МОЯ ПЛОТЬ СЛАДКА

Майкл Брайэн

Драма на Мальорке

1

Через пять часов после вылета из Лондона огромный британский воздушный лайнер, достигший Средиземного моря, повернул на юго-запад. Он пролетел сквозь кружевные летние облачка и взял курс вдоль скалистых берегов острова. Грегори Фолл увидел из иллюминатора, как тень самолета, подобно тени громадной черной птицы, скользила по средневековым крышам старинного испанского города. А еще через несколько минут самолет, дребезжа, приземлился и начал подруливать к аэропорту Сен-Бонэт.

Около здания таможни выстроились испанские полицейские в лакированных шляпах и со старомодными ружьями в руках. Но ружья служили только для декорации, а таможенный досмотр был пустой формальностью: большую часть доходов острова Мальорка, крупнейшего из Балеарских островов, составляли доходы от туризма. Чемоданы Фолла даже не открыли, и его вместе с другими пассажирами вежливо направили к ожидавшему автобусу.

Припекаемый яркими лучами полуденного солнца, Фолл помедлил немного, отыскивая глазами встречающего. «Черт бы его побрал! подумал он. – Этот фрилансер[1] должен был ожидать меня здесь с машиной». Но никакой машины он не видел. Водитель же автобуса нетерпеливо нажимал на клаксон, торопясь поскорее доехать до Пальмы и разгрузить багаж.

Фолл неохотно взобрался в автобус, следя, как два островитянина устанавливали на заднем сиденье его киноаппаратуру. Камеру он взял с собой и поставил ее между ног, как преданную бобаку. «Может быть, – думал он, – этот чертов фрилансер ожидает меня в городе, у конечной остановки автобуса? Может быть, у парня нет денег чтобы нанять машину? Так часто бывает. Нью-йоркское агентство очень неохотно выдает авансы парням, живущим на этих „райских” островах, так как вместо статьи у них в руках может оказаться бутылка».

Фолл никогда раньше не бывал в испаноговорящих странах и не знал испанского. Он понимал, что без переводчика окажется в беспомощном положении. И ради чего он сюда приехал? «Ради чего ты будешь здесь потеть? – упрекал он себя, откинувшись на спинку сиденья автобуса, который грохотал по дороге в город. – Ты согласился на эту поездку вместо отпуска. Получится из тебя тут писатель или нет – редакции не касается. Реклама „Удешевленной Ривьеры” – вот чего хочет редакция. Фотографии хорошеньких девушек в купальниках на фоне боя быков и старинных соборов. В конце концов, писатель тут совершенно не требуется».

Он закрыл глаза и не открывал их до тех пор, пока автобус не остановился перед огромным зданием горчичного цвета, выделявшимся своими размерами на пыльной, раскаленной солнечными лучами площади. На здании красовалась вывеска: «Иберия. Испанская авиакомпания». Здесь же была конечная автобусная станция.

«Фрилансер ожидает меня тут», – решил Фолл.

Он подошел к конторке, разыскивая свой багаж, и спросил у клерка, нет ли для него каких-нибудь сообщений. Клерк ответил отрицательно.

Фолл стоял на автобусной станции, тупо разглядывая скучные фрески, украшавшие стены здания, и ожидал, когда его позовут. Но никто его не вызывал. Его раздражение возросло, когда он вместе с другими пассажирами вышел на площадь под палящие лучи солнца.

Там он увидел выстроившихся в два ряда неряшливо одетых мужчин. У каждого на голове – кепи с названием отеля. Они двинулись вперед, окидывая Фолла быстрыми, оценивающими взглядами. Перед ними стоял высокий молодой человек, блондин с рыжеватым отливом, со свирепым лицом и проницательными глазами. Тореадор? Нет, не с такими рыжеватыми волосами. Житель испанского Марокко? Нет, не в таком дорогом твидовом пиджаке. Американский турист? Его чемоданы, щедро заклеенные ярлыками многих отелей различных стран, слишком потрепаны. Словом, его вид не сулил им выгодной работенки, поэтому они, эти гостиничные агенты, повернулись к нему спиной.

Довоенного выпуска такси марки «рено» с дребезжащим мотором остановилось возле незнакомца. Фолл положил свой багаж на заднее сиденье.

– В контору Кука, – попросил он. – О’кей?

– Да, сеньор.

«Пускай теперь фрилансер поищет меня, – решил Фолл. – Я сам найду место, где остановиться. Теперь пусть он беспокоится».

Но у Кука все оказалось не так просто. Примерно дюжина измученных туристов стояла в очереди у справочного бюро, медленно продвигаясь вперед.

Когда очередь дошла до Фолла, клерк покачал головой.

– Все отели первого и второго разряда заполнены, сэр. Постараюсь, если хотите, найти для вас номер в каком-нибудь третьеразрядном отеле.

– Мне бы хотелось что-нибудь с видом на море.

– Абсолютно исключено. Боюсь, что только в старом городе. Сейчас я позвоню.

Клерк устал, и у него было еще много работы. Одной рукой держа телефонную трубку и пытаясь соединиться с каким-нибудь отелем, другой рукой он заполнял автобусные билеты на завтра. Он поговорил с кем-то на быстром испанском языке и положил трубку. Затем написал записку и передал ее Фоллу.

– Отель «Националь», – сказал он. – Это лучшее, что я вам могу сейчас предложить. Следующий.

Фолл положил записку в кармам пиджака, забрал свой багаж и камеру и вышел на улицу.

На тротуаре стояла девушка, вглядываясь в конец улицы, очевидно, ожидая машину. Он встал рядом с ней, поставив багаж на тротуар. Она улыбнулась ему, и его плохое настроение как рукой сняло. Это уже лучше. Незаметно, делая вид, что он тоже ищет машину, Фолл внимательно разглядывал девушку. «Лет двадцати с небольшим», – отметил он. Темные волосы, коротко острижена, загорелая. На ней были белая блузка, юбка из твида и босоножки на высоких каблуках. Через руку перекинуто коричневого цвета замшевое пальто, какие обычно носят француженки. «Вероятно, американка», – решил Фолл.

– Вы ищете машину? Вам куда?

Фолл убедился, что его предположение правильно. Она американка.

– В отель «Националь». Нам по пути?

– Да, – сказала она. – Может быть, мы поместимся в одной машине?

Довольный таким предложением, Фолл начал с большим рвением махать рукой проезжавшим мимо машинам. «Пожалуй, это куда лучше, чем если бы я встретил фрилансера, который начал бы засыпать меня вопросами о жизни в Нью-Йорке. И первый шаг сделала она сама, следовательно, дальше все пойдет очень легко».

Он махнул рукой и свистнул. Какое-то музейное чудовище вывернуло из-за угла, и Фолл погрузил в него свои вещи. Такси влилось в поток других машин и направилось вверх по довольно крутому склону, затем миновало улицу, на которой располагалось множество сувенирных лавок и кафе со столиками на тротуарах, пустыми в этот жаркий полуденный час.

Фолл с удовольствием разглядывал длинные загорелые ножки, вытянувшиеся рядом с ним. «У нее, безусловно, не рядовая внешность, она почти красива». Обычно он старался не соединять работу с девушками: работа сама по себе, удовольствия – сами по себе. Но сейчас другое дело. Он в четырех тысячах миль от Нью-Йорка, на острове, находящемся между Европой и Африкой. Когда он еще в Нью-Йорке думал об этой поездке, его воображение всегда рисовало ему какую-нибудь девушку. Но он совсем не ожидал, что это произойдет так скоро.

– Вы приехали сюда в отпуск? – спросил он.

Она отвернулась от окна, в которое пристально смотрела. При этом вопросе, как заметил Фолл, под густым слоем загара на лице девушки появилось выражение некоторого напряжения. «Глаза у нее, бесспорно, голубые, но в них светится озабоченность».

– Я живу здесь, – ответила она, – то есть я хотела сказать, жила здесь и больше здесь не останусь.

– Кажется, тут довольно многолюдно, – заметил Фолл.

– Да, очень много английских и французских туристов.

Машина выехала на маленькую площадь, и Фолл увидел на ней небольшое здание с декоративной башенкой для часов. Часы напоминали иллюстрацию из книги детских сказок, и Фолл отметил про себя, что этот фон нужно будет использовать для предстоящей работы. Когда он снова взглянул на девушку, она сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку сиденья. Очевидно, она очень устала.

Он бросил взгляд на чемоданчик, стоявший около ее ног. На нем был ярлык авиалинии Париж – Пальма. Фолл подумал: «Интересно, как ее зовут? На ярлыке нет никакой фамилии».

Вдруг он осознал, что это всего лишь совместное путешествие в такси, нужно действовать быстрее. Надо найти какой-то способ завязать знакомство. Предложить ей выпить? Узнать ее адрес? Ведь пока он свяжется со своим фрилансером, может пройти довольно много времени.

Такси проехало по сказочной площади и, свернув сначала на соседнюю улицу, выехало на другую площадь, несколько больших размеров, чем первая. Потом скорость заметно уменьшилась, и машина буквально вползла на маленькую улочку, вдоль которой тянулись дома с высокими балконами, увитыми диким виноградом, редко видевшими солнце. Такси затормозило. Фолл вытянул шею. Здесь определенно нет никакого отеля.

Одна из дверей дома, около которого они остановились, была чуть больше остальных. Вывеска над ней оповещала: «Отель „Националь”». «Это какая-то мышеловка, а не отель», – подумал Фолл.

– Это отель «Националь»? – удивился он.

Девушка открыла глаза.

– Да, – в замешательстве ответила она, словно собираясь сказать ему еще что-то.

Шофер такси открыл дверцу, и багаж Фолла оказался на тротуаре.

– А что, другого места нельзя найти? – спросил Фолл с тайной надеждой в голосе. – Мне здесь что-то не нравится.

– Здесь чисто, – объяснила она, – и вообще хорошо. Послушайте… Вы не возражаете… оплатить такси?

– О, конечно, конечно! Я как раз собирался это сделать.

– Знаете… знаете, я еще не разменяла свой чек, у меня совсем нет песет.

Взглянув на нее, на ее изящную одежду, чемоданчик с наклейкой воздушной линии, Фолл поверил ей. И он мог бы без труда помочь ей. В Лондоне ему выдали десять тысяч песет.

– Я могу разменять ваш чек, – предложил он. – У меня целая пачка местных денег.

– Я… по правде говоря, я… э… у меня вообще нет никакого чека.

Фолл удивился.

– Понимаю, – довольно глупо пробормотал он.

– Я вам отдам свою долю за такси завтра. Я оставлю деньги в вашем отеле.

«Это сумасшествие», – подумал он. Плата за такси, как и за все остальное, с точки зрения американских стандартов, здесь баснословно дешевая. А у него было достаточно денег. Он достал бумажник и протянул ей банкноту в пятьсот песет.

– Возьмите, – сказал он. – Отдадите, когда сможете.

– Нет, это слишком много.

– Но у вас совсем нет денег, а у меня их целая куча.

– Тогда дайте мне лучше сто песет, – быстро проговорила она. – О, это ужасно занимать деньги у совершенно незнакомого человека, но знаете, меня должны были встретить и не встретили.

– То же самое случилось и со мной, – улыбнулся Фолл.

Он нашел банкноту в сто песет и передал ей. «В конце концов, это долг всего в три доллара, – подумал он. – Сущие пустяки».

– Как насчет того, чтобы выпить немного? – спросил он, оживившись. – Меня тоже должны были встретить и тоже не встретили. Давайте будем, утешать друг друга.

Она положила деньги в сумочку.

– Я… я не могу, – пробормотала она. – Мне надо разыскать своих друзей. Но скажите, как ваше имя, чтобы я могла прислать вам деньги?

– Фолл. Грегори Фолл.

Ему очень хотелось сказать, где он работает. Он был уверен, что она американка и название журнала, в котором он сотрудничает, несомненно, произвело бы соответствующий эффект. Но он решил не прибегать к такому дешевому методу. И кроме того, когда говоришь, где ты работаешь, ты лично что-то теряешь, ты уже становишься не просто человеком, а частью какой-то организации, и на тебя переходит слава той организации. А Фолл был гордым, он считал, что добьется успеха и без этого.

– Мое имя Изабель Кеннер, – сказала она, – Я постараюсь вернуть вам деньги завтра же. И я просто не знаю, как мне благодарить вас, мистер Фолл.

– Может быть, вы разрешите мне угостить вас завтра?

– Боюсь, что нет. Я надеюсь, что завтра же мне удастся уехать из Пальмы.

– Понимаю, – сказал он отрывисто, и к нему вернулось его скверное настроение. Обычно его знакомство с девушками происходило более успешно, их всегда привлекали его сильное тело, немного скучающий взгляд и… его банковский счет. Он не терпел отказов. Поэтому он быстро подхватил свою фотокамеру и вышел на узкую улицу.

– До свиданья, – сказал он. И, не дожидаясь ее ответа, повернулся спиной к машине.

– Сэр?

Мужчина в серой хлопчатобумажной форме открыл перед ним дверь и нагнулся, чтобы взять багаж Фолла. Выпрямившись, он собрался перекинуть через плечо и фотокамеру.

– Нет, это я возьму сам, – остановил его Фолл, – Носильщикам нельзя, доверять такую дорогостоящую аппаратуру.

Служащий пожал плечами и повел Фолла в отель. Серая форма, в которую он был одет, была вся в заплатах, полиняла и износилась. Фолл вспомнил, что Испания очень бедная страна. «А эта американская девушка сказала, что она живет здесь. Даже ста песет ей хватит надолго. Может быть, она нарочно подсела ко мне в машину?» И когда он поднялся уже до половины мраморной лестницы, его вдруг поразило странное совпадение. Он остановился и достал из кармана телеграмму из нью-йоркской конторы: «Фрилансер Чарльз Кеннер встретит аэропорту тчк Предполагается Кеннер будет писать текст к вашим фотографиям тчк Если не подойдет пожалуйста сообщите».

Кеннер. И фамилия девушки тоже Кеннер. А что, обручальное кольцо у нее было? Он не помнил. Но если это простое совпадение, то это ситуация для романов.

К зданию автобусной станции в городе подкатил мопед. Соскочивший с него молодой человек быстро вбежал в контору станции. Три клерка пристроились около весов выпить кофе. Молодой человек подошел к столику и спросил:

– Эй, лондонский самолет прибыл?

– Да, сэр.

– А из Парижа?

– Да, сэр.

Клерки обменялись понимающими взглядами. Совершенно ясно: молодой человек – американец. Блондин, короткая стрижка, кожаная тужурка, брюки из грубой бумажной ткани и сандалеты на веревочной подошве. Это не турист, а здешний житель. А к постоянным жителям-иностранцам они относятся без особой симпатии. Молодой человек попросил список пассажиров. Список ему дали.

Молодой человек посмотрел на часы. Был шестой час. Почему Фолл не подождал его? Куда он делся? Черт возьми, довольно паршивое начало в этом столь важном для него деле. За последний год это первый его шанс получить настоящую работу. А он заставил известного фотографа проплутать по городу. Вероятно, Фолл лопается от ярости, и это вполне понятно.

Клерк говорил:

– Да, сеньор Фолл прибыл на самолете часа в четыре. Нет, он не сказал, в каком отеле собирается оста-навиться. Парижский самолет? Да, прибыл. Как фамилия? Миссис Кеннер? Да, на борту была пассажирка по имени миссис Кеннер. Самолет прибыл в три сорок пять.

Молодой человек быстро выбежал из здания станции, даже не поблагодарив клерка. Со злостью он дернул акселератор мопеда. Мотор завелся. С минуту молодой человек осматривал огромную, раскинувшуюся перед ним площадь, как будто решал очень важную проблему. И, очевидно, приняв какое-то решение, он снял тормоз и двинулся в путь.

Звали молодого человека Чарльз, или Чак, Кеннер. В зависимости от доверчивости слушателя он располагал тремя вариантами биографии. Вариант, который он любил больше всего, гласил: он был европейским корреспондентом журнала «Тайм энд Лайф». Второй вариант: он был фрилансером, работавшим для «Тайм энд Лайф». И наконец, третий вариант: он был фрилансером, работавшим время от времени для различных американских журналов. Последнее было почти правдой. За свое двухлетнее пребывание в Европе он собрал материал для шести журнальных статей. Писали эти статьи другие, поэтому его оплата была мизерной. Но он уверял, что лиха беда начало.

Чаку Кеннеру было двадцать восемь лет. Два года он прослужил в оккупационных частях в Германии. Европа ему понравилась, и потому после демобилизации он снова вернулся сюда. В течение года он пытался писать. Потом женился на американке, которая училась во Франции, получая государственную стипендию. Они давно прожили все ее деньги, и теперь жена стала ему в тягость.

Ему очень хотелось остаться в Европе. А для этого часто приходилось делать вещи, о которых он не любил вспоминать и еще меньше рассказывать кому бы то ни было. Но необходимо было решаться на любые поступки, лишь бы продержаться. И он верил: наступит и его час, и у него будет шанс устроиться в жизни. И этот долгожданный шанс появился. Наконец-то ему лично предложили написать текст журнальной статьи, а также помочь этому знаменитому фотографу, которою прислали сюда. И теперь он прохлопал так удачно подвернувшийся ему заработок. И прохлопал из-за кучи других досадных событий. Это очень плохо. Прямо-таки непростительно. Но он все устроит. Нечего рвать на себе волосы от отчаяния. Прежде всего надо найти Изабель и выяснить, в чем там у нее дело. Почему она вернулась на Мальорку? Почему?

Он со злостью нажал сигнал мопеда, подъезжая к толпе прохожих. Его машина чуть не проехала некоторым из них по пяткам. Чак Кеннер даже не заметил этого. Его широкое юное лицо нахмурилось. В такой переплет он теперь попадет, и все из-за нее!

А что касается Фолла, пусть он подождет. В конце концов, через полицию всегда можно найти иностранца. Как только любой турист зарегистрируется в отеле, полиции это будет сразу известно. Сегодня же вечером он сумеет найти Фолла. А пока нужно уладить эту чертовщину с Изабель, решил он. И почему только она не выполнила его поручения, эта сука?

Когда такси тронулось, оставив на тротуаре повернувшегося спиной к машине незнакомца, повесившего через плечо огромную серую неуклюжую коробку, Изабель закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья, еще раз пытаясь побороть в себе страх. «Нечего впадать в панику» – уговаривала она себя. – Я не могу участвовать в этой грязной истории. Мне надо найти Чака».

Такси пересекло центральную площадь старого города. В послеполуденных лучах солнца ярко сверкали серебряные брызги маленьких фонтанчиков, расположенных посреди площади. Под фонтанами, облокотясь на палки, сидели трое мужчин. Один из них был слепой, другой – немой, а третий, бывший официант из кафе, их сопровождал. Изабель хорошо знала их, так же как и всех других людей, встретившихся ей на площади: старого священника, который вежливо приподнял шляпу, когда мимо него проезжало такси, молодого продавца лотерейных билетов, который с трудом волочил свою ногу-деревяшку, пробираясь между столиками кафе.

Два дня назад Изабель Кеннер проходила по этой площади, как она тогда думала, в последний раз. Она возвращалась домой и без сожаления брела по ней, зная, что никогда больше она не будет сидеть под марокканскими арками за столиками кафе, наблюдая, как тягостно долго тянутся скучные дни безделья, в то время как Чак и его друзья заняты какой-то лихорадочной таинственной деятельностью.

«И вот я снова здесь. Вернулась».

Изабель Кеннер было двадцать шесть лет. Когда ей минуло двадцать четыре года, врач-психиатр предупредил ее по поводу слишком часто меняющихся любовных интриг. Нельзя с такой страстью относиться к вопросам секса. Но ее обуревала необычайная жажда любви. Очевидно, она хотела возместить теперь отсутствие родительской ласки. Родители бросили ее. Они развелись, когда ей было всего три года, и через пять лет после этого отец умер. Мать Изабель, еще молодая, очень красивая женщина, решила, что подрастающая дочь может помешать некоторым ее планам, а ее присутствие неблагоприятно отразится на толпе поклонников, которой была окружена мамаша. Поэтому Изабель училась в пансионах, а летние каникулы проводила в лагерях. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, стало ясно, что она обещает стать очень хорошенькой. В это время ее мать вторично вышла замуж и уехала в Гонолулу. Сейчас Изабель даже не знала адреса матери.

В двадцать четыре года Изабель окончила колледж, получив стипендию на год вперед для изучения истории искусства в Европе. Родственники не провожали ее, когда она покидала Нью-Йорк. Насколько Изабель было известно, у нее вообще не имелось родственников. Но такой хорошенькой девушке нечего беспокоиться о компании. Через шесть месяцев она встретила в Париже Чака Кеннера и в то же лето вышла за него замуж.

Все началось очень весело, как катание на карусели. Но карусель стала постепенно замедлять ход. Изабель обнаружила большое сходство в привычках Чака и ее матери. Например, привычка лгать. Оказалось, что у Чака нет той работы, о которой он ей говорил. Стипендию она получила заранее, и пока они жили на нее. Потом уехали в Испанию: Чак заявил, что там дешевая жизнь. Ему хорошо были известны некоторые вещи: черный рынок, спекуляция валютой, бесшабашные попойки в компании довольно легкомысленных людей. А вот с работой совсем другое дело: Чак хотел писать статьи для журналов. Он сказал, что у него есть несколько зацепок. Что-нибудь да выиграет. Ведь за углом нас всегда поджидает счастье.

А между тем деньги у них подходили к концу. Как в свое время для матери, так теперь и для Чака она стала камнем на шее. Они начали ссориться. Переехали на Мальорку, где жизнь дешевле. Но все же недостаточно дешева. Непрерывные ссоры продолжались. Она заявила Чаку, что хорошенькая девушка не должна вымаливать любовь у мужа. Есть и другие мужчины, которые с радостью будут с ней добры.

Но, говоря эти слова, она думала совсем не так. Она беспокоилась: почему она не может ни в ком возбудить любовь к себе? Сначала ее мать, теперь Чак. И она вспомнила предупреждение психиатра. Нужно быть осторожнее с любовными интрижками. Нельзя мешать секс с любовной привязанностью. Не то чтобы Чак возражал против ее измен. Нет, напротив, иногда ей казалось, что Чаку даже хотелось, чтобы она была ему неверна. Все бы стало значительно проще.

Они ссорились. Хотели разъехаться. Но для раздельной жизни у них не было денег. Да и для совместной тоже не очень много. Изабель, подавив гордость, написал матери по ее последнему адресу. Письмо пришло обратно: адресат выбыл.

У Чака тоже не было денег. Ни денег, ни друзей, ни семьи. Он упорно отказывался вернуться в Штаты и поискать работу там. Изабель приходила просто в отчаяние. В тех условиях, в которых они жили, Европа была для, них нищенским домом, даже хуже – тюрьмой. Но денег для отъезда в Штаты не было.

Потом Чак что-то узнал. Если только она согласится поехать в Париж, там у него есть один знакомый в авиакомпании. Он устроит Изабель проезд до Америки. Чак показал письмо от этого друга. Она сможет вернуться домой и, если захочет, получит развод. Чак не возражает расстаться с ней. Она тоже. Изабель успокаивала себя, что она еще молода, все еще хороша собой, она как-нибудь выкрутится. И впервые в своей жизни она начала работать. Правда, единственное, что она смогла найти, это делать наброски туристов на пляже по пятьдесят центов с человека. Конечно, это только одной ступенькой выше нищенства, но, черт возьми, она начала работать! Она хочет выбраться из этой жизни!

Когда она заработала достаточно денег для оплаты проезда до Парижа, она упаковала в чемодан платья, которые не успела распродать, а Чак одолжил у Барнея Кохилла мопед, чтобы отвезти ее в аэропорт. По дороге Чак сказал ей, что она должна будет сделать, приехав в Париж. Он уже написал туда, и его друг ждет ее.

– Во всяком случае, – сказал он, – отправляю тебя домой. Ты должна быть мне благодарна за это.

Теперь она вспомнила об этом разговоре. Да, действительно, Чак не лгал – «во всяком случае, он отправлял ее домой». Но, будучи Чаком, он не сказал ей всей правды. В этой поездке было «но», всегда и во всем у Чака бывает это «но»… Вчера в Париже она встретилась с тем человеком, который назвался другом Чака. Он ожидал ее на аэровокзале. Она очень удивилась, когда оказалось, что это был не американец. Он передал ей конверт с билетом на самолет и маленький сверток, как он сказал, подарок для его матери, который та заберет у нее в нью-йоркском аэропорту. Он улыбнулся, пожал Изабель руку, надел шляпу и быстро исчез, не дав возможности Изабель поблагодарить его.

Она распечатала конверт. В нем был билет первого класса Пан-Американской авиакомпании Париж – Нью-Йорк и две десятидолларовые банкноты. Она с благодарностью улыбнулась. Она была готова расцеловать этого доброго самаритянина, этого предусмотрительного пожилого француза с печальной улыбкой. Он даже дал ей двадцать долларов. Она положила десятки в сумочку и собиралась уже выбросить конверт, как вдруг увидела вложенное в него письмо, напечатанное на машинке и без подписи. В нем говорилось:

«После прочтения уничтожить.

Милая леди!

«Ваш муж сообщил нам, что не успел поставить вас в известность о подробностях вашей поездки. Ниже вы найдете точные инструкции, за выполнение которых вам обеспечивается бесплатный проезд до Соединенных Штатов. Посылка, которую вам дал для своей матери наш друг, представляет собой большую ценность, и она упакована так, что вы не сможете ничего увидеть. Поверьте нам, что вы не подвергаете себя никакому риску, перевозя этот сверток, потому что для таможенных властей в Соединенных Штатах вы отнюдь не являетесь подозрительным лицом. Вот почему для доставки этого свертка наш выбор пал именно на вас. Храните его все время при себе и берегите. Возьмите его на борт самолета как часть вашего собственного багажа. Когда вы пройдете в Соединенных Штатах таможенный досмотр, к вам подойдет человек и спросит вас: „Вы невеста?” После того как вы ответите: „Да”, он скажет: „Я жених”. Тогда вы отдадите ему этот сверток. После этого он передаст вам коробку конфет, в которой будет стодолларовая банкнота – это наша благодарность за аккуратную доставку посылки. Как только вы прочтете инструкции, немедленно сожгите письмо и пепел спустите в унитаз. Вы никому не скажете о нашем поручении, в противном случае вас могут обвинить в перевозке этого свертка. Желаем удачи. Не беспокойтесь. Мы делаем это чуть ли не каждый день, и до сих пор никто не попался».

Изабель немедленно пошла в дамскую комнату, развязала сверток и взглянула на посылку. Она выглядела совсем невинно. Красный пластмассовый несессерчик стоимостью не больше десяти долларов. Так, футлярчик, в котором женщины хранят предметы туалета и косметику. В течение примерно двадцати минут она пыталась отгадать, что же тут может быть контрабандного, но ничего не нашла. Никакого секрета. Все нормально. Если бы таинственный друг Чака не предупредил ее, она бы не задумываясь отвезла его. Но она слишком хорошо знала Чака и его друзей. Что бы ни было в этой коробочке, это было очень ценное и опасное. Если ее поймают – могут посадить в тюрьму. Возможно, это наркотики. Всю ночь она провела на аэровокзале, не сомкнув глаз, не зная, как ей поступить. Ей хотелось вернуться в Штаты. В сумочке у нее лежал бесплатный билет. Она могла воспользоваться этим билетом и доставить посылку. Но она испугалась. Очень испугалась. Вдруг что-нибудь случится? Знакомые Чака – ужасные люди. Могут произойти большие неприятности. Кроме того, в письме говорится, что в свертке ценности. Она не могла просто оставить его в уборной и сесть в самолет без него.

Утром Изабель израсходовала двадцать долларов на то, чтобы купить билет обратно до Мальорки. Она не знала, куда ей еще поехать. Двадцати долларов как раз хватило на билет и на то, чтобы послать Чаку телеграмму. Положив сверток в чемоданчик, она села на дневной самолет, вылетающий на Мальорку. Она знала, испанские таможенные власти никогда не утруждают себя осмотром багажа туристов. Она отдаст этот ценный сверток Чаку. Он заварил это дело – пусть сам его и расхлебывает. Но пока она была без гроша. У нее даже не было мелочи, чтобы оплатить такси. И тут у конторы Кука она увидела этого красивого американца. «Вот до чего я дошла, – печально подумала Изабель. – У первого попавшегося туриста выпрашиваю пару баксов. Ну и жизнь! Чудесная, восхитительная жизнь».

Такси уже ехало по Пазео Саргрера. Справа море. Голубые волны ласково, медленно омывали берег. У пристани стояло несколько яхт и рыбачьих лодок. Из клуба «Наутико» неслись звуки танцевальной музыки. Несколько уже устаревших испанских кораблей раскачивались у причала. Они были похожи на картинные кораблики, реквизит из папье-маше для какой-нибудь экстравагантной музыкальной комедии. Пальмовые деревья, растущие вдоль берега, раскачивались от ветра, как балерины. За пальмами виднелись отели. Их огромные, выкрашенные яркими красками террасы возвышались над морем, словно причудливые торты, сделанные рукой искусного кондитера. Но такси свернуло с этой роскошной улицы и стало забираться в гору мимо пустырей, кое-где застроенных многоэтажными железобетонными зданиями, мимо маленьких вилл, дешевых и безобразных на вид, обветшалых, развалившихся, катящихся вниз, как и их хозяева.

Такси остановилось около небольшой виллы, выкрашенной желтой краской. Это была четырехугольная коробка, с одной стороны которой поднимался по скалам сад, а с другой – огромная стена, увитая диким виноградом. На арке ворот вывеска: «Пансион „Мэгги”. Все удобства». В саду, под полосатым зонтом, сидела пожилая пара немцев-туристов. Их стаканы с виши давно нагрелись. Около ворот возилась пекинская собачка. На вилле царила тишина. Соломенные шторы были опущены на всех окнах.

Изабель Кеннер поставила на тротуар свой чемоданчик и ждала, пока шофер отсчитает сдачу со ста песет, полученных ею от незнакомца. Такси уехало. Когда она перешагнула через пекинскую собачку, немцы взглянули на нее с интересом утомленных скукой постояльцев пансиона. Изабель кивнула им. Мужчина ответил, его жена отвернулась. Мужчина наблюдал, как Изабель прошла по дорожке, поставила чемоданчик около входной двери и позвонила. На пороге показалась женщина в красной хлопчатобумажной юбке, блузку ей заменяла белая косынка, завязанная на талии. Блондинка, отлично загоревшая, была очень хорошенькой и выглядела как девушка из кордебалета.

– Изабель! Что случилось? Самолет не полетел?

Потом, увидев лицо Изабель, она подошла к ней и положила ей на плечо свою пухлую ручку.

– Что случилось, милочка?

– Где Чак?

– Он получил какую-то телеграмму или еще что-то? Барней знает что. Эй, Барней!

На втором этаже открылось окно, и из него высунулся мужчина средних лет с огромным острым носом и тусклыми черными волосами, старательно зачесанными к темени, чтобы скрыть начинавшуюся лысину. Увидев девушку с чемоданчиком в руках, он быстро отскочил от окна.

– Подожди минутку, – сказал он.

Снова опустилась штора в окне, и на лестнице послышались его торопливые шаги. Изабель и блондинка вошли в холл. Мужчина спустился с лестницы – высокий, тяжелый, неряшливый, в белых, не слишком чистых брюках и желтой рубашке. Его босые ноги были грязными. Он грубо схватил руку Изабель своей волосатой рукой.

– Что случилось? – прошептал он. – Ты застала друга Чака в Париже?

– Да.

– Ну, и что же случилось?

– Ах, значит, и ты в этом участвуешь? – спросила она. – Хотя я должна была догадаться сама.

– Это не имеет значения, – сказал он. – Ты получила билет?

– Да. Но нужно быть сумасшедшим, чтобы подумать, что я соглашусь на бесплатный проезд в Штаты, подвергая себя риску попасть в тюрьму. Вот почему я вернулась. Я хочу отдать Чаку этот сверток.

От этих слов Барней Кохилл на какое-то мгновение застыл, словно его неожиданно ударили. Затем он почесал щеку, а после этого его рука в нерешительности застыла на шее сзади. В маленьких глазках сверкали злоба и страх.

– В чем дело? О чем это вы говорите? – обиделась блондинка.

Барни даже не взглянул на нее. Он пристально смотрел на Изабель Кеннер.

– А, иди ты, Мэгги, – пробормотал он.

Блондинка рассердилась. Она передернула плечами, как бы говоря, что вовсе и не собирается уходить. Но Барней Кохилл не обращал на нее внимания. Он не сводил глаз с Изабель.

– Так, значит он еще у тебя?

– Да. А что я должна была с ним сделать? Выбросить?

– Ты, чертова дура!

– Где Чак? – спросила Изабель. – Я хочу отдать ему и уехать отсюда.

– Мэгги, где Чак? – прохрипел Барней.

Блондинка снова пожала плечами.

– Он взял твой мопед и отправился искать того фотографа.

– Ах, да, – вспомнил Барней. – Он получил заказ от одной редакции, Изабель, вскоре после твоего отъезда, и поехал встретить фотографа.

Изабель покачала головой.

– Переставь врать. Какой заказ? За последний год Чак не написал ни одной статьи.

– Но это факт, – сказал Барней. – Он только вчера получил телеграмму, уже после того как ты уехала.

– Это правда, милочка, – подтвердила Мэгги. – Сюда приезжает один знаменитый фотограф. Даже я о нем слышала. Его имя Фолл. Джордж Фолл.

– Не Джордж, а Грегори. Грегори Фолл, – раздраженно произнес Барней. – Он известный в своем деле мастер. Его фотографии знамениты. У него целый альбом военных фотографий с Дальнего Востока.

«Где Чак? – с беспокойством думала Изабель. – Что они хотят скрыть от меня на сей раз? Какое очередное мошенничество задумал Чак?»

– Я послала Чаку телеграмму, – сказала она. – Послала сегодня утром. Он знал, что я приеду, и удрал. Разве это не так? Разве это не правда?

– Нет, – возразил Барней. – Сегодня он не получал никакой телеграммы. Не получал ведь, Мэгги?

– Подожди, – Мэгги прикусила свои пухлые губы. – Да, он получил сегодня какую-то телеграмму. Я видела, как он бросил ее у ворот.

– Почему ты не рассказала обо всем мне? – вдруг закричал Барней. – Оказывается, он все знал и промолчал, негодяй! Он знал, что она надула нас, ничего не сказал мне и убежал на свидание с этим Фоллом!

Фолл? В конце концов, может быть, Барней говорит правду? Она ведь видела сегодня иностранца: блондин с красивым лицом и бумажником, туго набитым песетами. На плече у него была длинная серая коробка. Конечно же, это футляр для камеры.

– Я советую тебе подождать его здесь, – сказал Барней. – то знает, где сейчас Чак. Может, он уже встретился с этим парнем.

Он повернулся к Мэгги и взглядом приказал ей убраться вон. Она снова пожала плечами и пошла через холл. Барней подождал, пока она не удалилась за пределы слышимости. Тогда он наклонился к Изабель и зловеще прошептал:

– Сверток! Немедленно отдай его мне!

– Нет. Я отдам его Чаку, Только Чаку.

– Но я несу за него такую же ответственность, как и Чак, – рассердился Барней. – Ну, давай его сюда!

– Нет.

– Тогда подожди у меня в конторе, я пойду поищу Чака.

Она видела, как у него на лице выступила испарина. Это на него не похоже – испугаться до такой степени.

– Нет, – решительно ответила Изабель. – Я сама найду Чака, не беспокойся. Я отдам ему эту проклятую вещь, и тогда – помоги мне, Боже! – я надеюсь никогда больше не видеть никого из вас!

– Давай я уберу его в сейф, – шипел Барней. – Это сумасшествие – таскать его так с собой по городу. Что если ты его потеряешь?

– Разве я не привезла его сюда в целости из Парижа?

Кохилл замолчал в нерешительности. Затем с кошачьим проворством он наклонился и схватил ее чемоданчик.

– Это здесь? – прошептал он. – Я заберу его для безопасности.

– Пожалуйста, – ответила она.

Он снова поставил чемоданчик на пол и приоткрыл его. На пол вывалились белая юбка и маленькая красная пластмассовая коробочка. Барней, не обратив никакого внимания на эти вещи, перешагнул через них. Его волосатая мясистая рука вцепилась в плечо Изабель и подтолкнула ее в маленькую комнату, которую он использовал как кабинет.

– Ну, отдавай, – потребовал он.

– Мое белье, мой чемодан… – отчаянии бормотала Изабель, увлекаемая Барнеем в его кабинет.

Он поднял свой волосатый кулак и со всего размаху ударил. На лице девушки вспыхнуло красное пятно. Еще раз. Она упала на пол около кучи старых пыльных журналов. Когда она подняла голову, то увидела, что он роется в ее сумочке. Он вытряхнул оттуда губную помаду, сигареты, мелочь и отшвырнул сумочку. Затем, тяжело дыша и почти касаясь ее лица своим потным лицом, с силой поставил ее на ноги и начал обшаривать. Сначала бедра, потом разорвал ворот блузки.

– Они на тебе? – хрипел он. – Ты запрятала их где-нибудь на себе?

Откинув назад голову, Изабель изо всех сил старалась побороть в себе ужас.

– Оставь меня, – шептала она. – Пожалуйста, оставь.

– Отдай мне их!

– На мне ничего нет!

Его руки шарили по ее животу, но это были не ласковые, а обыскивающие, жадные руки, и не похоть была тому причиной.

– Мэгги! – закричала Изабель. – Мэгги!

– Заткнись! Я для тебя же стараюсь, – молил он ее. – Отдай мне их, куколка ты моя!

– Мэгги, Мэгги! На помощь!

Кто-то постучал в окно. Барней стремительно обернулся. К стеклу прижалось похотливое лицо немца-туриста.

– Что случилось? – спросил он по-немецки.

– А, иди ты отсюда! – прорычал Барней, опуская штору перед, любопытными глазами.

Раздался стук в дверь. Барней прыгнул, чтобы запереть ее, но не успел он вставить ключ в скважину, как дверь распахнулась и на пороге появилась мисс Эмми Дэвид.

– Ради бога, что здесь происходит? – воскликнула она.

Мисс Эмми Дэвид приближалась к шестидесятилетнему возрасту. По ее словам, она была француженка, но в ее жилах, также текла греческая и английская кровь. На самом же деле мисс Дэвид была просто мулатка. Всю свою жизнь она прожила в пансионах, подобных пансиону Мэгги. Эта очень полная женщина любила яркие красивые вещи. Сейчас она скучала. Низко склонившись к Изабель, она многозначительно спросила:.

– Он хотел вас?.. Я имею в виду мистера Кохилла.

– Это не ваше дело! – заорал на нее Барней.

– Я знаю. Извините меня. Но почему миссис Кеннер так кричит? Я просто подумала, может быть?..

– Пустите меня, – взмолилась Изабель.

Используя полную фигуру мисс Дэвид в качестве прикрытия, она пыталась ускользнуть от Барнея. Он почти изловчился схватить ее, но монументальная мисс Дэвид оказалась надежной защитой, и Изабель удалось выскочить в коридор. Из холла бежала Мэгги.

– Что случилось, детка?

– О, все в порядке. – Изабель нагнулась, чтобы собрать разбросанные вещи. Красная коробочка все еще была там. Она положила ее в чемодан, а сверху пыталась запихнуть юбку из твида, чулки и несколько книг. Мисс Дэвид опустилась рядом с ней на колени.

– О, дорогая, у вас такой беспорядок! Разрешите мне. – Ее смуглые руки двигались с неимоверной быстротой. Она уложила юбку, аккуратно свернув ее, и так же аккуратно уложила остальные вещи. – Ох, уж эти мужчины! – восклицала она при этом. – Бедная миссис Кеннер!

Мэгги смотрела то на склоненные спины двух женщин, то на Барнея, буквально лопавшегося от ярости.

– Что случилось? – пыталась она выяснить. В ее красивых глазах явно светились беспокойство и страх.

– Ничего, – хлопнул дверью Барней.

Мэгги помогла Изабель встать на ноги.

– Что он сделал? – спросила она. – Он оскорбил тебя?

– Нет. – Изабель закрыла глаза. Стоя в темноте холла, она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. «Я должна немедленно уйти отсюда, – твердила она себе. – Немедленно, а то я упаду».

– Что нужно Барнею? – настаивала Мэгги.

Изабель Кеннер открыла глаза и увидела перед собой красивое лицо Мэгги, ее пухлые чувственные губы, раскрывшиеся в вопросе. «А что, Мэгги тоже участвует в этом? – подумала Изабель. – Нет, это невозможно». Казалось невероятным, чтобы Мэгги думала о чем-нибудь еще, кроме как об очередном любовнике, делах бара и о портнихах. Но ведь она живет с Барнеем вот уже больше года. Никто не сможет остаться невинным, прожив такой долгий срок с этим негодяем. Никто. Кроме, разве, девушки с интеллектом десятилетнего ребенка. А именно такой и была Мэгги. Изабель это достаточно хорошо знала.

– Они все о чем-то шепчутся потихоньку, Барней и Чак, – сказала Мэгги. – Что происходит, Изабель, скажи мне?

Мисс Эмми Дэвид закончила укладывать чемодан Изабель.

– Ваш друг, мистер Кохилл, пытался…

– Что пытался? – спросила Мэгги.

– Спросите бедняжку миссис Кеннер, – скромно потупив глазки, ответила мисс Дэвид.

– Он что, приволокнулся за тобой? И это все? – В горле Мэгги заклокотал смех.

– Это совсем не смешно, – сказала мисс Дэвид, закрывая чемодан и поднимаясь с пола. – Вот, пожалуйста, миссис Кеннер, дорогая. Может быть, позвать вам такси?

Изабель взяла в руки чемодан.

– Да, пожалуйста, – сказала она. – А моя сумочка в конторе Барнея. Ты принесешь мне ее, Мэгги?

– Конечно, детка.

Мэгги быстро вернулась с сумочкой в руках и передала ее Изабель. Барней не показывался. На губах мисс Дэвид блуждала неодобрительная улыбка. Она поправила на своей монументальной груди широкую шелковую блузку. Затем на довольно маленьких ножках двинулась к двери и крикнула: «Такси! Такси!»

Мэгги пошла проводить Изабель, в одной руке у которой был чемодан, а в другой сумочка.

– Ну, теперь мы одни, детка. Скажи мне, что нужно Барнею?

– Ничего, – сказала Изабель. – Ничего.

Она сжала пухленькие пальчики Мэгги и поспешила по дорожке, не обращая внимания на горячие похотливые взгляды немца-туриста. За воротами ее ожидала мисс Дэвид, разодетая в пестрые шелка, с фальшивыми драгоценностями, сверкавшими в ярких солнечных лучах, и распространявшая вокруг себя крепкий аромат пачулей.

– Вы такая счастливая, что уезжаете отсюда, моя дорогая, – шептала она. – Ужасные люди! Просто ужасные! Я знаю. О, если бы у меня были деньги, я немедленно улетела бы отсюда. Да, да. Ужасный человек этот Кохилл. Ужасный!

У ворот остановилось такси. Изабель – голова ее кружилась, она была на грани обморока – села в машину.

– Благодарю вас, мисс Дэвид, – сказала она старой мулатке.

– О, мне было очень приятно помочь вам. Очень приятно.

Еще раз сверкнули на солнце яркие шелка и фальшивые драгоценности, и мисс Эмми Дэвид вернулась в дом. Такси тронулось. «Я никогда больше не вернусь в этот дом, – торжественно обещала себе Изабель. – Все кончено с этими людьми, все кончено с этим грязным делом. Я отдам Чаку этот проклятый несессерчик, и все. С этой минуты я сама позабочусь о себе. Только сама».

2

Грегори Фолл вошел в вестибюль отеля «Националь», все еще держа в руках телеграмму и недоумевая по поводу совпадения в именах. Одетый в серое носильщик поставил его багаж около конторки портье.

На стене за конторкой висели огромные цветные фотографии достопримечательностей острова. Под фотографиями сидела молодая женщина в черном кружевном платье. Она улыбнулась Фоллу и прочитала записку, которую он ей подал.

– Ах, да, вас послали из конторы Кука. Будьте любезны, заполните эту анкету.

Вопросы анкеты были напечатаны на английском, французском и испанском языках. Это для полиции. Заполнив столь знакомые ему графы относительно его возраста, имени и номера паспорта, он украдкой бросил взгляд на холл. Четыре мягких кресла и две пальмы в горшках. Обстановка малообещающая. Сзади виднелась столовая с дюжиной столов, покрытых белыми льняными скатертями. На каждом столе одинокий цветок, совершенно высохший в горячем сухом воздухе. Все выглядело безрадостно и скучно. Паршивенький четырёхразрядный отелишко.

Молодая женщина сняла с доски, висевшей сзади на стене, ключ, привязанный к огромному деревянному, величиной с севильский апельсин, шару. Она подала его носильщику Фолла, сказав при этом на ломаном английском языке:

– Ванны нет.

– Что? – не понял Фолл.

– Я говорю, в номере нет ванны, – более резко повторила женщина. – Комната очень хорошая, но без ванны.

– Что ж, хорошо.

По мраморной лестнице он поднялся вслед за носильщиком на второй этаж. Даже лифта не было. Комната душная и грязная. Фолл поднял штору, вышел на маленький балкончик и взглянул на крыши домов напротив. На одной из крыш какая-то женщина поливала цветы, на другой мальчишка возился в голубятне. Улица была невероятно узкая, Фоллу казалось, что он может перепрыгнуть через нее. Он снова опустил штору и вошел в комнату.

Он устал, чертовски устал. Вот уже в течение четырех месяцев он путешествует по заданию журнала: Америка, Индокитай, Германия, Франция. Ни в одном городе он не прожил целую неделю. Нигде даже не распаковал полностью свои вещи. А теперь одиночество путешествия и Постоянные заботы о выполнении заказа в срок временно остались позади. Он открыл чемодан, достал полную бутылку шотландского виски, распечатал ее и налил себе двойную порцию. Потом снял пиджак, развязал галстук и лег на кровать со стаканом в руке. «Ничего, все будет в порядке. В конце концов, я могу позволить себе выпить один-другой стаканчик», – успокаивал он себя.

Нельзя сказать, что вино мешало его работе. Он никогда не пил накануне съемочных дней. Но несколько лет тому назад он обнаружил, что вино способно залечивать мелкие раны, от которых он страдал, может быть, в гораздо большей степени, чем это могло показаться посторонним. Он вообще очень легко сердился и был чрезвычайно чувствителен к оскорблениям. Работая, он сдерживал себя. Но потом, во время отдыха, из-за безобразного поведения, в которое выливались неумеренные попойки, он наживал себе больше врагов, чем друзей. А вскоре прибавилось еще одно беспокойство. Он понял, что периодические попойки становятся для него необходимостью. Они успокаивали его.

И сейчас он приближался к такому периоду запоя. Он чувствовал все признаки: усталость от путешествия, отдаленность от дома, и сегодня у него получился очень неудачный день, полный раздражающих мелочей. Искушение выпить было слишком велико. Он налил третий стаканчик шотландского.

«В конце концов, – думал он, – у меня есть все основания для раздражения. Фрилансер не явился, девушка ловко меня обчистила, к тому же я оказался в этой паршивенькой комнатенке, в которой никогда бы не позволил себе остановиться, будь я в Штатах. Но это все не имеет никакого значения. Так ведь? В каждой работе есть свои неприятные моменты. Да, между прочим, фамилия этой девушки Кеннер. Так ведь? Возможно, она жена того самого фрилансера? Вот будет смеху-то! И что это я, дурак, не обратил внимания, есть ли у нее обручальное кольцо?»

Он поставил на пол пустой стакан и развалился на кровати. Виски было замечательным и здорово его подогрело. Но достаточно. Сегодня вечером он не хочет быть таким, как в прошлый раз. Это случилось три месяца назад: он поскандалил в баре, и ему пришлось выложить три сотни баксов, чтобы утром откупиться от тюрьмы в Сайгоне. Он подошел к умывальнику, освежился и надел чистую рубашку. Потом запихнул «лейку» в боковой карман, чтобы ее не было видно, и спустился вниз уже в более веселом настроении.

Он не будет себя слишком изнурять. Это довольно легкий заказ. Пальма – красивое местечко, а на свете так много хорошеньких девчонок. Улыбаясь, он шел по узким многолюдным улицам.

Чарльз Кеннер, пригнувшись вперед, как жокей перед стартом, гнал свой мопед по извилистым и пыльным улицам. Он резко затормозил перед пансионом Мэгги. Немцы-туристы с интересом взглянули на него, а затем снова углубились в свое домино. Они его уже видели.

Мэгги в столовой давала Розалии указания относительно обеда. Чак подкрался к ней сзади и обхватил рукой полоску голого тела между юбкой и нагрудной косыночкой. Потом, чисто механически, рука начала скользить по ягодицам.

– Угадай, кто?

– Эй, Чак, – улыбнулась она ему.

Розалия окинула их сердитым взглядом, потом захватила целую горсть вилок и ножей и начала раскладывать их на столах. На ее широком крестьянском лице легко можно было прочитать выражение крайнего неодобрения. Но Чак его не замечал. Его руки гладили бедра Мэгги, и он улыбался, глядя на ее сочные губы, ожидавшие его поцелуя.

– Что нового? – спросил он.

– Она вернулась, – сказала Мэгги. – Изабель вернулась.

– Когда?

– Она была здесь минут десять назад. Ушла искать тебя.

Сказав это, Мэгги притянула Чака к себе и запустила руки под его рубашку. Но того больше не интересовали ласки. Он резко задвинул молнию на рубашке, заставил ее быстро убрать руки.

– Перестань, слышишь? – сказал он. – Барней может увидеть.

– А, Барней… Черт с ним. Почему Изабель вернулась – вот что я хотела бы знать. Ты ведь, кажется, обещал отделаться от нее окончательно.

– Это неважно. Куда она поехала отсюда?

– Искать тебя.

– Ты это уже говорила, – буркнул он. – А вот куда?

– Откуда я знаю? – рассердилась Мэгги.

– Барней видел ее?

– Да. Он из-за чего-то страшно бесился, Чак. Кричал, что ты ему не рассказал чего-то.

– А где Барней сейчас?

– Хм, кого это интересует?

– Меня. Скажи ему, что я здесь, слышишь, Мэгги?

– Успеется, – улыбнулась Мэгги. Она прижалась к нему своим крепким телом, но он вырвался.

– Где Барней? Барней, где ты?

Дверь с другой стороны холла открылась с подозрительной поспешностью, и на пороге показался Барней Кохилл. Он смотрел в столовую, мимо Чака. Потом, ткнув пальцем в сторону Мэгги, сказал:

– Иди отсюда, козочка. Пойди помоги Розалии на кухне. У нас тут с Чаком дело.

– Сделай это, сделай то, – надула губки Мэгги. – Все время только и получаю от тебя одни приказания.

Но тем не менее она послушалась. Барней, все еще глядя поверх плеч Чака, внимательно следил, как удалялась Мэгги, нарочито раскачивая своими крепкими крутыми бедрами. Когда кухонная дверь за ней закрылась, он покачал головой, потом подошел к Чаку, положил свою волосатую татуированную руку ему на плечо и подтолкнул его к себе в комнату.

Там он запер за собой дверь и сказал:

– Ты попал в беду, мой мальчик. В большую беду. Тебя ожидают крупные неприятности.

– Да что я, сам не знаю? – нервно пробормотал Чак. – Куда она пошла?

– Искать тебя, Чак.

– Почему ты не задержал ее здесь? – рассердился Чак.

Барней Кохилл сел за письменный стол и уперся локтями в каретку старой пишущей машинки. На столе валялось несколько французских романов в красивых блестящих переплетах. Одним из занятий Барнея был перевод их на немецкий язык для различных фирм. Он тупо посмотрел на яркие обложки и покачал головой.

– Я пытался, – зло проговорил он, – но ничего не вышло. И сверток у нее. Она привезла его сюда из Парижа.

– Нет, не может быть! – воскликнул Чак. – Ради всего святого, зачем она это сделала?

– Вряд ли связной, передавший ей сверток, оставил ей свой обратный адрес. Ты не мог догадаться об этом сам? Ты, гениальный мальчик?

Чак Кеннер в замешательстве разглядывал свои ботинки.

– Но откуда я мог знать…

– Но именно ты сказал, что она может это сделать, – проворчал Барней. – Ты обещал мне, что все будет в порядке. Мне нужно было бы сначала проверить твою голову, нормальна ли она. Ты – Чаклед Кеннер[2]. Вот ты кто.

– Перестань, слышишь?

– Я-то перестану! А вот ты, если бы не был таким набитым дураком, заранее бы знал, что она может выкинуть, если не согласится выполнить условия. Ты должен был предвидеть, что она примчится сюда, к тебе.

– Но…

– А что еще, по-твоему, она могла сделать, Чак? Бросить сверток в сортир? Счастье, что она не обратилась к копам.

– Что же мне теперь делать, Барней? В случае, если она отдаст мне сверток?

– Они его заберут сами, – сказал Барней. – Пусть это тебя не беспокоит. Я позвоню им.

– Значит, в конце концов все будет о’кей? – с надеждой пролепетал Чак.

Барней улыбнулся, но очень быстро улыбка сбежала с его лица.

– О’кей? О, конечно. Если только они не решат, что мы хотим украсть его.

– Но ты ведь им скажешь, что мы не собираемся этого делать?

– Конечно, скажу. Они могут мне поверить, да. Но только после этого не будут иметь со мной никаких дел. И это ты меня подвел! Ты и твоя дура-жена.

– Поверь, мне очень жаль, Барней Я никогда не думал…

– Конечно, ты никогда не думал. А тех людей нельзя дурачить. С ними нельзя шутить. Они просто не поймут твои шутки.

– Я знаю, но я…

– Убирайся! Немедленно найди свою суку жену и приведи ее сюда. Ну, быстро!

– О’кей. – Чак Кеннер пытался улыбнуться. – Ты только не кипятись так. Я все устрою.

– Давай, сынок. А эту свою целомудренную, невинную женушку припугни как следует, чтобы она держала свой не в меру честный ротик на замке.

– Она будет молчать, – мрачно проговорил Чак.

– Да, так будет лучше для нее. И еще одна вещь, Чаклед, держи свои руки подальше от Мзггиных юбок.

Чак Кеннер отступил немного, пытаясь изобразить на своем лице удивление.

– Мэггиных? Ты что, с ума, что ли, сошел?

– Может быть, – сказал Барней. – Но помни одно, Чаклед: я поручился за тебя и за твою жену перед теми людьми в Париже. Но теперь я вижу, что совершил ошибку. Будь я злым человеком, я бы признался им в своей ошибке. И это было бы очень плохо для тебя. Понял? А насчет Мэгги – ты тоже попомни мои слова, когда в следующий раз придешь в мой отель. Слышишь?

– Но ты все это выдумал, Барней! Мэгги, конечно, аппетитная штучка, но я никогда не рассчитывал, что у нас с ней может быть… Нет, я никогда не думал о ней так.

Казалось, Барней не слышал его. Он встал, направился к двери, отпер ее и кивнул головой.

– Ну, давай, иди, – сказал он, – принеси сверток как можно скорее. Я сейчас позвоню в Париж.

3

Сиеста закончилась. Магазины в Пальме снова открылись. Жители города лениво бродили по улицам, нагуливая аппетит. Хромые и слепые продавцы лотерейных билетов надрывали голоса, настойчиво упрашивая прохожих купить билеты. В киосках торговали слабыми напитками. Призывники расположенного на острове гарнизона толпами шатались среди прохожих. Это были юные мальчики, одетые в плохо сидящие на них формы, без гроша в кармане. Каждый вечер они проводили долгие часы, бесцельно разгуливая по городу и мечтая о доме.

На авеню, которой было присвоено имя генерала Франко, но которую жители по-прежнему называли Эль Борн, в изящных кафе продавались напитки, кофе и различные блюда из морских рыб. Тротуары были сплошь уставлены столиками. Маленькие трамвайчики, дребезжа и скрипя, доставляли с приморской окраины Торрено все новых и новых посетителей кафе. Мужчин-туристов в спортивных рубашках и с фотоаппаратами через плечо. Женщин в ярких платьях и цветных соломенных шляпках. У гомосексуалистов своя форма: сандалеты, узкие джинсы и шелковые рубашки. Щебечущими группками передвигались они от кафе к кафе, останавливаясь посплетничать и похихикать по адресу таких же молодых людей.

Красное солнце опускалось за фасад огромного древнего собора. Часы пробили семь раз. Для весны стояла очень жаркая погода.

Изабель Кеннер с чемоданчиком в руке шла по авеню Эль Борн. Вот уже почти два часа бродила она по улицам и уже дважды прошла Эль Бори. Чак рано или поздно должен прийти сюда. Он всегда бывает здесь в часы аперитива. Чак – постоянный посетитель кафе.

Изабель чувствовала себя отвратительно. Нервная, опустошенная, она потеряла всякую способность нормально мыслить. Она не спала с момента отъезда из Парижа и целый день ничего не ела. Она подумала, не сесть ли ей за один из столиков и не выпить ли коньяку. От денег Фолла осталось еще немного мелочи. Изабель выбрала бар «Лирико» – самый испанский и притом самый дешевый бар. Мраморные и железные столики охотно заполнялись вагоновожатыми, водителями такси и мелкими служащими. Туристы обычно сюда не заходили. Они предпочитали более, роскошные кафе на противоположной стороне авеню, с полосатыми навесами, просторными верандами, холодными и дорогими напитками.

Улыбаясь, к ней склонился официант. Он знал ее.

– Коньяк, – попросила девушка и снова закрыла глаза Она зажала чемоданчик между колен и в сотый раз со вчерашнего дня подумала, что же это может быть спрятано в красном несессерчике? «Вероятно, там есть фальшивое дно, – подумала она. – Вероятно, так. Если сейчас полиция схватит меня, они посадят меня в тюрьму. Надо отделаться от этой коробочки, что бы в ней ни было. В любой момент, пока она у меня, может произойти неприятность, беда».

Звук поставленного на столик блюдца заставил ее открыть глаза. Она уплатила официанту последними оставшимися у нее от займа у иностранца деньгами. От коньяка потекли слезы, но все же это было хоть дешевое, но спиртное. Она с благодарностью проглотила его, ожидая некоторого подъема настроения. Ей необходим был подъем. «Мне еще очень много нужно сделать. И в первую очередь – найти Чака». Она внимательно разглядывала прохожих. «Никогда его нет под рукой, когда он нужен», – думала она.

Прогуливаясь вдоль Эль Борн менее чем в ста ярдах от места, где сидела Изабель, Грегори Фолл упорно вел героическую внутреннюю борьбу с самим собой. Он ходил до тех пор, пока от трех стаканчиков шотландского осталось только воспоминание. Сейчас он томился. Его охватило настроение, хорошо знакомое любому иностранному корреспонденту, находящемуся в чужом городе: он был один в новом городе, у него нет сопровождающего, и ему предстоит долгий вечер, который нужно как-то убить. И трудно придумать какой-нибудь способ убить время без участия коньяка. Поэтому он все еще шел и шел. Шел до тех пор, пока не устал.

Проходя мимо длинной вереницы столиков, заполненных выпивающими, он бросил взгляд на другую сторону улицы. Еще больше столиков, еще больше людей за ними, еще больше официантов, наливающих напитки. Фолл решил, что в Европе прямо-таки невозможно избежать спиртного. Здесь целый день вино льется рекой.

Вдруг он остановился, забыв о вине. Он прищурил глаза, чтобы убедиться. «Да, это она. Совершенно верно. И она одна за столиком, а около нее пустая рюмка из-под коньяка». На его лице мгновенно вспыхнула улыбка. «Вот второй шанс. Или она не жена фрилансера – и тогда есть надежда на приятный вечер, или она жена фрилансера – и тогда она отведет меня к мужу». Он пересек улицу, лавируя между машинами. Он заметил удивление на ее лице, когда она увидела его.

– Хэлло! Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

На сей раз никакой попытки убежать. Она даже, кажется, обрадовалась, увидев его. Придвинула стул и улыбнулась ему.

– Садитесь, – пригласила она. – Знаете, только после того как мы расстались, я узнала, что у нас с вами есть нечто общее.

– А именно? – спросил Фолл, вытягивая под столом свои длинные ноги.

– Вы Грегори Фолл, фотограф?

– Да, – кивнул он.

Он чувствует, что его улыбка исчезает. Так, значит, она все-таки жена фрилансера. Жаль. Это исключает возможность приятно провести вечер: музыка, мягкий свет, хороший ужин и вино. Но все равно! «Пожалуй, хорошенькая жена сделает компанию фрилансера более приятной».

– Оказывается, мой муж должен написать для вас статью? – поинтересовалась Изабель. – Только я никак не могу его найти.

– Я тоже.

Оба засмеялись.

– Значит, сегодня днем мы с вами ожидали одного и того же парня? – спросил Фолл. – Интересно, что с ним случилось?

Подошел официант и взглянул на них с немым вопросом. Фолл повернулся к Изабель.

– Коньяк, – сказала она.

Фолл бросил официанту:

– Два коньяка.

Повернувшись снова к девушке, он обнаружил, что она куда-то исчезла. Потом он увидел, что она стояла на краю тротуара и энергично махала кому-то рукой. Разбитый мопед с трудом пробирался между автомобилями. Его водитель, блондин, повернулся и тоже махал рукой. Затем, нарушая все правила уличного движения, въехал на тротуар, и мотор, беспомощно кашлянув в последний раз, затих.

– Эй, Изабель! – крикнул он.

– Эй, Чак!

Блондин хлопнул себя по бедру кожаными перчатками. Потом обратился к Фоллу:

– Кто вы?

– Мое имя Фолл. Грегори Фолл. А вы Чак Кеннер?

На лице Кеннера расплылась широкая приветливая улыбка.

– Фолл? Я вас искал повсюду. Какое счастье, что я вас все-таки нашел!

– Чак, – перебила его Изабель. – Мне нужно поговорить с тобой.

Но Чак Кеннер не слушал ее.

– Потом, Изабель, потом.

Он сел между ними и бросил на стол перчатки. Потом наклонился вперед, положив руки на колени и слегка растопырив при этом локти.

– Ваша телеграмма немного опоздала, – начал объяснять он Фоллу. – И все перепуталось. Я ездил в аэропорт, затем проехал на конечную автобусную остановку в городе, но вы оттуда уже ушли. С тех пор я мотаюсь по всем отелям, разыскивая вас.

– А ты получил мою телеграмму? – спросила Изабель сердито.

– Она тоже пришла слишком поздно, – сказал Чак. – Ну вот, мы и собрались все трое. Надеюсь, вы простите меня, мистер Фолл. Я заказал вам номер в отеле «Средиземноморский». Все в порядке. Получится отличная статья.

– Да, остров действительно очень красивый, – безразличным тоном заметил Фолл, вглядываясь в напряженное лицо Изабель Кеннер.

– И как все дешево! А это очень важно. Нет? «Удешевленная Ривьера» – так, кажется, должна называться статья? Мне сообщили об этом из вашей редакции. У вас есть сигареты?

– Почти нет, – удивился Фолл. – А почему вы спрашиваете?

– Вот, смотрите.

Белокурая голова Чака Кеннера завертелась, как радарная антенна. Он кого-то искал. Затем, щелкнув пальцами, произнес: «Посст».

Чистильщик сапог в черных брюках и жилете быстро пробежал между столиками и встал перед Чаком на одно колено.

– Хэлло, Джонни! – произнес он. – Хотите почистить ботинки?

– Нет. У меня есть покупатель «Кемел».

Чистильщик открыл свой ящик.

Сколько пачек?

– Они получают из Танжера, – объяснил Чак. – Контрабанда. Четырнадцать центов лачка. Дешевле, чем в Штатах. Сколько вы возьмете?

– Три пачки.

Чистильщик достал три пачки, и Чак расплатился с ним в песетах. Затем чистильщик посмотрел на Изабель.

– Хотите «Шанель», леди? Французские духи. Всего один доллар за флакон.

– Вода, чистая вода. Разбей эти пузырьки, Чамп, – загоготал Чак.

Чистильщик улыбнулся.

– Может быть, нужен гуталин, Джонни?

– Это незаконно, Чамп, незаконно, – продолжал гоготать Чак. – У тебя нет разрешения на торговлю гуталином.

Чистильщик подхватил свой ящик и удалился.

– Вот видите? – спросил Чак Фолла. – Все здесь очень дешево. Даже импортные товары.

– Чак!

Он ответил, не глядя на нее:

– Потом, Изабель, потом. Сначала нужно заказать стаканчик для мужчин. Не возражаете?

– Нет, спасибо, я уже выпил, – ответил нетерпеливо Фолл. – Почему вы не хотите поговорить с вашей женой? Я подожду.

– О’кей!

Чак положил руку на колено Изабель. Фолл почувствовал легкий укол ревности, увидев, как рука блондина касалась ее обнаженной ноги. Но вдруг совершенно неожиданно девушка наклонилась и начала плакать. Взгляд, которым Чак окинул ее, выражал совершенно неприкрытую ненависть.

Фолл встал.

– Увидимся позже – бросил он.

– Нет, подождите, пожалуйста.

Чак рывком поднял свою жену со стула.

– Пошли, Изабель. Мы сейчас вернемся, мистер Фолл. Прошу вас, подождите, пожалуйста, – в отчаянии просил он.

Фолл снова сел и смотрел, как блондин поспешно тащил за собой жену сквозь толпу гуляющих испанцев. Ему не раз приходилось встречаться с такими парнями, как Кеннер. «Бездельник, типичный интернациональный бездельник. И почему это такие красивые девушки, как Изабель, влюбляются в подобное ничтожество? С этим приходится сталкиваться ежедневно. И вот они женаты. И совершенно очевидно, несчастливо».

«Лучше оставить этот коньяк, – уговаривал себя Фолл, – и отойти от них в сторонку. – Но, взглянув на пустую рюмку девушки, он глубоко вздохнул. – Черт бы ее побрал, хорошенькая девчонка! А если учесть, что у нее с мужем взаимная ненависть?.. Заманчиво? А?» Давно уже он не проводил время с такой красивой девушкой. «Да, весьма заманчиво. Но…, может сулить некоторые неприятности».

Пальцы Чака впились в нее, в ушах звучал его сердитый голос. Она знала, почему он сердится: она унизила его перед незнакомым человеком, на которого Чак хотел произвести наилучшее впечатление.

– Что случилось? – допрашивал он, с силой волоча ее за собой по Эль Борн. – Почему ты не сделала то, что тебе велели?

– Контрабанда? Рисковать получить десять лет тюрьмы? Ты этого хотел?

– А, заткнись ты, – грубо оборвал он ее. – Никакого риска не было. Все прошло бы как по маслу.

– О, да! – истерически рассмеялась Изабель. – Как по маслу! Но все кончено, Чак. Кончено! Я ухожу от тебя.

– Кого это трогает? Только скажи мне, пожалуйста, что случилось?

– Твой парижский друг дал мне письмо, в котором предупреждал, чтобы я не потеряла его посылку. Но я обнаружила это письмо только после того, как он ушел.

Это я предупредил его, чтобы он ничего не говорил тебе заранее. Так было бы легче.

– Легче?! – Сверкая от гнева глазами, она вдруг остановилась. – Легче? А что, между прочим, находится в этом свертке?

– И ты не знаешь? Ты их не нашла?

– Что нашла?

– Бриллианты, Изабель! Бриллианты стоимостью в триста тысяч баксов. Вот что в твоем свертке! А теперь давай-ка мне его сюда.

– Он в чемодане.

– Где???

– Там, около столика.

– Ты бросила его на пол вместе со своими лохмотьями?

– Ну, это уж твоя забота. Давай вернемся, и я тебе его отдам. А потом иди ко всем чертям, Чак. Я не желаю больше тебя видеть.

– Ты с ума сошла, – уговаривал он ее. – Ты должна была сделать все, что тебе сказали. Все занижаются этим в наши дни. Это давало бесплатный проезд домой.

– Но не мне.

– Ну что ты собираешься теперь делать? Ты пропала. Пожалуйста, не дожидайся от меня денег. У меня их нет.

– Возвращайся к своему фотографу, – сердито проговорила она. – Наконец-то у тебя появился шанс в жизни. Пиши свою статью. Только смотри, чтобы не узнали твое прошлое.

– Заткнись, – он сжал кулаки, собираясь ударить ее. – Отдай мне сверток!

– Хорошо.

Теперь, когда она, наконец, увидела его и когда все было кончено, у нее больше не было зла против него. Ей только хотелось как можно скорее уйти. Нетвердой походкой она вернулась в кафе и наклонилась за чемоданом. Фолл тотчас же встал и помог ей поднять его.

– Куда вы собираетесь? – спросил он ее.

Изабель взглянула на него и удивилась выражению его лица. Как будто он был ее мужем. «Словно только он сожалеет, что я ухожу», – подумала она.

Но стоящий позади нее Чак ответил, как обычно, ложью.

– Изабель устала. Она хочет пойти полежать немного.

Она открыла чемодан. Вынула оттуда юбку. Коробочки не было.

Тогда она встала на колени на пыльном тротуаре и принялась лихорадочно выбрасывать из чемодана белье, блузки… Прохожие с любопытством смотрели на нее. Но коробочки там не было.

– Что?! – кричал Чак. – Где сверток?

Он увидел ужас в ее глазах.

– Это… это было в красном несессерчике… Я положила его под юбку. Он пропал…

– А, черт, – закричал Чак. Он схватил ее за плечо и грубо оттолкнул в сторону. Затем, опустившись на колени, начал выбрасывать прямо на тротуар все, что было в чемодане.

Но красного несессерчика там не было. Чак побледнел. Он посмотрел сначала на Изабель, потом на Фолла.

– Что вы потеряли? – спросил Фолл.

– Кто-нибудь дотрагивался до этого чемодана, пока мы уходили?

На лице Фолла появилось жесткое выражение, глаза сверкнули холодным блеском.

– Если вы имеете в виду меня, то нет.

– Нет, нет, конечно нет, – трусливо поспешил ответить Чак и затем зло обратился к Изабель: – Что ты с ним сделала, ты, глупая сука? Давай рассказывай, что случилось?

Изабель плакала. Фолл с трудом удерживался, чтобы не ударить Чака Кеннера.

– Я… Барней открывал чемодан у себя в отеле. Но я положила коробочку обратно. Я хорошо это помню.

– Ты уверена?

– Да. По-моему, все так и было.

– Значит, Барней его забрал, – пробормотал Чак Кеннер. – Этот сукин сын хочет меня надуть.

Он взглянул сначала на Фолла, потом на девушку.

– Я сверну шею этому негодяю, – злобно прошипел он.

Сидящие за соседними столиками посетители стали обращать на них внимание. Фолл, не глядя на Чака, Кеннера, нагнулся и начал подбирать вещи Изабель и укладывать их в чемодан. Он услышал, как затрещал мотор мопеда, а затем раздался голос Чака:

– Послушайте, Фолл, это очень важно, то, что она потеряла. Я вернусь через полчаса. Вы подождете меня?

Фолл не ответил. Его глаза встретились с глазами девушки, помогавшей ему укладывать вещи в чемодан.

– Вы подождете? – повторил Чак.

– Уходите, – рассердился Фолл. – Убирайтесь отсюда!

Чак Кеннер, не снимая рук с ручек мопеда, подождал с минуту. А история-то поворачивается не особенно благоприятно. Этот знаменитый фотограф уже пришел в ярость от Чака. А он знал, что будет еще хуже, если Фоллу станут известны и остальные его делишки. Он оттолкнулся от тротуара и, набирая скорость, помчался по Эль Борн. И прежде чем он вспомнил об Изабель, он уже повернул на Рамбла. «Все кончено. Наконец-то я от нее отделался. Ее счастье, что я не свернул ей шею».

Фолл и девушка даже не взглянули вслед удаляющемуся Чаку. Фолл закрыл чемодан и поставил его под стол, потом помог девушке встать на ноги.

– Мне надо скорее уйти, – произнесла она нерешительно. – Я не хочу, чтобы Чак застал меня здесь, когда вернется.

– Садитесь, – сказал Фолл. – Вам нужно выпить. Официант, два коньяка.

Она позволила ему усадить себя. Фолл посмотрел на вырез ее блузки, на длинную изящную линию шеи.

– Почему вы не уйдете от него? – спросил он.

– Я уже ушла. Но у меня нет денег, а потому я вынуждена остаться в Пальме. И до тех пор пока я буду в городе, в любую минуту я могу встретиться лицом к лицу с Чаком.

У Фолла даже замерло сердце от мысли, которая только что пришла ему в голову. А почему бы и нет? Если она примет его предложение, он с удовольствием возьмет ее к себе на работу. Ему страшно не понравился Чак.

– Послушайте, – решительно проговорил Фолл, – мне здесь нужен помощник. Кто-нибудь, кто ездил бы со мной по всему острову. Насколько я мог понять, Чак весьма неподходящая для этой цели кандидатура. Прежде всего он, кажется, очень занят какими-то другими делами. А как насчет вас? Я вам хорошо заплачу. У вас будет совершенно самостоятельный заработок.

– Но я не писательница.

– А мне и не требуется писатель для тех коротких фотоновелл, которые я собираюсь снять. Мне нужен кто-нибудь, кто сможет мне все показать, кто сможет просто изложить на бумаге все, что мы здесь сделаем. А у нас там есть люди, которые напишут отличную статью. Ведь даже если бы со мной работал Чак, его статья никогда бы не пошла в журнале. Ее бы использовали как материал для настоящей статьи. Вот и все.

Он увидел, как в глазах Изабель сначала родилась, а потом медленно угасла надежда.

– Мне очень нужна работа, – прошептала она. – Очень нужна. Но вы не знаете Чака. Ему до безумия хочется самому получить эту работу. Он убьет меня.

– Ну, в конце концов, хозяин, – твердо сказал Фолл. – И пять минут назад я уволил Чака. А теперь подумайте хорошенько, прежде чем ответить. Хотите поступить ко мне на работу, или мне придется обратиться к кому-нибудь еще?

Он не был уверен, что она слышала его слова, так как в это время авеню наполнилась оглушительным шумом. Все прохожие остановились, чтобы посмотреть. Кто-то за спиной Фолла проговорил возбужденно:

– Это процессия. Это репетиция процессии.

Они шли вверх по авеню. Двое мужчин отбивали на барабанах марш. За ними следовали двое всадников, на которых были черные сапоги, черные брюки и белые брыжи. Затем в меркнущем свете дня двигались в два ряда фигуры в наброшенных на голову капюшонах, с незажженными свечами в руках. Белые капюшоны, сделанные в виде конуса, с черными отверстиями для глаз и рта. А за ними шествовала деревянная статуя Святой Девы с протянутой для благословения рукой. При ее приближении все испанцы кланялись ей и осеняли себя крестным знамением. Замыкал процессию оркестр, громко игравший мелодии, обычно сопровождавшие бой быков. Барабаны, тромбоны и другие духовые инструменты буквально оглушали.

Фолл автоматически схватил «лейку» и сделал четыре, хороших снимка. Затем, так же автоматически, он встал со стула, зашел вперед процессии и сделал еще несколько снимков. Потом он увидел Изабель Кеннер. Она сидела, обхватив голову руками, и горько плакала. Фолл забыл о параде, забыл о снимках, забыл о своих планах с нежной музыкой, мягким светом и приятным вечером.

– Не плачьте, – успокаивал он, – расскажите мне все. Может быть, я сумею вам помочь.

Музыка уже замирала вдали. Посетители кафе снова вернулись к своим столикам. Испанские солдаты бежали вдогонку за процессией, очевидно, рассудив, что любое зрелище лучше той невыносимой скуки, которая ожидала их и в этот вечер.

Изабель Кеннер подняла на Фолла темные глаза, наполненные слезами. Сделав глубокий вдох, она попыталась остановить рыдания.

– Да, я должна рассказать кому-нибудь обо всем, – с трудом проговорила она. – У меня такие неприятности…

– Расскажите мне. Вероятно, не все так уж плохо, как вы думаете.

Она попыталась улыбнуться сквозь слезы. Потом вдруг засмеялась, как показалось Фоллу, немного истерически.

– Перестаньте, – резко произнес он. – Ну, перестаньте же!.

– Я не могу… – говорила она продолжая смеяться. – Я не могу… Я только что потеряла бриллианты стоимостью триста тысяч долларов.

– Что?

– Да. И что хуже всего – это не мои бриллианты.

4

Париж. Вечер. Весна. На Елисейских полях в наступающих сумерках автомобили начали включать фары.

Вот осветилась ярким пучком света Триумфальная арка.

В одном из зданий на боковой улице, не более чем в десяти минутах ходьбы от больших модных салонов и ресторанов-люкс, маленький человечек включил настольную лампу и уселся за пыльным столом. Медленно разворачивал он свою покупку: булка, чесночная колбаса и немного сыра. Он сидел в пальто, потому что ему было холодно. Ему всегда было холодно.

Он осмотрел письменный стол. Никаких сообщений. Он отлучался на час. Никаких посетителей он не ожидал. На стеклянной двери, ведущей в его контору, матовыми буквами было написано на четырех языках – испанском, английском, французском и немецком – «Разменная, экспорт-импорт, Морис Ле План».

Но никто никогда не заходил в этот узенький чуланчик менять деньги. И вообще никто никогда сюда не заходил. И хотя слова «экспорт-импорт» приближались к – истине, никакого импорта, собственно, не было.

Директор и единственный служащий этой никому не известной фирмы развернул газету и углубился в изучение результатов последнего футбольного матча между Дижоном и Лионом.

Он съел половину булки и колбасы. Это был хилый, хрупкий человечек. По французскому паспорту, который лежал у него в кармане, ему было сорок лет, волосы седые, глаза карие, особых примет не имеется.

Его имя, согласно тому же паспорту, Морис Лe План, французский гражданин по рождению. Но две последние записи, не соответствовали действительности. Его настоящее имя? Он сам с трудом помнил его. Он жил в стольких странах, под столькими, фамилиями… Сам он считал, что родился в Вене и был незаконнорожденным сыном австрийского кавалерийского офицера и венгерской портнихи. Одно время у него была даже фотография его отца. Во всяком случае, это была фотография человека в форме офицера австрийского кавалерийского полка. Но абсолютной уверенности в том, что это его отец, у него не было. Сначала он жил у приемных родителей, затем оказался в сиротском доме. А потом? Он мог бы назвать несколько тюрем. В семи различных странах. Он мог бы написать целую книгу о тюрьмах. Но… предпочел изменить имя.

Имя Ле План он взял после освобождения Европы. Он прочитал в газете, как какой-то государственный деятель заявил, что сейчас, когда Германия уже не представляет никакой угрозы, Европа должна выработать план. План. Ему понравилось, как звучит это слово. План. И он решил окрестить себя этим именем. Ле План. Отличная фамилия! Как насчет имени? Морис звучит очень по-французски. Морис Шевалье. Морис Ле План.

Имя Ле План отлично прижилось к нему. На бирже он нашел эту интересную работу. Правда, как всегда, он действовал только в качестве посредника между покупателем и продавцом. А в этой работе всегда много неприятностей. Всегда одна сторона немного страдает: или покупатель, или продавец.

И на своем жизненном опыте человек, известный под именем Морис Ле План, убедился, что виноватым всегда оказывается посредник. И посредник же всегда расплачивается. Правда, в том деле, к которому Ле План примкнул сейчас, все обстояло несколько иначе. Эта прибыльная экспортная торговля была организована гораздо лучше.

Но в настоящий момент он думал не о делах. Только вчера он оформил очередной контракт, а пока еще не было необходимости подготавливать следующий. Он думал о своей любовнице, которая сейчас в своей уютной квартирке на бульваре Пуасонье готовит форель по-каннски. Его любимое блюдо. К сожалению, ему не придется отведать этот деликатес. Ее патрон совершенно неожиданно явился из Марселя. Патрон, оплачивающий квартиру.

Поэтому Морис Ле План ограничится булкой и чесночной колбасой, которые он и съедал в одиночестве в своей конторе. Он терпеливый человек. Посредник всегда должен довольствоваться тем, что Бог пошлет. Вот так-то.

Он перевернул страницу, на которой были изложены результаты футбольного матча, и поискал свой гороскоп. Он родился под знаком Тельца, и его гороскоп гласил: «В ближайшие дни будь осторожен в выборе друзей. Если в рискованном деле наметится неуверенность, действуй быстро, чтобы избежать серьезных неприятностей».

Он улыбнулся и перевернул страницу. Гороскоп на прошлой неделе обещал ему большое состояние. А теперь – «будь осторожен в выборе друзей». Разве не на этой основе держится его бизнес? Вчера он сделал хороший выбор, и на этой неделе ему больше ничего не придется выбирать. Поэтому гороскоп не имеет никакого смысла.

Раздался телефонный звонок. Громкий, как сигнал тревоги, в этой тихой комнате.

Он взглянул на телефон, не снимая трубки. На его лице появилось выражение страха и ненависти. Этот звонок не предвещал ничего хорошего. Он облизнул губы и снял с рычага своего врага. Металлическая трубка пронизала его холодом.

– Алло, – спокойно произнес он.

Он услышал, как где-то на междугородных станциях переругивались телефонистки: «Зачем вы разъединили? Говорит Барселона. Говорит Пальма-де-Мальорка. Одну минуточку».

Морис Ле План привалился к столу, замерзая в своем зимнем пальто. Он слышал, как бьется его сердце. Голос говорил по-английски:

– Это жених?

– Да, я жених, – ответил Морис Ле План. – Кто говорит?

– Нора, – назвался мужской голос.

– Да?

– Я решил, что мне лучше связаться с вами как можно скорее, – продолжал голос. – Невеста не поехала в путешествие. Вместо этого она вернулась сюда.

Морис Ле План судорожно сжал трубку, уставившись испуганными глазами на темное пятно на стене конторы. Он думал: «Это в первый раз».

Но во всем когда-то должен быть первый раз, даже в таких вещах, которых ты больше всего боишься. И вот, наконец, это случилось. Случилось без всякого предупреждения. Но страх постепенно проходил. Как ни странно, Ле План вдруг совершенно успокоился. Он считал, что знал, каким должен быть его следующий шаг в этом деле.

– Сколько вы хотите? – спросил он.

Но он ошибся. Ужасно ошибся. Голос там, далеко, звучал оскорбленно. Он был шокирован.

– Слушайте, вы меня неправильно поняли. Никакого надувательства с нашей стороны нет. Отнюдь нет! Просто она струсила. Она испугалась. Честное слово.

Морис Ле План судорожно глотнул воздух. Каким же идиотом он был, посеяв в голове Кохилла мысль о возможности вымогательства. Перед его мысленным взором встала эта голова с тусклыми черными волосами, с лысиной в виде тонзуры, с острым орлиным носом и хитрыми глазками. Теперь, когда он подал Кохиллу эту мысль, тот непременно ею воспользуется.

– О! – Ле План старался говорить спокойно. – Так, значит, подарок все еще у нее?

– Конечно, у нее. Вот почему я вам и звоню. Я не хочу, чтобы вы там волновались. Мы собираемся просто вернуть этот подарок вам, чтобы не было никаких неприятностей.

– Это очень мудро с вашей стороны, – сказал Морис Ле План.

– Но каким образом мы можем вернуть вам этот подарок? Сейчас у нас туговато с деньгами. Может быть, прислать в Париж ее мужа, если она оплатит проезд?

– Нет, – решительно заявил Ле План. – В этом нет необходимости. Я сам приеду за подарком.

– Но…

– Я вылетаю ближайшим рейсом. Понимаете?

– Послушайте, мне очень жаль, что так получилось. Но это не моя вина.

– Конечно, – сказал Ле План. – Я понимаю. Вылетаю завтра же утром с первым самолетом. Ясно? Приезжайте в аэропорт встретить меня. И захватите с собой подарок, Нора. Я не хочу видеться больше ни с кем из ваших друзей. Только с вами. Ясно?

Да. Я буду там один.

– Я телеграфирую вам номер рейса.

– О’кей!

– До свидания, Нора. Благодарю за звонок.

– До свидания, жених. Увидимся.

Ле План положил трубку на рычаг. В стекле, лежащем на письменном столе, он видел отражение своего лица. Оно было похоже на мокрую белую бумагу. Он нащупал в кармане коробку с галльскими сигаретами. Коробка оказалась пустой. Он сдавил ее в кулаке, превратив в маленький шарик. Да, мир снова повернулся к нему темной стороной. Посредник должен платить. Правда, на сей раз это не был выкуп. Спасибо и на этом. Подарок все же у невесты, и невеста хочет выйти из игры.

Да, он совершил ошибку. «Будь осторожен в выборе друзей». Вчерашний выбор оказался плохим. Он вручил состояние в руки ненадежного курьера, который не доставит его в Нью-Йорк. Перевозка задержится. Амстердамская контора будет беспокоиться. Мориса Ле Плана-начнут упрекать. Но он посредник, а посредник обязан все перенести и уцелеть. В конце концов, катастрофа не полная. Его хозяева еще не знают, что что-то случилось. Он может вылететь в Пальму завтра и к вечеру вернуться со свертком: Хозяину он будет рапортовать только об осечке. Осечка с доставкой. Конечно, это не понравится его хозяевам. Но лучше рапортовать об этом, чем о чем-нибудь другом. Например, о пропаже. С пропажами дело имеет Фрейтаг. При этом имени Мориса Ле Плана охватила дрожь. Он никогда не встречал Фрейтага и даже никогда не разговаривал с ним по телефону: Фрейтаг появлялся только тогда, когда посредник совершал ошибку в выборе курьера. Фрейтаг – это темная сторона жизни.

Ле План достал телефонную книгу и позвонил в авиакомпанию. Он шел на нарушение правил. Он не сообщил своевременно о происшедшей заминке с доставкой. Но посредник должен заботиться о своей шкуре. Если ему повезет, он еще может спасти себя.

Телефонный диск вращался слишком медленно. «Если повезет», – подумал Ле План. Он вспомнил гороскоп и перечитал его еще раз: «Действуй быстро, чтобы избежать серьезных неприятностей». Больше он уже не улыбался по поводу этого предсказания. Внезапно оно превратилось в жуткую правду.

Минхер Вильгельм Гроот не принадлежал к числу людей, читающих гороскопы. Он предпочитал финансовые страницы газеты. Он как раз просматривал курсы амстердамских бумаг, когда экономка пригласила его к обеду. Гроот всегда обедал в одно и то же время. В восемь часов вечера. Он никогда не обедал ни в клубе, ни в одном из амстердамских ресторанов. Иногда ой завтракал где-нибудь в публичном месте с членами правления какой-либо компании, которой он оказал честь быть ее председателем. Но это бывало не слишком часто.

Минхера Гроота не интересовал мир как таковой. Его интересовали только цифры, акции, рынки. Он ничего не знал о тюрьмах. Он никогда не слышал о человеке по имени Ле План.

И как раз сегодня вечером к нему пришел его коллега, и его провели в библиотеку. Экономка сказала, что дело срочное. Минхер Гроот неохотно отложил в сторону газету и предупредил экономку, чтобы она повременила подавать его любимый суп.

Его коллега, засунув руки в карманы, нервно ходил взад и вперед по библиотеке. Едва минхер Гроот успел закрыть за собой дверь, как он начал говорить. Он сообщил, что Амстердамский синдикат продал необработанные бриллианты на сумму в триста тысяч долларов двум покупателям из Соединенных. Штатов. Покупатели заплатили наличными клубу бриллиантовых дельцов и попросили доставить покупку в Штаты в недельный срок.

– Ну и что же тут необычного? – спросил минхер Гроот.

– До синдиката дошли тревожные сообщения, – сказал коллега. – Они хотели бы получить в связи с этим совет самого минхера Гроота.

Минхер Гроот нахмурился. Он не любил эту сторону дела. Его синдикат работает уже несколько лет. Главная его задача – поставлять бриллианты на американский рынок. Все было прекрасно организовано, и торговля протекала успешно. Американские покупатели в Лондоне, Париже, Амстердаме и Антверпене должны были платить наличными, и покупки доставлялись им прямо в Нью-Йорк. Это избавляло их от таможенных сборов в Штатах в размере десяти процентов, от уплаты налогов на предметы роскоши в размере двадцати процентов, и, конечно, они не обязаны были вносить эти покупки в свои приходные книги. Синдикат минхера Гроота задавал только два вопроса: когда и куда должна быть доставлена покупка. Затем синдикат начинал работать: находил обыкновенного пассажира, который за бесплатный проезд до Соединенных Штатов плюс еще несколько долларов соглашался доставить сверток. Посылка обычно находилась или лично при пассажире, или в его багаже. Синдикат никогда не прибегал к помощи контрабандистов-профессионалов. Свертки доставляли различные люди: студенты, нуждавшиеся в бесплатном проезде домой, иммигранты, туристы, слишком растратившиеся в Париже, некоторые служащие авиакомпании, которые хотели немного, но быстро заработать. Курьеры всегда менялись. Американскому казначейству редко удавалось поймать их.

Синдикат минхера Гроота был единственным и очень крупным. Сумма его ежегодных сделок достигала нескольких миллионов долларов. У него на службе состояло несколько очень хороших посредников и отличные контролеры-организаторы. Поэтому минхер Гроот был недоволен, когда его перед самым обедом потревожили по вопросам работы синдиката.

– Покупка не была отправлена, – объяснил Грооту его коллега. – Фрейтаг проверил. Он считает, что посредник не передал сверток курьеру.

Густые брови минхера Гроота высоко поднялись. Задумчиво почесывал он левое ухо. Это действительно довольно неприятное заявление.

Обычно с минхером Гроотом имели дело крупные американские покупатели. Они платили наличными. Кроме того, они вносили небольшую сумму за доставку, в зависимости от размеров их покупки. В данном случае, подсчитал минхер Гроот, оплата составила что-то около двух тысяч долларов. Если покупка доставлялась – покупатель терял эти деньги. Если не доставлялась – синдикат минхера Гроота лишался трехсот тысяч долларов. Причем покупатель мор еще потребовать с него и оплату перевозки.

Минхер Гроот сказал:

– Люди Фрейтага получили за доставку две тысячи американских долларов. Это его дело – предотвратить подобную оплошность.

– Конечно, Вильгельм, вот почему я и пришел к вам за советом. Фрейтаг спрашивает, какой политики следует придерживаться?

Минхер Гроот нахмурился. Он не любил иметь дело с людьми, подобными Фрейтагу. Синдикат, конечно, не выгадывал на контрабанде. Они отдавали оплату за доставку специальной организации, которая вербовала курьеров. Эту организацию возглавлял Фрейтаг. И Фрейтаг должен отрабатывать деньги. Члены синдиката – не контрабандисты. Они – торговцы бриллиантами, их задача – максимально удовлетворять потребности своих американских покупателей за наличный расчет. И это все.

– Политики? – переспросил он. – Что значит политики?

– У нас никогда раньше не было случая, чтобы покупка пропала таким образом. По всей вероятности, бриллианты украдены.

– О, это уже неоднократно пытались сделать, – сказал Гроот, – Да, да, неоднократно пытались, – повторил он. – Но вор обязательно предложит нам эти бриллианты. Мы дадим ему пять процентов стоимости, и он будет вынужден согласиться на эти условия. Скажите Фрейтагу, что я разрешаю в данном случае заплатить от пяти до семи процентов.

– Но Фрейтаг считает, что в данном случае посредник просто украл их и собирается продать где-то в другом месте, Вильгельм.

Брови минхера Гроота снова высоко поднялись. Но он ничего не сказал.

– И Фрейтаг ожидает приказаний, – продолжил коллега. – Если уж люди из нашей организации начнут воровать, то я не представляю, кому же тогда можно будет доверять.

Минхер Гроот подошел к письменному столу. Он взглянул на красивый набор ручек и карандашей, на стоявшую в сафьяновой рамке фотографию Греты и двух их детей, которые ежедневно, постоянно наблюдают с фотографии за работой мужа и отца, наслаждаясь счастливой, беззаботной жизнью. Он был бизнесменом. Подобные методы продажи синдикат практиковал вот уже много лет. Он не говорил своим коллегам, что и раньше уже не раз встречались подобные попытки со стороны курьеров завладеть товаром. Такие попытки были. И есть единственный способ пресечь их. За что Фрейтаг и получает свое жалованье. Недопущение подобных попыток входило в обязанности Фрейтага.

Да, минхер Гроот был прежде всего деловым человеком. И он не хотел утруждать себя мыслями об этих досадных перебоях в работе. Как глупо со стороны его коллеги обращаться к нему за советом по этому доводу.

– Посредники находятся в ведении Фрейтага, – недовольно произнес он.

– Да, Вильгельм, но предположим, этот посредник действительно украл посылку? Предположим, сейчас он уже где-нибудь продает ее? И вот Фрейтаг просит ваших указаний на этот случай.

Минхер Гроот кашлянул, потом посмотрел на Грету и на малышей.

– Нужно вернуть посылку, – сказал он.

– А как быть с человеком, укравшим ее? Мы ведь против насилия, Вильгельм. Вы обещали мне, что насилие никогда не будет применено.

– Да, да, – согласился минхер. Гроот. – Но сейчас – иной случай. Это, так сказать, наше внутреннее дело. Бывало, что курьеры пытались украсть. Но курьеры – обыкновенные люди, не знающие всей нашей организации. Другое дело – посредник.

– Ну и что же нужно сделать? Что мне передать Фрейтагу?

Огромные белые руки минхера Гроота протянулись к сафьяновой рамке. Он закрыл лица Греты и малышей.

– Я хочу, чтобы бриллианты вернулись, – сказал он. – Передайте Фрейтагу, он поймет.

5

Пекинская собачка, горячо любимая немцами-туристами, взглянула на ворота и во весь дух припустилась на крыльцо пансиона Мзгги, повизгивая от страха. Собачка хорошо знала этого человека. Он вкатил мопед на тротуар и прислонил его к изгороди. Когда он вошел в сад, там никого не было видно. Под полосатым зонтом рой мух облепил грязную посуду. Немцы-туристы были наверху, переваривали свой обед.

Кеннер вошел в дом. В холле было темно. Из кухни не доносилось никаких звуков! На какой-то момент у него мелькнула мысль, что Барней и Мэрги, захватив добычу, удрали. От страха у него пересохло в горле, и прерывающимся голосом он крикнул:

– Барней! Барней!

Сверху послышался голос:

– Зайди в мою контору!

Чак Кеннер пересек холл и со злостью пхнул ногой едва державшуюся на петлях дверь. На столе Барнея Кохилла стояла бутылка манзаниллы, а среди ярких разноцветных обложек французских романов валялся маленький липкий стаканчик. Чак слышал шаги спускающегося с лестницы Барнея. Он повернулся к двери, готовый к схватке.

Барней Кохилл оделся для выхода в город. Две полоски пластыря на его подбородке свидетельствовали о недавнем бритье под хмельком. На нем были чистая белая рубашка и несколько помятый бумажный костюм, а на обычно босых ногах красовались теннисные туфли. Входя в контору, он неловко завязывал красный с желтым галстук.

– Ты куда-то уходишь? – спросил Чак – Может быть, навсегда уходишь?

Кохилл даже не взглянул на него. Он повернул оконную раму, используя стекло в качестве зеркала, и пригладил галстук на своей толстой шее.

– Давай их сюда, – сказал Чак. – Ну-ка, Барней, давай выкладывай их.

Барней перестал смотреться в импровизированное зеркало и стоял, сложив руки на животе.

– Ну, принес их? – спросил он спокойно. – Отдала она их тебе?

– Нет, но она сказала мне, что, когда была здесь, ты обыскивал ее чемодан. Так что кончай валять дурака, ты отлично знаешь, что ты сам их взял.

Барней с силой сжал зубы, синие вены на шее вздулись. Но говорил он спокойно.

– Что представляет из себя посылка? Во что она была упакована?

– В красный несессерчик. Но перестань же валять дурака, Барней. Это не тема для розыгрыша.

– Красный несессерчик… – повторил Кохилл. – Полчаса назад я позвонил в Париж. Мой связной будет здесь завтра утром, чтобы забрать посылку. Я обещал привезти ему ее в аэропорт.

Он повернулся к бутылке манзаниллы и налил полный стаканчик светлой жидкости, будто это было обыкновенное пиво. Чак размахнулся и выбил стаканчик из его рук.

– К черту! – кричал Чак. – Тебе не удастся меня обмануть! Брось трепаться! Ты сцапал этот несессерчик, ты, паршивый сукин сын! А сейчас ты хочешь припугнуть меня связным!

Кохилл откинулся на спинку стула, его маленькие глазки буквально просверливали насквозь белокурого парня.

– Значит, она сказала тебе, что потеряла его, – медленно проговорил он. – И ты отпустил ее… Ты упустил ее с таким огромным богатством…

– Ты не вертись, Барней, – продолжал кричать Чак. – А за каким чертом ты приоделся? Я уже больше недели не видел тебя в рубашке. Куда это ты собрался пойти, когда я вошел? Ты собирался удрать! Вот что ты собирался сделать!

– Удрать? – В глазах Кохилла появился смех. Но только на какое-то мгновение. – Я собирался пойти в город, чтобы напиться там до бесчувствия. Потому что, сынок, я только что разговаривал с Парижем! Мой связной прилетает завтра. Понимаешь? Завтра!

Кеннер в нерешительности уставился на него.

– Так что же мы будем делать?

– Я скажу тебе что, – выкрикнул Кохилл. – Мы сейчас пойдем с тобой и не вернемся до тех пор, пока не найдем этот проклятый несессерчик. Вот что мы с тобой сделаем. Где сейчас эта сука? Где она?

– Она осталась в «Лирико» на Эль Борн. Она была там с этим фотографом Грегори Фоллом, я говорил тебе о нем.

– К черту фотографа! Тоже мне, вбил в свою деревянную башку! Если мы сегодня же вечером не найдем этот сверток, ты уже больше не напишешь ни одной строчки. Понял? Вот о тебе напишут. В полицейской газете! Ну, пошли!

Спрятавшаяся в холле собачка пулей выкатилась на улицу на своих коротких ножках. Но Чак Кеннер на сей раз даже не заметил ее. Он торопился вслед за обливающейся потом тушей Барнея Кохилла. Чак Кеннер был испуган не меньше пекинской собачки. Он вспомнил, что ему рассказывали о Барнее. Нет, он не был уверен в том, что это правда. Но в одном он не сомневался: он никогда раньше не видел Барнея в таком бешенстве.

* * *

«Несессерчик взял Барней Кохилл, только ему одному было известно, что в нем находится, – думала Изабель. – Может быть, именно поэтому он не особенно кричал, когда я в конце концов ушла от них. А то, что он обыскивал меня, это самый обыкновенный трюк, просто блеф, этим он лишь хотел подчеркнуть, что он не крал. Да, это предположение не лишено смысла. Ведь я действительно не теряла несессерчик после того, как ушла из пансиона. Я ни на минуту не выпускала из виду чемоданчик. За исключением одного раза… – Она взглянула на суровое лицо мужчины, сидевшего напротив нее. – Но нет, это даже смешно. Это Грегори Фолл. Он так же знаменит, как и журнал, в которой он работает. И кроме того, он ничего не знал об этой штуке до тех пор, пока я не рассказала ему обо всем несколько минут назад».

– Вот и вся моя история, – закончила она. – Грязная история, не правда ли?

– Вы поступили правильно, когда привезли эту посылку сюда, в Пальму, – сказал Фолл. – Пускай Чак о ней беспокоится. Это его затея.

– Его и Барнея. Если ее действительно захватил Барней, они сейчас, вероятно, дерутся не на жизнь, а на смерть. Чак ненавидит Барнея, хотя оба делают вид, что они большие друзья.

Фолл смотрел мимо нее на поток автомобилей, медленно продвигающихся по Эль Бори. Если эти типы не найдут несессерчик, они вернутся сюда. И тогда заварится история, которая в результате закончится в полицейском управлении иностранного государства, история, которой ему во что бы то ни стало надо избежать. Он снова взглянул на девушку. Он был один-одинешенек в этой стране, а она такая хорошенькая. Кроме того, она рассказала ему всю историю. И поскольку ему теперь все известно, он, волей-неволей, оказался вовлеченным в это дело. Разве не так?

– Послушайте, – предложил Фолл, – почему бы нам не пойти с вами куда-нибудь пообедать? Нечего сидеть здесь в ожидании новых неприятностей.

Изабель Кеннер улыбнулась. Она никак не могла решить, как ей поступить. Неужели она становится такой же, как Мэгги? Как тысячи девушек, живущих здесь? В полдень потерять одного мужчину, а уже к ужину найти другого? Ведь она совсем не знает этого человека, однако рассказала ему сугубо личную историю, разрешила ему дать ей взаймы денег, угощать вином. Он требует расплаты. Он ведь не святой. «И все же он обращается со мной по-человечески, – успокаивала она себя. – Он очень добрый. Ну что же, поскольку я слабая и поскольку мне сейчас нужно, чтобы кто-то поддержал меня…»

– Ну, хорошо, – согласилась она. – Я знаю одно место в Торрено. Огромная терраса с видом на море, а на другой стороне залива возвышается освещенный прожектором старинный собор. И маловероятно, что они заявятся туда, этот ресторан не принадлежит к числу тех, которые они обычно посещают.

Она видела, как Фолл улыбнулся, достал бумажник и позвал официанта.

– А если Чак и заявится туда, я сам с ним расправлюсь, – улыбнулся он.

Позднее, сидя на террасе за второй бутылкой какого-то особого вина, выбранного ею, Фолл внимательно и спокойно выслушал подробный рассказ девушки о ее жизни. Обычная история, какая случается при несчастливых браках, с безобразными сценами и неприязнью друг к другу.

«Но это ее версия, – предостерегал себя Фолл. – Вероятно, даже у такого негодяя, как Чак Кеннер, найдутся какие-нибудь мотивы в оправдание». Фолл никогда не был женат. Его длительные деловые поездки, пылкий темперамент и легкий успех, который он имел у определенных девушек, – все это заставляло его с подозрением относиться к прелестным незнакомкам. Ему трудно было поверить в полную правдивость рассказа Изабель. Он медленно потягивал вино и слушал ее. И чем больше он пил, тем легче становилось у него на душе, настроение его все больше повышалось. И когда он уже здорово напился, то от подозрений перешел к восторгам. Он снова улыбнулся ей. Но поскольку он все же ничего о ней не знал, Фолл старался найти какое-то мудрое решение.

Старший официант, марокканец, был жителем этого острова. Он разговаривал на шести языках. Он заметил, что на пальце Изабель нет обручального кольца. Значит, это любовники. А любовники швыряют много денег. Кроме того, он видел бумажник джентльмена, поэтому он подошел к ним, освещенным мягким светом, разливающимся от разноцветных фонариков на террасе, и показал толстую бутылку очень крепкого вина.

– Это ликер, сэр. Особый испанский ликер. Называется «Колизей». Попробуйте его. Очень хороший.

– Хотите? – спросила Изабель.

Фолл посмотрел на возвышавшийся на другой стороне залива готический купол собора, залитый светом прожекторов.

– Выпейте вы, – сказал он.

– Я не хочу пить одна, – нежно проговорила девушка. – Я совсем пьяная. Может быть, уже пора уходить?

– Почему?

Его сердитый тон несколько Удивил старшего официанта. «В конце концов, может быть, это муж и жена?» – подумал он.

– Но… Вы не чувствуете опьянения, Грег?

– Разве у меня вид пьяного?

– Нет, о, нет! Но мы ведь так давно пьем. И кроме того, мне нужно найти где-нибудь себе ночлег.

Сердитое выражение лица Грега сменилось веселым.

– Найдем вам где-нибудь местечко, – сказал он и кивнул старшему официанту. – Принесите два стакана, а бутылку оставьте здесь.

Ликер оказался сладким и очень крепким. Фолл пил его как виски.

– Мы с вами пили и болтали целый вечер, но вы так и не ответили на один мой вопрос. Хотите работать вместе со мной?

– А как насчет Чака?

– Забудьте о Чаке. Если вы поступите ко мне на работу, вам с сегодняшнего дня пойдет зарплата. Я все оплачу. Может быть, в этом клоповнике, где я остановился, найдется комнатка и для вас.

«Что это? Только маскировка? – Она улыбнулась, глядя на него невидящими глазами. Она думала только о своей слабости. – Да, он очень красив. В какой-то небрежной, суровой манере. Через две-три недели он покинет Мальорку, вероятно, уедет в Штаты и забудет обо мне, как только поднимется на борт самолета…»

Но сейчас она в стесненных обстоятельствах. В ее кошельке не было и тридцати песет.

– Да, – согласилась она. – Я с удовольствием приму ваше предложение о работе. Просто не знаю, как мне вас благодарить.

– Вот и отлично. Давайте допивайте ваше вино и пошли. Уже много времени.

Он слегка покачивался, когда проходил между столиками.

«Да, уже поздно, – подумала она. – Больше одиннадцати часов. Интересно, где сейчас Чак и Барней? Нашли они несессер или все еще ищут?»

От ночного воздуха она вздрогнула, хотя было очень тепло.

Фолл дожидался, пока она выйдет из дамской комнаты, стоя под ярким фонарем, висящим над входной дверью. Лицо бесстрастное, коротко остриженные волосы переливались золотом. И Изабель поняла, что несмотря на то что она провела с ним целый вечер, он совершенно чужой для нее человек. Ее снова охватила дрожь.

Старший официант сообщил, что такси уже ждет их, и через несколько минут они мчались по побережью от Торрено к городу.

– Это всего лишь на одну ночь, – говорил Фолл. – Завтра я достану машину, и мы отправимся в путешествие по острову. Сначала я хочу все осмотреть, а потом уж снимать. И эта поездка будет моим отпуском. Я хочу здесь отдохнуть и как следует повеселиться.

Изабель посмотрела на чемодан, стоявший у ее ног, и улыбнулась в темноте машины.

– Я уже упаковалась, – сказала она.

– Вот и отлично!

Такси проехало по залитой лунным светом плаца Майор. Кафе уже закрылось, улицы, выходящие на площадь, опустели. Где-то в темноте мяукали кошки. Такси медленно и осторожно въехало на узкую улицу.

– Отель «Националь», сеньор.

– Может быть, нам задержать машину? – спросила Изабель, выходя из такси. – На случай, если не найдется комнаты.

– Вы займете мою, а для меня они поставят кушетку.

Она взглянула на него. Это не тот мужчина, которого можно обмануть, сославшись на головную боль. Но все-таки она не будет спать с ним сегодня. Она не потаскушка. «Я хочу сегодня остаться одна и все обдумать», – решила она.

Такси уехало. Фолл шагнул по направлению к двери отеля.

– Где-то здесь должен быть звонок, – сказал он, ощупывая стену.

Две крепких руки обхватили Изабель сзади. Оглянувшись через плечо, она увидела лицо Чака.

– Пошли, – шептал он. – Давай пойдем.

– Эй, минуточку! – повернулся к ним Фолл.

Огромный мужчина, одетый в светлый бумажный костюм, преградил ему дорогу.

– Это не твое дело, – произнес мужчина. – Мой друг пришел за своей женой.

Тем временем Чак тащил Изабель к мопеду, стоявшему под аркой на площади.

– Нет! – кричала она. – Нет!

Фоллу показалось, что огромный мужчина запрыгал и затанцевал. Но это было только действие выпитого им вина. Человек стоял на месте. Фолл выбросил левый кулак, но человек ловко увернулся.

– Поди прочь, – прошептал он. – Не ввязывайся в неприятности, Джакки.

И тут Фолла охватила черная злоба. Он начал медленно наступать на толстяка и в темноте размахнулся в том направлении, откуда доносилось его дыхание. Он услышал, как толстяк застонал от боли, и увидел, что тот прислонился к стене, оставляя свободным проход к площади. Фолл побежал. Кеннер прижал Изабель к стене, заслонив ее, как щитом, своим мопедом. Фолл схватил за ручки мопед и отбросил его в сторону словно игрушку. Но в Кеннере он встретил достойного противника. Его кулак с силой опустился на левое ухо Фолла, так что даже зубы заныли. Фолл тряхнул головой, и вдруг дикая злоба начала в нем утихать. Он успокаивался. Фолл оттащил Изабель, не обращая внимания на крики, и увидел Кеннера с высоко поднятыми кулаками. Теперь на Фолла нападали с двух сторон. Коренастый блондин бросился в атаку, высматривая у Фолла незащищенное место, чтобы поразить его. Но Фолл твердо и спокойно стоял на ногах, отражая мелкие выпады блондина градом стремительных ударов. Кеннер упал. Потом Фолл услышал, как он поднялся и что-то сказал толстяку, и они оба набросились на Фолла.

Увидев Кеннера с вытянутыми руками, старающегося нанести удар, Фолл немного отступил в сторону и, когда Чак поравнялся с ним, крепко обхватил его. Дикая радость захлестнула Фолла. Это тебе не драка на ставку в баре, для этой драки есть особые причины.

– Иди сюда, сукин ты сын! – услышал Фолл собственный крик, – Иди сюда, получи сполна!

В домах на площади начали открываться окна. В ночном воздухе затрещали быстрые испанские слова. Свет из окон осветил место драки, и Фолл увидел, как толстяк подкрадывается к нему с камнем в руке. Кеннер снова начал прыгать впереди, стараясь нанести удар. Но Фолл прислушивался только к тому, что происходило сзади. Когда дыхание толстяка стало ощущаться совсем близко, Фолл быстро повернулся и ударил толстяка в уже переломанный когда-то нос. Толстяк пошатнулся и с глупым видом уселся на тротуарную плиту.

Испугавшийся Кеннер отступил немного назад и взмолился:

– Перестаньте, Фолл, прекратите хоть на одну минуту. Мы хотим получить то, что принадлежит нам. Вы слышите?

– Давай выходи, – рычал Фолл. – Выходи и защищайся!

– Отдай мне посылку, Изабель. Скажи нам, где ты ее спрятала?

– У меня ее нет, – кричала Изабель. – Перестань драться! Вы все перестаньте! Немедленно перестаньте!

– Мы не уйдем отсюда без посылки, – раздался голос толстяка. Он все еще сидел на тротуаре, голос у него охрип, а руки были мокрые от крови, обильно текшей из перебитого носа.

– У меня ее нет! Я повторяю вам: у меня ее нет! – продолжала кричать Изабель.

Вдруг испанские голоса зазвучали громче. Фолл поднял руку, но тут перед его налитыми яростью глазами возникло смуглое лицо. Затем человек со смуглым лицом слегка откачнулся в сторону, и в тот же момент дубинка полицейского больно ударила Фолла по руке. Рука сразу онемела. Полицейский снова замахнулся, но на сей раз Фоллу удалось отпрыгнуть. Послышались сердито задаваемые вопросы на быстром испанском языке.

Фолл смущенно слушал, как Изабель, Чак Кеннер и толстяк, окружив полицейского, одновременно что-то ему говорили. Фолл опустил кулаки и потер онемевшую руку. Итак, еще одна драка, еще одна тюремная камера. Опять случилось то, чего он так боялся, давая клятвенное обещание не повторять подобного. Но ведь на него напали! Что ему оставалось делать?

Полицейский энергично жестикулировал. Чак Кеннер протянул ему пачку сигарет, к которой все одновременно потянулись. Полицейский засмеялся. Странный звук в тишине ночи. Фолл увидел, как Кеннер и толстяк завели мотор. Полицейский что-то крикнул Фоллу, поманив его к себе.

– Он хочет, чтобы вы пожали друг другу руки, – объяснила Изабель. – Сделайте это, а то не оберетесь неприятностей.

Толстяк, рука которого была еще в крови, выдавил из себя улыбку. Чак Кеннер с перекошенным от ненависти лицом последовал его примеру: слабо улыбнулся, протянул Фоллу руку и сквозь сжатые зубы тихо прошептал:

– Мы еще вернемся, Фолл. Нам нужна эта вещь, и вы это отлично знаете. Скажите ей, чтобы она отдала.

– Она нам нужна сегодня же вечером, – добавил толстяк. – В противном случае Изабель ожидают большие неприятности. Понятно?

– У меня ее нет, – повторила Изабель. – Честное слово, Барней, у меня ее нет.

Испанский полицейский казался удовлетворенным: иностранцы помирились между собой. У него не было никакого желания тащить их в префектуру в такое время ночи, тем более что его дежурство скоро кончалось. Кроме того, туристов нельзя обижать. Так гласят правила.

– А теперь все расходитесь, – скомандовал он по-испански. – Все по домам, и чтобы было тихо.

Все пожали ему руку. Двое на мопеде поехали через площадь. Высокий сердитый джентльмен и девушка пошли вдоль улицы. Полицейский взглянул на зрителей, высунувшихся из окон домов.

– Не надо этих колонистов пускать в Европу. Они не умеют себя вести.

Его соотечественники громко засмеялись. Окна закрылись. Довольный своей остротой, полицейский отправился в свой участок.

– Они не уехали, – сказала Изабель Кеннер Фоллу, подходя к отелю «Националь». – Они вернутся через несколько минут, ведь теперь им известно, где я нахожусь.

– Пусть вернутся, – ответил Фолл.

– Нет, вы ничего не понимаете. Они ушли потому, что здесь был полицейский. Но раз я сказала, что этой вещи у меня нет, они вернутся и поднимут скандал. Мне надоели эти ссоры с Чаком, я хочу уехать.

– Сейчас?

– Да. А почему бы и нет? Я знаю гараж, где мы можем нанять машину. Если вы заплатите хозяину лишних сто песет, он не будет возражать, что его разбудили среди ночи.

– Куда мы поедем в такое позднее время? – спросил Фолл.

– В пятнадцати милях отсюда есть замечательное курортное местечко. Там два отеля. Я уверена, мы найдем там комнату. Если нам удастся уехать сейчас, Чак больше не будет нас беспокоить.

– Но уже почти полночь. Почему мы должны позволить им выпроводить нас из города?

– Просто так будет лучше, вот и все, – произнесла она с легким раздражением. – У меня действительно нет этих проклятых бриллиантов. И я не желаю провести всю ночь в споре с двумя маньяками. Кроме того, у меня здесь нет комнаты. Если я сейчас зарегистрируюсь в отеле с вами, Чак придет с полицейским и заберет меня домой. В Испании муж – хозяин.

Фолл позвонил в дверь и подождал. Он слышал, как портье спускался вниз по лестнице. Фолл знал, она права. Лучше всего уехать, пока не произошло крупных неприятностей. А ведь он дал себе слово всячески их избегать. Но так ли? «Конечно, – думал он, – я могу предложить ей уехать одной. Дать ей денег и сказать, чтобы она уезжала на все четыре стороны».

В это время портье зажег в холле свет, и Фолл увидел в стекле двери отражение лица Изабель. И понял, что он не хочет, чтобы она ушла одна. Помогать ей – значит нажить неприятности, но не помогать – еще хуже.

– Ну что же, хорошо, – сказал он. – Я только возьму из этой лачуги свой чемодан. Но давайте поторопимся, Ваши друзья могут вернуться в любую минуту.

6

Стюардесса-француженка была очень хорошенькой. Когда она наклонилась к кому-то, сидящему с другой стороны прохода, ее ягодицы аппетитно обрисовались под изящной синей форменной юбкой. Ее словно выточенное бедро находилось всего лишь в нескольких дюймах от лица Ле Плана. Рассеянно рассматривал он это бедро, рассеянно думал: остаются ли эти девушки в Пальме на ночь после каждого полета? Правда, ему это совершенно безразлично. Если он сегодня проведет ночь в Пальме, вряд ли у него будет время для любовных забав.

Стюардесса выпрямилась и слегка покачнулась, так как самолет нырнул в небольшую яму. Улыбаясь и показывая при этом свои очаровательные белые зубки, она ожидала, пока Ле План прочитает бюллетень капитана: «Приземление в 9.05 по местному времени. Погода в Пальме солнечная. Температура +74° по Фаренгейту, Летим по расписанию»

– Благодарю вас, – сказал Ле План, возвращая бюллетень.

Улыбающееся лицо удалилось. Он нащупал в кармане рубашки пачку сигарет. Горло у него было таким же сухим, как и синеватый дымок, который он вдыхал. Через десять минут он узнает, что они затеяли. Через десять минут он встретится с Кохиллом, и… Или Кохилл вручит ему посылку – и тогда его рассказ окажется правдивым, или… или… Кохилл – вор. Ле План глубоко затянулся и сморщил длинные брови в беспокойной складке. Перед отъездом он внимательно изучил все имеющиеся у них сведения о Кохилле. Досье Кохилла гласило: два года за подлог в Мехико-Сити; выселение из Англии после шестимесячного пребывания там; обвинение в уклонении от уплаты налогов, все еще числящихся за ним в Вашингтоне. Да, такой парень, как Кохилл, может отважиться и на воровство.

Он поднял глаза. Стюардесса снова смотрела на него. Она указала на сигнальные огоньки впереди. Ле План в ответ улыбнулся. Он нагнулся и стал неумело отстегивать пристяжной ремень. Приземление через пять минут. Через пять минут он все узнает.

В самолете было прохладно и приятно. Но габардиновый костюм так и жег его и от пота буквально прилипал к телу. Ладони и седеющие волосы были влажными. Нервным движением он пытался запихнуть окурок в уже переполненную пепельницу. Через пять минут он все узнает.

Самолет качнуло, и испанец, сидящий в соседнем кресле, перекрестился. Ле План кисло ухмыльнулся. Есть вещи куда похуже, чем авиационная катастрофа. Гораздо страшнее, чем неожиданная катастрофа.

Моторы выключили. Как раз около окна Ле Плана медленно крутилось огромное шасси. Впереди показалась красная пыльная посадочная площадка. Ле План никогда не был религиозным человеком. Ни разу в своей жизни он не перекрестился. Но сейчас ему очень хотелось знать хотя бы одну молитву. Ему хотелось, чтобы Провидение успокоило его. Кохилл будет его ожидать, Кохилл будет улыбаться, Кохилл вручит ему посылку. Потому что, если нет… – послышался дребезжащий звук, когда шасси коснулось посадочной площадки, вибрация хвоста прекратилась. – потому что, если посылка не ожидает его сейчас в аэропорту, значит, Ле План нарушил правила организации… – пилот переключил мотор, снижая скорость… – если синдикат узнает, что Морис Ле План уехал из Парижа… – самолет сделал разворот и начал подруливать к остановке… – тогда синдикат подумает, что Ле План украл посылку… – самолет остановился, дверца открылась, и пассажиры встали, готовые к выходу.

Ле План, серый габардиновый костюм которого от ветра замирающих моторов плотно облегал его худое тело, торопливо шел по грунтовой дорожке, стремясь опередить на таможне других пассажиров. Когда человек ожидает решения вопроса, касающегося его жизни или смерти, он становится нетерпеливым и грубым. Ле План буквально проложил локтями путь к таможенному барьеру и, не в состоянии скрыть свою нервозность, наблюдал, как испанский чиновник изучал его паспорт. Затем, чиновник вернул ему документы и отсалютовал. Одетый в форму молодой испанец небрежно запустил руку в чемоданчик Ле Плана, осматривая его незамысловатый багаж, взятый в расчете на однодневную поездку.

Ле План предъявил сигареты. Руки его были влажными от волнения. Он засунул в рот сигарету, забыл прикурить ее, потом быстрым движением затянул молнию на футляре с туалетными принадлежностями и вышел из таможни торопливой походкой.

У барьера ожидало пять или шесть человек. Ле План увидел толстого мужчину в костюме из саржи, в теннисных туфлях, надетых на босу ногу, и в грязной панаме, прикрывающей лысину. На сломанном носе белела длинная полоска пластыря.

Барней Кохилл вышел вперед. Они пожали друг другу руки. Затем Кохилл поспешил взять из рук Ле Плана чемоданчик.

– Как прошел полет? – вежливо поинтересовался он.

Но Морис Ле План не ответил. Он просто не в состоянии был что-либо произнести. Никакого свертка у Кохилла он не заметил. Но, может быть, он вынул бриллианты из несессерчика? Нет, нечего льстить себя пустой надеждой.

– У меня здесь машина, – сказал Кохилл. – Поедем в город?

– Нет… нет… Зайдем лучше в бар, здесь. Я возвращаюсь в Париж следующим рейсом.

– Ну что ж, тогда о’кей. Пожалуйста, проходите сюда.

Он пошел вперед. Морис Ле План плелся за ним. Он уже увидел ответ в глазах Кохилла. В них были страх и желание всячески умилостивить Ле Плана.

Бар был маленький и тихий. Пилот и штурман завтракали в другом конце бара. Завтрак состоял из кофе и сладких сухариков – обычный завтрак для жителей острова. Они быстро переговаривались с барменом на одном из диалектов испанского.

– Что вы желаете? – спросил Барней Кохилл, бросая панаму на стойку бара.

– Кофе.

Пока Кохилл заказывал, Морис Ле План закурил, наконец, сигарету, которая все еще торчала у него во рту. Теперь он чувствовал себя увереннее. Он все понял. Недаром он посредник. Наступило время торговаться. Нужно соблюдать максимальное спокойствие.

– Может быть, заказать стаканчик чего-нибудь к кофе? – спросил Кохилл. – Например, коньяк?

– Это отнюдь не визит вежливости, – сказал Ле План.

– О! – Кохилл в смятении взглянул на своего гостя. Лицо Ле Плана абсолютно ничего не выражало, оно напоминало Кохиллу лица продавцов лотерейных билетов у входа в парижское метро. Лицо, механически глядящее на прохожих, механически предлагающее купить их товар. Но что они при этом думали – на лице невозможно было прочитать. Да это и не нужно.

– Где посылка, Нора?

– Я хочу вам все объяснить, – начал Кохилл, почесывая свою красную толстую шею – Вчера вечером, когда я звонил вам, вернулась невеста. Она привезла с собой подарок. Но потом получилась неувязка. Она вдруг стала говорить, что потеряла его.

Он остановился, чтобы перевести дух, наблюдая за Ле Планом. Но Ле План ничего не произнес. Он положил дымящуюся сигарету рядом с блюдцем и отхлебнул черного кофе.

– Я хочу, чтобы вы правильно поняли, – продолжал Кохилл. – Я здесь совершенно ни при чем. Даю вам честное слово, жених, я был абсолютно уверен, что сегодня утром принесу вам подарок. Я до полуночи разыскивал эту девчонку. Я не мог уснуть. Никогда в моей жизни…

– Значит, подарок у нее, – перебил его Ле План. – И теперь она заявляет, что потеряла его. Конечно, она его не потеряла.

– Да, я тоже так думаю. Как она могла его потерять? Невозможно быть такой беспечной, чтобы потерять сверток в триста тысяч долларов. Она клянется, что никто у нее его не крал. Но уверяю Вас, жених, я не верю ей. Не беспокойтесь.

«В ближайшие дни будь осторожен в выборе друзей», – печально вспомнил Ле План предсказание гороскопа. Какой смысл таился за словами этой жирной свиньи? Ле План полагал, что он отгадал этот смысл: Кохилл боялся репрессий. Если дело повернется плохо, он хотел Кеннера и его жену сделать козлами отпущения. Он хотел сыграть роль посредника: я, мол, здесь ни при чем. «Но я не собираюсь умирать за тебя, мой толстомордый дружок, – мрачно думал Ле План. – Если ты на это надеешься, то жестоко ошибаешься. Вообще-то я мирный человек, но, когда надо, могу постоять за себя».

– Ну и что же вы предлагаете? – спросил он.

– Конечно, вы не сможете взять посылку и улететь следующим рейсом. Это исключено. Но не беспокойтесь – я вам ее привезу.

«Гороскоп говорит: „Если в рискованном деле наметится неуверенность, действуй быстро, чтобы избежать серьезных неприятностей. Я должен его предупредить. Это не детская игра. Это может оказаться очень опасным». Ле План сказал:

– Моя организация всегда стремится избегать каких бы то ни было неприятностей. Но если они возникают, у нас есть специальные люди, в чью обязанность входит ликвидация этих неприятностей. Вам ясна моя мысль?

– Да, конечно, мне все ясно. Послушайте, я хочу, чтобы вы поняли одно: все это дело не имеет ко мне никакого отношения, понимаете? Никакого!

Ле План взглянул на покрывшееся испариной жирное лицо своего врага и улыбнулся.

– Конечно. Да, я верю вам. Но, к сожалению, у нас мало времени… В подобных случаях у нас действует определенная стандартная процедура…

– Процедура? – Барней-Кохилл почесал свой жирный нос. – Что значит – процедура?

– Кажется, у вас, американцев, есть такое выражение – «крайний срок». Так вот, если товар не доставлен в срок в Нью-Йорк, мы обязаны выплачивать компенсацию. Время уже идет. Я могу послать другого курьера самое позднее завтра и хочу, чтобы вы это ясно поняли.

– Да, конечно, все ясно. Я обещаю вам сегодня же доставить посылку, Ле План встал и аккуратно потушил сигарету. Затем из смятой пачки достал новую.

– Вот и отлично, – сказал он. – А что вы собираетесь предпринять?

– Давайте поедем в город. Я поручил двоим разыскать эту стерву. Вы не беспокойтесь, они, вероятно, уже нашли ее. Мы сейчас нагоним на нее страху!

Ле План вздохнул и посмотрел на теннисные туфли Кохилла, надетые на босу ногу. «„Если в рискованном деле наметится неуверенность…“ Да, произошло худшее, – подумал он. – Сейчас он потребует выкуп, а его у меня нет. Посредник всегда расплачивается».

– Ну, пойдемте же, – поторопил его Кохилл.

«Да, но посредник иногда расплачивается той же монетой». Огромная черная тень от самолета, поднимающегося в воздух, распласталась на дорожке. «Как раз на нашем пути», – отметил Ле План.

7

Чак Кеннер прижал телефонную трубку к своей белокурой голове, растянувшись на полу спальни в ожидании, пока клерк проверит список постояльцев отеля. С самого утра Чак висел на телефоне, и вроде бы на сей раз счастье улыбнулось ему.

– Мистер Фолл? Да, кажется, у нас остановился такой джентльмен. Одну минуточку. Да, совершенно верно, он приехал вчера ночью.

– А леди была с ним? Миссис Кеннер?

– Нет. Только мистер и миссис Фолл: Больше никого.

На лицо Кеннера в этот момент страшно было взглянуть. Но голос оставался спокойным.

– Это отель «Соль де Самбра»? В Кэмп де Маре?

– Да, сэр.

Какая-то тень прошмыгнула между Кеннером и окном. Чей-то голос произнес:

– В Полленсе йроверены все отели и пансионаты. Их там нет.

– Я нашел их, – сказал Чак. – Они устроились в Кэмп де Маре.

– О, как я рада, что эта телефонная охота окончена, – снова произнес голос.

Чак повернул голову к владелице этого голоса и сел на полу. Он посмотрел на нее, не скрывая выражения злобы, которую сейчас чувствовал.

На Мэгги был легкий «голубой халатик фасона «бэби». Он прекрасно гармонировал с ее загаром и белокурыми волосами. Нагнувшись, она предоставила возможность Чаку заглянуть за вырез халатика так глубоко, что он мог увидеть, где кончался загар и начинались белые бедра.

– Ну, что мы теперь будем делать? – спросила она.

– Мы все доложим Барнею, а потом поедем туда и выбьем эту штуку из нее. Вот что мы сделаем.

– Но не ты, – возразила Мэгги. – Нет, любимый. Пускай Барней занимается этим. Он создан для того, чтобы бить. А ты оставайся здесь и побереги свои силы… для меня.

Чак улегся на спину и уставился в потолок. Голову его заполнили беспорядочные мысли, он напряженно думал, пытаясь найти какой-то выход: «Фолл спит с Изабель. Это значит, она ему все обо мне рассказала. Следовательно, он не примет меня на работу, и я никогда не получу заказ на статью. А Барней сейчас в аэропорту пытается всячески заговорить этого типа из Парижа. Они должны с минуты на минуту приехать сюда».

Мэгги нагнулась еще больше и легла ему на грудь, нежно лаская его белокурые волосы. Мягкими губами она водила по носу Чака вверх и вниз. Потом перешла К уху.

– Поди прочь!

– Что случилось, милый?

– Барней сейчас вернется.

– Барней… Барней… – капризно проговорила она. – Только и слышишь, что Барней. Да когда этот неряха будет возвращаться, мы услышим его за два квартала. И вообще, к черту Барнея!

Она тоже повернулась на спину и легла рядом с Чаком, закинув руки за голову. Голубой халатик расстегнулся и соскочил с ее пышного тела, открыв восхитительные бедра. Мэгги подняла одну ногу, задумчиво рассматривая пальчики.

– Знаешь, милый, мне очень не нравится, когда ты такой.

– Мммм… – промычал он.

«По словам Барнея, этот парижский тип не остановится ни перед чем, чтобы вернуть эту штуку. Ну что ж, страдать должна одна Изабель». Чак решил, что Фолл очень скоро убедится, что Изабель может принести одни только неприятности. Он улыбнулся.

– Вот так-то лучше, милый. Ты гораздо красивее, когда улыбаешься.

«Да, Фолл ее больше не увидит. Барней и тот тип из Парижа позаботятся об этом. А потом я пойду к Фоллу и извинюсь. В конце концов, именно меня намечали в авторы статьи. И я должен воспользоваться этим долгожданным шансом».

– Чак, – приставала Мэгги, – ну покажи мне, как ты меня любишь!

– Иди ты отсюда!

– Ну покажи, Чак!

Она повернулась и обняла его за шею. Он хотел оттолкнуть ее, но она решила, что он просто играет с ней. Некоторое время они просто возились на полу. Потом Чак скрутил ей руки за спину.

– Эй, Чак, мне больно!

– Я этого и добивался!

– Перестань! – кричала она со слезами в голосе.

Он продолжал сжимать ей руки. Она снова открыла рот, чтобы закричать, но не закричала, а в испуге посмотрела на что-то поверх плеча Чака. Он повернул голову.

В дверях, стоял Барней. Его маленькие глазки злобно отмечали все детали сцены. Чак на коленях на полу. Мэгги лежит на спине в расстегнутом халатике.

– Время забав истекло, – прорычал Барней. – Мэгги, оденься.

Он не пошевелился, когда Мэгги проскользнула мимо него в коридор. Потом повернулся к маленькому человечку в сером костюме, стоявшему за ним.

– Это Чак Кеннер, – сказал он ему. – Тот самый парень, который гарантировал, что невеста выполнит задание. Может быть, вы хотите с ним поговорить?

– Где ваша жена? – спросил маленький человечек.

– В Кэмп де Маре, небольшом курортном местечке примерно в часе езды от города. Я нашел ее там, Варней. Она там с Фоллом.

Свирепую мину Барнея как рукой сняло. Где-то в складках жирного живота что-то заклокотало, это клокотание постепенно разлилось по всему телу и, наконец, превратилось в безудержный хохот. Он откинул назад голову, и от его смеха буквально задрожали стекла в окнах.

– Поделом тебе, Чаклед! Поделом тебе!

* * *

В Кэмп де Маре ранние купальщики уже возвращались с пляжа. Их голоса звонко раздавались в чистом утреннем воздухе. Грегори Фолл, испытывая неприятное состояние, которое обычно бывает между сном и пробуждением, открыл глаза. Ему казалось, что разговаривали в его комнате. Он сел на кровати. От резкого движения острая боль пронзила переносицу. Фолл уставился в открытую балконную дверь, через которую доносились беспечные голоса купающихся. Потом снова лег. Его охватила дрожь, а вскоре подступила и тошнота. Начались муки похмелья.

В комнате он был один. Фолл вспомнил, что оставил автомобиль на дороге, а ключи от него – внизу у портье. Вчера вечером, когда они при лунном свете мчались по извилистым дорогам побережья, он был в состоянии безобразнейшего опьянения. Но никаких несчастных случаев, к счастью, не произошло. Они зарегистрировались как мистер и миссис Фолл, и им дали смежные комнаты. Он не помнил, как он очутился в постели. Но он был один. Никаких признаков присутствия в комнате Изабель. Он понял, что вчера ничего не произошло, вероятно, он сразу же свалился.

Потом он встал и вышел на балкон. Он был босиком, в одних брюках. От первых лучей солнца его снова передернуло. С балкона он хорошо видел овальный залив, небольшой песчаный пляж и медленно разбивающиеся о берег волны спокойного темно-голубого Средиземного моря. Сощурив глаза от яркого солнца, Фолл собрался уже вернуться в комнату, как вдруг обнаружил на балконе еще одну дверь, которая тоже была открыта. Он подошел к ней. Его тень упала в комнату.

Изабель Кеннер лежала в постели, обхватив руками подушку. Простыня сбилась в нотах. Она была голая. Он любовался изящной линией ее спины, мягкими округлостями бедер й длинными загорелыми ногами, выделявшимися на белых простынях. Ему не часто приходилось, пробудившись, любоваться подобной картиной. Обычно воспоминание о своих пробуждениях вызывало у него отвращение. Но эта спящая девушка показалась ему еще более юной, красивой и желанной. Он медленно направился к ее кровати. Наклонился и поцеловал аппетитную ямочку у нее на шее. Она проснулась. Повернула к нему голову, и он увидел в ее глазах удивление и страх. И моментально понял, что «что-то» не произошло в прошлую ночь, не было ничего, чего бы она могла стыдиться. Она улыбнулась ему и позволила поцеловать себя в губы. Она молчала. Его большое, крепкое, сильное тело скользнуло к ней на кровать и прижалось к ней, руки ласкали груди, опускаясь все ниже и ниже, к бедрам. На какое-то мгновение, пока им полностью не овладел порыв страсти, у него промелькнуло сомнение. До сих пор он ничем не связал себя с ней, ничего ей не обещал. Он даже не задумывался, что им руководило: любовь или простое физическое влечение. Но он знал, что после этого он не сможет остаться в стороне от грозящих ей неприятностей.

Он почувствовал, как она слегка отодвинулась от него, как будто поняв его мысли. И это хотя и робкое, но все же сопротивление ускорило его решение. Он схватил ее, ощутив в своем теле необычайную силу, прижимая ее голые бедра к своим, не обращая внимание на ее чуть слышные протесты, на ее испуг. Молча, забыв обо всех опасностях, он овладел ею. Потом, тихо лежа около нее, он слышал, как часы пробили девять раз.

* * *

Девять. Маленький американский будильник, подарок леди, с которой она встретилась в Танжере, разбудил мисс Эмми Дэвид. И сразу приятные мысли охватили ее. Какая же она старая дура, что так долго спала в то время, как ее ожидают такие интересные вещи. Она быстро встала с кровати. Да и эта старуха Розалия того и гляди придет убирать комнату. Это одно из неудобств проживания в заведениях, подобных пансиону Мэгги. Сервис здесь отвратительный. Мисс Дэвид надела зеленое кимоно – боже мой, как она торговалась, когда несколько лет назад покупала его на очередной распродаже в магазине «Самаритэн» в Париже, – и торопливо наложила толстый слой кольдкрема на свое лицо слонихи. Потом заперла дверь. Она даже не выпила свою обычную чашку настойки ромашки, так была возбуждена. Прежде всего она достала из потайного места шарф. Это очень красивый маленький шарфик, красный с белым, искусственный шелк, конечно, но он очень хорошо подойдет к некоторым ее вещам. Миссис Кеннер никогда не заметит его пропажи. Бедняжка, она так была расстроена вчера после того, как этот ужасный мистер Кохилл хотел ее изнасиловать. Ах, что за скотина этот мистер Кохилл! И затем самое главное. О, это безусловно красивая вещь.

Красная пластмассовая шкатулочка с маленькими баночками для кольдкрема, румян, пудры, маленьким зеркальцем и пилочкой для ногтей. Чудесная вещица.

Сначала ей показалось это очень гадким поступком. Действительно, это довольно ценная вещь, чтобы ее украсть. Но потом, когда она убирала обратно в чемодан платья бедняжки миссис Кеннер там, в холле, – в тот момент миссис Кеннер была так расстроена, что с нее можно было даже снять платье, и она бы этого не заметила, – ну… тогда это уже не показалось ей так гадко. И все получилось так легко, несмотря на то что эта противная скотина Кохилл был рядом. Она просто засунула несессерчик за пазуху. Он ведь красный, а это такой красивый цвет. «О, это моя слабость, – подумала мисс Эмми Дэвид, улыбаясь про себя, – Меня всегда так тянет к ярким вещам. Кроме того, он, вероятно, не такой уж дорогой, и миссис Кеннер никогда не хватится его». Но он почему-то тяжелый. Мисс Дэвид уселась около туалетного стола и начала рассматривать со всех сторон этот несессерчик. Ее старческие глаза просверливали коробочку буквально насквозь.

Мисс Дэвид приходилось жить во многих странах. И она узнала много полезных вещей относительно всяких коробочек и чемоданчиков с потайным дном. Ее пальцы нажимали абсолютно на все, на что можно было нажать или что можно было вытянуть. Нет, никакого замка, никакой потайной пружинки. Она поднесла несессерчик к уху и потрясла его. Ничего подозрительного. Но все-таки, почему он такой тяжелый? Она поставила его на стол и снова начала внимательно рассматривать. Крышка. Да, пожалуй, крышка слишком толста для такой коробочки. Мисс Дэвид взяла пилочку для ногтей и принялась отковыривать планку от крышки. Она была плотно приклеена, но в конце концов поддалась. Оказалось, что там есть еще одна крышка, а внутри – небольшое отделение. В этом отделении – четыре сверточка, завернутые в бумагу и перетянутые резинкой. Она вынула их. На каждом свертке напечатано по одному имени: Эл, Мэйбл, Джо, Гарри. Вероятно, миссис Кеннер приготовила подарки для своих родственников и хотела контрабандным путем ввезти их в Соединенные Штаты.

Небольшое облачко промелькнуло на лице мисс Дэвид. Если это контрабанда, то миссис Кеннер непременно хватится этой коробочки. О, боже, вот беда-то! И все-гаки очень интересно посмотреть, что там. Она открыла первый пакетик. Боже мой, какая масса бриллиантов! Может быть, они фальшивые? Она протянула свои морщинистые руки ближе к свету. Нет, они определенно выглядят как настоящие.

Она открыла другой пакетик. Как много бриллиантов! Вопрос о том, настоящие ли они, даже смешон!

Вот интересный предмет для контрабанды. Мисс Дэвид никогда не была в Америке, но она слышала, что там все очень дорого. Вероятно, миссис Кеннер именно это имела в виду, когда собиралась отвезти туда так много бриллиантов.

Мысль о миссис Кеннер на несколько минут испугала ее. Ведь мисс Дэвид не была воровкой. Отнюдь нет. У нее есть только слабость к некоторым вещам. По правде говоря, ведь и за это зеленое кимоно деньги так и не были заплачены. Дело ограничилось тем, что она долго торговалась с продавщицей, а потом, когда та отвернулась, ловко засунула его в Хозяйственную сумку и ушла. В то время у мисс Дэвид было очень мало денег. Нужно как-то устраиваться. А как трудно было удержаться от того, чтобы приобрести такую красивую, яркую вещь! Конечно, после того как она сломала несессерчик, вряд ли его можно вернуть миссис Кеннер. Это значило признаться, что она его ковыряла. О, нет, только не это!

Поэтому мисс Дэвид быстро сбросила с себя кимоно и с трудом напялила зеленый парчовый костюм. Правда, в нем было немного жарко, но в таких случаях всегда лучше быть хорошо одетой. Она спрятала красный несессерчик в постели, ссыпала все бриллианты в бумажный кулечек, в котором еще оставалась пара леденцов, положила этот кулечек в сумку и ушла.

Где-то на плаца Майор был маленький магазинчик сеньора Рибаса, ювелира, который когда-то починил ее брошку. Он такой милый человек, такой вежливый, как все испанцы, но только, конечно, определенного круга. Мисс Дэвид быстро подошла к магазинчику и остановилась у витрины, во-первых, полюбоваться, по крайней мере, сотней швейцарских часов и, во-вторых, для того, чтобы убедиться, что в магазинчике нет других покупателей. Потом храбро вплыла в магазин, распространяя запах пачулей в этом полутемном пыльном заведении. Достала из сумочки кулечек и положила на прилавок.

Сеньор Рибас услышал стук входной двери. Турист? Он посмотрел из конторы в маленькое потайное окошечко, и на его лице появилась презрительная гримаса при виде этой старой полоумной мулатки. Она когда-то приносила ему какую-то дешевенькую брошку и в течение четырех дней бесстыдно торговалась с ним из-за стоимости ремонта. Сама брошка не стоила всех этих разговоров. Но все же лучше отделаться от неё поскорее, пока не пришел другой покупатель. Подобные типы могут только подпортить торговлю. Таких старух лучше всего запирать в монастырях.

Приветливо улыбаясь, он вышел из-за занавеса. Мисо Дэвид произнесла по-французски:

– Доброе утро, сеньор. Я опять к вам.

Сеньор Рибас молча наблюдал, как она развернула кулечек и достала оттуда несколько маленьких камней.

– Вот, я хотела бы… Знаете… Эти маленькие камешки я нашла в одном из своих сундуков. Они когда-то были пришиты к бальному туалету моей кузины. Вы знаете, ведь моя кузина была титулованная особа, она…

Ривас не слушал ее. Он взял с прилавка два камешка, достал лупу, вставил ее в правый глаз и внимательно осмотрел первый камень. «Хммм…» Он осмотрел второй камень. Затем вытащил из глаза лупу и посмотрел на кулечек.

– Да, – сказал он. – Хорошенькие камешки. И у вас их много?

Он видел, как она вцепилась в кулек.

– О, да, довольно много. Как вы думаете, я смогу что-нибудь получить за них?

– А что, все остальные такие же, как эти два?

– Да, конечно. Некоторые еще крупнее. Они восхитительны, не правда ли? Моя кузина…

– И вы нашли их у себя в сундуке?

– Да. Понимаете, она оставила мне по завещанию несколько сундуков. Но я просто забыла о них. А сейчас, вы знаете, мой чек в Париже несколько задержался, и я подумала…

– Да, – прервал ее Рибас. – Но мне нужно осмотреть их более внимательно. Вы меня извините? Мои линзы там,в мастерской.

Он снова скрылся за занавеской. Меньший из двух находившихся у него в руке камней стоил по крайней мере сто тысяч песет. А более крупный еще больше. Он снова взглянул в секретное окошечко. Эта старая дура что-то начала нервничать. Сеньор Рибас поднял телефонную трубку и тихим голосом попросил соединить его с полицией.

«Почему он так долго там задержался? – Мисс Дэвид показалось, что он вообще очень странно вел себя, когда рассматривал камни. – Это бриллианты, сомнений нет. G, боже, а что если миссис Кеннер украла их? Что если всех ювелиров в Пальме предупредили, чтобы они более внимательно приглядывались к женщинам, продающим бриллианты? Почему он там так долго возится?»

Мисс Дэвид потихоньку отошла от прилавка, все еще держа в руках кулечек. Потом на цыпочках подкралась к занавеске.

Он разговаривал по телефону. Она резко повернулась. Как-то в Милане в одном магазине сыщик заподозрил ее, а она имела глупость побежать и упала. Нет, бежать не следует. Надо просто быстро уйти. Она попятилась назад и нащупала ручку двери. Открыла ее, выскользнула и осторожно закрыла ее за собой. Потом побежала. У нее не было денег на такси, поэтому она впрыгнула в первый попавшийся трамвай. Но он шел в обратном направлении, к морю. А, не беда. Воры не прыгают в трамваи, в этом она была уверена, здесь ее искать не будут. Начало болеть сердце. Ох, как все это неприятно!

Через четыре квартала она сошла с трамвая. Потом с быстротой, на которую только были способны ее ноги, пошла в пансион Мэгги. А что если ювелир знает ее адрес? Нет, она уверена, он не знает. Но все же при ее комплекции – правда, об этом она не любила думать, а тем более говорить, – при ее комплекции в Испании ее нетрудно будет найти.

Уже совершенно задыхаясь, она добралась, наконец, до пансиона. Она отлично понимала: ни один ювелир не будет звонить в полицию, чтобы удостовериться, настоящие ли это бриллианты. Бриллианты действительно были настоящие. И миссис Кеннер спрятала их в своей красной шкатулке. А почему спрятала? Неужели тут таится какое-то преступление? Кто бы мог подумать! Она кажется такой милой девушкой.

«О, боже, у меня в этом бумажном кулечке целое состояние. Состояние!» И она вдруг от всего сердца пожалела, что вообще вчера встретилась с миссис Кеннер.

Быстро поднялась она наверх. И ужас клубком подкатил к ее горлу: она увидела, что она наделала, – она не заперла дверь, красный несессерчик в постели, а эта Мэгги уже заканчивает уборку в комнате мистера Кеннера и сейчас перейдет к ней.

Маленькая пекинская собачка Мин Чу помчалась за мисс Дэвид наверх. Но на сей раз у мисс Дэвид не было времени заниматься с ней. Она стремительно влетела в комнату и заперла за собой дверь.

Мэгги, выйдя из комнаты Кеннера, остановилась в удивлении. Что случилось с мисс Дэвид? Собачка, обидевшись на то, что ее не пустили в комнату, как это обычно бывало, начала скулить, бегать взад и вперед и царапаться в дверь комнаты мисс Дэвид.

Мисс Дэвид тем временем сразу подбежала к кровати. О, ну почему эта противная Мин Чу так разлаялась?! Она сейчас всех соберет наверх. Наконец мисс Дэвид нашла красный несессерчик. Вот он, под одеялом.

Дрожа от стража, она схватила его, и в это время кто-то постучался к ней в дверь. Собачка еще лаяла. Послышался голос Мэгги:

– Мисс Дэвид, мисс Дэвид!

Не было времени перепрятывать эту проклятую безделушку. Надо поскорее отделаться от нее. Мисс Дэвид с выпученными от страха глазами быстро открыла окно и вышвырнула красный несессерчик в сад, а бумажный кулечек с бриллиантами спрятала на своей пышной груди. Потом, стараясь казаться максимально спокойной, открыла дверь.

* * *

На вилле, соседней с пансионом Мэгги, отдыхала одна молодая шведка с больной матерью. Девушка была страстной любительницей солнечных ванн и, лежа на балконе совершенно голой, часто загорала. Чтобы защититься от любопытных глаз соседей, она натягивала парусину. Иногда зеленая парусина колыхалась от легкого бриза, дувшего с моря.

Однажды герр Соломон, немецкий турист, отдыхавший в пансионе Мэгги, обнаружил, что если в это время выйти в сад, то можно увидеть очень интересные вещи. К счастью, фрау Соломон обычно утренние часы проводила в хлопотах: она выискивала и подкупала изделия из мальоркского стекла для своей коллекции. Герр Соломон раз и навсегда заявил, что хождение по магазинам – отнюдь не мужское дело. Он предпочитает в эти часы совершать прогулку.

В этот день он прогуливался, как всегда, у самой ограды сада, взывая к небесам, чтобы они скорее послали желанный бриз. И вдруг посередине клумбы он увидел какой-то предмет. Он остановился посмотреть. Боже мой, какие же неаккуратные в латинских странах! Что за люди! Он подобрал сломанный несессерчик, белила вылились из флакончика прямо на тюльпаны. Герр Соломон поднял его и аккуратно вставил обратно в несессерчик. И почему дама решила выбросить такой великолепный набор косметических средств? Вероятно, это сделала какая-то пьяная. Но почему? Он с надеждой посмотрел на зеленую парусину. Увы! Никакого бриза. Эту вещь мосла выбросить та шведская девушка. Но нет. Это слишком далеко. Сегодня он ее совсем не видел, только на самое короткое мгновение утром. А сейчас стало уже очень жарко. Макушка его лысой головы покрылась потом. Пожалуй, он отнесет сейчас эту сломанную коробочку герру Кохиллу. Герр Кохилл разговаривает по-немецки, он когда-то жил в стране, где уважают порядок. Он будет, шокирован такой неаккуратностью. Да, герр Саломон пойдет и поговорит с герром Кохиллом.

Герр Соломой с сожалением покинул сад и направился к входной двери пансиона. Потом вежливо постучал в дверь комнаты герра Кохилла.

– Ну, что там еще? – крикнул Кохилл.

Fepp Соломон открыл дверь и вошел. В конторе находилось три человека: герр Кохилл, герр Кеннер и какой-то незнакомец в сером костюме.

– Мне сейчас некогда разговаривать с вами, – довольно грубо крикнул ему герр Кохилл.

– Что это за штучка? – спросил герр Соломон на ломаном английском языке. – Почему эта штучка валялась в грязи, в саду?

Герр Кохилл казался весьма озадаченным.

– Где вы ее взяла? – спросил он тоном, сразу ставшим вежливым, и извинился за то, что так закричал на него сначала.

Герр Соломон был буквально сражен необычайной вежливостью герра Кохилла.

Герр Соломон все объяснил.

8

Когда герр Соломон вышел из комнаты, Кохилл мрачно заявил:

– Любой мог его туда выбросить. В том числе и Изабель. Кто может сказать? Но одно мы теперь знаем совершенно твердо: тот, кто выбросил этот несессерчик, взял бриллианты.

– Да, это могла быть и Изабель, – сказал Чак Кеннер. – Ведь была же она здесь вчера. – Он злобно усмехнулся. – Вероятно, это снимает с тебя подозрения, Барней? Ты слишком умен, чтобы оставить коробку там, где ее могут найти. Если это не своеобразный трюк.

Кохилл сначала посмотрел на него, а потом повернулся к Ле Плану и спросил:

– Ну, куда мы сейчас поедем?

Ле План достал из помятой пачки последнюю сигарету. Для него герр Соломон был всего лишь еще одним актером в этой маленькой драме, которую поставил Кохилл, чтобы отвести от себя подозрения. Лe Плану надоел этот спектакль.

– Может быть, вы скажете – куда? Лично я не знаю!

Кохилл пожал плечами.

– Я думаю, что бриллианты украла Изабель. Все указывает именно на нее.

Ле План медленно выдыхал голубой дымок сигареты. Значит, так. Кохилл хочет остаться с ним наедине в такси и где-нибудь в пустынном месте предъявить свои условия.

– Ну что же, отлично, – сказал Ле План. – Поехали.

– Вы хотите, чтобы я поехал с вами? – удивился Кохилл. – Я думаю, что один вы лучше справитесь с этим делом.

«Боже правый, что же все-таки нужно этой свинье? – подумал Ле План. – Сначала он собирался поехать, а потом изменил решение. Почему он так старается отправить меня в это нелепое путешествие? Ведь сверток-то у него. Почему бы сразу не признаться в этом?»

– Сейчас я вам вызову машину, – продолжал Кохилл. – Я абсолютно уверен, что вам удастся ее уговорить. Я буду ждать вас здесь.

– Отлично, – кивнул головой Ле План.

Он сел и вытер пот со лба. Кохилл отправился за машиной. Белокурый молодой человек, Кеннер, подошел к балконной двери и, печально глядя – на залитый солнцем сад, тихо проговорил:

– Я здесь ни при чем. Я хочу, чтобы вы поняли это. Я не имею никакого отношения к этому делу.

Он повернулся к Ле Плану, и тот увидел в глазах Кеннера страх.

– Ваша жена совершила величайшую ошибку, – сказал Ле План. – Моя организация очень жестоко поступает с людьми, которые ее обманывают.

– Да, могу себе представить.

– На вашем месте я бы предупредил ее об этом.

– Она не будет меня слушать, она ушла от меня.

– Да? – Ле План убрал носовой платок. – Нет ли у вас случайно пачки сигарет?

– Есть. Сейчас я вам принесу. Так вы думаете, что ваши ребята могут с ней что-нибудь сделать?

– Да.

Чак кивнул.

– Ну, что ж, она заслужила это. Заслужила. Сейчас я вам принесу сигареты.

Позднее, проезжая в такси мимо красивых отелей Тор-рено, Ле План вспомнил вдруг о том безразличии, с которым Чак говорил о своей жене. «Может быть, они не хотят получать с нас выкупа? – подумал посредник. – Может быть, они хотят продать весь сверток, а девушку использовать в качестве козла отпущения? Они так уверены, что я ее убью».

Ле План опустил стекло, и прохладный бриз приятно обдувал его вспотевшие голову и шею.

Кохилл, конечно, проиграет, если он надумал захватить все бриллианты, вместо того чтобы получить выкуп. Ведь ему придется столкнуться с огромными трудностями, когда он попытается сбыть этот товар на рынке. Люди, подобные Кохиллу, часто совершали такие ошибки. «А пока, – мрачно думал Ле План, – а пока…»

Такси выехало за город и осторожно двигалось по извилистой дороге. Шофер при каждом зигзаге напряженно наклонялся к рулю. Одно неосторожное движение – и машина полетит с тысячефутовой высоты вниз на зеленые оливы. Морис Ле План не любил подобные дороги, он вообще не любил опасность в любой ее форме. Он оглянулся. На таком серпантине он легко может увидеть погоню, если Кохилл решится на это. В данной ситуации все возможно. И вдруг на одном из зигзагов внизу он увидел взбирающееся в гору такси. Но тут машина Ле Плана начала спускаться вниз, и он потерял из виду преследователя. Это, вероятно, Кохилл. Вот опять такси Ле Плана поднялось наверх, и опять он увидел второе такси. Ну что ж, посмотрим, посмотрим.

Через пятнадцать минут, когда они проезжали мимо яолей, буквально усеянных цветущим маком, шофер замедлил скорость возле указателя «Кэмп де Мар. Отель „Соль де Самбра”. 2 мили».

К отелю вела очень узкая, покрытая гравием дорога. Две мили, согласно дорожному знаку. Ну, что же, отлично. Ле План снова оглянулся назад. Второе такси медленно поворачивало на узкую дорогу, ведущую к отелю «Соль де Самбра». От волнения брови Ле Плана соединились в одну линию. Сколько времени Кохилл будет продолжать эту комедию? Сколько еще трюков хочет он выкинуть? «У меня нет на это времени», – решил Ле План.

Он наклонился к шоферу.

– После следующего поворота остановитесь у края дороги и подождите меня.

Удивленный шофер начал возражать, но Ле План нетерпеливо оборвал его!

– Скорее.

Шофер повиновался. Такси затормозило, завершив крутой поворот. Преследующая машина сделала поворот несколькими секундами позже. Она промчалась на всей скорости, и Ле План не смог разглядеть пассажира.

Как он и предполагал, второе такси тоже замедлило ход и остановилось в нескольких ярдах впереди. Ле План с улыбкой вышел из машины и закурил, поджидая под палящими лучами солнца бесстыдного Кохилла с его фальшивыми извинениями.

Но из остановившейся впереди машины вышел не Барней Кохилл.

Ле План увидел высокого и, как ему показалось, совершенно лысого человека. Но когда тот подошел ближе, Ле План понял, что у него просто бритая голова. Это был широкоплечий мужчина с короткими, сильными руками, лет сорока с небольшим. Он шел быстрой походкой, наступая с пяток на пальцы, как борец на утренней прогулке. На нем были светлый костюм европейского покроя, белая рубашка и дешевый американский стильный галстук. Когда он открывал рот, как он сделал сейчас, в его нижней челюсти сверкало четыре металлических зуба.

Ле План никогда раньше не видел его, но тот, по всей видимости, знал Ле Плана. Он протянул свою огромную квадратную лапу и пожал потные пальцы Ле Плана. Казалось, его глаза были способны смотреть, не прищуриваясь и не моргая, на самое яркое солнце. Он спросил:

– Вы Морис Ле План?

– Да. Но боюсь, что я…

Ле План не закончил фразу. Он вдруг заметил, что одна половина лица его собеседника была парализована. Левый глаз слегка закатился, а левый уголок рта чуть опустился вниз. Это придавало его лицу чрезвычайно странное выражение. Как будто на лицо надета маска. И тут с внезапным ужасом Ле План вспомнил, как однажды один из членов организации рассказывал ему: «Половина его лица мертва. Когда он смеется, у вас к горлу подступает тошнота».

Ле Плану не нужно было слышать следующих слов незнакомца. Он все уже знал.

– Я – Гельмут Фрейтаг, – представился мужчина. – Мы с вами коллеги.

9

Оба такси остановились менее чем в ста ярдах от террасы отеля «Соль де Самбра». Фрейтаг взял Ле Плана под руку, и они пошли вниз по дороге, направляясь к отелю. Шоферы такси сошлись, чтобы покурить.

На террасе, выходящей на море, двое гостей заканчивали завтрак. Грегори Фолл в шортах и спортивной рубашке допивал четвертую чашку кофе, поглядывая на пляж внизу.

– Хотите сейчас начать работать? – спросила Изабель.

– Нет. Зачем портить так прекрасно начавшийся день?

Девушка смущенно улыбнулась, Для нее он не так уж хорошо начался. Под утро ей приснился сон, в нем она увидела себя так ясно, словно на иллюстрации к детективному роману из воскресного приложения. В этом сне Барней и Чак, улыбаясь, смотрели, как какой-то пожилой француз медленно поднимал над нею нож, намереваясь убить ее. Но потом вдруг этот француз поцеловал ее в шею. А когда она проснулась, оказалось, что целовал ее Грегори. Она прильнула к нему, как утопающая, отдаваясь ему со страстным отчаянием, с жаждой освобождения.

А после наступила обычная стыдливость. «О, боже! – подумала она. – Я, кажется, влюбилась в него. Повторяется старая история. Почему я всегда вопросы секса смешиваю с любовью? Сегодня утром мне нужно было быть трезвой, а я поступила словно пьяная, которая вечно потом сожалеет о том, что произошло. Мне нужно уйти от него. Или хотя бы некоторое время побыть одной».

– Послушайте, – обратилась она к Фоллу, – мне хочется пойти искупаться. Я пойду пока переоденусь. Может быть, мы встретимся здесь с вами через полчаса?

– О’кей. У меня что-то нет сейчас желания плавать. Я лучше посижу на солнце. А вы идите, а после купания найдете меня здесь.

Изабель очень обрадовалась этому и встала, приветливо улыбнувшись ему. Она пошла вдоль террасы, увитой диким виноградом, и поднялась по ступенькам в отель. Когда она уже достигла верхней ступеньки, двое мужчин, шедших к отелю по дороге от шоссе, вдруг спрятались за автобус. Они ожидали, пока она войдет в отель.

Грегори Фолл заметил этих двоих. Не ускользнуло от него и то, что они спрятались от девушки. Может, это просто совпадение? Но кто знает!

У него была причина отослать ее одну. Он хотел подумать обо всем, что она ему рассказала. Нужно все как-то проверить и выяснить, не была ли девушка, к которой он почувствовал такое влечение, лгуньей и воровкой.

Он видел, как двое мужчин вышли из-за автобуса и вошли вслед за Изабель в отель.

Фолл быстро взбежал по каменным ступенькам. Те двое стояли в вестибюле: высокий мужчина и низкий. Оба в серых костюмах. Они подождали, пока Изабель взяла свой ключ и начала подниматься по лестнице на второй этаж. После этого они подошли к конторке портье.

«Они меня не знают, – подумал Фолл. – Они никогда меня раньше не видели и вряд ли заметят сейчас». Он Прошел и остановился около лестницы, чтобы послушать их разговор с портье.

– Скажите, леди, которая только что вошла, миссис Фолл?

Портье кивнул.

– Она здесь со своим мужем? – спросил мужчина.

– Да.

– Он ведь американец, не так ли?

Портье заглянул в книгу.

– Да, – ответил он. – Из Нью-Йорка. А почему вас это интересует?

– Да так просто. Кажется, это наш знакомый, – произнес низенький мужчина.

– Вы говорите обо мне?

Оба повернулись с подозрительной поспешностью. На лицах появился испуг.

– Это мистер Фолл, – сказал портье.

Двое мужчин неловко переглянулись. Затем маленький торопливо проговорил:

– Извините, сэр. Боюсь, что мы ошиблись. Вероятно, мы знали другого джентльмена по имени Фолл.

Быстро, как солдаты на параде, они повернулись и отмаршировали из отеля.

Грегори Фолл пошел за ними. «Черт бы их побрал, – думал он, – все это подозрительно». Они категорически отрицали свое знакомство с ним и не захотели даже разговаривать. Без того чтобы завязать драку, вряд ли ему удастся заставить их сказать правду. А драка – это как раз то, чего ему больше всего сейчас не хочется. Подальше от драки. Он видел, как они прошли через ресторан, расположенный на террасе, и спустились к пляжу. Может быть, это контрабандисты бриллиантами? Надо будет все выяснить.

Фрейтаг своей огромной ручищей схватил Ле Плана, ведя его по ресторану, а затем по деревянным ступенькам, спускающимся на пляж.

– Как нехорошо получилось, – сказал Фрейтаг – Кто он?

– Американский фотограф. Она здесь с ним.

– Кто? Невеста?

– Да.

– А дело оказывается еще более сложным. Я думал, что только вы ее соучастник, а теперь выясняется, что вас трое.

– Нет! Вы понимаете… Вы должны понять, что я здесь совершенно ни при чем, – жалобно лепетал Ле План, сознавая, что он, как попугай, повторял слова Кохилла и Кеннера.

– А уж это я сам решу, – заявил Фрейтаг, – для этого я сюда и приехал.

Ле План, стараясь шагать в ногу с этим огромным человеком, заискивающе заглядывал ему в лицо. Но вскоре он понял, что идет со стороны парализованной части лица Фрейтага. По опустившемуся уголку рта и по остекленевшему, уставившемуся в одну точку глазу трудно было прочитать мысли Фрейтага.

– Вы очень нервничаете сегодня все утро, Морис, – сказал Фрейтаг. – Я все время слежу за вами. Я летел вместе с вами на одном самолете от Парижа до Пальмы. Я сидел сзади вас.

– Но я могу объяснить…

– Надеюсь на это. Я потребую от вас некоторых объяснений. Особенно относительно того, что вы делали с тех пор, как прибыли на этот остров. В аэропорту вас встретил друг этой женщины. Потом вы один поехали сюда, чтобы присоединиться к ней.

– Нет, нет, вы ошибаетесь. Я совсем не собирался присоединяться к ней…

– Идемте сюда, – приказал Фрейтаг. В их ботинки забился песок, когда они проходили по песчаному пляжу между рядами загорающих. Рука Фрейтага направила Ле Плана в сторону покрытых травой дюн.

– Все было не так, как вы думаете, – начал снова Ле План. – Началось с того, что невеста не доставила посылку. Она взяла ее, но вместо того чтобы доставить в место назначения, привезла сюда.

– Ив этом случае вашей обязанностью было немедленно поставить в известность организацию.

– Да, но… Понимаете, я думал, что мне удастся вернуть посылку, если я буду действовать быстро. Невеста совсем не собиралась похищать ее. Она привезла сверток сюда, потому что не знала, каким образом связаться со мной.

– Вот, идите сюда.

Дюны были очень горячие, а песок затруднял движение. Покрытые скудной растительностью бугры становились все более высокими, вдвое выше человеческого роста. Фрейтаг стремительно двигался вперед. Все меньше и меньше встречалось людей. Наконец в раскаленной тишине, окруженные холмами мягкого песка, они подошли к глубокой впадине. Фрейтаг сел на дно этой впадины,вытянул ноги и повернул к Ле Плану парализованную часть лица.

Ле План уже больше не потел. Он высох от ужаса. Захватив горсть раскаленного песка, он медленно выпускал его сквозь растопыренные пальцы. У Ле Плана никогда не было револьвера. Но сейчас он впервые в жизни пожалел об этом. «Если бы у меня было оружие, я бы его сейчас убил. Я бы всадил ему пулю в голову. Ведь это Фрейтаг. Тот самый Фрейтаг, который убил Шредера, когда тот сообщил все полиции. Он убил курьера в Роттердаме, Додэ говорил мне об этом. И почему мы пришли сюда? В этих песчаных дюнах – как в пустыне. Никто не придет сюда, если я закричу. Он мне не верит».

– Значит, вы приехали сюда, чтобы забрать посылку, – сказал Фрейтаг. – Вы приехали один, ни с кем не посоветовавшись, и вы хотели заставить эту девушку вернуть вам посылку. Так?

– Да.

– После этого вы собирались вернуться в Париж и найти другого курьера? А организации вы бы только сообщили, что произошла маленькая задержка в отправлении. Так?

– Да, да, именно так я и хотел сделать. Я знаю, что это не разрешается, но мне было стыдно… мой выбор оказался неудачным… я надеялся предотвратить дальнейшие неприятности.

Профиль Фрейтага не дрогнул. Неподвижный глаз смотрел, не моргая, в горячее голубое небо, искривленный гримасой рот выражал недоверие. Ле План вспомнил гороскоп: может быть, наступил момент действовать быстро? Он прикинул на глаз силы врага. Да, это очень сильный, мощный человек. Бывший офицер CС, отлично изучивший все приемы рукопашной борьбы. Кроме того, у Фрейтага, вероятно, есть револьвер. Ле План робко взглянул на его двубортный серый пиджак. Револьвер спрятан там? Или, может быть, это нож? В таком тихом месте лучше действовать ножом.

– В этом деле имеет значение только сам товар, – сказал Фрейтаг. – Только товар. Вы нарушили правила. Я буду говорить прямо, Морис: если мы не найдем товар, вся ответственность ляжет на вас.

– Да, да, конечно. Но я хочу доказать вам, что я ни в чем не виноват. Я вовсе не хотел украсть посылку. Наоборот!

Фрейтаг повернул лицо, и на мгновение Морис Ле План увидел слабое подобие смеха в непаралвзованном глазу Гельмута.

Ну что ж, Морис, испытайте судьбу. Я дам вам этот шанс.

– Я сделал то, что считал лучшим. Вы должны мне поверить.

– Хорошо. Я читал ваш предварительный доклад относительно этой отправки. Человек, который встретил вас, Кохилл, – это он рекомендовал невесту?

– Да. Он и раньше работал на нас. Его предложения всегда оказывались вполне удовлетворительными.

Но он именно тот человек, который стоит за всем этим делом с кражей. Поэтому нет никаких сомнений, что на сей раз они украли посылку.

«Откуда он все это знает? – подумал Ле План. – И вообще, что известно этой уродине?»

– Да, – произнес Ле План вслух. – Пожалуй, они ее украли.

– А теперь расскажите мне все. Все, Морис. Ради себя самого, я рекомендую вам говорить только правду.

Ле План нагнулся, уставившись взглядом в горячий песок. Он рассказал все. Наступил момент говорить только правду. Правда – его единственная надежда. Когда он закончил рассказ, парализованное лицо кивнуло, как бы в подтверждение того, что слова Ле Плана его убедили.

– Сначала мы все узнаем относительно того американца, который приехал сюда с миссис Кеннер. Меня он очень беспокоит.

– Это фотограф одного из американских журналов, – сказал Ле План. – Абсолютно посторонний человек.

– Или агент Казначейства Соединенных Штатов.

«„Будь осторожен в выборе друзей”. Боже мой, я об этом и не подумал! – мелькнуло в голове Ле Плана. – „Агент Казначейства”». Он взглянул на неподвижное лицо своего визави с большим уважением. Тот встал и начал отряхивать песок с пиджака.

– А теперь давайте вернемся в отель, – сказал Фрейтаг, – нам нужно кое-что сделать. Предупреждаю вас, Морис: не пытайтесь убежать, потому что мы все равно вас найдем.

– О, конечно, я знаю. Я и не собирался…

– Очень хорошо. Ну, Морис, сегодня утром вам повезло. Я вам поверил. Но смотрите, не делайте ничего, что могло бы поколебать мое к вам доверие.

Они возвращались по горячим песчаным дюнам. Ле План шел быстрой походкой человека, только что услышавшего об отсрочке смертного приговора. Они прошли мимо покрытых полосатой – голубой с белым – материей купальных кабин и мимо маленькой палатки, где гости отеля в купальных костюмах пили аперитивы. Почерневший от солнца старик-испанец шнырял между столиками, предлагая туристам только что пойманную рыбу. В нескольких ярдах от палатки сыновья старика чинили морской велосипед, который они давали напрокат иностранцам.

Дойдя до навеса палатки, Фрейтаг остановился и повернул свое изуродованное лицо в сторону отеля, наверх. Ле План, моргая от яркого солнца, посмотрел туда же.

Отель «Соль де Самбра» представлял собой прямоугольное трехэтажное здание, белое, как пена на волнах. Он стоял у самой дороги, ведущей к пляжу, и его длинные террасы и бар доходили до каменного пирса на берегу моря.

Ле План посмотрел на террасу. Для него она находилась на слишком далеком расстоянии, чтобы он мог различить лица людей, сидящих на ней. Но он понял, что у Гельмута Фрейтага глаза как бинокль. Фрейтаг протянул свою огромную лапу и схватил Ле Плана за рукав.

– Они на террасе. Девушка с мужчиной. Может быть, это американец? Я не могу разглядеть точно.

– Я не знаю, Для меня это слишком далеко.

– Пошли, – сказал Фрейтаг. – Давайте пойдем по пляжу и будем разговаривать. Поднимемся по ступенькам там, сзади ресторана. Так они нас не заметят.

Ле План тупо кивнул головой. Он должен был идти вдвое быстрее своей обычной походки, чтобы поспевать за длинными шагами Фрейтага. Теперь он видел на террасе девушку, но не был уверен, что это Изабель Кеннер. Она стояла у перил террасы.

Фрейтаг взбежал по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Лестница вела в находящийся на открытом воздухе ресторан, откуда можно было пройти на террасу. Решетчатая перегородка, сплошь увитая диким виноградом, отделяла ресторан от террасы. Посередине решетки была арка, украшенная красными розами. Ле План подбежал к решетке и увидел на террасе Изабель Кеннер – она стояла к нему спиной и разговаривала с Фоллом.

– Подождите здесь, – приказал Фрейтаг.

Он смело прошел через украшенную розами арку на террасу. Там он подошел к бару и прислонился к стойке. Он был менее чем в десяти футах от Изабель Кеннер и Фолла. Укрытый от них решеткой, Морис Ле План дрожащей рукой закурил сигарету. Он видел, как Изабель Кеннер положила на стол свою пляжную сумочку. Затем в кармашек сумочки она убрала ключ от комнаты с прикрепленным к нему деревянным номерком. Потом, помахав своему собеседнику, направилась к увитой диким виноградником решетке, за которой прятался Ле План.

Ле План, заметавшись в поисках выхода, увидел, как мальчик, видимо, помогавший на кухне, прошел между столиками по террасе и вошел в кухню отеля. Он проследовал за мальчиком и спрятался в дверях, наблюдая, как Изабель начала спускаться по ступенькам, ведущим на пляж.

«А она красива, – подумал Ле План. – Она может носить открытый купальный костюм и не выглядеть в нем глупо».

Когда она удалилась, он вышел из своего укрытия. В нескольких шагах от него оказался Фрейтаг.

– Она оставила ключ от своей комнаты в сумочке на его столе, – прошептал Фрейтаг. – Пойдите украдите его и осмотрите ее комнату.

– Украсть?. Что?.. – заикался Ле План.

Правая сторона Фрейтага улыбнулась.

– Да. Возьмите ключ и обыщите ее комнату. Не исключена возможность, что она спрятала посылку где-нибудь у себя в номере. Я отвлеку внимание американца, а вы тем временем возьмите ключ.

«Он это серьезно? – думал Ле План. – Это просто ужасно. Но может быть, на самом деле он более глуп, чем кажется на вид? Как может Фрейтаг думать, что Изабель Кеннер беспечно оставит целое состояние в номере, в отеле!»

Ле План почувствовал тошноту. Как мог он пойти на такой опасный и довольно глупый риск? Но Фрейтаг ожидал. Он спросил:

– Ну, что случилось? Зачем терять время? Или ваша история была не совсем правдивой?

Да, это испытание, и испытание правдивости Ле Плана. Усталым движением Ле План кивнул и потом вместе с Фрейтагом вышел на террасу. Фрейтаг направился прямо к столику американца. Ле План следовал за ним.

Фрейтаг остановился около Фолла и сказал на ломаном английском языке:

– Извините, пожалуйста. Мне очень жаль, что приходится снова беспокоить вас.

Фолл взглянул на них. Ле План увидел его ясный взгляд, короткие, с рыжеватым отливом волосы, остриженные по-солдатски.

– Да?

– Утром мы ошиблись, я и мой друг. Вы понимаете, мы думали, что вы тот человек, которого мы знаем, потому что мы увидели, вашу жену. Поверьте, что ваша жена – абсолютная копня жены нашего друга может быть, она родственница той леди, которую мы знаем.

– Но я не знаю… – начал Фойл…

– Жена нашего приятеля – австрийка, бывшая фон Хиллер. А ваша жена австрийка?

– Нет. Она американка.

Фолл смотрел на них с подозрением.

– Ах, так! Значит, мы ошиблись. – Фрейтаг улыбнулся американцу. – Скажите, вон та линия на горизонте, это что – Африка? – спросил он, указывая вдаль рукой.

Ле План увидел, что американец взглянул в направлении, указанном Фрейтагам. Ну, теперь быстро. Ле План протянул через стол руку и быстро вытащил ключ из пляжной сумочки девушки.

– Я ничего не вижу, – сказал Фолл.

– Разве? Ну, это не так уж важно. – Парализованное лицо Фрейтага изобразило извинительную улыбку. Затем, кивнув по-военному головой, он ушел.

– Ну, взяли?

– Да, – едва проговорил Ле План.

– Хорошо. А теперь идите наверх. Мне тоже надо торопиться. Я должен кое-что сделать.

Фрейтаг вернулся через арку в ресторан, и Ле План увидел, как он спустился по ступенькам на пляж. Он пошел за девушкой. «Боже, помоги ей!» – подумал Ле План.

Все еще нервничая от только что совершенной кражи, он направился к главному входу в отель, крепко зажав в руке украденный ключ.

Внизу, на пляже, Фрейтаг побежал. Для такого грузного мужчины он бежал довольно быстро. Он миновал купальные кабины, бар, схватил за плечо старика-испанца и попросил у него напрокат плавки. Он торопил старика и ругался. И старик, в ответ на грубость, дал ему плавки слишком маленького размера. Потом, не торопясь, нашел ему купальную кабину и, когда немец заперся в ней, плюнул на дверь. «Все иностранцы дураки, а немцы всех хуже, они просто звери».

Через несколько минут на пляже появилась огромная белая фигура Фрейтага. На его бедрах едва держались серые плавки, которые были ему малы по крайней мере на три размера. Он побежал к воде и остановился, прикрыв рукой глаза от солнца.

Изабель Кеннер входила в воду. Волна уже, доходила до линии ее желтого бюстгальтера. Потом она нырнула и начала сильно работать руками. Фрейтаг следил за ней. Девушка была хорошим пловцом. Она направлялась в залив.

Фрейтаг вошел: в воду походкой робота. Он тоже нырнул к поплыл.

* * *

На втором этаже отеля Морис Ле План наблюдал, как молоденькая горничная с половой щеткой и ведром в руках вошла в комнату, находящуюся в дальнем Конце коридора. Его рассудок бурно протестовал против этого нового унижения. Зачем подвергать себя опасности быть пойманным: в чьей-нибудь комнате? Он посредник, а не мелкий преступник. Но он вспомнил ужасное лицо Фрейтага и снова услышал его голос, спокойно прозвучавший в тишине дюн: «Я вам поверил. Но смотрите, не делайте ничего, что могло бы поколебать мое к вам доверие». Ле План достал из кармана ключ и вставил в дверь комнаты Изабель Кеннер.

Постель все еще не была убрана. Значит, горничная может войти в любую минуту. Нужно торопиться. Обливаясь потом, Ле План начал обыск. Ящики письменного стола, гардероб, чемодан. Ничего. Как раз напротив кровати находилась дверь. Он подумал, что это чуланчик, и попробовал открыть ее. Дверь открылась. Оказывается, она вела в другую комнату. Значит, она спала с этим американцем. Он вошел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь. У стены стояла вся аппаратура фотографа. Ле План открыл одну из коробок. Три «лейки», экспонометр и другие принадлежности для фотографии. Надо будет сказать Фрейтагу, что, если этот человек из Казначейства, он здорово замаскировался. Сейчас он установит это точка. Он открыл портфель Фолла. Там были железнодорожные билеты и корешки чековой книжки. Все – на имя Грегори Фолла, выплаты произведены отделением банка, субсидирующего его журнал «Все совершенно ясно, – подумал Ле План. – Фрейтаг на неверном пути». Он закрыл молнию на портфеле и положил его обратно в чемодан.

Вдруг Ле. План услышал, как в дверь вставили ключ. Он взглянул на дверь, ведущую в соседнюю комнату, но балконная дверь была ближе. Он выбежал на балкон.

На балкон выходили, двери двух комнат: комнаты девушки и комнаты Фолла. Ле План слышал, как кто-то вошел в комнату американца. Нужно стоять очень тихо. Пока еще никто его не увидел. Если проскользнуть обратно в комнату Изабель, ему, может быть, еще удастся удрать незамеченным.

Осторожно двинулся он к двери в комнату Изабель. Из комнаты Фолла раздался кашель. Кашлял мужчина, вероятно, сам Фолл.

Ле План вспомнил, что внутренняя дверь комнаты Изабель не заперта. Поэтому рискованно пытаться убежать через эту комнату. Если Фолл что-нибудь услышит, он войдет через эту дверь и отрежет ему путь. Нужно придумать что-нибудь другое.

Глаза Ле Плана лихорадочно искали другой возможный выход. Футах в двенадцати от себя он увидел низенький парапет другого балкона. Узенький каменный выступ соединял оба балкона. Если быть осторожным, можно найти точку опоры для ног. Но это очень опасно. Выступ не более трех дюймов ширины, и он может крошиться.

Фолл снова кашлянул в комнате. Осторожно Ле План взобрался на парапет балкона, затем, прижавшись к стене, переставляя ноги как канатоходец, он отправился в свое ужасное путешествие.

10

Менее чем в пятидесяти футах от берега плавно раскачивалась на ленивых волнах маленькая шлюпка. На носу, лицом вниз и опустив руки в воду, лежал юный Мадрильено, наследник южно-американского оловянного короля. За рулем сидела, надув губки, его последняя любовница – андалузская танцовщица, страшно не любившая солнца.

Юный наследник оловянного короля внимательно вглядывался в чистую воду, выискивая рыб. Потом, услышав ритмичные гребки пловца, лениво повернулся на бок, С удовольствием любовался он иностранкой. Она была отличным пловцом, а на ее купальник пошло скандально малое количество материи, это один из костюмов, которые теперь носят в Европе, он называется «бикини» н состоит из маленьких трех носовых платков, сложенных по диагонали. Улыбаясь, наблюдал он за ней, сравнивая ее стройное тело с пышными формами своей любовницы. Когда иностранка проплыла, направляясь в открытое море, молодой испанец повернулся и посмотрел на мощные пухлые ноги своей подруги, – Ты слишком много ешь, – заметил он.

Она прищурила свои темные глаза, внимательно смотря в сторону берега. Она наблюдала за мужчиной-пловцом. Он двигался как автомат, четко отбрасывая тяжелые удары, как будто учился грести веслами, У него были широкие плечи и мощные руки. Андалузская танцовщица повернулась к своему худенькому любовнику.

– А ты такой тощий, кожа да кости, – огрызнулась она. – Вон посмотри: вот это мужчина!

Фрейтаг не слышал их разговора. Он ритмично греб, не выпуская из виду плывшую впереди девушку. В такое жаркое время дня и на таком расстоянии от берега пловцов больше не было. Никто ничего не услышит в тихих морских водах.

Его бритая голова снова опустилась под воду. С каждым гребком голова высовывалась, и рот с силой заглатывал очередную порцию воздуха. Жаль, что она оказалась хорошим пловцом. Нелегко догнать такую. Но Фрейтаг сильный, он догонял.

Изабель Кеннер видела мужчину, но не обращала на него никакого внимания. Он был далеко позади. Просто он плыл в том же направлении. Она размеренно гребла, удаляясь от берега. Она вспомнила о последних неделях, которые провела, болтаясь по пляжам, подобным этому, с блокнотом и карандашом в руках, с тоской ожидая, когда какой-нибудь турист закажет ей за пятьдесят центов свой портрет. Нужно было сделать сотни таких портретов, чтобы набрать денег для поездки в Париж. Если бы все было хорошо, если бы Чак сказал ей правду, она бы сейчас была уже дома. Она вообразила себя в Нью-Йорке. Поздняя весна. Сейчас там не так жарко, как здесь. Плывя, она закрыла глаза, тоскуя по дому. Но какой смысл думать об этом?

Все еще направляясь вглубь моря, она оглянулась назад. Этот парень начинает ее догонять. Его гребки участились. Изабель улыбнулась. Она была лучшим пловцом, чем большинство мужчин. Если она захочет, он не сможет ее догнать, в этом она уверена. Девушка опять начала думать о событиях вчерашней ночи и сегодняшнего утра. Если бы она только не потеряла этот проклятый несессер, если бы она только могла отдать его Чаку и проститься с ним! Но до тех пор, пока этот вопрос не выяснен…

И все же есть и хорошие стороны. Например, Грегори Фолл. И он даст ей работу. Может быть, они ужасно хорошо платят, эти люди из журнала. Может быть, за месяц она сможет заработать на билет на пароход и уехать домой? Но это, наверное, невозможно. Она спросит об этом у Грега за ленчем.

Теперь тот парень находился на расстоянии меньше чем тридцать футов. Ей уже хорошо была видна его бритая голова, широкие белые плечи. Пожалуй, надо его проучить. Она ускорила гребки и увидела, что расстояние между ними увеличилось.

Грег. Когда она закрывала глаза, то видела его сердитое лицо. Интересно, на что он сердится? Какие у него неприятности? Оказывается, в Европе у всех неприятности. Может быть, это вино? Он вчера страшно обиделся, когда она спросила его, не пьян ли он. У него ужасный характер, это сразу видно. А как он дрался вчера! Видимо, она нравится ему. Да, он влюбился в нее!

А, будь проклят этот человек! Опять он догоняет. Но, слава богу, она его здорово опередила. Девушка повернулась на спину, чтобы посмотреть на берег. Берег был уже далеко, и люди на нем казались очень маленькими черными точками. Теперь ей гораздо ближе до рукава залива. Она посмотрела в ту сторону и снова начала плыть, видя перед собой, скалистый берег, линию деревьев и дикие растения около воды. «Если мне придется ступить здесь на берег, как бы не порезать ногу, – думала она. – Нет, уж лучше проделать обратный путь по морю».

Изабель повернулась и направилась к берегу. Ее преследователь остановился. Она весело подумала: «А я поняла тебя. Теперь ты сделаешь вид, будто продолжаешь плыть в море. Минут пять ты будешь плыть. Но ведь и ты устал. А сильный мужчина».

Теперь она хорошо видела его лицо. Какое оно странное! Вода скатывалась с бритого черепа. «Ну, сейчас я проплыву мимо него», – подумала Изабель.

Она опустила голову в воду и сделала сильный гребок. Но вдруг зацепилась за что-то. Железные пальцы схватили ее. Рассердившись, она стала вырываться и услышала, как он боролся с водой, пытаясь удержать ее. – Черт возьми, что вы собираетесь делать? Пустите! Он отпустил ее. Она увидела его волосатую руку, ударявшую но воде, когда он плыл рядом с ней, его лицо, улыбавшееся одной половинкой. «Что-то неладное с его лицом, – подумала она. – Он просто омерзителен».

– Вы невеста? – спросил он.

– Что?

Она допустила слишком большую паузу. Он увидел эффект от своего вопроса. Теперь он был уверен» что не ошибся.

– Никто не услышит нас здесь, – сказал он. – Это очень удобное место для разговора.

– Я… Я думаю, что вы ошиблись, – тихо прошептала Изабель, снова увеличивая темп.

– Подождите, я не желаю гоняться за вами. Вы отличный пловец, мадам. Мне просто нужно кое-что вам сказать.

Какой смысл отрицать? Она по крайней мере в пятнадцати минутах от берега, а он такой решительный.

Она перестала плыть, стараясь держаться от бритой головы на расстоянии примерно в десять футов.

– Я не могу терять даром время, – продолжал мужчина. – Я занятой человек. Если вы обещаете мне доставить посылку до наступления сегодняшней ночи, я гарантирую вам пять процентов рыночной стоимости этого товара.

– Но у меня ее нет, – в отчаянии пробормотала Изабель.

– Пять процентов в американских долларах – это пятнадцать тысяч. Это очень щедро. Особенно если учесть, что я и Ле Плану обещал такую же сумму.

Он внимательно наблюдал за ней.

– Ле План согласился, – продолжал он. – И он надеется, что вы тоже согласитесь.

– Послушайте, я не знаю, о ком вы говорите, мистер…

– Мое имя не имеет никакого значения. Ле План знает меня.

– Но я не знаю никакого Ле Плана, – протестовала она.

– Ну, не валяйте дурака. Вы встретились с ним в Париже.

– Вы имеете в виду друга Чака?

– Да. Теперь вы понимаете, о когда я говорю, мадам, и он собирается принята наши условия. А как вы?

– Поймите, я не знаю, о чем вы говорите, – воскликнула Изабель. – Я знаю только одно: я привезла сюда этот несессер, и кто-то его украл. Если вы хотите его получить, советую вам обратиться к Барнею Кохиллу. Только он имел возможность украсть его.

– Так, значит, Кохилл ваш партнер? Почему вы сразу не сказали мне об этом?

– Но он совсем не мой партнер!

– Перестаньте лгать, мадам. Это может кончиться для вас печально. Вы воровка, и мы по-своему поступаем с ворами.

Бритая голова приблизилась к ней. Наполовину улыбающееся лицо повернулось к берегу.

– Здесь тихо и безлюдно, – сказал он. – А с пловцом всегда могут приключиться неприятности. Например, судорога. Конечно, я приму все меры, чтобы спасти вас… Но мне это может не удаться. А пятнадцать тысяч долларов – это огромная сумма.

«Он сильный, – думала девушка, – но не очень хороший пловец. Если я пробуду в воде дольше, я слишком ослабну и не смогу использовать свое умение плавать. Он это знает и поэтому старается измотать меня».

Она быстро повернулась и увидела справа от себя скалистый берег, линию деревьев. Опустив низко голову, с мрачной решимостью считая гребки, она начала такой спринт, какой никогда не показывала ни на одном соревновании в колледже. Если бы только ей удалось выиграть тридцать или сорок ярдов, она бы смогла спрятаться за деревьями прежде, чем он достигнет берега. Шум ее собственного кроля заглушил все остальные звуки. Она даже не знала, преследует ли он ее. Она плыла не оглядываясь, не рискуя нарушить темп. Она плыла так, как никогда не мечтала плавать, до предела напрягая свои усилия. Остановилась она только тогда, когда ее пальцы коснулись скал и она была на глубине не более трех футов.

Скалы были очень острые, и ее это пугало. Она уже оцарапала одну ногу о подводные камни. Теперь, когда она находилась на суше, она решилась оглянуться. Он плыл изо всех сил, шлепая по воде руками, даже не настоящим кролем, а просто стараясь возместить отсутствие опыта сильными, частыми гребками. Да, она выиграла расстояние, выиграла больше, чем ожидала.

Она побежала к деревьям, но споткнулась о камни, которые сплошь покрывали острые, как бритвы, ракушки. Из колена потекла кровь. Сверху палило полуденное солнце. На далеком берегу люди двигались, как мухи. Она вдруг вспомнила о своей наготе. На ней было только маленькое «бикини». Ноги уже кровоточили. Когда она вбежала в гущу деревьев, ее нежную кожу начали царапать колючие ветки и травы. Но страх заглушал боль. Она бросилась в самую чащу густо раскинутых средиземноморских сосен. Даже здесь, в густой чаще, она прислушивалась к полуденному стрекоту кузнечиков, к мягкому плеску волн внизу.

Наконец послышался звук плескания в мелкой воде. Затем раздалось тяжелое прерывистое дыхание, когда он взбирался на скалы. Хрустнули под его тяжестью ломкие травы. Она чуть подняла голову, внимательно прислушалась.

Он был теперь на расстоянии не более десяти футов. Сквозь ветви она видела его широкие белые мускулистые плечи, паучьи руки. Из волосатой ляжки текла кровь. Его парализованное лицо вертелось, как флюгер, разыскивая ее. Он пошел вверх по дорожке и скрылся из виду. Она слышала, как он делал небольшие круги. Он искал ее.

«Где она? – спрашивал себя Фрейтаг. – Где»? На суше преимущество было на его стороне. Он бегал быстрее ее. Внимательно всматривался он в густой кустарник. Все тихо. «Но она должна быть где-то здесь, – думал он. – Если она здесь, я ее обязательно найду. Отсюда только один выход к пляжу и в отель – по этой тропинке. Если она не пробежала этим путем, значит, она все еще здесь, в этих деревьях. И я ее найду».

11

Войдя в комнату, Грегори Фолл увидел, что постель все еще не убрана. Он запер за собой дверь, так как не хотел, чтобы горничная застала его переодевающимся. Он снял шорты и рубашку и стоял совсем голый на теплом паркетном полу. Потом подошел к умывальнику и ополоснулся прохладной водой. Вытирая лицо, он все время думал о двух незнакомцах. Почему они подошли к нему и рассказали липовую историю о том, что Изабель похожа на какую-то их знакомую? Что они хотели этим прикрыть? И разговаривали ли они с Изабель? Может быть, это ее идея снять его подозрения?

«Нужно все выяснить, – подумал он. – Необходимо. Глупо влюбляться в девушку, которую ты совсем не знаешь. Глупо прыгать в воду с закрытыми глазами. Откуда эти типы узнали, что мы в Кэмп де Маре? Откуда они могли узнать? Если только им не сказала сама Изабель. Лучше всего встретиться с Чаком Кеннером, – решил Фолл, – Поеду-ка я в Пальму и поговорю с ним. Он ненавидит ее и может рассказать мне всю правду».

Он побрился и подошел к гардеробу. Надевая брюки, он вдруг обратил внимание, что Дверь, ведущая в соседнюю комнату, прикрыта неплотно. «Но я уверен, что утром она была прикрыта, – подумал он. – Кто ее открывал? Может быть, Изабель приходила сюда, пока я был на террасе?»

Он вошел в ее комнату. Беспорядок. Но еще больший, чем у него. Все перерыто, как будто кто-то что-то искал. И вдруг на – балконе он услышал какой-то непонятный звук. Осторожно ступая босыми ногами, он вышел на балкон.

Никого! Вот интересно!

Снова послышался тот же звук. Тихий царапающий звук. Фолл взглянул наверх. С правой стороны на выступе, идущем от его балкона к соседнему, стоял человек. Маленький человек, тот самый, который спрашивал у портье об Изабель.

Повернув лицо к стене, раскинув руки с растопыренными пальцами, будто он был распят на кресте, Морис Ле План застыл, как муха на двери. Он услышал, как кто-то босыми ногами тихо ходил по балкону, немного ниже, слева. Но он не мог повернуть голову. Если он ее повернет, то может упасть.

Он был уже посередине между двумя балконами. Теперь до второго балкона оставалось примерно пять футов. Если бы его не заметили, он бы благополучно добрался до него.

Снова послышались шаги босых ног. Но никто его не звал. Значит, кто бы ни был тот человек на балконе, он не видел Ле Плана. Есть еще шанс.

Ле План на мгновение закрыл глаза, стараясь совладать с собой. Руки его дрожали, что не раз уже случалось с ним за последние двадцать четыре часа. Глупый гороскоп из французской газеты снова пришел на память: «Если в рискованном деле наметится неуверенность…» Дрожь с рук перешла на ноги. Солнце, отражающееся на белоснежной стене, буквально ослепило его.

Он услышал, как человек на балконе снова пошевелился. Может быть, он уходил в комнату? Может быть, все в порядке? Ле План решил сосчитать до десяти и потом продолжать путь. Он медленно считал: раз, два, три… четыре, пять… «Я – посредник, – думал он. – Да, сейчас я, как никогда раньше, нахожусь посередине, достаточно высоко над землей, чтобы мне грозила смерть, и в то же время – на полпути к спасению».

«Будь осторожен в выборе друзей…»

Шесть, семь… «Что, он уже ушел в комнату? Можно мне двигаться дальше?» Восемь… «В пяти футах от меня другой балкон. Если я доберусь до него, я спасен». Девять… «Вероятно, он ушел. Ничего не слышно». Десять. Ле План правой ногой пошарил по выступу. Затем, приставил к ней левую ногу, продвинувшись таким образом еще на один дюйм. Осторожно нащупывая стену, продвинулась и правая рука. И снова правая нога нащупывает выступ…

Еще одно продвижение. Почему-то на этом месте, на выступе, оказался толстый слой песка и обкрошившегося мела. Этот мусор зашуршал под правой ногой. Потом Ле План медленно переставил левую ногу. Снова зашуршал мусор.

Чей-то голос произнес!

– Эй, вы, что вы там делаете?

Это Американец. Ле План понял это, не оглядываясь. Значит, он увидел его. Ле План решил сыграть ва-банк и проиграл.

– Эй, вы там! Я с вами разговариваю!

До парапета следующего балкона осталось три с половиной фута. Внизу… Ле План не смотрел вниз. Он боялся высоты, боялся со времен давно забытого детства. Он снова продвинул ногу на дюйм, не обращая внимания на окрики человека с балкона.

– Хотите я вам помогу? Осторожнее, это очень опасно!

Ле План снова приставил левую ногу и продвинулся еще немного. Он стоял выпрямившись, раскинув руки. Опять под ногами какой-то мусор. Он может оказаться роковым.

Впервые он взглянул вниз. С высоты третьего этажа. О, боже! Выступ здесь немного попорчен, он может обломиться. Двор внизу вымощен булыжником. Ле План почувствовал, что вновь задрожал, и закрыл глаза. Больше он не будет смотреть вниз.

– Вы там не пройдете, – раздался голос американца. – Вернитесь. Дальше выступ немного обкрошился.

Всего три фута до спасения. Три фута по выступу, который может раскрошиться окончательно. До спасения еще три перехода, а чтобы вернуться назад – не меньше двадцати.

«Действуй быстро!» – говорит гороскоп.

Человек по имени Морис Ле План достиг высшей степени нервного напряжения. Он продвинул вперед правую ногу и услышал, как под ногой раскрошилась известка.

Теперь двигалась левая нога. Все в порядке? Кажется, да. И тут он нарушил свое обещание и посмотрел вниз. Посмотрел и застыл от ужаса. Он увидел падающие куски известки. Услышал звук разбившихся о булыжник обломков. Его правая нога ступила на место, ширина которого была значительно уже его ботинка. Он не может продвигаться дальше.

Ле План прижался к стене.

– Возвращайтесь обратно, – вновь послышался настойчивый голос американца. – Осторожнее! Возвращайтесь обратно.

Но он не мог. Красные искорки прыгали в его плотно закрытых глазах. Тело расслабилось. «Я должен двигаться. Я должен двигаться», – в отчаянии повторял он про себя. Он передвинул левую ногу каблуком вперед, прикоснувшись к каблуку правой.

И вдруг правая нога соскользнула. Серый габардиновый пиджак раздулся в воздухе. С широко раскинутыми руками Ле План перевернулся как колесо, открыл глаза, глядя на кружащееся перед ним видение – конец жизни.

Грегори Фолл, перегнувшись через перила балкона, видел, как он со свистом пролетел вниз. Услышал, как мягкое живое тело шлепнулось о мертвые камни. Он лежал, скорчившись, с неестественно вывернутыми конечностями, как разбитый манекен с витрины. По вымощенному булыжником двору бежали два служащих отеля. Внезапно они остановились, не добежав нескольких шагов до тела. Они взглянули вверх на взволнованное лицо Фолла.

– Мертвый? – крикнул Фолл, хотя уже заранее знал ответ.

Один из подбежавших дотронулся до облаченного в серый габардин плеча. Рука безжизненно повисла. Лицо невозможно было, узнать. Сплошная кровь, глаза и кровь…

– Умер, – сказал человек.

Внизу в маленькой церковке Кэмп де Мар пономарь отбивал полдень.

Полдень.

12

Полдень, Звон медленно разливался по широким просторам залива. С силой прижимаясь к сосновым иглам, лежа в чаще, Изабель слышала отдаленный перезвон. Она не решалась приподнять голову. Лежала, плотно прижавшись к земле.

По шее ползли, время от времени меняя курс, останавливаясь, доводящие до отчаяния муравьи. Вот один медленно пополз в ухо. Она знала, что где-то поблизости находится этот огромный мужчина. Он прислушивается к малейшему шороху. Он терпелив. Он не двигается вот уже в течение нескольких минут. Но страх, оставшийся у нее с детства, страх перед, муравьями, залезающими в уши, заставил ее слегка пошевелиться. Она стиснула зубы, освободив одну руку, и нащупала муравья. Ее движение в абсолютной полуденной тишине произвело небольшой шум. Ее преследователь выполз.

Еще плотнее уткнувшись лицом в землю, она краешком глаза увидела его толстую волосатую ляжку, прижавшуюся к ближайшей сосне. Одно мгновение ей казалось, что он вот-вот наступит на нее. Но он прокрался мимо. Она слышала, как он снова вышел на тропинку и там остановился.

Фрейтаг был озадачен. Он теряет драгоценное время. Он весь покрылся мелкими ранами, занимаясь бесполезными поисками в гуще деревьев. Но он все еще не нашел ее. Он посмотрел вдоль тропинки. Может быть, он ошибается, думая, что она спряталась здесь? Более вероятно, что она помчалась к отелю, к людям, к безопасности. Ну что же, если даже она вернулась обратно в отель, ей не удастся скрыться от него. Отсюда есть только один выход. Они ведь находились на маленьком полуострове.

Повернувшись, он побежал вниз по тропинке к дальнему пляжу.

Изабель ожидала, все еще не решаясь пошевелиться, до тех пор, пока его шаги не смолкли. Затем она с трудом выползла из своего укрытия. Бюстгальтер ее съехал, обнажив упругие белые груди. Ноги и руки были сплошь покрыты царапинами. Она вышла на тропинку и, пройдя несколько шагов, выглянула из-за песчаного буруна. Мужчина был уже далеко. Она легкой походкой побежала к пляжу.

* * *

Полдень. Колокола готической башни собора отбивали двенадцать раз. Их эхо разносилось по тихим, окруженным высокими стенами дворам старого города и дальше, до вилл Торрено.

В комнате Мэгги, развалившись на кровати, Чак и Мэгги почти не слышали перезвона. Мэгги, надув губки, лежала на своем мягком животе. Чак шлепнул ее по голой загорелой спине…

– Еще не все кончено, – говорил он. – Все вы, девушки, одинаковые, не верите в нас. Я все устрою. Нужно только время.

– Время! Одного времени недостаточно, – возразила Мэгги. – Барней теперь следит за тобой. Нам никогда не удастся удрать отсюда.

– Но ведь я не брал эти бриллианты! Это у Изабель сейчас большие неприятности. Подожди, тот парень из Парижа разделается с ней, и тогда уж ей не придется больше ни с кем разыгрывать из себя воркующую голубку, Только подожди.

– Подожди да подожди. Только и слышишь, что подожди.

– Но послушай, Мэгги. Ведь ничего не изменилось. Этот парень сейчас в Кэмп де Маре. Изабель занята с ним. И я должен воспользоваться моментом. Я поеду и повидаюсь с Фоллом. Возьму мопед на часик-другой и съезжу туда. В конце концов я получу эту работу.

– Может быть.

– Ничего не может быть! Эту работу предложили мне, и проклятый фотограф не имеет никакого права увольнять меня.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю, и все, – проворчал Чак.

Мэгги быстро выпрыгнула из кровати.

– Вставай, – прошептала она. – Быстро вставай! Барней поднимается по лестнице.

Да, действительно, это был Барней. Едва Чак Кеннер успел проскользнуть в свою комнату, как в коридоре раздались шаги Барнея. Чак слышал, как он остановился около какой-то открытой двери и спросил:

– Все в порядке, мисс Дэвид? Чувствуете себя хорошо?

– Да, да. Я немного соснула. Я чувствую себя хорошо. Благодарю вас.

Барней Кохилл закрыл дверь в комнату мисс Дэвид.

Он не хотел, чтобы старая карга подслушивала его разговор с Мэгги. Это известный ее трюк – лежать с открытой Дверью. И дверь в комнату Мэгги тоже распахнута. Он зашел к ней и захлопнул дверь.

Мисс Дэвид видела, как Барней закрыл ее дверь. Такие подлые люди, как мистер Кохилл, всегда замечают, когда их подслушивают. Сами подлые и в других вечно подозревают подлость. Но сейчас это не имеет никакого значения. Она знает, где находится миссис Кеннер. В Кэмп де Маре. Да, она отлично знает Кэмп де Мар. Как-то она ездила туда с миссис Форсайт, в машине миссис Форсайт. Насколько она помнит, это не так далеко.

«О, какая же я глупая, – размышляла она. – Я ведь обещала, что никогда больше не возьму ничего, что не принадлежит мне. Сейчас можно сделать только одно. Нет смысла стыдиться чего-нибудь или изображать гордость. Мне нужно немедленно поехать в Кэмп де Мар, отдать миссис Кеннер ее бриллианты и сказать, что они попали ко мне по ошибке. Она будет так рада, когда я верну их, что не станет поднимать никакого шума».

Мисс Дэвид встала и покрыла свои серые щеки толстым слоем румян. «Какая я белая, как полотно, – подумала она гордо. – Я ужасно боюсь и поэтому побледнела. Конечно, очень приятно иметь белый цвет лица, но не такой ценой».

Мисс Дэвид положила бумажный кулечек в свою старую хозяйственную сумку и спустилась вниз.

В холле она встретила Розалию, девушку, выполнявшую всю работу в пансионе. Она спросила ее, когда идет автобус в Кэмп де Мар.

– Откуда я знаю! – огрызнулась Розалия. – Я там не живу. Пойдите на площадь Рамбла и спросите в конторе автобусной станции. Их автобусы ходят туда.

Фу, какая глупая девка! Какой смысл спрашивать таких о чем-либо? Они только задержат. А нужно торопиться.

На площади Рамбла мисс Дэвид пришлось с большим трудом проталкиваться сквозь огромную толпу. Тут были и сельские жительницы с детьми, одетые в черные платья, и горожане в своих лучших праздничных нарядах. Происходила одна из религиозных церемоний, до которых так охочи испанцы, хотя мисс Дэвид никогда не могла понять, почему все они имеют такой мрачный вид в Эти праздники. А мужчины к тому же надевают белые капюшоны, как куклуксклановцы в кинокартинах.

У автобусной остановки никого не было. Прошло минут десять, прежде чем мисс Дэвид удалось достучаться в окошечко станции. К окошечку подбежал какой-то клерк и сказал, что автобус в Кэмп де Мар ушел только что. Но мисс Дзвид отлично знала их, этих испанцев. Они всегда говорят: или только что ушел, или сейчас отправится. Она вновь поспешила на площадь, с – трудом пробираясь сквозь толпу ребятишек, затеявших какую-то игру на ступеньках конторы, и побежала по улице впереди длинной колонны мужчин в капюшонах, чьи руки были посыпаны пеплом. «Пепел – это епитимья, – подумала она. – А моя епитимья – это поездка в Кэмп де Мар».

Автобус все еще стоял на остановке, и никаких признаков отправления не наблюдалось. Эти бездельники шоферы, конечно, никуда не уедут, раз есть возможность поглазеть на процессию. Мисс Дэвид ворвалась в автобус и заняла лучшее место, смахнув на пол узел какой-то женщины. Никто против этого не возразил, так как все пассажиры вышли из автобуса. На одном из сидений лежал маленький хорошенький чемоданчик, совершенно беспризорный, и на какое-то мгновение мисс Дэвид почувствовала знакомое ей искушение.

Но нет! Раз и навсегда нет! Эти бриллианты преподали ей достаточно ясный урок. «Боже мой! – думала мисс Дэвид, – Ведь меня могут посадить в тюрьму за то, что я сделала. Пусть это послужит мне уроком. Нет, я верну ей все бриллианты, все до единого камешка, и пусть миссис Кеннер будет мне благодарна за такую мою честность. Я даже верну ей ее шарфик. Вероятно, несессер кто-нибудь подобрал. Но, надеюсь, она не очень расстроится по этому поводу».

Да, но не хватает двух бриллиантов… Ну что ж, она даст миссис Кеннер адрес ювелира, у которого они остались, и миссис Кеннер может отлично туда сходить и забрать их сама.

Совершенно неожиданно звуки церковных гимнов, распеваемых длинной вереницей молящихся, заглушили звуки городского духового оркестра, доносившиеся с площади, где происходили бои быков. Потом раздался еще какой-то низкий звук. «Это часы на соборе», – подумала мисс Дэвид. Они отбивали половину первого.

– Когда, наконец, отправится этот автобус? – сердито спросила она стоявшего в стороне шофера.

– Сейчас отправится, – спокойно произнес тот, не делая никакой попытки двинуться с места.

* * *

– Сколько ей примерно лет? – спросил человек в штатском.

Ответ сеньора Рибаса утонул в звуках соборного колокола, находящегося совсем рядом с магазинчиком ювелира. Динг-донг. Машинально сеньор Рибас посмотрел на длинный ряд часов – семь штук, – висящих на стене его мастерской. Двенадцать, тринадцать… Третьи часы отстают на одну минуту.

– Около шестидесяти лет, – ответил сеньор Рибас. – Главное, что она была цветная.

– Черная?

– Нет, не африканка. Цвет кофе с молоком. Довольно эксцентричная женщина, сплошь увешана фальшивыми драгоценностями. С замашками леди, но неряшливо одетая и в туфлях со стоптанными каблуками.

Человек в штатском облизнул карандаш кончиком своего розового языка.

– И вы не знаете, как ее зовут?

Сеньор Рибас страшно волновался. Никогда не знаешь, как себя вести с этими полицейскими. Хочешь проявить себя честным гражданином, патриотом – а они подозревают тебя в чем-то. Думают, что ты делаешь это из каких-то тайных побуждений. Такое отношение может отбить всякую охоту к честным поступкам, решил сеньор Рибас.

– Нет, – сказал он, – Как я вам уже говорил, она когда-то приносила мне брошку. Так, какой-то мелкий ремонт. Я посмотрел все книги и не нашел никаких следов этого заказа.

– Вероятно, так же, как и не нашел их налоговый инспектор, – мрачно заметил одетый в штатское. Он что-то долго записывал в свой блокнотик.

Сеньор Рибас засунул указательный палец за воротник и немного ослабил узел галстука. Никогда не знаешь, как вести себя с полицией!

– А вы уверены, что мешочек был полон настоящих бриллиантов?

– Нет, нет! Я совсем не уверен. Я их все не проверял. Проверил только те два, которые отдал вам.

– Так, может быть, лишь эти два и были настоящие? Может быть, она хотела вас обмануть?

– Полагаю, что это вполне возможно.

– Что же вы заставляете меня попусту тратить с вами время? – рассердился человек в штатском. – Я не из тех, которые могут потратить на вас весь день, потому что вы что-то «полагаете».

Рибас начал снова терпеливо и медленно повторять, словно разговаривал с ребенком:

– О нет, я так не думаю, сеньор офицер. Я взял эти два камня без выбора из целой горсти, которую она мне предложила.

– А сколько их было в горсти?

– Ну, по крайней мере дюжина.

– Отлично. Так бы и сказали с самого начала, – Полицейский снова заглянул в свой блокнотик. – Значит, так: мулатка, седая, пожилая, много фальшивых драгоценностей, по-испански говорит с акцентом, вероятно, француженка Три месяца тому назад была здесь по поводу ремонта брошки. Это все?

– Да, это все, что я могу припомнить.

– Хорошо. – Одетый в штатское положил бриллианты в карман жилета. Потом затянул свой блокнотик резинкой. – В пятнадцать часов явитесь в префектуру. Там у моего начальника подпишете письменные показания. До свидания.

Человек в штатском вышел. Дверь за ним медленно закрылась, и маленький колокольчик тихо звякнул.

Лавочка ювелира находилась недалеко от Управления полиции. Одетый в штатское сел за стол и написал краткий рапорт. Затем убрал бриллианты в несгораемый шкаф и получил за них расписку. Потом спустился вниз к лейтенанту, ведающему постовыми полицейскими.

– У меня есть описание для всех постовых, – сказал он.

. Лейтенант дал ему большой кусок мела и указал на дойку.

– Напишите.

Одетый в штатское написал: «Женщина, мулатка, цвет кожи – кофе с молоком, волосы седые, носит фальшивые драгоценности, говорит с акцентом. Подозревается в воровстве. О всех женщинах, к которым подходит хоть часть указанных примет, необходимо немедленно сообщать Муданзасу. Очень важно и срочно!»

Одетый в штатское отступил немного и посмотрел на доску. Почерк был четкий. Над доской, в тяжелой раме, генералиссимус Франко милостиво улыбался своему полицейскому. Рыхлые старческие черты генералиссимуса были искусно отретушированы умелым фотографом.

Одетый в штатское передал дежурному свой рапорт и пошел выпить чашечку кофе.

* * *

А тем временем объект розысков одетого в штатское, зажав в руках мешочек с богатством, покачивался в пригородном автобусе, направлявшемся мимо отеля «Средиземноморский». В это утро автобус был наполовину пуст. Большинство островитян осталось в Пальме до конца религиозных процессий. Половину пассажиров составляли солдаты, устроившиеся спать на задних сиденьях. Они не обращали на мисс Дэвид никакого внимания, и она, бесконечно репетируя предстоящие объяснения, бормотала теперь вслух: «Произошла крупная ошибка, миссис Кеннер: Величайшая ошибка! Я хотела вернуть вам их раньше, но служанка, когда убиралась в моей комнате, к несчастью, сломала несессерчик».

Как это? Подойдет? Нет, лучше начать все сначала.

Она рассеянно выглянула из окна автобуса, и очередной поток извинений замер у нее на губах. Юный мистер Кеннер гнался за ней. Она отлично видела его: он ехал на своем мопеде и держался буквально на расстоянии двух-трех ярдов от автобуса.

Мисс Дэвид низко наклонила голову, как будто почувствовала приступ тошноты, и, уставившись в грязный пол автобуса, внимательно прислушивалась к шуму мотора мопеда, который громко тарахтел на подъеме, обгоняя автобус. Неужели мистер Кеннер хочет попросить шофера остановить автобус? Неужели он заставит ее сойти?

Но нет, шум мотора все более и более удалялся. Она выглянула из окна и увидела, как мопед мчался теперь впереди автобуса. Копна белокурых волос Кеннера сверкала в ярких солнечных лучах.

Может быть, он поехал в Кэмп де Мар к своей жене? Может быть… О да, действительно, она вспомнила. Он что-то говорил об этом сегодня утром.

Чак не видел ее. А если бы и увидел, то не обратил бы на нее никакого внимания. У него свои заботы. И их много. Даже Мэгги почему-то вдруг на него рассердилась. Вглядываясь в белую раскаленную ленту дороги, он старался разрешить все трудные проблемы, вставшие на его пути.

Взять хотя бы Фолла. Вероятно, Фолл обиделся на него за вчерашний вечер. Не надо было поддаваться Барнею и соваться в драку с Фоллом. Но Чак надеялся, что еще можно все устроить. Фолл влюблен в Изабель. О’кей! Он скажет американцу, что это его мало трогает, но предупредит, что она замешана в каких-то темных делах. «„Да, Грегори Фолл, в очень темных! Мне известно кое-что, что вам, Грег, не известно! Слушайте, Грег, я ее муж и не схожу по ней с ума. Понимаете? Или хочу, чтобы какой-нибудь парень был замешан в ее темных делишках. Фолл должен будет выслушать меня. Конечно же, он выслушает. Особенно если рядом не будет Изабель. Этот парень из Парижа, пожалуй, задержит ее сегодня на весь день. Может быть, и это обстоятельство мне удастся использовать? Я скажу: „Грег, вы видите этого парня в сером костюме, который вьется около нее? Так вот, Грег, этот парень – контрабандист. Он и Изабель… Это сущая правда, дружище. Я вас не разыгрываю”».

Во всяком случае, следует попробовать. Чак взглянул на часы и несколько поубавил скорость на повороте. Еще не поздно. Пожалуй, Чаку удастся поговорить с Фоллом до ланча.

13

Мэгги и Барней снова ругались. В пансионе об этом все уже знали. Розалия сказала Мануэлю, а Мануэль – немцам-туристам. Немцы-туриста, за неимением других занятий, рассказали всем остальным жителям пансиона.

– Ах ты, потаскуха! – кричал Барней. – Ты думаешь, я буду это спокойно терпеть? Да?

– Уйди от меня! – На ней все еще был ее пикантный халатик.

– Перестань валять дурака! – орал Барней. – Что вы тут делали сегодня утром, когда я был в аэропорту?

– Ничего!

– Паршивая врунья! – Он замахнулся на нее, но она подползла к самой стене, и он не мог дотянуться до нее через кровать. Тогда он прыгнул на постель, одной рукой сжал ей горло, а другой молбтил ее по бедрам.

– Уйди от меня! Я сейчас закричу!

– Что ты делала с Кеннером? Ты спала с ним? Да? Спала?

Мэгги вырвалась и перебежала в другой угол комнаты. Потом, зажав в руке будильник, повернулась к нему.

– Поставь часы на место! – закричал Барней. – Ты сломаешь их. Часы стоят денег. Поставь их на место!

– Тогда уходи отсюда. Я не хочу, чтобы ты бил меня так же, как бил своих испанских шлюшек.

– Шлюшек? А как ты думаешь, кто ты такая?

Мзгги приподняла будильник, целясь в него. Ее белокурые волосы растрепались, губная помада размазалась.

– А кто такой, чтобы так говорить? – визжала она. – Мистер Непорочность! Ты думаешь, я забыла, в каком виде ты фотографировал нас с Дорой тогда в Париже? Такие маленькие фотографии, Барней! Ты думаешь, я не знаю, что ты потом продал их?

– Продал? Ты с ума сошла, золото мое. Я никогда…

– Их продавали потом около конторы «Америкен экспресс», на улице Скрибы. Джонни Трэнхолм купил весь комплект. Тебе об этом ничего не известно? Да? Делаешь такие делишки, а потом еще называешь меня потаскухой!

– Ну, знаешь, тогда произошла ошибка, – начал Барней. – Я никогда не собирался…

– Никогда не собирался? Так же, как никогда не собирался украсть эти бриллианты! Ты думаешь, я не знаю, что сегодня утром в саду нашли этот несессер? Ты думаешь, что мне ничего не известно об этих бриллиантах?

– Тебе все рассказал Чак? Твой дружок Чак?

Он бросился на нее, но навстречу ему полетел будильник. Мэгги промахнулась, часы ударились о стенку, и стекло разбилось. Барней развернулся, сильным ударом свалил Мэгги на пол и начал бить ее ногами.

– Вставай! – кричал он. – Вставай! Ты еще счастлива, что я…

– Кто счастлив? Я? Счастлива, что путаюсь с таким прелестным мальчиком, как ты? Это ты украл бриллианты! И собирался убежать и свалить все на меня. Я знаю тебя!

Барней изо всей силы ударил ее ладонью по лицу.

– Заткнись!

Кто-то стучал в дверь.

– Встань и вытри лицо, – прошипел Барней. Он подошел к двери и со злостью ткнул ее ногой. – Кто там еще? – раздраженно спросил он.

– Полиция, – ответили по-испански.

Вошел человек, одетый в штатское. Он без комментариев взглянул на блондинку в пикантном халатике и на следы супружеской сцены. Затем вынул из кармана свой блокнотик.

– У вас здесь живет черная женщина?

– Нет.

– Вы хозяин этого заведения?

– Нет, она, – ответил Барней. – Но я веду здесь все дела.

– Вы уверены, что у вас не проживает черная женщина? Старая женщина, с седыми волосами, кожа цвета кофе с молоком, носит фальшивые драгоценности…

– О, это мисс Дэвид, – сказала Мэгги. – Это, наверное, она.

– Повторите, пожалуйста, ее имя.

Мэгги повторила. Одетый в штатское спросил:

– Она сейчас дома? Я хочу видеть ее комнату.

– Но почему? Это просто старая полоумная женщина, – запротестовал Барней.

– Она подозревается в краже бриллиантов. Она пыталась продать сегодня утром целый мешочек бриллиантов.

– Что-о-о?!

– Бриллиантов, – повторил одетый в штатское. – Но где ее комната? Она сама дома?

Лицо Барнея представляло собой гротесковую маску ужаса и удивления.

– Я сейчас все узнаю, – пробормотал он. – Все вам узнаю. Мэгги, проводи, пожалуйста, начальника в комнату мисс Дэвид.

Он выбежал в коридор и быстро спустился по лестнице.

– Кто-нибудь видел мисс Дэвид? – спросил он, врываясь в кухню.

– Нет, – сказал Мануэль.

– Она уехала в Кэмп де Мар, – объявила Розалия.

– Когда?

– Недавно. Она спрашивала меня, когда идет автобус на Кэмп де Мар. Я посоветовала ей пойти на площадь Рамбла и узнать. Она так и сделала.

– Ладно. Никому об этом не говори. Не отвечай ни на один вопрос. Поняла? – сердито крикнул Барней и побежал наверх.

Надо предупредить Ле Плана до того, как туда приедет полиция. Ле План сейчас в Кэмп де Маре. Он может ее перехватить, как только она там появится. Надо, немедленно позвонить по телефону.

Он вбежал в свою спальню и схватил трубку.

– Кэмп де Мар, – попросил он, – отель «Соль де Самбра», и поскорее, пожалуйста.

Он сгорал от нетерпения, пока его соединяли. Каким образом он может связаться с Ле Планом? Пожалуй, лучше всего поговорить с Изабель Кеннер. А она все расскажет Ле Плану. Это известие полностью ее оправдывает.

– Хэлло, пожалуйста, соедините меня с миссис Фолл.

– Одну минуточку.

Барней положил трубку на стол и бросился закрывать дверь, чтобы одетый в штатское не мог услышать его разговор. Когда он снова взял трубку, клерк сообщил ему:

– Из комнаты миссис Фолл никто не отвечает. Будут какие-нибудь поручения?

– Да, – быстро проговорил Барней. – Очень срочное поручение. Попросите, чтобы она позвонила мне.

После того как он продиктовал, куда она должна позвонить, Барней вышел в коридор. Одетый в штатское выходил из комнаты мисс Дэвид. Мэгги была с ним. «Нужно действовать быстро, очень быстро, – думал Барней. – Сейчас позвонит Изабель Кеннер, и я ей все скажу».

– Кто-нибудь знает, куда ушла эта женщина? – спросил полицейский.

– Нет.

В это время герр Соломон высунул из двери свою маленькую голову.

– Вы ищете мисс Дэвид? – произнес он на ломаном испанском языке.

– Да, сеньор.

– Она уехала в местечко под названием Кэмп де Мар. Это маленький курорт. Когда я прогуливался по – саду, она спросила меня, не знаю ли я расписание автобусов.

– Благодарю вас, сеньор, – сказал полицейский. Он сердито взглянул на Барнея Кохилл а. – Значит, никто не знает, куда от уехала? Интересно, что ей там понадобилось? Это очень маленькое местечко, там всего два отеля. Это даже не деревня.

– Я не знаю, – нервно ответил Барней. – Я не знаю.

Одетый в штатское заявил!

– Вы поедете со мной, сеньор Кохилл, Вы укажетемне на эту женщину.

Барней с отчаянием подумал о телефонном звонке. Если он сейчас уедет, никто не сможет предупредить Лe Плана.

– А Мэгги не сможет поехать? – спросил он. – Я сегодня очень занят здесь.

– Нет, я предпочитаю, чтобы поехали вы. – Одетый в штатское говорил особым тоном полицейского, в котором слышался приказ. – Меня здесь ожидает машина. Мы поедем сейчас же.

– Но можно мне… – начал Кохилл, – поговорить с моей женой?

– Очень сожалею, но…

Полицейский холодно взглянул на Барнея. Затем повернулся к Мэгги и произнес таким же холодным тоном:

– Предупреждаю, чтобы никто не звонил в Кэмп де Мар. Если эту женщину предупредят о нашем приезде, я буду рассматривать это как доказательство вашего соучастия в преступлении. Понятно?

– Да.

– Тогда поехали, сеньор. Это отнимет у нас немного времени.

14

Гельмут Фрейтаг пересек гриву холма, расположенного среди горячих молчаливых дюн, окружавших пляж. На мгновение он остановился, озираясь кругом, как кот, высматривающий птичку. Потом снова побежал, подтягивая узкие короткие плавки на потный живот. Добежав до воды, он еще раз остановился и затем медленно пошел, вглядываясь в парочки и семейные группы, разбросанные на песке. Затем подбежал к тому месту пляжа, где в ряд выстроились купальные кабины.

Старик-испанец подал ему подносик с напитками и ключ от кабины. Фрейтаг молча взял его. Через несколько минут он вышел из кабины и так же молча отдал старику плавки. Снова одетый в жаркий городской костюм, он медленно поднимался по лестнице, ведущей на террасы и в ресторан.

Официант, одетый в черное, в длинном белом, развевающемся от морского бриза фартуке, преградил ему дорогу.

– Пожалуйста, подождите, – попросил он. – Несчастный случай.

Во дворе, за рестораном, тщательно скрывая свои действия от гостей, находившихся на террасе, трое рабочих с кухни и дежурный портье осторожно подняли носилки. На носилках лежала какая-то огромная масса, покрытая серым одеялом. Когда четверо входили в кухонную дверь, Фрейтагу удалось кое-что увидеть. Грубо оттолкнув официанта, пытавшегося задержать его, он прошел вперед.

– Подождите, пожалуйста, сеньор!

Фрейтаг быстро шел между столиками. Он вошел в дверь. Ботинок и Часть брюк не были полностью прикрыты одеялом. Все возможно. Но надо убедиться.

Медленно продвигались четверо по кухне, среди кипящих и благоухающих испанских блюд. На сером одеяле проступали темные мокрые пятна. Женщина, мывшая в углу кухни посуду, приостановилась, набожно осенив себя крестом дрожащими пальцами. Четверо начали спускаться вниз, в подвал. Они поставили носилки на стол. Все молчали. Наверху дорогу Фрейтагу преградил более энергичный, чем официант, служащий. Он рубил мясо и держал в руках короткий топорик мясника. Немец взглянул сначала на топорик, потом на испанца, не понимавшего ни одного слова ни на одном из иностранных языков. Немец нетерпеливо ожидал, когда покажется какое-нибудь начальство.

Наконец начальство появилось. Толстый, с огромным животом и золотыми зубами управляющий. Рядом с управляющим Фрейтаг увидел Фолла. Кулаки немца невольно сжались.

Фолл что-то объяснял управляющему.

– …я пытался остановить его, кричал, чтобы он вернулся назад, но он меня не слушай. Вероятно, я помешал ему украсть что-нибудь, и он убежал.

– Но почему убегать по выступу? – недоумевал управляющий. – Нужно быть просто сумасшедшим, чтобы ступить на него. Это же довольно старое здание, и надо было сообразить, что выступ – ненадежная опора.

– Я знаю.

– Я не могу нести за него ответственность, – продолжал управляющий. – Он не наш гость и не принадлежит к числу персонала отеля.

Они спустились вниз, в подвал. Фрейтаг кивнул мяснику и поспешил за ними, как будто он тоже является официальным лицом. Но он не дошел до самого низа лестницы, а остался на середине, в тени, заглядывая на стол. Управляющий приподнял одеяло и издал звук, словно его сейчас вырвет.

– Кто может сказать, кто он такой? – прошептал управляющий. – Лицо его разбито.

Фолл предложил:

– Проверьте его карманы.

Фрейтагу нечего было ждать. Он быстро взбежал по лестнице и выскочил из кухни. Во дворе он внимательно осмотрел все балконы второго этажа. Который из них? На булыжном покрытии двора он заметил раскрошившуюся известку. Немец поднял глаза и увидел обвалившуюся часть выступа. Теперь уже он никогда не узнает, кем был человек, называвшийся Ле Планом, – предателем или невольной жертвой. Но это теперь неважно. Мертвый Ле План интересовал его не больше, чем эти куски осыпавшейся известки.

Вероятно, скоро здесь пройдет американец. Фрейтаг повернулся, прошел через ресторан и остановился на террасе, в баре.

– Что-нибудь выпить, сеньор? – спросил его бармен.

– Стакан минеральной воды.

Когда Грегори Фолл вышел из подвала, управляющий попросил его о двух одолжениях. Прежде всего, управляющий будет чрезвычайно благодарен Фоллу, если тот в своих беседах с другими гостями отеля ни словом не обмолвится об этом неприятном происшествии. Кроме того, он будет премного обязан Фоллу, если тот в течение дня будет находиться вблизи отеля на случай, если возникнут некоторые формальности, когда приедет полиция из Андрэтса.

Фолл поспешно обещал выполнить обе просьбы, ему хотелось поскорее отделаться от него. Он не испытывал ни малейшего желания весь день-провести вблизи отеля, особенно если в нем умер человек. Нет, только не в этом случае! Этот человек приехал сюда за бриллиантами. Он приехал к Изабель. А Изабель не было нигде поблизости, так же как не было и спутника покойного.

Фолл решил, что это можно объяснить только двумя причинами: или спутник покойного разыскал Изабель и, значит, девушка находится в опасности, или Изабель – воровка.

Если она действительно украла бриллианты, то нужно быть абсолютной дурой, чтобы оставаться здесь. Фолл не видел ее с тех пор, как она ушла купаться. Она обещала вернуться через час. Но ее нет. «Если она убежала, – решил Фолл, – значит, она воровка».

Он вышел на террасу ресторана. Ее там не было. Перегнувшись через перила террасы, он посмотрел на лежащих на пляже. Никаких признаков девушки в желтом купальнике. Он направился на открытую террасу. И там нет Изабель. Но зато там был кто-то другой. Один. Ожидал. Спутник покойного. Фолл почувствовал мрачное удовлетворение. Время блефа прошло. Сейчас он заставит этого человека ответить ему.

– Я хочу с вами поговорить, – сказал он.

– Да? – Незнакомец неохотно отвесил легкий поклон. – Да, мистер Фолл? Чем могу вам служить?

– Ваш друг умер. Вам это известно?

– Мой друг? – На парализованном лице появилась полуулыбка. – Я думаю, здесь произошла какая-то ошибка.

– Никакой ошибки, – заявил Фолл. – Ваш друг – человек, с которым вы приехали сегодня утром, – умер. Он упал с выступа стены. Кажется, он что-то искал в комнате миссис Кеннер.

– Миссис Кеннер?

– Давайте сядем, – вежливо проговорил Фолл. Он указал на стол около перил. – Или, может быть, вы хотите, чтобы я позвал управляющего?

– Я вас не понимаю.

– Думаю, что отлично понимаете. Садитесь, я плачу за выпивку.

* * *

Изабель Кеннер шла по мягкому песку вдоль пляжа. Остановившись на минуту, она взглянула наверх, на открытую террасу. Она увидел, как двое мужчин прошли вдоль террасы и сели за стол около перил. Один из них был Грег. Второй – тот, который преследовал ее в море.

Девушка не помахала им рукой. Она резко повернулась и побежала назад, к купальным кабинам. Испуганная, дрожащая, она спряталась за ними.

Этот человек занимается контрабандой бриллиантами. Но почему же он разговаривает с Грегом? На какой-то момент у нее промелькнула ужасная мысль, что Грег тоже является членом этой шайки. Но, подумав, она отогнала эту мысль. В таком случае слишком странным кажется его вчерашнее поведение. Но с другой стороны, если они считали, что она украла несессерчик, что может быть лучше, чем одному из них втереться к ней в доверие, сделаться ее другом? Это ужасно и невероятно. Но в то же время может оказаться правдой. Она ведь совсем не знала Грегори Фолла. Он действительно может быть членом этой шайки.

Ее пробирала дрожь. Хотелось побыть одной, спрятаться куда-нибудь. Она чувствовала, как слезы подступили к горлу.

15

Фрейтаг внимательно рассматривал свои руки. Он сплел пальцы и правым указательным ритмично покачивал, как в известной детской игре. Он сказал:

– Я уверен, что вы ошибаетесь, мистер Фолл. Я приехал сюда отдыхать К сожалению, с этим человеком сегодня утром произошло несчастье. Но я приехал сюда не с ним. За воротами отеля меня ждет такси, вы можете спросить у шофера, он подтвердит, что я приехал сюда один. Поэтому предупреждаю вас, будет очень неблагоразумно с вашей стороны поднимать шум.

– Бросьте вилять, – решительно произнес Фолл. – Так вы никогда не получите свои бриллианты.

Фрейтаг разжал пальцы и положил руки на стол, ладонями вниз, уставившись в белые волосатые тыльные стороны кистей. Он сделал глубокий вздох и осторожно проговорил:

– Ах, так, я начинаю понимать. У вас с миссис Кеннер, так сказать, деловое сотрудничество. Это несколько усложняет дело.

– Почему? Вы с ней уже разговаривали?

Фрейтаг кивнул.

– Да, мы с ней плавали вместе.

– И что она вам сказала?

– Пять процентов. Вот что я ей предложил. Больше вы не получите. Это наша максимальная ставка.

– И она приняла?

– Думаю, что примет. Ей следует посоветовать принять эти условия. – После небольшой паузы он снова сделал глубокий вдох. – В подобных случаях часто бывают замешаны два лица. Один обещает, но не может выполнить свое обещание без согласия второго лица. Если в данном случае мы имеем дело с двумя лицами, я хочу предупредить вас, что мы не заплатим ни цента больше. Вам ясно?

– Да, – медленно проговорил Фолл. Теперь он абсолютно уверен: к сожалению, она воровка, сомнений быть не могло.

– Вы должны ей передать, что я больше не могу ждать, – добавил Фрейтаг.

– А она обещала отдать вам бриллианты?

– Нет. Но она отдаст. Я предупреждаю, мистер Фолл, что ей будет очень трудно продать эти бриллианты. Наша организация связана с большинством крупных бриллиантовых фирм Европы. Мы не любим тех, кто обворовывает нас. У нее возникнут большие неприятности. Мы даже можем заявить о пропаже бриллиантов.

– Тогда почему же вы хотите что-то заплатить, чтобы получить их’обратно? – спросил Фолл.

– Нам необходимо получить эту посылку не позже понедельника. Если она не будет доставлена в срок, придется платить неустойку.

– А какую сумму в долларах составят пять процентов?

– Пятнадцать тысяч долларов. Вы должны согласиться, это очень щедрая плата. Почему бы не принять наши условия?

В голосе Фолла послышались резкие, жесткие нотки.

– Давайте установим факты более точно. Я не имею ни малейшего отношения к этим бриллиантам.

– О, мистер Фолл, нет никакой необходимости лгать мне. Как я уже говорил, я не таю против вас никакой злобы. Я готов заплатить пять процентов любому из вас, кто передаст в мои руки этот несессер.

– Вам придется очень долго ждать, – сказал Фолл, – У меня его нет, И у нее тоже. Она потеряла его. Вы на неверном пути.

Фрейтаг улыбнулся, потом вдруг резко убрал улыбку.

– Никто не теряет бриллианты на такую крупную сумму. Если вы верите этому, мой друг, значит, вы дурак. Девушка вам солгала.

Он увидел сомнение в глазах молодого человека. Да, этот американец не был ее партнером. Он ужасный простофиля. Американец просто ее любовник.

Фрейтаг поднялся и снова поклонился Фоллу.

– Вы позволите, если у вас нет больше никаких вопросов? – И добавил: – И если вы увидите миссис Кеннер, скажите ей, пожалуйста, что я готов совершить сделку.

Фолл молчал. Высокий человек повернулся и пошел по залитой солнцем террасе через ресторан и затем, спустившись по каменным ступенькам, скрылся в отеле.

В холле царили тишина и полумрак. На стене висела доска с фамилиями гостей отеля, а на маленьких столиках были разбросаны разные иностранные журналы, собиравшие на своих обложках густые слои пыли. Фрейтаг уселся в одно из кресел, взял старый журнал «Лайф». Он перевертывал страницы, не читая, сосредоточив свой мысли на следующем ходе игры, которую он собирался выиграть.

Молодой клерк аккуратно выписывал кому-то счет, сверяя число телефонных разговоров по книге. Наконец он подчеркнул линию и начал выводить итог. И, как всегда с ним бывало, только он дошел до половины подсчетов, как его занятия прервал громкий голос иностранца. Он вздохнул, отложил ручку и с профессиональной улыбкой взглянул на посетителя.

– Да, сэр?

У конторки стоял белокурый американец в кожаной куртке, какие обычно носят мотоциклисты. Он слросил:

– Не знаете, где я могу найти мистера Фолла?

– Мистер Фолл? – Клерк взял книгу и пальцем провел вниз по листу, отыскивая имя Фолла. – Да, у нас остановился мистер Фолл.

– Это я знаю, – раздраженно бросил блондин. – Я спрашиваю вас, где он сейчас? В своей комнате? Или где-нибудь еще?

– Я полагаю, он сейчас завтракает, – вежливо ответил клерк. – В комнате его нет.

– Где находится ресторан?

– На террасе, сэр. Пройдите через эту дверь и налево. Большинство наших гостей в хорошую погоду кушают на террасе.

– Хорошо, – сказал американец.

Он прошел по холлу. Взглянув в окно, клерк увидел ярко-голубой мопед, стоявший у входа в отель.

– Извините, меня, сэр, – обратился он. – Это ваша «Веспа»?

– Да.

– Не будете ли вы так добры убрать ее от входа? У нас есть специальная стоянка для машин, там, за оградой.

– Я к вам только на минуту, – грубо ответил американец.

– Извините, меня, сэр, но таковы правила.

Американец раздраженно вздохнул. Высокий мужчина, сидевший в одном из кресел с журналом в руке, произнес:

– Если вы поставите ваш мопед на той стороне дороги, я могу за ним присмотреть.

– О, благодарю вас, – воскликнул блондин.

– Не за что. – Гельмут Фрейтаг улыбнулся. – Я тут ожидаю кое-кого и пробуду здесь еще около получаса.

– Великолепно!

– А как ваше имя? – между прочим спросил Фрейтаг. – В случае, если мой друг придет и нужно будет уйти, я пошлю за вами мальчика.

– О, я думаю, что в этом не будет необходимости. Но на всякий случай, мое имя Кеннер.

– Кеннер? Очень хорошо. Благодарю вас.

Высокий мужчина улыбнулся и снова углубился в просмотр журнала «Лайф». Чак Кеннер быстро сбежал по ступеням, похлопывая по бедрам перчатками. Клерк проследил, как он переставил мопед на другую сторону дороги. Ему явно не понравился этот молодой американец.

Клерк видел, как Кеннер, поставив свой мопед, вдруг сначала остановился как вкопанный, а потом стремительно вбежал в холл.

– Где у вас туалет? – пробормотал он.

Клерк указал ему, и Кеннер быстро побежал туда.

Клерк и высокий мужчина в кресле с интересом посмотрели ему вслед. Затем мужчина перевел свой взгляд на входную дверь. Он встал и тоже быстро пересек холл, как будто увидел привидение. Оба спрятались в туалете.

Что случилось? Что произошло на улице? Клерк отложил в сторону ручку и, расправив плечи, поднялся на ноги. Но ничего необычного он не увидел. Просто по ступенькам поднималась какая-то женщина. Хорошенькая женщина в желтом бикини, одна из гостей отеля. Клерк заступил на дежурство только сегодня утром, поэтому он не регистрировал ее и не знал ее имени.

Когда она подошла ближе, клерк увидел, что ее руки и ноги покрывали ссадины и царапины. Она сказала:

– Я миссис Фолл. Боюсь, что я потеряла ключи от своей комнаты. Вы можете распорядиться, чтобы мне открыли дверь?

Ага. Клерк заглянул в кабинет управляющего. Как раз этого управляющий и дожидался. Ключ от двери в комнату этой дамы нашли у разбившегося незнакомца. Управляющий уже успел отругать клерка за то, что тот недосмотрел, как какой-то посторонний человек украл у него с доски ключ. Клерк был возмущен. А вот теперь явилось доказательство его невиновности. И он снова забыл о том, что двое иностранцев только что почему-то спрятались в туалет при виде этой женщины.

– Одну минутку, мадам.

Клерк поспешил в кабинет управляющего. На быстром испанском он объяснил ему, кто эта женщина и что она ему сказала. Управляющий похлопал себя по огромному животу и вышел из кабинета, улыбаясь золотозубой улыбкой.

– Извините, пожалуйста, мадам. Вы не помните, где именно вы могли потерять ваш ключ?

– Я… я… я… не помню, – пробормотала Изабель Женнер. Как она могла сказать, что оставила сумочку с ключом Грегу Фоллу и что сейчас совсем не хочет видеть этого Фолла? Что ее совершенно измучили мысли о том, кто же в конце концов этот Грегори Фолл? Поэтому она объяснила неловко:

– Думаю, что оставила его в своей комнате. Или, может быть, на пляже.

– На пляже? – Управляющий взглянул на клерка. – Вы уверены, мадам, что не оставили его на доске, когда пошли на, пляж? – О, абсолютно уверена. Я отлично помню, что, когда я была на террасе, ключ был со мной.

– Ага, – управляющий опять взглянул на клерка и произнес по-испански: – Вероятно, она потеряла его на террасе, а тот человек потом поднял.

– Вероятно, сэр.

– Эти иностранцы такие беспечные, – сказал управляющий. – Прошу извинить меня, Хуан.

– О, все в порядке, сэр.

– Где же мой ключ? – спросила Изабель, не понимая их быстрой испанской речи. – Откройте, пожалуйста, мою комнату. Я посмотрю, может быть, он там.

Управляющий улыбнулся и вынул из кармана ключ, который он обнаружил в кармане покойного.

– Мадам, ваш ключ найден.

Она взяла ключ, поблагодарила и пошла наверх. Клерк полюбовался ее стройными загорелыми ножками и, улыбаясь, снова принялся за работу. Он был отомщен. Хозяин извинился перед ним.

Клерк заметил, что как только девушка удалилась, оба иностранца, озираясь по сторонам, вышли из туалета. Убедившись, что девушки в холле нет, молодой блондин еще раз вышел к своему мопеду. Немец с бритой головой снова уселся в кресло и взял в руки тот же журнал.

«Чуть было не попался, – подумал Чак, – Меньше всего мне бы хотелось встретиться именно с Изабель, черт бы ее побрал. Но в том, что я ее увидел, есть и положительный момент: значит, Фолл сейчас один. И именно сейчас нужно с ним поговорить».

Он быстро вбежал на террасу ресторана. Никаких признаков Грегори Фолла. Он прошел по ресторану и вышел на открытую террасу. Фолл сидел за столом один. Отлично! Чак направился к нему с заискивающей улыбкой.

Фрейтаг захлопнул журнал, так и не прочитав в нем ни одной строчки. Очень интересно, почему это муж миссис Кеннер спрятался от нее в туалет? Делая вид, что он моет руки, Фрейтаг наблюдал, как Чак Кеннер, стояв дверях уборной, не спускал глаз с девушки, пока та разговаривала с управляющим и затем поднималась наверх. Только после этого Кеннер отважился выйти из туалета. «Как хорошо, что этот американец вовремя ее заметил, – подумал Фрейтаг. – Тем самым он предупредил и меня. Мне не следует встречаться с этой маленькой красоткой до тех пор, пока я не буду совершенно готов… А потом…» Инстинктивно он дотронулся локтем до стального дула, лежащего в кобуре, прикрепленной к его поясу. Он предполагал, что ему придется воспользоваться им при разговоре с Ле Планом. Но сейчас, когда речь идет о женщине, он вряд ли прибегнет к услугам оружия: особое наслаждение получаешь, действуя голыми руками. Это и тише, и доставляет больше удовольствия.

Но пока еще слишком рано. Может быть, небесполезно взглянуть на Фолла, беседующего с мужем этой красотки. Хотя бы для того, чтобы быть уверенным, что они не помешают ему.

Фрейтаг отложил в сторону журнал и вышел из отеля.

Еще более обеспокоенная, Изабель Кеннер пошла в свою комнату. Каким образом управляющий нашел ее ключ? Она отлично помнила, что положила его в свою сумочку, лежавшую на столе Грега, и, по-видимому, Грег так никуда и не выходил с террасы за это время. Правда, утром, перед тем как она ушла от него, он был в шортах, а теперь, когда он разговаривал с этим немцем, на нем были брюки и рубашка. Это все объясняет. Вероятно, ключ выпал из сумочки, когда он поднимался наверх» Она отперла дверь. Все было убрано. Она бросилась на аккуратно застеленную кровать и дала волю слезам. Только сегодня утром, на этой постели, она была счастлива. А теперь человек, который, как она надеялась, должен был вырвать ее из этой кошмарной истории, разговаривает на террасе с контрабандистом.

«Но может быть, я не права? В конце концов, если Грег видел мой заплыв с этим человеком, он мог подумать худшее. Нельзя приводить к слишком поспешным заключениям. И я почему-то верю Грегу. Я верю ему, кто бы он ни был».

Краем покрывала она вытерла слезы. «Нужно взять себя в руки, – решила она. – Нужно отбросить страх. Мне необходима помощь. Этот злодей с перекошенным лицом, он не шутил, он говорил об убийстве. Нужно все рассказать Грегу. Он единственный, кто в состоянии помочь мне».

Она попробует отсюда посмотреть, там ли еще Грег. Она вспомнила, что с балкона, если немного перегнуться, можно увидеть часть ресторана и террасы.

Изабель вышла на балкон, перегнулась через перила и посмотрела.

И тут новая волна беспокойства подступила к ее сердцу. Грег был там. Он все еще сидел за столом, но теперь разговаривал с ее мужем. Он и Чак беседовали очень оживленно.

16

Грегори Фолл, увидев на террасе Чака Кеннера, насторожился, как боксер перед схваткой. Прошлой ночью они здорово подрались. С тех пор прошло всего несколько часов, но за это время Грег уже успел переспать с его женой. Оснований для драки было более чем достаточно. Но к его величайшему удивлению, Чак Кеннер довольно миролюбиво подсел к нему за столик. В его маленьких глазках не было и признака гнева. Он сказал:

– Я рад, что застал вас одного, мистер Фолл. Я приехал специально для того, чтобы поговорить с вами. Надеюсь, что вы не очень-то обиделись на меня за вчерашний вечер?

– Нет. – Совершенно непроизвольно Фолл улыбнулся. Трудно поверить, чтобы обманутый муж мог так начинать беседу.

Чак Кеннер, в свою очередь, тоже улыбнулся, потом вытащил из кармана пачку американских сигарет и предложил Фоллу.

– Вот и великолепно, – произнес он, – потому что, вы знаете, я чувствую себя в какой-то степени ответственным за вас. Предполагалось, что я буду заботиться о вас в Пальме, а вместо этого я причинил вам столько неприятностей.

– Не стоит об этом говорить, – сказал Фолл, а про себя подумал: «Чего этот парень добивается? Хочет меня смягчить? А зачем?»

– Изабель здесь нет? – спросил Кеннер, оглядываясь по сторонам.

– Я не видел ее все утро, – уклончиво ответил Фолл.

– Не видели? – переспросил Чак. – И не знаете, где она сейчас?

– Часа два тому назад она ушла купаться и до сих пор не вернулась.

– Еще бы! – На лице Чака появилось откровенно презрительное выражение.

Фолл почувствовал, что его неприязнь к Чаку усилилась.

– Что вы имеете в виду, Кеннер?

– Сейчас я вам все объясню. Вы случайно не видели сегодня здесь одного парня где-нибудь поблизости от отеля? Небольшого роста, в сером габардиновом костюме.

Фолл сердито взглянул прямо в лицо Чаку. Что ему известно? О чем он говорит?

– Это не слишком-то подробное описание, – сказал он. – Любой может подойти.

– Возможно. Но это описание подходит человеку по имени Ле План, сегодня утром он прилетел из Парижа для переговоров с Изабель.

Фолл уставился в свой пустой стакан. На дне его он видел картину: падающий мужчина, беспорядочно размахивающий руками и ногами, в сером костюме, волосы седые, лицо неузнаваемое.

– Ле План замешан в деле с бриллиантами, – продолжал Чак Кеннер. – Он хочет выкупить свой сверток у моей жены.

– Но у нее его нет, – возразил Фолл. – Она уверяет, что не крала его.

– Вы так думаете? Ну, я-то ее отлично знаю. Не забывайте, что я ее муж. Это маленькая мисс Маффет. О, друг мой, я могу рассказать вам о ней массу хорошеньких историй. Конечно же, она украла их, эта вороватая стерва, и привезла их сюда. Я готов побиться на что угодно: сейчас она обрабатывает это дельце с Ле Планом.

Фолл вспомнил окровавленное лицо.

– Не думаю, чтобы она когда-нибудь могла иметь какие бы то ни было дела c Ле Планом, – медленно проговорил он и увидел неожиданный триумф в глазах Чака Кеннера.

– А, – воскликнул тот, – значит, вы все-таки встретились с Ле Планом?

– Да, сегодня утром я видел одного человека, подходящего под ваше описание.

– Значит, это был Ле План. Слушайте, Фолл, нам с вами надо договориться. Да, я хотел отделаться от жены, хотел отправить ее в Соединенные Штаты, да она сама этого хотела. И я услышал об этой возможности. Конечно, риск был. Но я подумал, ведь это всего лишь контрабанду, не воровство. И тут я допустил большую ошибку. Я должен был знать, что, как только этой стерве попадет в руки целое состояние в бриллиантах, она захочет сделать именно то, что она и сделала: убежать сними. А теперь, в результате, бриллиантовый синдикат гоняется с оружием за всеми нами. За мной, за моим другом Барнеем, который рекомендовал ее, займутся и вами, если вы не будете вести себя осторожно.

Фолл рассматривал остатки вина в своем стакане. «Почему я должен верить этому негодяю? – подумал он. – Для чего он мне все это говорит?»

Чак решил попробовать другой подход. Он посмотрел на Фолла маленькими злыми глазками.

– Знаете, я имею полное право набить вам морду, – сказал он неожиданно. – Вы с Изабель зарегистрировались как муж и жена. Но ведь она моя жена, и вы отлично это знаете.

Фолл ничего не ответил.

– Вы не слишком-то умны, – продолжал Чак. – Думаете, что выиграете драку. Так ведь думаете? Да?

Суровое лицо Фолла расплылось в улыбке.

– Ну, что ж, предположим, я действительно думаю именно так.

– Но вы ошибаетесь, – заявил Чак. – Я просто хотел вас пощупать. Я вовсе не сержусь на вас. Я отлично знаю Изабель. Понимаете? Это уже не раз случалось и раньше. Вы ее пожалели: хорошенькая девушка попала в беду, да еще замужем за таким ничтожеством. Вы ведь думали, что я ничтожество? Да? Сопляк, который не может ее содержать и хочет всеми способами от нее отделаться, Тай: ведь она говорила вам обо мне? Так?

– Ну, что-то вроде этого, – сказал Фолл.

– Конечно так, я знаю. И вам захотелось с ней переспать. Я вас не упрекаю за это. Вам было жаль ее. Это понятно. Она предложила вам уехать из Пальмы, чтобы мы вас больше не беспокоили. Так ведь было?

Он все время внимательно следил за выражением лица Фолла. Подобно гадалке, он по поведению Фолла догадался, насколько правильны его предположения. Все шло отлично, он знал, что могла рассказать Изабель этому парню. А что ей оставалось говорить?

– Да, все было почти так, как вы говорите, – согласился Фолл.

– О’кей! Вот все, что мне нужно было знать, – сказал Чак Кеннер. – А теперь я выведу вас из заблуждения в отношении Изабель. Она считает, что ей удастся вывернуться из этого дела с красным несессерчиком и его содержимым. Она надеется, что синдикат будет преследовать меня и Барнея. Она думает, что до тех пор, пока она будет с вами, пока она спит в одной постели с вами, с влиятельным представителем американской прессы, она будет в полной безопасности. Понимаете? Вы отлично знаете, что только совершенно лишенный рассудка человек может затевать ссору, е сотрудником такого крупного, известного журнала, как ваш. Разве только синдикат захочет предать все это огласке, но это может повредить им самим. Понимаете обстановку?

«Все это вполне возможно, – думал Фолл, – и объясняет ее поведение, слишком уж быстро она уступила мне.

И все-таки пока у меня нет достаточно веских доказательств, я не могу верить этому сладкоречивому парню, занимающемуся весьма сомнительными делами».

– Зачем вы мне все это говорите? – спросил он. – Чего вы добиваетесь, Кеннер? Вы так беспокоитесь о парне, который, по вашему мнению, спит с вашей женой?

– Пожалуйста, спите с ней сколько хотите, меня это абсолютно не трогает, – грубо ответил Кеннер. – Но только не отнимайте этот первый в моей жизни шанс получить настоящую работу.

Ах, работа, вот в чем дело! Кеннер все еще надеется получить эту работу.

– А если вас арестуют как соучастника, – продолжал Кеннер, – не пройдет и дня, как ваша редакция вытащит вас из тюрьмы, но вас могут отсюда отозвать. Вам на это наплевать, для меня же это большое несчастье. Я целый год ждал момента, когда смогу начать работать с вами. Я жил мечтой об этом. И сейчас я помогаю вам не потому, что вы мне нравитесь, а потому, что мне нужна работа. Ясно?

Да, это ясно. Это слишком ясно. Неважно, с какими темными личностями и в каких темных махинациях участвовал Кеннер, но у него все еще живы мальчишеские мечты стать когда-нибудь знаменитым журналистом.

Фолл улыбнулся про себя. В подобные минуты в нем одерживал верх профессионал. Ему необходимо сделать хорошую статью. Он нанял для помощи Изабель Кеннер. Если же она окажется тем, что она о себе рассказывала, – просто девушкой в беде, – он поймет ее. Но если она действительно украла бриллианты, завтра она будет уже за сотни миль от Кэмп де Мара, а ему требуется переводчик, и тогда он может использовать Чака Кеннера.

– Хорошо, – сказал он. – Если то, что вы рассказали, правда, я покончу все дела с вашей женой. Позвоните мне завтра. Если она действительно украла бриллианты, она должна будет понести наказание. И тогда я поверю вам, и мы начнем вместе работать.

Он внимательно следил за лицом Чака Кеннера, – пока говорил. На какой-то момент, ему показалось, выражение сомнения появилось в его маленьких, холодных глазках.

– А почему не начать сегодня же? – нерешительно спросил Кеннер.

– Сегодня у меня выходной день. Ну, до завтра.

Выражение сомнения усилилось, Чаку Кеннеру не удалось скрыть свое разочарование.

– Что ж… – начал он, но так и не придумал конца фразы.

– Увидимся завтра, – повторил Фолл. – А пока идите.

Печально поднялся Чак Кеннер, похлопывая перчатками по бедрам.

– Ну что ж, завтра утром я вам позвоню.

– О’кей!

Фолл смотрел, как уходил Чак через увитую красными розами арку, направляясь к главному входу. Многое из того, что он говорил, конечно, ложь. Многое… Но все же…

Он подозвал официанта. «Нужно все точно выяснить, – думал он. – Насколько можно судить, исходя из всего услышанного, виновность Изабель Кеннер доказана не больше, чем виновность всех остальных».

– Да, сэр? – спросил официант.

– Еще перно. И покрепче.

Он посмотрел вслед официанту. «Зачем это я заказал? Если я хочу все серьезно обдумать, мне нельзя больше пить. Нет, нельзя. Надо хорошенько подумать. Нужно найти Изабель и выяснить у нее, наконец, правду. И я это сделаю. А после напьюсь».

Официант передал бармену, чтобы тот сделал для американца напиток покрепче. Бармен заметил, что этот человек уже четвертый раз заказывает крепкое вино в это утро.

– Значит, он просит покрепче, – проворчал бармен, – а какое, он думает, я давал ему до сих пор? Самое крепкое.

Официант пожал плечами.

– Ну, сделай еще крепче, – посоветовал он, – Тогда американец уйдет спать, и мы спокойно проведем сиесту.

Гельмут Фрейтаг, стоявший у бара, не понял ни одного слова из их разговора. Он выпил свою минеральную воду и, выйдя из бара, прошел через ресторан. Девушка все еще не пришла на ланч. Он решил, что сейчас ему уже все известно и больше выяснять нечего. Он еще раз проанализировал все факты и пришел к определенному заключению: девушка – воровка. Никакого выкупа он ей не даст.

Он почувствовал нервное возбуждение. Возбуждение перед действиями.

Чак Кеннер нерешительной походкой двигался через холл. Он не убедил Фолла полностью, хотя некоторые сомнения ему удалось заронить. Во всяком случае, он получил обещание, что, если Изабель уедет, Чака примут на работу. Кто знает, может быть, Изабель исчезнет, решил Чак и сразу повеселел. Он вспомнил, что сказал тот парень из Парижа: «Наша организация очень жестоко поступает с людьми, которые хотят нас обмануть».

«Ну что ж, – подумал Чак, – надеюсь, что так будет и на сей раз».

Он вывел мопед на пыльную дорогу и поехал в сторону Пальмы. На перекрестке он замедлил ход, чтобы пропустить местный автобус. Тут же стояло древнее такси, на котором желающие могли доехать до отеля «Соль де Самбра». Автобус остановился, и пассажиры начали выходить, но Чак не взглянул на них и продолжал свой путь к Пальме.

Из автобуса вышло двое пассажиров. Один из них – официант отеля, работавший в вечернюю смену. Другая-мисс Эмми Дэвид. Шофер такси кивнул официанту, и тот сел на переднее сиденье.

– Вы можете подбросить и меня? – спросила мисс Дэвид, крепко прижимая к своей пышной, груди бумажный кулечек.

– Проезд пять песет.

– О, боже! Это слишком дорого!

– Такова такса.

– Ну, хорошо. Но это форменный дневной грабеж.

Шофер подмигнул официанту, потом, нахмурившись, повернулся к старухе.

– Может быть, вы все-таки пройдетесь пешочком? – спросил он. – Я не люблю, когда меня оскорбляют.

– О, извините, пожалуйста. Но все стало так дорого.

Она уселась на заднее сиденье.

Шофер включил мотор и спросил официанта:

– Вы слышали, у вас в отеле сегодня разбился какой-то мужчина.

– Кто?

– Какой-то иностранец. Говорят, он был пьян и хотел пройтись по крыше.

– Хозяин, вероятно, был очень доволен? А? – усмехнулся официант.

– Я видел, как минут десять назад к вам приехали полицейские из Андрэтса. Четверо.

– Значит, четыре бесплатных ланча, – вздохнул официант. – Полицейские не любят работать на пустой желудок.

17

Один из гостей принес на террасу ресторана маленький портативный патефон, и его жена разыскала в ящике для пластинок «фламенко». Нежные звуки гитары, наигрывавшей мелодичный аккомпанемент, вдруг нарушил резкий голос певца, слишком громко прозвучавший, в полуденной жаре.

Думы Изабель Кеннер, все еще стоявшей на балконе, были прерваны этим резким, громким голосом. Она перегнулась через перила.

Грегори Фолл сидел один. Ее муж ушел от него. Пока она смотрела на Грега, официант принес ему вино.

Неужели он пьяный? И почему он начал пить с самого утра? Потому что разговаривал с этим немцем и Чаком? Потому что они что-то рассказали о ней? В конце концов, почему он должен ей верить? Она совсем чужая для него. Просто женщина, с которой он переспал. Женщина, которая среди ночи сбежала от своего мужа. Почему бы ему не поверить всему, что они о ней рассказывают? Но она не допустит, чтобы последнее слово было за ними. Нет. Теперь ее очередь говорить с ним. Ее очередь.

Изабель поспешила в комнату. Где-то в чемодане у нее был кровоостанавливающий карандаш. Нужно одеться и замазать все эти раны. Грег подождет, он никуда не уйдет. Он, вероятно, совсем пьяный. Изабель намочила платок, села на край кровати и начала стирать запекшуюся кровь с многочисленных царапин и ран»

Мисс Дэвид заплатила шоферу такси пять песет, вышла из машины и поплелась по пыльной дороге к отелю. Руки тряслись от усиливающегося волнения. Теперь, когда она была уже здесь, когда всего лишь несколько минут отделяли ее от разговора с миссис Кеннер, она вдруг почувствовала страх, жуткий страх. В конце концов, откуда она знает, что из себя представляет миссис Кеннер? Возможно, она вовсе и не занимается контрабандой бриллиантов, а это у нее свои.

Поддавшись панике, мисс Дэвид совсем уже было решила вернуться в Пальму и там забыть обо всем, что случилось. Но в руках она держала этот бумажный кулечек, а ни один человек на свете не решился бы просто так выбросить кулечек с таким огромным состоянием. Потом у нее промелькнула мысль отдать этот сверток дежурному клерку, чтобы он передал его по назначению.

Но они все воры, эти дежурные клерки. Что если он украдет несколько бриллиантов? Нет, она должна вручить этот сверток лично.

Все еще дрожа от волнения, мисс Дэвид прошаркала по ступенькам в своей ужасной, надетой набок желтой шляпе, вся увешанная фальшивыми драгоценностями, сверкавшими в ярких солнечных лучах. Она вошла в холл, и, слава богу, там, кроме дежурного клерка, никого не было.

– У вас в отеле есть миссис Кеннер? Я хочу сказать, у вас остановилась миссис Кеннер?

Клерк посмотрел книгу.

– Нет, мадам.

О, боже! Мисс Дэвид чуть не заплакала. Весь этот путь проделан впустую. А затраты? Ах, да, вспомнила она, Мэгги говорила, что миссис Кеннер была здесь с мистером Фоллом.

– А мистер Фолл остановился у вас?

– Да, мадам.

– Могу я его видеть?

– Кого? Мистера Фолла или миссис Фолл?

– Что? – «Боже мой! Хотя что можно ожидать от женщин, у которых так много бриллиантов», – подумала мисс Дэвид. – А как она выглядит, миссис Фолл? Молодая, темноволосая, очень хорошенькая леди?

– Да, – сказал клерк, – это действительно миссис Фолл. В настоящий момент она в своей комнате, номер двести четыре.

– О, благодарю вас! Благодарю вас!

«Если эта девушка живет в грехе, она не может слишком высокомерно обойтись со мной, – подумала мисс Дэвид. – Конечно, не может». Теперь страх у нее поубавился, и она, громыхая стекляшками бус, начала подниматься по лестнице.

Гельмут Фрейтаг видел, как она вошла. Он слышал, как она сначала спрашивала миссис Кеннер, а потом миссис Фолл. Он подумал: кто эта мулатка? Она может быть и портнихой, и подругой миссис Кеннер, кем угодно. Он был очень рад, что эта старуха не пришла немного позже, тогда бы она застала его в комнате миссис Кеннер.

Потом не должно быть никаких визитов. Его встреча с Изабель Кеннер должна проходить без свидетелей. Пускай сейчас все идут к ней. Это ее последние визитеры.

Изабель Кеннер смазала все раны и сняла желтый бюстгальтер купальника. Кто-то постучал в дверь. С минуту она постояла в нерешительности, полуобнаженная. Это, конечно, Грег! Он пришел поговорить со мной.

– Одну минуточку, – крикнула она и подбежала к зеркалу. Какое ужасное лицо! Она выхватила из чемодана легкий полосатый халатик, наспех завязала пояс, стащила с себя мокрые трусы, провела расческой по темным волосам и, все еще держа расческу в руках, открыла дверь. – Но это был не Грег. Это была та странная старуха – как ее имя, она забыла, – которая живет в пансионе Мэгги. Что могло привести ее сюда? Нужно как можно скорее отделаться от нее.

– Миссис Кеннер, как я рада, что снова вижу вас. Вы не возражаете, если я зайду к вам на минуту?

– Я… Я как раз одеваюсь, чтобы спуститься вниз к ланчу. Я и так уже опоздала немного.

– О, я ненадолго. Нет, нет, я вас не задержу. – Улыбаясь, в съехавшей набок желтой шляпке, с нанизанными на пальцы фальшивыми драгоценностями, мисс Дэвид вошла в комнату. Вместе с ней появился так знакомый Изабель запах – запах пачулей, такой неуместный в чистом летнем воздухе. – Я приехала к вам на автобусе, миссис Кеннер. Надеюсь, вы не очень рассердитесь на то, что я вам сейчас скажу.

– Что именно? – Изабель у зеркала накладывала губную помаду, на нижнюю губу. Потом она повернулась, плотно сжав губы и убирал губной карандаш. Она хорошо знала мисс Дэвид, эту старую бездельницу, выискивающую всяческие способы убить время. Вероятно, она собиралась рассказать какую-нибудь сплетню и вообще ерунду, которую у нее нет никакой охоты слушать.

– Знаете, – продолжала мисс Дэвид, – мне ужасно стыдно признаваться в таком деле. Но я надеюсь, вы не очень на меня рассердитесь. Вы обещаете мне?

– Что обещать?

Мисс Дэвид, застенчиво улыбнувшись, порылась в своем широком зеленом шелковом пыльнике, который она обычно носила в летнее время.

– Вот, пожалуйста, – сказала она. – Это принадлежит вам, не правда ли?

Это был маленький шарфик, так, пустячок стоимостью четыреста песет. Изабель даже не помнила, ее ли это-вещь. Но нельзя обижать пожилых людей.

– О, благодарю вас, – произнесла она. – Я как раз думала, куда я его дела.

– Я… Я… Я нашла его, – бормотала мисс Дэвид. Она села на стул у окна, потом вдруг встала и начала ходить по комнате. – Я нашла еще кое-что и надеюсь, что вы будете очень рады получить это. Вещь эта, насколько я понимаю, очень ценная. Вы не будете на меня сердиться, мисс Кеннер?

– Сердиться? Наоборот, я очень вам признательна, – сказала Изабель. – Я имею в виду шарфик.

– Да, но несессерчик сломался.

– НЕСЕССЕРЧИК???

– Да, я думаю, что он сломался. Вы знаете, вчера вы были очень расстроены и потеряли его. Я нашла его в холле. Он там валялся, а замок был сломан. Вы ушли, и я не знала, кому я могу его отдать.

– Ну и где же он сейчас? Где???

– Не беспокойтесь, дорогая, подождите. Я вам сейчас все расскажу. Я взяла его к себе в комнату, чтобы сохранить. Вы же знаете, этим испанским слугам нельзя доверять, даже самому мистеру Кохиллу в этом случае я не посмела довериться.

– Пожалуйста, ближе к делу, – крикнула Изабель. – Что вы с ним сделали?

– Ну, я открыла его, дорогая. Ведь замок был сломан. И крышка тоже. А внутри лежали маленькие пакетики, маленькие подарки для ваших друзей.

– А где они теперь? – продолжала кричать Изабель. – Скажите скорее, скажите скорее!

– О, миссис Кеннер, пожалуйста, не выходите из себя, я действовала из самых лучших побуждений. Несессер был сломан, поэтому я не принесла его сюда. Но вот здесь…

Она маленькими шажками подбежала к кровати и бросила на нее бумажный пакетик, на котором крупными буквами было написано: «Кондитерские изделия. Холл».

Изабель смотрела на кулечек, не двигаясь с места. Наконец она спросила:

– Но что произошло с ними? Вы сказали кому-нибудь, что вы их нашли? Они все здесь?

– О, нет. Два камня находятся в ювелирной лавочке. Но это не моя вина…

– В какой лавочке? – Изабель больше не могла владеть собой. Она направилась к рыхлой фигуре в желтой шляпке на голове. – Это все очень серьезно. Вы – понимаете, я должна их все вернуть! Они не мои!

Мисс Дэвид отступила назад, отыскивая ручку двери. Она видела приближавшуюся к ней темноволосую девушку, в глазах которой сверкал гнев. Как это несправедливо после всего того, что она для нее сделала, приехав сюда. Но страх гнал ее прочь. Кто ее знает, что за человек эта миссис Кеннер? Мисс Дэвид толкнула дверь. Дверь открылась. Мисс Дэвид выскочила в коридор и стала бегом спускаться с лестницы. Позади нее раздавался голос миссис Кеннер:

– Остановитесь! Подождите минутку! Подождите!

Не нужно бояться, ведь мисс Дэвид отдала ей все, что нужно было отдать. Да, а кто теперь знает, что сделает миссис Кеннер? Она может позвать полицию. Ах, неблагодарная! Какая неблагодарная!

Изабель добежала до лестницы, но потом вспомнила, что на ней был только легкий, прозрачный халатик, что мисс Дэвид сказала, что она принесла все бриллианты, за исключением двух, и что она оставила открытой дверь в комнату, где находился этот драгоценный кулечек.

Она вернулась в свой номер, заперла дверь и опустила штору на балконе. Потом открыла бумажный кулечек. Они были там. Блестящие камешки. Солнечные лучи преломлялись в этих камешках бесчисленными огоньками. Она быстро завернула кулечек.

«Значит, все в порядке, – подумала она с чувством облегчения. – Я нашла их. Все в порядке. Они мне теперь больше ничего не сделают. Я нашла их!»

Первой ее мыслью было рассказать об этом Грегу. Она выбежала на балкон, держа кулечек в руках, перегнувшись через перила. Он все еще сидел за столом.

Сначала он ее не слышал. Он находился довольно далеко, а пластинка с «фламенко» еще не кончилась. Она позвала опять. Еще раз. Наконец он начал озираться. Она помахала ему рукой, и он посмотрел в ее сторону. Он увидел ее.

– Идите сюда! – крикнула она. – Скорее идите!

Слышит ли он? Она знаками показывала ему, чтобы он поднялся к ней. Он кивнул. Она увидела, как он подозвал официанта, чтобы оплатить счет. Потом помахал ей рукой, прошел по террасе и скрылся за аркой из дикого винограда.

* * *

Стоя в холле отеля, Гельмут Фрейтаг видел, как старая мулатка сбежала с лестницы, будто за ней кто-то гнался. Он подождал немного, прячась за колонну. Но за старухой никто не бежал. Девушка все еще находилась в своей комнате. Она была одна. Большинство гостей отеля загорали на пляже или завтракали на террасе. Сейчас никто больше не пойдет наверх. Что касается Фолла, так он до сих пор сидит на открытой террасе и пьет. Он к ней даже не подходит. Он ее ненавидит.

Фрейтаг взглянул на дежурного клерка. Тот дремал, прислонившись головой к ящикам, в которых хранились ключи от комнат. Там было много ключей. Значит, все эти комнаты пусты. В холле царила тишина. Снаружи певец на пластинке изо всех сил вытягивал последние ноты песни, и затем звук оборвался.

Фрейтаг начал быстро подниматься наверх.

18

Когда Фолл увидел, что Изабель машет ему с балкона, он почувствовал облегчение. Значит, она все еще в отеле. Она не убежала. Это хороший признак.

Он допил вино и подозвал официанта. Потом встал и очень удивился, обнаружив, что он вполне трезв. Оплатив счет, пошел через открытую террасу ко входу в отель.

Он обдумал все события, происшедшие утром, и наконец принял решение. Если Изабель воровка, он узнает об этом по тому, как она ему расскажет о разговоре с немцем. Или она все расскажет, или скроет от него правду.

Фолл думал: если она воровка, она добилась того, чего хотела. Человек, который должен выплатить ей деньги, здесь, и выплата равна пятнадцати тысячам долларов. Если она воровка, она возьмет эти деньги, а завтра утром он проснется в отеле один и найдет записку, маленькую лживую записку, и никакой девушки.

Когда Фолл вошел в холл, клерк все еще спал. Он подумал, интересно, где сейчас находится немец? Все еще здесь? Или уже уехал, захватив с собой маленький красный несессерчик?

Поднявшись на второй этаж, Фолл остановился в нерешительности. Он вспомнил всю отвратительную сторону этого дела: изломанное, окровавленное тело во дворе – чек на пятнадцать тысяч долларов. «О, если бы Изабель не была так чертовски хороша!»

В конце концов, какое ему до всего до этого дело? – уговаривал он себя. Его это не касается. Но он знал, что касается. Кем бы ни была Изабель, он влюблен в нее.

Он пошел по коридору. Он выпил достаточно вина, чтобы чувствовать себя спокойным, но спокойным он не был. Когда он стучал в дверь, то посмотрел на свою вытянутую руку. Кончики пальцев слегка дрожали.

* * *

Фрейтаг стоял в отделанной желтыми плитками ванной комнате и прислушивался к шуму воды в уборной наверху. Счастье ему сопутствовало, или, может быть, это оттого, что он вел себя очень осторожно и не шел на риск. Поднявшись на второй этаж, он целых четыре минуты простоял, ожидая, не появится ли кто-нибудь в коридоре. Однажды – это было в отеле в Штуттгарте – его застала горничная, и у Фрейтага были потом большие неприятности. Сейчас он хотел вначале удостовериться в абсолютной безопасности. И вдруг он услышал шаги Фолла, поднимавшегося по лестнице. Он едва успел юркнуть в ванную комнату и из своего укрытия слышал, как Фолл постучал в дверь комнаты Изабель. Он молил бога, чтобы Фолл не задержался там и не увел бы ее с собой завтракать.

Больше откладывать нельзя. Его терпение истощилось. Нервы натянуты до предела, а квадратные сильные пальцы судорожно почесывали ладони.

Он видел, как Фолл вошел в комнату. На побледневшем парализованном лице Фрейтага выступил пот. Дальнейшее выжидание становилось невозможным.

* * *

Сидя на кровати Изабель, Грегори Фолл молча слушал ее рассказ. Сигарета давно докурилась и теперь обжигала его пальцы. Он бросил окурок в окно, но не попал. Фолл встал, поднял окурок с ковра, а девушка все продолжала рассказывать.

– …а когда я спросила мисс Дэвид относительно двух бриллиантов, она сказала, что оставила их в ювелирной лавочке. Потом она чего-то испугалась. Она стояла как раз около двери и прежде, чем я смогла сообразить, выскочила в коридор и помчалась как сумасшедшая, Я бросилась за ней, но вниз не побежала, на мне было надето то, что и сейчас. Как видите, слишком мало одежды, чтобы устраивать погоню за этой старухой по всему Кэмп де Мару.

Она замолчала, нервно улыбнувшись ему. Фолл посмотрел на нее, на ее легкий полосатый халатик. Под ним не было никакого белья.

– Поэтому я вернулась сюда и позвала вас, – продолжала она. – Какое мне дело до мисс Дэвид? Наши неприятности кончились. Я могу отдать им все бриллианты. Никто больше не будет гоняться за мной, преследовать меня.

Фолл нарочито медленно и аккуратно притушил окурок в раковине умывальника. Голос его звучал совсем уж безразлично, чтобы казаться естественным.

– И кому же вы собираетесь их отдать, Изабель?

– Ну… я полагаю, Кохиллу или Чаку.

– А почему им? – спросил Фолл, наблюдая за ней в зеркало. – Это добыча не принадлежит ни Барнею, ни Чаку… Почему бы не отдать тем людям, кому она принадлежит?

Она казалась озадаченной.

– Но каким образом? – спросила она.

Фолл резко повернулся к ней, охваченный приступом злобы.

– А как насчет немца?

– Какого нем… – Она вдруг в испуге закрыла себе рот рукой. – Вы имеете в виду того, который охотился за мной сегодня на полуострове?

– Да, именно его. Почему вы ничего не сказали мне о нем раньше? Почему вы ни единым словом не обмолвились об этом немце?

– Потому что я еще не видела вас, Грег. Поверьте, все было ужасно, но теперь это совсем неважно. А между прочим, как вы узнали об этом?

– Я ничего не узнал. Вернее, я не знаю детали. Но мы с вашим другом-немцем немного поболтали. Он сказал мне, что договорился с вами.

– О, Грег, вы знаете, когда я увидела вас вместе с немцем на террасе, я подумала, не принадлежите ли вы к этой шайке. О, Грег, сегодня ужасный день, я не знаю, кому можно доверять. Я даже на какой-то момент начала сомневаться в вас.

– Очень умно! – В голосе Фолла вдруг послышалось презрение. – Вы не упускаете ни одного трюка.

– Грег, вы мне не верите? Потому что вам что-то рассказал про меня Чак? Не верьте Чаку, вы не должны ему верить!

Фолл сел на край кровати и проговорил усталым, разочарованным голосом.

– Это вам трудно поверить, Изабель. Нужно прямо в этом признаться.

– Но, Грег… Грег…

– Подождите, – прервал ее Фолл. – Вы мне ничего не сообщили об этом немце. Вы позвали меня сюда и рассказали о какой-то старой леди, проделавшей весь, путь от Пальмы до Кэмп де Мара только для того, чтобы бросить вам на колени это огромное состояние. Очень мило! И «совершенно случайно» здесь оказался человек, готовый уплатить вам за бриллианты пятнадцать тысяч долларов. Ну и что вы мне прикажете сейчас делать? Пойти и пригласить его к вам?

– Замолчите! – закричала она. – Замолчите!

– О’кей! – Он встал. – Нет смысла продолжать разговор.

– Вы глупый человек, Фолл. Почему вы мне не верите, хоть немного?

Фолл подошел к балконной двери и сказал спокойно:

– Я хотел бы поверить вам, Изабель, но не могу. Вы не только воровка, но и паршивая лгунья…

Он направился к двери и услышал ее рыдания. Но не посмотрел на нее.

– Сегодня я уезжаю отсюда, – произнес он сердито. – Я заплачу за вашу комнату, за прошлую ночь. Немец где-то там внизу ожидает вас. Если я его увижу, то пришлю его к вам.

Она ничего не ответила. Закрывая дверь, он все еще слышал ее рыдания. Проходя по коридору, он пытался утихомирить свой гнев. «Если бы она была хоть более искусной лгуньей, – думал он. – Если бы она дала мне какую-нибудь зацепку, я бы поверил ей. Я хочу ей верить! Как бы мне хотелось, чтобы все шло гладко, без этих ужасных осложнений.

И кто может поверить в ее историю? Старая леди, бегающая за ней с бриллиантами в бумажном кулечке, сладкоречивый немец, о котором она даже не сочла нужным мне сообщить. Нет, она, вероятно, считает меня абсолютным дураком, если надеется, что я поверю в ее россказни. И я действительно свалял дурака, как это со мной уж не раз бывало».

На лестнице он остановился. Гнев сменился самоупреками. «Вероятно, вчера я слишком здорово напился и потому вмешался в эту историю. И так всегда бывает: девушки, с которыми мы выпиваем по ночам, совсем по-другому выглядят в полдень. Но в отношении Изабель мне этого не показалось. Черт возьми, надо проверить, в порядке ли у меня голова, если я клюнул на удочку такой паршивой лгуньи».

Он провел руками по лицу. Нет смысла уезжать отсюда, пока все не разъяснится. Он решил погулять, чтобы немного успокоиться и освободиться от действия перно. И хотя сейчас есть все основания напиться как следует, с этим делом покончено.

Кто-то спускался вниз по лестнице. Кто-то дотронулся до его руки. Фолл сердито повернулся, ожидая увидеть заплаканное лицо. Но это был немец.

– Извините меня, мистер Фолл. Я хочу спросить, вы не видели сейчас миссис Кеннер? Она знает, что я здесь? Она готова совершить сделку?

– Какое это имеет отношение ко мне? – разозлился Фолл. Что-то в его лице заставило немца подняться на несколько ступенек выше.

– Извините, – пробормотал он. – Я видел, как вы выходили из ее комнаты. Мне хотелось бы знать…

– Я сообщил ей, что вы здесь, – сказал Фолл. – Она готова. Готова и охотно вас примет.

– Ах, так? – улыбнулся немец. – Очень мило с вашей стороны, что вы передали ей мое поручение. Благодарю вас.

Фолл резко повернулся и, перескакивая через три ступеньки, сбежал вниз, пересек холл и вышел из отеля.

Фрейтаг, наблюдавший за ним с верхней ступеньки, видел, как дежурный клерк проснулся, когда мимо него проходил рассерженный, – взволнованный Фолл.

Фрейтаг поспешил укрыться в тени коридора. Клерк может оказать большую услугу в качестве будущего свидетеля. Действительно, ему все время улыбалось счастье. Он испытывал сладкое чувство блаженства. Он повернулся и пошел вдоль по коридору.

Около двери в комнату Изабель Фрейтаг остановился. Теперь его парализованное лицо не улыбалось. В глазах вспыхивал огонек каких-то тайных желаний.

* * *

Изабель Кеннер крепко прижимала руки к глазам. Нужно перестать плакать, нужно перестать. Грег не верит ей и даже не хочет ее слушать. Чак и тот, немец успели поговорить с ним первыми, и теперь, что бы она ни сказала, все будет казаться ему ложью. Ложью.

Конечно, визит мисс Дэвид выглядит довольно странным и невероятным. «Но я бы ему поверила, – с горечью подумала Изабель, – Ну и пусть он идет к черту, этот мистер Грегори Фолл. Вероятно, он сейчас опять пьет, и к нему снова вернулось его дурное настроение. О, как я устала от мужчин! Как я устала!»

Изабель встала и прошлась по комнате. Бумажный кулечек все еще лежал на кровати, куда она его бросила раньше. Он даже не посмотрел на него, не проверил, правду ли она говорит. Она ему совершенно безразлична. Так, одна из мимолетных интрижек. Девушка, с которой? можно провести ночь. Рассердившись на себя за то, что она позволила ему овладеть ею, она взяла кулечек и положила его на край умывальника. Потом легла в постель, уткнувшись лицом в подушку. «Что теперь будет со мной? – думала она. – Я совсем одна. Все кончено».

Присев на корточки, как огромная жаба, Гельмут Фрейтаг припал глазом к замочной скважине. Он увидел девушку, лежащую на кровати. Прислушался и уловил всхлипывания. В нетерпении его пальцы сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. Его все больше и больше охватывала дрожь садиста: он вспомнил о былых днях, когда в тюрьме он заглядывал через окошечки в камеры узников, которых ожидал допрос… Волна предстоящего наслаждения захлестывала его. Он поднялся на ноги. Повернул ручку двери. Дверь не, заперта. Открыл дверь, но Изабель даже не пошевелилась. Он потихоньку проскользнул в комнату и осторожно закрыл за собой дверь. Потом молча направился к кровати.

Сквозь опущенные на балконе шторы раздавались приглушенные голоса и стук шаров крокета. Кто-то завел еще одну пластинку, и веселый, громкий пасодобль заглушил шум и болтовню гостей отеля.

Фрейтаг подошёл к постели. Изабель его не видела. Он посмотрел на нее, на ее тело, просвечивающее из-под тонкого полосатого халатика. Уткнув голову в подушку, она плакала.

19

Грегори Фолл, наподдавая длинными ногами комки пыли, шел по раскаленной узкой дорожке, ведущей от отеля к главной дороге. Он низко наклонил голову, все убыстряя шаги, стараясь заглушить себе чувство отвращения. На дорожке никого не было. Единственным звуком был звук его шагов по гальке.

Солнце стояло как раз в зените.

В голове его постепенно прояснялось. Вино, которое он пил в течение нескольких часов, сидя на открытой террасе, выветривалось. Он совершенно протрезвел и пребывал в подавленном настроении. Еще раз он начал пересматривать события сегодняшнего утра, уже в свете только что услышанного рассказа Изабель. Да, никаких сомнений быть не могло. Она воровка. Его обманули. Это факт.

«Ну что же, надо все забыть, – уговаривал он себя. – Пора приниматься за работу. Я напишу хорошую статью об этом острове. Нужно завтра же начать щелкать снимки. Никаких романов с воровками. С сегодняшнего дня вступает в силу основное правило: не путать дело с развлечениями. Придется нанять Чака Кеннера, ведь я больше здесь никого не знаю».

Он повернул за угол. Впереди по травянистой обочине двигалась какая-то странная фигура. Пожилая женщина в желтой шляпке, в зеленом шелковом пыльнике. Она с трудом переставляла свои ноги. Вероятно, идет на автобус, подумал Фолл. Никто не будет в такую полуденную жару гулять здесь просто ради удовольствия. Да еще в таком наряде.

Он догнал ее, она повернулась.

– Скажите, пожалуйста, далеко еще до дороги? – спросила она по-английски.

– Я не знаю.

– Как вы думаете, мне удастся найти там какой-нибудь транспорт? – произнесла она жалобно.

– Конечно.

Фолл пропустил ее вперед. Она цветная. Вся обвешана фальшивыми драгоценностями. Какая-то сумасшедшая. Старуха-мулатка, разодевшаяся как на праздничное гулянье, словно в кинофильме.

Он посмотрел, как она шла впереди него. Опять воцарилась тишина. Интересно, эта старая кукушка очень похожа на тот портрет, который нарисовала Изабель. Но Изабель не сказала, что она цветная. Нет, это не то же самое. А все-таки…

Он позвал ее:

– Эй, подождите минуточку!

Но желтая шляпка продолжала колыхаться вверх и вниз. Мулатка даже не оглянулась. А потом повернула за угол и скрылась из вида.

«Нет, – решил Фолл. – Не может быть, чтобы это была она. Так, просто совпадение. Но я нагулялся. Пора назад. Я могу сегодня же вернуться в Пальму на такси-и остановиться в отеле «Средиземноморский». Кажется, именно там Кеннер заказал мне номер. И постараюсь не встречаться с Изабель перед отъездом. Уложу вещи, пока она будет внизу за ланчем».

* * *

Гельмут Фрейтаг, наклонившись над кроватью, смотрел на девушку. Несколько минут он не двигался. Ничего. Успокоится. Пусть она сама его увидит. Этот трюк он не раз применял в былые дни. Когда заключенный вдруг видел его у своего изголовья, он никак не мог понять, что это: дурной сон или привидение. Часто с психологической точки зрения этот момент страха и сомнений оказывался очень полезным.

Изабель перестала плакать. Вздохнула, повернулась на спину и откинула левую руку. Он увидел ее глаза, расширившиеся в неистовом темном страхе. Он увидел ее мягкие яркие губы, готовые раскрыться в крике. В этот самый момент он повалился на нее, зажав огромной ручищей ее рот.

Она извивалась, стараясь освободиться. Но он навалился на нее, широко раскинув ноги, придавив ее своей тяжестью, как бабочку к доске гербария.

– Тихо, – прошептал он неожиданно нежно. Он отнял руку от ее рта, давая понять, что он ей доверяет. Но как только она набрала воздух, чтобы закричав, она почувствовала его пальцы на горле.

– Не кричать, – сказал он. – Один звук – и я выдавлю дух из тебя.

Охваченная ужасом, смотрела она на склонившееся над ней перекошенное лицо, на выкатившийся глаз, на опущенный уголок рта. Было что-то зловещее и вместе с тем сексуальное в неподвижности его лица, что-то подчеркивало мужественность этого тяжелого мускулистого тела, придавившего ее.

Только теперь Изабель Кеннер вспомнила о своей наготе. Халатик распахнулся. Она чувствовала прикосновение серого костюма к голому телу. Что-то больно нажало на ее ребра. Что-то тяжелое и стальное. Похожее на револьвер, спрятанный под пиджаком.

– Ты украла посылку, – проговорил он.

Это была констатация факта, а не вопрос.

– Молчи. Только слушай.

Его лицо было теперь совсем близко. Она почувствовала в его дыхании запах сигар.

– Ты украла посылку, милочка. Ты хотела получить выкуп или, может быть, даже хотела продать эти бриллианты. Меня не интересует, что ты хотела. Ты должна понять одно, милочка: если ты мне не скажешь, где они находятся, тебе будет больно, очень больно.

Она с трудом могла дышать, находясь в полуобморочном состоянии, она слышала, как внизу кончилась пластинка. Тишина. Доносилось лишь едва слышное журчанье разговора на террасе снизу. Она была так близко к жизни, к людям. Всего один возглас мог принести ей помощь. Но она отлично понимала, что второго крика уже не будет. Ей говорили об этом его глаза.

– Куда ты их спрятала? – дышал он на нее. – Куда?

– Пожалуйста, пожалуйста, встаньте… Я вам все скажу, если вы встанете…

– Нет, это я буду приказывать, а не ты, милочка. Я приказываю.

Перекошенное лицо склонилось еще ниже. Еще ближе. Замирая от ужаса, она почувствовала, как его губы прильнули к ее. Она вздрогнула, как от прикосновения жабы, но ее дрожь нисколько его не охладила. Наоборот, еще больше возбудила. Его губы страстно целовали ее лицо, шею. Его пальцы понемногу сжимались на ее шее.

– Ты знаешь, я могу убить тебя, – бормотал он.

– Вы задушите… вы задушите меня… – задыхаясь, шептала она. – Нет, нет, не надо…

– Подожди, мне нужен сверток. Ты слышишь? Тогда я не трону тебя. Я обещаю. А теперь скажи мне. Только не ври.

Она была на грани обморока. Вероятно, это тот самый человек из Парижа, о котором говорил Барней. Это был его сверток. И нужно ему отдать. Отдать немедленно. Или он убьет ее.

– Он здесь, – прошептала она. – Здесь, в этой комнате.

– Где?

– На умывальнике. Вон там, в бумажном кулечке, на умывальнике.

Она почувствовала, как его тело немного расслабилось. Медленно отвернулось от нее парализованное лицо, глаза отыскивали в затемненной комнате умывальник.

– Там, – шептала она. – В этом бумажном мешочке, Посмотрите сами.

Теперь он полностью отвернулся от нее, но его пальцы продолжали сжимать ее горло.

– Спокойно, – сказал он. – Не двигайся.

Одна рука отпустила шею. Она почувствовала, как он перегнулся с кровати, нащупывая что-то на иолу. Уголком глаз она видела, как он медленно поднимал белую кожаную босоножку. Потом, нацелившись, резким толчком тела бросил эту босоножку через комнату.

Он был очень меткий. Босоножка попала как раз в центр бумажного кулечка. Тот перевернулся и с легким стуком упал на пол. Из него посыпались, как брызги воды, маленькие камешки.

Он повернулся к ней, слегка приподнялся, затем всей тяжестью снова навалился на ее обнаженное тело, снова вплотную приблизил к ней свое лицо:

– Они все здесь?

– Да, – солгала она. При таком количестве бриллиантов вряд ли он сможет установить пропажу двух.

– Ты уверена в этом?

– Да, а теперь, пожалуйста, отпустите меня. Я никому ничего не скажу. Обещаю, я никому не скажу.

Искаженное лицо улыбнулось. Пальцы на горле немного расслабились, потом надавили с еще большей силой. Она увидела в его глазах похотливое возбуждение. Его лицо вплотную приблизилось к ее лицу, его влажные губы касались ее губ. В этот момент, прежде чем его хватка причинила ей боль, она вдруг поняла, что своим признанием она подписала себе смертный приговор. Она почувствовала на своих губах его горячее дыхание, он с еще большей силой навалился на нее. Пальцы вцепились, как орлиные когти.

Его возбуждение достигло предела, граничило с безумием. Он сам слышал свое тяжелое сопение. Жажда убийства становилась нестерпимой. Но где-то в глубине сознания другой, более хладнокровный Фрейтаг твердил ему, что во всем должна быть точность. И, глядя на ее раскрасневшееся лицо и закатившиеся зрачки, он повернул свою левую руку так, чтобы видеть на них часы. Два двенадцать. Процесс удушения требует гораздо больше времени, чем думают люди. По крайней мере минуты три. Пальцы сжались с новой силой, и из его искривленного рта вырвался довольный, удовлетворенный смех. Теперь она уже без сознания. Но все еще жива. Еще не пришло время.

Сначала он услышал шаги. Звук ключа, вставленного в замочную скважину, был такой тихий, что он едва его уловил. Но все же в этот момент он освободился от порыва безумия. Он слегка разжал пальцы, мысль лихорадочно заработала в поисках оправдания подобной его позы.

Когда-то случилось то же самое, его прервала горничная. На сей раз он знал, что ему делать. Под ним лежала полуобнаженная женщина. Он еще больше стянул с нее халатик, полностью обнажил ее и лег, прикрыв своими плечами ее лицо.

Вошла горничная с двумя чистыми полотенцами. Связка ключей громко звенела в ее руках. На кровати она увидела мужчину, а под ним обнаженную женщину со свесившейся ногой.

– Извините, – произнесла она по-испански, затем захлопнула за собой дверь и, нарочито громко стуча каблуками, ушла. Иностранцы всегда бывают очень недовольны, когда прерывают их любовные забавы. Она должна была сначала постучать. Но она совсем не думала, что в этот час кто-нибудь находится в комнате.

Во время этой задержки исполнения приговора Фрейтаг прислушивался к своему прерывистому дыханию. Шаги удалились по коридору. Вряд ли горничная сообщит дежурному клерку о том, что видела в комнате. В подобных отелях администрация не обращает внимания на то, как ведут себя гости, лишь бы не причинялось материального ущерба имуществу отеля. И все же…

Он взглянул на лицо Изабель Кеннер. Она приходила в сознание. Он приподнялся на руках и посмотрел на ее обнаженное тело. Жажда убийства вновь овладела им. Пальцы снова обхватили горло.

Еще какой-то звук. Ну, теперь его уже не остановят: он должен все покончить. Он старался не слышать эти шаги.

Совершенно неожиданно откуда-то слева, с зашторенного балкона, раздался мужской голос:

– Все в порядке, Изабель? Ничего не случилось?

Это был американец. Фрейтаг соскользнул с постели. Он кажется свалял дурака, не следовало так долго тянуть.

Бриллианты рассыпались по всему полу.

Фрейтаг притаился за кроватью. Он слышал, как на балконе передвигался американец. Затем тот вошел в свою комнату, отодвинул штору. Теперь уже нет времени для удовольствия. Хотя, вероятно, девушка уже умерла. В отчаянной спешке, присев на корточки, он начал собирать бриллианты, подобно женщине, собирающей бусинки из порвавшегося ожерелья. Но невозможно было проделать все это без шума. Он тщательно обыскал всю комнату, стараясь не пропустить ни одного камня.

Три или четыре бриллианта закатились под кровать. Когда он засунул туда руку, то услышал, как из горла девушки вырвался сдавленный хрип. Значит, она еще не умерла, она приходит в себя.

Как раз в тот момент, когда он подобрал последний камешек, крепко зажав его в руке, до него донесся звук поднимающейся шторы. Фрейтаг вскочил на ноги, как борец после падения. В дверях балкона стоял американец.

Камни! Главное, камни! Фрейтаг взял кулечек и высыпал в него все, что находилось в его кулаке. Потом положил кулечек в боковой карман, не спуская при этом глаз со своего врага.

Фолл смотрел на постель. Она мертва? Он видел кровоподтеки на ее горле. «И это я сказал ему, что она находится здесь, – подумал он. – Это я сказал, что она у себя в комнате».

Бывший офицер СС, Фрейтаг когда-то был инструктором по рукопашному бою. Он увидел, как глаза американца оторвались от кровати, увидел, как сжались его кулаки и как он начал медленно наступать на Фрейтага. Он выжидал первого удара. Когда он увидел, как Фолл выбросил левый кулак, целясь ему в скулу, Фрейтаг отступил, и американец упал.

Фрейтаг побежал. Он мчался по коридору и вниз по лестнице, перескакивая сразу через три ступеньки. У него было большое преимущество перед американцем, все еще лежавшим на полу. В холле он сбил ковер, бегом спустился по ступенькам, повернул налево, потом промчался через ресторан, столкнув при этом на пол патефон, опять наигрывающий «фламенко». И дальше, вниз, к пляжу…

Едва изумленные посетители ресторана успели прийти в себя от вида промелькнувшей мимо них фигуры, как в ресторан ворвался другой человек. Высокий молодой человек с суровым лицом. Он бежал легче и быстрее, ловко срезая углы, затем перепрыгнул через перила террасы и побежал через пляж.

Гул взволнованных голосов несся вслед двум мужчинам, бежавшим по пляжу. Темп их бега замедлялся по мере того, как они приближались к дюнам, где песок становился мягче и ноги утопали в нем. Первый мужчина повернул к воде. Преследователь – за ним.

Фолл догонял. Он видел, что расстояние между ними сокращалось.

Вдруг на террасе ресторана воцарилась полная тишина. Два мальчика, лежавшие на пляже около самой воды, вскочили и, как испуганные зайчата, помчались к отелю. Человек, бежавший впереди, остановился. Он стоял, повернувшись лицом к морю, и держал в руках маленький револьвер.

Фолл не видел оружия. Он продолжал бежать, опустив голову. На террасе какая-то женщина вскрикнула от испуга.

Но пуля, выпущенная на ярком солнце, пролетела мимо цели. И через минуту Грегори Фолл налетел на стрелявшего, стараясь выбить из его рук револьвер. В этот момент Фрейтаг нечаянно нажал на спусковой курок, и в тишине пляжа раздался второй выстрел.

В драке Фрейтаг оказался более тяжелым и более опытным. Но Фоллу удалось сбить его с ног. Фрейтаг упал лицом вниз, и, прежде чем он успел повернуться, Фолл занес над ним левый кулак.

Немец мотнул головой, стараясь увернуться от удара, и кулак Фолла опустился на крепкий череп Фрейтага. От боли в руке Фолл сморщился и тут же почувствовал, как немец под ним начал изворачиваться. Он даже изловчился поднять руку с револьвером. Фолл отпрыгнул от Фрейтага.

Раздался еще один выстрел. Пуля попала в мягкий песок поблизости. Фрейтаг, поднявшись на колени, занял позицию, ожидая врага. Задыхаясь, медленно приближался к нему Грегори Фолл. Сделав, ложный выпад левой, на который Фрейтаг попытался среагировать, он изо всех сил правой рукой ударил немца чуть ниже уха, после чего на Фрейтага как град посыпались удары Фолла.

Стоявшие на террасе люди кричали и протискивались вперед, чтобы лучше видеть борьбу. Немец захватывал Фолла медвежьей хваткой. Оба повалились на песок и начали кататься. Пиджак немца разорвался, и из кармана выпал бумажный кулечек. Высыпавшиеся из кулечка камешки сверкали на песке как капли росы.

Теперь, стоя на коленях, Фрейтаг заколебался. Его тяжелое парализованное лицо повернулось, чтобы посмотреть на рассыпавшееся сокровище. И в тот самый момент, когда он позволил жадности обуять себя, он упал как заколотый бык, так как Фолл одной рукой нанес ему сильнейший удар прямо в почки, а другой в правую скулу. Фрейтаг упал на песок на расстоянии нескольких дюймов от бумажного кулечка.

Все было окончено. Двое полицейских, неуклюже прижимая к себе винтовки, бежали к пляжу.

20

Они ожидали: человек, одетый в штатское, толстый неопрятный американец и старая мулатка, которую Фолл видел на дороге, идущей от пляжа.

Они стояли у комнаты Изабель Кеннер, заглядывая туда. Девушку, лежавшую на кровати, осматривал доктор-испанец. Грегори Фолл с лицом, покрытым синяками, хотел протиснуться между ними, но стоявший у самой двери полицейский не пустил его.

Навстречу Фоллу поспешил золотозубый управляющий, расточая самые приятные улыбки и слова благодарности.

– О, это вы тот самый молодой человек, который не допустил убийства? Что случилось? В чем тут дело?

– А, ерунда – ответил Грегори Фолл. – Как она себя чувствует?

– Доктор говорит, что она будет вполне здорова. Нет оснований беспокоиться.

Взяв управляющего за петлицу, одетый в штатское что-то быстро говорил ему по-испански. Фолл заметил, что старая мулатка сидела на стуле в коридоре и что-то бормотала себе под нос. Управляющий с извиняющейся улыбкой перевел Фоллу.

– Это полицейский офицер, сэр. Он хочет знать, где находятся бриллианты?

– Они валяются на песке, на пляже.

– ЧТО???

Еще порция быстрой испанской речи. Одетый в штатское что-то крикнул полицейским в форме. Управляющий и полиция поспешили вниз. Фолл остался один со старой мулаткой и жирным волосатым парнем в белом костюме из тика. Он вспомнил, что это Барней Кохилл, партнер Чака Кеннера в их ночной драке в Пальме.

– Этот немец, – нервно спросил Кохилл, – он тоже член их организации?

Фолл кивнул. Теперь, когда все было кончено, он почувствовал себя усталым и опустошенным. Сейчас полиция арестует Изабель…

– Кто бы мог подумать? – сказал Кохилл. – Мы все боролись из-за ничего. Видите эту старую сову, вон там, в углу? Это она украла бриллианты. Мы с копами приехали сюда, чтобы арестовать ее, и встретили как раз на автобусной остановке.

Фолл посмотрел на старую мулатку. «Значит, Изабель не лгала, – подумал он. – Какой же я был дурак!»

– Да, – сказал он, проходя мимо Кохилла.

Полицейский, охранявший вход в комнату, ушел. Фолл постучал в дверь и вошел.

Изабель Кеннер лежала под простыней. Плечи и шея остались открытыми. На шее безобразные, распухшие кровоподтеки. Доктор-испанец убрал в чемодан инструменты. Фолл подождал, пока она повернула голову и увидела его. Он заморгал глазами, испытывая чувство стыда за свое поведение. Но он не умел извиняться.

– Пожалуйста, – сказал доктор, – никаких посетителей. Леди нужно отдохнуть. Я дал ей снотворного.

Но Фолл не слышал его. Изабель улыбнулась ему. Он подошел к ней ближе и положил руку на обнаженное плечо.

– Я настаиваю на своем предписании, – повторил доктор. – Вы поговорите с ней позже. Сейчас ей вряд ли до разговоров.

– Одну минуточку, – попросил его Фолл. Он наклонился над кроватью и тихо проговорил: – Полиции все известно. Тебе не о чем беспокоиться. Ты чиста. Никто не будет больше тебя преследовать. – Он выпрямился и улыбнулся ей. – …за исключением меня, – добавил он.

– Я не буду возражать, Грег, – произнесла она хриплым шепотом.

– Вы видите, – вмешался доктор, – она совсем не может разговаривать. У нее болит горло. А теперь, пожалуйста, опустите шторы.

Фолл подошел к балкону. С пляжа раздавались дикие крики, громкая испанская речь. Доктор поспешил мимо него на балкон посмотреть, что случилось. Фолл последовал за ним.

Внизу, на пляже, происходила настоящая свалка. Толпа отдыхающих и служащих отеля, местных рыболовов свилась в один клубок, как игроки в регби. И мужчины, и женщины вступали друг с другом в драку. Пихали и отталкивали друг друга. Мальчишки на четвереньках копались в песке, подобно собакам, откапывающим кость. Воздух наполняли крики, эхом отдававшиеся над тихими голубыми волнами залива.

К пляжу бежали с ружьями в руках четверо полицейских, приехавших для расследования смерти Ле Плана. Прежде чем приступить к работе, они угощались бесплатным завтраком. За ними, выкрикивая по-испански приказания, бежал одетый в штатское из Пальмы.

Толпа на пляже понемногу рассеялась, ее разгоняли полицейские. Робко выстроились в одну линию отдыхающие в купальных костюмах, официанты в черных пиджаках, длинных белых фартуках, темных рубашках и подвернутых брюках. Полицейские, держа ружья наизготовку, требовали вернуть то, что они собрали. Один из полицейских снял свою лакированную шляпу и пошел вдоль ряда. Неохотно бросали маленькие камешки в шляпу полицейского искатели бриллиантов.

Вот обратился к толпе одетый в штатское. Грегу Фоллу не нужно было знать испанский язык, чтобы понять угрозы этого человека. После его речи энтузиазм любителей быстрой наживы сразу испарился. Полицейский вторично прошелся со шляпой. В шляпу бросили еще несколько спрятанных камешков.

Одетый в штатское внимательно осмотрел песок. Очевидно, довольный результатом осмотра, он поставил одного полицейского с ружьем в руках на стражу. Затем приказал всей толпе удалиться на террасу. Полицейский стоял с ружьем, пока к нему не присоединилось подкрепление, после чего начались тщательные поиски бриллиантов в песке.

– Бриллианты? – удивленно произнес доктор. – Он говорил о каких-то бриллиантах в песке. Может ли это быть? Что случилось?

Но Фолла уже не было на балконе. Когда доктор вошел в комнату, опуская за собой штору, он увидел Фолла, стоявшего у кровати девушки. Девушка спала.

– Вам лучше уйти, – сказал доктор.

Они вышли вместе, закрыв за собой дверь. Доктор приостановился около стула, на котором старая мулатка раскачивалась вперед и назад, как человек, находящийся в большом горе.

– Вы друг той леди, которая… – начал доктор.

Он внимательно посмотрел в ее старые, безжизненные глаза. Казалось, она не видела его.

– Это позор! Это возмутительно! – говорила она – Подумать только, вы делаете человеку одолжение, а она вызывает полицию. Я приму меры против этой клеветы.

Фолл и доктор спустились вниз. В холле они остановились и пожали друг другу руки. Доктор посмотрел на покрытое кровоподтеками лицо и расцарапанные руки американца.

– Может быть, мы перевяжем эту руку?

– Нет, ерунда, все в порядке. Скажите, а как девушка? С ней все будет в порядке, доктор?

– Через несколько дней она забудет об этом происшествии, – сказал доктор.

– Благодарю вас.

Доктор вежливо поклонился и вышел из отеля. Он с трудом проталкивался сквозь толпу к своему автомобилю. Когда он развернул машину, изо всей силы нажимая на сигнал, он чуть не наехал на мальчика, который перелез через перила террасы и помчался через дорогу к дверям в кухню.

Мальчик, работавший на кухне, не слышал сигнала машины. Он ни на что не обращал внимания. Он один из всей толпы искателей бриллиантов сохранил свою добычу. Он поспешил в кухню, держась подальше от шефа Рафаэля. Официанты и кухонные рабочие медленно и неохотно возвращались к своей работе.

Мальчику едва исполнилось четырнадцать лет. Жил он на другой стороне острова в бедной семье, в которой насчитывалось десять детей. У его отца никогда не было своей земли, и мальчик никогда не держал в руках банкноту в сто песет. А теперь радостно сбегал он по ступенькам в подвал. На нижней ступеньке он остановился и ощупал карман брюк. «Он» был там. Мальчик ласково погладил шероховатую поверхность маленького камешка. Где бы его спрятать?

Он посмотрел на мешок с луком, валявшийся на полу. В подвале, освещенном одной-единственной лампочкой, царил полумрак. Вдруг раздался голос:

– Что тебе нужно, мальчик?

Это полицейский. Он сидел в углу на мешке, низко надвинув на глаза лакированную шляпу и попыхивая сигаретой. В руках он держал револьвер.

Напротив полицейского сидел другой человек. Огромный мужчина, иностранец. Все лицо его было порезано и кровоточило. Рубашка и пиджак разорваны в клочья. Руки связаны за спиной веревкой. Ноги тоже были связаны, Он напомнил мальчику тушу животного, которую собираются отправить на рынок.

– Что ты хочешь? – опять спросил полицейский.

– Кто он?

– Немец, – ответил полицейский. – Хочешь, я развяжу его? Он очень любит душить людей.

Но мальчик его не слушал. Как в кошмарном сне он видел третьего, находившегося в подвале. Он лежал на столе, прикрытый серым одеялом, из которого высовывались его ноги и лицо.

Фактически лица никакого не было. Зрелище было ужасное. Более ужасное, чем зрелище боя быков. Мальчик почувствовал тошноту.

Исковерканное лицо человека, которого звали Морисом Ле Планом, было повернуто к лестнице. Один уцелевший глаз, казалось, смотрел прямо на мальчика с его тайной.

– Что с ним случилось? – спросил он тихо.

– Это все из-за бриллиантов, – сказал полицейский. – Ну, бери что тебе надо и убирайся отсюда. Это тебе не кино.

Мальчик ничего не ответил. Он побежал наверх, в кухню, оттуда на террасу и по ступенькам вниз к дюнам.

Запечатлевшееся в его глазах искалеченное лицо было для него дурным предзнаменованием, от которого можно избавиться только при ярком солнечном свете.

Мальчик вынул камень из кармана. Он походил на каплю ключевой воды. Во внезапном порыве мальчик высоко подбросил этот камешек. Высоко и далеко. Поднявшись к голубым небесам, тот упал невидимым в яркий желтый песок.

– Эй, Фернандо, иди работать! Собирай-ка грязную посуду со столиков, – раздался голос.

Мальчик повернулся, и на его лице расплылась улыбка удовольствия. Приподняв руками свой длинный фартук, он начал подниматься по ступенькам, чтобы выполнить приказания официанта.

Дэй Кин

Моя плоть сладка

Глава 1

Мехико душил горячими волнами ужасающей жары, воздух словно пронзали огненные иглы. Приближался дождь. Таково было время года. После дождя город обычно возвращался к жизни.

В это время дня, перед сиестой, на улицах редко встречались пешеходы. На авениде Хуарес стихли крики нищих. Владельцы маленьких лавочек топтались на порогах своих заведений, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет закрыть ставни. Даже индейцы уже спали, распростершись на траве лужаек или на скамейках, в большом количестве окружающих Аламеиду.

Коннорс прибавил шагу, чтобы поскорее миновать перекресток. Неподалеку, на почте, его, весьма вероятно, уже ожидал чек на шестьдесят пять долларов – плата за фельетон, который он написал для «Ивнинг пост». У него еще было время дойти до национальной ссудной кассы, пока она не закрылась.

Быстро шагая, Коннорс повторял про себя: «На этот раз выйдет. При всех обстоятельствах я уеду отсюда, и не позже чем сегодня».

Это был крупный широкоплечий мужчина не старше тридцати лет. На его единственном белом костюме проступили пятна пота. Завтрак давил на желудок.

Ему внезапно осточертел этот край. Захотелось увидеть Бродвей, подышать его воздухом, съесть хороший сандвич с ветчиной. Если ему удастся вернуться в Нью-Йорк, он никогда не уедет далее Сорок второй улицы. Пишущая машинка и часы должны были оплатить его дорогу.

Он обходил Музей изящных искусств, когда услышал скрежет от столкновения двух машин. Не успел он достичь угла улицы, как на месте происшествия, рядом с театром «Националь», уже собралась толпа-, состоящая из бродяг, охотников за часами, розничных торговцев, продавцов лотерейных билетов. Они окружили обе машины, одной из которых был серый «форд» тысяча девятьсот пятидесятого года выпуска, приписанный к штату Иллинойс, другой – армейский «кадиллак» с солдатом за рулем. Позади него восседал генерал с надутым лицом и расстегнутым воротом форменного кителя. Ковыряя в зубах, он с видом знатока разглядывал маленькую брюнетку, выскочившую из своей машины.

Коннорс решил, что спектакль стоит того, чтобы его посмотреть. «Туристка – прекрасная, как любовь! Опьяняющий глоток свежего воздуха», – подумал он. На голых ногах девушки были надеты соломенные индейские сандалеты, а белые брюки из легкой материи не скрывали их стройности. Глубокий вырез пестрого болеро позволял видеть ее бронзовую кожу. В настоящий момент брюнеткой овладела такая ярость, что она готова была, вероятно, вырыть прах святой Анны или начать войну с Мексикой.

Коннорс, поработав локтями, протиснулся поближе, чтобы лучше все видеть. Элеана предпринимала отчаянные усилия, чтобы успокоиться. В конце концов, дорожные происшествия – вещь обычная, и если уступить своему первому желанию и ударить ногой по радиатору машины виновного – это ни к чему не приведет. Подошедшие полицейские оглушили ее цветистым испорченным испанским языком, хотя на рукавах обоих красовалась американская эмблема, что должно было означать, что они говорят по-английски.

Девушка приняла надменный вид и начала говорить тоном начальницы школы.

– Немедленно перестаньте кричать, слышите? И если хотите, чтобы я вас поняла, говорите по-английски. Я не виновата в происшедшем. Я ехала, соблюдая правила.

Полицейские перестали кричать. Они даже совсем замолчали. Все их знакомство с английским языком внезапно улетучилось. Кроме того, им вовсе на хотелось иметь неприятности от генерала. Единственное, что они хотели, это чтобы маленькая туристка поскорее убралась с перекрестка и дала возможность возобновить движение.

В разговор вступил шофер. Возможно, на светофоре свет и переключили. Но он сигналил, а генерал Эстебан торопился. Сеньорита, конечно, ехала со скоростью гораздо большей, чем положено, иначе она смогла бы остановиться. Он презрительно пожал плечами. Глядя на то, как она одета, сразу можно сказать, что это за птичка.

Коннорсу нечего было здесь делать, но он не мог спокойно перенести тон, которым шофер говорил о его соотечественнице. Раздвинув локтями бродяг, он пробрался вперед и остановился около машин.

– Эй, ты, солдат! Думай, прежде чем говорить!

Элеана схватила его за руку.

– Вы американец? Вы говорите по-испански?

Коннорс утвердительно кивнул. Пальцы девушки сильнее сжали его руку.

– Вы можете объяснить полиции, что я права, и предложить задержать офицера, пока он не оплатит ремонт машины?

Коннорс постарался развеять ее заблуждения.

– Потише, малышка, ты находишься в Мексике, а этот тип – генерал.

– Я прошу вас!

Коннорс поставил свою пишущую машинку на асфальт и по-испански повторил ее слова.

Полицейские повернулись к генералу. Тот вытащил изо рта зубочистку и, облокотившись о дверцу машины, принялся глазами раздевать Элеану.

Он был в восторге от происходящего.

Да, она совершенно права, вся вина падает на этого идиота шофера. Ему доставит удовольствие привести автомобиль сеньориты в полный порядок. В особенности если сеньорита будет так добра и скажет шоферу свой адрес. Он – генерал Эстебан – будет счастлив проводить сеньориту в отель и там за стаканом чего-нибудь освежающего договориться о ремонте.

Присутствующие понимающе усмехнулись.

– Что он сказал? – спросила Элеана.

– Он согласился, что во всем виноват его шофер, и готов оплатить все издержки по ремонту машины.

Самодовольное лицо генерала расплылось в широкой улыбке, и он любезно распахнул дверцу «кадиллака». Коннорс взял на себя труд закрыть ее. Ладони его были мокрыми от пота. Может быть, маленькая брюнетка и не желает ничего лучшего, как быть обласканной мексиканским генералом. Но за каким чертом он будет способствовать этому?

– Сеньорита благодарит вас от всего сердца, – сказал он Эстебану. – Но, не имея возможности поручить кому-нибудь заботу о своей машине, она вынуждена отказаться от вашего любезного предложения проводить ее до отеля.

Генерал бросил на него ядовитый взгляд. Элеана продолжала:

– Узнайте у него, как его имя и куда я могу направить счет. И скажите ему, что меня зовут Элеана Хайс и что я остановилась во «Фламинго».

Один из полицейских записал имя и адрес на обороте штрафной квитанции. Генерал Эстебан сунул ее в карман и приказал шоферу ехать.

Коннорс осмотрел «форд». За исключением помятого бампера и разбитой фары повреждений больше не было.

– Ну как? Сможете вести машину?

Элеана улыбнулась.

– Конечно, – сказала она и скользнула за руль.

Она трижды нажимала на стартер, тщетно пытаясь отъехать.

Коннорс смотрел на ее губы – они дрожали. Это была реакция на происшедшее.

При таком интенсивном движении, как на этой улице, она не сможет доехать до места, не попав в очередную аварию. Он предложил ей уступить ему руль и нагнулся, чтобы поднять свою пишущую машинку, но она уже исчезла. Вздохнув, он сел за руль вместо Элеаны. Та забеспокоилась:

– У вас ведь только что был в руках какой-то пакет?

– Был. Возвращение из Мехико в Техас и хороший сандвич из говядины на ржаном хлебе.

Когда они тронулись с места, в толпе раздались восклицания. Элеана была заинтригована.

– Что это они говорят там?

– Они говорят о любви, – ответил Коннорс.

Около Музея изящных искусств, у автостоянки, Коннорс остановился и выключил мотор.

– Послушайте, мисс Э… Как вас?

– Хайс. Элеана Хайс. – Она обнадеживающе улыбнулась.

Он также представился:

– Меня зовут Эд Коннорс. – Он сделал паузу: может быть, его имя скажет ей что-нибудь? Но нет, оно ничего ей не сказало. – Я – американский гражданин, – продолжал он. – И, скажем, довольно известный. Вы еще находитесь под влиянием перенесенного вами шока. Если вас не затруднит подождать меня несколько минут, пока я заберу свою корреспонденцию, я буду рад проводить вас, куда вам будет угодно.

Элеана улыбнулась еще шире.

– Это очень мило с вашей стороны, мистер Коннорс. Я хочу сказать вам, что я ехала на зеленый свет. Вы мне верите, не правда ли? Когда проедешь через все эти горы после Ларедо, чтобы добраться сюда…

– Да, я понимаю, что вы хотите сказать, – согласился Коннорс.

Он взбежал по ступенькам на почту. Ему вручили три письма, но ни одно не содержало того, что он ожидал.

В конце одного письма, которым магазин отказывался от предложенного им романа, литературный агент Коннорса приписал несколько ободряющих слов. Шад был уверен, что этот роман – лучший из всего, что написал Коннорс, и поэтому направлял его другому издателю. Коннорсу же следует сесть и, не теряя времени, начать писать новый роман. И не стоит расстраиваться, ведь он относится, к числу лучших писателей, и рано или поздно его книги будут издаваться большими тиражами.

Все это звучало приятно для Коннорса, в кармане которого позванивали три последние песо. Остальные письма прислали друзья, которым также не слишком-то везло.

Он выбросил письма в корзину для бумаг и вернулся к «форду». Элеана подкрашивала губы.

– Я бы хотела, просить вас, мистер Коннорс…

– Просить что?

– После того что вы сделали для меня, я не знаю, смею ли я просить вас еще об одной услуге.

Она порылась в своей соломенной сумочке, достала оттуда письмо и протянула ему.

– Вы не могли бы помочь мне найти этого адресата? По правде говоря, это гораздо более важно, чем ремонтировать машину.

Коннорс прочитал адрес. Нужный дом находился на Такубе, менее чем в пятидесяти ярдах отсюда.

– Почему бы и нет?

Он закрыл машину на ключ и взял ее под руку, чтобы перейти улицу. Он надеялся, что его внушительная и респектабельная фигура пресечет возможное выражение восторга со стороны мексиканской публики, которая любила хватать руками то, что ей нравилось.

Адрес был не совсем точен. Контора адвоката Сезара А. Санчеса располагалась на втором этаже, с другой стороны дома.

Мексиканка с заплаканными глазами печатала на машинке. Она встала и подошла к двери, которую открыл Коннорс, пропуская Элеану.

– Да, сеньор?

– Скажите ей, что я мисс Хайс и что у меня назначена встреча с мистером Санчесом.

Коннорс повторил это по-испански, но имя Элеаны, казалось, ничего не сказало мексиканке. Она очень огорчена, но мистера Санчеса нет в конторе. Фактически его нет даже в Мехико. В четыре часа утра Санчесу позвонил его старый друг из Урапана, к нему он и поехал. Секретарша не знала, когда он вернется. Она также ничего не сказала о причинах, приведших ее в контору патрона в четыре часа утра.

Коннорс перевел:

– Адвокат Санчес сегодня утром уехал в Урапан.

– В Урапан?

– Да. В Урапан. Это по ту сторону гор, на востоке. Впрочем, не совсем на востоке. Это около Парикутина. Помните – вулкан, который устроил хорошенькое утро в 1943 году?

Он подумал, что Элеана начнет сейчас плакать. Но она сжала губы, в ее глазах вспыхнул зеленый огонек.

– Но это невозможно! Я ему телеграфировала, что приеду. Он не мог уехать. Мне совершенно необходимо его увидеть.

После того как были переведены эти слова, секретарша пожала плечами. Коннорсу хотелось знать, действительно ли она совершенно игнорировала присутствие мисс Хайс. Но что ее на самом деле не волновало, так это нервный срыв Элеаны, симптомы которого были достаточно явными.

– Спросите ее, не знает ли она адрес мистера Дональда Хайса?

Мексиканка не знала, это имя она слышала впервые. Узнав об этом, Элеана бросилась вперед, сжав кулаки.

– Она лжет! Я уверена, что она лжет! – Голос ее прервался. – Вы дадите мне адрес моего отца!

Вместо ответа мексиканка тоже принялась кричать. Потом, успокоившись, сказала», что сразу поняла, что Коннорс настоящий джентльмен. Входя, он снял шляпу, разговаривал вежливо и не сомневался в ее словах. Ей очень неприятно просить его уйти. Но если он немедленно этого не сделает и не уведет отсюда свою несносную девчонку, она вынуждена будет позвать полицию.

Коннорс еще раз спросил у нее, действительно ли Санчес находится в Урапане. Секретарша подтвердила это, и ему показалось, что она говорит правду. Закурив сигарету, он повернулся к Элеане.

– Послушайте, я лично ничего в этом деле не понимаю. И не желаю совать в него свой нос. Но что-то тут есть, и это выводит из себя секретаршу Санчеса. Она говорит, что, если мы немедленно не уйдем отсюда, она позовет полицию. Вы намерены ввести в курс дела фликов?

Элеана покачала головой.

– Нет, это сугубо частное дело.

Вернувшись на Такубу, Коннорс повел девушку в маленький ресторанчик, где потратил два из трех имеющихся у него песо, чтобы купить кофе и пирожных. Элеана заявила, что она не голодна, но это не помешало ей съесть три пирожных и попросить официантку налить вторую чашку кофе.

В разговоре она вернулась к сцене в конторе адвоката и спросила, как далеко от Мехико находится Урапан.

Коннорс прикинул и решил, что будет более двухсот миль.

– А какая туда дорога?

– Хорошая. Хорошая горная дорога.

Элеана взяла сигарету.

– Чур, чур и три раза чур меня!

Коннорс дал ей прикурить.

– Вы, видимо, не слишком-то любите горные дороги?

– Меня мороз продирает по коже, когда я думаю о них.

– Вы по-прежнему настаиваете на встрече с этим адвокатом?

– С адвокатом Санчесом или с моим отцом, Я предприняла это путешествие не ради удовольствия, а по делу. Оно может принести мне целое состояние.

Коннорс занялся в уме арифметическими подсчетами. За комнату он заплатил за пятнадцать дней вперед, но без еды. Теперь, когда пишущую машинку у него украли, ему не на что возвратиться в Нью-Йорк. С другой стороны, если он доберется до Ларедо, он сможет найти там работу в газете и месяцу через два сумеет вернуться домой. Теперь он будет писать небольшие детективные истории. Серьезный роман пока не для него. Но для дешевых изданий он может работать.

– Почему? – спросила Элеана. – Я хочу узнать, почему вас это интересует?

– Я думаю, – Коннорс медленно произносил слова, – нельзя ли так все устроить, чтобы было хорошо нам обоим? Сколько времени вы собираетесь провести в Мексике?

Элеана затянулась сигаретой.

– Ровно столько, сколько будет необходимо, ни минутой больше. Практически я надеюсь отправиться завтра.

– Это меня вполне устраивает, – Он положил свое последнее песо на стол, – Видите это песо? Это вся моя наличность и все мое богатство. Вы хотите попасть в Урапан и найти там этого Санчеса. Но мысль, что вам придется ехать по горным дорогам, пугает вас. Что касается меня, то я как раз собирался загнать свою пишущую машинку, чтобы оплатить возвращение в Америку. И тут произошел этот инцидент. Пока я помогал вам, кто-то стянул мою машинку, и теперь я на мели. У меня есть предложение.

Глаза Элеаны сузились.

– Какое предложение?

– Я провожу вас в Урапан, чтобы вы могли повидаться с этим Санчесом. А оттуда мы отправимся в Ларедо. Таким образом вы оплатите оказанную мною ycлугу.

Официантка решила, что песо дано ей на чай.

– Спасибо, сеньор.

Элеана спросила Коннорса, серьезно ли он говорит?

– Я совершенно серьезен.

– Но ведь я совсем вас не знаю.

Коннорс заметил, что большинство хозяев не знает слуг, которых нанимают. Затем бегло нарисовал свой собственный портрет.

– Я довольно известный автор популярных рассказов, Не так давно я решил, что могу написать серьезный роман, потому и приехал в Мексику в надежде спокойно здесь поработать. Но роман пока что не получился, и в данный момент я оказался совсем, без денег. Но я могу представить отличные рекомендации. Меня хорошо знает второй секретарь американского посольства. Что вы на это скажете?

Он смотрел, как маленькая брюнетка облизывала губы, и понял, о чем она думала. Конечно, так дела не делаются, но, с другой стороны, она боялась вести машину по горным дорогам. У него был вид честного человека. И снова в ее глазах вспыхнул зеленый огонек, когда она спросила:

– Это не нарушит мои планы?

Коннорс поднял правую руку на высоту плеча и торжественно произнес:

– Первым делом – ваши дела! – И неожиданно стал мечтать, чтобы это оказалось неправдой.

Некоторое время Элеана молча курила. Потом она решилась.

– Я обязательно должна встретиться с адвокатом Санчесом, но мне даже страшно подумать о том, чтобы вести машину по горным дорогам! А если мы отправимся повидаться с человеком, о котором вы говорили?

Второго секретаря звали Демингтон. Он тепло отозвался о Коннорсе.

– Эд Коннорс – джентльмен, – уверял он, – и лучший детективный писатель в США.

Потом он показал мисс Хайс полку, на которой стояли популярные издания и среди них – книги Коннорса.

Великий автор состроил гримасу.

– Это доказывает, что даже при сложившихся обстоятельствах я еще не совсем на нуле.

Вернувшись к машине, Элеана удивилась.

– Но если у вас такой успех, как же получилось, что вы остались без денег?

– Вот где настоящая правда! – признался Эд. – Дело в том, что у меня не было успеха. Я лишь нахожусь в числе тридцати или сорока авторов детективных романов, которых используют издатели. На них работают семь крупных писателей, они просто заимствуют из наших сюжетов что-нибудь свеженькое.

Элеана закурила очередную сигарету.

– И кто же на самом деле эти семь человек?

Коннорс снова состроил гримасу.

– Вы слишком много требуете от меня. Я просто где-то прочитал, что их семь человек.

Глава 2

Агентство Форда было закрыто, но Коннорс нашел неподалеку от него гараж, где взялись срочно отремонтировать машину, Коннорс решил остаться тут и понаблюдать за тем, как устраняются повреждения. Мисс Хайс одобрила эту идею. Она разменяла два дорожных чека по пятьдесят долларов и вручила ему деньги на ремонт, а также тридцать песо на расходы. Коннорс чувствовал себя отвратительно, но вынужден был взять их. Они условились с Элеаной, что он заедет за ней в отель в шесть часов утра, чтобы отправиться в Урапан. В тайной надежде, что она позвонит ему и пригласит провести с ней вечер, он дал ей номер своего телефона.

Механик-мексиканец смотрел на нее, когда она садилась в такси, и выразил свой восторг одним словом:

– Девчонка!

Коннорс поглубже засунул руки в карманы, чтобы избежать искушения дать мексиканцу по морде. У него не было никакого права ревновать Элеану. Он просто предложил ей свои услуги. За исключением нескольких минут, проведенных в ресторане, когда атмосфера между ними немного смягчилась, ничто не давало ему повода надеяться на другие взаимоотношения. Между тем многое могло произойти на протяжении столь долгой дороги, в особенности в Мексике.

К шести часам краска высохла. Механик хорошо потрудился, и, если не присматриваться, машина казалась новой. Коннорс расплатился, потребовал счет и поставил машину на стоянку неподалеку от отеля, в котором жил. К семи часам он уложил свои чемоданы и отнес их в машину. Потом уселся в ожидании телефонного звонка. Прошло два часа – ничего. Тогда он решил, что она не позвонит, и спустился вниз поужинать и захватить бутылку рома.

Было два часа ночи, когда Элеана, позвонила ему. Эд выпрямился, с трудом проглотив ром, который только что отпил.

– Эд Коннорс слушает, – наконец проговорил он.

У Элеаны, видимо, были неприятности. Об этом можно было судить по ее голосу.

– Я вас прошу, приезжайте ко мне в отель. – Она задыхалась. – И как можно быстрей!

После рома у Коннорса появилось ощущение, будто его рот набит ватой. Он с трудом проглотил слюну и ответил:

– Я немедленно выезжаю.

Вернувшись после ужина, Коннорс лег не раздеваясь, и теперь ему оставалось только надеть ботинки, пиджак и шляпу. Коннорс спустился в холл, но тут же снова поднялся к себе, чтобы взять бутылку, где еще оставалось порядочное количество рома. Никогда не знаешь, что тебя ждет, а ром может пригодиться.

Отель «Фламинго» находился на бульваре, неподалеку от Пасео-де-ла-Реформа. Коннорс остановил «форд» у тротуара и вошел в отель. Старик дежурный внимательно посмотрел на него, потом уткнулся в журнал.

Номер Элеаны располагался в глубине коридора. Еще за десять шагов До двери Коннорс услышал голос генерала Эстебана. Элеана предусмотрительно оставила дверь полуоткрытой, и Коннорс вошел в номер, состоящий из двух комнат: спальни и гостиной.

Элеана стояла к нему спиной на пороге спальни и пыталась в чем-то убедить генерала, что ей плохо удавалось. Зеленое вечернее платье едва закрывало ее спину, а по положению ее локтей Коннорс догадался, что она руками прикрывает грудь. На звук его шагов она обернулась: от ее платья спереди остались лохмотья. Коннорс не ошибся, когда из разговора по телефону понял, что у нее неприятности.

– Выведите его отсюда, Эд, – прошептала она. – Я умоляю вас!

Коннорс бросил взгляд в спальню.

Генерал, совсем как у себя дома, спокойно сидел на кровати, пытаясь стянуть сапог. Мундир он уже успел снять раньше.

– Уходите отсюда, – стонала Элеана.

Коннорс спросил ее, пробовала ли она когда-нибудь в два часа ночи выставить из комнаты мексиканского генерала. И это в сердце Мексики!

– Я вас умоляю, Эд, – просила она. – Я не знала, что мне делать. Хотела позвонить вам, чтобы вместе поужинать, но тут мне позвонил генерал и…

– Так, так! Я понял, – оборвал ее Коннорс. – Он хотел поговорить с вами о ремонте машины.

Солдафон все еще стягивал с ноги свой сапог, настолько довольный собой, что не сразу заметил постороннего, нарушившего их любовный дуэт.

Элеана начала плакать.

– Я не могу выйти отсюда в таком виде, а каждый раз, как я пытаюсь одеться, он ловит меня.

Коннорс спросил ее, почему она позвала его, а не служащего отеля.

– Я боялась, что они вызовут полицию, а я не могу позволить себе быть замешанной в скандале.

Коннорс вошел в комнату и сел на кровать рядом с Эстебаном. Генерала это не очень-то обрадовало, и он открыл уже рот, чтобы заявить об этом, но, прежде чем он успел издать хотя бы один звук, Коннорс вынул из кармана ром, поспешно сделал глоток и передал генералу бутылку.

– Салидос!

Приличия связывали руки генерала. Как джентльмен он должен был ответить на тост. К тому же ему хотелось пить. Генерал сделал большой глоток.

– Салидос!

Еще не совсем уверенный, что Коннорс на его стороне, генерал позволил себе еще одну порцию рома. Потом его взгляд, перебегавший с Элеаны на Коннорса, осветился догадкой. Ну конечно! Так и есть! Все должно быть оплачено, а хорошие вещи особенно. Маленькая «туристка» специально тянула время, чтобы дать возможность своему патрону оформить деловую сторону свидания.

– Куанто?

Коннорс много бы дал, чтобы выяснить, насколько старый служака знает английский язык.

Эстебан был корректен в делах. Вытащив из заднего кармана брюк бумажник, он бросил несколько купюр по десять и двадцать песо на кровать. Потом, дыша винным перегаром, сунул их под нос Коннорсу и спросил:

– Куанто?

Коннорс рискнул спросить Элеану, нет ли у нее в номере еще бутылки рома:

– Нет, – она отрицательно покачала головой. – У меня нет вина.

Воспользовавшись ситуацией, она натянула на себя другое платье. На мгновенье ей пришлось отнять руки, и Коннорс увидел ее чудесной формы грудь.

«Ну и черт с ней, с бутылкой, – подумал Коннорс. – Она все равно вряд ли помогла бы». Он решил, что типов, подобных Эстебану, нелегко напоить до потери сознания. Напившись, они становятся еще более агрессивными. Таков был и Эстебан.

– Сколько? – по-английски повторил генерал.

Коннорс постарался выиграть время.

– Ремонт машины стоил двести сорок пять песо. – Коннорс положил счет на диван.

Эстебан отсчитал двести сорок пять песо и бросил их на счет. Потом, после короткого размышления, добавил еще пять купюр по двадцать песо.

– Согласен, – Одним взмахом ноги он отшвырнул сапог и начал расстегивать пояс. – Теперь уходите!

– Прошу вас, – молила Элеана, – не оставляйте меня одну с ним!

– Не имею ни малейшего желания делать это, – успокоил ее Коннорс.

Он плохо себе представлял, что надо делать. Здесь, в Мексике, военные, и особенно такие высокопоставленные, как Эстебан, почитались как боги. Переведя дух, Коннорс собрал лишние пять банкнот по двадцать песо и сунул их обратно в еще открытый бумажник генерала. Потом, используя все свои дипломатические способности, заявил генералу, что очень огорчен тем, что манера одеваться этой молодой дамы и ее согласие поужинать с таким офицером, как генерал, привели к недоразумению. Конечно, это досадное недоразумение. Ведь сеньорита не из тех, которые торгуют своими прелестями.

Это была блестящая речь, достойная соответствующей аудитории. Эстебан даже не стал возражать. Он поднялся и сделал несколько неверных шагов в сторону Элеаны. Опасаясь, как бы генерал ее вновь не схватил, Коннорс приготовился к бою, сжав кулаки. Но солдафон и не думал больше об Элеане, он искал свой револьвер, который, раздеваясь, положил на комод.

Найдя револьвер, он наставил его на Коннорса.

– Убирайтесь! Или я буду стрелять!

Генерал был достаточно пьян, чтобы сделать это, и Коннорс, пожав плечами, сделал вид, что покидает комнату. Элеана прижалась к шкафу и плакала. Всхлипывая, она попыталась последовать за Коннорсом. Намереваясь задержать ее, Эстебан протянул руку, в которой держал револьвер. В тот же момент Коннорс резко повернулся и выбросил вперед свой правый кулак.

С таким же успехом он мог наброситься на каменную стену. Эстебан издал глухое ворчание, потом, разозлившись, схватил револьвер за дуло и кинулся, на Коннорса. Тот успел перехватить его руку с оружием и отбросить своего противника на кровать.

Раздался выстрел, приглушенный двумя телами, и огромный мужчина остался недвижимым. Коннорс вскочил на ноги, мгновенно покрывшись потом: Эстебан лежал на боку с открытым ртом, кровь проступала на его белой рубашке. Насколько Коннорс мог судить, генерал был мертв.

– Хорошо! – прошептала Элеана.

– Нет, совсем не хорошо, – возразил Коннорс.

В этих местах закон действовал быстро. Тут не затруднят себя расследованием, а просто поставят к стенке как убийц генерала.

Почувствовав приближение неприятностей, Коннорс на цыпочках подошел к двери и выглянул. Никто, казалось, не слышал выстрела. Он повернулся к Элеане.

– Вы ему говорили, что едете, в Урапан?

Девушка отрицательно покачала головой. Она была совершенно подавлена происшедшим.

– Тогда соберите свои вещи. Нас не должны застать здесь, когда обнаружат тело.

Через пять минут она была готова. Как и он, она уже давно собрала свои вещи.

Холодный пот выступил на лбу у Коннорса, когда он закрывал дверь. Может быть, вопрос лишь в минутах? А возможно – в часах? А может, генерала найдут только утром?

Пока Элеана оплачивала счет, Коннорс, подмигивая служащему, доверительно прошептал:

– Генерал устал. И он хочет, чтобы его не беспокоили до утра. Понятно?

– Да, сеньор.

Служащий пожирал Элеану глазами.

Коннорс положил багаж Элеаны в машину. Потом, обратившись к одному из таксистов, стоящих у гостиницы, спросил, как ему выехать на дорогу в Ларедо.

– Но вы находитесь спиной к нему, друг! Вам нужно ехать прямо, в другом направлении.

Машина генерала стояла перед таксистами. Шофер спал на руле. Коннорс мечтал, чтобы он не проснулся. Сделав полукруг, он поехал на север.

Он еще в гараже изучил карту местности и знал, что в сторону Урапана следует повернуть в конце Пасео-де-ла-Реформа. Он не собирался останавливаться – сейчас не время. Надо поскорее добраться до границы. Коннорс надеялся, что если начнут перекрывать дороги, то прежде всего перекроют основную магистраль, соединяющую Мехико с Ларедо.

Они проехали замок Чапультепос, когда Элеана заговорила – первый раз после их бегства из отеля.

– Спасибо, Эд. Не знаю, что бы я делала, если бы не встретила вас.

Коннорс горько улыбнулся. Он убил из-за нее человека, а она благодарит его. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, у него наступила реакция. Ему стало так холодно, что у него начали стучать зубы. В машине было отопление, Элеана включила его.

– Эд, почему он решил, что я доступная женщина?

– Видимо, потому, что вы прелестны.

Другая девушка, может быть, и возразила бы. Но не Элеана. Став в двадцать один год пленительной женщиной, она уже не раз попадала в подобные неприятные ситуации. Но не в Мексике. По ту сторону границы одним словом «нет» она говорила: «Вам нечего делать!» Кроме того, на каждом углу находился полисмен, который в нужный момент приходил ей на помощь.

Включенное отопление машины помогло Коннорсу согреться. Ночь была холодная, но в машине стало тепло.

Они ехали молча, пока не оказались далеко в горах. Потом Эд спросил, что она делала в Чикаго. Элеана ответила, что она учительница, и Коннорс впервые отметил акцент в ее говоре.

– Но вы сами не из Чикаго?

– Нет. Я родилась в Блу-Монде, штат Миссури.

Коннорс достал две сигареты.

– Вы не можете сказать, что у вас за дело? Я серьезно себя скомпрометировал. И хотел бы знать, что происходит? Что это за история с Санчесом и почему вам так необходимо видеть его?

– Я пытаюсь найти своего отца, а у Санчеса есть нечто, крайне необходимое мне.

– Ваш отец – Дональд Хайс, вы сказали?

– Да.

Коннорс вел машину, время от времени поглядывая в зеркальце заднего вида.

– А это «нечто», которое так вам необходимо, что это?

– Брачное свидетельство моей матери.

– Свидетельство чего?

– Свидетельство о замужестве моей матери. – Элеана сигаретой провела в воздухе кривую линию. – Это настолько запутанное дело, что я не знаю, откуда начинать. Осенью я выхожу замуж. И мне необходимо доказать, что отец и мама были повенчаны. – Фары встречной машины осветили на мгновение ее лицо. Голос ее сделался суше: – Другими словами, мне необходима официальная справка, что я законная дочь Селестииы и Дональда. Если у меня родится сын – наследник, то на нем не будет ни малейшего пятнышка и он не опозорит имя Лаутенбаха.

Коннорс в ужасе воскликнул:

– Вы хотите сказать, что выходите замуж за старого миллиардера Лаутенбаха, этого короля мясных консервов?

Элеана разразилась хохотом.

– Не говорите глупостей! Конечно, нет. Я выхожу замуж за его сына, Аллана.

– Ах так, – протянул Коннорс.

Продолжая вести машину, он старался припомнить все, что знал об этом семействе и о наследнике Лаутенбаха. Молодому Лаутенбаху чуть больше сорока, и у него две страсти в жизни: лошади и маленькие танцовщицы. Вот и весь багаж жениха. Сам не зная почему, Коннорс не мог представить Элеану замужем за этим парнем.

– Вы его любите? – спросил он.

– Любовь тут ни при чем. Даже если я его не люблю… Я не собираюсь учительствовать всю свою жизнь. Вероятно, это мой единственный шанс выйти замуж за большие деньги.

Она сильно затянулась, щеки ее слегка порозовели.

– К тому же, – продолжала она, выпуская дым, – не думаю, чтобы Аллан беспокоился, люблю я его или нет. Единственное, чего, в сущности, хотят Аллан и его отец, это девушку из хорошей семьи, здоровую и способную родить наследника дому Лаутенбахов.

Коннорс рассмеялся.

– Вы хотите сказать, что они требуют доказательств законности вашего рождения?

– Нет! Во всяком случае, не теперь. Но поскольку в игре участвуют большие деньги и учитывая цель этой свадьбы, некоторые люди, я уверена, поднимут вопрос этот прежде, чем будет испечен свадебный пирог. А я не хочу, чтобы меня застали врасплох. Вот почему я должна повидать адвоката Санчеса и попросить его устроить мне свидание с отцом.

Коннорс не понял.

– Свидание с ним?

– Да. Видите ли, мои отец и мать расстались, когда мне было четыре года. Иначе говоря, отец бросил нас и уехал в Мексику с какой-то мексиканкой. Она танцевала на канате в цирке, который содержали мой отец и его брат.

Коннорс все больше заинтересовывался.

– Но какое отношение ко всей этой истории имеет адвокат Санчес? Почему он должен организовывать это свидание?

– Потому что я не знаю адреса моего отца. А Санчес знает, поскольку является поверенным отца уже в течение многих лет. Именно через него после своего отъезда отец ежемесячно посылал пятьдесят долларов на мое воспитание. И делал это до тех пор, пока я сама не стала работать три года назад.

Все это выглядело достаточно запутанно, а Коннорсу было известно уже достаточное количество подобных историй.

– Вы не пытаетесь случайно ввести меня в заблуждение?

– Нет, Эд. Совсем нет, поверьте мне. – Элеана покачала головой. – Все, что я вам сказала, правда. Вы, вероятно, никогда не слышали о цирке братьев Хайс?

– Нет, никогда.

Элеана раздавила сигарету в пепельнице.

– Судя по тому, что рассказывает моя мама, это стоило видеть. Мама была первой наездницей.

– То есть-она занималась вольтижировкой?

– Да. У них было три лошади, четыре слона, кроме того, они подготовили несколько клоунад и другие номера. Труппа проводила зиму в Блу-Монде. Когда я родилась, мой отец и дядя Джон хорошо зарабатывали, но вскоре наступил кризис. Отец отправился в Калифорнию, чтобы установить деловые связи, и там под закладную получил пятьдесят тысяч долларов. Я читала письмо, которое он написал маме: он сообщал, что у него есть деньги и что он возвращается домой. И он действительно вернулся. Человек шесть видели его в Блу-Монде. Но этот негодяй не пришел повидаться ни с матерью, ни с дядей Джоном. Он подобрал свою мексиканку, и они удрали, захватив с собой деньги.

– А что произошло с цирком?

– Тот человек, который дал деньги под закладную, забрал цирк. В течение двух лет мама не знала, где прячется мой отец. Потом, как я думаю, отец сам посчитал свое поведение недостойным, и с этого момента мама стала получать письма и переводы через адвоката Санчеса.

Коннорс взглянул в зеркальце заднего обзора.

– Ваша мать развелась, я полагаю?

– Да, давно уже.

– И вы приехали сюда разыскать ее брачное свидетельство?

– Да.

– Почему же вы просто не написали об этом отцу?

– Я писала много раз. И каждый раз Санчес отвечал, что возьмет дело в свои руки и свяжется с сеньором Хайсом. Потом наступило молчание.

Несмотря на нервное напряжение, тепло и мерное движение машины убаюкали Элеану. Она поудобнее устроилась, поджала под себя ноги и облокотилась на спинку сиденья.

– Почему же, черт возьми, вы или ваша мать не обратились в мэрию города, где они венчались, чтобы они выслали вам дубликат?

Элеана закрыла глаза.

– Мама приехала из Франции за два месяца до своей свадьбы. Она только помнила, что они обвенчались в маленьком городке Западного Ириана и что они добирались туда на машине целую ночь.

– Вы писали вашему отцу, что собираетесь выйти замуж?

– Гм… гм…

– И он не просил вас пригласить его на свадьбу?

– Ах, Эд! Я хочу сказать… Видите ли… Девица, с которой он тогда исчез, была уже замужем…

– А потом? В течение всех этих лет?

Элеана открыла глаза.

– Вы ничего не понимаете, Эд. Мой отец не может вернуться в Соединенные Штаты. Он убил мужа своей возлюбленной в ту ночь, когда они убежали. Вот почему все свои дела он ведет через Санчеса.

Она дотронулась до руки Коннорса.

– Я боюсь, Эд! Вы уверены, что генерал Эстебан действительно мертв?

– Я опасаюсь этого.

– Что с нами сделают, если поймают?

Коннорс перестал притворяться спокойным.

– Я не знаю, что они сделают с вами. Я же готов к тому, что меня засунут живьем выпечь.

Глава 3

В Морелии было немало хороших отелей для туристов и первоклассных ресторанов. Коннорс решил остановиться в самом дорогом отеле, где жили главным образом столичные коммерсанты. На случай если полиция не поверит в их ложный отъезд в Ларедо, лучше устроиться в таком месте, где сразу не станут их искать.

Пока Элеана приводила себя в порядок, он осмотрел машину, проверил тормоза, подлил масло. Потом заказал завтрак на двоих.

Элеана, казалось, сошла со страниц модного журнала, когда она села напротив Коннорса. Она сменила дорожный костюм на нейлоновое платье в сероватых томах. В руках у нее была сумочка из змеиной кожи, на ногах – туфельки из разноцветной кожи. Вне всякого сомнения, эта девочка умела одеваться.

Коннорс не смог скрыть своего восхищения.

– Мне трудно представить вас учительницей.

Элеана чувствовала себя разбитой после поездки в машине, но нервничала меньше. Она попросила чашку кофе.

– А что вы имеете против учительниц?

Она вынула из сумочки очки и пробежала глазами замызганное меню.

– О, ничего! – ответил Коннорс. – Я уже заказал завтрак на двоих, – прибавил он.

Она спрятала очки в сумочку.

– Да, я вижу. И все это, только за ваши «услуги».

Ее тон был еще более неприятен, чем слова.

Он оттолкнул стул и встал.

– Черт бы вас побрал!

Коннорс вышел, вскочил в машину и поехал к центру города. Она наверняка подумает, что он хотел украсть у нее машину, ему даже хотелось, чтобы она так подумала. Элеана потом призналась, что в первый момент так и подумала. Но когда он вернулся, она все еще сидела за столом, ковыряя яичницу с зеленью, как будто она ей не нравилась.

Элеана не дала ему и рта открыть.

– Простите меня, Эд! Поверьте, я не хотела вас обидеть!

Сохраняя недовольный вид, Коннорс показал ей пригоршню песо, которые он получил в обмен на свои часы. Сумма казалась порядочной, но практически денег было не так уж и много – всего лишь сто тридцать два песо, и за эти деньги он лишился своих часов!

Элеана спросила Коннорса, где он достал деньги.

Он с горечью ответил:

– Я сделал то, что должен был сделать еще тогда, когда встретил вас. Я продал свои часы. Отныне каждый будет платить за себя.

Улыбка Элеаны на этот раз показалась не неприязненной, но хитрой.

– Согласна. – Она протянула руку. – Итак, если у вас нет возражений, сэр, верните мне те двести сорок пять песо, которые вы потребовали у генерала за ремонт моей машины.

Коннорс сунул руку в левый карман пиджака и вытащил горсть песо, о которых совершенно забыл. В этом не было ничего особенно смешного, но они оба разразились хохотом и долго не могли остановиться. Молоденькая официантка-индианка приняла их за влюбленную пару. С этого момента отношения их улучшились.

Вернувшись к машине, Коннорс хотел немедленно повернуть к Гвадалахаре, но Элеана не без основания заметила, что если Эстебан мертв и их ищут, то в больших городах полиция будет бдительнее, чем в маленьких, и что в Урапане они будут в большей безопасности, чем в любом другом месте.

Коннорс согласился с этим.

– Хорошо, едем в Урапан. Может быть, я все-таки не убил этого парня!

Пока Коннорс вел машину, Элеана не замолкала. Из всего сказанного он понял, что вскоре после того, как их покинул отец, Элеана с матерью обосновались в Чикаго, где и жили до сих пор.

– Но летом мы возвращались в Блу-Монд и жили у дяди Джона. Он был неизменно добр к нам после ухода отца. Вы знаете Чикаго?

– Еще бы! Я провел там пять лет.

– Писали детективные романы?

Коннора поморщился.

– Нет. Составлял скетчи, которыми затыкали дыры между двумя рекламами о том, как нужно стирать и каким мылом, чтобы быть в хорошем настроении. «Представьте, как изменится ваша жизнь, и не забудьте вложить в ваше письмо деньги» – и тому подобное. «Вы получите флакон настоящего чуда, с помощью которого станете прекрасны, как звезда Голливуда».

Элеана расхохоталась.

– Мама слушала эти скетчи целыми днями. Не представляю, как можно этим долго заниматься и выдерживать!

– Наступил такой день, когда и мне стало невмоготу.

– Но это хоть хорошо оплачивалось?

Коннорс зажег две сигареты.

– В течение пяти лет я получал самое меньшее восемьсот долларов в неделю.

– И вы все бросили?

– Увы!

– И теперь вы на мели?

– Я не на мели, у меня есть сто тридцать два песо. Неплохое будущее.

Он посмотрел на нее сбоку. Вероятно, кто-то из ее предков был славянином. У нее были высокие скулы, немного запавшие щеки и прекрасно очерченные губы. Время от времени она хваталась за грудь, словно ей было трудно дышать. Поймав взгляд Коннорса, она отвернулась.

Пульс Коннорса участился. Он теперь хорошо разобрался в ней. Элеана не была ни тихоней, ни развратницей. Такие особы распутны не более чем девственницы. Она делала что хотела и с тем, кого сама выбирала, но не выходя при этом из определенных рамок приличий, как и подобает леди. Если бы генерал Эстебан был более джентльменом и вел бы себя соответственно, он, может быть, и добился бы своего.

Урапан оказался небольшим городком, каких было много, – с базаром, площадью и красивым городским садом, через который протекала река. Полицейские не обратили никакого внимания ни на Элеану, ни на Коннорса. Коннорс почувствовал себя немного лучше. Может быть, он только ранил генерала, а тот молчит, не желая портить себе репутацию?

Адвоката Санчеса они не нашли ни в одном из больших отелей, но секретарша не солгала: Коннорс обнаружил его имя в небольшом отеле «Моралес», где останавливались в основном пожилые мексиканцы.

Коннорс поставил машину позади отеля и, не забывая об Эстебане, под именем сеньора Смита и сеньориты Браун снял две комнаты с общей ванной.

Обе комнаты были большими, двери-окна выходили в патио, полный цветов. Соблюдая приличия, Коннорс распорядился отнести его чемодан во вторую комнату. v Оставшись наедине с Элеаной, он обнял ее. Девушка ответила на его поцелуй. Но думала она прежде всего о серьезных вещах.

– Не сейчас, Эд. Я прошу вас. Ведь я приехала сюда повидать адвоката Санчеса.

– К дьяволу адвоката Санчеса!

Она покачала головой.

– Может быть, но позже, Эд. Не раньше чем я поговорю с ним.

Она вновь угодила в его объятия, но разгоревшееся пламя уже угасло. И все же Эду было очень приятно прижимать ее к себе. Поцеловав Коннорса в губы, она улыбнулась ему.

– Вы мне нравитесь, – Элеана ущипнула его за мочку уха. – Теперь вы должны немного поспать.

– А после этого?

– Посмотрим.

Еще раз поцеловав Элеану, Коннорс с сожалением пошел в свою комнату. Служащий открыл все окна, но в ней еще сохранялся тяжелый воздух закрытого помещения. Эд снял пиджак и рубашку. Потом, оставшись в одних трусах, растянулся на кровати, ворча про себя: «В хорошенькую историю я влип!»

Он слышал, как Элеана звонила по телефону и просила соединить ее с адвокатом Санчесом. Он предположил, что адвокат остановился на том же этаже, что и они, поскольку услышал телефонный звонок в одном из номеров на их этаже, по другую сторону патио. Потом звонки прекратились, и Элеана чертыхнулась.

Коннорс спросил через дверь, что там у нее не получается.

Элеана крикнула:

– Санчес не отвечает. Портье думает, что он уехал посмотреть на вулкан. А вы не хотите полюбоваться вулканом?

– Нет, спасибо, я его уже видел.

Свежесть патио понемногу проникала в комнату. Кровать была хорошей. Коннорс почувствовал, как легкий ветерок обвевает его грудь. Все его чувства притупились. Граница была еще далеко. Он закурил сигарету, прислушиваясь к глухому шуму, доносившемуся из комнаты Элеаны.

Без всякой причины, независимо от истории с Эстебаном, он ощущал грусть и какую-то тяжесть… Может, потому, что в тридцать пять лет он еще не пришел ни к чему определенному, не имел своего дома… В его возрасте у других уже был надежный заработок, семья, специальность и вообще все. Ему казалось, что он упустил свою возможность, он следовал за химерой, упрямо проводя ее в жизнь, как если бы был богатым человеком.

У его двери послышался шум: это Элеана закрыла дверь, ведущую в ванную, и открыла кран. Потом он услышал множество звуков, говорящих о том, что Элеана занималась своим туалетом, готовясь к дальнейшим действиям. Воображение Коннорса заработало, но воодушевление не приходило. Он закрыл глаза… – Спать не хотелось, но тем не менее он задремал.

Когда Коннорс проснулся, в комнате уже было свежо и темно. Вода в ванной перестала течь, и дверь туда была открыта. Эд встал и заглянул в ванную. Забытое полотенце валялось на полу, в воздухе стоял запах хвойного экстракта. Кровать Элеаны была смята, но самой ее не оказалось. Коннорс вернулся в ванную комнату и нахмурился. И тут увидел оставленное Элеаной послание, и лоб его разгладился. На его голом животе, отражавшемся в зеркале, губной помадой было написано: «Увы, мой бедный Дон Жуан! Я вернусь в пять часов».

Коннорс широко улыбнулся. «Какой демон! Какой очаровательный маленький демон!» Он полез в чемодан за костюмом, затем побрился, оделся и вышел на улицу.

В двух шагах от него торговали цветами. За шесть песо он приобрел огромный букет. Потом купил ром и несколько бутылок кока-колы. Проходя мимо лавки японца, который торговал сувенирами, Коннорс увидел шаль. Он понял: это то, что ему надо. Большинство шалей было из шерсти, грубой работы. Но эта – из черного шелка с вышитыми белыми цветами. В ней было что-то от Элеаны. Японец начал с пятидесяти пяти песо. Коннорс представился ему туристом и предложил сбавить цену. Тот сбросил до пятидесяти. Коннорс атаковал его по-испански. Японец поморщился, сбавил до сорока пяти, и шаль наконец-то досталась Коннорсу.

Вернувшись в отель, он послал горничную разыскать вазы для цветов, а сам разложил шелковую шаль на кровати. Комната сразу преобразилась. Гораздо труднее было с бутылками. Холодильника не было, пришлось устроить их в умывальнике под, струей воды.

Эд услышал Элеану раньше чем увидел. Она входила в патио и настойчиво звала его.

Коннорс открыл балконную дверь.

В патио стало совсем темно, только свет из комнаты освещал Элеану. На ней было все то же платье, в руках она держала множество пакетов. Она даже купила сомбреро, которое свисало с ее руки. Пока он освобождал ее от пакетов, она недоуменно говорила:

– Я не понимаю, что с ним? Что он, заболел, что ли? Я долго смотрела на него через окно, а он даже не пошевелился!

– Кто не пошевелился?

Элеана положила сомбреро на стул.

– Санчес. Я узнала у дежурного номер комнаты адвоката и пошла взглянуть на него. – Она показала рукой на другой конец патио. – Он лежит на кровати и не отвечает на телефонные звонки.

Они вдвоем пересекли патио. Через окно комнаты, которую ему указала Элеана, Коннорс смог различить силуэт мужчины, лежащего на кровати.

– Вы совершенно уверены, что это действительно комната адвоката Санчеса?

– Уверена.

Коннорс вошел через балконную дверь. Человек на кровати был высокий и тонкий, довольно симпатичный. Это был Сезар А. Санчес. Во всяком случае, это имя значилось на бирке полуоткрытого чемодана, лежавшего на комоде. Но этот человек не был болен. Он был мертв, а нож, которым его убили, все еще торчал из его груди.

Элеана вошла в комнату вслед за Коннорсом.

В чем дело, Эд?

– Он мертв. – Коннорс дотронулся ладонью до тела: оно было еще теплым. – И произошло это недавно.

– Боже мой! – вскрикнула Элеана.

Коннорс осмотрел комнату. Один стул и корзинка для бумаг были опрокинуты. Но только это говорило о том, что человек защищал свою жизнь. Волосы его были тщательно причесаны, вещи находились в полном порядке. Это указывало на то, что адвокат хорошо знал своего убийцу и не опасался его.

Внимание Коннорса привлек блеск металла. В своих детективных романах он не раз описывал различные трюки с убийством, но сам не верил, что такое может случиться на самом деле. Падая навзничь на кровать, Санчес, видимо, из последних сил пытался задержать, падение и ухватился за цепочку, на конце которой висел медальон в форме Сердца. Этот медальон Санчес и держал в руке. Коннорс чиркнул спичкой и в мерцающем свете увидел букву «Д», выгравированную на одной стороне медальона.

Раньше чем он успел ее остановить, Элеана нагнулась над его плечом и открыла медальон. Они увидели находящийся внутри портрет молодой улыбающейся женщины. Рука Элеаны задрожала так сильно, что она опустила медальон, и тот повис, покачиваясь на цепочке. При свете зажженной спички Коннорс успел заметить на-другой стороне букву «X».

– Вам знакома эта женщина?

Элеана проглотила слюну.

– Это портрет моей матери. – Здесь ей столько лет, сколько мне сейчас.

Теперь у девушки задрожали колени. Коннорс выпрямился и подхватил ее за талию. Он знал, о чем она думала.

«Д. X.» – Дональд Хайс.

Крепко держа ее, он отвел Элеану в патио. Мексиканец-коммерсант, сидя там в кресле, курил последнюю сигару перед обедом. Он вынул сигару изо рта и церемонно поклонился:

– Добрый вечер, сеньорита, добрый вечер, сеньор.

Коннорс поклонился в ответ.

– Добрый вечер, сеньор.

Очутившись в своей комнате, Коннорс усадил Элеану на кровать и закрыл окна. Девушка была так же бледна, как и цветы, вышитые на шали.

Эд открыл бутылку с ромом и налил ей в стакан.

Элеана отрицательно покачала головой.

– Нет, спасибо.

Эд выпил то, что налил ей, потом сделал хороший глоток прямо из горлышка. Ему необходимо было подкрепиться. Он ощущал такую же дрожь в коленях, как и Элеана. И ему не нужно было объяснять, что могло произойти и что, вероятно, произойдет. Только что по другую сторону патио умер человек. А Элеана выясняла, у себя ли он.

Теперь у них на шее висели две смерти вместо одной…

Глава 4

Постепенно ночь окутала патио до самых верхушек деревьев. Аромат цветов стал одуряющим. Щеки Элеаны немного порозовели, она спросила Коннорса, не считает ли он нужным известить полицию об их ужасном открытии.

– Вот именно! – воскликнул он. – И полиция убедится, что я как раз тот человек, которого разыскивают в связи с убийством генерала Эстебана. Большое спасибо! Не беспокойтесь: как только полиция обнаружит тело, она сама придет нас навестить. Первое, что мы сделали, приехав сюда, задали вопрос, нельзя ли повидать Санчеса.

У Элеаны вырвалось проклятие. Коннорс лишь пожал плечами. Потом вытер холодный пот, выступивший у него на лбу.

– Я опять наткнулся на стену. А после фликов появятся еще и репортеры. Что вы собираетесь рассказать им?

Элеана бросила на него ядовитый взгляд.

– В сущности, это вы впутали меня в такую историю!

– Я? Все, что я хотел, это беспрепятственно добраться до границы.

– Вы думаете, это сделал мой отец?

Он закурил сигарету.

– У меня нет ни одной мысли в голове. Медальон с портретом вашей матери вроде бы указывает на то, что это он.

Когда Элеана нервничала, ее акцент становился заметнее.

– Но почему?

– Почему? – Ну, там откопают что-нибудь. Может, Санчес знал что-то такое, что ваш отец всячески старался скрыть от вас. Вы сами мне сказали, что его разыскивают в Штатах в связи с убийством. Это уже достаточная причина для того, чтобы он держал в секрете место своего жительства или место, где он прячется.

Элеана задумалась.

– Пожалуйста, дайте мне что-нибудь выпить.

Коннорс добавил кока-колы в ром и постарался хладнокровно все обдумать. В комнате Санчеса света не было. Поскольку старый адвокат собирался в этот вечер встретиться со своим старым другом, о котором говорила его секретарша, его тело не обнаружат раньше следующего утра. А к тому времени они могут быть уже далеко.

– Как далеко мы находимся от Гвадалахары? – с беспокойством спросила Элеана.

Коннорс подошел к комоду, на котором лежала дорожная карта.

– Двести двадцать миль. И четыреста тридцать от Гвадалахары до Эль-Монто, и триста десять от Эль-Монто до Ларедо. Но если мы немедленно уедем, то, как только будет обнаружено тело Санчеса, вся полиция до последнего флика бросится на поиски серого «форда» пятидесятого года выпуска с номерами штата Иллинойс.

– Вы хотите сказать, они подумают, что это мы убили Санчеса?

– Мексиканские флики такие же, как и везде, – заметил Коннорс. – Они держатся за свое место и сразу же начнут охоту, чтобы найти виновного. Это может быть ваш отец, а может быть и кто-нибудь другой. Если полиция Урапана обнаружит убийцу и задержит его – прекрасно! Если же нет, то они постараются взвалить убийство на того, кто мог бы это сделать. Если мы уедем – будем мы виноваты. – Он пожал плечами. – С другой стороны, весьма вероятно, что нас уже и так разыскивают.

Элеана принялась кусать губы.

– Таким образом, уедем мы или останемся – в обоих случаях для нас плохо?

– В обоих случаях.

Элеана попросила еще выпить.

– И сигарету, пожалуйста, – добавила она.

Коннорс налил ей выпить, но пачка из-под сигарет была пуста.

– Оставайтесь здесь. Я пойду поищу сигареты.

Девушка взяла его за руку.

– Не уводите надолго, Эд, прошу вас!

В первый раз она выказала ему доверие. Прежде Коннорс знал ее только своенравной. Он нагнулся и поцеловал ее.

– Ты мне нравишься!

– Ты тоже мне нравишься, Эд, – ответила она.

В отеле сигарет не оказалось, но через несколько домов Коннорс нашел лавчонку. Он купил там сигарет и остановился в дверях отеля, чтобы закурить.

Стоявший напротив черный «кадиллак» показался ему знакомым. Пока Коннорс рассматривал машину, из нее вышел генерал Эстебан. Значит, он не был мертв, когда они его оставили, а только потерял сознание. Видимо, он получил легкое ранение, а шок и алкоголь сделали, остальное.

За Эстебаном следовали двое, агентов. Все полицейские в мире, переодетые в штатское, выглядят одинаково. Один из них направился к отелю, Коннорс почувствовал, как пот медленно стекает по его спине. Он отошел от слишком освещенного, входа в отель и прижался спиной к стене за дверью. Эстебан охотился за ними, и он их нашел. Сохранить репутацию ему казалось менее важным, чем отомстить. Но как ему удалось найти их? Коннорс сразу же понял это. Он достаточно долго говорил об Ура-пане с механиком, который чинил машину Элеаны.

Коннорс раздавил сигарету, боясь, как бы ее огонек не привлек к нему внимание. Спина его заболела так сильно он прижимался к стене. Он весь взмок от волнения. У Эда не было ни малейшего сомнения, какое обвинение может предъявить Эстебан. Конечно, обвинение в покушении на его жизнь. Но и это еще не все. У генерала есть кое-что получше – мертвый адвокат.

Флик в штатском вышел, усмехаясь, из отеля. Он присоединился к своему коллеге и Эстебану, и вскоре их силуэты растаяли в ночи. Коннорс воспользовался этим, чтобы проскользнуть в патио.

Элеана все так же сидела на кровати и нервно вертела в руке стакан. Она подняла голову, когда, он вошел.

– Здесь Эстебан, живой и невредимый, – сказал Коннорс. – Он только что приехал, на машине е двумя инспекторами, и они узнали, что мы находимся в отеле. – Он надел пиджак. – Я удираю. Для вас будет лучше, если вы останетесь здесь. Мне же надо подумать о своей шкуре. А вам не грозит ничего, кроме Эстебана.

– Я отправляюсь с вами, – сказала Элеана.

У Коннорса не было времени для споров. В любой момент мог зажечься свет в комнате по другую сторону патио. Детективы не, могли не заглянуть к Санчесу, чтобы узнать, какое у Элеаны было к нему дело. Резким жестом он сорвал с кровати шаль.

– Тогда пошли!

– А наши чемоданы?

– Их придется оставить. И поймите хорошенько: я не знаю, куда я направлюсь и как. Может быть, вы лучше останетесь?

Элеана взяла свой саквояж, накинула на голову шаль, как будто всю жизнь ее носила, и они вышли в патио.

Последнее окно на их стороне дворика выходило в холл отеля. Они могли видеть генерала Эстебана и обоих детективов, разговаривающих с дежурным отеля. Коннорс сильнее сжал локоть Элеаны, и они,остановились под гигантским дубом, стараясь не попадать в полосу желтого света, падающего от прожекторов и фар проезжавших мимо машин. Опираясь на крыло «кадиллака», шофер с револьвером в руке наблюдал за входной дверью отеля.

Вечер был теплым. Напротив отеля по аллее прогуливались, как обычно, молодые девицы, провожаемые восхищенными взглядами молодых парней. Коннорс подождал, пока три красавицы не прошли в направлении, противоположном тому, куда он сам собирался идти. Как он и ожидал, шофер взглядом знатока проводил пухленькие зады девиц до самого начала аллеи.

– Теперь пора! – тихо сказал Эд.

Они смешались с толпой гуляющих. Пот заливал Коннорсу глаза, спина болела от напряжения в ожидании окрика или даже выстрела. Он с трудом заставил себя замедлить шаг. Пока что все шло хорошо. Они выбрались из отеля.

Тут он заметил, что Элеана плачет, а ее слезы могли обратить на себя чье-либо внимание. Он приказал ей немедленно прекратить рев, иначе он даст ей пощечину. Девушка перестала плакать и спросила его:

– А что мы теперь будем делать?

– Я постараюсь достать машину.

У него не было никакой надежды покинуть город на автомобиле. Они не смогли бы уехать далеко. Гигантская полицейская машина должна была заработать в любую минуту. Но если бы ему удалось выцарапать из когтей полиции свой «форд», он смог бы запутать следы.

Эд объяснил свои соображения Элеане и оставил ее на скамейке в парке, попросив не шевелиться и ни с кем не разговаривать. Потом, обойдя кругом, он подошел к задней стороне отеля. Патио был темным и молчаливым, но труп Санчеса уже обнаружили. Около его комнаты раздавались голоса и сверкали переносные лампы.

Коннорс вывел машину со стоянки и остановился на маленькой темной улочке, чтобы обдумать дальнейшие действия.

Чуть дальше от него, возле темного дома, стояла машина с федеральным номером. Взяв из багажника инструменты, Коннорс снял обе планки с номерами с мексиканской машины и прикрепил их к «форду», а номера штата Иллинойс снял и спрятал в кустах.

Потом он сел в машину и отправился на базар, где приобрел недорогой черный костюм. Черная шляпа с большими полями стоила ему еще восемь песо. Он купил также вещи для Элеаны: простую черную кофточку с большим декольте и светлую юбку. Что касается туфель, она должна была удовольствоваться теми, которые были на ней, поскольку он не знал размера ее ноги.

Эд сложил свои покупки в пакет и вернулся к скамейке, на которой девушка ожидала его. Он не успел остановиться, как Элеана оказалась уже в машине. Коннорс положил пакет с одеждой ей на, колени.

– Я отъеду немного в сторону, и мы там переоденемся. С этого момента мы мексиканцы, если будет необходимо – говорить буду я. И без всяких возражений!

– Я и не спорю.

Она говорила с трудом, будто слова у нее застревали в горле.

Коннорс завел машину в темный уединенный уголок и там переоделся в черный костюм. От костюма плохо пахло, и он чувствовал себя в нем неудобно, хотя и неплохо выглядел. Со своими чистыми руками он мог вполне сойти за писаря, который ездит повсюду в поисках заработка. Таких было очень много на дорогах Мексики.

Элеана сменила свое элегантное серое платье. Ее нервное возбуждение возрастало.

– Если бы мои ученицы могли меня видеть!

Коннорсу самому очень хотелось получше разглядеть ее. Увидев в темноте ее белую фигуру, он подошел, обнял и поцеловал ее.

Очутившись в его объятиях, Элеаня спросила:

– Ты, наверное, больше не хочешь спать?

Коннорс уселся за руль, потом, когда Элеана оделась, они вернулись в город. Чтобы попасть на автостанцию, нужно было проехать мимо отеля «Моралес». Теперь около «кадиллака» стояли две полицейские машины. Коннорс проехал мимо них и притормозил у автобусной станции.

– А что теперь? – спросила Элеана.

– Попытаемся уехать на автобусе, – ответил Эд.

Удовлетворенный собственным видом, он при свете фонаря осмотрел Элеану. Учительница и туристка исчезли вместе с серым платьем. Шаль оттеняла её зеленые глаза. Юбка оказалась настолько коротка, что хорошо были видны ноги девушки. Глубокий вырез блузки позволял видеть ее красивую грудь, и это было кстати: приковывая к себе взгляды, он отвлекал внимание от других подробностей внешнего вида Элеаны. Эд посоветовал ей поярче накрасить губы, что придало ей бесстыдный вид. Она все еще была красива, но пламенеющие губы сделали ее похожей на потаскушку, ожидающую свой заработок в два песо на стоянке автобуса.

Автобус на Гвадалахару отправлялся через пятнадцать минут. Коннорс купил два билета и усадил Элеану в еще не освещенный автобус. Она должна была занять ему место, но ни под каким видом не должна была разговаривать.

– Я боюсь, – призналась девушка.

Коннорс проглотил слюну, чтобы протолкнуть комок, который застрял у него в горле.

– Это странно, но я тоже чувствовал бы себя лучше в другой ситуации.

Он вернулся к «форду», вывернул две свечи, поработал над карбюратором при помощи отвертки и закрыл капот. Когда он тронулся с места, мотор стал чихать и стрелять. Эд едва успел доехать до гаража, находящегося в конце этой улочки, как «форд» в последний раз вздрогнул и заглох.

У единственного механика гаража его появление восторга не вызвало. Наступил субботний вечер, и, Бог тому свидетель, он собирался закрывать свою мастерскую, когда подъехал Коннорс. Он не может отремонтировать машину раньше понедельника, а может быть, и вторника.

Коннорс сказал, что он не торопится, и это разрешило все сомнения. Пройдет несколько дней, может быть неделя, пока полиция додумается искать по гаражам «форд», который не будет замечен ни на одном контрольном пункте.

Коннорс подошел к автобусу за пять минут до отправления. Он уже был забит женщинами и детьми, пьяницами, индейцами, которые везли с базара живых цыплят, фрукты и разные мелочи.

Элеана сохранила ему место, но это было последнее свободное место. У нее уже были неприятности с пьяницами, отпускавшими шуточки по ее адресу, которые она, к счастью, не понимала.

Отправление задерживалось на пять-десять минут. Коннорс начал волноваться. Он решил, что недооценил мексиканских фликов, сопровождавших генерала Эстебана. А что если они отдали распоряжение перекрыть все дороги из Урапана?

Люди еще толпились у автобуса. Потом неизвестно откуда появился шофер, хлопнул дверью перед носом жаждавших проникнуть в салон и оттеснил назад стоящих пассажиров.

Пальцы Элеаны сжали руку Коннорса. Он обнял ее за талию. Дважды до выезда из Урапана полицейские машины обгоняли автобус, завывая сиреной. В пятнадцати милях от города, в месте, где основная дорога пересекалась с дорогой, ведущей к вулкану, стояла другая полицейская машина. Но полицейские даже не удосужились взглянуть на автобус: они ждали «форд» модели тысяча девятьсот пятидесятого года, приписанный к штату Иллинойс.

Приближалась ночь. Время от времени автобус останавливался, чтобы высадить пассажиров у небольших хижин или просто на безлюдных перекрестках. Коннорс крепко держал Элеану, так как старый автобус немилосердно бросало на поворотах из стороны в сторону, а водитель не снижал скорости.

В салоне автобуса жара была невыносимая и, кроме того, пахло человеческим потом, спелыми дынями и птицей. Коннорс снял пиджак и расстегнул воротничок рубашки. Элеана сбросила туфли и поджала под себя ноги.

Около моста стоял часовой с винтовкой. С дюжину более скоростных машин обогнали их, и Коннорс надеялся, что это были не полицейские машины.

В два часа ночи они прибыли в Гвадалахару. Краснокожий полицейский прохаживался вдоль аллеи около остановки автобуса, но не обратил на них никакого внимания. Видимо, поиски еще не распространились так далеко. Без сомнения, полиция считала, что они еще находятся в Урапане или около него.

Эд и Элеана полностью обессилели. Недалеко от остановки они нашли кафе, открытое всю ночь, и молча там поели. Потом Коннорс обнаружил дешевый отель с яркой вывеской. На этот раз нечего было и думать снимать две отдельные комнаты с общей ванной. Они представились сеньором и сеньорой Гомес из Мехико.

Индианка с кротким лицом назвала Элеану «милое дитя», взяла восемь песо – плату за номер – и показала им их комнату. Это была скорее келья с белыми стенами, кроватью, одним стулом и столом. С потолка свисала голая лампочка. Светящаяся вывеска находилась как раз над их окном.

Когда индианка ушла, Коннорс поднял шторы на окнах. Вывеска давала достаточно света их комнате.

В тот момент, когда Эд поворачивался от окна, вывеска погасла. В глубине маленькой комнаты зеленые глаза Элеаны загорелись как кошки. Потом реклама снова зажглась. Одежда Элеаны упала на пол бело-черной кучкой. На ней не было ничего, кроме губной помады.

Коннорс почувствовал, как в висках у него застучало. Он с трудом овладел своим дыханием.

Потом Элеана провела рукой по груди, и при каждой вспышке вывески Коннорс мог видеть, как дрожали соски ее грудей и как играли мускулы под кожей живота.

Им не было необходимости говорить.

Зазвонили колокола – большие и маленькие, со звонкими голосами, теплыми, низкими. Они звонили в течение часа, приглашая верующих в церковь.

Удовлетворив свои желания, Элеана отдыхала в объятиях Коннорса.

– Ты мне все так же нравишься, Эд!

– Ты мне тоже нравишься, Элеана!

Его уважение к Элеане возросло: не было ни слез, ни сожалений, ни ложного стыда. Что сделано, то сделано. Все было великолепно.

Но они не могли оставаться здесь. Им нужно двигаться дальше. Прямо сегодня. Человек по имени Сезар А. Санчес умер в Урапане. Каждый полицейский Мексики искал или должен был искать сбежавших. Коннорс решил, что безопаснее всего продолжать ехать в автобусе. Самолет или поезд имели преимущество в скорости, но там у них могли спросить документы. А еще нужно пересечь границу.

Эд спросил у Элеаны, есть ли у нее с собой путеводитель по стране. Она сказала, что есть, и встала, чтобы достать его из сумочки вместе с очками. Прежде чем вернуться в кровать, она остановилась и посмотрела в окно. Смотреть особенно было не на что: обычное зрелище раннего утра в большом городе около большой стоянки автобусов – старые дома, грязные улицы…

Эд взглянул на Элеану и рассмеялся. Сев на край кровати и надев очки, она спросила, что его так рассмешило.

– Ты! – ответил он. – Впервые в жизни нахожусь в одной комнате с учительницей, у которой вся одежда состоит лишь из очков.

Элеана взглянула на него поверх очков.

– Тебе не нравится такой ансамбль?

– Я нахожу его чертовски привлекательным!

Ее улыбающиеся глаза стали серьезными. Она бросила путеводитель на кровать, сняла очки и, положив руки на грудь Эду, наклонилась к нему.

– Давай-ка для разнообразия поговорим серьезно, Эд. Что мы теперь будем делать?

Почувствовав ее так близко от себя, Коннорс восхитился. Он хотел обнять Элеану, но она поймала его руку и прижала к кровати. Она беспокоилась, и основания для этого у нее были. Даже если им удастся перейти границу и их не задержат, ей трудно будет объяснить происшедшее.

– Ты все еще хочешь выйти замуж за Лаутенбаха? – спросил Коннорс.

Он сразу пожалел, что задал этот вопрос – он оставлял горький привкус.

– Да, безусловно. – Ее акцент усилился. Она поцеловала Коннорса в губы, но глаза ее теперь стали совсем серыми. – Видишь ли, дорогой, это произошло в последний раз. Я совсем не жалею о том, что было, но больше со мной такого не произойдет никогда.

– Ни с кем?

– До моей свадьбы с Алланом.

Коннорс взял путеводитель и изучил основные дороги. Они находились сейчас ближе к Ларедо или к Броунсвиллу, чем к Эль-Пасо. Но по этой же причине полиция, вероятно, более жестко контролирует движение на первых двух направлениях.

По возможности Коннорс хотел остаться в стороне от Первой Национальной дороги Мексики. Даже если полиция нашла м_ашину Элеаны и догадалась, что они пользуются общественным транспортом, она, без сомнения, станет их ждать на дороге в Ларедо. Но путеводитель не давал нужных сведений о дорогах между Гвадалахарой и Торреоном, который должен стать узловым пунктом их путешествия.

Элеана взяла путеводитель.

– Я спросила тебя, что мы будем делать.

– Доберемся до Хуареса, если это будет возможно, – ответил Эд.

В глазах Элеаны появилось сомнение, и она принялась пощипывать кожу на груди у Коннорса.

– Ты должен найти для этого способ. Моя задача – оплачивать расходы. Ты помнишь наш уговор?

Коннорс молча размышлял. Потом он спросил:

– Сколько у тебя денег, Элеана?

– Я не знаю. Вернее, точно не знаю. Но когда я уезжала, у меня было пятьсот долларов, и, наверное, сейчас осталось триста.

– В банкнотах?

– Нет, в дорожных чеках. Кроме того, у меня есть еще несколько песо. Я прилично потратила в Урапане.

Коннорс взялся за подсчеты. Перед отъездом у него было сто тридцать два песо, двести сорок пять он получил от Эстебана. Номер и завтрак в «Моралесе» стоили двадцать четыре песо. Шесть он истратил на цветы, одиннадцать – на ром и кока-колу, сорок пять – на шаль. Его костюм и шляпа обошлись ему в тридцать шесть песо, юбка и блузка для Элеаны – около восьмидесяти. Потом еще билеты на автобус… Еда по прибытии сюда – шесть песо. Восемь он отдал за комнату… После всех подсчетов получалось, что остаться должно немногим более ста песо, то есть восемнадцать долларов, чтобы оплатить еду, номер и билеты на автобус до границы со Штатами.

Коннорс проверил содержимое своего бумажника. Он не ошибся в расчетах – плюс то немногое, что оставалось у Элеаны в сумочке.

Он положил деньги на кровать.

– Вот все, что мы имеем.

Элеана вскрикнула. Она поняла, что он хотел этим сказать. Нельзя было и думать о том, чтобы поменять дорожные чеки. Никакой клочок бумаги не был для них столь компрометирующим во всей Мексике, как эти чеки!

На них стояло имя Элеаны.

Глава 5

Коннорс снова откинулся на кровать.

– Нечего прятаться от правды. Мы в грязной ситуации. Наши приметы разосланы по всем городам Мексики, и теперь вся полиция поднята на ноги, вплоть до самой границы. Ты никому не можешь телеграфировать, чтобы попросить денег?

Он предложил Элеане затянуться его сигаретой. Она сделала затяжку и ответила:

– У меня есть мама и дядя Джон. Но они не вышлют денег на имя Гомес. Кроме того, я не хочу впутывать их в эту историю.

Коннорс забрал свою сигарету. Они прописались в Урапане как сеньор Смит и сеньорита Браун. Но Эстебан знал настоящее имя Элеаны: в ее старом чемодане, оставленном там, было полно всяких писем. Тогда он подумал о Шаде. Может быть, Шад сможет устроить ему аванс и выслать телеграфом деньги, если Эд согласится с ним сотрудничать? Он может вызвать Шада по телефону утром, и тогда ему не придется указывать свое имя. Но вот вопрос – захочет ли Шад бросить ему эту подачку, и подачку достаточно большую, в которой он так нуждался?

– Мне кажется, я придумал, – проговорил Коннорс. – Я позвоню своему агенту и попрошу его занять для меня денег.

– И он сделает это?

Не стоило посвящать девушку в свои сомнения.

– Конечно, сделает, – ответил Коннорс.

Он оделся и спустился в кафе, в котором они закусывали накануне, купил там холодного цыпленка, горячего вареного мяса и две полные бутылки с кофе. Возвращаясь к себе, Коннорс встретил индианку и дал ей еще восемь песо, предупредив, что они с сеньорой сохранят за собой комнату по крайней мере еще на одну ночь. Лицо индианки выразило восторг.

Завтрак оказался вкусным – они уничтожили все и остались очень довольны. Потом легли поспать. Уже наступил вечер, и колокола по-прежнему звонили, когда Элеана проснулась и, прижавшись к Коннорсу, поцеловала в мочку уха.

– Хочешь, я скажу тебе что-то?

Коннорс крепко прижал ее к себе.

– Что же?

– Ты мне очень нравишься!

Элеана перестала целовать Эда в ухо и начала его кусать. Потом их тела прижались друг к другу, и, разговоров уже не было.

Когда совсем стемнело, они встали, оделись и пошли обедать. Коннорс рассчитывал, что никто не обратит на них внимания, пока они будут в стороне от посещаемых туристами мест и пока Элеана не попытается заговорить по-испански. Он посоветовал ей заплести две косы и перекинуть их на грудь. Это делало ее еще более молодой и похожей на мексиканку, но стоило ей открыть рот, как легкий акцент выдавал в ней жительницу Миссури.

После обеда они побродили у витрин магазинов, потом, уже после девяти часов, гуляя по маленькой улочке, попали, на празднество, и Элеана захотела покататься на деревянной лошадке: Коннорс купил ей несколько билетов и остался стоять, опираясь на стену. Опустив поля своей шляпы, он смотрел, как она вертелась на карусели с округлившимися от удовольствия глазами.

Элеана не притворялась, что забавлялась, она действительно веселилась. Маленькая брюнетка не была аморальной или безнравственной. Она просто не знала удержу. Эта «женщина, обнаженная и чистосердечная, не стыдилась мужчины во все времена», с тех пор как змея-искусительница пробудила в ней естественные потребности.

И невольно, как тогда в Урапане, его охватила грусть.

Какого дьявола, кого следует жалеть – его или Аллана Лаутенбаха?

В крохотной телефонной кабинке можно было задохнуться. Связь работала отвратительно. Телефонистка на станции междугородных переговоров отказалась принять предварительный заказ. Когда, наконец, Коннорс добился соединения с Шадом, тот решил, что Эд пьян, и Коннорсу пришлось потратить еще пять песо, чтобы убедить своего агента, что он совершенно трезв.

Но и после этого Шад сомневался в возможности выполнить его просьбу. Он заметил, что Коннорс уже должен агентству четырнадцать сотен долларов и что его начинают считать плохим писателем. Если Коннорс бросит свою новую манеру писать, Шад надеется быстро достать ему немного денег. Джек Блед и Макс Феллоу, с которыми он завтракал в прошлую пятницу, заявили, что охотно возьмут для своих изданий серию историй, написанных им в прежней манере.

Коннорс спросил, сколько парни намереваются ему платить.

– Два с половиной цента за слово. – Голос Шада звучал слабее и менее отчетливо?

– Это меня устраивает! – закричал Коннорс в трубку. – Я пришлю рукопись по почте, как только смогу это сделать. Но мне нужны сначала деньги!

Шад немного поколебался, потом согласился выдать ему пятьдесят долларов сейчас, а полностью, за вычетом его комиссионных, после получения рукописи.

– Но только ради, бога, Эд, чтобы вещь была хорошая. Если парни откажутся от нее, я пропал!

– Сделаю все как можно лучше, – заверил его Коннорс. – Теперь запиши мой адрес. Пришли мне деньги на имя сеньора Гомеса, комната двести шестнадцать, отель «Навидад», Гвадалахара. Записал?

– Да, но что ты делаешь в Гвадалахаре? – спросил слабый голос из Нью-Йорка.

– Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее по телефону, – ответил Коннорс и повесил трубку.

У него осталось еще достаточно денег, чтобы купить бутылку текилы, в которой он очень нуждался. Коннорс звонил из лучшего отеля, города, заполненного туристами. Во время разговора Шад несколько раз называл его настоящим именем. Эд был почти уверен, что увидит у выхода из кабины поджидающих его фликов. Спина и шея Эда были мокрыми от пота. Он заплатил за разговор и прошел через холл отеля неверным шагом, всем своим видом напоминая пьяного человека.

Выйдя на дышащую жаром улицу, он купил литр текилы и тут же отпил большой глоток. Сразу же растаял холодный комок, который он чувствовал в желудке, но его хорошее настроение, вызванное алкоголем, упало, как только он вошел в первый же магазин в надежде взять напрокат пишущую машинку. У них было три машинки с английским шрифтом: «Руайль», «Ундервуд» и – в очень плохом состоянии – «Олимпия». Но хозяин магазина потребовал солидного залога или поручительства трех известных коммерсантов города. В следующих трех лавочках повторилось то же самое. Наконец Коннорс нашел одного лавочника, который согласился продать старую «Корону» за семьдесят пять песо и подождать, пока Коннорс не получит денег. Последние семь песо Эд потратил на бумагу и несколько карандашей. Теперь, если Шад не пришлет денег, он пропал.

Когда Эд вернулся в отель, Элеана занималась хозяйством. Она уже выстирала чулки, белье и кофточку и теперь не знала, чем выгладить просохшие вещи. Коннорс снова спустился вниз, нашел индианку, сообщил ей, что они останутся здесь еще по меньшей мере дня на три, и попросил у нее электрический утюг, который и отнес Элеане. Та поблагодарила его и поинтересовалась:

– Когда мы отправимся?

– Не раньше чем через три или четыре дня, – ответил Коннорс. – А может быть, через неделю.

И он рассказал о тех покупках, которые был вынужден сделать на оставшиеся деньги.

Элеана перестала гладить.

– Тем хуже. Если мы не сможем уехать сегодня вечером, мы уже никогда не уедем. – Казалось, ей доставляло удовольствие говорить неприятные вещи. – И сколько ты думаешь получить за свои новеллы?

– Это зависит…

– Зависит от чего?

– От их длины. Из-за дороговизны типографской бумаги большинство издателей детективных романов ограничивают их объем двенадцатью – пятнадцатью тысячами слов. Но поскольку Джек и Макс готовы меня печатать, я думаю всучить им пятнадцать тысяч слов. Это значит, что на круг я получу приблизительно триста семьдесят пять долларов за вычетом десяти процентов агенту и оплаты за перевод.

Мокрым пальцем Элеана проверила, горяч ли утюг.

– А о чем ты будешь писать в своих историях?

– Мужчина мертв, – подумав, ответил Коннорс, – его зарезали, застрелили, сбросили с утеса, отравили. И кто это сделал?

Элеана выгладила свои вещи и решила выстирать рубашку Эда. Он же убил остаток утра на питье текилы и на обдумывание двух новых сюжетов, не похожих на написанное им ранее и на их собственную ситуацию. В час они поели, истратив четыре песо из оставшихся у Элеаны десяти. Телеграфный перевод пришел как раз вовремя: Коннорс успел сходить в лавку за пишущей машинкой до ее закрытия. Потом, обладая пишущей машинкой и имея еще достаточно денег, чтобы заплатить за четыре ночи в отеле, Эд взял напрокат стол для бриджа, достаточно крепкий, чтобы за ним можно было работать.

Выходя из бюро проката, Коннорс купил городскую газету. Элеана и он удостоились чести красоваться на первой полосе, но их называли сеньор Смит и сеньорита Браун. Полиция Урапана была очень сдержанной: их не обвиняли в убийстве. Давая довольно подробное описание их внешности, полиция Урапана выражала надежду опросить их в связи с неожиданной смертью Сезара А. Санчеса, адвоката из Мехико. Между тем их действительные имена были наверняка известны: в следующем абзаце указывалось, что сеньор Смит и сеньорита Браун путешествовали в закрытом «форде» модели пятидесятого года серого цвета, приписанном к штату Иллинойс. Если кто-нибудь увидит их машину, то должен немедленно сообщить об этом полиции.

В статье приводились и другие подробности, но они уже не касались их. Журналисты описывали Санчеса как удачливого адвоката и любителя женщин. Никаких предположений относительно цепочки и медальона высказано не было, но обращалось особое внимание на показания одного служащего отеля, сообщившего, что прекрасная сеньора под густой вуалью провела прошедшую ночь в комнате адвоката Санчеса.

Элеана оказалась не более болтливой, чем секретарша Санчеса.

– Гм… Хотела бы я знать, кто же его друг.

– Я тоже хотел бы знать это, – признался Коннорс. – Может, это и не твой отец убил его, а муж этой курочки?

Он переложил листы бумаги копиркой, вставил в машинку и принялся стучать.

«Эд Коннорс,

Гвадалахара

Мексика

(Расчет на 15 000 слов)

СМЕРТЬ В ЦИРКЕ»

– Так вот как это делается! – фыркнула Элеана.

Коннорс ответил с усмешкой:

– Во всяком случае, я так делаю. – Он стучал по клавишам, стараясь поймать мысль. – Ну так вот! Одна смерть есть. Это был мексиканский адвокат.

Элеана изумилась.

– Ты используешь смерть адвоката Санчеса в своей истории?

– А почему бы нет? – Эд пожал плечами и продолжал размышлять вслух. – Он умер. Его зарезали. Его комната находилась на первом этаже, окно было открыто. То, как проник к нему убийца, не вызывает никаких сомнений. Что действительно нужно знать – это кто его убил и зачем. Первый вопрос легкий, на него просто ответить. Он был убит неким директором цирка, который удрал из Штатов с мексиканской куколкой и пятьюдесятью тысячами долларов, половина из которых принадлежала его брату. Нет, будет лучше, если я увеличу сумму до ста пятидесяти тысяч долларов. Пятьдесят тысяч в наше время – слишком мало. Но почему некий директор цирка убил адвоката? И с чего я начну? Как связать все это? Что я должен считать «неизвестным» и что необходимо для следующей завязки?

Эд сделал маленький глоток текилы и подождал удара грома. Наступил вечер, было душно, начиналась гроза, и в комнате стало невыносимо жарко.

Элеана сняла кофточку, чтобы не измять ее, и растянулась на кровати в бюстгальтере и юбке.

– А что, в твоей истории будет женщина?

– Гм!

– Я?

Коннорс покачал головой.

– Нет. Как-то уже были неприятности. Издатели и литературное бюро разорились и теперь боятся скабрезных историй. Можно, даже нужно ввести женщину в историю. И это должна быть самая замечательная женщина, какая только появлялась на страницах книг. Заставьте ее жевать табак или сломайте ей ноги – никто ничего не скажет. Зарежьте ее, отравите – пойдет! Пусть ее разорвут на части – тоже пойдет. Заприте ее на тридцать дней и ночей вместе со сбежавшим преступником, который в течение двадцати двух лет не видел женщины, – это тоже сойдет. Но не может быть и речи, чтобы эта горилла забылась и тронула ее. Позволить ему подумать о плохих вещах – совершенно запрещено. – Коннорс перевел дух. – Может быть, в качестве вознаграждения ему будет позволено на расстоянии разглядывать молодую девушку, но она не должна и подозревать этого, она не может даже знать, о чем он думает. Она должна продолжать думать, что родилась в розе, и недоумевать, почему все смеялись, когда маленький мальчик, глядя на то, как новобрачный целует новобрачную, спросил: «Мама, он что, опыляет ее?»

Элеана смеялась до слез. Ей пришлось встать и выпить стакан воды.

Коннорс вынул из машинки отпечатанный титульный лист, вложил чистую бумагу и написал:

«Билл Браун. Крепко сложен, ссыльный, работает на нефтяных месторождениях, бывший директор цирка, убил мужа мексиканки, с которой удрал в Мексику двадцать лет назад. Бросил жену и маленькую дочку. Посылает на содержание дочери пятьдесят долларов в месяц.

Кончита. Бывшая танцовщица на канате, немного отяжелевшая в тридцать девять лет, но все еще красивая женщина.

Сабинес. Адвокат из Мехико, через которого Билл Браун посылает деньги на содержание своей дочери в течение двадцати лет».

Коннорс остановился. Убивая адвоката Санчеса, отец Элеаны должен был знать, что ставит ее в опасное положение. Ему необходимо было заткнуть рот Санчесу.

Но тем не менее, считал Коннорс, человек такого склада мог бы как-нибудь иначе исполнять свои родительские обязанности. С другой стороны, человек, уже совершивший преступление, не позволит себе поддаваться каким-то нежностям.

– Что за человек был твой отец? – спросил он у Элеаны.

– Я его совсем не помню. Мама говорит, что он был добрым.

– Она догадывалась, что он любит эту девицу?

– Не знаю.

– А у него были еще другие женщины?

– Этого я тоже не знаю. – Голос Элеаны стал резким. – Мама никогда много не говорит об отце. Каждый раз, когда дядя Джон или кто-нибудь другой вспоминает о нем, она плачет.

– Она все еще любит его, да?

– Думаю, да. Во всяком случае, она больше не вышла замуж.

– Как она выглядит?

– Хорошо. Высокая, с серыми глазами и маленькими морщинками вокруг них, когда она смеется или улыбается. Высокие скулы, как и у меня…

– А каков твой отец?

– Тоже высокий. Я похожа на него.

– Насколько я помню, ты говорила, что не помнишь его?

Элеана сморщила нос.

– Я описала его по рассказам мамы. Но почему ты спрашиваешь меня об отце?

Коннорс закурил сигарету и предложил ей затянуться.

– Я стараюсь убедить себя, что это не твой отец убил Санчеса.

– Почему?

– Думаю, что моя история получится интереснее с другим убийцей.

– Но этот медальон?

– Весьма возможно, что это специально подстроено. А почему не Кончита? Предположим, что она все еще живет с твоим отцом. Она могла перехватить письмо Санчеса, в котором он извещает его о твоем прибытии в Мексику, Потом Кончита под каким-то предлогом выманивает Санчеса в Урапан, где всаживает ему в грудь кинжал, чтобы помешать его свиданию с твоим отцом, а твоему отцу не дать возможности встретиться с тобой.

Бюстгальтер стеснял Элеану. Она села на кровать и расстегнула его.

– А кто эта Кончита?

– Танцовщица на канате, которую забрал с собой твой отец.

В Элеане вновь проснулась учительница.

– С кем удрал мой отец… Только ее звали не Кончита, а Тамара.

– Тамара – не мексиканское имя.

Элеана пожала плечами.

– Это имя женщины, с которой исчез мой отец. Но почему ей понадобилось убивать Санчеса?

– Я только что сказал тебе это. Чтобы помешать твоему отцу установить с тобой контакт. – Коннорс постепенно вживался в свою историю, – Прошло двадцать лет. Тамара состарилась. Ее тело, такое гибкое раньше, отяжелело, у нее появился второй подбородок.

Элеана взяла у Эда сигарету.

– Что должно быть очень соблазнительно для любителя женщин.

Коннорс продолжал, как будто не слышал заявления Элеаны.

– Она знает, что твой отец пресытился ею, и боится, что, если он увидит тебя, это может пробудить в нем воспоминания о былом и он решится вернуться в Штаты…

– … где его разыскивают за убийство!

– Я забыл об этом, – признался Коннорс.

Элеана затянулась и вернула сигарету Коннорсу.

– Нет, Эд, это не звучит. К тому же Тамара умерла. В письме, которое мой отец прислал дяде Джону и в котором находился чек на пять тысяч долларов, отец сообщал, что Тамара погибла в результате несчастного случая вскоре после их прибытия в Мексику.

– Кажется, ты говорила, что твой отец не вернул ни цента из тех денег?

– Нет, я этого не говорила. Это письмо пришло много лет назад. Мама рассказала, что дядя Джон тогда считал отвратительным то, что мой отец посылает только деньги и ни разу не извинился, не пожалел о прошлом. Потом пришли письма и чек, и дядя успокоился. Но мама находилась, тогда в столь тяжелом положении, что дядя Джон отдал ей эти пять тысяч долларов, чтобы она могла окончательно расплатиться за дом, в котором мы живем и по сей день.

– В котором мы продолжаем жить, – поправил ее Коннорс. Он обвел карандашом, имя Кончита. – Ты, вероятно, не знаешь, каким оружием убил твой отец мужа Тамары?

– Полагаю, ножом.

Элеана встала и посмотрела в окно.

– Тем хуже, – сказал Коннорс. – Предположим, что это твой отец убил Санчеса.

Он вытащил бумагу из машинки и скомкал ее. Потом, сбросив ботинки, растянулся на кровати.

Элеана подошла и присела на край кровати.

– Это я втянула тебя в эту мерзкую историю, не так ли, Эд? Ты погряз в ней, как и я. Не вижу способа выбраться из нее. Что мы будем делать дальше?

Коннорс поцеловал кончики ее пальцев.

– Я напишу два страшных романа по пятнадцать тысяч слов каждый. Шад пришлет шестьсот пятьдесят долларов, или больше. Мы истратим часть этих денег на покупку билетов, а на оставшиеся снимем номер в лучшем отеле Эль-Пасо, где будем пить шампанское. – Он ласково провел рукой по затылку Элеаны. – Кстати, ты не помнишь, я никогда не говорил тебе, как ты мне нравишься?

Элеана тяжело задышала. Ее акцент стал заметнее.

– Мне кажется, что-то подобное я уже слышала.

– А давно?

– Ну что ж, если подумать, то выяснится, что прошло уже несколько часов.

Коннорс притянул ее к себе, и губы их встретились.

– Нет, Эд, – слабо протестовала Элеана.

Расстегнутый бюстгальтер соскользнул с ее плеч, предоставляя большие возможности для поцелуев. В ее глазах появился зеленый цвет, прогоняя серый. Комната, казалось, увеличилась, стены расступились. Шум на улице стих. Какой-то паровоз свистнул в отдалении и тоже смолк. Они остались одни на всем свете. Элеана смирилась.

– Дай мне хоть юбку снять!..

Глава 6

Утренние колокола еще не начали звонить, когда Коннорс написал цифру 30 чуть ниже последней строчки и отодвинул стул. Он давно уже не писал так быстро. И то, что он написал, ему нравилось.

Клуб «Книга месяца» не купит его историю, но он и не писал для него. Это был добрый старый «полицейский» роман, с ударами кулаков в каждом абзаце и многочисленными трупами. Эд на цыпочках подошел к окну и выглянул в него. Как и Элеана, Гвадалахара еще спала. Но жизнь понемногу начинала пробуждаться. Он стоял и следил, как просыпался город, сожалея, что у него нет под рукой чашки кофе. И тем не менее он чувствовал себя в прекрасной форме. Его роман получился. Несколько измененный сюжет оставлял надежду, что Элеана, ее мать, дядя или кто-нибудь из Блу-Монда могли узнать себя в одном из действующих лиц. Но это была хорошая криминальная история со всеми необходимыми ей атрибутами.

Братьев Хайс в своем романе Коннорс сделал двоюродными и полностью изменил их внешний вид. Отец Элеаны отправился в Калифорнию, но, остановившись в Чикаго, решил добыть деньги в этом городе. Потому он и вернулся в Блу-Монд на неделю раньше, и как раз вовремя, чтобы застать своего двоюродного брата, усиленно старающегося поколебать добродетель его жены. Во время драки, которая за этим последовала, муж был убит, и вдова под угрозами вынуждена была помочь спрятать труп.

В его романе убийцей являлся дядя Джон – дядя Элеаны, а не ее отец, который увлекся мексиканской танцовщицей. Муж этой циркачки оказался невольным свидетелем происшедших драки и убийства, которые он видел из окна соседнего дома, и он начал шантажировать убийцу. Но этим он только подал убийце мысль, как скрыть свое преступление. Убийца зарезал мексиканца ножом. И дал его жене-танцовщице денег, чтобы та немедленно уехала из города. Потом он распустил слух, что его кузен убил мексиканца и убежал с его женой. Запуганная мать Элеаны, опасаясь за свою жизнь и за жизнь своего ребенка, подтвердила все показания, данные убийцей.

Прежде чем избавиться от трупа кузена, преступник забрал все имевшиеся у того деньги. Но весь город догадывался, что во всем виновен он, Джон, и поэтому, чтобы придать правдоподобность своей версии, он вынужден был вести себя очень осторожно и осмотрительно. Он связался с одним мексиканским адвокатом, который за определенное вознаграждение взялся отправлять каждый месяц пятьдесят долларов дочери его жертвы, а один раз даже прислал письмо. Это преследовало двойную цель: доказать невиновность убийцы и создать впечатление, что отец Элеаны все еще жив.

Мексиканский адвокат был точной копией Санчеса. Все сильно усложнилось, когда. Элеана, которую Коннорс назвал в романе Элен, стала невестой одного богача и решила отправиться в Мексику, чтобы попросить у своего отца брачное свидетельство ее родителей, которое было у него в ту страшную ночь.

Не в силах помешать ей, мать Элен в ужасе сообщила об этом кузену, который к тому времени стал уже известным бизнесменом. Старая история, выплывала. Если молодая девушка поговорит с адвокатом Санчесом, весь карточный домик дяди Джона рухнет. Тогда он сделал то единственное, что ему оставалось сделать. Взяв несколько чистых рубашек и старый медальон на цепочке, который принадлежит его кузену, он обогнал в дороге Элен и первым появился у Санчеса.

Коннорс ввел в сюжет и молодого привлекательного инженера с нефтяных промыслов, который «совершенно случайно» остановился в том же отеле, что и Элен, и который был очарован ее красотой и чистотой. Молодой инженер, конечно, в конце концов покорил красотку. Он также сумел взять верх над убийцей-кузеном, и добродетель восторжествовала еще раз, а преступник был наказан.

Если Джеку Бледу это не понравится, значит, он стал ханжой и не может больше руководить издательством. Коннорс, зевая, разложил первый и второй экземпляры рукописи, после чего растянулся на кровати рядом с Элеаной.

Был уже полдень, когда он проснулся. Элеана молча и неподвижно сидела на подоконнике. Увидев, что Коннорс открыл глаза, она подошла и села рядом с ним на край кровати.

– Ты работал всю ночь, мой дорогой?

Коннорс кивнул головой и попросил сигарету. Она закурила и передала сигарету ему. Он спросил, не хочет ли она есть.

Элеана покачала головой.

– Нет. На завтрак я съела «буевос фритос кон ростада». Яйца и тосты также оказались вкусными.

Ее испанский не улучшился за одну ночь. Коннорсу не понравилось, что она выходила одна, без него. Они не могли рассчитывать на то, что полиция не продвинулась в своих поисках. Узел затягивался вокруг них все туже, один неверный шаг – и они попадут в петлю. Эд резко произнес:

– С этого момента ты оставишь в покое все испанские слова, которые почерпнула из своего дурацкого путеводителя. И не смей выходить из, комнаты без меня. Если тебе потребуется выйти, а я буду спать, разбуди меня.

– Мой господин и повелитель изволил высказаться…

После изрядного количества текилы, беспрестанного курения и бессонной ночи Коннорс ощущал ужасный привкус во рту.

– Ты прочитала роман, который я написал ночью? – спросил он.

– Да. Это просто прекрасно. Но теперь я понимаю разницу между настоящей жизнью и жизнью, описанной в книгах. Там все в руках автора – выбор сюжета, действия персонажей. Например, никто в настоящей жизни не сделал бы того, что ты заставляешь делать в романе, никогда мама и дядя Джон не поступили бы так, как написано у тебя.

У Коннорса не было никакого желания спорить на литературные темы и рассуждать о ремесле писателя. Он выпустил струю дыма в потолок.

– Во-первых, – продолжала Элеана, – моя мама совершенно не плаксива и не так беспомощна, как ты описал. Если бы дядя Джон попытался бы её изнасиловать и потом убить отца, то мама сама ударила бы его ножом.

– До или после насилия?

– До. – Элеана провела пальцами по щекам Коннорса, который еще не брился в то утро. – Во-вторых, дядя Джон…

Она прилагала все усилия, чтобы доказать, какой прекрасный человек ее дядя – это сама честность, благородство, столп церкви и процветающий бизнесмен.

– То, что сделал мой отец, почти погубило жизнь дяди. Он, например, так и не женился, считая, что и на нем кровь жертвы…

Коннорс поцеловал пальчик, который прогуливался вокруг его рта.

– А кто теперь напишет роман про нас с тобой?

– Но, это чистая правда! – настаивала Элеана.

Коннорс состроил гримасу.

– Хорошо, хорошо! Это твой дядя, а не мой!

Одевшись, Эд дошел до закусочной около автостанции и заставил себя проглотить яйца и тосты. Пока он ел, в закусочную вошел полицейский: ему нужна была бутылка пива. Но прежде чем тот ушел, у Коннорса пропал аппетит.

Вернувшись в номер, он снял пиджак и заложил в пишущую машинку чистую бумагу. Чем быстрее он отправит свое сочинение, тем скорее Шад вышлет им деньги, необходимые для продолжения путешествия. Гвадалахара слишком близко от Урапана. Убийство – дело нешуточное. Убили одного человека. И все обвиняло его – Коннорса. Когда флики доберутся до него, то произойдет следующее:

«Здравствуйте. Я – Эд Коннорс. Я приехал в Мексику, чтобы написать серьезный роман. В сущности, я уже написал его и отправил издателям через своего агента. В один прекрасный день, проходя мимо Аламеиды, чтобы попасть на почту, я увидел, как „кадиллак” столкнулся с „фордом”…»

Элеана дремала, сидя на кровати. Коннорс засучил рукава, мобилизовал все свои писательские способности и принялся обдумывать сюжет.

Вторая история складывалась медленнее и труднее, чем первая. Он назвал ее «Мертвец для новобрачной» и использовал в качестве главного действующего лица Микки Германа, одного из своих излюбленных персонажей. Эта работа должна пойти у него легко. Он уже дважды писал эту историю, но преподносил ее под разными соусами.

Одного человека убивают при таинственных обстоятельствах. Его вдова зовет на помощь Германа. Тот сразу же хватает свой велосипед и как сумасшедший принимается носиться в разных направлениях, в то время как замаскированные личности стараются поймать его и треснуть по черепу. Это было бесконечное «та-та-та-пиф-паф-бум!» – без всякого смысла и оригинальности. Эд так надеялся, что покончил с подобными произведениями, когда написал серьезный роман, отвергнутый «Ивнинг пост».

Коннорсу понадобились две ночи, один день и часть следующего утра, чтобы изложить все это на бумаге. Элеане этот второй роман понравился гораздо больше первого.

Коннорс отправил обе рукописи авиапочтой и провел остаток дня, изучая маршруты общественного транспорта. Теоретически существовала возможность отправиться из Гвадалахары в Торреон автобусом, вернее, меняя несколько автобусов. По железной дороге можно было попасть в Дуранго и оттуда проследовать в Торреон. Или, если бы они могли рискнуть выбраться на Первую Национальную дорогу Мексики, можно было бы сесть в автобус на Сан-Луис-Потоси и покинуть страну через Монтеррей.

Продолжая раздумывать, Эд купил вчерашнюю газету. Элеана и он все еще красовались на первой странице. Читателей газеты по-прежнему просили дать сведения о сером «форде», но теперь сообщалось, что на нем должны быть украденные мексиканские номера. Прекрасное известие! Значит, полиция все еще надеялась захватить машину. Но вместе с тем это могло означать и то, что полиция нашла их «форд», но не хотела сообщать об этом, чтобы они чувствовали себя свободнее и выдали бы себя. Эстебан знал, что Коннорс хорошо говорил по-испански. Теперь об этом знали и в полиции. Логично было предположить, что Коннорс читал газеты. И, скрывая от него, что «форд» найден, они готовили ему ловушку, рассчитывая, что теперь они свободнее будут пользоваться общественным транспортом.

Прежде чем вернуться в отель, Коннорс побродил по вокзалу и на остановках автобусов. Везде было достаточное количество фликов в форме и типов, которые могли быть сыщиками, но ничего не говорило Коннорсу о том, находятся ли они на своей обычной службе или заняты их поисками.

Он подумал, не сменить ли им отель и Тем самым замести свои следы, если полиция ищет их в Гвадалахаре, но потом понял, что это невозможно: ведь Шад должен прислать деньги на имя сеньора Гомеса в отель «Навидад».

Элеана бросилась ему на шею, когда он вошел в номер.

– Теперь нам остается только ждать.

Коннорс почувствовал на своем лбу холодный пот.

– Да. Ждать…

Он отправил рукописи в четверг. Шад Шейфер получит их в Нью-Йорке в понедельник утром… А в пять часов их служанка-индианка постучала в дверь и сообщила, что для сеньора Гемеса получен новый телеграфный перевод.

Отправляясь за деньгами, Коннорс взял с собой Элеану. Она хотела знать, как они поедут – поездом или автобусом.

– Я еще не решил, – ответил ей Коннорс, – но, так или иначе, мы сегодня уедем. Обязательно!

За последние три дня нервы их окончательно издергались. Он понимал, что это – месть Эстебана за сцену во «Фламинго», Генерал считал делом своей чести разыскать их. Выйдя с почты, Коннорс повел Элеану мимо отеля «Навидад», как вдруг заметил суету в холле отеля, расположенного напротив остановки автобусов. Коннорс подумал, что там встречают кого-то, но, присмотревшись, увидел знакомую физиономию. То был служащий из отеля «Моралес» в Урапане. Офицер полиции заставлял его проходить вдоль выстроенных в шеренгу мужчин и женщин, и тот внимательно вглядывался в каждого.

Элеана схватила Коннорса за руку.

– Что там такое?

– Полиция знает или подозревает, что мы находимся в Гвадалахаре. Они собираются прочесать все отели. И служащий из «Моралеса» привезен сюда, чтобы опознать нас.

Два автобуса в конце стоянки были готовы к отправлению. На одном красовалась табличка «Мехико», на другом – «Сан-Луис-Потоси». В какой-то момент Коннорс был готов побежать, но взял себя в руки. Он пойдет и купит на станции билеты. Служащий и шофер смогут описать их приметы и назовут место, до которого они взяли билеты. Они окажутся в еще более сложной ситуации. Но если они смогут выбраться из Гвадалахары и сесть в автобус, направляющийся на восток через небольшие селения, им, может быть, удастся избежать западни.

Между отелем, который осматривался полицией в настоящий момент, и «Навидадом» было еще два отеля. Их осмотр требовал времени. Когда полиция доберется до «Навидада», индианка расскажет о них и проводит в их номер. Индианка не будет знать, что они уехали, и полиция, уверенная в их возвращении, станет их дожидаться и на время прекратит свои поиски.

С мокрыми от пота руками Коннорс повернулся к Элеане и бросил ей:

– Подожди меня.

Он вошел в здание автостанции, взял два билета на Мехико и, чтобы служащий лучше запомнил его, заплатил бумажкой в сто песо. Пока тот отсчитывал ему сдачу, Эд изучал дорожную карту, прикрепленную к стене напротив него. Потом, вернувшись к Элеане, он отвел ее к стоянке такси и нанял одно, попрося отвезти их в Папотинаето, ближайшее местечко, находящееся в двадцати милях к востоку от Гвадалахары.

Выбравшись без помех из города, он протянул автобусные билеты Элеане.

– Вот, возьми, разорви их и выбрось в окно.

Элеана вопросительно посмотрела на него.

– Что это?

– Ложный след, – коротко ответил Коннорс.

В Папотинаето они подождали автобус, идущий на Сан-Луис-Потоси, и доехали на нем до Лагос-де-Морено. Далее они ехали с частыми пересадками. Днем переходили из одного автобуса в другой, а вечером останавливались в небольших отелях у дороги. По сравнению со всеми этими убежищами отель «Навидад» казался им отелем-«люкс». Но зато никто не пытался их остановить. Пассажиров нигде не проверяли. И когда они приехали в Монтеррей, Коннорс сомневался, что сам генерал Эстебан смог бы их узнать.

Они были очень грязными. Его борода стала черной и густой. Он купил Элеане шерстяную шаль, чтобы заменить шелковую. В одну из кос она воткнула цветок. Ее белый корсаж позволял видеть бронзовую грудь. Учительница исчезла. С ввалившимися от напряжения и усталости щеками, с глазами, обведенными синими кругами, Элеана походила на маленькую метиску, которая решила жить по-мексикански, забыв про свою белую кровь. Они ели то, что могли достать во время остановок автобусов, то, что можно было купить в лавчонках, и время от времени пили в целях профилактики ром.

Достаточно было тени, чтобы заставить их дрожать, когда они прибыли в Нуэво-Ларедо и вышли из автобуса. Но никто не обратил на них внимания. Элеана плакала. Столько всего произошло! Они совершили такое тяжелое путешествие! И освобождение было так близко-по ту сторону моста. Но оставался еще мост, который нужно было перейти. Мост – последняя преграда.

Коннорс потратил полчаса на поиски нужного им отеля – типично мексиканского отеля, который служит местом свидания парочек в конце недели. Он решил перейти пограничный мост в субботу вечером. Была пятница, и в ближайшие двадцать четыре часа Элеана и он должны будут снова стать американцами.

Они записались как сеньор и сеньора Серугос из Монтеррея и попросили номер с ванной. Первое, что сделала Элеана, войдя в номер, это напустила в ванну воды. Коннорс спустился вниз купить газету, чтобы выяснить ситуацию. В газете Нуэво-Ларедо ничего не было о них и о смерти Санчеса. Когда он дошел до таможни у южного конца моста, было уже темно. Прошло несколько прохожих. На центральной восточной дороге, той, которая идет в Мексику, таможенники проверяли багаж какой-то машины. Она оказалась из Калифорнии, и проверка носила чисто формальный характер. Посреди моста виднелась американская таможня, а перед ней сидели люди в обычной форме. Но было бы глупо идти по мосту сейчас, чтобы разведать, смогут ли они завтра пройти благополучно или их задержат и отправят обратно в Урапан.

Коннорс купил ром, кока-колу, несколько сандвичей и вернулся в отель. Элеана все еще плескалась в ванной.

– Знаешь, Эд, – серьезно проговорила она, – мне кажется, я поняла разницу между жителями США и доброй части остального мира.

Коннорс стянул рубашку и пустил в умывальник воду.

Кроме шуток?

Элеана еще немного поблаженствовала в ванне, потом вытащила пробку и взяла полотенце.

– Все дело в том, что мы очень любим мыться и быть чистыми.

– Кстати, о чистоте, – остановил ее Коннорс, – что ты скажешь, если я постараюсь купить тебе новый комплект белья?

Глаза Элеаны начали зеленеть, когда она вылезала из ванны.

– К чему такая спешка? Ты устал от меня? – Она брызнула на него водой. – Тебе не нравится то, что я ношу?

– О, наоборот! Я нахожу это дьявольски привлекательным!

Он сорвал с Элеаны полотенце, и это действие повлекло за собой другие.

Была полночь, когда Эд позвонил и попросил принести бутылку рома, сандвичи и лед.

Они еще не выпутались из этой истории, самое трудное – еще впереди. Они старались не думать об этом, внушая себе, как ловко они все провернули, и представляя, что генерал Эстебан и полиция Урапана могли сделать с телом Санчеса.

Опираясь на локоть, Элеана щекотала грудь Коннорса, в то время как в голове у него вертелись весьма легкомысленные стишки.

Вторая бутылка рома не облегчила состояние Коннорса, а, наоборот, вызвала у него грустное настроение. Вытянувшись на кровати, он вслушивался в звуки улицы. Он различал шарканье сандалий, стук высоких каблучков, смех пьяных женщин. Он не смог бы сказать почему, но этот смех символизировал для него всю грусть и всю неприглядность мира. Коннорс пожалел, что заказал вторую бутылку.

Элеана не привыкла столько пить, и алкоголь сильно действовал на нее – нежность постепенно вытеснялась в ней язвительностью.

– Ты самый шикарный парень, которого я когда-либо встречала, Эд!

Коннорс крепко прижал ее к себе.

– Я не знаю, что бы я делала без тебя!

Потом Элеана вспомнила о своей матери, о дяде Джоне, об Аллане. Они там, вероятно, сходят с ума от беспокойства, не зная, что е ней случилось. Даже если они благополучно перейдут границу, ей все равно придется объяснять эти две недели отсутствия. Ворочаясь, она вырвалась из объятий Коннорса.

– С другой стороны, без тебя я не попала бы в эту грязную историю и мне нечего было бы объяснять.

Элеана выпрямилась на кровати и постаралась придать себе высокомерный вид.

– Теперь я жалею, что тогда, в Мехико, позвонила тебе. Генерал Эстебан переспал бы со мной. Ну и что?

Коннорс влепил ей пощечину.

– Ты пьяна, маленькая гарпия! Заткнись!

Элеана ударила его коленкой в живот.

– Не трогай меня! Ты посмел меня ударить! Из-за того, что я провела с тобой пятнадцать дней, ты считаешь возможным обращаться со мной как с уличной девкой?

Элеана попыталась исцарапать ему лицо, и Коннорс вынужден был схватить ее и уложить на спину, прижимая ногой ее ноги. Но прикосновение ее кожи, такой нежной, вновь зажгло его кровь, и он попросил прощения за пощечину. Эд знал теперь, почему так поступил. Он любил ее и не хотел, чтобы происходили подобные вещи. Для него это не было простым приключением в ряду других. Он влюбился в девушку с большими глазами, сидящую на деревянном коне мексиканской карусели, и, если Элеана уйдет от него, жизнь потеряет для него всякий смысл. У него не останется ничего, кроме воспоминаний и ощущения ледяного комка в желудке, который не в силах растопить ром всего, мира.

Он попытался объяснить Элеане, что с ним происходит, но не нашел нужных слов.

Элеана насмешливо проговорила:

– Есть биотоки химического происхождения. – В качестве примера она привела своего отца. – Моя мать очаровательная и темпераментная женщина. Невозможно себе представить, чтобы она в чем-либо отказала мужчине, которого любила. И ты думаешь, мой отец ценил это, а? Ты думаешь? Новый биологический аттракцион сильнее прежнего, и хоп-ля-ля! Вот выход!

Коннорс возразил, что не все мужчины одинаковы.

Но в Элеане проснулся садист. Пьяная и раздраженная, она находила удовольствие в том, что мучила Коннорса, а потому заявила, что, насколько она знает мужчин, все они одинаковы.

Коннорс схватился обеими руками за голову.

Элеана добавила:

– А я знала их немало!

Она решила его не жалеть. Первым был парень из ее колледжа. Со следующим она встретилась на балу. Потом появился один женатый человек в Чикаго. Однажды она «приехала на машине в Сан-Чарс, где проводила пасхальные каникулы вместе с двумя другими учительницами. Не имея возможности принять его у себя, она организовала прогулку при свете луны. И так как земля была очень сырой от талого снега, а обоих охватило сильное желание, он овладел ею на каком-то пучке соломы под скалой у реки.

Коннорс спрятал лицо на груди Элеаны.

– Я тебя прошу, Элеана…

Она очнулась.

– Прости, Эд, мне очень жаль… – Она крепче прижала его лицо к своей груди. – Я, вероятно, слишком пьяна, если рассказываю такие вещи.

Неожиданно она почувствовала себя одинокой и несчастной. Вчера было мертво, а сегодня еще не наступило. У нее был только он. Все, что они имели, был настоящий момент.

И, начиная с этого момента, все еще могло поправиться.

Глава 7

Ночь выдалась темной, жаркой, звездной. Когда они подходили к мосту, Коннорс увидел падающую звезду. Может быть, это хорошая примета? Последующие минуты это покажут. Он сильнее сжал локоть Элеаны.

– Идем?

– Элеана глубоко вздохнула.

– Да, только что-то очень сильно бьется сердце.

Они шли в блестящей компании: пьяницы, любовные парочки и туристы, которые после проведенного отпуска возвращались домой, с нетерпением ожидая момента, когда смогут похвастаться перед знакомыми, что побывали в Мексике. Даже если их и узнают, то при таком интенсивном движении по мосту полицейские не решатся стрелять. К тому же они твердо решили, что перейдут мост.

Коннорс лишний раз убедился, что они не должны привлечь внимания. На Элеане был белый костюм, похожий на тот, что она оставила в «форде». С волосами, зачесанными назад, с глазами, прямо и открыто смотревшими на мир, она, несмотря на предыдущую ночь и тяжелое путешествие, производила впечатление непорочной американской девы, торопящейся в отчий дом.

Эд подстриг свои усы, купил брюки коньячного цвета и пеструю габардиновую рубашку.

Он посмотрел перед собой на освещенный участок. Два таможенника, казалось, скучали, разглядывая проходившую толпу, изредка восхищаясь красивым личиком или смеясь над пьяницей. Они не внушали Коннорсу опасения. Но тут он заметил невысокого, хорошо одетого человека с черными усами. Его принадлежность к гражданской полиции не вызывала сомнений, и у него был отнюдь не скучающий вид. Его черные пронизывающие глаза перебегали с одного лица на другое, внимательно вглядываясь и пытаясь определить, действительно ли эти люди те, за кого себя выдают. На самом ли деле эта девушка – блондинка, и не отвечает ли она описанию:

«Темные волосы, серые глаза… приблизительно сорок пять килограммов… в последний раз ее видели в сером нейлоновом платье, в пестрых туфельках и с сумочкой из змеиной кожи».

Коннорс почувствовал, как у него закололо в боку. Им не нужно было появляться в Нуэво-Ларедо, им следовало каким-либо способом попасть в Сьюдад-Хуарес, Он поступил неумно и вел себя как маленький ребенок. Но теперь нельзя рисковать и поворачивать обратно. Кончится все тем, что на них обратят внимание. Боли в его боку усилились и перешли в низ живота, когда он, идя с толпой, смотрел на флика. Одна маленькая подмеченная им деталь давала небольшой шанс на удачу. Элегантный мексиканец, казалось, чувствовал непреодолимое отвращение к пьяницам. Его пронизывающие глаза с неприязнью отворачивались от них в сторону.

Для большей храбрости Коннорс перед выходом из отеля хлебнул приличную порцию рома и теперь не жалел об этом.

– Возможно, у нас возникнут неприятности, – сказал он Элеане, – хотя я в этом не уверен. Но если я столкнусь с тем маленьким типом с усами, ты должна болтать всякую чушь, будто ты пьяна.

Элеана проглотила слюну, чтобы протолкнуть комок в горле.

– Понятно.

Они уже дошли до обоих таможенников. Проходя мимо них, Коннорс очень естественно икнул, потом за два шага до полицейского в штатском он поскользнулся на правую ногу и дыхнул перегаром прямо в лицо детективу, схватившись за него, будто потеряв равновесие.

Элеана рядом с ним захихикала.

Все еще вися на детективе, Коннорс с безумными глазами нес какую-то чушь.

– Прости, дружище, я, кажется, хватил лишнего. Отвратительная вещь текила, не правда ли? Я просто не понимаю, как вы, мексиканцы, можете пить ее каждый день.

Покраснев от гнева, инспектор с отвращением отвернулся от Коннорса. Он с силой поставил его на ноги и толкнул вперед.

– Свинья! Пьяница! Скотина!

Коннорс пошел, шатаясь, с опущенной головой и страстным желанием оглянуться назад. Какой-то верзила в форме остановился перед ним, в то время как толпа продолжала свое шествие. Это был представитель службы иммиграции, говоривший с сильным техасским акцентом.

– Что это ты так набрался, приятель?

– Он пьян, – подтвердила Элеана.

Подошел один из таможенников.

– Эй, подруга, может у него есть еще бутылка?

– О нет, мистер! – стала защищать Коннорса Элеана. Ее акцент был таким же явным, как и у техасца, – Он хотел это сделать, но я не позволила. И если меня еще раз увидят в субботу вечером с этим типом, очень прошу сразу же отправить меня к психиатру.

Тип из службы иммиграции одобрительно кивнул головой.

– Вы слишком красивы, чтобы знаться с пьяницами. Парни, подобные ему, создадут вам плохую репутацию за границей. Откуда вы, мисс?

– Из Блу-Монда, Миссури, мистер. – Элеана с неприязнью посмотрела на Коннорса. – А он из Чикаго.

С улыбкой техасец посторонился, давая им дорогу и приветствуя их жестом.

Менее чем за сто ярдов от шлагбаума, уже на американской земле, Коннорс остановился и закурил сигарету, предложив первую затяжку Элеане.

– Спасибо.

– Спасибо тебе, – ответила она.

Элеана затянулась несколько раз, потом отдала сигарету Коннорсу, который спрашивал себя: думает ли она о том же, о чем и он? Наступил конец их авантюре. Она не постеснялась рассказать ему многое там, в Нуэво-Ларедо. Он подозвал такси и помог Элеане сесть.

– В город, – велел он шоферу. – Пока без адреса. – И повернулся к Элеане. – А что теперь?

Элеана смотрела в окно.

– Я немедленно отправлюсь в Блу-Монд, первым же самолетом или на поезде, на что успею.

– Как так?

– Вот так. – Она продолжала смотреть в окно. – Я телеграфирую маме и Аллану из Блу-Монда. Дядя Джон поможет мне все объяснить. Он безусловно, придумает что-нибудь. Он скажет им, что я была больна и что все это время не покидала Блу-Монда.

– Значит, ты по-прежнему собираешься выйти замуж за Лаутенбаха?

– А почему бы и нет? Разве ты не женился бы на двадцати миллионах, если бы тебе представилась такая возможность?

Коннорс пытался найти нужный ответ, но те немногие слова, которые он мог произнести, не подходили к данному случаю. В такси воцарилось молчание, словно между ними выросла стена. Потом Коннорс подумал о деньгах и решил, что должен предложить Элеане половину присланного Шадом.

Она вначале отказалась, но потом согласилась.

– Но только взаймы.

Половина составляла двести тридцать долларов. Коннорс открыл большую красную сумку, которую купил Элеане, чтобы положить туда деньги, и увидел, что сумка была забита смятыми листами его рукописей «Смерть в цирке» и «Мертвец для новобрачной». В последний раз он видел эти листки в корзине для бумаг в отеле «Навидад».

– Что ты собираешься с ними делать? – спросил он. – Элеана снова уставилась в окно.

– Предположим, это на память. Я обвяжу их красной лентой.

Коннорс обнял ее.

– Нет, моя маленькая. Ты не можешь так поступить со мной. Ты не можешь так просто уйти из моей жизни.

Элеана отвернулась от него. Ее губы были крепко сжаты, уголки их опустились.

– И даже после того, чем мы были друг для друга, не так ли? – сыронизировала она.

– Ну да! Это правда!

– Все это, – заявила Элеана, – был лишь биологический инцидент.

Щека ее, которая была видна Коннорсу, намокла от слез. Голос стал низким и глухим. Таким же, каким был в ту ночь, когда он впервые увидел ее обнаженной в комнате отеля за восемь песо.

– Убирайся к черту, Эд Коннорс! – крикнула Элеана. – И уйди из моей жизни. Ты слышишь? Вон из моей жизни!

Коннорс взял ее за подбородок и заставил взглянуть на себя.

– Но послушай, Элеана, дорогая…

Ее глаза были теперь совершенно серыми.

– Но почему я должна губить свою жизнь с тобой, когда я могу выйти замуж за деньги Лаутенбаха?

– Ты, может быть, беременна…

– Я возьму на себя этот грех.

– Потом, ведь ты не любишь Лаутенбаха.

Элеана попыталась оттолкнуть его.

– В этом замужестве о любви нет и речи, Я уже говорила тебе, что это чисто деловой вопрос. Ни за что на свете, ты слышишь, я не буду учительницей всю свою жизнь!

– Тогда выходи за меня замуж, – предложил Коннорс. – Я обещаю тебе, моя любовь, что в один прекрасный день все же стану знаменитым.

Элеана захотела сделать ему больно.

– Во всяком случае, не по милости тех романов, которые я читала.

– Тем не менее ты сохранила вторые экземпляры.

– Я уже объяснила тебе, почему это сделала.

Коннорс, преодолевая ее сопротивление, попытался поцеловать ее.

– Элеана, любовь моя, я прошу тебя…

Элеана изо всех сил пыталась вырваться из его объятий, колотя его кулаком в грудь.

– Оставь меня в покое! Не трогай меня. И никогда больше не смей трогать меня своими лапами.

Шофер остановил такси около тротуара, вылез из машины и открыл дверцу.

– Что происходит, мисс? Этот тип позволяет себе лишнее?

Плотно сжав губы, так, что они превратились в одну линию, Элеана ответила:

– Да.

– Ну, – воскликнул Коннорс, – это несколько сильно сказано! Мне бы хотелось знать, как можно позволить себе лишнее с девочкой, с которой ты спал в течение пятнадцати дней!

– Без грубостей, – холодно проговорил шофер, – Тебе, такому грубияну, должно быть стыдно так обращаться с этой очаровательной малышкой. – Он повернулся к Элеане. – Вы хотите, мисс, чтобы я выкинул его из машины?

– Да, – ответила она. – Пожалуйста.

Шофер потянул Коннорса за рукав, предлагая ему выйти.

– Ты слышал, что сказала мисс? Ну, вытряхивайся!

Коннорс решил, что драться не стоит, и вышел из такси.

– О’кей! Прощай, Элеана!

Из темного салона, такси до него донесся голос Элеаны:

– Прощай, Эд!

Коннорс зашагал, не оглядываясь, назад. Ему показалось, что Элеана стала плакать. Но он сомневался в этом. Он предпочел бы в настоящий момент находиться на два ярда под землей.

Глава 8

Коридорный открыл окно, и, несмотря на высокий этаж, на котором находилась комната, до Коннорса доносился шум улиц Нью-Йорка. Слышно было глухое ворчание моторов, хрипы клаксонов и свистки полицейских. В соседнем помещении какой-то рабочий орудовал пневматическим молотком. Ансамбль звуков был не без гармонии. Каждый имел свое место, назначение и право на существование в этом гигантском городе.

Когда коридорный вышел, Коннорс позвонил в контору Шада Шейфера.

– Алло, Шад! Говорит Эд, – начал он.: – Я благополучно вернулся. С Мексикой покончено.

Шад казался более удивленным, чем обрадованным, услышав его голос.

– Откуда ты звонишь, Эд?

– Я в номере тысяча пятьсот двенадцать в «Клермане». И послушай, Шад, я окончательно отказался пробовать свои силы в настоящей литературе. И чтобы покончить с этим, скажу: я понял, что я – стукач на машинке! Ну так вот, стукачом и останусь. Человека убили – вот моя тема, и я думаю, что никогда не сменю ее.

Коннорс ожидал, что Шад будет смеяться. Но тот произнес:

– На твоем месте я бы не говорил, так, Эд.

– Что ты хочешь сказать этим «на твоем месте»?

– Я хочу сказать, что продал твой роман, тот, от которого отказался «Ивнинг пост».

– Кому?

– «Таннер пресс». Они хотят издать его одной книгой.

Коннорс переваривал новость. Это было настолько же хорошо, как если бы продать свою вещь в крупный популярный журнал. В течение последних пяти лет «Таннер пресс» не издал ни одной книги, которая не разошлась бы огромными тиражами по библиотекам и по Голливуду раньше, чем высохла краска на последнем экземпляре.

Он тихо проговорил:

– Ты – мой брат, Шад.

Тот, казалось, не очень-то был воодушевлен.

– Так ты в номере тысяча пятьсот двенадцать?

– Да.

– Тогда жди. Я сейчас приеду.

Положив трубку, Коннорс прошел в ванную комнату и посмотрел на себя в зеркало. В течение многих лет он уверял себя, что может писать не только детективные романы или ковбойские истории. Теперь он получил реальное доказательство: «Таннер пресс» издаст его книгу. Он сразу попал в число избранных. Теперь он настоящий писатель.

А вместе с тем в нем ничего не изменилось с той поры, как он звонил Шаду. Его волосы по-прежнему с проседью. На лице обозначились глубокие морщины, которые образовались за долгие часы напряженной работы с четырьмя пачками сигарет в день и невероятным количеством кофе. Две недели путешествия под солнцем Мексики заставили его кожу еще больше потемнеть. Но перед его глазами все еще стояла Элеана.

Что ж, теперь всегда будет она? У него было приключение с зеленоглазой нимфой или с любвеобильной вакханкой, не все ли равно, как называть ее? Как называют таких женщин? Он обойдется без нее. Когда его книгу продадут Голливуду для постановки фильма, он обоснуется там, где королевы красоты встречаются так же часто, как пальмы… Он старался уйти от правды, но это ни к чему не приводило. Он был влюблен в девушку с большими глазами.

Обычно у Шада не было привычки извергать Проклятия. Но теперь это желание у него неожиданно появилось.

– Черт возьми, Эд! Как тебя угораздило попасть в эту проклятую историю?

G портфелем под мышкой его агент стоял, прислонившись спиной к двери, и дышал так, будто бегом одолел все пятнадцать этажей.

– Какая муха тебя укусила? – спросил Коннорс.

– Этот тип, которого убили… Сезар А. Санчес. И этот мексиканский генерал, которого ты застрелил.

Швырнув портфель на кровать, Шад налил себе стакан ледяной воды.

– Я потратил десять лет своей жизни, чтобы создать тебе имя. Я тебя пасу, как родная мать, во время твоих неудач и приступов отвращения к работе. Я тебя баюкаю, я тебя успокаиваю, я тебя утешаю. И теперь, когда, наконец, появилась возможность получить настоящие деньги, как раз в тот момент, когда я устроил твою первую настоящую книгу, когда мы, наконец, приблизились к стране сокровищ, тебе нужно было попасть, в осиное гнездо. – Он проглотил ледяную воду. – Что с тобой произошло в Мексике?

Коннорс вновь почувствовал неприятный ком в желудке. Две недели, проведенные под солнцем, его не вылечили. У него, было такое ощущение, что в течение этих пятнадцати дней он взрастил в своем желудке кокон, и теперь боялся, что, как только он откроет рот, оттуда вылетит бабочка.

Шад уселся рядом с ним на кровати и положил ему на колено руку.

– Ну, старина, расскажи мне все, что произошло.

Как раз в тот момент, когда я был так доволен нами обоими и когда я похвалил себя за то, что верил в тебя все эти годы, этот тип и вошел в мою контору.

– Какой тип?

– Какой-то представитель прокуратуры. Он спросил, знаю ли я, где ты находишься. Я сначала подумал, что это налоговый инспектор, который собирается содрать с тебя шкуру. Я сразу начал объяснять ему, что у тебя в прошлом году были очень маленькие заработки и что ты отправился в Мексику писать роман. Тогда он мне сказал, кто он и почему хочет тебя видеть.

– Что он сказал точно? – забеспокоился Коннорс. – И что хочет от меня прокуратура?

Шейфер закурил сигарету и протянул пачку Коннорсу.

– Полиция Урапана, это, кажется, один из городов Мексики, обвиняет тебя в убийстве Санчеса. Кроме того, ты обвиняешься в нанесении побоев, ранении и в покушении на жизнь генерала Эстебана.

Значит, Коннорсу не удалось выскочит из этой истории.

Шейфер продолжал:

– Это еще не все. Они просили нью-йоркскую полицию арестовать тебя. И как только ты окажешься в камере, мексиканская полиция пришлет своего прокурора со всеми необходимыми документами для выдачи им тебя в качестве преступника.

Кокон в желудке все больше беспокоил Коннорса. Возможность такого исхода не раз приходила ему в голову, но он гнал от себя эту мысль как невероятную. Он старался убедить себя, что, как только Элеана и он пересекут границу, все пойдет хорошо, а генерал Эстебан не станет предпринимать подобный демарш, чтобы не оказаться в неловком положении.

Эд спросил:

– А что, этот тип из прокуратуры не упоминал больше никого? Он не говорил о некоей Элеане Хайс?

Шад покачал головой.

– Нет. Он не сказал ни слова. Ну, давай, расскажи мне всю историю. Это ты убил Санчеса?

– Нет.

– Ты не врешь, Эд?

– Я не лгу.

– Тогда почему мексиканская полиция приписывает тебе это убийство?

Коннорс рассказал Шейферу всю историю. Это заняло у него больше часа. Когда он кончил, Шад воскликнул:

– А, черт возьми! И ты воспользовался этим для своего романа? Это дядя Элеаны убил Санчеса?

Коннорс покачал головой.

– Это только в моем романе. Вспомни, ведь я сказал тебе, что все изменил. Интрига выглядела так гораздо лучше.

– Тогда кто же убил его? Ее отец?

– Я не знаю, – сказал Коннорс. – Если рассмотреть обстоятельства, то логично будет подозревать в первую очередь ту, о которой писали мексиканские газеты. Прекрасную сеньору под густой вуалью, которая провела с ним ночь, последнюю для него ночь на земле.

Шад завопил:

– Если женщина закрыта густой вуалью, как можно узнать, что она красива? – Он налил себе еще один стакан холодной воды. – Нет, я считаю, надо отбросить версию с женщиной. Это не что иное, как газетная утка. Если мексиканка, с которой удрал Дональд Хайс, умерла десять лет назад, она не может быть этой женщиной. А по какой причине другая мексиканка или мексиканец могли носить цепочку с медальоном Дональда Хайса? Нет, это не могло быть простым совпадением. Действительно в медальоне находился портрет матери Элеаны?

– Так сказала Элеана.

– И ее отец покинул Штаты двадцать лет назад, чтобы избежать возможного обвинения в убийстве?

– Да, по рассказу Элеаны.

– И он отправился в Мексику?

Коннорс подтвердил это.

– Хорошо. Он отправился в Мексику и в течение многих лет посылал через адвоката Санчеса пятьдесят долларов на содержание и воспитание своей дочери. Тогда зачем усложнять историю? Это он убил Санчеса. Именно так надо рассматривать это дело. Он охотно, помогал содержать дочь, но не хотел, чтобы совали нос в его дела, особенно она. Двадцать лет – это много. Кто знает, может, он там стал известным бизнесменом или полицейским высокого ранга, слишком высокопоставленным, чтобы рисковать своей репутацией.

– Вполне возможно-согласился Коннорс.

Шейфер снова похлопал его по колену.

– Наверняка так и произошло. Что ему терять? В убийстве обвиняют только один раз.

Разговор действовал Коннорсу на нервы. Он растянулся на кровати и захохотал. Шад поинтересовался, что его так развеселило.

– Эта твоя версия. Если ее использовать в одном из моих романов, то даже карандаш воспламенится.

– Весьма возможно, парень, – ответил Шад. – Я не собираюсь быть писателем. Ты пишешь, а я продаю твои сочинения. – Он открыл свой портфель и достал оттуда контракт с «Таннер пресс», заготовленный в четырех экземплярах. – Что ты скажешь об этом?

Коннорс пробежал глазами контракт.

– Великолепно. Но есть одна неприятность. Я не могу подписать его.

– Но почему? – спросил уже приготовивший ручку Шад.

– Из-за этого предписания на арест. Полагаю, ты сказал представителю прокуратуры, что постараешься установить контакт со мной?

– Я действительно мог сказать ему это.

– Значит, если я подпишу контракт, а ты не известишь полицию, то ты становишься, по крайне мере теоретически, причастным к обвинению в убийстве.

Шад протянул Коннорсу ручку.

– Ради первого контракта с «Таннер пресс» я готов пойти на такой риск. Подпиши на второй строчке, пожалуйста. Все четыре экземпляра. Кроме того, ты ведь не убивал этого типа.

Коннорс подписал все экземпляры.

– Это еще надо доказать. А если полицейские согласятся задержать меня и отправят в Урапан, у меня будет столько же шансов вернуться оттуда сколько у республиканца стать губернатором Южной Каролины.

Он подул на свою подпись, чтобы чернила поскорее высохли.

– Тем хуже, во всяком случае, очень приятно знать, что я все же смог достигнуть желаемого!

Шейфер усмехнулся.

– Слушай, Эд, не будь идиотом. Мы немедленно подключим к этому делу лучшего адвоката Нью-Йорка. Кто имеет право дать указание о твоем задержании?

– Я не знаю, – признался Коннорс. – Когда речь идет о задержании и выдаче в другой штат, обращаются к губернатору штата. Но когда дело касается другого государства, я полагаю, мексиканские власти должны обратиться к генеральному прокурору США. А тот, в свою очередь, к губернатору штата – для принятия необходимых мер. Но я не знаю, пойдет ли дело к судье штата или к федеральному судье.

– Отлично! – воскликнул Шад. – Отлично! – Его острый ум уже схватил все детали. – Разрешение на задержание будет исходить от судьи, будь то федеральный судья или судья штата. Остается лишь рассказать всю историю Элеаны Хайс, и никакой судья не даст санкции на арест. Теперь, когда мне известна вся история, я позабочусь о сенсационной публикации твоей книги. И ты можешь держать пари на все твои деньги, что издатели «Таннер пресс» постараются, чтобы твои объяснения появились на первых страницах всех газет Америки. Эта девица Хайс сейчас в Нью-Йорке?

– Нет, в Блу-Монде, штат Миссури.

Шад с улыбкой еще раз похлопал Коннорса по колену.

– Тогда, прежде чем я свяжусь с прокурором, и даже раньше чем я обращусь к адвокату, ты немедленно вскочишь в самолет на Блу-Монд и отправишься предупредить ее.

Улыбка медленно сползла с лица Шада.

– Тебе не трудно будет заставить ее рассказать все судье?

Коннорс закурил сигарету и проглотил немало дыма, прежде чем ответить.

– Поставь себя на ее место.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Поставь себя на место Элеаны, представь себе, что ты учительница, что тебе двадцать один год, теоретически ты девственница и что ты готовишься выйти замуж за двадцать миллионов долларов.

– И тогда…

– Тебе безусловно бы понравилось увидеть на первых страницах всех газет страны описание того, как ты провела пятнадцать восхитительных дней в Мексике в компании с автором детективных романов, к тому же совершенно неизвестным, но обладающим большой сексуальностью? К тому же обвиненным в убийстве благородного мексиканского адвоката, который, без сомнения, будь он живой, мог бы свести тебя с отцом, разыскиваемым по обвинению в убийстве, и, возможно, никогда законно не женатым на твоей матери?

Шад Шейфер глубоко вздохнул.

– Да-a. Я понимаю, что ты хочешь сказать этим…

Глава 9

Коннорс впервые увидел населенный пункт, подобный Блу-Монду. Он не был похож на провинциальный городок. Скорее его можно было принять за район Чикаго или Нью-Йорка. Вокзал был новый, в стиле модерн. В такси, тоже последней марки, он проехал мимо великолепного кинематографа, большого спортивного зала, полудюжины шикарных магазинов, салонов красоты, трех коктейль-баров, одного первоклассного китайского ресторана и огромного здания банка, в котором поместился бы Национальный банк.

Шоферу такси было лет шестьдесят. На нем была куртка из твида, а концы его седых усов свисали по обе стороны рта на добрый сантиметр.

Коннорс спросил его, знает ли он Джона Хайса.

– Боже мой! Еще бы! – ответил шофер. – Ему принадлежит половина города. И это такси тоже. Чертовски хороший человек!

Шофер посмотрел на него в зеркальце.

– Итак, вы собираетесь заняться банком?

– Что вы сказали, простите? – ошеломленно спросил Коннорс.

Старик пожал плечами.

– Извините, я ошибся. Я принял вас за одного из тех, кто гоняет мяч. Вы приехали на свадьбу?

– Какую свадьбу?

– Как, вы не читали «Аваризтти» или «Билбуард»? На свадьбу Элеаны, конечно, она выходит замуж за наследника Лаутенбаха. Сначала свадьбу назначили на осень, а теперь перенесли на следующую неделю. Вероятно, потому, как я думаю, что они очень любят друг друга.

Отель походил на все остальное в городе. Портье был так же стар, как и шофер такси, но он красил свои волосы в черный, как вороново крыло, цвет и носил элегантный черный костюм с белой рубашкой, который немного скрадывал его узкие плечи. У него был вид старого актера или персонажа из водевиля.

– Комнату с ванной, сэр?

Коннорс записался под своим настоящим именем. Адвокат, к которому они с Шадом ходили на консультацию, настаивал на этом. В его поведении не должно быть ничего такого, что дало бы повод заподозрить его в желании скрыться от закона.

Портье положил бланк в ящик, потом снова достал и с любопытством на него посмотрел. В его старых глазах зажегся интерес.

– Это не вы случайно тот Эд Коннорс, который пишет детективные романы?

Коннорс признался, что это действительно он, и старик с чувством пожал ему руку.

– Я просто в восхищении! Я очень горд! Детективные романы – моя любимая литература. А вы – мой любимый автор.

И он стал перечислять названия книг, о которых сам Коннорс уже давно забыл. Конечно, старого портье, очень интересовало, что привело Коннорса в Блу-Монд, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы спросить об этом.

Он нажал на кнопку звонка, и другой экземпляр такого же портье, только более молодой, показался в коридоре. Старик рассмеялся, видя изумление Коннорса.

– Блу-Монд немного не похож на другие города, которые вы знаете, правда, мистер Коннорс?

– Да, – признался Коннорс, – совсем не похож. Как это получилось?

Старик с удовольствием начал рассказывать.

– Это началось двадцать лет назад, мистер Коннорс, в эпоху, когда здесь зимовал цирк братьев Хайс. Климат тут хороший, в окрестностях немало дичи и рыбы. По этой причине дрессировщики зверей купили здесь дома, чтобы проводить зиму. Потом наступил великий кризис тридцатого года. Цирк пришлось закрыть, и мы не в состоянии были предотвратить это или уйти в другое место. Во время кризиса у нас остались работники других цирков. В Блу-Монде, по крайней мере, было что есть и можно было иногда найти работу: копать землю, работать на конюшнях или поступить на фабрику, изготавливающую маисовые трубки, Времена улучшились, и некоторые приезжие отправились в другие места, в цирки-шапито. Но многие возвращались и стали считать Блу-Монд своим городом: они покупали дома, вкладывали свои сбережения в городское благоустройство, да так удачно, что теперь три четверти коммерсантов и жителей Блу-Монда забыли, что когда-то были пришельцами. – Он рассмеялся, – И так как большинство из нас всю жизнь не любили провинциальных городов и маленьких поселений, мы, осев здесь, решили сделать из Блу-Монда большой город в миниатюре.

– Да, я вижу, – сказал Коннорс. – А этот отель принадлежит вам?

Старик одернул свой пиджак.

– Нет, я из тех людей, которые никогда не думали о своей выгоде. Я просто констатирую факт и ни о чем не жалею, – Он мысленно пробежал все эти прошедшие годы, и его выцветшие глаза вспыхнули, – Чертовски хорошие годы я прожил!

Комната Коннорса находилась на втором этаже. Если бы не окно, которое выходило на площадку наружной лестницы и из которого не открывалась панорама Бродвея с высоты птичьего полета, она очень напоминала комнату в «Клермане». Он дал проводившему его служащему на чай и начал изучать телефонную книгу. Там оказался только один Хайс, и было указано два номера: домашний и служебный. Коннорс позвонил по первому номеру, и ему ответил женский голос.

– Алло? Квартира Хайса? Это Элеана?

Женщина рассмеялась.

– Нет, это Селеста, ее мать. А кто говорит со мной?

Коннорс засомневался, стоит ли называть себя, но потом представился.

– Мое имя Эд Коннорс.

Мать Элеаны вежливо, но равнодушно протянула:

– А-а!

… По всей вероятности, Элеана не говорила ей о нем.

– Я могу, сказать несколько слов Элеане?

– Я очень огорчена, мистер Коннорс, но Элеаны нет дома. Она вместе с Алланом отправилась прогуляться на машине. Может, ей передать что-нибудь?

Коннорс почувствовал, как сжалось его сердце. Он поклялся себе, что не увлечется снова Элеаной. Но он забыл об Аллане Латенбахе. Ему не хотелось причинять Элеане неприятности. Он был слишком горд, чтобы унизиться перед женщиной. Но раз уж его собирались отправить в Мексику, он не хотел молчать только для того, Чтобы спасти репутацию Элеаны-девственницы, тем более что она, по ее же словам, потеряла эту девственность еще в колледже.

– Нет, по правде говоря, у меня нет никакого поручения к ней.

– Тогда вы, может быть, хотите, чтобы она позвонила вам, когда вернется домой?»

– Да, пожалуйста. Это очень любезно с вашей стороны, миссис Хайс.

– А куда вам позвонить?

Коннорс ответил, что находится в отеле, и дал номер своего телефона. Миссис Хайс обещала передать все Элеане, как только та вернется домой, и повесила трубку.

Эд достал из чемодана бутылку и немного выпил. Потом он два часа ждал звонка Элеаны. Комната выходила на запад, и заходящее солнце светило в окно. Из него не на что было смотреть – лишь жаркий воздух колебался над лестничной площадкой, виднелись высокий деревянный забор да двор конюшни, превращенной в гараж.

Он снял пиджак, потом рубашку. Солнце опустилось совсем, низко, и стало темнеть. Механики из гаража убрали свои инструменты и закрыли двор. За окном потемнело, воздух стал еще жарче, около забора появились две кошки.

Это напоминало Коннорсу Гвадалахару. Он снова позвонил Хайсу. На этот раз ему ответил мужской голос. Нет, Элеана еще не вернулась. И ни ее, ни ее матери в настоящий момент нет. Да, есть записка для Элеаны, чтобы она позвонила мистеру Коннорсу в отель, комната двести пять.

Коннорс спросил, не Джон ли Хайс говорит с ним?

– Да, – ответил тот и положил трубку.

Коннорс подождал еще немного, потом надел белый костюм и пошел обедать в китайский ресторан. Обед был прекрасен, но это не улучшило его плохого настроения.

В некотором смысле он находился в очень странном положении. Куперман, его адвокат, имел прекрасную репутацию, но и он признался, что никогда еще не встречался с таким странным случаем. Он полагая, что сведений о Коннорсе, которыми располагали полицейские и военные агенты, окажется недостаточно для его задержания, если Элеана подтвердит все, что на самом деле произошло. Нужны показания Элеаны, заверенные шерифом, адвокатской конторой, судьей или еще кем-нибудь. Не исключено, что Элеану вызовут в суд для дачи показаний. Если же Элеана откажется дать показания из боязни расстроить свою свадьбу с Лаутенбахом, Куперман не представляет, что тогда можно будет сделать. Коннорс же знал, как поступить в таком случае. Он опубликует всю историю, ничего не опуская и не заботясь о том, что это кому-либо не понравится.

Он уже почти дошел до отеля, когда обнаружил, что за ним следят. Человек останавливался, когда останавливался Эд, шел, когда Коннорс продолжал идти, и старался все время держаться на такой дистанции, чтобы нельзя было рассмотреть его лицо. Коннорс только заметил, что незнакомец высок и широк в плечах. Но никаких сомнений не оставалось: тип следил за ним.

Коннорс вошел в холл отеля, Элеана еще не звонила. В конторе сидел другой служащий, на этот раз молодой. Старик в холле читал газету. Он был очень доволен, когда Коннорс сел рядом с ним.

– Да, – ответил он на вопрос Коннорса. – Я очень хорошо знал Дональда Хайса. Я три сезона работал у Дона. Два сезона как открывающий парад, один сезон как следопыт.

– Вы можете мне его описать? – спросил Коннорс.

– Это был высокий, широкоплечий, красивый мужчина, Именно такой мужчина, по которому женщины сходят с ума.

Коннорс достал из кармана пачку сигарет и предложил старику закурить.

Гипотеза, которую Эд мысленно выстроил, была немного притянута за уши, но вполне возможна. Вся его история лишний раз доказывала, что на самом деле в жизни происходят вещи гораздо более неправдоподобные, чем те, которые он заставлял проглатывать своих издателей и читателей. После двадцатилетнего отсутствия Дональда Хайса никто бы здесь сейчас не узнал, за исключением, конечно, небольшого числа людей, хорошо его знавших, да еще жены и брата. И даже если бы eго и узнали, то все равно его, своего, они бы не выдали.

Вероятно, Хайсу очень дорога его дочь. И кто знает, может, после того как он убил Санчеса, чтобы скрыть свое новое имя или для чего-нибудь еще, он приехал в Блу-Монд, чтобы присутствовать на свадьбе своей дочери с Алланом Лаутенбахом.

Коннорс задумчиво затянулся сигаретой. В таком случае ему – придется еще многое выяснить в Блу-Монде, особенно если Элеана откажется дать показания.

– Почему вы интересуетесь Дональдом Хайсом, мистер Коннорс? – спросил старый портье.

Коннорс солгал:

– Я просто интересуюсь им как персонажем. Я слышал, что существует ордер на его арест по обвинению в убийстве, совершенном двадцать лет назад.

Удовлетворенный собственной проницательностью, старик хлопнул себя по коленке.

– Я был в этом уверен. Я сразу обо всем догадался, как только увидел вас. Вы приехали в Блу-Монд, чтобы написать детективный роман по материалам дела Хайса.

Из жизни Дона действительно можно сделать роман.

И хороший роман! Я всегда удивлялся, почему какой-нибудь писатель вроде вас не опишет эту историю в книге. Что вы хотите узнать? – Старик продолжил, прежде чем Коннорс успел ответить: – Все, что вам нужно, мы, Джимми Томсон и я, вам расскажем.

Коннорс спросил, кто этот Томсон.

Старик ответил, что это местный шериф.

– И он был шерифом, когда это произошло?

– Нет, только помощником. Но тогда старый щериф Миле был болен, и Джим делал за него всю работу.

Старик жил одиноко и пришел в восторг, получив такого слушателя. Он лукаво подмигнул Коннорсу.

– Послушайте, а почему бы нам не пойти ко мне? Мы выпьем стаканчик или два, и я расскажу вам всю историю.

Коннорс уже слышал всю историю из уст Элеаны, и у него не было никакого желания услышать ее еще раз.

Ему не хотелось пить, а в холле было прохладно и прият» но. Он был уверен, что в комнате старика жарко, и потому ответил:

– Я бы с удовольствием послушал вас, но я жду звонка.

Старик поймал его на слове: он встал, подозвал дежурного и сказал ему:

– Когда мистеру Коннорсу позвонят, соедини с моей комнатой.

– Хорошо, мистер Макмиллан.

Коннорс поднялся вслед за ним. Так или иначе, но время надо убить. Комната Макмиллана оказалась на втором этаже, окна ее выходили на фасад. В углу комнаты стоял старый сундук. Старик достал оттуда на три четверти пустую бутылку и два маленьких стакана. Он стал извиняться, что у него осталось так мало вина, и хотел пойти купить другую бутылку, но Коннорс остановил его, сказав, что если им понадобится, то можно будет взять неначатую бутылку у него в комнате.

Дневная жара понемногу спадала. Легкий вечерний ветерок, колыхавший занавески, освежал. Кресло было удобным, виски хорошим. Версия Макмиллана мало, чем отличалась от рассказа Элеаны, но портье знал больше деталей и говорил о Дональде Хайсе как о хорошем человеке.

Макмиллан широко развел руками.

– Во всяком случае, мистер Коннорс, Дон не первый человек на свете, который все потерял из-за женщины. Такими примерами полна история. Вспомните Самсона, Давида, Париса, Марка Антония, лорда Эссекса, Людовика-это было не так давно. Не забудьте об этом, когда будете писать ваш роман.

– Нет, я буду помнить, – пообещал ему Коннорс.

Макмиллан пустился в воспоминания.

– Дон был чудесным малым, всегда готовым оказать услугу и посмеяться. И как хозяина цирка его очень любили. Если бы он не забрал деньги под закладную и не удрал бы с Тамарой, цирк стал бы первоклассным. Тамара, конечно, была очень красива. Но и Селеста была не хуже в то время. – Его глаза вспыхнули при этом воспоминании. – Помню, однажды в антракте монтеры налаживали аппаратуру и в спешке свалили брезент, ограждавший уборную Селесты. Она как раз сняла свой костюм й не успела еще надеть другой. Я еще и сейчас помню, как она стояла в свете прожекторов совершенно обнаженная, как статуя во время пожара.

Коннорс неожиданно вспомнил об Элеане, стоявшей так же при свете рекламы в отеле «Навидад», и дрожь желания пробежала по его телу.

Макмиллан сдержанно засмеялся.

– Но даже оказавшись в таком виде перед группой мужчин, разинувших рты и окаменевших от удивления, вы думаете, Селеста смутилась? Она улыбнулась с видом женщины, которая знает, что у нее есть все, чтобы зажечь мужчин, потом одной рукой прикрыла грудь, а другой бедра и спросила нас со своим французским акцентом: «Как вам это нравится?»

– А что произошло потом?

Макмиллан снова рассмеялся.

– Появился Дон и навел порядок.

Старик немного помолчал.

– Нет, я не понимаю, что такое могло случиться с Доном. Он вообще не боялся трудностей. Я полагаю, у него произошел внезапный приступ сумасшествия. Между прочим, я видел Дона, когда он вернулся из Калифорнии, и он показался мне совершенно нормальным.

Коннорс наклонился к нему.

– Где? Я хочу сказать, где вы его видели?

– На перроне вокзала. Его ждали не раньше следующей недели, но он приехал в два часа ночи на молочном поезде. Он не был особенно разговорчив, и я тогда подумал, что ему не терпится поскорее вернуться к себе домой. И только на следующий день, завтракая в закусочной, я узнал о случившемся.

– Но вы тем не менее говорили с ним той ночью?

– Несколько минут. Я спросил его, нашел ли он возможность получить деньги для цирка. Он ответил, что да, и казался очень довольным. Я помню, как он мне сказал: «С теми деньгами, Мак, которые зашиты у меня в поясе, мы отлично выйдем из положения».

– Он имел в виду деньги под закладную?

– Думаю, да. Почти все дела цирка делаются таким образом. Во всяком случае, в те времена.

– А потом? – спросил Коннорс.

– Потом Дон пошел, насвистывая, по улице, и завернул за угол.

Макмиллан снова наполнил стакан.

– Верьте мне, мистер Коннорс, когда я узнал, что произошло, я еле удержался на ногах.

Коннорс отпил немного виски.

– Вы знали, вернее, в цирке знали, что Хайс был неравнодушен к Тамаре?

Старик немного подумал.

– Про себя я отвечу: нет! Конечно, Дон немного шутил с Тамарой, и Тамара отвечала ему тем же. – Макмиллан пожал плечами, – Но когда один тип хочет уволочь кобылицу другого, он должен быть или совершенным идиотом, или заранее приготовить место, куда он собирается ее угнать. А Дон идиотом не был.

– А сколько времени прошло с тех пор, как вы видели Хайса, до момента, когда он убил мужа этой танцовщицы и удрал с ней?

– Скажем, как от настоящего часа до утра.

Макмиллан защищал Хайса.

– И я верю, что он не собирался этого делать. Я больше верю тому, что Дон хотел остаться со своей женой, время от времени позволяя себе немного развлечься. Но Пабло мог застать его со своей женой, и Дону пришлось убить его. Тогда, с убийством на шее, единственное, что он мог сделать, это навострить лыжи.

– Пабло был мужем Тамары?

– Это так. – Макмиллан затянулся и выпустил дым. – И если вы хотите знать еще некоторые подробности, то я вам скажу, что Тамара не была мексиканкой, она – цыганка.

Коннорс подпрыгнул в своем кресле.

– Что вы говорите?

– Она была цыганкой. Тамара не только танцевала на канате, она еще и гадала на картах.

Коннорс стал обдумывать услышанное. Само имя Тамара его уже достаточно удивило.

– Вы говорите, она была красива?

Макмиллан поцеловал кончики своих пальцев.

– Чудо!

– И замужем?

– Вне всякого сомнения!

– А ее муж, каков он был?

– Это был высокий мексиканец ростом в один метр девяносто сантиметров в сто десять килограммов. Ему пришлось заказывать специальный гроб, и то его с трудом поместили там. Он тоже был красивый парень. – Старик помолчал. – Знаете, это я говорю не для того, чтобы выгородить Дона. Но я всегда думал, что Дон мог дать Тамаре больше, чем она имела у себя дома, – и, вы уверены, что Тамара была цыганкой?

– Уверен и знаю это. Она часто хвасталась своей кровью, которую считала романской. Почему?

В комнате снова стало жарко. Воротничок рубашки давил Коннорсу на шею. Он решил задать старику вопрос, который сильно интересовал его:

– Послушайте, Мак! Вы довольно долго жили среди приезжих. Вы хорошо знаете цыган?

– О да! Сотни…

Коннорс нагнулся к нему.

– Тогда скажите мне вот что. Вспомните, вам часто приходилось спать с цыганками? Скольких вы знали цыганок, которые убежали бы с мужчиной или бросили бы своего мужа?

Старик долго думал, потом покачал головой.

– Ни одной! Надо сказать, что для них измена – это табу! Лгать, попрошайничать, делать бог весть что – это на них похоже. Немного пошутить – тоже в их духе. Пригласить ее повеселиться и покутить – это можно. Но если вы позволите себе немного больше, она может схватить первый, попавшийся нож! – Он снова помолчал. – Гм, да… Я вижу, к чему вы клоните. Это странно, но я не подумал об этом!

Макмиллан посмотрел на бутылку, она была пуста.

– Я схожу за бутылкой в свой номер, – сказал Коннорс.

Он встал, и в этот момент зазвонил телефон.

Макмиллан взял трубку, послушал и затем протянул ее Коннорсу.

– Это вас.

Коннорс дал ему ключ от своей комнаты.

– Бутылка стоит на комоде.

Старик надел свой пиджак и вышел. Коннорс поднес трубку к уху.

– Элеана?

Она, казалось, была в страшной ярости и в то же время напугана.

– Да, это Элеана. Зачем ты приехал в Блу-Монд?

Телефон стоял на столе у двери. Коннорс бросил взгляд в коридор, чтобы убедиться, что Макмиллан не сможет его услышать. Старик находился перед номером двести пять и вставлял ключ в замочную скважину. Коннорс продолжал разговор:

– Произошли события, которых мы не ждали. Я должен видеть тебя. Теперь, в этот же вечер, и как можно скорее.

– Я не хочу тебя видеть, – зло проговорила Элейна, – Я уже тебе сказала, чтобы ты убирался из моей жизни.

Коннорс хотел ответить ей еще более энергично, но в этот момент в коридоре раздались подряд два выстрела. Когда Эд снова выглянул в коридор, Макмиллана уже не было перед дверью его номера. Дверь была широко открыта, а выстрел прижал старика к противоположной стене. По его виду можно было понять, что с ним все кончено. Пиджак старого портье заливала кровь. Пока Коннорс смотрел на него, колени старика подогнулись, и он рухнул лицом вниз.

В коридоре открылись многие двери. Какой-то высокий мужчина закричал:

– Боже милосердный!

В конце коридора показался ошеломленный молодой дежурный. Откуда-то доносился женский крик.

И тут Коннорс понял, что этот крик доносится из трубки, которую он держал в руке. Он прижал ее к уху.

– Эд! – кричала Элеана. – Что там происходит?

Он ответил:

– Кто-то пытался убить меня…

Глава 10

Коннорс решил, что в смерти есть, что-то непристойное. Будучи живым, старик обладал чувством собственного достоинства и гордости. Его прошлое, его надежды на будущее, его тело и ум принадлежали только ему. А теперь он был лишь холодным трупом, предметом любопытства как частных, так и официальных лиц, и в конце концов был обречен на забвение.

Во всяком случае, не осталось никаких сомнений, что Макмиллан мертв. Его тщедушное тело было прострелено дважды. Коннорс сразу повесил трубку, хотя Элеана спрашивала у него подробности. И тогда без особого удивления заметил, что у него дрожат руки. Ему пришлось трижды зажигать спичку, прежде чем он смог прикурить.

В коридоре воцарилось молчание, прерываемое только жужжанием большой синей мухи. Потом послышался приглушенный голос какого-то служащего, который говорил кому-то:

– Это старый Макмиллан, шериф, кто-то дважды выстрелил в него из ружья!

Человек в возрасте далеко за пятьдесят в сопровождении более молодого вошел в коридор и двинулся по нему. На обоих были кожаные брюки и пестрые рубашки. На головах у них красовались великолепные сомбреро, а на поясах висели револьверы, отделанные серебром.

– Я – шериф Томсон, – заявил, пожилой. – Есть свидетели?

Никто не ответил.

Шериф перевел взгляд с трупа на дверь номера двести пять. Потом, перешагнув через лужу крови, которая все увеличивалась, вошел в номер и включил свет. Тот, кто дважды выстрелил, не удосужился забрать с собой ружье. Оружие валялось на полу у окна, где он его бросил.

Более молодой спросил, не стоит ли осмотреть лестницу и двор отеля.

– Да-да, пойди посмотри, Меси, – сказал Томсон. Он подобрал ружье и положил его на кровать. Потом вернулся к двери. – Кто из вас занимает этот номер?

– Я, – ответил Коннорс.

– Ваше имя?

– Эд Коннорс.

Шериф Томсон сдвинул, свою шляпу на затылок.

– А, да! Вы автор детективных романов, которые так любил Мак. Можно сказать, погиб прямо как в своем любимом сюжете, да?

– Можно сказать, так.

Длинный и тощий тип проложил себе дорогу через толпу присутствующих и, вытащив из-под мышки черную папку, положил ее около трупа.

– Это старина Мак? Кто его убил, Джимми?

Томсон покачал головой.

– Я только что пришел. – Он посмотрел на Коннорса. – Вы не откажетесь ответить на несколько вопросов, мистер Коннорс?

– Нет, конечно, – ответил Коннорс.

– Тогда для начала скажите нам, что вы делали в комнате Мака и что Мак делал в вашей?

Коннорс сказал ему правду.

– Мы с ним беседовали, и у нас кончилось виски. Я сказал, что пойду в свою комнату за бутылкой, но как раз в этот момент мне позвонили по телефону, и за бутылкой отправился Мак.

Тощий верзила устроился около трупа.

– Бедный старик! Он даже не понял того, что с ним произошло!

Вошел молодой помощник шерифа и доложил, что убийца, оставил несколько царапин на каменной лестнице, но никто его не видел ни входящим, ни выходящим, и что во дворе нет его следов.

Шериф Томсон скрутил себе пахитоску.

– Можете мне сказать, кто звонил вам, мистер Коннорс?

Большая муха продолжала жужжать. Раздраженному Коннорсу хотелось, чтобы ее кто-нибудь раздавил. Он не собирался впутывать в это Элеану, но если он не скажет им, то это сделает молодой портье.

– Да, безусловно. Это мисс Хайс.

– Совершенно верно, – подтвердил портье, – мисс Хайс звонила спустя десять или одиннадцать минут после того, как они поднялись, и я соединил ее с комнатой Мака.

Томсон лизнул вдоль сигарету-пахитоску, которую скрутил.

– Приехали на свадьбу, мистер Коннорс?

– Нет, не совсем.

– А о чем вы говорили с Маком? Ни о чем таком, что могло бы нам помочь?

Молодой портье ответил раньше, чем Коннорс успел открыть рот.

– Как раз перед тем как они поднялись, я слышал, как Мак сказал: «Я был в этом уверен. Я сразу обо всем догадался, как только увидел вас. Вы приехали в Блу-Монд, чтобы написать детективный роман по материалам дела Хайса».

Все еще сидя возле трупа, доктор Хансон поднял голову.

– О! Джону это не понравится!

– Нет, – сказал шериф Томсон, – особенно сейчас. Но я не думаю, чтобы Джон стал играть с ружьем, чтобы похоронить старую историю своей семьи. – Неожиданно он потерял терпение. – Хорошо, мистер Коннорс! Мы покончили с вежливостью, теперь поговорим серьезно. Кто здесь, в Блу-Монде, так ненавидит вас, что желает отправить к праотцам?

Чтобы выиграть время, Коннорс ответил:

– Я не знаю никого, кто бы меня так ненавидел. – Он не хотел рассказывать свою историю до разговора с Элеаной. – Во всяком случае, в Блу-Монде. Да я и приехал сюда не более четырех часов назад.

Томсон прикурил свою сигарету.

– Какого цвета ваш костюм?

– Белый.

– Какого цвета был костюм на Маке?

– Белого.

– А какого он роста, по-вашему?

– Высокого.

– А ваш рост?

– Высокий.

– А волосы у Мака были какого цвета?

– Черные.

– Вот именно. Как и у вас, мистер Коннорс. И его убили, когда он открывал чью комнату?

– Мою.

– Кем-то, кто ждал внутри, что вы откроете дверь, – Худое лицо Томсона стало пунцовым. – Итак, слушайте меня хорошенько, мой мальчик. Я знаю, кто вы. Мак сказал мне это. Но я вас предупреждаю, не стоит считать меня дураком. Пояс с револьвером и кожаные штаны здесь необходимы. Здесь не Нью-Йорк и не Чикаго, здесь Блу-Монд, штат Миссури, и здесь убийцы не покоятся на розах. Вот уже двадцать лет ни у кого не было серьезной причины желать смерти Мака. Итак, расскажите мне все раньше, чем я перестану уважать вас. Кто вас так сильно ненавидит, что имеет желание разделаться с вами?

Коннорс покачал головой.

– Я очень сожалею, но не могу помочь вам, шериф! Мне нечего прибавить к тому, что я уже сказал.

– Хорошо! В таком случае, – заявил Томсон, – я буду вынужден содержать вас за казенный счет.

– По какой причине?

– О! Причина самая законная! Как главного свидетеля! И постараюсь, чтобы вас хорошо обслуживали и чтобы вы не вышли оттуда, пока не заговорите.

Меси принес из комнаты Мака шляпу Коннорса и надел ему на голову.

– Идите вперед, как послушный мальчик. Или, если желаете, я могу…

Коннорс лишь пожал плечами и стал спускаться по лестнице впереди Томсона. В вестибюле было полно народу. Даже на улице на тротуаре собралась толпа. Томсон толкнул Коннорса к краю тротуара, чтобы пересечь улицу, когда путь им преградил черный «кадиллак».

Коннорс сразу понял, с кем имеет дело, как только увидел этого человека. Он был высокий, широкоплечий. Седоватые волосы когда-то были русыми. Глубоко сидящие глаза горели необыкновенным огнем. Его акцент был еще сильнее, чем у Элеаны. Этот человек не мог быть никем иным, как дядей Элеаны Джоном Хайсом.

Одетая в шелковое с открытыми плечами платье под цвет ее глаз, Элеана скользнула на освобожденное ее дядей место и через окно протянула руку Коннорсу.

– Хэлло, Эд! Я так счастлива, что вы приехали. Очень рада вас видеть.

Ее голос был любезен, но холоден. Коннорс ответил ей в том же тоне.

– Я тоже очень рад побывать здесь. Но, похоже, у меня здесь случились неприятности.

Стоя рядом с машиной, Джон Хайс проговорил:

– Да, Элеана сказала мне, что слышала выстрелы, когда говорила с Мистером Коннорсом по телефону. Мы сразу же сели в машину, чтобы немедленно прибыть в город. Что же здесь произошло, шериф?

Шериф Томсон сообщил все, что он знал. Хайс внимательно слушал его, иногда кивая головой в знак согласия. Потом, когда Томсон закончил, он сказал:

– Я понимаю. И вы решили посадить мистера Коннорса в тюрьму как главного свидетеля?

– Я собирался сделать это. Там он будет у меня под рукой.

– Восхитительная идея, шериф! – Джон Хайс тонко улыбнулся. – Но это немного жестоко по отношению к мистеру Коннорсу. По приглашению моей племянницы он приехал на ее свадьбу, а в результате очутился за решеткой. Позвольте мне сделать несколько иное предложение, шериф. Почему бы вам не позволить нам с Элеаной увезти с собой мистера Коннорса? И я даю вам слово, что он не покинет города до тех пор, пока не окажется ненужным для вашего следствия.

«Слава богу, – подумал Коннорс, – что он предложил это. Действительно, Элеана не солгала относительно того, что он магараджа этих мест».

Не ожидая ответа Томсона, Элеана снова пересела и открыла вторую дверцу машины.

– Садись рядом со мной, Эд!

Коннорс колебался: может, в тюрьме Блу-Монда он будет в большей безопасности, нежели у Джона Хайса?

Хайс спросил с оттенком нетерпения в голосе:

– Итак?

– Я думаю, что так пойдет, мистер Хайс, – сказал Томсон, повернулся на каблуках и с поднятой головой вернулся в отель.

Хайс сел в машину, и они отъехали.

– В один прекрасный день, – заметила Элеана, – Томсон пойдет немного дальше чем следует.

Пока они ехали, Коннорс задавал себе вопрос, любит ли он или ненавидит Элеану в конечном счете. Ее близость волновала его. Он предпочел бы, чтобы ее обнаженные плечи были сейчас подальше от него.

Проехав примерно милю по пригороду, Хайс свернул с основной дороги на каменистую. Потом он прижал машину к обочине и заглушил мотор.

– Хорошо бы нам теперь внести ясность в некоторые обстоятельства, молодой человек. Почему вы приехали в Блу-Монд и почему с вами случилась эта идиотская история?

Коннорс посмотрел на Элеану. Она с отвращением произнесла:.

– Все в порядке, ты можешь говорить. Дядя Джон в курсе всего, что произошло в Мексике. Я вынуждена была все рассказать ему, чтобы он помог мне придумать правдоподобную историю для мамы и Аллана.

Голос Джона Хайса был так же сух, как и его губы. – И чтобы между нами не было недомолвок, молодой человек. Я признаю, что вы много сделали для Элеаны, но я не позволю никому позорить мои седины!

– Я понимаю, – ответил Коннорс.

Хайс постарался разрушить и эту иллюзию.

– При моем образе жизни все, что вы с Элеаной натворили, могло быть для меня совершенно безразлично. Нет никакого оправдания для вас обоих. Но, учитывая те чувства, которые я к ней питаю, я не могу, да и не хочу, чтобы она страдала при мысли о своей неблагодарности. Если дело касается шантажа, то давайте договоримся. Сколько вам надо?

– Речь не о деньгах и не о шантаже, – ответил Коннорс.

– Тогда что же заставило вас приехать в Блу-Монд?

– Я приехал, потому что наша маленькая идиллия не закончилась с переходом границы, – ответил Коннорс. – Меня обвиняют в убийстве адвоката Санчеса, и полиция Урапана попросила задержать меня и отправить в Мексику.

– О, нет! – простонала Элеана.

– О, да! – возразил ей Коннорс.

Машина, едущая в Блу-Монд, осветила их своими фарами, после чего стало еще темнее.

Хайс снова заговорил:

– Я понимаю! Гм… дело усложняется. А что вы хотите от Элеаны?

– Правды! – Коннорс закурил сигарету и предложил первую затяжку Элеане. – Мой адвокат сказал, что если Элеана письменно подтвердит все, что на самом деле произошло в Мехико и в Урапане, то, он считает, судья не поддержит обвинение.

– А ей не нужно будет свидетельствовать в суде?

– Этого я не знаю и не могу вас в этом уверить. Если судья откажется принять ее показания, ей придется выступить в суде лично.

Элеана сильно затянулась.

– Я категорически отказываюсь делать это. Я не хочу предстать перед судом и заявить, что я одна из тех девушек, которая смогла… которая могла бы… гм… которая сделала то, что я сделала.

– Подожди, Элеана, прошу тебя, – оборвал ее Хайс. Он покачал головой. – Нет, мистер Коннорс, это невозможно. Письменные показания, которых вы требуете, так же как и выступление Элеаны перед судом в качестве свидетеля, совершенно исключаются. Фактически она должна признаться в том, что две недели находилась в интимной близости с человеком, которого до тех пор не знала. И я не позволю ей сделать это, поскольку подобное признание разобьет сердце ее бедной, матери. К тому же я не должен забывать и о том, какое положение я занимаю в городе.

Коннорс открыл дверцу.

– Свое положение вы можете отправить туда, куда я думаю!

Элеана поймала его за рукав.

– Нет, подожди немного, Эд! Что ты собираешься делать?

– Я вернусь в город и попрошу шерифа Томсона взять меня под стражу. Потом попрошу его телеграфировать начальству в Нью-Йорк и всю историю предам большой огласке.

– Нет, – заявил Хайс. – Вы не сделаете этого.

– А почему бы и нет?

– Я буду лгать! – закричала Элеана. – Оторвите мне голову, но я буду лгать! Если ты заставишь меня выступить перед судом, я буду свидетельствовать против тебя!

– Замолчи! – сухо проговорил Хайс. – Ты становишься истеричкой, Элеана. – Он обратился к Коннорсу. – Вы не сделаете этого, потому что я не допущу ничего подобного. Элеана рассказала мне все, в том числе и про медальон, который вы видели в руках мертвеца. Нет никаких сомнений – это действительно медальон Дона. Селеста купила его незадолго до отъезда Дона в Калифорнию. Разве вы не понимаете, что произойдет, если Элеана предстанет перед судом? Будет испорчена не только ее собственная репутация, но ее спросят и про отца…

Коннорс закончил за него фразу:

– …который совершил убийства по обе стороны границы.

– Странный способ объяснять вещи.

– Итак, чтобы спасти типа, дважды убийцу, я должен служить козлом отпущения?

Хайс запротестовал:

– Нет, этого от вас никто не требует. Доверьтесь мне, мистер Коннорс. Мы постараемся уладить это дело.

– Каким образом?

– Я пока не знаю.

Коннорс поискал глазами пепельницу, чтобы затушить сигарету.

– Сколько времени вы не видели своего брата, мистер Хайс?

– Около двадцати лет.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверен.

– Но вы его узнаете, если увидите?

– Естественно, узнаю.

– Нет ли его в настоящий момент в Блу-Монде?

– Насколько я знаю, нет.

– К чему ты ведешь, Эд? – вмешалась Элеана. – Что заставляет тебя Думать, что мой отец находится в Блу-Монде?

– Убийство Макмиллана, – ответил Коннорс. – Это меня хотели убить. Убийца принял Макмиллана за меня.

Элеана тяжело вздохнула.

– Я не верю в это.

– Потому что ты не хочешь верить. – Коннорс постарался изгнать из своих слов горечь. – Разве я когда-нибудь лгал тебе, Элеана?

– Я этого не помню.

– Тогда ты должна верить тому, что я говорю. Еще до того, как меня стал преследовать жаждущий мести генерал Эстебан, я хорошо разобрался в твоей истории. Твой отец очень хитер. Он не сомневается в том, что именно я буду говорить в свою защиту. И он также знает, что, если я умру, мексиканские власти закроют это дело и никто никогда не станет вспоминать сеньора Дональда Хайса.

Элеана тихо заплакала.

Голос Джона Хайса стал ледяным.

– Ты никогда не знала своего отца. Этот человек способен сделать то, что он сделал Селесте и мне, он способен на все… Но скажите мне, мистер Коннорс, у вас есть какие-нибудь причины предполагать, что Макмиллана действительно убил мой брат, приняв его за вас?

– Нет, никаких, Если только это не тот тип, высокий, широкоплечий, который следил за мной от ресторана до отеля.

– И вы не знаете никого из ваших недругов, которые могли бы оказаться в Блу-Монде?

– Никого.

После недолгого молчания Хайс глубоко вздохнул.

– Ну что ж, мистер Коннорс, вы должны решить. В свете того, что вы сказали, весьма вероятно, что мой брат находится в Блу-Монде. Совершить третье преступление, чтобы скрыть два прошлых, – на это Дон способен. Естественно, он не рискнет показаться на глаза ни мне, ни Селесте.

Джон Хайс некоторое время сосредоточенно вглядывался в окружающую темноту.

– Я надеялся, что мне никогда больше не придется говорить о Доне после стольких лет молчания. А теперь приходится. – Он включил мотор. – Ну что ж, тем хуже, придется пережить и это. Зато будет так, как вы хотите. Если хотите, я отвезу вас в город. Вы можете поступить согласно своему желанию и рассказать шерифу Томсону 6 своих подозрениях, – Вы найдете в нем надежного союзника, несмотря на то что он так охотно исполнил мое желание.

– А какова альтернатива?

– Поехать ко мне в качестве приглашенного на свадьбу. Тогда мы сможем более подробно поговорить об этом деле.

Элеана добавила:

– Но только не с мамой и Алланом.

Коннорс начал размышлять. Сложилась та же ситуация, что и в Урапане: борьба с тенью. Близость Элеаны и ее обнаженных плеч делала еще более нереальной всю ситуацию. Он колебался.

– Вы хотите сказать…

Элеана взяла его за руку.

– Пожалуйста, Эд, поедем к нам.

Он пожал плечами.

– Хорошо. Поедем к вам.

Глава 11

Этот дом очень подходил разбогатевшему владельцу цирка. Огромная гостиная с каменными стенами и простыми балками потолка имела высоту двух этажей. С трех сторон гостиную окружала широкая галерея, на которую выходили двери комнат. У четвертой стены находился камин, верхняя часть которого поднималась к темному потолку, высокому, как в соборе. Пол из широких досок покрывали ковры, каждый из которых был слишком велик для обыкновенной гостиной.

Хайс сделал широкую галерею, напоминавшую ему цирк. Стены были увешаны афишами и программами цирка братьев Хайс, а между программами висели портреты артистов, теперь уже пожилых или умерших, – акробатов на трапеции, жонглеров, укротителей, людей-змей, глотателей огня, клоунов, танцовщиц, наездников, музыкантов. Там же были изображения колесниц, висели шкура льва и портрет маленького слона по имени Хеппи.

Одну стену полностью занимали цветные фотографии матери Элеаны. Можно было видеть ее исполняющей пируэты на спине белого коня и одновременно натягивающей поводья шести других лошадей, прыгающих через огненное кольцо.

Она вошла в комнату одновременно с Джоном Хайсом, когда Коннорс рассматривал ее изображения.

В сорок два года бывшая наездница все еще была хороша. Ее лицо без морщин выглядело молодо, а фигура была такой же стройной, как и у ее дочери. В ней, казалось, было еще больше огня, чем в Элеане. Коннорс не мог понять, как мужчина мог бросить Селесту, которая тогда была на двадцать лет моложе. И хотя в ее волосах проглядывали серебряные нити, а руки огрубели от работы, Селеста вполне могла сойти за сестру своей дочери.

Элеана тяжело вздохнула.

– Мама, представляю тебе Эда Коннорса, моего старого друга из Чикаго, он приехал на свадьбу.

Легкий французский акцент в речи Селесты был не более заметен, чем у ее дочери.

– Рада с вами познакомиться, мистер Коннорс. – Она ущипнула Элеану за щеку. – Элеана много говорила мне о вас.

Произнеся это, она прошла в столовую и попросила служанку принести вазу для роз, которые держала в руках.

Коннорс взглянул на Элеану и насмешливо улыбнулся.

– Как тебе это пришло в голову! Я никогда при ней не произносила твоего имени и рассказала о тебе только дяде Джону. Селеста говорит так всем приглашенным. Это ее манера быть любезной и делать людям приятное.

– А, я вижу, – протянул Коннорс.

Пальцы Элеаны сжали его руку.

– Я прошу тебя, Эд. Мама столько пережила и так счастлива видеть, что я делаю, по ее словам, хорошую партию. И не надо причинять ей беспокойство рассказами относительно моего отца. Во всяком случае, пока мы не будем уверены в этом.

– Думаю, это правильно, – согласился Коннорс. – Нет необходимости огорчать Селесту. Почему бы не дать возможность шерифу Томсону провести следствие и не подождать, пока он найдет что-нибудь. В этом городе до сих пор проживает больше тридцати человек, работавших на Дона. И если это он стрелял, если Дон в Блу-Монде, кто-нибудь из этих людей узнает его.

Коннорс спросил, есть ли вероятность того, что Дон придет в этот дом.

– Сюда? Дону прийти сюда? После того, что он мне сделал? – Джон Хайс возмутился. – Я не ради забавы владею фабрикой и банком, молодой человек. – Он жестом указал на программы. – Это был мой цирк. Это была моя жизнь. И Дон все пустил на ветер из-за какой-то цыганки и ничтожной суммы денег, которую мы часто выручали за два удачных представления.

Вскоре, занятый какими-то делами, Хайс покинул их и поднялся по лестнице на галерею.

Коннорс взял Элеану за локоть.

– Дорогая, прошу тебя, ты должна меня выслушать. Ты не можешь выйти за него замуж…

Он попробовал поцеловать ее, но получил пощечину.

– Я же тебе сказала, что тебе нечего делать в моей жизни.

Элеана вырвалась и пошла в столовую к матери.

Обед был в девять часов. Селеста одна поддерживала разговор. Коннорс и Лаутенбах были посторонними в семье, приезд друзей семьи ожидался лишь в конце недели.

Окна столовой выходили на очаровательную лужайку, спускавшуюся к реке. Время от времени Джон Хайс бросал взгляд на большие окна-двери. Один раз он уронил свою салфетку, и, когда нагнулся, чтобы поднять ее, Коннорс заметил черный, ствол пистолета под левой подмышкой Хайса.

– А чем вы занимаетесь, мистер Коннорс? – спросил Лаутенбах.

– Я пишу.

Элеана добавила:

– Приключенческие и детективные романы. У мистера Коннорса замечательное воображение.

Коннорс решил не продолжать. Его разговор с Шадом, замечательный контракт с «Таннер пресс» – все было так далеко… Он ждал дальнейших вопросов Лаутенбаха, но тот молчал. Если его и интересовали причины появления Коннорса в Блу-Монде, то он был слишком хорошо воспитан, чтобы расспрашивать об этом. Худой, с маленькой рыжей бородкой, сорокапятилетний Лаутенбах казался совершенно инертным. Все в нем потухло. Изредка он смотрел на Элеану, но в его взгляда не было пламени.

Коннорс сомневался, что замужество Элеаны будет удачным. Этот человек уже не может ничего дать. Лаутенбах просто женился на матери своего будущего наследника. Этот человек растратил все, кроме денег.

Они пили кофе и ликер в гостиной. В десять часов зазвонил телефон. Джон Хайс подошел к аппарату, потом вернулся и сел на софу рядом с Коннорсом.

– Звонил шериф Томсон. На оружии нашли отпечатки пальцев. Это старое охотничье ружье, которое обычно запиралось в шкафу в нижнем этаже отеля. Томсон думает, что это ружье когда-то принадлежало мне и что именно его пять лет назад я дал бедняге Макмиллану, когда он вздумал поохотиться на зайцев.

Он говорил тихим голосом, и Коннорс ответил так же тихо.

– Следовательно, любой мог взять его?

– Любой.

– Вы ему сказали, что подозреваете, что ваш брат вернулся?

– Нет, – сухо ответил Хайс, – я не говорил ему об этом.

На другом конце комнаты Аллан Лаутенбах монотонным голосом рассказывал детали игры в поло, в которой он участвовал. Только Селеста делала вид, что это ее интересует. Развалившись в кресле, Элеана откровенно зевала. Спустя некоторое время после телефонного звонка Элеана объявила, что они с Алланом поедут немного прогуляться. Они уехали, не пригласив с собой Коннорса. После их отъезда разговор стал еще более вялым. Коннорс понимал, что его присутствие в этом доме интриговало и вместе с тем беспокоило мать Элеаны. Но, как и Лаутенбах, она, будучи человеком воспитанным, не задавала вопросов.

В половине одиннадцатого она извинилась и пожелала им спокойной ночи.

Джон Хайс смотрел, как она поднимается по лестнице, а Коннорс наблюдал за ним. Вряд ли кто-либо был увлечен этой женщиной более, чем Джон Хайс. Коннорс подумал о том, как он описал историю этой семьи, и принялся размышлять.

Джон Хайс знал о его приезде. Джон Хайс был высок и широкоплеч. Джон Хайс был хозяином Блу-Монда. Джон Хайс знал, где находится ружье. Его дом был всего в миле от города. После выстрела, оборвавшего жизнь Макмиллана, у него было достаточно времени, чтобы вернуться домой, а потом приехать с Элеаной в город. Пульс у Коннорса участился, а в висках застучала кровь.

А если его версия правильна? А если Дональд Хайс вернулся в Блу-Монд на неделю раньше, чтобы застать свою жену с Джоном Хайсом? И если во время последующей драки Джон Хайс убил своего брата и придумал историю о его бегстве? А если Джон Хайс убил адвоката Санчеса? Но в эту версию не укладывается факт, что Хайс вооружен.

Коннорс подождал, пока тот налил себе и начал пить, и только тогда наполнил свой стакан из той же бутылки. Нужно быть ко всему готовым. Когда имеешь дело с таким человеком, всякое может случиться. А категорический отказ Элеаны свидетельствовать в суде можно объяснить тем, что это она убила Санчеса. У Элеаны есть характер. И она хотела получить деньги Лаутенбаха. И именно она обнаружила тело.

Пока он спал, Элеана имела полную возможность поговорить с Санчесом. Узнав, что брачного свидетельства не существует, она потеряла голову. Кто знает, может, опасение потерять Аллана заставило ее навсегда заткнуть рот Сезару А. Санчесу? Ее удивление и ужас при виде мертвого тела Санчеса могли быть лишь хорошо разыгранной комедией. Она была отличной актрисой.

После перехода границы он стал ей не нужен, и она немедленно бросила его, заявив, что не хочет больше его видеть. Вместе с тем наличие медальона не укладывалось в эту схему. Это было самое интригующее. Элеана не дура. Если бы она убила Санчеса, она конечно постаралась бы, чтобы на месте преступления не осталось ничего, что могло бы привлечь внимание к ней или к ее семье.

В машине Джон Хайс предложил Коннорсу сделать выбор, и он решил отправиться к нему в дом, чтобы подробно поговорить и обсудить это дело. Теперь, когда они остались одни, Коннорс ожидал, что Хайс начнет разговор. А между тем, задумавшись, Хайс молча пил, устремив глаза в пол. В половине двенадцатого он встал и достал часы.

– Я отправляюсь спать. На вашем месте я бы запер на ночь дверь своей комнаты на ключ.

Коннорс тоже встал.

– Это как раз то, что я собирался сделать. Но прежде чем мы расстанемся, я хотел бы, если вы ничего не имеете против, задать вам два вопроса. Скажите, ваш брат и Селеста жили в зарегистрированном браке?

– У меня нет оснований думать иначе, – ответил Хайс. – Они нас покинули, когда мы выступали в Омахе, и снова вернулись в цирк в Де-Мойне, заявив, что они поженились. Селеста сказала, что они обвенчались в маленьком городке. Но в те времена она еще плохо говорила по-английски, и брачное свидетельство было у Дона. С ним он и удрал с Тамарой. А какой ваш второй вопрос?

– Вы одобряете брак Элеаны с Лаутенбахом?

– Нет! – Ответ прозвучал сухо и даже резко. – Лаутенбах женится на эротоманке. Единственная надежда – что все мужское начало Лаутенбаха находится у него в голове. Это замужество не вызовет у Элеаны ничего, кроме отвращения. – Он пожал плечами. – Но я ничего не могу сказать об этом. Я ее дядя, а не отец.

Коннорс посмотрел, как тот поднимается по лестнице, а затем вышел на лужайку. Полная луна склонялась к горизонту. У подножия холма блестела серебристая в лунном свете лента реки, скрывавшаяся в темноте леса.

Коннорс спустился к реке и некоторое время забавлялся тем, что кидал камешки в воду. Потом он поднялся по тропинке к дому. Сзади дом производил еще большее впечатление, чем с парадной стороны. Как директор цирка, Хайс, видимо, здорово преуспел.

Огибая угол дома, Коннорс двинулся кратчайшим путем через кустарник и прошел мимо места, где недавно жгли что-то. Костер почти потух. Коннорс машинально посмотрел на него, и тут его внимание привлек клочок бумаги, на который падал свет затухающего огня. Этот клочок напомнил ему что-то. Он нагнулся и поднял его. Это оказалась наполовину сожженная первая страница его черновика «Смерть в цирке».

Эд пошел дальше. Два окна второго этажа были освещены, и шторы на одном подняты. Коннорс увидел Джона Хайса, стоящего на коленях около своей кровати, погруженного в молитву.

Эд нервно курил сигарету. Он подумал, что, если он хочет получить деньги и славу по контракту с «Таннер пресс», ему сперва необходимо узнать, о чем просил бога магараджа Блу-Монда.

Глава 12

Утро было восхитительное. Жаворонки пели, пчелы жужжали. Легкий восточный ветер гнал по синему небу белые облачка. Коннорс чувствовал себя в боевой форме, и у него возникло желание, чтобы этот неизвестный, пытавшийся убить его, обнаружил себя.

Он остановил машину, предоставленную ему Джоном Хайсом, перед почтой и послал Шаду телеграмму. Потом он отправился в отель за своим чемоданом.

У молодого портье был сконфуженный вид.

– Ах, как неприятно, мистер Коннорс. Но шериф Томсон забрал ваш чемодан вчера вечером. Может быть, вы проедете в контору н спросите его об этом сами?

– Что ж, это мысль, – ответил Коннорс.

Он попросил показать ему шкаф, в котором хранилось ружье. Шкаф находился в маленьком коридоре, примыкавшем к задней стороне отеля. Коридор соединялся с вестибюлем только пожарным ходом.

– Здесь хранится все лишнее, – объяснил служащий.

Дверь в конце коридора открывалась на кухонный двор, окруженный палисадником. Отсюда была видна открытая дверь.

– Вчера тоже было так? – спросил Коннорс.

Портье подтвердил.

– Летом дверь всегда открыта. За исключением того времени, когда идет дождь.

С дворика проход вел на обширную площадь между отелем и соседним домом. Кто угодно в Блу-Монде мог пройти сюда, войти в коридор и взять из шкафа охотничье ружье. А затем добраться по наружной лестнице до лестничной площадки у номера двести пять.

Коннорс предложил молодому человеку сигарету.

– Мистера Хайса не было здесь вчера вечером? Я хочу сказать, до того, как раздались выстрелы?

Портье покачал головой.

– Нет, насколько я знаю.

Выйдя из отеля, Коннорс провел рукой по своему небритому подбородку и решил, что, прежде чем идти к шерифу, ему стоит побриться. Но палящее солнце не располагало к прогулкам.

На мгновение он остановился перед цветочным магазином, чтобы полюбоваться на выставленные букеты. Ему хотелось купить цветы Элеане, но он еще чувствовал на своей щеке ее пощечину: «Я же тебе сказала, что тебе нечего делать в моей жизни!»

Решено, он так и поступит. Коннорс продолжал свой путь. Он уйдет из жизни Элеаны и как можно скорей прогонит от себя всякое воспоминание о ней. Но он не хотел уходить от нее вперед ногами, на носилках.

Он подошел к большому магазину оружия, где купил револьвер и коробку патронов, и, прежде чем положить револьвер в карман, зарядил его. После этого он направился к парикмахеру.

Парикмахер несколько минут молча брил его. Потом, проводя бритвой по подбородку Коннорса второй раз, остановился.

– Это вы тот самый парень, в комнате которого вчера убили Макмиллана?

– Да, это я, – ответил Коннорс.

Парикмахер высказал предположение:

– Вы считаете, что это против вас было направлено оружие?

– По крайней мере, шериф Томсон думает именно так.

– Любопытно, – заметил брадобрей.

– Что ж в этом любопытного?

– Что этот тип выстрелил быстро и два раза подряд. Я хочу сказать, выстрелил, даже не убедившись, что это именно вы. Док Хансон сказал, что даже на таком близком расстоянии один выстрел был сделан мимо. Вероятно, он был очень взволнован!

– Или очень спешил.

Парикмахер продолжал свою работу, и когда он снова остановился, Коннорс спросил:

– Кстати, скажите, мистер Хайс не отсутствовал в городе приблизительно четыре недели назад? Мне казалось, что я видел его в Нью-Йорке.

– Возможно. Я не в курсе, но Джон много путешествует по делам фабрики и банка.

– И он часто отсутствует, а?

– Да, часто, – ответил парикмахер.

Побрившись, Коннорс пересек улицу и вошел в контору шерифа. Томсон сидел в кресле, закинув ноги на письменный стол. Он даже не потрудился встать. Его вид и вся атмосфера в конторе говорили о том, что он здорово выпил.

– Вот как! – приветствовал он Коннорса. – Представитель привилегированного класса снизошел до посещения шерифа, чтобы объяснить, что к чему. Вы для этого пришли ко мне, мистер Коннорс, а?

Коннорс сел на край стола.

– Послушайте меня, Томсон, и попробуйте понять. Если бы я знал что-нибудь, я бы вам сказал. Возможно, что в течение часа или двух я что-то и выясню. Тогда и сообщу вам. Но сейчас я пришел за своим чемоданом. Ведь он у вас, не так ли?

Томсон головой указал на чемодан, который Коннорс купил в Ларедо.

– Вот он. Возьмите ваши вещи. Или, может быть, поскольку вы приглашены в дом Хайса, я обязан донести ваш чемодан до машины?

Коннорс не прореагировал на саркастический тон шерифа.

– Ничего нового не произошло со вчерашнего вечера? Никто в городе еще не сообщил вам о прибытии таинственного незнакомца?

Томсон достал бутылку из ящика своего стола и принял изрядную порцию, не спеша обдумывая вопрос. Потом, не предложив Коннорсу выпить, он убрал бутылку и с горечью произнёс:

– На большой трансконтинентальной дороге нет таинственных незнакомцев. К тому же Макмиллана убил не посторонний. Приезжий не мог знать, где находится ружье и что вы остановились в номере двести пять.

На столе лежала пачка сигарет, и Коннорс взял одну.

– Нет, – согласился он, – конечно, нет. По этому делу парикмахер из мастерской напротив подал мне идею. Тот, кто убил Макмиллана, был очень взволнован, или спешил, или то и другое вместе. Похоже, что в первый раз он выстрелил мимо, и это с расстояния в один или два ярда! Если это так, значит, он плохо прицелился, и после первого выстрела была сильная отдача в плечо.

– И что же?

– Теперь у него на плече имеется отличный синяк.

Шериф Томсон взорвался.

– Великолепно! Достаточно выводов писателя детективных романов и парикмахера, чтобы немедленно задержать преступника! А этот олух шериф и не знает, как приступить к делу. Теперь мне только и остается, что снимать рубашки со всех обитателей Блу-Монда. И если я найду типа с синяком на плече – готово! Я держу парня, который, стреляя в вас, убил Макмиллана. Я немедленно приступаю к поискам! Нельзя терять ни минуты!

Он снова достал бутылку.

– Большое спасибо! Это доставило мне огромное удовольствие, старина.

Коннорс взял свой чемодан.

– Надеюсь, вы нашли в нем все, что искали?

– Да, все, – ответил Томсон и вновь прикурил свою потухшую сигарету. – Все, что я хотел, это получить некоторые доказательства, и я их нашел. Из вашего контракта я узнал, что вы продали свою книгу издательству «Таннер пресс» и что у вас есть агент по имени Шад Шейфер, контора которого находится в Нью-Йорке на Пятой авеню. А раньше вы провели пятнадцать дней в Ларедо, потом остановились в отеле «Клерман» в Нью-Йорке. И все это я отразил в своей телеграмме.

– Вашей телеграмме?

– Конечно! Направленной в Нью-Йорк, – Томсон был очень доволен своими действиями. – Я дал телеграмму в прокуратуру, – продолжал он, – чтобы сообщить им все, что я знаю, и выяснить у них, что им известно о вас и, не знают ли они кого-нибудь, кто мог бы желать вашей смерти.

«Это упрощает все», – подумал Коннорс. Он хорошо знал процедурное законодательство. Нью-Йорк, без сомнения, ответит шерифу, чтобы тот задержал его, и Томсон доставит себе удовольствие, исполнив приказ Нью-Йорка.

– Не думаю, – сказал наконец Коннорс, – чтобы Джон Хайс был доволен вашими действиями.

Томсон снова задрал ноги на стол.

– Тем хуже для Джона Хайса. На этот раз речь идет об убийстве, парень. Люди избрали меня шерифом, и до тех пор, пока они меня не переизбрали, я остаюсь шерифом.

Тчаким образом, дело приобрело скверный оборот.

Коннорс вышел от шерифа с чемоданом в руке и оттопыренным карманом, в котором лежал револьвер. Положив чемодан в машину, Эд убедился, что еще только половина одиннадцатого, а его свидание с хозяином города было назначено на одиннадцать часов. Он убил время, попивая кофе, но все еще чувствовал некоторое стеснение, переступая порог банка.

Служащий открыл ему дверь.

– Сюда, мистер Коннорс, пожалуйста. Мистер Хайс сказал мне, чтобы я сразу, как только вы появитесь, провел вас в его кабинет.

Огромный кабинет Хайса был очень скромно обставлен. Элеана уже находилась там. Коннорс посмотрел на нее, на ее бронзовую шею, в то время как она постукивала пальцами по столу.

– Но что же мне делать? – повторяла она. – Что же я буду делать?

Джон Хайс, казалось, постарел за прошедшую ночь. Морщины на его лице обозначились еще резче. Он жестом предложил Коннорсу сесть.

Эд пододвинул к столу кресло, сел и послал Элеане самую любезную улыбку.

– Прежде чем я поделюсь с вами своими соображениями, скажите, что омрачило вашу цветущую молодость?

Элеана злобно кусала свои губы.

– Официальные представители Лаутенбаха прибудут завтра для заключения брачного контракта. И если кто-то из них захочет взглянуть на мамино свидетельство о браке, что я им скажу?

Коннорс бросил:

– Что вам остается очень немного, чтобы доказать, что вы – незаконнорожденная.

Он предусмотрительно убрал свои ноги, чтобы Элеана не смогла пнуть его.

– Ну, хватит, – сказал Джон Хайс. – Сядь, Элеана. Если бы не Селеста, я предоставил бы вас обоих вашей судьбе.

Элеана села, искоса глядя на Эда.

Коннорс заговорил:

– Я опасаюсь, что это невозможно будет сделать, мистер Хайс. Ваш ручной шериф совсем отбился от рук. Он телеграфировал в Нью-Йорк, чтобы получить обо мне сведения. Вы знаете, что они ответят. И вы также знаете, что я не позволю отправить себя в Мексику, дабы оградить вашу репутацию и сохранить шансы Элеаны на замужество с миллионером Лаутенбахом. Как только за мной закроется дверь любой тюрьмы, я начну говорить. Я буду говорить громко и много. Я расскажу всю историю, начиная с того момента, когда «форд» Элеаны столкнулся с «кадиллаком» генерала Эстебана на Такубе у театра «Националь», и кончая нашим трогательным расставанием в такси, когда Элеана потребовала, чтобы я убирался из ее жизни, предварительно взяв у меня двести тридцать долларов, причем последние.

– Я… я у вас их выманила? – закричала Элеана. – Хорошо!

Она схватила чековую книжку, лежащую на столе, и заполнила чек.

Хайс поднял телефонную трубку и приказал соединить его с почтой.

– Алло, Чарли, это Джон. Ты получишь из Нью-Йорка телеграмму для Томсона. Да, в ответ на посланную им телеграмму. Когда она придет, принеси ее мне в банк. А если Джимми спросит тебя, скажи, что она еще не получена.

Хайс повесил трубку и закурил сигарету.

Недоверчиво улыбнувшись, Коннорс заметил:

– Рискую показаться вам навязчивым, но должен сказать, что таким образом вы не выйдете из положения. Никто не может играть роль Господа Бога.

– Нет, может. Здесь, в Блу-Монде, – это я.

Элеана протянула чек Коннорсу.

– Вот ваши двести тридцать долларов. Большое спасибо!

Коннорс положил чек в бумажник.

– Это я должен благодарить вас, миссХайс.

Джон Хайс продолжал:

– Я, например, знаю, что вы спрашивали у служащего отеля, не видел ли он меня вчера вечером перед убийством. Я знаю, что вы купили револьвер «смит-вессон» тридцать восьмого калибра и коробку патронов. Я подозреваю, что именно он оттопыривает ваш карман. Я знаю также, что вы расспрашивали у парикмахера, не отсутствовал ли я в городе четыре недели назад.

Коннорс засунул руку в карман и нащупал там оружие.

– У вас что, второе зрение?

Хайс тонко улыбнулся.

– А многие вещи доходят до меня, и самым естественным образом. Так уж получилось, что я – владелец отеля. Я также дал денег Джо на открытие парикмахерской, он был постоянным парикмахером в моем цирке. Чарли – также мой старый друг. Мы все здесь живем дружно, мы пожимаем друг другу руки и никогда не оставляем в беде товарища… И теперь моя очередь задавать вам вопросы. Что дает вам повод предполагать, что именно я был тем типом, который стрелял в Макмиллана вчера вечером?

Элеана подскочила.

– Но ведь это абсурд?

– Совершенный, – согласился Хайс. Он говорил без гнева, равнодушным тоном, но его безразличие еще более устрашало. Это было равнодушие человека, доведенного до предела. – Я могу вас заверить, мистер Коннорс, что, если бы я хотел вас убить, я сделал бы это не нервничая и не торопясь. И убил бы вас, а не старого человека, которого любил. Итак, я задал вам вопрос.

Коннорс молчал, не зная, что ответить.

– Он, без сомнения, вспомнил о той идиотской истории, которую написал в Гвадалахаре. Я ему рассказала, – заговорила Элеана, – что произошло между моим отцом, Тамарой и Пабло. Но, узнав, что отец посылал мне каждый месяц деньги, Эд сказал, что отец очень сильно любит меня, а потому ре стал бы убивать Санчеса таким образом, так как это ставит меня в опасное положение. Эд вообще перевернул всю историю. По его версии, мой отец неожиданно вернулся домой и застал вас ухаживающим за Селестой. Тогда вы его убили и закопали в землю. Потом вы убили Пабло, который попытался вас шантажировать, и заплатили Тамаре, чтобы она покинула город, причем так, чтобы люди поверили, что мой отец удрал с ней. Конечно, вы забрали деньги, которые привез отец, но совесть ваша была неспокойна, и тогда вы связались с адвокатом Санчесом и через его посредничество, якобы от имени моего отца, стали посылать на мое имя ежемесячно пятьдесят долларов. Потом, месяц назад, когда я отправилась в Мексику за брачным свидетельством, вы испугались, что адвокат Санчес может все открыть мне. Тогда вы сели на самолет, прилетели в Мехико и вызвали в Урапан Санчеса. Вы его убили и оставили в его руке медальон моего отца. Я ужо сейчас не помню, как там объяснял Эд, зачем вам понадобился медальон.

– Он взял его с тела брата, которого убил двадцать лет назад, – сказал Коннорс.

Хайс с интересом взглянул на Коннорса.

– Вы написали эту историю?

– В общем-то да.

– И кто-нибудь купил ее у вас?

– Конечно.

Хайс вынул сигарету изо рта.

– Мне бы хотелось когда-нибудь прочитать этот детектив.

Коннорс немного ослабил узел галстука.

– Вы уверены, что случайно не читали его? У Элеаны был черновик. И я обнаружил обгорелые страницы позади вашего дома вчера вечером; после того как вы пожелали мне спокойной ночи, я спустился к реке.

– Нет, я ничего не читал, – сухо возразил Хайс, – у меня не остается времени для чтения.

– Да, это так! – вмешалась Элеана. – Я вышвырнула черновики обоих романов вчера перед обедом. Точнее» бросила их в печку на кухне. – Ее акцент и манера говорить, проглатывая окончания слов, были особенно заметны сейчас. – Я очень разозлилась, увидев, что ты околачиваешься здесь, в Блу-Монде.

– А до этого где ты их хранила? – поинтересовался Коннорс.

– В одном из ящиков моего туалетного столика, – съязвила Элеана. – Я сделала из них саше, чтобы положить туда лаванду.

Хайс молча курил, потом снова заговорил.

– Я начинаю понимать ваши взгляды на жизнь, мистер Коннорс. И понимаю, почему вы держите руку в кармане на рукоятке револьвера. Если бы я убил своего брата из-за любви к Селесте, то все могло случиться так, как вы описали в вашей истории. Я, без сомнения, тем или иным образом скрыл бы преступление. Без сомнения, меня бы мучила совесть и отравляла бы мне жизнь, и я бы как-нибудь устроил так, чтобы посылать деньги на воспитание Элеаны. Я также мог бы запросто убить этого мексиканского адвоката, чтобы помешать ему рассказать все. И обстановка бы сложилась именно так, как она сложилась в настоящий момент. Мне действительно пришлось бы убить вас или, по крайней мере, попытаться сделать это, чтобы не возвращаться в Мексику и не быть там осужденным.

«Этот человек, как я и подозревал, хладнокровен и проницателен», – подумал Коннорс.

Глава 13

Зажав в пальцах сигарету, Хайс облокотился на стол и потер пальцами лоб. В кабинете воцарилось тяжелое молчание. Потом, подняв голову, Хайс продолжил:

– К сожалению, в вашей истории верно лишь то, что я люблю Селесту. Я любил ее еще тогда, когда Дон и она только собирались пожениться.

– Тогда почему же вы не женились на ней? – спросил Коннорс.

– Потому что она никогда не хотела меня, – просто ответил Хайс. – Она еще и сейчас влюблена в его память. Несмотря на то что он им сделал, ей и Элеане, Дон все еще ее муж. Она сохраняет их прежнее жилище и надеется, что в один прекрасный день Дон вернется к ней.

Коннорс вынул руку из кармана.

– Это отличная история, и вы могли бы заработать по пять центов за слово, продав ее. «Вечная верность любви». Но я все же придерживаюсь мнения, что Дональд Хайс мертв и зарыт где-нибудь, здесь, в Блу-Монде. Прошло более шестнадцати часов после убийства Макмиллана, и, если бы ваш брат был жив и находился бы здесь, кто-нибудь заметил бы его.

– Не обязательно. – Хайс снова засунул сигарету в рот. – Дон родился в этих краях. Не существует ни одного дерева, ни одного холма или лощины, которых бы он не знал. Когда мы были маленькими, мы повсюду играли и изучили все окраины. – Он отодвинул свое кресло и встал. – Честно говоря, я не знаю, что надо делать и что думать. И нельзя бесконечно откладывать решение этого дела. Я не так прост, чтобы верить в такое разрешение проблемы. Даже если дело сложится еще хуже.

Коннорс прикурил сигарету и предложил первую затяжку Элеане.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Я считаю это негигиеничным.

Хайс раздавил свою сигарету.

– Если действительно Дон убил Мака, надо будет всю историю предать огласке и наплевать на брак Элеаны. Но поскольку это еще не доказано, я хочу оградить Селесту от волнений. Что вы думаете об этом, мистер Коннорс? Вы дадите мне еще двадцать четыре часа, чтобы уладить это дело?

Коннорс поморщился.

– Вы держите за руку шерифа, «Вестерн юнион» и почту. И я не вижу, каким образом я смог бы помешать вам.

– А если я убедительно докажу вам, что я не убивал своего брата!

– Это, безусловно, изменило бы многое.

Хайс вынул папку из ящика стола.

– В ночь на 28 марта 1931 года Дон вернулся из Калифорнии, убил Пабло и удрал с Тамарой. Вы сможете перепроверить эту дату по меньшей мере у двадцати жителей этого города.

Вынув из папки письмо, он протянул его Коннорсу.

– Откуда написано это письмо? И когда?

Коннорс бросил взгляд на письмо: «Мехико, 9 мая 1936 года».

– Прочитайте его.

Письмо было написано на бумаге со штампом отеля «Женева», Почерк казался четким и прямым, Письмо гласило:

«Дорогой Джон!

– негодяй и знаю это. Но я не мог поступить иначе. Я все потерял, и все напрасно. Тамара погибла во время несчастного случая вскоре после нашего приезда. Я оставляю для тебя чек на пять тысяч долларов в Национальном банке в Мехико. Это лишь незначительная часть того, что я тебе должен, но сейчас я занимаюсь нефтяными делами, и довольно удачно. Как только смогу, пришлю тебе остальную сумму. Это не вернет тебе цирка, но xoть деньгами мы будем квиты. Ты можешь сказать Селесте, что я буду посылать деньги и для Элеаны через моего здешнего поверенного. Связываться со мной можно через него.

Его адрес: адвокат Сезар А. Санчес. Кале Такуба, 23, Мехико, Мексика.

Дон.

Коннорс вернул письмо Хайсу.

– Это, конечно, разрушает мою теорию. Элеана говорила мне, что есть письмо, но я не знал, что оно написано от руки. Это почерк вашего брата?

– Я готов поклясться в этом перед судом.

– Пять тысяч долларов – это те деньги, которые вы дали матери Элеаны, чтобы она расплатилась за дом?

– Да.

– И ваш брат никогда больше не присылал вам денег?

– Больше ни одного цента!

– Но тогда ваш дом, фабрика, этот банк, весь Блу-Монд…

Джон резко оборвал его.

– Это результат адской работы. По восемнадцать часов в сутки тяжелого труда, только чтобы вознаградить Селесту за то зло, которое ей причинил Дон.

Хайс положил письмо в папку и спрятал ее в ящик.

– Но это ни к чему не привело. Если не считать последнего взноса за дом в Чикаго, а ведь Селесте нужна была крыша над головой, кроме того, она всегда отказывалась брать у меня деньги, чтобы добавить к тем пятидесяти долларам, которые присылал Дон. Она работала продавщицей в магазине и разъезжала по всей стране, продавая корсеты, косметику и прочие товары. Она пела в небольших кабаре, в ресторанах и прислуживала в кафе, чтобы воспитать Элеану и выжить самой. Мне пришлось почти силой заставить ее согласиться, чтобы я платил за учение Элеаны в нормальной школе. – Лицо Хайса было таким же несчастным, как и его тон. – А почему? Потому что Селеста верила, что когда-нибудь Дон вернется, и она не хотела быть обязанной ни одному мужчине, кроме него. Она хотела иметь право сказать ему: «Я такая же, Дон, как и тогда, когда ты двадцать лет назад бросил меня».

Хайс отвернулся и посмотрел в окно. Элеана бросила на Эда умоляющий взгляд.

– Вот по этой причине, Эд, я и хочу выйти за Аллана. Я его не люблю и знаю, что меня ждет. Но с меня достаточно быть бедной. Мне надоело считать каждый цент. И если мама не хочет брать деньги у дяди Джона, то у меня она возьмет. И я хочу дать ей все, иначе я никогда не вышла бы замуж за Лаутенбаха.

Элеана начала вытирать елезы ладонью. Коннорс протянул ей платок. Он ощутил прилив нежности к Элеане. Пульс его участился. Более, чем когда-либо, Элеана стала похожа на девушку с большими глазами, несущуюся на диком коне.

«Ты мне больше, чем брат, Шад», – подумал Коннорс. Он сомневался, стоит ли сейчас говорить Элеане о счастливом повороте в его судьбе, о контракте с «Таннер пресс». К тому же ему не хотелось покупать Элеану. Это поставило бы его на одну доску с Алланом Лаутенбахом.

Элеана вытерла глаза и положила платок в карман.

– Теперь, даже если поверенные Аллана не станут требовать брачного свидетельства мамы, дело все равно лопнет. – По ее щеке покатилась слеза. – Единственная причина, по которой отец Аллана остановил свой выбор на мне, та, что со мной никогда не происходило никаких историй. Для него я лишь маленькая святоша-учительница, с помощью которой его горячо любимый сын сможет дать ему наследника миллионов, миллионов Лаутенбаха, известного в кругу миллионеров и финансистов под именем Аллана Лаутенбаха Второго. Все это, конечно, после соответствующих церемоний и необходимых ритуалов. – Элеана вытерла щеку, – Если, конечно, Аллан Второй еще способен создать Аллана Третьего.

Коннорс рассмеялся.

Джон Хайс был шокирован.

– Элеана!

Она достала платой Эда и высморкалась.

– Ну что ж! Конечно, приятно иметь сколько хочешь денег. Теперь, без сомнения, моя репутация погибнет.

Хайс повернулся к Коннорсу.

– Согласны вы дать мне двадцать четыре часа?

Коннорс пожал плечами.

– Мне нечего терять. А как с шерифом Томсоном?

– Я займусь им, – ответил Хайс. Он позвонил по внутреннему телефону. – Мисс Гаррис, я ухожу на весь день. И меня не будет ни для кого.

Коннорс спросил, не сможет ли он быть ему чем-нибудь полезным.

– Да, – ответил Хайс. – Останьтесь в живых. У меня и так достаточно неприятностей. Я не хочу иметь их еще больше. – Потом прибавил: – Я вас прошу, Элеана, не оставляйте мистера Коннорса одного. Ваш отец почувствует гораздо большее смущение, и ему труднее будет стрелять в человека, с которым находитесь вы.

После прохладного воздуха в банке улица произвела впечатление раскаленной печки. Элеана невольно стала отдуваться.

– Ты не хотел бы, – спросила она Коннорса, – купить мне что-нибудь освежающее, вроде джина?

Коннорс пошутил:

– Внимание, ты начинаешь говорить, как женщина, которую я люблю.

Элеана посмотрела на часы.

– Потом нам надо обязательно заехать в коттедж за мамой.

– В коттедж? – удивился Коннорс.

– Это дом, в котором я родилась, там жили мои родители. Мама всегда работает там по утрам – или в саду, или в доме, – пока мы находимся в Блу-Монде.

Она быстро утолила свою жажду. В машине было лучше, чем в коктейль-баре. У Коннорса в голове крутилась тысяча вещей, о которых он хотел сказать Элеане, но он никак не мог начать. В присутствии Элеаны это казалось ему нормальным и обычным и вызывало приятные воспоминания.

Элеана ощущала то же самое, но свои мысли она выразила вслух.

– Если бы ты знал, Эд, как я жалею, что все не может быть иначе! Я теперь оказалась в такой же ситуации, как когда-то и моя мать. Я тебя никогда не забуду… не смогу… Мы были многим друг для друга и немало испытали вместе… Я пыталась изгнать тебя из своего сердца, но не смогла. И это не только физическое чувство. Это шаль и цветы, которые ты мне подарил. Это то, что ты никогда не упрекнул меня за мое идиотское поведение с генералом Эстебаном. Это удовольствие, которое я получила на карусели. Это прогулки перед витринами магазинов Гвадалахары. Это электрический утюг, который ты достал для меня. Это воспоминание о тебе, спящем после проведенной в работе ночи…

Коннорс подумал, почему большинство людей стесняются показаться сентиментальными? Такие мгновения, как эти, являлись верхом мечты в такой прозаической жизни.

Элеана положила руку на его рукав.

– Я дорожу воспоминаниями о каждой минуте, которую мы прожили вместе. Ты мне нравишься, как никто раньше, Эд. И я только хотела бы… никогда не встретить тебя…

Они выехали уже за город, на тенистую дорогу. Коннорс нагнулся к ключу зажигания, чтобы выключить мотор, но Элеана остановила его руку.

– Нет, Эд!

Он запротестовал.

– Но я только хочу сказать тебе кое-что!

Элеана положила пальцы на губы Коннорса.

– Не желаю ничего слышать. Я по-прежнему хочу выйти замуж за Аллана, если только это возможно, а я полагаю, что это все-таки удастся. А что касается нас с тобой, то наши пути разошлись уже в Нуэво-Ларедо. И давай не будем снова начинать тяжелую сцену.

– Хорошо. Поживем – увидим, – согласился Коннорс и поцеловал пальцы, лежащие на его губах.

Коттедж оказался маленьким белым домиком с мансардой. Все вместе производило впечатление уюта, хотя дом и выглядел необжитым. Приусадебный участок был запущен. Около четырех акров крапивы и прочей сорной травы отделяли дом от зарослей вербы и кустов хлопчатника, которые росли по берегу реки. Во дворе возвышался старый, наполовину засохший вяз. Сад был великолепен. Позади синего бордюра из алиссума багрянка разных оттенков создавала фон для буйных красок шпажника, калифорнийских маков, петуний, жабрея, ноготков и цинний. Ночная красавица синего цвета, закрывшая свои цветки в эту полуденную жару, образовывала арку перед входом в дом. Дверь дома была открыта, так же как и окна. Теплый воздух надувал занавески, и они, казалось, стремились улететь из дома.

Одетая в свитер и шорты, в рабочих перчатках, Селеста сидела на террасе посреди садового инвентаря.

– Вот что любовь делает с женщиной, – заметила Элеана. – Мама так, содержит коттедж, будто ждет к обеду отца. Когда мы уезжаем в Чикаго, она прикрепляет к входной двери визитную карточку с нашим адресом. А пока мы здесь, она довольствуется тем, что оставляет ключ под ковриком и записку с несколькими словами на кухонном столе.

Селеста радостно замахала им рукой.

– Уже приехали? – крикнула она Элеане, а потом обратилась к Коннорсу: – Не чувствуешь, как бежит время, не правда ли, мис?гер Коннорс? Я успела сделать лишь половину того, что собиралась. – Она посмотрела на сад. – Он нравится вам, мистер Коннорс?

– Очень, – ответил Коннорс.

Его ответ относился в равной степени как к саду, так и к садовнику. В своем зеленом свитере Селеста была так же красива, как и Элеана. Эд без труда поставил себя на место Джона Хайса.

Элеана критически осматривала сад.

– Знаешь, мама, ты должна немного проредить эти калифорнийские маки. Они заглушают другие цветы…

Селеста еще больше измазала нос, потерев его перчаткой.

Они мне так нравятся! – Она сняла перчатки. – Но нас, вероятно, ждут к завтраку. Вы, наверное, оба проголодались. – Она улыбнулась Коннорсу. – Я сейчас буду готова, только надену юбку и кофточку.

Она послала Элеане поцелуй и скрылась в доме.

– Она восхитительна! – заметил Коннорс.

– Это любовь! – ответила Элеана. – У нее в жизни было немало плохого, и приятно видеть, как стойко она все переносит. Дядя Джон не лгал, когда говорил, что она мыла полы, чтобы вырастить меня!

Коннорс принялся рассматривать сад.

– Я понимаю, что имел в виду дядя, когда говорил о святилище. Отец и мать вместе посадили этот сад?

– Не думаю, – ответила Элеана. – Даже уверена, что нет. Вначале тут были дикие маки, потом уже мама стала сажать все новые цветы.

– Ты веришь, что он приедет сюда?

– Мой отец? – Элеана немного подумала, потом покачала головой, – Возможно, но я сомневаюсь в этом. Очень сомневаюсь, Эд.

– Почему?

– Потому что я разделяю твои взгляды на его характер. Пабло застал его в постели с Тамарой. Отец был вынужден убить его и бежать с Тамарой. Адвокат Санчес пригрозил ему, что все расскажет, и отец заткнул ему рот самым примитивным образом. Но я не верю, что он может быть настолько мерзким, чтобы явиться сюда и второй раз разбить сердце матери, впутывая ее в эту грязную историю.

– Это весьма спорно, – возразил Коннорс.

– Что же здесь спорного?

– Или ее сердце будет снова разбито, или возвращение мужчины, которого она любит, покажется ей достаточной компенсацией за перенесенные невзгоды.

Эд закурил сигарету и предложил ее Элеане. Вначале, она хотела взять ее, но потом покачала головой и отказалась.

– Нет, спасибо.

Послышался шум старой помпы, и внутри дома раздался звук льющейся воды. Потом сразу же занавески задернули, окна закрыли. Несколько минут спустя на пороге дома показалась Селеста, одетая в легкую белую блузку и юбку на «молнии».

– Не очень-то приятно быть женщиной, не правда ли? – сказала она Коннорсу с улыбкой. – Нужно всегда следить за собой, в то время как мужчина может одеваться как ему удобно. – Она заперла дверь на ключ и положила его под коврик. – Женщина может показывать свои ноги на пляже, но не в городе. – Селеста весело рассмеялась. – И, конечно, на лошади, в цирковом аттракционе.

Элеана смеялась вместе с ней, разглядывая лицо матери. Одно пятно грязи исчезло с лица, но другое осталось. Элеана намочила кончик носового платка.

– Подожди, дай мне стереть с твоего носа это пятнышко. И было бы неплохо, если бы ты воспользовалась моей губной помадой.

Селеста не возражала. Она взяла помаду и зеркальце у Элеаны, вытерла рот платком и, подкрашивая губы, обратилась к Коннорсу.

– Элеана очень строга со мной. Вы не находите, мистер Коннорс?

Смеясь, Коннорс повернулся, чтобы пойти и подогнать машину. Элеана остановила его, заметив, как в одном из окон развевается занавеска.

– Ты оставила одно окно открытым, мама. Хочешь я пойду и закрою его?

Селеста продолжала красить губы.

– Не стоит, в этом нет необходимости.

– А если пойдет дождь?

Селеста пожала плечами и отдала помаду и зеркальце Элеане.

– Дождя здесь не будет еще долго. А я собираюсь вернуться сюда после полудня.

Селеста, проведя рукой по волосам, убедилась, что ее прическа в полном порядке, но Коннорс увидел, что ее пальцы немного дрожат.

– Мы так надолго были разлучены, мой сад и я. Мне еще надо многое сделать. Вы нас отвезете к Джону, мистер Коннорс?

Коннорс дал задний ход, чтобы развернуть машину, и в этот момент бросил машинальный взгляд на открытое окно. Увиденное поразило его, как неожиданный удар грома. Он похолодел. Сначала он открыл рот и сразу же закрыл его.

Дымок от сигареты или сигары вился из открытого окна и растворялся в воздухе.

Глава 14

Аллан Лаутенбах подцепил вилкой кусочек жаркого.

– Тогда на втором круге Флитвинг бросился вперед, и я был вынужден сильнее натянуть поводья. Если я правильно запомнил, это был Бейрик, сын Сакры и Реда Вэлиэнта. Да, теперь вспомнил. Я купил его на прошлой неделе у английского полковника. Жеребенок был хорошей масти, это неоспоримо, но он еще не оправдал своей хорошей крови. Однако…

Коннорс был бы рад, если бы Лаутенбах подавился кусочком жаркого. Лошади и женщины – вот единственное, что его интересовало. И о женщинах он говорил то, что приличнее было бы рассказывать в баре, а не в домашней столовой.

Коннорс перестал думать о Лаутенбахе и посмотрел на Селесту, сидящую на другом конце стола. Она мало ела. Время от времени она улыбалась, как будто ей в голову пришла хорошая мысль, и проводила кончиками пальцев по щекам и губам. Когда ее спрашивали, она отвечала. Но только физически она присутствовала за столом.

Коннорс перенес свое внимание на Элеану. Та отвела глаза. Ее маленький подбородок упрямо выдвинулся вперед в явном усилии показать, что ее интересует рассказ Лаутенбаха.

«Эта даст ему жару, – подумал Коннорс, – если, конечно, я позволю ей выйти за него замуж!»

Эд оказался в странном положении. Он не мог довериться Элеане. Он боялся довериться Джону Хайсу. Оба они обожали Селесту и ради нее готовы были погубить его. Дождавшись конца обеда, Эд облегченно вздохнул.

В течение нескольких минут Селеста порхала по столовой, а потом заявила, что ей нужно вернуться в свой сад.

– Мне так много нужно сделать!

Элеана предложила:

– Если бы мы отправились в бассейн втроем? Мы можем воспользоваться машиной Аллана, подвезти маму, а потом уже поехать в клуб.

– Втроем? – удивился Аллан. Он взглянул в сторону Коннорса. – Ах, да, мистер Коннорс!

– Не рассчитывайте на меня, – произнес Коннорс. – Но я с удовольствием приму предложение довезти меня до города.

Элеана запротестовала, но затем согласилась.

– Как хотите. Сейчас слишком жарко, чтобы спорить. – Она улыбнулась Лаутенбаху, – Будет лучше, если мы переоденемся здесь, Аллан. Кабины в клубе ветхие, а дядя Джон еще не добрался до дирекции клуба, чтобы их привели в порядок.

– Понятно, – ответил Лаутенбах. – Понятно.

Селеста поправила подушки на диване, потом занялась букетом роз, который стоял в вазе.

– Мистер Лаутенбах – очаровательный человек. Вы не находите, мистер Коннорс?

– Нет, – бросил Коннорс, – не нахожу!

– Нет? – Селеста остановилась, немного ошеломленная, затем засмеялась. – А, я понимаю. Начинаю понимать, Вы один из старых поклонников Элеаны и приехали в Блу-Монд в надежде помешать ее браку. Я очень огорчена за вас, поверьте, мистер Коннорс. – Селеста ласково потрепала его по щеке. – Но любовь – это что-то трагическое. А девушка должна выйти замуж как можно удачнее. Я счастлива, что состоится этот брак. Лаутенбах – отличный муж для Элеаны. Она будет обеспечена на всю жизнь.

«Да-а, – подумал Коннорс. – И лошадьми тоже по самое горло».

Он поднял голову, увидев, как Элеана спускается по лестнице в купальном костюме и белом шелковом халатике, развевающемся у нее за спиной. Провокационная улыбка заиграла на ее губах, когда она обратилась к Коннорсу.

– Итак, решено? Вы не поедете с нами, Эд?

– Решено, – ответил Коннорс.

Лаутенбах следовал за Элеаной по пятам. Что бы ни говорили его юристы, Элеане нетрудно будет выйти за него замуж. Глаза его буквально выскакивали из орбит всякий раз, когда он смотрел на нее.

Селеста взяла свою сумочку.

– Если вы готовы…

Коннорс уселся на заднем сиденье машины вместе с Селестой.

Ветра больше не было, и занавески не колыхались в открытом окне коттеджа. Все застыло в неподвижности под солнцем. Даже цветы казались уснувшими. Коннорс помог Селесте выйти из машины, все время бросая взгляды на раскрытое окно.

Элеана поцеловала мать.

– Желаю тебе хорошо провести время, дорогая!

– Да, конечно, я постараюсь, – заверила ее Селеста.

Она вытащила из-под коврика ключ, вошла в коттедж, и вскоре все окна снова открылись.

Лаутенбах развернул машину.

– Ваша мать – очаровательная женщина, Элеана. После того что рассказал мне ваш дядя, я понял, что она сохраняет этот коттедж в память о вашем отце. Он давно, умер?

– Двадцать лет назад, – ответила Элеана.

– О, как это трогательно!

Они молчали до самого въезда в Блу-Монд. Весьма довольный тем, что Коннорс не собирается их сопровождать, Лаутенбах стал с ним любезнее.

– Куда вас завезти, мистер Коннорс?

– Безразлично куда, – ответил Коннорс.

– У вас очень интересная профессия, – продолжал Лаутенбах, бросая на Эда взгляд через плечо. – Мне часто хотелось начать писать. В моей жизни было немало интересных случаев, и я верю, что если бы захотел, то написал бы замечательную книгу.

Он остановил машину перед магазином скобяных изделий и подождал, пока Коннорс выйдет. Коннорсу было жарко, его измучила вся эта суета, а покровительственный тон Лаутенбаха действовал ему на нервы. Он был сыт Алланом. Вылезая из машины, он ответил:

– Со своей стороны, я вижу два препятствия для вас в написании книги.

Лаутенбах попался в ловушку.

– Какие?

– Лошади не умеют читать, – ответил Коннорс, – и, кроме того, вам бы пришлось писать под дверьми кабинетов.

– Эд! – воскликнула Элеана.

Машина должна была повернуть налево, но Лаутенбах вышел из машины и выпрямился на тротуаре перед Коннорсом. Его бледное лицо покрылось красными пятнами.

– Один момент, мистер Коннорс. Мне не нравится ваше замечание. Вы мне несимпатичны, больше того, я просто ненавижу вас. И я очень хотел бы знать, что вы здесь делаете. Элеана сказала мне, что не приглашала вас. Уверен, что я вас тоже не приглашал. Что же вы делаете здесь, в Блу-Монде?

– Эд, – снова крикнула Элеана, и в голосе ее прозвучала мольба.

Коннорс ударил кулаком левой руки по своей правой ладони. В нескольких дюймах от него соблазнительно выставлялся подбородок врага. Но драка с Лаутенбахом ничего не решала. Тот был вправе задавать эти вопросы.

– Скажем, что это касается моих дел, – ответил Коннорс. – А почему бы и нет?

Лаутенбах не был подлецом.

– Я спросил это у вас на тот случай, если бы вы захотели лично поговорить со мной.

Небольшая кучка зевак уже собралась около них. А они стояли тут, лаясь, как два пса, из-за женщины, да еще в такую жару.

– Ладно, Лаутенбах, – проговорил Коннорс. – Своей мужественностью вы производите на Элеану огромное впечатление. Поезжайте и примите ванну.

Он обошел машину, пересек улицу и вошел в банк. Секретарша Хайса встретила его очень любезно.

– Нет, я не видела мистера Хайса с той минуты, как он вышел отсюда сегодня утром с мисс Хайс и с вами. Ничем не могу помочь вам, мистер Коннорс.

– Тем хуже, я ведь пришел наудачу, – ответил Коннорс.

Дымок от сигареты, который он ясно видел, был совершенно реален, и Эд почувствовал облегчение, не застав Хайса. Он еще не решил, будет ли благоразумно доверится ему. Он многое бы дал, чтобы только узнать, что ему делать.

Дымок не был продуктом его воображения. Если Селеста прятала мужчину в коттедже, логично предположить, что мужчина этот – ее муж, которого она ждала двадцать лет. Но что же делать?

Утром, когда он оставил машину перед отелем, он поднял в ней стекла и запер дверцы. Машина все время стояла на солнце. Теперь руль жег руки, а в салоне стояла невыносимая жара. Коннорс опустил стекла и прошел пешком до бара, в котором утром угощал Элеану джином.

Шериф Томсон сидел на табуретке, навалившись на стойку. Он быстро пьянел, и ему уже трудно было сохранять равновесие. Его мутный взгляд немного прояснился, когда он увидел подходившего Коннорса.

– Вот как? Мой старый друг, мистер Коннорс! Крупный фрукт и автор детективных романов.

– Джимми пьян, – предупредил Коннорса Меси.

Шериф казался недовольным.

– Вижу, – сказал Коннорс, садясь подальше от Томсона.

– Не стоит осуждать его за это, – прибавил Меси и бросил предупреждающий взгляд на бармена. – Джимми и я, мы оба родились в Блу-Монде. И поскольку мы здешние и никогда не жили в другом месте, всякие дельцы, которые здесь верховодят, третируют нас, как невежд.

– Хочу пить, – изрек Томсон, икая.

Бармен колебался, но Меси сказал:

– Ты что, не слышал?

Бармен пожал плечами, наполнил стакан Томсона и обратился к Коннорсу:

– А вам что налить, мистер?

– Одно пиво, – ответил Коннорс.

Покончив со своим стаканом, Томсон повернулся, злобно взглянув на Коннорса.

– Фрукт, а вы что здесь делаете?

Эд ответил ему одним словом.

Томсон сделал вид, что не расслышал, а может, он и действительно не слышал.

– Фрукт вы или нет, но я вас сцапаю и закажу за решетку, как только получу ответ из Нью-Йорка. – Он снова с усилием повернулся к своему помощнику. – Позвони на почту!

– Я только что звонил туда, Джимми, – уверял его помощник, – и Чарли сказал, что ответ еще не получен.

– Невозможно! Невозможно, чтобы так было! – ворчал Томсон. – Я телеграфировал им в девять часов утра, – Он поднес стакан к губам. – Происходит что-то странное. Это напоминает мне историю блудницы и типа, у которого были кружева на кальсонах. Хотел бы я знать, кто это делает и как получается этот фокус.

Меси все время смотрел на дверь.

– Ну, допивай свой стакан и пойдем. Тебе необходимо немного поспать и протрезветь. Ну, идем, будь благоразумным, Джимми. Если мистер Хайс увидит тебя в таком состоянии, он заставит нас обоих вылететь в трубу…

Шериф Томсон не скрыл того, что он думает о Хайсе, но, допив свой стакан, позволил своему помощнику проводить себя до двери.

Коннорс посмотрел ему вслед. У него появилась дикая мысль – довериться Томсону и рассказать ему все. Естественно, сейчас об этом не могло быть и речи. Трезвым этот умный и ловкий человек был способен противостоять Хайсу. Пьяный – он был кретином.

Бармен убрал со стола стакан Томсона и вытер пролитое им вино.

– Славный тип – Джимми, – сказал он. – Такое о ним происходит раз в году. Похоже, у него возникла потребность выложить все, что у него накопилось на сердце. Да еще убийство Мака сильно повлияло на него. Мы все очень любили старого Мака.

– Не выпьете что-нибудь со мной? – предложил Коннорс.

– Большое спасибо. Выпью, что и вы, – поблагодарил бармен.

Он поставил для себя пиво и пошел к телефону, который находился на другом конце бара, но вскоре вернулся.

– Это вызывают вас, из Нью-Йорка. Служащий отеля говорит, что вас искали по всему городу и кто-то видел вас входящим сюда.

Коннорс подошел к телефону и взял трубку. Это был Шад.

– Ты можешь говорить? – спросил его агент.

Коннорс бросил взгляд на пустой зал.

– Немного.

Потом он подумал о телефонистке. Если Джон Хайс управлял шерифом, «Вестерн юнион» и почтой, не было ничего странного в том, что он контролирует и городской телефон.

– Но на твоем месте я не упоминал бы имен.

Связь была отличной, и он слышал Шада так же хорошо, – как если бы тот находился в этой же комнату.

– Так вот, – начал Шад, – человек, о котором я уже говорил тебе, снова приходил и спрашивал, видел ли я тебя. Естественно, я ответил ему, что нет. Тогда он мне сообщил, что они получили телеграмму от… ну да! Оттуда, где ты находишься, с просьбой выслать о тебе сведения. И он сказал, что они дали указание задержать тебя до тех пор, пока этот вопрос будет обсуждаться у генерального прокурора.

– Почему у генерального?

– Потому что они точно не знают, какова их юридическая компетенция. У них никогда еще не было подобного случая, и они не хотели бы посылать за тобой агента, прежде чем не узнают, как им нужно держаться.

– Ты видел К…?

– Да.

– Что он сказал?

– Он говорит, что это в наших интересах, поскольку приведет их к отправному пункту, и те, которые ищут твоего общества, должны будут начинать все сначала.

– Значит, – сказал Коннорс, – ты получил мою телеграмму?

– Сегодня утром. Я позвонил тебе к Хайсу, но мне там ответили, что ты поехал в город, и я попросил дежурного телефониста разыскать тебя. – Шад не мог скрыть своего энтузиазма. – Послушай, Эд, у меня есть для тебя еще приятные новости.

– Да?

– Я пока не могу категорически утверждать это, но один из самых влиятельных критиков большого издательства читал твою рукопись и позвонил мне сегодня утром.

– И что?

– Он сказал, что можно рассчитывать на него. Он заявил, что это самая сильная, самая впечатляющая вещь, какой он давно не читал, и мы оба можем гордиться ею. Я же тебе говорил это, старина! На нас сваливаются сокровища!

– Ты мне брат, Шад!

– Это ты теперь для меня брат, – кричал Шейфер, – А как там дела?

– Плохо пахнут, – ответил Коннорс.

– А… Ничего, держи меня в курсе дела, старина, – Энтузиазм Шада несколько упал.

– Рассчитывай на это, Шад, – пообещал Коннорс.

Он повесил трубку и вернулся к своему пиву. К черту Джона Хайса, Дональда Хайса, Селесту Хайс, Хайс-коттедж и Аллана Лаутенбаха! К черту Элеану! Теперь, после многих лет работы над грошовыми вещами, он попал в «большую игру». И надо же было случиться этой истории!

Покончив с пивом, Эд забрал сдачу, вернулся к машине и поехал к коттеджу. Подъезжая, он уменьшил скорость. Селеста не работала в саду, не сидела она и на пороге дома. Все окна в доме были открыты, но входная дверь закрыта. «Заперта на ключ», – подумал Коннорс.

Он проехал по дороге еще несколько миль, потом свернул на дорогу, ведущую на какую-то ферму. Спустя некоторое время он снова проехал мимо коттеджа. По-прежнему никаких признаков жизни ни в саду, ни во дворе, но на этот раз ему показалось, что он уловил какое-то движение за одной из занавесок.

Доехав почти до Блу-Монда, он свернул с дороги и направился к реке. На берегу реки рос гигантский дуб. Коннорс остановился под дубом и, не выходя из машины, принялся наблюдать за стариком, объезжающим лошадь.

Может, стоило сделать единственно правильную вещь? Вернуться к коттеджу, постучать в дверь дулом своего револьвера и потребовать объяснений? По разным причинам Эд не чувствовал себя способным на это. Ему было легко описывать своих героев, силой врывающихся в дом, но сделать это самому оказалось не так-то просто!

Он попробовал заставить себя сделать это. В сущности, он ведь не знал, что мужчина в комнате первого этажа был Дональдом Хайсом. Коннорс почувствовал, как вспотели его ладони, и вытер их о брюки. Если Джон Хайс обманывает его, то, безусловно, это он находился в доме. Хайс мог рассказать Селесте об истинной причине появления здесь Коннорса и разъяснить ей Все. Нетрудно было убедить ее, что нечего ждать разоблачений, столь для нее опасных. Хайс мог легко внушить ей, что лучше совершить еще одно преступление, чем разрушить иллюзии Элеаны относительно ее брака с Алланом Лаутенбахом. Селеста жаждала этого брака. Она обожала Элеану. Ее материнская любовь могла быть настолько же жестокой, насколько и нежной. В таком случае дымок от сигареты, дрожавшие пальцы Селесты, когда она подкрашивала губы, могли быть ловушкой, чтобы заманить его в западню. Если он проникнет в коттедж и будет там убит, после того как он отказался поехать купаться, Элеана подумает, что этот удар нанес ее отец. Хайс сумеет так представить дело, что до ушей Лаутенбаха ничего не достигнет. Дональда Хайса будут еще более тщательно разыскивать как убийцу, и история Элеа-ны и Эда останется навсегда погребенной.

Старик, возившийся с лошадью, поймал ее и привязал в тени дерева. Потом он подошел к дереву, под которым Коннорс остановил машину, и уселся на одной из нижних веток.

– Привет, – сказал он и тут же узнал Коннорса. – Скажите, вы не…

– …автор криминальных рассказов, нет? – закончил за него Коннорс.

Старик засмеялся.

– Вам все это говорят, так?

У него был заразительный смех, и Коннорс почувствовал, что его дурное настроение улучшилось.

– Ну, во всяком случае, в этом городе меня узнают!

Старик облокотился на дверцу машины.

– Меня зовут Карсон. Мак был большим вашим почитателем. Он так радовался, что встретил вас. А как идет следствие у шерифа? Удачно?

– Томсон пьян, – ответил Коннорс.

Старик не выглядел удивленным.

– Это как раз время его ежегодного запоя. Джимми отлично справляется с делами, когда все идет гладко. Но если случится что-нибудь более серьезное, на него нельзя рассчитывать. Джон Хайс давно уже вмешивается в его дела, ведь каждый раз, когда шерифу на голову сваливается неприятное происшествие, он в запое.

Старик отправил за правую щеку добрую порцию табака.

Коннорс неожиданно задал ему вопрос:

– Что за человек этот Джон Хайс?

Карсон немного подумал.

– Можно сказать, он – соль земли. Но у Джона есть свои недостатки, как и у любого смертного. Он хорош для друзей, плох для недругов. Его ничто не сможет остановить, если он наметил для себя что-нибудь. Но я жалею Джона… Я всегда жалел его. Единственное, что он по-настоящему желал в жизни, он не может получить.

– И это…

– Жену его брата… Джон всегда любил ее. Но он любил и брата. Вот почему то, что сделал Дон, стало для него ударом. – Карсон выплюнул коричневую слюну, целясь в жука, который сидел нa сучке, – Вместе с тем, мистер Коннорс, во всей этой истории есть одна вещь, которая меня всегда интриговала.

– Вы имеете в виду то, что Дон удрал с Тамарой?

– Гм… Красивой женщиной была эта Тамара, так что тут нет ничего удивительного. Она не походила на большинство цыганок. Конечно, теперь, когда прошло столько лет, о ней многие говорят плохое, например, что она спала со всеми в городе, прежде чем удрала с Доном. Но побеседуйте с каждым в отдельности, и каждый вам скажет, что в этом деле повинен ее дружок. На самом деле ни один человек не может похвастать, что он был с ней близок, так что остаются ее муж и Дон. Но я хотел сказать совсем другое.

– Что?

– В то время почтой заведовала Дженни Сильвер. Ее муж работал начальником станции. Курьезная это была пара! Но тут главное то, что «Вестерн юнион» и федеральная почта относились к одному ведомству. Теперь слушайте внимательно. Дон вернулся домой на целую неделю раньше. Если бы он телеграфировал Тамаре, чтобы она его ждала, телеграмму бы прочел Сильвер. Если бы Дон написал Тамаре, Дженни не удержалась бы, сунула нос в письмо и сказала бы об этом Селесте. – Старик замолчал, ожидая реакции со стороны Коннорса. – Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Нет, – признался Коннорс. – Очень сожалею, но ничего не понимаю.

Карсон снова нетерпеливо сплюнул.

– Может быть, Мак ошибся на ваш счет? Вы действительно пишете детективные романы? Слушайте же! Дон вернулся домой в два часа с молочным поездом. Он приехал неожиданно, и ни его брат, ни Селеста не встречали его на вокзале. В последний раз Дона видели той ночью, когда он направлялся по тропинке к своему коттеджу. Чтобы попасть туда, он должен был пройти мимо барака, в котором жили Пабло с Тамарой. Так вот, до этого места все идет хорошо… Но теперь объясните мне рот что: откуда Тамара могла знать, что Дон вернулся? Каким образом она могла быть предупреждена, чтобы избавиться от Пабло? Или это просто случайно Дон остановился на полдороге, чтобы сунуть нос в кровать Тамары в два часа ночи? Мне это кажется не очень-то логичным. Нужно было, чтобы Дон подождал, пока уйдет Пабло. Потом Пабло должен был неожиданно вернуться и застать Дона в своей кровати. Нужно было, чтобы Пабло угрожал Дону ножом или ружьем, чтобы Дон убил его. Дон вовсе не был человеком, способным всадить в спину нож ради собственного удовольствия. – А тело Пабло нашли в бараке?

– На пороге комнаты, один нож был зажат у него в руке, а другой торчал между лопатками. Одеяло и простыни были изрезаны ножом, мебель сломана. Да, там произошла хорошая драка! А вместе с тем я вспоминаю, что тогда очень удивился, что там было так мало крови.

Коннорс смотрел на реку и не слышал шума воды. Он, наконец, постиг! Он теперь знал, кто убил адвоката Санчеса. Он знал, кто убил Макмиллана. И он знал, кто ждет его в коттедже Хайсов. Стараясь не выдать своего волнения, он спросил безразличным тоном:

– А кто нашел тело?

– Джон, – ответил Карсон. – На следующее утро он пошел поговорить с Пабло относительно нового номера, так как в обязанности Пабло входило следить за канатом, на котором танцевала Тамара. Джон хотел купить кое-какое снаряжение, как только Дон вернется с деньгами.

– Понимаю, – произнес Коннорс и снова задал вопрос: – Макмиллан мне кое-что рассказывал перед смертью, и я думал об этом не раз… Вы были в тот день в цирке, когда рабочие сорвали брезент, отгораживающий угол, где обычно одевалась Селеста?

– Да, был. – Выцветшие глаза Карсона зажглись При этом воспоминании. – Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо в своей жизни видел. И я никогда не считал, что Селеста поступила как девка, как это расценил Дон. Ба! Скажем, почти как девка. Она была молода, красива и знала это. Она знала, как действовало ее обнаженное тело на присутствующих мужчин. Ведь она была женщиной, и ей это нравилось. Если $ы я родился женщиной, мне тоже было бы приятно сознавать свою красоту. Поверьте, мистер Коннорс, это было великолепно. Ночь, ветер, свет прожекторов, ржание лошадей, рычание львов и трубные звуки слонов – это было похоже на конец света. Каждый присутствующий мужчина понял, что должен был испытать Адам, когда впервые увидел Еву.

– А Джон Хайс присутствовал при этом?

– Да, он тоже был там. И он как дьявол накинулся на Дона, когда тот, злобно глядя на Селесту, назвал ее шлюхой. Джон сказал ему, что Селеста отлично держалась в такой ситуации. И добавил, что если Дон еще раз Поднимет на Селесту руку, то, несмотря на то что Дон ему брат, он… убьет его… – Голос старика стал тише и последние слова он произнес неуверенно. – Ладно! – Сказал он наконец. – Ладно! – Он отошел от машины. – Мне кажется, лучше заняться своей лошадью.

Коннорс еще некоторое время сидел и смотрел на старика, а потом направился в Блу-Монд.

Вся восточная сторона улицы теперь находилась в тени, поэтому на ней было больше пешеходов, машин и повозок фермеров, выстроившихся вдоль тротуара. Эд остановился перед аптекой. Аптекарь выполнял какой-то заказ, служащий мыл стаканы, две школьницы пили шоколад и смеялись.

Коннорс прошел в телефонную будку и вызвал дом Хайса.

– Говорит Коннорс. – Представился он служанке, которая ему Ответила. – Мисс Хайс вернулась?

– Нет еще, – ответила служанка.

– А мистер Хайс дома?

– Нет, его тоже нет. Я огорчена…

– Ничего, – прервал ее Коннорс. – Вы сможете кое-что передать ему? Скажите, что я уехал в Сан-Луис по делу, о котором мы говорили сегодня с ним в его конторе, и что я не вернусь к обеду. Скорее всего, вернусь очень поздно. Может быть, даже не раньше завтрашнего утра.

– Да, сэр. Я передам ему все это, мистер Коннорс, – ответила служанка.

Коннорс еще немного постоял перед телефоном, после того как повесил трубку. В такой же момент в одном и! его романов герой поворачивается и сталкивается нос к носу с убийцей, который смотрит на него ненавидящим взглядом, направив дуло револьвера.

Коннорс повернулся и посмотрел вдоль улицы. Ничего не изменилось. В аптеке, кроме него, были только он сам, аптекарь, служащий за стойкой и две хохочущие школьницы.

Глава 15

Удушающая жара стояла слишком долго. Должен был пойти дождь. Он начался внезапно.

Выйдя из цветочного магазина, расположенного около отеля, Коннорс сел в машину, выбрался из города и поехал по дороге, ведущей к дому Хайса. Было немногим больше девяти часов, когда он остановил машину ярдах в пятидесяти от основной дороги и пешком направился к дому. Не прошел он и десяти ярдов, как вымок до нитки. Дождь барабанил по полям его шляпы и стекал по лицу и рукам. Ему это нравилось. Было свежо, бодро и чисто.

Перед домом стояли четыре машины: «линкольн» Джона Хайса, «ягуар», принадлежащий Аллану Лаутенбаху, новый «бьюик» Элеаны и «плимут» образца тысяча девятьсот тридцать девятого года.

Окна из-за дождя были прикрыты. Прижавшись к дереву, Коннорс наблюдал за семейным обедом.

Сцена была такая же, как и накануне. Лаутенбах говорил один. Селеста делала вид, что ее интересует разговор, Элеана скучала и выглядела чем-то озабоченной. Она терла губы, щеки, проводила рукой по волосам. Хайс тоже, казалось, нервничает. Он делил свое внимание между Селестой и прикрытыми окнами. Один раз он встал и совсем закрыл одно из них. С левой стороны его пиджак все так же оттопыривался.

Покинув свой наблюдательный пост, Коннорс пересек лужайку и встал под окном, прижавшись спиной к стене. Отсюда он ничего не видел, но мог слышать разговор. Говорил опять Лаутенбах.

– Грязная и старомодная дыра – это Монте-Карло. В особенности это стало заметно после войны. О! Конечно, мы заедем туда, но люди, главным образом, едут в Беарриц. Я хочу сказать, те люди, с которыми мы будем путешествовать.

– А что вы делали во время войны, Аллан? – Голос Элеаны наводил на мысль, что она чем-то обеспокоена.

Лаутенбах казался изумленным таким вопросом.

– Ну, что… я работал вместе с отцом, разумеется. И потом мы организовали приемные дни в Вашингтоне. У нас были контракты с армией и флотом. Дело касалось питания людей.

– А! – сухо произнесла Элеана.

«Тише, малютка, – подумал Коннорс, – не забивай свою красивую головку подобными мыслями. Ты ведь собираешься замуж за этого парня. Не забывай это!»

Селеста нарушила неловкое молчание, громко воскликнув:

– О, в «Плей-Хаузе» идет новый фильм Уолта Диснея, цветной. Не хочешь пойти посмотреть, Элеана?

– Нет, мама, – ответила Элеана. Послышался шум отодвигаемого стула. – Вы меня извините, Аллан, но я хочу пойти к себе. Или купание, или коктейли, или дождь, или не знаю отчего, но у меня разыгралась мигрень. Вас не очень огорчит, если мы не поедем сегодня в «Гранд»?

Следующий стул двинулся по паркету.

– Ну, конечно, нет, Элеана. Идите отдыхайте. – Лаутенбах рассмеялся. – И не беспокойтесь обо мне. Я чуть позже поеду в «Гранд» и немного поиграю там.

Он прибавил, вероятно, обращаясь к Джону Хайсу:

– Нам вчера вечером повезло. Элеана проиграла несколько долларов, но я выиграл почти две тысячи…

Хайс первый раз заговорил с того момента, как Коннорс занял свой наблюдательный пост.

– Мне нужно будет поговорить с Мики. Если вы будете выигрывать, он не станет вам мешать. Он войдет к вам в доверие, чтобы потом получше ощипать вас. Мики всегда был самым ловким в карточных делах. Я не один раз испытал это на себе.

Лаутенбах засмеялся.

– В конце концов, дело ведь идет лишь о деньгах!

Элеана пожелала доброй ночи матери, дяде и Аллану. Между каждым пожеланием спокойной ночи наступала пауза, и Коннорс представлял себе, как Элеана по очереди целовала их. Когда очередь дошла до Лаутенбаха, он почувствовал спазм в желудке. Он считал, что любовь нетерпима, и сам подвергал себя испытаниям.

Когда Элеана покинула комнату, Селеста спросила!

– А вы, Джон? Вы ничего не имеете против кино?

Хайс казался утомленным.

– Нет, не сегодня вечером. Но я должен поехать в го» род, чтобы заняться неотложным делом, и с удовольствием отвезу вас в своей машине.

– В этом нет необходимости, – заявила Селеста. Ев французский акцент был очень заметен в этот вечер, – Когда Аллан и Элеана заехали за мной сегодня после полудня в коттедж, я просила их остановиться у гаража, чтобы узнать, готова ли моя машина. И она готова. Все, что следовало заменить – какие-то сегменты или что-то вроде этого, – они заменили. – И добавила с недоумением в голосе: – Вот поэтому она и поглощала так много масла. А теперь посмотрим…

Лаутенбах опять рассмеялся.

– Вы очаровательны, миссис Хайс! Если бы я не был влюблен в вашу дочь, я бы влюбился в вас.

– Может быть, мы пройдем в гостиную? – сухо проговорил Хайс.

Коннорс под дождем вернулся к своей машине. Он узнал все, что хотел: где обитатели дома Хайса проведут последующие чары. По крайней мере, собираются это сделать.

Проезжая через Блу-Монд, он увидел свет в конторе шерифа и разглядел силуэт Томсона. Видимо, шериф все еще ожидал ответа на свою телеграмму, перехваченную Джоном Хайсом.

Все окна коттеджа оказались закрыты, за исключением одного, в котором виднелась щель в два пальца шириной. Окна прикрывали ставни, но между ними пробивался свет, который не мог быть ничем иным, как светом от керосиновой лампы.

Свет заинтересовал Коннорса. Потом ему показалось, что он понял, в чем дело. Проблема, стоящая перед ним, должна была решиться сегодня или никогда. Шериф Томсон, не получив телеграммы, не выполнил приказ, и в прокуратуре Нью-Йорка могли забеспокоиться. Могли даже выслать специального агента в Блу-Монд.

Коннорс отъехал от коттеджа на добрую четверть мили, оставил машину на обочине дороги и под дождем вернулся к дому. Не было никакой необходимости идти осторожно, шум дождя покрывал все звуки.

Подойдя к коттеджу, он остановился в тени террасы, чтобы немного освоиться и стряхнуть со шляпы воду, Прежде чем попытаться войти в дом. Дверь была заперта на ключ, которого не оказалось Под ковриком.

«Еще одна приманка, – подумал он. – Нужно создать препятствие мухе, которая стремится в помещение паука. Муха не должна надеяться, что для нее будет открыта дверь в дом человека, замешанного в тройном убийстве».

Коннорс обошел вокруг дома и нашел кухонное окно, не закрытое ставнем. Он открыл окно, влез на подоконник и постоял на нем немного, пока глаза его не привыкли к темноте более плотной, чем снаружи.

В кухне стоял запах нежилого помещения. Под окном находился стол. Коннорс сел на него и снял свои мокрые ботинки, прежде чем ступить на пол. Вполне возможно, что он ошибся и Дональд Хайс ожидает его в комнате е лампой.

Внутри шум дождя раздавался Даже сильнее, чем на улице. Он сердито стучал по крыше, по ставням, бил в стекла.

Коннорс пытался зажечь спичку, но его рука была мокрой, а коробка отсырела. Он бросил спички и вытащил револьвер, лежащий в его кармане. Неважно, что он был мокрым.

Кухня выходила в маленькую столовую, а столовая – в небольшую гостиную. Желтый свет лампы давал достаточно света, чтобы Коннорс мог различить убранство гостиной. Мебель оказалась хорошей, со вкусом подобранной. Кресла выглядели вполне комфортабельными, там лежали журналы, а плюшевый потрепанный медвежонок, вероятно, принадлежавший Элеане, сидел в маленьком кресле рядом с куклой. Горло Коннорса сжалось: Селеста Сохранила эту комнату такой, какой она была двадцать лет назад.

Эд дошел до лестницы и прислушался. Со второго этажа не доносилось никаких звуков за исключением шума дождя, барабанящего по крыше. Он шагнул на первую бтупеньку. Лестница была крепко сколочена и не скрипела. Может быть, было бы лучше, если бы плотник оказался менее добросовестным работником.

Он поднялся по ступеням и достиг лестничной площадки, которая, расширяясь, переходила во что-то, напоминающее маленькую прихожую. Оттуда вели две двери. Они были открыты. В комнатке, выходящей на заднюю сторону дома, стояли маленькая кровать и кресло, похожее на то, что он видел в гостиной.

В другой комнате на столе, как раз позади двери, стояла лампа. Там находились двуспальная кровать, придвинутая к стене, и перед окном ночной столик с подсвечником и Библией. Кровать была застелена, но покрывало еще носило следы лежавшего тела и было разорвано у изголовья.

Коннорс рассмотрел окурки, лежащие в пепельнице. Половина их была испачкана губной помадой. Сквозь открытые занавески гардеробной Коннорс увидел много мужской одежды. Дональд Хайс не имел времени уложить свой чемодан, как и Тамара.

Эд сел на кровать и взял Библию, старую и потрепанную. Она сама раскрылась на главе четвертой со стихами восемь, девять и десять. Страница оказалась чуть испачканной: как видно, читающий часто водил пальцем по строчкам. Коннорс положил револьвер на кровать и стал читать.

«8. И задал Авель вопрос брату своему Каину, но Каин не стал отвечать, а бросился на него и убил его.

9. Сказали родители Каину: – Где брат твой, Авель? Тот ответил: – Разве я сторож брату моему?

10. И сказал Бог: – Что ты сделал? Кровь брата твоего взывает ко мне с земли!»

Коннорс положил Библию и взял револьвер. Потом, слишком взволнованный, чтобы сидеть, он стал расхаживать по маленькой комнате, время от времени бросая взгляд в прихожую, чтобы убедиться, что никто не поднимается по лестнице.

В ящике туалетного стола, стоящего в углу, он обнаружил связку писем. Они были перевязаны красной лентой, и это напоминало ему те черновики, что хранила Элеана. «Скажем, это на память. Я перевяжу их красной лентой».

Коннорс снова сел на кровать и развязал ленту. Первое письмо было от Дональда, которое тот написал вскоре после свадьбы. Почерк – твердый, мужской – походил на тот, которым было написано письмо, показанное ему Джоном Хайсом в банке.

Коннорс отложил его и принялся за другое. Оно было написано на следующий день после рождения Элеаны. В нем Дональд Хайс говорил о своей любви к жене и радости по случаю рождения дочери. И на первом, и на втором письмах остались следы слез.

Коннорс положил второе письмо и хотел уже взяться за третье, но тут ему показалось, что какая-то дверь внизу открылась и тут же закрылась. Схватив свой револьвер, он вышел на лестничную площадку и спустился по лестнице.

У него возникло ощущение, что струя свежего воздуха смягчила затхлую атмосферу гостиной. Но входная дверь все так же была заперта на ключ. В гостиной никого не оказалось. Весь в холодном поту, Коннорс обследовал столовую и кухню, но и здесь никого не обнаружил. Видимо, шум, который ему послышался, явился результатом его расшалившихся нервов. Совершенно измученный, словно после тяжкого труда, Коннорс снова поднялся по лестнице и вернулся в комнату.

Два следующих письма не заинтересовали его – в них он не нашел ничего, чего бы уже не знал. В одиннадцатом, предпоследнем письме Дон усиленно молил Селесту о прощении за то, что ударил ее. Это письмо Дон написал из отеля в Оклахома-Сити, но, поскольку на конверте не было ни почтового штампа, ни погашенной марки, Коннорс предположил, что Дональд Хайс подсунул его под дверь комнаты жены или подложил на столик в комнатушке цирка, где Селеста переодевалась. Как и другие письма, оно также было залито слезами.

Коннорс положил его на уже прочитанные письма и принялся за последнее. На бумаге стояла марка отеля в Балтиморе, а на конверте – почтовый штамп от 16 февраля 1931 года. Письмо начиналось в радостном тоне:

«Моя дорогая!

Похоже, дело в шляпе. Я сегодня завтракал с Мак Гивни в „Голливуд Браун Дерби” и мне показалось, что он вполне удовольствуется теми гарантиями, которые мы можем предложить и…»

Письмо продолжалось в деловом тоне – об интересах его и Джона относительно срока платежей. Потом Дональд Хайс переходил к общим впечатлениям. Он впервые оказался в Калифорнии, некоторые вещи его ошеломили, и он детально описывал их Селесте. Он рассказал об одном визите на киностудию, о рыбной ловле в Каталине, о вечере, который он провел на китайской вилле, и об Оливер-стрит. Он ездил в Голливуд-Бойл и нанял машину, чтобы отправиться в Таузанд повидать лучших друзей по цирку. Эта последняя встреча оставила у него наиболее сильное впечатление. Он с энтузиазмом говорил о маленьких городках и о кинозвездах, которые начинали покупать ранчо и земли в Черман-Уэк, Энсиноте и Тарциане. Но особенное восхищение Дональда вызвала калифорнийская флора:

«Необходимо, чтобы ты повидала этот край, Селеста. Он весь из гор и долин, теперь совершенно зеленых, так как здесь лето. Я проехал на машине вдоль прекрасных роз, вьющихся по деревьям, эвкалиптов и цветущих акаций. Здесь есть такие разновидности маков, которые, как мне сказали, могут расти где угодно, если климат хоть немного соответствует местному. В Таузанде я нашел нашего старого приятеля Джимми Келли. Ты помнишь Джимми? Мы встретились о ним в Милбахе, в Канзас-Сити, где он держал цирк, и он шутя сказал мне, что мы выбиваем у него землю из-под ног. Возвращаясь к тому, что я уже писал, хочу сообщить тебе, что его жена дала мне семена маков, целый пакет, чтобы попробовать посадить их в нашем саду. И Джимми сказал, что если это удастся, то он постарается доставить нам также саженцы эвкалиптов и акаций…»

Коннорс прочел это место, потом надел свою мокрую шляпу и остался так сидеть, держа письмо в руках. Значит, так! И все эти долгие годы доказательства были тут, на глазах у всех жителей Блу-Монда. И никто этого не понял!

Дождь усиливался. Коннорс собирался положить письмо к другим, когда внезапно, одним движением, вскочил на ноги. Теперь это уже точно не нервы. Шум исходил не с улицы, а из дома. Он ясно расслышал глухой удар, потом грохот, от падения тяжелой вазы, разлетевшейся на куски. Коннорс взял со стола лампу и направился к лестнице. Там, внизу, при бледном желтом свете лампы он увидел большой осколок какой-то вазы, которого раньше не видел.

Одной рукой сжимая револьвер, другой держа лампу, Коннорс стал осторожно спускаться по лестнице. Сильный удар сзади выбил из его рук лампу, и, прежде чем он успел обернуться, ему показалось, что его голова разлетается на куски от страшного удара чем-то железным, нанесенного твердой рукой. Револьвер последовал за лампой.

Шум, услышанный в первый раз, был не в его воображении. Это убийца Пабло, Санчеса и Макмиллана вошел через переднюю дверь. Увидев спускающегося по лестнице Эда, преступник спрятался за креслом или, может быть, за портьерами в гостиной. Потом, воспользовавшись тем, что он обследовал столовую и кухню, убийца поднялся по лестнице и ждал его в комнате Элеаны.

Снопы красных искр вырвались из лампы, полетевшей вниз и упавшей у окна. Загорелись занавески. Ослепнув от льющейся крови, отупев от боли и неожиданной атаки, Коннорс повернулся на полу, полубессознательным движением схватил напавшего на него. Эду стало не по себе. Значит, он не ошибся!

Тело, до которого дотронулась его рука, было нежным и мягким. Дональд Хайс был мертв. Мертв уже двадцать лет. Что касается Джона Хайса, если только он продолжал держать в руке трубу, оглушившую Коннорса, то нужно было признаться, что у него оказалась грудь женщины…

То, что схватили пальцы Коннорса, было голой грудью, теплой и нежной грудью женщины. Грудью, которая должна выкармливать ребенка. Грудью, о которой мечтает мужчина. Грудью самой Евы…

Глава 16

Благодаря притоку воздуха в открытую дверь, пламя быстро охватывало все вокруг. Коннорс пришел в сознание и почувствовал, что задыхается. Он лежал на полу лицом вниз. Плотные клубы дыма поднимались над лестничной клеткой, в гостиной полыхало. Жара стояла невыносимая.

Эд лежал почти у самого края лестницы.

Он взглянул на прихожую и комнату Элеаны. Когда он упал, пламя-уже лизало лестницу. Через несколько минут огонь перекинулся наверх. И вдруг загорелся весь этаж. С трудом восстановив дыхание, Коннорс встал и попробовал открыть окно. Шпингалеты не поддавались. Он попробовал еще раз.

Новая порция свежего воздуха увеличила пламя. Гудение усилилось. Коннорс взобрался на подоконник, и в лицо ему хлынули потоки воды. Он подставил дождю голову и плечи и, повернувшись, упал вниз. Клумба с лилиями смягчила его падение, и, собрав все свои силы, Эд откатился подальше от горящего дома. Затем, на четвереньках, он постарался отползти еще дальше, вдыхая свежий воздух и наполняя им легкие. Потом он растянулся, прижавшись щекой к «земле, и смотрел на коттедж, объятый огнем.

Огромный язык пламени вырвался из окна, из которого он только что выпал, охватил стену и перекинулся на крышу. Пока он смотрел, огонь схватил крышу в трех местах, споря с дождем и ветром. Вскоре заполыхал фасад дома, и через короткое время все было кончено.

Недалеко на дороге Коннорс услышал характерный звук отъезжающего автомобиля и поднял голову. Раздался шум мотора и скрежет коробки скоростей. Две фары зажглись и стали быстро удаляться в сторону Блу-Монда.

Коннорс перевернулся на спину, подставил лицо под дождь и лежал до тех пор, пока не почувствовал в себе достаточно сил, чтобы подняться. Вставая, он обнаружил, что находится в саду Селесты. Он нагнулся и сорвал один мак. Потом взял его в рот и, еле передвигая ноги, часто останавливаясь, направился к машине.

Теперь в Блу-Монде колокол бил тревогу. «Надо было двадцать лет назад бить тревогу», – подумал Коннорс.

Когда он добрался до дома Хайса, он увидел перед домом только «линкольн» и «бьюик». Ни «ягуара», ни «плимута» там не было. Коннорс остановил машину, вошел в дом, пересек огромную гостиную и поднялся по лестнице, не встретив ни души.

В своей комнате он зажег свет и снял мокрую одежду. Затем, достав из чемодана чистые трусы, прошел в ванную комнату, размышляя, где достать себе другие ботинки. Он приехал с одной парой, и они сгорели вместе с домом. Коннорс закрыл дверь ванной комнаты и посмотрел в зеркало на свое лицо. Удар сделал больше, чем он думал. Мерзкий шрам тянулся через его правый висок, а мокрые от дождя волосы пропитались кровью. И только благодаря надетой шляпе он избежал худшего.

Эд сделал теплый душ и, как мог, отмыл волосы. И тут он услышал, как в его комнате открылась и закрылась дверь. Он допустил ошибку, вернувшись в дом Хайса! Он был просто идиотом! Его видели уезжающим Из коттеджа! И его искали! И тот, кого искали, теперь найден!

Около двери ванной комнаты раздался голос Элеаны!

– Это ты в ванной, Эд?

Коннорс облегченно прислонился к стене.

– Да. Что случилось?

– Я хочу поговорить с тобой, – сказала Элеана. Она подождала немного, потом добавила: – Мне показалось, что я слышала, как ты поднимался по лестнице. – Эд подумал, что она плачет. – Я… я жду тебя несколько часов, Где ты был, Эд?

Коннорс надел трусы.

– Не все ли тебе равно?

– Я прошу тебя, Эд, выходи! Мне необходимо поговорить с тобой!

Коннорс начал вытираться.

– Последнее прости, да? Я очень сожалею, моя дорогая. Но наши пути разошлись в Нуэво-Ларедо!

– Нет! – запротестовала Элеана. Она не переставала плакать. – Нет, прошу тебя, Эд, не будь злым. Я виновата и сознаю это!

Коннорс прислонился к двери.

– В чем ты виновата?

– В отношении нас. Я имею в виду Аллана. – Элеана всхлипнула. – Я не могу выйти за него замуж. Я не хочу.

– И давно ты пришла к такому решению?

– Сегодня после полудня, вечером, во время обеда, я думала, что умру, когда не увидела тебя. Я решила, что ты, может быть, больше не вернешься. – Ее голос звучал так, будто она стояла, прислонившись щекой к двери. – Я умру, если ты снова бросишь меня. Я люблю тебя, Эд! Ты слышишь? Я люблю тебя!

– Да? Я считал, что существуют только биологические эмоции.

– Это помогает, но это не все! – возразила Элеана.

– Тогда скажи мне, как быть с деньгами Лаутенбаха? Что ты будешь делать?

– Мне наплевать на них, Эд! – воскликнула Элеана. – У мамы была своя жизнь, и мне больно, что она была такой трагичной. Я очень хочу сделать для нее все, что возможно. – Элеана произнесла отчетливо последнюю фразу: – Но я выйду замуж за тебя!

– Это что, предложение руки и сердца?

– Да.

– Я люблю тебя, малышка! – ответил Коннорс. – Я полюбил тебя в тот момент, как увидел на углу Такубы.

Элеана не хотела больше ждать.

– Тогда выходи, Эд, и поцелуй меня.

Коннорс открыл дверь, и Элеана упала в его объятия. Потом она увидела его лицо и отступила на шаг. Эд боялся, что она начнет кричать. Через минуту дрожащим голосом она спросила:

– Кто это сделал, Эд?

Коннорс нежно поцеловал ее. Поцелуй Элеаны не зажигал, не воспламенял его. Несмотря на горький вкус слез, ее губы были нежны и свежи, верны и обещающи. С такого поцелуя следовало начинать.

Коннорс еще мгновение прижимал ее к себе. Потом заговорил настолько же спокойно, насколько спокойной была в этот момент его любовь.

– Ты все узнаешь через несколько минут, Элеана, Но чтобы избавить меня от труда дважды рассказывать неприятную историю, дай мне спокойно одеться. Потом мы пойдем повидаться с твоим дядей.

Элеана подняла глаза.

– Это дядя Джон сделал тебе такое?

– Нет, – ответил Коннорс, – это не он. Я был очень несправедлив по отношению к нему. Он действительно такой, каким ты представила его мне.

Коннорс подобрал мокрую одежду и вынул письмо, которое он сунул в карман пиджака. Потом надел чистую рубашку и костюм, купленный им в Блу-Монде.

– Где твои ботинки? – спросила Элеана.

– Это составляет часть моей истории, – ответил Коннорс.

Одевшись, он повел Элеану вниз по лестнице к комнате Джона Хайса.

Коннорс поднял руку, чтобы постучать, но в это время Хайс открыл дверь. Он увидел Элеану и приказал ей:

– Ты бы лучше оделась, Элеана. Надень платье и поедем со мной. Эти бездарные кретины! Они допустили, что сгорело все сверху донизу, и теперь – зовут меня!

– Что сгорело сверху донизу? – спросила Элеана.

– Коттедж твоей матери, – объяснил Коннорс.

Увидев его, Хайс перестал натягивать куртку.

– А! Вы вернулись! – Он посмотрел на молодого человека, и лицо его исказилось. – Это Дон или грузовик?

– Ни тот, ни другой. Ваш брат по-настоящему мертв, мистер Хайс. Он умер в ту же ночь, когда вернулся в Блу-Монд из Калифорнии.

Пальцы Элеаны впились в руку Коннорса.

– Откуда ты это знаешь! И откуда ты знаешь, что коттедж сгорел?

– Потому что я приехал оттуда, – ответил Коннорс. – Ботинки, о которых ты спрашивала, сгорели там же. Я думаю, что там все сгорело.

Джон Хайс вытащил сигарету из кармана и стал разминать ее.

– Вы можете доказать, что мой брат мертв? Что мой брат Дон умер именно тогда, когда вы говорите?

– Да, я могу это доказать.

Джон Хайс посмотрел на свой кулак, в котором он сжал сигарету. Потом разжал его и дал табаку высыпаться на ковер.

– Я боялся этого, – сказал он наконец. – Несколько лет этого опасался. – Пожав плечами, он открыл пошире дверь своей комнаты, – Входите, пожалуйста, входите, прошу вас, мистер Коннорс.

Глава 17

Джон Хайс поставил свой стакан, когда услышал, как остановилась машина перед домом.

– Это мама, – сказала Элеана.

Она опустила занавеску и села в кресло около камина.

Селеста принесла с собой свежесть улицы. Несколько дождевых капель еще блестели на ее волосах. Она вытерла руки, потом направилась к Джону Хайсу.

– У меня для вас неприятная новость, Джон, – сказала она. – Меня вызвали из кинотеатра, чтобы сообщить, что сгорел коттедж. Остался только пепел.

Хайс посмотрел на свою потухшую сигарету.

С ноткой нетерпения в голосе Селеста продолжала:

– Ну что ж? Почему вы ничего не говорите, Джон? Вы знаете, как много значил для меня этот коттедж. – Селеста повернулась к Элеане. – Ты поссорилась со своим дядей?

– Нет, мы не ссорились. – Элеана разговаривала с матерью, словно с чужим человеком.

– Элеана! – воскликнула уязвленная Селеста.

Она сняла свой плащ и, повернувшись, чтобы положить его, увидела Коннорса. Все ее оживление мгновенно исчезло.

– О! – выдохнула она. – Я вижу…

Она закрыла лицо руками и зашаталась, будто собиралась потерять сознание. Джон Хайс подскочил к ней и держал за руки.

– Вы должны были сказать мне, Селеста! Вы должны были позволить мне помочь вам!

Он довел ее до кресла и налил коньяка.

Селеста жестом отказалась от него.

– Нет, спасибо. Я рада, – обратилась она к Коннорсу, – очень рада. Вы не хотите поверить мне, мистер Коннорс? – Ее слова сопровождались улыбкой. – Элеана тоже рада. Она вас любит, значит, ненавидит меня. Это в порядке вещей. Но я все же счастлива, что вы выбрались из коттеджа.

Селеста снова закрыла лицо руками.

– Это вы убили Дона, Селеста? – спросил Хайс.

Селеста подняла на него глаза.

– Да, думаю, что могу сказать, что я его убила, Джон. Даже если не моя рука держала нож. – Она отпила из отвергнутого недавно стакана. – Но как вы могли узнать об этом, мистер Коннорс? Меня это больше всего беспокоит. Без сомнения, все могло раскрыться в любой момент. И это могло случиться очень скоро…

– Я этого не знал, – признался Коннорс. – Если вы имеете в виду историю, которую я написал, использовав рассказ Элеаны, то я переделал ее так, как мне казалось более правдоподобным вот и все.

– Я думала, что умру, когда прочитала ее, – сказала Селеста. – Раньше я часто мечтала о смерти. – Она снова закрыла лицо руками. – Помните, в вашей истории вы дали мне в любовники Джона… – Она похлопала Хайса по руке. – Я часто хотела и этого. Я ведь плохая женщина, не правда ли?

– Нет, – вырвалось у Хайса из глубины сердца.

Селеста посмотрела на Коннорса.

– Итак, это была только детективная история. А я-то думала, что вы все знаете. Когда вы позвонили из отеля и спросили Элеану, я еще больше в этом уверилась, – С безнадежным видом она заломила руки. – И у меня не было денег, чтобы купить ваше молчание! Тогда, чтобы скрыть свою старую ошибку, я сделала то, что считала необходимым.

Хайс встал на колени перед креслом, в котором сидела Селеста.

– Это вы убили Мака, Селеста?

Она утвердительно кивнула головой.

– Когда поехала покупать цветы к столу… Я знала о той лестнице. Знала, что ружье хранится в шкафу. Я приняла Макмиллана за мистера Коннорса. И когда увидела, что ошиблась, уже не могла исправить того, что сделала.

– Я следил за вами. – Голос Хайса был удивительно спокоен. – Я также следил и за вами, мистер Коннорс. Это меня вы приняли за Дона. Я поступил так, потому что был более или менее уверен, что его здесь нет. Но вместе с тем это не исключалось.

– Вы знали, что это я убила Макмиллана? – удивилась Селеста. – Но почему же вы ничего не сказали, Джон?

Хайс покачал головой.

– Нет, я не был полностью уверен и узнал об этом лишь сейчас, Селеста. Я только спрашивал себя, почему телефонный звонок человека, с которым у Элеаны было приключение в Мексике, взбудоражил вас до такой степени. Но когда я увидел Коннорса, входящего в отель, й вас у цветочника, то обругал себя дураком и ревнивцем и вернулся сюда, чтобы отвезти Элеану в Блу-Монд.

– Я взяла розы с собой в комнату, – объяснила Селеста. – Я глубоко сожалею, что так произошло с Маком. Я очень сожалею обо всем, что я сделала. Я доставила вам столько неприятностей и разбила вам сердце.

Коннорс наблюдал за лицом Селесты. Она была нормальна в обычном смысле этого слова, но годы – годы тоски и физического отречения – нарушили устойчивость ее моральных принципов и побудили к импульсивным, неконтролируемым действиям.

– Но почему ты пыталась убить Эда? – спросила Элеана.

– Он знал все, – ответила Селеста. – О, может быть, и не совсем точно. Может быть, вначале это была просто рассказанная им история. Но он узнал. И я уверена, что он догадался обо всем, когда Джон пришел ко мне в то утро в коттедж и сказал, что мистер Коннорс ищет Дона и что он, Джон, показал мистеру Коннорсу письмо, написанное Доном, то, на подделку которого мне пришлось затратить столько времени. – Селеста на минуту замолчала, потом продолжала: – Когда вы приехали ко мне вместе с Элеаной, мистер Коннорс, я расставила вам ловушку. О, маленькую ловушку. Я вымазала губной помадой одну сигарету и оставила ее горящей в пепельнице. Я сделала вид, что очень нервничаю. И это сработало. Когда я караулила после полудня, то видела, как вы дважды проехали мимо коттеджа, и поняла, что вы придете сюда ночью. – Селеста слабо улыбнулась. – Я хорошо разыграла комедию, вы не находите?

– Да, вы отлично играете комедию, – согласился Коннорс.

В разговор опять вмешалась Элеана.

– Ты пыталась убить Эда, чтобы скрыть прошлое и чтобы я могла выйти замуж за миллионы Лаутенбаха?

– Нет, – Селеста покачала головой. – Деньги не входили в мои расчеты. Многие мужчины желали меня, и многие из них были богаты, а один почти так же богат, как и Аллан Лаутенбах. – Ее голос стал жестким, как и взгляд. – Но за исключением двух раз, когда я не смогла поступить иначе, после того единственного в своем роде трагического вечера, я всегда душой и телом была верна памяти твоего отца. Что же касается Аллана Лаутенбаха, то вспомни: ты сама решила выйти за него замуж. Это ты решила отправиться в Мексику, чтобы найти там своего отца и потребовать у него наше брачное свидетельство. – Селеста несколько истерично рассмеялась. – Я пыталась остановить тебя. Ты это помнишь? Я умоляла тебя не ездить туда!

Элеана не спускала глаз с потолка.

– Зная Сезара, – продолжала Селеста, – я догадывалась, что произойдет. Он отобрал у меня все деньги, которые я накопила. Я платила ему сто долларов в месяц за те пятьдесят, которые он присылал для тебя. Он потребовал у меня десять тысяч долларов за то, чтобы прислать твоему дяде те пять тысяч долларов. – Селеста протянула руки. – Вот куда ушли деньги твоего отца, которые он получил в Калифорнии, и те, которые я зарабатывала пением, продавая корсеты и косметику и работая служанкой. Я, Селеста, которая была первой наездницей в цирке! Я оказалась в мышеловке, и у меня не было выхода. – Она вспомнила о единственной действительно великолепной вещи в своей жизни, черпая в этом утешение. – Я была хорошей наездницей, не правда ли, Джон?

Хайс взял ее за руки.

– Да, ты была великолепна на лошади!

Улыбка Селесты погасла.

– Никогда больше я не садилась на лошадь. – Это прозвучало не как призыв к жалости, а как просто констатация факта. – Мне кажется, что я умерла одновременно с твоим отцом, Элеана. Теперь от меня осталась лишь тень. Конечно, пока ты была ребенком, ты меня держала, тобой следовало заниматься. Но теперь ты стала взрослой, и я с радостью уйду. Но ты встретила Аллана Лаутенбаха, и все началось снова.

Селеста попросила еще коньяка. Попивая его маленькими глотками, она призналась:

– В тот день, когда ты отправилась в Мексику, я позвонила Сезару и назначила ему свидание в Мехико, но потом решила, что лучше нам встретиться подальше. Где угодно, только не в Мехико. Тогда он предложил Урапан.

– А! – прервал ее Коннорс. – Так это вы были той прекрасной сеньорой под густой вуалью!

Глядя на Элеану, Селеста продолжала:

– Я умоляла Сезара, я спала с ним. Он владея мною и смеялся. Он всегда был жаден, этот тип. Он хотел еще денег. Выли ли мы с твоим отцом зарегистрированы, не имело значения. Но он знал, как умер твой отец. Я была вынуждена рассказать ему об этом в первый же вечер в Мехико, прежде чем он согласился сделать то, что мне было нужно: оживить твоего отца, присылая эти деньги. И он собирался воспользоваться этими знаниями и после твоей свадьбы с Алланом. Он даже хвастался, что ты тоже будешь принадлежать ему из страха потерять столько миллионов, если откажешь ему. – Глаза Селесты метали молнии. – Вот почему я его убила. Я не подозревала, что ты остановилась в «Моралесе». И я ничего не знала об этой истории с генералом Эстебаном. Я и сейчас многого не знаю. Только слышала что-то, когда вы трое шептались по углам. Я так мечтала, чтобы у тебя не было такого неудержимого темперамента, как у меня. Я надеялась, что ты будешь более холодной. Такие женщины гораздо счастливее, с ними не случается столько несчастий, которые раздирают сердце и душу, – Селеста поморщилась, взглянув на Коннорса. – Но, может быть, мистер Коннорс поможет тебе разрешить эти проблемы.

– Я в этом совершенно уверена, – холодно, ответила Элеана. – В моей жизни не будет другого мужчины, кроме Эда.

Селеста протянула стакан Хайсу и вытерла пальцы платком, который он ей подал.

– Я говорила то же самое о твоем отце. И я хотела, чтобы так и было. Постарайся сдержать свое обещание, дочь моя. Добро – это как камень, брошенный в воду. Круги расходятся, и все, чего они касаются, получает часть добра. Зло – это другое. Начинают с маленькой ошибки, и волны, которые его принесли, захлестывают собою все. Так произошло со мной и с Пабло.

Селеста вытерла слезы, которые жгли ей глаза.

– Я думаю, все началось с того вечера, когда Спайк Меллон свалил перегородку моей комнаты и все увидели меня голой. Я была тогда очень смущена, но все же вела себя немного как «шлюха», как выразился Дон. Столько мужчин рассматривали меня, и у всех было одно на уме. Кровь бросилась мне в голову, и я поняла свою власть над мужчинами. Я засмеялась и пошутила. Вот тогда и появился Дон. Он назвал меня шлюхой и ударил. Джон пригрозил ему, сказав, что убьет его, если он ударит меня еще раз. – Селеста положила голову на плечо Джона и заплакала. – Как я сожалею, Джон! Я не хотела быть причиной его смерти! Я любила его. – Она выпрямилась и вытерла слезы. – Женщины только и умеют, что плакать. Я, конечно, простила Дона. Я любила его. Но в глубине души я затаила против него злобу за то, что он так меня унизил. – Селеста пожала своими прекрасными плечами. – И тут появился Пабло. Вообще-то он внушал мне только отвращение. Но это был мужчина. Дон собирался в Калифорнию доставать деньги для цирка, и я умоляла его взять меня с собой, но он отказался, сказав, что мы не можем себе этого позволить.

И пока он был в Калифорний, я находилась дома, ухаживая за нашим ребенком и занимаясь хозяйством. Все те интересные места, которые он посещал, я знала по его письмам и завидовала ему. Я не ждала его раньше чем через неделю. А в тот вечер Пабло пришел ко мне по какому-то делу. Я часто пыталась потом вспомнить, зачем он пришел, но так и не вспомнила, но мне кажется, что это по поводу одной змеи.

Селеста посмотрела на Элеану.

– Я только что уложила тебя в постель и сидела на кухне, когда Пабло постучал в дверь. Он вошел, снял шляпу и сказал мне что-то. Я прошла мимо него, чтобы взять то, о чем он меня просил. Когда же я оказалась рядом с ним, он положил руку на мое плечо. Я попыталась дать ему пощечину, но не смогла. Насколько я его ненавидела, настолько прикосновение его руки возбудило меня. Он схватил меня в объятия и стал целовать в губы, шею, грудь, бормоча о том, что нашел меня прекрасной еще тогда, при свете прожекторов, и что страстно желал меня с тех пор. Я была молода, а Дон отсутствовал, уже месяц, в глубине души я затаила обиду и вынашивала мысль отомстить ему за пощечину. И я отдалась Пабло. Время перестало для меня существовать. Не было больше ни плохого, ни хорошего. Существовало только красное море желаний и нестерпимый шум в ушах. Я была Евой, Эзабель и мессалиной, я была матерью всех блудниц, я была женщиной. Все мужчины в мире не смогли бы утолить моих желаний в ту ночь…

Селеста сжала руку Джона Хайса.

– Я даже не услышала, как Дон поднимался по лестнице. Он вошел в комнату и увидел нас, меня и Пабло. В ящике туалетного столика лежал револьвер. Мне показалось, что Дон собирается убить нас обоих. Но когда он повернулся, чтобы взять револьвер, Пабло вскочил с кровати, выхватил нож из своей одежды и всадил в Дона.

Селеста теперь не плакала. Она говорила тем невыразительным голосом, который появляется у человека в минуты несчастья или полного безразличия к происходящему.

Потом Пабло швырнул нож на стол и, шатаясь, уставился в одну точку. Когда я осознала, что произошло, я схватила этот нож и ударила им Пабло. Все мое возбуждение мгновенно прошло, шум в ушах прекратился. Я осталась одна с двумя мертвыми мужчинами, одного из которых любила. Я неподвижно сидела на кровати, проходили часы, а я не знала, что мне делать. Потом я оделась, села в машину Пабло и поехала к Тамаре. Я надеялась, что она убьет меня. Вместо этого она вернулась вместе со мной в коттедж и плюнула в лицо Пабло. Потом она решила, жалея Элеану, что я привезу тело Пабло к ним в дом, а она уедет. Но помогать мне она не хотела. Я сама должна была одеть Пабло и волочить его до машины. Бумажник Дона выпал из кармана его пиджака. Я хотела дать Тамаре денег, но она чуть не плюнула мне в лицо. Потом она устроила весь этот беспорядок у себя в доме и уехала на машине. Я никогда больше не видела ее. – Селеста посмотрела на Коннорса. – Кто-то описал, во что была превращена их комната, не правда ли? Это одна из причин, по которой вы догадались…

Не в силах произнести ни слова, Коннорс лишь утвердительно кивнул головой.

– Потом я вернулась в дом, – продолжала Селеста. – Ты плакала, Элеана, хотела пить. Я дала тебе воды и вернулась в комнату, где лежал Дон. Я еще плохо осознавала случившееся. У меня появилась безумная мысль, что если я зарою Дона в саду, то навсегда сохраню его для себя. Это я и сделала. Но Мак и еще кое-кто видели Дона на вокзале. И когда на следующее утро Джон обнаружил тело Пабло и выяснилось, что Тамара исчезла, все дурные языки в городе сделали из этого ложное заключение, и все стали жалеть меня. Джон, ведь вы никогда ничего не знали и не подозревали меня, не правда ли?

Хайс покачал головой.

– Нет, все эти годы. Было лишь легкое сомнение – так не похоже было на Дона присылать эти пятьдесят долларов в месяц. Если бы он преуспел в Мексике – он посылал бы Элеане гораздо больше. Если бы ему пришлось туго – он бы совсем ничего не присылал. Потом это письмо для меня и деньги… Письмо пришло как раз вовремя – я собирался отправиться в Мексику искать Дона. А вы, Селеста, время от времени как-то странно смотрели на меня. Я пытался поверить, что вы меня любите, но отказываетесь от любви, потому что между нами существует нечто вроде стены, что-то, о чем вы не хотела или не могли мне сказать.

Селеста вложила свою руку в его.

– Я давно уже люблю тебя, Джон. Я любила тебя, когда выходила замуж за Дона. Просто его я любила еще сильнее, вот и все. Но если я могла обмануть его живого, то мертвому я не могла быть неверной. – И дрожащим голосом она добавила:

– За исключением двух раз с Сезаром Санчесом. В первый раз, когда я просила его отправлять деньги, и во второй – в Урапане, когда убила его. Я не могла отдать тебе деньги, не сказав, откуда они и что произошло, а потом, когда я сговорилась с этим Санчесом, мне уже было поздно отступать назад.

Коннорс спросил:

– А каким образом вы совершили сделку с Санчесом?

Селеста пожала плечами.

– Это случилось, когда я продавала косметику. В одну из поездок я попала в Ларедо. Там я все и придумала. А потом я приехала в Мехико и попросила одного служащего порекомендовать мне мексиканского адвоката, который говорит по-английски или по-французски, он и направил меня к Санчесу, сказав, что это очень опытный адвокат. И он действительно оказался таким. Он вырвал у меня правду и отлично прожил все эти годы на деньги Дона. И ничего не открылось бы, если бы Элеана не вздумала отправиться в Мексику за брачным свидетельством, которое я похоронила вместе с Доном. Я должна была предусмотреть все… Однажды семена маков, которые лежали в кармане Дона, взошли и зацвели цветы. – Селеста тихо заплакала. – Это Дон говорил мне, что он меня прощает, он пытался утешить меня.

Она встала, прошлась по комнате и снова вернулась, села в кресло.

Коннорс хотел выяснить еще одну вещь.

– А медальон, который Элеана и я видели в руке Санчеса? Это вы его туда вложили?

Селеста покачала головой.

– Нет, я пыталась отобрать его у Санчеса. Дон не надел его, когда отправился в Калифорнию, а взял новый, который я подарила ему на рождество. Старый медальон лежал в моей сумочке, когда я в первый раз ездила в Мексику. Санчес его у меня взял и с тех пор носил, говоря, что это память о его маленькой индюшке-американке, – Селеста повернулась к Джону Хайсу. – Ну, что же, Джон, вы хорошо сделаете, если позвоните шерифу Томсону.

Хайс все еще стоял на коленях возле кресла Селесты. Он встал и внимательно посмотрел на нее.

Селеста опустила с плеча платье и показала огромный синяк.

– Вот доказательство того, что я убила Макмиллана.

Я признаюсь в том, что подожгла коттедж и пыталась убить мистера Коннорса. О! Я взялась за это очень ловко. Я поехала в кинотеатр, вошла через главный вход, а выскользнула через запасной выход. В машине я сняла всю свою одежду, чтобы случайно на ней не осталось никаких следов или пятен крови. Когда убиваешь в четвертый раз, делаешься осторожным. Когда же лампа выпала из рук мистера Коннорса и подожгла коттедж, я испугалась и убежала, не доведя дело до конца, как в прошлые разы. – Селеста прижалась к плечу Хайса и зарыдала. – Ну что ж? Почему вы не зовете шерифа Томсона? Я признаюсь во всем. Я была причиной смерти Дона, я убила Пабло, Санчеса и потом Макмиллана. Я страшная женщина и должна понести наказание.

Хайс нежно гладил плечи рыдающей, прильнувшей к нему женщины и поверх ее головы смотрел на Коннорса. Напряжение сошло с его лица. У него созрел какой-то план.

– Согласны ли вы дать нам сорок восемь часов свободы? – спросил он.

Коннорс покачал головой.

– Вы сошли с ума, Хайс? Вы не сможете вытянуть ее отсюда.

– Я хочу попробовать. В Сан-Луисе есть международный аэропорт. За сорок восемь часов мы будем далеко.

– Возможно, но из Мексики по-прежнему требуют меня.

– Вам не нужна Селеста. У вас есть тело Дона и Элеана, чтобы подтвердить всю историю.

– Когда меня спросят, я скажу всю правду, – заявила Элеана, не глядя на мать.

Селеста подняла голову.

– Ну, разумеется, Элеана! Я ничего другого у тебя и не прошу. – Она протянула руку, чтобы дотронуться до дочери, но затем остановилась. – Ты очень любишь мистера Коннорса?

– Да, очень.

– Я очень рада.

– Так что же? – спросил Хайс Коннорса.

Коннорс постарался разубедить Хайса и отговорить от этого плана.

– Это бессмысленно, Хайс. Вас найдут. У вас никогда не будет больше недели или, в крайнем случае, месяца покоя!

– Это уже много. Я люблю Селесту уже двадцать четыре года. Может быть, мне удастся найти безопасное место. А если мы останемся здесь, ее отправят на электрический стул или приговорят к пожизненному заключению.

– Она убила трех человек.

– За исключением одного. Это была ошибка.

– А Блу-Монд?

– Тем хуже для Блу-Монда, – ответил Хайс. – Я занимаюсь Блу-Мондом почти столько же времени, сколько люблю Селесту. Пусть кто-нибудь другой играет здесь роль Господа Бога. Почему бы вам не сыграть эту роль, если вы дадите мне эти сорок восемь часов?

Коннорс посмотрел на Элеану.

– Это ты должен решать, Эд, – сказала она.

– Но Селеста твоя мать.

– Она пыталась убить тебя. Я ее ненавижу.

– Нет, Джон, я прошу тебя, – проговорила Селеста. – Мне совершенно безразлично, что со мной произойдет.

– Нет, не безразлично, – возразил Хайс. – У меня теперь есть на что тратить деньги, которые я заработал» экономно тратил и держал здесь, в доме. Мы вылетим из Сан-Луиса на Майами, из Майами сможем добраться до Боготы или, может быть, до Кито, от Кито…

Коннорс повернулся к нему спиной.

– Так-так! Нет нужды нам это рассказывать. Я не хочу этого знать.

– Значит, вы даете мне сорок восемь часов?

– Я даю вам сорок восемь часов. Но вы не сможете вытащить ее из этой истории.

– Я пойду на риск. И я не забуду этого, Коннорс!

За спиной Коннорса происходил жаркий спор. Хайс настаивал, Селеста отказывалась. Потом Селеста громко произнесла:

– Хорошо, Джон, решено, раз ты этого хочешь. Я пойду соберу кое-какие вещи.

Селеста поднялась по лестнице и вскоре вернулась со своим багажом.

Хайс помог ей надеть пальто и открыл дверь. Дцждь продолжал лить. Селеста устремилась в темному, потом повернулась и проговорила:

– Благодарю вас, мистер Коннорс! Прощай, Элеана!

Прижавшись лицом к груди Коннорса, Элеана ответила:

– Прощай, мама!

Дверь закрылась, и они остались одни.

Коннорс подождал, пока шум отъезжающей машины Хайса затих вдали. Затем он сел и посадил Элеану к себе на колени. Она вытерла свои слезы его галстуком.

– Ты веришь, что дядя Джон сумеет вытащить ее, Эд?

Коннорс сильнее прижал ее к себе и поудобнее устроил на своих коленях.

– Этого я не знаю. Во всяком случае, с деньгами Хайса у них есть шанс. Гораздо больший шанс, чем имеем мы сами.

Элеана потерлась носом о щеку Коннорса.

– Ты посмотри, что с нами случилось!

Коннорс прикурил сигарету и предложил первую затяжку Элеане.

– Да, и ты посмотри, что с нами случилось.

Элеана сильно затянулась, прежде чем вернула ему сигарету.

– Одна сигарета – один человек.

Она протянула ему губы для поцелуя.

Коннорс бросил, взгляд на входную дверь.

– А Лаутенбах? Все еще не вернулся?

Элеана сморщила нос.

– А, он!

«Это забавно, быть Господом Богом», – подумал Коннорс.

И потом только слабый шум дождя, барабанившего по крыше, нарушал наступившее молчание. Они были одни на всем свете, во всей Вселенной.

Джон Диксон Карр

Убийство в музее восковых фигур

Глава 1

Привидение в коричневой шляпе

Бенколин не надел вечерний костюм, и поэтому они знали, что им ничего не грозит.

В Париже бытовала легенда, что появился какой-то человек, который охотится по ночам в районе от Монмартра до бульвара Шапель. Парижане предпочитали не испытывать на себе правдивость этой легенды. Бенколину нравилось шляться как раз по таким местам. Он посещал не только их, но и бывал в районе начиная от улицы Фонтэн и кончая портом Сен-Мартен. Даже зловещие районы, расположенные слева от бульвара Сен-Антуан, о которых многие даже не слышали, являлись местом его прогулок. Он любил зайти в какое-нибудь мрачное кафе выпить пива, послушать джазовую музыку. Обычно он сидел один, пил, курил и улыбался.

В легенде также говорилось и о Бенколине. Передавали, что он одевался в обычную одежду и любил бродить один. Видя его появление, владельцы сомнительных кафе становились почтительными, низко кланялись и подавали ему шампанское. Когда он был в обеденном костюме, владельцы, глядя на него, испытывали неловкость, освобождали для него лучшие места и подавали крепкие напитки вроде коньяка. Но когда на нем был вечерний костюм, знакомый всем плащ и трость в руках, когда его легкая улыбка становилась более учтивой и вежливой, все знали, что может что-то случиться, и владельцы вообще не предлагали ему выпить. Оркестр играл очень тихо. Официанты прятали ножи.

Самое любопытное, что все, что о нем говорили, – правда. Я доказывал ему, что при его положении это все ни к чему, то же самое может сделать младший инспектор. Но я знал, что с моей стороны это было бесполезно. Он будет продолжать свое дело до тех пор, пока лезвие ножа или пуля не прикончат его в темном, угрюмом месте.

Иногда я сопровождал его в подобных прогулках, но только когда он надевал белый галстук. Как-то в такую ночь мы защелкнули наручники на одном человеке. При этом я получил две дырки в новой шляпе, а Бенколин смеялся, пока мы не передали этого человека полицейским.

Однажды октябрьской ночью – с этой ночи и начинается наш рассказ – я сидел дома, когда мне позвонил Бенколин и предложил совершить прогулку.

– Официальную или нет? – спросил я.

Он ответил, что неофициальную.

Мы прошли по ярко освещенным бульварам и попали в мрачный район Сен-Мартен, где было множество борделей, а на улицах валялись пьяные. В полночь мы сидели в ночном клубе. Среди иностранцев, особенно среди моих соотечественников, сложилось мнение, что французы не пьют. Это довольно странное заблуждение, и, я помню, мы обсуждали его с Бенколином, сидя за столом и попивая бренди и джин.

В клубе было очень жарко. Голубой табачный дым плавал под потолком и обволакивал танцующих. Казалось, что это привидения в каком-то непонятном танце переплетаются между собой. Оркестр играл медленное танго. Визг труб, шарканье ног, бормотанье танцующих. Продавщицы из магазинов и их партнеры, закрыв глаза, прижимались друг к другу. Я следил за странными выражениями их лиц, освещенных зеленым светом ламп. Зрелище представлялось каким-то кошмаром.

– Но почему именно это место? – удивился я.

Официант принес нам очередную порцию выпивки.

– Не оборачивайся сразу, – сказал Бенколин, не поднимая глаз. – Обрати внимание на мужчину, который сидит через два стола от нас. Он не сводит с меня глаз.

Спустя некоторое время я осторожно повернулся. Было слишком темно, что бы разглядеть этого человека как следует, но все же при зеленом свете его лицо было видно. Он обнимал двух девушек и смеялся вместе с ними. Я видел, как блестят его набриолиненные волосы, видел его тяжелую челюсть, хищный нос и глаза, мрачно смотревшие на нас. Мне он не понравился, но я не могу сказать почему. Я с любопытством рассмотрел его и подумал, что запомнил его надолго.

– Добыча? – спросил я.

Бенколин покачал головой.

– Нет. Пока нет. Но мы ждем здесь встречи. А! Вот и наш парень! Сейчас он идет к столику. Кончай пить.

Фигура, на которую он указал, двигалась между танцующими. Это был маленький человечек с большой лысой головой и хилыми бакенбардами. Когда зеленый свет осветил его лицо, он отвернулся и подсел к одному из столиков. Он был чем-то панически испуган и умоляюще смотрел на Бенколина. Детектив повернулся ко мне. Мы встали, и маленький человечек последовал за нами. Я бросил взгляд на мужчину с хищным носом. Тот положил голову на грудь одной из девушек и гладил ее волосы. Глаза его были устремлены в нашу сторону. Сбоку от возвышения для оркестра, где шум был несколько тише, мы нашли дверь.

Мы оказались в небольшом коридоре. Над нашими головами тускло светила маленькая лампочка. Человечек стоял перед нами, склонив голову набок, и явно нервничал. Его красные глазки беспокойно оглядывали нас. Усы обвисли, бакенбарды растрепались, лысую голову словно покрывала пыль. Две пряди оставшихся волос сползли на уши. На нем был грязный черный костюм, явно ему не по размеру.

– Я не знаю, что хочет мсье, – хрипло произнес он. – Но я пришел. Я запер свой музей.

– Джефф, – сказал мне Бенколин, – это мсье Огюстен. Он владелец старинного музея восковых фигур в Париже.

– «Музей Огюстена», – объяснил человечек. Он важно поднял голову, как будто стоял перед камерой. – Я сам изготавливаю фигуры. Что? Вы не слышали о «Музее Огюстена»?

Он тревожно заморгал глазами, но я успокаивающе кивнул, хотя понятия не имел об этом музее. «Музей Гревина» – да, но не «Музей Огюстена»… Нет, не слышал.

– Не слишком часто сейчас люди ходят в музей, – сказал Огюстен, качая головой. – Это потому что я расположен далеко от центра и у меня нет световой рекламы. Да! – Он скомкал свою шляпу. – А что они думают? Это им не Луна-парк. Это музей! Это искусство! Я продолжаю работу своего отца. Великие люди благодарили его за работу.

Он обращался ко мне, продолжая мять шляпу. Бенколин резко оборвал его, потащив за собой к другой двери.

Из-за стола безвкусно обставленной комнаты вскочил какой-то молодой человек. В подобных местах всегда душно и пахнет дешевой парфюмерией. Молодой человек курил Сигарету и казался неуместным в такой обстановке. Он был высок, строен и имел военную выправку. Даже его короткие усы были подстрижены по-военному.

– Я должен извиниться, – сказал Бенколин, – за то, что решил использовать для разговора это место. Тут нам никто не помешает… Разрешите представить: капитан Шамон – мсье Марль, мой помощник, и мсье Огюстен.

Молодой человек поклонился. Очевидно, он еще не освоился с гражданской одеждой и не знал, куда девать руки. Мрачно взглянув на Огюстена, он кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Это тот человек?

– Я не понимаю, – объявил Огюстен. Его усы ощетинились. – Вы действуете так, мсье, будто я совершил преступление. Я имею право требовать объяснений.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил нам Бенколин.

Мы все растлись вокруг стола, на котором стояла лампа, но капитан Шамон остался стоять, держа руку у пояса, как будто он опирался на эфес шпаги.

– А теперь я хочу задать несколько вопросов, – продолжал Бенколин. – Вы не возражаете, мсье Огюстен?

– Конечно, нет, – важно ответил тот.

Насколько я понимаю, вы давно владеете музеем восковых фигур?

– Сорок два года. Впервые, – Огюстен покосился на капитана, и голос его дрогнул, – моими делами интересуется полиция.

– Но число посетителей музея невелико?

– Я уже сказал почему. Меня это не волнует. Я занимаюсь искусством.

– Сколько у вас помощников?

– Помощников? – Огюстен удивился и моргнул. – Только моя дочь. Она продает билеты. Всю работу делаю я сам.

Бенколин говорил небрежно и довольно добродушно, но в глазах капитана я уловил что-то вроде ненависти. Шамон сел.

– Вы не спрашиваете его о… – начал молодой человек, сжимая кулаки.

– Да, – ответил Бенколин. Он достал из кармана фотографию. – Мсье Огюстен, вы когда-нибудь видели эту молодую особу?

Бросив беглый взгляд, я увидел на снимке девушку лет девятнадцати-двадцати с живым блеском темных глаз, мягкими полными губами и слабым подбородком. В углу стоял штамп известного парижского фотографа. Шамон уставился на снимок, как будто тот силой притягивал его взгляд. Когда Огюстен закончил изучение, Шамон взял фотографию.

– Подумайте хорошенько, – сказал он. – Это моя невеста.

– Я не знаю, – пробормотал Огюстен. Его глаза сузились. – Я… Вы не должны ожидать, что я…

– Вы видели ее раньше? – настаивал Бенколин.

– Что такое, мсье? – спросил Огюстен. – Вы все смотрите на меня, как будто считаете меня… Что вы хотите? Вы спрашиваете о снимке. Лицо мне знакомо. То, что я когда-то видел, я не забываю. Я всегда изучаю людей, которые приходят в музей. Я передаю в воске выражения лиц живых. Вы понимаете?

Он колебался. Его пальцы двигались, словно Он мял воск.

– Но я не знаю! Почему я здесь? Что я сделал? Я никого не трогал. Я только хочу остаться один.

– Девушка на фото, – сказал Бенколин, – мадемуазель Одетта Дюшен, дочь одного из покойных министров. Сейчас она мертва. Последний раз ее видели входившей в ваш музей. Оттуда она не вышла.

После долгого молчания, в течение которого он дрожащей рукой водил по лицу и глазам, старик произнес:

– Мсье, я всю свою жизнь был хорошим человеком. Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Она была убита, – сказал Бенколин.

– Ее тело выловили из Сены сегодня днем. – Шамон возбужденно вскочил, – В синяках. Избита. И умерла от колотых ран.

Огюстен ошарашенно уставился на капитана.

– Вы не думаете, – наконец пробормотал он, – что я…

– Если бы я так думал? – неожиданно улыбнулся Шамон, – я бы вас задушил. Мы просто хотим кое-что выяснить. Насколько я знаю, это не первый подобный случай. Мсье Бенколин сообщил мне, что шесть месяцев назад другая девушка посетила «Музей Огюстена» и…

– Я никогда об этом не слышал!

– Нет, вмешался Бенколин. – Она часто бывала у вас, но вас мы считаем вне подозрений. Кроме того, ту девушку так и не нашли. Она могла исчезнуть добровольно – такие вещи случаются иногда.

Несмотря на испытываемый страх, Огюстен заставил себя выдержать холодный взгляд детектива.

– А почему, спросил он, – этот мсье так уверен, что она вошла в мой музей и не вышла обратно?

– Я отвечу на этот вопрос, – сказал Шамон. – Мы были помолвлены с мадемуазель Дюшен. В настоящее время я в отпуске. Помолвка состоялась год назад, и с тех пор я ее не видел, а в наших отношениях произошли перемены. К вам это не имеет никакого отношения. Вчера мадемуазель Дюшен должна была встретиться в павильоне Дофина со своей подругой, мадемуазель Мартель, и со мной. Она повела себя довольно странно. В четыре часа она позвонила мне и сообщила, что наша встреча не состоится. Причину она не назвала. Я позвонил мадемуазель Мартель и узнал, что она получила только что такой же отказ. Я почувствовал в Этом что-то странное и немедленно отправился домой к мадемуазель Дюшен. Когда я подъехал к ее дому, она садилась в такси. Я последовал за ней в другом такси.

– Вы следили за ней?

Шамон замолчал. Лишь желваки играли на его скулах.

– У меня нет причин защищаться от подобного обвинения, – снова заговорил он, – Права жениха… Я очень удивился, когда увидел, что она направилась в этот район-это плохое место для молодой девушки даже днем. Она вышла из такси у «Музея Огюстена». Я был изумлен, ибо никогда не подозревал, что она интересовалась восковыми фигурами. Я не знал, стоит ли мне идти за ней дальше – у меня все же есть совесть.

Похоже, этот человек никогда не выходил из себя. Французские солдаты всегда остаются джентльменами. Шамон оглядел нас и продолжал.

– Я увидел объявление, что музей закрывается в пять часов, и решил подождать. Было только половина четвертого. Когда музей закрылся, а мадемуазель Дюшен не появилась, я предположил, что она воспользовалась другим выходом. Кроме того, я был сердит, что все это время простоял на улице. – Он уставился на Огюстена. – Когда я сегодня узнал, что она не возвращалась домой, я провел расследование и выяснил, что в музее нет другого выхода. Это так?

Огюстен откинулся на спинку кресла.

– Но он есть! Есть другой выход!

– Не для посетителей, я полагаю, – заметил Бенколин.

– Нет… нет, конечно, нет! Он ведет на улицу, которая позади музея. Это частный ход. Но мсье сказал…

– И он всегда заперт, – задумчиво продолжал Бенколин.

Старик всплеснул руками.

– Но что вам нужно от меня? – закричал он. – Скажите, вы хотите арестовать меня за убийство?

– Нет, – ответил Бенколин. – Мы только хотим осмотреть ваш музей. И мы хотим знать, видели ли вы эту девушку.

Огюстен положил дрожащие руки на стол и уставился на Бенколина.

– Тогда я отвечу – да, – воскликнул он. – Да! Потому что подобные вещи происходят в моем музее, а я их не понимаю. Я начинаю считать себя сумасшедшим. – У него затряслась голова.

Шамон мягко прикоснулся к его плечу.

– Я не знаю, сможете ли вы понять то, что я имею в виду, – сказал старик. Голос его звучал хрипло. – Цель, иллюзия, дух восковых фигур… Эта атмосфера смерти… Они безмолвны и неподвижны. Они выставлены в каменных гротах подальше от дневного света и освещены зеленоватым светом. Кажется, что вы находитесь на дне моря. Вы понимаете? Все мертво, ужасно, величественно… Там реальные сцены из прошлого. Марат, заколотый в ванне. Людовик XIV с головой, отрубленной гильотиной. Мертвый бледный Бонапарт, лежащий в постели в своей коричневой комнатке на острове Св. Елены, рядом слуги…

Огюстен говорил как бы про себя.

– И – вы понимаете? – эта тишина, эта неподвижность – это мой мир. Я думаю, он похож на смерть, потому что смерть может заморозить людей в любых положениях, в которых она их застанет. Но это единственная фантазия, которую я себе позволяю. Я не воображаю, что они живы. Много ночей я бродил среди своих фигур и часто стоял, между ними. Я наблюдал за мертвым Бонапартом, представляя, что действительно нахожусь при его смерти. Воображение даже заставило меня слышать шум ветра, и видеть мерцание света…

– Это дьявольская чушь! – рявкнул Шамон.

– Нет… позвольте мне продолжать! – настаивал Огюстен странным голосом. – Господа, я всегда испытываю слабость после этого. Я дрожу, и у меня слезятся глаза. Но, вы понимаете, я никогда не верил в то, что мои фигуры живут. Если бы одна из них шевельнулась, – его голос дрогнул, – если бы хоть одна из них шевельнулась, я бы сошел с ума.

Это было то, чего он боялся. Шамон сделал нетерпеливое движение, но Бенколин знаком успокоил его.

– Вы стали бы смеяться над человеком, который, стоя в музее восковых фигур, вдруг заговорил бы с одной из них, считая ее живой? – Старик уставился на Бенколина. Тот кивнул. – Вы видели их и знаете, что они похожи на настоящих. А видели вы их двигающимися или разговаривающими? В моей галерее ужасов есть фигура мадам Лучар, убийцы топором. Вы слышали о ней?

– Я отправил ее на гильотину, – кратко сказал Бенколин.

– А! Понимаете, мсье, – с еще большим беспокойством говорил Огюстен, – некоторые из этих фигур – мои, друзья. Я люблю их, я могу разговаривать с ними. Но эта мадам Лучар… Я ничего не мог с ней сделать, даже когда лепил ее из воска. Это шедевр! Но она меня пугает. – Старик вздрогнул. – Она стоит в музее тихая и скромная, со сложенными руками. Похожа на новобрачную, в пальто с меховым воротником и в маленькой коричневой шляпке. Однажды ночью несколько месяцев назад, когда я закрывал музей, могу поклясться в этом, я видел мадам Лучар идущей по галерее.

Шамон стукнул кулаком по столу.

– Пошли, – сказал он нам. – Этот человек – сумасшедший.

– Но нет, это была иллюзия… Она стояла на своем обычном месте. – Огюстен повернулся к Шамону. – Вам лучше выслушать меня, потому что это имеет прямое отношение к вам. Мадемуазель, которая, по вашим словам, исчезла, была вашей невестой. Хорошо! Вы спросите меня, почему я вспомнил о вашей невесте. Я расскажу вам. Она пришла вчера около половины четвертого, незадолго до закрытия. В главном холле было всего два или три человека, и поэтому я заметил ее. Она стояла около двери, ведущей в подвал, – там у меня галерея ужасов, – и смотрела на меня как на восковую фигуру. Красивая девушка. Шикарная. Потом она спросила меня: «Где здесь Сатир?»

– Какого черта она имела в виду? – спросил Шамон.

– Это одна из фигур галереи. Но послушайте! – Огюстен наклонился вперед. Его белые усы и бакенбарды, бледно-голубые глаза и потное лицо – все дрожало от волнения. – Она поблагодарила меня. Когда она спустилась вниз, я подумал, что надо проверить время, не пора ли закрывать. Как только я обернулся в сторону лестницы… Зеленоватый свет освещал шершавые камни стены возле лестницы. Мадемуазель почти скрылась за поворотом, я слышал ее шаги. А потом, я могу поклясться, я увидел на лестнице другую фигуру, следовавшую за вашей невестой. Мне показалось, что это была мадам Лучар, покойная убийца из моей галереи. Я видел ее меховой воротник и маленькую коричневую шляпку.

Глава 2

Зеленый свет убийства

Хриплый дрожащий голос замер. Шамон схватил Огюстена за руку.

– Вы или законченный негодяй, – ломким голосом воскликнул он, – или действительно сумасшедший.

– Спокойнее! – сказал Бенколин, – Больше похоже на то, мсье Огюстен, что вы видели реальную женщину. Вы выяснили это?

– Я… испугался, – ответил старик и полными слез глазами посмотрел на нас. – Но я не видел никого похожего в музее за весь день. Я был слишком потрясен, чтобы пойти и убедиться, что фигура на месте. Я подумал, что увижу там же восковое лицо и стеклянные глаза. Я поднялся наверх и спросил свою дочь, которая дежурила у входа, не продавала ли она билет кому-нибудь, похожему на мадам Лучар. Она ответила, что нет. Я знал это.

– Что вы сделали дальше?

– Я вернулся в свою комнату и выпил немного бренди. Мне было холодно. Я не всходил оттуда, пока не настало время закрывать музей.

– Вы больше никому не продавали билеты в тот день?

– Было очень мало посетителей, мсье! – воскликнул старик. – Сейчас я впервые рассказал об этом случае. Вы говорите, что я сумасшедший. Возможно, не знаю.

Он опустил голову на руки.

Бенколин встал и надел шляпу, надвинув ее на глаза. Складки вокруг его рта стали более резкими.

– Давайте начнем с музея, – сказал он.

Вместе с Огюстеном, который казался слепым, мы вышли в зал, где снова надрывался оркестр. Я вспомнил о человеке, на которого обратил мое внимание Бенколин, о человеке с хищным носом и странным взглядом. Он сидел на том же месте, держа в руке сигарету, но сейчас он сидел напряженно, как пьяный. Его девицы исчезли. Он разглядывал большую груду тарелок и улыбался.

Мы вышли на улицу. Огромная черная тень арки порта Сен-Мартен четко вырисовывалась на фоне звездного неба. Деревья шелестели листвой и протягивали к нам свои руки-ветви. Окна кафе были ярко освещены, и сквозь занавески можно было разглядеть официантов, расставляющих стулья. На углу разговаривали двое полицейских. Они отдали честь Бенколину. Мы пересекли бульвар Сен-Дени и вышли на правую сторону Севастопольского бульвара. Мы никого не видели. Но я чувствовал, что за нами наблюдают из-за дверей, что люди, прижимаются к стенам домов, что после нас происходит какое-то движение.

Улица Сен-Аполлон была короткой и узкой. Шумный бар и танцзал на углу, тени за занавесками. Где-то слева высвечиваются красные цифры «25». Мы остановились у высокой двери между колоннами. Дверь обита железом. При мрачном, свете можно разобрать табличку на ней: «Музей Огюстена. Коллекция работ. Основан Д. Огюстеном в 1862 году. Открыт с 11 до 17 и с 18 до 24 часов».

С шумом раскрылась дверь – это Огюстен нажал кнопку звонка. Мы очутились в маленьком вестибюле, очевидно, открытом для посетителей весь день. Вестибюль освещался несколькими тусклыми лампами, образующими на потолке нечто буквы «А». На стене слева позолотой выведено – «Ужасы». На других стенах висели картинки, изображающие орудия пыток инквизиции, мучеников христианской церкви, заколотых, застреленных и задушенных людей. Эти наивные картинки не производили мрачного впечатления. Я заметил, что из нашей компании только Шамон с любопытством разглядывал их. Он прочитывал каждое слово, когда полагал, что мы не смотрим на него.

Я же смотрел на девушку, которая впустила нас. Видимо, это была дочь Огюстена, хотя она и не походила на него. У нее были густые брови и прямой нос, а каштановые волосы длинными прядями спускались к плечам. Она удивленно посмотрела на отца.

– А, папа! – торопливо произнесла она. – Это полиция, да? Мы все закрыли и оставили для вас, господа. – Она хмуро посмотрела На нас. – Думаю, вы скажете, что вам нужно. Надеюсь, вы не слушали папину чепуху?

– Подожди, подожди, дорогая. Ты лучше пойди вперед и зажги свет в музее, – протестующе сказал Огюстен. – Ты…

– Нет, папа, ты, – резко перебила она. – Ты сам сделаешь это. Мне надо поговорить с ними.

Она потянула его за рукав и подтолкнула в спину. Он, глупо ухмыляясь, пошел к стеклянной двери.

– Пройдемте пока сюда, джентльмены, – сказала девушка. – Папа позовет вас.

Она провела нас через дверь кассы в квартиру. Мы прошли в тускло освещенную гостиную. Она села за стол и указала нам места.

– Он почти ребенок, – объяснила она, кивнув в сторону музея. – Поговорите со мной.

Бенколин кратко изложил ей факты. Он не упомянул о том, что рассказал нам Огюстен. Говорил он осторожно, тщательно выбирая слова, чтобы девушка не подумала, что ее или ее отца подозревают в исчезновении Одетты Дюшен. Но, изучая мадемуазель Огюстен, я решил, что у нее есть собственные подозрения на этот счет, Она внимательно смотрела в глаза Бенколина, и мне казалось, что она немного волнуется.

– А что сказал на это мой отец? – спросила она, когда он закончил.

– Он только сказал, что не видел, как она уходила, – ответил Бенколин.

– Это точно. Но я видела.

– Вы видели, как она уходила?

– Да.

Снова заиграли желваки на лице Шамона.

– Мадемуазель, – сказал он, – мне неприятно противоречить женщине, но вы ошибаетесь. Я все время был на улице.

Девушка взглянула на Шамона так, будто увидела его впервые. Она осмотрела его с головы до ног.

– А! Как долго вы там Оставались, мсье?

– По крайней мере минут пятнадцать после закрытия музея.

– А! – повторила она. – Тогда все ясно. Она разговаривала со мной. Я проводила ее после закрытия музея.

Шамон сжал руки.

– В таком случае наши трудности разрешены, – улыбнулся капитан. – Вы разговаривали с ней больше пятнадцати минут, мадемуазель?

– Да.

– Конечно. Это единственное, что мы не учли. – Он нахмурился. – Остальное – дело полиции. Как она была одета, когда вы с ней разговаривали?

Слегка поколебавшись, девушка спокойно ответила:

– Я не заметила.

– Тогда скажите, как она выглядела, – воскликнул Шамон. – Вы можете это сделать?

– Обычно.

– Светлая или темная?

– Темная, – после очередного колебания сказала она торопливо. – Карие глаза. Большой рот. Маленькая фигура.

– Мадемуазель Дюшен была темной. Но она высокая, и у нее голубые глаза. Боже мой! – рявкнул Шамон. – Почему вы не говорите правду?

– Я сказала правду. Но ведь я могу ошибиться. Мсье должен понять, что в течение дня здесь бывает много людей, и я не в состоянии запомнить всех. Я должна признаться, что позволила ей задержаться здесь, но с тех пор я ее не видела.

В этот момент вошел старый Огюстен. Он увидел хмурое выражение лица дочери и быстро проговорил:

– Я зажег свет, господа. Если вы хотите произвести полный осмотр, можете воспользоваться лампами. В галереях никогда не бывает светло. Но уверяю вас, мне нечего скрывать.

Бенколин направился к двери. Неожиданно Огюстен локтем задел лампу, она сдвинулась в сторону, и яркий желтый свет упал на лицо детектива, осветив щеки и глаза, беспокойно разглядывающие комнату.

– Это соседство! – пробормотал он. – Это соседство! У вас есть здесь телефон, мсье Огюстен?

– В моей берлоге, в рабочей комнате. Я провожу вас.

– Да, да. Мне необходимо срочно воспользоваться им. И еще одна вещь. Вы сказали нам, мой друг, что, когда мадемуазель Дюшен вошла вчера в музей, она задала вам любопытный вопрос: «Где здесь Сатир?» Что она имела в виду?

Огюстен с волнением посмотрел на Бенколина.

– Мсье никогда не слышал о Сатире Сены?

– Никогда.

– Это одна из прекраснейших моих работ. Чистое воображение. – Огюстен торопливо объяснил. – Фигура связана с легендой об одном из парижских домовых, что-то вроде чудовища-людоеда, которое живет в реке и затягивает к себе женщин. Я полагаю, эта легенда основана на каком-то факте. У вас есть отчеты, и вы можете их проверить.

– Понимаю. А где эта фигура?

– У входа в галерею ужасов, около лестницы. Я могу только…

– Покажите мне телефон. А вы осмотрите пока музей, – повернулся к нам Бенколин, – я скоро вас догоню.

Мадемуазель Огюстен не двинулась с места. Она взяла со стола вязанье.

– Вы знаете дорогу, господа. Не буду вам мешать.

Она принялась вязать. Волосы упали ей на лицо, но она искоса посматривала на нас.

Шамон и я вышли в вестибюль. Капитан достал портсигар, и мы закурили. Место показалось нам мрачным как гроб. Шамон надвинул шляпу на глаза и нервно озирался, словно ожидал нападения врагов.

– Вы женаты? – неожиданно спросил он.

– Нет.

– Помолвлены?

– Да.

– Ага! В таком случае, бы можете понять, что это значит. Я не о себе. Вы должны простить меня, я расстроен. С тех пор, как я увидел этот труп… Пойдемте.

Я почувствовал любопытное сходство с этим подавленным молодым человеком. Когда мы прошли через стеклянную дверь музея, на его лице появилось выражение благоговения и страха.

Это спокойное и тихое место заставило нас вздрогнуть. Здесь было очень сыро и пахло одеждой и волосами. Мы находились в огромном гроте, футов восемьдесят длиной, окруженном колоннами с гротескными фигурами. Все освещалось зеленым светом и казалось погруженным в морскую – бездну. И множество ужасных фигур. Рядом со мной стоял полицейский: можно было поклясться, что это настоящий, живой человек. Вдоль стен располагались другие фигуры. Они смотрели прямо перед собой, но я не мог избавиться от ощущения, что они пристально следят за нами. Муссолини, принц Уэльский, король Альфонс, Гувер, идолы спорта, сцены, экрана, известные и выдающиеся люди… Но меня не покидало чувство, что за ними кроется еще что-то. Я уставился на скамью посреди грота. На скамье неподвижно сидела женщина, а в углу возле нее притулился сильно пьяный мужчина. Я был потрясен и не скоро сообразил, что это тоже восковые фигуры.

Мои шаги гулким эхом отдавались в гроте, пока я нерешительно проходил мимо фигур. Я прошел в футе от фигуры на скамейке. Мне показалось, что из-за ее стеклянных глаз кто-то другой следит за мной. Позади раздались шаги Шамона. Обернувшись, я увидел, что он разглядывает фигуру пьяного…

Грот переходил в круглый темный зал, фигуры тут едва освещались тусклым светом. Из прохода на меня смотрело отвратительное лицо. Это был шут, он держал в руке игрушку и подмигивал мне. Здесь, в темном зале, мои шаги звучали глухо. Запах пыли, волос, одежды был более отчетливым, а восковые фигуры казались еще более сверхъестественными. Д’Артаньян держал в руке рапиру. Потом я заметил еще один проход, освещенный зеленым светом, и лестницу, ведущую в галерею ужасов.

Надпись заставила меня поколебаться. Слова были видны совершенно отчетливо, вы уже заранее знали, что вас там ожидает. Я тоже знал, но не мог решиться пойти туда. Сама лестница наводила такой ужас, что трудно было даже бежать. Я вспомнил, что здесь, перед лестницей, старый Огюстен видел Одетту Дюшен и, как ему показалось, движущийся призрак, женщину-убийцу, ее меховой воротник и коричневую шляпку… Здесь было гораздо тише, шаги не отдавались эхом в ушах и не казалось, что кто-то собирается прыгнуть на вас сзади. Неожиданно я почувствовал, что остался один, и решил обернуться.

Лестница резко поворачивала. Напротив, у шероховатой стены, выросла тень, и сердце мое замерло в груди. Прижимаясь к стене, стоял гигант – широкоплечий мужчина в средневековом капюшоне с кривой усмешкой на губах. В его руках, частично скрытых плащом, виднелась фигурка женщины. Обычный мужчина, только вместо ног у него были копыта. Сатир! Обычный мужчина, только его сотворило воображение мастера…

Я торопливо прошел мимо Сатира и попал в другой зал с низким потолком. Здесь группы фигур изображали сцены, каждая из которых была выполнена с дьявольским искусством. Казалось, прошлое затаило дыхание. Марат лежал навзничь в своей ванне. Челюсть отвисла, сквозь голубоватую кожу видны ребра, рука тянется к ножу, торчащему из груди. Шарлотта Корде, которую тащат солдаты, раскрыла рот в немом крике. Страсти и ужас кричали здесь со всех сторон. А за стенами этой комнаты светило желтое искусственное сентябрьское солнце и зеленели побеги плюща. Старый Париж продолжал жить.

Я услышал звук чего-то капающего…

Паника охватила меня. Я испуганно огляделся. Инквизиторы работали с огнем и щипцами, король положил голову под нож гильотины… Никто не шелохнется. Эти фигуры больше чем привидения.

Нет, мне не показалось – что-то капля за каплей медленно падало на пол…

Я торопливо кинулся к лестнице. Мне нужен свет, присутствие человека. Когда я миновал последний поворот лестницы, я почувствовал усталость. Никогда раньше я не испытывал страха. Будет над чем посмеяться, когда мы с Бенколином удобно устроимся в уютной квартире, потягивая старое бренди и покуривая.

Они были здесь. Бенколин, Огюстен и Шамон. Что-то отразилось на моем лице, и они это заметили даже при тусклом свете.

– Что с тобой, Джефф?. – спросил детектив.

– Ничего, – ответил я, но мой голос ясно показал им, что я лгу. – Я восхищался великолепной работой. Я видел группу Марата. А потом мне захотелось посмотреть Сатира. У него дьявольское выражение лица, и еще женщина в руках, которую…

– Что? – качнулся вперед Огюстен. – Что вы сказали?

– Я говорю: дьявольски придумано – Сатир держит в руках женщину…

Огюстен выглядел ошарашенным.

– Вы, должно быть, сами сошли с ума. В руках Сатира никогда не было женщины.

Глава 3

Кровь в коридоре

– А сейчас здесь женщина, – сказал Бенколин. – Настоящая женщина. И она мертва.

Он осветил фигуры лучом большого фонаря, а мы столпились позади него.

Восковая фигура Сатира была прислонена к стене за поворотом лестницы. В руках изогнулось тело женщины. У всех восковых фигур, как я слышал, внутрь вставлен железный каркас, поэтому они могут выдержать значительный вес. Большая часть веса женщины приходилась на правую руку Сатира и грудь. Нижняя часть ее тела была скрыта плащом Сатира. Бенколин направил луч фонаря на пол. У копыт Сатира виднелась лужа.

– Унесите ее отсюда, – приказал Бенколин. – Только осторожнее, не повредите ничего.

Мы взялись за тело. Оно было еще совсем теплым. Бенколин осветил лицо женщины. Карие глаза широко открыты. На лице боль, ужас, потрясение. Бескровные губы почернели, голубая шляпа смята. Луч света медленно скользил по ее телу…

Рядом с собой я почувствовал тяжелое дыхание.

– Я знаю, кто это, – устало произнес Шамон.

– Ну? – резко спросил Бенколин.

– Это Клодин Мартель. Лучшая подруга Одетты. Мы вместе должны были встретиться в тот день, когда Одетта исчезла, и… Боже мой! – закричал Шамон. – Еще одна!

– Дочь еще одного бывшего министра, – задумчиво проговорил Бенколин. – Дочь графа де Мартеля. Это она, не так ли?

Он взглянул на Шамона. Очевидно, и у него нервы сдавали: выражение его лица было почти таким же злым, как и у Сатира.

– Это она, – кивнул Шамон. – Как… как она умерла?

– Заколота в спину. – Бенколин перевернул тело, и мы увидели пятно слева на спине. – Должно быть, попали прямо в сердце. Пуля не могла бы дать столько крови… Но проделано дьявольски ловко1 Смотрите: никаких следов борьбы, одежда не повреждена. Ничего, кроме этого.

Он указал на тонкую золотую цепочку на шее девушки. Видимо, она носила медальон или нечто подобное. Концы цепочки были оборваны, а медальон исчез. Часть цепочки зацепилась за воротник пальто и поэтому не упала.

– Нет, определенно борьбы не было, – пробормотал детектив. – Руки целы, пальцы чистые. Удар пришелся прямо в сердце. Где же ее сумочка? Проклятье! Мне нужна ее сумочка! Женщины всегда носят сумочки. Где же она?

Он нетерпеливо осветил все кругом. Луч света выхватил из темноты испуганную фигуру Огюстена. Если бы не бившая его дрожь, этого человечка тоже можно было бы принять за восковую фигуру – такое у него было лицо.

– Теперь вы арестуете меня? – воскликнул он. – Я ничего не знал об этом. Я…

– Заткнитесь! – оборвал его Бенколин. – Эта девушка, мой друг, умерла менее двух часов назад. В какое время вы закрыли музей?

– Примерно около половины двенадцатого, мсье, После того, как получил ваш вызов, мсье.

– И вы не заходили сюда до закрытия?

– Я всегда бываю здесь, мсье. Не во всех помещениях можно гасить свет с главного щита, поэтому я захожу в некоторые залы.

– Но здесь никого не было?

– Нет. Никого!

Бенколин взглянул на часы.

– Без четверти час. Вы были здесь немногим больше часа назад. Девушка могла пройти через переднюю дверь?

– Это невозможно, мсье. Моя дочь никому бы не открыла, кроме меня. Мы специально пользуемся звонком как сигналом. Но вы можете спросить ее…

Луч света скользнул вниз, к основанию стены. Сатир стоял спиной к стене. Бенколин сделал несколько шагов в сторону. Висевшая у поворот,а лестницы небольшая лампочка освещала Сатира. Отсюда было видно, что в каменной стене есть дверь.

– Понятно, – пробормотал детектив. – Это и есть, я полагаю, другой вход в музей?

– Да, мсье. Отсюда узкий коридор ведет в галерею ужасов. Там еще одна дверь…

– Куда она ведет? – резко спросил Бенколин.

– Ну… ну… оттуда можно пройти на Севастопольский бульвар. Но я никогда не открываю дверь в коридор. Она всегда заперта.

Луч медленно прошелся по деревянной двери и вернулся к статуе. От нее шел кровавый след. Бенколин осторожно подошел к стене и толкнул дверь. Она подалась назад. Стоя за его спиной, я разглядывал другую тяжелую дверь. Я чувствовал, как дрожал Огюстен, пока Бенколин исследовал замок.

– Йельский замок, – проговорил он, – и не заперт. Этой дверью кто-то пользовался.

– Вы имеете в виду, что она отперта? – воскликнул Огюстен.

– Назад! – раздраженно крикнул Бенколин, – В этой пыли могут, остаться следы. – Он достал платок и, обернув им руку, нажал на ручку двери.

Мы оказались в низком каменном коридоре, который тянулся параллельно стене галереи ужасов и вел к другой двери. Очевидно, этот ход был сделан еще в старину для каких-то целей. Противоположный конец коридора упирался в кирпичную стену. Слева была тяжелая дверь. А справа, еще через одну дверь, проникал слабый свет и доносился шум уличного движения.

Прямо под ногами Беиколина на каменном полу лежала дамская сумочка, вокруг было разбросано ее содержимое. Возле стены валялась черная маска домино. Каменные плиты пола и стена были залиты кровью.

Бенколин тяжело вздохнул и резко повернулся к Огюстену.

– А об этом что вам известно?

– Ничего, мсье! Я сорок лет прожил в этом доме и едва ли десяток раз пользовался этой дверью. Ключ… я даже не знаю, где ключ!

– И, однако, замок в двери совсем новый, – мрачно усмехнулся детектив, – а петли смазаны маслом.

Я последовал за ним к двери, выходящей на улицу. Да, и она была открыта. Бенколин тихо свистнул.

– Видишь, Джефф, – заметил Бенколин, – здесь тоже настоящий замок. И дверь отперта! Проклятье! Странно, когда эта дверь закрыта, в коридоре абсолютно темно. Интересно, есть ли здесь свет? Ага!

Он заметил маленькую кнопку в шести футах от пола и нажал ее. Мягкий свет осветил мрачный коридор, Бенколин издал неопределенное восклицание.

– В чем дело? – спросил я. – Почему мы не уходим? Ты хочешь тщательно исследовать…

– Успокойся! – сдержанно сказал он. – Это первый случай в моей практике, Джефф. Я прекрасно знаком с процедурой Сюрте. Они захотят все осмотреть и сфотографировать. Они оближут весь коридор. А я должен рискнуть. Я не могу позволить им… Быстрее! Закрой дверь! – Он почти кричал. – Достань свой платок и подбери сумочку и все вещи. Я должен все быстро осмотреть.

С тех пор как мы вошли сюда, он передвигался на цыпочках. Я последовал его примеру. Он часто наклонялся к полу и что-то собирал в конверт. Я следил за его действиями, но не заметил ничего такого, что могло бы привлечь мое внимание. Потом я занялся сумочкой и ее содержимым. Маленькая золотая пудреница, губная помада, носовой платок, несколько карточек, письмо, ключи от автомобиля, записная книжка, несколько банкнотов и мелочь. Затем Бенколин велел мне следовать за ним, и мы вернулись в музей к Сатиру.

Детектив застыл у окна, поглядывая на зеленый свет, идущий от поворота лестницы. Он нахмурился и повернулся к двери.

– Да, – пробормотал он как бы про себя, – если это, – он постучал по секции стены, – было закрыто, а дверь в коридор открыта, можно увидеть зеленый свет… – Он резко повернулся к Огюстену и спросил: – Скажите-ка, мой друг, вы говорили, что, когда вы уходили из музея в половине двенадцатого, вы выключили весь свет?

– Конечно, мсье!

– Весь? Вы уверены в этом?

– Клянусь!

Бенколин постучал костяшками пальцев по лбу.

– В этом есть что-то странное… Очень странное. Этот свет… Капитан Шамон, который час?

Вопрос прозвучал неожиданно резко, и Шамон, сидевший на ступеньке лестницы, удивленно уставился на Бенколина.

– Прошу прощения?

– Я спрашиваю, который час? – повторил детектив.

Изумленный Шамон достал большие золотые часы.

– Почти час, – ответил он. – А почему это вас интересует?

– Не знаю, – ответил Бенколин. По его виду я понял, что он близок к какому-то решению. – А теперь, – продолжил он, – мы на некоторое время оставим тело мадемуазель Мартель здесь. Только один взгляд…

Он опустился на колени возле девушки. Теперь тело ее казалось более реальным, чем восковые фигуры. Бенколин снял с шеи девушки золотую цепочку и начал осматривать ее.

– Резкий рывок, – сказал он, демонстрируя цепочку. – Звенья маленькие, но крепкие, и они разорваны.

Когда он встал и направился наверх, Шамой остановил его.

– Вы оставляете ее здесь одну?

– А почему бы и нет?

Молодой человек неопределенно развел руками.

– Не знаю, – ответил он, – Я полагаю, это не повредит ей. Но вокруг нее всегда было так много людей… когда она была жива. Это так мрачно… Вы не возражаете, если я останусь возле нее?

Он нерешительно взглянул на Бенколина. Тот с любопытством посмотрел на капитана.

– Видите ли, – объяснил Шамон, – глядя на нее, я всегда вспоминал Одетту. О, боже! Я ничего не могу с собой поделать…

– Пойдемте с нами, – сказал Бенколин. – Вам надо выпить.

Мы вернулись в грот, затем прошли в вестибюль и оказались в квартире Огюстена. Мадемуазель Огюстен, взглянув на нас, должно, быть, по нашим лицам поняла, что что-то случилось. Кроме того, подозрительным казалось и появление сумочки. Бенколин молча направился к телефону, а дрожащий Огюстен принес бутылку бренди. Его дочь смотрела, как он и Шамон выпили по большой порции, и губы ее дрогнули.

Я чувствовал себя беспокойно. Тикали часы, скрипело кресло. Мадемуазель Огюстен не задавала вопросов. Она механически продолжала работать. Выпив вместе с Шамоном бренди, я заметил, что он тоже не сводит с нее глаз. Несколько раз ее отец пытался что-то сказать, но мы сохраняли молчание.

Вернулся Бенколин.

– Мадемуазель, – начал он, – я хочу спросить…

– Мари! – голос ее отца дрогнул. – Я не могу сообщить тебе… Это убийство… Это…

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал Бенколин. – Я хочу спросить вас, мадемуазель, когда сегодня ночью вы включили в музее свет?

Казалось, до нее не дошел смысл его вопроса. Она тяжело отложила вязание, потом заговорила.

– Вскоре после ухода папы.

– Какой свет вы включили?

– Я включила свет в центре главного грота и на лестнице в подвале.

– Почему вы это сделали?

Девушка безмятежно взглянула на Бенколина.

– Это вполне естественное действие: мне показалось, что в музее кто-то ходит.

– Я вижу, у вас крепкие нервы.

– Нет. – Ни улыбки, ни даже попытки улыбнуться.

– Вы ходили узнать, в чем дело?

– Да… – Поскольку детектив не сводил с нее глаз, она подняла голову и продолжала: – Я заглянула в главный грот, где, как мне показалось, был шум, но там никого не было. Я ошиблась.

– По лестнице вы не спускались?

– Нет.

– Как долго вы держали свет включенным?

– Я не уверена, минут пять, может быть, больше. Но объясните мне, – теперь она говорила очень резко, – что означают все эти разговоры об убийстве?

– Убита некая мадемуазель Клодин Мартель, – медленно произнес Бенколин. – Ее тело обнаружено в руках Сатира, который стоит у поворота лестницы…

Старый Огюстен схватил Бенколина за рукав. Его лысая голова с двумя прядями за ушами напоминала го-, лову собаки.

– Пожалуйста, мсье! Пожалуйста! Она ничего не знает об этом…

– Старый дурак! – рявкнула девушка. – Я сама могу постоять за себя.

Старик с гордостью посмотрел на дочь и повернулся к Бенколину.

– Ну, мадемуазель? Вам знакомо имя Клодин Мартель?

– Мсье, неужели вы думаете, что я так же хорошо знаю фамилии, как и лица всех, кто посещает наш музей?

Бенколин склонился вперед.

– Что заставляет вас думать, мадемуазель, что Клодин Мартель могла быть вашей посетительницей?

– Вы же сами сказали, что она здесь!

– Она была убита в задней части дома, в коридоре, который ведет на улицу, – сказал Бенколин. – Возможно, она ни разу в жизни не была в музее.

– Ага! Ну что ж, – девушка пожала плечами и взялась за вязание, – музей можно покинуть и таким путем, Бенколин достал сигарету. Он явно пропустил мимо ушей это замечание, только нахмурился. Мари Огюстен продолжала вязать. Теперь на ее лице появилась легкая улыбка, как будто она выиграла бой.

– Мадемуазель, – задумчиво произнес детектив, – я хочу попросить вас спуститься вниз и посмотреть на труп… Но прежде мне хотелось бы вернуться к разговору, который мы вели немного раньше.

– Да?

– К разговору о мадемуазель Одетте Дюшен, тело которой мы выловили из Сены.

Снова отложено вязание.

– О, боже! – воскликнула девушка. – Неужели это никогда не кончится? Я рассказала вам все, что знала.

– Капитан Шамон, если я все точно запомнил, просил вас описать внешность мадемуазель Дюшен. Я не знаю, память ли вас подвела, или по какой-то иной причине, но ваше описание не соответствует действительности.

– Я уже говорила! Должно быть, я ошиблась. Видимо, я думала о другой…

Бенколин раскурил сигару.

– Верно, верно, мадемуазель! Вы думали о другой. Я уверен, что вы видели не мадемуазель Дюшен. Просто для вас этот вопрос явился неожиданным. Поэтому вы рискнули и быстро описали другую женщину, которая вам тоже чем-то запомнилась… Меня удивляет…

– Ну?

– …меня удивляет, – задумчиво продолжал Бенколин, – почему вы сразу вспомнили о ней. Странно, что вы тотчас дали нам точное описание мадемуазель Клодин Мартель.

Глава 4

Как некий миф стал реальностью

Бенколин выиграл. Вы могли бы это заметить по слабому движению его губ, по сдержанному дыханию, по выражению глаз.

Потом мадемуазель Огюстен засмеялась.

– Ну, мсье, я не понимаю вас! Описание, которое я дала, вы можете применить к любой…

– Вы допускаете, в таком случае, что никогда не видели мадемуазель Дюшен?

– Я ничего не допускаю. Как я уже сказала, мое описание подходит к тысяче женщин…

– И только одна из них умерла здесь…

– …и тот факт, что мадемуазель Мартель случайно оказалась похожей, не что иное, как совпадение.

– Вот как! – усмехнулся Бенколин. – А откуда вы знаете, как выглядит мадемуазель Мартель? Ведь вы ее еще не видели!

Девушка покраснела, на ее лице появилось раздраженное выражение. Не потому, что Бенколин обвинял ее, а потому что загнал ее в угол. Любой, кто соображал чуть больше ее, – приводил Мари в бешенство. Она откинула назад волосы.

– Не считаете ли вы, – холодно произнесла Мари, – что мне нравятся ваши полицейские фокусы? Хватит!

Бенколин покачал головой, и это движение еще больше разозлило ее.

– Нет, мадемуазель! У меня, есть еще вопросы! Я не могу вас так легко отпустить.

– Как полицейский, вы имеете на это право.

– Совершенно верно. Я думаю, мы можем допустить, что оба убийства – убийство Одетты Дюшен и убийство Клодин Мартель – связаны между собой. Очень тесно связаны. Но пока мне хотелось бы перейти к третьей даме, наиболее загадочной из всех. Ола, кажется, часто здесь появляется. Я имею в виду женщину, чье лицо никто не видел, но она носит пальто с меховым воротником и коричневую шляпку. Сегодня ваш отец поделился с нами интересной историей…

– О, матерь божья! – крикнула Мари Огюстен. – И вы слушаете эту старческую болтовню? Так, папа! Что ты им сказал?

Старик вздрогнул.

– Мари, я твой отец! Я рассказал им то, что считаю правдой.

Впервые лицо девушки выразило нежность. Она встала, подошла к отцу и обняла его за плечи.

– Послушай, папа, – пробормотала она, глядя ему в глаза. – Ты устал. Иди и полежи. Отдохни. Эти господа больше не нуждаются в разговоре с тобой. Я могу сообщить им все, что они захотят узнать.

Она бросила на нас взгляд, и Бенколин кивнул.

– Ну, если вы не возражаете, – нерешительно сказал старик. – Это большой удар. Не знаю, был ли я когда-нибудь так же расстроен… – Он сделал неопределенный жест. – Сорок два года, сорок два года, – продолжал он, вставая, – сорок два года, у нас было имя. А теперь оно потеряно для меня. Да…

Он печально улыбнулся. Потом повернулся и направился к выходу. Мари Огюстен глубоко вздохнула.

– А теперь, господа?

– Вы уже готовы утверждать, что эта женщина – миф?

– Естественно. Это фантазия моего отца.

– Согласен. Но есть одна маленькая деталь, о которой я хотел бы упомянуть. Ваш отец с гордостью произнес свою фамилию. Он гордый человек. Его работа приносит доход?

Девушка забеспокоилась, чувствуя ловушку.

– Не вижу связи, – медленно ответила она.

– И однако она есть. Он говорил о своей бедности. Вы испытываете финансовые затруднения?

– Да.

Бенколин вытащил изо рта сигару.

– Ему известно, что различные банки Парижа имеют ваши вклады на сумму примерно в миллион франков?

Мари Огюстен молчала. Бледность покрыла ее щеки.

– Так что теперь скажете мне? – спокойно спросил Бенколин.

– Ничего, – хрипло произнесла она. – Ничего, кроме того, что вы умный человек. О, мой бог! Вы очень умный человек. Я полагаю, вы скажете ему?

Бенколин пожал плечами:

– Необязательно. Ага! Кажется, прибыли мои люди.

С улицы донесся рев сирен машин Сюрте. Потом шум стих, и мы услышали громкие голоса. Бенколин торопливо пошел к двери. Я взглянул на изумленное лицо Шамона.

– Какого черта все это значит? – простонал он, – Я ничего не могу понять. Что мы делаем? Что… – Кажется, он сообразил, что разговаривает с Мари Огюстен, и смутился.

Я повернулся к ней.

– Мадемуазель? – сказал я, – приехала полиция, они докопаются до всего. Если вы хотите уйти, думаю, Бенколин не будет возражать.

Она серьезно посмотрела на меня. С удивлением я понял, что, несмотря на обстановку, она почти прекрасна. Если бы не ее суровая осанка, она была бы грациозной. И вдруг я увидел нечто вроде призрака за спиной девушки. По моему лицу она поняла это, и некоторое время между нами велся безмолвный разговор. Я еще не знал, что эта связь в недалеком будущем отведет от меня смертельную опасность. Мари кивнула, как бы отвечая на мой немой вопрос. «Вы очень искренний молодой человек». Это говорил призрак! Легкая улыбка тронула губы девушки. Я почувствовал неожиданное стеснение в груди, как будто призрак существовал на самом деле. Наш безмолвный разговор продолжался. «Я могла бы полюбить вас. Но уходить я не собираюсь. Мне интересно, что будет делать полиция».

Через дверь мы увидели сержанта в форме, двух быстрых молодых людей в штатском, помощников с какими-то коробками и фотоаппаратами. Я слышал, как Бенколин отдавал распоряжения. Он вернулся в комнату – в сопровождении одного из штатских.

– Инспектор Дюран, – представил его Бенколин. – Он будет заниматься этим делом. Вы поняли, инспектор, что я сказал вам о коридоре?

– Мы будем осторожны, – кратко ответил тот.

– И никаких фотографий?

– Никаких фотографий там. Я понял.

– Теперь еще, – Бенколин подошел к столу. Там лежали сумочка, все ее содержимое и маска домино, которую мы нашли в коридоре. – Хотите взглянуть? Как я вам уже сказал, все это было в коридоре…

Гладко выбритое лицо инспектора склонилось над столом. Его пальцы быстро перебирали предметы.

– Сумочка принадлежала убитой, если я правильно понял?

– Да. Там есть ее инициалы. Среди содержимого я не нашел ничего интересного, кроме этого.

Бенколин держал небольшой листик бумаги, очевидно, вырванный из блокнота. Инспектор присвистнул.

– Боже мой! – пробормотал он. – Он связан с этим? Ага, понял! Соседний дом… Я поговорю с ним.

– Нет. Я сам займусь им.

Я слышал слабый шум за своей спиной. Мари Огюстен с легким стоном откинулась на спинку кресла.

– Можно мне узнать, чье там имя? – чистым голосом спросила она.

– Можно, мадемуазель. – Инспектор сурово взглянул на нее из-под шляпы. – Здесь написано: «Этьен Галан, 645, улица Мантеля. Телефон Элизе 11–73». Вам это знакомо?

– Нет.

Дюрана, казалось, не удовлетворил этот ответ, и он решил задать еще вопрос, но Бенколин схватил его за руку.

– В записной книжке нет ничего важного. Есть еще ключи от машины и водительские права. Вы можете сообщить патрульным номер машины, и они посмотрят поблизости. Видимо, машина где-то здесь…

По зову Дюрана вошел один из полицейских и отдал честь. Получив приказ, он нерешительно переступил с ноги на ногу.

– У меня кое-что есть для вас, мсье, – сказал он. – Может быть, это относится к делу. – Инспектор и Бенколин повернулись к нему. Полицейский смутился, – Может быть, это неважно, господа, но вечером я заметил женщину возле двери музея. Я обратил на нее внимание, потому что дважды в течение пятнадцати минут проходил мимо музея, а она стояла у двери, как будто собиралась нажать кнопку звонка. Увидев меня, она отвернулась и сделала вид, что кого-то ждет…

– Музей был закрыт? – спросил Бенколин.

– Да, мсье. Я заметил это. Я еще удивился, потому что обычно он открыт до двенадцати, а когда я первый раз прошел мимо, было примерно без двадцати двенадцать… Женщина также казалась изумленной.

– Как долго она оставалась там?

– Я не знаю, мсье. Больше я ее уже не видел.

– Вы бы узнали ее, если бы увидели снова?

Полицейский задумался.

– Было очень темно. Но, думаю, узнал бы. Да, я почти уверен.

– Хорошо! – сказал Бенколин, – Присоединитесь к остальным и осмотрите убитую. Только будьте внимательны. Подождите! Она нервничала?

– Очень, мсье.

Бенколин повернулся к Мари Огюстен.

– Вы слышали шум или видели ее?

– Нет.

– Звонок звонил?

– Я уже говорила, что нет.

– Хорошо, хорошо. А вот это, инспектор, – он взял черную маску, – нашли рядом с кровавыми пятнами. Как мне кажется, девушка стояла спиной к кирпичной стене, примыкающей к соседнему дому, в коридоре. Убийца должен был находиться напротив нее. Судя по всему, он ударил ее через левое плечо. Направление раны это покажет. А маска очень любопытна. Видите, резинка оборвана, как будто ее сорвали…

– Сорвал убийца?

– Как вы это объясните? – усмехнулся Бенколин.

Поднеся маску к лампе, Дюран издал легкое восклицание.

– Маску носила женщина, – сказал он. – Нижний край доходил ей до верхней губы, у нее маленькое лицо, а здесь, – он указал ногтем, – след губной помады, да, это помада.

Бенколин кивнул.

– Да, ее носила женщина. Что дальше?

– Подождите! Допустим, ее носила убитая?

– Я осматривал ее, инспектор. Губы у нее не накрашены. Дальше. У женщины темные волосы, должно быть, она брюнетка. Теперь осмотрите резинку. Это обычная маска, доходящая до верхней губы. Мы знаем, лицо было маленькое. Маленькая женщина носила маску с очень длинной резинкой…

– Да, – кивнул инспектор, – длинные и тяжелые волосы.

Бенколин улыбнулся и выпустил клуб дыма.

– Следовательно, инспектор, у нас есть брюнетка небольшого роста, с длинными волосами, мало пользующаяся косметикой. Это все, что может сказать нам маска. Это обычная вещь, которую можно купить в любом магазине.

– Что-нибудь еще?

– Только это. – Достав из Армана конверт, Бенколин высыпал из него несколько осколков стекла. – Валялись на полу в коридоре. Оставляю их на ваше усмотрение, инспектор. В данный момент я не могу ими заниматься. Не думаю, что вы найдете на них отпечатки. Я же вместе с Джеффом и капитаном Шамоном отправляюсь к мсье Галану. Если я вам понадоблюсь, позже я буду у себя в кабинете. Можете звонить мне в любое время. Инструкций я вам не даю.

– Мне нужен адрес убитой. Надо будет проверить ее связи и сообщить родственникам. Труп мы отправим на вскрытие.

– Вы молодец, Дюран, – Бенколин похлопал его по плечу. – Но, боюсь, ее отца убьет ваше сообщение. Нет, нет, я или капитан Шамон возьмем это на себя. И обязательно сообщите мне результаты вскрытия. Не уверен, что вы найдете оружие. А у вас что?

В дверях стоял полицейский, держа в руках шляпу.

– Я осмотрел тело, мсье, – объявил он. – Я твердо уверен, что убитая не является той женщиной, которую я видел у двери музея.

Дюран и Бенколин переглянулись. Последний спросил:

– Вы можете описать нам ту, которую видели?

– Трудно. – Полицейский развел руками. – Ничего отчетливого. Она была хорошо одета, блондинка, среднего роста…

– Боже мой! – Дюран уставился на Бенколина. – Сколько же здесь женщин замешано? Мы описали ту, что носила маску, а теперь еще какая-то блондинка. Что-нибудь еще?

– Да, мсье, – нерешительно произнес полицейский. – Мне кажется, на той женщине было пальто с меховым воротником и маленькая коричневая шляпка.

После другой паузы, во время которой Шамон держался за голову, Бенколин посмотрел на Мари Огюстен.

– Миф стал реальностью. Спокойной ночи, мадемуазель.

Бенколин, Шамон и я вышли на темную улицу.

Глава 5

Клуб серебряного ключа

Давно зная Бенколина, я понимал, что он прямо сейчас, ночью, направится беседовать с нужным ему человеком. Бенколин никогда не обращал внимания на время – для него не было разницы между днем и ночью. Спал он, если у него была такая возможность и если он не забывал об этом. Когда мы вышли из музея, он сказал:

– Если вас это интересует, капитан, вы можете сопровождать нас с Джеффом. Нам предстоит интересное дело. Но сперва я хотел бы выпить чашечку кофе. Мне нужна информация, а вы, капитан, единственный, кто может дать ее.

– О, я пойду с вами, – мрачно согласился Шамон. – Мне сейчас тяжело возвращаться домой и ложиться спать. Я останусь с вами на всю ночь. – Он огляделся. – Ведите.

На углу бульвара Монмартр Бенколин остановил машину. В одном из кафе мы увидели свет в окнах. Столики все еще стояли на тротуаре, хотя улицы были пустынны, а под навесами гулял ветер. Завернувшись в пальто, мы уселись за один из столиков. Париж спал, лишь изредка до нас доносились звуки проносящихся мимо машин. По мостовой ветер катил сухие листья. Официант принес нам кофе и бренди. Шамон поднял воротник пальто. Он дрожал.

– Я устал, – неожиданно произнес он. – Чего мы ждем? Эта погода…

– Человека, к которому мы идем, зовут Этьен Галан, – ответил Бенколин. – Это одно из его имен. Кстати, ты его уже видел, Джефф. Помнишь, я показывал тебе человека в ночном клубе? Что ты о нем думаешь?

– А, вспомнил. Я почти забыл о нем из-за всего того ужаса, который пришлось сегодня пережить. У меня в памяти – остались только зеленый свет, такой же мрачный, как и в музее, неприятные глаза и жестокая улыбка. Этьен Галан, улица Монтеля. Он живет на той же улице, что и я. Его имя известно инспектору Дюрану. И он весь вечер наблюдал за нами. Кто он?

Бенколин нахмурился.

– Этьен Галан, Джефф, очень и очень опасный человек. Пока что я не могу сказать большего, кроме того что он связан со всеми ночными происшествиями, – Бенколин отодвинул чашку с кофе. – Я знаю, что вы оба не любите работать в темноте, но я обещаю, что, если мы застанем его дама, вы много поймете в сегодняшней ночи. Вы сможете понять все.

Он замолчал. Желтый лист упал на стол. Порыв холодного ветра пронесся мимо нас.

– Надо сообщить родителям мадемуазель Мартель, – медленно проговорил Бенколин. – Я знаю, это дьявольски трудно.

Шамон колебался.

– Может быть, это лучше сделать по телефону?

– Нет. Лучше подождать до утра. Для газет это произошло слишком поздно, и в утренних выпусках ничего не будет сообщено. Так что они не прочтут… Я знаю ее отца. Могу взять это на себя, если хотите… Невероятно! – Бенколин говорил с необычной горячностью. – Обе девушки из видных семей. Да. Но это…

– На что вы намекаете? – спросил Шамон.

– Ловушка, – ответил Бенколин. – Я не знаю. У меня ум за разум заходит. И однако ставлю на карту свою репутацию, что я не ошибаюсь. Мне нужна информация. Расскажите мне, капитан, расскажите все об этих девушках, о вашей невесте и о Клодин Мартель.

– Но что вы хотите знать?

– Все, все! Меня интересует все, только говорите.

Шамон поднял голову.

– Одетта была самой красивой…

– О, черт возьми, мне это tie нужно! – Бенколин так резко оборвал капитана, что я с удивлением посмотрел на него. – Бросьте свои рассказы про любовь. Говорите о ней. Что ей нравилось? Кто ее друзья?

Шамон с трудом собрался с мыслями. Первые фразы звучали бессвязно и отрывисто.

– Ну… ну… Она была очень мягкой. Жила с матерью. Мать – вдова. Она любила петь. И всегда страшно боялась пауков. Бывала близка к обмороку. Она много читала…

Он продолжал рассказывать, делился воспоминаниями. Маленькие события – Одетта собирает цветы в саду, Одетта сидит на стоге сена и смеется, простая, симпатичная, очень счастливая девушка. Слушая его рассказ, я видел девушку с фотографии: милое личико, пышные черные волосы, небольшой подбородок, безмятежные глаза. О, да! Все чудовищно серьезно с ними, двумя. Их планы, их письма, матери…

– Ей нравилось, что я солдат, – продолжал Шамон. – Хотя я был курсантом. После окончания Сен-Сира меня послали в Марокко. Мне не нравилась белая форма, но Одетта считала ее красивой и…

– Понимаю, – тихо перебил его Бенколин. – А ее друзья?

– У нее было не так много друзей. Она не любила – с гордостью сказал Шамон. – Их было три подруги, они называли себя неразлучными и почти всегда были вместе. Одетта, Клодин Мартель…

– Продолжайте.

– И Джина Прево. Они дружили еще с монастыря. Теперь, конечно, они не так близки. Но… я не знаю. Я так редко приезжаю в Париж, а Одетта никогда не писала мне, где, когда и с кем бывает. Она только иногда рассказывала. Понимаете?

– Значит, вам немного известно о мадемуазель Мартель?

– Н-нет. Я никогда особенно не любил ее, – Шамон пожал плечами. – Она живая, говорит очень быстро, с сарказмом и все время смеется. Но она умерла. Одетта-очень любила ее. Я не знаю… Я так редко бываю здесь.

– Понимаю. А кто такая мадемуазель Прево?

Шамон поднес ко рту стакан, но при этом вопросе удивленно поставил его на стол.

– Джина? Ну, подруга. Хотела выступать на сцене, насколько я знаю, но семья не позволила. Она очень красивая. Блондинка, довольно высокая…

Наступило молчание. Бенколин постукивал пальцами по столу, глаза его были полузакрыты.

– Нет, – сказал он наконец, – я допускаю, что вы не тот человек, который даст нам полную информацию об обеих девушках. Ну, ладно! Если вы готовы, – он положил на стол деньги, – мы можем начать.

Париж спал. Париж рано ложится спать. Бульвары темны и пустынны. Большая машина Бенколина свернула у площади Оперы. Деревья на площади выглядели одиноко. Бенколин вел машину на большой скорости. С Королевской улицы донеслась трель свистка. Проехав площадь Согласия, мы свернули к Елисейским полям, потом мелькнули ворота Сен-Мартен, и мы въехали на улицу Монтеля.

Почти каждый день я проходил мимо дома № 645.

Я жил на несколько домов дальше. Это был высокий старый дом с серыми стенами. Двери с ярко надраенными ручками темными пятнами выделялись на светлом фоне стены. Я никогда не видел их открытыми. Бенколин нажал кнопку звонка. Одна из дверей открылась. Я услышал, как Бенколин сказал кому-то несколько слов, и, несмотря на протесты, мы вошли в небольшой холл. Владелец протестующего голоса, лица которого я не мог разглядеть в темноте, шел позади нас, повторяя:

– …Я же вам сказал, что мсье нет дома!

– Придет, – спокойно ответил Бенколин. – Постойте-ка здесь, друг мой, дайте мне взглянуть на вас. Не приходилось ли нам встречаться?

Свет выхватил из темноты бледное лицо и встревоженные глаза.

– А, да, я вас знаю. У меня есть ваше досье. Мы подождем мсье Галана.

Бледное лицо дрогнуло.

– Хорошо, мсье.

Мы прошли в комнату в передней части дома. Здесь было темновато, но я смог разглядеть, что окна закрыты стальными ставнями. Хотя в комнате горел большой камин, в ней все же было прохладно. Старомодная мебель придавала, помещению вид музея, В углу стояла лампа. Каждая вещь тут казалась ценной. Интересно, что за человек живет здесь?.

– Садитесь к огню, господа, – предложил Бенколин, – Не думаю, что нам придется долго ждать.

Слуга исчез, но оставил открытой дверь, ведущую в холл, и я отметил его мрачный вид. Я опустился в широкое кресло у огня, устроившись так, чтобы видеть холл. Интересно, какие шаги мы услышим? Я не хотел сидеть лицом к огню, я хотел видеть дверь. Бенколин же, напротив, повернулся к камину и потирал лицо рукой. В такт потрескиванию поленьев красноватые отблески огня освещали его лицо. Шамон прохаживался взад и вперед по комнате. За окном шумел ветер, и при очередном его порыве я услышал, как на Доме инвалидов часы пробили два…

Через прямоугольник двери я наблюдал за дверью в холле. Я не видел никого, хотя ясно услышал щелканье замка. Неожиданно в комнату заскочила белая кошка. Она подбежала к огню, потянулась и заурчала.

В прямоугольнике мелькнула тень мужчины в шляпе и пальто, накинутом на плечи. Его шагов почти не было слышно.

– Добрый вечер, мсье Галан, – сказал Бенколин, не поворачивая головы и продолжая смотреть на огонь, – Я жду вас.

Я встал при приближении мужчины, а Бенколин повернулся ему навстречу. Вошедший был высокого роста, почти как Бенколин. Своей грациозностью он походил на белую кошку. Он был бы красив, если бы не его ужасный крючковатый нос красного цвета. Сильная челюсть, желтоватые глаза и этот нос, напоминающий хоботок животного. Он улыбнулся нам. Улыбка сделала его приветливым, а нос еще более огромным.

Прежде чем заговорить с нами, он наклонился и погладил кошку.

– Привет, Мариетта, – сказал он. – Ты не должна фыркать на моих гостей.

У него был чистый, звучный голос. Он взял кошку на руки, прикрыл полой пальто и уселся у камина, продолжая гладить кошку короткими, сильными пальцами. Этот мужчина с первого взгляда выделялся не только своим явным интеллектом, но и физической силой.

– Простите, – произнес он мягко, – что заставил вас ждать. Давно мы не встречались с вами, мсье Бенколин. А это ваши помощники? – он кивнул в нашу сторону.

Бенколии представил нас. Галан повернулся к Шамону, а мне сдержанно кивнул.

– Этим вечером, – продолжал Галан, – я увидел вас впервые за много лет. Мой друг Бенколин постарел, в волосах появилась седина. Сегодня я могу разорвать вас на куски.

Он выразительно пошевелил могучими плечами. Пальцы по-прежнему гладили кошку. Неожиданно он повернулся ко мне.

– Вас удивляет это? – Галан прикоснулся к своему носу, – Да, да! Спросите об этом мсье Бенколина. Виноват он.

– Мы дрались однажды. – Бенколин говорил, изучая узор ковра. – На ножах. Тогда он выглядел моложе. Он считал себя мастером в искусстве апашей. Я ударил его рукояткой ножа, вместо того чтобы воспользоваться лезвием…

Галан вновь потрогал нос.

– Это было двадцать лет назад, – сказал он. – С тех пор я добился совершенства. Во Франции нет никого, кто мог бы… Но не стоит об этом. Зачем вы здесь? – Он громко засмеялся. – Вы думаете, что найдете в моем доме что-либо против меня?

Самое удивительное, что молчание, последовавшее за этим, первым нарушил Шамон. Он подошел к освещенному столу, некоторое время молчал, потом спросил с тихой яростью:

– Послушайте… кто вы, черт возьми?

– Это зависит от обстоятельств, – ответил Галан. Он не был ни изумлен, ни раздражен. – Как сказал бы мсье Бенколин, пользуясь языком поэтов, я повелитель негодяев, король подонков, жрец демонов…

Шамон с таким изумлением посмотрел на Галана, что тот рассмеялся.

– Парижские подонки славят мое имя, – продолжал он. – Мсье Бенколин – это сердце буржуазии. Он – душа трехгрошовых писак. Он посещает мрачные кафе, завсегдатаи которых – рабочие и туристы, он любит ночи, полные грехов, наркотиков и грабителей. Преступный мир! Ха!

За этими словами скрывалось многое. Эти двое были старыми врагами. Ясно чувствовалась ненависть между ними, ощущался накал вражды.

– Капитан Шамон хочет знать, кто вы, – сказал Бенколин. – Я расскажу им обоим немного о вас. Начну с того, что вы получили звание доктора литературы. Вы единственный француз, который занимал кафедру английской литературы в Оксфорде.

– Допустим.

– Но вы антиобщественная личность. Вы ненавидите мир и людей. Вы также считаете, что слишком мало вознаграждены для человека вашего происхождения…

– Допустим и это.

– Без сомнения, – задумчиво продолжал Бенколин, – мы можем проследить путь этого человека. Можно сказать, что он очень умен, начитан, склонен к самоанализу. Он начал с того, что связался с жестоким и грязным преступным миром. Даже если человек имеет репутацию честного человека, он может стать последним вором, так же как добродетельная женщина вполне может стать проституткой. Для поддержания в нем колоссальной ненависти – ненависти разочарованного идеалиста нужно то, что мы называем обществом.

Мускулы на лице Галана неожиданно дрогнули, он побледнел, а его чудовищный нос стал еще краснее. Но он продолжал сидеть неподвижно и гладить кошку.

– И, он начал бороться с этим обществом, – говорил Бенколин. – Это было нечто вроде супершантажа. В его распоряжении были досье, шпионы, гигантская система получения информации. Каждое письмо, фотография, отдельный счет – все тщательно пряталось и ожидало удобного момента. Он вел войну против самых известных имен, он переворачивал всю их жизнь. Женщина, собирающаяся замуж, кандидат на большую должность, человек, делающий честную и хорошую карьеру, – и вдруг появлялся он. Я не думаю, что деньги играли тут значительную роль. Он, конечно, получал от этих людей фантастические суммы, но больше ему нравилась власть над этими людьми. «Вы собираетесь занять этот пост? Я помешаю вам. Вы хотите выйти замуж? Что ж, попробуйте».

Шамон словно загипнотизированный уселся в кресло. Он с изумлением поглядывал то на Галана, то на Бенколина.

– Вы понимаете, господа? – продолжал последний, – Это доставляло ему огромную, почти дьявольскую радость. Посмотрите на него сейчас. Он будет отказываться от того, что я сказал, но вы можете заметить на его лице следы скрытого удовлетворения…

Галан дернул головой. Не слова Бенколина заставили его нервничать, а то, что он не мог скрыть выражения самодовольства. И он знал это.

– Но это не все. Я говорил о шантаже. Когда он полностью обирал жертву, он не сдерживал данного слова, не возвращал документы. Вместо этого он публиковал их. Его истинной целью было полное уничтожение любого… Они уже не могли обвинить его. О, нет! Он слишком умело все проделывал. Он никогда не писал своим жертвам и публично не угрожал им. Он действовал только с глазу на глаз. Никаких свидетелей. Но его репутация хорошо известна. Вот почему никто никогда не принимал его у себя, а он день и ночь держит возле себя телохранителя.

– Зачем вы это говорите? – пробормотал Галан. – Я могу подать на вас в суд…

Бенколин рассмеялся.

– Ну, нет! Разве я не знаю, что вы ждете от меня чего-то другого?

– Возможно…

– Я пришел сюда ночью, чтобы с новых позиций взглянуть на ваш грязный бизнес…

– А!

– Да, я знаю его. Известно, что в определенной части Парижа действует уникальная организация. Вы назвали ее «Клубом разноцветных масок». Сама мысль, конечно, не новая, такие организации уже бывали, но эта тщательно продумана. Членами клуба являются люди, чьи имена составляют величайшую тайну, они платят огромные взносы.

Галан удивленно посмотрел на Бенколина. Он и не подозревал, что тому что-то известно о клубе. Он промолчал, пожав плечами.

– Вы с ума сошли, – заявил он после долгой паузы. – Какова же цель этого клуба?

– Собрания мужчин и женщин. Женщин, несчастливых в браке, старых, некрасивых. Мужчин, которым надоели жены и которые ищут приключений. Они встречаются – и женщины находят мужчину, который удовлетворяет ее желания, а мужчина находит женщину, которая не похожа на его жену. Они собираются в вашем большом зале, который едва освещается в это время. Они носят маски. Никто не знает, что за женщина скрыта под маской, никто не знает, что за пара ведет разговор у стены. Никто не знает, что очаровательная собеседница ночью будет его любовницей. Они сидят, пьют, слушают ваш невидимый оркестр, а потом исчезают в пучине любви…

– Вы сказали в «моем большом зале», «мой невидимый оркестр» – рявкнул Галан, – вы…

– Да, я. Да, это ваш клуб, хотя дом оформлен не на ваше имя, а, как я полагаю, на имя какой-то женщины. Но контролируете все вы.

– Пусть даже так, но я не признаю ваших обвинений. Все абсолютно легально. Почему это интересует полицию?

– Да, все абсолютно легально. Но это дает вам прекрасную возможность для шантажа, поскольку никто не знает, что вы владелец этого клуба. Но, если им это нравится, я не против. Это их дело… – Бенколин наклонился вперед. – Однако я скажу вам, почему клуб интересует полицию. В коридоре, ведущем в ваш клуб, – коридор соединяет ваш дом с музеем восковых фигур, который известен как «Музей Огюстена», – сегодня ночью найдена убитая женщина, мадемуазель Клодин Мартель. Расскажите-ка мне, пожалуйста, что вам известно об этом.

Глава 6

Мадемуазель Эстелла

Выражение лица Галана резко изменилось, и он вскочил на ноги. Я вспомнил коридор позади музея и дверь, в которую мы так и не заглянули. Эта дверь была приоткрыта и находилась слева, а правая дверь вела на улицу. Я вспомнил слабый свет в коридоре, пятна крови и маску с разорванной резинкой.

Откуда-то издалека до меня донесся голос Галана.

– Я не могу сказать, – вежливо сказал он, – что не имею никакого отношения к клубу, о котором вы упомянули. Если я и являюсь его членом, так что из этого? Есть и другие члены. Я в состоянии доказать, что в эту ночь не был там и поблизости.

– Вы знаете, что это значит? – закричал Шамон, весь дрожа.

– Сядьте, капитан! – резко приказал Бенколин.

– Но если это правда… О, боже! Вы с ума сошли! Он прав! Вы! Этого не может быть. Это… – Шамон в отчаянии вертел головой. Встретившись со взглядом Бенколина, он замолчал.

Наступила долгая тишина. Одетта Дюшен. Клодин Мартель. «Клуб разноцветных масок»…

– Позвольте мне кое-что сказать вам, мсье Галан, – прервал молчание Бенколин, – прежде чем вы начнете что-либо объяснять. Как я уже заметил, официально клуб принадлежит и управляется какой-то женщиной. Имя не имеет значения, оно может оказаться вымышленным. Дальше. Связь с высшим светом – так сказать, для обеспечения клуба новыми членами – также осуществляется женщиной. В префектуре не известно ее имя. Она умно ведет дела и осторожно выбирает доверчивых людей. Но не будем сейчас говорить об этом. Вы ведете дорогую, но опасную игру. Если будет доказано ваше участие в этом деле, смею сказать, вряд ли ваш собственный телохранитель захочет попасть в неприятную историю. Произошла трагедия, газеты опубликуют подробный рассказ, члены клуба испугаются и откажутся посещать клуб, и тогда вам наступит конец.

Дрожащими пальцами Галан достал из кармана портсигар.

– Будучи всего-навсего только членом клуба, – сказал он, – конечно же, я не могу отвечать за все происходящее. Кроме того, вы, кажется, сказали, что убийство произошло в коридоре, примыкающем к клубу, то есть не в самом клубе, вне его, и, таким образом, клуб здесь не замешан.

– Замешан. Видите ли, этот коридор скорее часть дома, где находится клуб, нежели часть музея. Вы попадаете в клуб с улицы через этот коридор. На двери в коридоре имеется специальный замок, и каждый член клуба располагает ключом от этого замка. Это серебряный ключ, на котором выбито имя члена клуба. Следовательно… – Бенколин пожал плечами.

– Понимаю, – Галан закурил сигарету. Теперь его руки не дрожали. – В таком случае, газеты сообщат всю историю и дадут полный отчет о деле.

– Они не сделают ничего подобного.

– Прошу прощения?

– Я сказал, что они не сделают ничего подобного, И я пришел сюда, чтобы сообщить вам это.

Снова наступила долгая пауза.

– Не понимаю вас, мсье, – пробормотал Галан.

– Ни одной строчки об этом в газеты не попадет. Клуб будет продолжать свое веселое существование. Никто не узнает о случившемся. Что же касается клуба… Есть еще одна интересная особенность. «Разноцветные маски» – это отнюдь не праздный термин. Мне известны знаки, с помощью которых члены клуба узнают друг друга. Те, Кто не имеют любовника, но ищут того, кто их устроит, носят черные маски. Те, кто ищут определенного человека, носят зеленые маски. Наконец, тот, кто назначил свидание с определенным человеком и не хочет разговаривать ни с кем другим, носит алую маску. Маска, найденная ночью в коридоре, была черной… Я снова спрашиваю вас, что вам известно об убийстве.

Теперь Галан вновь обрел уверенность и с иронией поглядывал на Бенколина.

– Дорогой мой, мне ничего не известно. Вы рассказали мне о совершившемся преступлении. Это печально. Больше того, это трагично. Но я не знаю ни того, кто убит, ни того, почему этот человек убит. Надеюсь, вы довольны?

– Вы знакомы с мадемуазель Клодин Мартель?

Галан хмуро уставился на свою сигарету. Глядя на этого человека, трудно было поверить, что он лжет, а при последних словах Бенколина он казался изумленным.

– Так! – пробормотал он. – Но это странно! Да. Мартель из очень хорошей семьи! – Он усмехнулся. – Член клуба! Ну и ну!

– Это ложь, – холодно произнес Шамон. – Послушайте, что касается мадемуазель Дюшен…

Я почувствовал, как напрягся Бенколин.

– Капитан, вы будете добры замолчать?

– Дюшен? – повторил Галан. – Дюшен? Я никогда не слышал этой фамилии, хотя она и очень распространена. А что с ней?

– К нам она не имеет никакого отношения, – сказал Бенколин, – Давайте поговорим о мадемуазель Клодин Мартель. Сегодня ночью она была заколота в спину в коридоре, соединяющем музей восковых фигур и ваш клуб.

– Музей восковых фигур? О, я знаю место, о котором вы говорите. Это очень плохо. Но мне кажется, вы сказали, что ее убили в коридоре?

– Да. Правда, позже ее тело внесли в музей через открытую дверь.

– С какой целью?

Бенколин пожал плечами. Глаза его блеснули. Оба эти человека хорошо знали и понимали друг друга, и Галан понял молчаливый ответ Бенколина: «Таков наш вывод».

Затем детектив спросил:

– Вы знакомы с мсье Огюстеном и его дочерью?

– Огюстеном? Нет. Я никогда не слышал… Подождите, да, конечно, это владелец музея восковых фигур. Нет, никогда не имел удовольствия быть с ним знакомым.

В камине громко затрещало полено. Желтое пламя осветило лицо Галана. Он о чем-то сосредоточенно думал. Говоря, он тщательно подбирал слова. Бенколин рассмеялся.

– Пойдем дальше! – сказал он. – Подумайте, друг мой. Вы не принимаете во внимание одну вещь.

– Что вы имеете в виду?

– Только одно. За сведения о вашем клубе я не жалел ничего. Мои агенты потратили на это массу времени. Но когда я посетил музей восковых фигур, обнаружились определенные факты…

Бенколин внимательно разглядывал свою ладонь, как будто впервые видел ее. Он поморщился.

– Дверь, ведущая в коридор с улицы, как нам известно, имеет замок, ключи к которому есть у членов клуба. Клуб считает этот вход недоступным для посторонних. Но есть другой вход в этот коридор – через музей. Учитывая принятые меры предосторожности, можно решить, что владельцы клуба пренебрегали этим ходом, как вы считаете? Очевидно, нет. Они не могли не знать о второй двери и не могли допустить, чтобы любой посетитель музея мог случайно попасть в клуб. И этому есть доказательство. На двери новый замок, к тому же тщательно смазанный. Мсье Огюстен уверял меня, что дверью они никогда не пользовались, а ключ он потерял. Однако поведение его дочери заинтересовало меня… Ясно, что она кое-что знает. Член клуба спокойно мог воспользоваться входом через музей, если опасался, что его подкараулят возле другого входа. К входу через музей, конечно, может попасть и не член клуба, но у него нет ключа. Ключи только у членов клуба…

– Одну минутку, – перебил Галан, поднимая голову. – Эта мадемуазель Огюстен ведь не сможет отличить обычного посетителя от члена клуба?

Бенколин снова засмеялся.

– Друг мой, я не так наивен, чтобы допустить, что оба входа были единственными препятствиями на дороге в клуб… Нет, нет! Необходимо пройти еще одну дверь. Ее надо открыть серебряным ключом, а ключ следует показать человеку, который сторожит по ту сторону двери. Так что члену клуба надо иметь ключ, чтобы попасть туда.

Галан кивнул.

– Кое-какие догадки возникли у меня еще до посещения музея, – продолжал Бенколин. – В управлении полиции мы много думали об этом. У нас есть отдел, который связан с министерством финансов. По нашей просьбе нам подготовили справку о лицах, чьи вложения за последние месяцы превышали их официальные доходы. Мы часто запрашиваем подобную информацию, чтобы иметь возможность использовать ее позже. Когда вчера днем мы нашли труп женщины, которую до этого видели в «Музее Огюстена», – о, не смотрите так подозрительно, было совершено не одно, а два убийства, – так вот, когда мы узнали об этом, я просмотрел банковский отчет о делах мадемуазель Огюстен. Недавно она положила в банк около миллиона франков. Невероятно! Тогда сегодня ночью стало очевидно…

Бенколин махнул рукой. Он не смотрел на Галана, я же не сводил с него глаз. Мне показалось, что на лице Галана мелькнула усмешка, как будто он подумал про себя: «Вам это не известно, но я ее знаю». Но вслух Галан ничего не сказал, лишь швырнул сигарету в камин.

– Так вы убеждены, что я знаю эту очаровательную даму?

– А вы отказываетесь?

– О, да. Я уже сказал, что я всего лишь член клуба.

– Тогда мне просто любопытно узнать, почему она так разволновалась, услышав ваше имя.

Пальцы Галана замерли на шее кошки.

– Есть также еще кое-что, – сказал детектив. – Мы немного поболтали, мадемуазель Огюстен и я. Мы беседовали, не произнося вслух того, что имели в виду, хотя каждый из нас понимал, о чем идет речь. Кое-что прояснилось. Ее отец не знает, что она использует музей с какой-то особой целью, и она не хочет, чтобы он узнал об этом. Она боится! Старик гордится своим музеем, а если он узнает… Ну, этим мы не станем спекулировать. Кроме того, мой друг, она определенно видела до этого мадемуазель Мартель.

– Что заставляет вас так думать? – Голос Галана звучал очень резко.

– О, я убежден в этом. Однако вы никогда раньше не видели мадемуазель Мартель, вы так сказали? И вы не знаете мадемуазель Огюстен. Запутанное дело. – Бенколин вздохнул.

– Послушайте! – На этот раз голос Галана звучал очень хрипло. – Я устал от всего. Вы пробрались ночью в мой дом и вдобавок говорите вещи, за которые можете быть привлечены к суду. Боже мой! Я устал!

Он медленно поднялся, опустив кошку на пол. Его крупное лицо приобрело грозное выражение.

– Пора кончать. Уходите, или я вышвырну вас из дома! Что касается убийства, я могу доказать, что не имею к нему никакого отношения. Я не знаю даже, когда оно было совершено…

– Я знаю, – холодно заявил Бенколин.

– Вы пугаете меня?

– Друг мой, я не собираюсь пугать ни вас, ни кого-либо другого. Я говорю, что с точностью до секунды знаю, когда было совершено убийство. Есть одно обстоятельство, доказывающее это.

Бенколин говорил ровным, почти равнодушным тоном. Он едва смотрел на Галана. Доказательство! Насколько я знал, у него не было никаких доказательств того, когда была заколота Клодин Мартель. Но мы все понимали, что он говорит правду.

– Отлично, – кивнул Галан. Глаза его сверкали. – Примерно в восемь часов я обедал у Прунье на улице Дефо. Вы можете убедиться в этом, а также в том, что я ушел оттуда в четверть десятого. Потом я встретил своего друга, некоего мсье Дефаржа, чей адрес я вам дам, и мы пошли с ним в кафе Мадлен. В десять часов он меня покинул, и я отправился в своей машине в Myлен-Руж. Поскольку там сейчас танцзал, вы можете это проверить, меня там хорошо знают. Я смотрел представление на первом этаже, а примерно в половине двенадцатого поехал в направлении порта Сен-Мартен. Не стану скрывать, что я хотел попасть в клуб. Возле бульвара Сен-Дени я изменил решение. Было примерно… ну, в общем, без четверти двенадцать. Я пошел в ночной клуб «Серый гусь», где пил с двумя девушками. Вскоре туда вошли вы, господа, и, смею утверждать, вы меня видели. Конечно, и я вас видел. Вот и все. А когда было совершено убийство?

– Между 23.40 и 23.45.

Спокойствие Галана испарилось. Он молча смотрел через плечо Бенколина на свое отражение в каминном зеркале. Потом пожал плечами.

– Я не знаю, откуда у вас такая уверенность. Но это поможет мне. Я думаю, что швейцар в Мулен-Руж скажет вам, что я ушел оттуда в 23.33. Я помню это так точно, потому что в магазине напротив, через улицу, есть освещенные часы. На дорогу до «Серого гуся», учитывая расстояние, я потратил менее десяти минут и… мог убить мадемуазель Мартель. Но мог ли я, убив ее и перенеся ее тело в музей, приехать в ночной клуб, не испачкавшись в крови? Конечно, вы можете допросить моего шофера. Но я не думаю, что вы поверите ему.

– Благодарю вас за рассказ, – вежливо сказал Бенколин, – хотя в нем не было необходимости. Я вас ни в чем не обвиняю, и, говоря откровенно, не подозреваю.

– Значит, вы допускаете мою невиновность?

– О, нет.

Губы Галана сложились в неприятную улыбку. Он кивнул.

– Скажите откровенно, для чего вы здесь?

– Только для того, чтобы сообщить, что вам – нечего бояться разоблачения вашего клуба. Так сказать, дружеский жест.

– Теперь выслушайте меня. Я спокойный человек. – Галан рукой обвел комнату. – У меня есть увлечения. Книги. Музыка. Маленькая кошечка… Но, дорогой мой, если какой-нибудь полицейский шпик будет обнаружен в клубе, о, котором вы говорили… – Он улыбнулся. – Итак, спокойной ночи, господа. Я польщен, что вы оказали честь моему дому.

Мы оставили его стоящим у камина. Рядом с ним сидела белая кошечка. Он держался за нос, когда я взглянул на него в последний раз. Слуга проводил нас. Когда дверь за нами закрылась, Шамон вцепился в руку детектива.

– Вы просили, чтобы я вел себя спокойнее, – тяжело проговорил он, – и я подчинился. Теперь я хочу знать. Одетта! Значит, Одетта была там, понимаете, ходила туда! Проклятье! Скажите же мне! Этот клуб с такой славой…

– Да.

Свет уличного фонаря упал на лицо Шамона. Он долго молчал.

– Ну что ж, – пробормотал он наконец, – это надо сохранить в тайне от ее матери.

Это прозвучало почти как утешение. Бенколин посмотрел на Шамона и обнял его за плечи.

– Вы должны знать правду. Ваша Одетта была слишком наивной, как и вы. Ни армия, ни что другое не научат вас разбираться в жизни. Возможно, Одетту соблазнили ради шутки. Галан любит так шутить. Черт возьми! – Он повернул Шамона к себе лицом. – Нет, друг мой! Назад к Галану вы не пойдете. Я сам займусь этим делом. – Шамон вырывался из рук Бенколина. – Если бы она хотела пойти туда, вероятно, она была бы жива. Вы не понимаете чувства юмора Галана.

– Значит, ты предполагаешь, – спросил я, – что Галан отвечает за соблазненных и убитых?

Бенколин медленно выпустил Шамона и повернулся ко мне. Он казался смущенным и подавленным.

– В том-то вся и трудность, Джефф, – сказал он. – Я не верю в это. Конечно, все происходящее целиком связано с ним, но слишком многое и против этого. Преступлениям не хватает тонкости, они слишком неуклюжи. Это не похоже на его технику, на его почерк. Кроме того… о, я могу назвать еще дюжину причин из цепи сегодняшних событий! Подожди! Надо узнать, что он делал до возвращения домой.

Он резко повернулся. Снизу, с улицы Монтеля, нам навстречу двигалась чья-то фигура, скрывавшаяся в тени деревьев. Кивнув нам, Бенколин пошел ей навстречу.

– Сегодня ночью, – пояснил он, – когда я уже был уверен, что музей и клуб как-то связаны, до того, как мы нашли труп мадемуазель Мартель, я много звонил по телефону. Вы должны помнить это. Я видел Галана в ночном клубе и подумал, что его присутствие выглядит слишком… случайным. Он не часто посещает подобные места, он слишком брезглив для этого. О том, что он в «Сером гусе», я узнал, позвонив человеку, который следит за ним.

Мы остановились в глубокой тени деревьев. В темноте ярко выделялся пульсирующий огонек сигареты. Навстречу нам шагнул какой-то мужчина.

– Короче говоря, все выглядит так, будто Галан готовит себе алиби, – сказал Бенколин. – Ну, Прегель?

– Я нашел его в ночном клубе, когда прибыл, – ответил голос. Мужчина бросил сигарету. Лица его не было видно, вырисовывались лишь очертания фигуры. Сюрте не любит, чтобы люди знали ее агентов. – Было ровно двадцать минут первого. Он посидел там еще пятнадцать минут и затем ушел. Сперва я думал, что он пьян, но это было притворство. Он вышел из «Серого гуся» и направился за угол. Его машина – испанский лимузин номер 2Х-1470 – стояла на соседней улице. В машине сидел шофер и, как мне показалось, рядом с ним – женщина. Но сначала я не был уверен в этом. Он влез в лимузин. Я взял такси и последовал за ним…

– Да?

– Они приехали к дому номер 28 по улице Пигаль, это небольшой дом. На улице было много народу, но я все же разглядел их, когда они выходили из машины. С ним действительно была женщина. Очень красивая блондинка в пальто с меховым воротником и коричневой шляпке.

– Снова женщина, – вздохнул Бенколин, – Что дальше?

– Я почти сразу узнал ее. Когда они зашли в дом и поднялись по лестнице, я показал свое удостоверение консьержке и спросил, кто эта женщина. Это была новая певица из Мулен-Руж. Говорят, она приехала из Америки и выступает здесь под именем Эстеллы.

– Это объясняет, почему Галан так хорошо известен в Мулен-Руж. Гм… Да… Продолжайте.

– Он оставался наверху около часа. Потом спустился вниз, сел в лимузин и поехал в гараж, который находится на той же улице. Там он вышел и отправился к себе домой. – Голос агента звучал немного смущенно и нерешительно. – Я… э… я случайно слышал эту женщину, и мне понравилось ее пение. Я… Я вырезал ее фото из «Пари суар»… Если хотите…

– Ого! – одобрительно воскликнул Бенколин. – Вы молодец, Прегель! Я никогда не видел эту даму. Надр взглянуть на нее. – Он взял вырезку. – Господа! Вы понимаете, что это, видимо, та женщина, которую наш агент видел у дверей музея после его закрытия? Зажгите спичку.

Пламя спички осветило цветную репродукцию. Подпись гласила: «Эстелла, выдающаяся американская певица, выступающая в Мулен-Руж». Голубые глаза широко распахнуты. Полные губы чуть приоткрыты в улыбке. Прямой нос, твердый подбородок. Пышные золотистые волосы. Мы молча смотрели на нее. Потом спичка погасла.

– Одну минутку! – неожиданно воскликнул Шамон. – Зажгите еще! Я хочу взглянуть… – Голос его дрожал. – Не может быть, – бормотал он, пока Прегель чиркал спичкой. Огонь. Тяжелое дыхание Шамона. Наконец он сухо произнес: – Господа, я, кажется, впервые за сегодняшнюю ночь пригодился вам. Помните, я рассказывал, что у Одетты были две подруги: Клодин Мартель и Джина Прево, которая хотела поступить на сцену, но родители ей запретили. Я не могу этому поверить, однако сходство поразительное. Я почти готов поклясться, что эта «Эстелла» и есть Джина Прево! Боже мой! Поет в Мулен-Руж. Она должна быть…

Снова мы очутились в темноте. После небольшой паузы мягко заговорил Прегель.

– Этот мсье совершенно прав. Я спрашивал консьержку. Мадемуазель Эстелла, которую считают американкой, на самом деле француженка, и ее фамилия Прево. – Он вздохнул, – Очередной обман провалился, Я вам нужен еще, мсье Бенколин?

– Нет, – ответил Бенколин, – Я думаю, господа, мы достаточно погуляли. Вам лучше отправиться по домам. Я хочу подумать.

Он повернулся и медленно направился к Елисейским полям, сунув руки в карманы. Я долго еще видел его высокую фигуру с опущенной головой.

Часы на Доме инвалидов пробили три раза.

Глава 7

Вторая маска

На следующее утро над Парижем нависли, серые тучи. Был один из тех осенних дней, когда жалобно воет ветер, когда солнце с трудом пробивается сквозь свинцовые тучи. Дома кажутся старыми и заброшенными, а каждый пролет Эйфелевой башни затянут туманом.

В десять часов я завтракал у себя дома. Мне было не по себе. Я все время вспоминал Этьена Галана и его белую кошку…

Бенколин позвонил мне довольно рано, и мы договорились встретиться у Дома инвалидов. Там много мест для встреч, но я точно знал, где смогу найти его. У него была привычка прогуливаться у часовни, расположенной напротив памятника Бонапарту. Я не знаю, чем очаровало его это место, обычно его не интересовали даже самые выдающиеся церкви, но здесь он мог торчать часами.

По дороге к месту встречи я думал о Галане. Мысль об этом человеке преследовала меня. У меня еще не было удобного момента подробнее расспросить о нем Бенколина, но все же это имя казалось мне смутно знакомым. Кафедра английской литературы в Оксфорде – это да. А его книга о романистах викторианской эпохи, которая несколько лет назад получила гонкуровскую премию! Ни один француз, кроме, пожалуй, Моруа, не смог так понять англо-саксонский ум. Насколько я помню эту книгу, она не отличалась, как это обычно бывает у галльских писателей, чрезмерной саркастичностью. Охота, гольф, цилиндры, гостиные, эль и устрицы, зонтики – все это выглядело очаровательным в книге Галана. В главах же, посвященных Диккенсу, он ухватил самую суть. Он ухватил весь ужас, всю болезненность восприятия мира, которые были так характерны для Диккенса и которые являлись душой его великолепных романов. И вдруг передо мной вставала фигура Галана, каким я видел его вчера. Негодяй и подонок с белой кошкой на руках…

Мокрый ветер охватил меня, когда я приближался к Дому инвалидов. Я прошел железные ворота и направился к темному зданию. Мои шаги отдавались вокруг гулким эхом. Несколько человек шли к монастырю, где демонстрировалось старинное оружие. Тень императора витала над всем этим местом. У двери часовни я замедлил шаг. Внутри было мрачно, лишь несколько свечей горело вдоль стен. Играл орган. Торжественная мелодия в честь погибших в битвах…

Бенколин был там: Он сразу же подошел ко мне. Одежда его выглядела небрежно: на нем были старое твидовое пальто и отвратительная шляпа. Мы медленно вышли из часовни. Наконец он с раздражением произнес:

– Смерть! Здесь даже воздух пропитан ею. Никогда еще не занимался делом, в котором все было бы пронизано смертью. Я видел ужасные вещи, да. Видел черный страх. Но этот мрачный ужас хуже всего. И он совершенно бессмыслен. Обычно такие девушки не имеют врагов, только, может, во сне. Они сентиментальны, умны, но не очень красивы. И они умерли. Поэтому я считаю, что здесь есть – нечто гораздо более ужасное, худшее, чем в любом другом случае… – Он помолчал. – Джефф, алиби Галана проверено со всех сторон.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Все так, как он сказал. Мой лучший агент, Франсуа Дилсар – ты помнишь дело Салиньи? – проверил все досконально. Швейцар из Мулен-Руж подтвердил, что Галан сел в лимузин ровно в половине двенадцатого. Он вспомнил его, потому что Галан сперва посмотрел на свои часы, а потом уже на часы в магазине напротив. Швейцар машинально проследил за его взглядом.

– Это не кажется подозрительным?

– Нет. Если бы он пытался создать себе алиби, он обязательно обратил бы внимание швейцара на время, едва ли он стал бы полагаться на случай.

– Он достаточно проницателен, – заметил я.

– Пойдем направо, Джефф, – сказал Бенколин. – Мадам Дюшен, мать Одетты, живет на бульваре Инвалидов… Гм… Проницателен он или нет, но есть такой фактор, как время. В этот час на Монмартре большое движение, и вряд ли он успел бы доехать из Мулен-Руж до ночного клуба, да к тому же совершить убийство за столь короткое время. И тем не менее я готов поклясться, что он явился в клуб с целью обеспечить себе алиби! Если не…

Он резко остановился. Потом сжал кулаки.

– Какой тупица! Боже, какой тупица, Джефф!

– О да, – сказал я, зная привычки Бенколина. – Я не стану тешить твое тщеславие, спрашивая, что ты имеешь в виду… Но /здесь что-то есть. Вчера ночью, когда ты разговаривал с Галаном, я готов был остановить тебя. Мне казалось, что ты слишком многое открываешь ему. Видимо, у тебя была какая-то цель. Но, во всяком случае, ты не сказал ему, почему именно ты связываешь его с Клодин Мартель. Я имею в виду бумажку с его именем из ее сумочки. Когда он заявил, что не знает ее, ты мог бы предъявить ему это.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Ты действительно очень наивен, Джефф, если и в самом деле так думаешь. Бог мой! Разве ты недостаточно знаком с работой полиции? В реальной жизни люди не визжат и не падают в обморок, как это бывает в театре, когда им предъявляют улики. Кроме того, этот клочок бумаги вообще ничего не значит.

– Вздор!

– Помимо всего прочего, это не почерк мадемуазель Мартель. Увидев эту бумажку, я подумал, что, когда записывают адрес и телефон знакомого человека, указывают только имя и телефон, а вовсе не фамилию и адрес. К тому же я сравнил записку с ее пометками в записной книжке. Почерки там разные.

– Значит?

– Записка написана Джиной Прево, которая называет себя мадемуазель Эстеллой… Послушай, Джефф. У нас есть сведения о передвижении этой дамы. Она вышла рано утром. Прегель следил за ней и собрал информацию в ее доме. Мы узнали, что вчера вечером она не пела в Мулен-Руж. Вечером она позвонила управляющему и сказала, что не сможет петь. Она ушла из дома, как говорит консьержка, в двадцать минут двенадцатого…

– Что вполне допускает возможность ее пребывания у дверей музея. Если она именно та женщина, которую видел полицейский…

Мы обошли памятник Бонапарту. Бенколин остановился, чтобы раскурить сигару. Потом сказал:

– Она и была той женщиной. Мы показали ее фото полицейскому, И тот опознал ее. О, утром мы не теряли зря времени. Но позволь мне рассказать тебе остальное. Прегель побывал в ее квартире. Он достал образцы ев почерка. Кроме того, он нашел серебряный ключ и алую маску.

Я свистнул.

– А алая маска, как ты говорил, означает, что она готова принять любовника в клубе?

– Да.

– Галан часто посещает Мулен-Руж и вчера вечером проводил ее домой. Она ждала его в машине… Бенколин, когда она села в машину? Ты допрашивал шофера?

– Нет. Я не допрашивал шофера. Я не хочу, чтобы мадемуазель Прево знала, что мы подозреваем о ее существовании, – Я изумленно посмотрел на него.

– Подожди, Джефф, не перебивай. Мы должны заставить Галана думать, что нам ничего не известно о ней и о ее связи с клубом. Если ты будешь терпеливым, то увидишь почему. Ее телефон будет отключен. Цель этого ты тоже узнаешь. В течение дня я установлю, будет ли она связываться с Галаном. Думаю, мы ее найдем в доме мадам Дюшен, куда мы сейчас и направляемся.

До самого дома мы больше не обмолвились ни словом. Мадам Дюшен, как я знал, была вдовой. До смерти мужа она жила в Сен-Жермене в одном из тех мрачноватых старых домов, при которых были обширные сады и которые имели несколько выходов. Сейчас она жила на бульваре Инвалидов.

Дверь открыл молодой человек, который явно заволновался, увидев нас. Сперва он показался мне англичанином. У него были черные волосы, жидкие, но аккуратно уложенные, очень румяное лицо, длинный нос, тонкие губы и бледно-голубые глаза. Казалось, он чего-то опасается и искоса поглядывает по сторонам. Мы представились.

– Ах, вы из полиции! Входите, пожалуйста.

Сначала он отнесся к нам несколько покровительственно, но, узнав Бенколина, стал почтительным.

– Вы родственник мадам Дюшен? – спросил детектив.

– Нет, нет, – ответил тот и улыбнулся. – Прошу прощения. Меня зовут Поль Робрко. Я – атташе французского посольства в Лондоне, но здесь… – Он неопределенно махнул рукой. – Они послали за мной, и я пришел, Я старый друг семьи, рос с мадемуазель Одеттой. Боюсь, мадам Дюшен не перенесет этого. Я имею в виду похороны. Входите, пожалуйста.

В холле было темно, ощущался тонкий запах цветов. Печаль охватила меня, хотя я никогда не видел Одетту Дюшен живой. Но я не мог представить ее себе лежащей в гробу, потому что помнил ее улыбку на фотографии.

– Да, – сказал Бенколин, когда мы шли к гостиной. – Я приходил сюда вчера вечером, чтобы сообщить мадам Дюшен о… трагедии. Здесь был только один человек – капитан Шамон. Кстати, он здесь?

– Шамон? – повторил Робико. – Нет. Он был с утра, но куда-то ушел. Вы не присядете?

В темной комнате было мрачно и холодно, но, несмотря на это, чувствовалось, что в доме живут хорошие люди. Голубые стены, картины, мягкие кресла… Здесь люди собирались, беседовали, пили кофе и не думали о смерти. Над камином висел большой портрет Одетты лет десяти-двенадцати.

Бенколин не стал садиться.

– Я хотел бы повидать мадам Дюшен, – тихо сказал он. – Она здорова?

– Плохо себя чувствует. Вы должны понимать это, – ответил Робико. Он пытался выглядеть по-дипломатически бесстрастным. – Потрясающий удар! Ужас! Мсье, вам известно, кто это сделал? Я знал ее всю свою жизнь. Подобная мысль… – Он заломил руки.

– Понимаю вас, мсье, – перебил его Бенколин. – Кто с мадам Дюшен?

– Только Джина Прево. Шамон утром позвонил ей и сказал, что мадам Дюшен хочет ее видеть. Это, конечно, не совсем так. Мадам Дюшен не изъявляла такого желания. Я думаю, что я сам в состоянии сделать все необходимое. Она тоже плохо себя чувствует.

– Джина Прево? – повторил Бенколин, как будто впервые услышал это имя.

– О, я забыл… Это тоже старый друг. Она была большой подругой Одетты и… – Он помолчал, его глаза расширились. – Я кое-что вспомнил. Я должен позвонить Клодин Мартель. Ей тоже надо быть здесь. Какая оплошность!

Бенколин колебался.

– Вы не разговаривали с капитаном Шамоном, когда он был здесь? Вы даже не слышали…

– Слышал? Что? Нет, мсье. Что-то случилось?

– Да. Но неважно. Вы позволите нам поговорить с мадам Дюшен?

– Пожалуй, да, – сказал молодой человек. – Вас она захочет выслушать. Но других нет. Пойдемте.

Он провел нас через холл к лестнице. Через окно я мог видеть опадающие клены. Робико замедлил шаг. Из комнаты наверху сначала донеслись невнятные голоса, потом несколько ударов по клавишам пианино, а затем один из голосов поднялся до хриплого истерического крика.

– Они с ума сошли! – воскликнул Робико. – Они обе сумасшедшие, а Джина еще хуже мадам. Видите ли, господа, мадам Дюшен все время ходит. Она ни разу не присела. Она смотрит на вещи Одетты и играет то, что играла ее дочь. Может быть, вам удастся успокоить ее.

Он постучал в дверь, и в комнате все немедленно стихло. Потом чей-то голос с трудом произнес: «Войдите».

Эта комната с тремя окнами, выходящими в сад, явно принадлежала девушке. Уличный свет придавал обстановке серый цвет. Возле пианино сидела маленькая женщина в белом. Ее черные волосы были тронуты сединой, на бледном лице ярко горели глаза. В них отражалась скорбь.

– Поль, – спокойно произнесла она, – ты не говорил мне, что мы ждем посетителей. Входите, пожалуйста, господа.

Она не извинялась. Она не обращала внимания, что у нее растрепаны волосы и что она плохо одета. Она встала, приветствуя нас. Но мое внимание привлекла не мадам Дюшен. Возле нее стояла Джина Прево. Я бы узнал ее всюду, хотя она оказалась выше, чем я ожидал. У нее были глубоко запавшие, красные от слез глаза и никакой косметики на лице. Полные розовые губы, длинные золотистые волосы, твердый подбородок. Сейчас рот был приоткрыт. Она боялась и казалась близкой к обмороку.

– Мое имя Бенколин, – сказал детектив. – А это мой коллега, мсье Марль. Я пришел сюда, чтобы заверить вас, мадам, что мы найдем убийцу.

Его голос, глубокий и спокойный, разрядил обстановку в комнате. Я слышал, как шевельнулась Джина Прево. Она двинулась к окну, гибкая, стройная. Потом нерешительно остановилась.

– Я слышала о вас, – кивнула мадам Дюшен. – И о вас, мсье, – Она посмотрела на меня. – Это наш друг, Мадемуазель Прево. Она будет сегодня со мной.

Джина Прево попробовала улыбнуться. Мадам Дюшен продолжала:

– Садитесь, пожалуйста. Я буду рада ответить на все вопросы, которые вы захотите задать. Поль, зажги свет.

– Нет. Пожалуйста, не надо света. Я чувствую… – закричала Джина Прево.

Голос ее звучал так хрипло и в то же время ласково как песня, что заставил мое сердце забиться сильнее. Мадам Дюшен, которая мгновение назад казалась хрупкой и напряженной, устало посмотрела на нее.

– О, конечно, нет, Джина.

– Нет, пожалуйста, не смотрите на меня так.

Мадам снова улыбнулась. Она присела в кресло.

– Джина утомилась со мной, господа. А я безумная старуха, – Она поморщилась. – Это приходит ко мне как взрыв, как физическая боль. Сейчас я спокойна, но потом будет… Это так плохо.

Мадемуазель Прево нервно присела на диван, а мы с Бенколином устроились в креслах. Робико остался стоять.

– Мы все познали горечь смерти, мадам, – сказал детектив, как бы размышляя. – И мы всегда чувствуем ответственность. Я не буду больше говорить об этом.

Бой маленьких часов нарушил, тишину. Лоб мадам разгладился.

– Вы не понимаете, – спокойно говорила она. – Я была дурой. Я неправильно воспитывала Одетту. Я думала, что мне на всю жизнь удастся сохранить ее ребенком. – Она посмотрела на свои руки. – Я сама… Я видела все. Все были согласны со мной. Но Одетта… вы не поймете… вы не поймете!

Она казалась очень маленькой. Лицо ее еще больше побледнело.

– Мой муж, – с трудом продолжала она, – застрелился – вы знаете это – десять лет назад, когда Одетте было двенадцать лет. Это был прекрасный человек. Он был членом совета министров, и его шантажировали. Я целиком отдалась воспитанию Одетты. Я ни в чем ей не отказывала. Я научила ее играть на пианино…

– Я понимаю, мадам, что вы хотите мне помочь, – мягко произнес Бенколин, – и я уверен, этим вы помогаете Одетте, но будет лучше, если вы просто ответите на несколько вопросов.

– О, конечно. Простите. Продолжайте.

– Капитан Шамон сообщил мне, что с тех пор как он вернулся из Америки, Одетта сильно изменилась. Он не мог точно сказать, в чем именно заключалась «странность» ее поведения. Вы заметили что-либо подобное в поведении вашей дочери?

– Я думала об этом. Последние две недели, после возвращения Роберта Шамона из Парижа, она казалась другой. Более мрачной и нервной. Однажды я застала ее плачущей. Такое бывало и раньше: Одетта часто расстраивалась из-за пустяков. Но обычно она все рассказывала мне сама. Поэтому я не расспрашивала ее. Я ждала, пока она сама признается…

– Вы можете назвать причину?

– Нет… Особенно… – Мадам колебалась.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Особенно мне показалось это связанным с капитаном Шамоном. Одетта изменилась вскоре после его прибытия. Она стала какой-то подозрительной, и я не знаю, чем это объяснить. Но она совсем перестала быть собой!

Я посмотрел на мадемуазель Прево, которая сидела у окна. Глаза ее были полузакрыты, а красивое лицо искажено.

– Простите меня, мадам Дюшен, за нескромность, но вы должны понять, что это необходимо выяснить. Мадемуазель Дюшен не интересовалась другими мужчинами, кроме капитана Шамона?

Мне показалось, что мадам Дюшен разозлилась. Но она сдержала себя.

– Нет. Может, было бы и лучше, если бы это было именно так.

– Понимаю. Вы полагаете, что ее смерть наступила в результате жестокого и бессмысленного нападения?

– Безусловно. – Слезы полились из глаз мадам Дюшен. – Она… ее соблазнили… и… я не знаю… Я не могу этого понять! Она собиралась встретиться со своей подругой Клодин Мартель и Робертом. Внезапно она позвонила им обоим по телефону, отменила встречу и вскоре вышла из дома. Я удивилась, потому что она всегда приходила ко мне попрощаться. Это… это был последний раз, когда я видела ее…

– Вы слышали эти телефонные разговоры?

– Нет. Я была наверху. Когда она уходила, я была уверена, что она идет к Роберту, но позже он рассказал мне, что встреча не состоялась.

Бенколин наклонил голову, как бы вслушиваясь в бой часов. За окном качались ветви кленов. Джина Прево сидела на диване, закрыв глаза. Было так тихо и спокойно, что неожиданный звонок у входной двери заставил нас вздрогнуть.

– На кухне. Люси, Поль, – сказала мадам Дюшен. – Не беспокойся, она откроет. Итак, господа?

Мы услышали шаги на лестнице. Бенколин спросил:

– У мадемуазель Дюшен не было дневника или каких-либо записей, которые могли бы нам помочь?

– Она каждый год начинала вести дневник, но больше двух недель не выдерживала. Бумаги у нее были, но в них ничего нет.

– Тогда…

Бенколин не договорил. В дверь постучали. Он чуть повернул голову. Неожиданно я почувствовал волнение. Я взглянул на Джину Прево, которая резко выпрямилась на диване.

Голос в холле произнес:

– Тысяча извинений. Могу ли я повидать мадам Дюшен? Мое имя Этьен Галан.

Глава 8

Разговор над гробом

Никто из нас не двинулся с места. Все молчали. Голос звучал спокойно, и я представил себе Галана, стоящим в холле. Наверное, в руке он держит шляпу, плечи под пальто широко расправлены. В желтоватых глазах светится солидность. Я взглянул на присутствующих. Мадам явно была удивлена. Джина Прево широко раскрытыми глазами уставилась на дверь, как будто не верила своим ушам.

– Нездорова? – повторил голос. – Это плохо. Мое имя ей неизвестно. Но я был большим другом ее покойного мужа и очень хочу выразить свои соболезнования. Позвольте мне войти. Кажется, здесь мадемуазель Прево? О, да. Я могу поговорить с ней вместо мадам. Благодарю, вас.

В дверях появилась горничная. Джина Прево торопливо встала.

– Не беспокойтесь, матушка Дюшен, – с трудом произнесла она. – Я поговорю с этим человеком.

Мадам молчала. Девушка вышла и закрыла за собой дверь. Бенколин быстро вскочил.

– Мадам, здесь есть задняя лестница? Быстрее!

– О, да, – удивленно ответила та. – Между столовой и кухней.

– Вы знаете, где это, мсье Робико? Покажите мсье Марлю. Быстрее, Джефф. Ты знаешь, что делать?

Его взгляд подсказал мне, что я любой ценой должен подслушать их разговор. Удивленный и смущенный Робико быстро повел меня к нужному месту. Джина Прево стремительно скрылась в темном холле. Робико торопливо указал мне дорогу. Из столовой я попал в небольшую полутемную комнату, сплошь заваленную цветами. Потом я разглядел гроб. Здесь лежала Одетта. К счастью, дверь комнаты была открыта. Я стоял за портьерами, которые прикрывали дверь. Джина Прево и Галан стояли в центре холла, и я мог слышать их разговор. Они говорили громко, но тут же переходили на шепот. Одна фраза звучала для посторонних, другая – друг для друга.

– Насколько я понимаю, мсье, вы хотели поговорить со мной? (Ты с ума сошел! Этот детектив здесь!)

– Возможно, вы не помните меня, мадемуазель. Я имел счастье встретиться с вами у мадам де Лювак. Мое имя Галан. (Я хотел увидеть тебя. Где он?)

– Ах, да, мсье. Я вспоминаю вас. (Он наверху. Они все наверху. Горничная на кухне. Уходи, ради бога.)

Меня поразил ее хриплый, взволнованный голос. Я даже слышал ее прерывистое дыхание.

– Наш общий друг, которому я звонил по телефону, сообщил мне, что вы здесь, и я отважился обратиться к вам. Я не могу передать словами, как я глубоко потрясен известием о смерти мадемуазель Дюшен. (Он подозревает меня, но ничего не знает о тебе. Нам надо поговорить.)

– Мы… мы все потрясены, мсье. (Я не могу.)

Галан вздохнул.

– Тогда передайте мадам мои глубочайшие соболезнования и скажите, что я буду счастлив сделать для нее все что смогу. Благодарю вас. Я могу взглянуть на бедную мадемуазель? (Там нас никто не услышит.)

Я почувствовал слабость. Надо было немедленно прятаться. Я слышал, как она растерянно отказывалась, но он подталкивал ее. Я метался по комнате, не зная, куда спрятаться. И тогда я совершил кощунство. Я забрался под гроб Одетты, заваленный цветами. Шаги приближались.

– Вот и отлично, – сказал Галан. – В чем дело, дорогая? Не смотри на нее. Она оказалась слабой, как и ее отец… Выслушай меня. Вчера вечером ты вела себя как истеричка.

– Давай уйдем… ну, пожалуйста… Я не могу смотреть на нее. Я не хочу видеть тебя. Я обещала остаться здесь на весь день, а если я уйду после твоего визита, детектив подумает…

– Сколько раз тебе надо говорить, что ты вне подозрений? Посмотри на меня. Ты меня любишь?

– Как ты можешь говорить об этом здесь?

– Ну, хорошо. Кто убил Клодин Мартель?

– Я же сказала тебе, что не знаю, – истерически воскликнула она.

– Если это не ты…

– Нет!

– Ты должна была оказаться рядом с убийцей, когда ее закололи. Это был мужчина или женщина?

– Я же сказала, что было так темно…

Он вздохнул.

– Я вижу, что обстоятельства складываются сегодня неблагоприятно. Прошу тебя быть сегодня вечером в обычном месте и в обычный час.

После паузы она сказала, не то смеясь, не то плача:

– Надеюсь, ты не ждешь, что я вернусь в клуб?

– Вечером ты будешь петь в Мулен-Руж. Потом ты вернешься в свой восемнадцатый номер и вспомнишь, кто убил твою лучшую подругу. Вот и все. Теперь я должен идти.

Я так долго еще лежал под гробом, что боялся опоздать в комнату к приходу Джины Прево. К счастью, она задержалась у двери, и мне удалось пробраться незамеченным. Этот разговор определенно отводил подозрения от Галана как от вероятного убийцы. Но всевозможные подозрения переполняли меня.

Мадам Дюшен и Бенколин находились в том же положении. Робико сгорал от любопытства. Не знаю, что сказал Бенколин мадам относительно моей миссии, но мадам Дюшен осталась равнодушна к моему возвращению. Спустя мгновение в комнату вошла мадемуазель Прево, холодная и спокойная. Она успела попудриться и подкрасить губы. Войдя в комнату, она с подозрением оглядела нас.

– Ах, мадемуазель, – сказал Бенколин, приветствуя ее. – Мы собрались уходить, но, может быть, вы поможете нам. Как я понял, вы очень дружили с мадемуазель Дюшен. Вы можете сказать нам что-либо насчет изменений в ее поведении?

– Нет, мсье, боюсь, что нет. Я несколько месяцев не видела Одетту.

– Но насколько я знаю…

– Джина, – вмешалась мадам Дюшен, – ушла из семьи. Дед оставил ей наследство, и она ушла. Я… я забыла об этом. Что ты делала, Джина? Ой, вспомнила, – смутилась она. – Как Роберт нашел твой телефон?

Мадемуазель Прево оказалась в плохом положении. Все внимание сосредоточилось на ней. Как бы она удивилась, узнав, что нам все известно! Галан сделал все, чтобы успокоить ее, ничего не объяснив. Связывает ли Бенколин второе убийство с первым и вообще с ней? О смерти Клодин Мартель он ведь не упоминал. Подозревал ли он раньше, что она – Эстелла, американская певица? Все эти мысли, возможно, крутились у нее в голове как в ужасном калейдоскопе. Но держалась она спокойно.

– Вы не должны задавать много вопросов, матушка Дюшен, – сказала она. – Тогда я наслаждалась жизнью и изучала сценическое искусство. А квартиру сохраняла в секрете.

Бенколин кивнул.

– Конечно. Ну, хорошо, не стану вас больше беспокоить. Ты готов, Джефф?

Мы оставили их в унылой комнате. Я увидел, что Бенколин сразу почувствовал себя по-другому, а мадам Дюшен, несмотря на свою вежливость, явно хотела побыть одна. Но за последние минуты я заметил некоторые изменения и в поведении Робико. Он крутил галстук, кашлял, нервно поглядывал на мадам Дюшен, как бы желая что-то сказать. Когда мы шли к двери, он схватил Бенколина за рукав.

– Мсье, вы не могли бы зайти в библиотеку? Я только подумал кое о чем…

Он повел нас в библиотеку.

– Вы спрашивали об изменениях в поведении Одетты?

– Да.

– Видите ли, – продолжал он, – я прибыл поздно ночью, и никто мне не говорил об этом, но я регулярно переписывался с подругой Одетты, мадемуазель Мартель. Да… И…

Несмотря на принятый важный вид, этот молодой человек не был дураком. Его бледные глаза уловили движение чуть дрогнувших губ Бенколина.

– В чем дело? – резко спросил Робико.

– Ни в чем. Вы хорошо знакомы с мадемуазель Мартель?

– Я буду откровенным. Однажды я просил ее стать моей женой. Но она не понимала долг дипломата. Нет! Она даже не понимала, что ей придется изменить свое поведение, если она станет моей женой… Мужчины – другое дело. – Он махнул рукой. – Но женщины… Жена Цезаря… Впрочем, вы сами знаете эту цитату. Да. Я указал ей на определенные трудности. Она так не похожа на Одетту! Одетта всегда слушала, когда ей говорили… – Он достал платок и вытер покрасневшее лицо.

– Что вы хотите сказать, мсье? – спросил Бенколин. Впервые за этот день он улыбнулся.

– Мы все, – снова начал Робико, – удивлялись поведению Одетты… э… ее внутренним качествам. Ее нежеланием быть с кем-либо, кроме Роберта Шамона, и так далее. Я-то лично восхищался этим. Вот это была бы жена! Я сам… – Он махнул рукой, – Помню, мы как-то собрались играть в теннис и позвали с собой Одетту, но она отказалась, а Клодин Мартель сказала: «Оставьте, ее капитан в Африке».

– Да?

– Вы спрашивали наверху, интересовалась ли она еще кем-нибудь. Ответ – определенно нет. Но, – тут Робико понизил голос, – из недавно полученного от Клодин письма я понял, что Шамон… ну, ведет двойную игру, что ли. Вот! Поймите меня, я ничего не имею против Шамона. Это естественно для молодого человека, если только он…

Я взглянул на Бенколина. В подобную информацию трудно было поверить. Что-то не похоже это на Шамона. «Это естественно для молодого человека…» Но, очевидно, Робико верил тому, что говорил. Бенколин, к моему удивлению, проявил к его словам большой интерес.

– Двойную игру? – повторил он. – С кем?

– Этого Клодин не говорила. Она упомянула о страсти и написала довольно таинственно, что не удивится, если Одетта бросит его.

– Никакого намека на человека?

– Нет.

– Вы считаете, что именно это повлияло на ее поведение?

– Видите ли, я давно не видел Одетту и не знал ни о каком изменении в ее поведении, пока вы не упомянули. Это и заставило меня вспомнить.

– У вас случайно не сохранилось это письмо?

– Ну… ну… – его рука машинально полезла в карман, – наверное, есть. Я получил его незадолго до отъезда из Лондона. Один момент!

Робико начал перебирать письма и бумаги, которые находились у него в кармане. Потом он нахмурился и сунул их обратно, снова достал, а затем стал вытаскивать бумаги из других карманов. Бенколин спокойно наблюдал за ним. Тот покраснел. Из заднего кармана он достал бумажник и раскрыл его. На паркетный пол упало что-то блестящее…

Это был маленький серебряный ключ.

Я почувствовал волнение. Робико не заметил падения ключа. Бенколин поднял его и протянул Робико.

– Вы уронили, мсье, – сказал он.

Я подошел поближе и уставился на ладонь Бенколина. Ключ был небольшим и казался вполне обычным. Но на нем были выгравированы имя молодого человека – Поль Демулен Робико и номер – 19.

– Спасибо, – сказал Робико. – Нет, у меня нет письма. Если хотите, я попробую его разыскать…

Он собрался сунуть ключ в карман, но Бенколин ухватил его за руку.

– Прошу прощения, мсье, что я вмешиваюсь в ваши личные дела, но, уверяю вас, у меня есть для этого веская причина. Меня больше интересует этот ключ, чем письмо… Где вы его взяли?

Робико изумленно и встревоженно уставился на детектива.

– О, это не должно интересовать вас, мсье! Это… сугубо личное. От клуба, членом которого я являюсь. Я долгое время не был там, но ключ ношу с собой…

– «Клуб разноцветных масок» на Севастопольском бульваре?

– Вы знаете о нем? – Робико смутился. – О, мсье, об этом никто не должен знать! Если мои друзья… все начальство… узнает… моя карьера…

– Дорогой мой, не волнуйтесь. Я никогда не упомяну о нем. – Бенколин тоже смутился. – Как вы сами сказали, молодой человек… – Он пожал плечами. – Просто я интересуюсь этим… некоторые обстоятельства разожгли мое любопытство.

– Мне кажется, это мое личное дело.

– Могу я узнать, как давно вы стали членом клуба?

– Около двух лет назад. Я был там едва ли пять или шесть раз. В моем положении необходимо соблюдать осторожность.

– Да, да. А что означает номер «19» на ключе?

Робико сжал губы.

– Мсье, – твердо сказал он, – это дело вас не касается. Это секрет! Личный! Не для посторонних. И я отказываюсь что-либо вам говорить. Судя по вашей эмблеме, вы член клуба «Дом». Вам ведь не понравится, если я стану расспрашивать вас…

Бенколин засмеялся.

– Ну, мсье, я думаю, вы согласитесь, что ваш клуб не имеет ничего общего с нашим. Зная цель вашего клуба, я не могу не сомневаться… – Он стал серьезным. – Так вы ответите на мои вопросы?

– Боюсь, что нет. Простите меня.

Наступила пауза.

– Мне жаль, мой друг. – Бенколин покачал головой. – Потому что вчера ночью там было совершено убийство. Поскольку нам не известны фамилии членов клуба, а это первый ключ, который попал в поле зрения полиции, возможно, понадобится ваша явка в управление полиции для дачи показаний. Газеты… Это будет печально.

– Убийство! – воскликнул Робико, раскрыв рот.

– Подумайте, друг мой! – Я знал, что Бенколин с трудом сдерживает усмешку, но он понизил голос и принял таинственный вид. – Подумайте, что случится, если эту историю подхватят газеты. Подумайте о реакции Лондона, о вашей семье.

– Но я… я ничего такого не сделал! Я… Вы же не станете…

– Я вам сказал, Что мне не обязательно упоминать о вас. Не думаю, что это вы совершили убийство. Но вы должны все рассказать.

– О, боже! Я все расскажу!

Некоторое время он собирался с мыслями. Потом Бенколин дал ему слово, что не будет ссылаться на него, и повторил вопрос о номере «19».

– Видите ли, мсье, – начал Робико, – в клубе состоят пятьдесят мужчин и пятьдесят женщин. Каждый член имеет комнату. Большую, небольшую – в зависимости от того, кого вы собираетесь принимать… Это ключ от моей комнаты. Никто не может воспользоваться другой комнатой – Он со страхом посмотрел на Бенколина. – Кто… кого убили?

– О, это не имеет значения… – Бенколин замолчал.

Я пытался привлечь его внимание, вспомнив разговор Джины Прево с Галаном. «Ты вернешься в свой восемнадцатый номер…»

– На восемнадцатом номере изображена белая кощка? – спросил я.

Робико испуганно кивнул.

– Вы сказали, что вступили в клуб два года назад, – заговорил Бенколин. – Кто вас ввел туда?

– Ввел меня? Ну, это простой вопрос. Молодой Жюльен Д’Арбале. Он очень любил женщин…

– Любил?

– Он погиб в прошлом году в Америке. Его машина перевернулась и…

– Проклятье! – Бенколин щелкнул пальцами. – Сколько ваших знакомых там? Я имею в виду членов клуба?

– Мсье, поверьте, я не знаю! Вы не понимаете. Люди все в масках. А без масок я никого не видел. Но я бывал в большом холле, там темно, и я бы не удивился, если вы там оказался кто-либо из моих друзей или родственников.

Бенколин пристально посмотрел на Робико, но тот выдержал его взгляд.

– Вы никогда не встречали там людей, которых могли бы опознать?

– Я бывал там очень редко, мсье! Хотя слышал, что в клубе есть узкий круг людей, члены которого знакомы друг с другом, и что есть женщина, которая регулярно встречается с новыми членами. Но я не знаю, кто она. Но представьте! – воскликнул Робико после паузы. – Представьте себе, что вы идете в клуб, встречаетесь там с девушкой… и вдруг выясняется, что это девушка, с которой вы помолвлены! О, это слишком опасно для меня! Нет! Никогда я не пойду туда! И убийство…

– Отлично. Теперь, мсье, я скажу вам, какова будет цена за мое молчание. Вы дадите мне этот ключ…

– Берите!

– …на несколько дней. Потом я верну его вам. Скажите, сообщение о вашем возвращении во Францию будет помещено в газетах?

– Конечно. А что?

– Отлично! Просто великолепно! Гм… Номер девятнадцать… Это напротив или рядом с номером восемнадцать?

– Я никогда не обращал внимания, мсье, – смутился Робико. – Поверьте мне! Мне кажется, он рядом. Да! Я вспомнил.

– Окна?

– Да, во всех комнатах есть окна. Но, пожалуйста…

– Все лучше и лучше! – Бенколин взял у него ключ и сунул себе в карман. – Наделось, вас не нужно предупреждать, чтобы вы не говорили ему ни слова. Это ясно?

– Я? – удивился молодой человек. – Ха! Да зачем? Но вы обещали мне…

– Клянусь вам! – сказал детектив. – А теперь, друг мой, тысяча благодарностей. Читайте газеты, если хотите узнать, кто был убит. До свидания!

Глава 9

Дом, где играют в домино

На улице стало еще холоднее и ветренее. Бенколин поднял воротник пальто и подмигнул мне.

– Заставили мы поволноваться молодого человека, – сказал он. – Ненавижу это делать, но ключ… Да, это было необходимо! Впервые нам повезло, Джефф. Я собирался попасть туда без ключа, но с ключом это в миллион раз проще. – Он усмехнулся. – Так ты хотел мне рассказать, что Галан договорился встретиться с Джиной Прево после ее выступления в Мулен-Руж. Не так ли?

– Ты уловил мой намек.

– Уловил твой намек? Дорогой мой, я ждал этого. Галан хотел узнать, где находится Джина Прево. Теперь она весь день будет бояться встречи с ним. Куда она пошла, он у„знал от консьержки, а та имела мои указания на этот счет. Ха! Пусть они поговорят сегодня, но мы должны услышать их разговор. – Бенколин засмеялся и хлопнул меня по плечу. – Все получится как надо, несмотря на слова Галана.

– Поэтому мы и посетили мадам Дюшен?

– Да. И поэтому я так осторожно заявил вчера Галану, что мы не станем разоблачать его клуб. Поэтому-то он и встретится с Джиной Прево в клубе, Джефф. Ты понимаешь, почему это так важно? Больше того, ты видишь, к чему это ведет?

– Нет.

– Ну, за завтраком я тебе объясню. Но вначале ты мне расскажи об их разговоре.

Я дословно передал ему весь разговор. Бенколин с торжествующим видом потер руки.

– Это даже лучше, чем я надеялся, Джефф. О, мы многое сделаем с такими картами! Галан думает, что Прево известно, кто убийца, и он хочет его найти. Вчера ночью он не узнал этого, но он был на свидании. Все это подтверждает мои предположения.

– Но для чего это понадобилось Галану? Он ведь не блюститель правосудия!

– Блюститель правосудия? А ты пошевели мозгами! Шантаж! С такими данными Галан намертво захватит убийцу. Я подозревал это…

– Подожди минуту, – сказал я. – Представь себе: Галан знает, что тебе известно все об этом месте, и он встретится с девушкой где-нибудь еще. Ведь это не дело назначать с кем-либо свидание в подозрительном месте.

– Наоборот, Джефф, я считаю, что это лучшее место. Подумай! Галан понятия не имеет, что мы подозреваем Джину Прево. Он говорит себе то же, что ты говоришь мне. Несомненно, он подозревает, что за ним следят мои люди – а это так и есть. Если он встретится с Джиной в любом другом месте – у нее дома, у себя дома, в театре или на танцах, – мы обязательно узнаем о ней! И, естественно, у нас возникнет вопрос: «Кто эта таинственная блондинка?» Мы начнем расследовать и узнаем, кто она, узнаем, что она была на месте преступления. А клуб – это безопасное место. Ни у кого другого нет ключей, и полиция не сможет туда проникнуть. Больше того, они могут попасть туда в разное время, а полиция не знает, что между дверями есть связь… Ты понимаешь?

– Тогда ты определенно сыграл ему на руку, рассказав все, что тебе известно о клубе. Неужели он встретится с ней?

– Да, и я смогу подслушать их разговор. Я или кто-либо из моих сотрудников.

– Но к чему такой тщательный план?

– Потому что, Джефф, это очень тщательно обдуманное преступление. Допрашивай его, пытай – но ты узнаешь только то, что он захочет сам тебе рассказать, и ни слова больше. Наша единственная надежда – возможность перехитрить его. Я знаю, что он больше не встретится с этой девушкой так, чтобы я знал об этом.

– Дa. Но допустим, что ты узнал об этом.

– О, тогда все проще. Я смогу подслушать разговор. Спасибо Робико. Раньше это было трудно осуществить, но теперь, с ключом, – это детская забава. Мы будем в соседней комнате. Окна рядом… Джефф, он должен обладать волшебной силой, чтобы суметь такое предвидеть. Там темно! Не забывай об этом. А теперь надо поспешить на улицу Варенка, к родителям мадемуазель Мартель.

Я нерешительно сказал:

– Послушай… Эти едены с истеричными родителями… Они нагоняют на меня тоску. Если через это надо пройти, я бы предпочел остаться в стороне.

Он медленно покачал головой.

– Нет, с этими родителями все будет в порядке. Ты знаешь их, Джефф?

– Только по имени.

– Граф де Мартель из стариннейшего аристократического рода Франции. Фамильная честь и все такое. Но старик – ярый республиканец. Кстати, не обращайся к нему по титулу, лучше зови его полковником. Он старый солдат и гордится этим. На войне он потерял руку. Его жена – маленькая, почти совсем глухая старушка. Они живут в огромном доме и проводят время, играя в домино.

– Домино?

– Да, – Бенколин кивнул. – Часами. В молодости старик был отличным игроком. Помимо всего он был заядлым спорщиком и любил ставить крупные суммы по любому поводу. М-да… – Детектив колебался. – Когда он узнает об убийстве дочери… Да, Джефф, семейная честь – это дьявольская штука.

– Ты думаешь, Шамон сообщил им?

– Очень надеюсь на это. И, наделось, мы будем настолько осторожны, что не обмолвимся в разговоре ни словом о клубе. Впрочем, я думаю, что и музей восковых фигур, для них такое же зло. Однако…

Фарбург Сен-Жермен кажется совсем другим местом, чем Париж. Старые дома с садами, старые деревья, старые заборы. Летом все это в зелени, в цветах. Движение здесь небольшое и нет того уличного шума, как в Париже.

Старый слуга открыл нам калитку, и мы прошли по аллее, обсаженной деревьями. С задней стороны дома до нас донеслись звяканье металлической цепи и хриплый собачий лай.

– Надеюсь, эта скотина не отвяжется, – пробормотал Бенколин. – Они зовут собаку Бурей. Она злобна… Хэлло!..

Он резко остановился. Из-за орешника показалась чья-то фигура, она стремительно бросилась бежать и вскоре исчезла. Только ветер шевелил ветви деревьев, да замолкла собака.

– Нас засекли, Джефф, – после паузы сказал Бенколин. – Ты потрясен? Я тоже. Это один из людей Галана. Собака вспугнула его.

Я вздрогнул. Тяжелая капля дождя упала на сухие листья. Потом другая. Мы торопливо направились к дому. Все вокруг производило мрачное впечатление, и казалось, что молодой девушке, вроде Клодин Мартель, здесь было плохо.

Входная дверь открылась при нашем появлении.

– Входите, господа, – почтительно произнес голос. – Полковник Мартель ждет вас.

Слуга ввел нас в мрачный холл, очень обширный, обитый панелями под цвет грецкого ореха. Обстановка не производила впечатления ветхой и старой, но помещение нуждалось в проветривании. Пахло старым деревом, пылью и навощенными полами. Я снова почувствовал запах одежды и волос, как в музее восковых фигур. Нас провели в библиотеку.

За столом из красного дерева, на котором горела лампа, сидел полковник Мартель. Комната была уставлена огромными книжными шкафами.

В стороне в кресле сидела пожилая женщина. Старик встал.

– Входите, господа, – сказал он глубоким голосом. – Это моя жена.

Старик был среднего роста, стройный. Красивое лицо. Свет падал на его гладко выбритые щеки, подчеркивая круги под ярко блестевшими глазами. Уголки его рта заметно подергивались под большими усами.

– Добрый день! – произнес высокий женский голос. – Добрый день! Андре, принесите кресла для джентльменов!

Слуга принес кресла, и мы расселись перед столом, на котором лежали кости домино. Из них было выстроено нечто вроде маленького дома, какие обычно любят строить дети из кубиков. Полковник мрачно и твердо смотрел на нас, постукивая пальцами по голубой бумаге, похожей на телеграмму.

– Мы уже слышали, господа, – произнес он наконец.

Обстановка действовала мне на нервы. Женщина силилась расслышать произносимое и беспрестанно крутила головой.

– Это хорошо, полковник Мартель, – сказал Бенколин. – Нам будет легче выполнить свой неприятный долг. Буду с вами откровенным: нам нужна любая информация, которую, вы можете сообщить нам о своей дочери…

Старик кивнул. Впервые я заметил, что он держит на столе только одну руку. Левый рукав был пуст и приколот к карману.

– Мне нравится ваша прямота, мсье, – заявил он. – Мы с женой не проявим слабости. Когда мы сможем узнать подробности?

– Очень скоро. Вы знаете, где была найдена ваша дочь?

– В каком-то музее восковых фигур. Она была убита в спину. Говорите. Моя жена не может вас услышать.

– Она действительно мертва? – внезапно пропела женщина. Рыдания рвали ее губы. Полковник холодно и пристально уставился на нее. В тишине звонко тикали большие старомодные часы. Жена отвела взгляд.

– Мы надеемся, – сказал Бенколин, – что вы сможете пролить свет на некоторые детали. Когда ее последний раз видели живой?

– Я устал думать об этом. Боюсь, что я слишком мало обращал на нее внимания. Все это я предоставлял ее матери. Сын теперь… Но Клодин и я были почти чужими. Она была живой, веселой. А у меня тяжелый характер. – Он прикрыл глаза рукой. – В последний раз я видел ее вчера за обедом. Я собирался идти к маркизу де Серанно играть в карты. Этот ритуал мы соблюдаем уже сорок лет. Я пошел туда около девяти часов вечера. В это время она еще была дома, я слышал шум в ее комнате.

– Вы знаете, куда она собиралась идти?

– Нет, мсье. Как я уже сказал, – его губы снова дрогнули, – я не слежу за ее делами. Я передаю указания через мать и редко вмешиваюсь. Вот и результат.

Наблюдая за женщиной, я заметил на ее лице жалобное выражение. Суровый отец и простодушная мать. Из того, что я слышал раньше, можно было сделать вывод, что Клодин вообще не была похожа на Одетту. Она могла спокойно делать что ей хотелось. Я увидел, что о том же подумал и Бенколин.

– У вас не было привычки ожидать ее возвращения?

– Мсье, – холодно ответил старик, – в нашей семье не считалось необходимым делать это.

– Она бывала здесь с друзьями?

– Я запретил это. Их шум был нежелателен в нашем доме, и я боялся, что это может побеспокоить соседей. Ей, конечно, позволялось приглашать друзей по нашей Просьбе, но она стремилась звать их на то, что она называла «коктейлем». – Слабая улыбка мелькнула на его лице. – Видите ли, мсье, у Мартелей лучший во Франции винный погреб, но вина осталось не так много, и я предпочитаю распивать его со своими старыми друзьями, Дочь говорила, что я забыл о своей молодости. Молодость! Ха!

– Простите, полковник. Вы сказали, что видели вашу дочь за обедом. Она вела себя как обычно или в ее поведении было что-то странное?

Мартель погладил усы и прищурился.

– Я думал об этом. И заметил. Она была расстроена.

– Она не ела! – воскликнула его жена так неожиданно, что Бенколин удивленно посмотрел на нее. Полковник, говорил тихо и только для нас, и было удивительно, как ей удалось расслышать…

– Она читает по губам, – объяснил наш хозяин. – Вам не стоит кричать… Это правда, Клодин едва прикоснулась к еде.

– Ее поведение говорило, что она была взволнована, испугана или что-то другое?

– Не знаю. Возможно, и то и другое.

– Ей было плохо! – закричала мадам. – И я слышала, как она плакала предыдущей ночью. Рыдала! Я встала и пошла к ней, как делала это, когда она была ребенком. – После всхлипываний – она продолжала: – И она не рассердилась на меня. Она была очень милой. «В чем дело, дорогая? – спросила я. – Позволь мне помочь тебе». А она ответила: «Ты не можешь мне помочь, мама. Никто не может мне помочь!» Ha следующий день она была спокойной, а ночью ушла и…

– Она объяснила вам, мадам, что ее беспокоит?

– Нет, нет. Она отказалась.

– А что вы думаете об этом?

– А? Беспокоило ее? Что может беспокоить дитя? Ничего. – Она замолчала.

– Кое-что, господа, я узнал от Андре, нашего слуги, – сказал полковник, – В половине десятого Клодин позвонили. Вскоре после этого она ушла. Она не сказала матери, куда идет, но обещала вернуться к одиннадцати.

– Звонок от мужчины или женщины?

– Никто не знает.

– Хоть часть разговора кто-нибудь слышал?

– Жена, естественно, не могла. Но я спрашивал Андре. Единственные слова, которые он слышал, были такими: «Но я даже не знала, что он вернулся во Францию».

– «Я даже не знала, что он вернулся во Францию», – повторил детектив. Как вы думаете, к кому могут относиться эти слова?

– Не представляю. У Клодин много друзей.

– Она взяла машину?

– Она взяла машину без моего разрешения. Утром ее вернул полицейский. Я полагаю, ее нашли возле этого музея. Вот и все, господа! – Он развалил домик из домино. – Вот и все, господа! – повторил старик. – Дело в ваших руках. Вы можете сказать мне, почему моя дочь была убита в этом грязном музее? Это то, что я очень хочу узнать.

– Это трудный вопрос, полковник Мартель. В настоящий момент я не знаю. Вы говорите, что она никогда не бывала там раньше?

– Я не знаю. В любом случае это дело рук грабителя. Я хочу, чтобы его поймали. Вы слышите, мсье? Я готов заплатить вознаграждение…

– Едва ли в этом возникнет необходимость. Но это приводит меня к главному вопросу, который я хочу задать. Если вы говорите, что это дело рук грабителя, вы, видимо, знаете, что вашу дочь ограбили. Но деньги не тронуты. Убийца забрал только один предмет. Тот, который висел на золотой цепочке на шее. Вы знаете, что это было?

– На шее? – старик покачал толовой, нахмурился и покрутил усы. – Даже представить не могу. Конечно, это не были драгоценности Мартелей. Я храню их под замком и их надевает только моя жена, в исключительных случаях: Наверное, это безделушка, брелок какой-нибудь… Я никогда не замечал…

Он вопросительно посмотрел на жену.

– Нет, – закричала она. – Это невозможно! Она никогда ничего не носила. Она была старомодной. Я уверена. Я бы знала, мсье!

Все было ясно. И эта нить ни к чему не привела. Мы долго молчали. Дождь усилился. За окнами темнело. Но Бенколин, казалось, не разочаровался, а, наоборот, получил удовлетворение.

– Не думаю, что есть смысл задавать еще вопросы, – произнес детектив. – Разгадка находится не здесь. Благодарю вас, мадам, и вас, мсье, за помощь. Остальное я узнаю своими силами.

Наш хозяин встал вслед за нами. Я заметил, что наш разговор не прошел для него бесследно. В глазах старика таилось отчаяние.

Мы вышли из дома прямо в дождь.

Глава 10

Силуэт смерти

– Кабинет следователя. Говорит Бенколин. Свяжите меня с судебно-медицинским отделом.

Щелчок пульта, загорелась лампочка, захрипел динамик. Потом из него раздался голос:

– Судебно-медицинский отдел.

– Следственный отдел. Прошу отчет о вскрытии Одетты Дюшен. Дело А-42.

– Дело А-42. Поступило в комиссариат в два часа дня 19 октября 1930 года. Тело женщины, найденное в реке близ моста Шанже, Находится в центральном отделе. Верно?

– Да.

– Часть кожного покрова повреждена в результате падения с высоты не менее двадцати футов. Непосредственной причиной смерти явилось ножевое ранение в грудь в районе третьего ребра. Нож не менее семи дюймов длины. На теле обнаружены синяки и царапины. Голова, лицо, руки, шея порезаны стеклом. Смерть наступила примерно за восемнадцать часов до обнаружения трупа.

– Это все… Дайте центральный отдел.

– Центральный, отдел, четвертое отделение.

– Следственный отдел. Кто ведет дело А-42?

– Инспектор Латрелл.

– Если он в отделе, попросите его к аппарату.

Блеклый осенний день догорал. Я недавно присоединился к Бенколину. Вскоре после ланча мы расстались, потому что у него было много текущих дел. После четырех часов я явился во Дворец правосудия. Даже тогда я не сразу нашел его. Он находился в своем личном кабинете на последнем этаже здания. Крошечный кабинет был оснащен кучей телефонов, связывающих его с Сюрте и с управлениями полиции.

Иль де ла Сите, остров, похожий на узкий длинный корабль, тянется примерно на милю вдоль Сены. С одной стороны видна махина собора Парижской богоматери, а впереди – цирк. Между ними высится Новый мост. Окна кабинета Бенколина находятся под самой крышей, и оттуда хорошо просматривается Новый мост и почти весь Париж.

Мы сидели в полумраке возле полок с книгами. На Бенколина падал слабый желтоватый свет маленькой лампы. Я слышал щелчки в динамике, неясное звучание голосов. Пальцы Бенколина нетерпеливо постукивали по ручке кресла. Стекла окна затянуло пеленой дождя.

Я видел расплывающиеся огни фонарей на Новом мосту, слабый свет автомобильных фар.

– Говорит инспектор Латрелл, – послышался в трубке голос.

– Латрелл? Это Бенколин. Вы ведете дело об убийстве Дюшен?

– Да. Днем я заходил к ее матери и узнал, что вы уже были там. Разговаривал с Дюраном. Он ведет дело Мартель, не так ли?

– Да.

– Он говорит, что вы считаете, что оба дела связаны с «Клубом разноцветных масок» на Севастопольском бульваре. Я хотел поехать туда, но он сказал, что вы запретили это. Это верно?

– Да, пока верно.

– Ну, если так, тогда все в порядке. Хотя я не знаю причины. Тело выловили возле моста Шанже. Там слабое течение. Очевидно, ее сбросили в воду где-то неподалеку. К тому же в конце Севастопольского бульвара есть мост. Вполне возможно, что из клуба ее перетащили на мост и там сбросили.

– Кто-нибудь видел что-либо подозрительное?

– Нет.

– Вы опросили всех по соседству?

– Они ничего не могут сказать. Тело слишком долго пробыло в воде. Есть одна ниточка, но раз вы советуете не трогать клуб…

– Порезы на лице? Возможно, стерло было необычным, какое-то темное стекло. Вы должны его найти. Ах, да, еще, инспектор. Или она выбросилась из окна, или ее выбросили, а окна в этом клубе похожи на…

На другом конце послышались какие-то восклицания.

– Да, – сказал хриплый голос, – в царапинах найдены осколки. Темно-красные. Вы видели? Мы опрашиваем всех стекольщиков в миле от Сен-Мартен. Если они узнают, где недавно выбиты стекла… Какие указания?

– Никаких. Помните одно: никакого вмешательства в дела клуба, пока я не дам распоряжения.

Разговор закончился. Бенколин нервно постучал пальцами по столу.

– Итак, – сказал я, – Одетта Дюшен была убита в клубе, Это кажется ясным. Но Клодин Мартель… Бенколин, ее убили, потому что она слишком многое знала о первом деле?.

Он медленно повернул ко мне голову.

– Что заставляет тебя так думать?

– Ее поведение дома в ночь исчезновения Одетты. Ты помнишь, что она сказала матери? «Ты не можешь мне помочь, мама. Никто не может мне помочь!» В основном она всегда владела собой… Ты не думаешь, – что они обе были членами клуба?

Бенколин достал бутылку бренди и ящик с сигарами.

– Ну, что ж, мы можем сделать кое-какие предположения. Думаю, Одетта Дюшен не была членом клуба, а Клодин Мартель, несомненно, – да.

– Почему «несомненно»?

– Есть ряд причин. Во-первых, она определенно знала мадемуазель Огюстен, и знала очень неплохо. Мадемуазель Огюстен хорошо помнила ее, хотя и не знала имени. Должно быть, Клодин Мартель имела привычку входить в клуб через музей восковых фигур. Отсюда следует вывод, что она была постоянной посетительницей…

– Один момент! Допустим, ее лицо было известно мадемуазель Огюстен и та быстро вспомнила Мартель лишь потому, что видела ее мертвой?

– Понимаю, Джефф. Ты пытаешься впутать в это дело нашу очаровательную хозяйку музея. Ну, что ж, это возможно с разных точек зрения. Мы их обсудим с тобой позднее. Но что касается членства мадемуазель Мартель в клубе, то черная маска, которую мы нашли возле ее тела, принадлежала, очевидно ей.

– Что за черт! – воскликнул я. – Я ясно слышал, как ты сказал Дюрану и доказал это, что маска не принадлежит убитой!

– Да, – сказал он, усмехаясь, – да. Боюсь, мне пришлось обмануть тебя ради того, чтобы обмануть инспектора Дюрана. Я боялся, что когда он увидит щель в моем…

– Но зачем?

– Я обманул его? Затем, что инспектор слишком опрометчивый человек, чтобы быть благоразумным. Он поверил, что ее, невинную девушку, завлекли в клуб: и жестоко убили. А именно это мне и нужно. Я хочу, чтобы все так думали. Если бы Дюран узнал, что она была членом клуба, он бы непременно сообщил об этом ее родителям и друзьям. В результате они выгнали бы нас из дома или вообще не впустили бы в дом. В любом случае мы не получили бы ни капли информации. Как ты, возможно, заметил, я не произнес ни слова о клубе.

Я покачал головой:

– Какая-то дьявольски запутанная игра.

– Еще бы. Поэтому у нас есть кое-какие успехи. Общественный скандал вокруг клуба свел бы на нет нашу надежду узнать правду. Ну а что касается маски, инспектору я выложил весьма слабый аргумент. Если ты помнишь, женщина, чье исчезновение я вывел из разных фактов, не могла быть никем, кроме как самой убитой. Невысокая, длинные каштановые волосы и так далее. Все это доказывает маска. Но в остальном я убедил Дюрана…

– А губная помада на маске? Ты же сказал, что у убитой губы не были накрашены?

На этот раз усмешка переросла в громкий смех.

– И тем не менее ты сам укладывал в сумочку ее помаду! Ну, Джефф, неужели ты считаешь, что если в момент убийства у нее не были накрашены губы, то это означает, что она вообще не пользовалась помадой? Слава богу, что Дюран легко поверил мне. Напротив, все это доказывает, что она определенно когда-то надевала маску, но в момент убийства она ее не носила.

– А порванная резинка?

– Ее мог порвать убийца во время лихорадочного обыска сумочки. Понимаешь? Маска была у нее в сумочке, когда она вышла из дома. Вполне возможно, что Клодин Мартель, имея таких старомодных и суровых родителей, дома не красила губы, а позже забыла это сделать. Она явно направлялась в клуб. Это значит, что она была членом клуба… Давай обсудим это дело.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно.

– С самого начала мы узнаем, что дама в коричневой шляпке – Джина Прево – как-то связана с исчезновением Одетты Дюшен. Старый Огюстен видел ее, когда она спускалась вниз по лестнице и принял за привидение. Мы можем также сказать, что и Клодин Мартель связана с этим исчезновением, да и ее поведение и членство в клубе нельзя интерпретировать иначе. Я не говорю, что обе они обязательно причастны к убийству. Напротив, думаю, что я знаю, как они были замешаны в нем. Они боялись, Джефф, ужасно боялись, что их могут впутать в убийство. Поэтому они договорились встретиться, Джина Прево и Клодин Мартель, и именно в эту ночь была убита последняя. В сорок минут двенадцатого Джина Прево ждет у входа в музей, где ее видел полицейский. Она не только расстроена, но и нерешительна. Без сомнения, она должна была встретиться с другом или в самом музее, или в коридоре. Девушки, такие, как она, не будут просто слоняться в подобном месте. Ты сам это понимаешь. Но что случилось? Что-то не то, Джефф, и нам придется потрудиться, чтобы узнать это. Она была у музея в двадцать три сорок, но музей закрыт. Явный повод для беспокойства. Это испортило все, и я – вина этому. Мой звонок Огюстену и назначенная встреча заставили его запереть музей раньше обычного. Приехав туда, Джина. Прево нашла музей закрытым. Такого раньше не случалось, и она растерялась. Она колебалась и решила попасть в музей со стороны Севастопольского бульвара. Клодин Мартель появилась раньше ее. Намного раньше или нет – не знаю, но когда и она прибыла, музей уже был закрыт. Тогда она решила войти через бульвар. В любом случае она собиралась в музей, а не в клуб…

– Почему?

– У нее не было билета, Джефф, – нетерпеливо сказал Бенколин, – Ты же слышал, что каждый член клуба, проходя через муз,ей, должен был купить билет. Но среди ее вещей не было музейного билета. Не можем же мы быть идиотами и считать, что билет специально украл убийца? Он оставил ее в музее, и, конечно же, не делал тайны из ее присутствия там.

– Понимаю, продолжай.

– Следовательно, мадемуазель Мартель пошла к двери, выходящей на улицу, а ее подруга ждала у входа в музей. Пока каждая из них ждала другую и удивлялась, куда же та делась, мы можем сделать важные выводы. Первый. В коридоре есть три двери, через которые убийца мог добраться До своей жертвы: дверь на улицу, дверь в клуб и дверь в музей. Важной является последняя дверь: ее замок можно открыть только со стороны музея. Пользовались этой, дверью только те, кто хотел из музея попасть в коридор, то есть члены клуба. Обратно этим путем никто не возвращался, поскольку у них не было ключа. Почему? Потому что музей закрывается в двенадцать, а клуб еще работает. После закрытия Музея они не могли проходить через него, заставляя мадемуазель Огюстен каждый раз вставать и за каждым запирать дверь. Кроме того, это не только не практично, но и опасно: что-то мог заметить старый Огюстен. Ты сам видел, как боялась дочь, чтобы он не заподозрил ничего дурного… Нет, нет, Джефф! Человек мог пройти через музей, но дверь за ним всегда запиралась. Выход из коридора вел либо в клуб, либо на бульвар.

Дальше. В распоряжении убийцы было три двери. Он мог пройти через, две из них – с улицы или из клуба, но, – Бенколин говорил четко, подчеркивая каждое слово ударом кулака по ручке, кресла, – если бы он прошел одним из этих путей, он не смог бы потом внести труп в музей. Понял? Эта дверь отпирается только изнутри, из коридора он не сумел бы ее открыть. Следовательно, мой друг, убийца должен был попасть в коридор только из музея.

Я присвистнул.

– Ты имеешь в виду, что, когда старый Огюстен закрыл музей в половине двенадцатого, он запер в музее убийцу?

– Да. Запер его в темноте. Ясно, что любой, кто захотел бы выйти, мог бы это сделать и после ухода Огюстена. Это не было случайностью. Убийца умышленно поджидал Клодин Мартель, зная, что она войдет в музей. Неважно, каким путем она войдет, в любом случае он ждал ее. И он мог спрятаться у мраморной стены возле Сатира.

Он помолчал, закурил сигарету.

– Бенколин, – сказал я, – так ли уже необходимо присутствие постороннего в музее?

– Что ты имеешь в виду?

– Дочь Огюстена была в музее одна. Помнишь, это странная история со светом на лестнице? Она сказала, что ей послышалось какое-то движение в музее… Кстати, – вспомнил я внезапно, – как ты узнал, что это она включила свет? Ты задал вопрос, она призналась, но не было ни…

– Было! – поправил он, улыбаясь. – Джефф, уж не пытаешься ли ты сказать, что это мадемуазель Огюстен совершила убийство?

– Ну… не совсем. У нее нет и тени мотива. И я не могу понять, зачем бы ей понадобилось закалывать девушку и тащить труп в собственный музей, где все прямо указывает на нее. Но ее присутствие там… и этот свет…

Бенколин саркастически хмыкнул.

– Ты упорно цепляешься за свет. Позволь мне объяснить, что случилось на самом деле, – сказал детектив. Он наклонился вперед. – Во-первых, мадемуазель Мартель находилась в коридоре. Во-вторых, убийца скрывался в музее. В-третьих, мадемуазель Прево ждала у двери в музей… Что случилось тем временем? Мадемуазель Огюстен одна в музее, как ты говоришь. Вообрази это! Она выглядывает из окна на улицу. При свете уличного фонаря она видит Джину Прево, которая нервно прохаживается взад и вперед. Что бы там ни, было, мадемуазель Огюстен совестливая женщина. Она принимает деньги, которые дают другие. И она знает, что нужно другим. Отказ впустить человека может означать прекращение оплаты ее услуг. Она зажигает свет… С центрального пульта. Вспомни, там же включается свет на лестнице, ведущей в коридор… так что посетителя можно разглядеть. Потом она отпирает входную дверь в музей. А мадемуазель Прево исчезла! Было уже без двадцати двенадцать, и она решила войти через другую дверь. Улица пустынна. Мари Огюстен изумлена, смущена и немного подозрительна. Может быть, это ловушка? Я могу понять ее мысли. Потом она снова запирает дверь и идет в музей, думаю, просто по привычке. Она разглядывает все в этом мрачном, зеленом свете…

Что тем временем происходит в коридоре? Убийца ждет половины двенадцатого. В половине двенадцатого гаснет свет в музее. Убийца в полной темноте. Вскоре он слышит шум со стороны Севастопольского бульвара. Дверь открывается, и появляется фигура женщины, неясная в тусклом свете…

Я ясно представил себе это. В нашей комнате тоже темно. Дождь хлещет по окнам. Бенколин продолжает быстро говорить тихим голосом:

– Этo Клодин Мартель. Она пришла в коридор, чтобы встретиться – допустим это – с Джиной Прево. Ее силуэт вырисовывается очень нечетко. Убийца не знает, он не может точно знать, что это его жертва, мадемуазель Мартель. Он думает, что это она. Но он должен убедиться, а здесь слишком темно. Должно быть, он переживал ужасные минуты, пока слышал ее шаги, стук каблуков, но не мог видеть ее. Она приближается здесь, а Джина Прево снаружи. И все три сердца тревожно бьются. И все из-за того, что музей закрылся в половине двенадцатого, а свет выключен… Джефф, если бы Клодин Мартель была освещена в коридоре внезапной вспышкой света! Если бы так случилось, то все дело пошло бы по-другому. Но этого не случилось. Это мы знаем из важного показания Джины Прево. «Было темно», – сказала она.

Теперь попробуем связать во времени каждый поступок и посмотрим, что из этого получится.

Ровно в двадцать три сорок Джина Прево решила войти через другую дверь. Она отошла от двери музея и свернула на Севастопольский бульвар. Почти тут же мадемуазель Огюстен включила в музее свет, то есть, как она сказала, свет в главном гроте и на лестнице, рядом с Сатиром. Когда мы были там, мне стало ясно, что этот свет, хотя и слабый, может осветить и коридор.

Увидев свет, Клодин Мартель резко повернулась. Свет упал ей на лицо, а она в этот момент увидела перед собой силуэт убийцы. Когда она испуганно прижалась к стене, убийца больше не колебался. У нее даже не было времени закричать, он рванул ее к себе и всадил в спину нож… И тут в коридор cо стороны бульвара вошла Джина Прево со своим серебряным ключом!

Бенколин замолчал. Я замер, представляя себе эту сцену. При зеленом свете убийца держит еще не остывший труп девушки, и тут же появляется новый женский силуэт. Теперь убийца должен испугаться…

– Джефф, – медленно продолжал детектив, – что произошло потом, мы можем только предположить. Дальше трудно восстановить события, но в результате… Свет тусклый, убийца все же узнал свою жертву. Следовательно, и Джина Прево могла узнать либо убийцу, либо жертву, Однако, судя по ее разговору с Галаном, она, по крайней мере, узнала жертву. Непостижимо, что она не захотела выяснить, в чем дело. Она должна была видеть блеск лезвия и падающее тело. Она знала, что здесь произошло убийство, увидела, что убийца повернулся к ней лицом, и она должна была захотеть узнать больше.

Она закричала и бросилась к двери на улицу. Мы можем предположить, что и Клодин Мартель, смертельно раненая, успела крикнуть несколько слов. Джина Прево могла узнать голос своей подруги и понять, что та убита. Если мы примем это, мы должны принять и нечто большее, чем крик. Едва ли Джина по крику узнала, кому принадлежит этот голос. Несколько слов, Джефф! – Он помолчал. – Тогда мы можем сказать, что Клодин выкрикнула имя своего убийцы.

Резко зазвонил телефон. Бенколин снял трубку.

– Алло! Кто? Мадам Дюшен и мсье Робико? Гм… Хорошо. Пропустите их…

Глава 11

Очаровательные привычки красного носа

Я едва слышал слова Бенколина. Я понимал, что он говорит по телефону, но его голос доносился до меня, как в тумане. Больше чем любой другой человек я знал, что он крайне осторожен в своих предположениях. Несколько его фраз поразили меня как удар грома, а потом как эхо перекатывались в голове. Коридор, зеленый свет, убийца, выходящий из темноты… Я испытывал ужас, думая обо всем этом.

«Мадам Дюшен и мсье Робико» – я не сразу придал значение этим словам. Бенколин включил свет и убрал со стола бумаги. Придвинул к столу пару кресел. Поглядывая на дверь, он положил на стол маленький серебряный ключ.

Его помощник ввел в комнату мадам Дкшен и Робико. Бенколин встал, приветствуя их, и указал на кресла перед столом. Несмотря на плохую погоду, женщина выглядела неплохо, словно дождь смыл с лица слезы, а ветер освежил ее. – Правда, под ее глазами лежали черные тени.

– Мсье Бенколин, – сухо сказала она. – Я пришла к вам по важному делу. Инспектор полиции, который сегодня днем посетил меня, позволил себе сделать ряд намеков. Я не поняла их. Я бы забыла об этом, но сейчас я увидела это. – Она стукнула кулаком по столу, где лежал ключ. – Я попросила Поля привезти меня к вам.

– Конечно, – нервно произнес Робико. Он не сводил глаз с ключа.

– Я счастлив, мадам, – поклонился Бенколин.

Но она не обращала внимания на его вежливость.

– Вы скажете мне откровенно?

– Что, мадам?

– О смерти моей дочери. И Клодин Мартель. – Она вздохнула. – Вы утром не сказали мне об этом.

– А почему я должен был говорить, мадам? У вас достаточно всего…

– Пожалуйста, не пытайтесь уклониться! Я должна знать. Я уверена, что все это связано. Тело Клодин, найденное в музее восковых фигур, это полицейская уловка?

Бенколин внимательно изучал ее.

– Дело в том, – продолжала мадам Дюшен, – что я сама была членом «Клуба масок». О, это было много лет назад! Двадцать лет назад! Не думаю, что это новая организация, – с горечью добавила она. – Но сейчас там новое руководство. Музей восковых фигур… Я даже не подозревала о существовании таких музеев. Иногда я догадывалась, что Клодин ходит в клуб. А когда я узнала о ее смерти и подумала о смерти Одетты…

Она провела языком по губам.

– Все это так неожиданно, мсье, это потрясло меня. Я знаю… Матери многое чувствуют. Я чувствую что-то неправильное… Одетта замешана, так?

– Я не знаю, мадам. Если да, то по наивности.

– В… Что? «В третьем и четвертом поколениях». Я никогда не была религиозной. Но теперь я верю в Бога. В его милость.

Она начала дрожать. Робико был настолько бледен, что его лицо казалось восковым. Он уткнул подбородок в поднятый воротник пальто и сказал:

– Тетя Беатриса, я вам говорил, что не стоит приходить сюда. Это бесполезно. Эти джентльмены делают все что могут. И…

– Сегодня утром, – продолжала мадам Дюшен, – когда вы послали вашего друга подслушать разговор Джины с тем человеком, я должна была понять, что Джина связана с этим. Ее поведение! Ее ужасное поведение! Моя маленькая Одетта… Они все замешаны в этом…

– Мадам, вы переутомились, – мягко произнес детектив. – Это чистая случайность, что тот человек пришел к вам и Джина увиделась с ним…

– Тогда я скажу вам кое-что. Я была потрясена, и это заставило меня подумать. Голос этого человека…

– Да?

– …Это заставило меня подумать. Я слышала этот голос раньше.

– А! Вы знакомы с мсье Галаном?

– Я никогда раньше не видела его. Но голос этот я слышала четыре раза.

Робико как загипнотизированный продолжал смотреть па ключ.

– Второй раз – десять лет назад, – продолжала она. – Я была наверху, а Одетта – тогда еще маленькая девочка – находилась со мной. Мой муж читал в библиотеке, я чувствовала запах сигары. Зазвенел входной звонок, горничная открыла дверь, и я услышала в холле приятный голос. Мой муж принял пришедшего. Я слышала, как они разговаривали, но слов не разобрала. Несколько раз гость смеялся. Потом горничная проводила его… Я помню, как скрипели его ботинки, а он все смеялся. Несколько часов спустя я почувствовала запах пороха и спустилась вниз. Мой муж воспользовался своим бесшумным пистолетом. Он застрелился из этого пистолета, потому… потому что не хотел будить Одетту… Уже потом я вспомнила, когда слышала этот голос впервые. Это произошло в «Клубе масок», где я была… до замужества. Клянусь в этом! Я слышала, как смеялся мужчина в маске. Это было, наверное, лет двадцать назад. Я вспомнила это, потому что в маске мужчины имелась дырка для носа, ужасно красного и скрюченного. Это был какой-то кошмар. Я никогда не могла забыть…

Она опустила голову.

– А в третий раз, мадам? – спросил Бенколин.

– В третий раз – месяцев пять назад, в начале лета. Это случилось в доме родителей Джины в Найли. В саду, вечером, смеркалось. Из сада я видела темный силуэт дома. Я слышала чей-то голос в беседке. Мужчина говорил о любви. Я узнала этот голос и убежала. Убежала, говорю вам! Но я видела, как из беседки вышла Джина Прево, и она улыбалась. Тогда я сказала себе, что ошиблась… Но сегодня, когда я снова услышала этот голос, все перевернулось во мне. И я узнала! Не отказывайтесь! Моя маленькая Одетта… Я не хочу слышать ваши возражения. Когда я прочла в газетах о Клодин…

Мадам Дюшен в упор взглянула на Бенколина. Тот неподвижно сидел на месте и молчал.

– Вы ничего не скажете мне?

– Ничего, мадам.

Снова наступило молчание. Раздавалось только тиканье часов.

– О… понимаю, – сказала она. – Я… надеялась, что вы не откажете, мсье. Да, надеялась. Но теперь я поняла. – Она слабо улыбнулась и пожала плечами: – Знаете, мсье, я прочла в газете, что Клодин была в руках восковой фигуры, которую называют «Сатир Сены».

Я представляла себе этого человека. Не знаю насчет Сены… но он сатир, дьявол.

Робико торопливо перебил ее.

– Тетя Беатриса, нам лучше уйти. Мы отнимаем время этих людей.

Женщина встала. Бенколин и Робико тоже. Она продолжала беспомощно улыбаться. Бенколин взял ее руку и низко поклонился.

– Боюсь, что пока ничем не могу помочь вам, мадам, – пробормотал он. – Но я обещаю, что очень скоро этот человек окажется там, где я хочу его видеть. И, клянусь богом, больше он не побеспокоит ни вас, ни кого-либо другого, и… будьте мужественной.

Он все еще стоял со склоненной головой, когда дверь за ними закрылась. Свет освещал седину в его волосах. Бенколин медленно сел на место.

– Я старею, Джефф, – неожиданно сказал он. – Не так давно и я бы позволил себе посмеяться над этой женщиной!

– Посмеяться? О, боже!

– И я бы многих спас от ненависти, как это делает Галан, только потому, что я мог смеяться над ними. Это всегда различало нас.

– Ты сравниваешь себя с…

– Да. Он видел, как слова убивают людей. А я, Джефф? Я продолжал хихикать, как испорченный органчик. Я стал слепым и не делал различия между страстью и жалостью. Я мог говорить глупости! Да! Я смеялся, потому что боялся людей, их мнений или их презрения…

– Позволь мне посмеяться над этим.

– О, да, смейся. Поэтому они принимали меня за меньшее, чем я есть, а я хотел казаться большим. Только ум давал мне силу. Все говорили об Анри Бенколине, боялись его, восхищались им, а теперь за этим встает хрупкий призрак и удивляется.

– Удивляется? Чему?

– Удивляется, Джефф/почему считают мудрым жестокого идиота, который сказал: «Познай себя». Доктрина, призывающая познать себя, свой ум, свою душу, сводит людей с ума. Люди слишком много думают о себе. Умэто величайший лжец. Ложь – его профессия…

Это было странное настроение. Он выбрасывал из себя слова. Я не понимал его, но знал, что у Бенколина бывают периоды такой черной депрессии. Он говорил, а сам крутил в руке серебряный ключ.

– Джефф, я говорил, что сегодня ночью мы пошлем кого-нибудь в «Клуб масок», чтобы подслушать разговор Галана и Джины Прево: Как думаешь, ты сумеешь сделать это?

– Я?

– Почему бы и нет? Ты сделаешь это?

– Ну, в этом нет ничего сложного. Но поверят ли твои люди в мои способности?

– О, я не знаю. Дело в том, что ты высок и строен, как Робико, и ты будешь в маске и с ключом. Что касается меня, то мое настроение и нервы мешают мне заняться этим. Будь осторожен, Джефф. Это будет очень опасно, уверяю тебя.

– Это действительная причина?

– Полагаю, да. Ну, что ты скажешь?

– С величайшим удовольствием сделаю это.

– Появившийся шанс исследовать клуб приводит меня в волнение. Предвкушение рискованного приключения… и… – Бенколин увидел выражение моего лица. – Ты слушаешь меня, черт возьми? Это не забава.

Я кивнул. Теперь он снова стал самим собой, снова его ум работал четко и решал сложные задачи.

– Я дам тебе инструкции… Прежде всего я хочу тебе сказать, что ты должен ожидать. Джина Прево может знать, но может и не знать, кто убийца. Ты выслушал мою версию, но это всего лишь версия. У нас нет никаких доказательств в подтверждение ее. Но если она знает убийцу, Галан сделает все, чтобы вытянуть из нее правду, и сделает это лучше, чем весь департамент полиции. Если мы сможем установить диктофон…

– Бенколин, – перебил я, – кто убийца?

Удар был точным. Если Бенколин знает, то скажет из тщеславия, но если не знает – разозлится.

– Не знаю, – медленно произнес он. – Понятия не имею. – Он помолчал. – И это действует мне на нервы.

– Ну, а логический вывод?

Он пожал плечами.

– Возможно, логика могла бы помочь. Я скажу тебе о цели убийства, как я себе это представляю. Меня раздражает, что я смогy вообразить всю сцену убийства, то, как оно совершилось и что было потом, но лицо убийцы для меня невидимо. Послушай…

Он налил себе еще бренди и начал пить маленькими глотками.

– Мы закончили рассказ и тот момент, когда убийца заметил Джину Прево, которая с криком убежала. Когда я в первый раз осматривал коридор, то несмотря на утверждение старого Огюстена, что он выключил свет в музее, я знал, что кто-то все же включил свет, хоть и на короткое время. Кровавые пятна на стене, разбросанные вещи – все указывало на дверь в музей. И хотя свет там тусклый и падал из музея, убийца мог видеть свою жертву и осмотреть содержимое ее сумочки. Я спросил мадемуазель Огюстен, и она призналась, что зажигала свет. Это может привести к важному заключению. Убийца обшаривал сумочку. Что он хотел? Не деньги, конечно, они остались нетронутыми. Конечно, это и не письмо или открытка…

– Почему?

– Думаю, ты согласишься, что свет там настолько тусклый, что едва можно было разглядеть лицо? – спросил он. – Разве смог бы он среди всяких писем и записок найти то, что ему нужно? Там он не смог бы прочесть ни слова, но он не забрал содержимое сумочки с собой в музей, где света все же больше, он бросил все… Нет нет! Это был какой-то предмет, Джефф, который он сумел узнать в полной темноте. Прежде чем решать, что это за предмет и нашел ли его убийца, надо ответить на один вопрос. Скажи, Джефф, почему убийца внес тело в музей?

– Очевидно, чтобы скрыть тот факт, что она убита в коридоре. Чтобы отвести подозрения от «Клуба масок».

Бенколин удивленно посмотрел на меня и вздохнул.

– Дорогой мой, – печально проговорил он, – иногда ты бываешь поразительно умен… Ну, ладно. Он внес тело в музей, чтобы заставить нас поверить, что ее убили в музее, да? Но сделав это, он оставил ее сумочку и все содержимое в коридоре на полу. Он оставил широко открытой дверь из музея, чтобы любой мог ее заметить. Он…

– Подожди! Он мог в спешке забыть.

– В спешке? Однако у него хватило времени пристроить тело на руках Сатира, укутать его драпировкой…

Снова нет. Его не волновал вопрос, где будет найдено тело. Он забрался в музей с определенной целью, а мысль пристроить его на руках Сатира пришла ему на ум позже. Подумай! Что ты заметил на теле?

– Бог мой! Разорванную цепочку на шее.

– Да. Был предмет, какая-то вещь, которую она носила на цепочке. Понимаешь теперь? Он думал, что найдет этот предмет в сумочке, поэтому он все вытряхнул, но не нашел там… Он решил, что этот – предмет при ней. В кармане, например. Но при тусклом свете он не смог бы разглядеть кармана на пальто, он не знал, где она может держать этот предмет. Поэтому…

Я наклонился.

– Хорошо! Он втащил ее в музей, где света было больше.

– Есть еще другая причина. Он знал, что Джина Прево (конечно, он не знал, что это именно она, ведь он не видел ее лица) видела, как он убил девушку. Он видел, как она убежала, и слышал ее крик. Он знал, что она позовет полицию, а оставаться в музее всю ночь он не мог. Кто-то включил свет в музее, и пребывание там могло быть опасным, но все-таки это было менее опасно, чем пребывание в коридоре. Он мог просто втащить девушку в музей и запереть за собой дверь. Наконец, он мог спрятаться. И он не собирался убегать, не найдя того, что искал. Поэтому он остановился возле Сатира, осмотрел тело и нашел золотую цепочку, а на ней предмет.

– Полагаю, теперь ты скажешь, что это за предмет?

Бенколин задумчиво посмотрел на меня.

– Я, конечно, не уверен, но догадка у меня есть. По словам мадам Мартель, Клодин ничего не носила на шее. Значит, здесь нечто другое.

Он взял со стола серебряный ключ. Я посмотрел на дырку в ключе, потом взглянул на Бенколина, и тот кивнул.

– У Клодин Мартель был собственный ключ, – сказал он. – Я допускаю это. Но отсутствие ключа наводит на определенные размышления. Итак, я допускаю, что у нее был ключ. Зачем он понадобился убийце? Почему он так рисковал из-за него? Во всяком случае, ему повезло, и он нашел ключ. Затем ему пришла в голову мысль спрятать тело на руках Сатира. Он так и сделал. Однако что-то случилось. Что? Как будто упал занавес. Погас свет. Это мадемуазель Огюстен удовлетворила свое любопытство и убедилась, что в музее все в порядке. Прошло не более пяти минут после убийства. Он открыл дверь из музея, скользнул в коридор и выбежал на Севастопольский бульвар. Должно быть, он был дьявольски изумлен, что девушка, которая видела его, не вызвала полицию!

– Если твоя теория верна, почему же она не вызвала полицию?

– Потому что она сама боялась полицейского расследования, которое могло привести к делу Одетты Дюшен. Она хотела остаться вне подозрений, чтобы никто не узнал о клубе, чтобы ей никому не пришлось объяснять свое присутствие в музее. То, что она поступила так, очевидно, тебе…

– Я могу согласиться, с этим, – признался я. Я не мог объяснить это иначе и полагал, что Джина Прево действительно боялась. – Однако во всем этом есть одна непоследовательность. Ты сказал, что считаешь, что убийца явился в музей перед его закрытием? И прошел через главный вход по билету?

– Да.

– Тогда какого черта ты не спросил эту девицу – она ведь весь вечер была у двери, – кто посещал музей в ту ночь? Там не могло быть много людей, у них никогда не бывает много посетителей. Она могла видеть убийцу!

– Она не сказала бы нам, а вопрос мог бы послужить предостережением убийце. Послушай! – Бенколин начал постукивать пальцем по столу. – Я полагаю, что убийца – член этого клуба. Известно, что мадемуазель Огюстен готова защищать не убийцу, но всех членов этой организации. Неудачу в такой защите лишила бы ее прибыли. Допустим, что один, два, даже полдюжины членов – посещают клуб через музей. Как, по-твоему, мы сможем получить их описание?

– Видимо, нет.

– Ну вот. А зная, что мы напали на их след, она могла, я повторяю, она могла бы предупредить их. Всех подряд, кто проходит через музей. Сколько раз я должен говорить тебе, Джефф, что наше, спасение заключается в том, чтобы никто, включая и полицию, не узнал ничего о клубе. Пусть считают, что это преступление совершено ради грабежа или насилия. Ты понимаешь? Я подкинул мадемуазель Огюстен идею, что Клодин Мартель, возможно, вообще никогда не была в музее. И Огюстен с облегчением уцепилась за эту мысль. Ты понимаешь, что в этом клубе можно столкнуться с величайшими людьми Франции? Нам не нужен скандал. Мы не может действовать, как у вас в Америке. Здесь совсем другое дело. Я убежден, что мадемуазель Огюстен играет в этой истории важную роль. Однако пока я не вижу, каким образом. И тем не менее нее скрыто там. Я готов поклясться! Иногда я думаю, что мы выясним ее участие еще до конца всего этого дела, хотя она только продает билеты в музей. Если бы ее отец знал…

Он закурил сигару и долго молча сидел неподвижно.

– Продает билеты… продает билеты… если ее отец узнает… – бормотал он.

Его губы беззвучно шевелились. И вдруг он резко вскочил.

– В чем дело? Что? – попытался я выяснить.

Но Бенколин даже не смотрел на меня. Он прошелся взад и вперед. Один раз он даже засмеялся, и я вновь услышал его бормотание.

– Алиби… Это алиби… Интересно, кто этот ювелир? Мы найдем ювелира…

– Послушай!

– Ах, да! Но если ты пойдешь один, это будет неизбежно. Ты упрешься в стену. Что еще ты сможешь сделать?

Я сидел молча. Плохое настроение Бенколина исчезло. Он радостно потер руки и наполнил стаканы.

– Я пью за удачливого убийцу, с которым мне довелось столкнуться впервые в жизни. Я пью за убийцу, который сам протягивает мне ключи.

Глава 12

Как я рисковал в «Клубе масок»

Бульвар Клиши, Монмартр. Фонари освещают мокрый тротуар. Шум машин, неясный говор толпы. По радио звучит музыка. За столами звенит посуда. Кафе переполнены. Блеск зеркал, запах цветов, шелест шелка. Бездельники заглядывают в лица прохожих…

Бульвар Клиши, Монмартр. Центр ночной жизни Парижа. Здесь расположены известные ночные клубы. Улица Пигаль, улица Фонтэн, улица Бланш, улица Клиши – всюду полно людей. Грохот джаза. Всюду пьют. Вы тоже пьете. У вас есть женщина, а если нет, то скоро будет.

Некоторые скажут вам, что Париж ночью теряет свой блеск. В Берлине, Риме, Нью-Йорке – так вам они скажут – находятся великие Храмы Веселья, и рядом с ними Париж выглядит дешевым и жалким городом. Не верьте им, джентльмены! Вы нигде не найдете того, что может вам дать Париж.

Я приглядываюсь к ночному бульвару Клиши. Сердце мое колотится в груди. Серебряный ключ в кармане жилета кажется тяжелым.

В последнюю минуту план Бенколина изменился. Главный комиссар передал ему план «Клуба масок». Там был только один вход и никаких наружных окон, кроме нескольких, выходящих во внутренний двор. Внутренний двор имел форму прямоугольника. Собственно говоря, это был дом внутри дома, потому что двор был накрыт стеклянной крышей. Этот прогулочный зал был связан с главным корпусом двумя входами: один вел в квартиру управляющего, а другой – в главный холл.

Все частные комнаты имеют одну дверь и окна, выходящие в узкий проход, отделяющий их от высоких стен прогулочного зала. Сами комнаты выходят в коридор, из которого ведут четыре расположенные по его углам двери. Комнаты располагаются на двух этажах, и на второй этаж ведет лестница. По плану комната номер восемнадцать, где Галан должен встретиться с Джиной Прево, находится над комнатой номер два, а комната Робико находится над комнатой номер три.

Вначале Бенколин задумал поместить в комнате номер восемнадцать диктофон. Но замысел – это одно, а опасность, возникающая при этом, возрастала. Пришлось бы выводить провода над крышей, а их могли обнаружить. Бенколин не подозревал обо всех этих опасностях и после ознакомления с планом клуба от первоначального замысла отказался.

Потом решили, что я проникну в комнату номер восемнадцать и там спрячусь. Дело это очень сложное, поскольку убранство комнаты абсолютно неизвестно. Если меня там схватят, я не смогу ни с кем связаться, а оружия я не должен был иметь. Действие под видом ревнивого мужа в данном случае исключалось.

Раздумывая, как лучше поступить, я начал считать себя дураком. Но перспектива была слишком заманчивой. Часы пробили десять, когда я добрался до бульвара Клиши. Мы знали, что мадемуазель Прево освободится в одиннадцать часов и будет в клубе не ранее двадцати минут двенадцатого: ведь ей надо еще переодеться. Следовательно, если я появлюсь в Мулен-Руж, я смогу услышать конец ее выступления и успеть раньше ее в номер восемнадцать. Из афиш мы знали, что на сцене она появится в обычное время.

Я поднялся по красным коврам лестницы Мулен-Руж. Билет у меня был, я разделся и направился на звуки джаза. Зал был не больше театрального, но сцена казалась миниатюрной. Негритянский джаз старался изо всех сил. Было жарко и душно. Я уселся в ложе возле места для танцев и заказал бутылку шампанского.

Стрелки часов двигались очень медленно. В зале стало шумно: оркестр заиграл аргентинское танго, и многие пошли танцевать. Потом музыка смолкла, погас свет и объявили выход Эстеллы. Еще до того, как погас свет, я заметил, мужчину в одной из лож наискосок от меня. Это был капитан Шамон. Он сидел неподвижно и не отрывал глаз от сцены.

Занавес раздвинулся, и на сцене появилась Эстелла. Она была вся в белом. Я сидел слишком далеко, чтобы видеть выражение ее лица, но я представлял себе ее розовые губы, голубые глаза, чувственную фигурку, которую я видел сегодня в доме на бульваре Инвалидов. Со своего места я увидел блеск ее глаз, когда она оглядывала зал. Словно электрическая искра пробежала по присутствующим. Все стихло. Наступила полнейшая тишина. Заиграли скрипки…

Да, эта девушка, умела петь! Ее голос задевал каждый нерв, пробуждал воспоминания о пережитом, заставлял вас чувствовать боль, жалость, страдание. Она пела американские песни, любовные песни старого Парижа. Все кричали, хлопали. Я встал, собираясь уйти под грохот аплодисментов. Руки мои дрожали. Я сунул швейцару несколько банкнотов и вышел в темноту. Даже на улице я мог слышать шум зала.

Теперь я понимал Галана, понимал, до чего может довести мужчину ее пение. До сегодняшнего вечера я и не подозревал о глубине чувств, таящихся в этой женщине. Я понял, как можно сходить с ума по ее блестящим глазам, шелковистой коже, по свежим губам. «О, таинственная роза грязи!» Холодный воздух освежил меня. Пройдя немного вперед, я заметил большой автомобиль и шофера такси в белых перчатках. «Возьми такси, как это сделал Галан, и засеки время», – вспомнил я слова Бенколина.

Механически подняв глаза, я увидел по другую сторону улицы огромное окно ювелирного магазина и часы, которые показывали пять минут двенадцатого. Я сел в такси.

– Сен-Мартен, и побыстрее, – приказал я и взглянул на свои часы. Пять минут прошло.

«Быстрее» – могущественное слово для парижских таксистов. Дома за окном мелькали очень быстро. Когда мы приехали на место, я снова взглянул на часы. Да, алиби Галана подтверждается. Если, конечно, оно нуждается в подтверждении. Теперь предчувствие предстоящего приключения сильнее сжимало мое сердце.

Во рту у меня пересохло, а ноги слегка дрожали, пока я шел по Севастопольскому бульвару. На другой стороне сиял огнями кинотеатр. У меня появилось ощущение, что все глаза обращены на меня. Я прошел еще немного и приблизился к двери. Серебряный ключ удивительно легко и бесшумно открыл замок.

Унылый и мрачный коридор поразил меня. Мне казалось, что здесь пахнет убийством, что где-то в неясном зеленом свете с ножом в руке скрывается убийца. Однако кругом царила тишина. Интересно, включали ли свет те, кто проходил сюда через музей?

Проклятье! Мои шаги эхом отражались от стен. Я замер на месте и лихорадочно нацепил на себя маску. Инстинктивно я взглянул на дверь музея. Она была закрыта. Я представил себе музей и мадмуазель Огюстен, сидящую в своей будке. О чем она думает?

И вдруг кто-то дернул за ручку двери из музея. Я уставился на нее и заметил, как она начала медленно поворачиваться.

В жизни я не испытывал ничего более страшного! Видя, как медленно поворачивается ручка-двери, я на мгновение замер на месте. Нет, конечно же смешно предполагать, что за дверью стоит убийца. Это просто член клуба… Но почему он тогда не открывает дверь? Почему так осторожно нажимает на ручку, как будто не решается войти? Но ждать я уже не мог. Времени для подозрений нет. Поправив маску, я шагнул к двери в клуб.

Когда я сунул ключ в другой замок, неожиданный образ вспыхнул в моей голове. Образ зла и опасности в виде Галана с красным носом и вкрадчивыми кошачьими глазами. Теперь уже поздно отступать! Я толкнул дверь.

В тот момент, когда я открыл дверь, коридор позади, меня осветился. Должно быть, это произошло автоматически.

Я оказался в холле клуба. Я попытался незаметно перевести дыхание и в то же время лихорадочно вспоминал план клуба. Это был огромный зал, футов двадцать высоты, окруженный колоннами. Из вершин колонн лился свет. С левой стороны я увидел гардероб, а с правой – арку, украшенную купидонами. Арка (тут я вспомнил план) вела в прогулочный зал. Оттуда доносились смех, звуки музыки, голоса. Атмосфера этого места напоминала мне улицы, где я совсем недавно был, и только подчеркивала опасность.

Я замер. Огромные фигуры двигались навстречу мне, легко скользя по полу. Охрана!

– Ваш ключ, мсье? – произнес чей-то голос.

Они были в элегантных вечерних костюмах и в белых масках. Но слева смокинги оттопыривались. Бенколин объяснил мне, что охрана вооружена. Я почувствовал, как они пристально разглядывают меня. Сбросив пальто и шляпу на руки подскочившему швейцару, я достал ключ и показал им. Они переглянулись, о чем-то пошептались и уткнулись в большую книгу. Потом кольцо белых масок вокруг меня разомкнулось.

Я взглянул на часы. Двадцать три восемнадцать.

Перед прогулочным залом находился еще один, узкий зал, обитый черным бархатом. Здесь царил полумрак» Свет падал только изо рта мрачных бронзовых фигур, напоминавших Сатира. Они держали на руках нимф. Пахло цветами. Как в комнате, где стоял гроб Одетты…

Мимо меня скользили пары в черных масках. Рука в руке, смех. Несколько алых масок одиноко стояли у стен. Одна пара с бокалами в руках сидела в углу. Где-то играл оркестр.

Потом я разглядел еще одного человека. Он стоял в футе от лестницы, скрестив на груди руки, На лице алая маска, широкие плечи и этот ужасный нос…

– Ваш номер, мсье? – прошептал мне на ухо чей-то голос.

Я вздрогнул. Мне показалось, что этот вопрос задал мне Галан. Но он не двигался. Возле меня стояла женщина в белой маске.

– Девятнадцать, – ответил я.

Мой голос прозвучал неожиданно громко, и я подумал, что Галан может узнать его. Но потом я вспомнил, что во время его разговора с Бенколином я ни разу не раскрыл рта. Если, же, с другой стороны, он знал настоящего Робико…

Женщина подошла к небольшой нише, отдернула занавеску, заглянула туда. Снова задернула занавеску.

– Дверь комнаты, мсье, открыта, – сказала, она мне.

– Благодарю, – спокойно ответил я.

– Хочет ли мсье, выпить? Я принесу заказ мсье в главный холл.

– Да. Коктейль с, шампанским, пожалуйста.

– Благодарю вас, мсье.

Она двинулась к бару. Опасность? Я достал портсигар и выбрал сигарету, краем глаз наблюдая за ней. Вот она проходит мимо Галана. Остановилась возле него и прошептала несколько слов… Волнение сдавило мне грудь. Я шагнул к стеклянной двери, ведущей в прогулочный зал. Сатир в красной маске улыбнулся. Где-то заиграли танго. И вдруг возле Галана я заметил группу мужчин.

Апаши!

Несомненно, это охрана Галана. Не старые апаши, которые обычно шлялись у шантанов, а новые, послевоенные, из Сент-Дени. Да, они не похожи на американских гангстеров, за которыми стоят полиция и подпольный преступный мир. Но они всегда готовы на убийство по заказу того, кто платит им деньги.

Я взглянул на часы. Бог мой! Двадцать пять двенадцатого. Я не мог уже распивать коктейли. С минуты на минуту должна появиться Джина Прево. Но Галан все еще стоит у лестницы. Он подозревает? Если так, я пропал. Выхода отсюда нет.

Кто-то прикоснулся к моей руке.

Глава 13

Джина Прево упрямится

Я вздрогнул.

– Мсье, ваш коктейль готов, – прошептала девушка.

Я облегченно вздохнул. Значит, все в порядке. Но ее разговор с Галаном?

– Мсье, – продолжала девушка, – я получила, указание сообщить вам кое-что. Насчет номера девятнадцать. Боюсь, что там не все благополучно…

– Не все благополучно?

– Да, мсье. Комната мсье несколько месяцев пустовала. Только вчера или позавчера уборщица случайно – о, так неосторожно! – разбила окно. Мне так жаль! Не помешает ли это?

Так вот в чем дело! Не помешает ли это? Потому-то она и подходила к Галану. А может быть, существует какая-то другая причина? Стоп! Одетта Дюшен была найдена с порезами… Ее убили в клубе… должно быть, в этой самой комнате…

– Это плохо, – грубовато сказал я. – Гм! Я знаю правила насчет других комнат. Ну, ладно. Дайте мне выпить, и я пойду наверх.

Вот это дела! Я залпом выпил коктейль и направился наверх, стараясь идти не спеша. Черт с ним, с Галаном! Я двинулся прямо на него. Он посторонился, пропуская меня. А его апаши продолжали спокойно стоять и курить…

Теперь все в порядке! Я поднялся на второй этаж. Пол застелен коврами, кругом полумрак. Я надеялся, что здесь не будет никаких слуг и что двери нумерованы. Но номеров не было. Стоп! Опять задержка. Я вспомнил план. Вот здесь номер девятнадцать, а это, должно быть, восемнадцать. Я с трудом заставил себя взяться за ручку двери. Так, дверь не заперта. Я толкнул ее, быстро вскочил в комнату и закрыл за собой дверь.

Здесь было темно, но из одного окна лился свет. Тяжелые портьеры отдернуты, и холодный воздух наполнял комнату. Снизу долетали звуки оркестра. Черт возьми! Где же здесь выключатель? Впрочем, нельзя рисковать. Кто-нибудь из охраны Галана может увидеть свет в его окнах, хотя сам он внизу. Но я нашел укромное местечко. Умница! Влез прямо в пасть к дьяволу. Я подошел к открытому окну и выглянул. Стекло было темно-красным. В порезах на лице Одетты Дюшен найдены осколки темно-красного стекла, а в соседней комнате разбито такое же темно-красное стекло. Я глубоко вдохнул свежий воздух… До земли было добрых двадцать футов. Напротив окна на расстоянии восьми или десяти футов возвышались стены прогулочного зала. Отсюда они казались выше, чем с земли…

Выглянула луна. Какая-то фигура в белой маске разглядывала снизу окна. Я отпрянул назад. Лунный свет упал на ковер, тяжелые дубовые кресла и китайскую-ширму, расшитую серебряными нитями. Фигура в белой маске все еще смотрела на окна. Я сел в кресло за ширмой. Но это сумасшествие: любой тут же обнаружит меня, как только войдет в комнату. Оркестр перестал играть. Наступила ужасная тишина. Неужели я в ловушке?

Щелчок, и на полу появилась узкая полоска света. О, боже! Они уже пришли! Надо прятаться, как я задумал. Китайская ширма стояла в двух футах от окна, и тяжелая портьера прикрывала ее край, Я забился в самый угол за портьеру и ширму, испытывая духоту и головокружение.

Шаги по толстому ковру. Свет. Он рядом, за ширмой.

– Мы только прикроем окно, – мягко сказал он. Потом добавил: – Эй, киса, иди ко мне, маленькая. Кис-кис-кис!

Так он и кошку притащил с собой! Со своего места я видел лишь небольшую часть комнаты.

Джина Прево сидела на мягкой тахте спиной ко мне. При свете ее волосы казались совсем золотыми. На столе стояли две вазы с тюльпанами. Я удивился, как мне удалось обойти в темноте легкий столик и не опрокинуть его. Потом в поле зрения попал и Галан. Он был без маски. По своей привычке, он касался носа, улыбался и внимательно разглядывал Джину.

– Ты плохо выглядишь, дорогая, – наконец заговорил он.

– Ты удивлен? – равнодушно спросила она и выпустила огромный клуб Дыма. В руке она держала сигарету.

– Сегодня здесь твой друг, дорогая.

– О?

– Я думал, тебе это будет интересно. Молодой Робико.

Она промолчала. Галан продолжал внимательно смотреть на нее.

– Мы сказали ему, что окно случайно разбила уборщица. Пятна крови, конечно, удалены.

Пауза. Потом она медленно притушила сигарету в пепельнице.

– Этьен, – почти властно произнесла она, – налей мне шампанского. И посиди возле меня.

Галан открыл бутылку и наполнил два бокала. Все это время он не сводил глаз с Джины, как будто пытался понять, что у нее на уме. Я видел его полное лицо с красными губами.

– Этьен, меня вызывают в полицию.

– А! Зачем?

– Насчет смерти Одетты Дюшен… Я получила повестку сегодня днем. Никогда еще в своей жизни я так не переживала! Нет, нет, не перебивай! Я говорила, что люблю тебя. А теперь смотрю, – она прищурилась, – и вижу всего лишь неприятного мужчину с красным носом – Она неожиданно рассмеялась. – Я ничего не чувствую. Я даже пела хорошо. Я пела с таким чувством – ты слышишь? – какого еще не испытывала. Страсть прошла, я была просто нервной дурой… – Она отпила шампанского.

– К чему ты клонишь?

– А прошлая ночь! В прошлую ночь я видела моего бесстрашного джентльмена. Я пришла в клуб, чтобы встретиться с Клодин Мартель, и оказалась в коридоре в тот момент, когда убийца заколол ее… А потом, Этьен?

– Ну? – Голос его звучал хрипло и с угрозой.

– Я ослабела от страха. Что мне надо было делать? Я выбежала из клуба и на бульваре увидела тебя. Ты выходил из машины. Ты был в безопасности, и я вцепилась в тебя, я едва могла стоять… А что сделал мой титан, когда услышал про это? – Она наклонилась вперед и улыбнулась. – Он втолкнул меня в свою машину и велел ждать, сам вернулся в клуб, чтобы узнать, что случилось. Он защитил меня? Нет, Этьен. Он убежал прямо в ночной клуб, чтобы обеспечить себе алиби на случай, если его станут расспрашивать. И он сидел там, пока я без чувств валялась на заднем Сиденье его машины.

Я и до этого не любил Галана. Но услышав эти слова, почувствовал, как гнев шевельнулся у меня в груди.

– Что еще ты скажешь? – холодно спросил Галан.

– Ничего.

Джина тяжело задышала, увидев, что его большая рука тянется к ней.

– Не надо, Этьен. Я скажу тебе кое-что. Перед уходом из театра я послала по почте письмо человеку по имени Бенколин…

Огромная рука вздрогнула, замерла на мгновение в воздухе и опустилась. Я не мог видеть его лица, но почувствовал, как он напряжен.

– В нем была определенная информация, Этьен. Только всего я не могу тебе сказать. Но если со мной что-нибудь случится, ты отправишься на гильотину.

Наступило молчание. Потом она хрипло произнесла:

– Сегодня я вспомнила, когда увидела лицо Одетты в гробу… Я вспомнила, как ненавидела ее за ее чуткость, приветливость, считала ее дурой, способной довольствоваться очень немногим… И это выражение ее лица!

Галан задумчиво кивнул.

– Вот это ты и расскажешь полиции, дорогая моя. Что еще ты сможешь им сказать?

– Правду. Это был несчастный случай.

– Понимаю. Одетта умерла в результате несчастного случая. А твоя подруга Клодин? С ней тоже произошел несчастный случай?

– Ты же знаешь, что нет. Ты знаешь, что ее убили.

– Вот мы и подошли к делу! Наконец-то ты признала это.

Что-то в его голосе заставило ее поднять голову. Она повернулась, и я увидел, что у нее испуганно раздуваются ноздри. Она знала, что этот человек зря угрожать не будет.

– Теперь, дорогая, – продолжал он, – расскажи мне все. Как произошел этот «несчастный случай»?

– Как? Будто ты не знаешь!. О, черт возьми! Ведь, ты…

– Меня не было в комнате в тот момент, и я думаю, что ты признаешь это. Я могу только сказать: ты и твоя подруга, Мартель, не выносили превосходства Одетты… О, дорогая, пожалуйста, не стоит использовать свои сценические чары на мне, это выглядит слишком драматично. Вы не, могли понять ее желания иметь мужа и детей, а не любовников. Поэтому вы и придумали небольшое дело, которое привело ее сюда.

– В этом нет ничего особенного! Я же говорю тебе, я пойду в полицию…

Галан поставил бокал шампанского и обнял ее. Она, дрожа, отодвинулась.

– Я готов признать, что вдохновителем была мадемуазель Мартель, – продолжал он. – Ты не в состоянии придумать предлог, который привел бы сюда Одетту. А Мартель придумала и часто повторяла свою ложь о капитане Шамоне, который нередко посещает клуб. Она сомневалась? Нет. Подумать только: привести Одетту сюда, напоить вином, познакомить с кавалерами…

Джина Прево закрыла лицо руками.

– Теперь я представляю ваш план, дорогая, – продолжал Галан. – Вначале я лишь догадывался о нем, но твое поведение многое подсказало мне. Однако, – он пожал плечами, – я одобрил эту идею. Я позволил провести ее сюда без ключа, мимо сторожей. Но что произошло в комнате, – кстати, это было в комнате Робико, поскольку ты знала, что он в Лондоне и не сможет оказаться здесь, – так вот, что случилось в этой комнате, мне неизвестно.

– Разве я тебе не говорила?

– Да, дорогая Джина. Только не волнуйся.

– Я не понимаю твою игру, не знаю, в чем она заключается. Я боюсь тебя… Это был несчастный случай, ты знаешь это. Наконец, виновата во всем Клодин. Одетта впала в истерику, когда узнала, что мы видели Роберта Шамона…

– А потом?

– Клодин много выпила и внезапно разозлилась. Она сказала Одетте, чтобы та не беспокоилась, что мы найдем ей мужчину получше Шамона. Это было ужасно!

Я только говорила, что это шутка. Я хотела посмотреть, как Одетта будет реагировать. Но Клодин всегда ненавидела ее и тут пришла в ярость. Я поняла, что может случиться что-то ужасное, и испугалась. А Клодин сказала: «Я вытрясу из тебя это чувство, ты, маленькая сопливая лицемерка!» и… – Джина отняла руки от лица и посмотрела на Галана, – Клодин бросилась на нее. Одетта вскочила на кровать… О, боже!.. Когда я услышала, что разбилось стекло, и увидела лицо Одетты… О! Мы услышали, как она упала там, внизу…

Воцарилась гнетущая тишина. Я почувствовал слабость.

– Я не хотела! Я не хотела! – прошептала девушка. – Но ты уже знал. Ты пришел и обещал забрать ее. Ты сказал, что она умерла и ты уберешь ее труп, чтобы мы обе не попали на гильотину. Так?

– Так, – сказал Галан. – Значит, она умерла в результате несчастного случая? Она умерла, выпав из окна? От телесных повреждений? Ты читала газеты, дорогая?

– Что ты имеешь в виду?

Галан встал.

– Конечно, падение могло привести ее к смерти. Но здесь произошло что-то другое. Если бы ты читала газеты, ты не была бы так уверена. Разве ты не знаешь, что причиной смерти явилась ножевая рана? Нож, которым ее убили, пока не найден. И не удивительно. Я полагаю, он принадлежит тебе. Если полиция произведет обыск, то они найдут его в твоей уборной в Мулен-Руж… А теперь я надеюсь, моя дорогая, ты не сможешь слишком многое сообщить мсье Бенколину.

Глава 14

Ножи

Неожиданный смех Галана заставил меня вздрогнуть от ужаса и отвращения.

– Ты не веришь мне, дорогая? Тогда прочти газеты.

Тишина. Я не смел поднять глаза.

– Ты… сделал… это… – едва слышно произнесла Джина…

– Выслушай меня, пожалуйста. Я опасался, что произойдет именно это, как только выпала твоя добрая Одетта. Я боялся, что ты либо потеряешь самообладание, либо у тебя вдруг заговорит совесть, и ты пойдешь в полицию и расскажешь про свой «несчастный случай». Я считал, что мадемуазель Мартель менее склонна к этому. Ты могла погубить нас всех. Однако, если тебя заставить молчать…

– Это ты заколол Одетту?

– Ну, ну, зачем же так! Я просто ускорил ее смерть. В любом случае она прожила бы еще несколько часов. – Я слышал, как он налил себе шампанского. – Ты считаешь, что я должен был отвезти ее в больницу и тем самым погубить все? Нет, нет! Полиция с большой радостью повесила бы это дело на меня. Лучше было прикончить ее тут же. Что, между нами говоря, я и сделал. Вспомни, ты видела ее после падения?

Я снова осторожно выглянул из укрытия. Джина по-прежнему сидела спиной ко мне. Галан хмуро потягивал, шампанское. За его сдержанностью, чувствовалось, скрывался холодный гнев. Я догадывался, что он никогда не простит ей ничего из-за своего тщеславия.

– Нож, которым я воспользовался, легко отличить, потому что лезвие оставило определенный след. И этот нож найдут в твоей уборной. Тебе не так легко будет его обнаружить. А полиция сможет… Ты дура, – заявил он, с трудом подавляя свой гнев, – они обвинят тебя в обоих убийствах! Особенно если я попробую намекнуть, им. Над твоей шеей уже нависла гильотина, учитывая и вчерашнее убийство Клодин Мартель! Ты понимаешь это? Однако у тебя хватает еще наглости и бесстыдства…

Мне показалось, что он швырнет в нее бокал.

– Нет, ты, дорогая, будешь бояться. Я бросил ее тело в реку прямо из своей машины. Но нет никакой ниточки, которая связывал бы меня с этим делом. А вот ты связана!

– И Клодин…

– Джина, я не знаю, кто убил Клодин. Но ты скажешь мне это.

Он придвинул кресло и уселся напротив нее. Теперь я видел его профиль, и нос казался чудовищно огромным. На коленях он держал свою белую кошку.

– А сейчас, дорогая, – продолжал он, – если ты немного успокоилась, давай поговорим о другом деле. Я объясню, что именно мне от тебя нужно. Оставив эту улику против тебя, я ушел от всяких подозрений. Ни при каких обстоятельствах я не должен быть подозреваем в чем-либо. Они никогда ничего не докажут против меня, Джина… И теперь, добившись всего, чего я хотел, я собираюсь покинуть Париж.

– Покинуть Париж?

Галан усмехнулся.

– Короче говоря, дорогая, я выхожу в отставку. Почему, бы и нет? Сейчас я богатый человек и не нуждаюсь в деньгах. Но я не хочу уезжать, не расплатившись с одним человеком, с твоим другом Бенколином. – Галан прикоснулся к своему носу. – Это он сделал… Правда, это не помешало мне иметь успех у дам, и у тебя в том числе, дорогая. А почему? Потому что недостатки на красивом лице привлекательны. – Он пожал плечами. – Но что касается моего друга Бенколина, то… Я уеду в Англию. Я всегда любил эту страну джентльменов. Я напишу там прекрасную книгу, которая принесет мне славу. А мой нос исправят лучшие хирурги. Я снова стану красивым, но – увы! – женщины перестанут смотреть на меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Как ты, видимо, знаешь, я владею большим, очень большим состоянием. Да. Теперь у меня есть партнер, о чьем существовании ты, наверное, и не подозреваешь. Конечно, ты видела, что я не связан с этим «управляющим». Снова предусмотрительность… В общем, дорогая, все решено.

– При чем тут я? Пожалуйста…

– Терпение, – Галан мягко махнул рукой. Потом голое его изменился. В нем зазвучало что-то вроде ненависти. – Я хочу, чтобы ты это знала, потому что это связано с твоим грязным племенем! Ты понимаешь, что я имею в виду? Я владею этим клубом уже много лет. Я знаю каждого члена клуба, знаю его самые сокровенные тайны, знаю каждый скандал, каждую сплетню. Ты думаешь, что я пользуюсь этим для шантажа? Очень мало. У меня другая огромная цель. Опубликовать это, Джина. Опубликовать из чисто альтруистических соображений. Показать, – голос его гремел, – показать воровство, грязь, ничтожество человеческой натуры и…

Он сумасшедший! Глядя на его лицо, я не сомневался в этом. Размышления? Одиночество? Испорченный нос? Что заставило этого умного человека попусту тратить свой яркий талант? Его глаза горели дьявольским огнем, казалось, что его взгляд пронизывает меня да костей, несмотря на укрытие. Кошка лениво потягивалась у него на коленях. Галан пристально уставился на девушку. Та дрожала…

– Я развлекался с тобой несколько лет, – медленно продолжал он. – Я мог бы вернуть тебя снова. Если бы захотел. Я много путешествовал, много читал, знаю красивые слова, а тебе это нравится. У тебя примитивный ум, ты дешевка. Я говорил тебе о Катулле. Я познакомил тебя с Петраркой. Я научил тебя понимать Мюссе, Кольриджа и других, Ты слышала о них от меня. Я научил тебя петь, и ты поешь. Я переложил на музыку Ронсара. Эмоции, любовь, верность! Мы ведь оба знаем, что ты притворяешься, не так ли? А ты знаешь, что я думаю о людях?

Он глубоко вздохнул.

– В моем сейфе есть несколько рукописей. Они хранятся в конвертах, готовых к отправке во все газеты Парижа. Это правдивые рассказы о людях. И они увидят: свет вскоре после моего отъезда. – Галан усмехнулся. – Они заплатят мне за это. Они используют все это…

– Ты сумасшедший, – ровным голосом проговорила Джина. – Боже мой! Я не подозревала, что ты можешь так говорить. Я знала, кто ты такой, но не думала, что ты совершенное…

– Жаль, конечно, – прервал он ее, – что это развалит клуб и никто не посмеет даже показаться рядом с ним. Боюсь, что моему партнеру придется туго… А теперь, дорогая, давай подойдем практически к, этому делу.

В этих конвертах много нового и о тебе. С другой стороны, твое имя не обязательно называть вообще, если…

– Я знала, Этьен, что рано или поздно ты сделаешь нечто подобное.

– …если ты назовешь мне того, кто убил Клодин Мартель…

– Прекрасное начало, Этьен. Ты действительно думаешь, что я скажу тебе? А зачем тебе это знать, мой дорогой Этьен? Если ты собираешься убраться в страну, джентльменов…

– Потому что мне кажется, что я знаю.

– Ну?

– Вспомни эти прекрасные слова: благоразумие и предусмотрительность. Когда-нибудь в будущем мне могут понадобиться деньги. А родственники человека, которого я считаю убийцей, не только горды, но и богаты. Скажи же мне…

Она достала из сумочки портсигар, спокойно закурила и посмотрела на Галана.

– Подтверди мое мнение, дорогая Джина, что убийцей был капитан Роберт Шамон.

Мои колени задрожали. Шамон! Шамон! Ничего так не могло удивить меня, как эта новость. Но я услышал, как она изумленно вскрикнула. После долгого молчания внизу заиграл оркестр.

– Этьен, – девушка смеялась, – теперь я окончательно убеждена, что ты сумасшедший. Почему ты так решил?

– А тебе не кажется, Джина, что это преступление совершено из мести? Месть за Одетту Дюшен. Месть за молодую девушку, которая выбросилась из окна. Кто наиболее способен на месть? Ну, я прав?

Мне было жарко и душно, но я боялся шевельнуться, Я лихорадочно вспоминал поведение Шамона. Я боялся, что Джина Прево шепнет Галану что-нибудь, а я не смогу услышать из-за танго, которое исполнял оркестр. Галан встал перед ней…

И тут я вздрогнул. Что-то вцепилось мне в ноги и рычало. Кошка!

Страх охватил меня. Я испуганно замер на месте. Галан повернулся к ширме. Его любимая кошка!

– Там… кто-то… есть… за ширмой, – сказал Галан. Голос его звучал неестественно громко.

Пауза. Казалось, потолок падает на меня. Джина Прево не двигалась, рука ее с зажатой в ней сигаретой дрожала. «Там кто-то есть за ширмой». Галан сунул руку за борт пиджака.

– Это полицейский шпион.

– Не двигаться, – произнес я и не узнал свой голос. Я говорил механически и слова звучали очень четко. – Не двигаться или я буду стрелять. Вас хорошо видно.

Одна только мысль билась у меня в голове. Обмануть его! Обмануть его, иначе я пропал. Галан изумленно смотрел в мою сторону. Он стоял, выпрямившись. Затем он медленно облизал губы.

– Руки на голову! – приказал я. – Выше! Не кричать! Быстрее!

Он вздрогнул, но повиновался. Руки его дрожали.

– Кругом!

– Вы не сможете выйти отсюда, – сказал он.

Мое предприятие оказалось чистейшим безумием. Я был возбужден, и мне неожиданно стало смешно. Я вышел из-за ширмы. Комната обита серым материалом. На панелях изображены любовные утехи Афродиты. Галан стоял спиной ко мне с поднятыми руками. Джина Прево смотрела на меня, и улыбка светилась в ее глазах. Она увидела, что у меня нет оружия…

Я тоже стал смеяться. Единственная опасность заключалась в том, что Галан рискнет взяться за пистолет. Я схватил тяжелый стул. Галан неожиданно заговорил по-английски:

– Не бойся, Джина. Они через секунду будут здесь. Я нажал кнопку под столом.

Дверь распахнулась. Я застыл на месте. На пороге стояло несколько человек в белых масках.

– Все в порядке, ребята, – сказал им Галан. – Следите за ним. У него пистолет. Не шумите.

Он медленно повернулся ко мне. Его нос шевелился, как гусеница. Джина Прево продолжала смеяться. С тяжелым стулом в руках я отступил к окну.

Белые маски шагнули вперед.

– Он убьет тебя, Этьен! – крикнула Джина – Осторожнее! Он убьет…

– У него нет оружия. Взять его!

Я поднял стул и швырнул его в окно. Звон разбитого стекла… Я вскочил на подоконник. Ко мне тянулись руки с ножами и пистолетами. Не раздумывая я бросился вниз.

Холодный воздух освежил разгоряченное лицо. Лодыжки очень болели. Держась за стену, я встал на колени. Встать! Бежать! Быстрее! Но острая боль пронзила меня, ноги не держали.

Я попался. Они сейчас прибегут сюда, а я не могу идти. Рано или поздно белые маски зажмут меня в углу. Черт возьми! Пусть берут! Маленькая забава… С трудом я встал и пошел вдоль стены. Главный холл! Если я попаду туда и смешаюсь с гостями, меня не найдут. Быстрее! Где же дверь? Глаза что-то застилает. Наверное, кровь… Впереди мелькнула белая маска!

Он подкрался ко мне бесшумно. В руке блеснуло лезвие ножа. Я прижался к стене. Он близко, совсем рядом… Как я ненавидел всех этих апашей, их гнусность, ножи, манеры… Изо всей силы я ударил его в низ живота, он охнул и согнулся, не выпуская из рук ножа. Удар в челюсть справа заставил его грохнуться на землю. Я заковылял дальше, не оглядываясь и не успев отдышаться.

Дверь! Наверное, там тоже белая маска. В голове стоял какой-то звон. Абсурдная мысль пришла в голову: я буду выделяться среди членов клуба. Я рванул дверь на себя и тут же захлопнул за своей спиной.

Коридор. Откуда-то доносится музыка. Я в безопасности, если главный холл рядом. Сердце тяжело ворочалось в груди. Дальше идти я не мог, потому что ничего не видел. Я нащупал в кармане платок и протер глаза.

Боже! Никогда не думал, что в человеческом теле может быть столько крови! Кровь заливала всего меня. Держа платок у глаз, я свернул в коридор. Я сам шел в западню, там кабинет управляющего. Но делать нечего. Впереди блеснула полоска света. Дверь. Большая комната. Неясный свет. Цветов нет. Кто-то стоит с пистолетом в руках. Итак, я попался. Кто это? Видимо, партнер Галана. Я протер глаза и сделал шаг вперед. Это женщина.

– Не двигайтесь, – властно произнесла она.

Я узнал этот голос.

– Не думаю, – сказал я, – что вы что-нибудь сделаете со мной, мадемуазель Огюстен.

Глава 15

Наша сибаритствующая дама

Даже тогда я не смог скрыть своего удивления. На расстоянии я не узнал Мари Огюстен. В музее я видел девушку с пышными волосами, в строгом черном платье. А здесь стояла женщина. Да еще какая!

– Времени для споров нет! – резко заявил я. – С минуты на минуту они будут здесь. Вы должны спрятать меня. Я… я…

За моей спиной была стеклянная дверь, через которую я вошел сюда. Сквозь стекло я видел, как белые маски шныряли по коридору. К моему изумлению, Мари Огюстен быстро подошла к двери, заперла ее и задернула портьеры.

Она ничего не говорила. А я с облегчением, забормотал:

– У меня есть кое-какая информация… Я могу вам кое-что рассказать о Галане. Он собирается удрать и бросить клуб…

Только теперь я обнаружил на лбу порез. Мари стояла напротив меня и внимательно смотрела мне в лицо. Мне казалось невозможным заговорить с ней сейчас. В дверь резко постучали. Кто-то дергал ручку.

– Пошли, – сказала Мари Огюстен и взяла меня, за руку.

Когда я позже пытался восстановить в памяти происшедшее, я ничего не мог вспомнить, как будто был пьян. Какие-то комнаты, ковры, яркий свет. Потом где-то открылась дверь, и я очутился в темноте. Потом я упал на что-то мягкое.

Когда я в следующий раз открыл глаза, я подумал, что довольно долго находился без сознания. (Как потом выяснилось, прошло около десяти минут.) Я почувствовал на лице что-то холодное и мокрое. Я поднял руку и понял, что это повязка.

Я лежал в шезлонге. В нотах сидела Мари Огюстен и, держа в руках пистолет, смотрела на меня. Я лежал спокойно, стараясь разглядеть ее при ярком свете. То же самое удлиненное лицо, те же волосы и глаза. Я вспомнил, как видел ее в музее восковых фигур. Ее грациозную походку, зачесанные за уши волосы. А теперь у нее обнажены плечи. Великолепные плечи цвета слоновой кости… «Она очаровательна», – подумал я.

– Почему вы это сделали? – спросил я.

Она изумилась. Снова какое-то тайное чувство соединило нас. Она облизнула губы и ответила монотонным голосом:.

– Вам стало легче? Я использовала лейкопластырь и бинты.

– Почему вы это сделали?

Ее палец лежал на спусковом крючке.

– Я отблагодарила вас за один момент, – ответила она. – Им я сказала, что здесь вас нет! Это… это мой кабинет, и они мне поверили. Одно мое слово… Я уже говорила вам, что вы мне нравитесь. Но если я узнаю, что вы явились сюда с целью повредить клубу или попытаться… – Она помолчала. – Вот что, мсье. Если вы сможете объяснить ваше пребывание здесь каким-то убедительным образом, я буду рада поверить вам. Если нет, я нажму кнопку звонка.

Я попытался сесть и почувствовал, как сильно болит у меня голова. Я огляделся. Большая, типично женская комната, оформленная в японском стиле. Черные бархатные портьеры на окнах. Проследив за моим взглядом, Мари сказала:

– Это моя личная комната, она соединяется с кабинетом. Сюда они не войдут, если только я не позову их. Итак, мсье?

– Узнаю вашу обычную речь, мадемуазель Огюстен, – мягко проговорил я. – Но она не годится для вашей новой роли. А в этой новой роли вы – красавица!

– Пожалуйста, не думайте, что лесть…

– Уверяю вас, ничего подобного я и не думаю. Если бы я захотел завоевать вас, я бы вас оскорбил и вы стали бы лучше относиться ко мне. Не так ли? Наоборот, я вручаю вам хлыст.

Я равнодушно взглянул на нее, стараясь казаться незаинтересованным. Затем достал из кармана портсигар.

– Объясните, что вы имеете в виду, мсье?

– Я могу спасти вас от банкротства. Вам ведь, видимо, это должно нравиться больше, чем что-либо иное?

– Осторожнее! – огрызнулась она. Глаза ее блестели.

– А разве не так? – притворился я удивленным.

– Вы так уверены, что меня ничего не интересует, кроме… – начала Мари Огюстен и замолчала. – Я вижу, вы что-то знаете. Да, я занимаюсь тем, чем хочу. И не уклоняйтесь от ответа. Что вы имеете в виду?

Я закурил сигарету.

– Прежде всего, мадемуазель, мы должны называть вещи своими именами. Мы должны признать, что совсем недавно вы владели частью, а теперь и всем «Клубом масок».

– Почему мы должны признать это?

– Мадемуазель! Не надо так! Ведь это совершенно законно, вы же знаете… Не надо быть волшебником, чтобы понять, что вы являетесь партнером Галана. Трудно поверить, что, будучи лишь привратником или называйте это как хотите, вы сумели бы положить на свое имя почти миллион франков.

Я попал в цель. Я совершенно случайно вспомнил об этом миллионе. Но ведь это действительно правда! Миллион франков нельзя заработать, будучи только сторожем второго входа в клуб.

– Следовательно… Я думаю, что смогу доказать, что Галан собирается избавиться от вас. Если я сделаю это, вы поможете мне выбраться отсюда?

– Ага! Так вы все-таки зависите от меня! – торжествующе воскликнула она.

Я кивнул. Мари взглянула на пистолет и сунула его в кресло позади себя. Потом подошла и села в кресло рядом со мной, глядя мне прямо в лицо. Должно быть, она поняла по моим глазам, что я говорил правду насчет банкротства. Ее суровая строгость исчезла. Она тяжело вздохнула, и ее блестящие глаза чуть прикрылись. Я продолжал курить.

– Зачем вы здесь? – спросила она.

– Чтобы получить доказательства убийства, только и всего.

– И вы их получили?

– Да.

– Тогда, надеюсь, вы поняли, что я не замешана в этом?

– А я никогда и не считал вас замешанной, мадемуазель Огюстен. И клуб ваш тоже ни при чем.

Она сжала руки.

Клуб! Клуб! Это все, что вы можете сказать? Вы думаете, что для меня все заключается в этом бизнесе? Послушайте1 Вы знаете, почему это место – мечта всей моей жизни? Это моя единственная радость – жить двумя жизнями: золушки и принцессы. Каждый день сравнивать эти жизни. Каждый день – новый сон. Днем я сижу в своей будке. Я ношу дешевую одежду, ссорюсь с мясником, экономлю каждое су, кричу на уличных мальчишек, сую билеты в грязные лапы, готовлю капусту, стираю одежду отцу…

Мари пожала плечами.

– А ночью я испытываю тысячу удовольствий. День кончается. Я запираю музей. Укладываю отца спать и прихожу сюда. И каждый, раз для меня наступают арабские ночи.

Она скрестила на груди руки, тяжело дыша. Я погасил сигарету и привстал. При моем движении Мари встрепенулась. Странная улыбка мелькнула на ее лице.

– Но я расплачиваюсь чувствами, – сказала она, – Давно. Лежите. Вашей голове нужен покой.

В душе я был рад. Мы снова разговаривали без слов, мы понимали друг друга.

– Это будет здорово, – заметил я. – При этих стражниках, которые с ножами рыщут по всему дому…

– Теперь, когда мы начали понимать друг друга, вы скажете мне, что вы имели в виду, собираясь «спасать» меня?

– Да. Этот проклятый благоразумный тип все предусмотрел. Вообще-то я собирался в любом случае вам все рассказать.

– Вы считаете это разумным?

– Нет… Если бы вы оказались виновной…

Она покачала головой.

– Клянусь вам, обо всем я узнала из газет. И если бы вы не сказали мне вчера, что оба убийства связаны, я бы не знала этого.

– Да, моя дорогая мадемуазель, вы солгали вчера ночью. Вы сказали, что видели, как Одетта Дюшен покидала музей.

– Это только из-за отца. И это все! Ваш друг мсье Бевколин слишком много знает… Я просто имела в виду, что она вышла из музея через коридор на бульвар.

Я снова закурил. Раз уж ее загнали в угол, надо там ее и держать.

– Но, будучи одним из владельцев клуба, – продолжал я, – вы должны были знать, что она не являлась членом! клуба. Как же вы могли считать, что она «вышла из, музея через коридор на бульвар»?

– Иногда вы можете быть почти таким, как мсье Бенколин, – Мари внимательно смотрела на меня, – Как долго… Послушайте, если мсье Галан отдает приказы, они выполняются. Я могу определенно доказать, что весь вечер я просидела в будке. Я ничего не знаю! Вы верите мне?..

Я рискнул всем. Я рассказал ей все, о чем услышал в эту ночь. Если она поверит, что Галан решил расстаться с клубом, тогда все в порядке.

– Таким образом, – заключил я, – если здесь есть сейф и вы знаете его шифр, вам надо только открыть его и посмотреть, лежат ли там заготовленные для газет письма.

Мари Огюстен сидела спокойно, пока я рассказывал, но теперь лицо ее снова стало суровым и приняло опасное выражение.

– Подождите здесь.

Она вышла через дверь в другом конце комнаты.

Я лежал. Все получилось шиворот-навыворот. Они ищут меня, а я лежу в их логове, в уютном шезлонге, и курю. Ситуация отменная! Если Мари Огюстен действительно найдет письма, тогда я спасен.

Она вернулась меньше чем через пять минут. Резко захлопнув за собой дверь, она привалилась к ней спиной. Глаза ее зло блестели, и я увидел, что в руках она держит бумаги. Как бы решившись на что-то, она шагнула к камину, бросила в него бумаги и чиркнула спичкой. Веселый огонек побежал по листкам. Потом огонь разгорелся. Мари стояла неподвижно и смотрела в огонь, как жрица. Когда огонь погас, она выпрямилась.

– Я готова идти к мсье Бенколину и поклясться, что я видела, как мой друг Галан заколол эту девушку.

– А вы видели?

– Нет. – Она медленно шла ко мне. Каждый мускул ее тела был напряжен. – Но, – прибавила она, – я гарантирую, что рассказ прозвучит достаточно хорошо.

– Не знаю, будет ли он необходим. И откуда эта внезапная решимость? Вы говорили, что боитесь, если ваш отец узнает…

Я опустил ноги на пол и сел. Голова закружилась, в глазах потемнело.

– Он знает, – сказала она. – Всему конец. Мое имя может прозвучать на страницах газет ничуть не лучше, чем другие. И я думаю, что мне еще надо радоваться.

– Кто ему сказал?

– Мне кажется, он давно подозревал это. – Но я… Кроме того, я хотела бы посмотреть, как Галан будет сидеть в камере смертников.

Ярость, прозвучавшая в ее голосе, заставила меня задуматься о том, связывало ли ее с Галаном что-либо еще, кроме бизнеса. Но я продолжал молчать. Говорила она.

– Я закончила свою карьеру рабыни. Я буду путешествовать. У меня будут драгоценности, комнаты в отелях с видом на море и джентльмены… вроде вас, они будут говорить мне комплименты. И будет кто-то один, похожий на вас, которого я не смогу прогнать… Но, – она зловеще улыбнулась, – сперва я кое-что сделаю.

– Вы хотите сказать, – спросил я, – что готовы признаться в полиции обо всем, что знаете?

– Да. Я поклянусь, что видела Галана…

– Я снова повторяю: вам незачем давать ложные показания! С теми доказательствами, которые есть у меня и у мадемуазель Прево, мы арестуем его. Вы поможете нам гораздо больше, если будете говорить правду!

– О чем?

– О фактах, которые вам известны. Бенколин убежден, что вы видели убийцу Клодин Мартель.

Мари широко раскрыла глаза.

– Так вы не верите мне! Я настаиваю…

– О, вы могли не знать, что это убийца. Но Бенколин уверен, что убийца вошел вчера вечером в музей до того, как его закрыл ваш отец, что убийца спрятался в музее. Больше того, что убийца был членом клуба и вы его знаете. И теперь вы можете нам помочь. Просто скажите, кто именно из членов клуба проходил в ту ночь через музей.

Мари Огюстен изумленно смотрела на меня. Потом засмеялась, присела рядом и положила руку мне на плечо.

– Вы хотите сказать, – воскликнула она, – что великий Бенколин, великий, непогрешимый король логики так глупо попался на удочку? Вот это да!

– Хватит смеяться! Что вы имеете в виду, говоря «попался на удочку»?

Я впился взглядом в ее лицо.

– Что? Если убийца был членом клуба, он не проходил ночью через музей, дорогой мой, но я видела всех, кто в течение дня: был в музее. Членов клуба среди них не было, бы думаете, Бенколин всегда прав? Я бы могла давно вам это сказать.

Я едва слышал ее смех. Все теории рухнули, как карточный домик.

– Послушайте, – продолжала Мари Огюстен, – мне кажется, я была бы лучшим детективом, чем любой из вас. И я могу вам сказать…

– Подождите! Убийца не мог пройти никаким другим путем, кроме как через музей! Все двери…

Она снова засмеялась.

– Дорогой мой, я не говорила, что убийца прошел другим путем. Но вы неправы, думая, что это был член клуба. А теперь я вам скажу кое-что.

– Ну?

Она глубоко вздохнула. Лицо ее светилось торжеством.

– Да, я вижу, парижская полиция не так уж и сильна. Ну, ладно! Во-первых, я знаю, где спрятано оружие.

– Что?

– А во-вторых, я знаю, что это преступление почти наверняка совершила женщина.

Глава 16

Мертвец открывает окно

Я почувствовал, как начала кружиться моя голова. Ничего подобного я не ожидал.

– А… – пробормотал я после долгой паузы, – а… ну… это… я…

– Вас это удивляет? – резко спросила Мари.

– Черт возьми! Вы шутите?

– Нет! – заявила она, поправляя волосы. – Мне жаль, но после дешевых полицейских трюков в прошлую ночь я не смогла сообщить вам об этом сразу. Однако удовольствие я получила.

– Но вы сказали, что нашли оружие?

– Да, я знаю, где оно. Я его не уничтожила. Скажите, как вас зовут?

– Марль. Но говорите же!

Скажите, полиция обыскала весь музей, коридор и все, что было возможно?

– Да, да! Продолжайте! Я знаю, что вы торжествуете, но…

– Они ошиблись, мсье Марль, потому что забыли одно древнее правило. Нож все время был перед ними, но они не видели его. Вы спускались в галерею ужасов?

– Да, незадолго до того, как нашел труп.

– Вы обратили внимание на мастерски выполненную группу возле лестницы? Я имею в виду убийство Марата. Марат лежит в ванне с ножом в груди, а с ножа капает кровь. Так вот, дорогой мой, эта кровь была настоящей.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что убийца была там и вытащила нож из восковой груди Марата. Когда папа лепил эту фигуру, он использовал длинный и острый нож. Воск никогда не застывает до конца, и нож легко вытаскивается. Совершив убийство, убийца снова сунула нож в грудь Марата. Полиция всю ночь рыскала в музее, сегодня сотня людей была там, но никто не заметил ножа.

Я вспомнил эту мрачную сцену, выполненную с потрясающим реализмом. А потом вспомнил еще об одной вещи, которая заставила меня тогда дрожать от страха. Это там, возле Марата, я слышал, как что-то капает. Позже, увидев Сатира, в руках которого находился труп, я забыл об этом. Но звук падающей капли доносился из группы Марата…

– Ну, а как вы это заметили?

– А! Я снова под подозрением! Дайте сигарету. Нет, нет, я не могла ничего бояться. Я всю жизнь прожила в музее восковых фигур, мсье Марль. Я знаю там каждую кнопочку…

– Да?

– Когда я зашла туда утром, то заметила дюжину маленьких изменений. Фигура Марата сдвинута на четверть дюйма влево. Кофта Шарлотты Корде помята. Большинство изменений были незначительны.

– Вы прикасались к чему-либо?

– О, нет! – не скрывая иронии, произнесла Мари. – О, нет! Я думала, полиция обнаружила это…

– Там могут быть отпечатки пальцев…

– Возможно, – согласилась она равнодушно. Я дал ей прикурить и затем она продолжала: – Меня не очень интересует убийство мадемуазель Мартель. Но я не думаю, что вы догадались бы, что убийца – это женщина.

– Почему?

– Убийца взяла нечто, что висело на золотой цепочке. – Мари резко взглянула на меня. – Это вам ясно?

– Мы решили, что это был серебряный ключ.

– Наши мнения совпадают, и я счастлива, что имею ту же точку зрения, что и великий Бенколин. Хорошо! Ну, так зачем же, дорогой мой, убийце понадобился ключ, если не для того, чтобы войти в клуб? Как вы сами попали сюда?

Одолжил ключ у члена клуба.

– Да, вы одолжили у мужчины. Ну, а что делал бы убийца, будучи мужчиной, с ключом мадемуазель Мартель, которая была женщиной? Я начинаю думать, что Бенколин глуп. Убийцей должна быть женщина. Женщина, похожая на маленькую мадемуазель Мартель.

– Тогда, может быть, вы сумеете объяснить, зачем убийце понадобилось пройти в клуб? – улыбнулся я.

– Боюсь, что это слишком сложно для меня.

– А если бы я предъявил ключ мадемуазель Мартель, ваши стражники…

– Спросите у них, если хотите, – Сухо ответила она.

– Но вы можете сделать это.

– Послушайте, дорогой мой, меня не волнует, кто убил Мартель. Я бы и шага не сделала, чтобы помочь вам в этом деле, потому что здесь Галан не замешан. Так что вы сами должны рассказать мне об этом. Я хочу только его ареста. Вы поняли?

– Одно связано с другим.

– Вот как?

– Он соучастник обоих убийств, не так ли? Он и эта Прево. А она готова явиться в полицию.

Мари кивнула.

– Хорошо. Подходит. Так каков план действий?

– Вначале мне надо выбраться отсюда. Вы поможете?

Она пожала плечами.

– Иногда, мой друг, приходится делать и не такие вещи. Они закончат осмотр всего здания, а потом… – Мари провела ладонью поперек горла. – Я, конечно, могу сама проводить вас. Но Галан позаботится и обо мне. Это, правда, будет не так просто…

Я увидел, как она прищурилась, и покачал головой.

– Нет, Галан будет предупрежден. Он не сможет начать борьбу, но будет надеяться удрать от полиции.

– Милый ребенок! Я вас еще больше люблю. Почему бы вам тогда не выйти через главный вход? Я пойду с вами. Вы сможете пройти как мой любовник.

– Очень приятно играть даже такую роль, – пошутил я, но она не обратила на это внимания.

– Это будет опасно, а если вас схватят…

Меня вновь охватило, волнение.

– Поверьте, мадемуазель, – честно признался я, – сегодня я наслушался угроз больше, чем за последние шесть лет. Приключение закончится славой… У вас есть выпить?

– Хорошо, вы оставите здесь ваши пальто и шляпу. Я принесу другие. Повязку вам придется снять, а шляпу натянуть на пластырь. Не думаю, что рана начнет кровоточить. Рубашку тоже придется сменить. У вас есть маска?..

– Я потерял ее где-то. Во дворе, кажется…

Я дам вам маску, которая скроет ваше лицо. И еще. Они охраняют двери и, наверное, будут спрашивать у всех ключи. Ваш номер они, видимо, знают. Я приготовлю другой ключ. Подождите здесь, пока я все осмотрю. Коньяк стоит на столе.

Она торопливо вышла, но на этот раз дверь не заперла. Я встал. Боль стиснула всю голову, но я все-таки доковылял до стола. Там стоял «наполеон» 1811 года. Я выпил немного и почувствовал, как по телу разливается тепло. Мне стало лучше. Я выпил еще. Потом осмотрел себя в зеркало. Боже! Рубашка в крови, на голове повязка, одежда порвана. Я попытался улыбнуться.

Наконец вернулась Мари Огюстен. Она принесла большую черную шляпу и длинное пальто. Должно быть, взяла их у какого-нибудь гостя. Когда я переоделся, мы надели маски.

– А если нам пройти к внутренней двери? – спросила Мари.

– Тогда мы попадем в ваш музей. Это лучше. Мне надо взглянуть на нож. И потом там есть телефон. Дайте мне ваш пистолет.

Она молча протянула его мне. Я не мог не любоваться ею.

– Я пойду в черной маске, – сказала Мари, – поскольку у меня никогда не было любовника. – Глаза ее блеснули из-под маски. Потом она погасила свет.

Когда мы подошли к двери, она сначала выглянула, затем кивнула мне, и я выскользнул следом за ней в коридор. В руке я держал ключ, который, по ее словам, принадлежал члену клуба, недавно уехавшему в Америку. Шум оркестра стал слышнее…

В конце темного коридора я увидел проход в холл. Снова доносились смех, разговор, звон посуды, звуки музыки. Черные, зеленые, алые маски, отражения фигур в зеркалах. Пары Двигались, держась за руки.

Я взглянул на Мари Огюстен, которая взяла меня под руку. Она тоже казалась призраком.

Нас остановила фигура в белой маске. Рука в кармане. Другая белая маска стояла в стороне и смотрела в нашу сторону. Теперь оркестр играл где-то совсем рядом.

Я почувствовал, как Мари Огюстен сжимает мне руку. Ее волнение успокоило меня, и мы медленно прошли через холл. Мне казалось, что белые маски подозрительно смотрят нам вслед. А что если они выстрелят нам в спину из бесшумного пистолета? При таком шуме хлопок никто не услышит.

Я старался двигаться неторопливо. Сердце мое бешено колотилось в груди, голова разламывалась. Может быть, пуля менее болезненна, чем удар ножа?

Шум уменьшился. Теперь я чувствовал запах цветов. Мы приближались к выходу, где апаши в белых масках всех осматривали. Я сжал рукоятку пистолета. Маски шагнули к нам. Они смеялись…

– Ваш ключ, мсье? – спросил тихий голос. – Мсье уходит?

Я был готов к этому, но все же вздрогнул. Вспотевшей рукой я протянул ключ.

– А, – сказал голос, – мсье Дарзан! Благодарю вас, мсье.

Потом белая маска перешла к Мари Огюстен. Ее узнали и почтительно поторопились открыть дверь…

Я ощутил ужасную слабость и прижался к холодной стене коридора.

– Бедняжка! – прошептала Мари Огюстен.

Я не мог видеть ее в темноте, но чувствовал ее прижавшееся ко мне тело. Торжество охватило меня. Теперь Галан у нас в руках! О, мы поймали его!

– Куда? – услышал я шепот.

– В музей. Мы должны осмотреть нож. Потом я позвоню Бенколину. Он ждет во Дворце правосудия. Мы пройдем в музей через главный вход?

– Нет. У меня есть ключ от этой двери. Он единственный. Остальные должны уходить другим путем.

Она шагнула к двери в музей. Боль с новой силой вспыхнула в моей голове. Рука нащупала что-то мокрое. Кровь!

– Подождите! – прошептал я. – Я должен зажечь спичку.

Спичка загорелась, и тут же Мари Огюстен резко придвинулась ко мне.

– О, боже! – прошептала она. – Что это?

– Что?

Она указала на дверь, ведущую в музей. Дверь была приоткрыта.

Мы изумленно стояли у двери, пока горела спичка. Потом шагнули в музей. Душный воздух охватил нас. Интуиция подсказывала, что наши ужасные приключения не кончились, Дверь легко открылась. Очевидно, все было так же, как и вчера, когда здесь стоял убийца Клодин Мартель. Интересно, видны ли мы при зеленом свете?

– Как, по-вашему, там кто-то есть? – прошептала Мари.

– Посмотрим. – Я обнял ее одной рукой, а другой сжал пистолет.

– Надо зажечь свет, – сказала Мари, – Давайте я поведу вас, ведь я знаю здесь каждый дюйм. Там главный грот… Осторожнее тут…

Она двигалась, даже не пытаясь что-то нащупать. Мы прошли мимо Сатира, и я вздрогнул от отвращения, как будто прикоснулся к чему-то скользкому. Наши ноги шаркали по камню. Если здесь кто-то был, он должен был слышать нас.

Как она ориентировалась в этой темноте – я не знаю, я же физически ощущал присутствие вокруг восковых фигур. Мне вспомнились слова старого Огюстена: «Если бы одна из них шевельнулась, я бы сошел с ума…»

Мари Огюстен вела меня за руку. Послышался металлический щелчок, и все осветилось зеленым светом. Мы стояли в главном гроте. Мари, очень бледная, улыбнулась мне.

– Пойдемте, – пробормотала она. – Вы хотели побывать в галерее ужасов и осмотреть нож…

Мы снова пошли через главный грот. Здесь все было, как и сутки назад, когда я обнаружил труп в руках Сатира. Теперь наши шаги раздавались более гулко. Вновь мы приблизились к Сатиру. Я вспомнил прикосновение…

Галерея ужасов. Я видел пестрые одежды, восковые лица. Теперь мы стояли возле группы Марата. Я боялся взглянуть в ту сторону и уставился в пол. Мне показалось, я слышу шепот, и поднял глаза. Нет. Все то же самое. Железная ограда, Марат, обнаженный по грудь, бледная Шарлотта Корде. Я увидел неяркое сентябрьское солнце в искусственном окне… Нет! Здесь что-то неправильно. Что-то исчезло…

– Нож исчез, – с трудом прошептала Мари Огюстен.

Да, из груди Марата текла кровь, но ножа не было.

Мари тяжело дышала. Мы не думали, мы знали, что находимся поблизости от убийцы, который сделан отнюдь не из воска. Зеленоватый свет стал более тусклым. Я решил войти за ограду, Мари Огюстен последовала за мной.

Мы попали в мрачное окружение участников событий французской революции. На стене – карта. Казалось, из окна я сейчас увижу бульвар Сен-Жермен. Я повернулся и заметил, что глаза одного из солдат устремились на Мари Огюстен.

Неожиданно она закричала. Послышался треск, и окно распахнулось. На нас смотрело чье-то лицо. Рот искажен в кривой усмешке, и по углам его стекает кровь. Голова качнулась вбок. Из шеи торчит рукоятка ножа.

Это было лицо Этьена Галана.

Он издал нечто вроде стона и вытащил нож из своей шеи. Потом перегнулся через окно и упал в комнату.

Глава 17

Убийца в музее восковых фигур

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я замираю от ужаса, вспомнив ту сцену. Даже недели спустя, я видел лицо Галана в кошмарных снах.

И не упрекайте меня в слабости, если я напишу, что ничего не помню из событий, последовавших в ближайшие полчаса.

Позже Мари Огюстен рассказала, что все произошло тихо и быстро. Она задрожала от ужаса, бросилась бежать, но наткнулась на железную ограду и упала в обморок. Я спокойно взял ее на руки и отнес наверх. Потом позвонил Бенколину.

Ничего этого я не помню. Я помню только, что сидел в кресле за столом и пил что-то крепкое, а рядом со мной стоял Бенколин. В другом кресле, закрыв лицо руками, сидела Мари Огюстен. Должно быть, я что-то рассказывал. В комнате было много народу, и среди них – инспектор Дюран с, полдюжиной полицейских. Здесь же находился старый Огюстен в ночной рубашке.

Инспектор Дюран казался очень бледным. Когда я закончил рассказ, в комнате надолго установилась тишина.

– И убийца убрал Галана, – нарушил молчание инспектор. – Только теперь я окончательно пришел в себя.

– Да, это просто, не так ли? – заметил я. – Но как Галан попал Туда, я не представляю. В последний раз я видел его в комнате, где он натравил на меня своих апашей. Может быть…

– Разрешите пожать вашу руку, молодой человек, – шагнул ко мне инспектор Дюран.

– Да, это неплохая работа, Джефф, – сказал Бенколин. – И этот нож… Мы все дураки, господа. Нам надо поблагодарить мадемуазель Огюстен за то, что она рассказала нам.

Он внимательно посмотрел на нее, и Мари твердо выдержала его взгляд.

– Я обязана вам, мсье, за прошлую ночь, – холодно произнесла она. – Я надеюсь, вы примете мой анализ преступления?

Бенколин нахмурился.

– Видите ли, мадемуазель, я не уверен, что сумею полностью встать на вашу точку зрения. Мы посмотрим. Тем временем…

– Вы видели труп? – спросил я. – Его закололи ножом из восковой фигуры?

– Да. И убийца не позаботился о том, чтобы скрыть отпечатки пальцев. Это совершенно необыкновенное дело, Джефф. Спасибо тебе и мадемуазель Огюстен, теперь нам известны многие детали дела, в том числе и смерти Одетты Дюшен. Итак, Этьен Галан умер! Теперь он никогда не рассчитается со мной.

– Но что он делал за этим искусственным окном? Вот этого я никак не могу понять.

– Ну, это-то совершенно ясно. Ты же знаешь, что за стеной, позади фигур, есть лестница. Она проходит по всей галерее ужасов.

– Ты имеешь в виду то место, где ты бродил с фонарем?

– Да, – Бенколин кивнул. – Убийца заколол Галана где-то на лестнице, когда тот не ожидал нападения. Он упал, но у него хватило сил добраться до этого окна в поисках выхода. Но ему не повезло, и вместо выхода он угодил в группу Марата. Когда мы приехали, он был уже мертв.

– А убийца? Тот же, кто убил мадемуазель Мартель?

– Несомненно. А теперь… Дюран!

– Да, мсье.

– Возьмите четырех человек и отправляйтесь в клуб. Если будет необходимо, взломайте дверь.

Инспектор повернулся к Бенколину и улыбнулся.

– Что тогда?

Сначала попробуйте слезоточивый газ, а если не поможет – используйте оружие. Но не думаю, что они будут сопротивляться. Никого не арестовывайте. Обыщите весь дом. Если найдете мадемуазель Прево, приведите ее сюда.

– Могу я попросить вас сделать все так, чтобы не причинять беспокойства гостям? – спросила Мари Огюстен.

– Боюсь, мадемуазель, что определенный элемент беспокойства неизбежен, – улыбнулся Бенколин. – Во всяком случае, Дюран, осмотрите всех гостей при выходе. Слуг задержите. Мадемуазель Прево, возможно, все еще в комнате номер восемнадцать. Вот и все. Идите и действуйте побыстрее.

Дюран отсалютовал и вышел с четырьмя полицейскими, остальных он отправил на улицу.

Наступила тишина. Я испытывал блаженство: теперь дело близилось к концу, я сидел в удобном кресле, горел камин, я немного выпил, рядом находился друг. Он уставился в пол и задумчиво постукивал тросточкой по ноге. Мари Огюстен, с обнаженными плечами, с какой-то цинично-жалобной усмешкой вязала. Потрескивали дрова в камине и дружелюбно тикали часы…

Потом я вспомнил о старом Огюстене. Его серая фланелевая рубашка висела на нем до пят. Он выглядел до абсурдности нелепым в этой обстановке.

– Прикрой плечи, Мари, – тихо проскрипел он. – Ты замерзнешь.

Казалось, она еле сдерживается от смеха. Но отец ее был очень серьезен.

– Что ты волнуешься, папа? Теперь же все всем известно.

Он поглядел на нас.

– Да, да, конечно, Мари. Теперь все в порядке. Я буду защищать тебя. Ты должна доверять своему старому отцу.

– Хорошо, папа. Но тебе лучше лечь в постель.

– Ты всегда пытаешься уложить меня в постель, дорогая! А я не хочу! Я останусь, чтобы защищать тебя. Да, да!

Бенколин медленно снял шляпу, положил ее на стол и посмотрел на старого Огюстена. Что-то в его взгляде привлекло мое внимание.

– Мсье, – спросил он, – вы очень любите свою дочь, не так ли?

Он говорил лениво, но Мари Огюстен схватила отца за руку, призывая его молчать.

– Что вы имеете в виду? – резко спросила она.

– Ну, вы правы, – произнес старик. – Он прав, Мари. Отпусти мою руку. Я…

И что бы она ни сделала, вы будете ее защищать, так ведь?

– Да, конечно. Почему вы спрашиваете?

Бенколин опустил голову.

– Все это понятно, – сказал он. – Я не знаю, но иногда люди становятся сумасшедшими. Я чувствую… – Он потер лоб и хотел продолжить, но Мари перебила его.

– Я не знаю, что все это значит, мсье, но мне кажется, что ваше дело арестовать убийцу, а не сидеть здесь и болтать.

– Да, – согласился Бенколин. – Мое дело – арестовать убийцу.

Он произнес это почти печально, разглядывая свои ботинки.

– Мы знаем первую часть всей этой истории. Мы знаем, что Одетту Дюшен сюда заманили, и знаем, кто это сделал. Мы знаем, что она упала из окна и Галан заколол ее… Но кто наш убийца? Мадемуазель, кто заколол Клодин Мартель и Галана?

– Я не знаю! Это ваше дело, а не мое. Я объяснила мсье Марлю, почему я считаю, что это сделала женщина.

– А мотив?

Девушка нетерпеливо передернула плечами.

– Разве это неясно? Вы не согласны, что это была месть?

– Да, это была месть, – подтвердил Бенколин. – Но очень любопытный вид мести. Я не знаю, сможет ли кто-нибудь понять это, я даже не знаю, сумею ли я понять все. Это странное преступление. Вы объяснили кражу ключа, сказав, что женщина, мстившая Клодин Мартель за убийство Одетты Дюшен, взяла его, чтобы проникнуть в клуб. Гм…

В дверь вдруг постучали. Стук произвел огромный эффект.

– Войдите! – крикнул детектив. – А… добрый вечер, капитан! Вы не знакомы, кажется?

Шамон, очень прямой и бледный, вошел в комнату. Он поклонился, с удивлением оглядел мою завязанную голову, затем повернулся к Бенколину.

– Я взял на себя смелость, – сказал, детектив, – пригласить сюда капитана Шамона после того, что узнал от тебя, Джефф. Я подумал, что это его заинтересует.

– Я… я, надеюсь, не помешаю? – спросил Шамон, – Вы очень взволнованно говорили по телефону. Что… Что случилось?

– Садитесь, мой друг. Мы обсуждаем кое-какие дела, – Бенколин продолжал смотреть в пол. Голос его звучал очень спокойно. – Нам, например, стало известно, что ваша невеста, мадемуазель Одетта Дюшен, умерла в результате подстрекательских действий Клодин Мартель, а также Этьена Галана. Пожалуйста, не волнуйтесь…

После долгой паузы Шамон пробормотал:

– Я… я не волнуюсь. Я не знаю… Вы объясните?

Oн откинулся в кресле, сжимая кулаки. Бенколин медленно и подробно рассказал ему все, о чем я узнал в эту ночь.

– Теперь вы понимаете, мой друг, – продолжал он, – что Галан считал вас убийцей?

Он задал вопрос спокойно. Шамон замер в кресле. Он очень долго молчал, а потом воскликнул:

– Они подозревают меня? Меня? О, боже! Послушайте, вы думаете, что я способен сделать что-либо подобное? Заколоть девушку в спину и…

– Не волнуйтесь, – успокоил его Бенколин. – Я знаю, что вы не делали этого.

В камине затрещали дрова.

– Вам кажется, что вы знаете, кто виноват? – неожиданно крикнула Мари Огюстен. – А все самое важное вы просмотрели!

Бенколин поморщился.

– Ну, это не совсем… точно, мадемуазель. Нет, я бы этого не сказал.

В воздухе повисла какая-то неприятность. Я это ясно почувствовал.

– В вашей версии, мадемуазель, есть одна брешь, – сказал Бенколин. – Гм… Даже две.

Девушка пожала плечами.

– Во-первых, мадемуазель, вы не можете назвать разумной причины, по которой убийца хотел пройти в клуб после убийства… Во-вторых, я просто знаю, что ваша версия неверна.

Он медленно встал. Мы замерли. Бенколин спокойно прошелся по комнате. Громко тикали часы.

– Вы говорили что-то насчет моей глупости, мадемуазель. Благодарю вас! Я действительно очень плохо начал работать. О, да! Только сегодня днем истина дошла до меня. Сам убийца дал мне ключи. Сам убийца дал мне возможность обо всем догадаться. Потому-то это самое странное в моей жизни преступление… Дурак! – Бенколин неожиданно расправил плечи. Шамон откинулся на спинку кресла. Мари Огюстен наклонилась вперед, продолжая сжимать руку отца. – Дурак! – повторил Бенколин. – Ты помнишь, Джефф, днем я говорил, что надо найти ювелира? Ну, так я это сделал. Выяснил, где он чинил часы.

– Какие часы?

Бенколин, казалось, удивился моему вопросу.

– Ну, ты же помнишь те крошечные осколки стекла, которые мы нашли в коридоре, не так ли? Они лежали возле стены…

Все молчали.

– Видите ли, – продолжал Бенколин, – почти невероятно, что убийца мог разбить стекло на своих часах, когда заколол Клодин Мартель… Да, это почти невероятно… Но это было неизбежно, потому что…

– Черт возьми! О чем вы говорите?

– Потому что, – задумчиво произнес Бенколин, – у полковника Мартеля всего одна рука.

Глава 18

Убийство как спортивная задача

Бенколин продолжал обычным тоном.

– Да, это он убил свою дочь. Я никогда не прощу себе, что был настолько глуп, что не сразу заметил это. Я знал, что она стояла спиной к стене. Я знал, что в таком узком месте убийца должен был удариться рукой об стену, когда наносил удар. Чего я не мог понять, это как он умудрился носить часы на той же руке, в которой держал нож.

Голос Бенколина доносился до меня откуда-то издалека. В голове у меня билась только, одна мысль, выраженная словами Бенколина: «Да, это он убил свою дочь». Я молча уставился в камин. Это утверждение было настолько нереальным, настолько невероятным, что вначале я даже не испытал никакого волнения. Все, о чем я мор вспомнить, – это мрачная библиотека с окнами, залитыми дождем. Я видел мужчину с лысой головой и пышными усами, его тяжелый взгляд.

Резкий возглас оборвал мои мысли. Я пришел в себя.

– Вы донимаете, о чем говорите? – воскликнул Шамон.

– Видите ли, – продолжал Бенколин, – любой человек носит часы на левой руке. Если, конечно, человек не левша. Если он левша, то носит часы на правой руке. Другими словами, часы находятся на руке, противоположной той, которой производят основные действия – пишут, держат ложку, вилку и… нож. Потому я и не мог понять, как человек мог носить часы на руке, в которой он держал нож. Но, конечно, когда у человека одна рука…

Слова Бенколина заставили нас подумать о полковнике Мартеле как об убийце. Все это казалось дурным сном. Шамон с безумным выражением лица схватил Бенколина за руку.

– Я спрашиваю, – прохрипел он, – я спрашиваю вас: это упражнение в красноречии или…

Бенколин очнулся от своей задумчивости.

– Да, – кивнул он, – да, вы имеете право знать это. Я сказал вам, что это было странное преступление. Странное, никакого мотива. Старый игрок дал нам возможность поломать голову. Он не был готов добровольно отдать себя в руки полиции. Но ключи к разгадке, он бросил нам прямо в лицо и, поскольку мы догадались и поняли его намек, он признаёт себя виновным. – Бенколин неторопливо сбросил руку Шамона. – Спокойнее, капитан! Вам не нужно действовать таким образом. Он уже признался во всем.

– Он… что?

– Я разговаривал с ним менее пятнадцати минут назад. Послушайте! Успокойтесь вы все и позвольте мне рассказать, как все это случилось.

Бенколин сел. Шамон тяжело дышал.

– Вы любите пускать пыль в глаза, – сказала Мари Огюстен. Она все еще держала отца за руку. – Разве это все было необходимо? Я думала, что вы хотите обвинить папу!

Старый Огюстен часто заморгал и облизнул губы.

– И я тоже, – признался я, – Весь этот разговор… Я только удивлялся рациональному отцовскому поведению. Это было невероятно! Но днем… я подумал, что это может быть правдой. И все-таки я ничего не понимаю. Вчера днем, когда ты был в плохом настроении, ты неожиданно сказал: «Если ее отец знал, если ее отец знал…» – Я снова вспомнил ту сцену. – Мне показалось, что ты говоришь о мадемуазель Огюстен.

Бенколин кивнул.

– Так и было, Джефф. Но эти размышления заставили меня подумать и о мадемуазель Мартель. И то, что эта мысль показалась мне невероятной, делает меня величайшим тупицей. Я снова повторяю тебе: я плохо провел это дело. Вчера ночью мадемуазель Огюстен могла сказать нам, кто убийца, она должна была видеть, как он вошел в музей. Но я… О, великий боже! Я был настолько глуп, что считал убийцу членом клуба, которого она защищает. Моя собственная нетерпимость заставила меня отказаться от других вопросов. Да любой полицейский сделал бы это лучше меня. Да, да, мадемуазель! Я пытался быть умным, а оказался дураком. Но я задам вам один вопрос.

Бенколин резко повернулся к нам.

– Граф де Мартель ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, коренастый. У него лысая голова, большие усы песочного цвета, проницательные глаза под нависшими бровями, ходит он неестественно прямо. Одет старомодно, носит монокль на черной резинке. Вы не могли не заметить отсутствия руки. Он такой человек, что вы не могли бы не обратить на него внимания.

Мари Огюстен нахмурилась и тут же покраснела.

– Я хорошо помню его, мсье, – насмешливо сказала она, – Он купил билет поздно вечером… где-то после одиннадцати. Я не видела, как он выходил из музея, но дело не в этом. Я не могла бы не заметить… Это восхитительно! Я давно могла вам сказать. Но, как вы отметили, мсьё, боялась, что вы слишком коварны.

Бенколин наклонил голову.

– Наконец-то теперь я могу вам сказать…

– Мсье, – перебил его Шамон, – я утверждаю, что вы не знаете этого человека! Он… гордый, настоящий аристократ и…

– Я знаю его, – мрачно проговорил Бенколин. – Поэтому-то он и убил свою дочь. Вспомните историю Рима и проведите аналогию. Виргиния убила свою дочь, Брут отправил своего сына на плаху… Это Дьявольски гнусно… Не похоже на рациональных отцов. Вспомните легенды о римских отцах и спартанских матерях. Но здесь… Опустите немного лампу, мадемуазель, мои глаза…

Словно загипнотизированная, девушка повиновалась.

– И, клянусь богом, – воскликнул Бенколин, – он судил по собственной мерке. Вы знаете Мартелей, капитан, Джефф тоже видел их. Одинокий мужчина и глухая женщина. Они живут со своей гордостью в мрачном доме, общаются с несколькими друзьями, которые помнят времена Третьей Империи. Играют в домино! У них есть дочь, которая ненавидит все это. Она из другого поколения. Она присутствует на их обедах, приемах, но принимает все чисто внешне. Ее не интересует, что Дизраэли пил чай с Наполеоном Третьим, когда ее отец был мальчиком. Ей хочется танцевать. Она хочет пить коктейли, ездить в роскошных машинах, играть в любовь. И она видит, что родители не обращают на нее внимание. Вне дома она может делать все что захочет, и они никогда об этом не узнают.

Бенколин помолчал, посмотрел на мадемуазель Огюстен, улыбнулся и пожал плечами.

– Мы можем понять это, не так ли? Она занята собой, за ней не следят. Ее не сторожат. И она живет двумя различными жизнями. Она постоянно сравнивает их, и ее недовольство растет. У нее есть подруга, мадемуазель Прево, которая разделяет ее убеждения. Скажем так, она их навязала ей. И у них есть еще одна подруга, мадемуазель Дюшен, выросшая в традициях, которым они не следуют… – Бенколин махнул рукой. – Надеюсь, не нужно объяснять дальнейшие события, которые привели к трагедии? Для сведения мсье Шамона мы можем только сказать, что Одетту Дюшен заманили в клуб и она умерла. Но полковник Мартель! О, это другое дело. Как он узнал, чем занимается его дочь? Я отвечу на этот вопрос, потому что сам полковник сказал мне об этом.

Поступки мадемуазель Мартель представляли собой прекрасный материал для шантажа. И Галан решил воспользоваться этим. Он только ждал, пока наберется достаточное количество сведений, за которые заплатит семья. И потом пошел к ее отцу. Конечно, это произошло до истории с Одеттой Дюшен, даже до того, как Клодин Мартель пришла мысль об обмане подруги. Могу себе представить, как Галан сидит в библиотеке Мартелей и рассказывает им определенные вещи…

Что случилось? Какой неожиданный ужас овладел в тот момент полковником? Много лет сидел он тут один, наедине со своими мыслями. Он помнил дни, когда мужчины дрались на дуэлях, защищая честь женщин. Он взглянул на свои книги. За ним, за его спиной прочно стоял древний дом. А перед ним сидел красноносый гость. Он не мог понять… Его дочь… Его мысли… их не было… Слепота… Вышвырнул ли он Галана из дома? Хотел ли он превратить красный нос и все лицо в кровавое месиво? Не думаю. Возможно, он только встал, возможно, бледный и суровый, приказал лакею проводить Галана. Потом, я представляю себе, он сидел один за столом и спокойно строил домики из домино.

В это трудно было поверить! Его мозг гудел, как от укусов москитов. Опасные мысли овладели им. Он не мор ни с кем говорить – ни с женой, ни с друзьями, ни тем более с Клодин. О, тогда он еще не думал об убийстве! Но ходил по осеннему саду и думал… Что дальше?

Треск горящих поленьев заставил меня подскочить на месте.

– Пойдем дальше! Клодин Мартель приготовила ловушку для Одетты Дюшен. Мы знаем, что произошло. Мы знаем, что Галан заколол упавшую девушку. И когда Клодин Мартель узнала о смерти подруги, она поняла, что ей придется отвечать. Она забыла об игре, о веселье и кинулась домой. Под защиту родителей, как делала это в детстве. Она вернулась домой в ужасе. Она не могла ни о чем думать, кроме как о полиции. Как за ней приходят и уводят в наручниках. Она представляет, как ей придется отвечать за смерть невинной девушки, которая не сделала ей ничего плохого. Видела ли она во мраке ночи лицо Одетты? Я не знаю. Но ее мать проснулась среди ночи и пришла к ней, чтобы успокоить. Но она не смеет никому ничего рассказать. И, однако, ей нужен человек, с которым она могла бы поделиться, иначе она сойдет с ума. Иона все рассказала матери, рассказал а глухой женщине! Она знала, что мать не слышит ее признаний, и все-таки это принесло ей облегчение. Вот и все. Но эта исповедь привлекла внимание другого человека. Ее отец хотел узнать, что за бормотание раздается ночью в его доме.

Шамон застонал. Он дрожал, но на него никто не смотрел, никто не понимал, что он чувствует. Мы все думали о суровом старике, который ночью услышал признание дочери…

– Сидел ли он в библиотеке, слушая тиканье часов? Или пытался читать старинную книгу? Если раньше у него и были сомнения, то теперь их не стало. Он услышал о клубе, узнал, что его дочери грозит не только скандал. Не думаю, что надо говорить что-либо еще. Полковник Мартель признался в том, что он убил свою дочь. Возможно, он заходил ночью в ее комнату и смотрел на нее при лунном свете. Но холодная ярость бушевала в нем…

На следующий день он услышал телефонный разговор. Он выяснил, что его дочь и Джина встретятся в клубе. Им надо обменяться новостями, узнать, что Галан сделал с телом, им надо убедиться, что они в безопасности. Ровно в девять часов он вышел из дома, как выходил сорок лет подряд. Но на этот раз он не пошел играть в карты с друзьями.

Что он делал два часа до того, как явился в музей, мы никогда не узнаем. Я думаю, он прогуливался. Он знал о двух входах в клуб. Но не знал, каким именно воспользуется его дочь. Может, он просто хотел увидеть ее По дороге и дать понять, что ему все известно. Я не уверен, что в тот момент у него сложился какой-то определенный план: оружия с собой у него не было.

Проходя по улицам, он слышал музыку, видел людей. Он наконец-то стал понимать, в каком мире жила его дочь. Это было хуже, чем яд. Потом музей. Он увидел там мертвую Францию, вылепленную из воска… Вы понимаете это? – воскликнул Бенколин, ударяя кулаком по ручке кресла. – Мсье Огюстен был прав. Восковые фигуры действуют на воображение: это мир иллюзий. Они приводят людей в ужас, нагоняют тоску. Но ни на кого они не производили такого впечатления, как на этого старика, который был так одинок. Он слышал прошлое. Теперь он увидел прошлое. Я представляю, как он прохаживается по галерее ужасов. Он увидел людей, которые убивали, и людей, которых убивали. Он увидел жестокость и безумие. Он увидел испанских террористов, убивающих во славу Бога, Он увидел Шарлотту Корде, убившую Марата, и Жанну д’Арк у позорного столба.

Я вижу, как он бродил в неясном зеленом свете среди мрачных восковых фигур. И ненависть росла в нем. Он, вспомнил о своей дочери и о том, что она сделала. Музей пуст. Что-то надо делать! И он вытащил нож из груди Марата.

Глава 19

Цианид

Бенколин некоторое время сидел молча, глядя на ковер. Никто не произнес ни слова. Мы все представляли себе сумасшедшего старика.

– Разве странно, – продолжал детектив, – что он так поступил? Что после убийства своей дочери он вложил ее тело в руки Сатира? Для него это было нечто вроде жертвоприношения. Он видел Сатира, когда спускался вниз по лестнице. Он знал, что в стене есть дверь в коридор. Даже вспыхнувший свет не мог помешать ему привести в исполнение план. Вам известно, что случилось. Мадемуазель Огюстен зажгла свет, когда его дочь была в коридоре. Он увидел ее и убил, а в это время со стороны бульвара вошла мадемуазель Прево. О, да, вы все это знаете. Но знаете ли вы, почему он взял у дочери ключ и зачем обыскал ее? Потому что имя Мартелей должно было остаться незапятнанным! Он мог сам отправить дочь к богу. Он мог вложить ее тело в руки Сатира. Но между его совестью и богом никого быть не должно. Мир не должен знать, почему это случилось. Это его тайна. Если серебряный ключ найдут, то полиция проследит его и все узнают, что его дочь была проституткой.

Бенколин мрачно улыбнулся.

– Объяснения? Я не пытаюсь объяснить больше того, что сказал. Мартель убил Галана только потому, что искренне считал его единственным человеком, способным публично опозорить его дочь. Поэтому – я снова повторяю слова полковника – он послал Галану записку. Он просил о встрече и писал, что готов заплатить, чтобы спасти имя дочери. Он условился встретиться с Галаном в коридоре, после чего Галан должен был отвести его в клуб, чтобы получить деньги. И Галан клюнул на это, хотя в тот момент его апаши сбились с ног, разыскивая Джеффа. Мсье Мартель скрывался в музее. И он ушел оттуда незадолго до прихода мадемуазель Огюстен и Джеффа. И в обоих преступлениях участвовал один и тот же нож.

– Я верю, – хрипло проговорил Шамой. – Я верю в это. Но он говорил по телефону… Вы хотите сказать, что он признался во всем?

– Да. Я бы мог давно догадаться о его участии, – сказал Бенколин. – Джефф, ты помнишь наш визит к нему? Он ведь тогда уже давал нам ключ.

– Ты говорил об этом, – пробормотал я. – Но я не понимаю.

– Ну, подумай! Он ждал нас, он подготовил сцену. Ты вспомни, как он неестественно вел себя, какой он был неподвижный. А ты помнишь, что он делал? Он сидел за столом и крутил в руке… что?

Я попытался вспомнить. Я увидел мокрые окна, хмурого старика и руку…

– Вспомнил! – воскликнул я. – Он держал какую-то бумажку.

– Да. Это был билет в музей!

Удар потряс меня. Голубые билеты! Я ведь сам видел их, когда думал о мадемуазель Огюстен, сидящей в будке!

– Да, он давал нам доказательство своего пребывания в музее. Он не говорил прямо – у него свой код. Он выполнил свой долг и не виноват, что полиция оказалась слепа. Но это его не остановило, и он еще дважды нам намекнул.

– Каким образом?

– Он сказал нам, что вот уже сорок лет уходит играть с друзьями в карты. Он сказал, что был там и в ночь убийства. Нам только и оставалось, что проверить его заявление, и мы бы узнали, что оно липовое. Это было полным доказательством. Но я, идиот, не подумал об этом! Потом еще лучше. Он знал, что мы не могли не заметить битое стекло в коридоре. Ты помнишь, что он сделал?

– Ну, продолжай!

– Подумай! Мы собрались уходить. Что дальше?

– Ну… какие-то старые часы начали бить…

– Да, и он взглянул на свою руку, на которой не было часов. Он нахмурился и посмотрел на другие часы. Джефф, эту пантомиму надо понять. Привычка! Часов нет, но он смотрит на руку.

Да, все так и было. Бенколин прав.

– Несколько раз он готов был почти сдаться. Помнишь, когда вмешалась его жена? Он проявил почти сверхчеловеческую власть, взглядом заставив замолчать мать, у которой убили дочь. Да и разговаривал он довольно резко. Даже это могло насторожить.

– Но что вы сделали? – спросил Шамон.

– Перед приездом сюда, – медленно проговорил Бенколин, – после того как я узнал, что случилось, я позвонил Мартелю. Я сказал ему, что все знаю, сообщил ему об имеющихся доказательствах и сделал некоторые намеки.

– Ну?

– Он поздравил меня.

– Опять хвастовство! – возмутилась Мари Огюстен. – Аристократы! Этот человек – убийца! Он совершил жестокое и хладнокровное убийство. И что вы сделали? Вы дали ему возможность бежать.

– Нет, – холодно возразил Бенколин. – Но я хотел это сделать.

– Вы хотите сказать…

Бенколин встал. Он печально улыбнулся.

– Я хочу сказать, что этот игрок попал в положение, хуже которого я никому не мог бы пожелать. Это может стоить мне службы, но я буду судить его по законам Мартелей. Мадемуазель, вы можете принести сюда телефон? У вас хватит провода?

– Не думаю, что понимаю вас…

– Отвечайте, вы можете это сделать?

Мари Огюстен встала, обиженно поджав губы, и вышла. Вскоре она вернулась с телефоном. Поставив его на стол, она села на свое место.

– Если мсье объяснит, в чем дело…

– Благодарю. Я буду говорить так, чтобы все слышали. Джефф, придвинься ко мне.

Я повиновался. Что он будет делать? Бенколин встал.

– Алло! Бульвар Инвалидов, 12-85…

Глаза Бенколина были закрыты, ногой он отбивал такты.

– Это номер Мартеля, – объяснил Шамон.

– Алло! 12-85? Спасибо. Я хочу поговорить с полковником…

Огюстен громко засопел.

– Он сидит в библиотеке, – сообщил нам детектив. – Да? Полковник Мартель? Говорит Бенколин.

Он держал трубку, чуть отодвинув ее от уха. В комнате было так тихо, что мы услышали ответ.

– Да, мсье! – сказал голос. – Я ждал вашего звонка.

– Я хотел вам сообщить, что уже пора…

– Да?

– Я говорю, что вынужден получить ордер на ваш арест…

– Естественно, мсье! – Голос звучал нетерпеливо.

– Я упоминал о скандале, который может разразиться вокруг вашего имени. Вокруг вас, вашей дочери и вашей жены…

– Ну, мсье?

– И я уже спрашивал, имеется ли в вашем доме яд. Вы ответили, что у вас есть цианид. Вы сказали, что это безболезненно и быстро и…

– Я снова повторяю мсье, – прогремел голос Мартеля, – что я готов к игре и не боюсь гильотины.

– Дело не в этом, полковник, – мягко произнес Бенколин. – Допустим, вы получили мое разрешение выпить цианид вместо…

Мари Огюстен вздрогнула…

– Вы настоящий спортсмен и если хотите остаться…

– Не понимаю.

– Если вы выпьете этот цианид, полковник, ваша вина искупится. Я сумею сохранить дело в тайне. Связь вашей дочери с клубом и ее дела останутся скрытыми от всех. Клянусь вам! А вы знаете, что я умею держать слово.

Мы услышали тяжелое дыхание.

– Что… Что вы имеете в виду?

– У вас единственный шанс, полковник. Ваше имя останется честным для всех, кто носит его. Для всех! И если я, представитель полиции, говорю это, значит, так и будет. Подумайте о возможных последствиях. Как вам иначе удастся избежать разговоров и сплетен, что ваша дочь была проституткой?

– Ради бога! – прошептал Шамон. – Остановитесь!

– Я не смогу спасти вас от этого, полковник.

– Пока я не понимаю…

– Позвольте вам объяснить. Цианид у вас в руке?

– На столе. В маленьком пузырьке. Я много думал об этом…

– Примите его, полковник. Да! Да! Это будет честная смерть.

Наступило молчание. Бенколин продолжал отбивать ногой такты.

– Поняли? Отец смыл позор своей дочери со своего имени. У вас есть карты на столе? Нет, нет, я не шучу… Есть? Великолепно! Теперь, мсье, я предлагаю… Берите наугад две карты. Первую – для меня, вторую – себе. Так. Вы один, никто не узнает, какие это карты, но мне вы скажете…

Шамон застонал. Чудовищный смысл происходящего наконец дошел и до меня. Бенколин продолжал:

– Если карта, которую вы открыли для меня, старше вашей, вы разобьете пузырек и дождетесь прибытия полиции. Будут ужас, суд, грязь, скандал и гильотина. Но если ваша карта окажется выше моей, вы примете цианид. И тогда, клянусь вам всем святым, ни одно слово не станет известно… Вы игрок, полковник. Неужели теперь вы откажетесь играть? Помните, я дал вам слово, ни одна живая душа не узнает, какие карты вы вытащили.

Долгое время не было ответа. Маленькая трубка в руке Бенколина казалась страшной. Я представил себе старика, сидящего с пузырьком цианида.

– Да, мсье, – послышался голос. – Вы правы. Я принимаю ваше предложение. Сейчас я перетасую карты.

– Черт, – прошептала Мари Огюстен, – Вы дьявол… вы…

Она сцепила руки. Ее отец внезапно рассмеялся ужасным хриплым смехом.

– Я готов, мсье, – донесся голос, чистый, ясный и твердый.

– Итак, тащите карту для меня.

– Мсье, ваша карта – пятерка бубен.

– Мало, полковник, ее легко перебить. Теперь подумайте обо всем, что я вам сказал, и берите карту себе.

«Тик-так, тик-так» – отбивали часы. С улицы доносился шум машин.

– Ну, полковник?

– Моя карта, мсье… – в трубке раздался хрип. Мы замерли. Чистый и твердый голос продолжал: – Моя карта, мсье, тройка пик. Я буду ждать прибытия полиции.

Примечания

1

Человек, работающий по найму, журналист, не связанный с определенной редакцией.

2

Чаклед – болван.

Content

МОЯ ПЛОТЬ СЛАДКА

Майкл Брайэн Драма на Мальорке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Дэй Кин Моя плоть сладка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Джон Диксон Карр Убийство в музее восковых фигур

Глава 1 Привидение в коричневой шляпе

Глава 2 Зеленый свет убийства

Глава 3 Кровь в коридоре

Глава 4 Как некий миф стал реальностью

Глава 5 Клуб серебряного ключа

Глава 6 Мадемуазель Эстелла

Глава 7 Вторая маска

Глава 8 Разговор над гробом

Глава 9 Дом, где играют в домино

Глава 10 Силуэт смерти

Глава 11 Очаровательные привычки красного носа

Глава 12 Как я рисковал в «Клубе масок»

Глава 13 Джина Прево упрямится

Глава 14 Ножи

Глава 15 Наша сибаритствующая дама

Глава 16 Мертвец открывает окно

Глава 17 Убийца в музее восковых фигур

Глава 18 Убийство как спортивная задача

Глава 19 Цианид

Примечания