Риа Фрай

Не ее дочь

Девочке с красным бантом…

Я до сих пор тебя помню.

Я люблю ее, и это начало и конец всего.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

© Рокачевская Н., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Сара

во время

Я хватаю ее за руку. На маленькую ладошку налипла грязь, под ногтями черные полумесяцы. Я прижимаю девочку к себе, закрывая от моросящего дождя. Ее красный бант подпрыгивает в такт нашим быстрым шагам. Даже здесь я не могу скрыться от дождя.

Не останавливайся.

Сердце выделывает пируэты и методично стучит где-то в центре лба. Обычно это предвещает страшную головную боль, но сейчас это просто нервы. Ноги неуверенно скользят, неся нас обеих к следующей цели.

Она поднимает на меня взгляд. Брови сведены вместе, левая щека распухла и покраснела. Девочка открывает ротик и тут же закрывает. Не раздумывая, я перемещаю зонтик и подтягиваю ее повыше, так что тонкие ножки обвивают меня за талию. Лодыжки болтаются у моих бедер, мешая идти.

Еще несколько шагов, и мы на месте. Еще несколько шагов, и я разберусь в том, что делаю, куда иду и что натворила.

Мы входим в небольшой пустынный вестибюль. Я закрываю зонтик и крепче прижимаю ее к бедру. Туфли скрипят на скользком мраморном полу в клетку. Я поднимаю ладонь, прикрывая красный бант и распухшую щеку – на случай, если вдруг кто-то посмотрит в нашу сторону. Потом двигаюсь к лифтам и нажимаю на поцарапанную золотистую кнопку. Притоптываю, стряхивая воду. Я прижимаю девочку крепче. Ее несвежее дыхание обдает щеку. Я осторожно оборачиваюсь через плечо. И тут сердце предупреждающе екает.

Двери открываются. Из лифта выходит пожилая пара. Я нажимаю на цифру «четыре» – верхний этаж бутик-отеля – и наконец-то аккуратно опускаю девочку.

И только теперь она на меня смотрит, по-настоящему смотрит, а потом вжимается в сверкающую зеркальную стенку. Я подавляю желание сказать, чтобы вела себя поаккуратнее со стеклом.

– Где мама? – шепчет она, и мне приходится наклониться, чтобы расслышать.

– Она… – Я размышляю над ответом. Ее мать дома. Ищет ее. Но уже упустила свой шанс. Я выпрямляюсь. – Она дома, забыла?

Я вижу написанный на лице Эммы вопрос: «А почему же тогда я не с ней?» Но мы уже поднялись на этаж и выходим. Не сводя взгляда с Эммы, я выуживаю из портмоне ключ-карточку. Она идет как обычный ребенок, который никуда не спешит.

Я прикасаюсь ключом к замку, вижу зеленый огонек и слышу тихий щелчок, а затем толкаю тяжелую дверь. Мы входим в темноту. Тут влажно, в воздухе висит густой запах средств для уборки. Я зажигаю свет и оглядываю аккуратную комнату. Девочка стоит в нескольких шагах, и только ее дыхание нарушает тишину.

– Ты как? Есть хочешь?

Она поворачивается ко мне. Красный бант подрагивает на каштановой макушке. Эмма качает головой: «нет». Ее глаза наполняются слезами. Нужно это прекратить, но я не знаю, что сказать или сделать. Мы ведь почти незнакомы.

– Мама меня ищет?

Она говорит уже громче, с большей уверенностью.

Мне хочется сказать, чтобы она забыла о матери – где бы ни искала ее эта жалкая женщина, она нас не найдет.

– Точно не знаю, солнышко.

Я прохожу дальше и запихиваю вещи в сумку, борясь с желанием сбежать отсюда со всех ног. Вероятно, в запасе у меня час, а может, и больше, прежде чем в городе всех поднимут на уши.

Я подхожу к ней, снимаю бант и бросаю его в сумку.

Первая улика.

– Нам пора идти, – говорю я. – Пойдешь со мной?

Она кивает и вытирает нос ладошкой, вздрогнув, когда пальцы задевают больную щеку. За номер я уже заплатила вперед, и наличными, но мы все равно уезжаем. От нас останется лишь пустая, душная, отдраенная комната.

Я беру Эмму за руку, и мы снова идем к двери. Девочка чуть отстает и подволакивает ноги по ковру, а рукой касается обоев в цветочек, словно ступает по воде. Я нажимаю кнопку лифта и прочесываю взглядом коридор. Хлопают несколько дверей, но никто не выходит. Дверь лифта открывается. Там пусто. Хорошее предзнаменование? Маленький подарок судьбы? Я снова зову Эмму, предельно ласково, и она входит в лифт.

– Нажмешь кнопку? – Я показываю на цифру «один», но Эмма качает головой и быстро отходит в угол. Я тыкаю в кнопку пальцем, и двери закрываются. Мы едем вниз. С каждым этажом мы все ближе к свободе.

Изо всех сил приглушаю панику. Я толком не понимаю, что делаю и что натворила, но нужно двигаться дальше. Нужно добраться домой. И я заберу с собой Эмму, милую, ни о чем не подозревающую Эмму. Теперь я за нее в ответе и буду оберегать. Я перепишу ее историю, преображу воспоминания, заменю дрянное детство отрывочными фрагментами: до того, во время и после. Тогда, сейчас, когда-нибудь.

Я судорожно дышу в ожидании. Лифт останавливается на первом этаже. Колотится сердце. Двери разъезжаются в стороны. Мы выходим.

И идем дальше.

до того

Я открыла глаза.

Прошла целая минута, прежде чем я осознала, что Итана нет рядом, что он не обхватывает меня, словно собирается перекатить на пол. По утрам у него никогда не бывало плохого запаха изо рта, и это удачное обстоятельство позволяло ему наслаждаться утренними поцелуями. Каждое утро я в полусонном состоянии выпутывалась из его объятий, чтобы почистить зубы и мазнуть себя дезодорантом.

Нужно избавиться от этой квартиры, прежде чем нахлынут ежедневные напоминания: отсутствие кофе, тишина в спальне, натягивание одежды в одиночестве, нетронутая простыня с правой стороны кровати. Итан был в нашем любимом кафе. На заросших травой глинистых тропах. Стоял на платформе в метро, ждал в кондитерской с булочкой в руках и улыбался. Воспоминания о нем преследовали повсюду.

Люди расстаются каждый день. Теряют кого-то. У многих случаются настоящие трагедии, а не просто банальные истории знакомства и разбитого сердца. Мне пора уже было с этим справиться.

Но из миллиона мелочей, по которым я так скучала без него, сейчас мне больше всего недоставало кофе. На день рождения Итан подарил мне особую кофеварку, «Кемекс», и хотя сам он не пил кофе, но исследовал процесс заваривания и превратил его в чистую науку.

– Ты будешь его пить?

Я развернулась, вдыхая ароматы темного шоколада и древесины очередного сорта кофе, который он купил, и мы стукнулись локтями.

– А что?

– Всего три пузыря. Дерьмовый кофе. – Он осмотрел пакет, детально его изучив, словно пропустил что-то важное, скрытое под биркой с ценой – семнадцать девяносто девять. Когда Итан находил хороший сорт и кофе пузырился как мыльная пена, он хлопал ладонью по столешнице, словно победил в соревновании кофеманов. Именно это я в нем и обожала, как он вкладывал всего себя во что-то важное для меня, а не для него. Тогда я считала себя такой везучей, ведь мне посчастливилось найти Его. Единственного и на всю жизнь. Не было такого мира, в котором мы существовали бы порознь.

Теперь же мне не хотелось быть частью этого мира.

* * *

В девять утра я поднялась на седьмой этаж и пробежала взглядом по логотипу компании. «КУРС: Координировать. Усваивать. Решать. Создавать». Итан вырезал эту табличку из орешника и сам помог прикрепить ее к стене почти три года назад.

– Доброе утро, босс, – поприветствовала меня Мэдисон из-за стойки администратора.

– Доброе утро. Уже дел невпроворот?

– Ты же знаешь. – Она вышла из-за стола, чтобы забрать мои вещи. – Как всегда. Хочешь начать с кофе?

Я кивнула, вошла к себе, сразу направилась к окну, моей любимой части кабинета, и прижала пальцы к холодному стеклу. Шел дождь, которого я уже почти не замечала, ведь он практически никогда не прекращался.

Переехав в Портленд, я сначала думала, что вечный дождь – это просто фигура речи, но дождь и впрямь лил постоянно, как и говорили. Моросящий липкий дождь, от которого волосы и одежда становились раздражающе влажными. Волосы закручивались в кудряшки, и приходилось стягивать их на макушке в пучок и закреплять вечно выскакивающими шпильками. Итан находил шпильки повсюду – в диванных подушках, на полу, на улицах. Он разгибал их и искал какое-нибудь новое применение, к примеру, вычищал серу из ушей (к моему ужасу) или выковыривал косточки из вишен, увидев это на YouTube.

Я коснулась ожерелья в виде ключа, теребя металл и размышляя о делах на ближайшие недели. Я занималась Эфиопией и Сенегалом – в этих странах «КУРС» еще не присутствовал. Мы готовили для каждой страны новую продукцию, а кто лучше, чем глава компании, сумеет продемонстрировать детям учебные пособия?

Как и многие компании, «КУРС» начал с малого – персонализированных электронных книг для детей. Дети или родители заполняли вопросники о возрасте, любимых игрушках, темах и занятиях, а я создавала персонализированные рассказы, чтобы помочь детям с обучением. Мне присылали фотографии игрушек, домашних животных и портрет самого ребенка, чтобы дети становились героями личных приключений. За несколько месяцев наши книги стали популярными в Интернете, и меня попросили заняться настоящими учебными пособиями, хотя я предпочла ограничиться электронным форматом, чтобы снизить издержки. Но, в конце концов, меня вдохновила идея персонализированного учебного пособия на основе культурных традиций, а не возрастной группы. Компания так удачно вышла на мировой рынок, что три претендента отчаянно хотели ее купить. Раз в неделю они звонили с предложениями, которые будоражили мозг перспективами полной финансовой свободы, но я пока не была готова. Я по-прежнему была увлечена своим делом и хотела сосредоточиться на росте компании как на местном, так и на международном рынке.

Мои мысли прервала Мэдисон с огромной кружкой кофе.

– Отхватила у Тревиса последнюю порцию с его домашним миндальным молоком.

– Отлично, спасибо.

Я взяла кружку и сделала большой глоток.

Мэдисон принесла свой планшет и огласила список недавних заказов, программу моей поездки, а также какие продукты нуждаются в изменениях.

– Брэд со своей командой уже начали работу над багами, так что не стоит тревожиться. Я серьезно. Они справятся.

Мэдисон пожевала нижнюю губу. Она хорошо меня знала: при возникновении неполадок я обычно занималась ими сама. Меня считали склонной к излишнему контролю, даже паникершей, но я училась распределять ответственность.

– Отлично. – Я ободряюще улыбнулась. – Я им доверяю. Что там дальше?

Я выпрямилась в кресле и развернулась лицом к окну, занимающему всю стену. Колесики возмущенно скрипнули, и я поморщилась. Морось уже прекратилась, сквозь облака неожиданно выглянул клочок солнца.

– На ближайшие двое суток это все. – Мэдисон вытащила из нижнего ящика стола аэрозольный баллончик с маслом и брызнула на колесики кресла. Потом вытерла руки и посмотрела на часы. Это был своего рода нервный тик из-за моей сверхпунктуальности. – У тебя встреча с Тревисом в одиннадцать, то есть через два часа. – Каблучки ее туфель от «Прада» зацокали к двери. – Открыть или закрыть?

– Закрыть.

Следующие два часа испарились в завалах электронной почты и подготовке к поездке. После третьей чашки кофе я сделала перерыв и открыла браузер. Я удалила Facebook с телефона, но он по-прежнему манил меня на компьютере. Чем занят Итан? С кем-нибудь встречается? Что нового он продает в магазине? Неизвестность впивалась в кожу острыми коготками.

– Не делай этого, Уолкер, не надо.

У меня заныло сердце. Кого я пытаюсь обмануть? Стоило мне оказаться в Сети, и первым делом я думала о нем. Каждый раз, проматывая ленту новостей, я надеялась его увидеть. При каждом звонке телефона я тайно надеялась, что это он написал СМС, позвонил или прислал имейл.

Сначала я просмотрела свою страницу, а потом новости друзей, заметив последний тест: «На кого из знаменитостей вы больше всего похожи?» Я кликнула по нему, разрешила Facebook загрузить мои фотографии и данные профиля – и вуаля! Он выдал результат: «Поздравляем! Вы классическая красавица на все времена. Вы похожи на Энн Хэтэуэй». Я изучила фото Энн и свое. Сходство и впрямь имелось. Мы обе высокие, с белой кожей, темными волосами и большими нежными глазами. Итан говорил, что у меня томный взгляд. Будто лучше всего я выгляжу сразу после пробежки, когда смываю с лица косметику. У нас с Энн одинаковые пухлые губы. Но она худощава, а я спортивного телосложения, у меня фигура бегуньи, а она гибкая, как тростинка. Я закрыла окно, решив не выставлять результаты теста на всеобщее обозрение.

Я упивалась комплиментами Итана и как будто выстраивала на них всю свою жизнь. Как это меня характеризует, если даже сейчас, когда я колдую над цифрами и отправляю заказы на детские учебные пособия, я без мужчины неспособна разобраться в собственной жизни? Очевидно, Итан заполнял для меня пустоту, как и карьера. А теперь мне стало казаться, что испарились все надежды на нормальную жизнь – брак, детей, традиционный дом и отпуска всей семьей.

– Сара? – Мэдисон сунула голову в приоткрытую дверь. – Тревис готов.

– Уже иду.

Я подвинула мышку к крестику в уголке, чтобы закрыть окно. Лучше бы Итан заблокировал меня, как только мы разошлись, но он был не из таких. Он не стал бы выставлять напоказ новые отношения, но ему бы и не пришло в голову, что я просматриваю его страницу. Сейчас мне уже полегчало, и я заглядывала на нее не чаще раза в неделю, но все же. За полгода после расставания мы даже ни разу не столкнулись друг с другом в излюбленных местах.

Я вздохнула и набрала фамилию Итана. И тут же выскочила его фотография, снятая три дня назад, с обгоревшим на солнце лицом и искренней улыбкой. Его рука лежала на плече девушки.

Я наклонилась ближе, разглядывая каждую подробность ее внешности. Слегка поникший левый уголок нижней губы. Изгиб маленьких ноздрей. Неестественно выгнутые брови, явно выщипанные. Прекрасные белокурые волосы, собранные в пучок на макушке и блестящие на солнце. Их улыбки говорили об отношениях, о которых я не желала знать.

Я закрыла ноутбук и взяла его на встречу с Тревисом, снова погрузившись в рабочий режим. Остаток дня прошел в тумане задач, встреч и приготовлений. Как будто если я не буду думать об Итане, узел в груди как-нибудь рассосется и я опять стану собой…

* * *

Когда я снова подняла голову, уже стемнело. Я смахнула пелену с глаз и уставилась на мигающие огоньки, утонув в городском шуме, – автомобильных гудках, сиренах и скрипе шин на мокром асфальте. Я собралась с мыслями, заперла кабинет и спустилась в лифте на первый этаж.

Я понимала, почему сегодня у меня никак не получается изгнать из головы мысли об Итане – была наша годовщина. Так болезненно было воображать, как мы могли бы ее отметить, как пытались бы перещеголять друг друга в подарках и широких жестах. Даже когда мы не отмечали эту дату, то встречались неподалеку от его мебельного магазина после работы, выбирали какой-нибудь бар и болтали о радостях и огорчениях дня. Иногда мы заскакивали в книжный Пауэлла, бродили между стеллажами и выбирали книги в подарок друг другу. И хотя мы уже так долго были вместе, я каждый раз с трепетом встречалась с Итаном после проведенного в офисе дня. Как будто мы только что познакомились. Каждое свидание – как первое. А теперь я шла домой и находила утешение в том, чтобы улыбаться незнакомцам, для которых вечер только начался.

В квартире я надела пижаму, заказала еду и выпила слишком много вина. И тут зазвонил мобильный.

– Привет, пап. Ты как по часам.

– Я так предсказуем?

– Ага. Прямо как новости. Только не наводишь тоску.

Он хохотнул. Звук напоминал скрежет наждачки по неровной древесине. После стольких лет плача папин голос ослаб.

– Ну, что нового?

– Просто хотел узнать, чем занята моя любимая дочь.

– Эта шутка никогда не устареет. – Я потянулась и подавила зевок. – Да как всегда – путешествую, работаю изо всех сил, чтобы пораньше обеспечить себе пенсию. А ты?

– Ну, в общем… – Паузу заполнил шелест бумаг, наверное, стопки счетов, аккуратно лежащих у телефона, или сложенной втрое ежедневной газеты. – Мне тоже есть чем заняться.

Мы оба знали, что означает «есть чем заняться». Все вечера он валяется на диване, лишь изредка выбираясь на прогулку по ближайшим окрестностям. Отец больше не утруждал себя работой. Его интерес к торговле увял вместе с интересом к жизни. Он жил самым скромным образом, а через два года существования моей компании в качестве рождественского подарка я оплатила его ипотеку. Деньги он тратил только на запчасти для любимого «Мустанга» и на виски. Я посмотрела на часы, зная, что он наверняка уже уговорил треть бутылки.

– Хотелось бы увидеться. Мне как раз предстоит большая поездка, но потом могу заскочить на несколько дней. Как тебе? Или ты всегда можешь приехать сюда…

Я предлагала это при каждом разговоре. Приезжай в Портленд. Выбирайся из зоны комфорта.

– В ближайшее время не получится, но был бы рад увидеть тебя здесь. – Его тон изменился. – Я подумал, что после расставания с Итаном ты будешь приезжать чаще.

– Знаешь, пап, мне все-таки нужно управлять бизнесом. – В разговор вкрались укоризненные нотки, и я тут же сдала назад. – Прости. Я понимаю, о чем ты. Работой я просто убиваю время.

Он не ответил, но я почувствовала, как он кивает. После смерти мамы он только и делал, что убивал время. В этом он был мастером. Как и я.

– Ну ладно, детка, надеюсь, скоро увидимся.

– Я тоже, пап. Люблю тебя.

– И я. Будь осторожна.

Я повесила трубку, хотя настроение после звонка не улучшилось. Каждый раз, когда звонил телефон, я ожидала какого-нибудь сюрприза: он перебрал с выпивкой и его арестовали, или совершил неудачную попытку самоубийства, или наконец-то начал с кем-то встречаться. Но текли годы, и жизнь шла по той же неизменной колее, лишь мои успехи отмечали разницу между вчерашним днем и сегодняшним. Как бы я ни пыталась улучшить его жизнь, ничего не менялось.

* * *

Мой самолет улетал в Эфиопию в четверг. Я попросила Мэдисон забронировать самый дешевый билет, не сообразив, что дешевый означает непрямой. Из Портленда я летела в Калгари. Оттуда в Торонто и после бесконечной пересадки и двадцати восьми часов полета приземлялась в Аддис-Абебе. Я не впервые летала в эту страну, но, взглянув на билет, поняла, что впервые лечу не первым классом.

Я встала в очередь на контроль и сложила обувь и компьютер в два серых контейнера. Я всегда ненавидела эту часть поездки, теперь полеты стали такими тягостными, слишком обременительными. Я поставила сумку на ленту, мысленно повторяя список главных дел в Эфиопии.

Когда-то, разговаривая об ужасном сексуальном насилии в этой стране, мы с Итаном обсуждали возможность удочерить эфиопскую девочку и как наша дочь будет гордиться своим наследием, а мы – навещать ее страну, готовить эфиопские блюда и знакомить дочь с культурными традициями. Говорил ли он всерьез? Может, я пропустила какой-то очевидный, кричащий знак?

Я покачала головой. Вечно ищу везде знаки. Я слегка суеверна и постоянно заключаю пари сама с собой, будто это каким-то образом может и в самом деле изменить жизнь. Если на борту самолета будет пять детей, он не разобьется. Если я отвечу этому клиенту согласием, обо мне напишут в «Форбс». Если я досчитаю до трех и загорится зеленый, я не буду ныть до конца дня. Если я сегодня откажусь от десерта, то завтра закажу мексиканскую еду.

Я зевнула в ожидании, пока другие пассажиры подтолкнут свои контейнеры по ленте. Мысли блуждали где-то далеко – мне хотелось выпить огромную чашку кофе и полистать журнал со светскими сплетнями. И тут я увидела ее.

Внутри у меня что-то надломилось. Девчушка лет пяти или шести в красном платье с блестками, которые мерцали при каждом ее движении. На тощей каштановой косичке громоздился красный бант, на тонких ножках в белых носках – красные туфельки, как у Дороти из «Волшебника страны Оз». Такой рождественский вид. Я глупо улыбнулась ей, словно узнала, ведь она и впрямь выглядела такой знакомой, как моя собственная дочь.

– Прекрати, Эмма! Что ты делаешь? Я же сказала – прекрати!

Справа от меня кричала раздобревшая дамочка в синей футболке и тесных джинсах. По ее лицу рассыпались красные пятна (угри? экзема?), она тяжело дышала и прижимала к бедру измученного младенца. Девочка в красном стояла как раз за ней. Она шагнула вперед, сверкнули туфли, но мать отпихнула ее с дороги, словно уличного приставалу, а не собственного ребенка. Девочка покачнулась, и я машинально протянула руки, чтобы ее подхватить.

Худой и вялый отец стоял неподалеку, явно не замечая, что происходит. Он писал что-то в телефоне, а потом спрятал аппарат в карман. У их ног стояли сумки. Не выпуская из рук малыша, мать решила взгромоздить на ленту чемодан, а папаша схватился за него же, пытаясь помочь.

– Это моя рука! Что ты делаешь?

– Просто помогаю тебе, боже ты мой.

– Отпусти мою руку, Ричард. – Женщина с укором воззрилась на мои контейнеры. – У нас нет контейнеров. Теперь из-за этого мы опоздаем на самолет.

– И чего ты от меня хочешь, Эми? Чтобы я наколдовал контейнеры?

– Понятия не имею. Просто хватит болтать. И хватит вот так произносить слово «контейнер»! Бога ради, хватит болтать! – Эми отвернулась и стиснула зубы, прыщавая челюсть задрожала. – Эмма, я же сказала – прекрати! Да что с тобой такое?

Девочка раскачивалась взад-вперед на каблуках и тянулась к материнской руке. Каждый раз, когда мать отмахивалась от ее ладошки, девочка прикасалась к какой-нибудь другой ее части тела – талии, локтю или бедру. Ногти у нее были обгрызены до крови, а на левом запястье я заметила выцветающий синяк.

– Может, мы все-таки попытаемся попасть на самолет, Ричард?

– Ох, да хватит уже! Даже не пытайся обвинять меня. Сама знаешь, что это ты во всем виновата.

– Я? В том, что у нас нет контейнеров? В очереди? В том, что дети не могли вовремя собраться? Это такой важный для меня день…

– Да, именно в этом. Ты сама виновата. Не я.

– Ну и свинья же ты.

– Сама свинья.

– Что-что?

Он неуклюже поднял руки, признавая поражение.

– Ладно, ладно, просто к слову пришлось.

Они взгромоздили оставшийся багаж на ленту и выхватили несколько контейнеров из рук принесшего их служащего.

– Пошли, Эмма!

Эмма старательно поправляла родительский контейнер, она почему-то решила, что он неправильно повернут.

– Хватит его теребить, пошли!

Мать протянула широкую ладонь и подтолкнула девочку, стукнув по маленькой впадинке между лопаток, так что руки Эммы хлопнули как крылья. Женщина затолкала дочь в рентген-аппарат, и служащий аэропорта велел ей развести руки в стороны и пройти дальше.

Я шагнула в сканер и подняла руки над головой, пока меня просвечивали в поисках скрытого оружия. Ожидая подтверждения, что я не перевожу контрабанду, я увидела, как Эмма тянется к ножкам брата. Мать вывернула ей пальцы, стряхивая руку. Потом повернулась спиной к девочке, которая схватилась за больную руку и начала подпрыгивать, пытаясь привлечь внимание матери. Женщина возилась с малышом и переругивалась с папашей. А девочке так и не удалось добиться внимания матери, она прекратила попытки и рассеянно уставилась в пространство, пряча руку в складках красного платья.

Я забрала вещи и посмотрела на охранников аэропорта, которые были слишком заняты, раздавая указания, подгоняя людей и зевая, чтобы что-то заметить. Подхватив обувь и ноутбук, я все ждала, когда кто-нибудь обратит внимание на агрессивное поведение мамаши.

Я вспомнила собственную мать, как она всегда шла впереди меня на парковках и в супермаркете, даже когда мы переходили улицу. Не знаю, то ли она меня стеснялась, то ли ей было просто на меня плевать. Я вечно тащилась позади, как нечто вторичное, и пыталась умаслить ее комплиментами: «Мам, ты сегодня так хорошо выглядишь!», «Мам, мне так нравится твоя прическа!», «Обожаю эту юбку, мама!»

Она с отвращением вздыхала и всегда отвечала, что я говорю это не искренне, а боясь получить нагоняй. Я никогда не могла сделать все как надо и теперь узнала себя в этой девочке, в том, как она подволакивает ноги по ковровому покрытию аэропорта и ждет, пока кто-нибудь наконец обратит на нее хоть чуточку внимания.

Много лет проработав с детьми, я понимала, что у родителей бывают плохие дни. А аэропорт – это воплощение стресса для семьи. Я знала способность детей выводить из себя и действовать на нервы. А иногда у них без причины начинаются истерики, так что ты срываешься и из милого человека сам вдруг превращаешься в чудовище. Я все понимала, но при виде явно беспричинной жестокости мне хотелось врезать этой женщине по физиономии.

Я отошла в сторонку, надела туфли и положила ноутбук в сумку. Когда я проходила мимо той семейки, папаша снимал сумки с ленты. Рядом с ними я замедлила шаг и прошла так близко, что дотронулась до головы девочки.

– Мне нравится твой красный бант, – сказала я.

Все трое повернулись, реакция малыша была чуть более замедленной. И тут лицо Эммы просветлело, она заулыбалась, как положено маленькой девочке.

– Очень красивый, – сказала я и пошла дальше, не оглядываясь и пытаясь выбросить этих людей из головы.

Я отстояла очередь в «Старбакс», и после первого поспешного глотка туман в голове рассеялся. Я купила несколько журналов вдобавок к роману, проверила, не задерживается ли рейс, и погрузилась в дурацкие сплетни о знаменитостях. Выхлебав половину кофе и прочитав полстатьи о голливудских актрисах, застигнутых без макияжа, я подняла голову. И у ворот слева от моих увидела эту парочку. Они ругались.

– Пошли!

Эми подтолкнула Эмму. Та подвернула на ковре ногу в красной туфельке и упала, приземлившись на четвереньки.

Мать закатила глаза, перехватила малыша поудобнее и дернула Эмму вверх за локоть. По детской руке расплылись красные пятна, которые позже превратятся в багровые синяки. Эмма встала и потерла больной локоть и содранные о ковер коленки.

Парочка что-то пробурчала и уселась в креслах у гейта. Они так возбужденно размахивали руками, что, казалось, вот-вот взорвутся. Только Эмма, главная жертва, оставалась невозмутимой, мурлыкала что-то себе под нос и играла с собственными туфлями, пока ее мать громко вздыхала на весь терминал и укачивала малыша так рьяно, что его чуть не стошнило.

Я пролистывала глянцевые страницы журнала, но думала только о девочке. Я посмотрела в телефон. Осталось полчаса до посадки. Как будто нарочно, мамаша схватила Эмму за руку и поволокла в туалет. Эмма наполовину шла, а наполовину бежала за женщиной, которая держала младенца одной рукой, а другой вела Эмму. Я выждала несколько секунд, закинула на плечо сумку и пошла за ними.

Красные туфли Эммы мелькали под дверью кабинки, а мамаша с малышом стояли в дальнем углу. Грязный подгузник валялся на краю складного стола для пеленания.

– Быстрее, Эмма.

– Хорошо, мама.

Я оглядела кабинки, в основном пустые, и нырнула в одну из них. Девочка встала на цыпочки, чтобы достать до унитаза. Она стукнула крохотными каблучками по двери и что-то промурлыкала: это вызвало у меня невольную улыбку. Повозившись с туалетной бумагой, Эмма наконец спустила воду.

– Подойди сюда. Мне тоже надо в туалет. Присмотри за Робертом, чтобы он не стукнулся головой и ничего не трогал. Мне только не хватало, чтобы кто-нибудь из вас подхватил заразу.

Они зашли в угловую кабинку для инвалидов, по грязному полу замелькали и зашуршали туфли. Я спустила воду и собралась уходить, но потом остановилась.

– Осторожней с его ногой, Эмма! Ты чуть на него не наступила!

– Я не наступила!

– Нет, наступила! – Мальчик расплакался, а мамаша, судя по звукам, пыталась помочиться и одновременно управиться с двумя детьми. – Ты можешь… Господи, возьми его, Эмма, он падает! Уйди с дороги!

Кабинка затряслась от громкого удара, а потом Эмма заревела.

– Послушай-ка меня, паршивая девчонка! Я сыта твоим поведением по горло, ясно тебе? Прекрати кривляться, иначе придется отменить поездку. Ты поняла?

Я наклонилась над раковиной и начала мыть руки. Распахнулась дверь, стукнувшись о стену. Лицо Эммы покраснело, бант съехал набок, она судорожно всхлипывала. Я быстро осмотрела ее, но не увидела никаких увечий, только слезы.

– Как твои дела, милая?

Мамаша резко дернула головой в мою сторону. Ее челюсти дрожали.

– Эмма Грейс, не смей разговаривать с незнакомыми и вымой руки.

Пока мы все мыли руки, я не сводила глаз с мамаши. Взгляд у нее был печальный, словно вся ее жизнь – сплошная ложь. Она отвернулась первой, и я посмотрела им вслед, поправив сумку на плече и не зная толком, что делать дальше. К соседней раковине подошла женщина и прыснула на руки несколько капель мыла.

– Вы тоже это слышали или мне померещилось?

Немолодая женщина с татуировками на коже покачала головой и отряхнула ладони.

– Слышала, но это ведь не ваш ребенок, правда? И что вы тут можете сделать?

И что я могла сделать? Сообщить сотрудникам аэропорта? Службе по защите детей? Даже я не такая идиотка, чтобы решить, будто происшествие в туалете аэропорта, в условиях стресса, может означать нечто большее, нежели обычное право матери побранить, да пусть даже и шлепнуть собственного ребенка. Я кивнула женщине и вернулась в зал ждать объявления о посадке. Я опять погрузилась в журнал, но по-прежнему слышала голос мамаши, видела, как она толкает и волочет за собой дочь, словно ненужного щенка на потрепанном поводке.

Настало время посадки, я дождалась, когда назовут мое место. У соседнего гейта семейство Эммы тоже стояло в очереди на посадку, мы расходились своими дорогами.

Я еще раз взглянула на Эмму, глаза у нее остекленели, а мать подгоняла девочку, толкая в спину – быстрее, шевелись быстрее. У стойки несколько человек повернулись к ним, явно обескураженные резким поведением женщины с заплаканной дочерью.

Я протянула бумажный билет – не люблю пользоваться телефоном в поездках, опасаясь технических сбоев, – и вывернула шею влево. Эмма стояла позади матери в ожидании посадки на борт большой стальной птицы, летящей бог знает куда. Домой? В отпуск? В школу-интернат? Я попыталась рассмотреть место назначения на табло с номером рейса, но так и не разобрала.

Я долго смотрела на нее, прежде чем повернуться к стойке. Когда я шагнула ближе ко входу в открытый рукав, температура изменилась. Я никак не могла выбросить из головы тот красный бант, глаза девочки, синяк на локте, громкий шлепок и злобное, покрытое коростой лицо ее матери.

Я не могла забыть Эмму.

Не могла.

во время

Дрожащими пальцами я с трудом открываю машину, распахиваю сначала заднюю дверь, а потом дверь водительского сиденья.

Эмма заглядывает внутрь, поднявшись на цыпочки, как балерина.

– А где же кресло?

Я запихиваю сумку в багажник и смотрю на девочку.

– Что-что?

– Детское кресло. Где оно?

Совершенно нормальный вопрос в далеких от нормальных обстоятельствах.

Я оглядываю пустое заднее сиденье.

– Вот дерьмо.

Ключи звякают, а Эмма вздыхает.

– Ты сказала «дерьмо», – шепчет она.

– Да. Я сказала «дерьмо». Я не хотела. Просто… Просто у меня нет детского кресла. – Я озираюсь, понимая, что время на исходе. Прислушиваюсь – не завывают ли полицейские сирены. – Как следует пристегнись, и мы что-нибудь придумаем, хорошо? – Она кивает, и я помогаю ей забраться в мой «Тахо», усаживая ее сзади так, чтобы видеть с водительского кресла. Я тоже сажусь, завожу машину и блокирую заднюю дверь. – Так. Думай, думай. Все будет хорошо.

– С кем ты говоришь?

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Эмму, и в груди гудит надежда, словно небольшой пчелиный рой. Она здесь, в моей машине! У меня получилось! Я ее спасла! Я расслабляю челюсть, пока лицо не становится мягким, как шпаклевка, и каким-то образом изображаю неуклюжую улыбку.

– Просто я говорю сама с собой, как дурочка.

– А что будет хорошо?

– Все будет хорошо. Ты пристегнулась?

Она кивает. Я снимаю машину с тормоза и переключаю коробку передач. Прежде чем нажать на газ, забиваю в навигатор адрес дома. Лонгвью всего в часе езды от моей квартиры – пожалуй, слишком близко. Может, стоит отвезти ее в другое место? Включается навигатор, и я следую указаниям неестественного голоса. Мы едем молча, Эмма время от времени ерзает на сиденье.

– Ты не заболела, Эмма? Не простыла?

Она вытирает нос ладонью и качает головой. Нет.

– Просто надоело сидеть?

Она кивает, и обветренные губы складываются в слегка обеспокоенную гримаску.

– Пить хочешь?

Я выуживаю из сумки бутылку воды из отеля и передаю ее Эмме. Она откручивает крышку и пьет. Потрескивает пластик – это Эмма выпивает последние капли и выдавливает из бутылки воздух.

Мы едем дальше, радио играет на минимальной громкости, чтобы было слышно навигатор. А когда приходит осознание, что я натворила, руки на руле начинают дрожать. Меня могут арестовать. Я могу оказаться в тюрьме до конца дней. Какого хрена я это учудила? Я стряхиваю с себя беспокойство и фокусируюсь на ближайших задачах: благополучно добраться домой, привезти ее.

Час растягивается – мы попадаем в пробку на окраине города. Я живу на севере Портленда. Оттуда легко добраться до центра на работу, но сейчас я бы предпочла жить в отдельном доме за большим забором и густыми деревьями.

Я жду, когда Эмма заговорит, но она помалкивает, поглощая взглядом окрестности. Ладони лежат на коленях и мнут платье, словно кухонное полотенце. Мы подъезжаем к моему дому на склоне, и я паркуюсь на улице. Расстегиваю ремень и оглядываюсь на нее.

– Ты живешь здесь?

Я откашливаюсь.

– Да, здесь. Я решила, что мы можем немного перекусить и отдохнуть. Хорошо?

– А игрушки у тебя есть?

– А знаешь, вообще-то есть. Даже кое-что получше. Хочешь посмотреть?

Я мысленно благодарю всех богов за коробки с рабочими материалами в хозяйственном шкафчике. Эмма отстегивает ремень, открывает дверь и чуть ли не вываливается на тротуар.

Я протягиваю ей руку, и она хватается за нее теплыми и липкими пальцами. Мы идем к двери. Я вожусь с ключами и нащупываю кнопку на брелоке. Дверь открывается, мы входим и едем на лифте до пятого этажа. Я поскорее открываю дверь квартиры, внезапно пожалев о том, что у меня нет ни собаки, ни кошки, и Эмму нечем занять. Я бросаю сумку, выпускаю руку Эммы и запираю дверь на задвижку.

– Вот.

Она поворачивается ко мне.

– Что?

– Да так, ничего. Просто вот. Мы пришли. – Звучит глупо, но мне нужно сохранять спокойствие и успокоить ее. Я смотрю на Эмму. На скуле виден отпечаток материнской руки, и кажется, будто он пульсирует. – Щека болит?

Эмма прикасается к наливающемуся синяку.

– Угу.

Покопавшись в холодильнике, я извлекаю пакет с мороженым горошком.

– Есть хочешь?

Эмма переминается с ноги на ногу в коридоре.

– У тебя есть макароны с сыром?

Я протягиваю ей пакет с горошком.

– Я не хочу горошек.

– Нет, милая, это не для еды. Для лица. Вот так. – Я прижимаю пакет к ее щеке, и Эмма пятится. – Знаю, он холодный, но через несколько минут станет легче. Давай-ка подложим что-нибудь, чтобы не было так холодно.

Я отрываю от рулона несколько бумажных полотенец, заворачиваю пакет с горошком и снова протягиваю ей. Эмма то прикладывает пакет к лицу, то снимает, мороженый горошек хрустит в такт бешеному ритму моего сердца.

– Мне кажется… – Я прочесываю шкафчики и нахожу пачку старой рисовой лапши. В холодильнике отыскивается начатая упаковка сыра «фонтина» и пачка молока. – Наверное, я могу сделать макароны с сыром. Хочешь поиграть или посмотреть телевизор?

– Посмотреть телевизор. – Она озирается. – У тебя есть дети?

– Нет.

– У меня есть маленький братик.

– Правда? Наверное, это весело.

– А где телевизор?

Я веду ее в гостиную и опускаю жалюзи. Эмма вручает мне пульт с кофейного столика. Я даже не знаю, какие каналы детские, да и есть ли они у меня вообще. А если фотография Эммы уже мелькает в вечерних новостях? Если мой телефон запищит, когда объявят розыск пропавшего ребенка? Если полиция уже ее ищет? Я листаю каналы, пока не нахожу «Дисней для детей».

– Пойдет?

Она кивает и садится на диван.

– В туалет не хочешь?

– Нет.

Эмма подтягивает под себя ноги и пялится в экран, то прижимая, то отдергивая от лица пакет с горошком.

– Ладно. Я приготовлю ужин.

Я перемещаюсь на кухню и хватаюсь за край стола. Дыши, просто дыши. Так и подмывает позвонить Лайзе, но не могу даже вообразить, что она скажет. Мне не хочется делать кого-нибудь невольным соучастником, в особенности лучшую подругу. Нужно всего лишь дать Эмме небольшую передышку.

Я нахожу себе занятие – ужин – в надежде, что она съест этот вариант привычного детского блюда. Я высыпаю лапшу в кастрюлю и понимаю, что у меня нет ничего для детей – ни пластмассовых чашек и бутылок, ни маленьких столовых приборов. Я не подготовилась.

Я приношу Эмме ужин, и она берет тарелку, не отрывая взгляда от телевизора. Подносит ложку ко рту и тут же опускает ее, горячий металл клацает по фарфору.

– Прости, солнышко. Горячо. Просто подуй.

Она делает, как велено, осторожно глотает одну ложку, а потом вторую. Корчит недовольную мину, но голод пересиливает странный вкус, и Эмма уминает всю тарелку, облизывает ложку, но так и не отрывается от просмотра мультика и рекламы. После еды она громко вздыхает и опускает тарелку на выцветшее и грязное красное платье.

– Хочешь еще чего-нибудь?

– А сок есть?

– К сожалению, нет. Вода подойдет?

Она кивает. Я наливаю маленький стакан и сижу рядом с ней на диване, пока она пьет, рассматривая квартиру. А мой взгляд падает на телефон. Я подхожу к нему и набираю пароль. Может, снять видео? Объяснить, что произошло? Почему я это сделала? Допустим, я сниму признание Эммы в том, какая у нее ужасная мать.

Я включаю диктофон и нажимаю на запись. Потом беру пульт, выключаю телевизор и встаю перед ней.

Она моргает, а потом фокусирует взгляд на мне.

– А куда делась программа?

– Никуда. Мне просто нужно кое о чем с тобой поговорить. А потом можем посмотреть мультики.

Она смотрит на свой стакан с водой. Я ничего о ней не знаю. Но понимаю, что она гадает, где мама. А поскольку у меня тоже были непростые отношения с матерью, я очень хорошо понимаю, что к чему.

– Так вот, Эмма. Помнишь, мы виделись в аэропорту несколько месяцев назад? Я тогда сказала, как мне нравится твой красный бант.

Она наклоняет голову набок.

– Ничего страшного, если не помнишь. Но я тебя видела. В аэропорту несколько месяцев назад. И видела, как грубо обращалась с тобой мама. Как разговаривала. И распускала руки.

Эмма пожимает плечами.

– Это просто мама.

– Просто мама?

Она чешет нос и оглядывает квартиру, словно только что осознала, где находится.

– Так у тебя есть игрушки?

Я теряю ее внимание.

– Да. Есть. Но сейчас мне очень важно… узнать побольше о твоих родителях. Хорошо? А потом поиграем.

– А что?

– Что я хочу узнать?

Она кивает.

– Ох. Ну, наверное, мне нужно знать, безопасно ли тебе жить дома.

– Я не знаю.

– Ладно, тогда давай так. Я буду задавать тебе вопросы, и ты должна отвечать честно. Обещаю, у тебя не будет неприятностей. Здесь никто не будет злиться. Хорошо?

– Ладно.

– Мама тебя била?

Она ерзает и смотрит на пустой экран телевизора.

– Когда я плохо себя вела.

Ее слова повисают в воздухе. Я ожидаю, что она скажет что-то еще, но она молчит. Я выключаю диктофон.

– Ну ладно. Поиграем?

На ее лице мелькает улыбка, я веду ее к чулану и достаю набор для детсадовцев.

– Сколько тебе лет?

Она растопыривает пальцы на правой руке.

– Пять? Какая большая девочка! Я так и думала. Вот это для детей твоего возраста. Хочешь посмотреть?

Я выкладываю содержимое коробки на пол, и Эмма играет с каждым предметом. Она весьма педантична и тщательно рассматривает каждый, прежде чем перейти к следующему.

– Мама меня била.

Признание вырывается из ее уст внезапно, и у меня учащается сердцебиение.

– И что ты при этом чувствовала?

– Что я плохая. Она говорит, что я постоянно плохо себя веду.

– Ты считаешь, что и правда все время вела себя плохо?

– Не знаю. Вряд ли.

– Ты ее боишься?

– Иногда.

– А папа тоже тебя бьет?

– Нет. Он не знает, что мама меня бьет.

Я проглатываю комок в горле.

– То есть?

Она пожимает плечами.

– При нем она меня не бьет.

– А ты говорила об этом с папой?

– Мама не велела.

– Почему?

– Потому что тогда у меня будут неприятности.

Я размышляю над тем, как объяснить ей, что она ни в чем не виновата. Что мать вела себя так не из-за нее. Что у Эммы есть право быть любимой.

– Ты ведь знаешь, Эмма, что когда родители устанут или расстроятся, они не должны тебя бить, да?

– Она не всегда меня бьет. Но постоянно кричит. – Эмма собирает кубик-головоломку и переходит к следующей задачке. – Каждый день.

И тут я решаюсь.

– Мне так жаль, Эмма. Наверное, это очень тяжело.

Я встаю и иду в спальню, достаю с верхней полки спортивный костюм. Чемодан так и остался в багажнике машины. Я собираю другие вещи: нижнее белье, трекинговые ботинки, шарфы, тампоны. Руки так трясутся, что я едва удерживаю туалетные принадлежности, одежду и пять дополнительных пар носков.

Я сажусь на край кровати. Можно отвезти Эмму в полицейский участок и рассказать все, что я только что услышала. Но мной уже овладело желание во что бы то ни стало ее защитить… Я не хочу ее отпускать.

Нужно принять решение, окончательное и бесповоротное. Либо я готова на это, либо нет. Я выхожу обратно в коридор и прислушиваюсь, как Эмма бормочет за игрой. Смотрю на ее опухшую красную щеку. Снова вспоминаю все, что происходило между ней и матерью на моих глазах. С чем мне придется жить дальше?

И я понимаю. Точно понимаю, что я ее заберу, и тут же вспоминаю магазин, в котором можно купить все необходимое. Я знаю, где мы будем спать и просыпаться, и что там, куда мы поедем, никто не будет ее искать. Это рискованно и глупо, но по-другому я не могу.

Я звоню Мэдисон и говорю, что мы с отцом подхватили грипп. На работе считают, что я на несколько дней уехала к отцу. Мой небольшой штат сотрудников как огня боится микробов и старается держаться подальше от тех, кто чихает. Так я выиграю немного времени – хватит, чтобы придумать что-нибудь получше, какой-нибудь долгосрочный предлог, лишь бы компания продолжала работу и сотрудники ни о чем не заподозрили. Но мне столько всего нужно сделать!

Мне предстоит увезти Эмму жить в другое место, не дома и не с матерью.

Надеюсь, что время у меня еще есть.

до того

Накануне ухода моя мать нажарила оладьи.

Я всегда помогала ей делать тесто, пододвигала стул к кухонному столу и следовала ее указаниям – сколько насыпать муки, сахара и корицы в яйца с молоком. Она разрешала мне мешать тесто деревянной ложкой, пока я вся не становилась мокрой и липкой. Мы так редко этим занимались, и я успевала забыть, что нужно делать. Я давно научилась не просить ее приготовить оладьи, и поэтому удивилась, когда она предложила сама.

Она смахнула муку с моего носа, поцеловала меня в макушку и притянула к себе. В такие редкие и удивительные моменты меня переполняло чувство, похожее на любовь. Мы ели оладьи, пока отец спал, по субботней традиции – это был единственный день, когда он мог поспать подольше. В то утро мама разрешила мне добавить дополнительную порцию кленового сиропа и даже согрела его на плите, а еще накрошила на мои оладьи голубики и шоколада.

Я должна была догадаться – что-то не так, она слишком добра. Никаких ссор на повышенных тонах, никаких жалоб на тяжелую жизнь и ужасный дом, беспорядок в шкафах и несправедливость жизни. Никаких разговоров о том, что ей нужно побыть одной, стать самой собой, пожить без семьи, так, как всегда мечтала.

Ее любовь накатывала волнами. Когда мама была счастлива, все это чувствовали. Когда ей было грустно, я часто пряталась у себя в комнате с книжкой, потому что все было не так, как бы мы с отцом ни старались.

Я съела оладьи, стараясь жевать с закрытым ртом, а мама потягивала кофе и смотрела на бурый клочок заднего двора.

– Тебе когда-нибудь казалось, что ты проживаешь чужую жизнь?

Я замерла, поднеся вилку с пышными оладьями ко рту. Я была уверена, что губы у меня синего цвета, и как раз собиралась спросить, не напоминаю ли смурфика. Вместо этого я пожевала оладьи и проглотила, а потом сделала вид, что задумалась, хотя не имела понятия, о чем она говорит.

Я осознавала, что если скажу «да», она ответит, что я всего лишь ребенок и ничего не понимаю. А если скажу «нет», она заявит, что мне пора повзрослеть и посмотреть в лицо реальности. И потому я промолчала в ожидании дальнейшего развития событий, но ничего не произошло. Через несколько секунд она улыбнулась, спросила, не хочу ли я еще, а потом встала и положила мне один оладушек.

Я задержала дыхание, гадая, что за этим последует, но она вернулась с огромной оладиной на лопатке и плюхнула ее на мою тарелку.

– Угощайся, – сказала она.

Глаза у нее были стеклянные, а рука с лопаткой подрагивала. Я чувствовала в ее голосе надрыв – папа научил меня этому слову, и я пыталась украсить им действительность, но это означало грядущую перемену настроения – злость, раздражение, обиду или равнодушие, – и поэтому я побыстрее ее поблагодарила, доела оладьи и спросила, могу ли выйти на улицу поиграть.

Она разрешила и не стала с пренебрежением отзываться о нашем жалком заднем дворе, шумных соседях или о том, что Средний Запад – самый банальный и затрапезный регион в Америке. Просто сказала «да».

Прежде чем направиться к двери во двор, я подбежала к матери, обняла ее за тонкую талию и сжала. Она не ответила на мои объятья, но позволила задержаться рядом с собой на целых тридцать секунд, засмеялась и велела идти играть.

Я поскакала к задней двери, на теплую и пожухлую траву, мечтая, что если Бог существует, пусть все навеки останется вот так. Или хотя бы продлится еще чуть-чуть. Хотя бы еще на один денек.

* * *

В тот вечер мама встречалась с друзьями, как обычно по субботам. Ее кружок состоял из случайных знакомых и соседей, но сегодня были мои любимцы – грудастая Пегги, хромоножка Сюзанн и Артур с зачесанными на лысину волосами. Отца на эти посиделки никогда не приглашали, чему я была рада. Денег на няньку не было, о чем постоянно напоминала ему мама, и он сидел со мной дома.

Мы пожарили рыбу с картошкой и посмотрели фильм, сгорбившись на диване как две скобки. Обычно мама возвращалась, пропахнув сигаретами и спиртным, и всегда называла нас ленивцами, но она была такой красивой, и я оживала, надеясь, что она обнимет меня и похвалит мою пижаму. Но вместо этого она удалялась в спальню, принимала пару таблеток снотворного и отключалась до полудня воскресенья.

Мы с отцом ждали ее возвращения. Тянулись часы, я уже засыпала, но хотела увидеть ее до того, как лягу в постель. Я не рассказала отцу про утренние оладьи, лелея чудесный секрет. В полночь папа поднял меня с дивана, разрешил не чистить зубы и отнес в кровать.

– Где Элейн?

Когда мне было шесть, мать строго-настрого велела называть ее по имени. Ей не хотелось, чтобы ее называли мамой, мамочкой или мамулей, а я жаждала ей угодить и натренировалась называть ее Элейн. Поначалу я нередко ошибалась, но в то время мне было уже восемь, и это вошло в привычку.

– Не знаю, тыковка. Она еще не вернулась. Наверняка просто развлекается с друзьями.

Произнося эти слова, выглядел он грустным, и теперь я гадаю, а не знал ли он или хотя бы подозревал, но он просто поцеловал меня в макушку и отправил спать.

* * *

На следующее утро я выковыряла из уголков глаз зеленую коросту и вытерла ее об одеяло. Зевнула, почувствовала дурной запах изо рта и пошла писать и чистить зубы. В доме было тихо, и я решила, что проснулась слишком рано. Или слишком поздно. Я заглянула в комнату родителей. Отцовская сторона кровати была скомкана, а мамина – гладкая.

По коже побежала паника, но я велела себе не волноваться – мама, наверное, спала на диване или развлекалась всю ночь. Но правда заключалась в том, что мы с папой все мои детские годы ждали, когда случится что-то ужасное. Элейн никогда не хотела детей и не забывала упомянуть об этом при каждой возможности. Я была случайностью. Испортила ее карьеру актрисы. Я все изменила.

Последние восемь лет отец из кожи вон лез, чтобы возместить ей потерю, так что ей почти ничем не приходилось заниматься. Он убедил ее родить ребенка, даже не знаю, как ему это удалось, но судьба нежеланного ребенка незавидна.

Я со всех ног побежала на кухню и вскрикнула, увидев отца. Он сидел за кухонным столом, сложив руки на коленях, и беспомощно пялился в окно. Я встала рядом, чтобы узнать, куда он смотрит. Может, там олень или кролик, или в августе пошел снег? Но за окном не было ничего интересного. Я положила руку на отцовское плечо, поскольку он даже не пошевелился от моего крика, и потрясла его.

– Пап… Папа?

Я испугалась, сама не знаю, почему. Но точно поняла – что-то в доме изменилось.

Он повернулся так, словно его тело состоит из засыхающего цемента, и посмотрел на меня. Взгляд был остекленевшим и затравленным.

– Где Элейн?

Я задавала этот вопрос вчера вечером, но сейчас он приобрел совершенно другое значение.

– Она ушла, – прохрипел он, и я ждала объяснений.

– Куда? Снова ушла с друзьями?

И тут отец завыл – зарыдал, схватив меня за плечи, и притянул к себе, стиснув с такой силой, что я испугалась, как бы он чего не сломал. Но не посмела вырваться.

– Боже, боже мой, Сара. Боже мой! Что мне теперь делать? Как жить без нее?

Он сказал «мне», не «нам», словно вообще не брал меня в расчет. Я была вычеркнута, потому что именно я была причиной ухода мамы. Он этого не озвучил, но с того дня я всегда чувствовала. Дело во мне. Дело всегда было во мне. Он бы отказался от меня ради нее, и мы оба это знали.

Я дождалась, когда он перестанет плакать, и отстранилась.

– Почему ты решил, что она ушла, папочка? Может, она просто осталась с друзьями?

Он взял меня за руку и затряс головой, как безумец, а потом затолкал меня в их спальню.

– Вот. Смотри.

Я оглядела комнату – кровать, комод – в поисках каких-либо намеков.

– И что?

– Вот тут! И тут! В шкафу, в ванной, в машине! Ничего нет. Она взяла все, что могла унести. Не знаю, приходила она ночью или нет. Я… Я спал. Спал! Не могу поверить, что это и в самом деле происходит!

Я развернулась в поисках ответов и подошла к шкафу. Они делили один на двоих, и мать заняла две трети. Почти все ее обтянутые плюшем вешалки были заняты, лишь некоторые пусты, а на отцовских стандартных проволочных плечиках висели рубашки и футболки. Я закрыла шкаф и пошла в ванную осмотреть ее ящики. Косметика и духи пропали, как и украшения. Запас сигарет, чулки, туфли на высоких каблуках… Я побежала в гараж и споткнулась, содрав кожу с пятки. Я села, схватившись за ногу и сдерживая крик. Нужно быть собранной ради отца. Я опустила взгляд на предмет, о который споткнулась. Это было любимое материнское ожерелье – ключ на тонкой серебряной цепочке.

Моя мать обожала свои вещи, и в ее отсутствие я складывала в кучку ее самые любимые: тюбики губной помады, туфли на шпильках, подвески, шарфы. Я целыми днями играла с ними, впечатывая в них свою ДНК, а потом аккуратно клала вещи на место, чтобы никто не догадался, что я к ним притрагивалась. Мне просто хотелось узнать ту женщину, которую я вроде бы уже должна была хорошо знать, но не знала. Хотелось желать того же, чего желала она.

Отец расстроился бы, увидев ее любимое украшение валяющимся на полу. Я жадно выхватила ожерелье из щели между половицами и сунула в карман пижамы. Мама не позволяла мне его трогать, и я не могла дождаться, когда уже смогу его надеть.

Я вышла на улицу и заметила старое масляное пятно от ее «жука». Машина исчезла. Мама забрала свои самые любимые вещи. Может, она оставила записку?

Я села на ступеньки, и в голове постепенно сложились кусочки мозаики.

Мама забрала вещи. А вчера сделала мне оладьи. Она поцеловала меня – дважды! И вечером ушла как ни в чем не бывало. Но так и не вернулась, и теперь отец считает, что она его бросила и уже не вернется.

Я воткнула ключ из ожерелья в землю и нарисовала кошачью мордочку, домик, рожок мороженого и звезду. Стояла жара, даже ранним августовским утром солнце жгло немилосердно, и я стала размышлять, что все это значит.

Неужели она никогда не вернется? Мы больше не будем свидетелями перемен настроения, не будем бояться, не понимая, какую свою сторону она покажет сегодня? Я закрыла рот руками и сдавленно вскрикнула. Потом встала с крыльца и начала бегать вдоль стены дома, улыбаясь до ушей, так что даже заныли щеки. Я чувствовала такую легкость, как никогда прежде.

Источник моих проблем исчез. Я молилась о том, чтобы она оставалась милой, а вместо этого вселенная уничтожила корень проблемы, оказала мне куда большую любезность, избавив от матери. Больше не придется угождать такому непредсказуемому человеку. Не придется испытывать на себе перемены ее настроения и прикладывать пакеты со льдом на ссадины или искать оправдания для ее странных и жестоких выходок. Отец сможет спокойно жить дальше. И стать счастливым. Без нее мы будем счастливы.

Я упала навзничь на покрытую росой траву, раскинув руки в стороны и изображая ангела – за подобную глупость я получила бы тонну насмешек от матери, если ей случилось бы находиться рядом, но теперь я медленно двигала руками вверх и вниз, вверх и вниз, словно могу покинуть тело и взлететь на небеса, чтобы лично поблагодарить ангелов.

во время

Она не спит. Глаза широко открыты, словно веки приклеили скотчем. Она быстро моргает, когда за окнами мелькают фары других машин. Я не могу толком объяснить, куда мы едем и зачем. Просто прошу ее потерпеть. Подождать.

Оказавшись в нескольких часах езды от Портленда, я постепенно расслабляюсь. Нахожу «Уолмарт», в котором столько раз бывала, и пока мы паркуемся между двумя внедорожниками, готовлюсь к тому, что мне предстоит сказать. Поворачиваюсь к заднему сиденью. Она так напряжена, что я буквально физически чувствую ее нервозность. И хотя окна «Тахо» тонированы, я пытаюсь высмотреть, не увидел ли кто, что она сидит не в детском кресле. Ее нижняя губа дрожит. А лицо сморщивается, и мне всем сердцем хочется ее обнять, но я боюсь, что она закричит.

– Ну что ты, солнышко. Не плачь. Все будет хорошо. Посмотри на меня.

Я протягиваю руку в темноту и дотрагиваюсь до ее коленки со светлыми волосками и коростой от ссадин. Эмма всем телом сотрясается от рыданий, и я уже жалею, что своим поступком причинила ей еще больше беспокойства, боли и страха.

– Посмотри на меня секундочку, Эмма. Хорошо? Ты должна меня выслушать, это очень важно.

Я подумываю подкупить ее игрушкой – «Пожалуйста, не плачь, и тогда я куплю тебе любую игрушку!» Но я не настолько тороплюсь. Она открывает ротик, и раздается страдальческий вой, я с опаской оглядываю парковку – ничего не могу с собой поделать, – но в такой поздний час никто не смотрит в нашу сторону.

Я пережидаю, пока она всхлипывает, и снова глажу ее по коленке, как будто это поможет.

– Обещаю, я тебе помогу. Я просто хочу…

А чего я хочу? Я копаюсь в себе, вспоминая все свои отношения с детьми из других стран, говорящими на неизвестных языках, с детьми, которые всего лишены, и избалованными детками, считающими книжки «КУРСа» скучными. Но мне никогда не приходилось иметь дело с детьми в такой ситуации.

– Послушай, Эмма. Какая у тебя была самая любимая игрушка?

Она чуть оживляется. Кажется, я двигаюсь в верном направлении.

– У тебя ведь наверняка такая была, да? Такая, с которой тебе становится лучше, которая тебя успокаивает, когда ты напугана?

– Вроде любимки?

– Что за любимка?

– Это игрушки, которые мы приносили в школу, чтобы лучше засыпать после обеда.

– Да. Любимка. У тебя есть такая?

Она кивает и икает.

– Мишка Леденец.

– Мишка Леденец?

– Из «Заботливых мишек». Из… ик!.. из мультика. Мне папа подарил.

– А знаешь что? Давай пойдем в магазин и купим тебе другого мишку-леденца. Конечно, это будет не тот же самый мишка, но очень на него похож, правда? Тогда ты будешь чувствовать себя лучше?

Она кивает.

– Но я не боюсь.

– Правда?

– Да.

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что.

– Потому что что?

– Потому что мама меня накажет за то, что я от нее убежала. Она так рассердится, даже не знаю как.

При этих словах она плачет, и в рот затекают сопли.

– Бедная малышка. Вот что я тебе скажу. – Я перебираюсь на заднее сиденье, расстегиваю ее ремень, и она прыгает ко мне на руки. Я обнимаю ее и утешаю. – Твоя мама ничего тебе не сделает и не рассердится. Обещаю. Ты со мной не просто так, на то есть причина. Ты знаешь, что такое причина?

Она качает головой и прижимается ко мне.

– Я хочу, чтобы ты была счастливой и жила в безопасности. Это моя работа. Отличная работа, правда?

Она пожимает плечами.

– А знаешь, чем еще занимаются на этой работе? Покупают любые игрушки в магазине, чтобы порадовать детишек. Но я давно уже ничего не покупала и даже не знаю, что выбрать! Как думаешь, ты поможешь мне найти то, что нужно? И подберем для тебя что-нибудь симпатичное. Ну же, смелее!

Она отодвигается, вытирает глаза и кивает, ее голову начинает занимать мысль о новых игрушках. Я осторожно промокаю ее слезы краем своей блузки. Потом включаю в машине свет и изучаю лицо Эммы – щека и скула побагровели. Я выуживаю из сумки тональный крем.

– Знаешь, что это?

– Нет.

– Это волшебное лекарство для твоего личика, чтобы оно не так болело. Разрешишь мне? Я откручиваю колпачок и выдавливаю крем на пальцы. – Можно нанести немного тебе на щеку? А если будет больно, просто скажи, и я прекращу, хорошо? Я начинаю легонько растирать крем, пока багровые пятна не становятся сначала розовыми, а потом бежевыми, сливаясь с натуральным тоном кожи. – Все хорошо? Не больно?

– Не больно.

Я кладу руки ей на плечи и слегка пожимаю их.

– Просто не волнуйся. Считай, что это летние каникулы. Как тебе такое?

Я задумываюсь, не солгать ли ей. Сказать, что ее родители попросили отвезти ее на отдых, а я ее новая няня или учительница из школы. Но я не могу ей лгать. И тут же, прямо в машине, принимаю решение, что никогда не буду ей врать.

– Что такое летние никулы? – Она снова икает и неверно произносит слово, но не отодвигается.

– Ты никогда раньше не ездила на летние каникулы? Значит, нас ждет много интересного. Как думаешь, ты готова к приключениям?

Она кивает, почти улыбается, и я решаю, что все обойдется, по крайней мере на первое время, достаточно только уехать подальше от города. Я понимаю, что это не кино и не роман, и последствия будут реальными, но стараюсь не слишком сильно давить на нее, еще рано. Мы купим все необходимое. Расплачусь наличными. И поедем дальше.

Высоко в небе висит размытая луна. Уже поздно, дети давно уже спят, но у нас всего сутки, чтобы оказаться как можно дальше от штата Вашингтон, прежде чем местные власти поднимут тревогу и начнется расследование. Для людей, которые нас увидят, Эмма превратится из расстроенного ребенка в пропавшего ребенка, и если кто-нибудь сообразит, почему она со мной, все закончится еще раньше, чем успеет начаться.

Я помогаю ей выйти из машины и опускаюсь на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и на них отпечатывается след от гравия. Разглаживаю ей волосы, горячие и влажные от слез, и на всякий случай прикрываю ими левую щеку.

– Готова купить самые хорошие игрушки?

– А можно купить куклу? И новую одежду?

– Конечно. Хотя я знаю, как ты любишь свое красное платье.

Она смотрит на платье и теребит блестки.

– Мама всегда меня в него наряжает.

– Почему?

Эмма поводит плечами.

– Потому что у меня мало одежды. Мама говорит, что так проще.

– Ну ладно, наверное, можем купить кое-какую одежду. Тебе понравится.

Она кивает, но не сдвигается с места, чтобы пойти со мной в магазин. Со временем она научится мне доверять, но времени у нас как раз и нет. А чего я, собственно, ожидала? Что она просто пойдет со мной, не задавая вопросов, и не будет скучать по дому? Даже несчастные дети не бывают такими отчаянными. Мне следовало это знать.

Я спрашиваю, могу ли взять ее за руку. Эмма дает руку, и мы идем к большому, ярко освещенному зданию. Так мы впервые появляемся вместе на людях как Сара Уолкер и Пропавшая девочка.

Мы входим через автоматические двери. От прохлады внутри руки покрываются мурашками, и все чувства обостряются от тревоги. Я подхватываю Эмму и усаживаю в тележку, с трудом просовывая ее ноги в отверстия. Она начинает дрыгать ногами, словно мы проделывали это уже миллион раз.

Эмма рядом, в ярко-голубой тележке, и я делаю покупки, чтобы она осталась со мной на многие дни, недели и месяцы. Я толкаю тележку, а Эмма не сводит с меня глаз. Крохотные губы изгибаются в осторожной улыбке. Я тоже улыбаюсь и чувствую, как что-то обрывается в груди.

Мы идем по проходам, и я задаю ей простые вопросы: «У тебя есть аллергия на что-нибудь? На арахис, молоко, пшеничную муку? Ты принимала лекарства? У тебя бывает головная боль? А уши болят? Кашель бывает? Ты не болеешь астмой?» Она выдает вереницу «нет», пока это не превращается в игру, и тогда я начинаю задавать глупые вопросы: «У тебя три головы? У тебя вместо рук бананы? А попа как у обезьянки?» И Эмма закатывается смехом, невинным и милым хихиканьем, которое пробирает до самых костей.

Уже поздно, по магазину бесцельно слоняются только несколько работников, хрипы из их раций сливаются с поскрипыванием тележки. Я веду Эмму в примерочную, оставив тележку, и быстро переодеваю в новый наряд. Оторванные бирки я засовываю в карман, чтобы показать кассиру, а красное платье сминаю в комок и сую в сумочку.

– Зачем ты это делаешь?

– Я подумала, что ты, наверное, устала от этой одежды. Я постираю твое красное платье, хорошо?

– Ладно.

Мы двигаемся дальше по магазину, по всему огромному списку покупок: одежда, обувь, нижнее белье, влажные салфетки, аптечка, одноразовый сотовый телефон, батарейки, электронная игрушка, чипсы, туалетные принадлежности, витамины, носки, книги, мишка Леденец, Барби и Лего. Я толкаю тележку из прохода в проход, посматривая, не задержит ли кто на нас взгляд, надеясь и молясь, чтобы мы благополучно сели обратно в машину и уехали, прежде чем поднимут тревогу, прежде чем «отсутствует дома несколько часов» превратится в похищение.

У стеллажа с детскими креслами меня одолевают сомнения. А не слишком ли она большая для детского сиденья? Не слишком ли тяжелая? Я смотрю на торчащие из тележки длинные ноги. Читаю установленные для каждого кресла ограничения по весу.

– Эмма, ты сидела в машине на кресле со спинкой или без?

Она поводит плечами.

– По-разному. В папиной машине одно, а в маминой другое.

Я подруливаю к весам и вынимаю их из коробки. Эмма с интересом наблюдает, как я вытаскиваю ее из тележки, наступаю ногой на весы, пока они не начинают показывать ноль, а потом ставлю на них ее. Она стоит смирно, цифры мелькают и в конце концов останавливаются на отметке 40,8 фунта.

Я возвращаю ее обратно в тележку. Какое кресло надежнее? Я выбираю «Грако» со спинкой. Нам предстоит долгий путь, и я хочу, чтобы Эмма была в безопасности.

Кассир завязывает вежливый разговор. Сегодня у девочки день рождения? Мы переезжаем? Как же ей повезло, столько всего нового! И мое сердце бешено стучит, подскакивая к горлу, пока я пытаюсь перевести разговор на любую другую тему, кроме девочки в моей тележке.

Кассирша совсем молоденькая, жует жвачку и покрыта татуировками. Ее работа слишком утомительна, чтобы еще и следить за сообщениями о пропавших детях. Я так дергаюсь, что забываю отдать бирки от одежды Эммы. Когда кассирша называет сумму, я на секунду задумываюсь, но расплачиваюсь за все наличными и вывожу Эмму в ночь, а моя футболка становится влажной от холодного пота.

– Ну вот, малыш, у нас тут куча всего интересного.

Эмма оглядывает тележку за своей спиной, до краев наполненную полиэтиленовыми пакетами.

– Это все для меня?

Я киваю.

– А для кого же еще, глупышка?

– Правда? – Она хлопает в ладоши, подпрыгивает на сиденье и улыбается. – Спасибо! Даже не знаю, с чем поиграть.

– Играй, с чем хочешь.

Я вытаскиваю ее из тележки и сажаю в машину. И в ту же секунду понимаю: пусть остатки совести и нашептывают мне, что следует отличать правильные поступки от неправильных, я сделаю все возможное, чтобы малышка жила в безопасности.

Вот в чем все дело: я хочу, чтобы она была в безопасности. Вопреки всему, что я сделала. Просто мне кажется, что так правильно. Я должна быть рядом с Эммой.

И это единственное, в чем я уверена.

до того

– Почему мы снова этим занимаемся?

– Потому что нужно поддерживать отношения с местным сообществом, – сказал Брэд, поправил новые очки, а потом ремень из змеиной кожи.

Если Тревис был моей правой рукой, а Мэдисон левой, то Брэд составлял все оставшееся тело. Без его одобрения не происходило ничего. Он был креативным директором, главным переговорщиком и дизайнером. Мне повезло переманить его из ведущего маркетингового агентства, находящегося чуть дальше по улице. Я обещала ему свободный график и любой софт, который понадобится.

Он упер руки в бока и с театральным вздохом вильнул бедрами.

– Лонгвью в штате Вашингтон, но близко. Всего в двух милях от Келсо, где находится твой любимый сельский рынок. Помнишь? Мы ездили туда в прошлом году, и ты не перестаешь твердить, какой это милый городок. Мы еще ели там суши и останавливались в гостинице «Хадсон Мэнор».

– Боже, суши и правда были отличные. Но это в Келсо, а не в Лонгвью. Кто в здравом уме поедет в Лонгвью?

– Мы поедем в Лонгвью. До Келсо можно практически пешком дойти! – воскликнул он, хлопнув папкой по столу. – Когда это ты стала таким снобом?

– Я не сноб. Если честно, я просто устала. До сих пор пытаюсь доделать все заказы после поездки и создать новую линейку учебных пособий.

Я знала причины, по которым это считалось удачным решением для бизнеса, ведь мы должны расширяться на новые территории, но после поездки за границу у меня было такое насыщенное расписание, что хотелось просто забиться в офис и сосредоточиться только на электронных продуктах.

– Может, тогда поехать только нам?

– Нет, я поеду. Это важно. Просто я надеялась, что неделя будет менее напряженной.

Он фыркнул, а Мэдисон уткнулась в телефон.

– А когда у тебя бывали ненапряженные недели?

– Ладно, ладно, принято. Правда. Я просто не знаю, зачем ехать в маленький городок, если в Портленде пятьдесят миллионов школ Монтессори или около того.

– Потому что они нас вызвали. В Лонгвью. Куда мы поедем… – он взмахнул рукой и поправил деревянные часы на запястье, мой подарок на прошлое Рождество, – через двадцать минут. – Он склонился над бумагами на моем столе и провел пальцем по тексту, пока не нашел нужное название. – Дом детства Монтессори. Если приглашают, нужно ехать.

– Видишь? Тебе пришлось посмотреть на заказ, потому что ты даже не помнишь название школы, куда мы едем.

– Слушай, босс, мы только смотаемся туда и обратно. Это наш шанс внедриться в систему Монтессори. А для нас это огромный шаг, сама знаешь. И я позабочусь о том, чтобы впредь мы ездили только в самые классные места с бешеным бюджетом.

– А Монтессори разве не классные? Разве не в этом все дело?

– Я про классные города, зануда. Ты только задумайся. Стоит нам внедриться в школы Монтессори, и следующие на очереди вальдорфские школы!

Я засмеялась.

– Устроила я тебе встряску, да? Я просто решила сначала протестировать твое умение вести переговоры, прежде чем мы поедем заключать сделку.

– И как я справился?

– Отлично.

Мэдисон суетилась рядом, складывая вещи для поездки. Она прислушивалась к разговору, но не вмешивалась в перепалку.

– И ты единственный, кто может безнаказанно назвать меня занудой. Ты ведь в курсе, правда?

– Ага-ага, – закивал он. – И ты это обожаешь. – Он сложил бумаги и компьютер в сумку и перекинул ее через плечо. – Ну что, мы готовы?

– Почти. Дай мне пять минут, собрать кое-что.

Я разобралась с несколькими неотвеченными имейлами, попутно засовывая в сумку папки. В приемной мы с Мэдисон и Брэдом помахали Тревису, который отвечал по телефону на запросы от зарубежных клиентов.

Мы обещали привезти ему из штата Вашингтон какие-нибудь забавные сувениры, распрощались и пошли к фургону «КУРСа». Дважды пересчитали учебные пособия и загрузили их.

Когда мы выехали на шоссе, я заглянула в свой блокнот. Я знала, какие трудности нас ожидают в школе Монтессори – у них свои критерии успешного обучения. Они полагаются на определенные методы, рабочие циклы и учебные блоки. Мне хотелось показать, как мы можем дополнить их метод, не изменяя его.

За полчаса до места назначения мы попали в пробку.

– А объездных дорог нет?

– Если ты не знаешь какие-нибудь, не обозначенные в картах Google, тогда нет, – огрызнулся Брэд, не сводя глаз с дороги.

К вождению он относился серьезнее кого-либо из моих знакомых – никаких телефонных сообщений, никакой громкой музыки, и он почти не разговаривал. Он ненавидел напряжение от вождения, но всегда настаивал, что сам сядет за руль.

Я ухмыльнулась в сторону Мэдисон, и она подняла брови.

– Ты такой чувствительный, – пробормотала я.

– Серьезно, Сара? Собираешься перемывать мне косточки? Я веду машину.

– Разве? У тебя даже пальцы не побелели от напряжения, и ты не сидишь вплотную к рулю, бабуля.

– Вообще-то моя бабушка сидит дальше от руля, – добавила Мэдисон.

– Ну ладно, паршивки, – выдохнул он и выпрямился еще сильнее, положив руки в классическую позицию «на десять и два часа».

– А знаешь, я где-то читала, что руки, на самом деле, нужно держать на одиннадцати и трех, так безопаснее.

– Вон из машины немедленно! Обе!

– Не понимаю, почему ты всегда так настаиваешь, что поведешь сам, если ненавидишь сидеть за рулем.

– Потому что никто другой не довезет нас вовремя. Разве это не очевидно?

Мы с Мэдисон засмеялись и помогли ему сориентироваться по карте. Мы знали, когда надавить, но и понимали границы, а он был уже почти на грани. У школы мы остановились за две минуты до назначенного времени, и я уставилась на домик в сельском стиле, с ярко-красной дверью.

– Погодите. Это то самое место? Точно?

На другой стороне улицы стояла церковь. Помимо нее здесь были только теснящиеся друг к другу жилые дома.

– То самое.

Брэд со стоном поднял десять детских наборов и положил их на тележку, чтобы ввезти внутрь.

Мы с Мэдисон помогли ему с коробками, еще раз пересчитали их в приемной и определились с комнатой для презентации. Вокруг столпились разновозрастные дети, игнорируя призыв учителя сесть и подождать. Мы представились и нырнули в привычную суматоху вопросов и ответов, которые должны были заинтересовать ребят, прежде чем мы дадим им испробовать нашу продукцию.

Несмотря на постоянные разъезды, я любила презентации. Я лично создавала каждый набор, от концепции до воплощения, с головой погружаясь в исследования, тестирование и производство прототипа. Счастливые детские крики доставляли мне огромную радость.

Мэдисон осталась, чтобы поговорить с учителем, поскольку была лучшим продавцом в нашей команде. Если она не завалит переговоры, Брэд завершит сделку. Как только все будет подписано, я займусь логистикой – ценой, доставкой и возможной подпиской на обслуживание. Я сделала несколько фото и сказала, что пройдусь по окрестностям и осмотрюсь. Мне хотелось побольше поснимать, чтобы выложить фото на нашем сайте.

Я решила пройтись по улице, может быть, найти поблизости кофейню или просто выпить сока. Я шла мимо домов, чувствуя, как ноги наливаются силой, а организм окончательно просыпается.

– А-а-а-ах!

Я остановилась. Детский крик сиреной разнесся в утреннем воздухе. Я схватилась за грудь и завертела головой по сторонам, не в состоянии определить источник звука. Потом услышала громкий удар и новый крик. Я пробежала несколько шагов вперед, рассматривая ряд из трех похожих домов. Я надеялась увидеть какое-то движение. Или еще раз услышать крик. Различить хоть какие-то признаки жизни.

Мои ноги приросли к земле, мимо проехали несколько машин – не то хозяйки спешили по магазинам, не то местные жители на работу. Но ни в одном из домов я ничего не заметила. Может, мне почудилось? Или я не так поняла? Но крик был явно не радостным.

– Сара!

Я обернулась. По тротуару ко мне бежал запыхавшийся Брэд.

– Вот ты где. Пошли. Ты нам нужна.

– Извини, я просто решила осмотреться.

Я подскочила к нему.

– Поверить не могу, что ты заставила меня бегать.

– Это тебя не убьет. – Я покрутила в руках камеру. – Я только что слышала безумный вопль.

– Я просто выкрикнул твое имя.

– Нет, – покачала головой я и сняла лямку камеры с шеи. – Это был крик… боли. И похож на детский.

– Наверное, кто-нибудь из ребят. Мы как раз к ним и идем.

Мы направились обратно к школе, пересекли коридор и вышли через заднюю дверь. В одном из классов дети погрузились в наши наборы, а учителя с удовольствием за ними наблюдали. Во дворе находилась затейливая игровая площадка. Там были стенка для скалолазания, сад, альпийская горка с небольшим ручьем и даже шкафчики для резиновых сапог, зонтиков и рюкзаков.

– Потрясающе.

– Вот видишь. Я же говорил, что Лонгвью не так уж плох.

Брэд ткнул в меня костлявым плечом.

Для нескольких классов как раз наступило время перерыва на игру. Дети копошились в песочнице, гуляли, держась за руки, и распевали немелодичные песенки. Брэд разложил на столе для пикника один наш набор, и стоило ему об этом объявить, как раздался топот крошечных ножек.

Я увидела на площадке учительницу и подошла к ней.

– Здравствуйте. Я из «КУРСа». Мы только что делали презентацию в классе Б.

– Да. Прекрасные наборы.

– Спасибо. Можно сделать несколько снимков, как с ними занимаются дети? Ваш директор уже заполнил бланки разрешения на съемку детей.

– Конечно.

Я поблагодарила ее и присела, чтобы сделать снимки играющих с нашими наборами детей. Посмотрев на фото, посетителям нашего сайта захочется узнать подробности, а возможно, и другие школы системы Монтессори захотят купить наши учебные пособия.

– Давай-ка я побуду фотографом, – сказала Мэдисон, протягивая руку к камере. – С тобой хочет поговорить директриса. Нас ждет крупный заказ.

Я отдала камеру и отыскала директрису, которая разговаривала с Брэдом. Я пригладила волосы и направилась к ним, хрустя гравием.

– Рейчел? Вы хотели поговорить?

Она держала Брэда под руку, и оба смеялись. Директриса перевела взгляд на меня. От хохота на ее глазах выступили слезы.

– Конечно, Сара. Вы знаете, какое он сокровище?

– Еще бы, – ответила я. – Он особенный.

Брэд покраснел.

– Ой, прекратите. Но продолжайте. Хотя прекратите.

Он отошел в сторонку, предоставив нам обсудить деловые вопросы. Через сорок минут мы заключили сделку, записали заказы и вернулись в машину, собираясь найти место, где можно пообедать.

– Так что, неплохой денек, верно? – спросил Брэд, расслабившись на пассажирском сиденье – за рулем была Мэдисон. Он всегда жаждал вести машину до места назначения, но на обратном пути не проявлял инициативу.

– Да, Брэд. Ты был прав.

Я театрально закатила глаза и полистала фотографии, решая, какие из них опубликовать в соцсетях и на сайте. Сначала нужно дождаться разрешения родителей детей, мне бы не хотелось разместить фотографии, а потом…

– Твою ж мать!

– Что такое?

Мэдисон посмотрела на меня в зеркало заднего вида, а Брэд повернулся, намереваясь задать тот же вопрос.

– Ты что-то забыла?

– Я… нет. Просто вспомнила кое о чем важном. Не волнуйтесь. И простите.

– И кто теперь играет роль примадонны? – спросил Брэд, поправляя солнечные очки.

Я опустила голову, и мои пальцы скользнули по колесику, увеличивая фотографию девочки в песочнице. Снимков было три – сзади, сбоку и спереди. Под разными углами мелькал красный бант, словно готовая взлететь птаха. Это могла быть любая девочка, но это была она. Те же серые глаза и опущенные уголки губ. Это она. Эмма. Она носит красный бант в качестве какого-то спасательного круга? Неужели и впрямь она? Я посмотрела еще раз, хотя и была уверена на сто процентов. Чем больше я увеличивала изображение, тем становилось яснее, что даже платье на ней то же самое.

– Я… Знаете что, ребята…

– Что?

Да, что? Что я им скажу? Остановите машину? Давайте вернемся?

– Нет, ничего. Просто вымоталась. Совершенно забыла об одном проекте. Мы можем поехать сразу в город?

Мне хотелось вернуться в школу. Хотелось поговорить с Эммой, с ее родителями или учителями. То, что и она, и я оказались там одновременно, не может быть просто совпадением. Ее лицо в камере, лежащей у меня на коленях.

– О каком проекте?

– Ага, мы знаем обо всех проектах, – добавила Мэдисон. – И не в твоих привычках отказываться от еды.

– Просто веди машину, ладно? Мне нужно домой.

Остаток пути мы проехали молча, я не сводила глаз с трех фотографий, изучая их под разными углами – контуры лица, кончик носа, глаза и бант.

Сколько прошло времени? Два или три месяца с тех пор, как я видела ее в последний раз? Почему она в той же одежде? Я пыталась рассмотреть ее туфли, но она подогнула под себя ноги, зарыв их в песок. Других детей на снимке не было – только Эмма.

Мне хотелось спросить Мэдисон, почему она сделала три фотографии девочки, что такого она заметила, что взяла в кадр только ее.

Когда мы подъезжали к офису, я уже подыскивала гостиницы в Келсо. Нужно разобраться, был ли тот инцидент в аэропорту случайностью. Может, ее мать не чудовище, а у нее просто был неудачный день. В противном случае кто-то должен вступиться за девочку. Помочь ей.

Я даже не знала, чем ей помочь – я ведь не соцработник и не детский психолог, и это не дурацкое кино длиною в жизнь, в котором я заставлю ее родителей осознать свои ошибки. Это реальный ребенок в реальной жизни, и последствия будут самыми настоящими. Я не имела права влезать в ее жизнь, но мне нужно было знать, что у нее все хорошо. Каким-то образом нужно было в этом убедиться.

во время

Я заношу вещи в свой «Тахо» и прикрепляю велосипед к багажнику. Мы с Итаном обычно катались на велосипедах каждую неделю, лавируя по мокрым улицам и избегая столкновения с машинами с изяществом гонщиков Тур де Франс. Я стала мастером, настоящим профессионалом, но все равно никогда не расслаблялась. Я знаю, как легко влететь в яму, стоит только зазеваться, или столкнуться с машиной, которая поворачивает, нарушая правила, и вот ты уже падаешь, сдираешь кожу, ломаешь кости и разбиваешь зубы об немилосердный бетон.

Я поменяла в машине масло, накачала шины и все проверила. Наличные с карточки сняла в двух банкоматах в разные дни и при случае разменивала купюры в магазине. Карманы набиты долларами, чемодан собран. Я всегда предпочитала платить наличными, чтобы следить за цифрами и счетами. Но при мысли о предстоящем деле я чувствую опасность, хотя пока не знаю, в чем конкретно она заключается. Я просто хочу взглянуть на все собственными глазами. Последить. Собрать информацию. Все совершенно невинно. Ничего страшного. Я не делаю ничего плохого.

В офисе я сказала, что навещаю отца, живущего у черта на рогах, в штате Вашингтон, в маленьком домишке, который не ремонтировался уже лет пятнадцать. Меня не будет некоторое время, не о чем волноваться. Я беру с собой компьютер, чтобы заниматься делами в обычном режиме.

Мэдисон, Тревис и Брэд практически вытолкали меня за дверь. Они считают моей обязанностью подбодрить отца. Вот только не понимают, что подбодрить его невозможно, поскольку он сам этого не хочет. Такое случается из-за разбитого сердца, и проходящие годы ничего не меняют. Потеряв Итана, я стала очень хорошо понимать его состояние, но не собиралась в итоге оказаться в печальном доме, на продавленном диване и упиваться до смерти. Я не такая, как отец.

Я завершаю дела со срочными заказами и грядущими продажами и, прежде чем загрузить машину, отправляюсь на пробежку. Сама не знаю, что делаю. Может, я просто так скучаю и настолько обезумела, что изобретаю занятия, лишь бы как-то убить время?

Я сниму номер в бутик-отеле в Келсо на фальшивое имя. Расплачусь наличными. Для бронирования я покупаю предоплаченную карту «Виза». Надеюсь, документы у меня не попросят, а если попросят, то покажу, но расплачусь все равно наличными. Мило улыбнусь и скажу, что бронировала номер для сестры, и она скоро приедет, а я приготовила ей сюрприз. И вот сейчас оплачиваю номер. Как чудесно! Благодаря «КУРСу» я умею очаровывать и правильно сыграю свою роль.

Час в пути проходит быстро, но комнату мне уже приготовили. Я оставляю велосипед, шлем и ботинки в машине. Осматриваю номер – отличная двуспальная кровать с бельем под старину, разномастные ночные столики, дисковый телефон, позолоченное зеркало – и иду в город в надежде перекусить. Отель находится недалеко от школы, но я твержу себе, что я просто ненадолго заскочивший в город турист.

Я нахожу кафешку, беру клаб-сэндвич с индейкой и пакетик чипсов, запиваю их свежевыжатым лимонадом. Иду на прогулку, немедленно пожалев о съеденных жирных чипсах, и вытаскиваю карту, чтобы найти дорогу в Лонгвью. Он всего в четверти мили. Мне хочется отправиться туда немедленно, но нужно дождаться более удачного времени. Прибыть до окончания уроков и вызнать, кто забирает Эмму из школы. Не знаю, как меня скорее заметят – если я буду пешком или на велосипеде, но все-таки выбираю велосипед. Если я спрячу волосы под шлем и надену свитер-унисекс, можно надеяться, что никто не задержит на мне взгляд.

Возвращаясь в гостиницу, я смотрю на часы. Сейчас два. По прошлому визиту я знаю, что уроки заканчиваются в половине четвертого, но понятия не имею, остается ли Эмма на продленку.

Я решаю надеть велосипедный костюм под платье и иду к припаркованной на улице машине. Сажусь внутрь, снимаю платье и засовываю ключи и сотовый в задний карман. Надеваю ботинки и снимаю велосипед с багажника, засовываю бутылку воды в держатель, надеваю шлем и, прежде чем его застегнуть, еще раз сверяюсь с картой. Ехать недолго, но мне невтерпеж. Очень хочется снова ее увидеть. Подойти к ней. Убедиться, что у нее все хорошо.

Несколько минут спустя я уже огибаю школу и радуюсь хорошей погоде. На улице совсем тихо, даже жутковато, лишь с игровой площадки доносятся детские голоса. Я снова вспоминаю тот детский крик, пронзительный и полный боли.

Я проезжаю по кварталу, осматривая дома, и гадаю, близко или далеко живет Эмма. А если она живет в получасе езды отсюда? Я даже не смогу догнать ее на велосипеде. В три я решаю выпить эспрессо в кафе, находящемся в трех кварталах от школы. Благодарю владельца, стараясь не привлекать к себе слишком много внимания, быстро выпиваю чашку и бегу обратно. Чтобы разглядеть что-либо на задворках школы, приходится прижиматься к забору и смотреть в щели. Я подумываю пойти в лесок и пробраться между кустов и деревьев, но боюсь, что меня кто-нибудь увидит.

В четверть четвертого у школы выстраивается вереница машин. Похоже, существует определенное время, когда положено забирать детей: машины паркуются, из них доносится музыка, а родители отходят в сторонку с мобильными телефонами. Я проезжаю чуть дальше, слезаю с велосипеда и нагибаюсь, делая вид, что осматриваю заднее колесо.

Но я – вся внимание: выискиваю Эмму или ее мать, но никого из них не вижу. А если все это – ошибка? Если девочка на фотографии не Эмма?

Уже половина четвертого. Ни Эммы, ни ее матери. Ни похожего на богомола отца. Ни малыша-брата. Я жду до половины пятого и объезжаю квартал. Каждый раз, заворачивая за угол, я гадаю, не пропустила ли ее.

В пять часов я сдаюсь. После эспрессо я взвинченная и голодная. Я на максимальной скорости возвращаюсь к гостинице, чтобы успеть до часа пик, и убеждаю себя, что все это полное безумие, я все выдумала, нужно вернуться в Портленд, к нормальной жизни, и навсегда забыть об этой девочке.

* * *

Я слезаю с велосипеда, возвращаюсь в номер и сразу же звоню Мэдисон узнать, что нового в офисе. Она отвечает после первого гудка.

– Как твой папа?

Она чем-то шуршит, и я отодвигаю телефон от уха.

– Он… все нормально. В общем, как всегда.

Я раздражена, расстроена и не знаю, что делать дальше. Еще не стемнело, и мне хочется снова вернуться к школе и прочесать окрестности на случай, если я что-то упустила.

Я уже заглянула на страницу школы в Facebook. Посты в группе увидеть нельзя, если нет приглашения, а я не родитель и не хочу просить, чтобы мне дали допуск. Я поискала в Интернете «Эмму Грейс», «Эми» и «Лонгвью», но ничего не нашла.

– Где ты витаешь, Сара? Ты меня слышишь?

– Что? Прости. Папа меня кое о чем спрашивал. Что ты сказала?

– Я говорила, что из Эфиопии и Сенегала прислали отчеты. В обеих странах восторженные отзывы, не считая пары мелких заковык в Сенегале. – Она листает свои заметки, и я снова включаюсь в работу, выдвигаю предложения о том, как им ответить, и намечаю задачи для Тревиса на завтра.

– Когда ты вернешься? Особой спешки нет, – добавляет она. – Ты должна побыть с отцом.

– Пока не знаю. Надеюсь, я здесь ненадолго. Спасибо, что обороняешь крепость в мое отсутствие.

Я завершаю разговор, принимаю душ и спускаюсь в бар. Я могу выпить, поесть и лечь в постель или прогуляться по окрестностям и попытаться найти то, что упустила. Я решаю, что еда подождет, и выхожу на улицу. Люди гуляют с собаками, наслаждаясь летним теплом.

Я машу им рукой, улыбаюсь и вставляю наушники. Заворачиваю за угол школы и обхожу квартал, как в тот раз, когда услышала крик. Лают собаки. Звенят трехколесные велосипеды, раздается топот бегунов. Несколько велосипедистов даже фыркают «Слева!», со свистом проезжая мимо.

Я рада почувствовать ритм города, приятно знать, что Эмма живет не в какой-нибудь дыре, отрезанной от приятного гула пригородной жизни.

Я обхожу квартал и не вижу никаких следов девочки или ее семьи. Темнеет. Мне хочется есть. Над головой пламенеют облака. Я заворачиваю обратно к гостинице.

Нервы скручиваются узлом – мне хочется остаться и поглубже зарыться в собственноручно созданную загадку. Я не хочу бросать эту девочку. Пока не удостоверюсь, что ей ничто не грозит.

Завтра я попробую снова. Дам себе еще один день.

* * *

Просыпаюсь я рано, накидываю вчерашнюю одежду, в которой ездила на велосипеде, и перехватываю кофе с кексом внизу. Сажусь на велосипед и спешу к школе, надеясь, что сегодня мне повезет больше. Сегодня я ее увижу. Наверняка.

Я смотрю на часы: половина восьмого. Судя по расписанию на их сайте, привозят детей обычно в восемь, так что у меня куча времени. Я еще несколько раз объезжаю квартал, надеясь, что не слишком бросаюсь в глаза, и тут вижу родителей, ведущих детей в школу. Дети не похожи на Эмму, хотя из-за пары девочек я притормаживаю. Но ни красного банта, ни рассерженной матери. Я продолжаю кататься.

К восьми я уже утомляюсь, мне надоедает ездить по одним и тем же кварталам. Я легко могла ее пропустить. Может, она заболела? Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не войти в школу под предлогом каких-нибудь дел с «КУРСом» и найти ее. Но это создаст кучу очевидных проблем.

Я решаю сделать еще круг. Еду по тому же кварталу, удаляясь от школы, и тут слышу крик. Тот же крик, что и в первый раз. Полный страдания. У меня замирает сердце, я нажимаю на тормоза и оглядываюсь, поставив одну ногу на землю. Сердце стучит уже где-то в горле. Но ничего не происходит.

Мимо спешат машины, нетерпеливо объезжая остановившегося на обочине велосипедиста. Не знаю, ехать мне дальше или нет, мне хочется понять, откуда шел крик.

Я решаю ехать дальше, снова наворачивать круги и тут слышу голос, такой знакомый, что хочется закричать.

– Идем! Сию же минуту! Ты уже опаздываешь.

Крик несется из дома справа от меня, маленького зеленого коттеджа с припаркованным пикапом. Двор запущен, по гравию позади дома шуршат шаги. А потом появляется мать Эммы, все такая же красномордая, и тащит за руку малыша с заплетающимися ногами. Где же Эмма?

Папаши не видно. Я проезжаю чуть дальше и торможу, устанавливая зеркало так, чтобы видеть происходящее сзади. Мать усаживает малыша в пикап. Верхняя половина ее тела скрывается внутри, а нижняя покачивается вправо и влево, пока женщина пытается пристегнуть малыша. Она захлопывает дверь с силищей десяти мужчин и скрывается за домом. Разговор на повышенных тонах сливается с уличным шумом, а потом она снова появляется и забирается в пикап. Скрипят колеса, когда машина выезжает задом на улицу, словно женщина пытается сбежать. Она катит вниз по улице, и я молюсь, чтобы какой-нибудь ребенок или собака не вздумали в эту секунду выскочить на мостовую.

Пикап едет по кварталу, явно торопится. Когда он мчится мимо школы, охранница дует в свисток и машет руками. Похоже, Эми уже чем-то расстроена. А может, просто опаздывает? Или все в жизни ее раздражает?

Я качу обратно к дому, гадая, где сейчас Эмма, и тут она появляется на дорожке, шурша по гравию, чтобы посмотреть, куда подевалась мама.

Колышется красный бант. Алые туфельки замирают. Она такая же красавица, какой я ее запомнила, и меня поражает материнский инстинкт, который вызывает у меня эта незнакомая девочка. Я потрясена наглостью поступка матери, просто бросившей своего ребенка, но потом замечаю отца, он выходит из-за угла и кричит Эмме, чтобы возвращалась сию же минуту, иначе ее ждут неприятности.

Интересно, что за неприятности? Я их увижу? Надежда, что он не такая уж свинья, быстро испаряется, из-за его присутствия я чувствую одновременно облегчение и тревогу. Я рада, что Эмма не одна на гравийной дорожке наблюдает за уезжающей матерью, но все же хочу, чтобы она осталась одна. Это было бы явным доказательством, что о ней не заботятся, и тогда я могла бы… Что именно?

Я боюсь отвечать на этот вопрос.

Я перемещаюсь на противоположную сторону улицы, не сводя взгляда с заметного красного банта в зеркале заднего вида. Папаша дергает Эмму за руку и велит поторапливаться. Бросает к ее ногам рюкзак. Она накидывает потрепанные лямки на одно плечо. Отец с дочерью идут к школе, находящейся всего в нескольких кварталах. Он не держит Эмму за руку, да и она явно не ждет от отца такого.

Я вспоминаю собственную мать, как она иногда протягивала правую руку, если мы вместе куда-то шли, – с негнущимися пальцами, словно она звезда гонки, а я должна передать ей эстафетную палочку для следующего этапа. Она никогда не оглядывалась, и если я не припускала рысью и не успевала ухватить ее за руку, она отдергивала пальцы, возмущенно вздыхала и прибавляла шаг.

Однажды на блошином рынке я остановилась, чтобы завязать шнурки, и полностью потеряла ее из вида. К тому времени я уже знала, что следует найти какого-нибудь взрослого приличного вида – никаких ужасных усов, желательно вообще не мужчину, и уж, конечно, не бездомного, – и тогда Элейн появится с написанным на лице нетерпением, словно это я ее бросила.

Эта семья находится в таком же взвинченном состоянии, их вечно кидает из жара в холод, как будто кто-то вертит водопроводный кран. Эмма резко останавливается в конце подъездной дорожки, а ее мать уносится прочь, ни о чем не заботясь. Отец гаркает на дочь, и она стремглав бежит к нему. И так проходит все общение родителей с Эммой: они сосредоточены не на ней, а на себе. Они действуют так в уверенности, что никто за ними не наблюдает.

Но я наблюдаю.

И теперь Эмма идет слишком близко к краю тротуара. Я судорожно вздыхаю, слезаю с велосипеда и снова пригибаюсь, осматривая якобы спущенную шину. Я понимаю, что если Эмма случайно попадет под машину, все изменится. Родители будут в унисон сочинять историю их жизни с дочерью, нормальной и счастливой жизни, и им все сойдет с рук. Хотя родители они дерьмовые.

Она бегом поднимается по лестнице школы. Не машет отцу на прощание. А он не гладит ее по голове и не желает хорошего дня. Он занят своим телефоном, подносит его к уху и размахивает руками в какой-то перепалке с утра пораньше. Учительница ведет Эмму внутрь и качает головой.

Я решаю ехать дальше, обрадовавшись, что увидела ее и убедилась в ее существовании и в том, что родители по-прежнему ведут себя ужасно. А она по-прежнему здесь, все та же девочка с милым красным бантом и в том же красном платье. Девочка, которую я впервые увидела в аэропорту. Она снова ворвалась в мою жизнь, когда я только начала ее забывать.

Я набираю темп, внимательно глядя по сторонам у перекрестков, и торможу у гостиницы. Слезаю с велосипеда, снимаю шлем и проглатываю остаток воды.

В гостиницу входит женщина с тремя хохочущими дочерями, у каждой ярко-розовый рюкзак. Я улыбаюсь и вытираю пот с подбородка. Раньше я постоянно завидовала другим девочкам, которые ходят с матерями за покупками, смеются и останавливаются у киоска на углу, чтобы съесть двойную порцию мороженого. Моя мать никогда не смотрела на меня так – с любовью, терпением и вниманием. Она всегда была раздраженной, усталой и нетерпимой. И пусть я мало говорила и была еще так мала, это не имело значения. Все, что я делала – как дышала, сидела, ела, выглядела, – все это служило для нее спусковым механизмом. Я дышу ртом, горблюсь, чавкаю, выгляжу как мальчишка с нечесаными волосами и обветренными губами. Все детство я была напуганной и несчастной.

А Эмма?

Вопрос снова стучится в голову: а если она несчастна, то что? Но я не могу избавиться от ее образа. Это все равно что вернуться на двадцать пять лет назад. Как выглядит Эмма и как обращается с ней мать. Я узнаю в ней себя и хочу помочь.

Я принимаю решение и пересекаю черту между опасностью и необходимостью, закидывая велосипед обратно в машину. Ноги подкашиваются от нервного напряжения. Я снимаю ботинки и бросаю их в машину. Я понимаю, что пора домой, нужно выписаться из гостиницы и ехать прямо в офис. Ведь я уже ее увидела. Именно за этим я сюда приехала.

Но один вопрос не дает мне покоя, мешает тронуться с места. А если ее нужно спасать?

до того

Итан привязал каноэ к багажнику на крыше машины.

– Ты уверен, что конструкция надежная?

Он посмотрел на меня и ответил, притворяясь обиженным:

– Ты же в курсе, что я этим занимался. – Он кивнул на лодку. – Потому я и обзавелся каноэ.

Я подняла руки, признавая поражение, а потом засунула на переднее сиденье наши термосы.

– Я просто спросила. Не хочу, чтобы лодка свалилась на какого-нибудь бедолагу-водителя.

Итан затянул последнюю лямку и дважды хлопнул по каноэ.

– Ну вот. Если оно и снесет кому-нибудь голову, то не по моей вине.

– Кто-то должен тебе втолковать, что твои шутки совсем не смешные.

– Моя жена постоянно так говорит.

– А вот это хорошая шутка.

Мы захлопнули двери и через несколько минут были уже на шоссе и направлялись в Кэннон-Бич на вечернюю прогулку. Мое сердце все еще каждый раз трепетало, когда он произносил слово «жена». Да, это была шутка, и не обо мне, но все шло именно к этому. Когда-нибудь я стану миссис Итан Тернер. Я это чувствовала.

Я смотрела на мелькающий в окнах пейзаж, размышляя о людях, живущих в там и сям разбросанных домах: как они косят лужайки, пьют кофе у эркерных окон и пишут список дел на день. Некоторые родились и выросли здесь, некоторые откуда-то переехали. Другие просто остановились на время. Меня всегда завораживала мысль о переезде в новый город, где тебе только предстоит открыть все его заманчивые секреты и впустить в свою жизнь незнакомцев, чтобы они поместились в ней как пластинки жвачки в пачке. Ты влюбляешься, заводишь друзей, рожаешь детей, строишь карьеру. А иногда переезжаешь и начинаешь все заново, оставляя повсюду частички себя.

– О чем задумалась, Уолкер?

Мы были вместе всего семь месяцев, но я уже знала, что это то самое. Как люди знают, почему им больше нравится шоколад, чем малина, или демократы, а не республиканцы. Он тот самый. Я посмотрела на него и улыбнулась. Он был таким привлекательным, даже слишком. Я не могла удержаться, чтобы мысли не перетекли к сексу. Когда мы только начали встречаться (мы познакомились, когда я забрела в его мебельный магазин), я как-то в панике позвонила Лайзе и сказала, что мы постоянно занимаемся любовью.

– И что?

– Ну, даже не знаю. Разве это нормально? Так же не может постоянно продолжаться? У меня… мозги плавятся.

– Да брось. Поженитесь, нарожаете детишек, и ты вообще забудешь, что такое секс.

– Но вы с Томом по-прежнему занимаетесь сексом.

– Редко. Потому что, если предстоит выбирать между сном и сексом, мы оба выбираем сон. Никакого кипения мозгов.

– Да ладно. Нет ничего лучше секса.

– Не считая возможности выспаться.

Я не могла представить, что предпочту спать рядом с Итаном вместо того, чтобы спать с Итаном.

– Шарлотта, прекрати немедленно, или я заберу у тебя поезд. Ты меня поняла? – Ее голос звучал приглушенно. – Извини. Маленькие террористы за работой. Вы предохраняетесь?

– Ты о презервативах?

– Именно о них, мисс Простушка. Ты ведь ничего не знаешь о контроле деторождения.

– Да… Почти всегда.

– Не сомневаюсь, что месяца через три ты залетишь.

– Не залечу. Мы пока не готовы к детям. Мы даже не помолвлены!

Лайза фыркнула.

– Никто не готов к детям, пока не забеременеет. Тогда уже не остается выбора.

– Мы будем осторожны. Обещаю.

– Угу. – Лайза чем-то зашуршала. Хлопнула дверь. – Так вот. Временное чувство единения. В этом все дело. Это так ново. Так будоражит. И ты думаешь, что так будет всегда, но нет. Однажды ты посмотришь на него, и сердце не екнет. И когда он будет лежать на тебе, ты будешь думать о предстоящей стирке. И довольно скоро навалится столько бытовых дел, что секс перестанет быть таким уж необходимым, как многие считают. Брак – это нечто гораздо большее, чем секс. Если у Тома завтра не встанет, я это переживу, потому что он многое значит для меня и в другом плане.

– Как мило.

– Нет, я просто говорю, что можно прожить и без постоянного секса. Но без сна обойтись невозможно.

Я надеялась, что никогда с ней не соглашусь – мне хотелось секса, романтики и счастья. Я была уверена, что у нас с Итаном все будет по-другому. У нас будут воспитанные дети, мы объедем весь мир, каждую ночь будем спать по восемь с половиной часов, заниматься сексом пять раз в неделю и вести бизнес. Мы не станем усталыми, вечно пререкающимися, скучающими родителями, которые обсуждают только быт и раздражаются, когда кто-нибудь пукнет, простудится или забудет вынести мусор.

– Эй, ты как? Еще со мной? – взглянул на меня Итан.

Я засмеялась.

– Прости. – Я открыла термос и глотнула кофе. – Просто замечталась.

– О чем?

Я повела бровями.

– Ни за что не скажу.

– О каких-нибудь извращениях?

Он сжал мою коленку, и по телу пробежала приятная дрожь.

– Нет. Вообще-то я думала о нашем будущем.

– И мы там голые?

Итан въехал в яму, термос дернулся, и кофе пролился на меня.

– Черт, горячо! – Я подняла термос и отряхнула колени, а потом закрутила крышку и огляделась в поисках полотенца, чтобы вытереться.

– Возьми руль.

– Что? У меня ожог бедер третьей степени!

Итан закатил глаза.

– Возьми руль, актриса.

Пока я держала одной рукой термос, а другой рулила, Итан стянул с себя футболку и бросил ее мне. Она накрыла мое лицо, а потом съехала на вымокшие в кофе колени.

– Я не буду вытираться твоей футболкой. В чем ты поплывешь на каноэ?

– У меня есть другая. В сумке. Давай, вытирайся.

Прежде чем опустить футболку на колени, я ее понюхала, и Итан застонал.

– Твоя страсть ко мне настолько очевидна, что выглядит жалко.

– Я пылаю страстью ко всем своим ухажерам.

Мы часто так подшучивали, заявляя, что якобы не так важны друг для друга, хотя на самом деле эти отношения составляли всю нашу вселенную. Я промокнула кофе и разложила красную футболку на коленях.

– Так что ты там говорила? Насчет будущего голышом?

Я шлепнула его по руке.

– Не о будущем голышом. А просто о будущем.

– И что ты в нем увидела?

Я уставилась на проплывающие мимо ряды деревьев и пустынное шоссе впереди, представляя тепло наших тел, подпрыгивающих на заднем сиденье…

– Я увидела… только нас. Вместе. Счастливыми. А что видишь ты?

Он улыбнулся, и на груди напряглись мышцы.

– Я вижу то же самое. Только в моей версии ты определенно голая.

Я закатила глаза.

– Ох уж эти мужчины. Все одинаковые.

– Что?!

– В смысле, думают только об одном.

– Ты же знаешь, что я не такой. Мне нужны и твоя душа, и тело.

– Да-да.

Я задумчиво отхлебнула еще кофе из термоса. По телу разлилось тепло, до самых кончиков пальцев. Я ехала рядом с любовью всей моей жизни, впереди нас ждали веселые выходные. Лучше и быть не могло. Да, не могло.

* * *

До Кэннон-Бич мы доехали быстро, под музыку и легкую болтовню. Мы отвязали каноэ и опустили его на камни и песок. Похоже, не только нам пришла в голову идея провести время именно так – пляж усеивали мужчины, женщины, дети и собаки. Мы улыбались незнакомцам, пристраивая каноэ среди других, и следующие несколько часов налегали на весла, гребя к скалистым утесам, чтобы понаблюдать, как птицы ныряют в воду и выхватывают рыбу острыми когтями. При каждом гребке на груди и плечах Итана играли мускулы. Когда у меня на лбу выступил пот, Итан настоял, чтобы я отдохнула и съела сэндвич, а сам продолжал грести.

Мы решили остановиться в кемпинге недалеко от пляжа. Итан взял маленькую палатку и спальники. Я наскоро почистила зубы и помогла ему установить палатку и развести костер. Мне нравились походы. Всегда напоминали о том замечательном времени, когда мы с отцом с хохотом пытались установить нашу дешевую и неуклюжую палатку.

Мы устроились в спальниках под открытым небом, смотрели на звезды и разговаривали о жизни. Я знала, что Итан получил совершенно другое воспитание. У него была крепкая семья, многое от него ожидающая. Я еще не встречалась с его родителями – Итан не приводил домой девушек, но через две недели мы договорились вместе поужинать, и я с нетерпением ждала встречи с людьми, которые его вырастили.

Когда температура упала, мы затащили спальники в палатку и прижались друг к другу. Итан моментально заснул и подрагивал рядом, а я слушала звуки природы и ощущала твердую землю под позвоночником.

На следующее утро мы проснулись спозаранку и поехали обратно, сделав остановку у Итана, чтобы принять душ и нормально позавтракать. Он жил в центре, неподалеку от наших любимых забегаловок. Я приняла душ первой, потому что вдвоем мы не поместились бы в узкую кабинку. Одеваясь, я опустошила его рюкзак и стала перебирать сувениры из поездки. Посмеялась над лишними инструментами и одеждой, которые он взял, – Итан, как всегда, переусердствовал со сборами. Он взял две пары носков и еще одни для меня. Я засмеялась, вытащив их из рюкзака, и аккуратно сложила, чтобы позже убрать, но один был наполнен чем-то жестким. Я сунула руку внутрь и выудила нечто твердое и бархатистое. Я тут же отдернула руку и нервно огляделась.

Не может быть!

Я задрожала от радостного предвкушения. Мне не хотелось смотреть. Не хотелось испортить сюрприз. Но вдруг это не кольцо, и я буду ждать того, что никогда не случится? Что может быть хуже?

Я услышала, как в душе выключили воду, и поспешила засунуть вещи Итана обратно в рюкзак. Побежала в гостиную, включила телевизор и свернулась на диване, как будто задремала. Сердце колотилось так, что чуть не застучали зубы. Меня будоражила тысяча вопросов. Когда он сделает мне предложение? И где? Откуда он узнал мой размер? Я не носила кольца и сама не знала обхват своих пальцев, но Итан наверняка сумел бы его вычислить. Он говорил с Лайзой? Она уже обо всем знает? А остальные? Будет ли кольцо деревянным? Может, он смастерил его сам? Как скоро он сделает предложение? И почему взял кольцо в поездку?

Вошел Итан, и я испытывала искушение открыть глаза. Он поцеловал меня в лоб и смахнул волосы с моего лица.

– Сара. Сара?

Он погладил меня по спине, и я сделала вид, что проснулась, посмотрев на него так, словно забыла, где нахожусь.

– Прости. Кажется, я на секунду задремала.

– Не извиняйся. Может, позавтракаем здесь? Неохота выходить.

Я притянула его к себе и поцеловала в шею, а потом коснулась губами мочки уха.

– Нет, давай выйдем. Обожаю завтракать с тобой.

Я встала с дивана, купаясь в маленькой тайне, которую теперь хранила. Я была немного разочарована, что уже знаю, но в то же время чувствовала громадное облегчение. Он любит меня так же сильно, как и я его. Надо лишь дать ему немного времени.

* * *

Пять лет, шесть месяцев и два дня. Вот сколько я прождала. Но кольца так и не увидела. Не единожды я корила себя за то, что не открыла коробку. В ней точно было не кольцо, но Итан не дарил мне вообще ничего, что могло бы там находиться. Может, это был подарок для другой женщины? Его матери? Или я все эти годы обманывалась? Может, он вел двойную жизнь?

Я села в постели и откинула руку Итана в сторону. В то утро я была сердита, злость пронизывала все мои суставы, которые ныли после усиленной тренировки и слишком большого количества сладкого. Я протопала в ванную и захлопнула дверь. Умылась, почистила зубы и влетела на кухню, чтобы сварить кофе, не дожидаясь, пока это сделает Итан.

За все эти годы ничего не изменилось. Он по-прежнему ночевал у меня лишь время от времени, словно мы недавно начали встречаться, жил в собственной квартире и никогда не хранил у меня вещи. Ему нравилась независимость, да и мне в основном тоже, но не так долго. Слишком долго. Мне хотелось окончательно связать наши жизни.

Я не из тех девушек, которым непременно нужно выйти замуж, чтобы получить подтверждение статуса отношений. Ты меня любишь? Отлично! Я тоже тебя люблю. Давай будем любить друг друга, пока можем. Но однажды ты встречаешь человека, который дает тебе все, о чем ты мечтала. И тогда ты хочешь лишь одного – выйти за него замуж.

На каждый день рождения или годовщину ожидания росли. Как он это сделает? Где мы будем жить? Заведем ли детей сразу (привет, падение фертильности после тридцати!) или через некоторое время? Мы оба много путешествовали – и по отдельности, и вместе, и я знала, что мы готовы немного замедлить темп, пустить корни и остепениться. Нужно только время.

Пролетали годы. Наши компании росли. Сначала ожидание было игрой, а потом превратилось в раздражающую маету. С каждый днем, так и не получив предложения, я злилась все больше, превращалась в выморочную, окостеневшую версию самой себя.

– Эй, ты чего расшумелась, топтунишка?

Итан провел рукой по недавно обритой голове. Он впервые лишился волос – из-за недавнего пристрастия к триатлону, – и я постоянно трогала его череп. Даже сейчас, несмотря на всю злость, мне хотелось ощутить под ладонью отрастающий ежик.

– Да так, просто злюсь.

– Из-за работы?

Он подошел ко мне, когда я засыпала в «Кемекс» три пакетика кофе, и сам принялся за дело.

– Вот видишь? Об этом-то я и говорю.

– О чем? О чем ты говоришь?

– Вот. – Я кивнула на кофеварку. – У тебя все получается лучше, чем у меня. Ты чинишь сломанные вещи. Делаешь столы из говенных веток. Варишь мне кофе. Но какой смысл, если на все это нет гарантии?

– Погоди. О чем это ты?

– О нас! Я говорю о нас. Мне никогда не хотелось быть такой девицей, чтоб ты знал. Ты должен знать.

– Какой девицей? – Он мотнул головой в сторону спальни. – Что случилось после того, как мы легли в постель?

– Девицей, которой постоянно что-то нужно, которая не довольствуется тем, что имеет. – Я прислонилась к кухонной стойке и скрестила руки на груди. – Слушай, мне не нужны доказательства, что ты меня любишь, я и так это знаю. Но я хочу получить доказательства, хотя и ненавижу себя за это. И ненавижу тебя, но чуть меньше, за то, что вынуждаешь меня их хотеть.

Может, упомянуть про коробку с кольцом? Я желала узнать правду о том, что нашла несколько лет назад. А если вдруг правда откроет нечто совершенно иное?

Итан отставил кофеварку и подошел ко мне, раскинув руки. Я попыталась его оттолкнуть, но не смогла. Я припала к его теплой груди, обхватив обнаженную спину и прижавшись ухом к телу, так что слышала, как шумит кровь.

– Просто мне паршиво. Я не понимаю, почему ты не хочешь на мне жениться. Я слишком сильно тебя люблю. Слишком сильно хочу. Это ужасно выматывает.

В кухне повисла тишина. Я ждала от него каких-нибудь слов, поддержки. Под моей щекой колотилось его сердце.

– Кто сказал, что я не хочу на тебе жениться?

Я в смятении отпрянула.

– Ты что, шутишь? Мы вместе шесть лет и даже не помолвлены.

– С каких это пор тебе так необходима помолвка?

– С тех пор, как ты не предложил. С тех пор, как ничего не меняется. Либо ты знаешь, либо нет, верно? Разве не так говорят?

Он отодвинулся.

– Ну, это ты так считаешь. Но на самом деле не факт.

– Серьезно? То есть действия, точнее, бездействие, ни о чем не говорит?

– Сара, мы говорим о нас. Это лишь твоя точка зрения. И она неверная…

– Ох, не надо, пожалуйста. Только не говори, что «время еще не пришло». Видишь? Я из тех дурачков, которые показывают кавычки пальцами. Кто я тебе? – Я опустила руки и сжала их в кулаки. – К черту разговоры о правильном времени. Я серьезно. Это просто гнилая отмазка. Если бы все дожидались, пока придет время, никто бы не женился, не заводил детей, не рисковал и не начинал новую карьеру. Правильного времени не будет. Просто… или ты чего-то хочешь, или нет. Я надеюсь, что тебе хватит смелости признаться, что я тебе не подхожу. Что ты не хочешь на мне жениться. Все, конец. Следующая!

Он прошелся по кухне. Пижамные штаны болтались на бедрах, ладони поглаживали отросшую на голове щетину.

– Все не так просто, Сара.

Я вскочила со стола и пнула по ящикам, как ребенок.

– Что непросто? Пожениться? Я чувствую себя полной дурой, Итан. Знаешь, как это ужасно? Даже если ты сделаешь мне предложение, чего, если посмотреть правде глаза, никогда не случится, все будет испорчено, потому что я слишком много об этом говорила и слишком напирала. Да и свадьбы я не люблю.

Он улыбнулся в попытке сменить тон разговора и разрядить обстановку. Но я уже пересекла черту. Я больше не могла спать с ним, просыпаться рядом с ним, отдавать ему всю себя, а в ответ получить только «может быть». Или «когда-нибудь». Мне нужно было получить желаемое сейчас. Я хотела гарантий. Я смотрела на него, а в горле стоял комок.

– Не верится, что я это говорю, но…

– Не надо. – Он поднял руку. – Не смей разрывать наши отношения только потому, что мы до сих пор не помолвлены. Даже думать не смей.

– А что еще мне делать? Думаешь, я хочу с тобой порвать? Я же только что призналась, что хочу за тебя замуж. Ты единственный, за кого я хотела бы выйти замуж. Мне не хочется ставить тебе ультиматум. Вот почему я это говорю. Я становлюсь именно такой и ненавижу себя за это. В буквальном смысле ненавижу.

– Ох-х-х! – закричал Итан, и резкий звук наполнил всю мою тихую белую кухню. – Ну почему ты просто не можешь предоставить всему идти своим чередом, Сара? Почему?

Я отлипла от стола и двинулась к Итану, подняв голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Я любила тебя с первого дня знакомства. Буквально не могла без тебя жить. И не хочу без тебя жить. Но я больше не могу жить без… без чего-то большего.

Вопреки всему он рассмеялся.

– Так вся проблема в одном слове?

Я стиснула его руку. Через несколько секунд на ней появился отпечаток моих пальцев – вытянутый и розовый.

– Прости. Вот так я считаю, ничего не могу с собой поделать.

– Ну перестань, Сара, – хрипло прошептал он. – Пожалуйста, не надо.

– Иначе никак.

Перед глазами мелькнула вся наша совместная жизнь: вот несколько лет назад я вхожу в его мебельный магазин и приглашаю Итана на свидание; вот мы впервые идем в поход, где я подвернула лодыжку, и Итан нес меня вниз с горы на закорках; вот мы оба отравились рыбой, и он заставил себя добрести до магазина за бульоном и крекерами; а однажды вечером в его магазине упал какой-то шкаф, Итан сломал ногу, и мне пришлось везти его в больницу; и тот день, когда его мать сказала, что он никогда так не влюблялся; и вечер, когда Итан помог моему слишком пьяному отцу добраться домой. И все эти воспоминания, не только счастливые, заставили меня остановиться. Столько всего важного, столько времени, столько воспоминаний. Неужели я готова расстаться со всем этим только потому, что не получу кольцо?

Итан обхватил мой затылок и притянул к себе. Я позволила ему себя поцеловать, но моя любовь оказалась в ловушке разочарования, тоски и страха. Он сдернул с меня одежду прямо на пол, и мы занялись любовью на кухне.

Потом, когда мы лежали рядом, он гладил мою щеку и волосы.

– Я люблю тебя, Сара.

– И я тебя.

Но этого было недостаточно. Я знала, что любовь к нему не заполнит пустоту. Уже нет.

Три часа спустя Итан ушел из моей квартиры навсегда.

во время

За школой и домами поднимается стена цветущих деревьев. Дети так легко могут там затеряться – вот только что они играли на заднем дворе, а в следующую минуту их уже поглотил лес.

Я объезжаю квартал на велосипеде, очередной ряд домов по другую сторону леса, деревья делят квартал посередине. Это значит, что лес небольшой, стоит его пересечь, как попадешь на чей-то задний двор. Особо не спрятаться, а детей легко найти.

Наматывая бессмысленные круги, я в тысячный раз смотрю на часы. Дом Эммы – двенадцатый слева от школы. Я понимаю, как туда добраться, могу проехать через лес, но все равно не уверена, увижу ли ее. Я точно не знаю, на каком расстоянии от их заднего двора начинается лес, да и будет ли она вообще на заднем дворе. И мне придется идти пешком, велосипед не годится. И главное – я не знаю, чего хочу и что будет после.

В десять я еду обратно в гостиницу. Принимаю душ, проверяю сообщения, ем, пережидаю, а потом загружаю велосипед в машину и еду к школе. Паркуюсь в нескольких кварталах от нее, на полпути между гостиницей и школой, ставлю «Тахо» среди похожих автомобилей на улице. Мои вещи остались в гостинице (вопиющий недосмотр), но времени возвращаться уже нет. Я запираю машину и иду к лесу. На углу я нахожу единственную тропу в него. Лесок начинается у школы и заканчивается примерно в полумиле от нее. Над головой сгущаются и меняют форму тучи, окончательно закрывая солнце.

Я не любительница леса. Может, из-за страшных сказок, которые слышала в детстве: о том, что случается с хорошими девочками и мальчиками на темных глухих тропках. Мне нравятся домики в лесу, походы, костры, поджаренный бекон и кофе в горячих жестяных кружках, но в бесконечных деревьях, которые скрадывают звуки, хранят секреты и служат домом для странных существ, мне всегда чудилось нечто зловещее.

Я поправляю шарф, вдруг решив, что он может зацепиться за ветку и порваться. Плотнее обматываю его вокруг шеи и засовываю концы под черную толстовку. Мне не хочется идти в лес, но других вариантов нет.

В конце квартала я останавливаюсь и вглядываюсь в лесок. И тут задумываюсь, в чем разница между лесом и рощей. Полоска деревьев слишком короткая и недостаточно густая, чтобы называться лесом. Я встряхиваю головой, чтобы не отвлекаться, и изучаю стены школы слева от меня и дома справа. Их разделяет лесок, так что вместо больших задних дворов здесь густая полоса хвойных деревьев, устремленных в небо.

Я шагаю на траву, не сводя взгляда с прохожих. Потом направляюсь к прогалине в рощице, аккуратно нащупывая проход. В лесу темно, прохладно и сыро. Я щурюсь, пока зрение не приспосабливается к полутьме, и иду вперед, под ногами хрустят ветки, словно крохотные косточки. Беру левее, ближе к школе. Оттуда уже доносятся детские голоса, ребята как раз играют во дворе после обеда. Я раздвигаю ветки перед собой и оказываюсь у кромки леса. Отсюда я вижу только забор, но не детей, которые бегают, кричат, карабкаются по другую его сторону, как маленькие обезьянки.

Я дрожу от внезапно нахлынувшего отвращения. Надеюсь, никто и никогда не стоял на том же месте, имея недобрые намерения. Я пячусь, тяжело дыша, и начинаю презирать саму себя. Какого хрена я вытворяю?

Сажусь на землю, и влага тут же проникает сквозь джинсы. Я роняю голову на колени и дышу, пытаясь собраться с мыслями.

Нужно встать, вернуться обратно через рощу, сесть в машину, выселиться из отеля и вернуться домой. К нормальной жизни и работе. Смириться со всем происходящим. Пройти через расставание с Итаном. Познакомиться с кем-нибудь другим. Двигаться дальше, да хотя бы просто двигаться.

Я встаю и отряхиваю джинсы, оглядываюсь, пытаясь понять, насколько они промокли, и тут слышу голос учительницы. Я напрягаю слух, внутри все переворачивается. Я подбираюсь ближе к опушке.

– Эмма!

При звуках ее имени мое сердце подпрыгивает. Я прижимаю руку к груди, словно могу успокоить хаотичное сердцебиение, и слушаю.

– Пришла твоя няня!

Я расслабляюсь. Няня! У нее есть няня! Иду обратно, держась в укрытии. Не удаляясь от рощицы, я могу добраться до домов слева.

Я отхожу достаточно далеко, чтобы никто из сада, не отгороженного забором, не увидел безумную женщину, пробирающуюся по лесу. Что я там увижу? Если у нее есть няня, возможно, жизнь Эммы не так уж плоха. Днем она в школе, а после с няней. Может, ужин и отход ко сну не настолько ужасны. А может, я вообще все не так поняла.

Но мне просто хочется последний раз на нее взглянуть. Увидеть, как она безмятежно и радостно играет. Хочется посмотреть на ее няню, удостовериться, что кто-то ее поддерживает. А потом взглянуть, как возвращается домой ее мать, и увидеть перемены в ее поведении: хотя бы одно объятье, руку на плече – что угодно, лишь бы убедиться, что девочка растет в благополучии. Я отсчитываю дома, разноцветные и разномастные. Четыре, пять, шесть…

Не знаю, увижу ли я ее, будет ли Эмма играть во дворе или ей уже не разрешат выйти из дома. Может, она что-нибудь перекусит? Или пойдет отдыхать? Или просто будет сидеть перед телевизором, пока не вернутся родители?

И внезапно я перехожу на бег, пытаясь не налететь на корни или ветки. Мне хочется добраться туда раньше них. Нога скользит и подворачивается, причем серьезно. Я замедляю бег, в лодыжке стреляет боль, но я все же двигаюсь дальше, стараясь успокоиться. Смотрю на часы – прошло всего несколько минут. Осталось три дома.

Я глубоко вдыхаю и рысью пролетаю последние дома, не обращая внимания на ноющую боль в ахиллесовом сухожилии.

«Почти на месте, – говорю я себе. – Почти».

* * *

Двор страшно запущен. Клочки травы по щиколотку. Задний двор многое говорит о жизни хозяев. Палисадник легче поддерживать в приличном виде. Его видят все и осудят, если он не будет вылизан. Но задний двор – все равно что дом внутри, о нем всегда вспоминают в последнюю очередь, это вместилище всех тягот дня.

Двор маленький, в форме тянущегося к леску прямоугольника. Забора нет, что удивительно, с двумя-то малышами. До рощи всего футов двадцать, и все хорошо видно. На земле валяются старые пластмассовые игрушки, словно кто-то рассыпал на траве кучу ненужных запчастей. Тут есть трехколесный велосипед с большим колесом (неужели такие еще производят?), пластмассовый детский столик со стульями, заляпанный грязью красно-желтый игрушечный домик, промокший плюшевый мишка и газонокосилка. На террасе пыльно и пусто, не считая пары резиновых сапог. Больше во дворе ничего нет – только гравийная дорожка, сарай и несколько потрепанных игрушек.

После пятнадцатиминутной пробежки я приседаю на краю леса и жду. Ощупываю лодыжку – не распухла ли она. Другая нога натыкается на что-то в грязи. Я поддеваю этот предмет мыском и понимаю, что это бусы. Беглый осмотр выдает еще несколько наполовину зарытых в землю игрушек. Значит, кто-то бывал здесь, в лесу. Эмма?

Я стараюсь ни к чему не притрагиваться, чтобы не исказить историю, рассказанную лесом. Снова смотрю на часы и с трудом разбираю время в сумраке под деревьями. Наверное, няня приведет Эмму домой, они скоро будут. Я воображаю, как Эмма болтает по пути, показывает няне свои рисунки, рассказывает о своих друзьях и что сегодня выучила. Больше всего в детях я люблю их ничем не сдерживаемую энергию, но, даже зная о ней, я не могу представить, чтобы Эмме такое нравилось. Она не настолько жизнерадостная, как я успела узнать за то короткое время, пока наблюдала за ней в аэропорту.

Жду пять минут, десять. И наконец слышу слева какие-то звуки и вижу бегущую по дорожке Эмму. Одну. Она тут же выскакивает на задний двор. Я прячусь, чтобы меня не заметили, и пригибаюсь еще ниже, дыхание сбивается. При виде Эммы на меня накатывается желание ее приласкать. При каждом взгляде на ее колышущийся красный бант. Все тот же красный бант и то же платье, и поношенные красные туфли. Это что, ее форменная одежда? Я пытаюсь вспомнить, носили ли форму другие дети в школе, но ничего такого вспомнить не могу.

Эмма забегает в игрушечный домик и с глухим стуком захлопывает дверь. Я высматриваю няню и вижу идущую по дорожке девушку с рюкзаком Эммы в руках.

– Эмма, я иду в дом.

Эмма молчит. Няня вздыхает и скрывается в доме. Я слышу, как закрывается дверь. Потом из игрушечного домика появляется Эмма и идет к пятачку газона. Она садится на траву и погружает пальцы в мягкую почву.

Я меняю позицию, чтобы лучше ее видеть. Смотрю, как взлетают и падают над ее головой клочки травы, словно конфетти. Мне хочется с ней поговорить, попросить ее подойти к лесу. Завязать разговор. Я просто хочу…

Хлопает задняя дверь, и появляется няня. Руки скрещены на груди, и даже с такого расстояния я могу догадаться, что означает выражение ее лица.

– Эмма Грейс, прекрати копаться в грязи! Ты же знаешь, твоя мама этого не любит.

Эмма вскидывает голову, ее руки застывают в воздухе. Она встает и вытирает ладошки о платье. И говорит что-то, чего я не слышу, а няня кивает.

Обе входят в дом, и я подкрадываюсь поближе. Не знаю, что делать дальше. Почему она всех так раздражает? Может, я чего-то не замечаю? Какую-нибудь скрытую черту характера, которая превращает ее в несносного ребенка?

Так я сижу целый час. Мне хочется писать. Сейчас начало лета, и солнце заходит поздно, но в этой местности солнце – это, скорее, абстрактное понятие, чем подлинное явление. Еще до наступления темноты подъезжает машина, высвечивая фарами деревья. Я прячусь подальше, чтобы меня не заметили, хотя я и так в полной темноте. Холодает, а мои черные джинсы до сих пор влажные. Нужно выбраться из леса до наступления вечера. Придется освещать путь фонариком в сотовом, а его свет может выдать меня бдительным соседям. Я подкрадываюсь к кромке леса, чтобы посмотреть, кто приехал – дерьмовая мамаша или дерьмовый папаша.

Из машины выходит дерьмовая мамаша, отстегивает малыша с заднего сиденья и идет к дому. Хлопает дверь. Потом тишина. Через несколько минут за машиной Эми останавливается еще одна, и дверь дома снова хлопает.

Я напряженно прислушиваюсь, но стоит удивительная тишина, даже соседские детишки не устраивают возню. Я замираю минут на десять, а потом задняя дверь открывается и выбегает Эмма – нет, вылетает. И вот она уже почти в лесу и направляется ко мне.

– Ох ты, черт! – шепчу я, наблюдая за ней, и скрючиваюсь в плотный комок. Красный шар на фоне черного вечернего неба.

Но Эмма меня не видит. Она кого-то испугалась.

Вслед за ней выскакивает мать, на сей раз без младенца на бедре, и вопит во всю глотку:

– Эмма Грейс, немедленно вернись!

В раздраженный тон матери вплетается что-то еще – толика яда и угрозы. Эмма останавливается и раскачивается взад-вперед. Она уходит из леса, и когда я тянусь к ней, рука хватает пустоту.

Эми делает несколько шагов вперед, а Эмма пятится обратно в лес.

– Сколько раз тебе говорить, чтобы не ходила в лес? Вернись сейчас же! Домой, я кому сказала!

Эмма двигается осторожно, совсем не по-детски, словно в замедленной съемке.

– Сейчас же, Эмма!

Эмма идет с понурой головой и останавливается в шаге от матери. Я задерживаю дыхание, а потом Эми хватает Эмму за локоть и трясет, пока слезы не начинают жечь мне глаза.

– Да что с тобой такое? Почему ты никогда не слушаешься? Послушай меня хоть раз!

Эмма что-то кричит, и мать отпускает ее, обветренные щеки Эми подрагивают от злости. Она похожа на персонажа мультфильма – раздувается от ярости и шипит. Я вижу самую суть их отношений. На заднем дворе в штате Вашингтон я понимаю, как они взаимодействуют день ото дня. Я замечаю сомнения на лице Эми – уйти или спустить на дочь всех собак? – и жду, какая сторона ее натуры победит.

Она приближается к Эмме почти вплотную. Наклоняется над дочерью, так что из тесных брюк вываливается живот. В эту секунду она воплощает в себе всю тяжесть материнства: ее злость, ее искаженное лицо, вся ее жизнь. Перед ней стоит прекрасная, непорочная дочь, перед которой впереди вся жизнь, и не желает слушаться. Некоторые отношения просты. Эми – крупная, убогая и стареющая, а Эмма – юная, маленькая и прекрасная, а значит, Эмма всегда будет напоминать матери о том, что та потеряла.

Эмма говорит что-то матери, и та шепчет что-то в ответ. Услышать я не могу, но Эмма качает головой, садится и начинает выть, и это застает меня врасплох. Прежде я не видела от нее такого проявления чувств. А потом Эми разворачивается, и Эмма плетется за ней с вытянутыми руками.

Я узнаю все ухабы, ссадины и раны, из которых состоит детство. Тяжелые костяшки домино падают одна за другой. У матери есть столько способов причинить боль: намеренно, физически, подсознательно, словесно. Что она сделала на этот раз?

Эми разворачивается и сгибается пополам, нависая над девочкой под прямым углом. Эмма тянется к ней, не то извиняясь, не то пытаясь обнять. И тут Эми дает ей пощечину, сшибая хрупкое тельце в грязь. Я прикрываю рот обеими руками, чтобы заглушить возглас возмущения.

В поднятой руке Эми я узнаю отпечаток пальцев собственной матери на своей щеке, наманикюренную пятерню на мягкой юной коже. Считая эти отпечатки, я научилась вычитанию: 3–2=1, 5–1=4, 4–2=2, 5–5=0. Каждый час исчезал один след, и я продолжала считать, пока не оставалось ни одного.

Эмма хватается за лицо и орет, а Эми берет себя в руки и возвращается в дом. И тогда я понимаю, что узнаю этот крик. Он накрывает меня волной. Те крики, которые я слышала, это крики Эммы. Те крики в квартале. Эмма ковыляет к двери и колотит по ней, царапает в истерике, а я озираюсь в поисках соседей – где же они?

Я теряю ее из вида, когда она огибает дом и бежит к крыльцу, но потом возвращается. И, в конце концов, снова садится на траву. Под завывания Эммы скрывается солнце. Боже, как жутко она ревет.

Эмма рвет траву, и наконец крики затихают. Я различаю на ее щеке красную отметину от пощечины. Через каждые пару секунд она оглядывается через плечо – не придет ли кто за ней, не обнимет ли ее мать с извинениями и в слезах, но нет.

Я собираюсь с духом, хотя колени не гнутся, а мочевой пузырь вот-вот лопнет. Ее имя комком стоит у меня в горле. Теперь уже поздно отступать. Я могу вернуться, сесть в машину и уехать в прежнюю жизнь. Могу сделать анонимный звонок властям или в школу в надежде, что семье помогут. Но я знаю, как нелегко матери измениться, даже когда так много стоит на кону.

Судорожное дыхание отдается жжением в ребрах. Ноет лодыжка. Я зажмуриваюсь и принимаю решение. Встаю, и каждый сустав ниже пояса отдается болью. Словно под водой, я шепчу два слога.

Эмма встает, и я слышу ее вздох даже с такого расстояния, а потом я снова шепчу ее имя, и она идет к лесу.

– Кто… кто тут? Кто это?

Я только во второй раз слышу, как она разговаривает. От нежного голоска щемит в груди. Эмма икает и снова спрашивает, кто я, ее грудь судорожно дергается после рыданий. Я изо всех сил стараюсь не обнять ее, прижав к себе и заверив, что все будет хорошо.

Я этого не делаю. И ничего не говорю. Я стою смирно, пока она оглядывается на дом, где по-прежнему тихо. Может, дверь откроется, может, мать или отец выйдут и притворятся, что этой ссоры не было, и весело воскликнут: «Пора ужинать, милая! Иди ужинать!»

Но никто не выходит. Стоит тишина, здесь только это мгновение, лес и мы.

Эмма делает еще шажок, и еще один, а потом ее поглощает лес. Я стою рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу. Она щурится, пока не привыкает к сумраку, и крутит головой налево и направо. Потом ее взгляд останавливается на мне, и когда она видит в лесу человека, губы удивленно складываются в форме буквы «О».

– Не кричи, пожалуйста. И не пугайся, – говорю я и понимаю, что любой злодей сказал бы ребенку то же самое.

Она делает шаг назад, и на мгновение меня охватывает отчаяние, так что все внутри сжимается.

– Подожди, Эмма. Подожди, пожалуйста.

Она поворачивается ко мне, и тут, даже в таком тусклом свете, я замечаю удивительные глаза – большие, серые и пронзительные, наполненные той печалью, которую я помню по собственному детству.

Я собираю во рту все нужные слова, которые навсегда изменят нашу жизнь. Протягиваю к ней руку и сглатываю комок в горле. Спускается вечер, нужно уходить быстро. Я перевожу дыхание.

– Ты пойдешь со мной? – спрашиваю я.

Она покачивается вправо и влево, красный бант дрожит на ветру. Я чую надвигающийся дождь, он скоро польет. У нас минут десять, в лучшем случае пятнадцать. Эмма делает крохотный шажок вперед, как неуверенный олененок, только вставший на ноги.

Она подходит почти вплотную и смотрит на меня. Я по-прежнему протягиваю к ней руки. Эмма изучает их, но не трогает. Я выдавливаю улыбку, прижимая губы к зубам.

– Я просто хочу тебе помочь, – говорю я.

«Я заберу тебя отсюда».

Она снова вздыхает. Все ее тело поднимается и опадает. Эмма сгибает пальцы левой руки, а затем поднимает правую и протягивает ее мне.

Я сжимаю ее горячую ладошку. Мы соприкасаемся друг с другом и встречаемся взглядом. Она кивает, и мой голос застревает в горле – я увожу ее от матери, из дома и из прежней жизни.

Эми

во время

Дребезжит дверь. Щелкает замок.

Ричард, кормящий Робби, поднимает голову. Крупинки риса уже прилипли к полу.

– Что вообще творится? Эмма орала на весь дом. В чем дело?

– Я просто… не могу больше. Я устала быть матерью. Хватит.

– Господи, Эми, ей всего пять. Перестань так драматизировать.

За дверью в столовую появляется Эмма, с такой силой ударяя ладонями по стеклу, что Эми боится, как бы оно не разлетелось на тысячу осколков. Она поворачивается и кричит во всю глотку:

– Иди играть! Сейчас же!

У Эммы дергается глаз – новая и неприятная привычка, которая выводит Эми из себя. Эмма снова и снова теребит дверную ручку.

Ричард затыкает Робби уши большими ладонями.

– Ты в самом деле хочешь выгнать ребенка из дома?

Эми проносится через гостиную и запирает входную дверь. Эмма может оставаться снаружи хоть всю ночь, ну и плевать.

– Что ты вытворяешь, Эми? Ей всего пять лет, а не шестнадцать! Нельзя выгнать из дома пятилетнего ребенка.

Он встает и отпирает заднюю дверь, но Эммы уже нет поблизости.

– Серьезно, Ричард? Нашей дочери пять? А я и не знала. Спасибо, что напомнил.

Кипя от ярости, Эми встает между столовой и кухней и перегораживает проход.

Ричард знает, что грядет, и снова переключает внимание на Робби. Поднимает его с высокого стульчика.

– Иди-ка сюда, парень. Давай помоемся и подготовимся к купанию. – Он косится на Эми. – Разберись с этим, Эми. Ты все-таки взрослая девочка.

Со слюнявчика Роберта на пол сыпется смесь овощей, риса и курицы – очередная грязь, которую придется убирать ей, как всегда.

Эми хлопает рукой по кухонному столу, так что ладонь обжигает боль, в точности как несколько минут назад.

– Ну конечно! Наконец-то до меня дошло!

Ричард закатывает глаза и уносит Роберта в ванную. Эми смотрит на незапертую заднюю дверь. Нужно на несколько минут забыть обо всем и успокоиться. Эмма вернется, ляжет в постель, и завтра они начнут все сначала. Но что-то не дает Эми оставить все как есть. Она делает три шага к двери и поворачивает золотистую защелку. А потом смотрит через стекло, как Эмма играет на траве и хлюпает носом.

Эми идет в спальню. Ей так хочется хлопнуть дверью, чтобы дерево разлетелось в щепки. Но вместо этого она закрывает дверь и пинает кровать. Боль стреляет по ноге от большого пальца до колена и рыхлого бедра.

– Блин!

Она падает на кровать и хватает ртом одеяло. А потом орет в него, вдыхая собственное несвежее дыхание, смешанное с потом и слезами.

Она теряет над собой контроль, сходит с ума, жизнь катится под откос.

* * *

Такое ощущение, что проходит много дней, прежде чем она отклеивается от матраса. Одежда стала липкой, около уха натекла лужица слюны. Эми провалилась в глубокий сон, и это говорит о том, что ее срывы происходят в основном от недосыпа. Уже успокоившись, она открывает дверь и божится, что останется спокойной. Нужно только справиться с обычной вечерней рутиной, урывками поспать ночью и начать все сначала. Завтра ей полегчает. Она уж постарается, чтобы полегчало.

Эми бредет по дому, но в нем тихо. Она смотрит на встроенные в плиту часы: девять вечера. Неужели она проспала три часа? Где Ричард? Эми на цыпочках выходит в коридор и заглядывает в комнату Роберта. Ее сын спит на широкой кровати, обняв Ричарда, который храпит рядом. Эми закрывает дверь и идет обратно по коридору в комнату Эммы, надеясь, что дочь уже спит. Сегодня Эми не в настроении вести переговоры.

Комната девочки пуста, постель нетронута. В животе зарождается бисеринка паники. Где Эмма?

На всякий случай Эми все же смотрит под одеялом, обшаривает захламленный шкаф, ванную, гостиную, шкаф в коридоре и даже сырой, покрытый грибком гараж. Неужели она забралась на чердак? Нет, вряд ли. Эмма боится чердака. Эми выглядывает на задний двор, там темно, только уличный фонарь отбрасывает призрачный, потусторонний свет на забрызганные грязью игрушки.

Эми обходит дом и проверяет обе машины – внутри, вокруг и под ними, а потом переворачивает весь двор вверх дном – дерьмовый игрушечный домик, который никому не нужен, всякие инструменты и мусор. Дыхание застревает в горле, теперь там поселилась настоящая паника. «Я заснула, и моя дочь пропала».

Уставшее тело напрягается, резко поворачиваясь. Эми идет налево, потом направо, наматывает бессмысленные и бесцельные круги. Надеется, что колени справятся, не вспучатся как банка с тестом. Она тяжело дышит. На улице тепло, и морось делает все вокруг скользким.

Эми стоит в центре двора, понимая, что после их ссоры Эмма могла пойти только в одно место – в лес. С пересохшим горлом она смотрит на линию бурых стволов и зловещих ветвей, которые вздымаются высоко в небо и растворяются в молоке облаков.

Такое уже случалось – Эмма пару раз уходила в лес, но успевала пройти мимо пары домов, и ее возвращал какой-нибудь сосед. Сколько было времени, когда Эми рассталась с дочерью? Шесть? Неужели Ричард не вышел ее проведать? Он что, забыл отпереть дверь? Она наверняка у соседки… Неужели она где-то в лесу, в одиночестве? Или она там заснула?

Эми возвращается в дом и копается в ящике со всяким барахлом, пока не находит тяжелый серый фонарь. Она выбегает обратно во двор, к кромке леса. Рассекает деревья бледно-желтым лучом, стараясь не думать о всяких ужасах, которые могут случиться с ребенком в лесу.

Маслянистый луч света дрожит – это трясутся ее руки. Она переступает через ветки, пытаясь отыскать на земле следы. Идет направо, потом налево и чувствует, что вот-вот грохнется в обморок. Ее дочь пропала.

– Нет… Этого не может быть! – выдыхает она, бредя домой, чтобы разбудить Ричарда.

Эми еще раз обходит дом, не обращая внимания на свои грязные следы – после уберет, – выискивая, не прячется ли где Эмма. Дети ведь такие – скроются под кучей грязного белья, свернутся калачиком в углу, а иногда и распластаются под собственным одеялом и замрут, так что нетрудно не заметить. Эми включает во всем доме свет и зовет дочь по имени. Слоги щелкают в горле, за ними поднимается горькая желчь.

Все становится до ужаса ясным. Ее дочь пропала, и по ее вине, а еще из-за бестолкового мужа, которому и в голову не пришло проверить, как там Эмма. Эми заперла бы дверь, но придется оставить ее открытой. Ведь именно из-за того, что она заперла дверь, ее пятилетняя дочь бродит где-то в одиночестве.

до того

Ее ни на что не хватало.

Точнее, ни на что не хватило этого дня, ведь все пошло совсем не так, как она ожидала. Эмма была в подготовительном классе, Робби в детском саду – всего по четыре часа четыре дня в неделю, – и Эми взяла на работе выходной, хотя трудно назвать этот день выходным.

Драгоценное время, свободное от детей и мужа, она провела, отдраивая кастрюлю с подгоревшей кашей, отскребая неухоженными и ненакрашенными ногтями кошачий корм от кухонного пола, занимаясь бесконечной стиркой. А потом она тупо уставилась на бесформенную гору белья и одежды, еще горячей, с раскаленными металлическими пуговицами на джинсах, не зная, как заставить себя все это разложить.

Всю жизнь одно и то же – дети, работа, уборка, готовка, беготня за покупками, снова дети. А выходной лишь означает, что всего этого будет больше, а не меньше. Она постоянно ничего не успевает, как бы ни пыталась организовать свой день.

В те редкие дни, когда измученный ее постоянным нытьем муж брал домашние дела на себя, Эми все равно просыпалась спозаранку, потому что Ричард слишком шумел. Она застывала посреди кухни в истрепавшемся замызганном халате и оговаривала каждое движение мужа, бессознательно пилила его, потому что к этому времени их брак держался лишь на взаимных обидах. Глядя, как Ричард режет ножом для масла слегка заплесневелую клубнику, Эми знала, как он мысленно переводит ее комментарии.

– Тебе обязательно это делать именно так? (Ну что за идиот.)

– На каком масле ты жарил? (Ни черта не соображаешь.)

– Робби еще нельзя есть орехи, Ричард. Господи. Он же подавится. (Ты ужасный отец.)

Завуалированные оскорбления накапливались, как грязное белье, и иногда она говорила то, что на самом деле думает, а слова просто скатывались с костлявых, усыпанных родинками плеч Ричарда, ведь он был бесхребетным, беспечным и бессловесным. Порой, когда он стоял, склонившись над своим телефоном, Эми была уверена, что он дожидается, пока сердечный приступ (он был слишком тощим), террористический акт (он редко летал), какой-нибудь несчастный случай (он ездил только на работу и обратно домой) положит конец его несчастьям. И ее. В последнее время Эми представляла, что у Ричарда интрижка на стороне. И вот она застает его в процессе – потного, распластавшегося в постели – и требует развода. Но она знала, что Ричард не станет изменять. Не такой он человек.

По пути на кухню Эми посмотрелась в зеркало. Она купила это дешевое зеркало в полный рост на распродаже, с купоном на двадцатипроцентную скидку. Теперь она стояла перед зеркалом, чувствуя себя жирным красным китом. Она всегда такой была или стала недавно? Деторождение, конечно, многого ее лишило, но она все равно не из тех женщин, кто съезжает с десяти до шести по десятибалльной шкале привлекательности. Она и в лучшие годы оценивала себя на четверку, а теперь болталась между двойкой и тройкой, так что разница не настолько разительная. Зато не приходится рыдать над растяжками и дряблой кожей или клочковатыми волосами, которые после душа становились похожими на мочалку.

Эми всегда считала удачей, что родилась не красавицей, потому как красота увядает, а предложить больше нечего, ты всего лишь пустая оболочка. Не настоящая. Этому ее научила мать, тоже не слишком привлекательная, именно это твердят себе (и своим дочерям) некрасивые люди. Все красивые люди, которых она знала, всю жизнь проводили в поисках несовершенства и осуждали других: массажировали тело, вздыхали над морщинами, отдавали все силы на то, чтобы стать крепче, моложе и меньше весить, а все равно превращались в толстых и дряблых стариков. Какая напрасная трата времени – думать о собственной внешности. Эми просто лениво было постоянно что-то выщипывать, мазать и шпаклевать.

И она смирилась с красным, щербатым лицом, трагическим итогом перенесенной в детстве ветрянки, за которой последовали стафилококковая инфекция, толерантность к антибиотикам, лишай, а потом еще одно заражение. На бедрах иногда тоже возникало воспаление, распространяющееся даже на половые губы. Она постоянно пускала газы, мылась только дважды в неделю и вечно страдала какой-нибудь хворью, которая, по ее мнению, непременно сведет ее в могилу или окончится хирургическим вмешательством. Эми нужно было заняться спортом, подышать воздухом, вдохновиться чем-нибудь, кого-нибудь полюбить, встречаться с людьми, жить. Но она ничего не предпринимала и не собиралась, и все это вместе делало ее жизнь совершенно невыносимой. Если такое существование вообще можно назвать жизнью. Она не чувствовала себя человеком, личностью.

Это была чужая жизнь. До Ричарда, до Эммы и Робби жизнь была почти сносной, с чтением любовных романов и замороженными шоколадными тортами, которые она поглощала после вечерней ванны. Она жила одна, и ей это нравилось. Теперь она превратилась в белый шум.

Эми решительно шагнула от зеркала в кухню. Ну и что? Да, она не красавица, но разве это новость? Правда, вдобавок она не особенно мила, добра или безумно умна. Краснолицая пышнотелая тетка с паршивой жизнью.

Но только не для дочери. Не для Эммы.

Эми говорили, что два заурядных человека способны произвести на свет прекрасного, но, услышав такую чепуху, она всегда закатывала глаза – пока врач не приложил к ее груди новорожденную дочь. Эми скосила глаза на теплый, розовый и хорошенький сверток, всего лишь восемь фунтов мяса, которые всего несколько секунд назад вытащили из ее раздувшейся волосатой вагины, и протянула девочку обратно врачу, словно ее ребенка (вероятно, с плоским лицом, сплющенной головой и тощими ручками и ножками, как у Ричарда) забрали, и теперь он сосет грудь какой-то другой женщины.

По какому-то жестокому капризу судьбы Эмма была необыкновенно красива, и Эми не знала, что с этим делать. Она боялась, что в ее руках красота раскрошится, как безе. Слишком большая ответственность. Никто в ее семье так не выглядел, но при взгляде на этого ребенка – о да, «этого ребенка» – все прохожие останавливались. Незнакомцы обсуждали ее красные губки («Как будто губной помадой накрасила! Она пользуется губной помадой?») или огромные серые глаза («Они еще поменяют цвет, но, боже мой, какие потрясающие!»), или безупречную фарфоровую кожу («Это же не кожа, а сливки! Так и хочется съесть! Вы наверняка так и делаете»), и все это привлекало внимание к Эми, а она стеснялась, когда люди ее рассматривали. Не могла спрятаться.

После рождения второго ребенка она полностью занялась домом и обречена была постоянно вести разговоры о детях и деторождении, и о том, как это чудесно. Внутри закручивалась спиралью злость. Иногда во время подобных приступов Ричард спрашивал, в чем причина.

– Я не злюсь, – настаивала Эми, выплевывая слова, словно он оскорбил ее одним предположением, что она не добрейшей души человек.

А на самом деле она корова, которая вышла замуж за тряпку. Но кто бы еще на ней женился? А на самом деле она ненавидит материнство, ненавидит свою работу, ненавидит штат Вашингтон, вечно устает до полного изнеможения, потому что она слишком старая, жирная и уродливая и ничего не может с этим поделать.

– Но выглядишь так, как будто злишься, – говорил он.

– А ты выглядишь занудой. Почему ты такой зануда?

– Потому что женился на тебе.

И так они долго пререкались, пока кто-нибудь не сдавался и не забивался куда-нибудь в дальний уголок или не уезжал кататься, а через несколько часов они снова делили постель, и каждый отодвигался на самый краешек. После стольких лет брака она ерзала в кромешной темноте, пытаясь разобраться, как ее угораздило в это вляпаться, но это было не кино, в котором можно изменить свою жизнь, развестись с мужем, уйти с работы, похудеть, перестать злиться на весь мир и переехать в новое и чудесное место. Теперь у нее дети, и по меньшей мере лет на двадцать она привязана к этой жизни, кастрюлям, бесконечным спискам дел и захламленному дому.

Когда через много лет Эмма и Робби уедут, а с ними исчезнут прыщи, гормональные проблемы, подружки Робби, мальчики Эммы и выматывающие подростковые закидоны, Эми будет слишком измотана для чего-либо, останется лишь сидеть в кресле-качалке (если они еще будут существовать; их вообще еще производят?), питаться всяким дерьмом и тупо смотреть телевизор, пока не умрет от сердечного приступа, скуки или подавившись слишком толстым хот-догом, которые Эми так любит и часто проглатывает слишком быстро.

Она не пережевывала пищу, вероятно, потому у нее и пучило живот, и сыр любила даже больше хот-догов, а это нездоровая диета, как утверждалось в каждом журнале, вебсайте, рекламе диетических препаратов и как твердил ей врач. Каждый день Эми нарезала себе прямоугольнички сыра из обычного и козьего молока, наверное, именно поэтому у нее проблемы со стулом. Может, она и не жирная, а если ее вскрыть, то в кишках обнаружится гора затвердевшего сыра, которая их закупоривает. Не сделать ли колоноскопию? Может, это ответ на все молитвы! И после прочистки больной задницы она станет стройнее, счастливее и начнет радоваться жизни?

Эми приступила к нудному процессу: вымыть посуду, протереть стол, отсортировать постиранное белье, убрать разбросанные игрушки, пропылесосить, приготовить обед, поесть, а после обеда угоститься сыром, снова перемыть проклятую посуду, сходить в магазин, забрать Эмму, а потом Робби, решить, что готовить на ужин, попутно успокаивая вечно шумящих детей.

Ровно в шесть она услышала у двери Ричарда, он сбросил тяжелую сумку, снял легкие туфли и кинул связку из тридцати семи ключей на поднос у двери. Почему она не может наконец избавиться от злости и принять мужа таким, как есть, поздороваться с ним и спросить, как прошел день? Почему сейчас, после стольких лет брака, это так тяжело?

Потому что такой уж у них брак, вот почему. И уже поздно что-то менять. Услышав отцовские шаги, Робби оживился, загукал и заворочался в детском кресле, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Эмма подтолкнула его за толстую белую попку и покатила к отцу, а потом и сама обняла крохотными ручками его тощие ноги. Эми возилась на кухне, стараясь прогнать ревность к мужу, которого дети любили больше.

Она услышала, как усталый голос Ричарда стал выше на октаву, когда он заговорил с дочерью и подхватил ее на руки. За ней последовал Робби. Ричард со вздохом вошел на кухню – обычное его поведение после работы. «Моя жизнь труднее твоей, потому что я зарабатываю на хлеб насущный и потому что у меня есть член в штанах, а значит, я получаю больше, даже если просто сижу за столом день-деньской, ох-ох-ох».

Когда они в последний раз занимались сексом? Целовались? Обнимали друг друга? Позапрошлой ночью Эми коснулась его в коридоре, и от неожиданного и короткого соприкосновения оба вздрогнули, почти смущенно. Не брак, а недоразумение.

Подруги на работе твердили, что, в конце концов, все снова наладится. Эми мало им рассказывала, потому что они редко давали вставить хоть слово, постоянно трепались, как будто от этого зависят и работа, и жизнь. Говорили обо всем – о покупках, о погоде, о предстоящих выборах, шумных соседях, воспитании детей и о собственных задницах. Иногда бросали между делом: «А ты как считаешь, Эми?», на что Эми, потерявшая нить разговора уже на второй минуте, бормотала: «Я полностью согласна». Если она привлекала их рассеянное внимание больше чем на несколько секунд, то скармливала мелкие, несущественные куски своей жизни, пока они жевали сэндвичи с индейкой в своих каморках. Подруги говорили, что и сами через все это прошли. У нее ведь дети – значит, она имеет право немного передохнуть. Эми пялилась в их симпатичные мордашки и понимала, что, хотя все они женщины, рядом с ними она выглядит совершенно чужеродным объектом.

– Не знаю, что сделать на ужин.

Ричард поставил Робби на пол, и тот потопал по коридору на толстых тяжелых ножках. Эмма помчалась за ним.

– А что у нас есть?

Эми пожала плечами. В шее стрельнуло. Неужели снова разболеется? Она рассеянно ощупала вздутие, надеясь, что это не опухоль или какая-нибудь лимфома, но кожа под пальцами была теплой и податливой, как и все остальное тело.

– Как обычно. Купила курицу-гриль. На гарнир чего-нибудь хочешь?

– Конечно.

Одной рукой Ричард разбирал почту, а другой поправлял очки. Почему бы им просто не начать выходить из дома по вечерам? Хотя бы пару раз в неделю перевалить все проблемы на няню? Устраивать «вечера для девочек» и «вечера для мальчиков», а иногда и свидания? Выпить по коктейлю, совершить какое-нибудь безрассудство, чтобы грудь распирало от смеха. Хотя бы просто перестать раздражаться. Может, их губы даже встретятся в неуклюжем и влажном подобии поцелуя?

Так трудно было вспомнить, с чего все начиналось – оба были неопытны и не уверены в себе. Они сошлись просто за неимением кого-либо другого. Неловкие и неумелые ухаживания: зато обошлось без страстей, безумной влюбленности и прочей драмы, как у других пар. Они вместе путешествовали, ходили на свидания и устроили милую свадьбу без единого свидетеля. Был ли в их жизни смех? Настоящая любовь? Труднее всего обрести то, чего, возможно, никогда прежде и не было, а потому Эми не знала толком, чего хотеть, и зашла в тупик.

Где-то в глубине дома завопил Робби и заревела Эмма. Но то был фальшивый плач, только чтобы привлечь внимание.

– Займись ими, пожалуйста.

Ричард пошел к детям.

– И как ты так быстро сюда пришел? – засюсюкал он с Робби.

Ричард со стоном подхватил тяжелого малыша на руки и посадил его в манеж, стоящий в гостиной, тишину нарушили раздражающие и монотонные песни китайских игрушек. Пока Эми нарезала липкую курицу, а Ричард жарил красную картошку в рапсовом масле, они обсудили неотложные счета и насущные дела.

На кухне стало жарко, Эмма возилась с Робби в соседней комнате, и Эми чувствовала, как ее «я» бьется в тюрьме разума, дергает за прутья решетки, пытаясь найти выход. Или вход.

после

– Ричард, Ричард, проснись.

Эми старалась говорить спокойно, хотя ей хотелось тряхануть его, завопить и во всем обвинить бестолкового мужа. Она заставила его сесть и поманила из комнаты. Ричард подложил под бок Робби подушки и заковылял за ней.

– Боже, который час?

– Эмма пропала.

– Что?! Ты о чем? Она же просто была на улице.

Он качнулся взад-вперед – Ричард всегда с трудом просыпался.

– Она была на улице три часа назад, Ричард! Я заснула! Почему ты меня не разбудил? Ты оставил ее на всю ночь в одиночестве?

Его осоловелые глаза смущенно блестели.

– Нет, я… Вряд ли. Погоди. – Они вошли на кухню. Ричард прислонился к столу и потер глаза. – Роберт расшумелся, я искупал его и прочитал сказку. Потом уложил и…

– И заснул, мать твою, забыв о пятилетней дочери, которая осталась на улице одна!

У Эми началась истерика. Тело стало зудеть и чесаться.

– Не я запер дверь, оставив ее снаружи! Я думал, что ты с ней. Решил, что ты этим займешься. Не хотел тебе мешать.

– Не хотел мешать? Ты просто забыл.

На самом деле она хотела сказать: «Мы оба забыли, мы вечно обо всем забываем, мы не созданы для этого».

– Господи, Эми, какая теперь разница, кто и что сделал? Нужно немедленно звонить в полицию.

Ричард потянулся к телефону, но Эми его остановила.

– Стой. Подожди. Ты же знаешь, что в последние два раза она появилась.

– Она не пропадала на три часа, Эми. И это было не ночью.

– Но все равно, полиция ничего не будет делать, пока не пройдут двадцать четыре часа или сорок восемь, или как там сказано в их идиотских правилах. Сначала нужно попробовать самим ее найти. Может, позвонить соседям?

– У нас нет их телефонов.

– Тогда мы просто позвоним им в дверь. Не знаю, как быть.

Ричард снова взялся за телефон.

– А разве соседи не сообщили бы нам, будь она у них? Не привели бы ее домой?

– Нет, если они не знают, где она живет.

– Ну, некоторые нас знают. И Эмма знает свой адрес.

Соседи не привели бы ее домой, увидев синяк на лице или услышав их громкую перебранку. Весь ужас случившегося сжал Эми в тиски. Как она объяснит их ссору? Пощечину? Как скажет властям, что просто оставила дочь одну на улице? Что ударила Эмму и заперла дверь? Эми напомнила себе, что люди оставляют детей в душной машине и уходят за покупками или на работу. Они так устают, что забывают о ребенке, пока тот не умирает от удушья. Но она не просто забыла, а сделала кое-что похуже.

– Думаю, нужно вызвать полицию, – сказал Ричард.

– Ладно. Да, ты прав. Звони в полицию. А я начну стучаться в двери. Оставайся здесь.

– Но я хочу помочь, Эми.

Она шлепнула ладонью по лбу.

– Нельзя оставить Робби одного, Ричард! Неужели это так трудно понять? У нас двое детей, за которыми нужно присматривать. Двое, а не один.

Ричард ее ненавидит. Эми видела это и чувствовала. После рождения Робби был краткий период, когда они нашли взаимопонимание, Ричард наконец-то получил долгожданного мальчика, которого подарила ему Эми. Но потом все стало разваливаться, как всегда, и они снова стали врагами.

– Тогда почему бы тебе не остаться с Робертом, пока я обхожу соседей? Если я не вернусь через полчаса, вызывай полицию.

За считаные секунды Ричард застегнул ветровку и выбежал из дома. Эми выдохнула, почувствовав резкую боль в груди. Уж не сердечный приступ ли это? Неужели эти события в итоге столкнут ее с края?

Она помассировала грудь, снова прошлась по дому и вернулась с фонариком в рощу. Ричард найдет Эмму, все лягут спать, и утром Эми полегчает. Этот звоночек заставит ее проснуться. Она начнет справляться со своим гневом или вернется на гипнотерапию. Когда-то она помогала. Тогда Эми была счастливее и спокойнее. Не так злилась на весь мир и была лучшей матерью.

Она бежала по лесу, и ветки хлестали по лицу. Эми следовала по собственным следам и слышала свой голос, тонкий и невыразительный, выкликая имя, которое тут же проглатывал лес.

* * *

Час спустя Эми и Ричард стояли на кухне, только что сообщив об исчезновении Эммы. В Лонгвью был маленький полицейский участок, и до сих полиция не появлялась в их жизни. Они не знали, какие полномочия у местных полицейских и как положено действовать в подобной ситуации.

По телефону им ответил некий Барри и сообщил, что Эмму внесут в общенациональную базу данных пропавших людей. Эми чуть не возмутилась – ведь ее дочь еще нельзя считать пропавшей, разве нет? Но положение было серьезным, неровные отношения между матерью и дочерью грозили вот-вот всплыть наружу. Полицейские поговорят с учителями в школе. Обыщут дом. Да и просто посмотрят на Эми – жалкую, обрюзгшую, взвинченную – и немедленно сделают соответствующие выводы.

– Они сделают объявление, хотя сегодня ночью, скорее всего, больше ничего не предпримут, – объяснила Эми.

– А нам что, лечь спать как ни в чем не бывало? Зная, что она… где-то там? Эми, а если ее кто-то похитил? Если ей причинят боль? Если прямо сейчас ее мучают, а мы сидим тут и чего-то ждем?

Эми вспомнила об отпечатке своей ладони на лице Эммы, о синяках и ссадинах на ее руках и ногах. Не превратится ли она сама в подозреваемую?

– Не знаю. К нам пришлют полицейских. Давай просто… Даже не знаю. Не знаю.

«Это ты виноват. Ненавижу тебя. Я не хотела заводить детей. Нужно было развестись с тобой, пока еще была возможность».

Через пятнадцать минут, во время которых они мерили шагами дом и проверяли, как там Роберт, у двери появились двое полицейских в помятой бежевой форме, с торчащими животами, мешками под глазами и сероватыми зубами.

– Мистер и миссис Таунсенд? Можно войти?

В их городке никогда не похищали детей. Тихий и затрапезный городок. Самые главные новости – о том, как взлетели цены на местном рынке или в хипстерском кафе, да о редких автоавариях. Но только не это. Такое – никогда. На их памяти точно.

Ричард снова обрел голос и пригласил их в дом, включая по пути свет. Неужели все это время они провели в темноте? Эми не могла припомнить. Она прислушивалась, словно Эмма в любой момент может выскочить из-за кресла с криком: «Сюрприз! Я здесь!» Но Эмма не любительница таких игр и не прячется за креслом. Если она выкинет такой номер, то ей попадет, и Эмма прекрасно об этом знает, а потому редко прыгала, кричала или пряталась.

– Не хотите чего-нибудь выпить? Воды? Кофе?

Вот так. Гостеприимная хозяйка, прекрасная мать и жена, чудесная жизнь.

Барри (высокий) и Стэн (ниже, по меньшей мере, на ладонь) прошли на кухню, обшаривая дом глазами.

– Кофе было бы замечательно, мэм. Спасибо.

Конечно, они хотят кофе, в пол-одиннадцатого вечера. Конечно, ей нужно чем-то занять руки, чтобы не слышать их разговор. Они отвлекут ее, заставят совершить оплошность. Она уже чувствовала себя подозреваемой.

Они стояли на кухне. Барри почесал голову и вытащил маленький блокнот. Их неторопливость раздражала Эми. Они пришли, а значит, случай явно серьезный, Эмма не просто ушла куда-то с заднего двора. Ребенок где-то бродит один! Интересно, они детективы? Или из ФБР? Поисковый отряд?

– Итак, нам нужно узнать подробности случившегося, чтобы разложить по полочкам все факты.

Произнося эти слова, Стэн изучал кухонный пол. Плитки были покрыты отпечатками грязных ног Эми.

– Я ее искала. В лесу. Вот почему повсюду грязь.

– В лесу? Вы думаете, она пошла в лес?

Эми посмотрела на Ричарда, все это время молчавшего. Значит, ей придется лечь на амбразуру, ну ладно. Как всегда, все сама.

– Да, именно так я и думаю. – Эми налила в кофеварку воды, насыпала дешевого кофе и нажала на кнопку. – Она уже несколько раз убегала. В смысле, в лес. Но всегда возвращалась.

Барри сменил позу, и кобура с пистолетом стукнулась о плиту.

– Мы можем где-нибудь сесть и поговорить?

Эми повела их к столу в столовой и закрыла дверь в коридор.

– У нас еще малыш там спит, не стоит шуметь.

– Конечно, мэм. Хотя нам придется обыскать дом.

– Обыскать дом? Зачем? – спросил Ричард.

– В поисках каких-нибудь намеков или следов преступления и чтобы получить ДНК ребенка. Стандартная процедура. Уверен, что все в порядке.

– Давайте начнем с того, что случилось.

Стэн сложил руки на столе, а Барри приготовился делать заметки.

– Хорошо. В общем, Эмма играла во дворе, как всегда после школы, и…

– Примерно в какое время это было?

Эми посмотрела на Ричарда.

– Ну, няня привела ее домой, значит, она была во дворе до нашего прихода с работы.

– Как зовут няню? Ее полное имя, будьте добры.

Эми назвала имя.

– А зачем вам ее имя?

– Сейчас, мэм, может помочь любой, кто знает ребенка. Продолжайте.

Эми услышала, как в кофемашине забулькала и зашипела последняя порция кофе, ей хотелось встать и уйти, чтобы налить несколько чашек.

– Итак, когда мы оба приехали домой, я вышла во двор сказать Эмме, что ей пора идти в дом.

– И она пошла?

Эми уставилась в стол.

– Нет, ей не хотелось возвращаться. Мы поссорились из-за этого.

– Это была словесная ссора или физическая?

Эми открыла рот, посмотрела на Ричарда и закрыла его. Ричард не знал, что она ударила Эмму. Может, стоит опустить эту подробность? Если кто-нибудь найдет Эмму, будет ли у нее на щеке синяк? Сможет ли Эми переложить вину на кого-нибудь другого? Она смотрела немало сериалов и знала: если возникнет подозрение, что девочку били, первым делом подумают на мать. Но сейчас самое главное – найти дочь, а не путаться в незначительных деталях.

– Словесная. Я вымоталась. А Эмма – трудный ребенок. Ей пять лет, так что…

Они закивали, как будто поняли.

– Да, трудный возраст.

– Ну так вот, я вернулась в дом, Ричард кормил Роберта, нашего сына. Я пошла в спальню и заснула. Я не собиралась спать, но так устала и вымоталась, что очнулась только в девять.

– А в котором часу поднялись в спальню?

– Не знаю. Часов в шесть.

– А вы не забрали дочь со двора, сэр?

Лицо Ричард приобрело свекольный цвет, он стиснул руки.

– Нет. Я… я занимался малышом, готовил его ко сну, купал. Я не знал, что Эми заснула. Думал, она с дочерью. Я пошел укладывать Роберта и заснул вместе с ним. Эми разбудила меня, когда поняла, что Эмма пропала.

Барри и Стэн переглянулись.

– То есть вы заснули, пока муж занимался младенцем, а потом заснул и он, забыв, что дочь на улице? Вы даже не знаете, возвращалась ли она в дом?

– Именно так.

– Дверь была заперта или открыта? – поинтересовался Стэн.

Эми заперла дверь. И Ричард это видел.

– Сэр, вы заперли дверь, прежде чем заснули?

– Я… нет, не запер. Задняя дверь не была заперта. Но я думал, что Эмма вернется домой. – Он почесал в затылке и уронил руки на колени. – Я думал, они продолжают ругаться, как обычно.

Эми потрясенно воззрилась на Ричарда. Если бы она могла рассечь его пополам одним взглядом, он бы уже лежал у ее ног вязкой и бесформенной кучей.

Барри аж подскочил.

– То есть вы двое часто ссоритесь? Это так, мэм?

Эми встала и пошла разливать кофе.

– Я бы не сказала, что часто, но иногда бывает. После рождения младшего ребенка у нас было очень напряженное время – работа, счета, дети. Сами знаете. Хотите сливки или сахар?

– Мне черный.

– А мне с сахаром, – сказал Стэн.

Эми подала им чашки, слегка расплескав кофе.

– Простите.

– Ничего страшного, мэм. Спасибо.

– Можно мне тоже чашку? – попросил Ричард.

Встань и принеси сам! Эми поморщилась и пошла обратно, чтобы налить кофе Ричарду.

– Нам нужно полное имя вашей дочери, вес, рост и во что она была одета.

Эми понятия не имела, сколько весит Эмма и какой у нее рост. А одета она была как обычно. Эми пришла к тому, чтобы одевать дочь в одно и то же – всегда какой-нибудь вариант красного платья и красных туфель, и не нужно спорить о том, что надеть. Она дала полицейским все возможные сведения.

– Какие-нибудь приметы, например, родимое пятно или шрамы?

Ричард покосился на Эми, опустил голову и глотнул кофе.

– Нет, никаких особых примет. Только родимое пятно. На бедре.

Почему она одна отвечает на все их гребаные вопросы?

– Нам нужно письменное заявление от вас обоих с описанием ее одежды и любых личных предметов, которые могли быть при ней в момент исчезновения, как и отличительных черт, которые помогут ее найти.

– Нужно сделать это прямо сейчас или…

– В участке, мэм. Еще нам понадобится список ее друзей, знакомых и всех тех, кто может знать о ее местонахождении. Начнем с соседей. Ваша дочь ходит в школу?

– Да. В школу Монтессори за углом. Мы отводим ее туда каждый день.

– Отлично, отлично. – Барри лихорадочно чиркал ручкой. – И еще нужна недавняя фотография, для распространения.

– Для распространения?

– Да, если фото понадобится для прессы или центра по розыску пропавших. Не беспокойтесь об этом пока. Будем надеяться, мы найдем ее, прежде чем до этого дойдет. Дети часто сбегают из дома, а потом возвращаются, в особенности в таких безопасных районах.

Ричард переводил взгляд с одного полицейского на другого.

– Вы родственники?

Услышав бессмысленный вопрос Ричарда, Эми хмыкнула. Какая разница, даже будь они сиамскими близнецами? Главное – они должны найти Эмму.

– Да, сэр. Братья. Родились и выросли в Лонгвью. Из династии полицейских.

– Как тесен мир.

– Ты серьезно, Ричард? – Эми снова повернулась к полицейским и забарабанила пальцами по кружке с кофе. – И дальше что?

Она вела себя как типичная истеричка, но еще минута за этим столом, и она вспыхнет.

Братья встали, заскрежетав стульями по деревянному полу. Эми поморщилась.

– Нам нужно взглянуть на комнату Эммы и проверить все поблизости. Проводите нас в ее комнату? И просим вас пока ничего не трогать и не передвигать.

Эми дрожала, голова гудела от подробностей и вопросов. Ее знобило, хотя она вспотела. Эми повела полицейских по коридору в комнату Эммы, голую и непривлекательную – матрас на полу, несколько мягких игрушек, комод. Никаких милых, сделанных вручную безделушек. Эми не разрешала дочери хранить игрушки в комнате, потому что та обязательно их разломала бы, она разбрасывала кукол и мягкие игрушки повсюду. И это служило постоянным источником раздражения для Эми, которая вечно что-то убирала и подтирала, а Эмма тут же мусорила вновь. Вот почему Эми ввела правило: спальни только для сна, и точка.

Теперь, оглядываясь вокруг, она увидела комнату глазами полицейских и смутилась. В нынешние времена детские выглядят как святилища, собранные из картинок в Pinterest. Каждый раз, стоило ей открыть каталог детских товаров и наткнуться на очередную чудесно отделанную комнату, она чувствовала себя не в своей тарелке.

Эми вышла из комнаты, предоставив полицейским рыться в личных вещах дочери. Они говорили вполголоса, обшаривая и сортируя вещи. Эми налила себе чашку кофе, а Ричард так и сидел за столом, обхватив голову руками. Может ли что-нибудь в комнате дочери послужить ниточкой к тому, куда она подевалась? Это явно не был осознанный поступок. И никто из знакомых не мог забрать Эмму. Или мог? Список друзей и родственников был крохотным. Отражением крохотной и пустой жизни в маленьком городке.

Дуя на кофе, Эми гадала, нет ли в жизни дочери какого-то секрета, который прольет свет на ее местонахождение. Дневник с рисунками какого-нибудь далекого места. Незнакомца, предложившего ей конфетку после школы. Может, она готовилась к безумному приключению, набила рюкзак игрушками и печеньем и отправилась в лес, как героиня из любимой детской книжки. Но вряд ли. Вечер, ссора, пощечина, признание, дверь, сон, исчезновение и полицейские в комнате дочери, разнюхивающие, копошащиеся в вещах, делающие заметки, – все это казалось ненастоящим. Но все же происходило в реальности. И по ее вине.

Эми прихлебывала кофе, смотрела на Ричарда, который со слезами на глазах тупо пялился в стену, и понимала, что не стоит никому рассказывать про пощечину и запертую дверь. Все это выглядит слишком подозрительно. Указывает на то, что Эми на грани срыва. А мать, находящаяся на грани срыва, способна на кошмарные, немыслимые поступки: утопить ребенка в ванне, сброситься вместе с ним с утеса, задушить ни о чем не подозревающую дочь во сне. Всем будет лучше, если они найдут Эмму, а не сосредоточатся на Эми как на вероятной подозреваемой.

Всей правды никто не знает, пусть так и остается.

* * *

Было далеко за полночь. Роберт заворочался. Эми дрожала от наплыва адреналина. После трехчасового сна и кофе ей казалось, будто она способна прочесать весь лес быстрее, чем любой детектив. Ричард снова ушел к Робби и, видимо, отключился. Он плохо справлялся с нештатными ситуациями, весь расклеивался. У Эми было только два режима: либо злость, либо полная отключка, а сейчас ни то, ни другое не принесло бы пользы.

Полицейские вызвали детектива Фрэнка Льюиса. Когда он появился перед дверью, вид у него был такой, словно его только что вытащили из постели. Челюсть покрыта островками темной щетины, волосы наэлектризованы. Барри и Стэн провели его внутрь, как к себе домой, и ввели в курс дела.

Слушая их, Фрэнк почесывал пятерней лицо, быстро моргал, кивал и что-то бормотал. Он пожал Эми руку, а затем прочесал весь дом и вернулся к ней.

– Так вы говорите, Эмма находилась во дворе, но вы не помните, была ли дверь в столовую заперта?

Его хриплый голос раскатывался по тихому дому. Он открыл дверь, и с другой стороны на тусклом стекле обнаружились маленькие отпечатки грязных пальцев. Все застыли перед лицом истины. Эмма барабанила по двери, но не смогла войти, потому что Эми заперла дверь. Ложь свернулась комком в горле Эми, борясь с кошмарной правдой.

– Я уже сказала, что случайно заснула, а Ричард занимался Робертом. Она часто барабанит в дверь, когда хочет мне что-нибудь показать.

– А когда она хочет вам что-то показать, дверь обычно бывает заперта?

– Нет, обычна она открыта.

– Но сегодня вечером была заперта?

Эми покачала головой, но не сказала ни слова. Если они узнают, что она специально оставила Эмму снаружи, то распнут ее. Если они узнают про пощечину, то решат, что сама Эми что-то сотворила с дочерью. Эми надеялась, что ее не выдаст пылающая кожа.

Фрэнк опустился перед стеклом на колени и вытащил пакет.

– Мне нужно взглянуть на ее расческу и зубную щетку.

– Зачем?

– ДНК. Будем надеяться, что она не понадобится. Это стандартная процедура.

Эми провела Барри и Стэна в ванную, а потом обратно в столовую на новый раунд вопросов.

– Кто-нибудь ищет Эмму? Хоть кто-нибудь? Почему мы просто сидим сложа руки?

– Мэм, существует четкий протокол. Я понимаю, как это тяжело, но доверьтесь нам, мы разберемся. Просто сначала нужно выяснить все факты.

– Какие вам нужны факты, кроме того, что моя пятилетняя дочь пропала? Каждую секунду, пока мы здесь сидим, кто-то может увозить ее все дальше. А прошло уже несколько часов, – сказала Эми звенящим от паники голосом.

– Обещаю, миссис Таунсенд, мы ее найдем.

Эми кивнула, не зная, что еще сказать. Она услышала, как в ванной со скрипом открываются и закрываются ящики – Фрэнк собирал образцы ДНК ее пропавшей дочери. Эми закрыла глаза, выслушивая новые вопросы Барри и Стэна. Комната начала вращаться. Эми затошнило. В крови бурлила смесь эмоций: тревога, страх, беспокойство, обида, негодование, вина. Она схватилась за стол и отмела все эти чувства. Ей хотелось проснуться и начать день заново, чтобы все было по-другому.

Только верните ее, и я исправлюсь, обещаю.

Только верните ее.

до того

Эми остановилась в тенистой части парковки и сверилась с адресом, написанным на обратной стороне конверта. Те же цифры были вырезаны на черном знаке, прибитом к белой двери, которая втиснулась между химчисткой, адвокатской конторой и свадебным магазином для лесбиянок.

Эми вылезла из машины, уже взмокнув. Больше всего на свете ей хотелось сыра. Она прочитала столько книг по терапии путем воспоминаний о прошлых жизнях, что была наэлектризована от предвкушения – наконец-то она узнает, кем была раньше и чем занималась в предыдущей жизни. А может, и в трех предыдущих жизнях, если повезет. Вдруг она была стройной и богатой светской львицей и день-деньской только потягивала вино? Или она была собакой, консьержкой или президентом? Одна мысль о том, что она будет лежать на кушетке и перенесется куда-то в другое место, напоминала об отпуске.

А она нуждалась в отпуске. Эми не могла пойти в спа-салон (слишком унизительно) или отправиться в настоящий отпуск (дети), даже найти хоть одну свободную минуту лично для себя (в ванной сломана задвижка). Оставалось только это. Она разгладила спереди брюки и почувствовала, что нижнее белье врезалось между ягодицами. Эми огляделась и расправила трусы пальцем.

Перед тем как открыть дверь, она остановилась. Может, не стоит туда идти? Какой смысл? А если ее со смехом выпроводят или вместо рассказа о прошлых жизнях предложат сбросить вес? Она вспомнила о том, что ждет дома – дети, быт, беспорядок, муж, – и решительно вошла.

– Здравствуйте. – Как только она шагнула внутрь, зазвенел колокольчик. – Добро пожаловать в «Возвращение». Чем могу помочь?

Эми приготовилась к осуждающему взгляду, но увидела только дружелюбную профессиональную улыбку и дымящуюся чашку зеленого чая перед женщиной за столом.

– У меня назначена встреча с Барбарой в час дня.

Женщина сверилась с компьютером.

– Да. Эми Таунсенд? Проходите. Можете подождать вот здесь. Барб еще занята с другим человеком и скоро освободится. Не хотите чаю, кофе или огуречной воды?

Она что, выглядит как человек, пьющий огуречную воду?

– Нет, спасибо.

Офис был маленький, белый и пах лавандой. Эми набрала пачку журналов с кофейного столика и сделала вид, будто их листает. Без двух минут час из двери в глубине приемной вышел неряшливый мужчина лет шестидесяти с красными глазами и пятнами на щеках. К его груди прилип скомканный бумажный платок. За ним появилась невысокая полноватая женщина, которая поглаживала его по груди успокаивающими кругами.

– Берегите себя, Брайан. И пейте побольше воды.

Пригнув голову, он толкнул наружную дверь. Звякнул колокольчик, а Барб прошептала что-то даме за столом и повернулась к Эми.

– Эми? Рада наконец-то встретиться после такой долгой переписки.

Двадцать три письма. Они обменялись двадцатью тремя имейлами относительно ожиданий от сегодняшней встречи – что Эми получит, как это работает и на что будет потрачен каждый доллар. Она откладывала понемногу с трех зарплат, чтобы Ричард не заметил расход средств по счету кредитки.

– Мне заплатить сейчас или…

– Боже, конечно же, нет! – отмахнулась Барб. – Заплатите после успешной сессии. Прошу сюда.

Она открыла дверь в узкий коридор и повела Эми в свой кабинет. Освещение было приглушено, серые шторы задернуты, и Эми не сразу рассмотрела комнату. Распылитель в углу разбрызгивал в воздухе ароматическое масло.

Барб заметила, что Эми рассматривает распылитель.

– Масло помогает людям расслабиться. Процедура может оказаться довольно волнительной.

Она провела Эми к кушетке. Эми оценила размер диванчика и, как обычно, сначала присела и только потом уже плюхнулась на него. Она поступала так с деревянными стульями, старыми диванами и даже, прости господи, табуретами. Кушетка застонала под ней, и Эми покашляла, как бы извиняясь за свой вес. Она крепче сжала сумку на коленях и стрельнула взглядом слева направо, как гигантские расплывшиеся часы с кукушкой.

– Эми, дорогая, расслабьтесь. Здесь вам ничто не грозит. Процедура будет… познавательной. – Барб потянулась к таймеру и завела его на шестьдесят минут. – И забавной.

– Забавной?

Барб похлопала себя по груди в поисках очков, а потом рассеянно выудила их из-под свитера. Она села в кресло напротив Эми, поправила брюки, блузку и очки.

– Ну, если в прошлой жизни вы были убийцей, то не очень, но в общем… Да, это может оказаться забавным.

Боже! А если она была убийцей? Об этом она и не подумала. А если в прошлой жизни она была не лучше, чем в нынешней? Если прошлая жизнь была даже хуже, и теперь она расплачивается за ужасы, которые натворила? Судя по всему прочитанному, это вполне вероятно.

Эми открыла рот и тут же закрыла. Приткнула сумочку у левого бедра.

– И как именно все будет происходить?

– В общем, как мы и обговаривали – обычно начинаем с вводной беседы, но, похоже, это мы уже проделали по почте, – хмыкнула Барб. – Значит, сегодня я погружу вас в легкую медитацию. Если я почувствую сопротивление, мы остановимся, а если вы откроетесь, продвинемся чуть дальше. – Она сняла очки и подалась вперед. – Но если вам станет некомфортно, мы прервемся в любой момент, и первая встреча закончится. Договорились?

Эми кивнула.

– Мне лечь или…

– Обычно лучше лежать. Так организм полностью расслабляется.

Эми взвесила свои возможности. Если она ляжет, половина тела свесится с кушетки: та просто недостаточно широка. И она будет чувствовать себя неловко и волноваться, не свалится ли на пол, как желе из миски.

Барб почувствовала ее неуверенность.

– Но если вам удобнее сидеть, это тоже годится. Откиньтесь на спинку, пусть голова и плечи отдохнут. Это ваше время, а не мое. Сами решайте, как вам удобнее.

Лучше бы Барб этого не говорила. Это не ее время, у нее никогда не бывает своего времени. Даже здесь она столкнулась с препятствием в виде собственной неуклюжести, с телом-горой. Даже здесь пристально рассматривают ее внешнее «я», а не внутреннее, более привлекательное и тонкое. Боже, ее настолько истощили постоянные мысли о собственном весе и внешнем виде, что хотелось завыть с тоски, забиться куда-нибудь и есть, есть, есть. Она плоть от плоти своей матери, которая тоже была грузной и крупной, но мать научилась извлекать из этого преимущества, а Эми сдалась. Разочаровала и мать, и саму себя. Почему она не может быть сильнее и смириться с тем, чем одарил ее Бог?

Потому что не может, вот почему.

Она откашлялась, желая уже приступить. Сейчас, сидя на этой хлипкой кушетке, ей как никогда прежде хотелось вырваться из границ собственного разума.

– Чувствую, вы уже готовы. – Барб наклонилась вперед, сложив руки на коленях, и уставилась на Эми. – Вы готовы, Эми?

Эми кивнула и откинулась назад, закрыв глаза. А куда девать руки? Она просто опустила их ладонями кверху и выдохнула так медленно, что успела досчитать до пяти.

– Хорошо. Очень хорошо. Сделайте несколько глубоких вдохов и выдохов. Не подсчитывайте их длительность, пусть вас ведет ритм собственного дыхания. Посмотрите наверх, словно закатили глаза и пытаетесь разглядеть собственный лоб. А теперь, оставив глаза в таком положении, представьте, что стоите наверху лестницы и собираетесь спускаться.

Так все и началось. Эми начала соскальзывать вниз, разум раскололся, как яйцо динозавра, и она погружалась в него, слой за слоем, в надежде найти нечто иное, древнее и священное.

* * *

Эми очнулась, чувствуя себя так, будто чудесно выспалась после таблетки снотворного.

– Все закончилось?

Язык ворочался во рту как улитка. Она ничего не помнила. Все получилось? Или гипноз не подействовал?

Барб улыбнулась.

– Все закончилось. По крайней мере, на сегодня. Вы прекрасно откликаетесь на терапию, Эми. Это очень хорошо.

Барб вытащила кассету из диктофона и всунула ее в соседнее устройство.

– Это для вас. Чтобы вы могли прослушать нашу сессию. Узнаете, до чего мы добрались.

– До чего добрались?

Все было как в тумане, слова застревали во рту.

– Да, дорогая. Мы отправились в прошлое. Не вошли в него, но стало понятно, что вы открыты и готовы к терапии. – Она посмотрела на часы. – Прошло почти три часа.

Эми выпрямилась.

– Три часа? – Ей нужно быть дома. Она не рассчитывала, что это займет столько времени. – Я думала, мы лишь проверим, насколько я восприимчива.

– Ох, Эми, вы весьма восприимчивы. Еще как. Мы только что это выяснили.

Эми ощутила возвращение привычной тревоги. Эта женщина отняла у нее столько времени, а она даже не заметила. Прошло три часа, а ей нечего принести домой, за исключением крохотной записи?

– А почему я ничего не помню?

– Ну, некоторые люди погружаются в транс, а другие помнят все происходящее. Подсознание у каждого работает по-разному. Даже если вам так не кажется, на самом деле вы осознаете происходящее. Иногда просто требуется чуть больше времени, чтобы переориентироваться с настоящего на прошлое. – Барб щелкнула пальцами. – Вы вспомните. Люди часто вспоминают, когда слушают запись.

Эми хотелось получить запись. Она протянула руку, и Барб отдала ей аппарат.

– Но принесите диктофон на следующую встречу, хорошо? Нам предстоит интересная работа.

Эми встала, и комната поплыла перед глазами. Она снова села.

– Давайте я принесу вам воды, и можете посидеть тут, сколько понадобится, прежде чем ехать домой.

Эми кивнула и потеребила в руках диктофон. Она выпила воды из пластикового стаканчика, и ее проводили на выход, но сначала записали на следующие три сессии.

В машине она повозилась с крохотными кнопками диктофона и нажала на старт. Тишину прорезало шипение, и Эми приглушила громкость. Потом она услышала голос Барб, успокаивающий и уверенный, погружающий ее в транс вереницей слов. Через несколько секунд она услышала собственный голос, низкий и размеренный. Она перенеслась в 1963 год. Ее звали Грег. Она, Эми Таунсенд, оказалась тихим и спокойным мужчиной по имени Грег! А потом она заговорила. И все говорила и говорила. О жизни редактора газеты, о родителях, которые бросили его, узнав, что он гей, об оглушающей депрессии и о последнем дне со стаканом виски, плачем навзрыд и револьвером на отутюженных серых брюках.

Эми рассказывала о холодной стали во рту, но не в своем, а во рту Грега. При этом она чувствовала, как ее собственные зубы, маленькие и квадратные, сжимают ствол револьвера, словно рентгеновский аппарат стоматолога. Из ее горла вырвалось предсмертное клокотание Грега. Она закрыла глаза, а потом открыла, и ее пальцы, то есть пальцы Грега, нажали на спусковой крючок. Последовала громкая огненная вспышка, нёбо обдало теплой волной, а затем наступила темнота.

Она вернулась к действительности, задыхаясь и кашляя, и Барбара пришла ей на помощь, отдав несколько команд, чтобы Эми снова успокоилась.

Накрыв рот горячей ладонью, Эми выключила запись. Она вспомнила. Снова это почувствовала. Она отмотала запись к началу и прослушала снова, и еще раз. Вот почему она так ненавидит громкие звуки и оружие? Вот почему съеживается от ужаса, когда слышит о чьем-то самоубийстве? Вот почему эти истории не отпускают ее много дней, ночей, а порой и месяцев, преследуют во всех кровавых подробностях, в то время как другие отметают их как назидательные байки? В прежней жизни она покончила с собой. Сунула дуло в рот и спустила курок… Разве это все не объясняет?

Дрожащими пальцами она запихнула диктофон в бардачок и проверила сотовый. Четыре пропущенных звонка от Ричарда. Он редко писал СМС и никогда не оставлял голосовые сообщения, так что не узнаешь, случилось что-то страшное или он просто заждался. Эми включила заднюю передачу и попыталась придумать какую-нибудь историю о том, где была и почему так взвинченна. Ей хотелось больше узнать о своем прошлом, и был ли этот Грег лучше ее теперешней.

после

– Ты спишь?

Ричард ворочался рядом, поминутно то вытаскивая ноги из-под одеяла, то снова накрываясь. Эми хотелось заорать.

Она прищурилась в темноте, как много раз за эти годы, хотя сегодня ее тревоги были далеки от обычных банальностей. Ее дочь где-то бродит, пока они здесь лежат.

– Конечно, не сплю. Я даже не знаю, сумею ли когда-нибудь заснуть.

Ричард сел, нашарил очки в море книг, капель для носа и журналов на своем ночном столике и нацепил их. Когда он вставал с постели, что-то хрустнуло. Колено? Бедро? Плечо?

– Просто не могу сидеть здесь всю ночь. Где же поисковый отряд? Почему службу поиска еще не оповестили?

Он потопал в ванную, и Эми услышала, как по унитазу ударила мощная струя мочи. Он сидит или стоит? В последнее время он мочился сидя, в связи с чем Эми приходилось сдерживать новую волну раздражения.

Эми посмотрела на будильник у кровати. Четыре утра. Барри, Стэн и Фрэнк провели в доме почти всю ночь и предприняли еще несколько шагов. Они обошли квартал и оповестили местных спасателей. Но лес прочесывать начнут только утром.

Эми тоже села, вытащила из комода халат и пошла на кухню. Она много раз проделывала этот путь в такое же время – чтобы нагреть бутылочку, укачать плачущего младенца, из-за аппетита или несварения во время беременности, колик, учащенного сердцебиения, родов, вздутия желудка, отравления, похмелья и необъяснимого прилива адреналина. Она поставила на плиту чайник и пошарила в шкафчике в поисках чая.

Эми хорошо справлялась с кризисными ситуациями. Запоминала необходимую информацию и отстранялась от всего остального, то есть эмоций. Эту счастливую привычку она переняла от матери, стойкой, как кремень, и отточила на должности помощника исполнительного директора в динамично развивающейся компании. По настоянию Ричарда Барри оставил список критериев для вызова поисковой службы. По мнению мужа Эми, их ребенок был единственным пропавшим за всю историю, и ситуация требовала внимания всех и каждого.

– Ты что здесь делаешь?

Эми вздрогнула.

– Боже мой, Ричард. Ты меня до инфаркта доведешь. Что, по-твоему, я могу делать? Завариваю чай. – Она перебирала пакетики с чаем: «Эрл Грэй», «Дарджилинг», пассифлора, гибискус, ромашка, черный. Вытащила несколько штук и помахала ими в ладони, словно презервативами. – Будешь?

Он кивнул и подобрал пачку брошюр, которую оставили Барри и Стэн. Озаглавлены они были «Когда пропал ваш ребенок. Как это пережить». Эми чуть не расхохоталась, когда им вручили по брошюре, как будто это тест, который они должны пройти. Там был список, что делать в первые сутки, а потом во время «долгосрочного» поиска, то есть после сорока восьми первых часов. Но Ричард сосредоточился на критериях для службы поиска, снова и снова перечитывая каждый пункт.

– Номер один. «Правоохранительные службы должны посчитать, что ребенок похищен». А как же иначе? Она пропала! Номер два. «Правоохранительные органы должны посчитать, что Эмма в серьезной опасности, ей грозит гибель или серьезные увечья». Ну, каждому исчезнувшему ребенку грозит такая опасность. Так, посмотрим… – Он перелистнул пальцем страницу. – Ага. Номер три. «Чтобы служба выпустила оповещение о пропавшем ребенке, необходимо детальное описание».

Тут он умолк, потому что они оба знали: у них мало свежих фотографий Эммы. Недостаточно просто сказать, что это красивая девочка с каштановыми волосами и большими серыми глазами, нужны детали, которые известны только семье.

– Ладно, над этим мы поработаем. Да, мы мало фотографировали. Ну и что? В наше время люди слишком много фотографируют. Вспомни наше детство. У меня, кажется, осталось три детских фотографии. Так, ну вот. Номер четыре. «Ребенку меньше семнадцати». Ну, естественно. Ребенок старше семнадцати просто уезжает из дома. Я прав? – Пока Эми ждала свистка чайника, Ричард продолжал свой монолог: – И последний пункт. «Ребенок внесен в систему НЦКИ». Это еще что? Мы должны знать, что это?

– Это Национальный центр криминальной информации, – объяснила Эми и принесла две кружки. – И ее еще туда не внесли.

Бумаги шлепнулись сбоку от Ричарда, и он оттолкнул от себя бесформенную кипу.

– Откуда ты знаешь, что это означает? Откуда тебе знать?

– Потому что мне вручили такой же проспект. И я его прочла.

По правде говоря, она была столь же возмущена, как и Ричард. Какая-то нелепая процедура, как будто получаешь права или платишь налоги. Столько бумажной волокиты, ожидание и допросы, причем часто миллион раз задают одни и те же вопросы, только слегка видоизмененные. Неужели нельзя раз и навсегда записать и оставить их в покое, чтобы заняться чем-то более важным? Барри, Стэн и Фрэнк заверили, что сделают все возможное. Прошло всего десять часов. Еще есть надежда. Эмма еще может находиться где-то поблизости.

– Почему она вообще пропала? Думаешь, она убежала?

Эми напряглась. Она не могла вспоминать о той перепалке, не могла рассказать отвратительную правду об ужасных словах, которые произнесла, о том, что сделала, и как это могло побудить ребенка убежать из дома и не вернуться. Тот, кто найдет Эмму, увидит безобразный след пальцев на ее щеке. И что тогда? Страх сдавил ей горло. Не станет ли она главной подозреваемой?

Она хорошо обращалась с Робби. Никогда не била его, даже не кричала. Эми может доказать, что она хорошая мать, просто устала и расшатались нервы. Да еще и этот выносящий мозг муж, который в последние сутки едва шевелил ногами, в буквальном смысле.

Она схватила чайник, прежде чем свисток завыл в полную силу. Распустив сопли и скукожившись, Ричард рыдал над руководством по выживанию.

– Ричард, Ричард.

Эми окунула чайный пакетик в кружку и поставила перед ним. Почему она не плачет? Почему до сих пор не ревет?

Потому что знает Эмму. Если девочка убежала нарочно, то наверняка где-нибудь прячется, и копы ее не найдут. Она умная девочка. Эми отхлебнула ромашкового чая и вспомнила те несколько лет, которые прожила на свете ее дочь. Эмма ни о чем не рассказывала матери. Никогда не отвечала на вопросы о том, как прошел день, о друзьях и учителях. Эми чувствовала себя чужаком в жизни дочери и от этого злилась еще сильнее, а Эмма еще больше отдалялась.

– Сядь, Ричард. Просто посиди спокойно.

Оба сели, и чай Ричарда выплеснулся на стол – опять беспорядок. Эми вздохнула, желая только снова лечь в постель и уснуть, пока все не рассосется. Но она не могла.

– Слушай, я…

Тишину пронзил телефонный звон, и Ричард бросился к трубке, выдохнув, когда схватил ее после первого же звонка.

– Да? Алло, алло! Вы ее нашли?

Он стал щипать губы двумя пальцами, пока они не побагровели.

– Ясно. Да, понятно. Хорошо. Это только начало. Спасибо. Да, мы будем здесь.

Он повесил трубку, взгляд у него был безумный.

– Служба по поиску пропавших выпустила оповещение. Пока местное. Если понадобится координация с другими штатами, они сделают это позже, но… Хорошо, что все-таки выпустили. – Он выдохнул, словно от громадного облегчения, хотя это означало лишь, что положение достаточно серьезное и Эмма считается пропавшей. Больше это уже не игра в прятки.

– Что еще они сказали?

Ричард уже направился к гаражу, чтобы надеть ботинки.

– Сказали, что мы должны подойти в участок и ответить на вопросы. На полиграфе.

– Что?! На полиграфе? Сейчас? О чем ты вообще? Сейчас половина пятого утра! И зачем нам проходить опрос на детекторе лжи?

– Наверняка это стандартная процедура. Просто чтобы исключить нас из рассмотрения. Нам же нечего скрывать.

Эми будет выглядеть лгуньей. Наверняка. Ее спросят о событиях вчерашнего вечера, и она скажет правду, хотя и не всю. Она не могла признаться, что ударила дочь и произнесла те ужасные слова. Нужно было им сказать, но она не могла. А теперь и подавно. Она умолчала про существенный факт в исчезновении Эммы.

– Ричард, в соседней комнате спит малыш. Мы не можем уйти вдвоем. А если вернется Эмма?

Он во второй раз за ночь накинул ветровку.

– Тогда я поеду. Спрошу, не может ли кто-нибудь прийти и присмотреть за домом. Они наверняка уже распределились по всему кварталу. А ты останься с Робби. Я позвоню. Не выключай мобильник.

Он был уже у двери – таким целеустремленным Эми не видела мужа за все годы их брака.

Она глотнула чая, уже остывшего. И вздрогнула, когда заплакал Робби. Эми пошла к нему, найдя утешение в этой толике привычной жизни.

Она поцеловала мальчика в щеку и снова уложила его. Тот перевернулся набок и сунул в рот пухлый большой палец. С Робби было легко. Беременность оказалась полной неожиданностью после единственного секса за полгода, но с ним было терпимо. И Эми обращалась с сыном мягко.

А Эмма – сплошной кавардак, а теперь, когда она пропала, хаос усилился. Эмма напоминала крохотный мячик, сокрушающий все на своем пути, только чтобы узнать, сойдет ли ей это с рук.

Эми решила принять душ, одеться и узнать все про полиграф. Потом дождаться звонка Ричарда и поехать в участок, где придется тщательно выстраивать историю матери, дочери и их непростой жизни.

Сара

после

Бозмен, штат Монтана, не из тех городов, которые подходят для семейного отдыха или осмотра достопримечательностей. Люди иногда хвалят Монтану, как и другие запоздало созданные штаты, вроде Айдахо, Дакоты, Айовы и Небраски, но никто туда не ездит, разве что любители гор. Бозмен – всеми забытая дыра неподалеку от Вайоминга, чуть выше Джефферсона. И вообразить невозможно, что будешь скучать по такому городу, пока кто-нибудь не привезет тебя сюда.

Когда Итан впервые сказал, что у него есть дом на озере, я представила себе длинные выходные, горячие ванны и купание в чистейшей голубой воде.

– Путь неблизкий, – как бы невзначай произнес он, пережевывая тако.

– И что? Нам же нравится вместе путешествовать.

Итан облизал вымазанные жиром пальцы, брызнул на третий тако каплю соуса чили и потянулся за пивом.

– Одиннадцать часов – это слишком?

– Одиннадцать часов? – насупилась я. – Для поездки на выходные? С тобой? Хм… Пытка. И речи быть не может. Ни за что.

Я тоже глотнула пива и увидела, как его лицо расплывается в улыбке.

Он раскинул руки на спинке диванчика.

– Отлично. Когда едем?

– В следующие выходные?

Следующие выходные обернулись поездками дважды в месяц, а потом и трижды. Выходные растягивались на три дня, затем на четыре, а иногда и на неделю, когда позволяло расписание. Домик у озера находился не в самом Бозмене, а в часе езды от него, на озере Фейри, а рядом ни души на многие мили.

Я подшучивала над Итаном по поводу названия озера – ну не может же оно действительно называться «Озером Фей», правда? Но Итан утверждал, что оно настоящее, и вокруг полно фей и гномов с крохотными горшками с золотом, которые можно разглядеть только в лупу.

Он наведывался в домик бо́́льшую часть своей жизни. Когда Итан занялся столярными работами, он получал тут вдохновение и старое дерево, которое отвозил в магазин в фургоне. Когда я начала приезжать вместе с ним, то делала здесь наброски и ранние образцы первых электронных книг «КУРСа», пока Итан отправлялся за строевой сосной.

Мы готовили нескончаемый кофе, и я упрашивала Итана выпить хоть чашку, он подчинялся, но тут же сплевывал, и горячий коричневый ручеек капал по его подбородку. Потом он наливал себе воды или виски и садился рядом со мной, и проводил так все утро или день, составляя мне компанию.

Дом был обставлен в духе восьмидесятых, когда совершенно позабыли о стиле, а интерьеры превратились в разномастную компиляцию. Дед Итана владел ранчо и построил домик на озере для своей жены Мэй, которая умерла в 2000 году. С тех пор он сам жил там и работал до самой смерти от разбитого сердца. Я видела фотографии дедушки Итана в его лучшие годы, жадно обнимающего жену рядом с сексуальными автомобилями или верхом на мотоцикле, и замечала его сходство с Итаном – то же обаяние, загнутый на кончике нос, широкие плечи, узкая талия и крепкие икры. Даже улыбались они одинаково.

Удивительно, но после смерти деда Итан не стал трогать домик, ничего в нем не поменял, потому что не хотел тревожить память о деде. Меня поразила его сентиментальность (я видела большой потенциал в высоких балках и огромной площади), но он отказался от переделок.

– Это не мой дом, а его. Он хотел, чтобы дом выглядел так.

Когда я впервые упомянула об этом, в его голосе зазвучали тоска и желание защитить, которое он никогда не выказывал по отношению ко мне.

С его дедом я познакомилась, когда мы с Итаном уже встречались около года, и успела хорошо его узнать. Мы сразу же понравились друг другу, часто вместе наседали на Итана, когда с ним было трудно, засиживались допоздна за скотчем и сигарами, по утрам готовили огромные омлеты с поджаренными тостами и густой, как шоколадная глазурь, кофе.

Итан шутил, что мне больше нравится проводить время в обществе деда, а я утверждала, что Билл еще очень привлекателен, и ему стоит снова жениться, на что тот хлопал меня по руке теплой ладонью и говорил: «Так кажется только тебе, красавица. Только тебе».

Нам позвонили поздно вечером, как обычно бывает с плохими новостями. Его дед скончался. Он был здоров как бык, никаких проблем с сердцем, никогда не принимал лекарства. Такое впечатление, что однажды ночью, после обильного ужина и выпивки, он просто решил, что пожил достаточно. Уснул и уже не проснулся. Я никогда не видела Итана в таком раздрае, и как бы ни уверяла, что дед теперь со своей женой, что он сам бы это предпочел и всегда будет с нами, это не помогало.

По завещанию домик отошел к Итану, а это значило, что он может делать с ним, что захочет, что мы захотим. Но вместо этого Итан обращался с домом как с реликвией, не желал, чтобы потускнело хоть одно воспоминание, не снял ни одну фотографию и не пытался даже чинить мебель.

После смерти Билла я чувствовала, будто вторгаюсь в музей. Итан огрызался, если я роняла что-нибудь на ковер или оставляла грязное полотенце на стиральной машине. Прежняя легкость улетучилась, разговоры наполнились сарказмом.

Поездки на выходные стали короче, счастливые моменты более редкими, вдохновение иссякло. Но я по-прежнему любила Бозмен и то, что он олицетворял. Любила озеро Фейри, крепкий кофе и память о Билле, сочащуюся из каждой комнаты и истории Бозмена. Я хранила существование домика в тайниках своей души, надеясь однажды вернуться сюда с Итаном.

* * *

Мы пробыли в дороге почти двенадцать часов, когда под грязной резиной шин знакомо захрустели листья и гравий. Я любила этот звук – он означал, что поездка длиной в целый день закончена. По выходным дед Итана освобождал для нас домик, и под пологом деревьев я бросала Итану туманную улыбку, наши губы и зубы сталкивались, и мы срывали с себя одежду, часто даже не успев отпереть дверь.

Четыре часа назад я отключила сотовый. Я больше не могла позвонить никому из знакомых. Сейчас уже наверняка объявлена тревога и начаты поиски. Я не сомневалась, что сообщение появится в соседних городах, соцсетях и в выпусках новостей, и ему будут уделять не меньше внимания, чем какой-нибудь избирательной кампании. Эмма – ребенок из приличного района. Я знала, как это происходит – определенные дети всегда получают больше внимания. И власти сделают все возможное, чтобы ее найти.

Руки плясали по рулю. Раньше каждый раз, когда на телефон приходили сообщения о пропавшем ребенке или в новостях мелькала история о похищении, я с отвращением пролистывала их, благодаря Бога, что у меня нет детей и не придется волноваться по поводу их исчезновения. Я слышала невероятные истории о том, как дети исчезали из тележки в супермаркете, из машины или из спальни посреди ночи. Как странно и страшно – быть ребенком.

Я перебирала воспоминания о собственном детстве, все возможные случаи, когда меня могли похитить. И как я доверяла окружающим, и доверял мой папа, как я оставалась дома после школы, а сделав уроки, шла гулять, обходя квартал за кварталом, ныряя в неряшливые задние дворы с трехногими собаками и жутковатыми хозяевами в шезлонгах.

Я посмотрела на Эмму в зеркале заднего вида: ее грудь поднималась и опускалась под ремнями новехонького детского кресла с высокой спинкой. Пришлось четырежды перечитать инструкцию и дважды проверить, что оно установлено правильно. Друзья Брэда недавно потеряли четырехлетнего малыша, когда сзади в них врезался джип. Все ушли на своих двоих, кроме мальчика, который погиб мгновенно из-за неправильно установленного детского кресла. Что я буду делать, если что-то случится с Эммой, пока я за ней присматриваю?

Я выключила фары, теперь уже хватало утреннего света, хотя деревья по обочинам отбрасывали на нас тень. Тишина прервалась негромким храпом Эммы. По спине пробежали мурашки тревоги. А детский храп – это нормально? А если у нее какое-то еще не обнаруженное заболевание? Если ей нужны лекарства? А если у нее случится приступ и мне придется везти ее в больницу?

Я вышла из машины и поморщилась, когда с силой хлопнула дверью, но Эмма не пошевелилась. После похода в «Уолмарт» мы ехали всю ночь, всего с одной остановкой в туалете обветшалой заправки. Большую часть поездки Эмма проспала, и я осталась наедине с тревожными мыслями.

Я подбежала к двери гаража и пошарила пальцами в земле, пока не нашла коробку с ключами. Я открыла ее и наконец-то обрела спокойствие. Даже грибок в гараже было радостно увидеть вновь. Сколько раз мы проходили через этот гараж, нагруженные дешевыми ингредиентами для пиццы и печеньем, а потом устраивали пирушку у камина.

Я пересекла опрятный гараж и отперла внутреннюю дверь. Прихожая ничуть не изменилась. Тускло-желтый линолеум стерся от времени и многочисленных ног. Я завернула за угол и наступила на ковровое покрытие, изображающее дощатый пол. Я представляла, как в восьмидесятые дед Итана кладет это покрытие, считая его удачной находкой, потому что выглядит оно как дерево, но это же ковер! И от этих мыслей щемило сердце. Каким чудесным человеком он был. Я скучала по настольным играм и другим нашим занятиям во время долгих визитов. Как он расспрашивал меня о городской жизни. Как всегда присоединялся за кофе и ломал голову над моей последней электронной книгой.

Я переместилась в ванную. Здесь, рядом с душевой кабинкой, лежал толстый бежевый коврик, покрытый плесенью. Это был вечный предмет споров. Я умоляла Итана сменить хотя бы ковровое покрытие, потому что это негигиенично. «Пожалуйста, только коврик! Твой дедушка не стал бы возражать!»

Я выходила из душа, и ноги тут же намокали от отсыревшего коврика, я чертыхалась и стонала по поводу того, что никогда не чувствую себя в чистоте. Напор воды был слишком слабый. Из-за мягкой воды волосы казались маслянистыми, сколько ни мой. По ночам мы забирались в кровать, покрытую клочьями собачьей шерсти, потому что дядя Итана приезжал дважды в год и позволял своей здоровенной псине спать на кровати. Мы бесконечно спорили по поводу покупки нового белья, потому что, сколько ни стирай, к коже все равно прилипали мелкие и жесткие собачьи волосинки.

Я перешла в главную комнату – слева кухня, а справа гостиная. Меня всегда восхищали большие потолочные балки, рассекающие комнату под красивыми углами. Мы с Итаном шутили, что можно забраться на них и раскачиваться, как обезьяны на ветках.

Ничего не изменилось. Ни единый предмет мебели. Ни одна тарелка, полотенце или столовый прибор. Те же книги и пыльные, истрепанные настольные игры на полках, то же кресло-качалка с древними подушками, потертый диван, старомодный телевизор, круглый стол и кресла. Наверху была спальня с двумя большими кроватями и маленькой ванной комнатой, а в подвале – бар, гостиная и еще одна спальня без окон.

Убедившись, что кроме нас в доме никого нет – Итан редко посещал домик в начале лета, – я поспешила обратно к машине. Эмма еще спала, в тишине дребезжал слабый храп.

Я вытащила сумки, отстегнула Эмму, подхватила ее на руки и внесла в дом. Ее голова упала мне на плечо, ноги обвились вокруг бедер. Я положила ее посередине огромной кровати в главной спальне, сняла с нее обувь и накрыла одеялом. Жалюзи были опущены, и комната погружена в полную темноту даже днем. Я распаковала купленный ночник и включила его у изножья кровати.

Занеся весь багаж в прихожую, я снова проверила Эмму, а потом захлопнула дверь и переместилась в гостиную. В животе урчало. Нужно сегодня же купить продуктов. Я поискала в шкафчиках что-нибудь съедобное и увидела банку арахисового масла. Проверила срок хранения, открыла ее и погрузила ложку в маслянистое содержимое. Потом облизала ложку, вымыла руки и достала из сумки ноутбук. Мне нужно было узнать, что говорят об Эмме, но я боялась.

Я привыкла считать, что в эпоху технологий похищение ребенка не может сойти с рук. Как такое возможно? Но вскоре поняла, что в некотором смысле даже стало легче. Ты знаешь, где ищут ребенка власти, кто главные подозреваемые, есть ли у полиции улики и как выглядят на видео с пресс-конференции родители – обнадеженными или обреченными.

Я вздохнула и попыталась подключиться к Сети. Обычно я подключалась сразу же, в последнее десятилетие пароль не менялся. Я попробовала несколько раз, но безуспешно. И кому теперь звонить? Итану? Нелепая мысль. Я встала, снова пошарила в шкафчиках и нашла старую банку кофе. Понюхала ее, налила в кофейник воды и насыпала в скукоженный фильтр немного кофе. Я вытащила из кармана мобильник и снова включила его, прошла через гостиную и остановилась на пороге спальни. Отправила несколько СМС Брэду, Мэдисон и Лайзе: «Поправляюсь после гриппа, но еще побуду у папы. Он плохо себя чувствует. Напишу завтра». Как только сварился кофе, я вернулась в гостиную с огромной кружкой, открыла браузер и написала: «Эмма Таунсенд» (Эмма наконец-то назвала мне свою фамилию) и «поиск пропавшей».

Появилось новое окно с гиперссылками, но только две касались Эммы. Я щелкнула по ссылке и просмотрела статью. И статья, и поиски Эммы – все это моя вина. Когда на меня навалилась реальность, я попыталась осознать серьезность положения.

ЛОНГВЬЮ. ПРОПАЛ РЕБЕНОК

В четверг вечером из своего дома в Лонгвью пропала пятилетняя девочка.

В последний раз Эмму Таунсенд видели около шести вечера в четверг, в доме 1232 по Крэнстон-драйв.

Полиция утверждает, что после школы Эмма играла во дворе своего дома, а потом исчезла.

Власти объявили красный уровень тревоги в ближайших районах, полиция штата Вашингтон прочесывает местность.

Больше информации на KLTV.com.

Я перечитала заметку, стараясь предугадать следующий шаг властей. Прошло меньше двух суток после исчезновения, и никакой другой информации не было – ни следов, ни подозреваемых. Насколько я была осторожна? Легко ли будет нас найти?

Я размышляла над этим за последними глотками кофе. Я не имею никакого отношения к Эмме, у меня нет причин ее забирать…

– Сара?

Я подскочила и выронила телефон, тяжелая кружка чуть не выскользнула из рук. Я поставила ее, вошла в спальню и опустилась на колени перед заспанной Эммой.

– Привет, детка. Тебе что-нибудь нужно? Хочешь пи-пи?

Она кивнула и потерла глаза кулачками, по-детски пытаясь прогнать остатки сна.

Я сунула телефон в карман. Сердце колотилось так, что ритм отдавался в ушах.

– Хочешь надеть пижаму?

Эмма посмотрела на струящийся через окно солнечный свет.

– Но сейчас день.

– Ничего страшного. Пижаму можно носить и днем.

Она зевнула и пошла в ванную, ее волосы превратились в спутанный узел на затылке. Эмма неуклюже вытерлась, спустила воду и встала на цыпочки, чтобы вымыть руки.

– Давай и зубы почистим.

Я вытащила из сумки новую фиолетовую зубную щетку и зубную пасту.

– Я сама.

Эмма взяла щетку, аккуратно выдавила немного пасты и мягко, но умело пошуровала щеткой по зубам.

– Да ты отлично чистишь зубы, – сказала я.

Эмма посмотрела на меня и улыбнулась, сверкнув зубами. Щека под ее глазом раздулась.

– Щека еще болит? Принести еще льда?

Она покачала головой, и тогда мы сняли с нее новую одежду. Несколько секунд я рассматривала, нет ли у нее на коже других синяков, словно искала клещей. В примерочной «Уолмарта» у меня не было на это времени, а сейчас мы никуда не торопились. В тусклом освещении ванной трудно было что-либо разглядеть, но синяки присутствовали тут и там на ногах, а некоторые, на руках и торсе, по форме напоминали отпечатки пальцев.

– Откуда у тебя эти синяки?

Эмма посмотрела на свои ноги, словно видит их впервые.

– Не знаю. Может, из школы?

– А эти? – Я указала на руки и туловище.

Она снова пожала плечами и потупилась.

– Эмма, солнышко, это сделала твоя мама?

Я слегка коснулась синяков.

– Не знаю.

– Послушай, Эмма. Мне нужно знать, чтобы больше у тебя не появлялось синяков. Договорились?

– Ладно. – Эмма говорила еле слышно, но я чувствовала, что она мне доверяет. – Я думаю, это сделала мама. Иногда она слишком сильно меня сжимает.

– Да? И тебе, наверное, это не нравится, верно?

– Да.

Вот передо мной лоскутное одеяло синяков, как на ладони. Вот невинная малютка, настоящая, теплая, теперь наконец-то в безопасности. И вот ее признание. Она дотронулась до щеки и опустила руку.

– Эмма, больше тебе не надо будет ни о чем беспокоиться, обещаю. Ты мне веришь?

– Да.

Она опять зевнула, и я помогла ей надеть пижаму с героями «Щенячьего патруля». Штанины запутались, и, чтобы расправилась ткань, Эмме пришлось попрыгать, опираясь на мое плечо. Она хохотала, обхватив мою шею, и обдала ее прохладным мятным дыханием. Я воспользовалась возможностью обнять ее, и она стиснула меня в ответ.

Я отпустила ее, и мы прошли в гостиную. Эмма рассматривала непривычную обстановку. Она села на краешек потертого дивана с колючей обивкой и скрестила ноги.

– У моей бабушки был похожий дом.

– Правда?

Я плюхнулась на кресло-качалку напротив Эммы и оттолкнулась ногами от пола. Девочка выглядела старше своих пяти лет, ее глаза пытались рассказать о чем-то, что я не вполне понимала.

– Тебе там нравилось?

– Там было так весело! У нее была ферма с цыплятами и хрюшками.

– Это здорово, да?

– Ага. – Она почесала руку. – Но она умерла.

– Ох, мне так жаль.

Эмма посмотрела на телевизор.

– А почему телевизор так выглядит?

Я засмеялась.

– Ты про это? – Я показала на антенну. – Потому что ему сто лет.

– Правда?

Я покачала головой.

– Не совсем. Но он очень старый.

– А мы можем пойти погулять?

– Конечно.

– И я могу ходить в пижаме?

– Непременно. Хочешь посмотреть на озеро?

– Озеро? Да! А в нем можно поиграть?

Я поведала ей ту же историю, которую когда-то рассказал мне Итан: о маленьких феях и горшках с золотом. При мысли о настоящем волшебстве в воде у Эммы округлились глаза.

Она вскочила с дивана и схватила меня за руку, прежде чем я успела ее протянуть. Я открыла дверь в патио, и мы спустились по крутому склону к озеру, где провели остаток дня.

* * *

Проведя весь день на воде, мы запаслись продуктами и солнцезащитным кремом в магазинчике за пределами города и поели на природе, под звездами. Первый день получился великолепным – никаких слез или вопросов про родителей, вообще никаких тревог. Она слопала обильный ужин, а позже снова попросила перекусить, после чего я разрешила ей посмотреть мультфильм на моем телефоне. Затем Эмма вернула его мне.

– Уже пора спать?

Я посмотрела на большие часы над камином.

– А в котором часу ты обычно ложишься?

– Когда засыпаю.

Я задумалась, читал ли ей кто-нибудь сказки на ночь, укрывал или пел колыбельные, расчесывала ли ей мать волосы после купания? Да и вообще, насколько регулярно ее купали? Говорил ли ей кто-нибудь, какая она чудесная? Спрашивал ли, чем будет заниматься, когда вырастет? Глаза защипало от слез, но я сморгнула их и откашлялась. Бессмысленно гадать на эти темы.

– Хочешь спать?

– Ага.

– А ванну принять хочешь?

– А можно? То есть настоящую ванну?

– Ты принимала ванну дома?

– Нет, у мамы нет времени, и нужно слишком много горячей воды. Можно? Можно мне принять ванну?

Наверху была маленькая ванна.

– Давай ее наполним.

Пока наполнялась ванна, я села рядом, а Эмма плескалась и играла с двумя Барби, которых мы купили в «Уолмарте». Я просмотрела рабочие имейлы на телефоне, отправила еще несколько сообщений и дождалась, пока она наиграется, чтобы ее помыть. Потом завернула Эмму в пушистое полотенце и осторожно отнесла вниз, в спальню. Помогла ей натянуть ту же пижаму, и Эмма забралась на высокую кровать.

– Кто-нибудь пел тебе колыбельные?

Она покачала головой.

– Хочешь, чтобы я спела, или просто ляжешь спать?

– А ты можешь спеть? – тоненьким голоском спросила она.

– Конечно, могу. – Я прочесала все закоулки памяти в поисках колыбельной. – «Не плачь, малыш»? «Сияй, звездочка, сияй»? «Малютка паучок»?

Эмма выжидающе натянула одеяло до подбородка. Я откинула с ее лица волосы и начала «Сияй, звездочка, сияй». Голос слегка хрипел в вечерней тишине.

Эмма вздохнула и потянулась в темноте к моей руке, сплела теплые пальцы с моими и потом поднесла мою ладонь к груди.

Мой голос задрожал от эмоций, и я погладила ее лицо другой рукой. Дыхание Эммы стало размеренным, я напела остаток мелодии без слов, и всего через несколько минут Эмма уже спала.

Я высвободила пальцы и смотрела, как в темноте поднимается и опадает ее грудь. Девочка уютно устроилась в незнакомой кровати. Я практически с ней не знакома, но уже влюбилась. Я не прошла через ежедневную рутину, как всякая мать. Но знала, что она особенная, мне суждено было ее встретить, и я сделаю что угодно, лишь бы оберегать ее и оставить здесь, со мной.

* * *

Снаружи стрекотали сверчки и квакали лягушки. Эмма вопросительно посмотрела на меня, широко открыв глаза.

– Что это?

– Ты про звуки?

– Да.

Она придвинулась по бревну ближе ко мне.

– Это сверчки и лягушки, солнышко. Им нравится петь по ночам. Они все поют, поют и поют. Так они разговаривают друг с другом. Вроде как мы с тобой сейчас.

Я наклонилась вперед и подбросила в костер еще несколько веток.

– Я не люблю лягушек.

Я ободряюще обняла ее за плечо.

– А ты знаешь, что некоторые мамы-лягушки откладывают сотню яиц и вынашивают их на спине?

Эмма прижалась ко мне. Ее кожа была такой горячей. Мою руку щекотали тонкие детские волосики.

– Как те яйца, которые мы едим?

– Нет, из тех яиц рождаются лягушата. Можешь себе представить столько маленьких братьев и сестер, бегающих вокруг?

Она хихикнула.

– Расскажи что-нибудь еще про лягушек.

Я перебрала случайные факты о лягушках, которые пришли на ум, и покопалась в стоящей у ног сумке в поисках зефирок маршмеллоу. Наколола один пухлый белый цилиндр на шампур и вручила его Эмме.

– Ты когда-нибудь жарила маршмеллоу?

– Нет.

– В детстве я это обожала. Хочешь, научу тебя?

Эмма пересела на край бревна. Я показала, как поднести шампур с маршмеллоу к огню и постоянно вращать его, чтобы зефирина не обуглилась, но как следует пропеклась. Как только все было готово, я вытащила крекеры и толстые плитки шоколада, и Эмма сплющила горячую и липкую массу в сладкий бутерброд.

– А теперь сожми.

Эмма надавила, и верхний крекер сломался от нажима.

– Ой! Сломался!

– Ничего страшного. Они всегда ломаются. Видишь, как плавится?

Эмма осмотрела растекшийся маршмеллоу.

– Можно откусить?

– Может быть горячо. Дай сначала я попробую. – Я откусила свой, и знакомый вкус перенес меня обратно к шумящим кострам и походам с отцом. – Если подуешь, будет не так горячо.

Эмма подула на свой бутерброд и откусила. А потом взвизгнула и отдернула его ото рта, а на ее колени плюхнулась длинная вязкая нитка.

– Смотри! Оно как клей!

– Ага, выглядит как клей. Маршмеллоу становятся длинными и вязкими. – Я еще раз откусила. – Нравится?

Эмма снова попробовала маршмеллоу и кивнула, размазывая шоколад и белую массу по подбородку. Мы жевали маршмеллоу, искры от костра поднимались в небо, и тревога осталась где-то далеко-далеко, в лесу, где кто-то, может быть, ее ищет. Эта Эмма, девочка, за которую переживает вся страна, была в безопасности, счастлива и ела маршмеллоу с человеком, желающим подарить ей лучшую жизнь, полную радости.

Час спустя мы поднялись по ступеням в дом. Я привычно обошла его и заперла все двери. Поднимаясь из подвала наверх, откинула волосы и вдохнула запах дыма. Интересно, Эмма пахнет так же? Придется дважды намыливать ей волосы при следующем купании, чтобы избавиться от вони. Эмма уже свернулась на диване в гостиной и задремала.

Я накрыла ее одеялом и поцеловала в лоб, а затем плюхнулась в кресло-качалку напротив, наблюдая, как она спит. Сердце заколотилось, как это часто бывало в последнее время, когда я внезапно осознала, что мне предстоит, что предстоит нам.

Первые дни незаметно сложились в неделю, а потом и две. Мы жили здесь, скрывшись от всего мира, поглощенного поисками. Я следила за новостями по телефону, но они повторялись. Ничего нового, никакой информации, никаких зацепок.

Я закрыла глаза, меня убаюкивало поскрипывание кресла-качалки, перенося куда-то в другое место. Я читала бесконечные истории о немыслимых детских трагедиях, но в конце большинство детей жили счастливо и плодотворно. Именно родители портили им детство, как никто другой; родители нагружали их своей неуверенностью и причиняли боль; родители учили их, что мир ограничен, хотя на самом деле он не имеет границ; родители уверяли, что дети неправы во всем, что нужно опасаться незнакомцев, машин и сахара; что им не удастся осуществить мечты, потому что мир огромен и полон опасностей. Родители считали, что им виднее. Даже когда били, кричали и заставляли чувствовать себя ничтожеством.

Я прекратила раскачиваться и открыла глаза. В последнюю неделю Эмма не упоминала свою семью, не сказала ни слова о маме, папе и братике. Значит ли это что-нибудь? Разве не стал бы ребенок из хорошей семьи проситься обратно? Есть ли способ сообщить, что с Эммой все в порядке, она в безопасности и можно отозвать ищеек? Я никак не могла доказать, что я не безумная одинокая женщина, которая жаждет обзавестись ребенком после тяжелого расставания с мужчиной. Не могла доказать, что я и пальцем не притронусь к девочке, а синяки (теперь уже практически сошедшие) – не моих рук дело, и что мы понимаем друг друга почти без слов.

Я встала, поскольку была слишком взвинчена для сна, и пошла в спальню. Выудила телефон из сумочки и посмотрела на часы: половина одиннадцатого. Я знала, что он не спит. Он шел дальше по жизни, а я здесь, в его доме, с чужим ребенком и готова сделать Итана… Кем? Соучастником? Или голосом разума?

Я положила телефон на ночной столик, переоделась в пижаму и легла. Я начала скучать по городскому шуму. Вернусь ли я когда-нибудь к нормальной жизни? Смогу ли встать, пройтись по дому с чашкой горячего кофе в руке и выглянуть наружу, не думая об Эмме?

Даже если мне удастся выпутаться из всего этого, не угодив в тюрьму из-за того, что я совершила, мне уготована совсем другая жизнь. Другая работа. Другие личные отношения. В сущности, я пожертвовала тщательно выстроенной жизнью и всеми находящимися рядом людьми ради девочки, которую едва знаю.

* * *

На следующий день я вышла из дома и прослушала десять сообщений голосовой почты. Пропустила несколько от Лайзы и отца, поклявшись, что найду время и вернусь к ним. Я работала с помощью телефона, как могла, но мне был необходим Интернет в ноутбуке. Брэд и Мэдисон звонили дважды. Я начала с последнего сообщения.

«Сара, где ты? Ты знаешь, что здесь происходит? – Хрипловатый голос Мэдисон был полон намеков. – Я смотрела новости и узнала о похищенной девочке».

Пульс застучал в ушах.

«Похищенная девочка училась в той школе, куда мы ездили. Эмма, кажется. Из школы Монтессори! Я перебрала фотографии из Лонгвью, ну, знаешь, вдруг это как-то поможет, и нашла ее фото, Сара. – Она понизила голос до шепота. – Вообще-то, три ее снимка. На нашей камере. А теперь еще ты пропала, и я схожу с ума. Ты должна сказать, что мне делать. Немедленно. Я не шучу, Сара. Позвони мне. Пожалуйста».

Я никогда не слышала, чтобы Мэдисон так нервничала. Я знала, что мои сотрудники, вероятно, отдадут камеру полиции и вызовутся искать Эмму, потому что всегда были готовы помочь. Если Мэдисон уже не проверила дом моего отца, то наверняка скоро это сделает, если я не перезвоню. Вот только я не у отца. Я в доме Итана.

Несколько лет назад я привозила сюда своих сотрудников. Итану нравилось жарить бургеры и болтать с Брэдом, который постоянно (хотя и невинно) делал сексуальные намеки Тревису, а тот смотрел только на Мэдисон. Но Мэдисон не могла отвести глаз от Итана, и в результате мне приходилось присматривать за ней пристальнее, чем за остальными. Она была молодой, красивой и восприимчивой. Почему бы ей не влюбиться в Итана?

Я прослушала ее сообщение еще два раза и вернулась в дом. Может, она что-то знает? Или подозревает? Я никогда не рассказывала Брэду, Тревису или Мэдисон о встрече с Эммой в аэропорту несколько месяцев назад. Даже Лайзе не говорила, хотя и хотелось. А если бы рассказала, было бы лучше или хуже? Мне не хотелось их втягивать, но фотографии… Почему я не догадалась их стереть?

Я приоткрыла дверь в главную спальню. Эмма раскинулась на кровати и дремала после обеда. Все утро мы бродили по окрестностям и плавали на каноэ, а потом плескались на мелководье, собирали камушки и копали червей.

Руки у нее стали приятного цвета, еще не коричневого, но и не розового. Волосы уже выцвели до золотистого, как масло, а руки и щеки слегка округлились. Это заставляло задуматься о том, чем она питалась в Лонгвью.

Я снова вышла из дома и добралась до камней, у которых блестела теплая вода. Повозилась с телефоном, покрутив его в руках, прежде чем набрать сотовый Мэдисон.

– Сара. Боже мой! Ты где? Где ты была?

– Привет, Мэдисон. – Я пыталась говорить спокойно, хотя бешено отстукивала ногами по земле. – Я получила твое сообщение. Извини, здесь не очень хорошая связь.

– У отца, да?

Я услышала в ее голосе сарказм и представила, как наманикюренные ногти сжимают ремень от «Гуччи», пока Мэдисон вышагивает по кабинету.

– Почему ты говоришь таким тоном?

– Потому что я звонила твоему отцу. И знаю, что тебя там нет.

– А-а. – Я поерзала на камнях и прищурилась в сторону солнца. – Ты права. Я в другом месте.

– И где же? Что происходит? Ну, то есть, мы поехали в ту школу в Лонгвью, а потом появились эти снимки, так? Те, которые сделала я. И через неделю девочка пропадает. Что мне делать? Я никогда в жизни не видела ту девочку, клянусь, но вдруг кто-то решит… решит, что я имею к этому какое-то отношение? Родители, похоже, у нее отвратительные, это надо видеть – у них не нашлось даже недавней фотографии дочери. Кто не фотографирует детей в таком возрасте? И в Facebook их нет. Они какие-то ненастоящие! Но у меня есть эти снимки, и если ее похитили, я могу помочь, верно?

Мэдисон изрыгала свои мысли прямо мне в ухо. Я достаточно хорошо ее знала и потому понимала, что ей нужно их излить, сплести вместе как нитяной браслет.

– Отдышись, Мэдисон.

Я услышала на заднем плане какой-то шорох – она закрыла дверь.

– Ладно, я дышу.

– А теперь сядь.

– Сижу.

– Послушай. Не разговаривай ни с полицией, ни с ее родителями. Не вмешивайся в это, ты меня поняла? Все слишком запутанно. Может кончиться тем, что ты станешь подозреваемой.

При этих словах я съежилась, но нужно было ее напугать. Мэдисон должна была представить себя в оранжевом комбинезоне, без привычного гардероба и кофе латте, и этого хватит.

– Сара, ты слушаешь?

Я отодвинула телефон от уха. Уровень сигнала находился всего на двух делениях. Я поднялась и прошла обратно в дом, там связь стала лучше.

– Ты слышала, что я сказала?

– Да. Просто ты куда-то пропала на секунду. Ты где?

– Я… Я в домике у озера.

– В домике Итана? У твоего бывшего, которому мы все желаем подхватить все существующие инфекции и окриветь, у этого Итана?

– Того самого.

– Ты там? С ним? Боже, тогда все обретает смысл. Вы снова вместе! Ты пропала из вида, потому что вы помирились. Прости, что я вывалила на тебя все это. Ты должна нам обо всем рассказать, когда вернешься. По крайней мере, теперь мы знаем, что у тебя все хорошо. Боже, когда я скажу Брэду и Тревису, они так…

– Стой. Я не с Итаном. Мы не вместе. Мне просто… просто нужно было побыть в одиночестве. И я знала, что его здесь нет. Вот и приехала.

– Но зачем? Ты могла бы найти место где угодно. Почему туда? Разве это… ну, не знаю, не болезненно или что-то в этом духе?

– Для меня это самое подходящее место. Пока что. Слушай, обещай, что не будешь суетиться с теми фотографиями.

– Обещаю. Я рассказала Брэду.

– Рассказала Брэду?

– Ну да. Я не могла до тебя дозвониться, а мне надо было кому-нибудь рассказать.

– И что он сказал?

– То же, что и ты. Тоже не хотел в это впутываться.

– Слушай, просто удали те снимки. И займись делами компании, сосредоточься только на них, а я скоро вернусь, обещаю. У меня было изматывающее расписание, мне просто нужно немного расслабиться и взять отпуск, которого у меня никогда не было. Хорошо? И у меня созрели кое-какие новые идеи.

– Ух ты, чудесно! – Я почувствовала, как Мэдисон воспрянула духом при мысли о новом продукте, это оправдывало даже мое отсутствие и отвратительное поведение. – Не торопись, босс. Мы тебя прикроем. Хотя, наверное, тебе стоит позвонить Брэду. Он весь исходит на г…

Я засмеялась над ее неспособностью выругаться.

– Просто скажи ему, чтобы не делал из мухи слона и наслаждался тем, что он теперь за главного. Я буду звонить чаще, обещаю. Мне только нужно еще немного побыть в одиночестве, ладно?

– Ладно. Так, значит, все нормально.

Это был не вопрос – скорее, напутствие. Я представляла, как к ней возвращается прежняя уверенность, такая же, как ее волосы, – сильная и сияющая.

Завершив разговор, я вошла в дом и еще раз проверила Эмму – она лежала все в той же позе. Удивительно, как она уставала за день. Могла поиграть пару часов, а потом не открывала глаза целых три. Я напомнила себе купить витамин В12 или даже витамин D, на случай, если у нее авитаминоз.

Я взяла с полки старый роман и подошла к дивану. Невозможность выйти в Интернет сводила с ума. У меня был телефон, но я терпеть не могла ждать, пока загрузятся страницы, и читать крохотный шрифт. В каждой статье описывалась та же версия…

– Эй! Кто здесь?

Я резко выпрямилась. Кто-то неуверенно прошел от гаража к прачечной и обратно. Я сорвалась с места, стараясь при этом не издать ни звука. И увидела Итана, с рюкзаком за плечами и яркой блондинкой рядом, вытянувшего руки, словно он приготовился отбиваться от вторгшегося в дом незнакомца. Каждая черточка на его лице говорила о крайнем беспокойстве. Машину я припарковала у озера и накрыла ее старым брезентом. С дороги ее не было видно.

Наши взгляды встретились. Тревога на его лице сменилась удивлением, а потом злостью.

– Сара? Какого хрена ты тут оказалась?

Я оглянулась через плечо и подтолкнула его к гаражу.

– Тсс! Говори тише.

Он отпрянул, словно я его укусила.

– Что-что? Говорить тише? Это мой дом, Сара! Что ты здесь делаешь? Ты не одна?

Блондинка явно чувствовала себя не в своей тарелке, но прикусила губу в попытке скрыть смущенную улыбку.

– Я здесь одна. Мне нужно было на некоторое время уехать из города, а я знала, что тебя здесь не будет. Понимаю, это неправильно…

– Еще как неправильно. Ты в курсе, что я могу вызвать полицию, и тебя арестуют за незаконное проникновение?

Меня тисками сжал страх. Если он позвонит в полицию, то обнаружится не только незаконное проникновение.

– Сара?

Когда дверь гаража скрипнула на древних петлях, мы все повернулись, словно услышав выстрел. В дверях стояла Эмма в розовом купальнике и с заспанным лицом, ее волосы лежали спутанной кипой у затылка. Она посмотрела на меня, потом на Итана, на блондинку и снова на меня.

– Солнышко, зайди в дом на секунду. Мне нужно поговорить с друзьями.

Она кивнула и пошла в дом. У меня все внутри перевернулось. Кровь прилила к лицу. Я повернулась и все прочла в глазах Итана. За оторопью последовало понимание.

Он понял, кто она. Понял, что я сделала.

Он понял.

Эми

во время

Эми тащит Робби и сумку в дом. На диване сидит Карла и читает журнал. Когда в дверь вплывает Эми, нянька, как всегда, подскакивает, словно ее застали на месте преступления.

– Эмма во дворе. Я пыталась увести ее в дом, но она ни в какую.

Эми усаживает Робби, потом ставит сумку и выгибает спину, и тут по ноге до самой пятки стреляет боль. Наверное, надорвалось ахиллово сухожилие, а может, у нее ишиас или пупочная грыжа, потому что, стоит напрячься, как в пупке набухает что-то твердое и круглое.

Конечно, сейчас лучше об этом не думать, нужно расплатиться с няней, дождаться Ричарда и позаботиться о том, чтобы Робби не наглотался хлорки и не свалил себе на голову телевизор. Нужно разогреть что-нибудь вчерашнее на ужин и разобраться с дочерью, которая куда-то запропастилась.

Эми уже не помнила, когда приходила в пустой дом, еще до детей, и как это было восхитительно. Практически никакого расписания, и тогда это казалось скукой, но сейчас выглядит мечтой. Где-то в глубине дома начинает хныкать Робби. Эми выуживает из кошелька несколько скомканных банкнот и вручает их Карле, та мигом вылетает из дома.

Странная она девушка, но больше никого не удалось нанять. Эми могла бы бросить работу и постоянно быть дома, забирать обоих детей из школы, но ей не хочется вести образ жизни домохозяйки.

Робби в своем манеже. Эми подхватывает его за пухлые ручки и относит в гостиную, чтобы посадить перед телевизором с мультиком. Через пять минут Ричард будет дома. Пусть сегодня он накормит Робби.

Эми идет на кухню и видит из окна Эмму – та снова выдирает траву, хотя ее сто раз просили этого не делать. Эми откупоривает оставшееся с позавчерашнего дня вино, нюхает и пьет прямо из бутылки. Оно кисло-сладкое и немного отдает травой, но Эми все равно жадно пьет большими глотками. Из гостиной доносится смех Робби, и Эми улыбается, потому что он такой тихий и милый малыш, даже молчун.

Она собирается с духом и снова смотрит в окно, но Эммы уже не видно. Эми опирается о раковину и смотрит налево и направо. Почему они не поставили забор? В груди закипает злость, как и всегда, и Эми вылетает из гостиной с криком:

– Эмма Грейс, немедленно вернись!

Она ждет. Эмма в лесу, наверняка в лесу, и тут девочка и впрямь показывается из-за деревьев, вся в грязи. Эми едва сдерживается, чтобы не заорать.

– Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не ходила в лес?

Эмма останавливается. Она всегда так стоит, в точности как Ричард, потому что не может подобрать нужные слова. А в итоге просто замирает.

– Вернись сейчас же! Домой, я кому сказала!

Эмма все делает медленно, как бывало уже много раз, ведь она знает, как Эми выводят из себя молчание и заторможенные движения.

– Сейчас же, Эмма!

С губ рвутся тысячи ругательств, и хочется произнести их все. Хочется покончить с этим дерьмовым днем и дерьмовой жизнью с этой своей безупречной дочерью на этом дерьмовом дворе.

Эмма останавливается перед Эми, но девочка совсем не похожа на нормального, радостного и благодарного ребенка, готового к ужину. «Да, мама! Что на ужин?» Неужели это так трудно? Почему так трудно сделать то, о чем просят?

Эми слышит, как Ричард на кухне гремит кастрюлями и сковородками, разогревая остатки. Он не придет ей на помощь, она всегда одна разбирается с Эммой, они не объединенный фронт родителей, не команда.

Эми сжимает пальцы на костлявом локте дочери. Так хочется стиснуть его, пока не хрустнет кость.

– Да что с тобой такое? Почему ты никогда не слушаешься? Послушай меня хоть раз!

Эми встряхивает ее, но Эмма не ломается, Эмма никогда не ломается. Она улыбается матери – по-настоящему улыбается! – и решает нарушить молчание:

– Потому что я тебя не люблю, вот почему!

Эмма выкрикивает эту фразу, и теперь все соседи узнают, что собственная дочь ее не любит, только этого не хватало. После стольких лет, пока она кормила Эмму, одевала и присматривала за ней, после нескончаемого молчания – дочь говорит вот это?

Эми отпускает ее локоть и разворачивается. Иди в дом. Поужинай. Оставь ее в покое. Но все не так просто, никогда не было так просто, и Эми поворачивается обратно и нависает над Эммой, выплевывая слова прямо в идеальное маленькое личико.

– Я тоже тебя не люблю. И никогда не любила. Ты знала?

Этот удар, вызов, на дочь как будто не подействовал. Она качает головой и кричит, как никогда прежде не кричала. Но ведь Эми произнесла эти ужасные слова. И их уже не взять обратно, да она и не знает, хочет ли. Пора что-то менять, возможно, сейчас это и происходит. Эми сказала самое ужасное, что может сказать мать ребенку. Ущерб уже нанесен.

Эми влетает обратно в дом, а Эмма бежит за ней, вытянув руки. Наверное, Эми должно быть стыдно, она должна обнять дочь, и они начнут все сначала. Они обе заслужили перемен.

Она оборачивается, всего на мгновение, и видит, что слезы дочери фальшивые, Эми знаком этот деланый плач (когда Эмма хочет игрушку и не получает ее; плач для привлечения внимания или когда она винит Робби в том, чего он не делал), и это настолько оскорбительно, что Эми вскипает и ударяет дочь со всей силы. Ричарда у окна нет. Если бы он это видел, то не потерпел бы.

Рука соприкасается с мягкой щекой Эммы, и кажется, что от удара лицо девочки расколется на две части. Эми отдергивает руку и смотрит на нее, почти ожидая увидеть прилипшие к красной ладони детские зубы.

Вино рвется вверх по пищеводу, но Эми сглатывает и идет в дом. Она молится, чтобы соседей не было поблизости, чтобы дочь перестала кричать, чтобы она могла проснуться, как в «Дне сурка», и начать все заново.

Она переступает через порог и запирает дверь, муж и сын смотрят на нее с одинаково обеспокоенным выражением. Сейчас Эми неспособна посмотреть им в лицо. И посмотреть в лицо дочери. Она судорожно вздыхает, не обращая внимания на резкое жжение в ладони и душащую сердце ярость.

после

Люди одеты в футболки с фотографией Эммы, сделанной в школе полгода назад. Они раздают листовки, носят значки и флажки. Кто за это заплатил? Эми поправила блузку на липкой от пота коже. Макияж, нанесенный кисточкой размером с блин, уже поплыл на подбородке.

Она прищуривается на камеры и прожектора. Зачем они этим занимаются? Зачем вообще семьи это делают? Похититель не вернет ребенка после просмотра передачи. Так для кого все это? Не для них. И не для Эммы.

Защелкали камеры, зашуршали микрофоны, горячие лампы ослепляли. Все это для них, для журналистов, которые как пираньи набрасываются на все человеческие трагедии.

Возглавивший расследование Фрэнк обещал, что запись пройдет быстро и безболезненно. Но она не могла быть безболезненной. Дом перевернули вверх дном, перебрав и описав все личные вещи – расчески, зубные щетки, одежду, обувь, бумаги, имейлы и файлы. Искали под мебелью, у задних стенок ящиков, в машинах. Весь дом засыпали порошком, снимая отпечатки пальцев. Нашли новые следы грязных ног на кухне и на заднем дворе, ведущие к рощице, – единственная зацепка.

На второй день, когда полицейские нашли стопку записей о прошлых жизнях с сеансов терапии, Эми застыла в коридоре. Записи хранились в бардачке ее машины. Полицейские опустили крохотные кассеты в мешок, запечатали его и унесли. Она запаниковала, вспомнив истории и признания на этих лентах и как можно извратить их содержимое и использовать против нее.

Эми чуть не высказала все это Фрэнку, но не стала. Она смущалась, чувствуя, что влюбляется в него. Ему было около пятидесяти или чуть больше. Вероятно, его жизнь наполнена расследованиями, плохими новостями и чудесами. Эми представляла, как летом он ездит на мотоцикле под беспощадным солнцем, останавливается в домике у озера, рубит дрова и добывает себе ужин, расхаживая по лесу с ружьем голый по пояс. Вообразив его загорелую волосатую грудь, Эми сглотнула. Он был вдовцом. Хотя бы это она знала. Видимо, работа заполняет всю его жизнь, он, несомненно, с головой окунется в это дело.

Это была официальная пресс-конференция, единственная, на которую согласилась Эми. Ричард, который мог бы помочь в такой ситуации, выглядел совершенно безучастным, с каменным лицом стоял рядом и раскачивался, явно чувствуя себя столь же неловко.

– Благодарю за то, что пришли, – начал Фрэнк. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить исчезновение пятилетней Эммы Грейс Таунсенд, уроженки Лонгвью. Если у кого-нибудь из ваших знакомых есть информация, пожалуйста…

Эми не слушала его, сделав вид, что он говорит о ком-то другом, из другого города. Это не ее Эмма Грейс. Не может такого быть, чтобы вся страна искала ее дочь. Эми не могла даже думать о том, что будет, когда Эмма вернется – последствия травмы, терапия. Как они это оплатят? А если она станет еще более замкнутой, эмоционально нестабильной или получит физические травмы?

Придется всю жизнь посвятить реабилитации дочери. Они уволятся, залезут в долги, и Робби будет есть деревянной ложкой и сам о себе заботиться. Нет, такое не может произойти с их жизнью.

Ричард ткнул ее локтем – оказывается, настала ее очередь говорить. И что тут сказать? Эми посмотрела в камеру номер один, но ей велели повернуться ко второй. Она откашлялась и услышала свой голос, который говорил какие-то глупости.

– Мама тебя любит. Если ты меня слышишь, вернись домой. Ты нам нужна. Если кто-то забрал Эмму, пожалуйста, верните ее. Ей нужна семья.

Какая нелепость. Никто не объяснил ей, что говорить, и как только стандартные просьбы слетели с языка, Эми услышала чье-то хихиканье в дальнем углу залитого светом зала. Фрэнк сжал ее плечо. Эми повернулась к нему, ища взглядом одобрение, и Фрэнк кивнул – она сделала все как надо.

Следующие двадцать минут они отвечали на вопросы журналистов. Как минимум двадцать раз Эми спросили об отношениях с дочерью. Кто-то явно копал в этом направлении. Наверное, соседка услышала ссору, одну из миллиона, и выдала Эми, потому что никто ее не любил. Кто-нибудь в школе признался, что Эмма всегда была в синяках и носила одну и ту же грязную одежду. Карла могла сказать, что была Эмме вместо матери, а Эми плохо обращалась с девочкой. Ее распнут.

Наконец Фрэнк увел их со сцены вглубь комнаты. Эми рухнула на стул и стала обмахиваться руками.

– Боже, это было ужасно. Простите. Я не знала, о чем говорить.

Ричард привалился к стене и тоненько завыл. Эми подавила порыв его ударить и рявкнуть, чтоб не распускался.

Фрэнк набрал сообщение на телефоне.

– Слушайте, мы получаем звонки по специальной линии. И это уже хорошо. Конечно, нужно их проверить, но это уже шаг вперед.

– А поисковый отряд?

– В лесу было пусто. Около вашего двора много следов, но это ожидаемо. Есть и следы, ведущие через лес, но там часто ходят подростки… Ну, в общем, занимаются там всяким. Да еще шел дождь, так что…

Фрэнк покраснел, и Эми нашла это привлекательным. Интересно, он с кем-нибудь встречается? У него есть дети? Где они?

Ричард поднял голову и вытер слезы.

– Если она была в лесу, то куда пошла? Ее забрали из нашего двора? Или она просто растворилась в воздухе? Ее похитили инопланетяне? А?

– Собаки взяли след у вашего дома, но потеряли его у школы.

– О боже! Думаете, ее забрал кто-то из школы?

Почему она не подумала о такой возможности? Все эти самодовольные родители из школы Монтессори осуждали их, потому что Эмма не приносит обед из органических продуктов и не носит одежду из переработанного пластика. Может, какая-нибудь самоотверженная мамаша, пытающаяся всех осчастливить, решила, что Эми негодная мать, и забрала Эмму?

– Вы проверили семьи из школы? Ричард, возможно, прав.

Ричард встал и заправил рубашку обратно в брюки.

– А знаете, я ведь замечал, как некоторые матери смотрят на нас с Эммой, когда я привозил ее в школу. Осуждающе. Может, она у кого-то из них? Наверняка. Это все объясняет.

Фрэнк сунул телефон в карман и выставил вперед руки.

– Давайте пока успокоимся. Мы заглянем к каждой семье из школы и по соседству. И проверим все ниточки. – Он посмотрел им за спину, на Барри, который подавал ему знаки. – Мне нужно кое-чем заняться, но встретимся в участке.

Робби остался с Карлой. Похоже, все свободное время они проведут в участке. Ричард схватил Эми за локоть, и она позволила увести себя к выходу, проталкиваясь сквозь журналистов к машине.

По пути она слышала вопросы, выкрики и обвинения и задумалась о том, как же странно устроен мир и в то же время предсказуемо. Нужно нанять адвоката. Ронни был ее давним другом и помогал Эми с недвижимостью после смерти ее матери. Он наверняка знает, как себя вести, как разобраться с ненавистниками. Ричард запер двери и завел машину, даже не потрудившись пристегнуться.

– Пристегни ремень, Ричард.

Он подчинился и подъехал к задней двери участка. Радио в машине было выключено, Эми слышала только биение собственного сердца о ребра, хаотичную симфонию страха и напряжения.

– Поверить не могу, что наша жизнь стала такой, – сказал Ричард. – Как это могло случиться?

Эми молчала, не желая признавать свою роль в происходящем.

– Я правда хочу знать. Как это случилось?

– А как случаются трагедии? Ты просто живешь, тра-ля-ля, беспокоишься о всякой ерунде, а потом – бац! И по голове. И жизнь уже никогда не будет прежней.

Ричард посмотрел на нее, и они на скорости влетели на «лежачего полицейского». Оба подскочили на сиденьях.

– Иногда ты говоришь ужасные вещи.

– По крайней мере, честно, – пробормотала она, глядя в окно на появившийся в поле зрения участок.

Один лишь вид приземистого кирпичного здания наполнял ее ужасом. Когда-нибудь они найдут все ответы. Полиция либо приведет Эмму домой, либо сообщит трагическую новость, худшую из тех, что могут услышать родители.

Эми не хотела просто дожидаться этого. Нужно что-то предпринять, обязательно нужно, хотя она и не знала, что именно.

Сара

после

Итан повернулся к своей девице.

– Нам нужно уехать.

– Но мы только что приехали. Что вообще происходит? – Она посмотрела на нас, не получив ответа на свой вполне резонный вопрос. – Итан?

От того, как она произнесла его имя, проникновенно и нежно, мое сердце кулаком сжала ревность. Я поправила хвост и оглядела свои рваные джинсы и грязную майку. Не самый лучший наряд для встречи, даже в таких странных обстоятельствах.

– Ничего. Сюда приехали Сара и ее… дочь, так что нам лучше уйти.

Он вытолкал девушку из дома. Взревел двигатель, шины чиркнули по гравию. Я долго смотрела, как змеятся габаритные огни по длинной дороге среди леса, и только потом выдохнула. Хотелось расплакаться, собрать вещи и спрятаться.

Он все понял.

Осознав это, я вошла в дом, и суровая правда обрушилась на меня, словно торнадо. Эмма сидела на полу и собирала пазл, который мы купили по пути.

– Кто это был?

– Старый друг. Это его дом. Я забыла сказать ему, что мы приедем, и он рассердился.

– А кто была та красивая девушка?

Меня кольнуло слово «красивая».

– Наверное, его подруга.

Конечно, она красивая. Хотя мы с Итаном никогда не говорили про предыдущие отношения, потому что он хотел начать все сначала, я не задумывалась, привозил ли он сюда девушек. Неужели Билл их тоже привечал? И они хохотали в ванной с ковром и на простынях с собачьей шерстью и уверяли, что все замечательно? «Ой, Итан! Дом очаровательный, лучше не придумаешь. Я бы навеки здесь поселилась».

От одной мысли меня затошнило.

Итан никогда не приезжал сюда в начале лета. Всегда было слишком много дел в магазине и в Портленде, он говорил, что домик больше всего приспособлен для холодных ночей и теплых костров. А теперь решил приехать сюда с другой.

– Есть хочешь?

Эмма кивнула, и я переместилась на кухню, вытащила буханку хлеба и арахисовое масло. Эмме больше всего нравилось, когда я поджаривала тосты в кокосовом масле, клала на хлеб банан и намазывала арахисовым маслом. За две недели я изучила весьма ограниченный набор ее предпочтений, ей легко было угодить. Я по возможности старалась подсунуть ей овощи, что было сложновато со старым блендером, который и воду едва мог размешать, не говоря уже о том, чтобы замаскировать брокколи или капусту кале. К счастью, Эмма любила бататы и морковь, а недавно я обнаружила, что она любит макать кусочки красного перца в хумус.

Стараясь сохранять спокойствие, я нагрела сковородку, плюхнула в нее ложку масла и смотрела, как белая масса плавится и превращается в бесцветную жидкость. Что мне делать? Позвонить ему? Умолять не выдавать нас? Надеяться на крохотную вероятность, что он не догадался, кто она такая?

Итан уж точно не глуп. Каждое утро он смотрит новости. Если только каждую секунду он не трахает свою блондинку, он видел сообщение о пропаже. И знает, кто такая Эмма. Знает, что я сделала.

Стоит ли нам собрать вещи и уехать? И куда мы поедем? Я велела себе сохранять спокойствие – иначе я не смогу думать – и просто подождать. Я схватила из спальни телефон и убедилась, что громкость звонка установлена на максимум. Если он позвонит, я отвечу. И расскажу ему все. Я лишь надеялась, что он даст мне шанс объясниться.

* * *

Несмотря на то, какой оборот приняли события, мы провели тихий день у воды. Я выяснила, что Эмма еще не умеет читать, хотя и любит смотреть картинки. Мы изучили простые слова вроде «и» и «для», и она начала понимать. Я даже обыскала машину – не завалялся ли там комплект «КУРСа».

Мы запоминали дни недели, сколько недель в месяце и минут в часе, и важные даты и праздники. В апреле Эмме как раз исполнилось пять, хотя она и не помнила точную дату.

– И чем ты занималась на празднике по случаю своего дня рождения?

– На каком празднике?

– Ты никогда не праздновала свой день рождения?

– Вроде нет.

– Что ж, можно устроить праздник в следующем году.

– Но что это?

– Это когда приходят все твои друзья, приносят подарки и поздравляют с тем, что ты стала еще на год старше.

– Похоже, это весело.

– Конечно. Я думаю, тебе понравится.

Я обняла ее, просто не могла удержаться. Она была такой юной, так что, вероятно, еще рано устраивать большие праздники по поводу дня рождения, но я все равно злилась на ее родителей. В детстве я обожала дни рождения. Я не так часто их отмечала, потому что мама всегда была слишком усталой и обещала, что на следующий год устроит обязательно. А порой я ела покупной торт без свечей, вместо них зажигали и втыкали в торт лишь одну спичку. Еще одно сходство с Эммой.

В дом мы вернулись незадолго до ужина, стряхивая с волос воду и стараясь не наступать на острые камни и ветки. Я осмотрела дом и, убедившись, что Итан не вернулся, впустила внутрь Эмму.

– Хочешь помочь мне приготовить ужин?

Она с готовностью кивнула, мы переоделись в сухое и принялись за работу. Эмма подтащила стул к кухонному столу и взобралась на него, помогая почистить и нарезать морковь, бататы и курицу, а потом сложить все в кастрюлю.

– Дома ты часто готовила?

– Нет. Мама не разрешала мне помогать.

– Почему?

– Она говорила, что я слишком мала и только все испорчу.

– Но как иначе ты можешь научиться?

– Не знаю.

– В общем, во время готовки обязательно испачкаешься, но это весело. Обещаю, здесь ты ничего не испортишь. Договорились?

– Да.

Я вручила ей салат, чтобы она положила его в миску (а она будет есть салат?), и продолжила резать помидоры.

– Ты скучаешь по родным?

Она молчала, перебирая зелень, прежде чем положить в белую пластмассовую миску каждый листик по отдельности.

– Иногда.

– Когда, например?

– Во сне. Мне они снятся.

– Это хорошие сны?

Она кивнула и слегка улыбнулась.

– Братик так глупо смеется в моих снах.

– Твой братик забавный, наверное.

– Да. И он почти никогда не плачет. Мама с ним такая добрая.

– И это тебя задевает, потому что с тобой она не настолько добрая?

Она пожала плечами.

– А с мамой ты когда-нибудь веселилась?

– Нет. Только с папой. Он водит меня на детскую площадку.

– Обожаю детские площадки.

Она бросила в миску салат и посмотрела на влажные пальцы, а потом положила их на разделочную доску.

– Но ты же взрослая.

– И что? Взрослые тоже могут играть. Жаль, что нет игровых площадок для взрослых.

Она скорчила рожицу.

– Было бы смешно! – Эмма засунула лист в рот и пожевала. – Я люблю лазить по лестницам.

– Я тоже.

– А знаешь что? Я могу сама забраться на самый верх!

– Правда? Может, ты немного обезьянка?

– Нет, я человек! – засмеялась она.

– Да? А я-то решила, что ты настоящая обезьянка. Дай-ка проверю.

Я изучила ее руки и заставила открыть рот пошире. Эмма так расхохоталась, что даже начала икать.

– Ага, обезьянки не икают, значит, ты все-таки не обезьянка.

– Я же говорила!

– Итак, папа водил тебя на детскую площадку. И ты не обезьянка. Что еще тебе нравится?

– Не знаю. Меня часто оставляли одну.

Я разозлилась.

– Но куда-то ведь тебя водили? Например, поесть мороженого? Или купить новые игрушки? Родители целовали тебя и говорили, какая ты умница?

Я отдала ей помидоры, чтобы бросить в салат. Эмма кинула горсть и вытерла руки о шорты.

– Обычно нет.

– Но ты ведь знаешь, какая ты особенная, да?

– Не знаю.

– Да, ты особенная. Я поняла, что ты самая необыкновенная девочка из тех, кого я встречала! А я встречала много девочек.

– Ты отвезешь меня обратно?

От вопроса я похолодела. Я отложила зазубренный нож и сосредоточилась на дыхании.

– А ты хочешь обратно?

– Нет, мне нравится здесь.

– Правда?

– Здесь мой лучик любви сияет.

– Что за лучик любви?

– Так нам объясняла учительница – когда ты делаешь что-то хорошее, твой лучик любви сияет, а когда плохое, он тускнеет. Из-за мамы мой лучик любви всегда был тусклым.

– Эмма, посмотри на меня и послушай внимательно. Это очень важно. Вот так.

Я вытерла руки полотенцем, поставила ее на пол и поманила за собой в гостиную. Там мы сели.

– У меня неприятности?

– Нет, солнышко. Конечно нет. Просто я… хочу кое-что тебе объяснить. Все очень запутанно. Ты понимаешь, что значит «запутанно»?

– Это значит очень сложно, да?

– Да, именно так. Э-э-э… – Я не знала, с чего начать. – Когда я увидела, как плохо с тобой обращается мама, мне захотелось тебя защитить, я решила, что просто обязана это сделать. Как будто ты моя дочь. Это тебе понятно?

– Как будто ты моя мамочка?

– Да, что-то в этом роде.

– Но ты никогда не будешь такой, как мама.

– Не буду.

– А у моей мамы будут неприятности?

Настала моя очередь пожимать плечами.

– Не знаю. Но у меня могут начаться крупные неприятности из-за того, что я не твоя мама.

– Но мне здесь лучше. Я не хочу возвращаться никогда.

Вот оно. Вот чего я ждала, задавая себе столько вопросов. Хочет ли она остаться? Счастлива ли она? Чувствует ли себя в безопасности? Я положила ладонь на ее волосы и откинула несколько выбившихся локонов, а потом опустила руку ей на щеку.

– Мне тоже здесь нравится, Эмма. И я хочу, чтобы ты была в безопасности. Но нам придется разобраться, что делать дальше. Потому что, если нас здесь найдут, мы обе попадем в беду.

– Например, тот человек?

– Какой человек?

– Твой друг. Из-за него мы можем попасть в беду?

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

– А можно поужинать? Я проголодалась.

Я засмеялась и встала с дивана.

– Давай закончим с готовкой, шеф-повар.

– Я не шеф-повар!

– Сегодня – шеф-повар. Самый лучший.

Она хихикнула, и мы вернулись на кухню, закончили готовить и тихо поужинали под звездами.

* * *

На ночь мы вдвоем уютно устроились на широкой кровати, и между нами осталась еще куча места. Утром мы проснулись поздно, и я начала готовить кофе и завтрак.

Мы чередовали каши, тосты с арахисовым маслом, яичницу и смузи. Эмма, похоже, не имела определенных предпочтений, и ее было легко удивить.

Я посмотрела на часы – почти десять! – и приступила ко второй чашке кофе, когда услышала стук в дверь гаража.

– Вот суки!

Сидящая на полу Эмма резко вскинула голову, шокированная таким выражением.

– Ты сказала плохое…

– Я знаю. Знаю, солнышко. Прости. Слушай. Посиди здесь, ладно? Я мигом.

Я схватила чашку с кофе, пытаясь не расплескать его на пол, и наткнулась на Итана в коридоре, около стиральной машины.

Его лицо было угрюмым, дыхание тяжелым, а волосы в беспорядке. Выглядел он так, будто совсем не спал, что было вполне вероятно, если он ехал до Портленда и обратно без остановки.

– Я…

Он забрал у меня из рук кружку и поставил ее на стиральную машину. Схватил меня за локоть, слишком сильно, и повел в гараж. Там он ослабил хватку, уставился на мою руку, на которой уже бледнели следы его пальцев, и пробормотал извинения. Театрально вздохнув, он начал расхаживать по гаражу в своих рабочих ботинках. Я заметила, что под мышками его серая футболка промокла от пота, а когда он провел рукой по волосам, над джинсами с низкой посадкой мелькнул живот.

– Не знаю даже, что сказать и с чего начать, – произнес он так тихо, что мне пришлось наклониться к нему. – Во-первых, ты не имеешь права находиться здесь без моего ведома. Мы расстались. Это не твой дом.

– Я знаю. Прости.

– Помолчи. Ничего не говори. Ни слова, Сара, или, клянусь Богом, я не сдержусь.

Я закрыла рот и скрестила руки на груди.

– Во-вторых, если эта девочка – та, о ком я подумал, ты либо сейчас же идешь в полицию, либо это сделаю я. Ты понимаешь, что если ее здесь увидят, я окажусь в тюрьме? А тебя посадят до конца жизни? Если ты только случайно не наткнулась на нее в лесу по пути в полицию, тебе лучше объясниться. Сейчас же.

Я воздержалась от шутки по поводу того, что он даже способен разговаривать, а не просто надавать мне пощечин. Нужно рассказать ему свою историю без экивоков. И постараться, чтобы сердце не колотилось при виде Итана так же, как полгода назад.

– Давай пойдем в дом. Не хочу оставлять Эмму в одиночестве.

– Боже! Так это она?

Я развернулась и опустила гаражную дверь.

– О чем ты? Ты ведь и так уже знаешь.

Он хлопнул ладонью по столу.

– Мне не хотелось в это верить, Сара! Я надеялся… даже не знаю… На то, что ты удочерила ребенка или что-то в этом роде. Надеялся, что ты не похитила девочку, которую ищет вся страна!

– Ну, мне жаль тебя разочаровывать, но я не удочеряла ее. Просто успокойся. Все не так, как кажется. Клянусь.

Он в отчаянии всплеснул руками. Я хорошо помнила этот жест.

– Ну слава богу, значит, все не так, каким кажется. Теперь мне гораздо лучше, хотя похитительница и ее жертва по-прежнему в моем доме. Дедушка, наверное, переворачивается в гробу.

– Ох, только не приплетай сюда Билла. Я не какой-нибудь жуткий маньяк, а она не беспомощная жертва, ожидающая смерти. Я не сделаю ей ничего плохого. Я-то уж думала, что ты как никто другой это понимаешь.

– Ох, прошу те…

– И, кстати, твой дедушка прекрасно понял бы мой поступок. Если ты дашь мне две минуты на объяснения, ты их получишь.

Я захлопнула дверь, схватила свой кофе и сделала гигантский глоток, поморщившись, когда горячая жидкость обожгла горло и язык.

Эмма играла в гостиной.

– Солнышко, ты помнишь моего друга Итана? Он хочет со мной поговорить. Ты не могла бы пойти вниз и поиграть немного там?

Она собрала игрушки.

– Одна?

Она сглотнула, и в глазах отразился типичный детский страх перед подвалом.

– Или знаешь что? Мы с Итаном выйдем на воздух. – Я открыла дверь во двор и поставила кружку с кофе на складной столик на террасе. – А ты играй здесь, и если что-то понадобится, постучи в стекло, хорошо?

– Ладно.

– И поешь овсяное печенье.

Она хихикнула и снова села, с головой погрузившись в свой игровой мир. Итан встал у кострища, и на его лице отражалось… Что именно? Шок? Недоверие? Понимание? Потом он шагнул к металлическому столику и наконец сел.

Я закрыла дверь и вздохнула.

– Не могу поверить в происходящее. Рассказывай.

И я рассказала. Начала с командировки, когда я впервые увидела Эмму в аэропорту, и как она запала мне в душу, хотя я мало о ней думала до поездки по работе в Лонгвью. Рассказала о фотографиях, которые сделала Мэдисон, как я поехала туда, чтобы понять, как обстоят дела, и увидела ее на дороге, а после школы – в лесу.

Рассказала, как приняла поспешное решение, хотя на самом деле намеревалась вернуться домой, как мне пришлось разбираться с последствиями своих действий. Итан хорошо меня знал и понимал, что я редко действую спонтанно. Если я так поступила, на то были серьезные причины.

– Но почему ты не обратилась к властям? Почему не отправила ее в официальное учреждение? Почему не добилась, чтобы против родителей завели дело?

Я снова глотнула кофе, теперь уже едва теплый.

– Потому что ничего бы из этого не вышло, сам знаешь. Мне бы не поверили, а даже если поверили бы, ее забрала бы социальная служба и отправила в приемную семью, а меня стали бы спрашивать, какое я имею к этому отношение. Я не из отдела семьи и опеки, чтобы доказывать жестокое обращение с ребенком, отсутствие должной заботы и негодность родителей, но тем не менее знаю, что по закону это почти невозможно. В смысле, даже наркоманам оставляют детей, потому что это их дети. Трудно идти против биологических родителей.

Он понял, что я хочу сказать, это читалось в его глазах. Пусть он никогда не задумывался о подобном и не соглашался с моим поступком, но понимал, почему я это сделала.

Я взглянула на Эмму, по-прежнему играющую на ковре. Она отвлеклась от овсяного печенья на разговор с куклой.

– Сейчас она счастлива, Итан. Она хорошо питается. Хорошо спит. Больше никаких синяков. Она даже не хочет ехать домой. Мы говорили об этом. У нее такие родители… Я просто не могу вернуть ее, зная, какая у нее будет жизнь. Что с ней может случиться.

– Но тебе придется, Сара. Ничего не поделаешь. Ты хоть представляешь, как тебе повезло, что тебя до сих пор не схватили? Это же настоящее чудо! У тебя еще есть шанс поступить правильно.

– А поступить правильно – это…

– Вернуть ее семье. Даже если они ужасны, они все равно ее родители. А ты – нет. И никогда не будешь.

Я чувствовала себя ее матерью, Итан даже представить себе не мог, насколько отчетливо.

– Даже если ей опасно там находиться? Ты сам-то себя слышишь? Можно подумать, биология оправдывает подобное поведение. Мы говорим о конкретном ребенке, Итан. О человеке. Не о деревяшке какой-нибудь.

– Спасибо, что уточнила, Сара. Боже! – Он пожевал нижнюю губу. – Ты не… ты ведь не знаешь, как они ведут себя каждый день. Тебе кажется, что знаешь, но на самом деле нет. Может, у них был неудачный день или накопился стресс. А ты… у тебя же нет детей, ты не знаешь, каково это.

– Но я знаю, каково это. У меня была такая мать. Которая меня бросила.

– Вот именно. Не Эмма решила уехать. Это ты ее забрала. В этом вся разница.

– Я знаю. – На мою руку сел комар, и я смахнула его. – Кстати, кто та девушка?

Он уже открыл рот, но тут же закрыл его.

– Никто. Просто знакомая.

– Хм… А выглядит давней подружкой.

– Хватит, Сара. Это тебя не касается.

Я откашлялась.

– Мне стоит волноваться на ее счет? Что она обо всем догадается?

– Нет. Вряд ли. Она не смотрит новости.

– Недостаточно взрослая, чтобы смотреть телевизор так поздно ночью? – пошутила я, поднося к губам остывший кофе.

– Очень смешно. – Он встал и потянулся, взмахнув руками над головой по широкой дуге, а потом расслабленно уронил их. – Мне нужно поспать. Я на ногах уже два дня. А как только я отдохну, мы придумаем, что делать. Но не сейчас. Мне просто… просто нужна свежая голова. А сейчас я неспособен думать. Я буду спать внизу.

– Мы придумаем?

– Теперь ведь у нас нет выбора, правда, Сара? Потому что ты чудесным образом втянула меня в свою зловещую паутину.

Я покачала головой и подошла к двери в дом, но помедлила.

– А знаешь, Итан, ты понятия не имеешь, как я провела последние полгода. Понятия не имеешь. Так что не смей меня осуждать, ни секунды. Я поступила, как считала правильным. И, хотя сейчас сожалею о том, каким именно образом я это сделала, но не сожалею о том, что сделала.

Он снова отвернулся и изучал озеро.

– Ты говоришь о ней или о нас?

– А какая разница? – Я открыла дверь, шагнула в гостиную и закрыла дверь за собой. Я улыбнулась Эмме. – Как дела?

Я налила себе еще одну чашку кофе и прислонилась к кухонному столу. В прежней жизни я всегда мечтала о такой сцене: маленькая девочка на ковре, Итан снаружи, наша прекрасная семья, забравшаяся далеко в лес на спонтанный летний отдых. Какой жестокой бывает жизнь. И все же мы здесь и вместе. Наконец-то вместе.

до того

Я пряталась около ванной, стоя на четвереньках и пытаясь не хихикать, хотя это было непросто – уж больно веселой оказалась игра, а мама не позволяла веселиться, разве что в присутствии ее друзей. Я обожала их пятничные посиделки за картами, когда мне разрешали лечь спать попозже и я слушала разговоры взрослых, мельтеша у них в ногах. Только в эти вечера я чувствовала себя свободной, могла допоздна читать или смотреть телевизор, пока не начинали болеть глаза.

Они вшестером болтали заплетающимися от спиртного языками. По комнате расплывались белые облачка с густым запахом табака. Отец махал руками, отгоняя дым, словно пробирался сквозь паутину. У него была аллергия на сигареты, но он никогда не выгонял маму курить на улицу. Вместо этого он полночи кашлял и хрипел, а ей и в голову не приходило интересоваться причиной. Я немного послушала их разговор, в основном о взрослых проблемах, в которых не разбиралась.

А потом быстро скрылась и проползла в столовую, чувствуя себя младенцем. Колени прижимались к деревянному полу. Стало тише, поскольку игра приобрела серьезный оборот, слышно было только, как ложились на стол карты и щелкали покерные фишки. На отцовском проигрывателе напевала Билли Холидей. Мама любила джаз, виниловые пластинки, моду двадцатых годов, длинные мундштуки и в особенности Билли Холидей, ее восхитительный хрипловатый голос и трагическую судьбу.

А отцу нравилось все, что нравилось маме. Он рассказывал, что она прямо с ума сошла, увидев его проигрыватель. Немедленно накупила горы пластинок, и они всю ночь слушали старую музыку кантри, классический рок и настоящий блюз, попивая виски. Он говорил, что влюбился в нее именно тогда, увидев, в какой восторг ее приводят простые вещи. И этот восторг мог заполнить всю комнату, а то и весь мир – как ему казалось.

Я подобралась поближе, чтобы послушать нашу соседку Мэрилин, которая вечно шептала, словно рассказывает секрет.

– Ну… Дети вроде твоей дочери. Сама понимаешь.

– Дети вроде моей дочери? Это еще что значит, Мэрилин? – резко вскинулась моя мать.

Она отсчитала фишки для неуверенной ставки.

– Ох, умоляю, Элейн, ты прекрасно знаешь, о чем я. Ты не заморачиваешься с воспитанием. Она же просто следует за тобой как глупый щенок, в надежде на поощрение. Она хочет лишь, чтобы ты обратила на нее внимание, а ты никогда ее не замечаешь. Обращаешься с ней как с недоразумением. Как будто она не твоя дочь! Ты и понятия не имеешь, насколько тяжело это бывает. С моими мальчиками так тяжело…

Я снова села, пытаясь понять сказанное. Дети вроде меня? Что она имела в виду? Я ведь не хожу за матерью как щенок. Я даже ее не люблю, это видно каждому. Я навострила уши, ожидая, что отец встанет на мою защиту, но он смолчал. Все уже сменили тему. Минуту назад я собиралась прокрасться в комнату и испугать их, чтобы фишки рассыпались дождем, но теперь мне уже расхотелось.

Я встала, встряхнула затекшую левую ногу, на цыпочках пошла к себе в комнату и схватила с кровати своего игрушечного кролика Рокси. Я перебирала его мягкий мех, выдергивая шерстинки и скатывая их в пальцах как тесто. Мне хотелось вернуться и подслушать, но я боялась. Говорила ли обо мне мать? Неужели она позволила чужим людям говорить обо мне гадости?

Я скользнула под одеяло. Занавески не были задернуты, и я видела яркий серп луны на небе. Совсем узкий, но я различала улыбающегося лунного человека, пусть у него и осталось всего пол-лица. Казалось, весь мир улыбается, кроме меня. Только не сегодня. У меня не было причин улыбаться. Мать считала меня досадной помехой. Как и все остальные. Завтра я посмотрю слово «недоразумение» в словаре и спрошу папу, что оно значит и считает ли и он меня такой же.

Я крепче обняла кролика и приняла решение, что больше не стану ни о чем просить маму. Не буду повсюду следовать за ней и ждать ее внимания.

Я закрыла глаза, но от их смеха тряслись стены, и я долго не могла заснуть. Уже после полуночи я встала и заткнула полотенцем щель под дверью, чтобы не проникал сигаретный дым. Он вечно пропитывал волосы и одежду, так что хотелось помыться. Когда на улице уже начало светлеть, я наконец отключилась, гости разошлись, их машины проревели по дороге, и мои родители пошли спать.

* * *

В следующие несколько месяцев я изо всех сил старалась не беспокоить мать. Она уходила все чаще, я оставалась с отцом и совершенно против этого не возражала. В те вечера, когда мама уходила, мы играли в мяч, ходили за мороженым и готовили ужин. Она хотела стать актрисой и постоянно ходила на пробы, встречалась с агентами или другими актерами за выпивкой. Ей всегда хотелось попасть на телевидение. Она уверяла, что на Среднем Западе такого не случится, и постоянно твердила отцу, что нужно переехать в Лос-Анджелес.

У него была не самая высокая, но важная должность на местном сталелитейном предприятии, и он не мог просто бросить работу, пока у семьи нет других доходов. В Лос-Анджелесе не предлагали привычную для отца работу, и они постоянно ссорились из-за того, что он не найдет место в Калифорнии.

Один раз мама снялась в рекламе средства для мытья посуды «Доун». Она сделала копию чека и повесила ее в рамочке на кухне. Стоило отцу заговорить про бюджет, пожаловаться на наши финансовые проблемы, надев очки и взяв большой калькулятор в руки, как мама щелкала искусственными ногтями по рамке и настаивала, что она тоже вносит свою долю.

Хотя мне одежду покупали в секонд-хенде, потому как мама считала, что я все равно запачкаю новую одежду в школе, сама она приходила домой с новыми сумочками, драгоценностями и яркой винтажной одеждой, которая выглядела очень дорого. Я никогда не спрашивала, откуда все это, и не просила купить мне новые вещи или хотя бы игрушку. Иногда в ее отсутствие я наряжалась в ее платья и красилась, изображая из себя актрису. Я разрисовывала лицо и прыскала на ключицы духи, как тысячу раз делала она.

Если она спрашивала, куда подевалось то или это, отец придумывал какое-нибудь жалкое оправдание, что он убрал в другое место или постирал, или косметика закатилась под кровать. Он знал, чем я занимаюсь, слышал, как я пою и танцую в их спальне, в любимой одежде матери и с ее косметикой, но никогда не запрещал.

По выходным я играла с другими соседскими детьми, хотя у меня не было настоящего друга. Казалось, мы живем в Индиане временно, ведь маме всегда хотелось жить в другом месте, и потому я не слишком привязывалась к другим детям. Ходила в школу, делала уроки и играла.

Но не вкладывала душу ни во что, и друзья это чувствовали. Меня никогда не приглашали на детские праздники или в гости с ночевкой. Все приходили в школу после очередного дня рождения, радостные и полные впечатлений, а я просто доставала свой обед из бумажного пакета и делала вид, что мне все равно. Не сказать чтобы я была изгоем, просто обо мне вечно забывали. Я была никем. Недоразумением.

Только моя мать была душой нашей семьи, больше ни для кого не было места. Мне так хотелось братика или сестренку, хоть кого-нибудь, с кем я могла бы играть и о ком заботиться. Но я и не заикалась об этом при матери, она питала к детям отвращение, как некоторые люди к паукам. По сравнению с ее чувствами, мыслями и действиями я была вторична. Я привыкла не высовываться и ходить на цыпочках. Просила немного, а ожидала еще меньше.

Каждый раз, когда мне что-то нравилось, наступало разочарование, и это вошло в привычку. И я просто молилась. Не думаю, что я верила в Бога, я слабо представляла себе его, а может, ее. Но на тот случай, если он существовал, я просила о переменах.

Мне нужно было за что-то ухватиться – нужен был какой-нибудь добрый знак, лучший друг, потрясающие каникулы, новая мама. Я была еще слишком мала для разочарований, но такой меня сделала мать со своей всепоглощающей мечтой о Голливуде.

после

Итан проснулся поздно. Я уже уложила Эмму и решила утопить печали в чашке кофе без кофеина и бутерброде с арахисовым маслом и бананом. Я услышала Итана до того, как увидела: тяжелые шаги из подвала звучали предупреждением. Я как раз слизывала последние крошки хлеба и арахисового масла с ножа, когда Итан вышел из тени на верхней площадке лестницы.

Я откашлялась и засуетилась, насыпая молотый кофе в кофеварку. Налила в нее воды до самого верха и нажала кнопку «Пуск», а уж потом обернулась.

– Ты больше не пользуешься «Кемексом»? – спросил он.

Это было похоже на предложение мира, и я приняла его.

– Ну, сам понимаешь. Я не планировала все это.

Мы оба рассмеялись, и наш печальный смех еще надолго повис в воздухе гостиной.

– Прости за то, что испортила твои планы… с подругой.

Он отмахнулся и пошел на кухню. Скрестил руки на груди и прислонился к столу. Я вдыхала такой родной запах его кожи. Все мое тело загудело, и я снова откашлялась. Итан стоял всего в шаге от меня. Как легко было сократить это расстояние и броситься к нему…

– И что теперь?

– Точно не знаю.

– В смысле… Как у тебя это получилось? Почему тебя не ищут? Никто не видел, как ты ее увела?

Меня кольнуло слово «увела», но я знала, что он прав и что мне повезло. Я пожала плечами и встала на цыпочки, чтобы достать из шкафчика кружку.

– А мне можно?

Я озадаченно посмотрела на него.

– Кофе? Ты начал пить кофе?

Во мне вскипела злость. Я представила, как он пьет кофе с новой подружкой, и хотела заорать.

– Иногда. – Он повел плечами. – Как-то вот захотелось.

– Ну, он без кофеина, так что ты не взбодришься и все такое.

– Мне подойдет.

Я неохотно вытащила вторую кружку, дождалась, когда приготовится кофе, и налила нам по чашке. Почти шесть лет я умоляла его выпить хоть чашку, и теперь он захотел сам? Что это стряслось?

Мы дули на кофе и неуверенно пили, стараясь не обжечься. Какие еще перемены в нем произошли? Какие секреты он хранит?

– Итак, ее семья. Расскажи подробнее, – попросил он.

– Уверена, что пресса уже описала их куда лучше, чем сумею я.

– Ну, я не особенно много смотрел, но… Пропавшая белая девочка привлекает немало внимания прессы…

Он хрустнул пальцами и вздохнул.

– Да. Хотя это несправедливо.

– Кажется, я даже видел петицию о том, чтобы срубить ту рощу.

– Та роща…

В ней я пряталась. Именно благодаря роще я сумела сюда добраться.

– Что насчет рощи?

Он сделал большой глоток.

– Ничего. Я кое-что читала, но с телефона. А связь здесь паршивая. Ты изменил пароль… – Прозвучало это с укором. – Я к тому, что сайты загружаются целую вечность.

Я переместилась в столовую и плотнее запахнулась в кофту. Несмотря на жару, после заката температура снаружи всегда падала.

– В смысле, я понимаю, что это безумие. Но если бы ты видел ее родителей… ее мать, как она трясла Эмму и кричала на нее. Кошмар.

– Не сомневаюсь, но…

– Знаю, знаю. Но я тоже совершила ужасный поступок.

– Ты должна понимать, что одна пощечина – еще не жестокое обращение. Подумай о том, как воспитывали тебя. Как воспитывали меня! Меня постоянно шлепали! Это не значит…

– Хватит. Я знаю, что видела. Знаю, что слышала. Как она кричала… Почти как животное. И я знаю, что у родителей бывают неудачные дни. Я этого не отрицаю. Но она в точности так же вела себя и в аэропорту несколько месяцев назад. Эмма даже ничего не сделала, а мать на нее набросилась.

– Погоди, так ты видела эту девочку несколько раз?

– Я же говорила.

– Ну, в тот момент я буквально спал на ходу. – Он плюхнулся в кресло напротив. – Помимо всего прочего, ты не знаешь… Ну, к примеру, может, она больна или, не знаю, трудный ребенок… Ты просто не в курсе, Сара.

– Об этом я тоже думала. И все понимаю. Но у нее синяки по всему телу и жуткая отметина после пощечины, и…

– Но синяки могут быть от чего угодно. Пощечина – понятно. Но не синяки.

Я хлопнула ладонью по столу.

– Слушай, с тех пор как Эмма у меня, с ней не возникло ни одной проблемы. За все время! Она в буквальном смысле самый легкий ребенок из тех, кого я знала. Она спит так, будто не спала целую вечность. Ест все, что я перед ней поставлю. Я разбираюсь в детях. Дети – это вся моя жизнь, мой бизнес. И я знаю, точно знаю, что со мной ей лучше. Она в безопасности.

– Ну ладно, отлично. Она в безопасности. Так обратись в службу защиты детей, и дело с концом.

– Ты издеваешься, Итан? Ты правда не помнишь ничего, о чем мы говорили, когда ты приехал? Система не работает. Хорошие люди делают для детей, что могут, но толку от этого все равно никакого. Для ребенка это кошмарный процесс, и почти невозможно доказать, что родители пренебрегают своими обязанностями, если в службу обратится посторонний. В лучшем случае ее поместят в интернат. А этого не будет. Я не позволю.

Итан повертел кружку в руках.

– Не тебе говорить, что случится, а что нет. Ты забрала реального ребенка из реальной семьи. Мы тут не теоретизированием занимаемся. Ты совершила преступление. Настоящее преступление. За которое тебя могут посадить в тюрьму. И даже меня могут посадить. Это ты понимаешь?

– Да, понимаю.

Он подался вперед.

– Нет, на самом деле понимаешь? Понимаешь, что все по-настоящему? То есть это не реакция на наше расставание?

– Ох, ради бога. Это не отчаянная мольба о внимании.

Итан забарабанил пальцами по столу.

– Не могу поверить, что ты украла ребенка. Как такое вообще могло случиться?

Я закатила глаза.

– Я понимаю. Уж поверь. Это безумие. Но… даже не знаю. Когда я снова ее увидела, то почувствовала, что обязана вмешаться. Разве у тебя не бывает такого, что ты просто знаешь, как нужно поступить?

На одну мучительную секунду он встретился со мной взглядом, а затем отвернулся.

– Есть разница между словом и делом. Ты должна это понимать.

– Конечно, я понимаю.

Повисла неловкая пауза.

– В общем, ладно.

– Нет, постой. – Я накрыла его руку своей, и от теплого прикосновения мы оба вздрогнули. Я отдернула руку. Итан встал. – Итан, пожалуйста, не пытайся меня заткнуть. Поговори со мной.

Он прошелся взад-вперед, сплетя пальцы за головой. Наконец, через несколько напряженных секунд снова сел.

– О чем?

– Давай на секунду забудем об этой ситуации.

– Ладно.

– Я просто хочу знать, почему.

– Что почему?

– Почему не я.

Господи, как же жалко это прозвучало, как в неудачной серии «Секса в большом городе». «Почему я не твоя единственная, Мужчина Моей Мечты?»

Итан скрестил руки на груди и посмотрел на меня так внимательно, как никогда прежде. Он молчал целую минуту. Мне хотелось встряхнуть его, потребовать, чтобы он немедленно все рассказал, объяснил, и я смогла бы наконец жить дальше. Но он тянул. Я решила не напирать.

– Слушай…

– Сара?

В дверях стояла Эмма, прищурившись на яркий свет в кухне.

Я подскочила.

– Что такое, солнышко? Что-то не так?

– Пить хочу.

Я схватила на кухне стакан, налила половину и протянула ей. Она выпила с закрытыми глазами и вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Хочешь пописать?

– Нет.

Итан не сводил с нас оценивающего взгляда. Я отвела ее обратно в спальню и помогла забраться в постель.

– Тебе нужно выспаться, а утром поможешь мне приготовить оладьи, хорошо?

Я почувствовала, как она улыбается в темноте.

– С голубикой и шоколадной крошкой?

– И настоящим кленовым сиропом.

– Ага.

Она натянула одеяло до самого подбородка и через несколько минут снова уснула. Я осторожно вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь.

– А у тебя хорошо с ней получается.

– Ты как будто удивлен.

Я схватила кофейник и снова наполнила чашки.

– Ну, учитывая ситуацию, да. Удивительно, насколько…

– Насколько все выглядит обыкновенным?

– Ну, не то чтобы обыкновенным, но что-то в этом роде.

Я опять села напротив него, желая возобновить разговор.

– Так о чем ты говорил?

Он покачал головой.

– Неважно. В другой раз. Нужно определиться, что делать с ней. Ты не можешь здесь оставаться. Ты ведь это понимаешь, правда?

– Да. И прости за то, что привезла ее сюда. Мне правда жаль. Это место… просто показалось мне достаточно отдаленным и безлюдным. Я не думала, что ты появишься. Я думала… в общем, не знаю, о чем я думала. Прости.

– Ты поставила меня в ужасное положение. Ужасное.

– Я знаю. – Мы оба отхлебнули кофе, прислушиваясь к уличному шуму. – Мы никогда не приезжали сюда летом.

– Сара, я должен кое-что тебе сказать.

Внутри все похолодело, я почувствовала себя пойманной на крючок рыбой. Мне хотелось крикнуть: «Пожалуйста, не надо!» Если он женится или собирается завести ребенка, я убью его голыми руками, и к похищению добавится обвинение в убийстве. Этого я не вынесу.

– Подожди. Мне нужно еще кофе. – Я встала и трясущимися руками плеснула себе остатки из кофеварки. Я осталась на кухне, на безопасном расстоянии, пытаясь прочитать выражение его лица. – А ты уверен, что я хочу это услышать?

– Вероятно, нет.

– Супер. Но придется через это пройти.

– Я уезжаю из Портленда.

Я открыла рот и закрыла, а потом сделала несколько шагов к столу.

– Постой. Что? Уезжаешь? В смысле, на самом деле уезжаешь? Но ведь вся твоя жизнь связана с Портлендом. Ты любишь Портленд больше, чем я.

– Да.

– И твой магазин. Да все! – Я села напротив него. – Как ты можешь уехать? Что-то случилось с кем-нибудь из твоей родни?

– Нет, ничего такого. Просто… не знаю. Пришло время для перемен.

– Но почему? Вся твоя жизнь связана…

– Я знаю.

– Тогда почему?

– Как я и сказал, время начать все сначала.

Ни одно его слово не звучало правдиво. Мы прошли через тяжелое расставание, но Итан не из тех, кто просто бросает все и начинает заново. Он пустил в Портленде корни. Мы всегда считали, что навсегда останемся там. Где бы мы ни были, как бы далеко ни уезжали, это был наш дом.

– Я потрясена.

Он передернул плечами.

– И когда?

– Скоро.

Он глотнул кофе и снова опустился на стул.

– Это имеет какое-нибудь отношение к нам?

– Что? Нет, конечно.

Дыхание на мгновение застыло у меня в груди.

– Может, это имеет отношение… к ней?

Он открыл рот, явно не зная, как ответить. Я встала так поспешно, что стул скрипнул об пол. Я подошла к двери во двор, распахнула ее и вылетела наружу. Я была без обуви, но все равно побежала по склону, острые камни и ветки царапали мне ступни, пока силы гравитации несли меня к берегу озера Фейри. Здесь было сделано столько обещаний, а теперь он все бросает и уезжает бог знает куда с какой-то девицей, которую знает несколько месяцев.

И тут я захохотала, потом смех перешел в истерические рыдания, а затем в гортанный крик. Почему мужчины так поступают? Я слышала столько историй о том, как следующая в очереди получает все. Это были печальные, тоскливые истории, и сейчас я стала жалкой героиней такого рассказа. Это случилось. У меня ребенок, ради которого я готова пойти на все, многообещающая карьера, город, который я полюбила благодаря Итану, а он все это бросает.

Уезжает от меня.

Я осела на землю и опустила голову на колени. К горлу подкатила желчь, и я проглотила ее, сделав несколько глубоких вдохов. Через несколько минут появился Итан, ветки хрустели под его ногами, когда он пробирался к озеру.

Я подняла голову в темноте.

– Как ты можешь?

– Могу что? Переехать?

– Нет, я про нас. Про все! Ты все разрушил.

Он невесело усмехнулся.

– Я? Проверь свои заметки, Сара, это ведь ты со мной порвала. А мне что было делать?

– Я порвала с тобой, потому что ты не хотел того же, что хотела я! Ты не хотел быть со мной.

Он подошел ко мне, и в его голосе прозвучало столько злости, что я испугалась:

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Понятия не имеешь.

Он развернулся и подошел к берегу.

– Итан, я должна кое о чем тебя спросить.

– О чем? – отозвался он резко, но без эмоций. Контур его спины выделялся на фоне сияющей черной воды.

– У тебя было кольцо?

Он не ответил, так и стоял, положив руки на бедра. Прошла минута, потом две.

– Ответь, Итан. У тебя было…

– Да, у меня было кольцо.

Я чувствовала себя так, будто меня окунули в ледяную ванну. Я схватила его за руку и попыталась развернуть.

– Когда? Когда ты его купил?

– Давно.

– В Кэннон-Бич?

Он опустил голову и вздохнул.

– Да. В Кэннон-Бич у меня было кольцо. Я так понимаю, ты его нашла.

– Да. – Весь мир закружился перед глазами. Я обернулась на дом, размышляя, не вернуться ли нам. – Не понимаю. Мы были вместе шесть лет, и ты никогда…

– Да. – Он сел, а потом лег на каменистую землю и закрыл глаза руками. – Не знаю, что сказать, Сара. Я много раз хотел, а потом передумывал. Я хотел. Хотел сделать тебе предложение, но потом…

– Что потом? Что случилось? – Из меня словно вышел весь воздух. Тело плавилось. – Ты просто передумал?

Он сел, и несколько камешков прилипли к его рубашке.

– Да. Передумал.

– Даже не знаю, что на это сказать.

Боль в моем голосе разнеслась эхом в ночи.

– Прости, Сара.

– Ну ладно. Все кончено, ведь так? Теперь это уже неважно.

– Мне хотелось, чтобы это была ты. Правда.

– Пожалуйста, давай обойдемся без этих нелепых клише.

Он посмотрел на меня и печально улыбнулся в темноте – паршивый ответ на затянувшееся молчание.

– Я правда хотел, чтобы это была ты.

– И почему же этого не случилось?

– Потому что я дерьмо.

Я фыркнула. Мы оба знали, что это конец. Настоящий конец, наша пара распалась, как печенье в молоке. У меня перехватило дыхание. Он хотел жениться на мне, но передумал.

Мы посидели еще несколько минут, а потом я наконец встала и отряхнула грубые джинсы.

– Через несколько дней мы уедем. Можешь не волноваться, нас здесь никто не найдет. – Голос казался мертвым, пустым. – Мне нужно проверить, как она.

Я пошла обратно к дому, высматривая в темноте корни и ветки.

– Сара?

Я обернулась, по-прежнему думая о том, куда поставить ногу, чтобы побыстрее вернуться к дому на холме.

– Ты должна отвезти ее обратно домой. Прямо отсюда. Ты поняла?

– Да, я поняла. Ты хочешь, чтобы я отвезла ее домой.

– Нет, я говорю не о том, чего хочу, а о том, что ты должна сделать.

– Или что, Итан?

– Или я сдам тебя властям. Ты слышишь? Это не просьба.

– Серьезно?

Я повернулась к нему, в темноте под луной его лицо выглядело размытым пятном.

– Никогда в жизни не был более серьезным. Я сдам тебя полиции, если девочка не вернется домой в течение двух дней. Я это сделаю.

Я заледенела от страха. Едва заметно кивнула и пошла к дому.

Он на меня заявит? Не может быть. Я нырнула в спальню и легла, ожидая, когда щелкнет дверь террасы и раздадутся шаги на лестнице в подвал. Неужели он способен внезапно возненавидеть того, кого так любил?

Всю ночь я не спала, Эмма размеренно дышала рядом, время от времени ворочалась и что-то бормотала или скрежетала зубами.

Когда взошло солнце, я наконец задремала и пробудилась от того, как Эмма лепечет что-то своей мягкой игрушке.

– Ну, доброе утро, – просипела я. Язык был ватным, во рту стоял вкус кофе.

Я встала, наскоро почистила зубы, умылась и связала волосы в неопрятный хвост. Выйдя из ванной, я окинула взглядом кухню, подошла к двери подвала, сделала глубокий вдох и спустилась по лестнице.

В комнате было темно и пусто, кровать заправлена – похоже, Итан не ложился. Я побежала наверх, на улицу. Его машина исчезла.

Итан уехал, а скоро уедет и из нашего города и навсегда пропадет из моей жизни. Я осталась одна. Только его угроза на меня донести нависла над головой, словно петля.

Загудел телефон, и я прочитала сообщение.

«Я говорил серьезно. У тебя двое суток».

Мне предстояло сделать выбор между возможным разоблачением и девочкой, которая нуждается в защите. Я понятия не имела, что делать дальше.

после

Мы вошли в магазин незадолго до закрытия.

Мы всегда ходили в это время, когда работники слишком устали, чтобы обращать на нас внимание. В это время матери уже дома с детьми, что и хорошо, и плохо одновременно. В магазине нет родителей, которые бы нас разглядывали, зато продавцы могут и присмотреться. Эмма надела шляпу, в руках держала электронную игру, поглотившую все ее внимание.

Я закупалась сразу помногу, чтобы не ездить в магазин слишком часто, но при этом менять меню. Мы уже шли с полной тележкой, одно колесо заедало. Запасы наличных истощались, но пока хватало. Я пыталась понять, что хуже – оказаться в руках у властей или отдать Эмму обратно? Что с ней будет? И как я сумею ее вернуть после всего случившегося? Моральные принципы Итана позволили ему думать, будто он знает, как я должна поступить, но он не видел Эмму рядом с матерью.

Он не знал всего, что знаю я. Мне снова пришла мысль оставить ее у полицейского участка, но я не верила, что даже власти сумеют поступить правильно. Да и как я объясню это ей? Как смогу попрощаться? Я должна была сделать невозможный выбор, причем сейчас же, и я ненавидела Итана за то, что поставил срок.

Я завела вежливый разговор с кассиршей, пока она сканировала покупки и бросала их в коричневые пластиковые пакеты.

– Хочешь стикер, милая?

Когда женщина заговорила с Эммой, которая по-прежнему была поглощена игрой, у меня екнуло сердце.

– Спасибо, не нужно, – ответила я.

– Уверены? Ты точно не хочешь стикер, милая? Как ее зовут?

Словно в замедленной съемке Эмма подняла голову, оторвавшись от электронного лабиринта. Она кивнула и улыбнулась, и женщина вытащила длинную ленту стикеров и предложила на выбор собаку, бабочку или лягушку. Эмма потянулась за бабочкой.

– Такая красивая. Прекрасный выбор.

– А как насчет «спасибо»? – сказала я, повысив голос. Нужно было во что бы то ни стало перевести внимание кассирши снова на меня.

– Спасибо, – отозвалась она с легкой улыбкой.

Кассирша вручила мне сдачу и снова посмотрела на Эмму, задержав взгляд чуть дольше необходимого.

– Такая очаровашка. Какие прекрасные серые глаза. Никогда не видела похожих.

– Спасибо.

– И возраст замечательный. Сколько ей? Пять? Шесть?

Я кивнула, опасаясь говорить, все тело пульсировало от нервного напряжения.

– Мне пять, – ответила Эмма, помахав пальцами на правой руке. – А в следующем году будет шесть!

– А когда твой день рождения, милая?

Эмма посмотрела на меня, я поблагодарила кассиршу и стала выкатывать тележку, как бы невзначай оглянувшись через плечо. Женщина по-прежнему смотрела на нас, и выражение ее лица изменилось.

– Боже!

Я снова отвернулась и покатила тележку к машине, изо всех сил стараясь не ускорять шаг. Потом снова оглянулась – видела ли она мою машину и номерной знак? – затем подхватила Эмму из тележки и посадила в машину.

– Почему у тебя дрожат руки?

– А?

– У тебя дрожат руки.

– Ох, я… я просто замерзла.

– Но сейчас не холодно.

– Я знаю. Но иногда я мерзну, даже когда на улице тепло.

– Это глупо.

Эмма посмеялась над абсурдным объяснением и вернулась к игре. Я по-быстрому загрузила остальные продукты и оттолкнула тележку. Села в машину и закрыла глаза, пытаясь дышать ровнее. Немного выждала, прежде чем вставить ключ зажигания. Когда руки перестали дрожать, я выехала с парковки задом и резко развернулась в конце ряда, высматривая кассиршу и ожидая завывания сирен или появления полиции у нас на хвосте.

Никого не было – пока что, но это происшествие стало последним звоночком. Угрожает нам что-то или нет, пора покинуть Монтану.

* * *

Мы достали продукты, сделали гамбургеры с бизоньим мясом и пожарили бататы. Я твердила себе, что у меня паранойя, что нам ничто не грозит, а кассирша не могла узнать Эмму.

После ужина я вытащила карту из бардачка и разложила ее на столе. Толстая вощеная бумага хрустела под моими пальцами. Среди карандашей Эммы я нашла два маркера и вручила один ей.

– Так, вот что мы сделаем. Сейчас мы тут. – Я пометила Монтану розовым. – А поедем вот сюда. – Я обвела Коннектикут.

– Но это так далеко.

– Да, но знаешь что? Мне всегда хотелось исследовать нашу огромную страну, а с кем же еще это делать, как не с тобой?

Она улыбнулась и прикусила губу.

– А где твой дом?

– Вот тут.

Я обвела Портленд.

– А что значит «исследовать»?

Эмма почесала голову пальцем, держа маркер как сигару.

– Это значит, что мы отправляемся навстречу приключениям. Изучим карту и выберем пять мест, которые хотим увидеть.

– Но я не знаю эти места.

– Ничего страшного. Я объясню, что находится в каждом городе, и мы решим, хотим мы туда поехать или нет. Согласна?

– Но где мы остановимся?

– Ну, придется жить в гостиницах или снимать дома. Или можем пожить в палатке. Ты когда-нибудь ходила в поход?

Она покачала головой.

– Могу пообещать тебе кое-что.

– Что?

– Нам точно будет весело. Знаешь, как это пишется?

Она произнесла слово по слогам.

– Ве-се-ло! Вот так!

– Правильно. Ты готова мне помочь?

Она кивнула и сосредоточилась на предстоящей задаче. Нужно было тщательно обдумать, куда мы поедем. Шумные города подойдут, если только местные жители не смотрят программы общенациональных новостей. В сельской местности безопаснее, но трудно снять квартиру через Airbnb. Как только мы занялись картой, Эмма оживилась и начала обводить места назначения огромными кругами.

Я позволила ей украсить карту своими рисунками, а тем временем выбросила остатки еды, загрузила стиральную машину и протерла столешницу.

– Готова купаться, горошинка?

– Я не горошинка.

– Брокколи?

Она закрыла маркер колпачком.

– Я даже не ем брокколи!

– Разве?

Я подскочила к ее стулу сзади и пощекотала ее.

– Тебе нравится Щекотун?

Когда я нашла чувствительное место у шеи, Эмма закатилась смехом.

– Схвати меня за ноги! Вверх тормашками!

– Ладно, только на полу.

Она легла на пол, я посчитала до пяти, взяла ее за лодыжки и осторожно оттащила в спальню, чтобы подготовить к купанию.

Через час плескания, пузырей, игр и мытья я насухо ее вытерла.

– Кстати, Эм! Что скажешь насчет стрижки?

– Зачем?

Потому что нас ищут. Потому что нам угрожал Итан. Потому что та кассирша может тебя опознать.

– Ну, иногда приятно сделать новую прическу. Я подумала, может, сделать челку и подстричь за ушами?

– Но это же совсем коротко. Я буду похожа на мальчика.

– Ты никогда не будешь похожа на мальчика. Многие девочки носят короткую стрижку. Ты знаешь, что мои волосы когда-то были вот такими?

Я показала пальцами длину – всего дюйм от головы.

– Но сейчас они такие длинные.

– Ну, они были разной длины. Вся прелесть в этом и заключается.

– В чем?

Я наклонилась ближе и прошептала:

– Если не понравится, волосы отрастут. И знаешь почему?

Она покачала головой, и я почувствовала на лице ее теплое дыхание.

– Это волшебство.

Эмма заулыбалась, но я видела ее неуверенность. Она ощупала выбившиеся локоны.

– Может, подрежем челку, а если тебе понравится, то и остальное?

– Хорошо.

Пока Эмма надевала пижаму, я поискала ножницы и обнаружила их в ящике для всякого хлама на кухне. Себя я готова была обкорнать хоть миллион раз, но боялась, что Эмма останется лысой, если я не буду осторожна.

– Хочешь сначала посмотреть, как я сама стригусь?

Я схватила локон и отрезала концы, темные волосы упали в раковину. Придется убрать все до последнего волоска на случай, если кто-то нас выследит. Может, мне тоже выстричь челку? Я набросилась на свои волосы, ровняя их с бровями. Эмма улыбалась, а локоны все падали на фарфор.

– Как серпантин! – воскликнула Эмма.

– Как серпантин.

Я посадила Эмму на раковину и разделила ее волосы на три части. Я насмотрелась видеоуроков в YouTube, но никогда не стригла детей.

– Ладно, а теперь веди себя как большая девочка и сиди смирно, хорошо?

Она улыбнулась и устроилась поудобнее.

– Хорошо.

– Можешь даже задержать дыхание, если хочешь. Я досчитаю до пяти. Готова?

Она вдохнула, наполнив маленькие легкие, и я отрезала ее волосы, посчитав до пяти. Мне удалось отрезать прямо над бровями, и это придало лицу другой вид. Я удостоверилась, что челка ровная, и дала Эмме посмотреть. Она охнула и подалась вперед.

– Я выгляжу по-другому!

– Да. Мне нравится. А тебе?

Она кивнула и потрогала челку.

– Давай отрежем остальное!

Я снова велела ей замереть, теперь уже нервничая больше: я решила подрезать волосы на макушке. Раньше я делала так только в детстве, с куклами Барби, и заканчивалось это либо перекошенной прической, либо коротким, неровным ежиком. Я начала в дюйме от плеч, но после нескольких заходов стала подрезать ближе к ушам. Одновременно я рассказывала ей сказку и старалась держать руки ровнее, пока тупые ножницы кромсали прекрасные русые волосы.

Через двадцать минут я уже смотрела на парижскую принцессу. Прическа так резко изменила ее лицо, что никто не признал бы в ней ту же самую девочку. Эта девочка была загорелой и пухлой. Ее волосы выгорели, и выглядела она более взрослой, лет на семь, а не на пять. Я смахнула остатки волос с ее плеч и хлопнула в ладоши.

– Эмма, боже мой, ты готова на себя посмотреть?

Она стукнула пятками по раковине и взвизгнула. Я развернула ее, и она закричала, разглаживая пальчиками макушку. Я заметила неровности, но их можно было поправить потом, хорошими ножницами.

– Ох. Ничего себе! Так здорово!

Я прижала ее к груди.

– Ты и правда такая красавица! Самая красивая девочка, какую я когда-либо видела. Ты это знаешь?

Эмма посмотрела на меня и улыбнулась, крепче меня обняв.

– Мне так нравится! Ужасно нравится. Спасибо.

Я похлопала ее по спине и повела укладывать в постель. Когда я накрывала ее одеялом, Эмма притянула меня к себе.

– У меня есть секрет, – прошептала она.

– Правда? Какой?

Она приставила теплую ладошку к моему уху и придвинулась еще ближе.

– Ты мне нравишься больше всех на свете.

Я не смогла сдержать слез, прижала ее к груди и обняла, мне не хотелось ее отпускать. Во что я себя втянула? Во что втянула этого ребенка? Я отстранилась и ласково взяла ее за лицо.

– Ты тоже нравишься мне больше всех на свете, Эмма.

Я спела ей колыбельную и тихо вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Я залила в себя огромный бокал вина, а потом вытащила из сумки компьютер, вошла в Сеть с паролем, который оставил Итан, woodisgood#1*6, и вбила поисковый запрос. Пора восстановить все пропущенные детали, понять, узнала ли нас кассирша, исполнил ли угрозу Итан.

Результаты появились не сразу, и я на секунду напряглась (и с чего бы мне напрягаться?!), а потом выскочил список статей, одна над другой. Заголовки напоминали сводки новостей с войны. Я собиралась прочесть все. Я передвинула курсор вниз, к первой статье, написанной через несколько дней после того, как я забрала Эмму из леса, и перечитала ее.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДЕВОЧКИ ПОТРЯСЛО ЖИТЕЛЕЙ ЛОНГВЬЮ. ПОИСКИ В ЛЕСУ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

5 июня 2016 года, Лонгвью, штат Вашингтон.

В четверг вечером пятилетняя Эмма Грейс Таунсенд пошла в лес и так и не вернулась. Полиция считает, что она решила поиграть в лесу после школы. Ведутся поиски пропавшей девочки, все соседи прочесывают окрестности в поисках следов. Подобная трагедия не впервые потрясла город, хотя впервые пропал ребенок…

Я продолжила листать заголовки в поисках зацепок, хотя уже запомнила все факты. Заголовки менялись от общих слов к более конкретным, упоминались не только имя и возраст Эммы, но и вес. А как насчет синяков, кругов под глазами, ссадины на лице, грусти и истощенности? Неужели учителя этого не замечали? Неужели не спрашивали, почему она всегда ходит в одной одежде, почему не веселится вместе со всеми, почему у нее нет аппетита?

Учителя говорили о том, что Эмма посещала школу в течение года и была тихой ученицей. Ее родители много работали, бла-бла-бла. Я стиснула пальцы. Есть что-то ненормальное в том, как человека сводят к голым фактам – рост, вес, цвет волос, родимые пятна, размер обуви – вместо подлинных черт, составляющих его личность.

Я знала Эмму как чудесного, терпеливого ребенка, который ни на кого не держит зла. Знала, что она не любит кашу, а предпочитает овсяные хлопья с голубикой, арахисовым маслом и медом. Знала, что каждую ночь перед сном ей нужно спеть конкретный набор песенок, но ей нравится, когда я меняю слова на что-нибудь смешное. Знала, что ей не нужен ночник, но она любит, чтобы откуда-нибудь проникал лучик света – луны через окно, из ванной или из приоткрытой на щелочку двери. Знала, что после душа или ванны она исполняет особый танец, стряхивая воду, а иногда носится по дому со всех ног, лишь бы избежать полотенца. Знала, что она любит жуков, но боится змей и лягушек, что иногда принимает сказанное в буквальном смысле, и шутки пока до нее не доходят. Знала, что у нее есть маленькое родимое пятно в форме изюминки на правом бедре. Знала, что ногти на ногах у нее растут быстрее, чем на руках, а на левой руке быстрее, чем на правой.

Она правша, но бросать предпочитает левой. У нее разные уши, небольшая щелка между двумя передними зубами и такие длинные ресницы, что достают до щек во время сна. Я знала, что она больше любит брюки, чем юбки, но платья больше, чем шорты, и всегда хочет ходить в шлепанцах. Она очень сильная, но ей трудно сохранять равновесие, и, хотя она любит воду, Эмма боится в нее заходить, начинает визжать и паниковать, если вода глубже чем по пояс.

Я знала, что она может часами сидеть над книгой, хотя способна прочитать только несколько слов, а иногда изобретает собственные буквы и цифры. Она просматривает страницу справа налево, пропускает слова в предложениях, и у нее медленный и рваный темп речи, что вызывает опасения о возможной дислексии. Она пишет цифру «два» как S, а N пишет задом наперед. Я знала, что она помнит почти все пятьдесят штатов, но ничего не знает о других странах и об их жителях.

Она может назвать пять первых президентов, и у нее прекрасная моторика, хотя она ненавидит мыть руки. В нижнем правом коренном зубе, который мы особенно тщательно чистим, у нее есть небольшая полость, и, надеюсь, положение не ухудшится. Она не любит конфеты, хотя, подозреваю, часто их ела, а ее любимая ягода – клубника. Она спит без одеяла, как бы ни было холодно, но иногда писается в постель, и ей даже пришлось купить памперсы большого размера, и думаю, это ее смущает.

Ее знали учителя. И няня. И я. Но родители не знали, о чем она думает, они сами говорили ей, о чем думать и как себя вести. Они не знали настоящую Эмму, которая скрывалась за нелепыми правилами и слишком строгими наказаниями.

Я копнула глубже и выяснила, что Эми – секретарша директора крупной фирмы, а Ричард работает на колбасной фабрике в Лонгвью. Не считая этого, о них ничего не было в Сети. Ни страниц в Facebook. Ни в Twitter. Ни в Instagram. Ни в Pinterest.

Я встала, налила еще один бокал вина и устроилась на диване, надев наушники. От текстов я перешла к видео. Их было всего три, одно – через четыре дня после того как я ее забрала, второе неделю спустя, а третье трехдневной давности. Почему я сразу не сообразила поискать видео? Пальцы замерли над кнопкой воспроизведения. Хочется ли мне это видеть?

Я включила первое и дождалась, пока видео загрузится. Оно оказалось из местной телепрограммы. Журналистка была в приталенном красном жакете, с красной помадой на губах, белокурые волосы лежали на плечах неподвижно, как щит. Парадокс красного – его всегда слишком много. Не хватало только колышущегося на ветру красного банта, чтобы она стала полным подобием Эммы.

Она откашлялась, ноготки с маникюром обвили тонкий черный микрофон.

– Это самый страшный кошмар любых родителей, – начала она. – В прошлый четверг из своего дома в Лонгвью пропала пятилетняя Эмма Грейс Таунсенд. Все жители небольшого городка сплотились в поисках исчезнувшей девочки, которая, как считается, убежала в лес вечером в четверг, после обычной игры, которая плохо закончилась.

Журналистка стояла перед домом Эммы, и за ее спиной виднелся кусок леса – темного, густого и грозного. В камере появилась няня, похожая на животное, отданное на заклание.

– Она… э-э-э… она иногда играла в лесу. Это уже не в первый раз… э-э-э… – Няня запнулась. – Мы часто об этом говорили. Я велела ей не играть в лесу, объясняла, что это опасно, что это может быть опасно…

Камера снова переключилась на журналистку.

– Учителя заверили, что в четверг и вообще на той неделе не случилось ничего необычного. Няня Карла Ширли забрала ее из школы и отвела домой. Мать пришла домой с работы и провела время с дочерью, хотя потом позволила ей поиграть во дворе до ужина. У девочки не было причин убегать.

Я фыркнула. Если бы они только знали!

– Лонгвью – очень спокойный город, – сказала пожилая соседка. – Дети играют на улице до темноты. До сих пор не было никаких проблем. Все друг другу помогают. Случившееся… просто ужасно.

Еще одна соседка имела совсем другое мнение:

– В лесу слишком опасно. Там кто угодно заблудится. И нет никакого ограждения. Слишком сложно за ним следить. Я считаю, что лес нужно вырубить, тем более после этой трагедии.

Журналистка выпрямилась и махнула рукой в сторону деревьев за своей спиной.

– Этот лес вызывает тревогу у всех родителей Лонгвью. Уже неоднократно отклоняли петиции от обеспокоенных горожан с требованием его вырубить. Многие дети знают, что в лес ходить нельзя, но некоторые – нет. И Эмма, похоже, была одной из них.

Камера снова остановилась на роще, показывая поисковые отряды с фонариками и собаками.

– Полиция делает все возможное, чтобы найти следы Эммы и вернуть ее семье. Если здесь есть какие-нибудь улики, они их найдут. Я Стейси Такер из КЛТВ. Джина, тебе слово.

Я сняла наушники, и они перекрутились на шее с ожерельем. Я вспомнила, как мы шли по лесу. Да, это было больше двух недель назад, а значит, вряд ли они что-то нашли. Но как насчет отпечатков обуви? Запаха? Это они могли отследить? Или все смыл дождь? Даже если так, что покажут результаты поисков? Что она просто заблудилась или что кто-то увел ее с собой? Быть может, женщина с тридцать девятым размером ноги? Изменит ли это стратегию поисков, приведет ли ко мне? А вдруг кто-то из соседей заметил мою «Тахо»? Или кто-то в гостинице?

Я посмотрела немало детективных сериалов и знала, что первым делом проверяют семью и ближайших родственников, но все же. Я вела себя неосторожно и действовала во внезапном порыве. Увела ее на глазах у других людей. Привела в гостиницу. А если кто-то запомнил ее красное платье и красный бант? Если на человека надавить, он вспомнит что угодно.

Я посмотрела еще два видео, одно оказалось повтором предыдущего, а другое – пресс-конференцией с родителями Эммы. Я просмотрела комментарии, где интернет-тролли писали всякие ужасы про семью и предполагали, кто ее забрал и как она, вероятно, умерла. Мне стало любопытно – возможно, забрав Эмму, я сломала ширму фальшивого заботливого родительства и позволила людям увидеть, как на самом деле обращалась с девочкой мать.

Я прокрутила к началу, глубоко вздохнула и нажала на воспроизведение. И вот они – Эми и отец, Ричард Таунсенд, моргают в ярком свете прожекторов. По сравнению с круглой и приземистой женой Ричард выглядел как стручок гороха. Оба встали за трибуну. Они не плакали. Лица ничего не выражали. Первым заговорил Ричард.

– Пожалуйста, если вы что-то знаете о нашей малышке, об Эмме, сообщите властям. Мы просто хотим вернуть ее назад, домой.

Во время его речи я наблюдала за Эми, за каждой черточкой ее лица и мертвыми глазами. Может, в глубине души она понимала, что все это заслужила, именно ее отвратительная жестокость привела к трагедии. Она должна была знать, что все к этому идет. Должна была верить, что карма существует.

Ричард потеребил очки, вспыхнула фотокамера, и перешептывания репортеров заполнили неловкую паузу в его заявлении. Он ткнул Эми правым локтем в бок, побуждая заговорить.

Эми откашлялась и переступила с ноги на ногу. Ее лицо было покрыто густым слоем тонального крема, который уже потек на подбородке. Видна была четкая граница красного, а теперь смуглого лица и бледной шеи, и я видела, как проступают под макияжем алые щеки, крупные открытые поры и язвы, которые она пыталась скрыть. Она вспотела и промокнула верхнюю губу, а когда убрала пальцы, по ее лицу пошли красные пятна.

– Мама тебя любит. Если ты меня слышишь, вернись домой. Ты нам нужна. Если кто-то забрал Эмму, пожалуйста, верните ее. Ей нужна семья.

Я выключила компьютер, такое отвращение вызвали у меня ее фальшивые мольбы. Меня прямо-таки затошнило. Как отреагировала бы Эмма, если увидела бы это? Дурные воспоминания, крики, толчки и тычки, синяки, одиночество…

Не то чтобы эти видеозаписи что-то подтвердили или предоставили новые факты, но нам пора было двигаться дальше. Стрижка поможет, как и то, что Эмма загорела и округлилась. Прошло почти три недели. А что произойдет через несколько месяцев после исчезновения? Через несколько лет? Некоторые родители ищут десятилетиями и не сдаются, пока не получат железных доказательств. Если бы у меня был ребенок, так бы и было. Никогда не поверила бы, что мой ребенок погиб, пока не увидела бы труп собственными глазами. А Эми? Будут ли родители Эммы искать ее до конца дней?

А если я просто… оставлю ее себе? Когда след остынет? Кажется, я читала книгу о том, как безумная мать сфальсифицировала смерть своей дочери. Довольно просто доказать, что человек умер. Тогда поиски остановят. Мы скроемся и будем вести нормальную жизнь. От этих подлых мыслей у меня холодок пошел по коже.

Я бросила ноутбук на диван и уставилась в опустевший бокал. Что я знаю о материнстве на самом деле? Прежде чем моя мать ушла от нас, я так ждала, что она изменится. И выросла с мыслью о том, смогу ли сама научиться любить, не ставя условий.

– Ты уже любишь без всяких условий, – заверил меня папа. – Ты ведь любишь себя, верно?

– Да.

– И любишь меня?

– Да.

– И любишь свою маму, хотя ее и трудно любить?

Я сглотнула и сказала «да», хотя сердце выделывало кульбиты, как мокрая морская выдра в зоопарке. Можно ли любить человека, который тебя не любит? В детстве мне хотелось приберечь эту любовь для того, кто ее заслуживает. Для того, кто будет меня ценить.

– Знаешь, Сара, мама на самом деле тебя любит, – сказал отец, словно прочитав мои мысли. – Только по-своему.

– Как по-своему?

Он пожал плечами.

– Ей не так просто это дается, но она тебя любит. Все матери любят своих детей.

– Откуда ты знаешь? Ты же не мать.

– Но я родитель. И знаю.

– Но не все родители одинаковые. Элейн не такая, как другие мамы.

– Да, она другая.

На этом спор закончился. Что он мог добавить такого, чего я еще не знаю? Мы не в последний раз обращались к этой теме, поворачивая ее так и эдак, словно корабль в бутылке, когда невозможно понять, как его вытащить и как он туда попал.

Ненормально задаваться в детстве такими вопросами, но тревога проникла в мое сердце, так что я не спала ночами. И оттого, что я думала не о куклах и друзьях, а о любви и ее условиях, жизнь моего отца пошла под откос.

Но я выросла на такой ущербной любви и искала ее признаки в каждом, кого встречала: нежелание смотреть в глаза, ложь, равнодушие, раздражение и осуждение. Мне хотелось сказать Эмме, что любовь бывает сложной, а порой уродливой, но в этом нет ничего хорошего.

Я закрыла глаза, наслаждаясь уютом домика на озере. Каково будет, если мы с ней начнем жить по-настоящему? Не передвигаясь короткими перебежками по магазинам и заправкам? Если та кассирша нас вычислила, но об этом не объявили, насколько рискованно ездить по разным городам, ресторанам и магазинам? Получится ли у меня? Сумею ли я защитить Эмму?

Я встала и потянулась, а потом сполоснула бокал в раковине. Я найду способ. Другого выхода нет.

после

Все утро мы собирали вещи. Угроза Итана звенела в подсознании как неумолкающий будильник на телефоне, срок окончания ультиматума в сорок восемь часов приближался. А потом мы все-таки выбрались к озеру. За чашкой кофе я снова занялась поисками в Интернете, но не обнаружила ничего нового. Как только мы прибыли в домик на озере, я установила Google-извещение на случай, если появятся обновления по делу Эммы, но сейчас ставки подросли. Я не могла позволить себе что-то пропустить.

Я смотрела на кусочек двора, резко обрывающегося у озера Фейри, – где-то клочками зеленела трава, а в других местах остались проплешины почвы, словно двор облысел. За ним трудно было ухаживать, я знала, что Итан приезжает с кем-то, чтобы навести порядок. Мне не пришло в голову, что сюда может неожиданно забрести садовник, наткнуться на нас и начать испуганно извиняться, и мне бы пришлось мямлить идиотскую, выдуманную на ходу историю о том, кто мы такие.

К счастью, мы уже собирались уезжать. Мы пообедали под сенью деревьев сэндвичами с тофу и хумусом, которые, как ни странно, Эмме понравились, и прилегли на пляжных полотенцах, наблюдая, как покачивается листва. Нас обдувал прохладный ветерок, и Эмма рассказывала, что любит голубой цвет, хотя она не мальчик; что боится змей, лягушек и летучих мышей; любит самолеты, хотя летала только дважды; любит напевать на ночь, чтобы успокоиться. Она часто ходила в тот лесок, бродила по кварталу, не зная, чем заняться. Она не призналась прямо, что ненавидит мать, но я была в этом уверена – она ненавидела жить с Эми, хотя до сих пор считает ее матерью. Но все сложнее… насколько я поняла.

Эмма присела со своим желтым ведерком и собирала на берегу камушки. Я слышала ее веселый щебет: детское воображение подсказывало ей сюжеты и персонажей. Ее вещи были разбросаны, словно их сдул из ведерка ураган. Сандалии двадцать седьмого размера, пляжное полотенце, книги, недавно купленные пластмассовые игрушки из магазина «Все за доллар», пляжный сарафан, свернувшийся под деревом в белое хлопковое яйцо.

Лето. Розовые щеки и загорелые коленки, грязные ступни и постоянно влажные волосы, купальники и белая попка. Я смотрела на место, которое люблю, на девочку, которую обожаю.

Я вбирала в себя каждый предмет, каждую деталь ее жизни, все секреты и воспоминания. Вспоминала ее двор, такой неряшливый и пустой, на котором слои грязи рассказывали собственную историю одиночества, и все эти крики, сжатые кулаки, и побег под полог мрачных деревьев, рассказывающих еще одну историю.

А эти вещи принадлежат другой, счастливой Эмме. Что бы ни случилось, лето пятого года ее жизни будет таким. Она в безопасности. Накормлена. Ей весело. Она многому научилась. Она любима.

– Эмма, давай начнем собираться. Завтра с самого раннего утра мы будем прощаться с этим местом.

– Прощаться? – удивленно переспросила Эмма с забавной интонацией.

– Ну, на самом деле говорить «до свидания». Так выражаются, когда люди уезжают.

Она встала и опрокинула ведерко, тяжелая серая галька высыпалась на голые ступни.

– Вроде как мы прощаемся с банановой шкуркой.

Я искренне засмеялась, а она попрощалась с каждым своим камушком.

Она поднимала каждый камушек двумя пальцами и покачивала.

– Можно мне забрать вот этот? Я назову его Пачкуля.

– Конечно, можно. А почему Пачкуля?

– Потому что если прижать его к земле, он оставляет следы, как мелок.

– Веская причина.

Я обняла ее за обласканные солнцем плечи, и золотистая россыпь веснушек напомнила о том, как проводила летние месяцы в детстве я.

– Фух, я так устала, – сказала Эмма и побрела по склону к дому, пустое ведерко покачивалось в одной руке, а в другой ладошке она крепко сжимала Пачкулю.

Я погладила ее по голове. Корни волос были влажными, и я напомнила ей, что нужно переодеться, прежде чем мы погрузим вещи в машину. Мы соберем вещи, приготовим ужин, а выедем завтра на рассвете.

Я словно горевала по тому, что оставляю здесь. Как легко было бы тут обустроиться, влиться в местную общину, ходить по магазинам, иногда заниматься садом, учить Эмму дома и без конца путешествовать.

И это по-прежнему возможно, хоть и не здесь. Рядом с этим домом ничего не выйдет, пусть мы и далеко от Портленда. Хотя я как-то умудрялась работать – отвечать на звонки и имейлы, выполнять заказы – моя команда начала дергаться. Это не может длиться вечно. Они заслуживают большего.

Я точно не знала, что будет дальше. После Итана и его угроз, после того как я бросила работу и увидела, на что способна, после того, как отбросила все доводы рассудка.

– Сара! Иди сюда!

Эмма пыталась открыть раздвижную дверь, я улыбнулась и потрусила к ней, по пути чуть не потеряв босоножку. Я вошла вслед за Эммой в дом и бросила ее вещи на пол. Повернулась, закрыла стеклянную дверь и заперла ее. В последний раз. Больше никакого послеобеденного сна. Никаких вылазок после заката. В горле встал комок. Я моргнула, выдохнула и проглотила его. Не здесь. Не сейчас.

* * *

Днем мы заехали в магазин «Красота от Салли» и купили краску для волос, ножницы и резиновые перчатки. Я оставила Эмму в машине, за тонированными стеклами, с включенным кондиционером и запертыми дверями. В магазине я провела всего две минуты. Я покрасила волосы в подвале, и Эмма завороженно и немного испуганно посмотрела на мое изменившееся лицо. Она что-то выкрикнула, пока я сушила волосы. Я выключила фен.

– Что ты сказала?

– Тебе нравится?

Я посмотрелась в зеркало. Я никогда не была блондинкой и не могла не подумать о новой подружке Итана.

– Я выгляжу… по-другому. – Я провела рукой по стриженым локонам. – А тебе нравится?

– Еще как!

Я взяла ножницы.

– Хочешь, чтобы мы были похожи на близняшек?

Она кивнула и радостно запрыгала, а я обрезала свои волосы выше плеч. Потом собрала их в пакет для мусора.

– Хочешь выглядеть так же?

– Да!

Я открыла второй тюбик краски.

– Высветлим тебе волосы, и они будут выглядеть как мои. Только скажи, если будет жечь, хорошо?

– Жечь?

– Ну, иногда кожу может немного щекотать, но не должно.

Я покрасила ей волосы краской без перекиси.

Эмма села на край раковины.

– А почему краска фиолетовая? Ой, ой, ухо горит!

Я вытерла ей ухо полотенцем и подула на волосы.

– Еще несколько минут, ладно?

Я смыла краску раньше времени и поставила Эмму под душ, чтобы как следует промыть волосы. Теперь она превратилась в настоящую блондинку. Мы посмотрелись в зеркало. И были похожи на маму и дочку.

– Мне нравится. Я похожа на тебя, – сказала Эмма.

– А я – на тебя.

Остаток дня мы убирались в доме. Я сложила завтрак, обед и легкий перекус в контейнеры и сунула их в холодильник.

– Тебе грустно оттого, что мы уезжаем? – спросила я.

– Угу.

– А по чему ты будешь больше всего скучать?

Она задумалась, наморщив губы и барабаня пальцем по подбородку.

– Больше всего я буду скучать по звездам и озеру Фейри.

– Серьезно? Я тоже.

После раннего ужина Эмма убедила меня в последний раз поплавать на каноэ. Мы скользили по воде, Эмма свесила ноги через борт лодки, а я гребла против течения. Потом Эмма помогла мне затащить каноэ в лодочный сарай на берегу: последнее, что надо было сделать перед отъездом. Большая серебристая лодка громыхала по камням и корням. Эмма изо всех сил навалилась на каноэ и пукнула от натуги.

– Это то, что я думаю?

Она рухнула на каноэ в приступе смеха, схватившись ладошками за живот. Белокурые волосы налипли на щеки.

– Не смеши меня! Иначе я не смогу затащить лодку!

Я остановилась. Она снова пукнула, и еще раз, и под этот трубный звук мы подтащили каноэ к сараю. Когда я наконец перевела дыхание от смеха, то задвинула каноэ ногой через открытую деревянную дверь. Предплечья ныли от усилий.

– Ну вот. Теперь осторожней.

Я перевернула лодку, стукнув острым краем по лодыжке. Ногу обожгло болью. Я присела, чтобы ее осмотреть. Под кожей налилась твердая шишка.

Эмма присела рядом и подула на ссадину.

– Больно? Принести пластырь?

– Совсем не больно, – ответила я. Мои глаза увлажнились. Я пощупала шишку. – Крови нет, так что ничего страшного. – Я тряхнула ногой и перевернула каноэ до конца, чтобы стекла вода. – Гораздо хуже было бы, если бы ты ударилась.

– Мама часто била меня палкой по ногам, и я плакала.

От этого признания я вздрогнула и перестала тереть лодыжку.

– Ох, Эм, мне так тебя жалко. И что ты чувствовала?

– Мне было грустно. И я злилась. Но я сама кидалась в нее палками. – Она оглядела пыльный сарай, в котором были еще две лодки, спасательные жилеты, весла и разные инструменты. – А когда мы уедем, то больше уже никогда сюда не вернемся? – Ее голос дрожал.

– Наверное, нет.

– Но, может, когда-нибудь?

– Посмотрим.

Я повесила весла на крючки, закрыла сарай и стряхнула с рук пыль. Когда с неба пропал последний луч света, я обняла Эмму за плечи. Небо вспыхнуло яркими цветами и окончательно погрузилось в темноту. Эмма называла это явление вечерней радугой. Я повела девочку к лестнице. Лодыжка ныла. И тут я заметила на доме отблеск синей мигалки.

– Что там за свет?

Я инстинктивно притянула Эмму обратно к сараю. Сердце выпрыгивало из груди.

Нас нашли.

У меня в голове пронеслась тысяча вариантов, но мне нужно было принять единственное решение. Я опустилась на один уровень с Эммой и сжала ее плечи.

– Эм, послушай меня внимательно.

– А почему ты шепчешь?

Я снова открыла сарай, стараясь не шуметь. Мы шмыгнули внутрь по песку и завозились в темноте.

– Хочу кое о чем тебя попросить. Это экзамен на смелость. Вроде игры в прятки, только ты не выйдешь, пока я тебя не найду.

– Мне не хочется играть. Здесь темно.

– Я знаю, но… – Я высунулась наружу и заметила отсвет фонарика на окнах фасада, луч прорезал дом насквозь. – Послушай, к нам пришли люди, с которыми мне нужно поговорить. Но я должна сделать это одна, понимаешь? Это ненадолго. И мне правда очень-очень нужно, чтобы ты осталась здесь. – Я затащила ее поглубже в сарай, чтобы спрятать под каноэ. – Думай о том, в каких отличных местах мы побываем после отъезда. Думай о них и считай до скольких умеешь. Хорошо?

– Я не умею долго считать!

– Ладно, но ты можешь досчитать до ста, только очень-очень медленно? – прошептала я. – А когда доберешься до ста, начни сначала.

– Но здесь темно! Я боюсь.

Я выудила из заднего кармана телефон и включила фонарик.

– Вот. Только не свети вокруг, ладно? Держи его рядом с собой, чтобы ты все видела. А теперь, Эмма… – Я заглянула в ее доверчивые серые глаза и поцеловала в макушку. – Обещай, что останешься здесь. Ты должна пообещать.

Она кивнула.

– Обещаю.

– Молодец. Тебе здесь ничто не грозит. Я скоро вернусь. Начинай считать.

Я закрыла сарай и навесила замок на задвижку. Всеми фибрами души я молилась о том, чтобы она не начала колотить в дверь от страха, пытаясь выбраться.

Я на цыпочках вернулась в дом и вошла через заднюю дверь. Потом подобралась к окну столовой и слегка раздвинула шторы. У дома стоял полицейский и что-то говорил в радиопередатчик, барабаня пальцами по двери моей машины. К счастью, запертой. Потом он двинулся к дому и постучал.

У меня был единственный шанс, и я не могла себе позволить его упустить. Я встала, судорожно вздохнула, досчитала до трех и открыла дверь.

до того

Я наблюдала за сменой времен года из машины.

Лето ласкало мои ступни, лежащие на бардачке, горячее ветровое стекло нагревало мозолистые пятки. Мы с отцом останавливались, чтобы нарвать цветов или купить перезревшую дыню на фруктовом развале. Во время этих безжалостных месяцев мои пятки грубели – я пробиралась по траве высотой по пояс, бегала по обжигающей мостовой и по галечным берегам, выковыривала занозы из жесткой и грязной кожи, а отец тем временем торговался за фермерские помидоры или свежую кукурузу.

Осень – это стаканчики из-под кофе на заднем сиденье, обертки от кексов, засунутые под ремни безопасности, толстые папины шарфы, купленные в магазинах секонд-хенд, бесконечные тыквенные поля, кучи прелой листвы и ботинки, заляпанные глиной, которую я отскребала грязными ногтями.

Зимой мы буксовали в слякоти, на истертые шины налипал серый снег. Мы часто тащились за огромными полуприцепами, вихляющими из стороны в сторону, как будто вот-вот опрокинутся. Однажды я наблюдала, как в одном грузовике толкаются потные свиньи, они визжали, испражнялись и пихались розовыми головами и широкими спинами. Как объяснил папа, они пытались спастись на пути в живодерню.

Весна была прижатыми к заднему стеклу букетами цветов с осыпающимися пожухлыми лепестками, забытыми на солнце. Куда бы мы ни ехали, я везде просила папу покупать цветы, хотя у нас и не было вазы. Я любила свежие цветы, потому что они были единственным хорошим воспоминанием о матери. Она ухаживала за маленьким садом с цветами и порой в порыве великодушия позволяла мне их поливать из ярко-розовой лейки. Мама всегда наполняла дом плодами своего труда, расставляя яркие букеты в старинных вазах.

В машине цветы увядали, и я засушивала лепестки между страниц любимых книг, иногда забывая об этом, и сухие лепестки рассыпа́лись в пыль у меня на бедрах, когда я открывала роман.

Мне лучше спалось в машине, чем на кровати. Я выдумывала истории о семьях, которые путешествуют, как и мы, в легковушках, фургонах и домах на колесах. Мне хотелось поспорить с братом на заднем сиденье, спеть вместе с сестрой или даже запустить пальцы в волосы сидящей впереди матери, поиграть в салон красоты и вдохнуть особую сладость ее шампуня со своих ладоней.

Вехи моего детства. Я жила с отцом в машине, слушала старый джаз, читала книги и питалась фастфудом из помятых пакетов. Многие месяцы я чистила зубы в туалетах на заправках или в чуть более приличных ресторанчиках и гадала, найдем ли мы когда-нибудь настоящий дом. Я стирала нижнее белье в раковинах общественных туалетов и сушила на крыше машины, когда мы парковались на самом пекле. Собирала учебники, чтобы не отстать в учебе, пока мы переезжали от школы к школе, но ни к чему и ни к кому не привязывалась.

Иногда я ждала, что наткнусь на мать – на заправке, в магазине или на рынке. Узнает ли она меня, поймет ли, что натворила? Может быть, захочет вернуться… Какая мать не хочет вернуть свою семью?

Но я поняла, что любовь к семье, которую я считала незыблемой, на самом деле условна. Матери уходят. Отцы замолкают. Браки распадаются. Дети страдают. Моя мать ушла. Ее любовь условна.

Я много размышляла о прощении. Кто-то сказал, что легко простить человека, который нужен. Но как я могла простить мать за то, что она сделала?

Эти вопросы я никогда не задавала отцу. Его печаль и так постоянно наполняла машину и паршивое съемное жилье. И, наконец, мы оказались в одном городе штата Вашингтон, который папа объявил домом. Устроились в скромном домике, обставив его мебелью, купленной на блошином рынке или в рассрочку, и тогда я начала то и дело вставлять словечко о матери в разговор, потому что уже стала ее забывать.

Когда она ушла, я нахально отпраздновала это событие, повалявшись в траве, но потом разозлилась и замкнулась. Все всегда крутилось вокруг нее, а я хотела, чтобы вокруг меня. Я же ребенок! Я должна быть в центре внимания.

Но когда она ушла, а папа остался, я по-прежнему не могла раскрепоститься. Воспоминания о матери будто цепями сковывали меня. Тогда я и поняла, что любовь хрупка и небезусловна. Никто не учил меня другой любви, но именно ее я всегда искала. Мне хотелось кого-то любить, хотелось, чтобы и меня любили в ответ. Не за хорошее поведение, не за внешность, не за то, что от меня можно получить, а меня настоящую – девочку в машине, девочку без матери, девочку, которая заботится об отце, когда он неспособен сам о себе позаботиться.

* * *

– Привет, пап! Папа! Ты дома?

Я толкнула дверь. Каждую пятницу я приезжала из Сиэтла на выходные. Привозила пиццу «пеперони», упаковку из шести бутылок пива и какой-нибудь мутный фантастический фильм. Открывая сетчатую дверь, у которой до сих пор был оторван левый нижний угол, я снова становилась восьмилетней, десятилетней, а потом двенадцатилетней. Подростковый возраст запомнился кипением гормонов и разочарованиями, и мне не терпелось вырваться из этой бурой коробки в большой мир, который я никогда не видела.

– Это ты, солнышко?

– Нет, это другая твоя дочь.

Он появился из глубины дома в отглаженной рубашке и брюках. Он приоделся ради меня, и от этого у меня сжалось сердце.

– Что, уже пятница?

– Ага, можешь себе представить?

Я знала, что он жил ради пятниц. Планировал свою неделю в ожидании встречи и нанял живущую по соседству миссис Флетчер, чтобы прибиралась у него, стирая следы холостяцкой жизни. Я видела бутылки в мусорном баке и грибок по краю раковины в ванной, который миссис Флетчер не сумела полностью отскрести. Она была неравнодушна к моему отцу и делала ему приличную скидку, каждую неделю отдраивала весь дом всего за тридцать долларов, но отец был слишком безучастен, чтобы это заметить. Он думал, что это обычная цена.

Мы ели пиццу и пили пиво перед телевизором. Мы редко говорили о чем-нибудь, кроме того, как я учусь, с кем подружилась, не познакомилась ли с мальчиком и чем хочу заняться в жизни. Собственная жизнь отцу была неинтересна, и когда я задавала вопросы о его работе и личных делах, он всегда отвечал примерно одинаково.

Я училась на отделении бизнеса и менеджмента и с нетерпением ждала, когда начну зарабатывать достаточно, чтобы хватало нам обоим. Вечные неудачи, уступки, разочарования детства вселяли в меня такую решимость, которой не научат в колледже.

Покончив с пиццей, я оторвала этикетку от своей бутылки пива.

– Так вот, вчера мне приснился сон.

– Да? – Он разделался с очередной бутылкой пива, присоединил ее к стеклянной коллекции у своих ног и рыгнул. – Прошу прощения. О чем?

– Об Элейн.

Он повернулся ко мне на диване, взгляд был слегка расфокусирован. Отец взял пульт и нажал на паузу.

– И о чем именно?

– Сон был странный. Она спала. Я гладила ее по волосам и укутывала одеялом, как будто это я ее мать. Она была молодой, как когда ушла, и я чувствовала себя… Даже не знаю… Очень спокойной. По-матерински. Словно исцелилась.

Отец сжал пальцы на пульте. Как только я произнесла эти слова, то сразу поняла, что не стоило. Недели две он будет снова и снова мысленно возвращаться к этому сну, отчасти завидуя тому, что он приснился именно мне, но гадая, не значит ли это, что Элейн умерла.

– Она когда-нибудь тебе снится?

Он помедлил с ответом.

– Нет.

Я знала, что он наверняка хочет увидеть ее во сне. Он спит почти по двенадцать часов в сутки в надежде увидеть свою любимую.

– Да, мне тоже. Это было удивительно. Вот я и подумала, что стоит тебе рассказать.

Мне хотелось добавить что-то еще. Рассказать ему, что во сне я наблюдала за ней спящей много часов, и изгиб ее тела и едва заметные движения глаз рассказывали собственную историю. Я просто смотрела на нее и гадала, делала ли так ее мать? А она? Когда-нибудь она смотрела на меня вот так? В какой момент я начала действовать ей на нервы, как несносный щенок, так что она не выдержала и сбежала?

– Хочешь досмотреть фильм?

Отец кивнул, но больше фильм нас не увлекал. В моей голове бродила одна мысль, которую я никогда не могла ни высказать вслух, ни подавить, даже в колледже: почему она не осталась ради меня?

после

– Добрый вечер, мэм. Простите за беспокойство, это ваш дом?

– Нет, сэр. Это дом моего бывшего жениха. Что-то не так?

Полицейский потоптался с ноги на ногу и вытянул веснушчатую шею, заглядывая в гостиную.

– Вы одна, мэм?

– Да, одна.

Мой голос дрогнул, и я изо всех сил постаралась успокоиться.

Он выпрямился и засунул большие пальцы за ремень.

– В общем, нам поступило два звонка относительно пропавшего ребенка. Один – из местного гастронома, а второй от мужчины, который называет себя хозяином этого дома. Он заявил, что здесь живет женщина с маленькой девочкой.

Он все-таки это сделал. Вот скотина! Он позвонил.

Еще даже двух суток не прошло, а он позвонил.

– Что-что? Вы серьезно? Пропавший ребенок? – Я вспомнила все навыки актерской игры, приобретенные в школьном драмкружке, и расхохоталась. – Боже, ну и козел!

– Простите, мэм?

Я уперла руки в бока.

– Все это – огромное недоразумение. Раньше мы владели домиком вместе. Мы с бывшим. Я постоянно сюда приезжала. И ключи до сих пор у меня. Видите? – Я схватила с кухонного стола связку ключей и помахала ими перед его носом. Потом бросила обратно на стол и изобразила обиженную гримасу. – Мне нужно было побыть одной. Я знала, что его здесь не будет, вот и приехала. Но он вдруг заявился. С другой девушкой. – Я закатила глаза. – Естественно, я была в бешенстве. Он обозвал меня истеричкой и велел убираться отсюда. Что я как раз и собиралась сделать. Потом мы успокоились и поговорили. Она рассказал про исчезнувшую девочку, потому что я работаю с детьми. Можете себе представить, с чем мне приходится сталкиваться. Но потом тут же снова велел мне убираться, а не то я пожалею. Почему пожалею, он не уточнил, но теперь-то я поняла. – Я постучала ногой по ковру и скрестила руки на груди. – Поверить не могу, что он выдумал такую нелепость, чтобы выгнать меня отсюда. Так нагло соврать! Наверное, он был в отчаянии.

Я слишком много болтала, но не могла остановиться.

– Не возражаете, если я тут осмотрюсь?

– Конечно. – Я распахнула дверь, и петли возмущенно скрипнули.

– Я уже буквально садилась в машину.

Полицейский переходил от комнаты к комнате. Я молилась, чтобы он не наткнулся на забытую мягкую игрушку или крохотный носок где-нибудь в углу. А если он проверит мусорный бак? Машину?

– Вы хорошо здесь прибрались.

– Не хочу давать ему повод разозлиться еще больше.

Он взглянул на мои короткие и волнистые белокурые волосы с челкой.

– Продавщица сказала, что та женщина была брюнеткой.

Я потрогала волосы.

– А как выглядела девочка? Теперь буду смотреть по сторонам.

– Каштановые волосы. Серые глаза. Пять лет. – Он взглянул на лестницы, ведущие вверх и вниз.

– Не возражаете, если я закончу с домом и осмотрю окрестности?

Я проглотила комок в горле.

– Конечно, нет.

Он поднялся наверх, потом спустился в подвал, а я мысленно отсчитывала секунды. Я умирала от желания пойти за Эммой, вызволить ее из сарая, из этого кошмара. Из окна во двор я видела только край сарая. А если она закричит, услышав в доме голоса?

Полицейский вернулся в гостиную и поиграл задвижкой на двери в патио.

– Так, – сказал он.

Пискнула его рация, и он нажал на кнопку.

«Срочно требуется подкрепление на Маккрири-лейн, 4426. Домашнее насилие. Ты поблизости? Прием».

– Вызов принял. Выезжаю.

Он снова повернулся ко мне и махнул в мою сторону незажженным фонариком.

– И держитесь подальше от чужих домов, вам ясно?

– Да, сэр. Этого больше не повторится.

Он вернулся к главной двери и на улице снова изучил мою машину, задержав взгляд на номерах. Я их не поменяла. Да и где бы я их сменила? Он сказал что-то по рации, сел в машину и покатил по гравийной дороге к шоссе.

Когда полицейский уехал, я рванула к задней двери, дрожащими пальцами отперла задвижку и помчалась в темноту, к сараю.

– Эмма, ты как там?

Она скрючилась в углу крошечным комочком и все еще вела отсчет, а рядом горел телефонный фонарик.

– Теперь мне можно выйти? – Она выпрямилась. – Все в порядке?

Я притянула ее к себе и обняла.

– Прости меня. Пришел какой-то незнакомый человек, и мне хотелось, чтобы ты была в безопасности. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Давай выбираться отсюда.

Я взяла ее на руки и прижала к груди.

– Твое сердечко так быстро бьется.

– Правда?

Я постаралась успокоиться и отнесла ее вверх по лестнице. Усыпала ее волосы поцелуями, шепча извинения. Я заперла все двери, все тщательно вытерла, отвела Эмму в ванную, а потом осторожно довела до машины.

– Я думала, мы уезжаем только утром.

– А знаешь что? Я решила, что будет здорово проехаться ночью. Так мы увидим звезды и луну. Как думаешь?

Адреналин бодрил, как самый крепкий кофе. Я пристегнула Эмму к детскому креслу и включила заднюю передачу. Через несколько минут мы были уже на шоссе.

– Можешь включить радио?

Я нашла подходящую радиостанцию, и Эмма на заднем сиденье подхватила слова популярной песни, размахивая крохотными пальчиками и отбивая ритм. Несмотря на всю нервотрепку, я улыбнулась и запела вместе с ней, хотя полицейский никак не выходил из головы.

Он меня видел. Видел мою машину. Видел мои номера.

Теперь искать будут нас обеих.

* * *

Я сжала руль. По радио играла какая-то медленная классическая мелодия. Эмма сзади подпевала и была поглощена игрой. Я ехала в ночь, и миля за милей меня терзала одна мысль: Итан на меня донес. Не стал ждать двое суток, как обещал. Не сдержал слово.

Произошедшее ударило мне по нервам, мне было трудно дышать. Это не игра, речь идет о ребенке, и ставка куда больше, чем разрыв отношений, деловое предприятие или отказ от ипотеки. Я откашлялась и потянулась к бутылке с водой. Повозилась с крышкой, не снимая с руля другую руку. Взглянула на спидометр. Мне не хотелось, чтобы нас остановили, в особенности за превышение скорости.

С тех пор как мы уехали, я как одержимая проверяла новости штата Монтана. Что предприняли после заявления кассирши? Доложил ли тот полицейский о моей машине?

– Так куда мы едем?

– В Небраску, в город Валентайн.

Эмма выбрала Валентайн из-за названия, а я – из-за его неприметности. Учитывая, что в нем было всего две тысячи семьсот жителей, я надеялась, что там мы можем не опасаться вашингтонских новостей почти трехнедельной давности.

– Жду не дождусь. – Эмма покрутила в руках своего игрушечного щенка. – И Пинки тоже волнуется.

– Пинки? Так ты решила его назвать? Мне нравится. – Я посмотрела на спидометр и вжала педаль. Чуть раньше я превысила скорость на семь миль в час, после чего слишком сбавила ее, обшаривая взглядом кусты в поисках незаметно припаркованных полицейских машин. – А дома у тебя был настоящий щенок? Я забыла спросить.

– У папы аллергия.

– Аллергия?

– На слюну.

Она залаяла, как будто разговаривает со щенком, и погрузилась в игру.

Я прибавила громкость радио и сосредоточилась на дороге. Судя по карте, до первой остановки осталось три часа. Спина невыносимо ныла. Я чувствовала полное истощение. Мы планировали сделать три остановки. Эмма снова заворочалась на заднем сиденье.

– Хочешь пи-пи?

Она кивнула. Мы остановились на ближайшей заправке, и я с трудом выбралась с водительского сиденья. Пока она была в кабинке, я ждала снаружи и разглядывала в зеркало свое изможденное лицо. Я поправила челку и уставилась на криво подстриженные пряди. И тут тренькнул сотовый. Я взмолилась, чтобы ничего не случилось на работе или с отцом. Это была почта, оповещение Google. «Пропавшую в штате Вашингтон девочку, возможно, видели в Фор-Корнерз».

– О господи…

– Что такое?

Эмма спустила воду и пошла мыть руки.

Я поспешно прочитала статью, впитывая каждую деталь. О кассирше объявили официально. Марку моей машины не называли (пока еще), но власти прочесывали район в надежде подтвердить полученные данные.

Сумеют ли меня отследить – из Фор-Корнерза до Бозмена и Валентайна? Сейчас у нас обеих были другие прически и цвет волос, и это нам поможет, ведь ищут двух брюнеток. Нужно что-то придумать, чтобы у нас появилось больше времени.

– Ничего, солнышко. Готова?

– А тебе не надо пи-пи?

Я покачала головой и повела ее обратно в машину. Всего через несколько часов мы будем в Небраске. В безопасности.

* * *

Ключи от дома дожидались в почтовом ящике, чему я была несказанно рада. Я специально нашла в Airbnb такое объявление, чтобы не встречаться с хозяином, а просто забрать ключи в ящике. Мы остались здесь на целую неделю, только ели, спали и высовывались. Я держала руку на пульсе на случай, если поиски приведут к существенному результату. Но этого не случилось.

Когда осела пыль, мы рискнули сделать вылазку и проехали по Мэйн-стрит, где было несколько магазинов и закусочная. Я была уверена, что никто не узнает Эмму с новой стрижкой, в панаме и с летним загаром. Вместе мы выглядели семьей. Когда мы вошли, над дверью тренькнул звонок. Внутри все пропахло яичницей с беконом, на полу лежал грязный линолеум.

– Все как везде, милая, – сказала пухлая официантка.

Из-за пояса ее фартука торчал карандаш. Она повозила грязной белой тряпкой по столу у окна. Я выбрала стол в глубине, и через несколько минут она принесла меню и шлепнула на стол кружки.

– Кофе?

– Да.

В чашку полилась светло-коричневая жидкость. Я поерзала на неровном кожаном сиденье, прилипающем к бедрам.

– Пахнет отлично, правда?

– М-м-м… – протянула Эмма, усердно разрисовывая детское меню тремя обгрызенными тупыми карандашами из стаканчика на столе.

– Эм, а ты знаешь, какой сегодня день?

– Нет. Какой?

– Сегодня четвертое июля. День независимости. Знаешь, что это значит?

Она постучала карандашом по голове.

– Хм… Точно не знаю. А что?

– Это значит, что когда-то очень давно в этот день, в 1776 году, мы приняли Декларацию независимости. И тогда официально стали Соединенными Штатами Америки, независимыми от Британской империи.

– Здорово. И нас это тоже касается?

– Конечно. – Я засмеялась. – И это очень здорово, потому что повсюду будут парады, барбекю и фейерверки.

Эмма вскинула голову.

– Фейерверки? А мы можем посмотреть?

– Конечно, почему бы и нет.

Я уже узнала, где будет салют, и решила, что мы можем смешаться с толпой и получить удовольствие от местного праздника. Эмма это заслужила.

– И мы увидим настоящий фейерверк?

– Да.

– Ура! – Эмма закончила первый рисунок. – Это тебе. Нравится?

– Очень красиво.

Она нарисовала рядышком две держащиеся за руки фигурки с желтыми волосами.

– Это ты и я.

– Ох, Эм, я навсегда сохраню этот рисунок. Спасибо. – Я попыталась обуздать дрожь в голосе, сложила рисунок и положила его в сумку. – Так чего ты хочешь? Оладьи? Яичницу? Бекон? Вафли?

– Вафли! И бекон! – воскликнула Эмма, вычерчивая линии на следующем рисунке. – А из чего делают бекон?

– А ты как думаешь?

– Из коровы?

– Нет.

– Из курицы?

– Вообще-то из свиньи.

– Из настоящей свиньи?

– Ага.

– Настоящей-настоящей, которая хрю-хрю?

– Да. Именно так.

Она задумалась, подняв карандаш.

– Ну, я так люблю бекон, что готова съесть целую свиную голову.

– От этого у тебя заболит живот.

Она хихикнула.

– А ты тоже будешь бекон?

– Пока не знаю.

Я вдруг проголодалась.

– Ну что, готовы? – К нам снова подошла официантка, переводя взгляд с меня на Эмму. – Вы местные?

– Нет, проездом.

– Приходите вечером на площадь. Малышка там хорошо повеселится.

– Мы так и собирались. Спасибо.

Она записала заказ и снова наполнила мою чашку кофе.

– А потом мы поедем к водопаду? – спросила Эмма.

– Да. Поэтому нужно как следует подкрепиться.

Я взяла фиолетовые теннисные туфли Эммы двадцать восьмого размера, в надежде, что подошвы не будут скользить по брусчатке. Стояла нехарактерная для начала июня жара, и я уже упаковала воду, солнцезащитный крем и легкий перекус в переносной холодильник.

Мы поели в приятной тишине, пока закусочная наполнялась радостным семейным щебетанием, поднимающимся от столиков. Я съела всю яичницу, тост с маслом и медом, жареную картошку и два ломтика хрустящего жареного бекона. Оставила официантке щедрые чаевые и медленно допила четвертую чашку кофе, а потом мы поехали на Змеиный водопад.

– А там будут настоящие змеи? – спросила Эмма, когда я ее пристегивала.

– Нет, вряд ли. Просто он так называется.

– Но там ведь могут быть змеи?

– Ну, мы же будем на берегу, а там они могут быть. Потому что змеи живут на берегу. Но не нужно бояться.

– Но я боюсь змей.

– Я знаю, но большинство людей боится змей. А знаешь что?

– Что?

– На самом деле змеи сами тебя боятся, потому что ты гораздо больше.

– Но они такие шустрые. И у них крохотные острые зубы, как у дельфинов.

– А у дельфинов разве есть зубы?

– Да, вот такие малюсенькие. – Она показала щелку между большим и указательным пальцем. Но острые-преострые и могут разорвать человека.

– Ну, о дельфинах нам точно не стоит беспокоиться.

– Но о змеях стоит.

– А как тебе такое предложение: я смотрю, чтобы поблизости не было змей, а ты спокойно смотришь на водопад? Согласна?

– Согласна.

После короткой поездки мы оказались у водопада, поставили машину и забрали из нее все необходимое. На парковке выстроились минивэны, некоторые с патриотическими наклейками. Я оставила мини-холодильник в машине, не зная, как долго придется карабкаться в гору. Подхватила Эмму за руку, и мы пошли исследовать природу в сердце Небраски.

* * *

К вечеру нас разморило от солнца и усталости. Водопад был великолепен. Я убедила Эмму войти вместе со мной в реку, мы обе поплескались в холодной воде и обсохли на камнях. Потом поели сэндвичи на берегу и вернулись в съемный дом, чтобы поискать какую-нибудь одежду со звездно-полосатой символикой и слиться с толпой.

Мы дошли до главной площади и встали на углу, наблюдая за маленьким парадом. Школьный оркестр в красно-бело-синих костюмах выдувал нестройную мелодию. Эмму заворожили девочки, жонглирующие жезлами. Я посадила ее на плечи, и она возбужденно визжала и хлопала.

– А когда же будет фейерверк?

– Когда стемнеет. А перед этим мы могли бы поесть мороженого.

Я опустила Эмму на землю, и мы пошли к лотку на площади. Я купила нам по вафельному рожку с клубничным мороженым. На жаре есть его пришлось быстро, и вместе со многими другими мы двинулись к большой лужайке.

Я расстелила взятое из дома покрывало, а Эмма стояла рядом и смотрела в небо.

После захода солнца на ночном небе расцвели взрывы цвета, и Эмма вытянула руки, словно могла поймать огоньки, как капли дождя. Каждый новый фейерверк она приветствовала, хлопая в ладоши.

Сидящая рядом девчушка протянула ей бенгальский огонь. Эмма повернулась ко мне с вопросительным взглядом, и я разрешила. Огонь на палочке зашипел, озарив ее лицо. Эмма протанцевала вокруг девочки, чьи родители смотрели и смеялись, а я откинулась на густую траву.

Боковым зрением я заметила, что за нами наблюдают. Я повернулась и увидела официантку из закусочной, которая поглядывала на нас и шептала что-то стоящему рядом мужчине. Я помахала ей, и она помахала в ответ, но без улыбки. Я сказала себе, что накручиваю себя, они перешептываются не о нас. Такого просто не может быть.

– Смотри, Сара, сверкающее чудище!

Эмма размахивала бенгальским огнем, очерчивая огромные петли, пока искры не потухли. Тогда она стала клянчить новый. Салют все не прекращался, и она забралась ко мне на колени. На небе взрывались яркие цвета, один фейерверк громче и причудливее другого. С неба сыпались искры, просачивались сквозь кудрявые облака и исчезали в клубах дыма. Эмма радостно визжала, и я притянула ее ближе. Потные ладошки прилипали к моей коже.

Я снова покосилась влево, но та парочка уже ушла. Я прочесала взглядом окрестности, но не увидела их. Не обращая внимания на дрожь беспокойства, я прижала Эмму к себе, наслаждаясь вечером.

* * *

Мы выехали до рассвета. Эмма еще спала, ее губы потрескались от солнца. Я взглянула на телефон и заметила несколько новых сообщений. Нужно позвонить Брэду.

Прошел месяц с тех пор, как я забрала Эмму. Всего месяц… И целых тридцать дней. Я задумалась о пути, который привел меня сюда. Нашла бы я себя, если бы оказалась на месте детектива? Сумела бы соединить все точки, которые привели бы от нее ко мне?

Я посмотрела на часы. Было еще рано, но я знала, что Брэд не спит, пьет свой эспрессо и пытается не злиться оттого, что босса до сих пор нет на месте. Я надела наушники, откашлялась и набрала номер.

– Да неужели? – выдохнул Брэд. – Ты и впрямь звонишь, а не отделываешься имейлом?

– Очень смешно. Привет.

Я старалась говорить как можно спокойнее, чтобы не разбудить Эмму, и переводила взгляд с дороги на зеркало.

– И, конечно же, ты звонишь сообщить, что находишься в двух шагах от офиса, да? Потому что мы уже месяц не видели твое очаровательное личико. А значит, что-то происходит, пока ты якобы проводишь время со своим отцом. Мы что, с кем-то сливаемся? Ты продала нашу контору? Что-то случилось? Говори! Ты где?

Я уже и забыла, насколько быстро может болтать Брэд. После месяца, проведенного в обществе ребенка, я совсем разучилась обходить острые углы и справляться с его приступами сварливости.

– Я занимаюсь делами. Как тебе известно. С компьютера. Это одно из преимуществ жизни в современном мире.

– Работа на компьютере – это не работа. Мы не так ведем дела.

– Сегодня все ведут дела по электронной почте.

– Нет, ты ведешь дела, разъезжая по миру. Ты же лицо нашей компании, ты нам нужна.

– Слушай, не все в мире крутится вокруг компании. Я разбираюсь с… кое-какими личными проблемами. Мне нужно время.

– Ты про фальшивый грипп и поездку к отцу, о которых соврала всем нашим? На тебя не похоже.

«Теперь я поступаю именно так», – подумалось мне. Я надеялась, что они не стали заниматься делом Эммы, не сложили два и два и не вычислили, что некая замеченная брюнетка – это я.

– Я думала, вы способны понять. Уверена, Мэдисон уже растрезвонила о том, что я приехала в дом Итана. А потом он вдруг объявился. С девушкой.

Брэд молчал.

– Алло! Ты слушаешь?

– Ага. – Его тон смягчился.

Я знала, что если бы любовь всей его жизни появилась в их бывшей квартире с новым любовником, у него бы случился сердечный приступ.

– Так вот, как ты сам понимаешь, это было ужасно. До сих пор не могу очухаться. Короче говоря, он уехал, потом снова вернулся, и мы обо всем поговорили.

– Это же хорошо, да? О разрыве и все такое?

– Вроде того. Он сказал… что купил кольцо. И собирался сделать мне предложение.

– Что? Когда?

Помолвка была предметом споров между моими сотрудниками. Я никогда не рассказывала, что нашла коробку, слишком стеснялась.

– Он купил кольцо месяцев через семь после знакомства. Но так мне его и не отдал.

Брэд вздохнул.

– Ого… ничего себе. И он сказал, почему?

– Сказал, что передумал.

На этих словах мой голос дрогнул, и это меня разозлило. Я должна быть сильнее. Должна это перебороть. Итан меня отверг. И больше для меня не существует. Я откашлялась и проверила Эмму и скорость.

– Ну и дела, – прошептал Брэд. – Мне очень жаль, Сара. Тут есть над чем подумать. Даже не знаю, что сказать.

– Я уехала вскоре после него и с тех пор просто еду и еду. Я…

Я пыталась придумать какое-то объяснение, которое устроило бы моих сотрудников. Оправдание, позволившее бы бросить все, ради чего мы так упорно трудились, и отсутствовать, сколько понадобится.

– Ты взяла с собой какие-нибудь детские наборы? Могла бы сделать по пути несколько остановок и…

– Ты серьезно?

– Ладно, ладно. Не бери в голову. Все нормально. Ты уже возвращаешься?

– Пока нет. Я приняла кое-какое решение.

Я почувствовала, что в голове зарождается план.

– Прошу тебя, только скажи, что не продаешь бизнес.

На прошлой неделе Брэд прислал мне пять писем о продаже компании, и одно из них, пять дней назад, заставило меня задуматься. Нас хотела поглотить одна крупная калифорнийская компания, выпускающая игрушки. Она предлагала немыслимую сумму, достаточную, чтобы до конца дней жить без забот, не думая о том, как свести концы с концами.

– Ты говоришь о предложении Хэла?

Произнеся эти слова, я призналась самой себе, насколько предложение соблазнительно. Я так много работала столько лет. И любила свою работу. Но как я могу вернуться после всего, что произошло?

– Да. О нем. Заманчивое, правда?

– Да. И я его обдумываю.

– Это же был пробный шар, черт возьми. Я и не думал, что ты на самом деле станешь о нем размышлять.

– Я не сказала, что соглашусь. Но я раздумываю над ним. Ради всех нас. Это будет полная финансовая свобода. Для тебя, Мэдисон и Тревиса. Об этом я позабочусь. Поговорю с Хэлом и узнаю все подробности.

– Так ты этим сейчас занимаешься? Поэтому не возвращаешься?

– Я хочу найти свою мать.

Слова так легко сорвались с губ.

– Что-что? Серьезно? Твою мать? Да ты вообще знаешь, где она?

– Не вполне. Но примерно представляю.

Брэд хлюпнул кофе и закашлялся.

– Так значит, за этот месяц ты решила кардинально изменить свою жизнь.

– Что-то вроде того.

– А твой отец в курсе?

– Пока нет.

– Слушай. – Он громко вздохнул. – Делай, что задумала. У меня все под контролем. Не торопись. Ну, в смысле, совсем уж надолго не пропадай, ты нам нужна.

– Спасибо.

– И дай знать, когда поговоришь с Хэлом. Кстати. – Он присвистнул. – Я только что получил его финальное предложение. Это не шутка. Прямо в эту секунду. – Он умолк, вчитываясь в письмо. – У нас двое суток на ответ.

Это был второй сорокавосьмичасовой ультиматум в моей жизни, хотя на сей раз он мог обеспечить свободу, а не отнять ее.

– И что там?

– А знаешь что? Я тебе его перешлю. Прочти, когда будешь не за рулем. Потому что можешь грохнуться в обморок.

– Так много?

– Даже больше. – Его пальцы застучали по клавиатуре. – Вот. Отправил. Эй, ты там?

– Ты пристыдил меня за то, что я не в офисе, хотя раньше я его вообще никогда не покидала, только если по работе.

– Я знаю. Но без тебя все по-другому.

– Может, даже лучше.

– Неплохая попытка. – Он откашлялся. – Так… сколько времени тебе нужно, как думаешь?

– Брэд…

– Что? Мне нужно знать. Сама понимаешь. Я лучше работаю, когда есть четкое расписание. Пара недель? Еще месяц? Пока ты не найдешь свою маму? До конца жизни?

Последняя фраза повисла в воздухе, в ней слышался намек. Могу ли я навсегда бросить компанию? Идеальную жизнь, в которую вложила столько труда? Ту жизнь, о которой всегда мечтала (как мне думалось)? После месяца вдали от города и офиса, после всего случившегося мне казалось, будто все это было в другой, менее значимой жизни.

– Давай не будем драматизировать. Никто не собирается уезжать на всю жизнь. Я продолжу заниматься делами. И обещаю, что чаще буду отвечать на звонки. И, конечно, если возникнет что-то чрезвычайное…

– Я сам с этим разберусь. Тут все хорошо.

– И я это ценю.

– Ты главное – береги себя. И мне жаль, что так случилось с Итаном, Сара. И я удивлен. Мы все его любили.

– Я знаю. Спасибо. Но ничего страшного. Эта дверь наконец-то закрыта. – Я включила поворотник и перестроилась в другую полосу. – Мне пора. Не стоит болтать за рулем, ведь я даже не знаю, в какой тьмутаракани нахожусь. Люблю тебя.

– А я тебя еще больше. И постарайся, чтобы тебя не похитили, не расчленили и не закопали где-нибудь на заднем дворе. Ты же знаешь, какими бывают эти богом забытые места.

При слове «похитили» я напряглась, но рассмеялась.

– Откуда ты знаешь, что я в сельской местности?

– Если ты едешь через всю страну, то наверняка, лапочка.

– Ладно, ладно. Постараюсь, чтобы меня не убили. Ты же знаешь, что нет ничего страшнее мужлана-деревенщины.

– Еще бы мне не знать. Попробовала бы ты с таким встречаться.

– Ага, точно, – засмеялась я. – Как там его звали? Пол? Патрик?

– Первис. На самом деле его звали Первис. Он жил в подвале, в доме своей матери. И наверняка на досуге шил куртки из человеческой кожи.

– Мерзость какая.

– Ну ладно. Позвони завтра.

– Обязательно. Обещаю.

Разговор был окончен. Бремя работы упало с плеч. С компанией все нормально. Отношения восстановлены. Счета оплачиваются. Все сотрудники по-прежнему трудятся.

Теперь настала очередь разобраться, что делать, куда я везу Эмму и сколько еще времени смогу продолжать эту игру.

после

На заправке я отвела Эмму в туалет. Я положила туалетную бумагу на стульчак и закрыла за ней дверь, каждые несколько секунд спрашивая, все ли в порядке.

– Застряло в пробке.

Это была ее излюбленная шутка, когда она задерживалась в туалете минут на двадцать. Я засмеялась и велела не торопиться, вымыла руки и сполоснула лицо, в очередной раз поразившись, вместо себя увидев в зеркале блондинку. Интересно, я выгляжу лучше или хуже? Я вспомнила про тест на Facebook, по результатам которого оказалась похожа на Энн Хэтэуэй. А на кого я похожа сейчас? Я проверила телефон и набрала имя Эммы, чтобы узнать, не появилось ли что-нибудь новое. Появилось. Новая статья. Когда я прочла заголовок, в горле встал комок.

ПРОПАВШУЮ ДЕВОЧКУ ВИДЕЛИ В МОНТАНЕ

Эмма спустила воду и вышла, одергивая юбку.

– В кабинке воняет. Фу!

Эмма направилась мыть руки, а я рассеянно улыбнулась. И мигом пробежала глазами статью, вчитываясь в каждое слово. Анонимный звонок. Видели в Бозмене. Эмма с худой брюнеткой на внедорожнике. Мы далеко от Бозмена, но это уже неважно. Они знают, что я еду на восток. Я собиралась добраться до Коннектикута, но мне нужен большой город, с которым я знакома, где мы сможем затеряться среди миллионов людей, слишком поглощенных собственной жизнью, чтобы обращать внимание на двух блондинок в «Тахо».

Я сверилась с картой в телефоне и прикинула, сколько это займет времени.

– Как насчет суперувлекательного приключения? Поедем в то место, которое мы не отметили на карте?

Эмма запрыгала.

– А там есть игрушки?

– Игрушки? Там их столько, что ты не будешь знать, как со всеми управиться.

– Там есть парки?

– Сотни.

– А детские площадки?

– Миллион.

Эмма взвизгнула и выпрыгнула из машины.

– Я хочу туда поехать! Можно поехать прямо сейчас?

Я кивнула, мы снова сели в машину и поехали уже по новому маршруту.

* * *

В тот день я искала какое-нибудь место, где можно пообедать здоровой едой. Мы всю дорогу питались в придорожных забегаловках или готовыми снэками. Нам обеим нужно было что-нибудь поприличней. Мы четыре раза сыграли в слова, и под конец я сдалась и разрешила Эмме воспользоваться планшетом.

Зазвонил телефон. Я узнала номер. До сих пор я старалась игнорировать звонки с него.

– Сара слушает.

Я старалась говорить бесстрастным деловым тоном, все страхи и вопросы куда-то испарились, уступив место любопытству.

– Сара? Ну наконец-то. Это Хэл. Хэл Пирс.

– Привет, Хэл. Прости, что не перезвонила.

– Да ничего страшного. Правда. Я рад, что дозвонился. Так вот, перейду прямо к делу.

– Валяй.

– Я так понимаю, ты получила наше последнее предложение?

После разговора с Брэдом я просмотрела финальное предложение Хэла на заправке и трижды пересчитала все нули в договоре. Перечитала условия сделки (прекрасные) и послала договор юристу. Это было лучшее предложение из всех возможных, и мы оба это знали. В общем, сейчас или никогда. Продать плоды всех моих трудов или продолжать игру и надеяться, что я не утону в море новых компаний.

– Получила.

Он хмыкнул.

– Этого трудно было добиться. Но мне оно нравится. Вот что я скажу, Сара. Мы никогда не делали такого щедрого предложения, но действительно верим в твой проект. Мы хотим принести твои пособия в каждый американский дом.

– Только в американский?

– Конечно, не только, но это лучшее место для старта. Я знаю, как для тебя важны международные проекты, и мы это понимаем. Мы хотим продолжить твои хорошие начинания и увеличить мировой охват, достигнув оптимального объема продаж в Америке.

Я глянула в зеркало заднего вида. Чуть сзади ехала полицейская машина. По спине пробежал холодок. Я откашлялась.

– Знаешь, Хэл, я в самом деле польщена. И очень ценю ваше отношение, но просто не уверена, что сейчас подходящее время для продажи. Мне казалось, я четко дала это понять.

– Да. И я понимаю. В самом деле понимаю. Но наше предложение не означает, что ты просто отдашь нам все и уйдешь. У нас будет партнерство. Ты можешь вести корабль, если хочешь. Но, если я разбираюсь в бизнесе, твой первый ребенок не останется единственным. «КУРС» великолепен, я бы даже сказал – это революция. Но разве тебе не хочется узнать, что будет дальше?

– Дальше?

– Да. Следующий проект. С твоим складом ума эта компания не останется твоей единственной.

Мой первый бизнес-тренер говорил то же самое. Не цепляйся за первую идею, потому что она не последняя.

– Если честно, я об этом не думала.

– А стоило бы. Ты молода. Твоя карьера только началась. И деньги, которые мы предлагаем, могут стать фундаментом твоего следующего проекта. Ты даже могла бы взять своих сотрудников, если хочешь. Ничего не изменится.

Только изменится все. Хэл предлагал ответы на все вопросы. Но я чувствовала ответственность перед своей командой, как и перед детьми. Я не могу их предать. Разве я могу все бросить из-за чека с семью нулями? Я посмотрела на Эмму в детском кресле и подумала: могу, ради нее. Деньги – единственный способ исчезнуть вместе с Эммой. И не просто деньги. А большие деньги, с которыми мы могли бы скрываться несколько лет и вновь появиться, лишь когда будем уверены, что нас не найдут. Когда после путешествий по всему миру я вдруг объявлюсь с повзрослевшим «приемным» ребенком и представлю всем Эмму как свою дочь. Поверят ли мне?

Полицейская машина, на которую я поглядывала, вдруг вильнула влево и включила сирену, синий проблесковый маячок слепил глаза. Терпеливый хищник Хэл сопел мне в ухо. В голове мелькали варианты. И тут полицейская машина снова свернула на правую полосу и затормозила в нескольких дюймах от моего капота, резко просигналив, чтобы я остановилась. Я сбросила скорость и обернулась к Эмме. Она все еще была в наушниках.

– Хэл? Прости, Хэл, я тебе перезвоню.

Я выдернула наушники и бросила телефон на пассажирское сиденье. При мысли о том, что сейчас быстро придется состряпать какую-нибудь правдоподобную историю, внутри всколыхнулся страх. Возможные варианты вспыхнули длинным списком вранья, в котором я не успела досконально разобраться. Я вывернула руль вправо, испугав Эмму, и шины заехали на тонкую полоску травы. Металлический корпус машины вздрогнул на обочине.

Эмма подняла голову.

– Почему мы остановились? – пропищала она, перекрикивая звуки из планшета.

Она сняла один наушник.

– Смотри дальше, солнышко. Я только совсем недолго поговорю с тем дядей.

Она кивнула и снова надвинула на маленькие уши большие наушники. После бесконечного ожидания у моего окна остановился крупный полицейский. Коричневые штаны были заткнуты в грязные черные ботинки, поднимающие облачка пыли на дороге. На круглом брюшке натянулась форма. У массивного бедра покоился пистолет. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

И прежде чем снова их открыла, его пальцы забарабанили по окну с такой настойчивостью, что чуть не разбили его. Я опустила стекло, взмолившись, чтобы автоматика работала быстрее. Полицейский посмотрел мне за спину и увидел сзади Эмму. Он внимательно всматривался в детали: ребенок в детском кресле смотрит сериал, на сиденьях разбросаны разные дорожные предметы, словно вытряхнули мусорное ведро. Эмма не почувствовала на себе пристальный взгляд незнакомца.

Взгляд двух голубых, глубоко посаженных на одутловатом лице глаз вернулся к открытому окну и наконец остановился где-то над моей головой. Одна его рука легла на крышу. Машины со свистом проносились мимо, в опасной близости к его спине, и я боялась, что какой-нибудь водитель, набирающий на телефоне сообщение, сейчас врежется в этого мамонта, собьет его и перемелет, протащив на сотню футов вперед. Изо рта полицейского пахнуло сигаретами и кофе. На крыле носа торчала багровая бородавка.

– Вы знаете, почему я вас остановил?

Он словно пережевывал слова, и я постаралась замедлить поток мыслей, чтобы соответствовать темпу выговора Среднего Запада.

– Нет, сэр. Я ведь не превысила скорость?

Он только фыркнул.

– Ваши права и документы на машину.

Я порылась в бардачке в поисках нужных документов, порадовавшись, что не заменила номера на другие, которые могли не числиться в системе. Выудила из бумажника права и протянула ему.

Он посмотрел на права, а потом снова на меня.

– Другие.

– Простите?

– Ваши волосы. Они другие.

Я разгладила прядь за ухом.

– Да.

– Сейчас вернусь.

Он неторопливо прогулялся к своей машине, топча веточки и гравий. Водительское сиденье застонало под весом его ягодиц, пока он вводил мои данные в компьютер. К счастью, за всю жизнь у меня не было штрафов ни за превышение скорости, ни за нарушения правил. Но что, если полицейский из Монтаны ввел в базу номера моей машины? Если слухи о двух блондинках долетели и сюда? И если все мои предшествующие действия приведут именно этого полицейского к ошеломительному выводу, что я похитила Эмму? Мысль о том, что ее у меня заберут, была невыносима.

Через минуту он подошел к окну и вернул мне документы.

– Куда едете?

– В Чикаго. К родне.

Он цокнул языком.

– Долгая поездка, из Портленда-то, да еще с малышкой.

– Она привыкла. Обожает ездить на машине. Так могу я узнать, почему меня остановили?

– Габаритные огни не работают. Правый задний. Нужно починить, прежде чем выезжать в темноте.

Меня охватило такое облегчение, что, казалось, я могу взлететь.

– Что-что?

– Правый задний фонарь.

– Но я только недавно их регулировала.

– Не-а. В сервисе вечно дурят. Особенно женщин.

Я пропустила мимо ушей отдающую сексизмом фразу и с притворной скромностью ответила:

– Хорошо, спасибо, что сообщили. Я сейчас же поеду в сервис. Простите, что так получилось.

Он кивнул и снова посмотрел на заднее сиденье.

– Здорово их утихомиривают эти штуковины, да?

– Что-что?

– Планшеты. Всякие гаджеты. Детишки всегда заняты.

– О да. Еще как. Это единственный способ доехать до места, не убившись.

Моя попытка пошутить не сработала, он выпрямился и выгнул спину, как делают беременные.

– Хорошего дня вам обеим. Осторожнее на дороге.

– Спасибо. Вам тоже.

Я проследила, как он идет обратно к машине, и судорожно выдохнула. Пальцы впились в рычаг коробки передач. Приборная доска поплыла перед глазами. Я дождалась, когда он встроится в поток, и поехала следом по шоссе, поддав газу.

Все совершенные ошибки сплелись в неуклюжий узел: красное платье и красный бант, гостиница, походы по магазинам, появление на людях в маленьких городках, Итан, кассирша, полицейский в домике у озера, номера машины, остановки, фейерверк, официантка, чеки в магазинах и мы двое, едущие через всю страну на восток.

Эмма стала для меня слишком важна, чтобы я могла вести себя так беспечно. Мы уже слишком далеко зашли. Я беспокоилась только о том, что происходит с нами сейчас. И это «мы» возникло только в прошлом месяце, изменив все, что я знала о себе и об окружающих.

Слишком поздно притворяться, что можно все вернуть. Я приняла решение, поговорив с Брэдом, с Хэлом, а потом еще с этим полицейским, который после беглого взгляда на мою жизнь попытался сделать какие-то выводы. Для него я была матерью, везущей дочь к бабушке и дедушке в Иллинойс. Если бы он присмотрелся получше, то увидел бы правду. Что мы не очень-то похожи, а набор вещей в машине предполагает, что мы провели в ней больше времени. И насколько мы соответствуем описанию машины, женщины и похищенной девочки, которые едут на восток.

Эти мысли терзали меня еще две мили. Полицейский может проснуться посреди ночи, чтобы почесаться, и вдруг осознать, почему лицо девочки показалось ему таким знакомым. Потому что это совсем другой человек.

Но тогда мы будем уже далеко. Если придется избавиться от машины и достать новую, я это сделаю. Если придется исчезнуть на другом конце страны и лгать всем вокруг, ну что ж. Я сделаю что угодно, лишь бы скрыться от проницательных глаз этих маленьких, незаметных, но всевидящих городков. Мне нужна новая, анонимная жизнь. Больше никаких неуклюжих попыток спрятаться. Я больше не буду незаметно выскальзывать из гостиниц и съемных домов. Нужно нацепить новые личины и привыкнуть к ним, как к старым пальто, самим поверить, что Эмма больше не девочка в красном платье и с красным бантом. Она пухлая блондинка в сарафане, рассказывающая дорожные байки. А я – та, кто ее изменила и подарила другую жизнь.

Я помнила свое прошлое и знала, что если бы мне протянули руку в лесу, предложив остаться или пойти по новой, неизведанной тропе, я бы сбежала. Потому что девочкам вроде нас с Эммой нечего терять. Перед Эммой открыт весь мир, и я хочу ей его дать. Хочу дать ей второй шанс на ту жизнь, о которой она мечтает.

после

Мы тащились по шоссе I-90. Оказавшись в черте города, попали в пробку, и скорость снизилась до черепашьей. Мимо прогрохотал поезд чикагского метро. Синяя ветка, если я правильно помню. Мы остановились в пригороде, чтобы починить габаритные фонари: я посмотрела видео, как самостоятельно установить новые. Если я не буду превышать скорость, не должно возникнуть причин меня останавливать, здесь мне точно этого не надо.

– Видишь, Эмма? Это местное метро, электричка, или просто «Эл».

– А почему оно так называется? Потому что похоже на букву «Л»?

– Да, похоже.

– Или потому что электрическое?

Я засмеялась.

– И это тоже. – Я переместилась на другую полосу. – На самом деле местное метро так называют, потому что оно идет по земле, как электричка, а не под ней, как обычно.

– Наверху?

– Именно так. Забавно, правда?

Я махнула рукой в сторону горизонта. Над ним возвышалась неровная линия черных и зеркальных зданий, словно построенных из конструктора Лего. Я скучала по горам Портленда, подчеркивающим контуры домов, но не сливающимся с ними. Насколько с горами пейзаж становился приятнее, а люди счастливее. Здесь же – просто ряды домов в аккуратной сетке улиц.

По дороге в Чикаго я узнала прогноз погоды. Мы приехали в середине прохладной недели, всего шестьдесят пять градусов[1], и это оказалось приятной переменой после летней духоты. Я поняла, что у нас нет подходящей одежды для прохладной погоды, только пара легинсов и кардиганов.

Мы ползли вперед, приближаясь к центру. Остановиться мы планировали в «Софителе», в самом сердце города, на краю знаменитого района Магнифисент-Майл. Однажды я останавливалась там с Лайзой и чуть не умерла от восторга. Отель находился в тихом месте, но оттуда до всего можно было дойти пешком. Парковка оказалась сущим кошмаром и стоила бешеные деньги, но мне было плевать. Пора позволить себе немного роскоши.

Я планировала пройтись по магазинам, может, сходить на Мичиган-авеню или даже зайти в тот жуткий магазин, куда Лайза затащила меня в последние выходные, чтобы купить дорогущих кукол для дочки.

При мысли о Лайзе внутри у меня все сжалось. Я общалась с ней только по переписке, уверяя, что очень занята по работе. Она привыкла к моему безумному графику поездок. Мы часто не разговаривали по несколько недель. Я могла бы выдать ей ту же байку про поиски матери, но знала, что если она меня услышит, то поймет – что-то не так, а я не готова была напропалую врать лучшей подруге.

Я показала Эмме Уиллис-тауэр, хотя до сих пор называла это здание Сирс-тауэр[2], и Центр Джона Хэнкока. Рассказала ей про Миллениум-парк, новый парк Мэгги Дейли и открытый каток. Чикаго был одним из моих любимых рынков для «КУРСа». Последние несколько лет я часто ездила сюда по работе, и город никогда не надоедал.

– Мы можем поехать в тот парк? Прямо сейчас? Пожалуйста.

При мысли о поиске места для парковки и возможности потерять Эмму в море детей я немного забеспокоилась. В этом городе нужно было всегда быть уверенной, что она держит меня за руку и смотрит по сторонам, прежде чем перейти улицу.

За последний месяц девочка провела в машине, возможно, больше времени, чем за всю жизнь. Я чувствовала себя виноватой. Ей нужно бегать и прыгать, разминать ноги, изучать окрестности и ни о чем не думать, только играть с другими детьми.

– А знаешь что? Давай. Почему бы и нет?

Я знала, как добраться до центра, но понятия не имела, где припарковаться. Мы медленно ползли в вечерней пробке, и я расслабилась среди океана людей без лиц, сама став невидимкой.

Мы нашли место для парковки в пяти кварталах от парка, с непомерной почасовой оплатой. Я вытащила из сумки свитер и помогла Эмме одеться. Я корила себя за то, что не припасла толстовку с капюшоном, но Эмма заверила, что беспокоиться не о чем.

– Почему здесь так холодно летом?

Я взяла ее за руку, и мы пошли к озеру, ветер покусывал щеки и ерошил волосы.

– В Чикаго иногда становится очень холодно ни с того ни с сего.

– И такой ветер, – сказала она, и я наклонилась, чтобы расслышать тонкий голосок посреди шума.

От нее пахло яблоками. В последнее время после еды она любила спрашивать, чем пахнет у нее изо рта.

Я кивнула.

– В Чикаго всегда ветер. Ты знаешь, почему его называют Ветреный город?

– Потому что здесь ветрено?

– Я тоже так думала! Но на самом деле потому, что здесь жили нехорошие, ветреные люди, то есть…

– Как это – ветреные?

– Это просто такое выражение, вроде «дождь льет как из ведра».

– Но дождь не льется из ведра.

– Конечно. Так и эти нехорошие люди. Они много лгали и предавали, вот за городом и закрепилось такое прозвище.

– А здесь бывают торнадо?

– Только не в городе. Здесь слишком много домов.

– А землетрясения?

– Насколько я знаю, нет.

Я взъерошила ей волосы, надеясь прогнать дурные мысли.

Мы шли по Мичиган-авеню, и я улыбалась. Так приятно было снова находиться в городе, а не в глуши. Я наслаждалась болтовней прохожих, шумом проезжающих автобусов и такси, плывущих в потоке машин.

Мы подождали на пешеходном переходе и шагнули на мостовую вместе с толпой местных жителей и туристов. В сотне шагов впереди я различила блеск гигантской серебристой фасолины и показала ее Эмме.

– Это настоящая фасоль? Ее можно есть?

– Можем попробовать! – сказала я, и мы поспешили вперед, крепко взявшись за руки.

Я ее не потеряю.

Эмма протиснулась сквозь группку детей, встала перед скульптурой и тут же выпустила мою руку. Я старалась сохранять спокойствие и не выпускать ее из вида, пока она смотрела на собственное отражение в огромной металлической поверхности. Эмма прижала пальцы к металлу, словно хотела обнять скульптуру.

– Ты тоже попробуй, Сара!

Я тоже положила ладони на блестящую поверхность. Наши увеличенные и искаженные отражения плясали в вечернем свете.

– Мы великаны! – взвизгнула она.

Мы неспешно отправились в парк Мэгги Дейли и перешли улицу по изгибающемуся мостику.

– Совсем как змея, Сара! Смотри!

Она побежала вперед, к самому краю. Внизу мчались машины. Я положила руки ей на бедра, глядя на змееподобную металлическую дорожку, соединяющую парк с городскими кварталами.

– Видишь озеро? Это озеро Мичиган.

Впереди, за Лейкшор-драйв, мерцала зеленовато-синяя вода с сотнями шныряющих по ней лодок с пассажирами, борющимися за местечко под летним солнцем.

– Парк! Вон он!

Эмма пустилась бежать. Я потрусила за ней, мы преодолели последние несколько шагов по изогнутому мосту и оказались в парке.

На горизонте замаячили лодки, сети, веревочные лестницы, большие качели, мосты и огромные стальные горки. Вокруг этой части парка змеилась лента катка, дети визжали и кричали, карабкаясь на деревянные башни, соединенные веревочными мостиками. Цветные резиновые маты пружинили под ногами, как губка. Повсюду, куда ни кинь взгляд, высились небоскребы из сверкающего стекла.

– Ух ты! – воскликнула Эмма.

Она уже собралась куда-то умчаться, но я схватила ее за плечи.

– Эмма, ты должна оставаться там, где мне тебя видно, понятно? Здесь очень легко потеряться.

Она кивнула, мысленно уже находясь там, в этом рукотворном раю.

– А с горки мне можно съехать?

Я никогда еще не видела Эмму такой взбудораженной. Я кивнула и пошла вслед за ней к крохотному холму, опередив другого ребенка, чтобы съехать сразу за ней. Мы устроили гонку, и я бегала и карабкалась вместе с ней, пока на лбу не выступили бисеринки пота. Она выпрашивала разрешение снять свитер, но я отказала.

Повсюду скакали дети, родители судорожно пытались за ними уследить и придержать. У меня в сумке завибрировал телефон. Не сводя глаз с Эммы, я достала его и увидела отцовский номер. Папа никогда не звонил днем. А вдруг что-то случилось?

– Алло.

– Сара. Это ты, Сара?

Я шагнула вперед, чтобы успеть за Эммой.

– Конечно, я, пап. Все в порядке?

– Очень шумно. Ты где?

Так похоже на моего отца – позвонить по конкретному поводу, а потом увязнуть в каких-то мелочах. Ни на чем не может сосредоточиться.

– В общем, мне нужно тебе кое-что сообщить. О твоей матери.

Меня будто ударили под дых. Он много лет не произносил слов «твоя мать». Может, я каким-то образом вернула ее в нашу жизнь, выдумав историю о том, что якобы ее ищу? Всего на мгновение я отвернулась, чтобы переварить его слова. Максимум на три секунды, но когда повернулась обратно, осознав свою ошибку, то поняла, что потеряла Эмму из вида. Я выронила телефон, сердце чуть не остановилось. Позвать ее по имени? А если это меня выдаст? Я обвела парк взглядом, слева направо, справа налево, но нигде ее не увидела. Нет, нет, нет, нет! Я подобрала телефон.

– Пап, я тебе перезвоню.

Я завершила звонок и помчалась к подъемному мосту, к тому месту, где видела ее в последний раз. У меня началась истерика. Хотелось хохотать от нелепости ситуации и рыдать от страха. Такого просто не могло случиться. Неужели она убежала? Это так же ужасно, как если бы ее забрали силой. Мы столько времени провели вместе, неужели она хочет от меня сбежать?

Я наматывала круги по парку, выискивая стриженые волосы, розовый свитер, обтягивающие красные штаны и ботинки по щиколотку, которые ей слегка велики. Ее имя стояло у меня в горле, я боролась с отчаянным желанием прокричать его. Мне надо было держать рот на замке. Но я не могла сдержаться. Потерять ее – это слишком.

Я набрала в легкие воздуха и проглотила липкий страх, собравшийся в горле. Открыла рот и изо всех сил выкрикнула ее имя. Второе имя я все-таки не произнесла, это было бы совсем глупо, но некоторые родители посмотрели на меня и тоже начали поиски, помогая мне ее найти.

– Эмма! Эмма!

Мой голос дрожал от ужаса. А если я ее не найду? Если придется сообщить о ее исчезновении? Парк такой огромный. Кто угодно мог ее схватить и затеряться в толпе, не оставив следов. Здесь слишком много мест, где можно спрятаться. И что мне делать? Куда идти? Я призвала на помощь все высшие силы, о которых могла подумать, и взмолилась тому, кто меня слышит:

«Пожалуйста, верни ее! Я отвезу ее домой. Поступлю правильно. Но только прошу тебя, Господи, верни ее мне».

Эми

после

– Это же кое-что значит. Кое-что значит.

Ричард расхаживал по гостиной, откуда они несколько недель назад убрали мебель, чтобы прикалывать к стене всю собранную информацию. Он совершенно свихнулся, и чем дальше, тем больше распалялся, а Эми, наоборот, все больше свыкалась с тем, что дочь не вернется.

– Ничего это не значит, – вздохнула она.

Это значило лишь то, что им дали вздохнуть свободней, а полиция, прежде занявшая обвинительную позицию, наконец-то начала искать кого-то другого. Эми подолгу расспрашивали о записях с гипнотерапии. Почему она туда пошла? Что это значит? Хотелось ли ей убить своего ребенка? Ее интимные мысли, чувства и воспоминания о прежних жизнях сгорели дотла вместе с правдой. Эми пыталась направить полицию в сторону возможных подозреваемых, находящихся рядом, – школьных учителей, других родителей, даже на тетю Салли, потому что та считала Эми ужасной матерью. Но все зацепки привели в тупик.

Она прокручивала в голове разные сценарии – похищение, пытки, убийство, но не могла избавиться от свербящей в голове мысли: а если Эмма сбежала сама и не хочет, чтобы ее нашли? Ей всего пять, но все же это возможно.

– Конечно, это кое-что значит. Зачем ты так говоришь? Ее заметили с какой-то женщиной в Монтане! Это может означать только одно: они едут на восток. Куда же еще? А еще это значит, что Эмму не украл какой-нибудь маньяк, слава богу. Может, та женщина хочет ей помочь! Пытается отвезти домой, но не слышала новостей из штата Вашингтон. Эмма ведь знает твой сотовый, правда? Разве ты ее не учила? И знает наш адрес. По крайней мере, название улицы. Наверняка просто слишком напугана и сбита с толку. Поймет ли она, как добраться домой? О господи, бедная моя малышка! Ей наверняка так одиноко.

Ричард стал таким чувствительным. Отрастил бороду и перестал есть. И чем чаще он отказывался от еды, тем больше ела Эми – за двоих. В прошлом месяце она набрала двадцать фунтов. Раньше она даже не представляла, что можно так растолстеть.

– Ричард, даже если она с женщиной, это не значит, что женщина не может над ней издеваться.

Эми смотрела сериал на эту тему.

– Ну, все-таки гораздо вероятнее, что мужчина… Ох, Господи, только не это! Я даже думать не могу о таком! Все хорошо, очень хорошо. Она к нам вернется. Власти Монтаны начеку. Она вернется домой, Эми. Я чувствую.

Эми посмотрела на прилепленную к стене шкалу времени. Ричард купил две дешевые карты в магазине «Все за доллар» и прикалывал записки к штатам. Эмма пропала тридцать два дня назад. Тридцать два дня, и до сих пор ничего.

За этот месяц Эми попыталась заключить что-то вроде сделки со Вселенной. Она перестанет столько жрать. Вернется на гипнотерапию (но пленки как следует припрячет). Займется медитацией, если она поможет от частой смены настроения и депрессии. Найдет работу получше. И больше времени будет проводить дома. Она вступит в какую-нибудь группу для мам. Но это не помогло. Полиция беспрестанно устраивала пресс-конференции, давала интервью прессе и организовывала поисковые отряды. Весь район перевернули вверх дном, несколько недель прочесывали его денно и нощно.

Были и ложные сигналы – находились девочки, похожие на Эмму, – и Эми, уже лишившись надежды, решила, что сейчас тот же случай. Она хотела отключить эмоции, и в результате все стали считать ее ужасной матерью (и не ошибались). На некоторых веб-сайтах утверждалось, что она закопала дочь в лесу, сама все спланировала, что она – убийца. Она читала все это, с ужасом понимая, что именно так о ней теперь будут думать. Разве они не понимают, как она презирает саму себя?

Ричард ходил туда-сюда, проводя пальцами по шкале, от вечера исчезновения до сегодняшнего дня.

– Мы что-то упустили, Эми. Точно, я уверен.

Этот кошмар сплотил их, заставил отбросить все мелкие неурядицы и сосредоточиться на том, чтобы Робби был здоров и в безопасности. Его нужно было защитить от всего этого. В основном всем занимался Ричард. Эми боялась слишком сблизиться с Робертом, словно это имеет особое значение, словно от этого зависит, вернется ли Эмма.

– Ричард, мы сделали все, что могли.

Эми посмотрела на шкалу времени, словно подтверждая: они и впрямь сделали все, что могли. Устраивали встречи, даже искали в газетах, кто мог быть поблизости в вечер ее исчезновения. Каждый прошел полиграф, который ничего не выявил, они потребовали у Центра по поиску пропавших детей разослать сообщения по всем правоохранительным органам страны (бесполезно), выпускали пресс-релизы, встречались с прессой, даже наняли специалиста по связям с общественностью, назначили награду (пятьдесят тысяч долларов, больше они не могли себе позволить), сообщали о попытках вымогательства (трижды), установили вторую телефонную линию, по которой можно было автоматически отследить звонок в случае, если объявится похититель (никто не позвонил), работали с волонтерами, составили список подозреваемых, позвонили врачу Эммы и стоматологу, чтобы получить медицинские записи и рентгеновские снимки… просто на всякий случай.

Она выложила жизнь Эммы на всеобщее обозрение и ничего не получила взамен. Они искали даже в море и в воздухе, Эми и Ричард впервые вместе молились, прямо здесь, на деревянном полу, чтобы никогда не вытащить липкое и посиневшее тело Эммы из реки (и этого не произошло). Они стали собаками-ищейками и следователями, но чем сильнее погружались в дело, тем более отстраненной становилась Эми.

Она не создана для такого. Это превратилось в нечто вроде работы. Эми чувствовала себя настолько истощенной умственно, физически и эмоционально, что хотела лишь одного – чтобы все поскорее закончилось. Получит ли она назад радостного и здорового ребенка, или исход будет кошмарным, но пусть все закончится.

– Но ты только глянь! Глянь вот на это. С третьего по двадцать третий день – двадцать третий, мать твою! – они подозревали только нас. Больше никаких ниточек. Ни единой. А потом стрельба в Калифорнийском университете, стрельба в ночном клубе в Орландо, политические заморочки, новые законы по медстраховкам – и в новостях заговорили о другом. А наша девочка… она где-то там…

– О ней забыли не из-за мировых событий, Ричард. А потому, что люди неспособны долго удерживать внимание. Ты знаешь, сколько пропало детей только в этом году?

Ричард уставился на нее, как тощий олень на охотника за секунду до смерти.

– Восемьсот тысяч. Восемьсот тысяч! Это еще не считая малолетних проституток или…

Ричард по-детски зажал уши ладонями и затопал ногами.

– Хватит! Прекрати! Я не хочу думать о том, что мою пятилетнюю дочь превратили в проститутку! – Он убрал руки от ушей и посмотрел на Эми, тяжело дыша. – Зачем ты вообще это сказала? А Стэн, Барри и Фрэнк об этом знают? Откуда ты вообще это взяла? И какого возраста эти дети?

Он выбежал из гостиной и бросился за ноутбуком, который валялся на обеденном столе вместе с компьютерными распечатками. Весь дом был перевернут вверх дном ради единственной цели: собрать информацию, хотя на самом деле нужно было просто искать Эмму.

Эми поискала, куда сесть, и устроилась на полу, вытянув ноги перед собой. Ее спина скривилась в форме буквы С. Тогда Эми легла и сделала несколько глубоких вдохов. Когда все это кончится? И как?

Ричард что-то промямлил, ругнулся, встал, сел и обошел вокруг обеденного стола.

– Ричард! Иди сюда, Ричард.

Он проигнорировал просьбу, так углубившись в изучение темы детской проституции, что пришлось выкрикнуть его имя изо всех сил. Эми не боялась разбудить Роберта. Она должна это сказать. Ричард подошел к ней только через две минуты, качнувшись в дверях.

– Что такое? Почему ты лежишь? Ты упала?

Она вздохнула, закрыла глаза, потом снова открыла.

– Я хочу с тобой развестись. После всего сказанного и сделанного, каким бы ни был исход, я хочу развестись.

Эми повернула голову к Ричарду, посмотрела в его налитые кровью глаза, на сопливый нос и бороду, которая выглядела так, будто ее надергали из лобковых волос.

Ричард упер руки в бока, открыл рот и наклонился к Эми почти вплотную. После неловкого, вопиющего молчания он заорал прямо ей в ухо.

Эми отпрянула, закрыв правое ухо.

– Господи, Ричард! Мое ухо!

– Ненавижу тебя, дрянь! Ненавижу! Ты разве этого не знаешь? – Он выпрямился и поднял руки, как будто его любимая команда только что выиграла чемпионат. – Я с радостью дам тебе развод! Пожалуйста! Господи, давай уже разведемся! Это лучшая новость за весь год!

Он закатился визгливым смехом, как гиена. А потом стал наматывать круги вокруг Эми, высоко поднимая колени, как в футбольном дриблинге. Эми подумала, что он окончательно свихнулся, и ее усталость и злость у него трансформировались в истерику. Она лежит на полу и совершенно спокойна, а ее муж полностью слетел с катушек.

И тогда Эми поняла: она спокойна, потому что Эмма пропала. Эмма была для нее тем же, кем она сама для Ричарда. Вся их семья состоит из отравляющих друг другу жизнь пар. Теперь Эми это поняла. Она никому бы в этом не призналась, но даже среди неразберихи расследования, когда все вокруг рушилось, она испытывала огромное облегчение от того, что не приходится ежедневно ссориться с дочерью.

Эми предоставила Ричарду вволю хохотать, бегать и брыкаться, отвернулась и снова уставилась в потолок. А кто возьмет Робби после развода? В особенности учитывая, какой матерью она стала в глазах прессы? Она закрыла глаза, отключилась от мира и напомнила себе, что это еще не вся жизнь, а только отдельная часть. Они могли бы еще стать настоящей семьей. Теперь она это понимала. Все могло быть по-другому. Но для нее уже слишком поздно.

Зазвонил телефон, и Ричард бросился к нему.

– Что? Что?! Вы шутите? О господи, господи, Эми! Так… что это значит? Новая зацепка? Да-да, сейчас приедем. Огромное спасибо, Фрэнк. Спасибо, спасибо!

Ричард победно заорал и прыгнул к Эми. Похоже, недавний разговор полностью выветрился у него из головы.

– У них появилась настоящая зацепка. Настоящая! Полиция этим занимается, но нам не хотели говорить, пока не поймут, что все серьезно. Но все действительно серьезно!

– Откуда они знают?

– Потому что Эмму видели с той же женщиной. Другой цвет волос, но это та же самая женщина! Коп из Монтаны записал номер ее машины. И сейчас они в Небраске… Их засекла официантка какой-то забегаловки.

Эми села.

– В Небраске?

– Да, и она с той же женщиной. Это наверняка Эмма. Наверняка.

– Погоди, погоди. Повтори все сначала.

Ее обуревало желание самой позвонить Фрэнку, потому что Ричард вел себя так, будто пережил удар и вроде бы пытается оправиться, но никак не может понять, что да как. Путал детали, факты, время. Иногда клал телефон на плиту или засовывал блокнот в холодильник.

– Там была официантка. Решила, что девочка выглядит похоже. Наверное, дело в глазах. В ее прекрасных глазах. Точно не знаю. Но это она. Я уверен, что это она!

– Где, Ричард? О чем ты говоришь, черт тебя дери? – Эми надавила на лоб пальцами, вспоминая, как следует говорить с имбецилами. – Кто эта женщина? И откуда нам знать, что это в самом деле Эмма?

Он покачал головой и сел на пол, скрестив ноги.

– Дай подумать, дай подумать. Фрэнк сказал… сказал, что та женщина работает в кафе или ресторане, а Эмма туда вошла.

– Она здорова и невредима?

– Не знаю. Но те люди…

– Какие люди? Кроме той женщины есть кто-то еще?

Эми хотелось придушить его, чтобы выдавить ответы из тщедушного тела, но она знала, что чем больше будет давить, тем меньше он расскажет.

– Та самая женщина. С другой прической. Полиция уже ею занимается. Кажется, в Небраске начали поиски. Пусть только попробует обидеть Эмму, и клянусь богом, я…

– И что? Мы поедем в Небраску? Нам-то что теперь делать? Просто торчать тут?

– Фрэнк сказал, что не хочет нас обнадеживать, но, судя по описанию и их маршруту, вероятность весьма велика. Но… В общем, они поговорили с официанткой, а потом… Ну, даже не знаю, но это случилось несколько дней назад, так что они идут по горячим следам.

– Несколько дней назад? Ты о чем? И что, ее до сих пор не нашли?

Постоянная охота за призраком сводила Эми с ума. Метания в разные стороны, ложные следы, обвинения и осуждающие взгляды… Вот во что превратилась ее жизнь.

– Не знаю. Кто-то из нас должен поговорить с Фрэнком.

– Я поеду. – Ей нужно выбраться из этого дома. А то ведь с Ричарда станется, попадет по дороге в аварию и сгорит дотла, прежде чем получит ответ. – Не возражаешь остаться с Робби?

Он поморгал, словно забыл, кто такой Робби.

– Конечно, я останусь. Поезжай. И запиши все, что он скажет. На смартфон.

– Я не буду его записывать. Это противозаконно.

Эми схватила сумочку и шагнула к двери, понадеявшись, что на улице не толпится народ, готовый осыпать ее оскорблениями. Какой ужас ей приходится переживать теперь, когда весь мир узнал всю ее подноготную.

Эми села в машину, проехала короткий отрезок пути до полицейского участка, припарковалась и спросила, где Фрэнк. Сидящая за ближайшим столом Ронда жестом позвала ее внутрь.

Фрэнк сидел на краю своего стола и разговаривал по телефону.

– Я перезвоню, – сказал он, повесил трубку и повернулся к Эми.

– Миссис Таунсенд. Хорошо, что вы пришли.

Сейчас, когда у них появилась настоящая зацепка, он стал гораздо любезнее. Может, начал думать, что все не так уж безнадежно.

– Ричард только что сообщил мне про Небраску. Я хотела узнать подробности.

Фрэнк сложил руки на коленях.

– Пока что это лучшая наша наводка. В Монтане сообщили о женщине с ребенком. По указанному адресу ребенка не нашли, но копу ситуация показалась подозрительной, и он записал номер машины. К нам новость добралась не сразу, но ту же машину заметили в закусочной в Небраске несколько дней назад, и официантка описала ту же женщину, что была в Монтане, только теперь с ней была маленькая девочка.

– И девочка похожа на Эмму?

– Да, смотрите. – Он посмотрел на лист бумаги. – Описание очень похоже, но вы же понимаете, Эми, иногда описание бывает весьма туманным. – Он пробежал взглядом по бумаге. – В особенности, когда предложена награда.

– Но это может быть Эмма. – Первые искорки надежды и страх вспыхнули одновременно. – А как насчет глаз? Все, кто встречает Эмму, не перестают говорить о ее глазах. Официантка хорошо ее рассмотрела? Ричард говорил что-то о глазах. – Она сглотнула комок в горле. – Она… не ранена?

– Чисто внешне – нет. Об этом ничего не сообщалось.

– Вы знаете точное местоположение закусочной?

– Да, мы сейчас над этим работаем.

– Но след может оказаться ложным или…

– Он может кое-что дать или оказаться очередным ложным следом, да. Мы пока не знаем.

– Но как вы сами считаете?

– Ложные наводки случаются сплошь и рядом. Слушайте, Эми, мы делаем все, что можем. И докопаемся до сути, обещаю.

– Но вы уже месяц так говорите, Фрэнк. А она где-то там, вдали от нас.

– Я знаю. Знаю. Но позвольте нам делать свою работу. А вам с Ричардом и правда нужно немного отдохнуть. Вернуться к чему-то вроде нормального режима.

Она глухо засмеялась. Звук как будто шел из самой глубины нутра.

– Я знаю, как это тяжко. Но в самом деле считаю, что мы двигаемся в нужном направлении.

– А я могу… могу передать Ричарду что-нибудь обнадеживающее? Не знаю, сколько еще времени он сможет держаться.

– Понимаю, это тяжело. Но как только я выясню какие-нибудь подробности, вы двое узнаете первыми. А теперь идите домой и позаботьтесь о вашем сыне. И отдохните немного.

Она сдержанно кивнула и вышла из участка. Ставшие уже привычными трели телефонов и звон наручников действовали на удивление успокаивающе. Эми села в машину и сложила руки на руле. Может, поехать в Небраску? Найти ту женщину, которая дала наводку? Убраться в доме? Поговорить с адвокатом по разводам?

В голове мелькали картины ее нелепой и унылой жизни. Эми сказала дочери, что не любит ее, и теперь Эммы нет уже тридцать два дня. Может, это знак, что материнство не для нее? Может, в результате всего этого она наконец поймет, что делать со своей жизнью?

По пути домой Эми остановилась у сырной лавки. Ее поприветствовала Вирджиния, которая не ополчилась на нее, как остальные.

– Эми, милая, как дела? Сегодня как обычно?

Эми кивнула, взяла из теплой корзины французский багет и расплатилась за сыр наличными. Она поела прямо у окна, отрывая куски хрустящего хлеба и намазывая мягкий белый сыр на щедрые ломти.

Она жевала и глотала, и слезы брызнули так внезапно, что Эми поначалу решила, будто это течет с потолка. Сыр во рту превратился в белую комковатую слизь, и вскоре она уже рыдала, точь-в-точь как Ричард. Покупатели глазели на нее, а потом ее дородное тело обняли пухлые руки Вирджинии, и Эми осела в них прямо посреди города, в любимом сырном магазине.

Пытаясь проглотить рыдания, она крепко вцепилась в тестообразное плечо Вирджинии и выпустила все наружу – горе, угрызения совести, беспомощность, вину, любовь, неуверенность – все подлинные, тяжелые и несовершенные чувства, такие же, как она сама.

до того

В аэропорту поездка обернулась настоящим бедствием. От Ричарда, как всегда, помощи ждать не приходилось. Эми редко путешествовала с детьми, точнее, раз уж на то пошло, почти никогда, но сейчас пришлось, и вот они здесь.

Ричард недовольно бурчал, вытаскивая багаж из такси, а Эми пришлось забирать детей из машины. Она уже два года не была в Айове. Мать часто винила ее в этом в своих написанных от руки письмах, которые приходили раз в месяц. Эми никогда не рассказывала о письмах Ричарду, они предназначались только для нее, к тому же он побаивался ее матери.

Бетти была суровой, грузной и практичной дочерью фермера, всю жизнь проработавшей без единой жалобы. Ужинать она садилась в рабочем комбинезоне, а в ее седых стриженых волосах часто застревали соломинки. Кожа была грубой, как шкура, а икры размером с небольшой арбуз.

Эми выросла на фермерском беконе и яйцах, но не могла работать как мать. Бетти была крепкой, а Эми мягкой и всегда завидовала из-за этого матери. Несмотря на различия, которых было немало, когда они оказывались рядом, то с удовольствием пили кофе чашку за чашкой и разговаривали о жизни, и Эми чувствовала, что ее понимают, ею интересуются.

Эми была единственным ребенком и росла без отца, а теперь вот так трагично осталась и без матери. Она только раз спросила Бетти о своем отце и в ответ получила звонкую пощечину. Но Эми, упрямая, как все девочки в таком возрасте, порылась в материнских вещах и выудила из ее бумажника фотографию. Потрепанную черно-белую фотографию, сложенную втрое. Эми отнесла ее к себе, чтобы как следует рассмотреть. При тщательном осмотре стоящий рядом с матерью мужчина разочаровал Эми. Она ожидала увидеть долговязого фермера с озорным взглядом или грубым загорелым лицом.

Но смотрящий на нее человек выглядел как бесформенное пятно. Никаких углов. Его тело просто вываливалось наружу, скрывая все сочленения, так что трудно было понять, где он начинается или заканчивается. Но Эми узнала в нем себя. Этот человек – ее биологический отец. Она отнесла фотографию тете, чтобы подтвердить догадку. Отец умер, когда Эми была совсем маленькой, и мать никогда о нем не говорила.

– Это будет странно.

Эми резко вынырнула из воспоминаний и повернулась к Ричарду.

– Что будет странно?

– Ну, сама знаешь. Жить в доме твоей матери. Без нее.

– Она умерла не в доме, Ричард. Она была в амбаре.

Дом на ферме был прекрасен. Огромный и теплый: именно такой она хотела иметь, когда завела семью. Если бы он располагался где-нибудь в другом месте, только не в Малколме, с его шумными соседями, неприятными воспоминаниями и закрывающимися магазинами, Эми сдернула бы всех с места и тут же переехала бы.

Она чуть это не сказала, мысль уже готова была сорваться с ее губ, когда она включила в доме свет и потерла руки. Дети разбежались, и она не стала возражать. У камина лежала связка поленьев, словно мать даже после смерти ждала ее приезда. Эми развела огонь, и меньше чем через минуту заполыхало пламя. Ричард присвистнул.

– Что такое?

– Впечатляет. – Он улыбнулся и махнул рукой в сторону огня. – Как ты с ним управилась.

Эми отряхнула руки от сажи.

– Если бы у нас был настоящий камин, я бы постоянно этим занималась.

Она прошлась по всем комнатам. Слава богу, мать была аккуратным человеком. Эми вычистила холодильник, разобрала счета и посмотрела, как Эмма гоняется за Робертом снаружи. Границы фермы обозначал белый штакетник. Может, стоит показать детям лошадей и свиней. Покормить кур. А на ужин сделать омлет из свежих яиц.

– В котором часу завтра похороны?

– В десять. – Она вздохнула. – Мне нужно сходить в похоронную контору и все проверить. Присмотришь за ними?

– Конечно. Естественно.

Эми поколебалась, но потом посмотрела Ричарду в глаза.

– Спасибо.

– Не за что. – Он шагнул ближе. – Ты выглядишь… Не пойми меня неправильно, но здесь ты выглядишь другой. Более спокойной. Обстоятельства, конечно, невеселые…

– Ты прав, так все и есть, – оборвала его Эми, но бросила спасательный круг: – Это единственное место в мире, где я могу быть собой. И всегда так было. Не знаю почему.

– Потому что ты здесь выросла, как же иначе. – Ричард посмотрел на деревянный потолок. – Дом и впрямь потрясающий. Ты уверена, что хочешь его продать?

Эми кивнула.

– Тут слишком много работы. Мы не сможем его содержать. – Она посмотрела на часы и завязала мусорный мешок со старыми продуктами из холодильника. – Пойду выброшу мусор, а потом навещу похоронную контору. Вернусь к ужину. Ты тут справишься?

– Да. Позвони, если что-то понадобится.

Ричард вышел во двор. Эмма с визгом унеслась от него под смех Робби. Эми улыбнулась, всего на мгновение почувствовав, что они настоящая семья.

* * *

Погребальная служба, как всегда, была долгой, болезненной и безликой. Матери она бы не понравилась. Эми ерзала на скамейке, разглаживала слишком тесное черное платье и протирала лицо салфеткой. Сидящая рядом тетя Салли мертвой хваткой вцепилась Эми в коленку. Вены под старческой тетиной кожей сплетались в узлы, и, чтобы не расплакаться, Эми пыталась их сосчитать. Рядом с Салли сидел дядя Тед, а слева от Эми – Ричард с детьми. Эмма играла с подолом платья, и шов уже начал распускаться. Эми покосилась на нее, но дочь не обратила внимания.

– Эмма! – прошептала Эми. – Хватит теребить платье.

Эмма кивнула, выпустила из рук платье, но через минуту снова им занялась. Эми почувствовала, как злость отвлекает ее от проповеди, гроба, темно-синих вен на левой руке тети Салли и слайд-шоу с фотографиями ее матери, более юной и привлекательной. Эми загородила щеку программкой, лишь бы не видеть Эмму и держать себя в руках.

Эмма прекрасно знала, что делает. Знала, как нажать на нужные рычаги, и Эми уже была готова выйти из себя и рявкнуть на дочь прямо в доме Божьем. Она глубоко вдохнула, а тетя Салли наклонилась и прошептала:

– Ох, Эми, как же мы будем жить без нее?

Похороны были малолюдными и короткими, с дешевым гробом и брошенной на крышку россыпью тюльпанов. Эми смотрела, как тело матери опустили на шесть футов под землю и засыпали сверху землей. Дома она сняла полиэтиленовую пленку с заготовленных блюд и пригласила на угощение материнских друзей, родных и знакомых.

Она ощутила странную зависть – мать вела такую насыщенную жизнь в этой глуши, а Эми страдала от одиночества и никчемности в бурлящем северо-западном штате. Ее мать всегда была прискорбно довольна жизнью, не желая ничего, кроме дарованного Богом. А Эми бессмысленно растрачивала каждую клеточку своего бесформенного несчастного тела и хотела чего угодно, только не того, что имела. Она все делала неправильно.

Еще несколько детей носились вместе с Эммой и Робби по дощатому полу, топая каблуками, но ее матери этот грохот понравился бы. А это материнский дом, и Эми не должна вести себя как в своем – орать, бранить детей или гоняться за ними. Так приятно было отвлечься от будничной рутины – дома, работы и бесконечного домашнего труда. Здесь нет нужды быть диктатором, но когда они вернутся домой, все встанет на свои места: нетерпение, раздражение, распорядок, бессонница.

К ней подошла тетя Салли, скрюченная и угловатая. Из-под ее шали выпирали острые плечи. Эми боялась, что если нажать пальцем на тетину ключицу, кость треснет и провалится прямо к позвоночнику.

– Как ты справляешься, Эми?

– Ну, сама понимаешь. Тяжело.

– Ты ведь никогда ее не навещала. А она постоянно говорила о тебе. И жалела, что так мало делает для тебя и детишек…

В Эми что-то надломилось. Она откашлялась и поискала глазами очередную плошку, с которой нужно снять пленку и выставить на стол.

– Ты что-нибудь ела?

Салли помахала перед лицом костлявой ладонью.

– Я мало ем. Всегда считала это способом продлить молодость. И никогда не перекусываю. Знаешь, в других странах вообще не принято кусочничать, а у нас это приобрело отвратительные формы. И все эти толстые дети… – Она сжала Эми руку. – Кстати, если не ешь, то и физических упражнений много не нужно.

Она засмеялась. Гортанный смех больше напоминал кашель при пневмонии или эмфиземе.

На лице тети Салли отразились сомнения, но она все-таки выдавила из себя следующую фразу:

– Не сказать чтобы ты пошла в меня в этом отношении. Да и не в мать. Она все эти годы так тяжко трудилась день ото дня. И все одна-одинешенька.

Эми громко шмякнула плошку на кухонный стол, а Салли шлепнула себя ладонью по груди. Несколько человек посмотрели в их сторону, Эми вытерла руки о фартук, найденный в глубине кладовки.

– Я могу тебе чем-то помочь, Салли? Или ты просто хочешь попенять, какая я жирная, как мало двигаюсь и какая дерьмовая дочь?

Салли попыталась что-то ответить, но запнулась, и Ричард пришел на выручку, уведя тетю в соседнюю комнату. Он сердито покосился на Эми, и его усы зашевелились, когда он выговорил одними губами: «Серьезно?»

Эми только пожала плечами.

– Эми?

Она уставилась на пожилого мужчину, которого не узнала.

– Да.

– Я – Гарри, близкий друг твоей матери. Мои соболезнования.

– Спасибо.

– Это твоя дочь? – Он показал через кухонное окно на Эмму, которая залезла на огромный дуб. – Остальных детей я по большей части знаю, но ее никогда не видел.

– Боже… Да, моя. Спасибо.

Эми огляделась в поисках Ричарда.

– Я уже собрался ее оттуда стащить, но не знал, как ты отреагируешь на незнакомца, хватающего твою девочку, вот и подумал, что лучше предупредить.

Слова Гарри утонули в охватившем ее гневе. Хотя бы раз! Она даже не может спокойно похоронить свою мать, чтобы Эмма не перетянула все внимание на себя!

Эми вылетела через дверь, на ходу впрыгнув в резиновые сапоги, и выкрикнула имя Эммы так, что оно разнеслось по всей ферме. У подножия дерева возился Робби вместе с другими детьми, вымазанными в грязи и свином навозе. Неужели свиней выпустили из загона?

Не обращая на нее никакого внимания, Эмма полезла выше, и когда Эми подбежала к дереву, девочка скинула туфельку, и та свалилась Эми на плечо. Она подобрала туфлю с влажной земли и со всей силы швырнула обратно, едва не угодив дочери по голове. Эмма вытаращила глаза, а Робби разревелся.

Почуяв опасность, другие дети забежали в дом, и Эми снова осталась один на один с дочерью, в привычном столкновении воль.

– Эми! Эми, иди в дом! Я разберусь. Тыковка, слезай, пожалуйста!

Ричард помчался к дереву, размахивая руками в попытке вмешаться. Эми позволила Ричарду занять свое место, поискала глазами Робби и обнаружила его у задней двери. Приободренная, Эмма соскользнула по стволу вниз и упала на руки Ричарду, обхватив его руками и ногами под дождем листьев и ошметков коры.

Эми просто хотела, чтобы дочь ее уважала, хотела и сама уважать Эмму в ответ. Она представляла собственную мать, которая со смехом велит ей успокоиться и не торопиться, ведь ничего страшного не произошло. Ей ничто не угрожает, она снова стоит на земле, ничего не сломав. Разве этого недостаточно?

Но Эми не могла успокоиться. Никогда не могла успокоиться, как бы ни старалась обуздать гнев. Эмма действовала ей на нервы и приводила в бешенство. Эми постоянно давала себе зарок, что завтра все будет по-другому, но все оставалось по-прежнему. Каждый день проходил по тому же сценарию, и Эмма диктовала последовательность сцен – спокойствие, принятие, раздражение, гнев, крик, пощечины, вызов, прощение, – пока жизнь не вошла в жуткий ритм, при котором ее бросало то в жар, то в холод, и в этом некого было винить, кроме Эммы (и себя, конечно же). Их отношения стали слишком взрывными, и Эми понимала, что ей уже ничто и никто не поможет.

Сара

после

Я осипла от крика. Теперь уже весь парк знал, что девочка по имени Эмма пропала. Сопоставит ли кто-нибудь ее имя с новостями? Мне было плевать, лишь хотелось ее вернуть, я пошла бы на что угодно, только бы ее вернуть.

Время накатывалось волнами. Прошла минута? Две? Пятнадцать? Думай, Сара. Куда она могла пойти?

По моему локтю скользнула чья-то рука, и я повернулась, хотя и понимала, что она не могла бы дотянуться так высоко. Я оказалась лицом к лицу с мужчиной в очках с черной оправой. Он был всего на несколько дюймов выше меня.

– Вы потеряли дочь, мэм?

– Да, я… Она мне не дочь, а племянница.

– Ясно. Как она выглядит?

Я отбарабанила описание – розовый свитер, красные брюки, серые ботинки, блондинка с большими серыми глазами – и он сказал, что поищет в левой части парка. За его левую руку цеплялся ребенок, и выглядел он не менее обеспокоенным, чем я.

– Спасибо, – выдавила я. – Я… не могу поверить, что такое случилось.

– Не паникуйте. Давайте снова встретимся у этой скамейки, – он посмотрел на часы, – минут через пять. Договорились?

Я кивнула и поковыляла дальше, стараясь внутренне подготовиться к тому, что она пропала, и на этот раз случилось действительно нечто ужасное. Я чуть не упала на землю от ужаса, осознав огромную разницу между моим поступком, похищением ради помощи ребенку, и настоящим похищением. И все случилось потому, что я забрала ее там, в лесу. Больше винить некого.

Я снова начала кружить по парку, поднялась на деревянную башню, и мои ноги ходили ходуном на мосту, пока я изучала движущуюся массу тел внизу. Где же она? Как далеко могла уйти? Может, она побежала обратно к фасолине? В голове мелькали ее повадки и привычки. Иногда она убегала. Иногда слишком увлекалась и забывала спросить разрешения.

Но иногда дети просто исчезают.

Не похоже на нее – вот так убегать от меня, но все-таки она иногда бродила сама по себе, именно поэтому я и смогла ее увести. Может, она всегда так ведет себя в толпе.

Я спустилась и посмотрела на часы. Никогда еще я не чувствовала себя настолько ужасно. Я вернулась к скамейке, но того мужчины не было. Я села и уронила голову на руки. Если бы я только не ответила на звонок! Если бы не была такой дурой и не отвернулась от нее всего на несколько секунд. Но я как никто другой знала, что нескольких секунд вполне достаточно.

Пока мимо с визгом носились дети, я дала себе миллион обещаний. Если кто-нибудь из детей окажется Эммой, я что-нибудь сделаю. Если это она, я все исправлю. Я снова встала со скамейки и поковыляла по той же дорожке, а в горле перекатывались два слога ее имени. Я видела девочек в похожей одежде и с похожими волосами. Я бросалась к ним, так что испуганные родители хватали детей и встревоженно сжимали руки. А когда я поднимала ладони с извинениями, на меня бросали резкие настороженные взгляды.

– Простите, я думала, это моя племянница. Она убежала. Простите, вы не видели маленькую девочку? Простите, вы не могли бы мне помочь?

Я бегала по парку, пока не свело икры, трижды его обогнула. Потом кое-как добралась до скамейки. Легкие горели, а сердце выпрыгивало из груди.

– Мисс?

Где-то в районе плеча я услышала мужской голос и подняла голову. Справа от мужчины стоял его сын, теребя в руках бейсболку. А левой рукой он обнимал за плечо Эмму. К правому бедру она прижимала охапку вырванных с корнем цветов.

– Это она?

Я упала на колени и прижала ее к груди. Ошметки лепестков рассыпались по моей блузке, и Эмма возмущенно вскрикнула:

– Мои цветы! Ты их помяла!

– Господи, Эмма, ты цела? Где ты была? – Я целовала ее лоб, щеки и веки. – Почему ты убежала? Мы же разговаривали об этом. Ты должна всегда оставаться у меня на виду. Ты понимаешь?

– Я не убегала, – сказала она, выворачиваясь из моих объятий. – Я только пошла собрать цветы вон туда. Хотела тебе принести. А ты их сломала.

Кровь пульсировала в венах, от облегчения тело налилось тяжестью. Я посмотрела на своего спасителя.

– Как вы ее нашли? Клянусь, я везде смотрела.

– Ну, Чарли уже убегал здесь несколько раз, и всегда оказывался где-то у края парка. Там растут кусты и цветы. Когда дети пригнутся, их и не видно. Так что я решил проверить наугад, и она оказалась там.

Его голос был таким мягким и успокаивающим.

Я встала, крепко держа Эмму за руку. После долгой дороги в машине и резкого спринта по парку колени ныли.

– Даже не знаю, как вас благодарить…

– Райан. Райан Бейли. Не стоит благодарностей.

Я с трудом отвела взгляд от его лица и посмотрела на его сына.

– А это, надо полагать, Чарли?

– Да. Это мой сын Чарли. Ему семь.

Я притянула Эмму ближе.

– Честное слово, не знаю, как вас благодарить. Я никогда в жизни не была так напугана.

– Да уж, тем более, что это не ваш ребенок, – проговорил он.

Эмма посмотрела на него и вопросительно выгнула брови, и я постаралась сказать что-нибудь, прежде чем она успеет вставить хоть слово.

– В общем, желаю вам обоим хорошего дня. Еще раз спасибо. От всего сердца.

– Ну ладно. И вам всего хорошего. – Он нагнулся к Эмме. – Рад, что с тобой все в порядке.

Потом он выпрямился и помахал рукой, а Чарли уже убежал вперед. Райан последовал за ним на некотором отдалении.

– Я хочу поиграть с тем мальчиком.

Я присела на корточки. Нервы до сих пор горели от наплыва адреналина.

– С каким, солнышко?

Она показала на Чарли, убегающего все дальше вглубь парка.

– Вот с ним.

– Что ж…

Я повернулась к Чарли и Райану. Ситуация не самая лучшая, но Эмма снова со мной, цела и невредима. Все хорошо. Маловероятно, что кто-нибудь здесь читал сообщения об исчезнувшей девочке из штата Вашингтон или из Монтаны. А Эмма не станет говорить о своей семье. Не станет болтать о том, кто я такая и откуда мы.

– Ладно, можешь поиграть еще несколько минут, но только чтобы я тебя видела.

Она помчалась за Чарли, а я задержалась рядом с Райаном.

– И снова здравствуйте.

– Привет.

Я подняла и опустила ватную руку.

– А вы живете где-то поблизости?

Райан остановился в нескольких шагах от меня, переводя взгляд с Чарли на меня и обратно. Я же не сводила глаз с Эммы.

– Что-что?

– Я просто спросил, вы живете здесь или проездом?

Я покачала головой.

– Нет, проездом.

Мне тут же захотелось остановить его назойливые расспросы. Чарли поднял что-то, показывая издали Райану, а Эмма засмеялась.

– Эм! Нам пора идти, солнышко.

Она обернулась.

– Но мы ведь только что пришли! И ты сказала, что мне можно поиграть!

Ее голос был пронзительным, звонким и вызывающим. Она устала и проголодалась, и я уже видела, как в сжатых кулачках и поднятом подбородке вызревает гнев.

– Еще десять минут. И пойдем.

Эмма кивнула и полезла по канату вслед за Чарли.

– Простите, что не смотрю на вас, – сказала я.

– Понимаю, – засмеялся Райан.

Мы подошли ближе к детям, и я напомнила Эмме, чтобы оставалась там, где я ее вижу. Эмма захотела снова залезть на башню, а Чарли – посмотреть на ледяную дорожку, и мы разделились. Мы карабкались, бегали и гонялись друг за другом, щеки раскраснелись, нам стало жарко. Я съехала по самой высокой горке, а Эмма пристроилась у меня на коленях, но внизу мы перекувырнулись, пролетели вперед и приземлились на четвереньки.

– Еще разок!

Она побежала обратно, уже одна, и съехала в мои раскрытые объятья.

– Ух, Эмма, сдаюсь. Есть хочешь?

– Да! Пойдем куда-нибудь поедим?

– Да. И кажется, я знаю, куда тебя отведу.

– А потом мы можем сюда вернуться?

– Может быть.

Она взяла меня за руку, и мы пошли обратно к машине. На краю парка я услышала, как кто-то зовет Эмму по имени. Это были Райан и Чарли. Они подбежали к нам.

– Ну что, уже уходите? Эмма и…

– Ой, простите. Сара. Меня зовут Сара. Да, мы уходим. – Я пригладила локоны Эммы. – Не знаю, как вас отблагодарить за помощь. Я серьезно. Вы практически спасли мне жизнь. Спасли жизнь нам.

– Не стоит благодарности.

– Он не спас мне жизнь, – заявила Эмма.

– Это просто такое выражение, солнышко. Я знаю, что на самом деле он не спас тебе жизнь.

– Тогда почему ты так сказала?

– Потому что так обычно говорят.

– А куда идете? – спросил Райан.

– Куда-нибудь поесть. – Я подняла свою руку с зажатой ладошкой Эммы. – Она умирает с голода, а мы знаем, каково это, да?

– Мы тоже, правда, Чарли? Идете в какое-то определенное место или…

– Ну, я точно не знаю. Может, отведу ее в «Темпо». Она любит завтрак вместо ужина, а у них потрясающие омлеты.

– А то я не знаю! Самые лучшие. – Он поправил бейсболку Чарли. – Вы не сочтете меня грубияном, если я испорчу вам праздник и напрошусь с вами за компанию? Мы так давно там не были.

Я посмотрела на Эмму.

– Э-э-э…

Она умоляюще задергала мою руку.

– Скажи «да», Сара! Скажи «да»! Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Райан кивнул в сторону Эммы.

– Ну как можно с ней спорить? Конечно, вы не обязаны. Ну, то есть помочь незнакомому человеку найти ребенка – совершенно обычный способ познакомиться. Это не значит, что вы должны угощать меня ужином за то, что я «спас вам жизнь», как вы только что выразились.

– Да будет вам.

– Это значит «да»?

Я не могла отбросить опасения, но нам нужно было отвлечься. Эмме нужен друг. А мне – передышка.

– Конечно. Почему бы нет?

– Отлично.

Райан нагнулся и пожал Эмме руку. Ее пальцы выскользнули из его крепкого рукопожатия.

– Очень приятно с тобой познакомиться, Эмма. Ты отлично собираешь цветы. Скоро увидимся?

Она застеснялась и прильнула ко мне, а потом кивнула.

Он выпрямился.

– Так что, встретимся там?

– Годится.

Я взяла Эмму за горячие пальцы, и мы пошли к машине.

Пока мы ехали по Мичиган-авеню, Эмма щебетала о своем новом друге Чарли. Я показывала ей разные здания, музей изобразительного искусства, а по обеим сторонам улицы толпились люди. Мы припарковались на Стейт-стрит, и когда я расплачивалась в паркомате, из канализационной решетки нас обдало струей вонючего воздуха.

Я распахнула двойные двери ресторана и впустила Эмму внутрь.

– Это «Темпо». Они работают и днем и ночью и предлагают любые завтраки на выбор. Вафли, оладьи и огромные омлеты, которые подают на сковороде с хрустящей картошкой.

– А я люблю омлеты?

– Ну, ты любишь яйца. А омлет делают из яиц, так что, наверное, любишь.

Я поискала глазами Чарли и Райана. Они уже сидели за столиком у окна. Эмма взвизгнула и побежала к Чарли. Я последовала за ней.

Мы сели напротив и сняли куртки. Окно выходило на Стейт-стрит. Мы смотрели на прохожих, выходящих с работы или ныряющих в метро. Мы с Райаном помогли детям разобраться с огромным меню и сделали заказ. Райан сложил руки на столе, а дети рисовали на меню размером поменьше.

– Итак…

– Итак…

Я ждала, что Райан спросит, почему я гуляю с племянницей, но он не спросил. Он переставил баночки с вареньем в корзинке.

– Так откуда вы?

– Из Индианы. Но живу на западе.

– В смысле, в Калифорнии?

– В Портленде. А вы с Чарли давно живете в Чикаго?

– Уже пятнадцать лет. Обожаю этот город.

– Я тоже. Я кучу времени провела здесь по работе. Потрясающий город. Один из лучших.

Я настойчиво сворачивала разговор к теме города и его отцовства, отбиваясь от встречных вопросов. Он не носил кольцо и не говорил о матери Чарли, и я не стала спрашивать.

Принесли заказ, и Эмма вытаращила глаза, как персонаж мультика.

– Это все мне?

Дети сравнивали свои гигантские омлеты и размахивали тостами как флагами.

– А вы? Что насчет вас? Я болтаю без остановки. Вы замужем? Или у вас есть серьезные отношения?

Я засмеялась и показала на Эмму.

– Да, у нас с ней все очень серьезно.

Я положила в рот кусок омлета.

– А где вы остановились?

– Наверное, остановимся в «Софителе». У меня есть там скидка. А вы где живете?

– В Уикер-парке. Мне посчастливилось купить квартиру, прежде чем район стал самым модным в городе. – Он посмотрел на Чарли. – Понимаю, мы только что встретились и все такое, и, вероятно, это прозвучит крайне легкомысленно, но можете остановиться у нас, если не хотите зря тратиться. Или если вам нужна кухня. Я знаю, насколько гостиницы неудобны для детей.

– Ого! Невероятно мило с вашей стороны.

Я покопалась в своем арсенале предлогов для отказа, пытаясь найти такой, чтобы его не обидеть.

– И, наверное, немного пугает, да?

– Чуть-чуть.

– Уверяю, я не серийный м-а-н-ь-я-к.

– Я знаю, как пишется это слово, папа.

Чарли закатил глаза.

– Знаю, знаю.

– Мы пригласим их на ночь, да, пап? Ну пожалуйста! Будем смотреть кино допоздна и есть попкорн.

Эмма потянула меня за руку.

– А можно, Сара? Можно пойти к ним? Пожалуйста! Можно?

Эмма так подпрыгивала на сиденье, что и я начала раскачиваться. Я сжала ее плечи, чтобы успокоить.

– Я знаю, как это здорово, Эмма, но мы не можем. Нельзя навязываться. К тому же мы здесь ненадолго.

– В общем, если понадобится место для ночлега, добро пожаловать. У Чарли бесконечные летние каникулы, до самого сентября, так что вы только сделаете нам одолжение. Синдром единственного ребенка и все такое.

Эмма выглядела так, словно готова разреветься. Что рискованнее? Остановиться в большом отеле, с записью о пребывании, персоналом и лифтами, или в частном доме? Не та ли это анонимность, которая нам требуется?

Райан помахал официантке, попросив принести счет, и снова сел. Слишком многое стоит на кону. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и решила рискнуть.

– Ладно, только на одну ночь. А потом мы переедем в отель. Я серьезно, Эмма.

Эмма и Чарли радостно заерзали и принялись обсуждать, какие будут смотреть фильмы.

– Обещаю вести себя прилично, – подмигнул Райан.

– Я беспокоюсь не об этом. Просто не хочу вам мешать.

– Вы совершенно не помешаете, – сказал он и переключился на принесшую счет официантку. Прежде чем я успела возразить, он расплатился и нацарапал свой адрес на обратной стороне счета. – Как думаете, найдете наш дом? Или поедете за нами?

– Лучше поедем за вами.

– Отлично.

Мы встали и пошли к выходу. Эмма и Чарли болтали и смеялись. Мы вышли через двойные двери в прохладный и шумный вечер.

– Наша машина там, – сказал Райан, указывая налево.

– А наша – там.

Я показала направо.

– Забавно. Может, объедете вокруг квартала и пристроитесь за нами?

– Конечно.

– Значит, скоро увидимся, если вы, конечно, не решите от нас с-б-е-ж-а-т-ь.

– Пап! Ты опять произносишь по буквам!

– Ага. – Я засмеялась и взяла Эмму за руку, липкую от кетчупа. – Скоро увидимся.

– Обещаете?

Чарли посмотрел на меня, поправляя бейсболку.

– Обещаю.

– Я тоже обещаю! – добавила Эмма.

– До скорого! – сказал Райан.

* * *

Чарли и Эмма плескались в детском бассейне. За последние сутки они крепко подружились. Потрясающе было наблюдать, как она играет, болтает и шутит с другим ребенком на их особом языке. Она никогда не упоминала о своих друзьях из дома или о людях, по которым скучает. Я была рада, что могу ей это дать, хотя бы на время.

Ужасно неприятно было врать Райану, но у меня не было выбора. Каждый нерв гудел от напряжения. Приходилось постоянно быть начеку, что бы я ни говорила и ни делала. Я находилась в постоянной готовности быстро удрать или придумать какое-нибудь оправдание случайным словам Эммы.

– Удивительная погода, правда?

Райан растянулся в шезлонге на заднем дворе.

– Да. А еще удивительнее, что в Чикаго у тебя есть задний двор.

– Для нас с сыном это необходимое условие. Ему уже надоели парки. И, честно говоря, мне тоже.

– Ага, и здесь ты его не потеряешь, верно?

Я хотела пошутить, но вышло плоско и резко.

– Ну правда, хватит себя казнить. Такое постоянно случается. Ты уж точно не первый человек, который упустил из вида ребенка в огромном парке. Однажды я потерял Чарли на парковке. А еще в зоомагазине. И на прогулке по центру города.

– Если что-то случилось бы, я никогда бы себя не простила.

Он махнул рукой.

– А я думаю, что это потрясающе – взять ее в такую длинную поездку. Сестра, наверное, очень тебе доверяет.

Я сглотнула, не зная, куда девать руки.

– Я очень люблю Эмму.

– Это видно. – Он вздохнул и скрестил руки на груди. – Безумие, правда?

– Что именно?

– Ты. Я. Вот это. Такое не случается в реальной жизни, только в слезливых фильмах и любовных романах.

– Ты читаешь любовные романы?

Он прижал руку к сердцу.

– Обожаю красавчиков на обложках!

– Понятно. На этой ноте нам следовало бы и закончить, – пошутила я.

Мы рассмеялись, а потом погрузились в уютное молчание.

– Но все же это определенно странный способ знакомства. – Прозвучало более игриво, чем мне хотелось бы. – То есть не в романтическом смысле… Может, тебе было предначертано помочь мне найти Эмму. И угостить нас ужином. А потом пригласить пожить в своем доме.

Он наклонился и сжал мое колено.

– Успокойся. Я понимаю, о чем ты.

Зазвонил мой телефон, и я вытащила его из стоящей в ногах сумки. Это был отец.

– Ох, черт. Это папа. Не возражаешь, если я отвечу?

– Конечно. А я пригляжу за нашими бедокурами.

Эмма посмотрела на Райана, навострив уши.

– Я не бедокур!

– Правда?

– Алло. – Я отвернулась и заткнула ухо пальцем, чтобы лучше слышать. – Папа?

– Сара, почему ты не перезвонила?

– Я… У меня тут случилось ЧП. Но теперь все хорошо. Прости. Я как раз собиралась позвонить. Все в порядке?

Возможно, моя мать умерла, а я даже не потрудилась перезвонить отцу, и это говорило обо мне больше, чем мне хотелось бы.

– Да, все прекрасно, просто чудесно. Ты готова к новостям? Лучше сядь. Ты сидишь?

– Господи, папа. Давай уже, говори.

– Ладно, ладно. Я просто… В общем… Боже, я мямлю прямо как школьник на уроке. Ох! Но я просто счастлив. Да.

– Что случилось? О чем ты, папа?

– Она позвонила, Сара, – выдохнул он. Звук был такой, словно он прижал трубку к губам, как я делала, разговаривая со своими мальчиками, когда мне уже пора было спать. – Первый настоящий контакт!

Я сделала несколько шагов к двери в квартиру.

– Что значит настоящий контакт? О чем ты? С инопланетянами, что ли?

– Она… она просто позвонила, Сара. Ни с того ни с сего. Ты можешь в это поверить? – Он шептал, как будто выиграл в лотерею и не хочет, чтобы об этом узнала хоть одна живая душа. – В смысле, просто… после стольких лет… и… все такое… Я даже не знаю, как она нашла мой…

– Пап, папа, помедленнее. Дыши глубже.

А мне так уж точно нужно было дышать глубже. Мне не меньше, чем ему, нужно было обдумать то, о чем он только что рассказал. Я сделала мысленный подсчет – прошло двадцать пять лет с тех пор, как она ушла. Двадцать пять лет! Ни одной открытки ко дню рождения, ни одного звонка или неожиданного визита, даже запроса на Facebook, когда я уже выросла. И хотя после ее ухода я почувствовала облегчение, в глубине души я надеялась, что она, по крайней мере, не проигнорирует самые важные моменты моей жизни: дни рождения, каникулы, окончание школы и колледжа, возможную помолвку и свадьбу, а когда-нибудь и внуков.

А отец расцвел. Сейчас он говорил как совершенно другой человек. Со дня ее ухода я никогда не слышала в его голосе столько энергии. Во второй раз он не переживет, если ему разобьют сердце. Просто не переживет.

– Начни сначала, пожалуйста.

– Она… Ты где, Сара? Такое впечатление, что ты где-то в вакууме.

Я отошла подальше от бассейна и жестом показала Райану, что иду в дом. Он поднял вверх большой палец – мол, не спустит глаз с детей, – и я оказалась в его спальне, она была ближе всего к кухне. Меня поразило, насколько комната уютна. Темно-синее пуховое одеяло (почему одинокие мужчины всегда выбирают темно-синее постельное белье?), книги на столике у кровати, груда одежды, валяющаяся у двери.

– Прости. Я у друга. Так лучше?

Я села на край кровати. Это был вспененный матрас с эффектом памяти, и я утонула в нем, тело расслабилось в мягкой перине, мне захотелось забыться сном на год.

– Да, так лучше. Так вот, как всегда по воскресеньям я встал, сварил кофе, прочитал газету, и тут зазвонил телефон. Разве я не говорил, что неспроста не избавился от стационарного телефона? Разве не уверял, что однажды она позвонит?

– Да, папа. Продолжай, пожалуйста.

– Ладно. Так вот, я подошел к телефону и сказал «алло», а услышал сбившееся дыхание и сразу понял, понял, Сара, что это она, и она ко мне вернется.

– Помедленнее, папа. Она еще не вернулась.

– И тут она говорит: «Роджер?» А голос как у ангела, я чуть сразу не расплакался. Но все-таки сдержался. Я не заплакал, Сара. Постарался успокоиться и ответил: «Элейн? Это ты?» А она засмеялась. Ты помнишь ее смех? Боже, о таком смехе можно романы писать. А потом она спросила, мол, неужели я ждал звонка от кого-то другого? Она еще не растеряла чувство юмора, отдаю ей должное.

От его доверчивости и легкомысленной радости у меня внутри все сжалось. Это ведь та женщина, которая нас бросила, которая двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю заставляла нас ходить вокруг нее на цыпочках. Но все это забыто из-за какого-то смеха? У меня просто голова шла кругом.

– И что дальше?

– Мы проговорили целый час.

– И?

– Что «и»?

Я повернула голову к детскому бассейну. Эмма плескалась с Чарли, а Райан оживленно им что-то говорил.

– А ты не спросил, где ее носило все эти годы?

– Я… В общем, нет. Не спросил.

– Ты шутишь, да? Ты даже не спросил, где она была? Просто позволил ей соскочить с крючка, как будто она не была худшей на свете матерью?

Он чем-то загрохотал. Чем больше отец нервничал, тем более неуклюжим становился. Раньше эта особенность казалась мне милой, а сейчас выглядела жалкой, как и он сам.

– Ну, я знаю, что она живет в Боулдере.

– А как же иначе? Не в Голливуде же. Она так и не стала знаменитой актрисой?

– Это некрасиво, Сара. Ты знаешь, как жесток Голливуд.

– Вообще-то не знаю. Зато знаю, каким жестоким было мое детство, – прошипела я. – А ты-то это помнишь или все выветрилось из памяти, потому что через двадцать пять лет она наконец-то решила набрать чертов номер?

– Ты всегда была к ней так сурова, Сара. Попытайся понять. И она… она спрашивала о тебе. Она хочет тебя увидеть.

Я отодвинула телефон от уха, словно отец кричал во всю глотку. Попыталась успокоиться, напомнила себе, что виноват не отец, виновата она. И услышала, как он зовет меня по имени.

– Я здесь.

– Ты слышала, что я только что сказал? Она хочет тебя видеть.

– Зачем? Почему сейчас? Что ей нужно?

– А почему ей обязательно должно быть что-то нужно, Сара? Она хочет увидеться с дочерью. Мне кажется, этого вполне достаточно.

– Ну ничего себе! Даже не знаю. Может, потому, что у меня успешный бизнес, а ей понадобились деньги? С чего иначе женщина, которая нас бросила, вновь врывается в нашу жизнь? Она сказала, что хочет увидеться с тобой?

Его дыхание стало тяжелым и медленным.

– Нет. Не совсем. Она…

– Не смей ее защищать. Не вздумай. А сейчас мне пора.

Трясущимися пальцами я нажала на отбой и попыталась успокоиться. Это нелепо. Двадцать пять лет, и ей вдруг приспичило со мной встретиться? Прошла целая жизнь. Которую уже не воротишь. Это же тюремный срок за убийство! Самое смешное, что я соврала, будто ее разыскиваю, а теперь она захотела со мной встретиться.

Я снова вышла наружу и подставила лицо солнцу.

– Все хорошо? – спросил Райан.

Я внимательно посмотрела на него. Он был полной противоположностью Итана, но внезапно мне захотелось оказаться в чьих-то объятьях, чтобы меня утешили и сказали, что все будет хорошо. Мне уже надоело быть в бегах.

– Это был мой отец. Ему вдруг ни с того ни с сего позвонила моя мать.

– Они разведены?

Эмма и Чарли играли с трансформерами. Когда Чарли погружал свою игрушку в воду, Эмма вытаскивала свою.

– Что-что? – Я посмотрела на него и покачала головой. – Нет. Она сбежала, когда мне было восемь. И за двадцать пять лет я ни слова от нее не слышала.

Я ждала непременного «Сочувствую, это, наверное, так тяжело».

– Так, значит, тебе тридцать три. Почти старушка.

Я посмотрела на него и засмеялась.

– Серьезно? Из моих слов ты заключил только это?

– Ну, по крайней мере, я умею быстро считать, верно? И да, твоя мама, похоже, любит только себя. Или просто сука. Выпить хочешь?

При слове «сука» Эмма повернула голову к Чарли, а потом стрельнула глазами в мою сторону.

– Он сказал…

– Ничего страшного, Эмма. Он не хотел ругаться.

Я улыбнулась Райану. После Итана это была первая искренняя улыбка, адресованная мужчине.

– Да, такая она и есть. И да, я бы с удовольствием выпила. Спасибо.

Я расслабилась в шезлонге, глядя на крохотный клочок земли в центре мегаполиса. Потом закрыла глаза и утонула в сладких голосах детворы. Они обсуждали, чей трансформер быстрее.

Мама хочет со мной встретиться.

Эти слова не должны были меня волновать, но все же волновали. Итан всегда пытался заставить меня ее найти, но я не проявляла интереса. Никогда не искала ее в Интернете, не пыталась увидеть, ни разу. Она отсутствовала в моей жизни, без нее мне было лучше.

Я наблюдала за Эммой. Может, я забрала ее именно поэтому? Чтобы спасти от ужасных отношений с матерью, потому что себя я не спасла? Конечно, у меня было совсем другое детство, но любой психотерапевт увидит параллели. Равнодушные матери, словесное, физическое и эмоциональное насилие…

Райан вернулся с виски, и я его поблагодарила. Он сел в шезлонг и протянул бокал, чтобы чокнуться со мной.

– За сложные отношения, – сказал он.

Я посмотрела на его мерцающие голубые глаза, ровные белоснежные зубы и островок черных волос, выглядывающий из-под футболки курчавой полоской. Он был крепким и темноволосым, в нем было что-то уютное, привлекательное и располагающее. Он казался человеком, который способен понять что угодно, но я все равно не могла рассказать ему правду.

Я подняла бокал и чокнулась с ним.

– За сложные отношения.

Мы выпили, все так же наблюдая за детьми, кубики льда стукнулись о зубы. Не так ли выглядит нормальная жизнь? Все было бы так просто…

Эмма повернулась ко мне.

– Мы можем здесь остаться, Сара? Ну пожалуйста! Еще на одну ночь!

– Что я вчера сказала, помнишь? Всего на один день.

Я посмотрела на Райана, собираясь извиниться, но он только передернул плечами.

– Почему бы вам не остаться еще на одну ночь? Мы с Чарли покажем вам достопримечательности. Да, приятель?

Чарли кивнул, а вместе с ним и Эмма.

– Мы и так доставили вам слишком много хлопот. Нам скоро пора будет снова трогаться в путь.

– Ну, так и тронетесь в путь. Но останьтесь на сегодняшнюю ночь. Нам правда нравится ваше общество. – Он посмотрел на Чарли. – Верно, приятель? Так ведь?

– Да, да, да!

Чарли захлопал руками по воде, поднимая брызги.

Райан снова повернулся ко мне, но теперь в его взгляде было что-то новое. Во мне слегка зашевелилось желание, но я его отогнала. Мне хотелось сказать «да». Я так устала от дороги, что была бы счастлива, если бы мне больше никогда в жизни не пришлось садиться за руль. Как и Эмма. Ей хотелось играть и бегать на просторе. Я выдохлась, бесконечно переезжая с места на место, тревожась, не поймают ли меня, тревожась о том, как поступит Итан, о копе из Монтаны, о том, что нас видят все больше людей. А если я вдруг заболею? Если мне понадобится что-то, чего не окажется под рукой? Мы так далеко от штата Вашингтон. А если «Тахо» сломается? А если мы попадем в аварию? Или нас кто-нибудь снова опознает?

Я посмотрела на невинное и полное энтузиазма лицо Эммы, она прыгала в бассейне, готовая торжествовать, если я соглашусь.

– Ладно, но только если ты точно уверен. И спасибо. Правда.

Я схватила зубами кубик льда, почувствовав, как в них проникает холод.

Дети радостно завизжали и продолжили плескаться и играть. Мы с Райаном смеялись, глядя на них, пили виски и сидели в умиротворяющем молчании, наблюдая, как голубое небо расцвечивается розовым и оранжевым, а потом чернеет.

* * *

На следующее утро, когда мы завтракали хлопьями и соком, Райан как будто прочел мои мысли.

– У меня есть к тебе предложение.

Он подсыпал детям хлопьев.

– Да? И какое?

Я обняла ладонями чашку с восхитительно крепким кофе.

– Почему бы вам не погостить подольше?

– Мы и так уже остались на лишнюю ночь.

– Да, но я имею в виду погостить по-настоящему.

Эмма бросила ложку и посмотрела на меня.

– Да! Давай останемся! Здорово!

Я вздохнула.

– Эмма, мы ведь говорили об этом. Нам пора ехать, еще столько всего нужно повидать.

– Конечно, но мы тоже можем устроить для вас интересные приключения, правда, Чарли? Можем поехать в Висконсин или Индиану. Там местность совсем равнинная.

– Я сама из Индианы, забыл?

– Вот видишь. Тебе стоит поехать. Навестишь родину.

– Я совершенно точно не собираюсь туда возвращаться.

Мой голос звучал легко, но мысли были нерадостными. Я бы с удовольствием осталась тут на какое-то время, пожила бы по-домашнему, а Эмме позволила быть просто ребенком. Но чем дольше мы здесь оставались, тем ближе оказывался Райан к тому, чтобы обнаружить правду.

– Когда Эмме нужно вернуться домой?

Я выпрямилась на стуле.

– В общем-то, определенного срока нет. Но уже скоро.

Райан понимал, что за этим что-то кроется, но не задавал вопросов. Я ждала, что Эмма проговорится, и выяснится, что она живет в другом месте.

Но Эмма следила за каждым движением Чарли, подражая тому, как он держит ложку, хотя когда сама поднесла большую ложку ко рту, часть молока пролилась.

– Так мы останемся? – наконец спросила Эмма, вытирая подбородок ладонью.

– Ненадолго.

Чарли оттолкнулся от стола и протянул свою тарелку Райану. Эмма последовала его примеру.

– Можно нам поиграть в моей комнате? – спросил Чарли.

– Конечно, приятель. Присмотри за ней, хорошо? Чтобы она не упала на лестнице.

Эмма посмотрела на Райана.

– Я уже не малышка.

Райан взъерошил ей волосы.

– Я знаю. Ты уже большая девочка.

Она кивнула, и дети ушли, топая по лестнице как слоны.

– С ними там все будет в порядке? – спросила я, поднимаясь, чтобы налить себе еще кофе.

Райан взял у меня чашку и наполнил ее.

– В смысле, не считая наркотиков и оружия? Конечно, все обойдется.

– Ха-ха. Очень смешно. – Я вдруг почувствовала себя голой в футболке и пижамных штанах. – Хороший кофе. Я уже целую вечность не пила хорошего кофе.

– Кофейный сноб?

Я сделала глоток.

– Что-что?

– Ты кофейный сноб? В конце концов, ты ведь живешь на Западном побережье.

– Да, и горжусь этим. Я настоящий кофейный сноб. – Я переместилась в гостиную и села на диван. После вчерашнего дня на заднем дворе валялись игрушки. – Похоже, снова будет прекрасный день. Обожаю здешнюю погоду.

– Приезжай зимой, и ты ее возненавидишь.

– Не-а. Я не возражаю против холода. Он наводит на мысли о праздниках.

Я подтянула под себя ноги. Как только заканчивается лето, начинается череда праздников: Хеллоуин с застревающими в зубах конфетами и украшениями из паутины, потом начинается золотая осень с индейкой, а за ней – мерцающие разноцветные гирлянды, снег и Санта-Клаус. Я погрузилась в фантазии. Как вырезаю тыквы с Эммой, готовлю ужин на День благодарения, украшаю рождественскую елку игрушками собственного изготовления, сижу перед камином и читаю. Это казалось таким правильным и естественным.

– Посидишь со мной немного?

– Конечно.

На нем были спортивные штаны и футболка, волосы растрепаны, на щеках и подбородке темнела щетина.

– Обещай, что скажешь, когда наше присутствие тебе наскучит, хорошо?

Мне хотелось остаться. Моему телу хотелось остаться. Я была уверена, что и Райану этого хочется. Но нужно было убедиться.

Он дернул головой и театрально вздохнул.

– Сара, бога ради! Сколько раз нужно просить? Мы. Хотим. Чтобы. Вы. Остались.

– Ладно, ладно. Мне просто нужно быть уверенной. – Я огляделась. – Сегодня нам нужно будет кое-что купить.

– А что у вас произошло? Почему племянница у тебя? Кстати, вы запросто сойдете за близняшек.

В тот момент мне захотелось ему рассказать. Мне казалось, что он поймет, но потом я вспомнила – ведь он настоящий отец и вряд ли мне посочувствует.

– Ее мать… довольно несдержанна. В словах и физически. На некоторое время я взяла Эмму к себе.

Больше я ничего не прибавила. И это была не совсем ложь.

– Ого! Как все сложно, Сара. Мне жаль.

– Мы не говорим про дом и ее родителей. Это ее расстраивает. И, честно говоря, меня тоже расстраивает.

– Понял. Можешь не продолжать. С этой минуты только в-е-с-е-л-ь-е.

– С этой минуты ты все будешь произносить по буквам?

– С-а-м-а з-н-а-е-ш-ь.

Он подмигнул.

– Супер. – Я вытянула ноги перед собой и зевнула. – Так чем вы обычно занимаетесь в нормальный летний день?

– Ну, обычно мы выходим куда-нибудь позавтракать и прошвырнуться, например в зоопарк. Они только что поели, так как насчет зоопарка?

Я знала, что Эмме понравится в зоопарке. Интересно, была ли она там когда-нибудь?

– С удовольствием.

Райан наклонился вперед, и я вдохнула запах стирального порошка и вчерашнего одеколона от его одежды. Он поднес губы к моему уху, и его футболка коснулась моей.

– Говорят, у обезьян огромные яйца, – прошептал он, я шлепнула его по руке и оттолкнула, так расхохотавшись, что чуть не расплескала кофе.

– Пошли сообщим спиногрызам, – сказал Райан.

Мои ноги стали ватными. Мне срочно нужны были физические упражнения, чтобы спалить лишнюю энергию.

Когда мы поднимались по лестнице, он шел сразу за мной. Я чувствовала тепло его тела и хотела повернуться, прильнуть к его груди, чтобы он меня обнял. Мы остановились у двери комнаты Чарли. Райан встал рядом, приложив палец к губам, и мы заглянули за дверь.

– Вот это сюда, – говорил Чарли, показывая Эмме, как сделать шпиль у замка из Лего.

Она посмотрела, а потом составила несколько деталей на вершине замка.

– А теперь сделаем ров, – деловито сказал Чарли.

– Что за шов?

– Не шов, а ров. Он идет вокруг замка, вот так.

Мы прошли мимо, хихикая, и я прислонилась спиной к стене в коридоре.

– Какие они милые, – произнесла я одними губами и приложила руку к сердцу.

И тут Райан оказался передо мной, его губы в дюйме от моих.

– Ты тоже милая.

И в ту секунду перед моими глазами промелькнуло все: встреча с Итаном, разрыв с Итаном, погружение в бизнес, похищение Эммы, новая встреча с Итаном. Я застонала и притянула к себе нового мужчину и, забыв обо всем, схватила его за затылок. Его кожа под моими пальцами была гладкой и горячей, а прижатые к моим губы – уверенными, мягкими и теплыми. Я ощупала мышцы его спины, а его пальцы потянули мою футболку. И когда наши языки сплелись, а дыхание смешалось, я почувствовала голод, обоюдный голод, и из головы вылетели все мысли, кроме одной, настойчивой: «Это приведет к беде».

Я отстранилась, тяжело дыша, и приложила руку к его груди.

– Я… Прости, но я…

– Нет-нет, это ты прости. Вот черт. – Он поправил очки и запустил пальцы в волосы. – Я скажу детям, что мы идем гулять.

Я кивнула и спустилась в гостевую комнату, совершенно запутавшись. Ну что я за дура? Зачем так рисковать? Я закрыла глаза, мечтая о том, чтобы все было проще. Мне нравился Райан, но я не могла позволить себе близкие отношения.

Когда я переодевалась, все тело вибрировало после поцелуя. Я так давно не целовалась с мужчиной. И ощущения были… потрясающие. Но это нужно искоренить в зародыше. Я не могла так поступить с ним, с собой, с Чарли, с Эммой. Я побросала что-то в сумку, и тут тренькнул телефон. Я выудила его из сумки. Пришло новое оповещение. Мой палец завис над почтовой программой. Мне не хотелось открывать письмо. Не хотелось знать. Но придется. Я должна знать, как идут поиски Эммы. Я сделала глубокий вдох, до сих пор чувствуя запах Райана на пальцах и в волосах. Стряхнула с себя эти мысли и открыла имейл. Заголовок гласил: «Эмму Грейс Таунсенд видели в закусочной в Небраске».

– О господи, нет, только не это! Только не сейчас.

Когда я начала читать коротенькую заметку, к горлу подкатила тошнота. Нас снова заметили, теперь в Небраске. Официантка из закусочной? Значит, тогда на городской площади чутье меня не подвело. Она нас узнала. Я просмотрела последние строчки. Они знают, какая у меня машина. Наверное, сообщил тот коп из Монтаны.

Райан постучал в дверь.

– Входи.

Он открыл дверь и прислонился к косяку.

– Ты ведь не собираешься вдруг уехать?

Я бросила телефон обратно в сумку, стараясь не показывать дрожащие ладони.

– Как ты узнал? Я как раз собиралась сбежать.

– Слушай, Сара.

Он сел рядом со мной на кровать, и матрас заскрипел под его весом. Колено Райана соприкоснулось с моим.

– Я знаю, ты через многое прошла, но, клянусь, у меня добрые намерения. Я не собираюсь усложнять тебе жизнь.

– Я знаю. – Я повернулась к нему. – А вообще-то ты мог бы оказать мне услугу.

Он вздернул брови.

– Какую?

Я игриво толкнула его в бок.

– Можешь недолго присмотреть за Эммой? Мне нужно кое-что сделать, прежде чем мы пойдем в зоопарк.

– Ого, я польщен, что ты мне так доверяешь.

Я заглянула в его теплые глаза.

– Вообще-то да. Я тебе доверяю. Я быстро.

Я схватила ключи и бумажник, но у двери помедлила. Подошла к Райану, обняла ладонями его лицо и снова поцеловала.

– Скоро вернусь.

– Не торопись. Мы никуда отсюда не денемся.

Мне было страшно тяжело оставлять с ним Эмму, но выбора не было. На улице я отстегнула детское кресло из машины и разгрузила багажник, сложив вещи в углу аккуратного гаража. Я поискала адрес ближайшего магазина подержанных машин. Сообщение только что поступило. Моя машина еще не попала в какой-нибудь общенациональный список.

Мне стало грустно при мысли о том, что придется расстаться с «Тахо», пусть это и совершенно непритязательный автомобиль. Я купила машину после продажи первых детских наборов «КУРСа» и заплатила наличными. Она была в хорошем состоянии, хотя за последние несколько месяцев слегка поистрепалась.

Сделку я заключила быстро. Я выручила более чем достаточно для покупки белого «Форда Фокус». Я подписала бумаги и с ностальгией провела рукой по капоту, вспоминая проведенное в этой машине время, и плохое, и хорошее. С плеч упало тяжкое бремя. Если кто-то ищет мой внедорожник, то теперь не найдет.

Я вернулась обратно к Райану и припарковалась в нескольких кварталах от дома. Придется объяснить Эмме, почему мы сменили машину, но пока я не была к этому готова.

Когда я вошла в квартиру, Эмма взвизгнула и обняла меня за пояс.

– Чарли сказал, что мы пойдем в зоопарк! Это правда?

– Конечно. Вы хорошо провели время в мое отсутствие?

– Да! А теперь мы можем пойти в зоопарк?

– Я только вымою руки.

Райан о чем-то спорил с детьми, а я пошла в гостевую комнату и сложила бумаги в сумку. Радостное возбуждение Эммы было заразительно. Я почистила зубы и нанесла на губы помаду перед зеркалом. Решено: я дам Эмме еще один день поиграть в этом доме, до завтра. А потом мы снова двинемся в путь в машине, которую никто не ищет, и поедем куда-нибудь еще только мы вдвоем.

* * *

В зоопарке было не протолкнуться. Мы бродили по дорожкам и прижимались носами к грязным стеклам, чтобы посмотреть, как живность устало наматывает круги по вольерам. Я никогда особенно не любила зоопарки, мне становилось не по себе от одного взгляда на печальные морды животных, но дети были в восторге, в том числе и Эмма. Она вприпрыжку бегала от обезьян к тигру, от жирафа к слону. Она быстро подружилась с Чарли, и тот следил, чтобы Эмма всегда была рядом.

Я изо всех сил старалась улыбаться, хлопать, охать и ахать вместе с ними, но думала только о том, что ждет нас впереди, когда мы уедем. Правда готова была всплыть в любой момент, я чувствовала это. Почва уходила из-под ног, и я не могла позволить себе оказаться под перекрестным огнем. Даже здесь, в зоопарке, с Райаном и Чарли, я подвергала Эмму опасности. Может быть, Чарли начнет болтать в школе о своей новой подруге Эмме, и об этом прознает какой-нибудь внимательный родитель, следящий за оповещениями о пропавших детях. Такое вполне может случиться. И тогда все закончится раз и навсегда.

Я не понимала, как выпутаться из создавшегося положения, как объяснить наш внезапный отъезд Чарли и Райану, а в особенности Эмме. Она наконец-то оттаяла, завела нового друга в городе, который хранит столько дорогих для меня воспоминаний.

Райан поправил очки и толкнул меня плечом.

– Кто-то умер?

Я уже слишком сблизилась с Райаном, он научился считывать мое настроение (хотя оно было достаточно очевидным), и мне снова захотелось его поцеловать. Совершенно неуместное желание. Я столько лет была слишком сосредоточена не на том мужчине. А теперь наконец-то встретила честного и милого человека нужного возраста, и уже с готовой семьей, но не могла ответить ему взаимностью.

– Райан, я… Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Угу.

– Нет, дело не в тебе, это случилось раньше. – Я взяла его под руку и бросила быстрый взгляд на детей. Они смотрели на великолепного тигра, и лишь тонкое стекло отделяло их от его пасти. – Я только что получила сообщение, что сестра собирается заявить на меня в полицию, если я не верну Эмму. Сестра хочет видеть Эмму дома, но я боюсь ее возвращать. У меня нет веских оснований требовать опекунства. Все решится в суде. И не в мою пользу.

Райан почесал шею в той же задумчивой манере, как делал Итан.

– А адвоката ты можешь нанять?

Я покачала головой.

– Судебный процесс превратится в кошмар. Я должна поступить правильно.

– А разве это неправильно? – Он махнул рукой в сторону детей. – Все видят, как она счастлива и любима, Сара. Не представляю, что с кем-нибудь другим ей будет лучше.

Его слова, пусть и основанные на моей полуправде, что-то во мне всколыхнули.

– Спасибо.

Он шагнул ближе к детям.

– Так, значит, ты должна ехать?

Я кивнула.

– Да.

– И я никак не уговорю тебя остаться? Никак не сумею тебе помочь?

Я отняла у него свою руку и поправила Эмме бейсболку.

– Мы бы с удовольствием остались, правда. Ты себе даже не представляешь, насколько я хочу остаться.

Он сунул руки в карманы и опустил взгляд.

– Ну что ж, мы отлично провели время. Правда ведь?

Я засмеялась.

– Спасибо, что принял нас и был таким понимающим. Надеюсь… В общем, не знаю, на что я надеюсь.

Райан повернулся ко мне.

– Просто надейся. Надежда – это прекрасно. Ее слишком мало в наше время, правда?

Мне хотелось поцеловать его на прощание, но я не стала, только сжала его руку, а потом присела на корточки рядом с Эммой и помахала тигру.

– Посмотри на тигра, Сара! Он так близко! Мы с Чарли могли бы его приручить!

Ее восторг был заразителен. Они с Чарли были такими чудесными, и мне казалось, что я поступаю отвратительно, увозя ее отсюда.

В кармане загудел телефон. Один раз, второй. Я отошла, жестом попросив Райана присмотреть за детьми, пока я проверяю телефон. Это было еще одно сообщение из Монтаны. Я вспомнила, как продавала машину, насколько быстро все прошло. Если даже полиция выпустила предупреждение, вряд ли оно уже дошло до Чикаго. В голове снова вспыхнула встреча с копом на дороге. Сейчас он наверняка уже получил сообщение о моей машине. А я сказала ему, куда мы едем. Еще одна ошибка. Хотя насчет машины можно больше не думать, мы с Эммой в любом случае не в безопасности. Если полиция займется моей машиной, то вскоре обнаружит и новую. И они точно знают, где меня искать.

Но не эта новость привлекла мое внимание. Я прокрутила страницу чуть дальше и увидела вторую статью. «В деле о пропавшей в Лонгвью девочке появился новый подозреваемый».

Я потрясенно читала, а в груди бурлил миллион чувств. Я посмотрела на детей, на Райана, потом снова на телефон, перечитывая слова и пытаясь осознать их значение.

Что бы я ни чувствовала и чего бы ни хотела, эта статья все изменила. Мы должны уехать отсюда. Немедленно.

Должны уехать.

Эми

после

Те зацепки ни к чему не привели. Все растаяло – женщина в Монтане и в Небраске, внедорожник. И все вернулось к исходной точке.

– Она наверняка у той женщины, Эми. Той, с которой заметили Эмму. Это единственное логичное объяснение. Где еще ей быть?

– Понятия не имею.

– Конечно, но тебе не кажется, что все это просто… подозрительно? Единственная зацепка, и та испарилась? Исчезла, и все?

– Почему ты шепчешь? – Эми протянула Ричарду стакан из посудомоечной машины. – Уверена, они делают все возможное. Но просто не могут быть во всех местах одновременно.

– Я понимаю, но та женщина… Она вроде кажется симпатичной, правда?

– А какое это имеет значение?

– Даже не знаю. Может, она пытается помочь Эмме.

– В чем помочь?

– Выжить? Вернуться домой?

– Выжить? В смысле, оставив Эмму себе? Да что с тобой такое?

Ричард пожал плечами.

– Ну, то есть это лучше, чем если бы с твоей дочерью был какой-нибудь ужасный и злобный человек, разве нет? Никто не говорил, что рядом с нашей дочерью какой-то ужасный и жестокий монстр. Это кое-что да значит.

– Это не наша дочь.

– О чем ты?

Эми перестала разгружать посудомоечную машину и сжала пальцами губы.

– Ричард, а тебе не кажется, что, если бы Эмма была там, действительно была там, ее бы уже вернули? Что она делает в Монтане? Или в Небраске, раз уж на то пошло? Девочек с серыми глазами миллионы, и у всех есть матери. Это не она. Я знаю, что не она.

– Как это – знаешь? – Ричард прижал стакан к груди. – Ты не можешь знать, что это не она.

Эми схватила тарелку и сунула ее в шкафчик.

– Но я знаю. Мать всегда знает.

– Это еще что значит?

– Это значит, что ее там нет, Ричард.

– Что? Но Фрэнк этим занимается. В полиции даже начали предсказывать, где их заметят в следующий раз.

– И что, заметили? Есть у полиции хоть что-нибудь, кроме тупиковых наводок?

В кармане у Эми тренькнул телефон, а потом и у Ричарда. Она вытерла руки и вытащила телефон, а Ричард схватил свой мобильный со стола. Пришло сообщение от Фрэнка.

«Можете оба подъехать в участок? Спасибо».

Ричард сжал телефон и резко побледнел.

– Ничего хорошего. Боже ты мой, ничего хорошего. Мне плохо. Меня тошнит.

– Успокойся, Ричард! Дай мне минуту.

Эми позвонила Карле, и та через несколько минут приехала. Эми поцеловала Робби, приготовила ему перекусить и похлопала Ричарда по плечу – он стоял, упершись головой в холодильник.

– Мы даже не знаем, в чем дело. Возможно… нужно просто заполнить какие-то бумаги, мало ли что.

Ричард взглянул на нее. На лбу у него расцвело багровое пятно.

– Бумаги? Но ты только что сказала, что вряд ли она там, а Фрэнк пригласил нас приехать!

– Я помню, что сказала, но, думаю, дело только в бумагах. Или еще в какой-нибудь подобной банальщине.

– Банальщине? С каких это пор ты употребляешь слово «банальщина»?

Эми закатила глаза.

– Дай ключи. Я поведу.

Они втиснулись в машину, и Эми включила радио, потому что больше не могла выслушивать причитания, стоны и вздохи Ричарда. Она вывела машину на автопилоте, дважды свернула налево и один раз направо, прежде чем остановилась на пустой парковке.

В участке их сразу провели в кабинет Фрэнка, мимо Барри и Стэна, которые перешучивались рядом с кофемашиной. Эми кивнула им, но они отвели глаза, уставившись в кружки.

– Ты это видела? – прошептал Ричард. – Что-то случилось. Я уверен. Я это чувствую. Возьми меня за руку.

Эми опустила взгляд на его руку. Они так давно уже не держались за руки… наверное, много лет. Но если отказаться, чего ей хотелось, у Ричарда начнется припадок посреди полицейского участка, а Эми предпочла бы уйти отсюда без шума. Тощие, как червяки, пальцы Ричарда с трудом протиснулись в тесные промежутки между ее пухлыми костяшками. Фрэнк сидел за столом, откинувшись назад и заложив руки за голову. На мгновение Эми представила, что будет, если он опрокинется. Он жестом пригласил их сесть и закрыл дверь.

– Спасибо, что так быстро приехали.

– Рассказывайте быстрее! Иначе я взорвусь прямо на вашем столе.

Фрэнк привык к странным вспышкам Ричарда и его нелепым требованиям. Он и бровью не повел.

– В общем, похоже, у нас новая зацепка. Появился человек, у которого есть мотив для убийства.

Ричард обхватил лицо руками и натянул кожу с такой силой, будто собирается сорвать ее с лица и швырнуть на колени.

– Она погибла? Так я и знал! Я знал, что она мертва! Моя малышка!

– Нет-нет, Ричард. Она не умерла. Эмму не нашли. Хочу, чтобы вы четко это поняли. Ее не нашли.

Не вполне понимая, в чем дело, Эми поерзала на стуле.

– Погодите. Что вы пытаетесь сказать? Убийство? Почему вы говорите об убийстве? И у кого есть мотив? Что за новая зацепка?

Фрэнк не смотрел на нее.

– Вы знакомы с Эвелин Ли Росс?

Ричард взглянул на нее, ожидая положительного или отрицательного ответа. Он никогда не мог запомнить имен.

– Конечно, – ответила Эми. – Она наша ближайшая соседка. Слева. В смысле, справа, если находишься в доме. И что? Вы ее подозреваете?

Эми не могла представить, чтобы Эвелин Ли Росс с ее домашними пирогами, штанами для йоги и ежедневными «намасте» в качестве приветствия была способна обидеть даже муху.

– Нет, но она рассказал о том вечере, когда пропала Эмма.

– Она видела, кто забрал Эмму?

Ричард наклонился к Фрэнку, вцепившись в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

– Она видела Эмму. – Фрэнк то и дело теребил пальцами карандаш. – С вами, Эми. Она видела вас во дворе.

Эми вздрогнула.

– И что? Мы были во дворе. Я же миллион раз вам рассказывала. Что это меняет?

Она точно знала, что это меняет.

– Она давала показания через несколько дней после исчезновения Эммы и сказала, что видела вас обеих во дворе, но больше ничего не добавила. А вчера, когда дело зашло в тупик, пришла в участок и разговорилась о том вечере. Сказала, что хочет изменить показания. Сказала, что все видела из-за забора.

– И что она видела из-за забора?

Ричард непонимающе посмотрел на нее.

– О чем он говорит, Эми?

– О вашей ссоре с дочерью. Вы рассказали нам об этой ссоре, но частично.

Фрэнк снова откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и самодовольно ухмыльнулся. Сейчас Эми его ненавидела и себя ненавидела за то, что когда-то представляла себя вместе с ним.

– Я ни о чем не рассказывала частично. Я сказала, что мы поссорились, а потом я вернулась в дом. И заснула. – Это звучало так глупо, что она сама себе не поверила бы, будь она полицейским. – Полиграф это доказал.

– Нет, в лучшем случае полиграф не дал четкого заключения, потому что вы, похоже, упустили некоторые важные подробности.

– Какие подробности? – Ричард мотал головой из стороны в сторону, переводя взгляд с нее на Фрэнка.

– Эми, воспользуйтесь возможностью и расскажите, что именно случилось в тот вечер.

Она подняла руки и уронила их на колени.

– Что еще я могу рассказать? Мы поссорились. Мы постоянно ругаемся. Она убежала в лес. Я велела ей вернуться. Она вернулась. Я сказала, чтобы она шла в дом, но она не послушалась. И тогда она сказала… – Эми смущенно посмотрела на Ричарда. – Она сказала, что не любит меня.

– Ох, Эми, я уверен, что она не это имела в виду. Она…

– А я ответила, что тоже ее не люблю.

– Вы ударили свою дочь, Эми?

– Прости… что ты сказала? – Ричард затряс головой, словно не расслышал. – Ты сказала, что не любишь ее?

– Да. Знаю, это ужасные слова. Но мы не могли ужиться друг с другом. Все это знают. Однако это не значит, что я ее била.

– Так вы ее не ударили? – спросил Фрэнк.

– Конечно нет, – вставил Ричард. – Ты ведь ее не била, правда? Нелепость какая.

Ричард такой бестолковый.

– Я дала ей пощечину. Да. Я вышла из себя. – Эми поерзала. – Вряд ли я первая мать в истории, которая ударила ребенка.

– А потом вы вошли в дом и заперли дверь, оставив дочь снаружи, а ваш муж заснул вместе с Робби, так?

– Но дверь не была заперта, – сказал Ричард. – Я ее отпер.

Эми стрельнула взглядом на Фрэнка. Он знал.

– Да, я заперла дверь. Я разозлилась. Но я и правда заснула. И понятия не имею, что случилось в те три часа.

– Ты заперла дверь? – спросил Ричард. – Серьезно?

– А почему вы его не спросите, чем он занимался в те три часа? – вскипела Эми.

– Ты же заснула, да, Эми?

Ричард цеплялся за ее версию, как за спасательный круг.

– Конечно, я заснула! Я заперла дверь спальни. Как я могла выйти? Вылезла в окно?

– Вы согласны с этим, Ричард? Дверь спальни была заперта?

– Я не… Я ведь… – Он посмотрел на Эми. – Я не проверял. Я слишком… Простите. Я не проверял. Я думал, ты с Эммой. Мне и в голову не приходило…

– А почему вы решили, что Эмма с Эми? Вы видели жену после того, как она вернулась в дом? После ссоры?

– Я… Нет. Нет, кажется. Постойте.

Он накрыл голову руками. Ее вечно все забывающий, беспокойный муж в буквальном смысле мог сейчас вынести ей приговор, если не вспомнит все в точности.

– Это нелепо! Да, я ударила дочь! И что, по-вашему, я убила ее, пока Ричард убаюкивал Робби? И что я сделала с телом? Не знаю, может, вы не заметили, но я не самый физически развитый человек на земле. У нас во дворе нет никаких трупов. Хоть все перекопайте. Давайте, перекопайте двор.

Нахлынули воспоминания о гипнотерапии, и на короткий миг Эми заколебалась. Они прослушали записи. Они все знают. На тех сеансах она переносилась к своим прежним личностям. Находилась в другом месте и в другом времени, жила другой жизнью. Все казалось таким подлинным, и она была в сознании, пересекая черту между этой жизнью и той. Несколько слов, тиканье часов, и вот уже она погружается в удивительный транс. Неужели она каким-то образом перевоплотилась в одну из тех личностей и сбросила Эмму с обрыва? Или утопила в ванной, а потом закопала, так что никто ее не смог найти? Могла ли она сделать это неосознанно?

– Это полная бессмыслица. Даже не знаю, что сказать. – Она потеребила лямку сумочки. – Куда, по-вашему, я ее дела?

– Об этом я вас и спрашиваю, Эми. Послушайте. – Фрэнк подался вперед и сложил руки на столе, изображая миролюбие. – Все это так тяжело. Для всех. Быть родителем трудно. Брак – тоже непростая штука. Мы знаем, что у вас были трудности, и это нормально. Совершенно нормально. Никто вас не осуждает. Но сейчас – ваш единственный шанс все прояснить.

– Что прояснить?

– Вы убили свою дочь?

Эми затряслась от злости. Ее кулаки сжимались и разжимались в одном ритме с быстро качающим кровь сердцем. Она постаралась ответить спокойно, тихо и уверенно.

– Нет, Фрэнк. Я не убивала свою дочь.

Он посмотрел на Ричарда и встал.

– Ричард, боюсь, придется задержать Эми для допроса. Просто чтобы все выяснить. Хорошо, дружище?

И когда Ричард дернулся вперед, Фрэнк похлопал его по плечу.

– Что? О чем вы?

Ричард снова посмотрел на Эми, но потом опять неуверенно уставился на Фрэнка. И тут все обрело смысл: вот чего добивался Фрэнк. Не признания от нее, для этого время еще не настало. Он хотел заронить семя сомнений в хрупкий и издерганный разум ее мужа, чтобы Ричард выплеснул все грязные секреты о том, какой она была матерью.

– Ничего страшного, Ричард. – Эми выпрямилась и посмотрела на Фрэнка. – Мне нечего скрывать. Можете спрашивать о чем угодно.

Рука Фрэнка приклеилась к спине Ричарда, пока он выпроваживал его в приемную. Это игра для двоих. Ну и пусть настоящий похититель скроется, пока они раскручивают эту историю и пытаются прищучить ужасную мать. Потому что ведь нужно же кого-то обвинить. А публика ждет именно этого, вот полиция и предоставит желаемое. Правда это или нет, Эми снова стала главной подозреваемой.

* * *

Спустя час Эми сидела в другом, очень душном кабинете. Без окон. Перед ней лежал большой диктофон. Она видела такое в сериалах: как тебе миллион раз задают одни и те же вопросы на разные лады, чтобы выудить ложное признание. С самого начала всех собак спустили на нее и на Ричарда, а теперь из-за Эвелин Ли Росс она снова сидит тут – врунья, ужасная мать и, в их глазах, детоубийца.

Ее заставили ждать, предложив только пластиковый стаканчик с водой, а упаковку чипсов она купила в торговом автомате. Эми открыла их и расцарапала нёбо первым кукурузным треугольничком. Поморщилась, вытащила острый кончик и проверила, не течет ли кровь.

Прошла, кажется, тысяча лет, прежде чем в комнату вошел Фрэнк, а с ним какая-то женщина.

– Извините за опоздание, Эми. Много дел навалилось сегодня вечером. Это детектив Ричардс. Она поприсутствует, если вы не возражаете.

– А если возражаю?

– Боюсь, у вас нет выбора.

Эми кивнула, как будто именно это она и хотела узнать – что ей позволено, а чего нет, а потом сложила руки на столе, как делал сам Фрэнк у себя в кабинете.

– С чего хотите начать? С рождения Эммы? Или раньше? Я расскажу все, что вы хотите знать. О том, как я не хотела детей. О моем дерьмовом браке. И как я хорошо лажу с сыном, но по какой-то причине с Эммой общаюсь как кошка с собакой. Могу рассказать, как шлепала ее в порыве злости, но потом сожалела об этом. Как обещала себе, что больше никогда так не сделаю, а затем она выводила меня из себя, и я ударяла ее по попе или по руке, а иногда по лицу. Я даже могу…

– Эми, Эми, не так быстро. Мы еще даже не начали. Это будет просто обычная беседа.

– Серьезно? Тогда зачем здесь это? – Она указала на диктофон – древний, пыльный и слишком большой для этой комнаты. – Он для обычных бесед?

Фрэнк и детектив Ричардс переглянулись. Та сидела напротив Эми, упираясь плечом во Фрэнка. Эми гадала, спят ли они вместе во время долгих смен и трагических расследований.

– Послушайте, Эми. Мы понимаем, как это тяжело. Отношения родителей с детьми не бывают простыми. Да, мы знаем, что вы не первый в мире человек, который ударил ребенка. Но вы ударили ребенка. За несколько минут до ее исчезновения. Она осталась во дворе одна, а на последующие три часа ни у вас, ни у вашего мужа нет алиби. Так какие можно сделать предположения?

– Что мы виноваты, поскольку были дерьмовыми родителями. Но мы не убийцы. Боже. Я слишком увлеклась тем, как бы унизить ее словесно, мне даже некогда было думать о том, как сделать ей больно физически.

Шутка вышла несмешной, и Фрэнк отвернулся, покачав головой.

– А почему Барри и Стэн больше не занимаются этим делом? Почему прекратили поиск? Почему никто ничего не делает?

Эми слышала тиканье часов, старых и круглых, с огромными красными стрелками.

– Потому что те наводки оказались ложными. Они привели нас обратно сюда. И новые показания Эвелин дали вескую причину считать, что ваша дочь мертва, Эми.

– Почему вдруг?

– Мы считаем, вы знаете почему.

Эми покраснела.

– Мне нужен адвокат. Сейчас же.

Она отодвинула стул, оставив на столе крошки от чипсов и стакан.

– Эми, мы еще не закончили.

– Я арестована? У вас есть какое-нибудь подтверждение этим нелепым обвинениям? У вас их нет. Я знаю свои права. – Она сделала несколько шагов к двери. – Может быть, вместо того, чтобы зря тратить время на эту чушь, вы все-таки займетесь поисками моей дочери? Если вам что-то понадобится, я буду дома.

Она хлопнула дверью. Нужно позвонить Ронни. Он единственный адвокат, который способен с этим разобраться. И нужно достучаться до Ричарда, чтобы он снова оказался на ее стороне. После всего этого она вот-вот утратит над ним контроль.

до того

В последний раз Эми пришла к Барб с вопросами. О том, кем она была в прошлых жизнях и как это повлияло на нее сегодняшнюю. Она чувствовала себя обреченной. Каждая ее жизнь заканчивалась кошмаром. Каждая жизнь была вся в ухабах и трещинах. Каждая жизнь – сплошная кровоточащая рана. Эми рассказала об этом Барб и чуть ли не потребовала назад деньги.

– Что ж, мне жаль, что вы так на это смотрите, Эми. У каждого бывают черные полосы.

Эми закатила глаза – теперь она уже не заботилась о манерах – и схватила свою сумочку.

– Загипнотизируйте меня. Чтобы я перестала злиться. Я больше не хочу злиться. Это должно закончиться.

Барб откинулась на спинку кресла и оценивающе посмотрела на Эми.

– Это благородное желание, но пока вы не разберетесь со своим прошлым, то и не переборете нынешние приступы гнева.

У Эми начала вскипать кровь. Она чувствовала, как распаляется, впадает в бешенство и раздражается.

– Вы меня не поняли. Я должна избавиться от гнева, иначе буду худшей матерью на земле. И худшим человеком на земле.

– Ой-ой-ой. Уверяю, вы не худшая мать на земле. По сравнению с большинством вы просто супермама.

Эми посмотрела на дородную женщину, которая родила уже, наверное, миллион лет назад и не помнила, каково это – хоть один день провозиться с малышом.

– У вас есть дети?

Барб вытянула руку и отмахнулась от невидимой правды.

– У меня? Нет-нет. Мне не предначертано иметь детей.

Эми засмеялась.

– И вы утверждаете, что я хорошая мать, хотя сами вы не мать? Да как вы можете… Вы даже не понимаете. Как вы можете давать мне советы, если понятия не имеете, каково находиться на моем месте.

– Боже ты мой. Дело не в наличии или отсутствии ребенка. Дело в отношениях. С людьми. Вроде меня и вас.

У Эми окаменела челюсть и сжались кулаки. Она старалась дышать ровно, чтобы не выдать себя перед этой женщиной, которая знает, кто она, что сделала и где побывала.

– Тогда скажите, что вы обо мне думаете?

– В каком смысле?

– Как о человеке. Какова ваша профессиональная оценка меня как личности?

– Ну, не моя задача вас оценивать. Мое мнение о вас не имеет значения.

– Сделайте одолжение.

Эми выжидающе сложила руки на животе.

Барб выпрямилась, и с ее губ исчезла фальшивая улыбка.

– Ладно, если вы и вправду хотите знать, Эми, я думаю, вы страдаете от того, что никогда не имели отца. Ваша мать – сильная женщина, и вы росли среди сильных женщин, но обижены на нее, потому что она никогда не была жертвой, в отличие от вас. Она была довольна своей жизнью, а вы – нет. Вы подавляете чувства и обвиняете всех и каждого вокруг. Вы допустили, чтобы ваша жизнь зависела от случайностей. Все в вашей жизни случайно. Вы без проблем можете найти в своей жизни то, за что следует быть благодарной, – любящего мужа, двух здоровых детей, стабильный доход, но вы все это отбрасываете, потому что лелеете искаженные представления о том, какой должна быть ваша жизнь.

Эми выдохнула. Открыла рот и тут же захлопнула. Каким образом Барб сумела все это заключить из нескольких встреч? Почему смогла при одном взгляде разобраться в самой ее сути? Эми чувствовала себя оскорбленной, но все же впервые в жизни понятой. Эта женщина видела ее подлинную сущность, а не того человека, которым она хотела казаться. Эми могла бы бросить какую-нибудь злобную реплику и навсегда покинуть кабинет Барб или остаться и посмотреть правде в глаза. Увидеть ту женщину, которой она больше не желала быть.

– Эми? Я спросила, что вы сейчас чувствуете, услышав все это.

Эми уставилась на часы на стене, потом на вечно захламленный стол, на серебристые папки с сотнями секретов и диктофонных записей. И наконец нашла глаза Барб за стеклами очков: молочно-серая радужка напомнила об Эмме, как она дергается и вырывается из ее рук. Эми хотелось встать и убежать, но вместо этого она осталась.

– Расскажите еще, – попросила она. – Расскажите еще обо мне.

после

Эми бросила сумки на стол и отнесла пластиковый контейнер с обедом в офисную кухню. Ее коллеги Мэри и Кристина уже суетились у кофемашины и увлеченно сплетничали.

Они и бровью не повели, когда Эми протиснулась мимо и убрала подписанную плошку с обедом в холодильник. С сегодняшнего дня Эми решила сесть на диету. Потея, мучаясь и чувствуя тяжесть при каждом шаге и вздохе.

Первый раз она попыталась сесть на диету после рождения Эммы. В панике позвонила матери, рассказывая обо всех блюдах, от которых вынуждена отказаться. С любой проблемой Эми всегда звонила матери, потому что та не отличалась эмоциональностью и могла спокойно указать на легкость стоящей перед ней задачи. Ее непреклонная, резковатая мать в своей обычной манере велела Эми закрыть гребаный рот и начать шевелить жопой. «Приезжай на ферму. Здесь ты будешь так много двигаться, что сможешь жрать что угодно».

Эми купила средства для похудения. Это был единственный способ не отказываться от сыра и десерта и достигнуть желаемого веса. Она повернулась, чтобы налить себе кофе, но путь перегородила Мэри.

– Можно пройти?

Эми потянулась к шкафчику за кружкой.

Мэри не сдвинулась с места. Эми удивленно посмотрела на нее. Уж кто-кто, а Мэри всегда вела себя вежливо.

– В чем дело?

Мэри и Кристина скрестили руки на груди, как пара злобных подростков, и уставились на Эми.

– Знаешь, целых два месяца я так за тебя переживала, организовывала поисковые отряды, пыталась хоть чем-то помочь, – сказала Мэри. – А теперь вот это.

– Поверить не могу, что ты явилась на работу, – добавила Кристина.

Эми переводила взгляд с Мэри на Кристину.

– Что «вот это»? О чем вы?

Кристина покачала головой.

– Мы знаем, что о тебе говорят. Все знают. Об этом пишут в Интернете.

У Эми задрожали пальцы, и она сунула руки в карманы.

– О чем пишут в Интернете? Что я стала подозреваемой? Я бы никогда не причинила вреда своей дочери. Те, кто меня знает, в этом не сомневаются.

Мэри и Кристина переглянулись, и Мэри шагнула ближе.

– Мы смотрели видео, Эми. Из супермаркета.

– Какое видео?

Мэри закатила глаза.

– То самое. С Эммой и тележкой для покупок!

О чем они говорят? Есть какое-то видео с Эммой и тележкой для покупок?

– Я понятия не имею, что это за видео.

– Уж лучше молчи, Эми. Тебе вообще не следовало приходить.

Обе вышли, оставив Эми на кухне. Она налила себе чашку кофе и пошла к Патрику, своему боссу. Его дверь была закрыта, а значит, он не хотел, чтобы его беспокоили, но она все равно постучала. Через несколько секунд он рявкнул, приглашая ее войти.

Эми открыла дверь плечом (она всегда заедала), стараясь не расплескать кофе. При виде Эми лицо Патрика вытянулось. Он вздохнул и жестом предложил ей сесть.

– В чем дело?

– У меня несколько вопросов о деле Дилейни, – сказала Эми. – Я немного не в теме.

– Слушайте, Эми. Я как раз собирался найти вас и поговорить. – Он закрыл ручку «Монблан» колпачком и пригладил галстук. – Я… Мы не можем себе позволить оказаться в центре скандала. Понимаю, возможно, только работа и позволяет вам держаться, но это… это слишком серьезное обвинение. Пока вас не оправдают, конечно же.

– Вы серьезно? Вы хотите отправить меня домой?

– Думаю, так будет лучше.

Эми медленно покрутила в руках горячую кружку.

– Но почему сейчас? В самом начале меня тоже обвиняли. Полиция всегда так поступает, если нет никаких зацепок. У них было несколько ложных следов, а теперь пусто, вот они и вернулись ко мне. Только и всего. У них ничего нет. Они просто ткнули пальцем в небо.

– Я это понимаю, Эми. Правда. Но должен защищать интересы компании.

– И на что я теперь буду жить? Ричард совершенно не в себе. Уже два месяца не работает. Сейчас только я содержу семью.

Патрик покрутил в пальцах ручку, стоившую больше месячного заработка Эми.

– Мы дадим вам полтора месяца оплачиваемого отпуска, пока все не утрясется. Согласны? Вы так давно здесь работаете. Просто люди… В общем, взбудоражены из-за недавних обвинений. Вы же знаете, каковы журналисты.

Она кивнула, поблагодарила Патрика, вернулась на кухню и вылила остаток кофе в раковину. Потом сунула плошку с обедом обратно в сумку, забрала кое-какие вещи – новенький степлер, ноутбук и блокноты – и вышла с высоко поднятой головой, пока едва знающие ее по имени сплетники осуждающе шептались.

* * *

Взявшись за руль в машине, Эми ощутила, как накопившаяся за последние месяцы усталость растекается по телу ядом. Куда теперь ехать? Она включила зажигание и поехала к офису Ронни. Он знает, как ей помочь.

На случай, если адвокату придется доказывать ее невиновность, Эми отложила часть денег от продажи материнского дома. Хотя Ронни и друг, его услуги стоят недешево. Она хотела быть готова.

Его офис был маленьким и непритязательным, со столом в приемной и единственным угловым кабинетом с двумя окнами и шкафами, где стояли папки и бесконечные судебные дела. Рут ответила на звонок и жестом пригласила Эми войти. Эми постучала в дверь Ронни.

Он поднял голову, снял маленькие очки и пригласил ее сесть.

– Я все ждал, когда же ты придешь.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что ты главная подозреваемая.

Эми вслушалась в слетевшие с его губ слова – он сказал правду, но превратил ее в нечто совершенно иное. «Потому что ты главная подозреваемая». Как мать Эми многое делала неправильно, но ее ошарашило, что расследование и впрямь сосредоточилось на ней.

– Эми. Ты слышала, что я только что сказал?

– А? Прости.

– Ты выглядишь измученной. Ты хоть отдыхаешь?

– Нет, дело не в этом. Меня только что практически уволили с работы.

– Ох. Сочувствую.

Люди постоянно это твердят – что они сожалеют, что ей нужно пойти домой, прилечь и отдохнуть. Раньше Эми казалось, что не может быть ничего хуже лишнего веса, дерьмового брака и воспитания трудного ребенка, а вот поди ж ты. Ее считают убийцей. Она не понимала, как выкрутиться из такого положения.

– И те девицы… девицы у меня на работе… Они говорили про какое-то видео.

– Какое видео?

Ронни боялся негативного внимания прессы, как некоторые люди боятся гриппа. Он пошел бы на что угодно, лишь бы его избежать.

– Не знаю. Какое-то видео со мной и Эммой в супермаркете. В смысле, я не понимаю, откуда вдруг взялось какое-то видео, я никогда его не снимала.

– И что на этой записи, Эми?

– Не знаю, Ронни. О том я и говорю. Я его не видела.

Он потыкал пальцами по клавиатуре компьютера, скосил глаза на экран, и кустистые седые брови медленно зашевелились, как две гусеницы на пути друг к другу.

– Ох, Эми. Боже мой!

Он опустил голову и покачал ею, а Эми дернула монитор, развернув его к себе.

– Что там? Как у кого-то может оказаться…

Ронни остановил видео и запустил сначала, еще немного развернув экран к Эми. Запись недавно выложили на ведущем новостном сайте, и теперь о нем говорили повсюду. Эми смотрела на себя, вероятно, шесть или семь месяцев назад. Робби сидел в тележке и грыз игрушку. А Эмма стояла рядом, и прядь ее волос каким-то образом застряла между ручкой и корзиной. Не замечая этого, Эми толкала тележку и орала на Эмму, чтобы та прекратила ныть. Эмма едва успевала бежать за тележкой, плакала и пыталась высвободиться. Снявший видео мужчина непристойно ругался, а люди в проходах потрясенно сжимали свои банки с супом и пакетики с чипсами.

Запись закончилась.

– Эми, я даже не знаю, что сказать.

– Ронни, я не знала, что у нее застряли волосы, клянусь! Я думала, что она, как обычно, ревет без причины. Потом кто-то подошел ко мне и сказал, что ее волосы застряли в тележке. Я понятия не имела.

– Но она шла рядом с тобой.

Эми закатила глаза.

– Ронни, сначала попробуй проработать целый день, потом забери детей из детского сада, затем сходи в магазин, пытаясь понять, что приготовить на ужин, и это при постоянном недосыпе, вот тогда и расскажешь, на что я должна обращать внимание. Я уже собаку съела на том, как ее угомонить при необходимости.

– Но, Эми…

Он показал на экран.

– Слушай, когда мы вошли в магазин, она не переставая трясла волосами рядом с тележкой. Я велела ей прекратить, но она не послушалась. И волосы каким-то образом намотались на ручку. А я решила, что она в очередной раз устраивает истерику. Как только кто-то мне сообщил, я остановилась и распутала ее волосы. И где это на видео? Как я ей помогла? – Эми начала обмахиваться рукой, задыхаясь. – Мне пришлось выдернуть клок волос, а когда мы пришли домой, я расчесала ее и подровняла волосы. Клянусь.

– Эми, не имеет значения, что ты сделала потом. Важно лишь то, как ты выглядишь.

Он снова покачал головой, как разочарованный дедушка, и повернулся обратно к компьютеру.

– Ничего не понимаю. Откуда взялось это видео? Почему вдруг кто-то выложил его через несколько месяцев после того, как мне в первый раз предъявили обвинение?

– Понятия не имею. Возможно, потому, что все другие зацепки растаяли. Когда возникли разговоры о Монтане и Небраске, люди посчитали, что Эмму похитили. Но теперь полиция снова обратила внимание на тебя, так что… Ты же знаешь, в наше время все ходят со смартфонами. И снимают все подряд.

– Но ведь это действительно похищение. Я не сделала ничего плохого.

– Нужно немедленно заняться защитой. Ты должна выступить с заявлением.

– Что?! – ощетинилась Эми. – Я не стану делать заявление относительно того, что случилось несколько месяцев назад. Да и вообще это чепуха! Я остановилась через секунду после того, как этот козел перестал снимать видео! Я даже не знала, что нас снимают. Это вообще законно? – Она сжала сумочку на коленях. – Ненавижу, как теперь устроен мир! Можно подстроить все так, что якобы кто-то делает что-то не то, а потом можешь его осуждать, писать комментарии, буквально распинать, а, между прочим, материнство – это самая тяжелая работа…

– Люди считают, что ты убила свою дочь, Эми. А видео лишь подтверждает эту версию. Как ты не понимаешь? – Он провел рукой по нахмуренному лбу. – А теперь еще начнут приставать к Ричарду, чтобы нарыть побольше подобного. Ничего хорошего не жди. Неужели ты не видишь? Неужели не понимаешь, в каком трудном положении оказалась? И что теперь все настроены против тебя?

Он плеснул неприятную и холодную правду в лицо Эми как ушат ледяной воды.

– Прости, Ронни. Да, ты прав. – Она скрестила ноги и снова выпрямила их, борясь с желанием ухватиться за лодыжку. – А что теперь делать с Ричардом?

Ронни пошелестел бумагами и откашлялся.

– Ну, он… Он мучается, Эми. Сильно мучается.

– Умоляю, Ронни. Хватит ходить вокруг да около. Просто скажи.

Эми знала, что Ричард ей не верит. Как-то ночью на прошлой неделе Эми заметила, как он пялится на нее, натянув одеяло до самого подбородка. Теперь он спал с бейсбольной битой у кровати. И постоянно рыдал – в душе, за кофе, натягивая носки. Фрэнк обратил его в свою веру. Ричард поверил Фрэнку, а не ей.

– Он хочет получить опеку над Робби.

Эми судорожно вздохнула и пошарила в сумочке в поисках таблеток от кашля. Ментол успокоил горло и открыл носоглотку.

– А у него это получится?

Ронни неловко пожевал губу и пожал плечами.

– Ну, по правде говоря, учитывая все происходящее… Да, у него получится.

Эми уронила голову и вздохнула, случайно всосав леденец в горло. Она схватилась за шею и закашлялась, но леденец прилип. Она встала и откашлялась со всех сил. Синяя пастилка выскочила изо рта и приземлилась на запястье Ронни.

– Ох, Ронни, прости ради бога. Я поперхнулась. Я…

Она закатилась смехом, глядя на синюю мятную пастилку, покачивающуюся на стареющем загорелом запястье адвоката. Тот улыбнулся, подцепил леденец бумажным платком и выкинул в мусорное ведро.

– Ничего страшного, Эми. Ты как? Принести воды?

По ее щекам хлынули слезы, и она рухнула в кресло, хохоча и раскачиваясь взад-вперед, пока чуть не описалась.

– Я сейчас вернусь. Подожди минутку. Я принесу тебе воды, хорошо?

Эми задыхалась. Все вокруг считают ее убийцей. Ее – убийцей! Муж хочет с ней развестись и забрать сына. Всего за несколько месяцев ее жизнь полностью изменилась. Разве не этого ей всегда хотелось?

Через несколько минут вошел Ронни со стаканом воды, Эми поблагодарила и взяла воду.

– Прости за то, что я устроила. Не знаю, что на меня нашло. Я не смеялась уже… Боже, даже не знаю, когда я в последний раз смеялась.

– Ничего страшного, Эми. Каждый по-своему справляется с подобными ситуациями.

Ронни что-то набрал на клавиатуре компьютера.

Не обнаружив подставку, Эми поставила стакан прямо на стол красного дерева, чисто из вежливости подложив под него лист бумаги.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– О чем?

Ронни нажал на «Ввод» и посмотрел на нее с кривоватой улыбкой – в результате случившегося несколько лет назад инсульта его лицо слегка перекосилось в левую сторону.

– Ты думаешь, что это я убила Эмму?

Теперь засмеялся Ронни.

– Конечно, нет, Эми. Я знаю тебя целую вечность. Да, характер у тебя непростой, и ты не всегда показываешь себя в лучшем свете, но я знаю, что ты никогда не убила бы ребенка.

Она с облегчением откинулась назад.

– И как же теперь доказать это остальным?

– Слушай. – Он подался вперед. – Это ведь моя работа, правда? Пока что у них ничего нет. Они перекопали твой задний двор. Взяли образцы ДНК. Искали в реках, озерах, лесах – везде, куда ты могла бы доехать за три часа. И ничего не нашли. Есть только соседка, видевшая ссору, в которой ты уже призналась. Ты честно рассказала обо всем. Ну, не считая того видео. Клятого видео. Но с этим мы разберемся. Обязательно. – Он снова повернулся к компьютеру, что-то прочел и посмотрел на нее. – Если бы ты была виновна, а я знаю, что ты невиновна, то не стала бы описывать свои отношения с дочерью в таком неприглядном виде. Не стала бы так откровенничать насчет…

– Насчет чего?

Ронни отмахнулся от этой мысли и снова начал печатать.

– Ты знаешь, о чем я. Пощечина. Тем вечером. И все остальное.

– И что теперь? Я чувствую себя как на судилище. Что мне делать? В смысле, в самом деле будет суд?

При мысли о суде присяжных ее затошнило.

– Нет, не будет никакого суда, если только они не найдут железные улики против тебя. А я этого не допущу. Обещаю.

Она кивнула. Хоть кто-то на ее стороне. Хоть кто-то готов поддержать. Хоть кто-то ей верит, а это необходимо, чтобы выбраться из этого положения живой.

* * *

По пути домой Эми заехала в магазин, чтобы купить яйца, сыр и батон хлеба. Ей хотелось сделать французские тосты с сыром, но сырная лавка Вирджинии была закрыта, и ей придется довольствоваться дешевыми продуктами и дрянным фильмом. К черту диету. Робби был с Ричардом, и Эми впервые после рождения детей будет дома одна. Она бросила в тележку буханку хлеба и свернула в молочный ряд, и тут рядом кто-то хмыкнул. Она повернулась и увидела мамашу из школы – та пялилась на нее, стиснув челюсти.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Вам должно быть стыдно!

Эми посмотрела на сыр и масло в руках.

– За это? Могло быть и хуже. Я уже растолстела.

Она взяла с полки еще масла и мягкого сыра и плюхнула в корзину.

Женщина одернула свитер и пошла прочь, оставив свою тележку поперек прохода. Эми сдвинула ее своей тележкой, взяла еще чего-то и направилась к кассе.

Кассирша болтала с мужчиной, который стоял впереди, но, когда Эми выложила продукты на ленту, женщина не произнесла ни единого слова. Эми сама отнесла покупки в машину, мальчишка у кассы не предложил помощь. По борту машины растеклись три брошенных яйца. Эми осмотрела парковку, кипя от стыда и гнева. Она села в машину и заперла двери. Дыхание вырывалось со всхлипами.

Когда она рожала Робби, схватки начались на парковке. Эмма гладила ее по животу, просила дышать ровно и делать «уплажнения». Эмма была еще так мала, но в ту минуту Эми решила, что может быть хорошей матерью, что станет хорошей матерью. Это был редкий и такой прекрасный момент, каждая частичка ее тела помнила маленькие ручки Эммы на огромном животе.

Эми откашлялась, включила заднюю передачу и убедилась, что двери заперты. Ехать домой было страшно – она не знала, что ее там ждет. Может, стоит купить пистолет?

А когда она свернула к дому и фары высветили детский домик на заднем дворе, то у нее внутри вспыхнула прежняя надежда, как и всегда, когда Эми сюда приезжала: может, сегодня вечером Эмма вернется.

Она выскользнула из машины, на цыпочках дошла до детского домика и открыла дверь. Внутри лежал слой грязи. От пластика воняло плесенью и одиночеством. Глаза защипало от слез. Ей нужен был только один шанс, шанс начать все сначала, шанс стать лучше.

Всего один шанс сделать все как надо и показать всему миру (и себе самой), что она стала лучше.

Сара

после

Я вылезла из машины и разрешила Эмме пойти на детскую площадку. Стайки детей визжали, карабкались и носились друг за другом. Мы находились где-то в Канзасе. Эмма сразу побежала к качелям, схватилась за металлические цепи и устроилась на горячем резиновом сиденье. Потом наклонилась вперед и начала раскачиваться, сгибая и разгибая ноги. Я размяла затекшие ступни, которые уже начало покалывать, и сделала большой глоток кофе. Мы проехали столько миль, что я уже потеряла им счет.

Покидать Чикаго было мучительно. Меня удивило, что я так привязалась к человеку, которого только что встретила. Когда я обняла Райана на прощание, мне захотелось все ему рассказать. Рассказать о матери. О том, что я сделала. Мне хотелось, чтобы он помог. Хотелось везде ездить вчетвером, вместе объедаться пиццей, бродить по Чикагскому институту искусств, аквариуму Шедда и планетарию Адлера. Собирать ланч и устраивать пикники в Грант-парке. В общем, вести нормальную жизнь.

Я улыбалась, глядя, как Эмма раскачивается вверх и вниз, набирая высоту и скорость. Мне предстояло принять столько решений, но наблюдать за ней вот так – это было что-то особенное. Когда я смотрела на нее, меня переполняла радость. Наша с ней жизнь была полна неопределенности, но отношения чисты. В кармане загудел телефон. Отец.

«Ты что-нибудь решила? Мама очень хочет тебя увидеть».

Пока мы перебирались на новое место, отец беспрерывно названивал. От меня не ускользнула ирония ситуации – мы были в Канзасе и легко могли доехать до Колорадо. Я размышляла, что значила бы для меня встреча с матерью. Поднимут свои уродливые головы все былые обиды, все ненужные воспоминания. Я задумалась о матери Эммы. Заслуживает ли она второй шанс? А моя мать? Заслуживают ли все матери шанс исправить свои дурные поступки?

Эмма спрыгнула с качелей. Она не рассчитала и упала, но тут же вскочила и отряхнула коленки.

– Ты как, не ушиблась?

Она подняла большой палец вверх и побежала к лестнице. В голове крутилось слишком много информации. Мысли об Эми, которая стала главной подозреваемой. О номерах моей машины, покупке новой, Райане, официантке, моей матери – обо всем.

Эмма съехала с горки, и из-под подошв разлетелись опилки, когда розовые кеды коснулись земли. Она помчалась вправо, а мой взгляд переместился на деревья, велодорожку и скейт-парк на небольшом холме. Мелькали яркие скейты, колеса скрипели по бетону. Эмма смотрела, как подростки в шлемах и шортах скользят по склонам и тонким металлическим балкам, выделывая разные трюки.

Я снова отпила кофе. Мы не можем постоянно находиться в бегах. Я не могу бросить свой бизнес. Не могу избегать своего отца. И спокойно относиться к тому, что Эми могут посадить, если я не вмешаюсь. Я потянула спину и шею и почти коснулась подбородком груди, когда опустила голову, а потом задрала ее к облачному небу. Я снова перевела взгляд на детскую площадку, где дети гонялись друг за другом кругами, как голодные акулы. Эмма снова забралась на горку и терпеливо ждала своей очереди, пока дети толкали друг друга, пытаясь пробиться к спуску. Мы слишком часто мыли Эмме волосы, так что белокурый тон слегка выцвел. Она носила бейсболку, и концы коротких волос прятались под нее, убранные в небольшой хвостик.

Я вздрогнула, когда за ней следом съехал какой-то мальчик, ударив ее локтем по голове. Эмма потерла голову, поправила бейсболку и побежала к змейке, по которой можно было проползти насквозь. Одна женщина, прижимающая к груди малыша, крикнула своему сыну, чтобы был аккуратнее. Она бросила на меня извиняющийся взгляд, но я только махнула рукой.

– Бывает, – сказала я.

Телефон снова пиликнул – пришло новое сообщение, я вздохнула и вытащила телефон из кармана.

«Хорошо. Сообщи подробности. Посмотрим, что из этого получится».

Я отправила ответ, не подумав как следует. Одно решение принято. Следующее. По извилистой дорожке проезжали велосипедисты, несколько бегунов делали растяжку на траве. Эмма помчалась к густому кусту за моей скамейкой и зашуршала листьями.

– Держись у меня на виду, Эм, договорились?

Она появилась из кустов и попила воды.

– Я есть хочу.

Я открыла плошку с завтраком и высыпала в ее ладошки несколько долек апельсина и горстку крендельков. Эмма разом закинула апельсины и крендельки в рот и громко их пережевала.

– Тебе здесь нравится?

– Угу. – Она слизнула брызнувший на запястье сок и бросила в рот еще один крендель. – Можно здесь еще побыть?

– Конечно.

Она опять умчалась, а я расслабленно наблюдала за ней, пытаясь прояснить мысли. Сколько раз я спрашивала себя, как поступить правильно, будто существовал четкий и определенный ответ. Но его не было. Конечно же, мне хотелось оставить ее у себя. Но неужели я лишу Эми второго шанса? Который мне хотелось бы получить, окажись я на ее месте.

Меня снова начал душить страх, но я приказала себе успокоиться. Отдать ее? И никогда не узнать, что с ней происходит? Попрощаться? Нет. Я покачала головой, проглотила остаток кофе и выбросила бумажный стаканчик в мусорку.

Рядом с нашей машиной на парковке остановилась «Тойота Королла». Я вгляделась в нее чуть пристальнее. За рулем сидел бородатый мужчина и смотрел на детей. Под его глазами набрякли темные круги. В машине детей не было. Может, его ребенок играет на площадке? Я шагнула обратно к скамейке, и с дерева слетели несколько листьев. Я подошла к стволу и посмотрела на паутину спутанных ветвей. Наверху ствол обнимал мальчишка в неопрятной тенниске и красных шортах. Он хныкал.

– Ты как там?

– Я не знаю, как слезть!

Я нашла глазами Эмму, убедилась, что с ней все в порядке, и огляделась в поисках родителей мальчика.

– Наступи вон на ту ветку, хорошо? Ты не упадешь, обещаю.

Нога мальчика задрожала, но он нащупал нижнюю ветку и уцепился за ствол. И, в конце концов, оказался в пределах досягаемости. Я помогла ему соскользнуть вниз по коре, и он мягко шлепнулся на траву. Мальчишка бросился бежать, а я села обратно на скамейку.

Подошла мама с малышом.

– Спасибо вам. У меня здесь трое мальчишек, я за ними не поспеваю.

– Не стоит благодарностей.

Никто не сомневался, что я мама. И я чувствовала себя в этой роли так естественно и легко, несмотря на обстоятельства. Но ребенок принадлежит матери, таков закон природы. Неважно, как сильно я ее люблю, как сильно хочу, чтобы она осталась со мной, насколько хорошо о ней забочусь.

Мужчина в машине завел двигатель, и я вздрогнула. А сумеет ли Эми защитить Эмму от незнакомцев? Обратит ли она внимание?

По коже побежали мурашки. Пришла ясность, сладкая и болезненная, но я пока не была готова ее принять. Я задумалась о том, каково будет вернуться домой без нее. Что меня там ждет. Я знала, как будет просто погрузиться в привычную рутину, раньше времени зарыть себя в могиле, одержимо занявшись работой. Командировки, сделки, работа с раннего утра и до позднего вечера. За такое короткое время я пробудилась, увидела другие стороны жизни, не имеющие никакого отношения к моему бизнесу.

Я написала письмо Хэлу с окончательным ответом и перечитала его несколько раз, прежде чем отправить. И это было правильное решение. Разумное.

Телефон снова тренькнул. Это был адрес дома, где жила мать. Я посмотрела его на карте и просчитала, сколько времени займет дорога. Недолго. Я подозвала Эмму, и она стремглав примчалась, с вымазанными в грязи руками.

– Я делаю пироги из глины! – возвестила она.

На ее щеках зажглись крохотные круги румянца, и я поцеловала ее в лоб.

– А я могу тебе помочь?

– Давай! Сюда! Я покажу тебе кухню.

Я пошла за ней к дереву, у которого еще не подсохла грязь после дождя. Села рядом с Эммой, вспомнив о влажных салфетках, заткнутых в машине между пассажирской дверью и сиденьем. Ладно, позже почистимся.

– Хорошо, говори, что мне делать.

– Нужно начать с главных компонентов.

– С каких?

– Глина, глина и еще немного глины. Именно в таком порядке.

Я засмеялась, скатывая глину в ладонях, придавая ей форму и похлопывая, пока не получится идеальный кружок. Я столько дала зароков. Когда она нашлась в Чикаго, я пообещала, что поступлю правильно. Давала обещания, когда столкнулась с полицейским, с Райаном, когда читала новости в Google. Но не сдержала обещаний.

Я добавила побольше сухой глины к влажной и попыталась слепить «пирог». Он рассыпался бурой крошкой на моих бедрах.

– Ой-ой-ой. Придется тебе начать сначала. Дай покажу, как я делаю, чтобы они не ломались.

Я отдала свои руки во власть ее пальцев. И вспомнила, как мы оттирали грязь с ее ладошек в июне. И прикладывали лед к распухшей щеке. Первый наш робкий разговор. Как будто в другой жизни. В горле у меня встал комок.

Мне так хотелось продлить эти мгновения рядом с ней, хотя бы еще чуть-чуть, как можно дольше.

сейчас

Мы останавливаемся у нужного дома. Я дважды проверяю адрес.

– Так кто здесь живет? – спрашивает Эмма.

– Моя мама.

– А ты с ней больше не живешь?

Невинный вопрос разрывает мне сердце.

– Нет, солнышко. Вообще-то моя мама ушла, когда я была маленькой. Я очень давно ее не видела.

– Почему? Она уехала в командировку?

– Что-то в этом роде.

Я глушу двигатель и барабаню пальцами по рулю. Мне не хочется туда идти. Не хочется здесь оставаться. Но я приехала сюда ради отца, а не ради нее, потому что после того, что она сделала, я уже никогда не перестану ее ненавидеть.

Своим сотрудникам я сказала, что собираюсь найти свою мать, и вот мне представилась возможность и впрямь это сделать. Это не исправит того, что я совершила, и всех последствий, лишь сделает часть моей истории правдивой… пусть и совсем маленькую часть. Сейчас – мой единственный шанс навсегда с этим покончить, ублажить папу, дав ему хоть что-то после того, как он столь многого лишился.

Я быстро обрела способность двигаться дальше, потому что дети есть дети, отец же бо́льшую часть жизни просидел в печальном доме, превратившись в закоренелого алкоголика, и ждал ее возвращения. Неважно, что она не знала, где мы живем. Неважно, что он никогда ее не искал. Он не задумывался о таких мелочах. Просто сдался. Он считал себя жертвой и надеялся, что она каким-то образом его найдет. И вся эта боль просто в один момент упала с его плеч от эйфории после ее звонка, как будто и не было двадцати пяти лет кошмара. Похоже, он забыл одну самую важную деталь: она хотела видеть меня, а не его.

Я прошу Эмму подождать в машине. Мы достаточно времени провели в дороге, и она знает, чего нельзя трогать и чего нельзя делать. Я запираю двери, приняв решение, что не зайду в материнский дом. Останусь на пороге и выслушаю ее, а потом вернусь в машину и уеду отсюда. Я оборачиваюсь, чтобы включить электронную игру, и Эмма тут же погружается в нее, позабыв обо всем остальном. Я оставляю двигатель работать, устанавливаю кондиционер на максимум и чуть приглушаю музыку, потому что снаружи жарко, и мне не хочется, чтобы Эмма нас слышала.

Я разглаживаю майку и смотрю на скромный дом, похожий на тот, в котором я выросла. Интересно, есть ли у нее муж, приятель или даже дети? Эта мысль словно пощечина. Неужели у меня есть брат или сестра? Но я заставляю ноги двигаться к дому просто потому, что хочу поскорее с этим покончить.

Все годы ее отсутствия я никогда не воображала, что приду к ней. Я представляла, что каким-то образом ее увижу – в фильме, если она все-таки стала актрисой, или случайно в кафе, – но никогда не представляла встречу в ее новом доме, где она устроила свою жизнь без меня.

Я подхожу к ступенькам крыльца и поворачиваю голову, убедившись, что Эмма по-прежнему в машине, пристегнута и играет. Потом надеваю солнцезащитные очки и стучу. И вдруг снова превращаюсь в ребенка. Глупого ребенка, пристающего к женщине, которой он не нужен. Я всегда только отнимала у нее время.

Она открывает, прежде чем мои пальцы успевают прикоснуться к двери, и покачивается взад-вперед, а на ее лице написано желание меня обнять, но, зная, что мы и раньше мало обнимались, она все-таки не решается. Она по-прежнему потрясающе красива, что и приятно, и раздражает. У нее классическое лицо, как будто она родилась не в ту эпоху. Вероятно, именно поэтому она с такой одержимостью любит старых кинозвезд. Ее волосы, все еще каштановые, собраны сзади в хвост, и никакой косметики, только ярко-красная помада на губах. На ней маленькие черные очки и серая футболка, узкие джинсы и дорогие сандалии. Выглядит она утонченной, но расслабленной, не как вечно напряженная и взвинченная женщина, с которой я выросла. И пока она поглощает меня глазами, я не могу подобрать нужные слова.

– Боже мой, Сара. Это и правда ты?

Чтобы снизить напряжение, мне хочется пошутить насчет того, что блондинки выглядят привлекательнее, но я не могу и просто киваю. И тогда она все-таки меня обнимает. От нее пахнет фрезиями. Я закрываю глаза и вспоминаю миллион мелочей, которые были совсем не так уж плохи, все они сложены где-то у меня внутри, как причудливые оригами.

– Прекрасно выглядишь, – выдыхает она и отстраняется, оценивая меня. Потом быстрым кивком подтверждает, что я выгляжу приемлемо. – Входи же, входи. На улице такая жара.

Я качаю головой и бросаю взгляд на машину.

– Не могу.

Она заглядывает мне через плечо и смотрит на стоящий футах в двадцати «Форд», в котором через лобовое стекло видит макушку Эммы.

– Вот это да! – Она прижимает тонкую ладонь к губам, и я вижу под прозрачной белой кожей синие вены. – Это же… это твоя дочь? Ох, Сара. Я уже бабушка? Роджер мне не сказал.

Когда с ее губ слетает отцовское имя, я возвращаюсь к действительности и вспоминаю, с кем имею дело. Я выпрямляю спину.

– Послушай, я здесь только потому, что он попросил тебя навестить. Я не собираюсь возобновлять отношения или что-нибудь в этом роде. Я просто… Неприятно это говорить, но я не хочу видеть тебя в своей жизни. Я здесь только ради папы.

С губ рвется миллион вопросов. Куда ты уехала? Где была? Ты когда-нибудь хотела вернуться? А позвонить? Найти нас? Но я молчу, потому что не хочу выстраивать новые драматические отношения, похожие на ту кирпичную стену, что осталась за спиной. Я просто смотрю на нее и дышу, а потом отхожу на шаг назад, чтобы загородить ей Эмму, перетянувшую все внимание на себя.

– Она такая красавица, Сара. Вся в тебя.

Мне хочется рассмеяться от ее наивности и фальшивого комплимента несуществующей внучке. Если бы только она знала, что со мной сотворила.

– Хватит, Элейн. Я серьезно. Прекрати. Просто скажи, чего ты хочешь. Зачем ты позвонила папе? И почему именно сейчас?

– Я… – Она вздрагивает, поправляет очки и скрещивает руки на груди. – Ты точно не хочешь зайти хотя бы на секунду?

Я молча качаю головой.

– Наверное, хотелось узнать, как он поживает. Все эти годы я думала о вас. Все эти годы. Читала о твоей компании. И мне так хотелось сказать тебе, что я тобой горжусь.

Вот оно что. Я была права. Дело в деньгах.

– Конечно, это тебя не касается, но дела у меня идут хорошо. Это все?

Я собираюсь уходить. Мне хочется поскорее покинуть этот дом, оказаться подальше от нее, но она берет меня за локоть.

– Прошу тебя, Сара. Не будь так жестока.

Я резко разворачиваюсь.

– Я? Жестока? Что ты подразумеваешь под «жестокостью», Элейн? То, как ты превратила мое детство в сущий ад или как ты бросила восьмилетнюю дочь и мужа, который тебя боготворил?

Она смотрит так, будто я ее ударила, я и впрямь подумываю ее ударить, это было бы так приятно после всех ее пощечин. По ладони растекается горячее жжение. Но я никогда никого не била и не собираюсь начинать.

– Ты ничего не понимаешь, – говорит она.

– Это еще что значит? – Я гневно вонзаю в воздух вопросы: – Куда ты уехала? И почему? Дело было в мужчине? В наркотиках?

– Нет, совсем не в этом. Я ушла не ради кого-то еще. Или чего-то еще. – Она перетаптывается с ноги на ногу в дверном проеме. – Я поехала в Голливуд. Никогда не планировала уехать больше чем на месяц, максимум два. Но как только попала туда, я просто… – Она поводит плечами. – Ты не понимаешь, Сара. Я не создана для материнства. Твой отец это знал. Я это знала. Думаю, ты тоже знаешь.

– И что с того? Это дало тебе право просто уйти? Ты знаешь, сколько матерей каждый день испытывают такие же чувства? Думают, их чаша терпения переполнена? Это и называется материнством. Это тяжело. Но нельзя просто… Господи, нельзя просто уйти из семьи. Так не делают.

– Я знаю, что так не делают. Я была эгоисткой. Понимаю. Да.

Я закрываю глаза и снова открываю.

– Так ты все это время провела в Голливуде, да? Снималась в кино? А потом решила переехать сюда?

– Нет. Мне не удалось устроиться. Я некоторое время путешествовала. Я писала тебе, Сара. Хотела, чтобы ты знала – я о тебе думаю.

Я потрясенно гляжу на нее.

– Нет, не писала.

– Нет, писала. Я писала тебе. Но ты так и не ответила, из этого я заключила, что либо Роджер не отдал тебе письма, либо ты не хотела отвечать.

От этих слов мое сердце готово разорваться. Она и правда мне писала? Я копаюсь в воспоминаниях – нет ли там каких-то адресованных мне писем. Отец всегда первым ходил к почтовому ящику, сортировал почту, складывал одни письма и отбрасывал другие с маниакальностью почтового работника. Не по этой ли причине? Может, папа оставил эти письма себе?

– Мне пора идти, – говорю я, чуть не свалившись со ступеней по пути к машине.

– Сара. Сара, подожди. – Она бежит за мной, неожиданно проворно для своего возраста. Я пытаюсь вычислить, сколько ей лет, и она встает перед машиной, прежде чем я успеваю открыть дверцу. – Слушай, я понимаю, что ты не можешь меня простить. Господи… – Она почесывает голову и вздыхает, глядя в небо, ясное и голубое. – Не знаю, как это сказать. В общем, выслушай меня. Звучит как в дрянном киносценарии.

Я киваю, потому что и она кивает, и мы почти смеемся, и я вспоминаю, как иногда, очень редко, мы с ней наталкивались на что-нибудь глупое и понимали друг друга с полуслова, чего у меня никогда не получалось с отцом.

Она протягивает руку, чтобы дотронуться до моих волос, и я позволяю.

– Ты такая красавица, – шепчет она. – Прости, что я все испортила. Прости за то, что вела себя так ужасно. Но у нас еще есть время. Мы можем начать с этой минуты, разве нет? Люди постоянно так делают.

Она в отчаянии, и мы обе это знаем.

Я качаю головой, сажусь в машину и даю задний ход по дороге. А потом начинаю рыдать. Даже не проверяю, пристегнута ли Эмма. В следующем квартале я остановлюсь, но сейчас должна уехать, пока еще в состоянии.

Через двадцать пять лет мама вернулась в мою жизнь, ничего толком не объяснив – ни где была, ни с кем, но по какой-то непонятной причине нуждаюсь в ней, нуждаюсь всем своим существом, хотя продолжаю ненавидеть. Похоже, с матерями всегда так. Как с матерью Эммы. И с моей.

сейчас

– Недавно здесь?

Я смотрю влево и вижу мужчину лет тридцати пяти или сорока. Разговаривая со мной, он не сводит глаз с детской площадки.

– Нет.

Разговор затухает, потому что я настороже. Ничего не выдаю.

– Который из них ваш?

Он задает правильные вопросы, такой милый незнакомец на детской площадке, «а-может-наши-дети-подружатся», но мне нечего ему предложить. Я не выдам себя, не скажу незнакомцу, кто я и что совершила за последние месяцы. Не расскажу, как мы проехали полстраны и обратно, как я чуть не потеряла Эмму, как мы оказались в Юте, остановились там, и я приняла окончательное решение.

Вместо этого я вытаскиваю телефон и делаю вид, что отвечаю на несуществующий звонок, перед этим бросая на незнакомца виноватый взгляд, чтобы он отошел. Я не отрываю глаз от Эммы, наблюдая, как меняется ее прекрасное личико – от непреклонности и сосредоточенности, когда она лезет по шведской стенке, до абсолютного счастья, когда съезжает с горки.

По сравнению с началом лета она стала совсем другим ребенком. Страх больше не преследует ее постоянной тенью. Она не кричит и не прячется. Мы живем в одном ритме, такого у меня не было ни в каких отношениях – ни в семье, ни в любви. Я ей доверяю. Она доверяет мне.

Я говорю Эмме, что мы уходим через пять минут. Она карабкается вверх по шесту, крепко обнимая ногами холодную сталь.

– Смотри, Сара! Смотри!

Она отталкивается от шеста и приземляется в позе гимнастки – руки отведены назад, голова высоко поднята, колени слегка согнуты. Идеальный соскок.

– Молодец, Эм!

Я все еще просматриваю новости по делу за последние недели. Не о том, как нас засекла официантка в Небраске, хотя это проблема, а новости по делу Эми. По делу об убийстве. Как просто было бы позволить полиции разрушить ее жизнь, вынудив признаться в том, чего не было. Несмотря на всю мою ненависть к этой женщине, я не хочу, чтобы она попала в тюрьму за преступление, которого не совершала. Она плохая мать, но не убийца. Ее дочь пропала, но не умерла.

Я смотрю на Эмму и понимаю, как должна поступить. Я отхожу подальше от других родителей и копаюсь в сумке, пока не нахожу предоплаченный телефон, который купила в «Уолмарте». Выуживаю из бумажника бесплатный номер и мысленно повторяю выдуманную историю, хорошую историю. И звоню. Раздаются гудки. Я откашливаюсь.

– Горячая линия по делу Эммы Грейс Таунсенд. Чем могу помочь?

– Э-э-э… Здравствуйте. Это горячая линия? – Меня удивляет собственный сельский акцент, я стараюсь дышать ровнее и придать голосу беззаботность, молясь, чтобы Эмма не подбежала ко мне, помешав разговору.

– Да, мэм. Я могу вам помочь?

– В общем, да. Надеюсь. Я работаю медсестрой в поликлинике, в Дестине, штат Флорида, и сюда недавно приходила девочка. Уверена, что это та пропавшая девочка, которую я видела по телевизору.

– Можете рассказать подробнее, мэм?

– Конечно, могу! В общем, это самая милая девочка на свете, но я заметила у нее на висках остаток краски, как будто ей красили волосы. Потому что волосы иссиня-черные, а я вижу каштановые корни. Моя сестра работает парикмахером, и я умею отличить ненатуральный цвет волос.

– Да, мэм. Продолжайте, пожалуйста.

– Ага, хорошо. Я звоню с дурацкого телефона моего брата, потому что уронила свой в унитаз, можете себе представить? Ну, в общем, у нее были потрясающие серые глаза, и я задумалась, где видела их раньше, а потом спросила: «Как тебя зовут, моя сладкая?» А она посмотрела на мужчину и женщину, которые ее привели, и они тут же встряли: «Вайолет. Ее зовут Вайолет». А я сказала: «Красивое имя. Откуда вы?» А они сказали, чтобы я ею занялась и перестала задавать вопросы, и это было грубовато. Знаете, они выглядели какими-то грязными, как будто давно не мылись, но я сделала, как они просили. Ну так вот, я начала ее осматривать. Ее привели, потому что ей было трудно дышать и она жаловалась на сильную боль в животе, и, прощупывая ее животик, я заметила на ее правом бедре милое родимое пятно, похожее на изюмину или что-то в этом роде. И подумала: «Почему же эта девочка кажется такой знакомой?» И тут меня осенило! Я видела ту передачу и читала подробности о пропавшей девочке и поняла, что это она. Конечно, никто не говорил, что у нее родимое пятно в форме изюминки, но я читала про родимое пятно, и оно у нее было.

Я произношу волшебные слова «родимое пятно» и тут же слышу, как на заднем плане начинают суетиться. К линии подключается кто-то еще, какой-то мужчина.

– Мэм, скажите, пожалуйста, где вы находитесь?

– А почему так официально? Здрасьте! Я Дженни Грейсон, медсестра в поликлинике, в Дестине, штат Флорида. В общем, как я и сказала, я не поверила этим людям. С ними были еще двое детей, и они были вылитые родители, буквально на одно лицо, но эта девочка выглядела… В общем, неприятно это говорить, но она выглядела испуганной. Как будто боится сказать что-то не то. У нее оказалась серьезная инфекция мочевого пузыря, я ее подлечила и отпустила, но запомнила машину. Номера были закрыты. Очень подозрительный красный фургон. Старый «Шевроле Экспресс». Мой папа увлекается машинами, так что я в этом разбираюсь. И выглядела машина потрепанной. А та парочка расплатилась наличными и быстро смылась, но я никак не могла успокоиться. Вот почему я позвонила вам. Я знаю, что это та самая девочка. Эмма Грейс Таунсенд, верно? Какое красивое имя. Я уверена, что это она.

– Мэм, вы можете назвать свой точный адрес? И когда это случилось?

– Алло? Вы ме… я сл… шите?

Я делаю вид, что связь рвется, и называю кусочки адреса.

– Миссис Грейсон? Алло! Вы меня слышите?

– Алло! Алло! Да, я сейчас в… – Время от времени я отключаю звук и продолжаю говорить, целиком сообщая им только почтовый индекс. – Связь все время рвется. Вы меня слышите?

Соединение обрывается. Я делаю глубокий вдох и иду по лужайке, бросаю телефон и топчу его, под моими ботинками он превращается в густое черное крошево.

Я сделала это ради матери Эммы. Теперь у полиции есть новая наводка от Дженни Грейсон из Дестина, штат Флорида. Они будут искать пару с двумя детьми, красный фургон и девочку по имени Вайолет с иссиня-черными волосами. И перестанут донимать Эми. По крайней мере, какое-то время. И не будут искать двух блондинок. Не будут искать меня.

Я стучу пальцем по наручным часам. Прибегает Эмма. Она улыбается и вытирает пот с глаз. Ее такие красивые мелкие зубки однажды станут большими, квадратными и крепкими. Увижу ли я, как у нее выпадет первый зуб, она положит его под подушку и будет ждать подарки от Зубной феи? Я запоминаю все ее черты – крохотные плечи, тонкие светлые волосы, безумно длинные ногти на ногах, неровные уши, веснушки на носу, которые становятся ярче на солнце. Я откашливаюсь и выпрямляюсь, обнимая ее за плечи.

– Готова, макаронка?

Она прижимается ко мне.

– Я не макаронка!

– Ой, прости. Так ты готова, фрикаделька?

Она хихикает и крепче прижимается к моим бедрам. Она такая нежная. По крайней мере, сейчас. Я пристегиваю ее к сиденью, вручаю бутылку воды и завожу машину. Скоро осень, начнут менять цвет первые листья. По дороге Эмма рассказывает, как зеленые листья превращаются в золотые, красные и оранжевые, как они ярко горят на солнце, падают на землю или уносятся ветром.

Я включаю заднюю передачу, и мы трогаемся.

– Куда едем теперь? – спрашивает Эмма.

Мне хочется ей сказать, но я пока не в состоянии.

– Настало время для новых приключений.

Она кивает и прижимает к груди своего плюшевого кролика, которого предпочла щенку Пинки. Она часто меняет пристрастия и превратилась в настоящую кочевницу, как и я. Мы переезжаем с места на место. Все детство на четырех колесах. Меня душат слезы, и Эмма спрашивает, как я себя чувствую. Я делаю глоток воды и заверяю, что все в порядке, просто я поперхнулась.

– Поперхнулась?

Я корчу смешную рожицу и фыркаю, и она смеется, а мое сердце разрывается в груди, становится тяжелым красным комом. Мы выезжаем на шоссе. Две женщины, едущие по пустой дороге к финальному месту назначения.

Я цепляюсь за каждую минуту как за последнюю. Запоминаю каждую ее черту. Слушаю ее сладкий голосок, когда она спрашивает о чем-нибудь, и неуклюже шучу про ее кролика. Мне хочется разрыдаться. Хочется остановить машину. Купить дом и жить счастливо вдвоем с Эммой. Но я не могу. Не могу. Я еду дальше.

Нужно придерживаться плана.

* * *

Эмма прижимает ладошки к щекам, разбрызгивая капли, откидывает голову и открывает рот, и струйки дождя падают на кожу.

Я запомню ее такой, веселой и мокрой под дождем. Она босая и без одежды, танцует в одном нижнем белье, а по лицу расплывается улыбка. Всего через несколько месяцев она подрастет, изменится, вытянется. Ее волосы стали короче и светлее, но тело вытянулось, не считая округлившегося животика, торчащего как надутый шарик. Все дело в новой стрижке и в свежем воздухе, и в отсутствии постоянных упреков, в этом я уверена. Таково детство.

Она входит глубже в воду, дождь усиливается. Я сжимаю кулаки и наблюдаю. Она уже по бедра в воде, кружится и пытается бежать на месте. Осторожнее! Вода спокойная. Никаких аллигаторов или крупной рыбы, но все же мое сердце колотится, когда я сижу на берегу, так далеко от нее.

У нее неуклюжее тело и неловкие движения пятилетки, каждая конечность действует независимо от остальных. Локти болтаются, колени смотрят вовнутрь, придавая ей сходство с косолапым мишкой.

Она хочет плавать, это видно, но я боюсь отпустить ее в воду, при всем желании. Боюсь, что она захлебнется и будет отплевываться и смотреть на меня безумными, полными страха глазами. Я не могу допустить, чтобы она ускользнула от меня, чтобы вода вырвала ее из моих рук, пока я буду пытаться вернуть ее из глубин.

– Смотри, Сара!

Эмма выпрыгивает из воды, раскидывая руки как морская звезда, а потом плюхается на попу, и я бросаюсь к ней, боясь, что ее унесет волной. Это река, а не море, напоминаю себе я. И тем не менее.

Я отпиваю кофе, уже холодный, и болтаю с ней еще десять минут, но нам нужно ехать.

– Нет, я не хочу уезжать!

В последнее время она стала более настырной, умеет настоять на своем: понимает, что даже если будет упираться, с моей стороны не последует гневный ураган ругани.

Я терпелива и хочу, чтобы она научилась постоять за себя. Это подготовка к иной жизни, в которой она столкнется со страхом. И я хочу, чтобы она запомнила меня именно такой.

Я встаю, отряхиваю ноги и прилипшие к ягодицам камешки и песок. Дождь льет все сильнее. Но нам плевать, что мы промокли, мы к этому привыкли и даже не замечаем дождя. Он вдыхает в Эмму жизнь, она вертится и кружится, и я слышу только ее плеск в воде, лишь иногда из реки выпрыгивает серебристой полоской рыба, а потом снова ныряет в холодную глубину.

Не задавая вопросов, Эмма идет по воде ко мне. Я распахиваю полотенце. Она вжимается в него и дрожит у моих ног.

– Дождь разошелся вовсю, – говорю я и собираю вещи.

– Можешь меня понести?

Я поднимаю ее, мой мокрый пирожок, и иду к машине. Поскальзываюсь на камнях, но восстанавливаю равновесие.

– Вот это было бы некстати, правда?

Эмма хихикает и высовывает язык, чтобы поймать капельки, которые падают ей на щеки и волосы. Подойдя к машине, я опускаю Эмму, и она мокрой змейкой соскальзывает на землю. Я усаживаю ее в «Форд» и помогаю переодеться в сухое. Мы выезжаем на шоссе, и я одно за другим перебираю в памяти все события последних месяцев: мои намерения, действия, риски. Я смотрю на Эмму в зеркале заднего вида – ее щеки, еще розовые после купания.

Я веду машину, думая о последних сумках, которые нужно собрать, и о мусорных пакетах, которые нужно наполнить и выбросить. Я поправляю зеркало. Эмма улыбается, ее влажные локоны прилипли к голове.

Неопределенность будущего раздирает меня на части. Что будет с Эммой? Что случится со мной? Но по мере того, как мы преодолеваем милю за милей, в голове свербит одна-единственная мысль: у меня получилось. В мире, помешанном на новостях и кричащих заголовках, история Эммы Грейс Таунсенд включена в бесконечный список прочих историй. Она соперничает с бомбардировками, стрельбой в школах и постоянными выборами. Ее история недостаточно впечатляюща.

Позже я купаю ее, втираю ей в волосы кондиционер и смотрю, как она плещется с игрушками. Я выдавливаю на ее зубную щетку пасту без фторида и помогаю почистить зубы, пока впитывается кондиционер. Она сплевывает в воду молочно-белую пенистую массу и улыбается мне, демонстрируя результат. Я киваю и споласкиваю кондиционер. Эмма вытаскивает пробку, чтобы спустить воду, и встает, раскинув руки в ожидании полотенца.

Я заворачиваю ее в хлопковое полотно, подхватываю и вытираю мокрые волосы. Потом покрываю ее поцелуями, читаю ей четыре сказки, даю банан и снова заставляю почистить зубы. Я пою ей песенки, пока она не начинает глубоко дышать, растянувшись на спине, а затем выскальзываю из комнаты и иду на свою половину съемной квартиры.

Я прижимаю руки к груди, потому что она болит в предвкушении неизбежного. Наливаю бокал вина, выпиваю его и просто смотрю через окно на улицу.

Я подумываю позвонить Райану. Он знает, что мы возвращаемся, и мне нужен человек, который скажет, что все нормально, я поступаю правильно. Узнал ли он уже правду? Но вместо этого я беру себя в руки и звоню Лайзе.

– Матерь Божья, где ж ты была, дурище?

Она шипит на меня, в точности как Брэд, и я это заслужила. Но все же последнее слово застает меня врасплох и вызывает улыбку, а спиртное согревает тело.

– Я тоже рада тебя слышать.

– Надеюсь, ты в больнице, тайно обручилась или прячешься, потому что выиграла в лотерею. Я не шучу. Только в таких случаях я могу простить, что ты так долго не звонила и не появлялась. Мои дети думают, что ты умерла. Или переехала. Но чаще все-таки, что умерла.

Я смеюсь по-настоящему, вопреки всему.

– Я и чувствую себя мертвой. Мне правда очень жаль, но ты не одна такая, клянусь. Я ни с кем не разговаривала. И не работала. Я… Просто я вляпалась в такое г-о-в-н-о…

– Почему ты произносишь «говно» по буквам? Рядом дети? Ты же знаешь, что я говорю это слово по двадцать пять раз на дню. Это одно из моих любимых слов.

– А я думала, что твое любимое слово «херня».

– «Херня» – мое самое любимое слово. А «говно» – одно из любимых.

Где-то на заднем плане ее ребенок кричит: «Мама, ты сказала “херня”!»

Лайза проносится по дому, дети чего-то от нее требуют, а потом хлопает дверь – вероятно, подсобки, – и Лайза снова слушает только меня.

– Так. Давай выкладывай.

– Ох, Лиз… Я… Боюсь, я не могу. Все так запутанно. По телефону точно не могу.

– Ты как вообще? Что-то стряслось?

Мать Лайзы два года назад умерла от рака прямой кишки. Она вела здоровый образ жизни, преподавала йогу, много ходила пешком, была вегетарианкой и занималась благотворительностью. С тех пор, несмотря на саркастичное отношение к жизни, в глубине души Лайза всегда ожидает худшего.

– Ну, и да, и нет. Я правда не могу рассказать по телефону.

– У тебя что – проблемы с законом или типа того? – спрашивает она с надрывом и нервно.

Я не знаю, что могу сейчас рассказать.

– Обещаю обо всем рассказать, когда вернусь. Но у меня есть новости об Итане. И новая драматичная история.

Я посвящаю ее в свое полное фиаско с Итаном. Лайза никогда его особо не любила, она терпела его, но считала, что он не для меня. А потом я рассказываю ей про Райана и Чарли.

– А почему ты оказалась на той огромной детской площадке? В вонючем Чикаго? С чего вдруг?

– Просто хотела кое-что проверить. Провести исследование. Мы подумываем добавить линию развивающих игрушек. Вот и хотела узнать, к чему тяготеют дети в других городах.

Ложь легко слетает с губ, хотя она вполне могла бы оказаться правдой, потому что я много раз занималась подобным. И все же в моем голосе звучит фальшь, и Лайза это чувствует.

– Так ты доехала аж до Чикаго, только чтобы посмотреть на детскую площадку? Ради исследования? Вместо того чтобы слетать туда, как ты всегда делала? Ясно-понятно.

– Ну, сама понимаешь, это не вся история. Но есть еще кое-что. И тебе это понравится. Позвонила моя мать.

– Ох ты ж, хрень собачья! Не может быть! Ей понадобились деньги?

– Именно так я сразу и решила.

– Так ты с ней разговаривала?

– Да, поехала в Колорадо, чтобы с ней увидеться.

– Что, прости?!

Услышав эту новость, Лайза приходит в такое же бешенство, как и я, и это некоторым образом подкрепляет мои чувства. Я сворачиваюсь на жестком диване и рассказываю обо всем. Как изменилась моя мать, какая она спокойная, открытая и потрясающе красивая. Я говорю об отце, о том, что не знаю, как во второй раз излечить его разбитое сердце и как злюсь на него из-за того, что он утаил от меня ее письма (если это так).

Я говорю и говорю, а Лайза слушает. Дети барабанят в дверь, требуя, чтобы их впустили.

– Ты должна вернуться. Приезжай домой, и мы во всем разберемся.

Я не могу объяснить, почему не приеду домой. Пока не могу.

– Вообще-то у меня есть и более грандиозная новость. Только сегодня получила подтверждение.

– Я целыми днями только вами и занимаюсь! Дайте мне хоть минуту! Шестьдесят секунд! Я заслужила!

– Ладно, пора тебя отпускать. Тебе нужно заняться детьми.

– Нет-нет, продолжай. Что за грандиозная новость?

– Я продаю.

– Что продаешь?

– Компанию.

– Что?! В ней ведь вся твоя жизнь!

Я вздыхаю.

– Ну, ты же знала, что мне поступают предложения, да? И последнее… В общем, оно все поменяло. Это даст мне время, чтобы попутешествовать и немного отдохнуть. Сделать передышку. Подумать о следующем проекте.

– Но ты же терпеть не можешь передышки.

– А теперь, наверное, готова ее сделать. Ненадолго. Лиз, это же куча денег!

– Большая куча?

– Больше десяти миллионов долларов.

– Господи Иисусе! Ты меня подкалываешь? Да ты же богачка! А что об этом думают твои сотрудники?.. Бога ради, хватит колотить в дверь! Я серьезно говорю!

Лайза возится с замком, и дети врываются в подсобку, один выдергивает у нее из рук телефон и рявкает:

– Кто это?

– Кто это? – игриво отзываюсь я.

– Сара? Сара! Когда ты вернешься? Где ты была?

Дети борются за телефон, и я по очереди говорю с каждым и рассказываю, что я была в длительной командировке по работе. Громко чмокаю всех по телефону, прощаюсь с Лайзой и одним глотком допиваю вино. Поговорив с ней, я чувствую себя и лучше, и хуже одновременно.

– Сара? Можешь мне спеть? Мне не спится.

В дверях стоит Эмма, щурясь от приглушенного света в гостиной. Я отставляю бокал и иду к ней, шепча ласковые слова, пока веду ее обратно в спальню. Ей нравится мой голос, это я точно знаю. Я не умею петь, никогда не умела, но максимум за три минуты мне удается усыпить Эмму.

Я глажу ее по волосам и чувствую, как на одеяло капают мои слезы, пока я пою ее любимую колыбельную. Я похлопываю ее по спине и целую в сладкие щечки. Сумею ли я через это пройти?

Я выскальзываю из ее комнаты – спокойной ночи, моя сладкая девочка! – и морщусь, когда скрипит дверь, угрожая разбудить Эмму. Сумки собраны. Ее летней одежды больше нет, я оставила ее в пункте сбора старой одежды в нескольких часах езды от Чикаго. Я протираю столешницу и загружаю вещи в машину. Вот и все. Последняя ночь в съемной квартире.

Я взвинчена, хочется позвонить кому-нибудь еще, успокоить себя болтовней. Хочется позвонить отцу, выяснить всю правду про письма. Он нарочно утаивал их от меня? И писала ли мама на самом деле? Но я знаю, как чувствителен отец, насколько становится эгоистичным, когда речь заходит об Элейн, каждое письмо от нее, наверное, было для него сокровищем, написанным только для него, а не для меня. У меня не хватает сил спросить его, да сейчас уже и неважно, писала она мне или нет. Когда я ее увидела, то открыла в себе нечто, и на это неспособно никакое письмо.

Я снова думаю о Райане, как просто было бы взять телефон и услышать его голос. Но вместо этого я набираю другой номер. Раздаются два гудка, потом три, и моя кожа электрически потрескивает. Я уже собираюсь завершить звонок, но тут слышу неуверенное «алло».

Целую секунду я молчу, а потом откашливаюсь.

– Сара? Сара, это ты?

Я замираю, вздыхаю и проглатываю комок в горле.

– Привет, мам.

Эми

сейчас

Она стоит в центре комнаты Эммы и смотрит на хаос вокруг. Эми ни разу не заходила сюда после того, как детективы перевернули все вверх дном несколько месяцев назад. Каждый день она проходит мимо, боясь что-либо трогать.

А теперь ныряет внутрь, с пакетом для мусора в руке. В комнате валяются карандашные рисунки, заколки для волос, мягкие розовые и фиолетовые резинки, детский крем, грязные трусы, теплые носки, детские книжки, недоделанные школьные упражнения с выписанными вперемешку прописными и строчными буквами, старая бутылка с твердыми комочками ушной серы, которую они наковыряли, когда Эмме исполнилось четыре, скомканная цветная бумага, монеты, щетки, мягкие игрушки, назальный аспиратор, лейкопластырь.

Содержимое всех пяти лет жизни просачивается сквозь пальцы Эми, и на одно мучительное мгновение она скрючивается от горя. Она отбрасывает рисунки, кладет туалетные принадлежности обратно в ящики и засовывает одежду в корзину в шкафу. Остальное собирает в пакет, завязывает его узлом и относит в мусорный бак, ощущая на щеках холодный ветер и дождь.

Ей так неловко, но она чувствует себя лучше. Полиция от нее отвязалась, пресса устроила новую охоту на ведьм. И Эми вдруг ощутила себя свободной. Наконец-то смогла дышать. У нее есть время подумать, все переварить и выспаться. Ричард снова начал с ней разговаривать, хотя и переехал в гостиницу, и Эми это вполне устраивает.

Трудно объяснить, каким образом это происходит, но ее жизнь меняется, а кошмарные события послужили спусковым механизмом. Немыслимая трагедия, но теперь это ее обычная жизнь.

Она много раз слышала, что порой трагедии заставляют людей проснуться. Исчезновение дочери пробудило Эми, и больше она не собирается засыпать. Она спешит обратно в дом, стирая влагу с лица и рук, и до самого нутра содрогается от уже привычной мысли: Эмма не вернется.

Эми это знает, можно назвать это материнской интуицией или предчувствием, но Эмма ушла из их жизни навсегда, пусть даже она жива и сейчас рядом с каким-то более приличным человеком, чем последняя подозреваемая. Эмма всегда выделялась в их семье – слишком красивая, слишком гордая, слишком жизнелюбивая, чтобы удовлетвориться тем, что они могли ей предложить. Она заслуживает иной жизни.

Фрэнк больше не звонит, и Эми его не простила. Она может доверять только одному человеку – Ронни, который обещал, что, если и эта ниточка никуда не приведет, Эми не обвинят, потому что доказательств все равно нет. У полиции ничего нет. А Эми застряла в этом положении, пока не всплывет какое-нибудь железное доказательство. Но она пойдет на что угодно, лишь бы доказать, что она не убийца. Придется подождать еще немного, пока они не закончат с разводом, продажей дома и тяжбой по поводу опеки, но сейчас она счастливее, чем когда-либо, так что ей хочется заорать об этом с крыши.

Она никогда в этом не признается, иначе ее приговорят. Однако сейчас стало намного лучше, потому что все они получили шанс начать наконец-то жить по-настоящему. Эми хочет продать дом, получить свою долю и переехать как можно дальше от штата Вашингтон. Она мало где побывала в жизни и даже не знает, где хотела бы начать все заново.

Покопавшись в своей душе, она решила отдать Ричарду полную опеку над Робби, потому что Ричард сейчас может уцепиться только за сына. И будет бороться изо всех сил, а у нее уже не осталось энергии для борьбы.

Это последняя жертва. Эми будет видеться с сыном, но хочет освободиться от всего, что связывает ее с прежней жизнью. Из-за Робби она будет думать об Эмме. А после Эммы – об обвинениях, ссорах, разочарованиях и той версии себя, которую хочется сбросить, как старую кожу.

Эми думает о своих прошлых жизнях, где она побывала и кем: геем, который застрелился в 1963 году (отсюда ее боязнь громких звуков); французским кондитером, который умер в 1895 году от лихорадки (отсюда ее ненасытная любовь к сыру); заключенным в 1992 году, которого приговорили к смертной казни за убийство десятилетнего мальчика (отсюда ее отвращение к детям?).

Ни одна жизнь не была приятной, за исключением французского кондитера, но они показали ей, к чему стремиться. Дали представление о теперешней жизни и задачах, которые перед ней стоят. И она готова с ними справиться.

Никто здесь ее не понимает. И теперь Эми с этим смирилась. Через несколько дней она получит выходное пособие, заберет со счета остаток сбережений, сделает шунтирование желудка и проживет оставшуюся жизнь другим человеком. Она устала расплачиваться за прежние грехи. Устала постоянно совершать ошибки. Устала от монотонности, разочарований и всего этого горя.

Ее дочь пропала, и вся полиция в нескольких штатах не может вернуть ее домой. Муж ее ненавидит. Сын предпочитает отца, и с этим она тоже смирилась. Возможно, сейчас полиция считает, что Эми била дочь, но, по крайней мере, не убивала ее. И хотя теперь они уцепились за новую ниточку, Эми знает, что расследование неизбежно вернется к ней, как уже случалось прежде. Но на сей раз она будет готова. У нее есть Ронни. Есть защитник.

Сияет солнце, тянутся дни, а Эми продолжает двигаться, несмотря на все собственные усилия разрушить свое тело. Дочь пропала, и это печально, но Эми разделяет эту ношу с миллионами родителей, чьих дочерей насиловали и мучили, расчленили и закопали, продали и купили, похитили. Это трагические, извращенные и немыслимые истории, и теперь она навсегда связана с сообществом людей, оплакивающих свое кошмарное прошлое.

Она окончательно рассталась с дочерью – с ее красным платьем и красными туфлями, с ее молчанием, непослушанием, красотой, памятью и твердым характером – и готова вступить во вторую часть своей исковерканной, непредсказуемой и очень шаткой жизни. Она рассталась с дочерью, чтобы двигаться дальше.

Рассталась, чтобы жить.

Сара

сейчас

Я останавливаю машину и судорожно вздыхаю. Это невозможно, но все-таки происходит. Сейчас или никогда, и мы обе это знаем.

Я слышу, как она отстегивает ремень безопасности. В вечерней духоте неспешно шумит городское предместье. Я говорю Эмме, что буду наблюдать за ней, пока она не свернет за угол. Она обещает, что потом добежит к дому одна. Она проделывала этот путь уже миллион раз и прекрасно его знает. А я знаю, как быстро она умеет бегать.

– Сара?

При звуках ее голоса мой подбородок сморщивается и все тело трясется от рыданий. Я роняю голову на руки и содрогаюсь, а соленые слезы увлажняют ладони.

Эмма обнимает меня крохотными ручками – неуклюже, потому что нас разделяет спинка сиденья, но она все равно сжимает меня, и я ее не отталкиваю. Через целую вечность мы размыкаем объятья, и я отодвигаюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Так правильно, понимаешь? Ты должна жить со своими родными, хотя я и хочу, чтобы ты осталась.

Чей это голос? Я не узнаю дрожащий тон, я никогда не была такой чувствительной.

Как же я ее люблю!

Я смахиваю ее слезы большими пальцами.

– Тебе пора домой, Эмма. Все будет хорошо, обещаю.

И тут она начинает плакать навзрыд, и я прижимаю ее к себе, запоминая запах ее волос, нежную кожу и неровные ногти, которые мне никак не удавалось подстричь по прямой.

Мы разлепляемся липкой от слез кожей. Я осматриваю улицу – не заметил ли нас кто, но никто не выглядывает в щель между занавесками или из окон второго этажа. Да, уже темно, но у меня белая машина. Номерной знак закрыт, но если кто-нибудь присмотрится как следует, то меня сумеют отследить. И поймут, что я сделала. Я зашла так далеко не для того, чтобы все испортить.

Я сжимаю ее лицо между ладонями. Как же я буду жить без этого маленького человечка? Каждый мой день крутится вокруг нее, каждая мысль, каждое действие. Но, заглядывая в эти невинные глаза, я понимаю, что нам предстояло бы жить в бегах, постоянно оглядываться, быть настороже и на нервах. Пусть для нее это будет не так, но для меня точно. И этот шаг – единственный вариант.

Она выходит из машины и хлопает дверью – легонько, как я учила, а потом идет по диагонали, робкой поступью пересекая улицу. И хотя уже поздно волноваться, я все равно съеживаюсь, когда она выходит на середину улицы без меня. Я стираю с глаз потекшую тушь и смотрю вслед Эмме, замершей посреди дороги.

Я дергаю дверную ручку и распахиваю дверь.

– Иди! – шепчу я. – Ты должна идти домой, Эмма.

Почему-то голос кажется таким громким в сумерках. Эмма оборачивается. Ее рот открыт, а глаза печальны. Я едва могу разглядеть ее черты в свете уличных фонарей, но все равно вижу ее, чувствую. Левый ботинок смотрит в сторону дома, а правый направлен ко мне, словно она готова побежать обратно.

Я замираю, вытащив одну ногу из машины. Мы обе застыли, не зная, что предпринять. Я снова шепчу: «Иди», но она медлит, и во мне нарастает паника – ведь из-за угла может выскочить машина и сбить Эмму.

– Иди, Эмма! Уходи с улицы.

«Вернись. Пожалуйста, не уходи. Мы как-нибудь выкарабкаемся. Только вернись ко мне».

Эмма щурится и начинает возвращаться к действительности. Взгляд проясняется, меняется поза. Она переминается с ноги на ногу и дергает руками, как будто стряхивает воду после купания. Медленно и едва заметно уголки губ приподнимаются – всего на пару миллиметров, и она делает несколько шагов, сначала маленьких, а потом больших. Влево. Вправо. Вправо. Влево. Туда-сюда.

Платье колышется в лунном свете, волосы взлетают над плечами, мелькают пополневшие белые бедра. Эмма пускается бежать.

Ко мне. От меня.

Снова ко мне?

Домой.

Эми

сейчас

Звонит ее сотовый телефон. Эми давно уже не звонит никто, кроме Ронни. Может, появились новости по делу? Она смотрит на входящий номер – он не определился, – но все равно отвечает. Говорит: «Алло», однако в горле лишь что-то булькает. Она отключает звук, а потом снова включает и заставляет себя заговорить.

– Кто это?

Она уже устала от оскорблений, издевательств и клеветы. Ей хочется только одного – исчезнуть и начать новую жизнь на пепелище этой.

Раздается шуршание, а потом голос, негромкий, но уверенный, и Эми падает на колени. Все, в чем она была так уверена, уносится прочь, как воздушный змей, подхваченный торнадо. Она слышит радостный детский голосок, звуки и слоги, перемежаемые смехом.

Ее дочь жива.

На линии раздается треск, и вместо дочери говорит женщина:

– Вы должны знать – ваша дочь цела и невредима. Более того, она счастлива.

Устанавливается тишина, они обе пытаются понять друг друга. Испытывают. Выжидают. Готовятся дать отпор. Эми хочет задать миллион вопросов. Эмма здорова? Ее увели силой? Или она убежала? Эта женщина ее нашла? Чем Эмма занималась все это время?

Но она молчит.

– Так, значит, с ней все хорошо. Она невредима.

Это не вопрос, потому что, судя по теплому и обнадеживающему голосу женщины, та неспособна обидеть ребенка. Эми во многом ошибалась, но уверена, что в этом права.

– Невредима? Безусловно. Я никогда бы не причинила ей вреда. Она убежала, и я ее нашла… Но она не хочет возвращаться домой.

Эми душит ледяная правда. Дочь не хочет возвращаться домой. Снова появляется прежняя Эми, щеки начинают алеть и полыхать. Кем себя возомнила эта женщина? Какое она имеет право?

– Тогда зачем вы звоните?

Она слышит вздох, а где-то на заднем плане визжит и смеется Эмма. Эми мысленно прокручивает в голове последние месяцы: расследование против нее, в конце концов, захлебнувшееся; последняя наводка, которой до сих пор занимается полиция. И ее новообретенная свобода. Все встает на свои места. Эта женщина. Телефонный звонок. И ее собственное решение. Ей не хватает воздуха.

– Я должна вас спросить… – снова говорит женщина.

Внутри Эми рвется какой-то тугой узел, и что-то скользит в кишечнике. Она пытается взять себя в руки. В ушах гудит. Сердце колотится. Она ждет.

– Я хочу оставить Эмму у себя. Дать ей достойную жизнь.

От такой наглости Эми готова сорваться и дать волю гневу, который с таким трудом научилась обуздывать.

– Как вы смеете просить о таком? Да кем вы себя возомнили?

– Я привезла ее домой, – говорит женщина. – Но она вернулась ко мне.

Вокруг набухает тишина.

– Ох…

Единственное слово, которое удается найти Эми в своем богатом лексиконе. Две буквы застревают в горле, душат ее. Эта женщина привезла Эмму домой. И та предпочла своей семье чужого человека.

Эми переваривает эту истину, прежде чем заставляет себя что-то произнести. Она надтреснуто откашливается. А женщина ждет. Такое чувство, что может прождать целую вечность, если придется.

Эми медлит и оглядывает кухню маленькой съемной квартиры. Ричард получил опеку над Робби. Мальчик даже не будет помнить сестру или это безумное время. У него есть шанс прожить нормальную жизнь. Дом продается. Вскоре Эми получит достаточно денег, чтобы начать все сначала. Сейчас решающий момент, ее шанс. Она уже сделала шаг к новой жизни. Нужно только придерживаться плана.

Она прочесывает кухню в поисках шоколадных конфет, которые нашла, когда убиралась в комнате Эммы, и взяла с собой. Как память. Она достает конфету из стеклянной банки, разворачивает тонкую фольгу и закидывает шоколадку в рот. Сосет ее, пока сахар и какао не плавятся, прилипая к зубам как глина.

Нужно принять решение, и быстро. Забрать Эмму или отпустить? Двигаться дальше или воспользоваться вторым шансом стать матерью, какой следовало быть?

Она смотрит на телефон в руке, закрывает глаза и снова открывает. Ответ приходит ошеломляюще быстро, и все тело расслабляется, успокаивается и теплеет.

Эми свободно выдыхает, возможно, в первый раз за несколько месяцев.

Она знает, как поступить.

– Оставьте ее себе, – говорит она резко, почти кричит, и та женщина наверняка отдергивает трубку от уха.

Голос женщины дрожит, когда она произносит:

– Что вы сказали?

– Я сказала, что можете оставить ее себе.

Она закрывает глаза и вспоминает ужасные слова, которые сказала дочери, пощечину и пять лет, предшествующие пощечине, и десятилетия еще до рождения дочери.

– Вы уверены?

Уверена ли она?

– Да.

Эми слышит на линии щелчок и удивляется такой скупости незнакомки. Она-то рассчитывала на долгий разговор. Быть может, они договорятся, что Эми будет в курсе жизни дочери или даже однажды увидится с ней. Она роняет телефон, а вместе с ним отпускает и все последние месяцы, расследование, неуверенность, развод, болезненные годы жизни с дочерью, беременности, несчастье – в общем-то всю свою жизнь.

Она только что отдала дочь незнакомке.

По венам разливается вина, но исчезает так же быстро, как и появилась. Эми поступает правильно. Она чувствует это спинным мозгом. Она глотает последний кусочек шоколада, вытирает губы рукавом, кладет телефон в карман и продолжает жить дальше.

Эмма

эпилог

Год спустя…

Эмма бьет по футбольному мячу, и тот взмывает в воздух. Ее подбадривают криками – родители, друзья, тренер. А собачка тренера по кличке Рогожка всегда лает, когда играют дети.

Когда мяч приземляется, Эмма бросается бежать со всех ног, надеясь забить гол. Она снова бьет по мячу и сталкивается плечом с Анджелой, другой девочкой из команды. Нацеливает мяч в ворота, но промахивается, и волна разочарования ударяет под дых. Но Эмма бежит дальше, потому что так ее учили, и завершает игру. Ее команда выигрывает. Они победили!

Она не торопясь идет к кружку родителей, которые поздравляют своих детей. Эмма выискивает лицо в толпе.

– У нас получилось! Мы победили! Ты видела? Видела?

– Конечно, видела! Ты молодец!

Она обнимает Эмму и говорит, что после обеда они пойдут есть мороженое. Эмма машет на прощание друзьям – Джейми, Фрэнни, Клер, Элис – и стирает пот со лба.

Она берет Сару за руку и идет к машине, они болтают всю дорогу. Ты видела, как я быстро бегала? Видела, как я почти забила гол? А слышала, как громко лаяла Рогожка? Только посмотри на мои ноги! Они такие сильные! Вот эта мышца называется четырехглазая. То есть четырехглавая. Я так и сказала!

Всю дорогу к машине она бежит вприпрыжку, будто заново проигрывая весь матч. Она обожает футбол. Обожает бежать за мячом, пропускать его между ногами и танцевать с ним, пока он со свистом не пролетит мимо чьих-то лодыжек, коленей или головы.

Они садятся в машину, и Эмма пристегивается в детском кресле.

– А после мороженого чем займемся?

– Может, посмотрим кино, если ты не против? Как тебе такая идея?

Эмма кивает и прижимает к груди мягкую игрушку. Она никогда не станет слишком взрослой для мягких игрушек, так она решила. Всегда будет носить какую-нибудь с собой. Эмма колотит ногами по спинке переднего сиденья – неприятная привычка, с которой она никак не расстанется. Машина трогается, и они выезжают на дорогу, минуя знакомые дома и магазины. Эмма машет женщине, выгуливающей собаку, мужчина поливает палисадник. Сара включает радио и перебирает станции, пока Эмма не кричит: «Стоп».

Это их любимая игра, и сегодня Эмме хочется чего-нибудь оптимистичного. Она подпевает, потому что отлично запоминает слова с первого же раза. Сара прибавляет громкости и опускает стекло, волосы Эммы путаются и лезут в лицо. Она смеется и поет вместе с Сарой: все, как и должно быть. Больше никаких криков, дурных слов, страха и такой злости, что хочется задержать дыхание и исчезнуть.

Живут они неподалеку, а сегодня так жарко, что хочется сходить в соседский бассейн и плюхнуться в воду бомбочкой. Ее друг Эймос показал, как нырять бомбочкой, и Эмме страшно понравилось, потому что взорвать воду не всякому по силам. А она теперь сильная, и голос у нее сильный, теперь она может сделать что угодно.

В последнее время она много времени проводит на заднем дворе, ведь сейчас тепло, и не хочется пропустить ни минуты на улице. Провозившись целый день на земле, на траве или покоряя деревья, Эмма приходит домой и тайно отглаживает шорты, хотя и не должна пользоваться утюгом. Но ей нравится слушать шипение грязной ткани под паром от кипящей воды и смотреть на туманные облачка перед глазами. Иногда, если она сначала как следует не отряхнет шорты, происходят неприятности, например, случайно сгорит божья коровка, которую Эмма не смахнула.

На прошлой неделе она поймала в банку четырех стрекоз, накрыла тряпкой и проделала в ней дырки, чтобы стрекозы могли дышать. Эмма целый час смотрела, как они кружатся в банке, но потом ее замучила совесть, и она их выпустила. Зато как следует разобралась, как они летают. Эмма рассказала об этом Эймосу, и он предложил забраться на крышу и спрыгнуть с открытым зонтиком. Эмма ответила, что так можно сломать ногу, а потом нельзя будет играть в футбол, так что вместо этого запихнула в рот двух мух и, надув щеки, почувствовала, как они летают внутри, щекочут десны и зубы.

Эймос сказал, что мухи пукают всякий раз, когда садятся, но во рту они ни разу не сели, так что ничего страшного. Но все-таки через две минуты она на всякий случай прополоскала рот специальной жидкостью, очень жгучей, аж слезы на глазах выступили.

У дома Эмма выпрыгивает из машины еще раньше, чем та окончательно остановится, и бежит к домику на дереве. Он уже был здесь, когда они въехали, и это самое любимое место Эммы на всем свете. Она знает, что, возможно, они ненадолго здесь задержатся, иногда они снимаются с места и переезжают без объяснений. Для таких случаев у них есть кодовое слово – «фея»: это значит, пора собрать свою сумку, упаковать любимые игрушки и не задавать вопросов. Незнакомцам они рассказывают легенду, которой следует придерживаться. Но сейчас Эмма надеется, что они останутся здесь. У нее есть друзья. И футбол. И домик на дереве.

Открывается и закрывается задняя дверь, Эмма залезает на дерево и видит сквозь ветки двор, часть улицы и кусок квартала. Она украсила домик любимыми предметами: здесь есть книги и брелоки, три красных банта, камушки и четыре мягкие игрушки, расставленные по росту. Эмма переставляет их в обратном порядке, а потом снова как было. У слоненка Дамбо не хватает одного уха, а живот Фреда заклеен скотчем. Однажды, безуспешно пытаясь завязать шнурки, Эмма от злости выдернула из него набивку, но потом ей стало стыдно, и она залатала игрушку.

Через несколько минут она слышит крик:

– Обедать!

Эмма пока не готова слезать с дерева. Но все-таки спускается, потому что знает – послушание и вежливость вознаграждаются. Ровно через две минуты – она точно знает, потому что считала – Эмма спрыгивает с нижней перекладины лестницы и врывается в дом через заднюю дверь.

– Иди помой руки.

– Ладно!

Она намыливает руки, переодевается и наконец появляется в столовой.

– Проголодалась?

– Умираю с голода, – стонет Эмма, кусает сэндвич и набивает рот арахисовым маслом, желе и капелькой меда, липнущего к ногтям.

На следующей неделе начнутся занятия в новой школе, и ей не терпится приступить. Она уже выбрала первые пять нарядов. Все учебники собраны в разноцветные стопки, а Сара купила ей набор цветных карандашей, тетрадей и чудесный рюкзак с бабочками.

– Вот бы уроки начались уже завтра, – говорит Эмма, набив полный рот хлеба.

– Да? Так не терпится? – спрашивает Сара.

– Жду не дождусь.

И это правда. Ей не терпится, чтобы настал завтрашний день, и послезавтрашний, и тот, что последует за ним.

Она с нетерпением ждет, что же будет дальше.

Примечания

1

Около 18 градусов Цельсия.

2

Так здание называлось до 2009 года. В 1974 году, после окончания строительства, это был самый высокий небоскреб в мире.

Content

Риа Фрай
Не ее дочь

Сара

Эми

Сара

Эми

Сара

Эми

Сара

Эми

Сара

Эми

Сара

Эми

Эмма

Примечания