем и обгоняли его, оставляли позади, влетали в Пти-Спортинг и уже медленнее катили к Ибрахимии, причем это занимало считанные минуты: Коста закладывал резкие и всё более замысловатые виражи, вилял то влево, то вправо, рыча «держись крепче, pedimou[46]», и практически укладывал мотоцикл на дорогу, царапая ботинком асфальт и нахваливая себя: «Ай да реакция, Коста, ай да реакция!», мы снова прибавляли ходу к Кемп де Шезар, доезжали практически до самого Шатби[47] и поворачивали обратно, в Ибрахимию – «просто чтобы развеяться», – у самой рю Мемфис сбавляли скорость до величественного кентера[48], и наконец Коста ссаживал меня у дома бабушки: та уже нас поджидала и, едва я соскакивал с мотоцикла, протягивала мне очищенные и порезанные фрукты.

Час спустя бабушка неизменно замечала, что я уже выгляжу гораздо лучше.

– Смотри-ка, он смеется, – говорила она мужу, когда мы сидели за столом в саду. – Он ведь только со мной и смеется, правда?

– Пойдем погуляем, – отвечал дед, которому, как обычно, не терпелось улизнуть от жены, и уводил меня в сад, где пели птицы и в воздухе висел чересчур густой, сухой, раскаленный запах розмарина и сладковатый – разросшегося рододендрона. Вдали от бдительного ока бабки дед выуживал из кармана какой-нибудь подарочек: брелок, ручку, перочинный ножик. Только бабушке не говори, предупреждал он, потому что она такого не одобряла – мол, суешь ребенку всякую опасную дрянь. «Надо будет научить тебя играть на бильярде», – как-то раз сказал дед и достал из кармана полосатого халата три гладких костяных шара. А потом мы его тростью и кием сбивали в саду гуавы.

Около половины одиннадцатого мы с бабушкой брали экипаж и ехали на пляж в Стэнли[49], где у ее матери и сестер была летняя кабинка. От сидевшей рядом со мной бабушки всегда убаюкивающе и целебно пахло миндальным кремом мадам Анель, мазью с чайной розой, огуречным лосьоном: три этих аромата навсегда переплелись в моей памяти с солнечными утрами. Порой мы садились в Ибрахимии на трамвай, выходили в Рошди[50] и уже оттуда нанимали извозчика. Экипаж с трудом поднимался по тихому, усаженному деревьями бульвару, тащился в гору целую вечность, бабушка же тем временем рассказывала мне леденящие кровь истории о массовых убийствах армян, о том, как священник-армянин дрался с тремя янычарами, и ему отрубили сперва руку, потом голову, а заодно обезглавили и бакалейщика, который бросился старику на подмогу, – как вдруг по долетавшему с пляжей гомону мы понимали, что достигли вершины холма и внизу перед нами простирался в ослепительном блеске от самого Глименопулоса до неприступной крепости Кайт-Бей аквамариново-бирюзовый простор: море.

– Вода сегодня отличная! – восклицала бабушка, радостно хлопнув меня по коленке, потому что, пока не увидишь море, не поймешь, какая сегодня вода – спокойная или же будут волны.

Кабинки на пляже Стэнли располагались на трех ярусах набережной; у каждой был отдельный вход, или вестибюль, словно у ложи в опере, а не у раздевалки; кабинки отделялись сбоку холстинами, сверху же тянулся трепетавший на ветру длинный белый навес, крепившийся к парапету вдоль общего дощатого тротуара, так что в солнечные дни, когда пляж заполоняли горожане, все три яруса практически скрывались из виду; ослепительно-белый навес заполаскивал и скрипел, точно паруса испанского галеона.

Мои двоюродные бабки на пляже словно переносились в Александрию рубежа веков, далекую от мирка Смухи, ворчливых горничных и лакеев-калек. Вместо купальников бабушки надевали белые или кремовые платья с коротким рукавом, льняные или муслиновые, расшитые кружевом, и широкополые нарядные шляпы, которые придерживали руками всякий раз, как налетал ветерок. На пляже все четыре сестры, их мать, подруги и мадам Виктория Кутзерис, чья вилла смотрела на море, сидели в разноцветных полосатых шезлонгах и постоянно твердили, как важно прятаться от солнца; отекшие ноги их были втиснуты в узкие туфли, и каждая счастливо вздыхала, когда ветер принимался раскачивать большие полосатые зонты. Каждое утро спасатели расставляли зонты в излюбленном местечке сестер, в стороне от воды. Некоторые спасатели умели правильно закрепить навес, за что их высоко ценили: так поместные дворяне порой питают уважение к привратнику, который мастерски ловит крыс, в остальном же совершенно бесполезен. От других, менее искусных, лишь отмахивались, когда те предлагали свои услуги.

На пляже мне никогда не покупали ни еду, ни напитки: никакой кока-колы и уж тем более орехового печенья, которым торговали сновавшие туда-сюда по песку неряшливые разносчики. Бабушка утверждала, что на море нужны фрукты, да побольше, и поэтому всегда брала с собой термос лимонада. Впрочем, я быстро смекнул, к вящей своей радости, что раздобыть мороженое можно, всего лишь поднявшись на ярус выше, в кабинку Флоры. Та обычно читала в шезлонге, я просил у нее мороженое и возвращался, весьма довольный, к бабушке, которая уже в гневе поджидала меня, точно Господь Адама, вкусившего запретный плод.

Однажды я неожиданно застал у молча сидевшей в шезлонге Флоры какую-то женщину, которую не сразу узнал, хотя та, казалось, взглянула на меня с живым интересом. От удивления и радости я немедленно позабыл обо всем, что в тот день встало между нами, – о мосье Косте, о деде, о головокружительных поездках по безымянным александрийским переулкам, об убийствах армян, о бильярдных шарах, даже о том, как бабушка весело хлопнула меня по коленке при виде Стэнли: все улетучилось, едва я услышал голос женщины. Через несколько минут она напомнила мне, что одежда моя осталась внизу, в кабинке у прабабки и бабушки, и надо поставить их в известность, что я еду домой.

Мама подождала, пока я доем мороженое, взяла меня за руку, пошла поздороваться со свойственниками и тоном, не допускавшим возражений, сообщила, что забирает меня домой.

– Но я собиралась заехать с ним в бильярдную к Альберту, – возразила Принцесса, взывая к моей поддержке. – Мы же всегда к нему заглядываем, правда?

Я кивнул.

– Нет, он поедет со мной, – ответила мать.

Я возблагодарил судьбу за то, что мама избавила меня от очередной стычки. Но когда бабушка вытирала меня, прежде чем одеть в чистое, молчание между нами было невыносимым. Лучше бы я скрыл свою радость от того, что уезжаю: казалось, старушка вот-вот расплачется; когда же она с видимым усилием наклонилась застегнуть мне сандалии, я подумал, что, будь у меня возможность изменить прошлое, вовсе отказался бы от мангового мороженого и не наткнулся бы на маму. Я поцеловал бабушку в щеку и произнес то, что редко ей говорил. Я признался, что люблю ее. Но сказал это по-арабски.

На Корниш мама махнула извозчику, мы с Флорой сели в экипаж.

– Нет, погодите, – остановила нас мама, жестами и на ломаном арабском уточнила у возницы, сколько он возьмет за поездку до рю Мемфис. – Слишком дорого, просто грабеж, вылезайте, – велела мама, и мы с Флорой подались было прочь из экипажа. Возница смягчился; это значило, что сейчас последует торг, и вскоре мама повысила голос, потом завизжала, и мы поняли: теперь она точно одержит верх. Прохожие оглядывались на нас. Я же вдруг догадался, наблюдая за тем, как мама жестами показывала цену, отступать от которой не намерена, что кричала она вовсе не из-за упрямства извозчика – все прекрасно знали, что в конце концов он сдастся, – и даже не потому, что лопалась от злости, которую поневоле подавляла, глядя, как ловко свекровь подрывает ее материнский авторитет. Она орала оттого, что догадывалась: бабушка не преминет сегодня же шепотом намекнуть отцу, как возмутил ее мамин поступок, и тем самым выставит ее неблагодарной стервой по отношению к великодушной старушке, чья единственная цель – посвятить оставшиеся ей годы воспитанию сына мнительной арабско-еврейской злыдни. Такие нападки маме нипочем не удалось бы отбить, поскольку для этого пришлось бы проползти под колючей проволокой обвинений свекрови. А этому бывшую воспитанницу мадам Цоцу не научили. Нюх на коварство у нее был поистине лисий, но спастись из силков софистики она не могла и в спорах неизменно проигрывала, потому что умела только кричать, а не спорить, и в царстве слов всегда оставалась чужестранкой. Такое отчаяние испытывает невиновный, когда против него выступает талантливый прокурор.

* * *

Чтобы задобрить свою мать, отец наутро сам отвез меня к родителям. А чтобы ублажить мою, решил, что на пляж мы не поедем. Вместо этого, предложил он, мы втроем с дедом отправимся на распродажу в закрывающийся обувной магазинчик. Погожим летним днем мы проехали по Корниш, оставили автомобиль у отеля «Сесил» и прошлись по бульвару Саада Заглула. Остановились полюбоваться видом, послушали, как волны лижут огромные неказистые валуны вдоль городского побережья. Мы стояли втроем, опершись на парапет, и молча глазели на залив, на дамбу, на крепость Кайт-Бей, где у развалин рухнувшего маяка всегда кипела темная вода. Разговор на время прервался.

– Знаешь, – сказал наконец дед моему отцу, – не нужны мне новые ботинки.

Отец ответил не сразу.

– Сейчас хорошие английские ботинки днем с огнем не сыщешь. Или ты хочешь всю жизнь проходить в поношенных мокасинах?

Оба не отрываясь смотрели на блестевшее утреннее море.

– Не знаю. – И добавил, словно не с сыном разговаривал, а всего лишь рассуждал вслух: – Столько неба и воды – что делать с этой синевой, открывшейся глазу? – А потом, словно опомнясь, спросил: – Тебе-то самому разве обуви не хватает?

– Хватает, но когда они сносятся, неужто я стану расхаживать в «Сделано в Египте»?

Мы шли по Корниш к бульвару.

– Иди быстрее, – сказал мой отец своему.

– Я и так иду быстро.

– Нет, ты плетешься. А нужно ходить энергично, быстро. Вот так. – Отец вдруг прибавил шагу, сильно обогнал нас и, заметив это, так же проворно вернулся. – Видел? Полезно для здоровья, – пояснил отец и прибавил что-то о мосье Полити, тренере по гимнастике, который приходит к нему каждое утро в шесть.

– Вот так? – передразнил его отец.

– Почти. Не забывай работать руками и дыши глубоко.

– Так?

– Да.

– И насколько дольше я тогда протяну? Твою мать хоть переживу? Спасибо, что показал, но я буду ходить, как ходил всегда.

Отец передумал идти в магазин.

– В конце концов, зачем нам готовые туфли, – проговорил он, подразумевая, что может себе позволить шить обувь на заказ, и предложил выпить кофе в заведении окнами на залив. – У меня был отличный год. Дела идут как нельзя лучше. Я даже строю склад под излишек товара. Так что уж на чашку кофе в «Ла Кот» у меня деньги найдутся.

– Не понимаю, – произнес дед, словно разговаривал сам с собой. – Только что был бедным сыном владельца бильярдной, и нате вам – транжирит деньги на лучшие машины, лучшую одежду, лучшее то, лучшее сё. Так долго продолжаться не может. Дела твои идут хорошо потому лишь, что все прочие крупные коммерсанты продали свои текстильные фабрики и вернулись в Англию. Добром это не кончится. Тебе нужно больше копить, – резюмировал дед.

– У вас с Джиджи одно на уме: копи, копи, копи.

Тем временем мы подошли к «Ла Кот», отец открыл тяжелую стеклянную дверь и пропустил нас внутрь. Посетителей в кафе было много, но они почти не нарушали тишину.

Официант узнал отца и проводил нас к его любимому столику у окна.

– Нельзя так швыряться деньгами. И я не первый, кто тебе это говорит, – дедушка уставился в окно. – Город слухами полнится. И не только об этом, но и кое о чем другом, если ты понимаешь, на что я намекаю.

– Тонкий намек на толстые обстоятельства.

Отец взял сигарету, помедлил, словно вспоминая, не курил ли только что, и, не сводя с нее глаз, похоже, передумал.

– Ты и сам был не лучше, – добавил он.

– Легко тебе говорить. Но я-то женат на ведьме.

Официант в тюрбане и традиционном египетском наряде налил мужчинам кофе, его коллега-грек принес мне большую крем-соду с мороженым.

Старик вздохнул, перевел взгляд на соседний столик, за которым две женщины пили чай.

– Думаешь, я тебя не понимаю? Мы, мужчины, все одинаковы, я это знал с тех самых пор, как сам стал мужчиной, а было это более полувека назад.

– Но… – начал было его сын.

– Ты только обещай мне вот что, – перебил мой дед. – Пока я жив, не обижай ее, и чтобы больше никаких женщин.

Сын поклялся.

– А когда тебя не станет? – спросил он, чтобы разрядить обстановку.

– Не станет и не станет. Тогда делай что хочешь, это уже никого не касается.

Официант принес два больших стакана воды и кусочек рахат-лукума.

– Ты же знаешь, тебе вредно есть сладкое, – заметил мой отец. – Мой врач…

– «Мой врач, мой тренер, я хожу вот так, я дышу вот так» – хватит уже! – перебил его отец. – Кофе, сигареты и сласти. Мне и семидесяти нет, а у меня уже не осталось других удовольствий. – Он прихлебывал кофе, держа чашечку и блюдце в одной руке. – На, – спохватился дед: он уже дал мне кусочек лукума и сейчас отрезал другой.

Сидевший напротив отец поставил чашку на стол и молча смотрел на нас, словно боялся рассеять чары.

Дед отрезал мне еще кусочек и, чтобы не встречаться взглядом с сыном, следил, как я отправляю в рот лукум.

– На что ты смотришь? – не выдержал он наконец.

– На тебя.

– Он смотрит на меня, – задумчиво произнес старик, словно было что-то невозможно-трогательное в том, чтобы смотреть на собственного отца (и я вдруг понял, что так оно и есть).

Несколько минут спустя я заметил, что в дверях «Ла Кот» стоят мама, Флора и обе мои бабки.

– Надо же, какой сюрприз – ба, и Флора здесь! – воскликнул отец, когда женщин проводили за наш столик.

– Доктор Кац сказал, что она совершенно здорова, – сообщила Принцесса, которая случайно встретила трех женщин утром на остановке трамвая и вдруг решила пойти с ними. – Желчных камней стало меньше, печень здоровая, как у быка…

Дед что-то прошептал сыну.

Мы заказали еще кофе; наши лица овеял ветерок.

– Чудесный день для пляжа, – произнесла Флора с веселым оживлением, с которым всегда говорила о море. – Почему мальчик не на пляже?

– Потому что ему пора проводить время со взрослыми мужчинами, – пояснил дед и предложил ей сигарету из портсигара.

Флора давно не видела деда и спросила, как он поживает.

– Старею, – пожаловался тот. – Сижу дома. Дома скучно. И в людях тоже. Voil. И много сплю, – добавил он, словно вдруг вспомнил важную подробность. – Когда придет время показаться на глаза Всевышнему, я подойду к святому Петру и скажу: «Прошу прощения, святой отец, но в последнее время я только и делал, что спал, и больше уже не могу. Давайте я вернусь к вам через месяцок-другой?»

Флора искренне рассмеялась, несколько раз повторила дедушкину последнюю фразу – и запомнила навсегда.

– Ах, Флора, как я рад вас видеть.

– И я вас, потому что, признаться, до смерти хотелось выкурить сигаретку.

– Если бы все женщины были такими, как вы! Если бы вы знали…

– Что это с ним сегодня? – Флора обернулась к моему отцу.

– Понятия не имею, – ответил тот. – Он все утро такой.

– Твой дедушка – замечательный человек, – сказала мне Флора, – но порой ведет себя так, словно он более malheureux[51], чем жертвы землетрясения.

Вскоре взрослые решили, что пора бы перекусить. Мама с Флорой решили пойти к Святой. Отец пригласил деда на обед. Принцесса молча смотрела на меня, не решаясь сказать ни слова.

– Не могли бы вы взять его с собой пообедать на рю Теб? – попросила мама Принцессу, пояснив, что сегодня занята: во-первых, портниха должна снять с нее мерку, чтобы шить платье к столетию бабушки. А во-вторых, придет Азиза сделать ей халаву.

– Иди с ней, – шепотом велела мне мать, указывая на Принцессу.

Бабушка засияла, как солнце в июне.

* * *

Отец все понял, едва в тот же вечер поднял трубку и услышал дрожавший от волнения елейный голос Святой. Она пыталась сообщить ему тяжкое известие не в лоб, и притом мужественно и с достоинством. Твоя мама, сказала она, сидит рядом со мной и плачет. Пьет fortifiant[52] (так Святая называла шнапс). А затем, дабы поддержать отца, а заодно и намекнуть на прием в честь прабабкиного юбилея, на который ее так и не позвали, заметила: мол, не всем же суждено дожить до ста лет.

Отец сразу же меня разбудил, причем не присел, как обычно, на край моей кровати и не прошептал мое имя, а легонько похлопал по плечу. Всеми движениями его, казалось, руководила холодная, практически машинальная поспешность, словно он репетировал это несколько месяцев. Умыл меня, наскоро, небрежно промокнул мне лицо полотенцем и впервые одел меня сам (обычно это делала мать). Он не проронил ни слова. Когда мы вышли из дома и направились к гаражу, на улице не было ни души. Только собаки. Одна приблизилась к нам. Отец подобрал камень, швырнул в собаку, та бросилась наутек. В вестибюле дома напротив горел свет. Еще была ночь.

Мы ехали молча.

– Зачем ты привез мальчика? – Бабушка засунула скомканный платочек за левую манжету блузки.

– Я хочу, чтобы отец его повидал, а он повидал моего отца.

Мать с сыном принялись шептаться.

Это случилось, когда он вернулся из бильярдной.

– Хотя кто знает! – воскликнула бабушка и взволнованно прикусила бриллиант на кольце, чтобы не разрыдаться. – Может, и не из бильярдной, а откуда-нибудь еще. Кто знает, где его носит допоздна. Он никогда не говорит, а я не спрашиваю. – Она примолкла. – Он не хочет шевелиться. Даже раздеться не пожелал.

Когда меня наконец пустили к деду, он лежал на своей кровати в галстуке, пиджаке и брюках. Только ботинки снял. Носки были ему велики и свисали с кончиков пальцев.

– Не входи, – произнес дед, услышав, как открывается дверь: он думал, что это жена.

– Это я, – прошептал отец.

Голос старика тут же смягчился.

Они говорили на ладино. Потом дед обратился ко мне.

– Tu vois a? – спросил он, имея в виду: «Представляешь? Видишь, что со мной творится?»

Пришла Святая и увела меня.

* * *

Через несколько недель мосье Коста, как обычно, высадил меня у бабушкиного дома. Она закрыла за ним ворота, и мы наблюдали, как его мотоцикл с ревом понесся в сторону Кемп де Шезар. Потом она устремила взгляд вверх и с обычным энтузиазмом проговорила:

– Ты только посмотри, какое синее нынче небо! Мы чудесно проведем время на пляже.

Я вошел в дом и почувствовал в коридоре непривычно-прохладный сквозняк. Сквозь кухонные окна в дом проникали голоса греческих лавочников и арабских торговцев с рю Эсна; ослепительное солнце заливало плиточный пол. Казалось, посвежел даже обычно спертый воздух в кладовой; дом наполнял запах садового базилика. Что-то изменилось.

– Я надену это, – бабушка продемонстрировала мне голубое платье из льна и хлопка с пуговицами донизу. Она не помнила себя от радости, когда я на пляже при всех попросил ее не носить траур.

Когда я порывался открыть дверь в комнату деда, бабушка шептала: он спит, не разбуди. «Давай возьмем на пляж фрукты», – прибавила она, но я услышал, как трещит за дверью старое дедушкино радио, и распахнул ее, догадавшись, что он проснулся и сел за столик слушать новости. Вдруг дедушка тоже слышал, как я пришел, и откроет мне дверь. Я нажал на ручку, чтобы толкнуть дверь, и почувствовал, как он с другой стороны тянет ее на себя.

Я поздоровался с дедушкой, и один лишь звук его имени, произнесенного вслух в этой комнате, дал мне понять, что он тут. В комнате было непривычно светло; открытые окна смотрели на улицу, которую я прежде не видел и даже не догадывался о ее существовании. В магазинчике по соседству громко работало радио, которое я и принял за дедушкино. Это ветер распахнул дверь, когда я коснулся ее.

Круглый столик с радиоприемником отодвинули к стене. Пепельница впервые сверкала чистотой, матрас на кровати свернули, и он походил на человека, который, лежа на спине, закинул ноги за голову. Поверх кое-как набросили покрывало; постельного белья не было – только линялые полоски вытертого ветхого матраса. На тумбочке высилась стопка аккуратно сложенных костюмов; в опустевшем шкафу на металлической перекладине позванивали плечики.

Я увидел ряд ботинок без распорок, брошенных под комодом, точно пожухшие, окаменелые змеиные выползки. Дедушка вечно твердил, что его ботинки старше меня.

Сперва меня уверяли, будто дедушка спит. Потом сказали, что он отдыхает. И лишь потом – что его больше нет. «Не трогай дедушку» превратилось в «Не трогай его вещи». Его трость, табакерку, колоду карт, вставные зубы в стакане с раствором, перочинный ножик, разбросанные по комнате предметы, которые даже время не сумело собрать. Потом они стали исчезать. Я заметил дедовы ботинки на Абду. И на Мухаммеде, племяннике Абду. Слуги шнурки не жаловали, а потому вынимали их и носили ботинки с раскрытым зевом, откуда нахально высовывался язычок.

Один или два дедушкиных галстука я узнал на отце. В конце концов он перестал их надевать. Сказал, что раньше они принадлежали ему, а потом он отдал их отцу, как все вещи, которые уже не носил. Пояснил, дескать, галстуки напоминают ему о молодости, когда он каждый вечер возвращался домой поздно и вечно выслушивал просьбы отца взяться наконец за ум, перестать читать книги и мечтать дни напролет об озлобленной старой деве, чья любовь – точно поле, поросшее крапивой. С каждым из галстуков были связаны трогательные воспоминания о далеких лицах или невысказанных надеждах, оправдывавшие его баснословную цену. «Тратишь попусту деньги, жизнь, время, – кричал его отец, – грех выбрасывать недельное жалованье на галстук». А потом соглашался, что галстук и правда красивый. «Ну и куда ты будешь его носить?» Сын отвечал, что еще не знает, и отец признавался, что в его возрасте тоже не знал.

Через несколько лет мы перевезли всю его садовую мебель в свой летний домик в Мандаре[53], а вместе с ней и что-то от тех безмятежных и жарких летних утренних часов. Почти всю мебель перекрасили, однако сохранилось не его присутствие и даже не воспоминания о нем, а смутное ощущение благоденствия, наполнявшее залитый солнцем сад, когда я выходил его искать, надеясь услышать стук дедова бильярдного кия или трости и вместе с ним сбивать гуавы.

Я годами ходил мимо сада по рю Мемфис, смотрел на него с балкона Святой, и в голове у меня мелькала мысль: что, если дед сейчас там?

Однажды вечером, за несколько дней до отъезда из Египта, мы с друзьями шли по Ибрахимии к некой женщине по прозвищу Ла Лейла и вдруг очутились у дома сорок восемь по рю Мемфис. Я тогда думал совершенно о другом, к тому же перебрал вина, однако же прежнее желание вдруг охватило меня так естественно и настойчиво, что я с радостью позаимствовал бы пять минут у мужчины, которым должен был стать в тот вечер, чтобы позвонить в дедову дверь и напоследок проверить еще разок.

* * *

Устав от моих непрерывных расспросов о деде, Принцесса велела мосье Косте отвезти меня к ее матери в Спортинг, куда она перебралась, чтобы не оставаться одной в доме на рю Мемфис. В одно прекрасное утро грек появился под нашим окном, и моя мать, которая к тому времени уже смирилась с тем, что часть каждого дня я буду проводить с Принцессой, свела меня по лестнице и усадила на мотоцикл.

В дом моей прабабки на рю Теб мосье Коста ехал впервые. Я наблюдал, как он старательно паркует мотоцикл, с явной тревогой и неохотой заходит в подъезд.

– Ты уверен, что это здесь? – спросил он, хотя прекрасно знал, что это здесь. – Я привез мальчика, – сообщил он открывшей дверь горничной, стараясь за прерывистой речью скрыть прерывистое дыхание.

– А вы кто? – уточнила по-французски горничная-гречанка.

– C’est moi que je suis le Monsieur Costa – «я тот, который есть мосье Коста», – ответил он изысканной (как ему казалось) французской фразой.

Бабушка моя, которая в эту минуту как раз проходила мимо двери, увидела Косту, окликнула и расцеловала, точно сына, вернувшегося из долгого путешествия.

– Вы даже не представляете, как я рада вас видеть, – добавила она по-гречески. – Сядьте здесь; я уверена, мой брат захочет с вами побеседовать. А мне пора идти. Как видите, весь дом вверх дном.

И действительно, по квартире словно пронесся ураган. Мебель наспех рассовали по разным комнатам, диваны в прихожей и главной гостиной сдвинули с места, ковры скатали и сложили стопкой у стены. Все мои двоюродные бабушки занимались уборкой, горничные на коленях драили паркет и натирали чем-то вонючим, дышать было невозможно. Крик стоял на весь дом. Пора было готовить угощения для столетнего юбилея, причем бабушка Эльза предполагала, что готовка растянется на много-много дней. В гостиную заглянула бабушка Марта и, всхлипывая, крикнула во все горло, что портниха пришила не те пуговицы на платье ее матери.

Мне велели устроиться в уголке, сидеть тихо и не шевелиться. Я таращился в окно, пытаясь разглядеть пляж Спортинга.

– Пошли, – сказал дедушка Вили, посовещавшись с мосье Коста.

Я встал и протянул ему руку.

– Это еще что такое? Мужчины не ходят за ручку, – с привычной резкостью произнес он и добавил властно: – Где твой купальный костюм?

Я втянул голову в плечи. Я понятия не имел, где мой купальный костюм: у меня его отродясь не водилось. По пляжу я разгуливал в шортах, а когда пора было купаться, бабушка стаскивала их с меня.

– Только не говори мне, что он бегает по пляжу голый, как арабчонок.

– Уж так у них в семье принято. Ты же не думаешь, что я стану учить их жить?

– Арабы! Надо что-то с этим делать.

Бабушка Эльза, слышавшая этот разговор, подошла ко мне, достала из кармана портновский сантиметр, сняла с меня мерку, ушла к себе, села за машинку и через пять минут вернулась со старомодным купальным костюмом. Даже бахрому на него нашила.

– Я всегда говорила: не нравится мне эта привычка купаться голыми. Вот тебе подарок, – сказала она, чрезвычайно довольная собой. Все знали, что подарки Эльзы раньше служили ей в ином качестве. Вот и на этот костюм пошла старая простыня, выбросить которую бабушке не хватило духу.

– Не надо, не мерь, – добавила Эльза. – Если окажется велико, заколешь этой булавкой.

– Вперед, giovinezza[54], – оживленно и энергично, точно в рекламе витаминов, проговорил Вили.

На пляже он мигом переоделся и настоял, чтобы мы сперва размялись. Под восторженным взглядом бабушки начал с прыжков на месте. Я каждое утро наблюдал, как отец занимается с мосье Полити, но сам никогда не делал зарядку. Вили обозвал меня рохлей. Я-де сутулюсь, осанка у меня неправильная, неуклюжая, смотреть противно. Что это за мужчина – грудь впалая, пузо тыковкой? Живот втянуть, грудь колесом: вот как надо, показал Вили. «Ни зарядки, ни гигиены».

– Ну хватит, а то у ребенка из-за тебя комплекс появится, – упрекнула Вили бабушка, которую этот разговор начинал раздражать.

– Какой еще комплекс? С такой осанкой разве можно плавать? Разве можно плавать с такой осанкой?

После разминки дедушка Вили сказал: а теперь наперегонки вдоль пляжа. Мы побежали по берегу, я упал на острую ракушку и расцарапал колено.

– Ничего страшного, – воскликнул Вили, осмотрев ранку.

Сидевший неподалеку англичанин вызвался принести из своей кабинки флакончик спирта. Вили отказался, и англичанин, к своему ужасу, увидел, как тот, поплевав на два пальца, обильно смазал мою царапину слюной.

– Какой еще спирт! Все звери зализывают раны, а их на свете больше, чем нас, – пояснил он потрясенному англичанину.

Словом, утро выдалось адское: крики, ругань. После обеда я не вынес и разревелся, сказал отцу по телефону, что больше двоюродных дедушек и бабушек видеть не хочу. Папа слишком хорошо помнил язвительные тирады Вили, особенно перед свадьбой, когда за ужином не раз вспыхивали скандалы из-за маминой глухоты и Вили горячился больше всех.

– Да пошли ты его! – посоветовал отец.

После моего звонка Вили съехидничал – ну что, плакса, обо всем доложил папеньке, – я же в ответ назвал его un grand idiot[55]. Слова мои нечаянно услышали его мать, Эльза и моя бабушка.

– А чего вы ждали от сына тарши, – отрезал Вили.

– Бедняжка Эстер.

Все были на грани срыва. Вили грозился задать мне взбучку. Бабушка умоляла его успокоиться. Он ответил, мол, хорошо, но только ради тебя.

Чтобы предупредить дальнейшие конфликты, бабушка решила сходить со мной в Ибрахимию, забрать из дома кое-какие вещи – свои вышивки, кремы, специи, – да вдобавок немножечко привести в порядок сад, с которым ей не хотелось расставаться.

В доме сорок восемь по рю Мемфис было темно, окна плотно закрыли ставнями, на большую часть мебели накинули чехлы из ткани, так что виднелись лишь ножки стульев и кресел. Выкрутили все лампочки, унесли все персидские ковры. Я вдруг вспомнил, как мамин отец заметил однажды: «Вот увидишь, первыми исчезнут ковры». Мать потом обмолвилась, что два ковра видела во время столетнего юбилея в гостиной. «Я так и знал, – ответил ее отец, которого на празднование не позвали. – Чистые пираньи. Стоит кому-то умереть, как они тут же растащат все его имущество, принесут цыганской королеве-матери и там поделят между собой, точно воры Али-Бабы».

Перед уходом бабушка сказала, что ей нужно в туалет.

– Идем со мной, – велела она, не решаясь оставить меня одного в доме. – Закрой дверь. Отвернись и смотри в другую сторону.

Я слышал, как бабушка шелестит юбкой. Зажмуриваться не стал – лишь отвернулся, как она просила, и неожиданно за мыльницей, за стоявшим на стеклянной полке блюдечком с замоченными семенами айвы, с помощью которых бабушка по утрам укладывала волосы, в считанных дюймах от собственного носа увидел на дверном крючке дедушкин полосатый халат: от него так сильно пахло дедушкой, что, казалось, протяни руку – и вот он. Значит, он тут, он все-таки тут, подумал я и обернулся.

Увиденного мне не забыть никогда: моя семидесятилетняя бабушка взгромоздилась с ногами на унитаз. Вместо того чтобы сесть на стульчак, она его подняла и встала босыми ногами на ободок, с трудом удерживая равновесие. Вид у меня, вероятно, был до того ошеломленный, что бабушка поспешила меня успокоить.

– Я привыкла делать это по-турецки. А поскольку в доме нет турецкого туалета, приходится вот так. – И добавила, что это самый здоровый способ.

На обратном пути на рю Теб бабушка упрашивала меня никому не рассказывать. «Это будет нашей маленькой тайной».

День еще не закончился, а вся мамина родня уже хоть раз да посмеялась над старушкой.

– После такого мне не следовало бы с тобой разговаривать, но я все равно буду, – сказала мне наутро бабушка по дороге на пляж. – Не притворяйся, будто не понимаешь: ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Я так и не узнал, кто меня выдал. Но когда Святая услышала, что та самая Принцесса, которая до сих пор не позвала ее на столетний юбилей, по естественной нужде присаживается на корточки, словно какая-нибудь портомойка, она, скорее всего, не удержалась.

* * *

До юбилея оставались считанные дни, однако по-прежнему ничто не предвещало, что Святую, ее мужа или кого бы то ни было из родственников, за исключением моей матери, на него позовут. Прослышав, что торжества продлятся три дня, Святая, по-прежнему не желавшая признавать пренебрежения, втайне надеялась, что семейство Принцессы передумает и пригласит их в последний момент – если не на первый вечер, в который должны были съехаться богатейшие представители александрийского высшего света, так хотя бы на второй или даже на третий, когда остатками праздничного стола дозволено будет угоститься друзьям, клубным знакомым и младшим деловым партнерам. Если уж на третий день пригласили соседа, аптекаря-копта с женой, наполовину сирийкой, наполовину ливанкой, и прочих volus, вроде грека – бухгалтера мужа Принцессы и обедневших сестер Силвера, то уж ее тем более обязаны позвать.

Однако ее так и не позвали.

– Из-за Жака, – без тени смущения пояснила много лет спустя Принцесса, когда я спросил у нее почему. Вероятно, ее раздражало, что внук сам не догадался. О том, чтобы позвать в гости арабских евреев, не могло быть и речи: исключение сделали только для раввина Каира, египетского еврея.

О приготовлениях к юбилею Святая с мужем узнавали из вторых рук – от моей матери, которая каждый день забегала их проведать.

– Язычники и нечестивцы, все до единого, – сердился дедушка накануне торжества, когда напряжение между рю Мемфис и рю Теб достигло небывалой мощи. – Бедолага даже не успеет в гробу перевернуться, как они уже отпразднуют долголетие его тещи. Впрочем, он и сам был не лучше. Так верил, что переживет жену, что даже спросил у меня как-то: «Как вы думаете, мосье Жак, доживу ли я до того, чтобы забыть, что вообще когда-то был на ней женат?»

– И что ты ему ответил? – спросила жена.

– Что столько не живут.

– Он терпеть не мог ее семью, так что все равно наверняка отказался бы идти, – добавил мосье Жак.

– Его еще и не позвали бы, – съязвила Святая.

– Вот потому-то и дочери нашей не следовало бы принимать приглашение. Из принципа.

– Вы не хотите, чтобы я пошла, потому что вас самих не позвали, – парировала его дочь.

– Даже если бы меня позвали, я ответил бы: «Мадам Эстер, я тронут вашим приглашением, но не могу его принять из уважения к памяти вашего мужа. Как-нибудь в другой раз. Но сейчас – нет». Надо же поставить ее на место.

– А если она тебя не пригласит?

– Если она меня не пригласит, я все равно найду способ поблагодарить ее за то, что она и сама догадалась, почему я отказался бы от ее приглашения.

– Значит, если меня позовут – пойду одна, – резюмировала Святая.

* * *

За обедом в день торжества дедушка Вили и дедушка Исаак произнесли панегирики моему деду, который всю жизнь над ними смеялся. Его место пустовало бы, сказал один из них, не займи его внук. Из-за количества гостей столы расставили в прабабкиных покоях, просторной и очень светлой угловой комнате с двумя балконами. Пока один из сыновей говорил речь, сидевшая во главе стола прабабка взяла графинчик с оливковым маслом, который стоял перед ней, вылила себе на тарелку немного масла, посолила, оторвала кусочек хлеба, обмакнула в масло и, придерживая хлеб пальцем, другой рукой наколола на вилку и поднесла ко рту.

– Что поделать, я проголодалась, – пояснила старушка, поймав укоризненный взгляд одной из дочерей, которой уже перевалило за семьдесят.

После того как с речами было покончено, предложили выпить за моего покойного деда. Все дружно сказали: «Аминь». Моя бабушка, сидевшая рядом со мной, повернулась к соседке, мадам Виктории, и сказала:

– Я ему говорила: «Ты все время витаешь в облаках», а он отвечал: «Зато ты, Эстер, так крепко стоишь на ногах, что обе они ушли под землю». И кто теперь ушел под землю?

Мадам Виктория философски улыбнулась:

– Мой муж все твердил, что я выгляжу как старуха, будто в матери ему гожусь. И вот вам пожалуйста – я его схоронила, вышла замуж по новой и второго мужа тоже пережила.

Бабушка взглянула на блестевший от масла подбородок своей матери, и улыбка ее испарилась.

– Эльза, вытри ей подбородок, пока масло не капнуло на платье, – велела она сестре.

Прабабка в тот день облачилась в черное кружевное платье. Рядом с ней сидел ее старший брат, который специально приехал из Турции на сестрин столетний юбилей. Помню, как пожал его широкую, мясистую мельничью ладонь, уставился на эту грузную неподвижную тушу и услышал, как прадед сладко пропел: «Bonjour, jeune homme»[56]. На сделанных в тот день снимках прабабка сидела очень прямо и напряженно, поджав тонкие темные губы (так она улыбалась), и пристально глядела в объектив мутными лукавыми глазами. В руках у нее была трость моего деда.

Ее попросили произнести тост перед тридцатью или около того членами семьи, собравшимися в тот день на обед. А поскольку французский и итальянский прабабка знала неважно и за минуту умудрялась сделать с десяток ошибок, она произнесла короткую благодарственную речь на ладино, оканчивавшуюся радостным, хоть и банальным salud y berakh, пожеланием здоровья и благополучия. Однако же в конце концов уступила настоянию сыновей и, то и дело останавливаясь, с тяжелым акцентом заговорила на ломаном французском: дескать, она в Египте уже пятьдесят лет, то есть ровно половину жизни, а другую половину была не в Египте, и те полвека, которые прожила не в Египте, провела в другой стране – так вот за все эти годы, с гордостью заключила прабабка, она выучила от силы полсотни слов на арабском. «По одному в год», – хихикнул ее старший сын Нессим. Арабский она знала так плохо, продолжала прабабка, что, когда однажды попросила слугу-араба помочь ей постелить постель, тот вдруг побледнел, смутился и принялся отнекиваться. Она не поняла, что за стих на него нашел, и настаивала, чтобы они пошли стелить постель, пока горничная-гречанка не пояснила госпоже, что на самом деле та сказала слуге по-арабски: «Идем со мной в постель». Соль шутки, которую оценили все присутствующие, заключалась не в том, что престарелая матрона допустила столь дикую ошибку, а в том, что, если бы она упорствовала, слуге пришлось бы повиноваться. Все расхохотались.

Во второй половине дня стали съезжаться гости. Когда я проснулся, дом уже гудел. К вечеру они заполонили коридоры, прихожую и обе гостиные. На груди у многих мужчин красовались розетки, ряды орденов, значков; у некоторых на шее висели на широких полосатых лентах большие медали – ни дать ни взять ветераны маленькой бригады, собравшиеся в годовщину решающей битвы. Меня отвели на кухню, и горничная Латифа накормила меня. Музыканты из квинтета только-только отужинали и теперь стряхивали крошки со строгих костюмов, вытирали рты платками, после чего убирали их в карман. Играть им предстояло чуть позже.

На кухню вышла мама – проверить, как у меня дела. Черное платье ее блестело в свете люстры и отливало темно-зеленым, когда мама открыла дверь холодильника, оглядела его содержимое и, отставив руку с сигаретой в сторону от продуктов, другой пошарила в глубине, поскольку успела узнать свойственников как облупленных и понимала, что самое вкусное они непременно припрячут.

Найдя то, что искала, положила мне ложку и вышла из кухни, пообещав скоро вернуться. «Если попросит еще – дай ему добавки», – велела она служанке, подозревая, что та за ее спиной мгновенно уберет банку подальше.

Стоило мне доесть, как пришла бабушка, взяла меня за руку и повела знакомить с друзьями семьи, большинство которых оказались очень старыми, очень тучными; они медленно и певуче изъяснялись на старомодном французском, тщательно выговаривая каждое слово. К моему удивлению, я заметил в толпе нашего слугу Хишама в феске и традиционном официантском костюме, которым тот очень гордился: на одной руке Хишам держал большое серебряное блюдо, украшенное цветами. Завидев меня, слуга подмигнул, и я крикнул ему «Йа[57], Хишам!», но бабушка тут же на меня шикнула: мало того что я, к ее конфузу, приветливо помахал слуге, так еще и окликнул его по-арабски. Она увела меня в другую комнату и представила жене какого-то английского лорда, которую все так и называли – «мадам Лорд». Я вежливо поздоровался с женщиной, которая разговаривала сквозь зубы визгливым голосом, и тоже принялся цедить слова. Бабушку это рассердило, она дернула меня за руку и велела немедленно прекратить. Мадам Лорд не поняла, за какую такую провинность я получил нагоняй, и попросила ее поцеловать. Я отвернулся и увидел, как мужчина с моноклем берет арахис из вазы. «Как, ты не хочешь меня поцеловать? – Мадам Лорд кокетливо и шутливо надула губы. – Ну хотя бы разок. – Она наклонилась ко мне и ткнула себя пальцем в щеку, указывая то место, куда мне предлагалось ее чмокнуть. – Мужчина никогда не должен отказывать», – добавила она, явно наслаждаясь этой неловкой игрой в капризную французскую кокотку.

Неожиданно погас свет. Гости ахнули, нетерпеливо загомонили. Зазвенел гонг. Дедушка Нессим с длинной тонкой свечой в руке взгромоздился на стул, отчего сделался похож на удивленное пугало на залитой луной пустоши, объявил, что сейчас по всему дому зажгут сотню свечей, и предложил всем присоединиться. «Божественно, просто божественно!» – воскликнула мадам Лорд, утратив всякий интерес к моим поцелуям. Гости обступили слуг, раздававших свечи. В северо-восточном углу комнаты, где мы стояли, становилось все светлее.

– Пойдем, – велела бабушка, – зажжем вон те первыми.

И даже не поблагодарив Хишама, взяла у него с подноса свечу.

– До чего же красиво, – заметил один гость, выглянув в окно.

– Просто сказка, – поддакнул другой.

– Я зажгла уже четыре и хочу еще и еще – ах, как весело, как весело! – пискнула мадам Лорд, похожая на захмелевшую фею-крестную, что пытается уговорить пузатого пожилого супруга отправиться вместе с ней порхать по коридорам в поисках свечей, которые можно зажечь прикосновением волшебной палочки. Мадам Лорд задыхалась от восторга.

– На-ка вот, – бабушка сжала свечку в моей руке; стоявшая позади мама поцеловала меня. – Зажги эти две. Эту и эту. – Она указала на два шандала.

– Три, – произнес один из братьев Аюб. – Каждый из нас зажег по свече. Мы очень рады.

– Вы оказали нам честь, месье, – сказала бабушка.

– Нет, это вы оказали нам честь, – ответили они.

Бабушка повернулась ко мне и указала на незажженную свечу.

– Эту за дедушку, он был бы счастлив, что ты помнишь о нем сегодня, – и она приподняла меня, а папа с мамой направили мою руку. – А эту за…

– …за нее, – я кивнул на прабабку, чем привел всех присутствующих в несказанное умиление, – когда она умрет.

Повисло ледяное молчание.

– Ох уж эти дети, – воскликнул дедушка Вили, умевший сгладить любую неловкость.

– Он вовсе не злой. Жаль, не умеет держать язык за зубами, – извинилась за меня бабушка перед теми, кто собрался посмотреть, как я зажгу вторую свечу.

– Да уж, дипломата из него не выйдет, – прошипел дедушка Исаак.

Слонявшийся по комнате фотограф попросил бабушку взять меня за руку. Она повиновалась, второй же рукой с мечтательной беспечностью, с которой обычно изображала аристократическую задумчивость, оперлась о край каминной полки.

– Мне тоже кажется, что дипломатом ему не бывать, – согласилась бабушка, поблагодарив фотографа. – Есть такие люди, которые много болтают и не умеют хранить секреты, – тут она с упреком взглянула на меня.

Отец забрал у меня свечу, вручил моей матери и помог дотянуться до негоревшей свечи в глубине.

– В память о твоем отце, – сказала она. Он чмокнул ее в щеку. Она улыбнулась и накрыла его руку ладонью.

Теперь во всех комнатах горели свечи; слуги открыли окна и балконные двери, чтобы проветрить, и в дом ворвался легкий осенний ветерок, чуть колыхнув пламя свечей: гости любовались, как пляшут огоньки на гранях хрустальных бокалов.

– Никогда мы этого не забудем, – признался мосье Хачатурян.

– Спасибо, спасибо, – ответила бабушка Эльза и тут же, повернувшись к мадам Виктории, посетовала, что армяне вечно коверкают французский.

– Даже когда в Европе мы будем, об этом обязательно станем вспоминать каждый год в этот день. Это я вам обещаю.

– Неужели нельзя говорить правильно? – прошептала она сестре. – «В Каир мы ездили, из театра я пришел, в Америку мы поедем».

В соседней комнате раздался хлопок.

– Evviva lo sciampagna[58], – проговорил итальянец.

Дедушка Нессим объявил, что, как старший из братьев и сестер, открыл первую бутылку. После чего извинился за шум, вытер руки салфеткой и передал бутылку официанту.

– Я сохраню ее навсегда, – сказал он матери и уставился на пробку, словно пытался расшифровать начертанные на ней драгоценные письмена. – Обычно говорят: «Живи сто лет»; я же не знаю, что тебе пожелать.

– Не накручивай себя, Нессико, – мать похлопала его по руке. – Ты и так уже сделал достаточно.

– Но второго такого юбилея уже не будет, – уперся он.

– Не будет.

– Если бы можно было начать все сначала.

– Evviva signora[59], – произнес итальянец, услышавший их сентиментальный разговор, и неожиданно запел громким грудным голосом «Viva il vino spumeggiante»[60], жестом приглашая квинтет и всех присутствующих присоединиться, и все гости, даже те, кто толком не знал этой арии из «Сельской чести», принялись подпевать.

– Да это же Уголино да Монтефельтро, – бабушка послала итальянцу воздушный поцелуй. – Он только что вернулся из Франции, – сообщила она стоявшим рядом гостям. – Только вернулся из Франции.

Никто не слышал, как вошел мосье Коста. Я вдруг заметил, что он стоит посреди коридора и наблюдает за происходящим, точно отшельник, случайно забредший на языческую оргию, ошеломленно высматривает в толпе знакомое лицо. На нем, как обычно, были куртка-бомбер, рубашка с расстегнутым воротником; набриолиненные волосы зачесаны назад, над верхней губой – ниточка черных усов.

– Прошу прощения за беспокойство, – произнес он, заметив мою бабушку, – но мне необходимо срочно увидеть его превосходительство, вашего брата.

К нам стремительно подошел дедушка Вили, бормоча себе под нос «ай-ай-ай»; он прекрасно понимал: такой визит означает, что стряслась беда.

– Идемте на кухню – нет, сюда, – велел он мосье Косте, указав на заставленную хламом каморку рядом с кухней, где порой ночевала горничная Латифа. – А ты выйди вон, – Вили ткнул в меня пальцем.

– Я хочу с вами, – уперся я и пообещал, что буду молчать. Я едва не плакал.

– Ладно, заходи, но чтобы ни звука, или я тебя прибью.

– Моего брата схватили, – единым духом выпалил мосье Коста.

– Дело рискованное, и все это знали, – ответил Вили.

– Ну да. Деньги, разумеется, забрали. Но к ним в руки попали и номера счетов в швейцарских банках. И список имен.

– Вы хотите сказать, что этот идиот носил с собой список имен?

– Получается, так.

– Тогда нам конец.

Мосье Коста ничего не ответил, лишь испуганно и беспомощно скрестил руки на груди, словно надеялся избежать удара, заранее прикинувшись побежденным.

– Я в такой же беде, как и вы, ваше превосходительство, – в конце концов произнес он. – Вечером уходит корабль. Греческое торговое судно. Пропуск я обеспечу. Я тоже буду на борту. А теперь, если позволите, ваше превосходительство, мне надо предупредить еще кое-кого. – Мосье Коста вышел с черного хода, и больше о нем никто никогда не слышал, даже его жена.

– Позови Нессима и Исаака – и успокойся, ради бога.

Это было мое первое секретное задание; улучив минуту, я сообщил каждому из двоюродных дедушек, что их срочно ждут в chambre des karakibs, что по-арабски значит «хлам». Я проводил обоих в каморку; мне велели ждать снаружи.

Я пытался подслушивать, но услышал лишь охи да ахи. Дверь открылась, меня попросили сходить за бабушкой и привести ее одну. Она, вероятно, почуяла неладное и по лицу мосье Косты догадалась, что без полиции тут не обошлось. Дедушка Исаак отговаривал Вили ехать на тот корабль. Косте больше нельзя доверять. Он, Исаак, сегодня же ночью отправит брата на машине прямиком в аэропорт Каира, откуда с рассветом Вили вылетит в Рим, и никто не задаст ему лишних вопросов.

Случившееся не застало Вили врасплох. Он уже много лет ликвидировал здешние активы и тайком переправлял средства в швейцарские банки, несмотря на то что правительство Египта запретило вывозить деньги за границу. За подобное преступление полагался тюремный срок, а после него – депортация. Часть здешних владений, оформленных на его имя, не стали распродавать и держали только для вида: этим имуществом с легкостью можно было пожертвовать. Вили умудрился отправить в Европу даже одежду и антикварную мебель. Из ценного в Египте оставалась лишь неухоженная вилла с коврами, всяким хламом и энциклопедией Треккани[61] – подарок самого Дуче, еще и с автографом. Много лет спустя заветный многотомник попал ко мне в руки – лишь для того, чтобы перед нашим отъездом из Египта быть проданным перекупщику менее чем за доллар.

Бабушка вышла из каморки, спрятала носовой платок в левый рукав и закрыла дверь.

– В чем дело? – спросил мой отец.

– Мы решили, что пора начинать танцы, – ответила она.

В эту минуту квинтет взял несколько нот, гости расступились, освобождая середину комнаты, чтобы увидеть, как Вили, младший сын, вальсирует с матерью под Верди по случаю ее столетия. Они описали несколько тщательно отрепетированных кругов, остановились на миг и снова под общие аплодисменты закружились в свете сотни свечей; наконец Вили подвел мать к ее месту, где уже ждала моя мама, чтобы помочь старой даме сесть. Вили выпустил свою мать, не спросясь приобнял мою и стремительно увлек за собой, закружил в вихре вальса – бывший пехотинец, сражавшийся при Валь-Мадджио и Сант-Освальдо, поворачивал, точно велосипедный руль, то в одну, то в другую сторону дочь торговца велосипедами из Ибрахимии, доказывая миру, что шестидесятилетний ловелас способен зажечь страсть в сердце тридцатилетней красавицы.

Наконец вальс закончился; послышались аплодисменты. Вили вернул мою мать моему отцу и сказал:

– Я должен принести вашей супруге миллион извинений: мне надо было самому на ней жениться.

После чего поднес мамину руку к губам и прошептал:

– Я не увижу вас много-много лет. Прощайте.

Мама смущенно зарделась и, толком не разобрав, что именно он сказал, ответила:

– Спасибо.

Вили ринулся на кухню, где уже ждал шофер брата с плащом брата, костюмом брата и извлеченным из чулана потрепанным чемоданчиком, в который его сестры сложили всякие обноски, чтобы в аэропорту ни у кого не возникло подозрений. Дверь черного хода была открыта, и с лестничной площадки в кухню проникал характерный запах зибала, то бишь мусора.

Сестры Вили пришли попрощаться с самым любимым братом – по одной, дабы не привлекать внимания гостей, которые понятия не имели о том, что творится в другом конце квартиры. Каждая из сестер плакала, заходила умыться и, заставив себя улыбнуться, возвращалась к гостям; ее тут же сменяла другая, умолявшая младшего брата – как, наверное, не раз перед обеими мировыми войнами – вести себя хорошо и быть осторожным. Последней с Вили попрощалась моя бабка, бывшая пятнадцатью годами старше него.

– Только не начинай, – велела она, – потому что, если ты заплачешь, я тоже не удержусь.

– Не буду, не буду, – пообещал Вили.

Они обнялись, расцеловались, и Вили попросил:

– Эстер, благослови меня.

Тут бабушка, уже не в силах сдержаться, разрыдалась в голос, возложила дрожащую ладонь на голову брата, всхлипывая, прочитала молитву на иврите и заключила: «Аминь».

– Ну хватит, – добавила она, поглаживая лацкан его пиджака. – Обещай, что будешь писать. Не пропадай.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Шофер подхватил чемоданчик и устремился по винтовой лестнице вниз. Вили направился было за ним, но, не сделав и пары шагов, вдруг навалился на перила. «Santa Madonna!» – воскликнула бабушка. В следующий миг Вили осел на замызганную железную ступеньку и расплакался.

– Я уже никогда не увижу маму, – запричитал он, покачиваясь, как пьяный, и уронил лицо в ладони. – Как я могу уехать, даже не попрощавшись, как я могу так с ней поступить, как?

Я заметил, что у него кровит губа, и крикнул:

– Кровь!

– Пустяки, – ответил Вили, вытер губу ладонью и снова разрыдался. Шофер оставил чемоданчик этажом ниже и поднялся, чтобы помочь Вили.

– Нет, оставьте меня на минутку.

Бабушка велела мне принести стаканчик виски.

– Попроси Эльзу, она поймет.

Я попросил Хишама, и он мгновенно налил мне виски. С большим стаканом я направился обратно по коридору, и никто ни о чем меня не спросил. Я вошел в кладовую и остановился. Там никого не было. Я спрятался за колонну, плюнул в стакан и пальцем размешал плевок.

– Собачья жизнь, – произнес Вили, выпив содержимое стакана. – Столько лет, а теперь еще и это. Adi s, – добавил он.

Мы с его старшей сестрой махали ему вслед, пока очертания его серой шляпы и руки не скрылись в полумраке за тусклыми концентрическими поворотами винтообразных перил.

– Только никому ни слова, – предупредила бабушка.

Мы закрыли за собой дверь кухни, миновали кладовую и вдруг снова очутились в толпе гостей.

– Где это вы пропадали? – спросил мой отец.

– Не спрашивай, – отмахнулась бабка и, заметив его недоумение, пояснила: – Вили уехал.

– Так рано? – удивился отец.

– Он уехал навсегда. Понимаешь?

Единственной, кто еще два дня оставался в неведении, была моя прабабка. Ей что-то наврали, чтобы не портить праздник. В конце концов сочинили, будто бы Вили в Каире. Дескать, его пожелал видеть сам король. Старушке так и не сообщили, что король уже несколько лет как умер.

Но прабабка все равно почуяла неладное.

– Он ведь не умер?

– Кто? Вили? Он несокрушим, как Бисмарк. Не то что некоторые.

«Некоторым» был мой дед.

– Он-то как раз хотел умереть, – вставил доктор Алькабес, наш родственник и семейный гомеопат. – Я ему говорил, что можно его спасти, – добавил он за третьим и последним юбилейным обедом. – А он как услышал о курсе лечения, отказался наотрез. Еще и поговорку турецкую процитировал: «Прикрой меня, дай умереть спокойно». Я ему говорю: Альберт, ты же понимаешь, чем это кончится! И знаете, что он ответил? «Все лучше, чем позволить тебе разрезать и выпотрошить меня, точно перец для фаршировки, вырезать подчистую все мои любимые органы. Нет уж, благодарю покорно».

* * *

– Бедняга, – сказал мой дед моей матери. Прошло несколько недель, настал Йом Кипур. Мы как раз возложили цветы к надгробию его матери и пробирались по узкому проходу к могиле другого моего деда. Святая с нами не пошла – наверное, чтобы не наткнуться на Принцессу, которую так и не простила.

Мне уже доводилось бывать с отцом на кладбище, дорогу к могиле деда я помнил хорошо и брел впереди, стараясь не споткнуться о какую-нибудь низкую плиту. Когда мы подошли к могиле, я заметил, что нас дожидается отец.

Он был один. Принцесса тоже не пришла.

– Бедняга, – подумав, повторил дед. – Мы не очень-то ладили, хотя, видит Бог, я никогда не держал на него зла. Но… – добавил он, имея в виду, что сделанного не воротишь. – Можно я скажу несколько слов? – спросил он у зятя, не желая показаться навязчивым в том, что касалось религиозных вопросов.

– Пожалуйста, – со сдержанной иронией ответил мой отец: мол, если уж вам так приспичило…

Дед прочел молитву – медленно, негромко, даже робко, стыдливо и как бы извиняясь, чего обычно от верующего не ждешь. Он напомнил мне мать, которая, как бы ни злилась, ни ругалась, ни орала, потеряв терпение, всегда была кроткой, неуверенной и добросердечной.

Договорив, дед посмотрел на дочь, она тоже произнесла два-три слова на иврите и сказала: «Аминь».

– Voil, monsieur Albert[62], – произнес дед, глядя на могильную плиту. Потом застенчиво, как человек, в присутствии зятя всегда испытывавший неловкость, хлопнул моего отца по плечу со сдержанным сочувствием, боясь хватить через край и показаться навязчивым. – Прими мои соболезнования, – произнес он. – Никто из нас не собирается задерживаться в Египте. Признаться, больно думать, что придется оставить здесь тех, кого мы любили – мне мать, тебе отца. Они предпочли бы упокоиться там, где родились, вместе с близкими. Твой отец как-то спросил меня: «Зачем я вообще приехал в Египет, если все вот-вот разъедутся и бросят меня, и я останусь один-одинешенек лежать в могиле, последний еврей на этом обгорелом, непропеченном, пыльном клочке земли, по которому топчутся грязные ноги?» Он ненавидел Египет – и в Египте же погребен. «Что может быть хуже, мосье Жак, чем быть похороненным на кладбище, где вообще нет знакомых?» – спрашивал он. И вот что я вам скажу: хуже смерти – лишь мысль, что никто никогда не придет к тебе на могилу, никто не омоет буквы твоего имени. Нас будут помнить несколько месяцев, может, лет, поминать в годовщину смерти, а лет через двадцать – двадцать пять забудут совершенно. Земля превратит нас в прах, и чем мы тогда лучше нерожденных – словно и не рождались вовсе, проживи мы хоть сотню лет.

Отец ничего не ответил, хоть и уловил намек на прабабкин юбилей.

По пути к воротам кладбища наша четверка здоровалась с другими еврейскими семействами, пришедшими помолиться о своих усопших. Дед собирался в синагогу и предложил нам присоединиться.

– Не сегодня, – отказался отец.

– Я пойду с тобой, – сказала мать.

Ее согласие обрадовало деда, которому в противном случае пришлось бы идти одному.

Стояло типичное александрийское осеннее утро. Можно было даже сходить на пляж. Отец предложил прогуляться по городу; было еще слишком рано, чтобы заглянуть куда-нибудь в кафе на чашку кофе.

А потом его, видимо, осенило.

– Идем, – велел он. Мы, прибавляя шаг, направились по бульвару прочь, несколько раз свернули и в конце концов очутились у антикварной лавки на рю Шариф. Отец заглянул внутрь, замялся, но потом все же толкнул большую стеклянную дверь. Зазвенели колокольчики, и мы вошли в магазин, битком набитый вещами точь-в-точь из прабабкиной квартиры. Две продавщицы раскладывали в витрине бархатные подушечки с монетами.

– Я могу вам помочь? – спросила одна из женщин.

– Даже не знаю, – растерялся отец.

Женщина, которой на вид было не больше тридцати, смутилась. Отец занервничал.

– Если честно, – начал он, уставившись в окно, – я пришел, потому что вы были знакомы с моим отцом, и я знаю, что он рассказывал вам о моем сыне, вот и решил, вдруг вы захотите увидеть моего сына.

– Я была знакома с вашим отцом? Не думаю, – женщина вскинула брови, голос ее надменно зазвенел. Но не успел я опомниться, как она вдруг покраснела, и взгляд ее затуманили слезы. – Ну конечно, – продавщица наконец положила черную подушечку, которую держала с тех пор, как мы вошли в лавку. – Ну конечно, – повторила она, осела на антикварный стул и бессильно опустила руки на колени. – Так это ваш мальчик. Дайте-ка я на него взгляну, – она подалась ко мне. – До чего похож на него! – И, повернувшись к отцу, добавила: – Рада с вами познакомиться. Вы даже не представляете, как я счастлива, что вы к нам зашли.

– Вот и я подумал – возможно, вам будет приятно. Он не раз говорил, что вы хотели бы познакомиться с его внуком, а у нас сегодня как раз выдалось свободное утро, и я решил: почему бы нет, ну мы и пришли.

– Какое совпадение: я только вчера вспоминала вашего отца, – так же смущенно продолжала продавщица, коснувшись пальцем моей руки. – Постойте, я позову брата. Диего! Диего! – крикнула она. – Иди сюда, посмотри, кто к нам пришел.

Из задней комнаты появился мужчина, чуть моложе нашей собеседницы.

– Чего? – спросил он.

– Не чевокай, а лучше посмотри внимательно, – упрекнула сестра.

Мужчина буравил нас двоих взглядом.

– Извини, но я не понимаю.

– Да это же его внук.

– Какой еще внук? – раздраженно воскликнул он.

– Ты передавал для него костяные шары, а теперь не узнаешь?

– Бог ты мой! – Мужчина прикрыл рот ладонью. – Он действительно несколько раз упоминал о мальчике, но кто бы мог подумать…

Мужчина спросил у меня, умею ли я играть в бильярд. Я покачал головой. Тогда он спросил, не потерял ли я шары, которые он давал деду для меня. Да, они у меня в комнате, ответил я. Какого цвета? Я ответил, какого они были цвета.

– Ваш отец был такой человек! Да вы и сами наверняка знаете, – произнес мужчина и, помолчав, добавил: – Хотя вряд ли. Отца разве так узнаешь. – И вдруг спросил, очевидно, под влиянием порыва: – Можно сделать ему подарок?

Папа, у которого никак не укладывалось в голове, что эти люди обожают его отца, хотя они даже не родственники, чувствовал себя все более неловко и напряженно, словно подозревал брата с сестрой в непорядочности или же в том, что, раз его отец так ловко их облапошил, заставив себя полюбить, значит, они просто кретины.

– Лучше не надо, – ответил он.

– О, ничего особенного, милый пустячок.

– Не стоит, правда.

– Видите ли, мосье, – пояснил Диего. – Это подарок не только вашему сыну, но и отцу. Ну пожалуйста.

Он выдвинул ящик старого коричневого комода, каждую ручку которого украшала львиная голова, и открыл шкатулочку: там лежала золотая булавка для галстука, обсыпанная круглой бирюзой.

– Это тебе, – сказала его сестра, протянула мне шкатулку и спросила у моего отца: – Можно я его поцелую?

– Ну конечно!

– Ваш отец был нашим близким другом.

Папа ничего не ответил, засмотревшись на антикварные часы, но женщина уверила его: он вовсе не обязан ничего покупать потому лишь, что они сделали нам подарок.

– Если еще окажетесь по соседству и будет свободное время, обязательно заглядывайте к нам, вот вместе с мальчиком.

Брат с сестрой проводили нас до дверей; мы распрощались. По дороге в кофейню на Корниш я цепко держал шкатулочку и отказался взять отца за руку, когда мы переходили через дорогу, испугавшись, что он попросит отдать ему подарок. Так и случилось.

– Пусть пока полежит у меня в кармане, – мягко пояснил отец, отобрав у меня шкатулочку. – И лучше никому об этом не рассказывай.

После чего с деланно-непринужденным видом устремил взгляд в ясное небо, задумался на мгновение и произнес:

– Надеюсь, нам дадут тот же столик.

IV. «Таффи аль-нур!»

Едва мы в тот вечер вышли из магазина пряжи, как мама сразу же почуяла неладное. Над запруженным народом автовокзалом на главной площади сгустился необычный мрак, по улицам беспокойно сновали прохожие, теснились на тротуарах в ожидании автобусов, которые прибывали непривычно переполненными и кренились под тяжестью висевших на дверях и друг на друге пассажиров. Вдруг погрузилось во мрак главное здание крупнейшего александрийского универсама «Энно», а следом и его правое крыло. Надо же, заметил кто-то, свет потушили даже в «Энно», и толпа всколыхнулась. Затем погасли огни собора Святой Екатерины.

Город окутала тьма, мы старались разглядеть дорогу в неверном свете фар проезжавших мимо машин. Прочие горожане, кажется, тоже пробирались практически наугад. Внезапно мимо пробежали какие-то мужчины в галабиях, едва не сбив нас с ног.

Мама крепко взяла меня за руку и устремилась к рю Шариф, все ускоряя и ускоряя шаг. Наконец на соседней улице мы увидели греческую бакалею. На пороге стоял хозяин-грек, двумя руками вцепившись в длинный железный прут, словно намеревался этим импровизированным оружием отгонять мародеров. Сквозь открытые двери я заметил, что в лавке полным-полно покупателей – большинство, как и мы, забрели сюда в поисках убежища.

Грек опустил уличные жалюзи едва не до земли, после чего, согнувшись, пробрался в лавку, прислонил прут к дверному косяку, одернул фартук, разгладив складки, потер руки, будто надвигалась самая обычная гроза, из-за которой не стоило тревожиться, и продолжил обслуживать покупателей.

Бакалейщик и не думал закрыть лавку пораньше. Осенними вечерами на улицах было людно: горожане после работы отправлялись за покупками, на тротуарах плясали блики света, лившегося из оживленных кофеен и универсамов, – темнело рано, магазины же работали допоздна. Сквозь витрины можно было наблюдать, как женщины примеряют перчатки, как продавщицы сворачивают свитера и раскладывают радужными стопками. Я почувствовал, как шершавый воротник свитера трется о подбородок; было что-то теплое, доброе и благополучное в мягком осеннем запахе натуральной шерсти, предвещавшем длинные вечерние чаепития, предпраздничные покупки и рождественские подарки. Я снова потерся подбородком о воротник, представляя себе фруктовые пирожные и горячий шоколад в «Делис», крупнейшей александрийской кондитерской, где в тот вечер мы должны были встретиться с Флорой, а чуть позже – и с отцом, и где мы ютились бы в приглушенном апельсиновом свете люстр за обычным нашим столиком, смотревшим на старую гавань, а официанты разносили бы заказы на широченных блюдах.

Мы ходили за моей первой зимней формой. В тот день мама забрала меня после уроков: дожидалась в такси за воротами школы, на рю де Фараон, и, завидев меня, попросила водителя посигналить, чтобы я их заметил. Я забрался в машину; однокашники же мои выстроились в очередь на школьный автобус. Мама разрешила мне сесть на откидное сиденье впереди и, едва водитель закрыл дверь, чмокнула меня в затылок.

Форму мы заказали менее чем за час. Большинство покупало ее непосредственно в школе со скидкой, мама же думала пошить мне костюм у бабушкиного портного. Принцесса предложила компромисс: в «Энно» тоже продавали школьную форму, не такую щегольскую, как та, что делали на заказ, но и не такую нескладную, как та, которую носили остальные. Еще нужно было купить зимнее пальто. Я хотел такое же, как у всех в классе: двубортное, похожее на шинель из грубого шерстяного трикотина, с ремнем с широкой кожаной пряжкой, двумя язычками и двумя же рядами дыр. Мать изучила ассортимент и заявила, что наш портной шьет пальто лучше. Мы не бедняки какие-нибудь, добавила она.

Затем, уже на закате, мы отправились в армянский магазинчик за шерстяной пряжей, из которой Азиза потом должна была связать нам свитера. Мне предложили выбрать себе цвет. Поколебавшись, я выбрал изжелта-розовый. Мама заметила, что этот оттенок мне не к лицу: она хотела, чтобы я выбрал темно-синий. Однако хозяин лавки похвалил мой выбор. «Весь в отца», – сказал он маме, но та возразила: «Мой муж такое не носит».

– Возможно, мадам, но шерсть красили не где-нибудь, а на его фабрике. Вот, взгляните, – армянин взял с нижней полки другой моток. – Никому, кроме вашего мужа, еще не удавалось получить такой оттенок, никому, – повторил он с таким видом, словно мой отец, подобно Микеланджело, сумел добиться богатейшей палитры от заурядной египетской овечьей шерсти. Польщенная похвалой, мама решила: ладно, пусть уж тогда у меня будет и такой свитер. Они с лавочником обменялись любезностями, мы распрощались, вышли и направились было к площади Мухаммеда Али[63], как вдруг в городе погасли огни.

Через десять минут мы вместе с остальными толпились в греческой бакалее. Наконец и лавочнику пришлось потушить свет; какой-то египтянин, пробегавший переулком, стукнул по ставню и заорал: «Таффи аль-нур (гасите свет), таффи аль-нур!» Приказ был для всех. «Я не хочу неприятностей», – пояснил грек, словно извиняясь перед покупателями.

Я держал маму за руку в темноте. Она не слышала воя, что разрзал вечерний городской гомон и повис в воздухе, громкий протяжный рев, доносившийся из арабского квартала, одной из беднейших частей города; кто-то сказал, что это сирена.

– Да что же это такое, – посетовала по-итальянски какая-то женщина, – не видно ни зги.

– Сейчас, – откликнулся бакалейщик, мы услышали грохот ставня, затем стук: железный край наконец-то коснулся земли. В следующее мгновение в глубине лавки зажгли неяркий свет.

– E bravo! – крикнул один из покупателей, все зааплодировали, и торговля возобновилась.

– Скоро все это закончится, и мы пойдем домой, – заметил кто-то.

– Как вы думаете, надолго их хватит? – насмешливо спросил по-французски какой-то мужчина, имея в виду египетских военных.

– День-два от силы, – ответил ему другой.

– В лучшем случае, – вставил третий. – Британцы наведут у нас порядок, зададут египтянам заслуженную порку, на которую те напрашиваются с самой национализации Суэцкого канала. И через считанные недели жизнь войдет в колею.

– Иншалла, – заключил европеец по-арабски, – дай-то Бог.

Мы подошли к кассиру, и мама спросила, можно ли отсюда позвонить. Кассир ответил, что к телефону очередь.

– Мы тоже подождем, – ответила мама и жестом спросила у стоявшего перед нами мужчины, не пропустит ли он ее вперед, поскольку у нее ребенок и масса покупок. Тот в ответ пожал плечами – мол, сейчас всем надо быстрее, не только ей. «Болван», – еле слышно пробормотала мама.

Наконец звонивший расплатился с кассиром, трубкой завладел «болван» и принялся набирать номер. Вид у него был встревоженный; он чутко вслушивался в гудки. Вдруг лицо его просияло улыбкой.

– Алло, мааааамаааааа! – заорал он посреди запруженной покупателями бакалеи.

Мать его, видимо, слышала неважно, поскольку ему приходилось кричать. Дергая головой, он несколько раз повторил, чтобы она до его возвращения сидела дома.

– Иди вниз, в убежище. Больше никуда, поняла? – Из раковины телефонной трубки доносились ее причитания. – Поняла? – громче произнес он, но женщина всё тараторила. – Поняла? Да или нет? – завопил он, и на этот раз она, видимо, догадалась ответить «да», поскольку мужчина выдохнул раздраженно: – Ну наконец-то! – и прошептал на прощанье: – Я тебя тоже.

Он расплатился с кассиром, и подошла наша очередь. Мать по привычке помедлила, набрала номер и протянула трубку мне. Занято, ответил я.

– Честно? – уточнила она подозрительно.

– Честно.

Мама набрала другой номер и на этот раз дозвонилась. Я никогда не знал, кому именно мы звоним, пока не слышал ответ. Но трубку никто не взял.

– Значит, в конторе никого нет, – заключила она и попробовала третий.

– Где же вы? – воскликнула Принцесса. – Мы вас обыскались. Даже в «Энно» звонили.

– Мы в бакалее, – ответил я.

– В бакалее! Что вы там забыли в такое-то время? – крикнула бабушка.

– Почему мы тут? – уточнил я у мамы.

– Потому что задинение. Скажи ей, что мы тут из-за задинения, – велела мать.

– Она говорит, что мы тут из-за задинения.

– Из-за чего?

– Задинения, – повторил я.

– Это еще что такое?

– Что такое задинение? – переспросил я у мамы.

– Это когда в войну везде гасят свет.

– Затемнение, – сердито поправила бабушка. – Если она и дальше будет так коверкать слова, мальчишка привыкнет разговаривать, как глухонемой, – проворчала она себе под нос и спросила, когда мы вернемся домой.

– Такси не поймать, – ответила мама.

– Как называется бакалея?

– «Мильтиад», – сказала мама.

– Это же на другом краю света! И что ей вздумалось отправиться именно в эту бакалею? Я сейчас приеду.

– Она сейчас приедет, – передал я маме.

– Не надо! Скажи ей, чтобы не приезжала. Скажи, что мы сами приедем к ней домой.

Бабушка заспорила было, но тут в городе раздался сигнал отбоя. Бабушка его тоже услышала.

– Немедленно приезжайте, – велела она.

Грек с женой включили верхний свет и практически одновременно подняли уличные жалюзи. В памяти еще были свежи ритуалы светомаскировки времен Второй мировой.

– Дамы и господа, можете расходиться – «Мильтиад» всегда к вашим услугам, – проговорил стоявший на пороге бакалейщик, на прощанье желая каждому покупателю приятного вечера, точно привратник, ожидавший чаевых.

Мне так понравился царивший в лавке дух покоя и товарищества, то, как мы стояли плечом к плечу в толпе и от собравшихся пахло табаком, духами, мокрыми пальто, что не хотелось уходить.

Тут мама сообразила, что мы вряд ли сумеем добраться отсюда домой. К тому времени, как мы дошли до рю Шариф, все магазины закрылись, и улицы стремительно пустели. Свободное такси было не найти; вдобавок экипажи, обычно выстраивавшиеся вереницей у тротуара возле «Энно», куда-то подевались.

Нам ничего не оставалось, как пойти пешком до остановки Рамлех. Оттуда мы надеялись доехать на трамвае до Гранд-Спортинга, где жила бабушка. Но путь до Рамлеха был неблизкий.

– Идти можешь? – спросила мама. – До остановки придется идти, причем быстро.

Она вручила мне два маленьких пакета, взяла меня за руку и устремилась вперед, ругая себя за то, что купила в «Мильтиаде» чай и маринованный лук.

Темно было, хоть глаз выколи. Мы свернули на рю Туссум, прижимаясь к стенам османского банка, чтобы не попасть под машину. Мама остановилась, огляделась, пытаясь понять, не пропустили ли мы нечаянно рю Фалаки. Нет, еще не дошли, сообразила она. Наконец узким мрачным переулком мы направились к бульвару, и тут снова завыла сирена. Шедшие за нами бросились бежать, немногие горевшие в соседних домах огни мгновенно погасли. Люди кричали от страха, взывали к Аллаху. Мы прибавили шагу. Очутившись наконец на перекрестке, мы увидели, что вокруг трамвайной остановки собралась целая толпа.

– Всё еще хуже, чем я ожидала, – заметила мама и остановилась отдышаться. В подземном убежище наверняка не протолкнуться.

Мне не раз доводилось поздно вечером наблюдать бульвар Саада Заглула с закрывшимися на ночь магазинами, но сегодня он выглядел совершенно иначе. Огни не горели. Вокруг сновали мужчины в галабиях, мчались на остановку, какая-то женщина пронзительно звала сына. В просветах меж черными громадами зданий вдоль бульвара серебрились звезды над старой гаванью.

В двух шагах от «Делис» мы наткнулись на кирио Янни, главного кондитера, который мгновенно узнал нас и предложил укрыться в том крыле «Делис», где размещались кухни. Мы вошли в темную кухню; кирио Янни предупредил маму, что в Смуху нам лучше не возвращаться.

– Орудия Смухи наверняка вызовут на себя огонь противника.

Мама ответила, что мы и не думали сегодня ехать в Смуху.

Кондитер-египтянин, куривший сигарету перед сооружением, смахивавшим на огромную печь, принес нам два свежеиспеченных пирожных, и мы моментально их проглотили.

– Дай еще парочку, – велел кирио Янни. – Еще парочку. – И не успела мама возразить, как он протянул нам мильфей с таким густым слоем крема, какого мне прежде пробовать не случалось. Затем ушел в другую комнату; зашуршала бумага, и кондитер вынес нам сверток. – Это вашим, – пояснил он. – А теперь нам пора. Идем.

Не дожидаясь сигнала отбоя, кирио Янни накинул зимнее пальто прямо на белый халат и выключил свет на лестнице.

– Потихоньку, потихоньку, – прошептал он и наконец открыл дверь на улицу.

На тротуарах не было ни души. Подморозило.

– Нас будут бомбить? – спросил я, и кирио Янни на меня цыкнул: он был суеверен и опасался, что мой вопрос притянет британские бомбы.

– Сперва в «Сесил», он рядом с остановкой, – велел кондитер, выглянул из двери и скомандовал: «Вперед!», словно подражая фильмам, в которых английские пленные бегут из немецкого лагеря. Мама подтолкнула меня в спину и поспешила за мной. Я обернулся и увидел у нее в руке недоеденное пирожное.

Должно быть, вся Александрия подумала так же, как кирио Янни, потому что в фойе отеля столпились люди, с нетерпением дожидавшиеся следующего трамвая, чтобы, когда тот приблизится к остановке, перебежать через дорогу и залезть в вагон. Не успели мы войти в отель, как мне показалось, что вдали устало лязгнул металлический трамвайный звонок.

– Ялла[64], вперед, – шепнул кирио Янни, который заметил трамвай с красной надписью «Виктория» на кабине раньше всех собравшихся и хотел, чтобы мы успели сесть в него первыми.

Мама моментально сообразила, отчего это грек схватил меня за руку и бросился бежать, подхватила покупки и поспешила за нами. Мы с кирио Янни забрались в вагон первого класса и устремились к задней площадке.

– Садись здесь, – приказал кондитер, – а я посмотрю, где там твоя мама. – Он опустил окно, высунул голову и махнул рукой в темноту, но мамы на платформе не оказалось. – Да где же она? – пробормотал он, и тут я услышал ее голос. Она по рельсам подбежала к нашей двери.

– А если бы ее задавили? – воскликнул кирио Янни, который сроду не додумался бы пробежаться по рельсам, чтобы первым занять место. Затем наш спаситель закрыл окно, выразил надежду, что во время полной опасностей поездки домой мы ни в чем не будем нуждаться, и попросил маму передать от него привет родным. – Ну-с, до скорой встречи, – заключил он и элегантно выбрался из набитого битком вагона с героической самоиронией человека, который в другую эпоху мог бы стать отважным бойцом сопротивления, в нашу же был, есть и будет главным кондитером того заведения, где соблаговолит трудиться.

Послышался ритмичный перестук стальных колес. Трамвай тронулся. Я смотрел в окно на Рамлех, а за ним и на Мазариту, которые под безлунным небом походили на зловещий лес в сумрачном ночном пейзаже. Порой я не видел дальше собственной ладони. Лязгали колеса, трамвай покачивался, время от времени из самой глубины вагона второго класса доносился призрачный голос кондуктора, выкликавшего незримые остановки.

Сидевшая возле меня пожилая дама тесно прижималась к моему боку. Рядом кто-то зашелся кашлем. Мама похлопала меня по плечу и дала конфету. Я слышал, как она разворачивает еще одну для себя.

Скоро будет вторая остановка в Шатби, сообщила она, сразу за Кемп де Шезар. Потом Ибрахимия, Пти-Спортинг и наконец та, на которой живет прабабка. Однако же, когда кондуктор объявил Шатби, я осознал, что далеко мы не уехали: мне-то казалось, что трамвай останавливается на станциях, он же то и дело притормаживал, застывал в заторе на путях.

Вдруг все ахнули от неожиданности. Должно быть, несколько минут назад прозвучал сигнал отбоя, но его никто не услышал. Внезапно, точно пробудившись после долгого сна, ночь оставила город, открыв яркие оживленные прогалины света вдоль Спортинга и Клеопатры. В вагоне тоже зажгли огни.

Мы открыли окно и выглянули наружу. Трамвайные линии Бакос и Виктория, расходившиеся в Гранд-Спортинге, до самого пляжа Клеопатра пестрели огоньками, точно гигантская V-образная взлетная полоса. На пустынной платформе маячила одинокая согбенная фигурка, глядя с тревогой, как наш трамвай медленно тормозит. Это была моя бабушка.

Прищурясь, она высматривала нас в вагоне; стоявшая за ней горничная Латифа заметила нас и замахала рукой.

– Слава богу, вы целы и невредимы. – Принцесса поцеловала мою маму. – Я вас уже заждалась.

– Мы то и дело тормозили, – пояснила мама. – Что стряслось?

– Что стряслось? Война, вот что. Пекарь позвонил твоей матери, а она уже нам. Все волнуются.

Я спросил, где папа.

– Здесь, – сказала бабушка. Он стоял в дверях будки станционного смотрителя и слушал последние сводки на арабском.

– Ничего хорошего, ничего хорошего, – повторил он, направившись к нам. – По всему Египту объявили режим светомаскировки. Британцы, французы и израильтяне пошли в наступление. Кто знает, что теперь будет.

Впервые в жизни я видел отца на трамвайной остановке. Он всегда ездил на машине, не пользовался ни автобусом, ни трамваем, даже экипаж не брал. Сейчас, на платформе, папа казался скромнее и проще – рядовой пассажир, как отцы моих однокашников, ежедневно добиравшиеся на работу общественным транспортом. Таким он мне нравился больше.

* * *

Предложение кирио Янни держаться подальше от орудий Смухи оказалось разумным. Папа в тот вечер рассудил, что лучше на время боевых действий укрыться в Спортинге, в доме моей прабабки. В тот день туда уже перебрались два семейства вместе с прислугой, и обычно темная, унылая, старая викторианская квартира ожила.

– Разве вы не знали, что война началась еще днем? – попенял нам дедушка Исаак.

– Откуда? Мне никто ничего не сказал, – ответила мама.

– Главное, что все здесь, – перебила прабабка. – Давайте поужинаем, я умираю от голода.

Бабушка Эльза, которая вела хозяйство, всегда настаивала, что ровно в восемь должен звучать гонг на ужин.

На звук гонга из маленькой гостиной вышли еще люди: их я не видел два года, с прабабкиного столетия.

– Как же нас много, – заметила бабушка, – какая радость!

Тут мама вспомнила о покупках из бакалеи и о пирожных.

– Пирожные, надо же! – воскликнула бабушка Марта, услышав приятную новость. – И сколько их?

– Двадцать четыре! – ответили ей.

– Придумала тоже, пойти за пирожными во время воздушной тревоги, – проворчал дедушка Исаак.

Завыла сирена.

И тут же с улицы к нам в столовую кто-то рявкнул бесцеремонно: «Таффи аль-нур!», грубо выругался, повторил: «Таффи аль-нур!» и двинулся дальше по рю Теб – стращать соседей.

– Да они хоть знают, на кого кричат? – вспылил дедушка Исаак. – В прежние-то времена их по одному моему слову высекли бы и посадили на кол.

– А теперь их время, – заметил дедушка Нессим.

– Вот погодите, кончится война, и мы покажем этим дикарям. Долго я терпел их националистическую ахинею. С меня довольно.

– Будь у власти король…

– Нам нужен Моисей, современный Моисей, вот кто, – перебила бабушка Марта.

– Из Моисеев у нас разве что Вили, а ему не до того: он же теперь английский лорд. Так-то!

– Везунчик Шваб уже не с нами. – Дедушка Исаак закурил сигарету.

– Оставьте бедного Альдо в покое, – отрезала его вдова.

Бабушка Эльза во второй раз ударила в гонг. Я вошел в столовую; один слуга задергивал тяжелые шторы, второй прикручивал фитиль у керосиновой лампы, которую как раз поставили на буфет. Было темно. Взрослые окружили дедушку Исаака, который открывал бутылку вина, взволнованно гомонили, наперебой высказывая предположения о том, как станут развиваться события. Над столовой повис гул голосов.

Юный дядя Арно, сын бабушки Марты, был на грани паники.

– Давайте сохранять спокойствие, – дедушка Исаак поднял бокал.

– Prosit, – воскликнул кто-то, – мы такое уже видали.

Дети сидели на другом конце стола; нам было велено не шуметь. На мой вкус, кормили у прабабки всегда отвратительно. Я оглянулся на мать. В темноте она не могла читать по губам. Я наблюдал, как она рассеянно вынимает кость из рыбы, ни на кого не смотрит, ни с кем не говорит и явно думает о чем-то своем: отправив в рот кусок рыбы, мама на миг перестала жевать и еле заметно пожала плечами. Поймав мой взгляд, она качнула головой, спрашивая: «Почему не ешь?» – «Гадость жуткая», – скривился я в ответ.

– В чем дело? – вмешалась прабабка, заметив нашу пантомиму.

– Если не возражаете, мы пойдем позвоним моим родителям, – не растерялась мама. – Они, наверное, беспокоятся.

– Как угодно.

Мама махнула мне и вышла из столовой.

Держась за руки, мы пробрались по длинному, уставленному мебелью коридору. Я ориентировался на свет керосиновой лампы в столовой и на долетавшие из темной кухни голоса слуг.

Мы отыскали телефон. Мама на ощупь набрала номер. Едва Святая услышала меня, как у нее задрожал голос, и она разразилась знакомой тирадой на ладино, из которой я ни понял ни единого слова, но ее грубая ласка передалась по телефонным проводам.

– Почему вы раньше не позвонили? – спросила бабушка.

– Почему мы раньше не позвонили? – уточнил я у мамы.

Мама замялась.

– Скажи, что всё потому же. Она поймет.

– Ты поймешь. Мы не звонили всё потому же, – передал я Святой.

– Я ее мать, разумеется, я понимаю, – согласилась бабушка.

Я промолчал, решив, что она обращалась только ко мне.

– Ты ей не сказал. Скажи, что я ее мать, всегда ее пойму и думаю о ней.

– Она говорит, что думает о тебе, – повторил я уныло и небрежно, как всегда, когда приходилось передавать маме слова собеседника.

– И что я ее мать и все понимаю, – настаивала в трубке бабушка.

Я ничего не сказал в надежде, что бабушка решит, будто я произнес эту фразу одними губами.

– Что она ответила? Скажи ей, что я хочу завтра ее увидеть, – попросила Святая, и я передал.

– Она говорит, бомбят, – ответил я.

– Я все равно приеду. Или пусть она приедет ко мне. Скажи ей!

Мать с дочерью условились назавтра созвониться.

Когда мы вернулись в столовую, там по-прежнему говорили о войне; в неверном свете керосиновой лампы собравшиеся смахивали на взволнованных заговорщиков в подполье.

* * *

Без пяти девять все перешли в маленькую гостиную и столпились около радиоприемника, чтобы послушать новости. Кто-то водрузил на него керосиновую лампу.

В египетском выпуске новостей, который шел на французском, объявили о безоговорочной победе над врагом. Бесстрашные бойцы под командованием полковника Насера нанесли сокрушительное поражение войскам Англии, Франции и Израиля и в настоящий момент развернули решительное наступление на Хайфу и Тель-Авив. К полуночи тридцать первого декабря пятьдесят шестого года объединенные арабские силы отпразднуют триумф на берегах Галилеи.

– Ну что за ахинея, – пробормотал дедушка Исаак.

Я смотрел в окно гостиной на соседние дома, погруженные в зловещий безмолвный сумрак. Фонари не горели. Редкие машины, проезжавшие по улице, не включали фары; некоторые даже успели покрасить в кобальтовый цвет, чтобы не заметил враг.

Вдруг на нашей улице послышались крики.

– Наверное, керосиновую лампу тоже лучше погасить, – предложила бабушка Эльза.

Дедушка Исаак прикрутил фитиль. Мой отец вертел ручки настройки коротких волн, но все частоты глушили, отчего дедушка Исаак рассердился еще больше. Он жестом велел отцу отойти и сам взялся настраивать приемник, отдуваясь в густые усы, но и у него ничего не получилось.

– Сволочи! – крикнул он.

И только бабушке Марте, которая принялась крутить ручки настройки с несгибаемым упорством слепой, что пытается продеть нитку в иголку, в конце концов удалось поймать «Радио Ливана». Там проклинали Израиль, соседа-предателя, воткнувшего нож в спину, слабака, сговорившегося с силачами. Наконец диктор упомянул и о войне в Египте: британцы высадились в Порт-Саиде.

Все только этого и ждали.

– Значит, все кончено, – заметил кто-то.

– Если бы Вили был здесь, мы бы уже открывали шампанское, – заявила бабушка Марта.

Моя же бабушка при этой вести пришла в такой восторг, что запрыгала по просторной прихожей.

– Браво, Эстер, – захлопала бабушка Эльза и, несмотря на восьмой десяток, тоже принялась скакать туда-сюда.

Я заметил, что за полуотдернутой шторой, отделявшей главный коридор, стоит Абду и слушает новости. Он подался вперед, полускрытый в темноте, глаза его блестели меж тяжелых складок старой коричневой портьеры, точно у любопытной лисицы, застывшей на миг в свете фар; увидев, что я за ним наблюдаю, слуга виновато отвернулся.

Я немедленно рассказал об этом отцу, но тот лишь отмахнулся, как всегда отмахивался от бабушкиных жалоб на мелкие кражи прислуги. «На их месте я делал бы так же», – говаривал он.

– Пусть так, но ты подумай вот о чем, – вставил дедушка Исаак, неизменно утверждавший, что надо стараться шире смотреть на вещи. – Я понимаю их националистические устремления, однако не будем забывать, что без нас Египет так и остался бы пустыней.

– Тише, – попросила бабушка, не желавшая, чтобы это услышал Абду.

– Ишь, тише! – вмешался дядя Арно, вечно твердивший, что нам всем давно пора перебраться во Францию. – Если даже в собственном доме мы не можем говорить, что думаем, значит, у нас нет дома!

– Сказал как настоящий поэт, йа салам![65] – воскликнул дедушка Исаак, подчеркивая арабской фразой искреннее восхищение словами Арно. – «Если даже в собственном доме мы не можем говорить, что думаем, значит, у нас нет дома!» Страх пробудил в тебе поэта.

В следующую минуту в комнате воцарилась мертвая тишина: все, даже семь или восемь детей, почувствовали торжественность в звучном голосе, который внезапно заговорил из старенького «Филко» с величественным французским прононсом, так отличавшимся от нашего. Радио Монте-Карло! Так звучал французский, на котором говорили звезды экрана, французский, которому мои дедушки старательно подражали, но так и не освоили, французский, над которым смеялись, но втайне завидовали, французский, который якобы никому и не нужен, как не нужны сыры, потому что ни бри, ни сен-андре не сравнятся с добрым куском свежей греческой феты. «Все равно я всегда возвращаюсь к фете», – говаривал дедушка Исаак; точно так же впору было утверждать, что он всегда возвращается к бабушке Лотте. Этот французский заставил нас почувствовать себя провинциальными, старомодными, жалкими.

Казалось, будто с голосом, доносившимся из-за темного Средиземного моря, – надменным, изысканным, невозмутимым, воплощавшим давний обет, что Франция неизменно восстанет против сил зла, – нас разделяют миллионы световых лет. Объединенные силы нанесли по Египту стратегические воздушные удары. Порт-Саид пал. Союзный десант взял Суэц.

– Значит, и делу конец! – сказал дедушка Нессим.

– Они будут здесь в ближайшие дни.

В следующее мгновение в дверь заколотили. Дедушка Исаак тут же выключил радио, взял маленькую керосиновую лампу и сам пошел открывать; раздутая тень его скользила по потолку в коридоре. Наконец дедушка добрался до двери: на пороге стоял швейцар, который, не дожидаясь, пока откроют, принялся костерить нас за то, что так долго не гасим свет.

– Вы хотите, чтобы нас разбомбили? – выкрикнул он по-арабски.

Дедушка Исаак недоуменно уставился на него.

– Разумеется, я не хочу, чтобы нас разбомбили, – ответил он.

– Тогда выключи свет, еврейская морда, или я добьюсь, чтобы тебя арестовали за шпионаж.

Швейцар не оставил дедушке шанса захлопнуть у него перед носом дверь: притворил ее за собой. Я слышал из коридора, как он кричит то же самое бедной старой мадам Силвера.

* * *

В тот же вечер большую часть мебели в гостиной и прихожей отодвинули к стенам, на пол положили матрасы, а когда бабушка увидела, что матрасов на всех не хватает, принесла из кладовки старые одеяла, некоторые, кажется, еще времен Крымской войны, и постелила для детей. Ближайшие недели нам с двоюродными братьями и сестрами предстояло жить в гостиной.

На следующее утро кто-то из дедушек попросил слугу скупить всю местную прессу в главном газетном киоске Спортинга. Новости были невероятные.

– «Новая победа!» – процитировал дедушка Нессим.

– «И в этом мы тоже одержали победу, – прочел дедушка Исаак. – Среди защитников отечества нет ни раненых, ни пленных».

– Скажите на милость, каким образом этот никчемный выскочка Насер ухитрился разбить объединенные армии Франции и Британии? – спросила бабушка Марта.

Завтрак у прабабушки всегда подавали l’anglaise: я такое видел только в кино и оттого чувствовал себя словно в самой роскошной гостинице в мире, где утреннюю свежесть разбавляют манящие ароматы экзотических цветов, полированных полов, горячих напитков, сливочного масла, яиц и поджаренного хлеба. Накладываешь на тарелку все, чего душа пожелает, садишься за стол, и слуга наливает тебе кофе, чай или шоколад. Сливочное масло настругано аккуратными ракушками. Поджаренный хлеб под вышитой лиловой салфеткой, крутые яйца греются в большой вазе, множество сортов варенья и сыра. Бриошей же в корзинке целая груда, и сразу ясно: можно взять не одну булочку, а сколько захочешь.

– Неужели ты все это съешь? – спросила бабушка, помогавшая мне за завтраком.

Я кивнул. Мама только головой покачала – мол, незачем показывать, что я сроду не видывал, чтобы на завтрак подавали столько блюд. Но я упрямо заявил бабушке, заметившей выражение маминого лица, что страшно проголодался.

– Как скажешь, – сдалась бабушка: ей хотелось, чтобы все, в особенности ее сестры, чьи дети и внуки тоже были здесь, решили, будто она позволяет мне делать что вздумается вовсе не оттого, что не чает во мне души, как все сефардские бабушки, вечно зацеловывавшие внуков, но потому лишь, что у такой просвещенной бабушки сложились исключительные отношения с ее не по годам развитым внуком.

Сидевшая рядом со мной бабушка, как обычно, нарезала для меня хлеб тонкими ломтиками-солдатиками, срезала тупой конец с яйца, сваренного всмятку, и посолила. Я поднял глаза от тарелки и увидел, что в столовую сочатся лучи солнца. Бабушкино сиреневое платье заливал свет этого дивного тихого утра. Я словно попал в волшебный край магии.

Подошел слуга, чтобы налить мне шоколаду, но я ответил, что буду чай, и, подражая бабушке, попросил долить мне в него кипятку.

С рук мне это не сошло. Что бы ни подавали в столовой в следующие дни, кто-нибудь обязательно просил слугу непременно долить мне кипятку. Не нужно ли мне кипятку в суп? Или в салат? Или в стакан с водой, вдруг она слишком холодная? Дедушка Исаак, обожавший домашнее мороженое бабушки Марты, не преминул поинтересоваться, не добавить ли кипятку мне в мороженое.

– Пошутили – и хватит, оставьте мальчика в покое, – на третий день отрезала бабушка. – А ты, – тут она обернулась ко мне, – впредь пей, что дали, и не ломайся, понял?

Куда подевался просвещенный либерализм, который она разыгрывала прежде.

– Хочет быть petit monsieur, – поддел Исаак. – Ему бы цилиндр да монокль – и отправится наш jeune flneur гулять по grands boulevards de Paris[66].

Дедушка Исаак спросил, кем я хочу стать, когда вырасту.

– Послом, – ответил я, покосившись на бабушку, которая и заронила эту идею в мою голову.

– И какого же государства? – уточнил дед.

Я ответил, что пока не знаю.

– Какое у тебя гражданство?

Об этом я прежде не задумывался, но ответ показался мне настолько очевидным, что я даже не понял, почему Исаак спрашивает об этом.

– Франции, конечно, – сказал я.

– «Франции, конечно», – передразнил меня дед. – Даже не знает, какого государства он гражданин, а бабушка его в послы прочит! Ради бога, Эстер, ради бога! Ты не французский гражданин. В отличие от меня, – с нескрываемым ядом и насмешкой сообщил мне Исаак. – А ты гражданин Италии. Точнее, Турции. – Он мельком взглянул на меня и усмехнулся. – Ты даже этого не знал, верно? И, похоже, совсем не в восторге.

Домашние чуть ли не каждый день вспоминали далекий край газовых фонарей под названием Турция, где царили невежество, грязь, болезни, воровство и кровопролитие. Потому-то мне и в голову не могло прийти, что я гражданин Турции. Я почувствовал себя замаранным, высмеянным, преданным. Я глазел на дедушку Исаака посреди всеобщего смеха, не в силах постичь затейливых изгибов его иронии и еще не отдавая себе отчета, что ему свойственны остроумие, добродушие и лукавая нежность к детям, которая отличает самые жестокие души.

* * *

Однажды днем, когда все улеглись подремать, я вдруг услышал горестный плач голубки, птенца которой утащил котенок. Она лихорадочно кружила по внутреннему дворику, нарушая дневную тишину криком, извещавшим всех на кухне о ее горе; партнер же ее смотрел, как она мечется, едва не врезаясь в каменные стены.

Я открыл стеклянную дверь, соединявшую гостиную со столовой, и шагнул в комнату, где менее часа назад взрослые громко обсуждали наши перспективы.

– Делать нечего, остается только ждать, – настаивал дедушка Исаак. – Банки закрыты. Дверь моей конторы опечатали. И предоставить мне кредит теперь готов разве что мой табачник.

Он нервничал. В том, что армии Великобритании и Франции победили, не было никакого сомнения. Но в таком случае – где же они?

– Если ты так беспокоишься, поговори с кем-нибудь из правительства, – заметила прабабка.

Исаак, наш семейный Талейран, так и не набрался смелости признаться матери, что кабинета министров как такового давным-давно не существует, а следовательно, у него больше нет знакомых в правительстве.

– Посмотрим, – ответил он, опустил взгляд, принялся медленно чистить апельсин и вдруг сунул в рот кусок кожуры, прижал к зубам, изображая пасть чудовища, чтобы меня напугать.

– Раз уж они взяли Суэц и Порт-Саид, почему еще не вошли в Александрию и Каир? – заметил старый делец.

– Немцы Францию и то быстрее захватили! – с озадаченным видом вставила бабушка Марта.

– Нужно повидаться с Уго, – ответил дедушка Исаак. – Он должен знать.

От обеда не осталось и следа, лишь слабый аромат цитрусовых переплетался с неистребимым душным запахом гвоздики, корицы, старой ткани и стариков, который с порога чувствовал всяк входящий в дом. Прабабка обожала имбирное печенье. И чай. Она вечно мерзла. Из соседней комнаты доносился ее кашель. Горничная подбросила дров в старую печь. Слуги доедали остатки обеда.

Стоило закрыть стеклянную дверь, как в столовой воцарился мир и покой, словно на висевших в ней вечных натюрмортах бабушки Клары. Мертвая куропатка, половинки анжуйской дыни, винная бутыль с полевыми цветами, попавший в силки фазан возле сухофруктов и осеннего охотничьего снаряжения в английской деревенской хижине. И всё в бурых тонах. Унылый, невыразительный, мрачный коричневый цвет наполнял комнату с бежевыми портьерами, выцветшим тюлем, мебелью светлого дуба и стенами в желтых пятнах, тусклые лучи на которых меж полуднем и ранним вечером придавали столовой томный облик в этот месяц, когда уже не осень, но еще не зима.

Бурые тона господствовали в обстановке отчасти потому, что все ткани в комнате, вплоть до столовых салфеток, красили чаем, который и сообщал пожелтевшей, покрывшейся пятнами, ветшающей белой материи неистребимый коричневатый оттенок. Все, что линяло, в конце концов красили чаем. Даже яйца на Песах.

Над буфетом висел лесной пейзаж бабушки Марты, изображавший миф об Актеоне: превратившийся в дичь охотник отбивается от собственных собак, а бывшие его товарищи окружают перепуганного оленя в рыжевато-коричневой роще и забрасывают его копьями. Обеденный стол покрывала темная обветшавшая аляповатая вышивка, которую удерживала на месте вазочка с грецкими орехами.

– Ладно, – донесся из прихожей голос дедушки Исаака. Он взял трость, шляпу, пальто и спросил у сестер, не желают ли они составить ему компанию на долгой прогулке. Все отказались. Дедушка Нессим собирался играть в гольф. Остальные спали.

– Тогда пойдет он, – дедушка указал на меня. Бабушка замялась.

– А ты куда? – спросила она, подозрительно округлив глаза.

– Пойду пройдусь.

Ей явно стоило труда удержаться и не повторить вопрос, куда это он собрался.

Бабушка помогла мне надеть пальто и заставила повязать чей-то шарф, старый и вонючий.

Мы вышли из подъезда и направились к трамваю. Мне было неловко, когда дедушка Исаак заспорил с кондуктором – дескать, мальчишка еще совсем мал, а значит, и платить за него нужно меньше.

Мы проехали несколько остановок, сошли в Болкли и устремились вверх по склону. За деревьями маячили виллы с коваными оградами и обширными садами. Мы шагали на восток и наконец достигли узкой пустой дороги, опавшие листья захрустели у нас под ногами.

Дедушка Исаак остановился у виллы, на крыльце которой две псевдогреческие кариатиды поддерживали верхнюю веранду, увитую плющом и жасмином. Дед позвонил у ворот. Из дома вышла горничная, увидела нас и со всех ног бросилась отворять калитку.

– Ваше превосходительство! – воскликнула она. – Какая честь!

Дедушка Исаак неловко подтолкнул меня в ворота и велел идти прилично.

– Мы на минутку, – пояснил он.

Из дома доносилась громкая оперная мелодия.

– Исаак! – пронзительно крикнул какой-то мужчина. – Наш дорогой, дорогой Исаак! Входи же, входи, – и обеими руками пожал дедову правую ладонь.

Мы вошли в дом и заметили, что внутри все окна оклеены плотной темно-синей бумагой.

– А мы пока так и не собрались это сделать, – дед указал на закрытые ставни. – Надо бы, конечно.

– Обязательно, – сказал пожилой господин в темно-бордовом аскотском галстуке и бежевом кардигане. – Вчера заявились полицейские и так нам нахамили, что утром мы первым делом заклеили еще и окна.

Тут из библиотеки появилась его жена.

– Исаак, нет тебе прощения! – крикнула она в мраморное фойе. – Долго же ты не заглядывал – как же так, tesoro[67].

Дедушка Исаак ее поцеловал.

– Али! – во все горло крикнула хозяйка. – Чаю!

– Что скажешь, caro?[68] – поинтересовался господин в аскотском галстуке.

– Я пока сам не знаю, что думать, – ответил дед – уклончиво или же, как бы сказал он сам, дипломатично: говори меньше, чем думаешь, но вкладывай в слова больше, чем знаешь.

– finita, – заметил господин. – Что тут думать. La commedia finita[69], – с деланым ужасом промурлыкал он, театрально вскинув руку, точно дожидался лишь повода, чтобы запеть арию.

– Siamo seri, будем серьезны, – вставила его жена.

– Siamo in due[70], – снова запел муж, и преданная жена, уловив музыкальный намек, с готовностью подхватила «O soave fanciulla»[71], а дед присоединился к ним дрожащим басом.

Трио допело, рассмеялось, закашлялось, и мужчина вздохнул.

– Мы так долго живем на свете, caro, и накопили столько дивных воспоминаний, что нас не запугать каким-то хулиганам в тюрбанах. – Он примолк, а потом добавил: – Хулиганы-шмулиганы. Я выстроил этот дом на пустом месте, – он указал на мраморные полы, облицованные мрамором стены мраморной лестницы, где кремовый дневной свет ласкал пару мраморных статуй, стоявших за рельефной деревянной дверью, – и не собираюсь оставлять его им. Здесь, мой друг, я и намерен умереть через много-много лет, подобно царю Давиду в объятиях юной, резвой и желанной Вирсавии, – он обнял жену за талию и многозначительно потерся бедром о ее бедро.

– Уго! – с деланым упреком воскликнула жена.

– Уго! – передразнил он с небрежной дерзостью старосветского charmeur[72]. – M’hai stregato, ты меня околдовала, – прошептал он, касаясь губами ее шеи, обнял жену обеими руками, повернулся к деду и подмигнул лукаво, точно сорванец, с заговорщическим видом, как женолюб – женолюбу. Уго был самым влиятельным биржевым брокером в Египте: именно ему и местная, и европейская элита доверяла воплощать свои мечты о богатстве.

– Объясни мне, что происходит? – спросил дед.

– Что происходит? – повторил синьор Уго, весело глядя на собеседника. – А происходит то, что французам и англичанам придется вернуть захваченное Насеру. Русские не позволят им ничего оставить – ни канал, ни Порт-Саид, ничего. Ирония в том, что и англичане, и французы это уже понимают, хотя и продолжат сражаться, чтобы сохранить лицо.

– Значит, это конец, – пробормотал Исаак.

– Я слышал… – Уго осекся и покосился на меня.

– Говори. Он ничего не понимает.

– Мои друзья, – начал Уго, имея в виду облеченных властью клиентов из египетского правительства, – мои друзья уверяют, что Насер не простит этого нападения. Когда все завершится, последуют серьезные репрессии против французских и британских подданных. Национализации. Депортации. Евреев это тоже коснется.

– Евреев?

– В отместку за агрессию Израиля.

– Но мы же не израильтяне…

– Скажи это президенту Насеру!

– Тогда мы погибли. Понятно теперь, почему они закрыли банки. Отберут все нажитое и вышвырнут меня из Египта – не за то, что я гражданин Франции, так за то, что еврей.

– Questa o quella[73], – процитировал синьор Уго строчку из арии, однако же ему хватило такта не запеть.

Дедушка ответил, что такого кошмара он и представить себе не мог. Это хуже, чем дожидаться вторжения немцев в Александрию.

– Если со мной что-то случится, запомни это имя. Мосье Краус. Женева. Вили знает.

Синьор Уго достал белую сигаретную пачку и принялся что-то царапать на обороте.

– Ты с ума сошел? – воскликнул дед. – Не записывай ничего. Просто запомни.

Синьор Уго многозначительно кивнул, убрал ручку и, дабы грустные мысли не омрачали его неизменно доброго расположения духа, напустил на себя оживление (якобы ради ребенка) и напомнил нам, что в гостиной накрывают к чаю.

– Che sciagura, вот же напасть, – неожиданно певуче произнес он по-итальянски.

Уго да Монтефельтро, урожденный Хуго Блумберг, происходил из Черновиц. Как многие талантливые румынские евреи его поколения, эмигрировал в Турцию в надежде открыть какое-нибудь дельце, но все его затеи так ни к чему и не привели; в итоге оказался в Палестине, куда прибыл корреспондентом украинской газеты на идише, которая закрылась прежде, чем он успел написать для нее хоть одну статью. Оттуда перебрался в Египет. Вскоре очаровательный молодой человек, отличавшийся способностями к языкам и пению, стал биржевым брокером французской и итальянской общин. В какие-нибудь четыре года сказочно разбогател. Памятуя о грозивших евреям опасностям, после ряда антисемитских выступлений в Каире синьор Уго с женой сменили фамилию. Сперва они хотели из Блумбергов (что по-немецки значит «гора цветов») стать Монтефиоре – взять итальянский вариант той же фамилии и тем довольствоваться, однако добрый товарищ напомнил им: нет ничего более еврейского, чем Дом Монтефиоре[74]. Тогда Уго отказался от вымышленной фамилии и вскоре взял ее французский вариант, к которому на этот раз решил присовокупить аристократическую частицу «де». И стал Юго де Монфлери.

Но и этот его прожект оказался недолговечным: кто-то рассказал Юго о двух французских драматургах Монфлери, отце и сыне, которых на самом деле звали Антуан и Закари Жакоб. Из этого последовал вывод, что и Монфлери, объект убийственных насмешек Сирано де Бержерака, тоже был «из наших». Блумберг поспешно отказался от прозвища «мосье де Монфлери» и взял фамилию, которая звучала похоже и которая, как любил повторять Уго (губы его при этом насмешливо подрагивали), обладала бесспорным шармом и почтенным происхождением. Он стал Уго да Монтефельтро, «имеющим постоянное местожительство», как говорилось в итальянском паспорте, который он купил из-под полы, не в Ливорно, откуда якобы происходило большинство левантийских евреев, но в Монтальчино: ему нравились тамошние вина.

Друзья дразнили его «Уголино да Монтефельтро»; прозвище это бесконечно льстило румынскому франту, поскольку звучало аристократично вдвойне, вдобавок наводило на мысли о Данте, отчего дедушка Исаак и прозвал приятеля «Дантес де Монте-Кристо».

В последующие годы мало кому из отпрысков обитавших в Александрии европейских семейств не довелось повстречаться с синьором Уго. Обеднев к старости, он зарабатывал на жизнь уроками истории, математики и литературы; жена его, Полетт, обшивала нарождавшуюся египетскую знать. По воскресеньям оба по-прежнему появлялись в «Спортинг-Клубе», рука в руке прогуливались по главной аллее или полям для игры в поло, он в неизменном твидовом пиджаке и аскотском галстуке, она в ярких, кричащих нарядах, которые кроила сама по лекалам из журнала «Бурда» и шила из модных тогда в Египте цветастых тканей. Отец заметил, что улыбка исчезла с ее лица, да и муж ее, когда нам случилось у них обедать, уже не мурлыкал себе под нос, потирая руки, прежде чем открыть бутылочку старого бордо, которую явно увел из-под носа у комитета по национализации.

– Не последняя, но одна из последних. Когда оно кончится, конец и нам – верно, cara?

– Вечно ты о грустном, – ответила жена. – Открывай вино, и будем наслаждаться. Libiam – et aprs nous le dluge[75], – повторяла она слова Верди и мадам Помпадур; мы сидели в пансионе на рю Джабарти в крошечной комнатке, служившей супругам и столовой, и спальней: от былой роскоши их дома в Болкли не осталось и следа. Синьор Уго, по своему обыкновению ловивший любой намек на оперы Верди, пропел арию, потом другую, потом еще одну, из «Травиаты», и закончил исполнением Addio del passato[76] от лица мужчины. В такие минуты мама, понятия не имевшая, что он там поет, сидела с бокалом вина в руке, изнывая от скуки, и прятала смешок при виде напыщенного пожилого господина, который скрывал дряблый зоб под всевозможными шарфиками и который, как она знала, в любую минуту готов был залиться слезами. И действительно, допев арию до конца, Уго по-детски всхлипывал, на что жена его неизменно откликалась нежнейшим и участливым «Tesoro!»: теперь она, чтобы разрядить атмосферу, тем более должна была поднять бокал и предложить тост «За самую прекрасную душу на свете».

Немногие догадывались, что синьора да Монтефельтро утратила улыбку не только из-за того, что ее снедала грусть, но и потому, что стыдилась показывать, во что превратились ее передние зубы, лечить которые ей было уже не по средствам. Изредка ей случалось наткнуться с друзьями в клубе на бывшего своего дантиста или оказаться с ним за одним столом, и всякий раз доктор настаивал, чтобы она показала ему зубы. Синьора да Монтефельтро противилась, ссылаясь на этикет и правила приличия, называла его «неисправимым волокитой» за то, что он осмелился просить даму ее возраста прилюдно разинуть рот. Однако, поупрямившись, в конце концов все же уступала и разрешала осмотреть ее десны.

– Я так и думал. Приходите завтра же, поняли?

Столь неуместной бесцеремонностью и даже грубостью он рассчитывал избавить бывшую гранд-даму от неловкости, вызванной тем, что денег за визит с нее никогда не потребуют.

– Непременно, доктор, непременно, как-нибудь на днях. Но завтра я играю в бридж.

«Завтра я играю в бридж» было излюбленным присловьем Монтефельтро; эта полуправда не столько обманывала, сколь демонстрировала неудавшуюся попытку обмануть, и все цитировали эту фразу, когда хотели показать собеседнику, что говорят неправду.

– Завтра мы играем в бридж, – заявил во всеуслышание синьор Уго, едва в столовую вошел Али с чаем и горячим шоколадом: так он пытался сбить слугу с толку – пусть думает, что мы говорили о картах. – Я играю только ради Полетт. Сам-то я бридж терпеть не могу, – продолжал Монтефельтро, чрезвычайно довольный ловкостью, с которой переменил тему, едва заслышав, как открывается кухонная дверь. – Особенно когда пасмурно, а сейчас что ни день, то пасмурно. В хмурые осенние дни нет ничего приятнее, чем пить горячий чай и слушать Брамса. – Так он намекал жене, чтобы она сыграла на фортепиано.

– Не сейчас, Уго. Лучше поставь пластинку.

Синьор Уго скрылся в гостиной, беззаботно посвистывая. Через считанные мгновения что-то зашуршало, как будто прилежный садовник сгребает граблями опавшие листья, и со старенькой поцарапанной пластинки на семьдесят восемь оборотов пронзительно вступило трио для валторны[77].

– А тебе шоколадки, – Уго протянул мне огромную коробку «Тоблерона», где крошечные шоколадки в отдельных обертках составляли головокружительную разноцветную мозаику.

– Ты какую хочешь? – спросил дедушка Исаак.

Я взял малютку с нарисованным на фантике фундуком, медленно развернул, сунул в рот и, к собственной досаде, почувствовал, что, не успев ни толком насладиться, ни осознать, что я ем шоколад, ни даже положить скомканный фантик в большую пепельницу возле коробки, проглотил ее. Изо всех сил стараясь ничем не выдать желания съесть еще одну, я сказал синьоре да Монтефельтро, что шоколад восхитителен.

– Тогда возьми еще, – предложила она, а когда я съел и эту, добавила: – Бери, бери.

Я стремительно прожевал третью шоколадку в надежде, что хозяйка угостит меня четвертой, но тут вмешался дед: мол, хватит с него, он и так три съел.

– Как скажете, – согласилась синьора да Монтефельтро. – Тогда пусть возьмет с собой.

Наконец дедушка сказал, что нам пора идти, но синьор Уго с женой упросили нас посидеть еще, и мы остались на пять минут, после чего дед повторил: нам пора идти, хотя на этот раз и не встал, понимая, что снова уступит уговорам хозяев. Впрочем, на третий раз они и сами поднялись, чтобы проводить нас через просторную террасу к задней калитке. Пробираясь узким коридором к стеклянным балконным дверям, я разглядывал протянувшиеся вдоль всей стены ряды пустых пачек из-под сигарет «Элмас». Мне показалось, что их там тысячи. Синьор Уго заметил мое любопытство и пояснил:

– Порой мне приходит какая-нибудь мысль, и я тут же записываю ее на обороте сигаретной пачки.

По его словам, он прекрасно помнил, где какую искать, а потому всем домашним строго-настрого запрещалось трогать, перемещать и уж тем более вытирать пыль с того, что большинству показалось бы кладбищем случайных мыслей.

– Хулиганы могут забрать у нас все, что им заблагорассудится, но это – никогда.

В конце концов тайная полиция конфисковала все его пустые пачки для проверки и так никогда и не вернула.

Перед уходом я напомнил синьоре да Монтефельтро, что она обещала дать мне с собой конфет (и явно уже забыла об этом).

– Совсем дурочка беспамятная стала, – проговорила она и поспешила в комнату.

– Как ты себя ведешь? – одернул меня дед. – Тебя что, арабы воспитывали? Неслыханная наглость! Больше никуда тебя не возьму. Ты меня опозорил, – не унимался дед. Мы шагали прочь от виллы Монтефельтро, а счастливая пара оживленно, как-то по-старосветски махала нам вслед, точно с палубы круизного теплохода. – Да, опозорил, – повторил Исаак, с каждым словом вонзая трость в тротуар. Он ворчал всю дорогу, пока мы спускались с холма, я же сжимал шоколадки в кулаке, не решаясь их съесть, пока он не успокоится. У подножия холма мы молча свернули в сторону, как советовала синьора да Монтефельтро. Дедушка Исаак хотел заглянуть еще к одному знакомому семейству, но тут нам навстречу выскочили два арабчонка.

– Евреи? – глумливо оскалился один из них, сжимая камень в кулаке.

Дед вспомнил, как отреагировала его сестра Эльза, когда той в Париже во время Второй мировой два полицейских задали тот же вопрос, и с силой толкнул парнишку в грудь.

– По-твоему, я похож на еврея? – рявкнул он.

– Мы подумали, что вы эти сволочи.

– Поищи их в другом месте.

Дедушка Исаак молча взял меня за руку и повел прочь.

– Cammina[78], не останавливайся, – бросил он по-итальянски. – Не хочу оборачиваться, – добавил он, когда мы отошли шагов на пятнадцать. – Оглянись и скажи мне, что они делают.

Я обернулся: арабчата смотрели нам вслед, словно вдруг засомневались в истинности дедовых слов.

Мы срезали путь по переулку и припустили к остановке трамвая.

– Не бойся, ничего с нами не случится, – успокоил меня дед, прибавляя шагу.

Мы заметили повозку и во все горло закричали вознице.

– Шариа Тиба, – произнес дед по-арабски, едва мы уселись, – рю Теб, – и заспорил с извозчиком о цене; наконец сторговались. Возница слегка хлестнул лошадь кнутом по гриве, и мы тронулись. Мы кружили по улицам, подбираясь всё ближе к Спортингу, миновали одну за другой виллы, проехали даже сад Монтефельтро с псевдокариатидами и сломанным фонтанчиком, который не работал ни дня; до наших ушей не доносилось ни звука, лишь время от времени взлаивала вдалеке собака да дряхло поскрипывал экипаж, лошадь же, как ни странно, откуда-то знала Брамса и неспешно выстукивала копытами трио для валторны.

Вдруг вдалеке за Болкли в ракурсе, в котором мне ни разу не доводилось его видеть, вырос Спортинг – весь, целиком, с далекими полями для игры в поло и бесконечными рядами пальм вдоль пространного ипподрома. Запахло надвигавшейся грозой; на почерневшем небе над домами и церквами, протянувшимися, насколько хватало глаз, вдоль трамвайных путей, кое-где проглядывали рыжие пятна. До нас донесся знакомый звон: часы на церкви на авеню Амбруаз Ралли отбили пять, подражая мелодии Биг Бена.

– Мы еще успеем к чаю, – заметил дедушка Исаак и вспомнил: – Кстати о шоколадках: ты что, решил забрать всё себе?

Я протянул ему конфетку в зеленой обертке. Мне никогда не нравились фисташки.

* * *

Когда мы вернулись, в доме как раз собирались пить чай.

У Латифы снова был обморок.

– Стоит зареветь сирене, и Латифа становится белее аспирина. Пугается, – пояснила бабушка.

– Боится тревоги, боится мужчин, боится, когда на нее повышают голос. Чего она не боится? – проворчал дед Исаак.

Бабушка рассказала, как привела горничную в чувство: швырнула тряпку в камин, а затем поднесла дымящуюся тряпку к носу Латифы.

Все сидели в гостиной, Абду и Латифа подавали чай с пирожными.

– Латифа, я слышал, ты пробила пол, – поддел Исаак, когда Латифа разносила вторую порцию пирожных. Горничная застенчиво улыбнулась и поставила блюдо на чайный столик. Тут ее окликнула прабабка: она любила, чтобы ее имбирные печенья подавали на отдельной тарелке, а наш Абду по ошибке свалил их в одну кучу с прочими птифурами.

Я заметил, что оконные стекла в прихожей и гостиной покрасили в кобальтовый цвет. Абду, Ибрахим и двое других слуг как раз закрывали последние ставни широкими листами плотной синей бумаги, которые прикалывали кнопками к деревянным рамам. Фары всех автомобилей тоже выкрасили в синий цвет.

Бабушка Эльза позвонила, и за стеклянной филенчатой дверью показались округлые формы Латифы. Горничная вошла и принялась молча убирать посуду. Ну вот и закончилось чаепитие, подумал я, уже скучая по тому дивному мгновению, когда мы с дедом открыли дверь и застали всех в гостиной; солнце только-только скрылось за горизонтом, и домашние поспешили найти нам место. Молча сидя с родителями, двоюродными братьями и сестрами, дядьями и тетками, бабушками и дедушками, – так близко, что наши бедра прилипали друг к другу, – я понимал: несмотря на то что я терпеть не могу почти всех собравшихся в комнате, все же приятно быть с ними рядом, приятно слышать привычный застольный гвалт, приятно смотреть на них и ловить на себе их взгляды.

Когда же наконец убрали со стола и дедушка Исаак налил первый за вечер бокал виски, а его сестра Эльза, ведавшая ключами, открыла китайский шкафчик, где прятали от детей арахис, вдруг, аккурат в эту минуту, словно именно ради этого мы и собрались в гостиной, над Спортингом и всей Александрией разнесся предостерегающий вопль, и тут же внизу послышались голоса: «Таффи аль-нур! Таффи аль-нур!»

Кто-то встал, пошел в угол и выглядывал из-за шторы на улицу, пока другие проворно тушили свет. Комнату наполняла густая преждевременная тьма. Я посмотрел в окно и увидел, как во всем Спортинге один за другим гасли огни, подчеркивая воцарившийся у нас внезапный мрак.

– Ничего не понимаю, – пронзительно замечала Марта, – ведь ни одна бомба не упала на город!

– А я не понимаю, почему как налет, так ты твердишь одно и то же, – осаживала ее моя бабушка.

Вот так мы почти целый час сидели в темноте, которую время от времени разрезали то крики «Таффи аль-нур!», доносившиеся из внутреннего дворика нашего дома, то вопросы прабабки, уточнявшей, кто что сказал, то тихие шаги Латифы, старавшейся уносить чашки как можно незаметнее, чтобы не мешать тем, кто слушал радио, и кто-нибудь обязательно напоминал, что наши дни в Египте сочтены и большинство из нас встретит Новый год совсем в других краях, и мы уже никогда не соберемся вместе в одной комнате.

Назавтра и в последующие дни я выбирался пройтись с двоюродными братьями и сестрами, дедушками и бабушками, понимая, что небывалую прелесть нашим дням придают не столько совместные прогулки или места, которые мы посещали, и даже не те причудливые старомодные игры, в которые мы играли, и не импровизированные визиты к Святой, приводившие ее в такой восторг, но странно-успокаивающая уверенность в том, что мы непременно вернемся в душную комнату, полную душных людей, связанных друг с другом необходимостью сидеть в темноте.

* * *

Как-то вечером, дней через десять после начала войны, к нам в квартиру поднялся привратник в сопровождении человека в полицейской форме. Якобы из нашей квартиры по ночам передавали морзянкой сообщения вражеским кораблям. Мы ответили, что тут явно какая-то ошибка, вдобавок никто из нас не знает морзянки. Бабушка заставила Исаака с Нессимом поклясться честью.

Латифа побледнела. Бабушка ее усадила и принялась обмахивать.

– Ты сейчас в обморок упадешь? – спросила она.

– Не знаю, возможно, – ответила горничная.

– Она потеряла сознание, – раздраженно прошептала бабушка Эльза; полицейский напоследок еще раз оглядел квартиру и извинился, что потревожил.

Бабушка тут же позвонила доктору Алькабесу. Чуть погодя мама, которая делала уколы всему семейству и которая, если ее попросить, могла описать форму и состояние ягодиц любого из домашних, ввела Латифе некое «оздоровительное средство»: оно в изобилии имелось у прабабки, и бабушка Эльза ревностно охраняла его запас. Много лет спустя я выяснил, что снадобье это принадлежало дедушке Вили и представляло собой не что иное, как сомнительный эликсир от импотенции.

– Ей точно это нужно, или она просто решила выпросить себе свободный вечерок, чтобы отправиться наверх болтать со служанками? – уточнила прабабка.

– Посмотрите на ее лицо и сами скажите, нужно ей это или нет, – отрезала моя мать.

– Ты уверена, что она не прикидывается? – не унималась старуха.

– Старая скряга, – пробормотала мама.

Латифа ненавидела уколы и просила не трогать ее. Мать проигнорировала мольбы, горничная принялась отчаянно лягаться, и тогда мама велела Абду и Ибрахиму держать Латифу, а сама заголила ей зад. Горничная издала душераздирающий вопль, призывая на помощь свою мать и всех сестер.

– Да чего ты боишься-то? – спросил дедушка Исаак, который, не выдержав криков Латифы, ворвался в тесную каморку, словно готов был вот-вот ударить пациентку. Та лежала на самодельной койке посреди всякой рухляди и каракиба. – Ты теперь при каждой дурной вести будешь в обморок падать?

– Вот тут больно, – Латифа со вздохом указала на живот. – Потому что волнуюсь.

– Из-за чего?

Она не ответила, но рассказала нам, как соседская повитуха проткнула ей бок, сунула в дыру шнурок, а потом вытащила, чтобы изгнать из нее всю дрянь.

– Египетское колдовство! Какую еще дрянь?

– Откуда мне знать какую? Дрянь, и всё, – сказала служанка и поблагодарила маму за укол. Мол, Аллах видел вашу доброту. После чего встала и заявила, что ей гораздо лучше.

Пока одни возились с Латифой, другие продолжали обсуждать последние события. Кто-то уверял, что слухи, будто бы британцы уходят из Порт-Саида, чистая правда. Вдруг в квартиру позвонили. Абду прошаркал по мраморному полу из кухни в прихожую. Дверь закрылась. Неужели снова полиция? Но тут раздался голос тетушки Флоры, здоровавшейся с Абду.

Флора пришла на ужин. Она тоже слышала, что британцы и французы, вероятно, в конце концов вынуждены будут согласиться на ультиматум русских. Да, она тоже подумывает уехать, вот только пока не решила, куда именно. Скорее всего, во Францию, хотя пока и не ясно, что будет с германскими евреями: у них отнимут имущество или же вдобавок вышлют, как всех прочих евреев, если верить слухам.

В тот вечер в гостиной говорили только о Франции; дядя Арно настаивал на немедленной эмиграции. Они заспорили с дедушкой Нессимом. Тот считал, что лучше остаться – мол, нам здесь жилось хорошо.

– Так почему бы не вернуться в Турцию? Там вам тоже жилось хорошо, – парировал племянник.

На ужин подали огромную рыбину с овощами, припущенную в вине. Наш шофер Хасан, резервист египетского флота, во время патрулирования побережья Александрии поймал двух луфарей и после дежурства явился в форме, с двумя большими рыбами, завернутыми в газету. Сестры повздорили из-за того, как готовить рыбу, так что даже пришлось вмешаться прабабке; та заявила, что они сто лет не ели славной palamita[79] в вине. Вдобавок из рыбы с овощами получился вкуснейший, очень густой суп, который моя бабушка в тот вечер украсила фенхелем. И даже бабушка Эльза, которая, хотя и жила когда-то в Лурде впроголодь, не перестала быть bonne vivante, решила, что по такому случаю грех не открыть бутылочку хорошего вина.

Латифа убрала суповые тарелки, Хишам принес огромное блюдо с рыбой и поставил на буфет. По общему согласию они с Латифой поделили между собой столовую: Латифа обслуживала детей и старух, а Хишам – всех остальных.

Вдруг я услышал, как бабушка Эльза призвала Господа, небеса и Богородицу и так широко раскрыла рот от изумления, словно увидела перед собой смерть.

Где же Латифа?

Отец с дедушкой Нессимом отшвырнули белые салфетки и ринулись в угол. Я поднял глаза: на ковре в столовой в огромной луже бульона валялись куски рыбы, а рядом с ними, схватившись за живот, смиренно корчилась Латифа, пытаясь подняться на ноги. Горничная рыдала и извинялась – мол, у нее все болит, но она сейчас непременно уберет.

– Ты споткнулась, что ли?

Латифа не помнила.

– Ты сломала руку?

Нет. Ногу? Нет. Спину? Может быть, хотя нет, не спину. Кто-то сказал что-то такое, что ее напугало? Нет. Ей лучше? Только если не шевелиться. Но все равно больно.

– Да где же у тебя болит, девочка моя, где? – не выдержал дедушка Исаак.

– Тут, – Латифа указала на живот, печень, почки, спину.

– Ничего не понимаю! – рявкнул Исаак.

– Оставь ее, я сама разберусь, – вмешалась моя бабушка, жестом подзывая на помощь маму. Я слышал, как они укладывают Латифу на диван в гостиной. Затем раздалась слабая мольба: горничная упрашивала маму не делать ей укол. Бабушка Эльза и бабушка Марта подбирали с ковра куски рыбы и бросали в лужу тряпки, бормоча себе под нос: «Как же это теперь отчистить, как же это теперь отчистить?», а их мать следила за ними со своего места, точно птица из клетки, и командовала, как лучше промокнуть соус, не втерев его в ковер. Пустяки, заметил дядя Арно, все равно через считанные недели мы уедем из Египта.

– Нет, не пустяки! – рассердился дедушка Исаак. – Ковер-то пока наш, и, между прочим, очень дорогой.

Испорченный ковер сам по себе заботил его куда меньше, чем перспектива бросить добро в Египте. Тот край ковра так и остался темнее прочих, и если принюхаться, как сделал я почти десять лет спустя, то можно было учуять явственный резкий запах рыбы, исходивший от всей части, которую мы, подобно картографам, окрестили «углом Латифы».

Наконец пришел доктор Алькабес и проследовал прямиком в каморку Латифы.

– Латифа, уми[80], сядь, – велел он по-арабски, щупая ее пульс. Латифа отказалась и попыталась вырвать у него свою руку, продолжая цепляться за мою бабушку. Хишам, который видел, как она упала, заметил, что она никогда не была у врача и что врач для нее страшнее мясника. – Правильно, так и надо, – сказал на это доктор Алькабес.

– Вот же комедиантка, – вставил дедушка Исаак.

– Неужели вы не видите, что она вся позеленела! Где ваши глаза! – прогремел доктор. – Ее лицо зеленее цуккини. – Он задержал руку Латифы в своей. – Тут болит? – наконец спросил доктор, указав на ее правый бок. Служанка кивнула. – И здесь тоже иногда? – Он прикоснулся к ее животу. Латифа снова кивнула.

– А когда именно болит?

Она огляделась, словно решила, что и он пытается поймать ее на лжи.

– Всегда болит. Все больше, больше и больше.

Доктор велел ей лечь. Сказал, что сделает укол. Латифа принялась отбиваться. Алькабес пояснил, что укол снимет боль.

– Вот увидишь, вот увидишь, – повторил он по-арабски, не выпуская руку Латифы, пока мама кипятила шприц. – Станет легче.

– Ну что, Бен? – спросила прабабка, когда доктор сделал укол.

– Она умирает.

– От чего? От страха? – воскликнул дед Исаак.

– Хватит, Исаак, порой вы упрямее осла.

В ответ на замечание доктора его превосходительство ощетинились:

– Ничего не понимаю. То она падает в обморок, дрожит и желтеет при каждом налете, а теперь, значит, и вовсе умирает? Как же так?

– Исаак, дай Бену сказать, – осадила его моя бабка.

– И правда, пусть скажет. Потому что мне хотелось бы знать, кто тут настоящий осёл, – не унимался дед.

Доктор Алькабес пропустил его выпад мимо ушей.

– У нее опухоль печени. Когда новообразование касается спинномозгового нерва, она от боли теряет сознание. Все просто.

– И что вы намерены делать, раз все просто? – поинтересовался Исаак.

– Делать? Ничего.

– Но ведь теперь это наверняка оперируют. Мы же не в Средневековье.

– Ничего тут уже не сделать, понимаете?

Доктор Алькабес допил кофе и сказал, что ему пора к следующему пациенту. Отвел маму в сторонку, достал что-то из кармана и дал ей.

– Морфин, – сообщила мама, когда он ушел.

– Морфин? А я и не знала, что это морфин, – воскликнула бабушка Марта, пропустившая пикировку между дедушкой Исааком и доктором Алькабесом. – Но раз морфин, значит, это рак, это рак, – запричитала она, словно смерть вдруг постучала и к ней в дверь. Она так боялась боли, докторов и уколов, что заставила всех поклясться – и регулярно об этом напоминала, – что ей дадут умереть, если ее сразит невыносимо мучительный недуг и она будет молить о смерти, – о чем так никогда и не попросила: много лет спустя, корчась в парижской больничной палате от той же болезни, которая унесла Латифу, Марта упрямо цеплялась за жизнь, несмотря на боль, которая в ее случае длилась девять с лишним месяцев, а не две недели, как у Латифы.

* * *

На следующее утро бабушка с Эльзой решили провести в доме обряд, чтобы отпугнуть невзгоды. Ритуал faire boukhour (от турецкого buhur – ладан) состоял в том, что на пол в комнате ставили дымящуюся курильницу, через которую полагалось перепрыгнуть всем домашним – сперва мужчинам, потом женщинам и, наконец, слугам. Бабка с прабабкой вознесли молитву на ладино, и все мужчины, даже дедушка Исаак, наш главный европеец, и мой отец, ненавидевший любые обряды, по очереди перепрыгнули через курильницу, точно дети, которых заставили играть в классики.

Настал черед женщин. Они всегда прыгали со стыдливой ухмылкой, некоторые неловко подбирали юбки. Прабабку поддерживали двое старших сыновей, Исаак и Нессим, за ней прыгнула старшая дочь и потом уже все остальные, вплоть до младшей моей кузины. Затем последовала очередь Абду и Хишама. Ибрахим, у которого был густой и строгий бас, вдруг смущенно рассмеялся фальцетом и закрыл лицо ладонями. Затем, приподняв галабию, чтобы подол не стеснял движений, попятился до самой кладовой, после чего промчался по коридору и перескочил через курильницу, едва не врезавшись в стеклянную дверь комнаты бабушки Эльзы. Наконец пришла очередь бедняги Латифы: та куда охотнее осталась бы в постели, однако же, опершись на плечо Абду, исполнила ритуал, как истая египтянка – весело и с широкой улыбкой.

Через несколько часов Латифа снова закричала. Мы вбежали к ней в каморку: горничная держалась за живот. Мне совсем было полегчало, пояснила она, но тут боль вернулась, причем сильнее во сто крат.

– Йа сатир йа раб, йа сатир, йа сатир йа раб[81], – взывала она к Всевышнему.

Мама сказала, что сейчас даст ей лекарство, которое вчера оставил доктор.

– Только не при мальчике, – взмолилась Латифа.

Мама попросила меня выйти из комнаты. Горничная ахнула, я обернулся и приник к полуоткрытой двери. У Латифы была белая кожа. Служанка сетовала, что на этот раз укол не подействовал и боль не прошла. Я слышал, как она причитает «Йа раб, йа раб, йа раб, йа рабби», сонно повторяя имя Всевышнего, точно ребенок, с плачем настаивающий на том, что не хочет спать, хотя давно закрыл глаза.

Мама тихонько притворила за собой дверь. В коридоре ждал Абду.

– Как она?

Мать прикусила губу.

Абду сорвал с себя фартук, схватившись за шейный ремешок, как делал всякий раз, когда грозился уволиться в ответ на обвинения в воровстве, всхлипнул, зарылся в фартук лицом – «У нее никого нет, никого!» – и поплелся на кухню. У Латифы был сын, но связался с плохой компанией и не навещал мать.

В три часа дня Латифа проснулась, и ее напоили разбавленным куриным бульоном. Она посетовала, что бульон недосолен. Потом сказала, что в нем слишком много лимона. Потом заметила, что, видимо, болезнь исказила ее вкус. Но ей уже лучше, только очень хочется спать.

Вечером за ужином до нас снова донесся ее вопль. Сперва мы решили, будто в людской бушует жестокая ссора и Латифа по своему обыкновению орет, как во время перебранки с соседями: эти крики звучали так пронзительно, что, казалось, каркает стая лихорадочно мечущихся по внутреннему двору ворон. Но Абду с Хишамом были в столовой, а Ибрахим на вечер отпросился. Тут до меня дошло, что Латифа кричит не на кого-то, а в одиночку, отчего стало еще страшнее: дьявольский зловещий вой разрезал поздний ноябрьский вечер. По нашим лицам мама догадалась, что с Латифой творится неладное, вскочила из-за стола и пошла узнать, в чем дело. Бабушка последовала за ней. Обе вдруг осознали, что у нас не осталось морфина, и кинулись звонить доктору Алькабесу. Жена ответила, что его нет дома, но она обязательно все ему передаст.

Мы вошли к Латифе; она металась в постели. Латифа прокричала, что дважды пыталась подняться и дважды падала на кровать. Она выкашляла огромного червя и положила его в стакан.

– Вон он там, – Латифа указала на стакан под блюдцем.

Бабушка оглядела свернувшегося кольцом коричневого червя и заявила маме: это все потому, что Латифа плохо моет салат.

– Не бойся, больше не будет никаких червей, – успокоила бабушка служанку, но Латифа не поверила: ей казалось, будто во внутренностях ее кишмя кишат черви, точат ее, извиваются, грызут, она чувствует каждый их укус, вот как сейчас. Тут Латифа в исступлении хрипло завопила по-арабски нескладные слова молитвы, точно безумная, которая того и гляди в ярости набросится с ножом на любого, кто попадется ей на пути.

Мама заверила горничную, что лекарство вот-вот принесут, но не успела она договорить, как Латифа издала очередной душераздирающий вопль.

– Хайимавитуни, они меня убьют! – орала она. – Хайимавитуни!

Она имела в виду червей. Вдруг из внутреннего дворика, из соседней квартиры донесся столь же пронзительный крик, переполошивший весь дом:

– Что случилось с Латифой? Латифа умирает! Латифа умирает!

И сразу же горничные и слуги из других квартир принялись кричать слова поддержки, сострадания, взывать к Всемогущему и молиться о милосердии.

В каморку ворвался дед Исаак: он боялся, что эти крики привлекут ненужное внимание. В дверь позвонили, отец пошел открывать. На пороге стоял доктор Алькабес.

– Вас сам Бог послал, Бен, – сказала моя бабушка.

– Ее крики с улицы слышно.

– Дайте ей что-нибудь, да побыстрее, а то люди подумают, что мы ее убиваем, – попросил дед Исаак.

Доктор Алькабес направился в комнату горничной, открыл дверь, не удосужившись постучать, велел вскипятить воды и сам сделал укол.

– Если не замолчишь, мы все оглохнем, – пошутил врач.

– Ну что, Бен? – спросила прабабка, когда он вышел от Латифы.

Доктор Алькабес успел проконсультироваться с коллегами. Оперировать было поздно. Так что морфин. Пусть даже лошадиными дозами.

– Не отправить ли ее в больницу? – предложил дед Исаак. – Нам не нужны неприятности.

– В ее состоянии? – ответил доктор Алькабес. – Она, может, и до утра-то не дотянет.

– Но почему она так орет? Вам не кажется, что это чересчур?

– Исаак, она уже не с нами.

На следующее утро привратник проводил к нашей двери двух мужчин в гражданском. Выяснилось, что они из полиции; один говорил по-французски – по его словам, язык он выучил в cole de la Communaut Isralite[82], франко-еврейской школе для бедных евреев и зажиточных египтян, желавших дать детям французское образование.

– Вы знаете, зачем мы пришли, Docteur?[83] – спросили они дедушку Исаака, который еще был в халате. Я был уверен, что они пришли из-за криков Латифы.

– Хотелось бы знать, – ответил Исаак, однако слова его прозвучали не жестко, как он хотел, а заискивающе.

Посетители уселись на диван. Они здесь из-за адресованного ему письма. Какого еще письма? Того самого, которое несколько недель назад прислали ему из Парижа и которое египетский цензор перехватил и расшифровал. Какая-то его племянница сообщала о рождении дочери, которую «мы обрели на прошлой неделе», процитировал он, поглядывая в письмо, и которая «золото, а не девочка».

– Ну? – спросил полицейский, который говорил по-французски.

– Что – ну? – раздраженно бросил дед. – Моя племянница в Париже родила дочку.

– «Золото, а не девочка». Что это значит?

– Я полагаю, это значит, что они очень ее любят.

– Вы полагаете. Детей ведь обычно рожают, – то есть ребенок рождается, – а не обретают, как сказано в письме, – проницательно заметил полицейский.

– Тот, кто верит в Бога, обретает то, что посылает ему Всевышний, – вмешалась бабушка. До прихода полицейских она читала «Равнодушных» Альберто Моравиа и вышла с томиком в руке, заложив пальцем страницу, на которой остановилась. – И по вашей вере так, и по нашей тоже, – продолжала она. – К чему вы клоните?

– А вот к чему: мы располагаем доказательствами, что вы, а прежде и ваш брат Аарон, вот уже много лет переправляли за границу валюту и драгоценности.

Дедушка Исаак обвинение отверг, поспешно вытер верхнюю губу и тут же ущипнул ее большим и указательным пальцем. Лоб его блестел от пота.

– Боюсь, вам придется проехать с нами, – сказал полицейский.

– В каком смысле «с вами»?

– Вы арестованы.

Второй полицейский схватил деда за руку.

– Одевайтесь.

– Еще не хватало!

– Тогда мы увезем вас в таком виде.

– Ни за что. В чем меня обвиняют?

– В измене.

– Египетская чепуха! Мне восемьдесят лет.

Дед попытался вырвать у них руку и едва не упал, но второй офицер удержал его.

– Нельзя же вот так взять и арестовать человека, – заметила моя бабушка.

Мужчины не ответили.

– Куда вы его повезете? – вмешался дядя Арно, задыхаясь, словно перед этим подрался с полицейскими, не желая бросать Исаака на произвол судьбы.

– В участок.

Тут я учуял вонь, огляделся, посмотрел на бабушку, которая, похоже, встревожилась не меньше моего, и наконец заметил на щиколотке и тапке у Исаака какое-то пятно. Дед побледнел. Оперся о каминную полку, словно намереваясь взглянуть на себя в зеркало, обернулся к собравшимся в гостиной и прошептал еле слышно: «Mam querida»[84].

И попросил дать ему время переодеться.

Бабушка Эльза уверяла, что он, как иностранный гражданин, имеет право отказаться покидать дом. Так будет только хуже, ответил Исаак.

Через десять минут он вернулся в гостиную в пальто с барашковым воротником, тростью в руке и моноклем на шее. Открыл портсигар и принялся набивать его сигаретами из инкрустированной шкатулки на одном из приставных столиков. Затем пошел попрощаться с Латифой, которая, почуяв неладное, ударилась в слезы. Услышав ее всхлипывания, расплакались и все собравшиеся в комнате. Домашние высыпали за Исааком на площадку, но он развернулся и сказал:

– Хватит, дайте мне уже уйти спокойно! Что вы кружите у дверей, как стая стервятников?

Прабабка, только что обнявшая сына, невозмутимо стояла в прихожей и казалась скорее удивленной, чем расстроенной; поддерживавшая ее старшая дочь принялась махать Исааку платком, в который только что высморкалась. Эльза с Мартой последовали ее примеру.

– Дамы, сестры, дамы, пожалуйста! – обернувшись, воскликнул Исаак, втолкнул младшую сестру в квартиру и захлопнул дверь.

– Если его посадят в тюрьму, он не продержится и дня, – причитала бабушка Эльза.

– Ему конец, – вторил ей дедушка Нессим.

На лестнице повисла тишина; потом я услышал, как уходившие шагнули в лифт, с грохотом закрыли железную дверь, затем щелкнула внутренняя, деревянная, задребезжало расшатавшееся стекло. Заскрежетал, захрипел мотор, заскрипели во внутреннем дворике тросы противовесов.

Понемногу квартиру наполнило утро. Домашние сидели в гостиной – в халатах, с распущенными волосами, с несвежим после сна дыханием, ошеломленные, как разве что при вести о смерти. Прежде никому и в голову не приходило, что Исаак так же уязвим, как все прочие в мире, что иные чудеса даже ему не под силу сотворить и что он тоже, оказывается, порой боится, как Латифа.

* * *

Через неделю после ареста деда Исаака мы получили телеграмму, извещавшую, что он в безопасности в милой Франции.

– Счастливчик, – говорили домашние.

Потом, так же внезапно, как начались, прекратились воздушные налеты, а за ними и сирены, и светомаскировка. Война закончилась.

Никто не обрадовался этим известиям, хотя перед соседями и слугами приходилось изображать облегчение. Но все нервничали. Причем без сирен и светомаскировки нервничали еще сильнее, чем когда каждый вечер ютились в темноте, опасаясь худшего. Родители решили пока не съезжать от прабабки. Лучше держаться вместе, говорили все.

Затем появились слухи о том, что некоторых французских и британских подданных выслали из страны; поговаривали и о незамедлительной национализации фабрик, компаний, домов и банковских счетов. Утверждали, что евреев ждет та же участь. Мы переживали. Даже прабабка завела речь о том, что пора бы уехать во Францию. Только непременно нужно взять с собой Латифу, добавляла она.

Ожидая худшего, в последующие недели домашние скупали те вещи, которые мы могли себе позволить в Египте и которые в Европе, возможно, оказались бы нам не по карману. А поскольку дело было перед Рождеством, лихорадочная, головокружительная беготня по магазинам придавала жизни ощущение праздника.

До чего же приятно было декабрьским деньком выйти с мамой на морозный, чистый, туманный воздух рю Теб, пробежаться до станции, сесть в Спортинге на трамвай, через несколько остановок встретиться с Флорой и все утро болтаться по магазинам.

Витрины были уставлены подарочными коробками, украшены мишурой и искусственным снегом; на стекле красовались приклеенные ватные буквы, складывавшиеся в надписи Merry Christmas и Joyeux Noёl[85]. На всех этажах «Энно» и «Шалона» пахло хвоей. Бородатый Санта в «Энно» усадил меня к себе на колени и спросил, хорошо ли я себя вел. Я ответил – да, вот только один раз во время воздушного налета баловался со светом. Он сказал, не страшно, все равно война закончилась. «Ne mens jamais, никогда не лги», – добавил он, погрозив мне пальцем. Потом спустил меня с коленей, и мое место занял арабчонок. Санта говорил и по-арабски.

Мама и Флора скупали шерстяные изделия. Зимы в Европе суровые, поэтому обе рассудили, что разумнее запастись теплыми вещами. Мы приобрели три огромных и очень плотных шерстяных одеяла – по одному на каждого из нас. Днем их доставили в Спортинг, отец ахнул и заявил, что каждое займет целый чемодан. Бабушка с ним согласилась, но потом потрогала шерсть, сказала, что это одеяло всю жизнь прослужит, прекрасная покупка, она тоже себе купит. Во Франции такие одеяла не найти.

* * *

Латифа теперь все время была на морфине. Сразу после укола лежала, таращилась в потолок, из уголка рта у нее сочилась слюна, а с полураскрытых губ то и дело срывался мечтательный вздох. Потом подносила правую ладонь к груди, медленно брала какой-то невидимый предмет, выпрямляла руку, словно указывая на потолок, и протягивала к лампе клок воздуха. Так продолжалось часами. Никто не понимал, к чему эта пантомима и почему Латифа так упорно ее исполняет. В конце концов бабушка привела мою маму в каморку горничной и спросила, что значат эти жесты. Мать их мгновенно разгадала. Латифа предлагает Богу душу. Просит Господа ее забрать. Она хочет умереть.

Наконец пришел сын Латифы. В комнату матери его пустил Абду и остался стоять на пороге на случай, если парнишке вздумается пройтись по квартире и что-нибудь стащить. Сыну было шестнадцать, но выглядел он не старше двенадцати; одевался по-европейски. Я сидел в гостиной и видел, как он вошел.

– Кто это? – шепотом спросила прабабка.

– Сын Латифы.

– И что ему нужно?

Услышав этот разговор, бабушка отложила вышивку и отправилась побеседовать с парнем. Постучала в дверь каморки, уставленной каракибом, вошла и сказала: enchant e, рада познакомиться. Молодой человек молча уставился на бабушку, по материной подсказке в конце концов поднялся и уступил единственный стул в комнате, но бабушка не пожелала сесть. Парнишка все равно остался стоять, нервно переминаясь с ноги на ногу, и сцепил пальцы, прикрывая пах.

– Сейчас ты поговоришь с матерью. А потом загляни ко мне, – с этими словами бабушка вышла.

Через несколько минут дверь каморки скрипнула, и показался оробевший паренек, по-прежнему державший пальцы замком поверх ширинки. Я взглянул ему в лицо, чтобы узнать, плакал ли он. Молодой человек смотрел спокойно, чуть ли не со скукой. Он не плакал.

– Я поговорил с матерью, – произнес он, в точности повторив бабушкины слова.

– Заходи, – пригласила она.

Юноша неохотно вошел в гостиную. Должно быть, ему никогда прежде не доводилось бывать в таких комнатах; его пугали квартира, лица, любопытные взгляды.

– Твоя мать мне сказала, что ты воруешь, – начала бабушка. – Это правда?

Паренек промолчал.

– Отвечай! – потребовала она.

Он покачал головой, потом прикусил губу и признался:

– Да.

– Ты хочешь сесть в тюрьму?

Он ничего не сказал.

– Разве ты не слышал, что воровать грешно? Ты знаешь, как поступают с ворами? Свяжут тебе ноги, вытянут и будут бить по пяткам, так что ты даже стоять не сможешь, когда пойдешь в туалет. Мой брат Исаак очень рассердился, когда узнал, что сын Латифы – вор, а если он еще раз об этом услышит, пожалуется королю, тебя схватят и отведут в тюрьму.

Она и сама почти поверила в это.

Парнишка молчал; лицо его не выражало ничего.

– А теперь иди домой. И чтобы завтра же явился на фабрику к моему сыну. Он даст тебе работу.

Латифа, должно быть, слышала бабушкину тираду, поскольку, едва сын открыл дверь ее комнаты, чтобы попрощаться, рассыпалась в благодарностях. Паренек вернулся в каморку и, уже закрывая дверь, сделал неприличный жест.

Через два дня Латифа умерла. В то утро мы с мамой отправились за покупками. Перед уходом мама попросила меня подождать за дверью каморки с каракибом, пока она сделает горничной укол. Но я почувствовал: что-то изменилось. В людской поднялась суета, и глаза у Абду были красные. Я спросил его, в чем дело, но он лишь покачал головой и отмахнулся – мол, только Аллах ведает.

Из магазина мы вернулись раньше, чем думали. Едва мы вошли в подъезд и вызвали лифт, как до нас донеслись крики, которых я не слыхивал отродясь. Мы открыли дверь квартиры; все домашние плакали, даже прабабка, которая наконец осознала, что же случилось. Вопли долетали с черной лестницы. Бабушка на ладино велела мне не ходить на кухню, но я немедленно ее ослушался. Едва я приоткрыл дверь кладовой, как крики стали громче. Я вошел на кухню и увидел на столе тело Латифы. Абду с Ибрахимом заворачивали его с головы до пят в какие-то серые тряпки, похожие на мешковину; у двери черного хода толпились соседские слуги, чтобы в последний раз взглянуть на Латифу. Они увидели меня, но ничего не сказали, хотя я почувствовал, что мое присутствие нежелательно. Я застыл на пороге. Наконец Хишам, который, хоть и с одной рукой, был самым сильным из трех, взвалил труп на плечо и понес вниз по черной лестнице.

И едва он устремился вниз, как слуги пронзительно взвыли, точно стая хищных зверей; эхо их воплей повисло во внутреннем дворике. Служанки высовывались из окон, теснясь по две-три у одного подоконника, махали платочками, оплакивали Латифу, умоляли вернуться, просили Хишама, как того требовал обычай, не забирать ее у них, не уносить, некоторые даже рвали на себе одежду, хлопали себя по щекам, бились головой о стену и визжали: «Йа Латифа! Йа Латифа!»

* * *

На следующий день бабушка попросила отпустить меня с ней на прогулку. Мы отправились в Пти-Спортинг, купили на пенни жареного соленого арахиса и в конце концов оказались в Ибрахимии. Оттуда пошли на рю Мемфис, увидели жалкого нищего, сидевшего на бордюре тротуара.

– На, отнеси ему, – бабушка дала мне мелочь. – За упокой души Латифы, – пояснила она.

Мы наведались в бабушкин старый дом, который она недавно сдала коптскому семейству. Я ждал на улице, пока она забирала конверт. Из дома тут же выскочил мальчишка и с подозрением уставился на меня, не говоря ни слова.

Мы перешли через дорогу, заглянули к Святой. Она казалась грустной и уставшей: призналась, что вторую неделю не спит. Правительство заморозило все их счета, сыну с семьей как французским подданным уже прислали уведомления о депортации. Так что вскоре наверняка придет и ее черед. Пока же оставалось лишь надеяться, что муж отыщет способ раздобыть денег, в противном случае им не на что будет покупать продукты и платить слугам.

– Не знала, что вы французы, – перебила Принцесса.

– Мы такие же французы, как вы итальянцы, мадам Эстер. Толку-то?

– Итальянским евреям хотя бы разрешили остаться, – возразила Принцесса. Раньше я слышал, как она сказала дедушке Нессиму: «Слава богу, мы итальянцы».

Святая не помнила себя: возможно, она никогда уже не увидит сына и внучек. Кому вообще нужна эта Франция? Почему нельзя остаться в Египте, пусть хоть нищими?

Дамы пожелали друг другу счастливой Хануки.

Тем вечером перед ужином дядя Арно радостно заявил: и слава богу, что нас депортируют из Египта, переберемся в такую же большую квартиру в Париже и «начнем все заново». Никто не умер, никто не ранен, никому не поздно начать все сначала, продолжал он, словно перечисляя положительные стороны. Дедушка Нессим посмотрел на свою мать, потом на мою бабку, но ничего не сказал. Да и голодать нам во Франции точно не придется, не унимался Арно. В конце концов, у всех нас есть в Париже знакомые со связями, а если таковых не найдется, то благодаря внешности и талантам мы войдем в любое общество.

То же самое обычно плел Вили, вот только Арно не хватало его убедительности. Эльза с Нессимом решили, что пока останутся тут. Мой отец тоже отказался ехать. Дела идут как нельзя лучше, заметил он. У него одна из лучших ткацких фабрик в Египте. И он подумывает выстроить еще одну, в Каире.

– И еще одну построй на Этне, – вставила прабабка.

За ужином случилось нечто неожиданное. Раздался рев сирены. Все застыли на месте.

– На этот раз точно ядерная война, я в этом уверена, – запричитала бабушка Марта, залилась слезами и спрятала лицо на груди у сына. Не успела смолкнуть сирена, как по всему Спортингу стали гаснуть огни. По улице снова помчались люди с криками: «Таффи аль-нур! Таффи аль-нур!»

– Война же недели две как кончилась, – удивился доктор Алькабес, навестивший нас в тот вечер. – Не гасите свет, это какая-то уловка.

– Бен, нам не нужны неприятности, давайте выключим свет, – возразила моя бабушка.

– Все равно тут что-то нечисто. Проворачивают делишки под покровом темноты и не хотят, чтобы об этом узнали.

Принесли керосиновую лампу. Бабушка Эльза задернула шторы в гостиной, заперла все двери и возблагодарила собственную экономность и хорошее чутье за то, что не сняла листы синей бумаги, наклеенные на окна всего лишь неделю-другую назад.

Наконец раздался странный рокот – не от далеких зенитных орудий, как мне сперва показалось, а от бронетехники и множества грузовиков, их зачем-то гнали через Александрию. В какой-то момент дом наш задрожал от грохота танков, которые с воем и лязгом проходили по рю Дельта к авеню Амбруаз Ралли.

– Что я говорил, – заметил доктор Алькабес, выглянув в щелочку меж занавесок. – Воздушные налеты тут ни при чем. Они перебрасывают людей в другое место и не хотят, чтобы об этом узнали. Бьюсь об заклад, в грузовиках пленные и раненые солдаты, которых Израиль отпустил, вот их и везут домой под покровом темноты.

Тут я заметил, что в столовой темнеет, а слабый фитилек керосиновой лампы источает нещадную вонь. Отец тоже это заметил и попросил:

– Эльза, будь добра, в следующий раз проследи, чтобы масла в лампах было больше и мы хотя бы поужинали спокойно.

Я догадался, что, едва только стихнет глухой стук моторов, мы услышим отбой, вся округа и домашние вздохнут с облегчением и наконец-таки включат свет. Вот бы посидеть в темноте еще минут пять-десять. Не страшно, что плохо видно – я даже подозревал, что никто, даже папа, не расстроился бы, если бы нам пришлось заканчивать ужин в темноте, тем более что глаза к ней как раз привыкли.

Я буду скучать по таким вечерам, подумал я, – не по войне, разумеется, а по затемнению, и не по двоюродным бабушкам-дедушкам, а по бархатному шороху их голосов, когда мы выключали свет и придвигались к радиоприемнику, еле слышно перебрасываясь фразами в темноте, словно враги нас еще и подслушивали. Именно светомаскировка придавала нашим совместным вечерам такое очарование, удлиняла ужины, потому что в столовой было так темно, что мы не видели тарелок и есть приходилось медленно. Режим светомаскировки прерывал чаепития, игру в карты, разговоры, ссоры, плачи, визиты, придавая нашей жизни торжественную, едва ли не литургическую атмосферу, освященную запахом керосина и горящего масла, которые, точно благовония, окутывали наши вечера.

– Латифа! – воскликнула прабабка. Ей хотелось еще печенья.

– Бедной Латифы нет, – ответила моя бабушка.

– Куда это, интересно, она подевалась на ночь глядя? – удивилась прабабка.

Через неделю часть моих родственников депортировали из Египта.

Через три месяца по собственной воле уехали еще четверо.

Практически сразу же за ними последовало еще шестеро. Все обосновались во Франции.

Через полтора года Святая с мужем тоже перебрались во Францию.

К тому времени нас в Египте осталось всего восемь: бабушка Эльза, тетушка Флора, Принцесса, дедушка Нессим, моя прабабка и мы с родителями.

* * *

– Латифа, бедняжка, смеялась бы, – заметила бабушка Эльза. Хваленая парижская квартира, на которую дядя Арно возлагал такие надежды, оказалась переоборудованной из комнаты для прислуги студией на пятом этаже затейливого здания в стиле модерн на авеню Жорж Мандель. Лифта в доме не было, лестница с каждым этажом становилась же и круче; после четвертого мраморные ступеньки сменились каменными, а после шестого – скрипучими и просевшими деревянными. Сюда-то однажды утром в начале семидесятых я и приехал из Америки навестить бабушку и Эльзу. Мы пообедали в импровизированной столовой, отделенной от моего временного ложа малиновой складной ширмой ар деко.

Небо над пустым Парижем затянули плотные серые тучи, предвещавшие дождь. А может, и снег, заметила Эльза. На авеню не раздавалось ни звука: в округе царила характерная для парижского воскресенья тишина. Я услышал, как снаружи остановился «пежо». Выглянул в окно. Из такси вышла пара с коробками в подарочной обертке. Долгие рождественские ланчи, подумал я.

После обеда мы перебрались в то, что бабушки мои называли petit salon[86], – другую половину той же комнаты, отделенную деревянной перегородкой. Эльза предложила мне английскую сигарету из зеленой жестяной коробочки, потом чашечку кофе по-турецки; мы сели, скрестив ноги, и разговорились – главным образом об Америке. «Человек как птица: сегодня здесь, завтра там», – заметила моя бабушка, имея в виду популярную турецкую притчу о крайне ленивом султане, который годами сидел на одном краю дивана, а потом вдруг решил пересесть на другой. Смысл в том, что люди редко уезжают далеко, даже если кажется иначе, да и жизнь практически не меняется и все возвращается на круги своя.

После кофе мы еще посидели, а потом бабушки спохватились, что я прилетел из другого часового пояса. Пустяки, ответил я, но они предложили мне прилечь на диван – мол, все равно им нужно зашить Эльзино платье, а я как раз подремлю. Я лег на диван, бабушки принялись шептаться; мне показалось, что я слышал, как они убрали мою пепельницу и кофейную чашку, и вскоре раздался глухой и слабый стрекот ручной швейной машинки, поспешно делавшей стежок-другой, а в долгих паузах старушки шипели друг на друга на языке, который я не слышал уже много лет; их тихая перебранка, перемежавшаяся тарахтением старенького «Зингера», перенесла меня в зиму пятьдесят шестого года, когда все женщины в доме, опасаясь, что их вышлют из Египта, дав всего сутки на сборы, окружили единственную швейную машинку в Спортинге и, переругиваясь, по очереди шили и чинили одежду для своих семейств.

Когда я проснулся, уже вечерело. Мы пошли прогуляться по авеню Анри-Мартен, миновали фонтанчик в сквере Ламартина и в конце концов вышли к Булонскому лесу. Не хочу ли я пройтись по лесу, дивному на закате, спросила бабушка, оглядев серый сырой пейзаж с голыми деревьями, напомнивший мне о холодных зимах Коро[87] в Виль-д’Авре. Может, в следующий раз, ответил я. Никогда не видел Париж таким безлюдным. Рождество, пояснили старушки.

На углу улицы я неожиданно для самого себя коснулся вытянутой руки статуи Гюго работы Родена.

– Никогда не любила Гюго, – заметила бабушка Эльза, глядя на бородатого писателя, и вспомнила к слову, что синьор Уго стал гражданином Египта в надежде провести там оставшиеся ему годы. – И даже принял ислам: его теперь зовут Хаг Габалзахри, – добавила Эльза. – Преподает йогу офицерам египетской армии.

– Живучий.

– Какое! Хамелеон.

– Приспособленец.

– Сумасшедший, – дружно заключили старушки.

Стемнело, мы отправились обратно по авеню Виктора Гюго и заглянули в кафе. Там почти не было посетителей; завидев пожилых дам, нам сразу же принесли чай. Бабушка заказала миндальное пирожное – сказала, что специально для меня.

– Ты их раньше очень любил, – пояснила она.

Я согласился съесть половину, но увлекся разговором и съел пирожное целиком. Было так уютно и тепло сидеть в Рождество в пустом кафе, смотреть на двух старух, которые наконец-то сумели снять без моей помощи теплые шерстяные пальто. Хотелось взять бабушек за руки и наобещать им разных разностей.

Вскоре кафе стало заполняться, вокруг раздавалось все больше голосов, многие говорили на испанском и португальском: прислуга из Шестнадцатого округа.

На другой стороне улицы уже выстроилась очередь в кинотеатр Виктора Гюго. За соседний столик уселась компания и заказала «Рикар».

– Хочешь сходить сегодня вечером в кино? – предложила бабушка Эльза.

Я покачал головой. Старушки признались, что раз в неделю бывают в кино, pour se dgourdir, чтобы развеяться.

Когда настала пора расплачиваться, бабушка Эльза сказала, что заплатит за себя – где-то треть счета. Моя бабушка вспыхнула, ответила, что ей не нужна ни треть, ни четверть, ни шестнадцатая часть! Она сама оплатит счет. Эльза уперлась, открыла кошелек, выудила несколько монет и принялась неуклюже их пересчитывать сморщенными артритными пальцами.

– Не нужны мне твои сантимы, оставь их своим наследникам, – рявкнула бабушка на сестру, у которой не было детей.

Старушки, которым уже перевалило за девяносто, принялись в раздражении натягивать пальто – каждая хотела покинуть кафе первой, – но в процессе разругались в пух и прах, и бабушка в бешенстве сообщила сестре, что больше не в силах существовать с нею под одной крышей. Она устала от скудных порций еды – можно подумать, завтра наступит голод! – учитывая, что им и жить-то осталось всего ничего.

– Говори за себя, – отрезала Эльза: она-де прекрасно видела, что я привез бабушке из Америки дюжину зубных щеток, а та не дала сестре ни одной. – Жить ей, видите ли, осталось всего ничего, а мне одной-единственной щетки пожалела! Можно подумать, ты намерена сносить десяток протезов!

С этими словами Эльза вышла из кафе, пересекла пустую улицу и направилась домой по противоположной стороне рю Лоншам. Я попытался посредничать между старушками, но они отказывались мириться: дескать, пусть та извинится первой. Когда я передал каждой из сестер эту дурную весть, обе ответили: «Пусть себе каркает!»

Домой мы вернулись как раз к их телепередаче. Сестры помирились, когда Эльза запнулась о ножку стула.

– Совсем слепая стала, – прошептала мне бабушка. – Думаешь, почему я не съезжаю? У нее же никого нет.

Мы поужинали йогуртом, джемом и сыром, l’am- ricaine[88] – то есть перед телевизором.

Я выглянул в окно и увидел длинный вращающийся луч, который перемещался над городом, оставляя в небе дымчатый розоватый след.

– Эйфелева башня, – бабушка Эльза подошла к окну и прислонилась ко мне. – Она теперь все забывает, – шепнула она. – Думает, я не замечаю. У нее ведь тоже никого нет.

Позже сестры взяли с меня клятву, что я не стану устраивать пышных и вычурных церемоний, когда придет время. Я неловко улыбнулся, пообещал и попытался переменить тему, как вдруг до меня дошло, что бабушки имели в виду свои столетние юбилеи.

– Времена уже не те. Отметим в тесном кругу, и будет с нас.

* * *

Через двадцать лет я вернулся в Париж с женой; город практически не изменился. Я по-прежнему помнил названия станций, кафе на авеню Виктора Гюго было все то же, и магазинчик на Фобур-Сент-Оноре, где бабушка купила мне галстук, по-прежнему работал, разве что разросся и кишел японскими туристами. Кинотеатр Виктора Гюго исчез. В старом кафе за углом мы заказали caf crme и сэндвичи с ветчиной.

Ранним вечером на авеню Жорж Мандель стояла тишина. Мы дошли до угла, где жила бабушка Эльза, и вдруг увидели ее дом.

Я показал жене окно, из которого бабушка Эльза на Новый год вышвырнула мужнину курительную трубку, чтобы загадать желание. Показал дом по соседству, где обитала Мария Каллас. Бабушки общались с ней на греческом и как-то раз даже поправили ее.

Мы сфотографировали дом. Меня перед домом. Жену, которая фотографирует меня перед домом. Она уточнила, на каком этаже они жили. На пятом, ответил я. Мы посмотрели вверх. Темные окна бабушкиной квартиры были забраны ставнями. Ну разумеется, свет не горит, подумал я, ведь дома никого. Их двадцать лет как нет в живых! Хотя вряд ли квартира все эти годы пустует, наверняка у нее появился новый хозяин. Вроде бы Вили ее продал. Но что, если она так и не сменила владельца, и вообще ничего не изменилось, и никто не подобрал с пола вилку, не тронул кардиган, который уронила бабушка Эльза, перед тем как ее забрали в больницу в тот вечер, когда она умерла? Что, если мебель, посуда, одежда и все вещи, что она скопила за долгие годы, по-прежнему ждут и навеки останутся ее и только ее, поскольку вплетены в ту жизнь, которой она их окутала?

На миг я подумал: а вдруг и квартира на рю Теб после шестидесяти лет с нами тоже больше не сможет принадлежать кому-то другому и навсегда останется нашей? Хотелось верить, что и в ней всё в точности так, как при нас, никто больше там не ссорился и не плакал, в углах копилась пыль, и дети не бегали с криком мимо каморки, где любила Флора, плакал Вили и скончалась Латифа.

Я снова поднял взгляд. В окнах рядом с темной студией бабушки Эльзы горел свет. Из кухни скользнула тень – должно быть, в столовую. Повернулась к окну, выглянула на миг и снова скрылась. Значит, сосед, который жаловался, что я во время купания расходую слишком много воды, еще жив.

Но я ошибся. Прошло столько лет, и я перепутал окна. Старый сквалыга жил за закрытыми ставнями, а светились как раз окна бабушки Эльзы. Значит, она дома, встрепенулся я, почти позволив себе обрадоваться этой мысли.

– Тебе ни разу не хотелось подняться и заглянуть в квартиру? – спросила жена.

И я представил, как они смотрят с площадки пятого этажа, ждут нас наверху и, как водится у сефардов, выражают удовольствие жалобами: «Наконец-то ты соизволил нас навестить!» «Двадцать лет, целая вечность». «Хоть бы что для нас сделал. Ни молитвы, ни подаяния – ничего!» «Вот так и бывает, когда уезжают жить в Нью-Йорк». «Хватит, Эльза. Главное – он здесь».

Я вообразил, как они суетятся на кухне, готовят ужин на скорую руку, несмотря на все мои возражения – дескать, не надо, мы только из-за стола. «Надо было нас предупредить». «Но мы не голодны». «Как это не голодны?» Тут жена коснется моего плеча – оставь их, пусть хлопочут: ее даже забавляет эта дальняя родня, с которой, точно с древней находки, стряхнули пыль времен.

А потом, осознав, что проку не будет и бессмысленно притворяться, хриплым от старости голосом они скажут: «Ты опоздал». И добавят: «Нам очень жаль», – на великосветском французском, словно мы пришли в неурочный час и не поспели к вечернему чаю.

V. Вкусившие лотоса

Новое жилье родители искали три года и в итоге нашли настоящий клад – в Клеопатре. После войны пятьдесят шестого оставаться в Смухе было небезопасно, да и противно, поясняли они: сплошь бродяги да пыль, ни одного европейца. Вечерами и вовсе делалось жутковато, особенно если издалека долетал гул непрестанных митингов, на которых из колонок неслась визгливая пропаганда. Родители искали (и в конце концов нашли) квартиру неподалеку от Спортинга, чтобы окна с одной стороны смотрели на море, а с другой – на обширные банановые плантации Смухи.

Отцу понравился кабинет, матери – балкон, Ом Рамадан – прачечная; нашлась даже каморка для новой моей гувернантки, гречанки мадам Мари.

– Чудный дом, – восхитилась Принцесса, которая пришла нас навестить и умудрилась заплутать в коридоре. – И как вы только его отыскали?

Мать ответила, мол, проще простого: семейство Вентура, давние друзья ее родителей, решили-таки уехать из Египта и охотно продали нам квартиру.

Однажды вечером, вскоре после переезда, в нашей столовой выросли кипы плотной кобальтово-синей бумаги, которую Абду принес от прабабки. «Они никогда ничего не выбрасывают», – заметила мать. Мадам Мари, мама и Азиза резали широкие синие листы на четыре части – для обложек на все мои учебники и тетради, как того требовали школьные правила. Кто-то позвонил и нажаловался родителям, что у меня неопрятные тетради. Через две недели тот же учитель позвонил еще раз и пояснил: дело не только в том, что тетради должны быть опрятными – как передал моей маме Абду, который ответил на тот, первый звонок и, видимо, что-то недопонял, – но и соответствовать общепринятым нормам: на каждый учебник и тетрадь следовало надеть обложку, как у всех в классе.

На лицевую сторону каждой тетради следовало наклеить бирку с моим именем и фамилией прописными буквами, а также предметом, годом, классом и номером тетради. Также на тетрадь полагалось надеть обложку из синей бумаги – только ни в коем случае не приклеивать ее гуммированной бумагой, а аккуратно загнуть уголки. У матери на все эти британские тонкости не хватало терпения: она хотела просто налепить ярлык в правом верхнем углу обложки, как делали во французских школах. Я настаивал, что бирку нужно клеить ровно посередине. Мама уточнила, подойдет ли бежевая бумага. Нет, только темно-синяя, у всех обложки из темно-синей. Тут-то Абду и вспомнил, что на рю Теб оставалась синяя бумага, снял фартук, сходил в Спортинг и через час вернулся.

– И ты ждал месяц, чтобы сообщить нам об этом? – недоумевал отец, который после работы уселся вместе с женщинами оборачивать мои учебники; мадам Мари резала бумагу. – Неужели забыл?

Я не забыл.

– Тогда почему мы занимаемся этим в последний момент?

Я и сам не знал почему. Наверное, потому что я думал, мы вот-вот уедем из Египта, а значит, это все неважно.

Но отец уезжать не собирался, в доказательство надстроил над зданием фабрики еще один этаж, прикупил несколько квартир, заказал новую мебель и осуществил главную мечту из своего списка: отдал меня, когда мне исполнилось девять, в лучшую, как ему казалось в юности, здешнюю школу, воплощение британского величия: колледж Виктории.

Колледж Виктории (который в пятьдесят шестом переименовали в Виктори-колледж в честь победы египетской армии над войсками Великобритании, Франции и Израиля) некогда был гордостью британской имперской системы образования. Как и прочие знаменитые английские частные школы, он представлял собой целый комплекс строений с просторными ухоженными спортивными полями и мощным четырехугольным школьным двором; порядки в школе царили настолько строгие, что привели бы отца Мэтью Арнольда[89], курносого дородного директора Браунинг-колледжа, в извращенный экстаз.

Прежде в ВК стекались преподавать английские писатели, философы и математики. Состоятельные британцы отправляли сюда своих сыновей; александрийская элита традиционно предпочитала ВК французскому лицею. На всем в ВК лежала печать сдержанной викторианской элегантности – от темных интерьеров, напоминавших об угрюмой роскоши основателей колледжа, до постных и пошлых лиц учителей, которым не терпелось сделать с учениками то же, что, очевидно, годами проделывали с ними самими.

В целом же от британского духа осталась лишь горстка незначительных примет: омерзительная еда, отвращение ко всему слишком уж очевидно-современному, запрет на жвачку и шариковые ручки, серая форма с темно-синим кантом по краям пиджака, упорное неприятие всего американского, в особенности газировки, обязательные физические упражнения, телесные наказания, но главное – благоговение перед любыми формами и представителями власти, даже если это всего лишь швейцар. Отец, который отродясь не бывал в британских школах и который, как истый сефард, отдал бы что угодно, лишь бы прожить жизнь заново при условии, что начнется она с английской частной школы, чтил эту пародию на викторианскую аскезу за отчаянное презрение к любым видам комфорта для маменькиных сынков. Здесь из хулиганов воспитывали джентльменов, а из слабых и бледных мальчишек – мужчин. Именно такие школы сделали Англию – Англией. Отец воображал, будто в ВК учатся сплошь белокурые голубоглазые мальчуганы, которые в один прекрасный день поступят в Оксфорд или Кембридж, а со временем станут руководить всеми крупными банками и великими государствами, что правят миром. Он и не заметил во время нашего визита в престижное учебное заведение летним днем, когда в колледже не было ни души, что ВК давно уже стал арабской школой в британских обносках.

После переименования для ВК настали мрачные времена. С депортацией большинства британских подданных колледж превратился в пансион для детей богатых палестинцев, кувейтцев и саудитов. Сюда отправляли всех старших сыновей нарождавшегося египетского среднего класса, сельских землевладельцев из долины Нила и состоятельных мэров. И хотя ВК по-прежнему считался британской школой, вне уроков по-английски никто не говорил. В фаворе был один-единственный язык: арабский. Европейцы, армяне и сирийцы-христиане – в моем классе нас таких было шестеро – общались между собой по-французски. Чарли Аткинсон, не знавший французского, был последним англичанином в школе. Я – последним евреем.

К шестидесятому году всех иностранных граждан обязали учить арабский, но европейским мальчишкам от преподавания на арабском не было толку. Мало кто из нас знал классический или официальный арабский. Мы понимали уличный египетский диалект – разбавленный, импровизированный лингва-франка, на котором египтяне объяснялись с европейцами. Однажды утром позвонил из больницы Мухаммед, наш слуга, попросил отгул, потому что сына его сбил грузовик, и сказал: «Al bambino bita Mohammed getu morto», то есть «принадлежащий Мухаммеду сын стал мертв», а потом добавил: «Bokra lazem cong alashan lazem cimetire», что значило «завтра ему нужен выходной, потому что нужно кладбище». Эту дикую мешанину нельзя было даже назвать разговорным египетским, однако же на этом итало-франко-арабском европейцы, так и не удосужившиеся выучить арабский, могли общаться с местным населением.

Весь свой скудный арабский я выучил у двери черного хода, которая теплыми весенними вечерами в Рамадан стояла открытой настежь, а кухарки и слуги со всех этажей нашего дома в Клеопатре околачивались у нас на кухне, дожидаясь, пока в гавани бабахнет пушка, объявляя о том, что правоверные мусульмане наконец-то могут поесть после целого дня воздержания. Между собой слуги на нашем лингва-франка не общались, однако же в моем присутствии их разговоры неизбежно превращались в подобие детского лепета, пусть и пересыпанного солеными словечками, которыми, точно в насмешку, бесстыдно изобиловала их речь.

Ом Рамадан приходила посидеть на кухне с Абду и Азизой. Фавзия, служанка нашей соседки, тоже к нам заглядывала, так что порой все трое под вечер собирались у нас на кухне; Абду лущил горох или перебирал рис под крики сновавших вверх-вниз по лестнице мальчишек-посыльных, звон тарелок и кастрюль. Я обожал слушать их сплетни – бескорыстные, злорадные, мелочные сплетни, – их жалобы, в том числе и друг на друга за спиной друг у друга, на хозяев, на мою мать, на ее вопли, жалобы на сыновей, ставших преступниками, на здоровье, болезни, смерти, скандалы, жилье, нищету и ломоту в костях. «Рюматизм», то бишь ревматизм – или, как выговаривала Фавзия, «маратизм», отчего все каждый раз смеялись, потому что это слово напоминало им марафтизу, какую-то непристойность, связанную с женщинами и задницами.

Порой и я сиживал на четвертом табурете рядом с Абду, Хишамом и Фавзией; Абду стриг широкие ногти на ногах огромными ножницами для курицы, а Фавзия, зажав меж коленей кухонную дверь, выстукивала на ней затейливые ритмы, да так проворно, что наш однорукий Хишам вскакивал и принимался выписывать бедрами восьмерки, точно неумелая плясунья, исполняющая танец живота. Все покатывались со смеху, в том числе и сам Хишам, умоляли его станцевать еще разок и с новой силой барабанили – уже по кухонному столу. Как-то раз я попробовал отстучать этот ритм на нашем обеденном столе; бабушке этот звук внушил глубокое омерзение и еще больше укрепил ее уверенность в том, что нельзя допустить, чтобы я и дальше рос в Египте.

– Нужно отправить его в пансион в Англию, – заявила она.

С ней согласились все, даже мои родители и тетушка Флора.

– Он двух слов связать не может, всё экает да мекает, совершенно не умеет вести себя за столом, к тому же, Анри, положа руку на сердце, – продолжал в тот же вечер дедушка Нессим, – он и по-английски-то говорит кое-как.

– Где уж тут писать Вили и просить его приютить мальчика на лето, – вставила бабушка Эльза. – Его же нельзя отпускать из дома!

Уязвленная сестриным упреком, бабушка напомнила собравшимся, что я хотя бы учусь в колледже Виктории, однако не преминула добавить: разумеется, она тоже не одобряет эти кухонные frquentations[90] с арабской прислугой. И, обернувшись к мадам Мари – своей шпионке, как называла ее моя мама, – умоляла ее оградить меня от этих людей. Мадам Мари, всем сердцем презиравшая арабов (за исключением тех случаев, когда выскакивала на черную лестницу стрельнуть у них сигарету), целиком ее поддержала.

– На арабов даже собаки лают, – проговорила она.

В свою очередь, публика на лестнице потешалась над ней от души. Чтобы ее позлить, один из соседских слуг постоянно твердил коротенький стишок, высмеивавший египетских греков. Первая строчка была на греческом, вторая – на арабском:

Ti kanis? Ti kanis?

Bayaa makanis.

Как живешь? Как живешь?

Ручки к мётлам продаешь?

Впрочем, отца мои frquentations с арабами ничуть не беспокоили: он говорил, что так тоже можно выучить язык – этот способ ничуть не хуже любого другого.

– Он знает всех кухарок и слуг в доме, – сообщал он гостям, точно так, как хвалился, что я знаю имена всех греческих богов и богинь, – откровение, безмерно опечалившее бабушку Эльзу с дедушкой Нессимом, когда выяснилось, что я знаю все об Аресе с Афродитой, а о Каине с Авелем слыхом не слыхал.

– Он даже не знает историю Авраама и Исаака, не говоря уж о переходе через Красное море! – скептически заметила Эльза на первом нашем седере в Клеопатре.

– Разве мы язычники? – вмешался дедушка Нессим.

– Мадам Мари, обещайте нам, что постараетесь спасти этого ребенка. Вы обещаете? – вставила бабушка.

Мадам Мари, обрадовавшись, что за столом с ней наконец-то заговорили, просияла и ответила, мол, можете на меня рассчитывать.

– Si fidi di me, signora, положитесь на меня, – добавила она, словно и забыла, что моя мама не знает ни слова по-итальянски.

– Дай вам Бог здоровья, моя дорогая, – сказала бабушка.

– Salud y berakh, – эхом откликнулась моя прабабка.

Тут дедушка Нессим принялся листать Агаду и возобновил чтение. По знаку бабушки Эльзы все поднялись, включая и мадам Мари, которую пригласили на седер, поскольку моя бабушка сочла неучтивым отослать гувернантку домой или оставить на время ужина в комнате, точно прислугу. Гречанка мадам Мари, набожная православная из Смирны, вместе со всеми вставала и садилась, макала угощение во все традиционные блюда и соусы, ела то же, что и мы, и повторяла за всеми «аминь», хотя и с настороженностью миссионера, вынужденного отведать туземное варево. Больше всего, работая в еврейском семействе, гувернантка опасалась, как бы ее невзначай не обратили в иудаизм.

– Мы тоже говорим «аминь», – заметила она, стараясь держаться любезно.

– «Аминь» произносят во всех религиях, – ответил мой отец.

Ему нравилось дразнить мадам Мари: он утверждал, что разница между религиями чрезмерно преувеличена, поскольку все мы без исключения братья в Господе, – и евреи, и мусульмане, и православные греки, в особенности в этом году, когда между Песахом, Пасхой и Рамаданом считанные дни.

– Пасха и Песах – практически одно и то же, – продолжал отец, – учитывая, что и греческое paska, и итальянское pasqua происходят от ивритского pesah. Что такое, по-вашему, Тайная вечеря?

– Последняя трапеза Христа.

– Да, но что делали его ученики, когда собрались на Тайную вечерю?

– Ели, разумеется.

– Оставь ее в покое, – перебила бабушка Эльза, которая догадалась, куда клонит отец, и бросилась мадам Мари на подмогу. – Что им еще было делать, кроме как есть? Тем более, – добавила она, опасаясь, что я, как самый юный и восприимчивый, тоже стану вольнодумцем, – одно дело Пасха, и совсем другое – Песах. – Этим резким безапелляционным замечанием Эльза рассчитывала не только защитить мадам Мари от отца, но и поставить его на место, чтоб не смел увязывать две религии.

– Сдаюсь, – ответил отец, видимо, подзабыв, что на Пасху точно так же обсуждали Тайную вечерю. Однако на этот раз мадам Мари не собиралась выслушивать от него оскорбительные небылицы, будто Иисус был евреем.

– Я знаю лишь то, чему учила меня в детстве мать, – парировала гувернантка. – И если Иисус с учениками во время Тайной вечери делали что-то еще, я не хочу об этом слышать.

Вера мадам Мари была столь горяча, что Страсти Христовы трогали ее до слез: всю Пасху она рыдала и всё поминала гвозди, пробившие ладони молодого Иисуса, да терновый венец, в котором он шел via crucis[91] с ужасной ношей на плечах, и некому было ему помочь. Каждый день с утра пораньше она запиралась в нашей темной гостиной, всхлипывая, слушала греческую православную радиопередачу, тихонько подпевала литургии и плакала, плакала, плакала, слезы капали на наш «Грюндиг», мадам Мари вытирала его платочком, словно и приемник был ее благочестивым единоверцем, чье горе она разделяла и кого стремилась утешить. Она плакала даже во время греческого выпуска новостей и «Детского часа».

Мадам Мари прилежно посещала храм и частенько брала меня с собой, чтобы снова поплакать и поставить свечку за упокой души своего брата Петро, который теперь там (тут она воздевала указательный палец к облупившемуся потолку церкви), так что, наверное, заступится за нее и поможет уговорить хозяина установить на террасе голубиную клетку побольше. Когда зажигаешь свечу, нельзя думать о голубях. Порой она зажигала множество свечей – не потому, что верила, будто бы так желание обязательно сбудется, а оттого, что каждый раз ловила себя на мысли о клетке для голубей, и это подрывало ее просьбу. Тогда мадам Мари пробовала снова. Свечка стоила один пиастр, то есть полпенса. Порой, удовлетворившись молитвами, гувернантка собиралась уходить из церкви, но тут я робко шептал ей на ухо: «Мадам Мари, зажгите еще одну. Я подумал о голубиной клетке».

Голубей она обожала, и мало что причиняло ей такое огорчение, как мысль о том, что Абду опять приготовит фаршированную голубку – египетский деликатес и очередной повод для пикировки между поваром и гувернанткой.

– Они же такие кроткие, совершенно безобидные, – возмущалась мадам Мари.

Абду ничего не отвечал и знай себе убивал птиц: остро наточенным ножом раз-другой полосовал голубку по горлу, как того требовал кашрут. Потом выпускал и смеялся, наблюдая, как птица мечется, врезается в стены и шкафчики, забрызгивая кухню кровью.

– Это всего лишь голубь.

Чтобы позлить гувернантку, Абду, как мой отец, повторял, что все люди – христиане, мусульмане, арабы, евреи, греки – равны перед Аллахом. От слов Абду мадам Мари приходила в ярость и отмахивалась презрительно: мол, ислам – чушь собачья. А чтобы доказать, что Бог всегда с христианами, рассказывала всем на лестнице такую историю: после того как турки захватили Константинополь и превратили Айя-Софию в мечеть, ночью все византийские фрески, которые турки замазали, проступили сквозь зеленую краску неверных – к утешению горстки отважных греков, пробравшихся в храм. Когда весть об этом дошла до султана, тот приказал вырезать всех христиан, а иконы соскоблить, чтобы не осталось и следа.

Абду на это лишь плечами пожимал – дескать, муш мумкин, невозможно.

– А как же святой Георгий? – теряя терпение, парировала мадам Мари. – Святой Георгий остановил машину моего мужа посреди пустыни и предупредил о том, что у него спустило колесо! – Гувернантка верила в чудеса. Как-то раз она видела аль-африта, самого дьявола, и даже разговаривала с ним: он явился в облике попугая мадам Лонго и попытался оттоптать ее голубок.

– Калам, калам, слова, слова, – отвечал Абду, который прекрасно понимал: ничто так не ранит греческую фанатичку, как насмешка над двумя самыми дорогими ее сердцу вещами – верой и голубями.

Порой мадам Мари, не сдержавшись, напоминала Абду, что в конце концов все станут христианами.

– Даже дедушка Нессим, даже Абду и Ом Рамадан, – говорила она, прославляя окончательную победу Христа.

– Чушь, – усмехался Абду.

– Все вы язычники! – восклицала гувернантка. – Сначала был Ной, потом Авраам, за ним Иаков, следом Мухаммед, а потом пришел Христос. – Разгорячившись, она вытягивала указательный палец и, описывая правой рукой размашистые круги, провозглашала: «Wu baaden al-Messih getu kulu al-Chrtiens».

Тут слуги на лестнице покатывались со смеху, а за ними мы с Абду и Фавзией. Я так никогда и не понял, что именно она хотела сказать, поскольку фраза эта значила не то «после Христа пришли все христиане», не то «после Христа все станут христианами». Нас веселило то, как мадам Мари высокомерно описывала правой рукой круги, изображая шар земной, и мы смеялись до упаду, передразнивая этот ее жест. Мигом он вошел в анналы всех дворов в Клеопатре.

Поймав меня за этим, мадам Мари пригрозила нажаловаться моим учителям.

* * *

Это уже было дело нешуточное, поскольку в ВК любую мелочь, даже потерю самой пустяковой личной вещицы, не имевшей никакого отношения к школе, могли счесть нарушением дисциплины, а за каждое нарушение дисциплины полагалось телесное наказание. Они варьировались в зависимости от серьезности проступка – или прихоти педагога: учитель мог ударить ладонью куда придется, затем следовала линейка, за нею розга, а потом и палка, жуткая харазана. В рамках каждой из категорий были свои тонкости и разновидности, достойные знаменитого маркиза[92]: к примеру, бить могли как плоским концом линейки, так и металлическим краем, по ладони или по пальцам, по рукам или по ногам, ребристой или гладкой палкой, мокрой или сухой, ну и так далее.

Меня взгрели в первый же день в ВК. Влепили пощечину на арифметике за то, что я неверно умножил шесть на восемь, а на арабском отходили линейкой за пять ошибок в предложении из пяти слов. Все смеялись. Потом меня наказали за то, что я не доел рис и не сумел очистить финик ножом и вилкой. Мне велели встать и стоять возле стола в большой столовой, пока остальные едят. Так и подмывало выхватить дедушкину перьевую ручку и вонзить в лоб мисс Шариф, нашей учительнице арабского, сидевшей во главе стола. После первого учебного дня я вылез из школьного автобуса у нашего подъезда в Клеопатре, и меня тут же вырвало тем немногим, что я съел за день. Меня быстренько выкупали и уложили спать. Я сказал, что познакомился с пятью мальчишками. Все европейцы, все, кроме одного, говорят по-французски, и все предупредили меня, чтобы я ни в коем случае в школе по-французски не говорил.

Получив удар по ладони, ученики в ВК принимались лихорадочно дуть в кулак. Я тоже так делал. Казалось, так легче. Некоторые даже дули в кулак непосредственно перед экзекуцией. Видимо, помогало.

В первую же неделю меня отлупили за то, что я соврал, будто бы у меня простуда, лишь бы не раздеваться при всех перед уроком плаванья. Я был единственным обрезанным европейцем и догадался сам, без папы: будет лучше, если никто не узнает, что я еврей.

Меня били за то, что витал в облаках, за то, что болтал на уроке, за чернильные кляксы, которые оставляла моя перьевая ручка. Били за то, что я пытался оттереть кляксы. Били за то, что у меня это не получилось. Неправильно написанное слово я стирал дольше, чем пытался написать целое предложение. Я смачивал конец ластика слюной, принимался тереть упорно, аккуратно, и либо прорывал дыру в тетради, либо разводил еще большую грязь: чернила расплывались от слюны. За безнадежно испорченную тетрадь могли наказать неоднократно: мисс Шариф забывала, что уже била тебя за эту дырку или кляксу. Вырывать страницу было бессмысленно: мисс Шариф считала страницы во всех тетрадях. В каждой тетради было по тридцать две страницы.

Стоило ей подойти к твоей парте, как ты уже знал: жди беды. Учительница не видела дальше нескольких дюймов от своего носа, а потому брала тетрадку, подносила к глазам, целиком закрывая лицо, читала, после чего неожиданно кидала тетрадь обратно на парту и разражалась оскорблениями, за которыми следовали пощечины, а там и пинки. Она швыряла нам в лицо все что ни попадя: учебники, мелки, губки для стирания с доски, пеналы, журналы, взвизгивая «ох, сестра!», перед тем как запустить в нас очередным снарядом. Как-то раз даже бросила в меня своей сумочкой. Ну а потом, разумеется, приходил черед линейки – хотя в моем случае мисс Шариф сочла необходимым выбрать орудие мучения потяжелее и всегда лупила меня по рукам двойным деревянным пеналом.

Попадало мне и за грязные ботинки. Обувь в ВК должна была сиять чистотой, а после спонтанного утреннего футбольного матча в поле мои ботинки облепляла грязь. Впрочем, вскоре я смекнул: чтобы во время инспекции обувь казалась чистой, проще всего, пока стоишь навытяжку перед директрисой, украдкой вытереть ботинки о носки.

Директриса, мисс Бадави, осматривала наши ногти, волосы, шкафчики, карманы. Едва я обмолвился маме о том, как в школе проверяли мои волосы, как она тут же принялась искать у меня вшей, поскольку подозревала, что в школе осматривают учеников, лишь когда эпидемия уже в разгаре. Я вспомнил, как мы наклонялись, а мисс Бадави, мисс Шариф или мисс Гилбертсон, учительница английского, искали у нас в голове, пальцами и ногтями раздвигая наши волосы и царапая кожу. Они не только унижали нас перед всем классом, объявляя во всеуслышание, мол, у такого-то вши, но и моментально отправляли к школьному цирюльнику, и тот брил учеников наголо, так что проступали все шрамы на черепе. Как-то раз обрили Чарли Аткинсона, кротчайшего долговязого блондина с волнистыми, как у Руперта Брука, волосами. Когда он выходил из класса, кудри его золотились на солнце. Вернулся же под общий хохот. Кто бы мог подумать, что у Чарли такая маленькая голова! На следующий день его отец, толстяк лет шестидесяти, который лишился в Египте всего, однако же уезжать не планировал, вышел из огромного старого «кадиллака» и, держа лысого сына за руку, направился в кабинет мисс Бадави.

Все знали, что он приехал жаловаться на несправедливость, допущенную по отношению к его сыну, так что, пока мисс Гилбертсон объясняла нам грамматику, мы обратились в слух, и сердца наши стучали так громко, что, когда учительница вызывала нас отвечать, мы не могли связать двух слов. Мы всё пропустили мимо ушей. Все предполагали худшее. Через десять минут в дверь постучали. Мисс Гилбертсон, которая терпеть не могла, когда прерывали урок, гавкнула: «Войдите». Это был Чарли. Извинился за опоздание, на цыпочках прошел за парту и молча сел. Казалось, сейчас он откроет учебник на той странице, которую читают в классе, как вдруг, к всеобщему изумлению, Чарли совершил тяжелейший грех: поднял крышку парты. Мисс Гилбертсон со злорадным удовольствием направилась было к Чарли с линейкой, чтобы задать ему взбучку, как вдруг ее окликнули. На пороге кабинета стояла мисс Бадави. А рядом с ней – Аткинсон-старший. От волнения мы их даже не заметили.

Чарли тем временем поспешно опустошал парту: засовывал учебники, тетради и пенал в сумку со спортивной формой. Потом бесшумно, словно столько раз репетировал эту сцену, что теперь действовал не задумываясь, подошел к своему шкафчику в глубине кабинета, отпер и переложил содержимое в сумку и карманы. Достал непобедимые пинг-понговые ракетки с мягкими накладками (в Египте такие теперь было не сыскать), выкрикнул весело и пронзительно:

– Кому?

Тут классом овладела массовая истерия; никого уже не заботило, смотрят учителя или нет, все орали как резаные: «Мне!» Чарли швырнул на середину кабинета сперва одну ракетку, за ней и вторую. Все тут же бросились туда и повалились на Амра, парта которого стояла как раз в центре и который не понимал, что происходит, поскольку не знал ни слова по-английски.

Чарли Аткинсон вышел из класса. Мы увидели напоследок, как они с отцом стоят у подъезда школы, дожидаясь, пока шофер объедет прямоугольный двор и заберет их.

Через месяц обрили Даниэля Бьяджи.

Затем пришла очередь Осамы аль-Баши. Отец его был египтянин, мать – британка до мозга костей. Осама выглядел типичным англичанином, произношение у него было безупречным: порой, чтобы нас посмешить, он говорил высоким голосом, как Лоуренс Оливье (на которого, кстати, походил). На арабском Осама не мог связать двух слов. После инцидента со стрижкой его тоже забрали из Виктори-колледжа.

Я понимал, что рано или поздно настанет мой черед.

* * *

Однажды я протянул отцу записку от учительницы арабского: бумажку эту я вторую неделю таскал в портфеле. Папа взглянул на дату послания, написанного по-французски аккуратным почерком, и спросил: ты что, прятал его от меня? Я ответил, мол, просто запамятовал. Как я и думал, учительница жаловалась на то, что я не делаю домашние задания и не слушаю на уроках, а потому, скорее всего, останусь на второй год.

Отец привел меня в гостиную, спросил, почему я не выполняю домашние задания по арабскому.

Я и сам не знал, почему не выполняю домашние задания по арабскому.

– Не знаешь? – переспросил папа.

Я не знал.

– Ты хоть раз сделал домашнюю работу по арабскому? – поинтересовался он, явно из чистого любопытства. Я задумался над ответом и вдруг осознал, что действительно ни разу не делал в ВК домашнюю работу по арабскому.

– Ни разу? – усмехнулся отец.

– Ни разу, – повторил я, не догадываясь, что смеется-то он надо мной, а вовсе не над необходимостью делать домашнюю работу по арабскому.

Отец призвал мадам Мари. Закрыл стеклянную дверь и принялся распекать гувернантку за то, что не следит, выполняю я домашние задания или нет. Она терпеливо сносила его крик, но когда он обозвал ее никчемной дурой, опустилась в кресло и попросила не ругаться при ребенке. Ее даже в детстве так не оскорбляли, а уж в сорок-то лет мадам Мари и вовсе не намерена это терпеть.

– Мадам Мари, – начал было отец, до того в раздражении объяснявший гувернантке, что мое нежелание учить арабский могут истолковать как бунт против действующей власти. – Арабский обязаны учить все.

– Никто из европейских мальчиков его не учит, – вставил я.

– Тем, кто уезжает, не стоит и беспокоиться. Но мы-то не намерены уезжать, – продолжал отец, – так давай хотя бы делать вид, что арабский для нас важен. Покажи-ка мне последнее задание.

Я открыл портфель, достал учебник арабского, в котором так и не разрезал страницы, и пояснил, что нам задали выучить наизусть стихотворение.

– Где оно? – спросил отец.

Я попытался отыскать нужную страницу, но, поскольку они не были разрезаны, у меня ничего не вышло.

– На сорок второй, – наконец вспомнил я.

– Весь класс уже на сорок второй странице, а ты еще ни разу не делал домашнюю работу? – удивился отец и принялся разрезать страницы перочинным ножом.

Стихотворение сопровождала иллюстрация, на которой молодой египетский солдат грозил ятаганом трем старикам, одетым в три изорванных флага. Первый кутался в «Юнион Джек», второй – в bleu-blanc-rouge[93], третий же, лысый коротышка с жесткими, как проволока, пейсами, крупным крючковатым носом и козлиной бородкой, накинул на плечи потрепанное полотнище со звездой Давида.

Я окинул взглядом стихотворение из двадцати строк, и меня прошиб пот, а страница поплыла перед глазами.

– У меня глаза болят, – сказал я.

Мадам Мари придвинулась ближе и посмотрела на стихотворение через мое плечо – чтобы не встречаться взглядом с отцом.

– Я не умею читать по-арабски, – признался я.

– Не умеешь читать? – поразился отец. – Погоди-ка. То есть ты не только не выучил стихотворение, но даже прочесть его не можешь?

Я кивнул.

– Как же ты тогда собрался учить его наизусть, если не можешь прочесть?

– Не знаю, – ответил я, не сводя глаз с книги. Я вдруг почувствовал, что дрожу, и хотел скрыть дрожь, уставившись пристально на страницу, но дыхание мое прерывалось, а подбородок трясся, словно его дергали за проволочки. Я что-то промычал и понял, что сейчас не удержусь и расплачусь.

– Ну а теперь-то в чем дело?

– Ни в чем, – всхлипывая, пробормотал я.

Отец увидел картинку.

– Мне все равно, как именно ты это сделаешь, – сказал он, – но чтобы к завтрашнему утру выучил стихотворение наизусть.

– Как он будет его учить, если ни вы, ни я не читаем по-арабски? – уточнила мадам Мари.

– Попросим Абду помочь.

Отец крикнул Абду. В следующее мгновение в дверь гостиной постучали. Вошел Абду со стаканом воды на блюдце. Вода предназначалась мне: он слышал, что я плачу.

– Я хочу, чтобы ты помог ему выучить стих.

– Я читать не умею.

– Хоть кто-нибудь в этом доме читает по-арабски?

– Мой сын Ахмед, – ответил Абду. – Хотите, я его позову?

– Зови, зови, – воскликнул папа и, обернувшись ко мне, добавил: – Иди поужинай, потом дождемся Ахмеда и посмотрим, что из этого выйдет.

– Не стоило бы учить детей таким гадостям, – прошептала мадам Мари отцу, имея в виду иллюстрацию.

– Гадости не гадости, а он будет делать то же, что все остальные.

Через полчаса пришли гости. Наша соседка снизу, бельгийка мадам Николь, с мужем-коптом. Другая наша соседка, еврейка Сарина Салама, с дочерью Мими и другом-художником мосье Фаресом. Подали напитки. Мухаммеда отправили в лавку за соленым арахисом. Стали решать, на какой фильм сходить вечером. Выбирали между «Сайонарой» и «Перестрелкой у кораля О-Кей». Мама, мадам Салама и Мими отказывались смотреть вестерн. Судя по названию, «Сайонара» должна быть интересной, о пистолетах же и перестрелках речи быть не может! Мама спросила мадам Саламу, присоединится ли к нам египтянин Абдель Хамид, ее любовник-миллионер.

– Он придет, но только когда в зале погасят свет. Мне придется купить ему билет – мне купить ему билет! – и оставить в кассе на имя мосье Сезара.

– Разве Марлон Брандо не еврей? – перебила Мими.

Правительство запрещало фильмы с актерами-евреями – потому-то в Египте так и не показали «Клеопатру». Под запрет попали картины с Эдвардом Г. Робинсоном и все фильмы с участием Пола Ньюмана, которого считали евреем. «Бен-Гура», «Десять заповедей» и «Исход» в Александрии тоже не показывали, поскольку там затрагивали еврейские темы. Зато Кирк Дуглас выглядел типичным американцем, так что ни цензор, ни кто бы то ни было в Египте, в том числе и мы, ни за что не догадался бы, что его настоящее имя – Исер Данилович. Мосье Фарес поднял Мими на смех: дескать, совершенно в привычках евреев считать всех знаменитостей своими тайными соплеменниками.

Мама наклонилась к отцу и негромко спросила, можно ли взять меня с ними в кино.

– С каких это пор мальчики его возраста ходят в кино посреди учебной недели? – возвысил голос отец.

В дверь негромко постучал Абду.

– Мой сын пришел, – объявил он. Ахмед выглянул из-за двери.

– Вот и отлично, – ответил отец, встал и пожал Ахмеду руку. Велел Абду накормить сына (ведь тот целый день постился). Потом достал из кармана однофунтовую банкноту и протянул юноше. Ахмед отступил на шаг и отказался брать купюру: дескать, он здесь не ради денег. Но отец не сдавался: я-де очень благодарен, что вы пришли, несмотря на Рамадан, и обижусь, если вы откажетесь от денег. «Муш лазем, не нужно», – возразил сын Абду, но мой отец практически взмолился: «Лазем, лазем», и в конце концов Ахмед уступил.

Ахмеда проводили по коридору в мою комнату, не дав толком прожевать куска; Абду указал сыну на стул возле моего стола. Молодой человек снял пиджак, бросил ко мне на кровать, потом передумал и аккуратно повесил на спинку своего стула. Сел, пододвинулся к столу, улыбнулся, смущенно покраснел и смуглой дрожащей рукой открыл страницу сорок два. Заметив, что остальные страницы в учебнике не разрезаны, молча откинулся на спинку стула, выудил из кармана перочинный ножичек и ловкими решительными движениями принялся разрезать страницы, как показывал местный шейх[94], выучивший парнишку читать и писать. Потом раскрыл книгу на столе, несколько раз провел ладонью вверх-вниз по бумаге, не перегибая корешка переплета, так что в конце концов книга осталась открытой на сорок второй странице.

Ахмед снова зарделся – наверное, ему было неловко оттого, что мы поменялись ролями, а может, вдруг осознал, что придется разучивать с евреем стишок, в котором очерняли евреев.

Прочитал стихотворение про себя. Потом, точь-в-точь как наша учительница арабского, произнес несколько слов из первой строки, повторил и примолк, ожидая, пока я их проговорю. Стихотворение не объяснял – никто и никогда не объяснял нам стихи. Все они, как правило, были о яде, евреях, мести и родине. Ахмед произносил слова медленно, тщательно, ни разу не поправил мои ошибки, разве что повторял строку, если я путал слова, и улыбался, стоило мне хоть что-то сказать, словно я делал ему одолжение уже тем, что на классическом арабском мямлил непонятный текст.

В какой-нибудь час я выучил стихотворение наизусть.

– Повторите его про себя перед тем, как лечь спать, и утром, как проснетесь, – посоветовал Ахмед, словно прописал лекарство: именно так он выучил наизусть почти весь Коран. Я ответил, что и читать-то толком не умею. – Хотите, я вас научу? – предложил молодой человек, словно в мире не было ничего естественнее. – Это проще простого, – добавил он.

В следующий час мы учились читать слова из стихотворения. Перед уходом Ахмед попросил меня еще раз пересказать стих.

– Вот видите, это легко, а вы боялись, – заметил он, когда мадам Мари отвела нас на кухню. Я-то думал, мне удалось скрыть страх.

В постели я перелистал учебник, снова отыскал стихотворение, посмотрел на рисунок, на котором дюжие арабские молодцы с острыми штыками наперевес рвутся освобождать Палестину, а тысяча трусливых еврейских носов целится в топчущих израильский флаг победителей. На песке валяются трупы. На каждой странице со стихами красовалась такая вот иллюстрация – кроме стихотворения ко Дню матери: тут художник изобразил вялую немолодую египтянку, осыпавшую ласками семерых отпрысков, старший из которых сжимал в одной руке огромный египетский флаг, а в другой – портрет президента Насера. На парнишке было нечто среднее между кадетской и школьной формой, а рукава рубашки он засучил до самых плеч.

Меня вдруг охватила паника, даже сдавило грудь. Что, если за ночь я забуду стих? Я тут же повторил про себя первые слова. Нет, всё на месте, ничего не забыл.

В ту ночь меня разбудила барабанная дробь дождя по подоконнику. С огромной радостью и благодарностью я вслушивался в мирные весенние ливни на улицах Клеопатры, догадавшись по звуку капель, что вода не стекает по планкам ставен и не скапливается лужицей на подоконнике, а стучит в стекло. К моему удовольствию, Абду решил нарушить мамино распоряжение и на ночь оставил ставни открытыми, чтобы солнце на заре залило комнату, напомнив мне летние утра в нашем пляжном домике в Мандаре. Я не понимал, почему мама всегда так настаивала на том, что ставни непременно нужно закрыть, тем более что все равно на потолке ночью отражались огни соседних домов.

Я включил приемник, послушал песню на французском.

Несколько часов спустя ко мне на цыпочках вошла мама. По шороху ее одежды я догадался, что она с порога, не сняв пальто, направилась меня проведать. Они танцевали – я знал, что мама любит танцевать, – а когда она наклонилась и поцеловала меня, я почувствовал запах вина. Я был рад за них.

* * *

Проснувшись на следующее утро, я поискал в памяти стихотворение – не улетучилось ли за ночь. К моему глубокому удивлению, оно никуда не делось.

Я вошел в столовую; отец ел яйцо всмятку. Он был только что из ванной, еще в халате. Рядом с ним сидел мосье Полити и тоже завтракал яйцом всмятку. Рядом с отцом стоял Абду, наливал ему чай из чайника и с видимым удовольствием выслушивал комплименты сыну.

Папа спросил, как вчера прошел урок. Я ответил, что выучил стихотворение. Он попросил рассказать. Я покачал головой. Тогда отец, повернувшись к Абду, спросил, не дает ли его сын частных уроков. Абду ответил, что Ахмед и рад был бы, но его вот-вот призовут в армию, так что в ближайшие два года он будет занят.

– Жаль, – заметил папа, – придется поискать другого репетитора.

Никогда арабский не давался мне так легко, как в тот вечер с Ахмедом.

В тот день в школе на короткой перемене я подшучивал над Амром, который, как и многие носители арабского языка, никак не мог уяснить разницу между английскими звуками «б» и «п». Вот и сегодня мисс Гилбертсон безуспешно пыталась объяснить ему, в чем тут дело. По ее недоброжелательному и невежественному представлению, Амр отказывался понимать исключительно из вредности. Она вызвала его к доске, взяла лист бумаги, разорвала на клочки размером не больше конфетти и пять-шесть штучек положила на ладонь. Потом поднесла к губам и громко выговорила «б». Ничего не случилось.

– А теперь смотри, в чем разница, – предупредила учительница и произнесла «п», отчего конфетти разлетелись с ладони. – На, попробуй. – Она вложила обрывки бумаги в ладонь Амру. – Скажи «бу», – велела мисс Гилбертсон.

– Бу, – повторил Амр.

– Теперь скажи «пу».

– Бу, – произнес Амр.

– Нет, пу, – поправила англичанка.

– Бу, – повторил Амр.

– Нет, дурачок, это пу, пу, пу.

Она повысила голос и сдула конфетти с ладони.

– Бу, бу, бу, – произнес Амр, изо всех сил стараясь ей угодить и, заметив досаду учительницы, выговорил последнее, безнадежное, капитулянтское «бу».

Класс бесновался: кое-кто от хохота свалился со стула. Даже мисс Гилбертсон, которая никогда не смеялась и на всех смотрела волком, расплылась в улыбке, сперва хихикала над каждой неудачной попыткой Амра, а потом так и грохнула, отчего класс и вовсе пришел в неистовство, Амр же окончательно запутался и приуныл, но потом до него дошло, что можно посмеяться вместе со всеми, и он присоединился к общему веселью.

На перемене я подбежал к Амру на футбольном поле и в шутку сказал: «Божалуйста, бередай берец!» Он догадался, что я смеюсь над ним, и назвал меня «кальб аль-араб», собакой арабов. Оскорбление было серьезное, так что я накинулся на него, и мы принялись тузить друг друга, пока нас не разняла мисс Бадави.

– Нельзя драться! – крикнула она.

– Он меня оскорбил, – возразил я. – Назвал «собакой арабов».

Директриса не дала мне договорить.

– Ты и есть собака арабов, – с улыбкой произнесла она по-арабски, словно это было очевидно.

Я так оторопел, что сперва даже подумал, будто ослышался. Хотел было возразить, но ничего не сказал и отправился в туалет. Мишель Кордаи, отпрыск одного из богатейших египетских семейств, чьим родным языком был французский, помог мне промыть ссадину на колене. Я, как мог, привел себя в порядок и пошел на урок арабского; ноги мои по-прежнему были красными от падения.

Прежде чем проверить у нас домашнее задание, мисс Шариф коротко рассказала о стихотворении и заставила класс перечислить все существующие арабские государства. Сам стих представлял собой длинную высокопарную патриотическую оду единству арабского мира. Она очерняла практически все европейские народы, в заключение же призывала арабских мальчишек и девчонок бороться за освобождение от иноземного ига последних двух арабских государств, Алжира и Палестины. Само собой, Францию с Англией в стихотворении предавали анафеме. В конце краткого своего выступления мисс Шариф, вскидывая вверх кулак в импровизированном салюте, напустилась на яхуд, евреев; каждый раз, как она произносила это слово, меня пробирала нервная дрожь. В ответ на боевые кличи мисс Шариф ученики задавали вопросы и выражали согласие, что лишь подпитывало общее гневное исступление. На стенах кабинета висели плакаты с чернильными надписями, осуждавшими империализм, сионизм и еврейское вероломство.

В упоминании яхуд отчетливо сквозила гадливость и угроза; мне оставалось лишь, беспомощно застыв на месте, молиться, чтобы неведомая сила забрала меня отсюда, чтобы на мисс Шариф обрушился потолок, чтобы на порог класса вползло морское чудовище и сожрало ее. Я сидел, не шевелясь, старался держаться незаметно, таращился в пустоту, и мысли мои витали далеко.

Мисс Шариф распиналась о том, как Насер представляет себе единое панарабское государство, я же ждал неизбежного. Учительница предупредила, что вызовет меня пересказывать стихотворение первым, и я знал, что после предварительных замечаний она подойдет к своему столу, достанет из сумки очки, откроет учебник, уставится в окно, словно, отвлекшись ненадолго, перенеслась мыслями на просторное зеленое поле для крикета, и вдруг произнесет мое имя. Оно могло прозвучать в любой момент. Я потихоньку оторвал уголок тетрадного листа и нарисовал звезду Давида. На удачу. Не зная, что делать со звездой, и не желая оставлять ее ни на столе, ни в карманах, – которые регулярно обшаривали перед всем классом, – сунул бумажку в рот, покатал немного, прилепил к нёбу и уже не трогал ни зубами, ни языком (Мишель Кордаи признавался, что так же поступает с облатками).

Я снова поискал в памяти первую строчку стихотворения. Все слова оказались на месте, точно дети, которых давным-давно уложили спать и с тех пор они не шелохнулись. Я даже с некоторым умилением повторил их про себя.

И тут меня окликнула мисс Шариф. Сердце мое заколотилось от адреналина, и одновременно с этим меня пронзил леденящий страх.

Я вышел к доске, откашлялся раз, другой. Думал, оттарабаню – и дело с концом. Произнес название, затем первую строку, которая, по сути, повторяла название, довольный собой, принялся вспоминать третью и обнаружил, что стихотворение испарилось.

Мальчишки на первом ряду принялись шептать мне фразы, которые я даже узнавал, но вот сложить не мог. К тому же я понимал, что мисс Шариф тоже слышит их шепот, и не знал, что теперь делать – то ли с мимолетной улыбкой повторить подсказку, то ли уставиться в пространство, притворившись, будто ничего не слышал.

– Это важное стихотворение, самое важное в книге, – проговорила мисс Шариф, – почему же ты не выучил его?

Я и сам не знал, почему не выучил.

– И что мне с тобой теперь делать? – завелась мисс Шариф. – Ума не приложу, просто ума не приложу – ох, сестра! – Учительница пришла в ярость: вот-вот ударит. – Ох, сестра! – снова воскликнула она и швырнула на пол коробку разноцветных мелков, которыми рисовала карту арабского мира. – Немедленно идем к мисс Бадави.

И лишь по пути в кабинет мисс Бадави я вдруг осознал, что этим морозным солнечным утром меня как пить дать изобьют розгой, а то и палкой.

Но куда сильнее я боялся, что вечером о моем проступке узнает отец и будет вне себя от злости. Снова примется втолковывать мне, что, не удосужившись запомнить стихотворение, я тем самым продемонстрировал государственным сикофантам, что в доме моих родителей арабское образование не принимают всерьез. И это наверняка нам повредит.

К моему удивлению, меня не били; вместо этого мисс Бадави позвонила мне домой и сообщила, что на день отстраняет меня от занятий. Мама и мадам Мари взяли такси и менее чем через полчаса приехали меня забрать. С помощью мадам Мари в качестве переводчика мама извинилась перед директрисой и пообещала, что отныне я каждый день буду заниматься с репетитором арабским.

Наконец мы вышли с территории школы, мама спросила, почему я не выучил стих, и я, не сдержавшись, расплакался.

– Домой поедем на трамвае, – сказала она.

Мы сели в вагон второго класса на Виктории, поднялись на второй этаж и встали втроем бок о бок на открытой площадке справа от винтовой лестницы. Перед тем как сесть в трамвай, мама, истая уроженка Александрии, купила нам горячего арахиса в дорогу. Было ветрено, и по небу, обещавшему ясный солнечный день, пробегали светло-серые облачка. Из нашего закутка я увидел оштукатуренную башенку, вздымавшуюся над школьной столовой, где мои одноклассники как раз выстроились в очередь за обедом. Вспомнил наш извечный дешевый омерзительный липкий рис с кусочками мяса. В школе даже сочинили стишок по-арабски, и вот его-то, в отличие от прочих стихотворений, я не забуду никогда:

Captain Toz,

Akal al-lahma

Wu sab al roz.

Капитан Фу

Сожрал мясо,

А рис оставил.

Я чуть не прыснул, вспомнив эти строчки. Мама заметила, что я улыбаюсь, спросила почему, и я рассказал ей этот стишок. Она сказала, что в пансионе мадам Цоцу их тоже кормили всякой дрянью, да и учительницы бывали жестоки. Посмеялись над капитаном Фу – мол, интересно, как ему удалось отвертеться от мерзкого риса. В ВК нас заставляли доедать все, что лежало на тарелке.

– А иначе что? – уточнила мама.

– Иначе побьют.

– Посмотрим, – мама запустила руку в кулечек с орехами.

Трамвай задрожал, заскрипел, описал дугу по Виктории и, набирая скорость, устремился к следующей остановке.

– Домой не поедем, – повинуясь порыву, заявила мама. – Поехали в центр.

Настоящее чудо. Мы прокатимся с одного конца города на другой и в конце концов, после обеда, начисто позабудем о мисс Шариф, мисс Бадави и гимнах арабскому единству.

– Не расстраивайся ты так, – посоветовала мама, когда я в сто первый раз спросил, что, по ее мнению, мисс Бадави расскажет отцу. Потом повернулась вправо и назвала первую станцию после Виктории с веселой, беспечной девчачьей улыбкой, приводившей моего отца в такую ярость, когда он сообщал дурные вести: он называл маму самой безответственной и эгоистичной оптимисткой – за то, что она, в отличие от него, не хмурилась и не напускала на себя озабоченный вид. – А это Лоранс, – мама показала на следующую остановку, платформа которой в этот час была тиха и пустынна. И не успел я опомниться, как мама перечислила все станции на линии Виктория – французские, греческие, немецкие, арабские, английские названия, которые навеки переплелись в моей памяти с образом мамы в солнечных очках на империале, темные волосы и цветистый шарф развеваются на ветру, на заднем фоне виднеется море, мама курит сигарету и изо всех сил старается отвлечь меня от школьных огорчений. Я никогда их не забуду: Сарват, Сан-Стефано, Зизиния, Мазлум, Глименопуло, Саба-Паша, Болкли, Рошди, Мустафа-Паша, Сиди-Габер, Клеопатра, Спортинг, Ибрахимия, Кемп де Шезар, Шатби, Мазарита, Рамлех.

На подъезде к Рошди показались ряды старинных вилл с садами и высокими деревьями, некоторые даже с фонтанами. Трамвай свернул влево, и я понял, что вижу дом Монтефельтро. И эту виллу, как многие другие, превратили в арабскую школу. По саду с громкими воплями носились девчонки в длинных блузах цвета хаки. Я упомянул о синьоре Уго, и мама сказала, что тот теперь учитель истории в лицее святого Марка.

– Идем в кино, – добавила она.

* * *

В тот год после Рамадана отец взял мне репетитора по арабскому, шейха Абдель Нагиба. Мне запомнились лишь его огромные вонючие ступни и то, как он, поправляя мои ошибки во время чтения Корана, клал мозолистую ладонь мне на бедро. Он преподавал только Коран, на каждом занятии заставлял меня выучить наизусть одну-две главы, или суры, однако же объяснить их не трудился. Мне надлежало переписывать суры каждый день по много-много раз.

По сравнению с уроками арабского в ВК не было ничего утешительнее, чем просидеть несколько часов за столом, переписывая одну и ту же суру десять, двадцать, тридцать раз в тетрадь, залитую апрельским солнцем, придававшим комнате безмолвное, безмятежное очарование: лучи скользили по стене, учебникам, столу, моей руке и Корану предвестниками летнего ослепительного полуденного света, теплого моря и пляжного братства.

Старая репродукция Матисса манила и сияла в утреннем свете; меж балясин, ограждавших балкон художника в Ницце, проглядывали пятна лазури – разумеется, море.

Из кухни Абду доносились запахи лайма, дынь, переспелых огурцов. Со дня на день начнутся сборы, всю мебель накроют простынями, и мы отправимся на лето в Мандару. «Лазем бахр», – говорил Абду, «нам нужен пляж». Рамадан поневоле наводил на мысли о лете.

Я занимался молча, прилежно, и в душе у меня царила блаженная пустота, как у средневековых писцов, день-деньской трудившихся над рукописями, в которых они не могли прочесть и не понимали ни слова.

Однако шейх Абдель Нагиб был мною недоволен. Тридцать раз переписывая суру, я тридцать раз пропустил строку.

– Неужели ты не понимаешь, что без этой строки сура теряет смысл? – Шейх повышал голос, я же в ответ негромко и с уважением признавался, что и правда не понимаю, поскольку, как было ясно всем, кто меня знал, не в состоянии понять прочитанный арабский текст, если мне его предварительно не объяснят.

Летом в Мандаре шейх Абдель Нагиб задавал мне в два раза больше: заставлял переписывать каждую суру по шестьдесят раз. В среднем это занимало у меня час, особенно если подсчитать количество строк в каждой суре и выписать сперва первое слово шестьдесят раз, потом соседнее с ним, второе, еще шестьдесят раз, потом третье слово шестьдесят раз и так далее. Мадам Мари не могла оценить, насколько поучительным был мой метод переписывать одну и ту же суру; время от времени она заглядывала ко мне в комнату, проверяла, как идут дела, и восклицала с беспокойством: «Ты очень, очень стараешься».

Вдалеке гудела волынка старого бедуина, который приходил всегда около трех часов дня – босиком по раскаленным песчаным дорогам Мандары. Волынщика все называли «горемыкой», потому что он ходил в потрепанной форме своего прежнего британского оркестра. После него устраивал представление попрошайка с бабуином. И наконец являлась мусорщица, аль-заббала, – или, на ломаном французском, la zibalire, – с огромным вонючим мешком объедков, которые дни напролет гнили на солнце: каждый день она стучала в нашу дверь, просила стакан воды, выпивала ее у порога, задыхаясь от зноя, и говорила: «Аллах йисаллимак, йа Абду», храни тебя Бог, о Абду.

За мусорщицей последовал торговец хлебом и печеньем, за ним мороженщик, потом зашумели соседские мальчишки, собиравшиеся понемногу неподалеку от нашего дома; я толком не слышал, о чем они говорили, как вдруг, стряхнув оцепенение и навострив уши, понял, что приятели мои намерены устроить на песчаном берегу битву воздушных змеев. Они привязывали старые бритвенные лезвия к хвосту и голове одного из змеев.

Греки Мандары славились своими воздушными змеями и всегда выигрывали. Это были мальчишки из местного греческого приюта, чьи огромные змеи, Парал и Саламиния[95], каждое лето царили в небе над пляжем. Когда наш змей бросался на Парала с Саламинией, те сперва не желали ввязываться в драку, шипели на него, точно ленивые кобры, грациозно и властно кивали и покачивали головами, отгоняя его. Однако стоило противнику подобраться ближе, как сперва один, а за ним и второй без предупреждения пикировали на него и разрывали двумя прицельными ударами, даже не перепутавшись нитками; наш ошеломленный беспомощный змей пытался было взлететь, но в конце концов падал на песок, а мальчишки бросались от него врассыпную, чтобы лезвиями не посекло. Издалека за поединком следили два грека постарше, выкрикивали команды, когда страсти накалялись, мальчишки же вопили и хлопали в ладоши, наблюдая, как Парал с Саламинией приближаются к следующей жертве, на этот раз уже безо всякой провокации.

В памяти моей переписывание Корана связано с образом Саламинии, которая камнем падает с неба на нашего бедного безымянного змея и острым клювом раздирает его на части. Я выводил слово за словом, мысли же мои блуждали далеко. Вдруг издалека доносился победный клич греческих сирот. Саламиния снова выиграла.

Мальчишки ждали в дюнах, пока я закончу переписывать суры. Момо (Морис-Шломо) Кармона плакал. «Они сжульничали», – воскликнул он. Кто-то держал скелет нашего павшего Икара: ошметки исполосованной бамбуковой палки и порванную белую холстину, вытканную на папиной фабрике. Даже родители нас пожалели. «На что ты только время тратишь», – сказал отец.

* * *

Следующий год в ВК оказался не лучше первого. На втором месяце учебы стало ясно, что я провалюсь по всем предметам, включая рисование.

Однажды утром мадам Мари предупредила меня, что отцу позвонила мисс Гилбертсон и снова пожаловалась на мою успеваемость. И теперь отец хочет с тобой поговорить, добавила гувернантка. Я слышал, как папа бодро фыркает, пока мосье Полити без умолку отсчитывает «и-раз-и-два» на ломаном иудео-арабском французском. Мама проснулась раньше обычного, на ней был зеленый халат, свои черные как смоль волосы, еще влажные после душа, она наспех зачесала назад. Мама порезала мой круассан на маленькие кусочки и за завтраком была особенно ко мне внимательна.

Абду бросил на меня сочувственный взгляд.

– Шид хайлак, – прошептал он, когда в комнату вошел мой отец. – Мужайся.

– Ну? – спросил папа.

Я ничего не ответил. Терпеть не мог расплывчатых преамбул перед неминуемым нагоняем. Мама скрестила руки на груди и потупила взгляд, словно это ее сейчас будут ругать. Я не сводил с нее глаз: мне так хотелось, чтобы она улыбнулась или хотя бы посмотрела на меня.

– Оставьте нас одних, – велел отец мадам Мари. – Ты тоже выйди, – добавил он, обращаясь к маме. Мадам Мари замялась на пороге, дожидаясь ее.

– Нет уж, я останусь, – возразила мама, стараясь подавить злость, и махнула мадам Мари – мол, идите.

– Вечно ты лезешь, куда не просят, – начал отец. – Это наше с ним дело, наше с ним.

– А я его мать. И между прочим, эта паршивая англичанка могла бы позвонить мне, а не тебе, мне, а не тебе!

– Через кого бы она с тобой разговаривала? Через Абду? – усмехнулся отец. – И не смей ее оскорблять при сыне.

– Говори уже, чего хотел, не тяни! Неужели ты не понимаешь, что мальчик переживает?

– Вот что я решил, – обернулся ко мне отец. – Я уже обсудил это с мисс Гилбертсон, – продолжал он, давая понять, что дело решенное, – она согласилась, что будет замечательно, если ты на время переберешься к ней и поживешь у нее пансионером.

Страшнее угрозы мне слышать не доводилось. Я ни о чем другом думать не мог до конца дня, недели, школьного года. Перспектива мучила меня, точно злой дух, преследовала повсеместно, отравляла всю радость.

– Ты уж прости, но это полный идиотизм! – воскликнула мама.

– Сама идиотка!

– А ты изверг.

За завтраком отец поостыл и доброжелательно – пожалуй, несколько извиняясь – объяснил мне свой план. В ВК у меня страдает абсолютно все: прилежание, английский, арабский, дисциплина, даже осанка. С этим срочно нужно что-то делать. А поскольку отправить меня в пансион в Англию невозможно (евреям запрещалось не только пересылать за границу деньги, но и возвращаться в Египет в случае отъезда из страны), остается два варианта: либо нанять репетитора, либо отправить меня в здешний пансион. Первое мы уже пробовали. Пансион же вызывал у папы сомнения: ему казалось, что в таких заведениях не учатся, а только и делают, что веселятся, строят каверзы и по ночам дерутся подушками.

За вознаграждение я могу пожить у мисс Гилбертсон. В конце концов, не такая уж она горгона. Научит меня всему, что в моем возрасте знают мальчики в Англии. Окультурит после кухни Абду и буйного маминого влияния.

Я представил себе дом мисс Гилбертсон, и перед глазами встала тесная темная спаленка, полосатая пижама да старая коричневая мебель в старой коричневой квартире, где только и остается, что читать в одиночестве, есть в одиночестве или вечерами сидеть в одиночестве за длинным коричневым столом под хмурым бдительным оком старой Британии. Мисс Гилбертсон станет совать нос в мой тайный мир, осуждающий взор тюремного надзирателя и начальницы по вопросам морали подсмотрит мои сны, мои тайные постыдные мысли. Мать заявила, что в жизни этого не допустит и мне не о чем беспокоиться. Но бабушка идею поддержала. «Почему бы и нет?» – сказала бабушка Эльза. Мадам Салама захихикала: нет ничего дурного в том, что мальчик моего возраста останется наедине с развращенной старой девой. Любовник мадам Саламы, Абдель Хамид, вставил, мол, как бы не вышло все наоборот, а мадам Николь заключила: как ни стараются родители, в конце концов все равно оказываются неправы. К тому же, добавила она, родители пагубно влияют на детей, так почему бы их не разлучить, если уж те и другие не могут не враждовать?

А потом отец поступил так же, как всегда в напряженные моменты: принялся тянуть время. От плана не отказались – лишь отложили, отсрочили, и меня, как Дрейфуса, формально так и не освободили. И даже когда стало ясно, что папа и сам сомневается в мудрости этого проекта и готов его забросить, никто не осмеливался уточнить: ну что, все отменяется? – опасаясь напомнить о деле, которое неофициально замяли именно потому, что отец верил, будто бы все еще обдумывает его. В конце концов отец просто устал от этой идеи.

* * *

Следующим лучшим решением стал мосье аль-Малек, мой новый репетитор. Этот арабский еврей бегло говорил по-английски, по-французски и по-арабски и возглавлял cole de la Communaut Isralite. Ровно в пять часов вечера по будням он звонил в дверь, здоровался по-английски со всеми, даже с Абду, чей язык знал лучше, нежели сам Абду, и вежливо просил меня проводить его в мою комнату. Там открывал мой портфель, рылся в нем, пытаясь отыскать доказательства обмана или озорства, разумеется, находил, бранил меня и усаживал за арабский и арифметику.

– Я не скажу твоему отцу, – говаривал он на каждом уроке, – но мы даром время тратим. Ты совершенно не стараешься, – добавлял мосье аль-Малек и, закрыв учебник, на примерах из жизни двоих своих сыновей объяснял, как нужно стараться.

Частенько во время занятия я подмечал счастливые признаки того, что к нам пришли гости – выпить чаю или чего-нибудь покрепче. Ничто так не радовало меня, как приглушенный звонок в дверь, вслед за которым раздавалось отрепетированное изумленно-восторженное восклицание Абду, открывшего дверь мистеру или миссис Таким-то, и стук направлявшихся в гостиную шагов по твердым деревянным половицам.

Однажды вечером мосье аль-Малек задержался в прихожей чуть дольше обычного и наткнулся на мою мать, которая, больше из вежливости, чем из симпатии, предложила репетитору остаться и выпить чаю с гостями. Он отказался было, но мама повторила приглашение, и мосье аль-Малек согласился, снял пальто, которое как раз надел, отдал Азизе шляпу и застыл на пороге гостиной, потирая руки, словно только что вошел с мороза. Его приветствовал мой отец, который питал к моему репетитору еще меньшую симпатию, чем моя мать, однако же искренне его уважал: все говорили, что мосье аль-Малек – человек исключительно ученый.

Отец налил ему виски, бросил в бокал большой кубик льда и уточнил, добавить ли туда воды «Виши» или мосье аль-Малек предпочитает чистый скотч.

– «Виши», «Виши», – откликнулся мосье аль-Малек, словно всегда пил скотч только с этой водой. Отхлебнул глоток и рассыпался в похвалах: – Настоящий «Джонни Уокер»!

– Терпеть не могу этого человека, – прошептала тетушка Флора, которая в тот вечер тоже пришла к нам в гости и голос которой утонул в доносившемся с улицы шуме машин. В тот вечер мама оставила балконные окна открытыми, и ароматы плантаций Смухи и жасмина, который принес кто-то из гостей, мешались с уютным запахом стоялого табачного дыма, создавая в нашей гостиной атмосферу чувственной роскоши.

Неожиданно в квартиру позвонили. Абду притворил дверь, ведущую к парадному входу, и не успел выразить радость, как раздался чей-то громкий голос, и на пороге гостиной появился Абду с мужской шляпой в руках, а за ним и сам гость с женой.

– Да это же Угетто! – воскликнула моя бабка.

– Он самый. – Уго так решительно вошел в гостиную, что все, кто попались бы ему на пути, поневоле вынуждены были бы посторониться. – Это вам, это вам, а это вам. Больше не удалось достать, – пояснил он, раздавая подарки из недавней поездки за границу. Он привез десять плиток «Тоблерона», которые вся компания – в том числе мосье аль-Малек, моя бабушка, мадам Мари и Абду – моментально слопала. Матери моей синьор Уго вручил большой флакон духов «Crpe de Chine», мне – «Жизнеописания» Плутарха в пересказе для детей, отцу – последнее издание словаря Ларусса, который ныне в Египте было не сыскать. Наш Ларусс вышел шесть лет назад.

– Уго, вы ангел, – бабушка достала из коробки и разглядывала ручной блендер, который синьор Уго привез из Франции. – Это чудо.

Гости дружно восхищались приборчиком с крошечными винтовыми лопастями: они никогда не видели ничего подобного.

– А как он работает? – спросила мадам Салама.

– Идемте покажу, – ответила жена синьора Уго, и почти все собравшиеся отправились на кухню смотреть, как бабушка станет взбивать одноминутный майонез. Из кухни послышалось жужжание, и ровно через шестьдесят секунд вернулась торжествующая бабушка в окружении восторженных дам; в правой руке, точно статуя Свободы – факел, она гордо держала стеклянную миску с желтоватой массой. Всем тут же захотелось попробовать.

Дамы просочились в гостиную, и синьор Уго окликнул бабушку по-итальянски.

– Садись рядом со мной, старая ведьма, – сказал он, – хочу снова почувствовать себя молодым.

Все рассмеялись, в том числе и сама бабушка, которая в тот вечер отмалчивалась, потому что днем, дожидаясь внизу, пока Абду поможет ей сесть в лифт, налетела на мадам Сарпи, та нечаянно повалила ее на мраморный пол и хуже того – сама рухнула сверху.

– Осторожнее, Уго, у меня ноги болят.

– Ампутировать, милая, ампутировать! – И эта фраза вдохновила его рассказать непристойный анекдот о дураке, который притворился евнухом, дабы пробраться в гарем, а о своем огромном мужском достоинстве сказал: «Ампутировать, амиго, ампутировать».

Жена умоляла его перестать, но синьор Уго все-таки дорассказал анекдот, причем последнюю фразу произнес с особенным удовольствием.

– Уго, какая гадость! – Жена хлопнула его по плечу.

– Я сгораю от страсти к тебе, дорогая, – ответил он и добавил: – Ardo, ardo[96], – притворившись, будто сейчас ее укусит.

– Уго, ты везде приносишь радость, – сказала моя бабушка. – Посоветуй, что нам делать? Мы переживаем за мальчика. Учительница арабского все время его бьет, и теперь он в школе вообще отказывается заниматься.

Я притворился, будто не слушаю, и продолжил беседовать с тетушкой Флорой.

Мама молчала. Абдель Хамид, любовник мадам Саламы, тут же вмешался: мол, ребенок должен соблюдать дисциплину.

– Всех слишком заботит, что чувствуют дети, но у родителей тоже есть чувства, – добавил он. – К тому же учителя никого не наказывают без повода.

– Он совершенно не занимается, – вставила мадам Мари.

– Дело не в этом; надо же понять, почему он так себя ведет, – перебил мосье аль-Малек, который до той минуты отмалчивался, чтобы изучить обстановку, прежде чем рискнуть высказать мнение. Художник мосье Фарес поднес согнутый указательный палец к носу и пошевелил им несколько раз туда-сюда, изображая клюв попугая, намекая на мой горбатый нос.

– Нет, это тоже не повод, – мосье аль-Малек протянул Абдель Хамиду блюдо с пирожными. Тот был диабетиком, так что на пирожные лишь взглянул и передал их мадам Николь. – Проблема в другом: мы не пытаемся понять, что у ребенка в голове, – заявил мосье аль-Малек. – Тут нужно терпение. И глубокое знание психологии.

– Терпение, психология – все это, конечно, хорошо, вот только дело зашло слишком далеко, не говоря уж о том, что подумают они, – отец имел в виду государственных осведомителей, – когда узнают, что в этом доме пренебрегают всем, имеющим отношение к арабской культуре. Они и так в курсе всего, что происходит в этом доме, – продолжал он, – так почему бы в кои-то веки не попытаться вести себя менее подозрительно и быть как все?

– Они последние, о ком тебе следует волноваться, – обратилась к моему отцу Флора. – Тебе нужно думать о нем. Они не имеют права его бить.

Мама кивнула. И сказала, что телесные наказания – это варварство.

– На вашем месте, Анри, – заметил мосье Фарес, – я бы никому не позволил бить моего сына.

Разве же это битье, ответил отец, вот меня в детстве иезуиты били так били.

– Чем тебя били? – уточнил у меня Абдель Хамид.

– Линейкой, – признался я.

– Линейкой! Подумать только: линейкой! – рассмеялся он. – В мое время пороли кнутом и бамбуковой палкой.

– Помните бамбуковую палку? – с некоторой ностальгией спросил Абдель Хамид у моего отца. – Еще была трость мосье де Поншартрена и хартум отца Антуна – то есть, буквально, садовый шланг. Такое и захочешь – не забудешь!

Стоит пригрозить детям телесным наказанием, и они тут же перестают учиться, упорствовала Флора. Отец засомневался и сказал, что в этом вопросе предпочел бы положиться на профессиональных педагогов. Где арабы и где педагогика, вставила моя бабушка: это же логическое противоречие! А мадам Николь выразила подозрение, что они jouissaient[97], когда шлепают мальчишек.

Мадам Салама, мосье Фрес и мадам Сарпи настаивали, что мне все-таки лучше остаться в ВК и постараться приналечь на учебу. Мосье аль-Малек согласился, однако посоветовал перевести меня из христианского класса в мусульманский. Какая разница, какую религию изучать, если я не христианин и не мусульманин? В мусульманском классе по крайней мере я буду пять дополнительных часов в неделю слышать арабскую речь: тексты на безупречном арабском помогут мне выучить язык.

– А что, отличная идея, – заметил отец.

Я же думал иначе. Мне совершенно не хотелось ни изучать Коран, ни оказаться единственным европейцем в мусульманском классе, и уж тем более не хотелось разуваться перед началом занятия, как делали набожные арабы.

Бабушка и синьор Монтефельтро держались противоположной точки зрения. Уго напомнил отцу, что мы итальянцы, следовательно, имеет смысл отдать меня в александрийскую итальянскую школу Дона Боско. Все равно в конце концов всем итальянцам придется перебраться из Египта в Италию – так почему бы заблаговременно не выучить язык? Бабушка считала иначе: лучше мне два раза в неделю заниматься итальянским с репетитором.

– Тоже прекрасная мысль, – согласился отец.

Тут в спор ввязался мосье аль-Малек – так, словно только у него был единственный ключ к разгадке.

– Сколько вы еще планируете прожить в Египте? – спросил он.

– Сколько получится. Что за вопрос! – ответил отец.

– Значит, мальчику нужен арабский. Проще простого!

– Рано или поздно нам все равно придется уехать, – возразила мама. – И тогда окажется, что он зря потратил годы на изучение арабского. Неужели вы не понимаете? Пусть он не сдаст арабский, пусть заваливает экзамен хоть каждый год и учится чему-нибудь полезному, вместо того чтобы убивать время на эти омерзительные стишки, в которых его учат ненавидеть евреев.

Синьор Уго помрачнел. Он как раз рассказывал отцу, что несколько месяцев назад встретил доктора Каца в управлении мухафазы, то есть нашей области. Все читали о том, что прославленного доктора заключили в тюрьму по обвинению в шпионаже; на уроках о нем упоминали каждый день.

– Хуже, чем в пятьдесят восьмом. Теперь хватают кого ни попадя по сфабрикованным обвинениям и сажают в кутузку. Меня взяли у портного, отвезли в мухафазу, раздели донага, и не успел я глазом моргнуть, как привели огромного добермана и стали меня допрашивать – а причиндалы-то мои у самой его слюнявой пасти! А они еще изгаляются: мол, собака чувствует, когда врут, – и эдак дергают за поводок. Естественно, я перепугался. В общем, все очень скверно, – заключил синьор Уго, и лицо его с каждым словом омрачалось все больше.

– Каца пытали, – вставила его жена. – Уго еще повезло.

– То есть они не догадались, что вы тоже еврей? – уточнил мой отец.

– Но… разве ты им не сказал? – удивилась синьора да Монтефельтро.

– Не сказал о чем? – спросил отец.

– А, так они ничего не знают! – воскликнула синьора, обращаясь к мужу. – Скажи им, Уго.

– Да, в общем, ничего особенного. Дело в том, что месяц назад мы крестились. Возможно, в конце концов окажется, что мы перестраховались и в этом не было никакого смысла, но мой друг, отец Папанастасиу, настаивал, и мы согласились.

– И какой же вы теперь веры?

– Православной, как отец Папанастасиу. Не выбирать же мне было между видами христианства!

Очевидно, у нас отвисли челюсти, потому что синьор Уго добавил:

– Ой, да ладно, вам, сефардам, к такому не привыкать, и нечему тут удивляться.

– Да я не то чтобы удивлена, – откликнулась бабушка, – но вы же совершенно не знаете греческого! Можно было выбрать религию попонятнее.

– Я вас умоляю! Хватит с меня головной боли. Если хотите совета, я устрою вам встречу с отцом Папанастасиу. Он всех обратит в христианство – и вас, и мосье Абдель Хамида, и Анри, и повара Абду.

Мадам Николь не удержалась от смеха. Сидевший подле нее отец наклонился к ней и с улыбкой что-то прошептал. Она снова прыснула.

Мими, в обтягивающем материнском платье, надетом, чтобы казаться старше и эффектнее, до этой минуты молча сидела рядом с матерью, но тут вдруг вскочила, прижала к глазам платок и выбежала из комнаты. С кухни донеслись всхлипы. Мать встала и поспешила за Мими.

– Что случилось? Что с ней такое? – удивилась моя бабушка.

– Mimi una civetta, – вставил синьор Уго, – Мими кокетка.

– Плачет она, вот что с ней такое, – пояснила мадам Сарпи, близкая подруга мадам Саламы.

– Но почему? – спросил Абдель Хамид.

– Потому что плачет, – отрезала мадам Салама, которая как раз вернулась в гостиную и услышала вопрос Абдель Хамида. – Мими пошла домой, – пояснила она, указав на кухонную дверь.

Все примолкли.

– Она звонит мне на работу, – сказал мой отец.

– Я знаю, – ответила мадам Салама. – Пожалуйста, прошу вас, будьте к ней снисходительны. Это пройдет.

– А что такое с Мими? – спросила у мадам Саламы моя мать.

– Всё то же, – ответила соседка.

– До сих пор?

Мадам Салама кивнула.

В дверь позвонили; Абду объявил, что пришли Касем с Хасаном.

Касем и Хасан работали механиками на фабрике моего отца. Сегодня они были в серых, явно парадных костюмах, а не в обычных комбинезонах. Оба заметно нервничали.

В руках у младшего, Касема, была прозрачная пластмассовая шкатулочка, перевязанная красной лентой. Заметив маму, он подошел, поздоровался и вручил ей подарок.

– От нас двоих.

Хасан, державшийся чуть поодаль, улыбнулся. Им, наверное, казалось, что это очень по-европейски; мама потом предположила, что парни потратили на подарок целое состояние.

Мама открыла шкатулочку и просияла от удовольствия: там оказалась блестящая роза из серебристого шелка. Поблагодарив механиков за подарок, мама тут же, специально для них, приколола розу к платью. Абду принес новым гостям по бутылке кока-колы. Они наскоро обсудили казарменную жизнь: сын Абду и брат Хасана служили в одном полку.

Отец радушно приветствовал механиков, пригласил в гостиную. Они неловко вошли с бутылками в руках и, не зная, куда сесть, наконец опустились бок о бок на свободный диван у балкона. По просьбе отца Касем, передав Хасану свою бутылку, развернул огромный лист кальки, на котором обнаружился чертеж странного двигателя. Отец поднес чертеж к свету, внимательно изучил и заявил, что на этот раз его все устраивает.

– Никогда не угадаете, что сделали эти господа, – сообщил он собравшимся. – Подняли котел с затонувшего во Вторую мировую немецкого грузового судна, укрепили и установили на фабрике.

– А что, ваша фабрика уплывает? – пошутил синьор Уго, понимавший, что шутка эта может задеть за живое: всем было прекрасно известно о планах египетского правительства провести в тот год очередную национализацию фабрик и предприятий.

Механики французского не знали, но поняли по папиной интонации, что он похвалил их. Отец предложил им выпить. Они сперва отнекивались, мол, спасибо, мы пьем кока-колу, но в конце концов согласились. Касем принял от мадам Саламы сигарету и зажал ее на египетский манер, меж мизинцем и безымянным. Заговорили о египетской певице Умм Кульсум, которую оба боготворили. Мадам Салама предложила сигарету и Хасану, но тот отказался с неловкостью человека, который за общим столом воздерживается от угощения не потому, что не хочет, а потому что стесняется есть при незнакомых.

– Прошу прощения, но мне пора, – проговорил Касем, и едва он это сказал, как Хасан понял намек и тоже поднялся. – Меня жена ждет, – пояснил старший механик.

– Жена! – с усмешкой повторила по-арабски мадам Салама. – Что бы вы, мужчины, делали без жен?

Отец проводил посетителей в прихожую.

– Попомните мое слово, в один прекрасный день вы станете богачами.

– Ваши слова да Богу в уши! – воскликнул Касем.

И тут я наконец понял, кто он такой. Сын Латифы.

Чуть погодя и мадам Николь спохватилась, что ей пора.

– Уже? – удивилась бабушка.

– Увы, да.

– Куда же вы в такой час? – поинтересовалась мадам Салама.

– К портнихе.

– Ясно. К портнихе, – эхом повторила ее соседка.

– К портнихе, – улыбнулась мадам Николь и вздохнула – мол, у каждого свой крест, у нее вот страсть.

– Ах, мадам Николь, – начала было моя бабушка, но та перебила: «Bonsoir tous»[98], – и взяла с чайного столика ключи и портсигар.

– Она права, бедняжка, – добавила бабушка, когда мадам Николь ушла. – Такая красавица, да с таким-то мужем…

Бабушка однажды слышала, как мадам Николь, уворачиваясь от мужниных кулаков, вопила: «Arrte, arrte, salaud»[99], а он орал: «Бинт аль-шармута, шлюхина дочь». Супруги сцепились на железной лестнице; грохот стоял такой, точно колотили кастрюлей о сковородку.

– Она ему тоже спуску не дает, не беспокойтесь, – продолжала бабушка.

Отец проводил мадам Николь до дверей, а когда она ушла, сообщил, что ему нужно встретиться с клиентом.

– Так поздно? – переспросила мама.

– Я скоро вернусь.

– И оставишь меня с этими людьми, которых я толком не понимаю? Неужели это не может подождать до завтра?

– Не может.

Повисло тяжелое молчание.

– Послушай, мне некогда с тобой спорить, но если хочешь, идем со мной, и сама всё увидишь.

Посрамленная мама ответила, что останется дома.

– Куда это он? – поинтересовался синьор Уго, когда отец надел плащ.

– Не знаю, – ответила мама.

Мадам Салама проговорила что-то о стойкости и терпении. Мать ответила: чем так жить, лучше выброситься в окно.

Всякий раз, как мама грозила выброситься в окно, я принимался следить за ней, стоило ей подойти к окну. Ночью, лежа в постели, вслушивался в ее перемещения по дому. Порой вставал, пробирался на цыпочках по коридору и наблюдал из-за шторы, как мама на диване читает книгу или в одиночестве пьет кофе на веранде, смотревшей на окутанные дымом поля Смухи, или беседует с коммивояжером – ювелиром или каким-нибудь антикваром, который вечером пришел показать свой товар. Иногда, поднявшись ночью с постели, я замечал, как мама – одна в гостиной – тайком набирает телефонные номера, прикрывает ладонью трубку и не говорит ни слова. Я знал, что она пытается разыскать моего отца. А иногда до меня не доносилось ни звука – и тогда я думал, что мама либо выбросилась с балкона гостиной, либо через черный ход ушла к соседке, мадам Саламе. В тот вечер все окна в нашей квартире были затворены. Мама аккуратно заложила роман кожаной закладкой, выключила свет везде, кроме кладовой: от мадам Саламы она вернется поздно. В маминой спальне, как обычно, горел ночник – пусть государственные шпионы думают, что все дома.

* * *

Несколько месяцев спустя мы с отцом таки согласились на предложение синьора Уго, ранним утром в пятницу надели костюмы и отправились в пансион на рю Джабарти. Монтефельтро опаздывал; мы вышли из машины и высматривали его на пустынном тротуаре. Стояло тихое, прозрачное ранневесеннее утро в Александрии, когда лавки еще закрыты и город терпеливо, почти лениво ждет молитв. В воздухе витал аромат фула, традиционного блюда из фасоли, которым завтракают египтяне. Мы оба проголодались, но синьор Уго наверняка рассердился бы, если бы увидел, что мы едим пищу бедняков.

– Да и пачкается, – добавил папа, и мы решили не брать фасоль.

Из приоткрытой двери пансиона доносились другие запахи – кофе и лукумадеса, пончиков в меду.

– Надо будет перекусить по дороге, – сказал отец.

Синьор Уго надел шелковый галстук с отливом (какого я больше ни у кого не видел); отец потом заметил, что такие галстуки носят лишь состоятельные господа определенного возраста. Еще на нем была шляпа-борсалино, тщательно отутюженный твидовый пиджак и туфли с блестящими золотыми пряжками.

– А, так вы уже здесь, – произнес синьор Уго вместо приветствия. – Полетт с нами не поедет. В такую погоду у нее вечно болит голова. Типичная александрийка: любит солнце, но в тени. Это рядом с Корниш, почти сразу за Мандарой, – добавил синьор Уго, забрался на переднее сиденье, достал «Элмас» и легонько постучал по белой пачке, на обороте которой, как обычно, уже было что-то нацарапано темно-синими чернилами.

Тем безоблачным пятничным утром на Корниш почти не было машин; по пути в Мандару мы проезжали знакомые места, синьор Уго опустил стекло, и в открытое окно повеял ветерок. Мы миновали Сиди-Бишр, самый большой пляж перед Мандарой, на котором пока не наблюдалось признаков летней жизни. Пляжи пустовали, на рекламных щитах вдоль прибрежной дороги висели прошлогодние плакаты, и за вереницей закрытых некрашеных кабинок еще не было видно летних магазинчиков и киосков, которые в сезон появлялись всюду, куда ни глянь. Рестораны не убрали прошлогодние хассиры – бамбуковые навесы, защищавшие посетителей за уличными столиками. Одни хассиры заплесневели или упали на землю и валялись посреди дороги; другие провисли на деревянных балках до самого тротуара и хлопали на ветру, точно запутавшиеся воздушные змеи в конце лета.

Ближе к Мандаре немощеную дорогу покрывала песчаная корка. Недавний хамсин все засыпал песком. Завалило даже торговавший кока-колой ларек аль-Нуну: песок забился в желобки гофрированных жестяных листов, из которых были сделаны стены летнего домика. У лачуги неподалеку под тяжестью песка просела крыша.

Синьор Уго велел моему отцу свернуть направо раз, потом другой и подняться на крутой холм. Из маленькой хижины вышел бедуин в тюрбане с двумя дочерьми (у обеих кольца в носу) и смотрел, как наш автомобиль преодолевает песчаный уклон.

– Вон там монастырь.

Мы приблизились к довольно просторной полуразрушенной вилле, ограда которой была утыкана шипами и увита колючей проволокой. Когда мы подъехали, другой бедуин открыл высокие ворота, мы поднялись выше и наконец выбрались на ровную булыжную дорогу, которая проходила по скрупулезно ухоженному саду; за ним тянулись аккуратные поля и куртины. Наконец мы остановились перед строением, похожим на ветхую часовню. Мы вышли из машины и сразу узнали этот запах: сомнений быть не могло – мы посреди пустыни, однако же с этого холодного мыса нам были видны знакомые пляжи Мандары и Монтазы, простиравшиеся вдаль на темно-синие мили с короткими белыми полосками у самого берега.

– Vr pezevenk! – воскликнул бородатый великан, завидев выбравшегося из машины синьора Уго. – Ах ты педик!

Бородач присматривал за садовником, который трудился над цветником. Великан расплылся в улыбке и направился к нам с садовыми ножницами, вытирая о тряпку испачканные в земле пальцы.

– Pezevenk kai essi! – парировал синьор Уго на смеси греческого с турецким. – Сам ты педик!

Они сердечно пожали друг другу руки; высокий бородатый грек поднес садовые ножницы к ширинке синьора Уго и притворился, будто режет. Потом, обернувшись к моему отцу, спросил шутливо:

– Что, очередные конверсо?[100] – и широко улыбнулся нам.

Синьор Уго представил нас.

– Конверсо типа меня, ну ты понимаешь, – добавил он.

– Понимаю, понимаю, – заверил его отец Папанастасиу. – По воскресеньям причастие, по пятницам Шма. Иными словами, alborayco[101], ни вашим ни нашим. Pezevenk, – заключил священник.

– Именно! – усмехнулся синьор Уго.

– С вами, евреями, никогда ничего не поймешь, – продолжал грек. – Пойдемте лучше выпьем лимонаду.

Отец Папанастасиу пояснил, что они с синьором Уго давние друзья, «еще с довоенных пор». Я не стал уточнять, о какой войне речь. Священник сказал, что слово «alborayco» происходит от «аль-Бурак»[102], Мухаммедова коня, который был ни лошадь, ни мул, ни самец, ни самка.

– Бедные евреи, нигде-то вас не считают гражданами и везде – предателями, даже свои. И не делай такое лицо, Уго, это не мои слова, так говорят ваши же пророки.

Едва мы вошли в кабинет, как священник заявил:

– Я не такой, как другие.

Отец кивнул – мол, мы сразу это поняли.

– А знаете почему?

И замолчал, словно ждал от нас ответа.

– Я вам скажу почему. Они в первую очередь священники, а потом уж люди. А я знаете кто?

Снова долгая пауза. Может, ответить «да» или «нет»? Я обвел взглядом кабинет, битком набитый старыми книгами и сотнями икон. Душно пахло ладаном – даже от моих рук и стакана лимонада, который вручил мне хозяин.

– Я скажу вам, кто я: в первую очередь человек, – отец Папанастасиу поднял большой палец и покачал им туда-сюда, – потом солдат, – он оттопырил указательный, – и потом уж священник, – отогнул средний палец. – Спросите кого угодно. Вот хоть его. Эти руки, – он сжал кулачищи, которые, наверное, устрашили бы даже Петра Великого, Распутина и Ивана Грозного и с легкостью размозжили бы клавиатуру стоявшей у него на столе старенькой пишущей машинки «Ройал», – эти руки трогали всё и делали всё – понимаете, что я имею в виду?

Тут он впился в меня таким пристальным взглядом, что я прошептал:

– Да, понимаю.

– Нет, не понимаешь, – отрезал священник, – и даст Бог, никогда не поймешь, или тебе придется отвечать передо мной. А я, признаться, даже не знаю, кто страшнее, я или Бог.

– Василий, хватит уже нести чушь, давай ближе к делу, – перебил синьор Уго.

– Мы же просто беседуем, – возразил отец Папанастасиу.

– Мальчишка весь дрожит, словно узрел Сатану во плоти – и это ты называешь беседой?

– Ну да, беседой. А как еще?

– Ты иногда выражаешься и ведешь себя, как греческий пастух из Анатолии. А между прочим, – синьор Уго обернулся к отцу и продолжал, указывая на пишущую машинку, – он ведь признанный во всем мире специалист по Фаюму.

Отец решил, что богатырь-священник – эпидемиолог (Фаюм был печально известен загрязненной водой), и признался, мол, слышал о повальной гибели тамошних крестьян от недуга, очень похожего на холеру, и спросил: не думает ли отец Папанастасиу, что Египту грозит эпидемия холеры?

– Даже если и так, мне-то что? – проворчал священник.

– Не по современному Фаюму, – вмешался синьор Уго. – А по раннехристианским фаюмским портретам. Он с первого взгляда отличит настоящий фаюмский портрет от подделки. Учит здешних бедных сироток их рисовать.

– Кстати о сиротах, – перебил отец. – Я им кое-что привез. У вас найдутся свободные руки – принести коробки из машины?

– Свободные руки? А это что? – священник повысил голос и показал нам свои ладони, каждая величиной с Пелопоннес.

Мы вышли из кабинета, отец открыл багажник, и отец Папанастасиу достал оттуда три картонные коробки. К нам подошли два молодых грека в синих джинсах и забрали коробки с заднего сиденья.

– А что там такое? – спросил отец Папанастасиу.

– Трикотажные летние сорочки для мальчиков. Мерсеризованный хлопок – вот, пощупай, – синьор Уго протянул рубашку священнику, тот ее развернул и оглядел.

– Она же стоит целое состояние, – запротестовал он, смяв уголок сорочки в кулаке, чтобы лучше оценить ее бархатистый лоск.

– Просто скажи спасибо, – откликнулся синьор Уго.

– Спасибо.

Отец ответил, мол, пустяки.

– Мальчики днем вернутся, и вручим им эти сорочки. Все равно этим поганцам надо что-то дарить на Пасху.

Коробки составили в вестибюле. Странно, подумал я, мне отец никогда таких сорочек не дарил. «Я тебе сотни таких привезу», – пообещал он на обратном пути, когда мы высадили синьора Уго у пансиона.

– Нам нужно кое-что обсудить, – сказал мне отец, глядя на священника. – Подождешь в машине?

Я ответил, что погуляю по саду. Трое мужчин вернулись в кабинет.

Я остался один и вдруг понял, что, кроме меня, на территории монастыря никого нет. Парнишки, которые помогли достать коробки из машины, торопливо спускались с холма, оскальзывались и спотыкались, с каждым шагом увязая в песке едва не по щиколотку, и в конце концов скрылись за вереницей пальм. Все смолкло: не слышно было ни ветра, ни даже ворон. Такая тишина, должно быть, стоит в пустыне: безмолвие древнегреческого некрополя в Александрии или ясного раннего воскресного утра в городе.

Я огляделся по сторонам и подумал: надо же, за прекрасным садом ухаживают так рьяно, а дома стоят в запустении. Вероятно, прежде монастырь был усадьбой, которую какая-нибудь богатая греческая семья пожертвовала бедным.

Я дошел до конца участка, где смотрела на море сломанная пергола; наверное, некогда здесь был уютный уголок, в котором можно было почитать или полюбоваться водным простором, раскинувшимся до самого дальнего края Сиди-Бишра. Слева за рядами сохнувшего белья притаилась арабская деревушка из глинобитных хижин. На скалу неподалеку слетелись кормиться какие-то большие птицы – вероятно, ястребы.

Я заглянул в окно часовенки и увидел комнату, похожую на школьный кабинет. На стене висели карты, детские рисунки, иконы и портрет Перикла. Я прошел по узкому коридору и очутился в мастерской, которую, вероятно, устроили в старой конюшне. За мастерской обнаружился очередной клочок земли, поросший по краям высоченными подсолнухами: они обратили ко мне дьявольские глаза и следили за каждым моим осторожным шагом. Меня вдруг охватило неприятное чувство, будто мне смотрят в спину. Я обернулся.

И увидел их. У стены конюшни, точно два гигантских перевернутых зонта, с обнаженными ребрами и блестящими гибкими желтыми бамбуковыми килями, выше меня в два раза – еще выше, чем я их себе представлял, поскольку, как близко я ни подходил, все равно смотрел издали, – стояли Парал с Саламинией, и возле каждого змея на полу мастерской свернулся кольцами длиннющий хвост, точно гигантские кишки, умещавшиеся в крошечной утробе. Воздушные змеи казались совершенно обнаженными, словно незаконченные шлюпки, беззащитные перед моим пытливым взором. Строители сняли прошлогодние целлофановые листы, чтобы приклеить новые. Я подошел ближе, потрогал ребра змеев, однако же осторожно, памятуя о том, что бамбук режется хуже стекла. И лишь тогда обнаружил, что змеи утыканы шипами, которые разрывали соперников на части. Это были не старые бритвенные лезвия, которые мы крепили к своим, а заостренные отростки бамбукового каркаса – разница, объяснил мне впоследствии Момо, как между вставной челюстью старой дамы и клыками сильного молодого волка.

Момо никогда мне этого не простит. А всего-то и нужно было взять перочинный ножик и порезать бамбук. И тогда в то лето мы царили бы в небе. На миг я почувствовал себя финикийским шпионом, который пробрался на безлюдную греческую верфь, полный решимости причинить врагу максимальный ущерб, и оробел, завидев «Парал» и «Саламинию», гордость афинского флота, стоящие в доках в ожидании мелкого ремонта.

Я вышел из мастерской и услышал, что меня зовет отец.

Обратно мы ехали молча; мне не давала покоя мысль о том, как раздуется от важности мадам Мари, когда узнает, что мы хотим перейти в ее веру. Синьор Уго рассказывал, что каждое воскресенье он вынужден ходить в церковь. Мадам Мари будет на седьмом небе от счастья.

Однако же в тот вечер, после того как мы отвезли синьора Уго в пансион и подъехали к нашему дому в Клеопатре, отец, прежде чем выпустить меня из машины, посмотрел на меня и сказал:

– Не бойся, мы не станем связываться с этим греческим священником. Я как-то не готов каждую неделю на него любоваться. К тому же я хочу все обдумать, – пояснил он, будто решил заняться этим сразу же, как только мы попрощаемся, а потом добавил, словно его только что осенило, – дескать, возможно, лучше стать протестантами. – В любом случае это не к спеху, – заключил отец.

Я захлопнул дверь и проводил взглядом его машину, понимая, что до завтрака мы не увидимся.

* * *

Как и прежде, Пасха и Песах пришлись на Рамадан. Однако в этом году в доме царило уныние, Абду и мадам Мари больше не препирались, и никто не выговаривал мне за неумение вести себя за столом. После нашего скромного семейного седера в Спортинге с прабабкой приключилось несчастье. Проснувшись среди ночи, она не обнаружила в ящике прикроватной тумбочки любимого имбирного печенья: бабушка Эльза его убрала, думая, что мать не захочет на Песах есть печенье из дрожжевого теста. Но старушка начисто забыла о запрете на хамец и, не найдя на привычном месте любимого угощения, встала, отправилась на кухню, по пути запнулась о старую табуретку, упала и расшибла голову в кровь. Дедушка Нессим, бабушка Эльза и моя бабка пытались остановить кровотечение: кто-то из них присыпал рану молотым кофе. Вызвали доктора Закура, нового семейного врача, он сделал что мог, но старушка так и не пришла в сознание. В скорую даже не звонили.

Наутро дедушка Нессим открыл стеклянную дверь прабабушкиной спальни, вышел к собравшимся и сообщил: «Она оставила нас». Усопшую завернули в саван и через несколько часов похоронили. Мадам Мари посетовала – дескать, у христиан не так, они хоть дают время проститься с покойным. Потом вспомнила, что так и не вернула агузе, то есть старухе, три фунта. Чтобы отвести от себя беду, мадам Мари немедленно отправилась в булочную, купила три сахарные булки и по дороге домой отдала первым встреченным нищим.

Дождливым днем мы сидели в маленькой гостиной. Никто не плакал, даже не вспоминал случаи из жизни умершей. Пришел Абду, отпросился до вечера; кто-то предложил пойти в кино, куда мы и отправились всемером, включая мадам Мари.

Три дня спустя мадам Мари отвезли в больницу и вырезали желчный пузырь. Вернулась она через несколько недель: за это время гувернантка, казалось, похудела в два раза, как-то постарела и жаловалась, что обе руки обметала экзема. Посмотрела, как я обедаю, спросила, как у меня дела в школе, огорчилась, что я теперь занимаюсь с мусульманами, как и советовал мосье аль-Малек, – и это вместо того, чтобы изучать нормальную религию.

– Ты у нас теперь мусульманин? – уточнила она.

Я покачал головой.

– А что же ты сказал, когда тебя спросили, зачем ты хочешь изучать Коран?

Я ответил, что сказал, мол, наша семья подумывает принять ислам. Когда я доел, мадам Мари не убрала мои тарелки, как бывало прежде. И не велела вымыть руки. И не усадила за домашнюю работу, и не попросила не ходить на кухню и не болтать со слугами. Пообещала как-нибудь снова взять меня с собой в храм святой Екатерины. Допила кофе, поблагодарила Абду и ушла.

* * *

Через неделю, после того как мадам Мари позвонила, извинилась и сообщила, что нашла работу полегче, на неполный день, в греческом доме престарелых, родители взяли мне гувернантку по имени Роксана, персиянку, которая училась в Испании на танцовщицу, но после череды неурядиц поселилась в Александрии – с любовником, британским журналистом, сотрудником одной из местных англоязычных газет. Молодая брюнетка была энергична, невероятно красива и, в отличие от мадам Мари, которая, пока я купался, отсиживалась в тени с прочими няньками, прыгала в море и плыла быстрее всех. Выйдя из воды, подбегала к нашему зонтику и укутывалась в полотенце практически с головы до пят, так что виднелась лишь часть лица да ноги в мурашках. Потом расчесывала длинные, крашенные хной волосы и закуривала сигарету. Кожа ее сияла на солнце, вечерами в Мандаре Роксана в темно-синем платье в белый горох сиживала на веранде с моими родителями, и от нее по-прежнему пахло кремом от загара; она ждала, пока за ней заедет ее Джоуи на «форде англии». Роксана мало что принимала всерьез, и все, что она говорила или слышала от меня, словно содержало в себе нечаянную остроту, которая ее забавляла; она заставляла меня поверить, будто бы я куда умнее, чем думал, – и это кружило мне голову, побуждало к откровенности, поскольку она понимала не только какой я, но и каким хочу стать.

Роксана нарушала все мыслимые и немыслимые табу: она опаздывала, уходила когда вздумается, однако ж ни с кем не ссорилась, вдобавок со своим неиссякаемым весельем и добрым расположением духа умудрялась уговорить меня сделать и съесть такое, чего я и вообразить не мог. Когда она бывала дома, я уже не околачивался на кухне; стоило ей сообщить мне, что брата ее зовут Дарий, а отца – Камбис, и я понял, что жизнь способна подняться над обыденностью и превратиться в легенду. По утрам Роксана приветствовала меня лукавой улыбкой – так, словно мы успели сообщить друг другу что-то такое, о чем поклялись никому больше не рассказывать. Вечерами мы вместе читали Плутарха. А на ночь она читала мне газели Хафиза – чтобы следующий день оказался удачным. Сперва она читала стихотворения по-персидски, объясняла смысл, потом приводила несколько надуманное, но неизменно счастливое толкование, целовала меня и желала спокойной ночи.

Отчаяннее всех в Роксану был влюблен синьор Далль’Абако, мой репетитор по итальянскому, некогда подававший надежды дипломат, который бежал из родной Сиены во время правления Муссолини: синьор Уго отыскал его для нас в александрийской сети частных преподавателей и отрекомендовал, пояснив, что лучше всего по-итальянски говорит этот господин из Сиены. Синьор Далль’Абако читал все журналы и все книги. Журналы он брал в крупнейшем итальянском книжном магазине и возвращал в безукоризненном состоянии, прочитав в трамвае по дороге от ученика к ученику. Как и мосье аль-Малек, чьего недовольства синьор Далль’Абако не желал вызывать и вокруг чьих занятий вынужден был выстраивать собственное расписание, после урока он охотно оставался выпить чаю или коктейль и всегда умудрялся напроситься в гостиную, поскольку любил общество, да и одинокая холостяцкая жизнь практически не давала ему случая побеседовать о двух вещах, которые он обожал: опере и литературе. В Александрию он приехал только что, в апреле и оставался моим репетитором пять лет.

Синьор Далль’Абако начал проходить со мной Данте и был очень польщен, когда отец постучал в дверь столовой и спросил, можно ли ему посидеть с краешку, послушать. Потом без приглашения вошла Роксана. Ее присутствие, когда синьор Далль’Абако рассказывал о Фаринате[103], графе Уголино[104] и сэре Брунетто[105], или о Паоло и Франческе[106], должно быть, волновало его голубую кровь, ведь персиянка, чей итальянский представлял собой не что иное, как ломаный испанский, казалось, понимала и ссыльного гвельфа, и вынужденного оставить родину сиенца так же хорошо, как понимала Хафиза, Джоуи, меня и всех на свете мужчин. Ей-то прекрасно было известно, что значит потерять всё и жевать соленые лепешки, тогда как всю жизнь ел пресный хлеб Тосканы. Понимала она и то, каково это, когда твой доход – причем весьма скромный – целиком зависит от других.

Tu proverai s come sa di sale

lo pane altrui, e come duro calle

lo scendere e’l salir per l’altrui scale.

Ты будешь знать, как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням[107].

Синьор Далль’Абако обращался к ней, ко мне, к себе, к Данте.

– Если каждый день заучивать по одной песне, – говаривал он, – то через три месяца, к сентябрю, будешь знать наизусть всю «Комедию».

А может, он говорил это Роксане.

Ей он рассказывал, что, когда британцы интернировали всех мужчин-итальянцев, проживавших в Египте, он, пока сидел в тюрьме, заучивал по песне в день, подобно Сильвио Пеллико, итальянскому патриоту девятнадцатого столетия.

– Вы – и в тюрьме, синьор Далль’Абако? Не представляю вас за решеткой.

Сиенец растрогался.

Роксана сказала это в автомобиле, когда мы в пятницу утром в начале июня ехали в Мандару. Синьор Далль’Абако отправился с нами на целый день; потом его должны были подвезти до станции Сиди-Бишр, откуда он на трамвае вернется в город.

Мы теснились в салоне с открытыми окнами, и синьор Далль’Абако объяснял нам «Тоску»; пройдясь по самым очевидным гармониям, запел последнюю арию Каварадосси, повторил несколько раз, потом попросил спеть меня, потом моего приятеля Кордаи, которого отпустили к нам с ночевкой, потом – все-таки сиенец отличался рассеянностью – мою мать, и, наконец, Роксану. Все смеялись, включая водителя Хасана, который, желая показать, что и он не так-то прост, пропел несколько тактов – сам того не осознавая, на арабский манер. Синьору Далль’Абако нравился ближневосточный колорит; обучив нас знаменитому хору из «Набукко», он предложил Хасану это спеть. Польщенный шофер согласился; словом, в машине царило веселье, Роксана изображала, как египтянин поет Верди. Синьор Далль’Абако рассказал нам историю александрийского театра Мухаммеда Али[108] и большого оперного театра в Каире, для которого египетский хедив заказал «Аиду».

– Верди бывал в Египте? – воскликнул я, не веря своим ушам.

– Еще как, – ответил синьор Далль’Абако, точно истый египетский патриот вроде мисс Шариф.

По пути в Мандару нам попался отцов извозчик, Абу Али, на фабричной подводе с кривыми колесами. Он тоже направлялся в Мандару со всем нашим скарбом – летними вещами, хозяйственной утварью, посудой, игрушками, даже новым холодильником и гигантским «Грюндигом», выдержавшим все слезы мадам Мари: отец заменил его приемником поновее, но выбросить старый у него рука не поднялась. Пожитки были свалены в кучу и кое-как обвязаны веревкой; вообще же подвода со спотыкавшейся кобылой, вряд ли способной перейти на галоп, на колесах, снятых с британского танка, смахивала скорее на кибитку цыган, спасавшихся от голода и захватчиков, чем на экипаж, перевозивший в летний дом вещи для отпуска. Хасан помахал старому арбаги, и Абу Али в ответ тоже взмахнул кнутом.

За нами ехал Джоуи, вез мою бабушку, Флору и дедушку Нессима. Бабушка Эльза, оплакивавшая мать, согласилась ехать с нами в последнюю минуту, просто чтобы не оставаться дома одной. Но всю дорогу куксилась и неустанно напоминала, что, по ее мнению, во время траура на море ездят разве что заскорузлые крестьяне, которым пляж в диковинку.

Сразу же по приезде мы с Кордаи, Роксаной и мамой, словно доказывая правоту бабушки Эльзы, переоделись в купальные костюмы и отправились на пляж; синьор Далль’Абако же устроился на веранде, которая смотрела на море, пояснив это тем, что, дескать, не захватил с собой купального костюма. Вероятно, он притворялся, будто бы ему и тут хорошо, чтобы мы не уговаривали его идти с нами на пляж. А может, ему и так пришлось побороть природную застенчивость, чтобы принять от мамы стаканчик лимонада на веранде, и не хотелось вновь проверять себя на прочность, силясь выполнить сложные пляжные ритуалы, о которых он понятия не имел.

Я же следовал этим ритуалам с превеликим удовольствием: обнаружить пляжные ракетки на том самом месте, где оставил их в сентябре; взвалить на плечо зонт; отыскать прежнее сложенное покрывало, крем от загара или старые – казалось, бессмертные – теннисные мячи; не забыть вторые плавки на случай, если захочется переодеться; положить в сумку старую бутыль с бензином (а к нему обязательно вату) – оттирать деготь, который вымывало на пляж и в котором мы каждый раз ухитрялись измазать ноги.

В доме кипела суета: слуги разгружали автомобили. Некоторые слуги прибыли накануне вечером и уже успели убрать почти все комнаты.

Тихий уголок синьора Далль’Абако на веранде казался идеальным местом для человека, всю жизнь старавшегося никого собой не обременять.

Я с сочувствием отнесся к его нежеланию идти с нами купаться – и не только потому, что в ВК вел себя так же, но и потому, что видел не раз, как наши гости в Мандаре, в особенности отцовские подчиненные, притворялись, будто испытывают безотчетный страх перед пляжем, хотя на самом деле страх у них вызывали только мы: они боялись нам помешать. Предпочитали остаться дома, когда остальные отправлялись купаться, потому лишь, что стеснялись попросить у нас полотенце. «Хорошо поплавали?» – интересовались они, когда мы возвращались с пляжа.

Мама сказала синьору Далль’Абако, что он может взять любой купальный костюм из битком набитого шкафа, там имелись все размеры. Но репетитор мой все слонялся по дому, спертый затхлый воздух которого выдавал, что в зимние месяцы дача стояла закрытой. Полюбовался испанской мебелью, спросил, бываем ли мы здесь зимой.

– Иногда на Рождество, – ответила мама.

– Давайте быстрее, – крикнула Роксана, заметив, что к дому подъехал Джоуи. – Мы идем на пляж.

– Идите, я к вам потом подойду, – ответил тот.

– Allora[109], синьор Далль’Абако, так вы будете переодеваться или нет? – обратилась к нему Роксана.

– Хорошо, но не уверен, что буду купаться.

Она изобразила нетерпение, словно ей поручили присматривать и за ним тоже. Синьор Далль’Абако посмотрел на Джоуи, который помогал слугам снять с багажника на крыше автомобиля новую хассиру. Сиенец завидовал молодому репортеру, вероятно, ненавидел его и отдал бы все на свете, чтобы оказаться на его месте.

– Вдруг вода еще не прогрелась… – начал было синьор Далль’Абако.

– Надевайте купальный костюм, – перебила Роксана и проводила его в комнату. Робкий репетитор смиренно вошел. Дождался, пока мы с Кордаи выйдем, закрыл дверь, медленно, неохотно повернул ключ. Мы ждали минут пять. Наконец Роксана постучала в дверь, попросила синьора Далль’Абако поторопиться, он взволнованно извинился и сказал, что перемерил все костюмы, но ни один ему не подошел: слишком уж он тощий.

Наконец синьор Далль’Абако вышел из комнаты в купальном костюме, настоящего хозяина которого никто не помнил, но тот явно был выше и толще, поскольку верхнюю часть итальянскому репетитору пришлось подвернуть несколько раз на животе.

Сиенец был сухопарый, кожа да кости, на ногах – ни волоска. Роксана прыснула со смеху, увидев, что без ботинок его большие пальцы оттопыриваются вверх. Даже мама заметила это и спросила у Роксаны при синьоре Далль’Абако, зачем тот так держит пальцы.

– Не знаю, – итальянец привычно усмехнулся над собой. – Я не специально.

– А вы не боитесь упасть?

Он опустил взгляд, словно большие пальцы были его троюродными братьями, от которых он был бы рад отделаться.

– Мне не мешает, – ответил он.

Мы отправились на пляж обычным коротким путем по меловой тропинке, и едва пересекли песчаную полосу, как тут же бросились в воду. Синьор Далль’Абако стоял на берегу по щиколотку в воде и благожелательно наблюдал, как мы ныряем и резвимся в волнах прибоя.

– Я же вам говорила, он не будет купаться, – заметила мама Роксане.

И действительно, хотя, по словам сиенца, ему в Мандаре нравилось и летом он приезжал по два-три раза в неделю, читал со мной Данте и «Сердце» Де Амичиса и оставался с нами до вечера, в один год ухаживая за Роксаной, в другой за тетушкой Флорой, а в третий за моей мамой, я ни разу не видел, чтобы он купался. Вечерами, пропустив стаканчик-другой на веранде с отцом и гостями с соседних вилл, извинялся и говорил, что должен вернуться в город. Обычно кто-нибудь подвозил его до Сиди-Бишра, откуда синьор Далль’Абако добирался до Рамлеха на трамвае, сидя в вагоне второго класса; из левого кармана его итальянского спортивного пиджака выглядывал аккуратно свернутый заимствованный журнал.

После ужина в тот первый вечер в Мандаре мы поставили на стол две керосиновые лампы и уселись играть в карты. Бабушка Эльза открыла банку marrons glacs[110] – редкое лакомство в Александрии. Моя же бабушка, опасаясь, что гостям не хватит, разделила со мной каштан, потом увидела, что их еще полно, и разрезала второй, а за ним и третий. Эльза ее одернула: мол, или бери целый marron, или не бери вовсе, а привычка резать кусок пополам, чтобы в итоге все равно съесть столько же, отвратительна. Дедушка Нессим велел ей успокоиться. Синьор Далль’Абако не любил сладкое. Зато сладкое любил Джоуи. Он попросил у синьора Далль’Абако его долю и подцепил вилкой из банки последний marron.

– Ради бога, ne vous gnez pas, не стесняйтесь, – бабушка Эльза поджала губы. В какие-нибудь пять минут от ее драгоценных каштанов не осталось и следа. Джоуи, повесивший твидовый пиджак на спинку стула, повернулся, пошарил в карманах и выудил две непочатые пачки сигарет: «Грейс» и «Крейвен Эй».

– Вот это угощение так угощение, – заметил мой отец, не отваживавшийся покупать на черном рынке.

– Можно мне тоже? – спросил мой репетитор.

– Ну разумеется, синьор Далль’Абако.

– Марио, – поправил тот.

– Марио, – с веселым удивлением повторил англичанин и отпил скотч.

Почти все курили. Джоуи предложил сигарету Абду, тот взял ее с неохотой, пояснив, что выкурит позже.

Разумеется, разговор перешел на школы. У Джоуи был коллега, своего рода поэт, чья жена, гречанка, преподавала в американской школе, лучшей в Александрии; в итоге практически единодушно решили, что осенью мне следует пойти туда, поскольку ВК для меня больше не годится, в особенности после случившегося в последнюю неделю Рамадана.

– Твоя жена поступила очень отважно; лишь бы не было последствий, – заметила Флора.

– Лишь бы не было последствий, – повторил мой отец.

– Мы еще и не такое вытворяли, – продолжала Флора, которая во время учебы в консерватории регулярно нарушала дисциплину.

– А я так и вовсе был отъявленным сорванцом, – вставил Джоуи, бывший ученик Итона, поднял глаза и сдул клубок дыма. – Я устраивал проказы и похуже переодевания в спортивную форму на другом уроке.

– Да, но это был урок ислама, – перебил отец.

В тот исключительно теплый майский день на уроке ислама случилось вот что: я тайком снял серые брюки и надел белые шорты. Потом снял рубашку (галстук, впрочем, оставил). За ней майку. Носки. Часы. Однокашники последовали моему примеру и тоже принялись переодеваться – разве что, из уважения к своей вере, не обулись в теннисные туфли. Мисс Шариф о случившемся оповестил юный Тарек – скорее из благочестия и почтения к старшим, чем из вредности. Учительница подняла глаза от Корана и, к своему изумлению, увидела, что почти весь класс переоделся в белое.

– Он подбил их надеть спортивную форму, – пояснил Тарек.

– Ох, сестра! – воскликнула мисс Шариф, подскочила ко мне, пребольно ударила книгой по голове и снова взвизгнула: – Ох, сестра!

И меня тут же потащили в кабинет мисс Бадави.

Вечером, когда я вернулся с футбола, Роксана заметила у меня сзади на ногах синие пятна. Сам-то я никогда никому не пожаловался бы. Она попыталась стереть их ладонью, не получилось, тогда она в ужасе выбежала из комнаты и сообщила обо всем моей маме. Мама немедленно пришла и потребовала объяснений. Взволнованное лицо Роксаны и слезы, с которыми я рассказывал об утреннем происшествии, видимо, заставили маму подавить тревогу; едва я залез в ванну, как мама опустилась на колени рядом с Роксаной, и обе женщины принялись вместе меня купать, орудуя мочалкой так бережно и осторожно, что я почувствовал себя раненым солдатом, которого перевязывают две юные монахини.

Отец расстроился и за ужином никак не мог решить, на кого ему злиться, на школу или на меня.

– На этот раз они хватили через край, – сказала мама.

– Нет, на этот раз он хватил через край. Оскорбил их религию, а если он оскорбляет их религию, то и мы ее оскорбляем, а если мы оскорбляем их религию, нас арестуют, посадят в тюрьму, лишат всего и выдворят из Египта. Еще не хватало, чтобы мое имя трепали в мухафазе. Теперь понимаешь?

– И понимать не хочу.

На следующее утро, пока отец после зарядки принимал душ, мама попросила мосье Полити поскорее надеть пиджак, велела Абду сказать водителю автобуса, что сегодня я в школу не поеду, мы в спешке спустились к подъезду, и мама приказала Хасану, водителю моего отца, отвезти нас в ВК. Мы приехали минут на двадцать раньше первого школьного автобуса, пансионеры еще не закончили завтрак. Мама сказала: вылезай из машины. Недоумевающий Полити (его мускулистая грудь распирала пиджак, и в целом он смахивал на телохранителя какого-нибудь гангстера, разве что без галстука) направился за нами.

Мама привела нас прямиком в кабинет мисс Бадави, который запомнила с прошлого визита. Попросила Полити постоять в коридоре. Мы постучали, нам велели погодить; когда же наконец мисс Бадави открыла дверь, по ее приветствию было ясно, что нас, в общем, ждали. В выверенной улыбке директрисы не было и тени раскаяния – скорее, сдержанное бюрократическое сочувствие родителям непослушных детей, наказываемых для их же блага. Мама английского не знала, а потому попросила меня передать мисс Бадави, что она желала бы знать, что произошло.

– Вчера? – уточнила директриса.

Я кивнул.

Мисс Бадави долго распиналась о правилах школы, время от времени делала паузы, чтобы я перевел ее слова, и не спускала с меня испытующего взгляда, пока я старался передать маме директрисину версию моей провинности. Мама кивала после каждой фразы, хотя вряд ли что-то понимала из моего сумбурного рассказа. Нам не впервой было изображать беседу ради посторонних. Наконец мама перебила:

– Я знаю, я всё понимаю, скажи ей, что я понимаю, – и, не успел я опомниться, как мама развернула меня спиной, продемонстрировала мисс Бадави лиловые полосы на моих ногах и по очереди коснулась каждого рубца, приговаривая: «Посмотрите на это, и на это, и вот на это», – с тем же презрением, с каким разворачивала платье и предлагала портному взглянуть на этот вот изъян, и на этот огрех, и на пятно, оставленное растяпой-подмастерьем. Мисс Бадави подняла брови, точно лавочник, не желавший принимать обратно брак на том основании, что купленный товар возврату не подлежит.

Я пять минут таращился на этот предмет, не понимая, что, собственно, вижу. В углу за креслом мисс Бадави стояла палка. Так вот это оружие, вот эти ребра, что причиняют самую сильную боль: сейчас все это выглядело совершенно безобидно.

– Да, но скажи своей матери, мы не можем гарантировать, что больше никогда не возьмемся за палку. Скажи ей.

Я передал маме: они не могут гарантировать, что больше никогда не возьмутся за палку. Мама кивнула. Неужели отступит? Директриса принялась по новой излагать школьные правила, я перевел ее рассказ и очередной мамин вопрос, страшась, что мама в итоге сдастся.

И тут раздался леденящий душу вопль. Мама орала во все горло, как на лавочников, слуг и коммивояжеров. В патио прибежали садовник со сторожем и заглянули в окно.

– Скажи ей, разве она не знает, что это больно? – мама указала на трость.

– Она спрашивает, знаете ли вы, что это больно, – произнес я.

– Ну разумеется, это больно, – ответила мисс Бадави с той же улыбкой, с которой открыла нам дверь, хоть мамин вопль и смутил ее. «Мы можем обсуждать это сколько вам угодно, – читалось на ее лице, – но извинений от школы вы не дождетесь».

Эта-то улыбка – жутковатая, надменная, полная ненависти, с которой мисс Бадави когда-то обозвала меня «собакой арабов» и которая промелькнула по ее лицу, когда она спросила, хочу ли я, чтобы меня отлупили в школьной форме или в спортивной, – эта-то улыбка и убедила маму, что надеяться не на что и она приехала зря.

Мама среагировала так молниеносно, что, когда все произошло, мисс Бадави по-прежнему улыбалась.

– Не смейте так улыбаться при мне, только не при мне! – так громко выкрикнула мама, что в тот день, наверное, ее голос слышала вся школа. Директриса, скорее изумившись, чем обидевшись, схватилась за щеку – то ли не веря в произошедшее, то ли чтобы прикрыть наливавшийся краской отпечаток пятерни.

– Да что же это, что же это такое? – пробормотала она по-арабски.

Мама схватила сумочку, которую поставила на стол мисс Бадави, и велела мне: «Идем».

На полу у двери валялась шпилька мисс Бадави. Я легонько отодвинул ее ногой.

– Я сообщу о вас в мухафазу, – пригрозила мать.

Мы вышли из кабинета мисс Бадави; в коридоре стояли мисс Шариф и мисс Гилбертсон. Мама впилась взглядом в мисс Гилбертсон, проворчала «Sale putain»[111] и сплюнула.

Я сказал, что не хочу забирать вещи ни из парты, ни из шкафчика. Мы пошли прямиком к машине, которая ждала нас на другом конце двора. С тех пор ноги моей не было в ВК.

Домой мы добрались менее чем за двадцать минут, еще толком не опомнившись от утренних потрясений. Узнав о случившемся, отец пришел в неистовство. Обругал маму, распек Хасана и мосье Полити, велел никогда больше не слушать ее приказов.

– Да какая разница, все равно наши дни здесь сочтены, – заключил он.

Через несколько недель отец урезал часы мосье аль-Малеку. Мол, летом детям нужен отдых. Однако же, сравняв количество занятий мосье аль-Малека и синьора Далль’Абако, отец впервые признал, что, возможно, арабский не так уж важен и мы не останемся в Египте навсегда.

От ВК после инцидента не было ни слуху ни духу. Табель у меня был аховый: по истории Египта, которую читали по-арабски, мне и вовсе поставили «ноль». Отец не понимал, как я умудрился срезаться, и решил меня наказать. Неделю никакого кино. Но потом забыл про свой запрет и нарушил его в дождливый вечер, когда было совершенно нечем заняться, кроме как пойти в кино.

* * *

Проснувшись поутру в Мандаре, я сразу бежал к окну – посмотреть, какое сегодня море. Порой, еще лежа в кровати, я вслушивался в далекий шум волн и понимал, какая сегодня погода. Иногда с пляжа долетали крики детей, ловивших волну: значит, море неспокойно. А бывало, что не доносилось ни звука – ни воплей мальчишек, ни плеска волн, ни криков уличных торговцев, ничего, все замирало, и казалось, что воздух глушит любые звуки. И тогда я понимал, что вода гладкая, как нефтяное пятно, как говаривала тетушка Флора: даже рябь не набегает.

В доме пахло молотым кофе. Роксана уже была на кухне: варила кофе в маленькой джезве, курила сигарету. Она была в купальнике. Джоуи еще спит, сказала она, и все спят, даже слуги еще не приходили. Мы тихонько отворили дверь на веранду, зная, что, стоит приподнять редкотканую занавеску, и нашим глазам откроется настоящее чудо. На улице не было ни души, капоты припаркованных автомобилей блестели в утреннем свете, за машинами тянулись дюны, старые пальмы и виллы, наслаждавшиеся воскресным покоем; лазурное море сверкало в лучах солнца.

– Какой день! – заметила Роксана и медленно, чтобы не расплескать кофе, направилась к маленькому тяжелому стальному столику моего деда, который летом из-за проступившей ржавчины приходилось перекрашивать эмалевой краской – каждый раз другого цвета. Краска лупилась на углах, проступали нижние слои, так что можно было их пересчитать, точно годичные кольца у дерева, и понять, как давно этот столик у нас – он, как и многие другие здешние вещи, был гораздо старше меня.

Мы хотели было сесть у балюстрады, смотревшей на море, как вдруг заметили в углу веранды синьора Далль’Абако в плетеном кресле: он задрал худые ноги на перила, чуть откинувшись назад.

– Когда же вы проснулись? – удивилась Роксана.

– Давно, – сказал он. – Я хотел встретить рассвет.

Я никогда не видел рассвета.

– Вы хорошо спали? – спросил он.

– М-м-м-м-м. Великолепно, – призналась Роксана. – Великолепно, – она потянулась и зевнула.

– Давно я не видел такого дивного утра.

Роксана посмотрела на море.

– Кто-нибудь еще встал? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответил синьор Далль’Абако.

Роксана медленно пила кофе, положив ноги на перила.

– Хотите, я сварю вам кофе?

Сиенец ответил, что подождет, пока все проснутся.

Тут мы услышали, как открылась дверь. Ну вот, сейчас придут и всё испортят, с досадой подумал я.

Но звук донесся из сада. Кто-то отворил калитку и направился по гравийной дорожке к веранде. И тут я понял, кто это. Я совершенно забыл о маленьком утреннем чуде в Мандаре: продавце инжира. Он всегда приходил первым, за ним развозчик льда, потом торговец овощами и, наконец, около десяти утра привозили фрукты.

Роксана взяла две дюжины, попросила взвесить, потом дала нам с синьором Далль’Абако по инжиру.

– Пока по одному, – пояснила она. – До завтрака больше не получите.

Но до завтрака еще оставался час-другой. Я предложил пойти купить фул. В этот утренний час фул наверняка бесподобен.

– А ты знаешь, где его купить? – уточнила Роксана, прежде не бывавшая в Мандаре.

Я кивнул. Торговец фулом останавливал фургончик на углу рю Мордо, возле дюн, и к нему с большими кастрюлями стекались покупатели. Синьор Далль’Абако сказал, что еще не пробовал фул в Мандаре. Потом признался, что вообще никогда его не ел.

– Вы же тридцать лет живете в Египте, – удивилась Роксана.

– E pazienza[112], – ответил синьор Далль’Абако – мол, теперь-то уж что.

Тогда пошли скорее, вставил я, потому что торговец на одном и том же углу подолгу не задерживается. Нет ничего неприятнее, чем обойти все места, где он обычно останавливается, и нигде его не застать.

Торопился я и по другой причине. Мне не хотелось, чтобы к нам присоединился еще кто-нибудь или помешал совершить эту вылазку. Синьор Далль’Абако сказал, что ему нужно переодеться, но я заверил его, что в шортах идти вполне прилично: все равно в такую рань на улицах никого. Роксана надела рубашку, завязала концы на животе. В одной руке она держала сигарету, в другой – большую пустую кастрюлю.

Я вывел их садом позади дома на подъездную аллею, где громкое пчелиное гудение казалось гулом далекого водопада или шумом огромного парового двигателя. Синьор Далль’Абако признался, что боится пчел. Я ответил, что они никогда не жалят. Нужно лишь идти спокойно и стараться не делать резких движений. Оба мне поверили.

Синьор Далль’Абако придержал для нас старую садовую калитку. Мы через нее почти не ходили, хотя, если верить слухам, несколько десятков лет назад попасть на виллу можно было только так. На двери, как и на многих других александрийских воротах, которыми давно никто не пользовался, виднелся растрескавшийся фамильный герб, висел колокольчик, давно уже не звонивший, когда калитку открывали, и старый колониальный молоток.

Эти колониальные молотки в один прекрасный день будут стоить целое состояние, заметил синьор Далль’Абако.

– Когда-нибудь в Европе антиквариат девятнадцатого века будет не найти, и сюда за такими вот молотками съедутся покупатели со всего света, – добавил он.

– Это же барахло, – возразила Роксана.

– Попомните мои слова. Через двадцать лет за такой молоток будут давать столько золота, сколько он весит.

– Ну где же твой торговец фулом? – вставила Роксана.

– И правда, где же твой торговец фулом? – эхом откликнулся синьор Далль’Абако. Добродушнее человека я не знал: он никогда не обижался, если его перебивали.

Мы прошли мимо дома Момо Кармоны. Окна виллы были по-зимнему забиты досками. Неужели семейство Момо перебралось в Европу? А может, просто в этом году поздно открывают дачный сезон? Папа говорил, их дядя лишился всего. Наверное, они тоже. Я вспомнил, что в тот день, когда у его дяди отобрали всё состояние, Момо не пошел на пляж, а вечером не участвовал в поединке воздушных змеев. Хишам зачитывал нам вслух опубликованные в газете фамилии тех, чье имущество или фирмы национализировали. Я обрадовался, что папы в этом списке нет, однако же, понимая, что торжествовать пока рано, уточнил, все ли фамилии прочел Хишам.

– Нет, тут еще много, – улыбнулся он и перевернул страницу с перечнем тех, у кого отобрали имущество: у любовника мадам Саламы, у тетушки Флоры, дедушки Нессима, – в общем, практически у всех. Отец счел неразумным уволить его в такое время.

Я показал Роксане и синьору Далль’Абако старый дом дедушки Вили в Мандаре, но их это, похоже, не заинтересовало. Соседняя вилла принадлежала русской графине. Интересно, кто там теперь живет, подумал я. На моих спутников вилла не произвела впечатления.

Мы перешли через грунтовую дорогу и дошли до сада с оградой из хассир. За ним начинались дюны. С одного края дюн тянулся пляж, с другого раскинулся греческий монастырь. За ним простиралась пустыня.

Наши ноги утопали в песке, но он еще не успел раскалиться, и единственное неудобство нам доставляли сухие бамбуковые щепки, набивавшиеся в сандалии, так что приходилось их вытряхивать.

Наконец впереди замаячил фургон торговца фулом. Мы принялись махать руками и кричать, чтобы он подождал нас. Торговец помахал в ответ. Мы подошли к фургону, Роксана протянула пустую кастрюлю, продавец наполнил ее и пожелал нам мирного и благочестивого воскресенья. Мы изумленно воззрились на него: с чего это вдруг мусульманин желает нам мирного и благочестивого воскресенья? Торговец, должно быть, заметил наше удивление, огляделся украдкой, закатал рукав и показал большой крест, вытатуированный на тыльной стороне запястья. «Я копт», – пояснил он. Нынешняя власть коптов не жаловала.

Синьор Далль’Абако был атеистом, Роксана – зороастрийкой, я – евреем, однако же в ответ мы тоже дружно пожелали торговцу благочестивого воскресенья. Синьор Далль’Абако настаивал на том, чтобы заплатить за всех. Ему хотелось хоть как-то отблагодарить нас за гостеприимство. Я пытался его уговорить позволить расплатиться Роксане, но он стоял на своем, – нет, мол, и всё, он заплатит сам, тем более что приехал к нам с пустыми руками, даже купальный костюм не взял. Роксана тоже подключилась к спору. Синьор Далль’Абако взмолился, и мы уступили.

На обратном пути, чтобы переменить тему, синьор Далль’Абако сказал, что татуировка торговца напомнила ему о рубце, по которому старая нянька Эвриклея узнала Одиссея, когда тот после двадцатилетних странствий вернулся на Итаку.

Роксана не знала, кто такой Одиссей, но ее опечалили столь долгие скитания старого воина.

– Двадцать лет, – твердила она, – подумать только, целых двадцать лет, – словно Одиссей был нашим современником, чья незавершенная участь ее тревожила.

– Это еще что, – ответил сиенец, который бежал из Италии в конце тридцатых годов и с тех пор на родине не бывал. – Когда я покинул Италию, Роксана, вас и на свете-то не было, – заметил он, словно теперь счислял время именно так.

– По-моему, вы в меня чуточку влюблены, синьор Далль’Абако.

– По-моему тоже, – откликнулся он. Оба прыснули, и чем больше смеялись, тем сильнее выплескивался из кастрюли фул, отчего наша троица хохотала еще пуще.

– Вот я бестолковая: кастрюлю взяла, а крышку забыла, – наконец пробормотала Роксана.

Я вгляделся в ослепительную утреннюю лазурь. Пахло свежестью, новизной, словно этим воздухом еще никто, кроме нас, не дышал: так всегда пахнет летнее утро, обещающее обернуться невыносимо знойным днем. Даже дюны казались чистыми, словно пропитались солнцем, так что, посмотрев на небо, мы тут же вынуждены были потупиться, чтобы успокоить взор цветом песка, не в силах даже взглянуть на виллы впереди. Достаточно было поднять глаза, чтобы увидеть море.

«Гелиос с моря прекрасного встал и явился на медном своде небес»[113].

Синьор Далль’Абако процитировал Гомера по-гречески и перевел на итальянский. И меня вдруг осенило: так вот же он, солнечный свет Эллады, прозрачных эгейских утр с протянувшимся на многие мили сверкающим кварцем, который соприкасается с морем, а море – с раннелетним небом, а небо объемлет деревья, холмы и дома за холмами. Вот и сегодня, где бы я ни был, достаточно лишь воды поблизости, ясного неба и ослепительного сияния, вынуждающего опустить глаза, чтобы я вдруг вспомнил самого солнечного поэта античности и перенесся мыслями в Мандару, где впервые о нем услышал в то утро, когда мы шагали домой, расплескивая фул на дюны. Синьор Далль’Абако рассказал нам, что спутники Одиссея, вкусив запретного лотоса, утратили желание возвращаться на Итаку и отказались от дальнейших странствий. И двадцать лет спустя живым на родину вернулся только Одиссей, добавил синьор Далль’Абако.

– Опять этот ваш Одиссей! – воскликнула Роксана.

– По крайней мере, так говорят, – продолжал синьор Далль’Абако. – Если верить Данте, Одиссей по возвращении на Итаку отправился открывать новые земли. Многие с этим согласны. А прав, мне кажется, александриец Кавафис. Он писал, что Одиссей колебался, не в силах решить, вернуться к жене или жить бессмертным на острове с богиней Калипсо. В конце концов выбрал бессмертие и не вернулся на Итаку. Богиня его умоляет, – и синьор Далль’Абако процитировал:

К чему с презреньем отвергать мой дом, когда изгнанье – дом твой?

Желанную Итаку обретешь, навеки от Итаки отказавшись.

Блуждая по родимым берегам, ты будешь вспоминать брега иные,

Лобзая Пенелопу, мысленно другую обнимать,

Ее касаясь плоти, вожделеть моей.

Твой дом в руинах времени отныне,

Ты ж обречен томиться об утрате.

История человека, который предпочел любовницу и бессмертие жене, ребенку и родине, возмутила Роксану. Синьор Далль’Абако лишь поднял брови и пожал плечами – мол, кто я такой, чтобы спорить с поэтами. Я попросил его прочитать еще что-нибудь из Гомера. Он прочел.

Впервые в жизни я отчетливо понял, чем хочу заняться этим летом, да и каждым следующим тоже. Я попросил синьора Далль’Абако научить меня греческому. Он польщенно согласился, но при условии, что сначала мы будем заниматься итальянским; вдобавок на изучение языка требуются годы. «Впрочем, кто знает», – улыбнулся он, и мы отворили старую калитку в наш сад.

Синьор Далль’Абако преподавал мне греческий пять лет, медленно, усердно, – точно так, как обедневший педагог с Сицилии некогда учил в сиенской школе его самого. После нашего отъезда из Египта уроки продолжались по переписке: он выбирал отрывки, которые я всегда переводил наспех, из чувства долга и вины. Дней через десять, иногда и позже, я получал обескураживающе подробные и неряшливые комментарии на полях моей работы, от которой теперь пахло табаком из его любимого кафе, где ему нравилось писать – scribacchiare[114]. Он расставлял циферки над моими греческими словами, как тетушка Флора – в нотах учеников, чтобы обозначить предпочтительный порядок слов. Если не мог решить, какое греческое слово лучше употребить, выписывал все синонимы, которые приходили в голову. Читая много лет спустя эти письма в своей комнате в Массачусетсе, я представлял, как стареющий синьор Далль’Абако курит и пишет мелким почерком восьмистраничные разборы за столиком в «Афинеосе» у окна с видом на старую гавань, которая некогда называлась «портус евностус», порт благополучных возвращений. Там он переводил греческие тексты на итальянский, чтобы я перевел их обратно на греческий, хотя он понимал: я и сам понимаю, что помню греческий всё хуже и хуже и эти упражнения в переводе теперь не более чем замысловатый предлог для продолжения переписки. Синьор Далль’Абако описывал город, море, неопрятных каирцев, что приезжают каждое лето, Роксану и ее мужа Джоуи, его теперь и не узнать, до того он растолстел и полысел, и каждое письмо завершал неизменной формулировкой: «А теперь мне надо писать» – другим адресатам, адвокатам в Италии, которые занимались затянувшимся иском к итальянскому правительству по поводу его имущества, конфискованного фашистами до войны. Он признавался, что согласился бы на пенсию. Я же в ответ описывал учебу, женщин, периоды зноя и духоты, сэндвичи с фетой и огурцом, которые мы с приятелем-итальянцем ели на Оксфорд-стрит в ожидании пляжного сезона, так толком и не начавшегося. Лазем бахр, напоминал я сиенцу.

– Ты пересек Геркулесовы столбы, – отвечал синьор Далль’Абако. – Теперь возможно всё! – Я был единственным из его знакомых, кто уехал в Америку. – Но – ahim![115] – не становись учителем, потому что тогда ты будешь есть чужой хлеб и на чужбине сходить и восходить по ступеням.

Потом переписка заглохла. Сперва я подумал, что синьор Далль’Абако решил, мол, хватит докучать ему этими бессмысленными упражнениями. Но он не ответил и на второе мое письмо. И на третье. И на поздравление с Рождеством – ни в том году, ни в следующем. Я тоже перестал писать. Наверное, догадывался, но не хотел знать. Я мог и позвонить, но так этого и не сделал. Или же в глубине души надеялся, что в конце концов придет письмо с обильными извинениями, подписанное человеком, который без малого десяток лет завершал послания всё теми же двумя словами: lazem scribacchiare[116].

Много лет спустя я получил бандероль, завернутую в узнаваемую плотную бумагу из третьего мира. Она прибыла на корабле, и бечевка, скреплявшая сверток, изобиловала узелками и маленькими свинцовыми печатями. Почерка я не узнал. Раскрыв бандероль, обнаружил небольшую книгу в дешевом переплете, завернутую в вощанку. «Александрийцы», под редакцией Марио Далль’Абако: антология александрийских поэтов от древности до наших дней. Одни стихотворения были мне незнакомы, другие я читал; автором стихотворения об Одиссее оказался не Кавафис, а сам синьор Далль’Абако. Не зная, кого благодарить, я отправил чек в типографию.

Через несколько месяцев пришла еще одна посылка, побольше, завернутая все в ту же кобальтово-синюю бумагу, которую я в первый раз отчего-то не узнал. Я порылся в скомканных газетах в ящике, ожидая найти новый выпуск «Александрийцев». Но пальцы мои коснулись чего-то холодного, похожего на ждущую моего рукопожатия ладонь. Это был старый бронзовый дверной молоток. «Когда мы узнали, что Мандару перестраивают, немедленно поспешили на виллу, и Марио лично снял с калитки этот молоток. Тот служил ему пресс-папье. Он был бы рад, если бы этот молоток очутился у тебя. Он мирно скончался год назад. Не забывай меня, с любовью, Рокси».

С тем бронзовым молотком я не расстаюсь. Он и сейчас лежит у меня на столе.

VI. Последний седер

Отец положил трубку, обвел взглядом нас, сидевших в столовой, и сказал: «Началось». Мы и без объяснения поняли, что он имел в виду. Все знали, что эти телефонные звонки раздаются в любой час вечера и ночи – с угрозами, руганью, оскорблениями неизвестный, якобы из госучреждения, задает вопросы о нашем местоположении, гостях, привычках, напоминая, что мы никто, не имеем никаких прав и вскоре нас выдворят из страны, как до того французов и британцев.

Прежде нас не беспокоили подобными звонками. Они начались с осени шестьдесят четвертого. Анонимный собеседник, казалось, знал о нас всё. Знал о нашей заграничной родне, читал всю нашу переписку, перечислил имена почти всех моих друзей и педагогов из американской школы, в которой я учился уже четыре года, с тех самых пор, как бросил ВК. Словом, этот голос знал всё. Знал даже о приключившемся в тот день инциденте с камнем.

– Готов поспорить, у вас сегодня на ужин перепелки, – произнес он. – Bon apptit.

– Дурной знак, – заметила моя бабушка.

Ненавижу среды, сказала бабушка Эльза. Вечно по средам случается какая-нибудь гадость.

Отец признался, что у него тоже были дурные предчувствия, – но что за инцидент с камнем, о котором упомянул голос?

Тут тетушка Флора решилась ему рассказать. Днем мы пошли на Корниш – посмотреть вместе со всеми на президента Насера, простояли несколько часов на солнцепеке, кричали и махали руками всякий раз, как из-за дворца Монтаза показывалось нечто похожее на кортеж. Потом наконец увидели его: он сидел в «кадиллаке», махал зевакам рукой и выглядел точь-в-точь как на портретах. Толпа ликовала, мужчины и женщины прыгали, хлопали в ладоши, размахивали бумажными флажками. На самом краю тротуара, почти у проезжей части, сидела в инвалидной коляске девушка со свернутым листом бумаги, перевязанным зеленой лентой. Президент проехал, бумага осталась в руках у девушки; та разрыдалась с досады. Она так и не бросила письмо в президентский кабриолет. Сопровождавший нас Абду заметил девушку еще раньше и предположил, что та, должно быть, хотела попросить раиса[117] оплатить ей операцию или новую коляску. Старший брат, который расстроился не меньше девушки (и, наверное, винил себя в том, что не подвез ее ближе к кортежу), успокаивал ее – мол, пустяки, попробуем в другой раз. «Я не хочу так жить», – рыдала несчастная, пристыженно закрывая лицо, когда брат увозил ее прочь, в ту часть Мандары, которую мы не знали.

На обратном пути в тетушку Флору швырнули камень и попали по ноге. «Иностранцы, убирайтесь!» – заорали нам по-арабски. Мы не видели, кто именно кинул камень, но едва Флора вскрикнула, как стайка юнцов бросилась врассыпную. Камень ударил в щиколотку, но ни ссадины, ни крови не было. «Вроде идти могу», – приговаривала тетушка, потирая лодыжку. Потом вспомнила, что в сумочке лежит флакончик одеколона, и обильно полила синяк, хотя все равно хромала и время от времени принималась тереть ушиб.

Дома мы застали суматоху – на этот раз в собственном саду: все кричали, даже аль-Нуну, который, заслышав внезапный шум, выбежал из своей хижины с мачете наперевес. Аль-Нуну орал громче всех, орали Мухаммед и мама, все носились по саду, даже моя бабушка: та визжала во все горло. Я спросил у Гомаа, помощника и наложника аль-Нуну, что случилось, и тот выпалил, задыхаясь: «Куалиа!»

Перепелки!

Каждую осень в Египет из самой Сибири слетались перепелки и, завидев землю, падали без сил. В тот день птица рухнула в наш сад рядом со столиком, за которым моя бабушка чаевничала с Арлетт Джоанидис и ее дочерью: они уезжали из Египта и пришли попрощаться. Бабушка не раздумывая схватила искусную вышивку, над которой трудилась больше года, и набросила на измученную птицу. Перепелка была куда проворнее старушки, но так устала, что не сумела улететь. Она прыгала по саду вместе с двумя другими птицами, которые, должно быть, упали на землю раньше нее, не на глазах у бабушки. О такой удаче нельзя было и мечтать, и старушка закричала что было мочи. Примчались домочадцы, увидели птиц и принялись их ловить.

Такие же крики доносились из других садов вдоль рю Мордо: соседи, случившиеся дома или на улице, бросали все дела и хватали эту драгоценную манну, что каждый год падала с неба.

И всё же, несмотря на то что день принес большую радость всем – и Абду, хотя ему пришлось по новой готовить обед, и тетушке Флоре, которая почти забыла про ушиб и была полна решимости скрыть случившееся от моего отца, и моей бабушке, для кого сезон перепелок означал, что пора варить варенье, – этот несравненный египетский деликатес, в борьбе за жизнь отчаянно пытавшийся ускользнуть из наших рук, неизменно оповещал о наступлении осени и окончании нашего лета в Мандаре.

После сезона перепелок все отдыхающие уезжали из Мандары. К началу октября улицы пустели; лишь горстка египтян, преимущественно бедуинов, жила в городке круглый год. Стаи бродячих собак – некоторые совсем еще щенки, которых дачники летом подбирали и бросали тут, – сбегались отовсюду, выпрашивали пищу, порой собирались у наших дверей и лаяли без умолку, особенно по ночам. На пляжах ни души, киоски, торговавшие кока-колой, закрыты, и, когда мы поздно вечером возвращались из кинотеатра, на нашей улице светилось одно-единственное окно: на кухне горела тусклая лампочка в сорок ватт, Абду дожидался нас и слушал арабские песни по радио. Порой он на ночь уезжал в Александрию, и нас уже не ждал огонек, Мандара превращалась в город-призрак, а когда отец выключал радио и глушил мотор, было слышно, как мы выбираемся из машины, как похрустывает гравий у нас под ногами, пока мы идем к двери, за домом же, у поворота возле хижины аль-Нуну, плескали волны.

В доме мне всегда первым делом хотелось зажечь лампу в прихожей, потом пробежать по душному коридору и включить свет во всех помещениях – и на веранде, и на кухне, и в гостиной, потом включить радио в своей спальне, чтобы оживить дом и внушить себе, да и родителям, иллюзию, будто бы летние гости по-прежнему с нами и вот-вот выйдут из комнат. Можно было даже потешить себя надеждой, что к нам должны приехать новые гости.

В полночь позвонил неизвестный и спросил, были ли мы в кино. Отец сообщил ему название фильма, который мы смотрели.

В тот год мы прожили в Мандаре до поздней осени. Мы всегда задерживались подолгу. Таким вот образом мама отказывалась признавать, что лето закончилось. Но в том году была и другая причина. Мы решили из Мандары перебраться не в Клеопатру, а в Спортинг, чтобы вся семья была вместе. Маме нужно было распродать мебель из Клеопатры.

В последний раз нашу квартиру в Клеопатре я видел несколько недель назад, когда мама попросила меня съездить с ней отложить одежду для Абду и Азизы. Всю нашу мебель покрывали чехлы, ставни были плотно затворены, что придавало нашему жилью, обычно такому солнечному в октябре, мрачный, похоронный облик; старые простыни, которые Абду наспех накинул на диваны и кресла в самый последний момент перед отъездом в Мандару в начале июня, казались усталыми старыми сдувшимися призраками. «Мы всё это продадим», – заявила мама деловито и бойко, чуть ли не сердито – на самом же деле она так демонстрировала энтузиазм. Она обожала новизну, перемены и сейчас ликовала, как и пять лет назад, когда мы сюда переехали.

Я не был знаком с человеком, который купил всю нашу мебель, не присутствовал при самой сделке, не видел, как выстроились вдоль тротуара в Клеопатре гарнитуры из гостиной и спален. Азиза рассказывала, что плакал только Абду. Я же просто однажды вернулся из школы в пустой дом. «А может, зря мы затеяли этот переезд», – сказал отец. Теперь, когда мебель и ковры распродали, в его голосе слышалось что-то новое.

Я уточнил у него, не собирается ли он выкинуть лежавшие на полу книги. Нет, конечно, ответил он. Мы заберем их с собой в Спортинг. Папа перелистывал стопку из двадцати-тридцати пухлых зеленых тетрадок, время от времени вырывая страницы, которые хотел сохранить. Я спросил его, чем он занимается. «Это мои дневники. Я вел их в юности». Ты что, хочешь их выбросить? «Не все, но там есть кое-что, от чего мне хотелось бы избавиться». Неужели ты писал что-то антиправительственное? «Нет, что ты, никакой политики. Другое, – ответил он с мимолетной улыбкой. – Когда-нибудь поймешь». Я хотел было возразить, что уже достаточно взрослый и все пойму, но знал, что он ответит: «Это ты так думаешь». Отец признался, что не может забыть опустевший родительский дом в тот день, когда они тридцать лет назад уезжали из Константинополя. И его отцу тоже довелось увидеть опустевший дом своего отца. А до него – и прочим нашим предкам. И мне когда-нибудь придется, хотя он мне этого и не желает: «Но все повторяется». Я запротестовал, мол, ненавижу такой вот фатализм и вообще свободен от ваших сефардских суеверий. «Это ты так думаешь», – парировал отец.

Я оглядел квартиру: какой же просторной казалась она без мебели.

Я попытался вспомнить, как увидел ее впервые пять лет назад. Мы с бабушкой тогда потерялись, запутались в дверях и коридорах, наблюдали, как рабочие шлифуют полы, как возводят стену, чтобы устроить дополнительную комнатку для некой мадам Мари. Вспомнил кухонную болтовню в Рамадан, запах свежей краски, мебели, недавно пропитанной морилкой, маминого жасмина, окно, из которого мама грозилась выброситься всякий раз, как думала, что теряет моего отца. Вспомнил Мими и мадам Саламу. Обе перебрались в Израиль. Мосье Фарес осел во Флориде; Абдель Хамида парализовало ниже пояса; муж мадам Николь принял ислам и наконец-то развелся с ней за неподобающее жене поведение. Фавзия работала в семействе египтян, которые обходились с ней дурно. Мосье аль-Малек в ожидании пенсии служил учителем в какой-то второсортной марсельской школе. А сына Абду, Ахмеда, моего доброго учителя, привезли из Йемена в гробу: партизаны поймали его и отрезали голову.

Потом вдруг позвонили тетушке Флоре. Голос поставил ее в известность, что у нее есть две недели на то, чтобы покинуть Египет. И она уехала, как прочие друзья семьи, осенью того же года, за несколько дней до нашего переезда в Спортинг. Мы знали, что настанет наш черед.

* * *

Бабушка Эльза говаривала, что неприятности случаются не по одной, а по три. Если ты разбил две тарелки, никто не удивится, когда из твоих рук выскользнет и третья. Если порезался дважды, значит, невдолге будет и третий порез: он лишь выжидает идеального расположения острого предмета относительно кожи. Если тебя выругали дважды, если ты провалил два экзамена или проиграл два пари, следовало затаиться на несколько дней и не слишком отчаиваться, когда получишь третий удар. Впрочем, нельзя быть уверенным, что третий удар окажется последним. Нужно притвориться, будто бы вполне может быть и четвертый – мало ли, вдруг ты обсчитался или это тысячелетнее правило изменили, чтобы сбить тебя с толку. Это было тактично. Это значило, что ты не слишком самонадеян и не дерзнешь шутить с непостижимыми интригами судьбы.

Мы, разумеется, чувствовали, что полуночный голос в нашей трубке осведомлен о наших убеждениях. Бывало, аноним звонил дважды и больше нас в ту ночь не беспокоил, словно знал, что мы не ляжем спать, не дождавшись третьего звонка. Или же звонил трижды, потом давал нам вздохнуть с облегчением, а когда все готовились ко сну, звонил в четвертый раз. «Он дома? – спрашивал голос, имея в виду моего отца. – Нет, мы не хотим с ним поговорить. Обычная проверка». «Кто к вам сегодня приходил?» «Что вы сегодня купили?» «Куда вы ходили?» И так далее.

Назойливые звонки перемежали все наши вечера – причем как своим наличием, так и отсутствием, – напоминая о том, что приятный семейный вечер способен с легкостью перейти в ожесточенную перебранку, стоит лишь бабушке повесить трубку.

– Зачем ты вообще подошла к телефону? Я ведь просил не делать этого! – наседал мой отец. – И почему ты не сказала ему, где я был?

– Потому что это его не касается, – отрезала бабушка.

– Ну почему ты все время им грубишь? К чему их провоцировать? – кричал в ответ отец.

– Потому что мне так захотелось. В следующий раз сам отвечай.

Наш ночной собеседник обожал звонить, когда отца не было дома. Порой трубку брал я, думая, что это отец или кто-нибудь из друзей семьи так поздно, и чужой голос, совершенно безобидный, даже, пожалуй, заискивающий, говорил мне такое, о чем мне бы вовсе не следовало знать. Иногда аноним рявкал, точно уличный торговец, засыпал меня вопросами, цели которых я не понимал и уж тем более не знал, что ответить. Заканчивал беседу он всегда одинаково: «И передай ему, что завтра мы опять позвоним».

Проходил день. Другой. И даже третий. Затем раздавалось сразу два звонка подряд. Никто не брал трубку. «Вдруг это твой отец», – говорила бабушка. Разумеется, это был не отец. И еще неделю нам не звонили.

Может, правило jamais deux sans trois[118] на самом деле и не работало. Но когда ты уже был готов махнуть на него рукой, оно с новой силой проявляло признаки регулярности – причем достаточно долго, чтобы заставить снова в него поверить.

Случилось так, что за неделю до того, как египетское правительство национализировало все имущество моего отца, бабушку Эльзу охватило странное предчувствие. Une trange angoisse, необъяснимая тревога, вот тут, повторяла она, указывая на грудь. «Тут, тут, иногда даже тут», – нерешительно говорила Эльза, словно неспособность определить, где именно в ее груди поселилось это ощущение, придавала ему убедительности. «Когда у меня возникает такое чувство, обязательно что-нибудь случается». Оно посетило ее накануне убийства президента Кеннеди. И в 1914 году. И, разумеется, в 1939-м. Мадам Эфрикян, которую бабушка Эльза в 1922-м предупредила, мол, уезжайте из Смирны, до сих пор звала ее une voyante, провидицей. «Тоже мне, провидица!» – ерничала моя бабушка за спиной сестры.

– Она проглотила тот дрянной барометр, и теперь он гремит о ее старые ребра. Если что и гложет ее изнутри, так это совесть.

Бабушка намекала на ссору, приключившуюся у сестер из-за того, кому после внезапного отъезда из Египта дедушки Вили достанется его драгоценный барометр девятнадцатого века. Дедушка Вили обожал охотиться на уток, так что и из-за ружей сестры тоже повздорили. А потом в один прекрасный день и барометр, и охотничьи ружья, и клюшки для гольфа исчезли.

– Les domestiques[119], – заключила бабушка Эльза.

– Les domestiques, как же! – откликнулась моя бабушка. – Она их проглотила, как однажды проглотит и наше имущество.

– Нам не о чем беспокоиться, – возразил мой отец, – египетское правительство уже об этом позаботилось.

О том, что у отца отобрали всё, мы узнали чуть свет в субботу ранней весной 1965-го. Известие принес Касем, ныне трудившийся на фабрике бригадиром ночной смены. Он позвонил в нашу дверь; открыл мой отец. Увидев, что его хозяин догадался о причине визита и совершенно раздавлен, молодой человек истерически зарыдал.

– Значит, они ее забрали? – уточнил отец, имея в виду фабрику.

– Они ее забрали.

– Когда?

– Вчера вечером. Позвонить вам не разрешили, поэтому я пришел.

Мужчины потоптались в прихожей, потом ушли на кухню, отец наскоро заварил какой-то чай. Они уселись за стол, подбадривая друг друга – мол, нельзя терять надежду, – но в конце концов не выдержали и расплакались друг у друга в объятиях.

– Прихожу, а они ревут, как дети малые, – повторяла в тот день бабушка Эльза. – Как дети малые.

Их плач разбудил мою бабку, которая, хоть и уверяла, что ночью не смыкает глаз из-за «неурядиц», всегда спала очень крепко. Она прошаркала на кухню и увидела, что Абду, который только что пришел по черной лестнице, тоже рыдает.

– Это еще что такое? – рявкнула бабка. – Нессима разбудите. Что стряслось-то?

– Они забрали ее.

– Кого – ее?

– Да фабрику, синьора, что же еще? – ответил Абду, назвав фабрику на ломаном арабско-итальянском al-fabbrica.

Бабушка моя сроду не плакала. Она приходила в ярость, топала ногами, лягалась, багровела. Бабушка Эльза не преувеличивала, когда говорила, что сестра ее может прослезиться разве что от злости – как Бисмарк, Железный канцлер. Веки ее набухали, краснели, и она принималась так взволнованно и упорно промакивать глаза краем носового платка, словно в гневе хотела сделать себе еще больнее. Девять раз в жизни ей довелось увидеть, как мужчины ее семьи потеряли всё: сперва ее дед, потом отец, потом муж, пятеро братьев, теперь вот сын.

Повисло молчание.

– На-ка, – бабушка протянула отцу стакан воды с сахаром: считалось, что это успокаивает нервы.

– Спасибо, я пью чай, – отказался тот, но всхлипывавший Абду сказал, что выпьет воду.

– Видите? Я так и знала, так и знала. Разве я вам не говорила? Разве нет? – не унималась бабушка Эльза.

– Да заткнись ты уже! – рявкнула на нее сестра и с такой силой толкнула по столу стеклянную миску домашнего йогурта, который сделали накануне вечером, что та врезалась в стену и разлетелась вдребезги. – Какая разница? – крикнула она, предвидя сестрин упрек. – Кому сейчас есть до этого дело, кому? – И бабушка принялась поднимать осколки; Абду, не переставая рыдать, умолял ее не беспокоиться, он сам все уберет.

Эта-то перепалка и разбудила меня в субботнее утро. Я чуял неладное. От меня машинально скрывали дурные вести – как всегда, когда кто-нибудь умирал. В повседневных разговорах переставали упоминать о покойном, а если кому и случалось произнести его имя, остальные вздыхали, смутно намекая на что-то, о чем я понятия не имел, и прибавляли к злополучному имени pauvre, «бедный», – точно официальный эпитет на случай смерти. Pauvre называли усопших, потерпевших поражение, переживших предательство. «Pauvre Альберт», мой покойный дед, «pauvre Лотта», моя покойная двоюродная бабка, «pauvre Angleterre», лишившаяся колоний, «pauvres nous»[120], говорили все! «Pauvre moi», называла себя мама из-за моего отца. «Pauvre fabrique» в тот день была у всех на устах. В последний раз это выражение использовали в тот день, когда на фабрике взорвался главный паровой котел, порядком разрушив здание и едва не разорив отца.

Папа сидел в гостиной с Касемом и Хасаном и шепотом что-то им втолковывал. Заметив меня, рассеянно кивнул – признак того, что его лучше не беспокоить. Я взял газету – взрослая привычка, которую я старался перенять, – и сел в столовой. В школе говорили, что молодые люди в Америке за утренним кофе непременно читают газету. Кофе я тоже включил в список. Пьешь его, обдумываешь дела, которые сегодня нужно сделать, потом, спохватившись, снова берешься за газету. И никакого йогурта. С кухни пахло яичницей с беконом и сливочным маслом, таявшим на куске хлеба. Американские завтраки я видел в кино и в школе и попросил Абду каждую субботу подавать мне яичницу с беконом.

Ранневесеннее солнце освещало коричневый стол в столовой, косые лучи лежали на спинках стульев и выцветшем красном ковре. Мы с бабушкой были похожи: оба любили светлые комнаты, ставни которых открыты день и ночь напролет, любили чистый здоровый запах высохшего на солнце постельного белья, залитых солнцем комнат и балконов ветреными летними деньками, любили коварное и вкрадчивое красноречие солнечного света, сочившегося из-под двери в комнату с закрытыми ставнями в невыносимый летний зной; нам нравилось даже, когда от избытка солнца слегка болела голова. За окном, как всегда в ясное субботнее утро, маячили вдали пятна нетронутой бирюзы, пробуждая тоску по морской воде, знакомую всем александрийским мальчишкам: она так и манила мечтать о долгих летних часах на пляже. Еще два месяца, подумал я.

В столовую вошла бабушка, притворяясь, будто вовсе и не плакала.

– Пустяки, – ответила она на мой невысказанный вопрос. – Ничего страшного. Вот твой апельсиновый сок. – Она проковыляла ко мне (ей было больно ходить из-за шишек на больших пальцах), чмокнула в затылок, ущипнула за шею. – Mon pauvre, – проговорила бабушка, запустив пальцы в мои волосы. – Ну почему именно сейчас, почему не могли потерпеть? – пробормотала она себе под нос и кивнула. Потом, видимо, почуяла, что я вот-вот задам вопрос, повторила: «Пустяки, пустяки», – и вышла из столовой. Я молча ел яичницу. Пришла мама, села напротив меня. Вид у нее тоже был расстроенный. Никто не завтракал. Значит, они поссорились. Но я не слышал, чтобы она кричала.

– У нас всё отобрали, – сказала она.

У меня засосало под ложечкой и зашумело в ушах, словно мама сообщила о чьей-то смерти. Я отодвинул тарелку. Мама размешала сахар в стакане с водой (я и не заметил, как она встала) и протянула мне:

– На, выпей.

Значит, я перенервничал. И я мужчина.

* * *

И все равно я толком не понимал, что такого уж страшного в том, чтобы лишиться собственности. Те немногие из наших знакомых, кто потерял состояние, продолжали жить как жили – с прежним количеством домов, автомобилей и прислуги. Их сыновья и дочери посещали те же рестораны, не реже прежнего ходили по кинотеатрам и тратили столько денег, сколько и раньше. Правда, на них отныне ложилось клеймо – или даже пятно позора – как на разорившихся, изгнанных из привычного круга, а с ним появлялся и странный душок, который неизменно их выдавал: это был запах выделанной кожи. «Чувствуете, пахнет скотобойней?» – злорадно шептал мой отец после визита друзей, собиравшихся уезжать из страны. Каждая семья, лишившаяся всего, знала, что рано или поздно ей придется покинуть Египет, и в комнатке, обычно запертой и скрытой от глаз гостей, стояли тридцать-сорок кожаных чемоданов, куда матери и тетки не спеша, понемногу складывали вещи домочадцев, надеясь, что в конце концов все как-нибудь да образуется. Они надеялись до последнего, а мужья их клялись, что у них есть знакомые в верхах и в нужный момент удастся их подмазать. Отец еще недавно тоже хвастался подобными связями.

А потом меня осенило. Ведь наши гости тоже наверняка чуяли специфический запах кожи, когда, принюхиваясь, шастали по нашему дому и шептали abattoir[121] у нас за спиной, гадая, куда же мы спрятали чемоданы. Этап abattoir должен был вот-вот начаться, а с ним неизбежно усилились бы и семейные распри. В каком магазине чемоданы дешевле? Этот вопрос неминуемо расколет все семейство. Что брать в Европу? Перчатки, носки, одеяла, ботинки? Нет, плащи. Нет, шляпы. Снова грызня. А что оставить? Бабушка Эльза хотела забрать с собой всё. Кто бы сомневался, ерничала моя бабушка, которая как раз была готова всё оставить. Сказать ли кому-нибудь об отъезде? Нет. Да. Почему? Опять крики. И, наконец, вопрос, приводивший всех в исступление: куда податься? «Мы же не знаем тамошнего языка». – «Разве до приезда сюда ты знал арабский?» – «Нет». – «Вот видишь». – «Но там же холодно». – «А тут слишком жарко. Сам говорил».

Меж тем нам дали передышку, и, точно растерянный узник, чей приговор смягчили на время, или путешественник, который никак не может вернуться домой, поскольку обратный рейс задерживают без объяснения причин, мы получили возможность свободно передвигаться и делать что вздумается, находясь при этом в подвешенном состоянии и преследуя несбыточные цели. Всем известно, что разорившиеся меньше нервничают и больше тратят. Кому-то даже вдруг понравилось в Египте, в особенности теперь, когда можно было сорить деньгами, поскольку все равно не заберешь с собой за границу то, что правительство вознамерилось у тебя отобрать. Другие, пользуясь отсрочкой, бездельничали день-деньской, шатались по городу, сидели в кафе, демонстрируя, как им казалось, невозмутимое достоинство осужденных аристократов.

Когда я наконец в то утро поговорил с отцом, он признался, что случившееся не застало его врасплох. Ложась накануне в постель, он знал, что ждет его утром, но никому не сказал, даже моей матери. Набравшись смелости, я спросил, что же будет дальше. Пока что я нужен на фабрике, ответил отец. Но этому придет конец, и тогда случится неизбежное. Что именно? Нам велят уехать. Имущество придется оставить. Правда, есть у нас сбережения, припрятанные там-сям, хотя формально мы лишились всего состояния. Может, хоть мебель разрешат продать. Но машины уже не наши. Отец был намерен востребовать старые долги. Паршивое дельце, чего уж там. Я спросил, кто же его должники. Он назвал фамилии. Я изумился. Их сын вечно щеголял в новых, сшитых на заказ ботинках.

– Как думаешь, сколько еще? – спросил я наконец, точно пациент, который надеется, что доктор ответит, мол, все не так уж плохо.

Отец пожал плечами.

– Недели две-три, может, месяц. – И, помолчав, добавил: – В любом случае для нас все кончено.

Всё – то есть наша привычная жизнь, целая эра, первый нерешительный визит в Египет в девятьсот пятом году юноши по имени Исаак, наши друзья, пляжи, всё, что я знал, Ом Рамадан, Роксана, Абду, гуавы, громкий мстительный стук, с которым побежденные шашки противника расставляют посередине доски для нард, жареные баклажаны утром на исходе лета, голос «Радио Израиль» дождливыми будничными вечерами, ленивые александрийские воскресенья, когда только и делаешь, что ходишь из кинотеатра в кинотеатр, захватывая по пути все больше и больше друзей, так что собирается целая толпа, и кто-нибудь обязательно предлагает не слоняться по улицам, а сесть на трамвай и прокатиться на империале второго класса от самого Сан-Стефано до Виктории и обратно. Все это теперь казалось нереальным, мимолетным, словно мы вели двойную жизнь и нас неожиданно разоблачили.

– А мне что пока делать? – уточнил я с подчеркнутым огорчением, поскольку притворяться, будто бы жизнь продолжается как ни в чем не бывало, не было сил.

– Делай что хочешь, – ответил отец, и я с удовольствием представил, как бросаю школу и каждое весеннее утро хожу по музеям, а потом брожу по оживленному центру Александрии и делаю все, что заблагорассудится. Но вмешалась бабушка.

– Никогда, ни за что, – с накаляющимся беспокойством заявила она. – Он должен ходить в школу. Я этого не допущу.

– Посмотрим, – сказал отец. – Посмотрим.

Бабушка хотела что-то добавить, но он перебил:

– Умоляю, только не кричи. Не сейчас.

Бабушка вышла из комнаты, бормоча себе под нос. Я расслышал обрывок фразы:

– …подумать только, разрешает сыну деградировать. Где это видано? Где? Где? Где?

Тут щелкнула входная дверь, и на пороге появился дедушка Нессим. В последнее время он отказался от привычки уходить из дома чуть свет и подолгу прогуливаться по Корниш, поэтому все оторопели, увидев его. Мы все утро говорили шепотом, не сомневаясь, что он спит у себя в комнате. Мы даже не обсуждали, сообщить ли ему дурную весть или нет.

Правда заключалась в том, что девяностодвухлетний дедушка Нессим умирал от рака желудка. Он часами лежал в постели, свернувшись, точно эмбрион (говорил, что так меньше болит), – и порой засыпал, согнувшись пополам и обхватив себя руками. Я лишь раз застал его в этой позе. Слуги убирали его комнату, я же, проходя мимо, увидел в открытую дверь, что дедушка Нессим в полосатой пижаме лежит на кровати и держится за грудь, словно для него нет ничего дороже. От болезни он пожелтел и казался меньше ростом. Вечером в прошлую пятницу он с отсутствующим и изможденным видом читал молитвы и даже не улыбнулся, когда отец по своему обыкновению попросил: «Falla breve, Нессим, давай покороче». Он ничего не ел. Специально для него сестры приготовили розоватое желе, которое смотрело из стеклянного бокала, пока Нессим читал. Молитву он сократил. Когда настала пора перейти к трапезе, окунул ложку в дрожавший пудинг, поболтал ею в бокале, попробовал желе и, почувствовав на себе наши пристальные взгляды, признался, что не может есть. И тут я вдруг понял, что под его темной домашней курткой и блестящим лиловым аскотским галстуком проглядывает линялая пижама в синюю полоску. Ему хотелось поскорее лечь. Продолжить чтение было некому. Ни я, ни мой отец не знали иврита, да и молиться не желали, пусть даже по-французски.

– Грустно это все, – заметила бабушка Эльза. – Когда-то в этой комнате собиралась целая толпа, повсюду горели свечи. Не всем хватало места за столом. Теперь дом кажется слишком просторным. А Нессим нездоров.

Я вспомнил нашу столовую вечерами в пору таффи аль-нур: несколько поколений теснились вместе, младших от старших отделяло целое столетие; сколько же нас было тогда. Теперь вот никого не осталось. Праздничные сервизы и столовое серебро припрятали; на обед подавали всего одно блюдо; за едой кто-нибудь непременно слушал радио, а поскольку вести семейный бюджет поручили бабушке Эльзе, экономили теперь даже на мощности лампочки в столовой, так что лица и тарелки заливал слабый бледно-оранжевый свет – оттенок последнего нашего года в Египте. Мама сравнивала некогда роскошную люстру в столовой с ночником умирающего.

Старая мебель ветшала, тускнела; к некоторым частям квартиры никто не прикасался со времен «Изотты-Фраскини». На черной лестнице стояла такая грязища, что я к ней близко не подходил. Почти вся мебель нуждалась в ремонте; большую часть подлатали на скорую руку или отставили в сторонку, дожидаясь посланника небес, который с терпением, самоотверженностью и мастерством сына плотника отклеит наконец гуммированную бумагу, скреплявшую многие плетеные стулья из нашей столовой, и сотворит долгожданное чудо. «В конце концов пески все равно победят», – повторяла бабушка Эльза слова своего брата Вили, проводя пальцем по слою пыли, скопившейся в тот год на коричневой мебели после особенно свирепого хамсина. Квартиру почти перестали убирать. Она пропахла гвоздикой – и не только потому, что с ней всегда пекли пироги, но и потому, что обе сестры и брат лечили гвоздикой зубы.

За две недели до Песаха Нессима прооперировали. В качестве меры предосторожности его уговорили перевести все сбережения на счет Эльзы.

– Вот увидишь, – говорила моя бабка, уязвленная тем, что из-за перенесенного несколько лет назад легкого инсульта ее сочли неспособной взять на себя такую ответственность. – Попомни мои слова, – продолжала она, изображая, как пища изо рта попадает в пищевод и оттуда в желудок. – Она всё проглотит.

И действительно, с тех пор о деньгах Нессима не было ни слуху ни духу.

Как ни странно, за ночь дедушке Нессиму полегчало, и на заре он решился выйти на обычную свою прогулку. Все очень удивились, увидев его на ногах, и даже не стали упрекать за то, что он осмелился пойти гулять – в его-то состоянии! – а насели с расспросами.

– Да всё со мной в порядке, – отбивался Нессим, – я прекрасно себя чувствую.

– А если бы ты упал или тебе стало плохо? Если бы с тобой что-то случилось?

– Значит, я умер бы, и на этом все закончилось.

Когда стареешь, говорил мне дедушка Нессим, перестаешь бояться смерти. И даже не стыдишься умирания.

Он закурил сигарету и попросил кофе. Бабушка Эльза, изумленная его чудесным исцелением, все не могла угомониться.

– Я так и знала, это капара.

Капарой в еврейской традиции называют неизбежное несчастье, за которым следует неожиданная удача. Например, в школе поставили «неуд», зато в тот же день дорогой тебе человек чудом не попал под машину; потерял какую-нибудь драгоценность, зато потом наткнулся на старого знакомого, которого уже не чаял увидеть. С капарой проще пережить невезение: ты понимаешь (но все равно как бы сомневаешься – ни в коем случае нельзя показывать, будто бы дело решенное), что каждый удар судьбы уберегает тебя от беды похуже.

Едва услышав это слово, бабушка злобно покосилась на сестру.

– Нет, ну ты посмотри, какая гадюка, – шепнула мне бабка, – у нее же язык чешется рассказать Нессиму, что фабрику отобрали. Так и будет говорить экивоками, пока он сам не догадается.

– Ничего подобного! – так же шепотом возмутилась Эльза. – Вечно ты придираешься, в чем-то меня подозреваешь. С тобой жить – как в тюрьме!

Принесли кофе, дедушка Нессим взял чашку, махнул нам с папой, чтобы мы следовали за ним в гостиную, и затворил за собой стеклянную дверь.

– Забрали, значит? – спросил он.

Отец кивнул.

– Откуда ты узнал?

– Я же не дурак, – ответил дедушка Нессим. – Догадался по вашим хмурым лицам. – И прибавил, улыбнувшись: – Да уж, эта капара дорого тебе обошлась. Но не волнуйся, на самом деле мне не стало легче. Просто хотелось в последний раз пройтись по Корниш. – Дедушка Нессим все с той же улыбкой указал на дверь, за молочным стеклом которой маячили скрюченные силуэты обеих его сестер. Стоило ему приблизиться к двери, как они тут же исчезли.

Через неделю Нессима не стало. В ночь после операции у него разошлись швы, кровь пропитала матрас, залила пол под койкой. Бабушка Эльза ночевала у него в палате; когда она проснулась, он уже был мертв.

– Интересно, каким же будет третий удар, – сказала через несколько дней моя бабка.

– Нетрудно догадаться, – ответил отец.

В то утро, когда стало известно о кончине Нессима, меня разбудил странный долгий вопль, похожий на совиный крик, доносившийся с другого конца квартиры. Такое ощущение, что он не смолкал несколько часов. Помню, как пытался избавиться от него во сне. В конце концов я вылез из кровати и отправился посмотреть, в чем же дело. В прихожей стояли две медсестры, на диване сидела рыдающая бабушка Эльза с сумочкой и в шляпке. Наверное, рухнула на диван, как только вошла в квартиру. Перед ней стоял пустой стакан – явно из-под сахарной воды. Я погладил ее по руке, стараясь как-то утешить. Она, похоже, даже не почувствовала моего прикосновения, но стоило мне перестать, как она еле слышно простонала нечто похожее на мольбу. «Не уходи, не уходи», – повторила она. Я не понял, к кому она обращается – ко мне или усопшему брату. Затем вопль раздался снова, она забормотала что-то на ладино, повторяя, точно молитву, одни и те же пять-шесть непонятных мне слов. Абду пытался напоить ее сахарной водой, но бабушка Эльза отказывалась и все повторяла ему те же слова, которые говорила мне. Он отвечал ей на ладино: вы правы, синьора, вы правы, конечно, ему бы еще жить да жить, но рок судил иначе, и кто мы такие, чтобы спорить с Аллахом. Я бросил на него любопытный взгляд, гадая, что же такое сказала ему бабушка Эльза, и на обратном пути на кухню Абду пояснил мне по-арабски: «Она говорила, мол, ему же было всего девяносто два, всего девяносто два». Тут мы оба не выдержали и покатились со смеху, повторяя «всего девяносто два», точно забавнейшую mot de caractre[122] Мольера. Через площадку черного хода шутка дошла до Зейнаб, от нее – до слуг с верхних и нижних этажей, привратника и бакалейщика на другой стороне улицы и кто знает до кого еще.

Бабушка моя отреагировала не лучше. Увидев, что сестра в полубеспамятстве сидит на диване, она закатила истерику. Сестры обнялись, и бабушка Эльза, уже успевшая успокоиться, снова разрыдалась. «Вот видишь, что ты наделала, – повторяла она, – я ведь не хотела больше плакать, я не хотела плакать».

Зрелище это настолько меня растрогало, что я тоже вслед за ними пустил бы слезу, если бы вовремя не прикусил язык и не заставил себя думать о чем-нибудь другом, веселом, да вообще о чем угодно. Но мысли мои по какой-то извращенной логике, как я ни старался переключиться на любые, пусть даже самые надуманные и диковинные темы, упорно возвращались к дедушке Нессиму, который еще две недели назад в гостиной освежал познания в разговорном иврите, потому что хотел умереть в Израиле. Куда ни повернись, все напоминало о нем. Я ушел было к себе, взялся за книгу, но читать не мог. Разговаривать никто не хотел. Даже слуги непривычно притихли. Я отправился на кухню к Абду, попытался выжать еще хоть каплю смеха из фразы «всего девяносто два». Но даже она показалась мне теперь банальной.

Дедушка Нессим дал мне письма лорда Честерфилда, изданные в девятнадцатом веке. Он считал, что мне будет полезно их прочесть – мол, всем молодым людям следует ознакомиться с такой книгой. Через несколько дней бабушка Эльза постучалась ко мне и попросила их вернуть. Сказала, что письма положат к остальным вещам Нессима. Не знаю, как она выяснила, что книга у меня. Но через несколько вечеров я отпер дверь ее комнаты и принялся рыться в ее вещах, намереваясь выкрасть книгу. Причем забрал не только Честерфилда, но и редчайшие экземпляры из ее коллекции марок. Много лет спустя, будучи в гостях у Эльзы в Париже, я помогал ей перекладывать марки в новый альбом, и тут-то она хватилась ценнейших своих марок. «Эти арабы меня ограбили», – посетовала она, а я заговорщически покосился на родную бабушку, которая тогда проведала о моей вылазке в комнату ее сестры, теперь же бросила на меня пустой взгляд. Бабушка начисто обо всем забыла.

* * *

В тот вечер я пробрался в комнату дедушки Нессима. Сел на его кровать, уставился в окно на мерцавшие городские огни, вспомнил, как он рассказывал о Лондоне и Париже и говорил, что джентльмены, к которым относил и себя, каждый вечер непременно выпивают стаканчик скотча. «Однажды эта привычка меня убьет, – пророчил он, – но я люблю сидеть здесь, смотреть на город и размышлять перед ужином о разном». Вот и я решил поступить так же – подумать о разном, как говаривал дедушка, об отъезде, о тех людях, которых никогда уже не увижу, о городе, настолько неотделимом от того меня, каким я был в ту самую минуту, и о том, как со временем он ускользнет из памяти и станет более чужим, чем царство грез. И это будет нечто вроде смерти. Когда умрешь, другие приходят в твою комнату, сидят и думают о тебе. Они приходят в твою комнату, не зная, что когда-то она была твоей. Понемногу они сотрут все твои следы. Исчезнет даже твой запах. И тогда они позабудут даже о том, что ты умер.

Я открыл окно, чтобы впустить городской шум. Он проник в комнату – далекий и невозмутимый, точно смех прохожих, которые понятия не имеют, что наверху в квартире кто-то болен. Чтобы стряхнуть безжизненный морок, нужно было снова выйти на улицу или же устроиться где-нибудь в укромном уголке с непристойной книжкой дяди Арно.

В тот вечер мы все отправились в кино – смотреть новый французский фильм «Тереза Дескейру». Я впервые попал на последний сеанс, и меня сразу же ошеломила незнакомая взрослая жизнь с ее очарованием и тайной, намеками и перешептываниями в антракте, все эти разодетые парни года на два-три старше меня, сидевшие с девушками на задних рядах, и непривычный ореол духов, норки и сигарет, окутывавший женщин, точно смутное предощущение любви и смеха, когда они разговаривают с влюбленными в них мужчинами в переполненных гостиных, как разговаривали мужчины и женщины в гостиной моих родителей, когда собиралась компания, а меня отправляли спать.

После кино мы пошли в дорогой ресторан, а когда я спросил, можем ли мы это себе позволить, папа удивленно улыбнулся и ответил – не волнуйся, все не так уж плохо. С нами были друзья, бабушка и Эльза, о Нессиме не говорили, и поели мы со здоровым аппетитом, а после ужина, как бывало, прокатились по Корниш, никто не проронил ни слова, мы слушали французскую радиопередачу, потом остановили машину и вылезли подышать морем, вслушиваясь в бронхиальный хрип волн, с брызгами бьющих о мол.

А ночью нам снова позвонил аноним. Все ли дома? Да, все дома. Где мы были? У нас траур, пожалуйста, оставьте нас в покое. Куда вы ходили, не унимался голос. «Будь проклята дыра, из которой вы появились на свет, и религия вашей матери», – сказал отец и бросил трубку.

* * *

На следующий день, вернувшись с тенниса, я услышал доносившиеся с кухни громкие крики. Мама с бабушкой орали друг на друга во все горло, Абду же, обычно по воскресеньям бравший отгул, пытался успокоить обеих.

– Вот ваш проклятый чернослив, – вопила мать.

– Сама ты проклятая, неблагодарная, – срывающимся от волнения голосом отвечала бабка. – Для кого я, по-твоему, собралась готовить? Для себя, что ли? – и тараторила что-то на турецком, греческом и ладино.

Бабушка Эльза не желала вмешиваться в перебранку, но, страшась за сестру, все же попыталась ее успокоить, прошептала что-то на ладино, отчего моя мама только пуще разошлась:

– И все-то эта парочка шепчется, все стреляет хитрыми еврейскими глазками, все секретничает на ладино, ни дать ни взять два хорька из константинопольского гетто, все кутит да мутит, вот как она, – тут мама ткнула пальцем в мою бабку, – всю жизнь кутила да мутила с вами против своего мужа, пока не доконала его, как собаку, сдох в больнице, как пес, а ее перед смертью и на порог не пускал.

– Да тебе-то откуда знать, никчемная ты швейка из Алеппо, – не сдержавшись, рявкнула бабушка Эльза. – Как тебе не стыдно так разговаривать, ведь еще тело Нессима не остыло!

– Нессим то, Нессим это, – передразнила мама. – Бедняга рад-радешенек, что от вас обеих избавился. Знали бы вы, как он вас ненавидел. Вы же превратили его в алкоголика, напивался у себя в комнате. Да что там, лучше даже не начинать. Вы и убили его, вы обе его убили, как своих мужей. И чья теперь очередь? Думаете, моя?

И тут бабка, явно не в силах больше выносить этот разговор, сделала такое, чего я прежде в нашей семье отродясь не видывал: она влепила самой себе пощечину.

– Вот тебе за то, что разрешила сыну жениться на ней. Вот тебе, – она ударила себя сильнее, по другой щеке, – за то, что умоляла, умоляла его не изменять ей.

– Не надо! – взвизгнула мама и схватила бабушку за руки. – Не надо так. – И покосилась на Абду – мол, принеси стул.

Ссора поутихла.

– Вы что, хотите, чтобы вас удар хватил, чтобы он до конца моих дней винил меня в вашей смерти? Хватит!

Бабушка рухнула на стул возле телефона в коридоре и уронила голову на руки.

– Я так больше не могу, я так больше не могу, я не хочу так жить, дайте мне умереть.

– Умереть? – воскликнула мама. – Да она всех нас переживет. Сядьте уже. Абду, принеси воды синьоре.

Наконец нам с Абду удалось развести троицу по углам, и я узнал, с чего, собственно, все началось. Свекровь с невесткой поспорили из-за рецепта харосета, густого десерта из фруктов в вине, который подают на Песах. Мама собиралась положить туда финики и изюм, как делала ее мать, бабушка же хотела взять апельсины, изюм и чернослив, потому что в ее семействе, сколько она помнит, харосет готовили именно так.

– Maudite Pesah! Проклятый Песах! – кричала моя бабка.

Всем трем – каждой в ее комнату – принесли по стакану сахарной воды.

– Твою мать нужно изолировать, так жить нельзя, – сказала мне Эльза.

Я отправился проведать маму и сдуру передал ей эти слова. Мама вскочила и бросилась в комнату Эльзы, готовая затеять новую ссору.

– Я же не имела в виду ничего такого, – всхлипывая, оправдывалась бабушка Эльза. – Когда-нибудь это кончится? Ах, бедный Нессим, бедный Нессим, – запричитала она, но, спохватившись, изменила мнение: – Повезло ему, повезло ему.

Тут в дверь позвонили. Я был уверен, что это соседи пришли пожаловаться на шум. Но на пороге стояли два египтянина в костюмах-тройках.

– Можно войти? – спросил один.

– А вы кто?

– Мы из полиции.

– Одну минуту, – ответил я, – только им скажу, – и, не извинившись, захлопнул дверь у них перед носом.

Я бросился к бабушке, которая сообщила Эльзе, та же велела Абду попросить господ полицейских подождать снаружи, она к ним сейчас выйдет. Бабушка Эльза заперла дверь своей комнаты, умылась и вышла на лестничную площадку.

– Можно войти? – повторили полицейские.

– Я гражданка Германии, – провозгласила Эльза, словно многие месяцы репетировала эту фразу с третьесортным вокалистом, – и в дом вас не пущу.

– Мы хотим поговорить с главой семьи.

– Его нет, – сказала она.

– А где он?

– Не знаю.

– А это кто? – один из полицейских указал на меня.

– Ребенок. Он ничего не знает, – пояснила бабушка Эльза, не далее как несколько дней назад назвавшая меня jeune petit monsieur[123].

Эльза умыла лицо, однако стекла ее очков затянула молочная пленка – наверное, высохшие слезы, – отчего бабушка казалась измученной и растрепанной, а вовсе не grande dame[124], которую пыталась изобразить.

– Cierra la puerta, закрой дверь, – велела она мне на ладино, имея в виду ту дверь, которая вела внутрь квартиры. Впервые в жизни Эльза обратилась ко мне на ладино; я притворился, что не слышал, и молча разглядывал полицейских, а бабушка, не желавшая мешать сестре разбираться с визитерами, расхаживала туда-сюда по длинному коридору, робко выглядывала в прихожую, разворачивалась, уходила прочь, щипая себя за щеки – жест волнения в моей семье – и приговаривала: «Guay de m, guay de m, горе мне, горе мне».

В глубине квартиры плакала в голос мама, не знавшая о приходе полицейских, и Эльза, плохо понимавшая разговорный арабский, прислушивалась, извиняясь за шум.

– Она умалишенная, – сказала она одному из полицейских, имея в виду мою мать. – Toc-toc, – Эльза улыбнулась и покрутила пальцем у виска, – toc-toc.

Полицейские ушли, оставив отцу ордер.

– Я их прогнала, – хвасталась бабушка Эльза.

Не прошло и часа, как приключилась новая беда. Абду ушел, чтобы уж использовать остатки своего выходного. Мама пошла умыться, из ванной вернулась в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Бабушка, ненавидевшая неожиданные резкие звуки, вздрогнула, но ничего не сказала. Через некоторое время я отправился с книгой в гостиную и промочил ноги. На полу стояла вода. Я догадался, что мама забыла закрыть кран и затопила ванную, кухню и коридор. Я кинулся сообщить ей об очередном несчастье, а когда мы вышли из ее комнаты, в коридоре стояла бабушка и смотрела на потолок, пытаясь понять, откуда взялась вода.

Мама бросилась на кухню, похватала все тряпки из мешковины, какие подвернулись под руку, швырнула на пол и попросила помочь ей скатать ковры, чтобы не промокли. Потом принесла большое ведро и, встав на четвереньки, принялась собирать воду тряпкой и выжимать в ведро; от тряпки разило мастикой, которой Абду натирал полы.

– Я забыла закрыть кран, – в слезах причитала мама. – Потому что я глухая и дурная, глухая и дурная, глухая и дурная, – всхлипывая, повторяла она. Бабушка тоже опустилась на четвереньки и выжимала в ведро старое полотенце, пачкая руки капавшей с него сероватой жижицей.

– Ничего страшного, ты же не слышала, что вода открыта, ничего страшного, – успокаивала она маму, но в конце концов, не сдержавшись, подняла глаза от полотенца, которое выкручивала, и воскликнула: «Quel malheur, quel malheur, что за напасть», – имея в виду потоп, Египет, глухоту и то, что в девяносто лет ей приходится вытирать пол, стоя на карачках, точно горничной, потому что по воскресеньям у нас теперь нет прислуги.

Ранним вечером позвонил аноним.

– Почему вас днем не было дома? – спросил он.

– Да чтоб ты сгнил в шестидесяти преисподнях, – ответил ему отец.

* * *

– Сядь и выслушай меня, как большой мальчик, – велел отец в тот вечер, когда принесли ордер. – Слушай внимательно.

Я чуть не расплакался. Папа заметил это, впился в меня взглядом, взял за руку и сказал:

– Ладно, поплачь.

Я почувствовал, как у меня задрожала нижняя губа, а за ней и подбородок. Я попытался пересилить себя, прикусил язык и помотал головой – мол, не буду плакать.

– Я понимаю, это нелегко. Но мне нужно, чтобы ты это сделал. Потому что меня завтра явно арестуют, – проговорил отец. – Главное – помоги маме всё распродать, проследи, чтобы все, что можно, сложили в чемоданы, и купи билеты для нас всех. Это проще, чем ты думаешь. Я хочу, чтобы вы уехали, даже если меня задержат. Я вас потом догоню. В Европе передашь весточку дедушке Вили и дедушке Исааку.

Я пообещал, что запомню.

– Да, но я хочу зашифровать оба сообщения, вдруг ты все-таки забудешь. Это займет час, не больше.

Отец попросил принести книгу, которую я хочу взять с собой в Европу и буду читать на корабле. Таких оказалось две: «Идиот» и «Греки» Китто.

– Неси Китто, – велел отец, – мы подчеркнем все якобы трудные для тебя слова: если на таможне полезут в книгу, подумают, что ты выделил их, чтобы посмотреть в словаре. – Он пробежался глазами по первой странице книги и подчеркнул «фракийцы», «роскошный», «варвары», «скифы» и «Экклезиаст».

– Но я же знаю, что это значит.

– Какая разница, что ты знаешь? Главное – что они подумают. Экклезиаст – хорошее слово. Тебе нужна пятая буква каждого пятого подчеркнутого слова – то есть в данном случае «е», остальные отбрось. Это шифр в лидийском ладу, понял?

В тот вечер он научил меня подделывать его подпись. А потом, как в кино, мы сожгли бумажку, на которой я практиковался.

К двум часам ночи мы написали пять предложений. Все давным-давно легли. Кто-то притушил лампу в прихожей и погасил свет во всем доме. Отец предложил мне сигарету. Отдернул шторы, которые были закрыты, чтобы никто снаружи не подсмотрел, чем мы занимаемся, и распахнул окно. В столовую повеял весенний ветерок; папа вглядывался в ночь, облокотившись о подоконник и оперев подбородок о ладони.

– Городок небольшой, но как же не хочется с ним расставаться, – наконец признался он. – Где еще увидишь такие звезды? – И, помолчав, уточнил: – Ты готов к завтрашнему дню?

Я кивнул, посмотрел на папино лицо и подумал: а ведь его могут пытать, и я никогда больше его не увижу. Я заставил себя поверить в это: может, тогда ему повезет.

– Значит, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил я и спросил, собирается ли папа ложиться спать.

– Нет, пока нет. А ты иди. Я еще останусь, подумаю.

Он говорил мне эту фразу много лет назад, когда мы навещали могилу его отца: тогда папа вот так же молча опустил подбородок на руку и локтем оперся о мраморную плиту. Я забросал его вопросами о кладбище, о смерти, о том, что делают мертвые, когда мы о них не думаем. Он терпеливо ответил на каждый: мол, смерть похожа на спокойный сон, только очень долгий, с длинными мирными видениями. Когда я, притомившись, попросил: пап, пойдем, он ответил – подожди, я еще останусь, подумаю. Перед тем как уйти, мы оба наклонились и поцеловали надгробие.

* * *

Наутро я проснулся в шесть часов. Список дел получился длинным. Сперва в туристическое бюро, оттуда в консульство, потом дать телеграммы всем в разные страны мира, потом к агенту, который должен подкупить таможенников, потом переговорить с синьором Розенталем, ювелиром, чей зять живет в Женеве.

– Если он прикинется, будто не понимает, о чем ты, не расстраивайся, – напутствовал меня отец.

После этого мне нужно было встретиться с адвокатом и ждать дальнейших распоряжений.

Мне сказали, что папа ушел чуть свет. Маме поручили купить чемоданы. Бабушка взглянула на меня и пробормотала что-то о моей одежде, особенно об этих «длинных синих штанах в медных заклепках».

– Каких еще заклепках? – не понял я.

– Вот этих, – бабушка указала на мои джинсы.

Я залпом допил приготовленный ею апельсиновый сок, выбежал из дома и запрыгнул в трамвай до центра, чего прежде никогда не делал, поскольку американская школа находилась в другой стороне. Я вдруг почувствовал себя взрослым, который едет на работу, и это новое ощущение приятно щекотало мне нервы.

Тем весенним будничным утром небо над Александрией, как обычно, усеивали облачка. Ветер доносил с побережья свежий солоноватый запах, торговая суета с основных магистралей выплескивалась в узкие переулки, где на базарчиках под полосатыми желто-зелеными тентами толпился у прилавков народ, шумели и толкались продавцы побрякушек. Затем, как всегда в некий миг перед тем, как солнечный свет хлынет на плитку, все успокоилось на время, улицы овеял прохладный бриз, и очищенный воздушный свет окутал город, яркий, но не слепящий, – свет, на который можно смотреть.

Продления паспортов в консульстве долго ждать не пришлось: человек за конторкой был знаком с моей мамой. Служащий туристического бюро и вовсе оказался осведомлен о наших планах. Уточнил лишь: «Куда вы хотите, в Неаполь или в Бари? Из Бари можно отправиться в Грецию, из Неаполя в Марсель». Я представил себе заброшенный греческий храм на берегу Эгейского моря. «В Неаполь, – ответил я, – только дату пока не ставьте». – «Понимаю», – сдержанно ответил служащий. Я добавил, что, если он позвонит по такому-то номеру, ему передадут деньги. Вообще-то у меня были с собой наличные, но мне было велено тратить их лишь в случае крайней необходимости.

А вот на телеграфе я провел целую вечность. Здание было старое, темное, грязное: роскошный колониальный особняк понемногу превращался в развалину. Телеграфист за стеклом заявил, что телеграмм чересчур много – слишком много адресов во множестве стран на множестве континентов, уставился на меня с подозрением и велел убираться. Я не ушел. Он пригрозил, что врежет мне. Я же, набравшись смелости, ответил, что мы друзья Такого-то (это имя было в новостях), и раздражение телеграфиста мгновенно сменилось той неподражаемой елейной любезностью, которая на Ближнем Востоке сходит за почтительность.

К половине десятого я искренне собой гордился. Осталось выполнить всего одно поручение – и к синьору Розенталю. Все знали, что Франко Молко, агент, который должен был подмазать таможенников, и сам на руку нечист: он клялся и божился, будто бы ему хитрости не хватит обмануть кого бы то ни было, и этим-то всех обманывал. «Я никогда не скрываю своих намерений, мадам». Он держался неприветливо, даже грубо и был не прочь в гостях прикарманить понравившуюся вещицу прямо на глазах у хозяев. Если у него эту вещь отбирали и ставили на место – как поступила моя мать, – можно было не сомневаться, что он стащит ее после, на таможне, причем опять-таки у вас на глазах. Франко Молко обитал в гараже, из которого вынесли инструменты, поставили самодельный топчан и разбитую раковину; на полу валялись покрытые копотью коробки передач. Молко намерен был поторговаться. Я этого делать не умел и передал ему папины указания. «Вас, евреев, не переторгуешь», – усмехнулся он, и я покраснел. На улице мне захотелось выплюнуть чай, которым угостил меня Молко.

И все же я считал себя спасителем семейства. В воображении моем мелькали затейливые сценарии, в которых я стучал по столу начальника полиции и грозил ему страшными карами, если моего отца сей же час не отпустят. «Немедленно! Сейчас! Сию секунду!» – орал я, хлопая ладонью по инспекторскому столу. Бабушка Эльза говорила, что таких людей нужно третировать, как слуг, и тогда они будут вести себя соответственно. «И принесите стакан воды, мне жарко». Я продумывал планы секретных поручений, которые мне еще доверят, как вдруг меня окликнули. Это был отец.

Он возвращался от цирюльника и шел не спеша, направляясь в свое любимое кафе в здании фондовой биржи.

– Почему ты не в тюрьме? – спросил я, с трудом скрывая разочарование.

– В тюрьме? – воскликнул папа, словно хотел сказать: «Это еще что за глупости?» – Мне лишь хотели задать несколько вопросов. Доносы, всё ложные доносы. Ты сделал все, что я сказал?

– Всё, кроме синьора Розенталя.

– Вот и хорошо. Об остальном я позабочусь. Кстати, что Молко, согласился?

Я ответил утвердительно.

– Замечательно. – И, спохватившись, уточнил: – У тебя деньги с собой?

– Да.

– Тогда пошли. Угощу тебя кофе. Ты ведь пьешь кофе? А деньги передашь мне под столом.

Мимо прошла молодая женщина, и отец обернулся.

– Видал? Вот это я называю идеальными лодыжками.

В кафе отец представил меня присутствующим. Все эти дельцы, банкиры, промышленники собирались тут каждое утро около одиннадцати. Все они лишись состояния или вот-вот должны были его потерять.

– Он даже прочел «Жизнеописания» Плутарха, – похвастался отец.

– Прекрасно, – откликнулся один из посетителей, судя по акценту, грек. – Значит, ты наверняка помнишь о Фемистокле.

– Разумеется, помнит, – ответил отец.

– Тогда я тебе объясню, как Фемистокл выиграл Саламинское сражение, потому что об этом, мой дорогой, тебе в школе не расскажут. – Мосье Панос достал паркеровскую ручку и принялся рисовать на уголке газеты боевой порядок кораблей. – А знаешь, кто мне все это объяснил? – спросил он, и подернутые пеленой глаза его блеснули самодовольством. Мосье Панос взъерошил мне волосы. – Знаешь кто? Да никто, я сам во всем разобрался, – сказал он. – Потому что мечтал стать адмиралом греческого флота. А потом выяснилось, что в Греции нет флота, так что во время сражения при Эль-Аламейне я вынужден был пойти служить в Красный Крест.

Все расхохотались, а за ними и мосье Панос – хотя, может, и не понимал, отчего они смеются.

– У меня до сих пор хранится «люгер», который мне отдал умирающий немецкий солдат. В нем осталось три пули, и теперь я точно знаю, для кого они. Первая для президента Насера. Вторая для моей жены, потому что, видит Бог, она это заслужила. А третья для меня. Jamais deus sans trois. – Тут все снова грохнули. – Не так громко, – предостерег их грек, но я все равно хохотал от души. Вытирая глаза, я заметил, как один из мужчин коснулся папиной руки. Этот жест не предназначался для моих глаз, но я увидел, что отец беспокойно обернулся на столик позади. Там сидела та женщина с красивыми щиколотками.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – папа хлопнул меня по коленке.

– Вообще-то, я утром собирался пойти в бассейн.

– Так и иди, – ответил он и забрал деньги, которые я незаметно передал ему под столом. – Прямо сейчас и ступай.

* * *

А через три дня последовал третий удар.

Утром позвонил отец.

– Мы им больше не нужны, – сообщил он по-английски.

Я не понял, что он хочет сказать.

– Мы им больше не нужны тут, в Египте.

Тоже мне, новость, подумал я. Но папа выпалил: нас официально депортируют, на сборы неделя.

– Скотобойня? – уточнил я.

– Скотобойня, – согласился отец.

Когда начинался этап скотобойни, нужно было сразу же сделать прививки. Без документа, подтверждавшего, что мы прошли вакцинацию от разнообразных недугов третьего мира, ни одна страна не пропустит нас через границу.

Папа попросил меня отвезти бабушку в государственный прививочный кабинет. Находился он рядом с портом. Бабушка злилась, что ей будет делать прививку египетская медсестра – «Даже не врач!», говорила она. Я пообещал, что после мы поедем в «Афинеос» выпить чаю с пирожными.

– Только смотрите, чтобы не было больно, – предупредила бабушка лысеющую матрону, которая держала ее руку.

– Это не больно, – возразила та по-арабски.

– По-вашему, это не больно? Больно, да еще как!

Матрона велела ей сидеть спокойно. Потом настал мой черед. Медсестра напомнила мне мисс Бадави, которая искала у меня в голове, царапая кожу ногтями. Что, если на таможне и правда попросят раздеться и обыщут, к нашему стыду?

После пережитых мытарств бабушка ворчала, спускаясь по лестнице государственного учреждения, и громкий голос ее эхом отражался от потолка. Я шикал на нее. Бабушка сказала, что хочет купить мне галстуки.

На улице я сразу же подозвал экипаж, усадил бабушку и услышал, как она называет какой-то непонятный адрес на площади Мухаммеда Али. Едва мы уселись, как она достала из сумочки склянку со спиртом и, подобно предкам-марранам, за порогом церкви тут же стиравшим с кожи брызги крестильной воды, полила спиртом место укола – чтобы убить вакцину, пояснила она, и всех микробов, которые с ней проникли!

День выдался дивный, в экипаже бабушка вдруг похлопала меня по коленке, как много лет назад по дороге в Рошди, и сказала: «В такой бы день на пляж». Я снял свитер и с досадой почувствовал, как жарко ногам в надоевших фланелевых брюках. Давно пора переодеться в шорты. Одна лишь мысль о легком хлопке делала шерсть невыносимой. Мы срезали путь по темному переулку, пересекли площадь, выехали на Корниш; не прошло и десяти минут, как мы очутились лицом к лицу с памятником албанцу Мухаммеду Али, основателю последней правящей династии Египта.

Мы миновали ветхие полуразрушенные магазинчики, похожие на разорившиеся склады и мастерские, и остановились перед крошечной лавчонкой, до потолка заваленной всякой всячиной.

– Сиди-Дауд! – крикнула бабушка.

Никто не ответил. Тогда она достала монету и постучала по стеклянной двери.

– Сиди-Дауд здесь, – пробормотала наконец появившаяся из темноты усталая фигура. Лавочник мгновенно узнал бабушку: это же моя любимая mazmazelle, сказал он.

Сиди-Дауд оказался тучным одноглазым египтянином в традиционном наряде – белой галабии; сверху он накинул серый двубортный пиджак, который был ему чудовищно велик. Бабушка пояснила по-арабски, что хочет купить мне несколько хороших галстуков.

– Галстуки? Есть у меня галстуки, – Сиди-Дауд указал на высоченный старый шкаф без дверей, битком набитый бумажными пакетами и грязными картонными коробками.

– Какие? Покажи, – велела бабушка.

– Покажи, говорит, – пробормотал торговец, – что ж, сейчас покажу.

Он принес табурет, со стонами и ужимками взобрался на него, дотянулся до верхней полки шкафа и достал картонную коробку с заржавевшими металлическими уголками.

– Это лучшие, – приговаривал Сиди-Дауд, извлекая из коробки галстук за галстуком. – Вы таких нигде в городе не найдете, и даже в Каире, да и во всем Египте. – Он достал из длинного футляра галстук – темно-синий, с затейливыми светло-голубыми и бледно-оранжевыми узорами, – подошел к дверям лавки, чтобы мне было лучше видно на свету, и протянул галстук обеими руками: так повар демонстрирует вареную рыбу на подносе, прежде чем подать на стол.

– Дай-ка взглянуть, – сказала бабушка, словно намереваясь рассмотреть рыбьи жабры. Я мгновенно узнал этот лоск: так блестели галстуки синьора Уго.

Галстук был изумительный. Бабушка изучила петлю, торговую марку на затяжном конце и согласилась, что сшито отменно.

– Я вам другой покажу, – вставил Сиди-Дауд, не дожидаясь, пока я выскажу мнение о первом.

Второй был светло-бордовый, с таким же точно рисунком, что и первый.

– Поднеси его к двери, – посоветовал мне лавочник, – я уже слишком стар, чтобы целый день расхаживать туда-сюда.

Второй посимпатичнее будет, подумал я, разглядывая оба галстука. Ко мне подошла бабушка, взяла в руки светло-бордовый и принялась изучать, наклоняя голову то влево, то вправо, словно искала скрытые изъяны, которые обязательно найдешь, если хорошенько присмотреться. Потом потерла ткань меж большим и указательным пальцем, проверяя качество шелка, чем вывела торговца из себя.

– Покажи мне что-нибудь получше.

– Лучше этих? – удивился Сиди-Дауд. – Мафиш, нету лучше!

Он показал нам другие галстуки, но с первыми им было не сравниться. Я сказал, что мне годится темно-синий, он подходит к моему новому пиджаку.

– Не думай, что к чему подойдет, ты же не нищий, – отрезала бабушка.

Египтянин достал из другой коробки еще два галстука. Один зеленый, второй голубой.

– Нравятся? – спросила она.

Да они мне все нравятся, ответил я.

– Они все ему нравятся, – со снисходительной иронией повторила бабушка. – Это черный рынок, – пояснила она, когда мы вышли из магазина.

Я держал в руке драгоценный сверток. Щурясь от солнца, обвел взглядом площадь Мухаммеда Али в поисках конной повозки. В лавке Сиди-Дауда мы провели полчаса, пересмотрели добрую сотню галстуков и наконец выбрали четыре. Ни в одном другом магазине, где мне довелось бывать как до, так и после – даже на Фобур-Сент-Оноре, куда бабушка привела меня много лет спустя, – я не видел столько галстуков, как в лавчонке Сиди-Дауда. Я заметил на другой стороне площади свободный экипаж и окликнул арбаги. Тот услышал меня, тут же привстал с козел и жестом показал, чтобы мы подождали: ему придется объехать площадь.

Через пятнадцать минут мы прибыли в «Афинеос». Старика-испанца уже не было. Вместо него наш заказ принял угрюмый грек – бледное подобие вышколенного официанта. Нас усадили в тихом уголке, у окна с плотными белыми льняными шторами; мы завели разговор о французском театре, который должен был открыться через считанные дни.

– Жаль, – заметила бабушка, – мы собрались уезжать, а жизнь налаживается.

В Египет после почти десятилетнего отсутствия вернулcя «Комеди Франсез». Снова должен был приехать «Ла Скала» и показать «Отелло» в старом здании каирской оперы. Мадам Дарвиш, наша швея, рассказала моей бабушке, что однажды к ней постучался молодой актер «Комеди», пояснил, что в детстве жил в этой квартире, она впустила его, предложила кофе, молодой человек расплакался, попрощался и ушел.

– Что, если разговоры о депортации всего лишь блеф? – вслух подумала бабушка. – Хотя вряд ли.

После второй порции мангового мороженого бабушка сказала:

– А теперь мы купим тебе хорошую книгу и, может, ненадолго заглянем в музей.

Под «хорошей книгой» она имела в виду либо ту, что трудно достать, либо такую, которую одобряла. Предполагалось, что это подарок мне на четырнадцатилетие. Мы вышли из ресторана и собирались взять экипаж, как вдруг бабушка велела быстро свернуть налево.

– Мы притворимся, что идем во «Флюкигер» есть пирожные.

Я так и не понял, зачем нам понадобилось притворяться, а вечером услышал, как папа кричит на бабушку:

– Думаешь, ты самая умная? За твои художества нас всех могли упечь в кутузку!

Бабушке удалось скрыться от шпика, который следил за нами после – а может, и до – «Афинеоса». Когда мы зашли в лавку букиниста, я ни о чем таком не догадывался. На одной из полок я отыскал то, что хотел.

– Ты точно будешь это читать? – спросила бабушка, рассеянно заплатила за книги и даже не ответила на любезность продавца. Она вдруг поняла, что за нами мог следить и второй агент. – Уходим сейчас же, – приказала она, стараясь казаться вежливой.

– Почему?

– Потому.

Мы запрыгнули в такси, сказали водителю отвезти нас на остановку Рамлех. По пути проехали мимо знакомых магазинов и ресторанов; вдоль солнечной стены тянулись молодые деревца, за домами углом врезалось послеполуденное море.

Когда мы прибыли на остановку в Спортинге, я сказал бабушке, что поеду на Корниш.

– Нет, ты вернешься со мной домой.

Я заспорил было, но бабушка отрезала:

– Будь так добр, делай что говорят. Иначе могут быть неприятности.

Неподалеку от нас на платформе стоял все тот же шпик. Услышав про «неприятности», я, должно быть, застыл от испуга, потому что бабушка добавила:

– Да чего ты так всполошился-то?

Оказалось, что бабушка годами контрабандой вывозила из страны деньги и в тот самый день как раз провернула очередное дельце. Я так и не добился, кто же ей помогал – Сиди-Дауд ли, букинист, а может, один из извозчиков, которых мы брали в тот день. Когда я много лет спустя спросил ее об этом в Париже, она ответила лишь: «Да уж, нервы тут нужны железные».

* * *

Несмотря на суматошные сборы и продажу всей нашей мебели в последний момент, мама, бабушка и Эльза решили накануне отъезда устроить седер. По такому случаю планировали принести из гостиной два огромных канделябра и зажечь старые лепные свечи. К чему отдавать их чужим людям? Бабушка Эльза хотела сделать уборку и избавиться от хамеца, как обычно делают перед Песахом. Но заниматься этим никто особо не рвался: повсюду чемоданы, всё вверх дном, так что от этой мысли отказались.

– И зачем тогда нужен седер? – ехидничала бабушка Эльза.

– Скажи спасибо, что хоть так, – отвечал мой отец.

– А раз так, давай вообще ничего не будем устраивать, можно подумать, мне это надо! – кипятилась бабушка Эльза.

– Хватит, Эльза, пожалуйста, не накручивай себя из-за какого-то дурацкого седера.

Мама с бабушкой принялись его умолять и добрую часть дня деловито сновали между комнатой бабушки Эльзы и папиным кабинетом. Наконец папа сказал, что пойдет прогуляться, но к ужину вернется. Это значило, что он согласен. Абду, прекрасно знавший, что подают на стол во время седера, не дожидаясь приказов, поставил варить яйца и принялся готовить buuelos[125] из картофеля с сыром.

Бабушка Эльза попросила меня почитать в тот вечер Агаду. Я никак не соглашался, и она напомнила, что эта комната в последний раз видит седер и я обязан прочесть Агаду в память о дедушке Нессиме.

– Если никто не прочитает, его место останется пустым.

Но я все равно отказался.

– Неужели ты стыдишься того, что еврей? Вот как, значит? Что мы тогда за евреи такие? – не унималась бабушка Эльза.

– Такие, которые не празднуют исход из Египта, потому что им совершенно не хочется его покидать, – ответил я.

– Что за ребячество! Мы ни разу не пропустили седер. Твоя мать этого не перенесет. Ты этого хочешь?

– Я не хочу в этом участвовать. Я не хочу переходить через Красное море. И на следующий год в Иерусалиме тоже оказаться не хочу. На мой взгляд, это ритуал ради ритуала, и больше ничего. – И, весьма довольный собственным bon mot, я ринулся прочь из комнаты.

– Но ведь это последний наш вечер в Египте, – бросила мне вслед бабушка Эльза, словно это могло меня переубедить.

Однако, несмотря на всю свою неуступчивость, я решил все же надеть новый галстук, пиджак и новенькие, сшитые по мерке остроносые черные ботинки. Около половины седьмого ко мне в гостиной присоединилась мама в темно-синем платье и своих любимых украшениях. Я слышал, как в соседней комнате сестры добавляют последние штрихи к праздничному столу, убирают лишние серебряные приборы, которые Абду как следует начистил. Наконец бабушка вошла в гостиную и скривилась – дескать, эта Эльза просто невыносима.

– Вечно все делает по-своему, ни с кем не считается.

Бабушка села, рассеянно оглядела свою юбку, расправила складки и, порывшись в вазочке с арахисом, выудила жареный миндаль. Мы посмотрели на улицу и увидели в окне наше отражение. Еще три персонажа, подумал я, и можем играть Пиранделло[126].

Вошла бабушка Эльза в лиловых кружевах, которым явно перевалило за полвека. Заметила, что я надел галстук.

– Гораздо лучше, чем в тех штанах с заклепками, – бросила она и многозначительно посмотрела на сестру.

Мы решили выпить вермута, бабушка Эльза сказала, что хочет покурить. Мама тоже выкурила сигарету. А потом, как обычно на таких сборищах, сестры понемногу начали предаваться воспоминаниям. Бабушка Эльза рассказала, как до Второй мировой войны держала в Лурде иконную лавку. Она продавала паломникам-христианам невероятное количество предметов религиозного культа, и никто сроду не догадался бы, что она еврейка. И вот как-то на Песах, не зная, где купить пресный хлеб, она отправилась в булочную и спросила пекаря, из какой муки он печет свою продукцию – дескать, у ее мужа язва желудка и ему нужен особый хлеб. Булочник не понял, чего она хочет, и Эльза в отчаянии спросила, нет ли у него хлеба полегче, может, даже пресного, если такой вообще бывает. Никак в Лурде эпидемия, сказал пекарь: последние дни к нему то и дело наведываются страдальцы с различными желудочными недугами и задают один и тот же вопрос. «Неужели их так много?» – удивилась бабушка Эльза. «Много, много», – ответил булочник, улыбнулся, прошептал: «Bonne pque, счастливого Песаха», – и продал ей пресный хлеб.

– Se non vero, ben trovato, если это и неправда, то хорошо придумано, – заметил отец, который как раз вошел в гостиную. – Ну что, мы готовы?

– Да, ждали только тебя, – ответила мама. – Хочешь скотча?

– Нет, спасибо, я уже выпил.

По пути в столовую я заметил у отца на щеке свежие багровые полосы, похожие на отметины от ногтей. Увидев это, бабушка ущипнула себя за щеку, но промолчала. Мама тоже украдкой поглядывала на отца, но не сказала ни слова.

– И что нам теперь положено делать? – с легкой насмешкой спросил он у Эльзы, которая в такие минуты всегда держалась очень торжественно.

– Я хочу, чтобы ты почитал, – она ткнула пальцем на стул Нессима. Мама встала, показала папе, с какого места начинать, и молча покачала головой; чем больше она смотрела на отца, тем сильнее мрачнела. Отец принялся читать по-французски, без насмешки, без выкрутасов, даже робко. Однако, освоившись, стал мямлить, усиливал голос, то и дело поправлял себя или нечаянно пропускал строки, а потом дважды читал один и тот же фрагмент. Наконец бабушка решила облегчить ему задачу.

– Пропусти это, – сказала она.

Папа прочел еще немного и опять замялся.

– И это пропусти.

– Нет, – запротестовала Эльза, – или мы читаем всё, или не читаем вообще.

Того и гляди вспыхнет ссора.

– Где же Нессим, когда он так нам нужен, – проговорила Эльза скорбным тоном, объяснявшим ее успех в Лурде.

– Подальше от тебя, – пробормотал отец еле слышно, и я захихикал.

Мама, заметив, что я пытаюсь подавить смешок, заулыбалась: она, и не слышав, догадалась, что сказал отец. Глядя на меня, отец, как ни старался сдержаться, тоже прыснул, а за ним рассмеялась и бабушка. Никто понятия не имел, что делать, что читать и где остановиться.

– Да уж, евреи из нас еще те, – произнесла бабушка Эльза, у которой от смеха потекли слезы.

– Тогда давайте приступим к еде, – предложил отец.

– Отличная мысль, – поддержал я.

– Но мы же только начали, – возразила бабушка Эльза, которой наконец удалось успокоиться. – Это наш последний седер. Разве так можно? Мы ведь никогда уже не соберемся вместе, я это чувствую. – Она готова была разрыдаться, но бабушка ее предупредила, что в таком случае тоже заплачет. – Это последний раз. – Эльза коснулась моей руки. – На моей памяти за полвека в этой комнате прошло столько седеров, год за годом. И вот что я тебе скажу, – обратилась она к отцу. – Знала бы я пятьдесят лет назад, что все закончится вот так, знала бы я, что окажусь одной из последних в этой комнате, а все остальные уедут или умрут, лучше мне было бы умереть, лучше мне было бы умереть давным-давно, чем остаться в одиночестве.

– Успокойся, Эльзика, – произнес отец, – или мы сейчас все заплачем.

Тут вошел Абду, приблизился к отцу и сообщил, что ему звонят.

– Скажи им, что мы молимся, – ответил папа.

– Но, сэр… – смущенно возразил Абду и что-то прошептал.

– И что?

– Она сказала, что хочет извиниться.

Все промолчали.

– Скажи ей, не сейчас.

– Хорошо.

Абду поспешно возвратился к телефону, взял трубку и что-то забормотал. Затем, к своему облегчению, мы услышали, как он повесил трубку и вернулся на кухню. Значит, она не стала настаивать и скандалить. Значит, этот вечер отец проведет с нами.

– Ну что, давайте поедим? – предложила мама.

– Отличная мысль, – повторил я.

– Я голодна как волк, – добавила бабушка Эльза.

– Твоя жена – ангел, – прошептала бабушка папе.

После ужина мы перешли в маленькую гостиную, и бабушка Эльза, как всегда на таких сборищах, попросила отца поставить ее любимую пластинку – очень старую запись квартета Буша, которую держала у себя в комнате, опасаясь, что кто-нибудь ее испортит. Я еще днем заметил ее возле радиоприемника. Значит, бабушка Эльза заранее продумала музыку.

– Вот, – и она подагрическими пальцами осторожно достала из выбеленного конверта покоробившуюся пластинку. Это была бетховенская «Благодарственная песнь Божеству от выздоравливающего». Все сели, и заиграло адажио.

Старая пластинка на семьдесят восемь оборотов шипела, помехи заглушали музыку, но никто этого словно не замечал: бабушка рассеянно и заунывно мурлыкала себе под нос, отец закрыл глаза, Эльза восхищенно кивала в такт мелодии, как делала порой, когда пробовала купленный на черном рынке швейцарский шоколад, – так, будто хотела сказать: «Разве человеку под силу сотворить такое чудо?»

Вот он, весь мой мир, подумал я: две старушки корчились в немом отупении, отец мечтал оказаться не здесь, мама листала французский журнал мод, думая обо всем и ни о чем, но в основном о муже, который знал, что она ничего не скажет в тот вечер, скорее всего, спустит дело на тормозах и впредь никогда словом не обмолвится о случившемся.

Я жестом показал маме, что хочу пойти погулять. Она кивнула. Папа молча сунул руку в карман и протянул мне несколько банкнот.

Рю Дельта кишела людьми. Был первый вечер Рамадана, и выстрелы, оповещавшие об окончании поста, прогремели три часа назад. Повсюду стояли непривычный гул и суматоха, прохожие собирались группками, преграждая дорогу машинам, отчего становилось еще шумнее и оживленнее; в воздухе витал запах праздничной выпечки и жареных угощений. Я поднял глаза и посмотрел на наш дом: свет на нашем этаже горел только в гостиной и в комнате Абду. До чего же тусклый, скудный свет по сравнению с яркими разноцветными лампочками, висевшими на всех столбах и деревьях: казалось, будто электричество в нашем доме понемногу слабеет и в любой миг потухнет. Освещение Старого Света, старых людей.

Я вышел к набережной; воздух здесь был солонее, свежее, без мерцания огней и колыханья толпы. Машины попадались всё реже, а если останавливались на светофоре, то все замирало, и в темноте слышался лишь плеск волн; тонкая пелена брызг пронизывала воздух на ночной Корниш, окутывала уличные фонари, дорожные знаки и далекие прожектора у пушек Петру, покрывала тончайшей липкой пленкой каменную стену, смотревшую на городское побережье. Еле слышно поднимая брызги, проехал автобус, оставил на блестевшем асфальте мутные пятна света. Откуда-то время от времени долетали негромкие обрывки музыки – наверное, из какого-нибудь танцевального зала, где вечерами собирались студенты. Или же негромко играло радио где-то неподалеку на пляже, где брошенные сети источали едкий запах рыбы и водорослей.

От лотка на углу улицы пахло свежей выпечкой и «волосами ангела»[127], которые жарили тут же на широком медном противне: на Рамадан такие ларьки стояли по всему городу. Покупатели сворачивали лепешки, выкладывали на них миндаль, изюм, поливали сиропом. Торговец заметил, что я разглядываю аккуратные ряды сладостей на черном подносе, улыбнулся и сказал: «Этфаддаль, угощайся».

Я представил укоризненный взгляд бабушки Эльзы. «Но ведь Песах», – сказала бы она. Моя бабушка тоже этого не одобрила бы: как так, есть пищу, которую арабы жарят прямо на улице, возмутительно. Египтянин не взял с меня денег. «Держи», – он протянул мне угощение на обрывке газеты.

Я пожелал ему хорошего вечера, взял влажную лепешку и отправился на берег. Уселся на каменную стену спиной к городу, лицом к морю, сжимая в руке лакомство, которое собирался съесть. Абду сказал бы: вот так мазаг, и сопроводил бы это словцо, как все египтяне, особым жестом – приложил бы ладонь к щеке, – это означало счастливое изобилие и длительное, утонченное наслаждение благами земными.

Я сидел в темноте, смотрел на звезды и думал: где-то там Испания, за нею Франция, справа Италия, а прямо передо мной земля Солона и Перикла. Мир вечен и безграничен; я представил всех потерпевших крушение, лишившихся дома моряков, которые, сбившись с курса, оказывались здесь и годами чинили свои разбитые корабли, молясь о ветре, но, когда наступала пора, разнежась, не желали оставлять эти берега.

Я глядел на мерцавшие вдалеке огоньки рыбацких лодчонок, ночами всегда уходивших в море, наблюдал за стайкой детей, носившихся по пляжу, размахивая праздничными фонариками; девочки в ярких розовых и малиновых платьях, взявшись за руки, нырнули во мрак, за ними показалась другая ватага юных гуляк, облепила пристань у дюн; некоторые махали мне снизу. Я тоже им помахал привычным жестом уличного братства и вытер мокрое от брызг лицо.

И вдруг, коснувшись влажной зернистой стены мола, я осознал, что навсегда запомню эту ночь, что и в следующие годы буду вспоминать, как сидел здесь, охваченный непонятной тоской, вслушивался в плеск волн о валуны под набережной и провожал взглядом светящуюся извилистую вереницу направлявшихся к морю детей. Мне захотелось вернуться сюда завтра вечером, и послезавтра тоже, и послепослезавтра; отъезд так мучителен еще и потому, что понимаешь: больше такой ночи не будет, мне никогда уже не съесть влажной лепешки вечером на набережной, ни в этом году, ни в следующих, и не почувствовать в замешательстве внезапной прелести того мгновения, когда я, пусть мимолетно, но все ж поймал себя на том, что уже скучаю по городу, о котором не знал, что я его люблю.

И тогда я поклялся: ровно через год, где бы я ни был, сяду вот так же вечером на улице – в Европе ли, в Америке, – обратив лицо в сторону Египта, как мусульмане во время молитвы обращают лицо к Мекке, и вспомню эту ночь, эти мысли и эту клятву. Ты становишься совсем как Эльза с ее дурацкими седерами, сказал я себе, подражая папиным шуточкам.

Интересно, чем заняты остальные, подумал я по дороге домой. Мне хотелось войти в квартиру, обнаружить, что в маленькой гостиной по-прежнему горит свет, играет Бетховен, Абду в столовой убирает со стола, закрыть за собой дверь и услышать: «А вот и ты, мы как раз собирались поехать в “Ройал”». «Но мы уже видели этот фильм», – заметил бы я. «Какая разница. Посмотрим еще раз».

И, не успев поссориться, мы устремились бы вниз, к подъезду, где нас поджидал бы папа – в машине, которая на самом деле уже не наша, – и мы, чуть озябнув от позднеапрельской ночной прохлады, набились бы в салон, не открывая окна, как обычно, заспорили бы, кто где сядет, потерли руки, включили французскую передачу по радио и помчались на Корниш, думая о том, что всё как всегда, на самом деле ничего не изменилось, и ни люди, наслаждавшиеся первой прогулкой по набережной после поста, ни женщина, продававшая билеты в «Ройал», ни мужчина, который будет присматривать за нашей машиной в переулке возле кинотеатра, ни зрители на соседних креслах, ни мелкий дождик, который наверняка встретит нас в полночь после сеанса, так никогда и не узнают и даже не заподозрят, что это был наш последний вечер в Александрии.

Примечания

1

Здесь: брачные кризисы (фр.).

2

Спортинг – престижный район в Александрии.

3

Осада Тобрука – продолжавшееся 240 дней противостояние между британскими и итало-немецкими войсками в ходе Североафриканской кампании во Вторую мировую войну. Осада началась 10–13 апреля 1941 года и закончилась 27 ноября 1941 года.

4

Вили имеет в виду Гольдберг-вариации и Бранденбургские концерты Баха, путая их названия с фамилией композитора.

5

Lechli – группа евреев-ашкеназов, перебравшаяся из Польши в Салоники и расселившаяся по Османской империи.

6

Не церемоньтесь (фр.).

7

Договорились (фр.).

8

Еврейский выскочка (фр.).

9

Только он и я (фр.).

10

Дерзость, всегда дерзость (фр.).

11

Квартал в Александрии.

12

Красавицу-римлянку (фр.).

13

Я итальянка, мадам (фр.).

14

Настоящая принцесса (фр.).

15

Не из высшего общества (фр.).

16

Святая (фр.).

17

Здесь: гнусные притворщицы (фр.).

18

Сука (фр.).

19

Лисий (ок. 445–380 до н. э.) – афинский оратор, не имевший прав афинского гражданства.

20

Турецкий варвар (фр.).

21

Еврейский араб (фр.).

22

У этих варваров (фр.).

23

Холодок (фр.).

24

«Газовый свет» – психологический триллер режиссера Джорджа Кьюкора (1944).

25

Мой дорогой (фр.).

26

Здесь: Крепитесь, моя дорогая, крепитесь (фр.).

27

Мой милый друг (фр.).

28

Какова притворщица! (фр.)

29

Снимаю шляпу (фр.).

30

Лентяи, бездельники (ит.).

31

Соната для фортепиано № 21, которую Бетховен посвятил другу, графу Фердинанду фон Вальдштейну.

32

Хороший бифштекс, вы понимаете, что я хочу сказать? (фр.)

33

Здесь: избавляться, освобождать (фр.).

34

Здесь: величественная буржуазка (фр.).

35

Я вас не знаю, мосье (фр.).

36

Здесь: бедняжка (араб.).

37

Новые (фр.).

38

Здесь: в высшей степени приличные люди (фр.).

39

Пажитник.

40

Здесь: развитый человек (фр.).

41

Саид Миср – арабское название Верхнего Египта. В данном случае имеется в виду территория, расположенная к югу от Александрии.

42

Здесь: обуза, ярмо (фр.).

43

Резня в Смирне началась 9 сентября 1922 года. После взятия города турками за несколько дней были убиты и погибли от пожара около 200 тысяч христиан (греков и армян), уцелевшие были депортированы.

44

Здесь: господин (греч.).

45

Район Александрии.

46

Здесь: мой мальчик (греч.).

47

Район Александрии.

48

Род легкого галопа.

49

Район Александрии.

50

Район Александрии.

51

Здесь: несчастен (фр.).

52

Тонизирующее (фр.).

53

Район Александрии.

54

Молодежь (ит.). Так назывался гимн итальянской Национальной фашистской партии.

55

Здесь: большой дурак (фр.).

56

Здравствуйте, молодой человек (фр.).

57

Здесь: О! (араб.)

58

Да здравствует шампанское (ит.).

59

Здесь: Ваше здоровье, синьора (ит.).

60

«Да здравствует игристое вино» – ария из оперы Пьетро Масканьи «Сельская честь» («Cavalleria Rusticana»).

61

35-томная универсальная энциклопедия, которую издавали в Италии с 1925 по 1936 год.

62

Ну вот, мосье Альберт (фр.).

63

Имеется в виду Мухаммед Али-паша (1769–1849), с 1805 по 1848 год – наместник Египта.

64

Здесь: скорее (араб.).

65

Здесь: ей-богу! (араб.)

66

Юный фланер… по Большим бульварам Парижа (фр.).

67

Дорогой (ит.).

68

Милый (ит.).

69

Всё кончено. Комедия окончена (ит.).

70

Мы вдвоем (ит.). Фраза звучит перед дуэтом Мими и Рудольфа в опере «Богема» Дж. Пуччини.

71

«О, милая девица» (ит.) – дуэт Мими и Рудольфа из «Богемы».

72

Соблазнитель, сердцеед (фр.).

73

«Та иль эта» – строчка из баллады герцога Мантуанского из оперы «Риголетто» Дж. Верди.

74

Мозес Монтефиоре (1784–1885) – один из известнейших британских евреев XIX века, финансист, филантроп, общественный деятель.

75

Давайте выпьем – и после нас хоть потоп (ит., фр.).

76

Ария Виолетты из оперы Дж. Верди «Травиата».

77

Речь о ми-бемоль-мажорном трио И. Брамса для фортепиано, скрипки и валторны (1865).

78

Иди (ит.).

79

Пеламида (ит.), рыба из семейства скумбриевых.

80

Матушка (араб.).

81

Здесь: «Господь спаситель» (араб.).

82

Школа израильской общины (фр.).

83

Доктор (фр.).

84

Мама дорогая (исп.).

85

Счастливого Рождества (англ., фр.).

86

Здесь: маленькая гостиная (фр.).

87

Жан-Батист Камиль Коро (1796–1875) – знаменитый французский художник-пейзажист.

88

На американский манер (фр.).

89

Имеется в виду Томас Арнольд (1795–1842), директор частной школы в Регби.

90

Здесь: посиделки (фр.).

91

Крестным путем (лат.).

92

Имеется в виду маркиз де Сад.

93

Сине-бело-красный (фр.). Имеется в виду флаг Франции.

94

Глава духовной общины.

95

Воздушных змеев назвали в честь прославленных кораблей афинского флота V века до н. э.

96

Горю (ит.).

97

Здесь: оргазмируют (фр.).

98

Приятного вечера (фр.).

99

Прекрати, прекрати, подонок! (фр.)

100

Так в Испании и Португалии в XIV–XV веках называли иудеев и мусульман, обращенных в католицизм.

101

Оскорбительное прозвище, которым в Испании в XV веке именовали крещеных евреев.

102

Бурак – внеземное разумное существо, на котором пророк Мухаммед ночью перенесся из Мекки в Иерусалим. Обычно Бурака изображают в виде лошади с головой человека.

103

Фарината дельи Уберти (1212–1264) – глава флорентийских гибеллинов. В «Божественной комедии» как еретик помещен в шестой круг ада.

104

Граф Уголино делла Грандеска (ок. 1220–1289) – свергнутый правитель Пизы, глава городской партии гвельфов. Данте в «Божественной комедии» поместил его в девятый круг ада – как предателя родины и товарищей.

105

Брунетто Латини (ок. 1220–1294) – флорентийский государственный деятель, поэт и ученый, во многом повлиявший на Данте.

106

Историю несчастной любви Паоло и Франчески Данте описывает в «Божественной комедии» («Ад»).

107

Пер. М. Лозинского.

108

Ныне – Александрийский оперный театр.

109

Здесь: Ну (ит.).

110

Засахаренные каштаны (фр.).

111

Грязная шлюха (фр.).

112

Здесь: Ничего не поделаешь (ит.).

113

Гомер. «Одиссея», пер. В. А. Жуковского.

114

Пописывать (ит.).

115

Увы, о горе мне (ит.).

116

Мне нужно писать (араб., ит.).

117

Раис (араб.) – глава, лидер; в данном случае титул президента Египта.

118

Бог любит троицу (фр.).

119

Прислуга (фр.).

120

Бедные мы (фр.).

121

Скотобойня (фр.).

122

Здесь: остроту (фр.).

123

Здесь: молодой мосье (фр.).

124

Великосветская дама (фр.).

125

Буньюэлос, традиционное испанское блюдо.

126

Вероятно, речь о пьесе «Шесть персонажей в поисках автора».

127

Традиционный десерт из катаифа – теста, разрезанного на тончайшие нити-волоски.

Content

Андре Асиман
Из Египта. Мемуары

I. Солдат, торговец, шпион и плут

II. Рю Мемфис

III. Прием в честь столетнего юбилея

IV. «Таффи аль-нур!»

V. Вкусившие лотоса

VI. Последний седер

Примечания