Артуро Перес-Реверте

Эль-Сид, или Рыцарь без короля

Arturo Pérez-Reverte

Sidi

© 2019, Arturo y Carlota Pérez-Reverte

© А. С. Богдановский, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Посвящаю Альберто Монтанеру – неизбежно

«Эль-Сид» – это роман, а не документальное повествование, и потому я по своей воле соединил в нем историческую действительность, легенду и вымысел. И когда повествование того требует, реальные события – такие, как изгнание Сида или битвы при Альменаре и под Теваром, – порой описываются иначе, порой сливаются воедино. Это же самое происходит с героями – как с историческими личностями, так и с теми, кого породило авторское воображение. Испанская традиция богата на Руев Диасов. Этот – мой.

Суть зверских тех времен, венчанных лавром,

Непостижима тем, кто в них не жил:

Чем больше глоток перерезал маврам,

Тем ревностней ты Господу служил.

Поведать собираясь без прикрас

О временах сплошных кровопролитий,

Заранее предупреждаю вас:

Вы не меня – историю хулите.

Хосе де Соррилья. Легенда о Сиде

Иных людей помнят дольше, чем целые народы.

Элизабет Смарт

Часть первая. Поход

I

С гребня горной гряды, козырьком приставив ладонь под обрез шлема, всматривался в даль усталый всадник. В отвесных лучах солнца воздух подрагивал и зыбился, делаясь почти осязаемо плотным. Посреди изжелта-белесой долины виднелось маленькое бурое пятно монастыря Сан-Эрнан, откуда восходил к небесам столб дыма. Нет, не из-за укрепленных стен обители, но откуда-то рядом с ними – из монастырского амбара или конюшни.

– Неужто братия еще отбивается? – подумал всадник.

И, дернув повод, повернул коня, начал спуск по склону. Монахи обители Сан-Эрнан, размышлял он, внимательно следя, куда конь ставит ногу, люди крутого замеса, вояки и бойцы. Иначе бы и не выжили здесь, возле единственного в округе источника хорошей воды, на пути у мавров, которые издавна приходят сюда с юга в поисках добычи – скота, рабов и женщин.

Победят святые отцы или погибнут, в любом случае – когда мы подоспеем, все уже будет кончено.

Воины его, спешившись, чтобы понапрасну не утомлять коней, ожидали у подножья: после долгого перехода восемь тяжело навьюченных мулов и сорок два всадника, одетых в железо и кожу, с копьями, притороченными у седла справа, были густо запорошены пылью, – смешавшись с потом, она застыла на бородатых лицах непроницаемыми серыми масками так, что на виду остались только воспаленные глаза и губы.

– Пол-лиги[1], – сказал всадник.

Не дожидаясь приказа, молчаливые, как всегда, воины сели в седла, вдели ноги в стремена, поерзали, поудобнее примащивая усталые тела. Предводитель тронул шпорами своего коня, выехал вперед, и тотчас у него за спиной зацокали копыта по каменистой земле, заскрипела седельная кожа, зазвенело оружие о железо кольчуг – отряд со щитами за спиной не очень стройной вереницей двинулся следом.

Когда добрались до Сан-Эрнана, солнце уже миновало зенит.

Воины, покачиваясь в седлах в такт лошадиному шагу, ехали медленно. Еще потрескивали, пробегая по дымящимся, обугленным доскам амбара, последние язычки пламени. В двадцати шагах от пожарища высились каменные стены и купол нетронутого огнем монастыря. Первое, что увидели всадники, приближаясь, был крест на невысокой колокольне – и все молча приняли это к сведению. Ибо всякому известно: мавры прежде всего сшибают кресты.

Тем не менее последний отрезок пути воины проделали развернувшись в боевой порядок, озирая местность пустыми, ничего не выражающими, однако очень внимательными глазами: перекинули копья поперек седла, надели щиты на руку и приготовились к отпору, если противник притаился где-нибудь и решил дождаться темноты. Недаром же старинная поговорка гласит: «Кто насторожен – тот вооружен».

А то, что мавров не видно, совсем не значит, что тебя не видят они.

Когда подъехали к воротам, помещавшимся с северной стороны стены, их уже ждали монахи – человек двенадцать. Тонкие, сквозящие сутаны перепачканы землей и копотью, в руках – мечи и круглые щиты. Один, молодой и рыжий, держал арбалет, а за пояс были заткнуты три стрелы.

Вперед выступил настоятель. Длинная борода с нитями седины, усталые глаза. Загорелая лысина, избавлявшая от необходимости выбривать тонзуру. Без особой приязни он взглянул на командира. И сказал суховато:

– Наконец-то пожаловали.

Командир в ответ лишь пожал плечами, обтянутыми кольчугой. Поглядел туда, где у подножья крепостной стены в тени, с каждой минутой становившейся все обширней, лежали два закрытых рядном тела.

– Это наши, – сказал настоятель. – Брат Педро и брат Мартин. Работали на огороде и не успели укрыться за стенами.

– У мавров убитые есть?

– Вон там.

Он отступил на несколько шагов; всадник, бросив поводья, тронул коня следом. У восточной стены на охапке сухой колючей травы – три трупа в бурнусах. Всадник с высоты седла оглядел их – у одного размотавшаяся чалма открывала глубоко разрубленный лоб. Второй лежал ничком, так что не поймешь, куда он был ранен. Третий – на спине, остекленевшие глаза полуоткрыты, в груди арбалетная стрела. От зноя тела́ уже начали чернеть и раздуваться. Кровь почти свернулась, и над ними с назойливым гудом вился остервенелый мушиный рой.

– Попытались с этой стороны пойти на приступ. Думали, легче будет – тут стена ниже.

– Сколько их было?

– Десятка три, если не больше. Напали на заре, чуть свет, когда двое братьев вышли в огород… Хотели их взять живыми и прорваться внутрь, но наши криком оповестили нас. Ну, те их убили и все утро лезли на стены.

– Давно убрались?

– Недавно. – Настоятель окинул взглядом верховых, которые стояли чуть поодаль, разговаривая с монахами. – Может быть, заметили вас, а может быть, и нет. Так или иначе – сгинули.

Всадник пригладил бороду. Он размышлял, разглядывая уходившие к западу следы копыт – кованых и многочисленных. Аббат снизу вверх пытливо смотрел на него, заслоняясь ладонью от бившего в глаза солнца.

– Пойдете в погоню?

– Разумеется.

– Они уже далеко ушли.

– Спешить не надо. Такие дела делаются медленно. А мои люди устали.

Лицо настоятеля чуть смягчилось.

– Можем дать вам воды и немного вина… Хлеба не пекли, но остался третьёводнишний. Сало есть, говядина вяленая.

– Удовольствуемся этим.

Они вернулись к остальным. Настоятель шел у стремени всадника, который сделал знак своему помощнику, оставшемуся впереди отряда – краснолицему, широкому в плечах и в поясе, в изношенной серой накидке поверх лат, – а тот в свою очередь отдал безмолвный приказ спешиться. Воины, спрыгнув с коней, стали разминать затекшие ноги, отряхиваться от пыли, сняли шлемы, раскалившиеся на солнце, хоть и были изнутри обтянуты тканью.

– Откуда путь держите? – осведомился настоятель.

Командир тоже слез с седла. Перебросил поводья через голову коня, слегка потрепал его по шее. Потом снял шлем. Кольчужный капюшон у него был откинут на спину, но коротко остриженные волосы под бурым полотняным подшлемником слиплись от пота.

– Нас подрядили преследовать мавританский отряд. Вот мы и преследуем.

– Это все ваши люди?

– Нет, в Агорбе есть еще бойцы и обоз. Но маврами занимаются лишь те, кто перед вами.

Аббат показал на запад:

– Там появились новые поселения. Опасаюсь за жителей.

Командир взглянул в ту сторону. Потом стянул подшлемник, вытер им мокрый лоб и снова пожал плечами:

– Так помолитесь за них, святой отец. Помолитесь, чтоб беда их обошла стороной.

– А вы?

– Всему свой черед.

Аббат окинул его взором внимательным и оценивающим:

– Вы еще не сказали, как вас зовут, сеньор рыцарь.

– Руй Диас.

Монах оторопело заморгал. Имя произвело на него впечатление.

– Из Вивара?

– Из Вивара.

Когда смерклось, разбили бивак чуть западнее обители, в расселинах и ложбинах, позволявших развести костры и не бояться, что будет заметно издали.

Коней расседлали, разнуздали, стреножили, а сами, расстелив плащи, повалились на землю поесть и выпить разбавленного вина. Трапеза проходила почти в полном молчании: все были слишком утомлены, чтобы вести беседы. Оружие держали под рукой. Двое дозорных, повесив на шею сигнальные рожки, разъезжали вокруг маленького лагеря. Силуэты их медленно скользили во тьме под звездами, и время от времени хрустел песок под копытами лошадей.

Подошел помощник – краснолицый и дюжий здоровяк. Прозвище его было Минайя, а христианское имя – Альвар Фаньес. Пламя ближайшего костра высветило его кряжистую, плотную фигуру. Заиграло бликами на крестообразной рукояти кинжала у пояса. От Минайи, как и от всех, пахло потом, железом, кожей. Оспа и вражеские клинки оставили свои следы на лице, которому сейчас, без шлема и кольчужного капюшона, будто чего-то недоставало.

– Чего надумал?

– Пока что ничего.

Не размыкая губ, потому что оба слишком хорошо знали, с кем имеют дело, они спокойно смотрели друг на друга: Минайя – присев на корточки, командир – полулежа и привалившись спиной к седлу и переметным сумам. Оба словно застыли в неподвижности. Красноватые отблески метались по бородатым лицам, то выхватывая их из тьмы, то вновь пряча.

– Они тем временем много черных дел натворят, – сказал наконец Минайя.

– Засуетишься – пропадешь.

Минайя, мгновенье подумав, кивнул:

– Это так.

Руй Диас оторвал волоконце вяленого мяса, принялся усердно жевать, размалывая его зубами, чтоб хоть немного размягчить. Другое предложил Минайе, но тот мотнул головой:

– Аббат сказал, что дальше, по пути к сьерре, появились четыре новых поселения.

Оба взглянули на своих людей, разлегшихся вокруг костров. Среди них был и укрывшийся попоной монах. Тот самый рыжий, что отстреливался от мавров из арбалета со стен Сан-Эрнана. Настоятель поручил ему сопровождать отряд, благо молод и знает здешние места. Мог сгодиться и в качестве духовного поводыря. А следовал он за ними верхом на муле, приторочив арбалет к седлу.

– Небось там и женщины, и дети…

– Куда ж без них, – пожал плечами Минайя.

– Худо дело.

– Да уж, клянусь честным крестом… Хуже некуда.

Руй Диас принялся мысленно раскладывать дни, дороги, суточные переходы, прикидывать возможности и вероятия. Доска, на которой играют в такие шахматы, – это пустоши, это безводье, скалы, знойные дни и студеные ночи. По слухам, неделю назад мавры большими силами прошли между рекой Гуадамьель и Сьерра-дель-Худио – иначе говоря, вторглись в обширное, граничащее с христианской Кастилией и мусульманскими королевствами ничейное пространство, где осели неимущие отчаянные люди – поселенцы-христиане, бежавшие от нищеты, семьи мосарабов[2], пришедшие с юга, разномастные ловцы удачи – осели, принялись разводить скотину, возделывать черствую скудную землю, одной рукой держась за рукоятку плуга, а другой – за рукоять меча; спали вполглаза и жили – покуда живется – со страхом в душе и с Господним именем на устах.

– Горожане Агорбе заплатили нам за то, чтобы мы охотились на мавров… – заметил Минайя.

– А мы и охотимся. Но я не собираюсь понапрасну мучить ни людей, ни лошадей. Шесть лиг в день – не больше. Ну ладно – шесть-семь, если уж очень припрет.

– Чем позже мы нагоним мавров, тем хуже будет.

– Для кого?

– Для поселенцев.

– Взгляни на это с другой стороны. Чем позже настигнем, тем больше добычи у них будет и, значит, тем медленней они будут двигаться… С женщинами, рабами и скотиной особо-то не разгонишься.

Минайя улыбнулся. Потом, повернувшись, сплюнул в костер и снова улыбнулся:

– Черт возьми! Это ты дельно придумал.

– Более или менее.

– Прежде чем колоть кабанчика, его надо откормить.

– Ну да, что-то в этом роде. И тогда получишь колбасу, хамон и жаркое из требухи.

Минайя взглянул на монашка:

– Рыжему лучше этого не говорить. Он и так все время спрашивает, отчего мы не шпорим коней.

– Можешь сказать ему правду – но не всю. Скажи, что в таких делах спешить не надо, не то понапрасну измотаешь людей или угодишь в засаду. Обо всем прочем – молчи.

Собеседники, привстав и насторожившись, взглянули туда, где в этот миг на краю лощины послышалось конское ржанье, посыпались камни. Но тут же раздался успокаивающий голос дозорного, – вероятно, его лошадь оступилась в темноте.

– Мы и не поговорили толком с тех пор, как выехали из Бургоса, – сказал Минайя.

– Отчего же… Поговорили. О многом.

– Не обо всем.

Молчание длилось, пока Руй Диас не разделался с ломтем вяленого мяса. Минайя все так же смотрел на пламя, от которого оспины на загорелом лице обозначились явственней.

– Они ведь последовали за тобой в изгнание. О нас, о родне твоей, речи нет: куда ты, туда и мы. Однако перед остальными ты в долгу. Должен хотя бы поблагодарить. Но минуло уже две недели, а ты слова им не сказал. – Он повел рукой, показывая на бесформенные очертания фигур вокруг костров. – Я думаю, они ждут от тебя этого самого слова.

– Какого слова?

– Не знаю. Какого-нибудь. Такого, чтоб за душу взяло.

Руй Диас поковырял в зубах:

– Когда они пошли за мной, знали, что делают.

– Их ведь никто не принуждал. Пошли за твоим именем и твоей славой. Не забывай этого.

– Я и не забываю.

Руй Диас завернул остаток мяса в тряпицу и сунул его в седельную суму.

– А ты, Минайя? Ты почему пошел?

– Скучно мне стало в Бургосе, – прозвучал в ответ отрывистый сухой смешок. – А я с детства усвоил: тому, кто с тобой поведется, уж что-что, а скучно не будет. – Он помолчал мгновение, словно в задумчивости, и снова рассмеялся. На этот раз – громче. И дольше.

– Ты чему смеешься, Минайя?

– Да вспомнил лицо Альфонсо в Санта-Гадее… Когда ты этак торжественно взошел по трем ступеням к алтарю, взялся за рукоять меча и велел королю поклясться… Помнишь?

– Еще бы не помнить. И мне, и ему.

– Все эти чванливые отпрыски знатных родов, цвет рыцарства Леона и Кастилии, зароптали тогда – но еле слышно, себе под нос. Ибо только ты один осмелился возвысить свой голос и сказать вслух то, о чем думали все.

Руй Диас подобрал с земли сухую ветку и бросил ее в костер.

– Обошлось мне это, как ты знаешь, недешево.

– Но ведь иначе ты поступить не мог, так ведь?

– Ты о чем?

– О том, что по твоей милости король сгорел со стыда. Клянусь телом Христовым, такое бывает не каждый день! Впрочем, ты с колыбели был отчаянным малым.

– Ладно тебе… Ложись спать. Завтра у нас долгий переход.

Минайя поднялся, потирая поясницу. Потом зевнул, рискуя вывихнуть себе челюсть.

– Доброй ночи, Руй. Храни тебя Господь.

– Доброй ночи.

Беззвучно шевеля губами, он читал молитвы – сперва «Отче наш», потом «Богородице», – не оставив в небрежении ни Мать, ни Сына. При его образе жизни да еще в нынешних обстоятельствах лучше засыпать, очистив душу молитвой и приведя в порядок дела. Затем перекрестился, убедился, что меч с кинжалом лежат под рукой, укутался в плащ, половчее пристроил голову на седло и вытянулся, глядя в звездное небо. Догорали костры, храпели на разные голоса дружинники. Снова донеслось ржание. Над становищем на черном куполе небес очень медленно вращались вокруг Полярной звезды мириады других звезд, и над темными закраинами лощины уже повис колчан Ориона-охотника.

«Заставил короля сгореть от стыда», – сказал Минайя. Вот потому он и оказался сейчас здесь.

Припомнить это нетрудно, подумал Руй Диас, особенно в такую вот ночь, под теми же небесами, которые смотрят сейчас и на него, и на монастырь Сан-Педро-де-Карденья, – в двух неделях пути, и путь этот с каждым днем все длиннее, – где нашли приют его жена и дочери, а денег на их содержание, между прочим, хватит только на полгода.

Припомнить нетрудно, продолжал размышлять он, лежа рядом с теми, кто последовал за ним в изгнание. Одних, как заметил Минайя, понудил к этому родственный долг: это его племянники – Фелес Гормас и заика Педро Бермудес, знаменосец. Оба Альвара тоже состоят с ним в дальнем родстве. Остальные – вассалы дома Виваров, давние и близкие друзья вроде Диего Ордоньеса, либо искатели приключений, примкнувшие к нему для пропитания, ради добычи или потому, что восхищались Руем Диасом и были уверены, что, раз уж ему не досталось христианского королевства, он свое возьмет в набегах на мавританские земли.

Здесь с ним были сорок два – самых лучших, самых отборных, – а еще пятьдесят пять человек он оставил в Агорбе под командой двух испытанных друзей – Мартина Антолинеса и Йенего Тельеса – охранять небогатый обоз. И больше у него никого не было.

И совсем нетрудно, если уж на то пошло, припомнить, как побагровел от ярости король Кастилии и Леона, когда был вынужден положить правую руку на Библию и поклясться, что не имеет никакого отношения к смерти своего брата Санчо. Подтвердить перед распятием, что на трон его возвел промысел Божий, а не рука убийцы. Шестой Альфонс прибыл в Бургос, ожидая услышать восторженные клики народа, – и услышал их, но лишь от той сверх меры возбужденной его части, которая называется «чернью», меж тем как кастильская знать сумела, словно бы ненароком, загородить ему путь и препроводить не во дворец, а в церковь, а там заставила принести клятву.

Мне подстроили ловушку, скажет потом Альфонсо своим присным. Эти чопорные бургосцы с их лицемерными улыбками и учтивыми манерами подстроили мне ловушку. Не улыбался только Руй Диас, сеньор Вивара и сподвижник его покойного брата. С непокрытой головой, с мечом на боку, он предстал перед королем: на вид – сама почтительность, а на деле – сух и тверд, как копье, и столь же опасен. И это он понудил короля, поставленного перед алтарем, ответить на вопрос:

– Клянешься ли, что не причастен к злодейскому убийству своего брата?

– Да. Клянусь.

– Если ты говоришь правду, да вознаградит тебя Господь. Если кривишь душой – пусть спросит с тебя за это. И пусть тогда, как король дон Санчо, ты падешь не от руки высокородного кабальеро, а будешь предательски убит в спину низким негодяем.

– Ты допек меня, Руй Диас.

– Что это по сравнению с адским пеклом?

После таких слов Альфонс Шестой изменился в лице, которое сделалось цвета спелого граната, и, раздвигая толпу бургосцев и созывая своих леонских, астурийских и галисийских рыцарей, быстрым шагом вышел из церкви.

– Дорогу королю! – кричал Руй Диас, оставшись один в алтарной части ее.

Полгода спустя, по королевскому указу, он был изгнан из страны.

II

Тронулись в путь, чуть забрезжил первый сероватый свет дня, и, призракам подобные, понеслись во весь опор, торопясь проехать как можно дольше, пока не наступило утро, а с ним вместе – и нестерпимый зной. И к этому часу добрались уже до первого из пресловутых новых поселений, вехами расставленных вдоль тракта. Оно было невелико – там, за бурыми стенами, по словам монашка из Сан-Эрнана, обосновались два семейства из Астурии.

Колонна остановилась на расстоянии полета стрелы. Из печных труб не поднимался дым. Не лаяли собаки, хоть и должны были издали учуять лошадей. Ферма казалась необитаемой. Руй Диас отправил вперед двоих разведчиков налегке, а сам следил взглядом за воронами, кружившими невысоко в небе. Встретившись глазами с Минайей, понял: они оба думают об одном и том же.

А именно – о том, что открывшейся глазам картине можно было бы подыскать четыре или пять объяснений, но оба видели только одно. И оно им не нравилось.

Руй Диас приподнялся на стременах. Разведчики меж тем уже доехали до бурых стен. Один, спрыгнув наземь, передал поводья напарнику и с мечом в руке перешагнул порог. Вскоре вернулся, о чем-то коротко переговорил с оставшимся. И тот поднял меч рукоятью вверх, что означало: «Опасности нет».

Руй Диас обернулся к своим людям, и все они, без необходимости не шпоря коней, пощелкивая языком и потряхивая поводьями, медленно тронулись к поселению.

У ворот Руй Диас спрыгнул с коня. На разведчике, остававшемся в седле, лица не было, тогда как у его напарника в лице не было ни кровинки, а на бороде виднелись свежие следы рвоты. Этот арагонец по имени Галин Барбуэс был, несмотря на молодые годы, человек степенный и основательный, видавший виды, и вывести его из равновесия было нелегко. Узнав про изгнание Руя Диаса, он примкнул к дружине на Арлансонском мосту; на родине случилась с ним некая неприятная история, о которой Галин распространяться не любил. Впрочем, в отряде не у него одного, а еще кое у кого имелись пятна на совести.

– Худо? – спросил Руй Диас.

– Хуже некуда.

Они вместе подошли к двери. Как и везде в новых поселениях на границе по реке Дуэро, жилой дом – толстостенный и с бойницами вместо окон – и службы были обнесены стеной из необожженного кирпича. Во дворе еще остался пепел кострища и валялись останки бычка: голова, ноги, потроха, которыми побрезговали, когда жарили тушу. Останки клевали вороны, трех-четырех из них Руй Диас и его спутник спугнули, когда вошли во двор, – и замерли, увидев, что на дверях амбара распяты двое.

– Старики, – сказал Барбуэс спокойно. – По годам их в рабство не продать… И для всего прочего никакого от них проку.

Руй Диас молча кивнул, глядя на распятые тела. Издали они казались куклами, набитыми соломой, какие продают детям на ярмарках. Подойдя поближе, он увидел, что это два седовласых немощных старца; у одного из вспоротого живота свисали кишки. Перед тем как распять, старикам отрезали уши и носы: раны были черны от мух.

Барбуэс показал на бычьи внутренности:

– Развлеклись немного за ужином. – Он вытер бороду. – Для них крики и стоны – как музыка.

Руй Диас вопросительно глянул на него вполоборота:

– Только так развлекались?

– Не только.

И повел командира к дому. Дверь была выбита, и на полу дрожал прямоугольник солнечного света. В нем виднелось женское тело – нижняя его половина: раскинутые ноги, темное пятно лобка. Верхняя половина оставалась в полумраке.

– Крови нет, – заметил Руй Диас.

– Ее задушили.

– Наверно, слишком отчаянно отбивалась.

– Возможно.

Они вернулись в патио. Минайя и рыжий монашек смотрели на распятых. Монашек пробормотал несколько латинских слов, потом дважды осенил стариков крестным знамением. Потом перекрестился сам – раз, а заметив выходящих из дома, и другой. Молодое веснушчатое лицо его было искажено ужасом.

– Кто здесь жил? – спросил Руй Диас.

– Два семейства… Переселились года полтора назад.

– И сколько их было?

– Да вроде бы душ девять… Три поколения – деды, отцы, дети… – Он показал на распятых. – Значит, семерых угнали.

– Шестерых.

Монашек непонимающе застыл с открытым ртом. Потом взглянул на дом и передернулся всем телом:

– О Господи Боже мой…

– Вот именно.

Монашек забежал внутрь и через мгновение выскочил наружу, белый как полотно. Его пошатывало, казалось, ноги его не держат. Но вот, глубоко вздохнув, он справился с собой, оглядел поочередно своих спутников. Да, он был молод, но отвагой наделен в должной мере. Граница по реке Дуэро закаляла каждого, кто сколько-нибудь жил там, будь то монах, поселенец или воин.

– Одна из матерей… – проговорил он. – Как звали, не знаю.

И замолчал. Руки у него тряслись.

– Мавры увели двоих взрослых мужчин, женщину, девочку и двоих малышей.

– И скотину угнали, – добавил Минайя, кивнув на пустой хлев и следы копыт на земле.

Монах кивнул:

– Держали трех-четырех коз и овцу, кажется… И быка. – Он показал на разбросанные по двору ноги, голову, внутренности. – Люди бедные. Запрягали его в плуг.

Поискав немного, обнаружили дерюжный мешок и накрыли тело женщины. Потом вышли наружу. Воины, спешившись и взяв коней под уздцы, терпеливо ждали. Когда Руй Диас и его спутники шагнули за ворота, почти все двинулись навстречу взглянуть.

– Пусть двое женатых обрядят женщину в саван, – приказал Руй Диас. – Потом похоронить всех троих. И поживей, ехать надо.

Он долго рассматривал следы, ведшие в ту сторону, куда ушли мавры: кучки навоза, отпечатки лошадиных подков, козьих копыт, человеческих ступней. Следов было много, а навоз еще не успел засохнуть. Присев на корточки, Руй Диас потыкал его пальцем, понюхал.

– У них на пути будет еще одно поселение, – сказал монах. – Если пустили вперед одних всадников, то они уже там. А если движутся с добычей и пленными, то к завтрему доберутся.

– Коней есть где напоить?

– Нет, сдается мне. До самого места – ничего. А вот там, на ферме, есть колодец с хорошей водой.

Руй Диас выпрямился:

– Кто там живет?

– Маленькая семья – вдовый отец с двумя мальчишками. Мать от лихорадки померла.

Руй Диас наконец отвел глаза от цепочки следов. Солнце поднималось все выше, и в знойном мареве далеко впереди подрагивала и переливалась разными оттенками охры Сьерра-дель-Худио[3]. До нее оставалось еще не меньше четырех-пяти лиг, но равнина обрывалась уже у невысоких предгорий.

Минайя подошел и встал рядом. И, заложив большие пальцы за пояс, на котором висел кинжал, тоже начал всматриваться в далекую сьерру.

– Они уж, должно быть, знают, что мы идем следом, – сказал он.

– Или предполагают.

– Да. У них наверняка есть лазутчики, которые налегке и на свежих конях ездят взад-вперед, вынюхивают, что за угощение им готовится… Засады не опасаешься?

– Нет, пожалуй. – Руй Диас мотнул головой и показал в сторону холмов впереди. – Им не до того, своим делом заняты… И уж во всяком случае – не раньше, чем мы прибудем туда. На равнине им делать нечего.

– Когда, по твоим расчетам, мы их догоним?

– Не знаю… Дня через два. Или три.

– Иными словами – еще два поселения.

На это Руй Диас ничего не ответил. Они постояли в молчании, оглядывая пейзаж. И слушая, как у них за спиной найденными в доме лопатами воины копают три могилы.

Первым шевельнулся Минайя:

– Ты, наверно, думаешь, какой дорогой они будут возвращаться в свои края?

Бесстрастное лицо Руя Диаса осталось неподвижным. Сощурившись от солнечного блеска, он неотрывно смотрел вдаль:

– Да. Именно об этом я и думаю.

И этот день, и следующий они мчались во весь опор, останавливаясь, лишь чтобы покормить лошадей и дать им роздых. На второй день закат застал их в пути – солнце еще не зашло, и в его последнем сиянии на фоне розовых низких облаков особенно четко вырисовывались черные против света фигуры всадников: позванивало оружие и погромыхивали, будто черепа, притороченные к лукам седел опустевшие фляги.

Так скакали до глубокой ночи, благо взошла луна и путь им указывала Большая Медведица, потом устроили краткий привал и сели в седла еще затемно, а зарю встретили уже в дороге. При первом свете дня стали видны следы мавританского отряда, которые вели на север, к ущелью.

Ближе к полудню заметили дым: стояло полное безветрие, и потому серый столб отвесно уходил в небеса. Добрались до места во второй половине дня, когда солнце уже понемногу склонялось к закату. К этому времени от фермы остались только дымящиеся головешки. Ни на пожарище, ни вокруг не обнаружили ни одной живой – или мертвой – души. Быть может, кого-то бросили в колодец, но проверить не удалось – его завалили землей и камнями, оголовок разрушили.

– Это значит, что возвращаться будут другой дорогой, – сказал Минайя.

Руй Диас, спешившись, уставился долгим взглядом на север. Шлем его висел у седла, кольчужный капюшон был отброшен за плечи. Дорожная пыль смешалась с потом и покрывала все лицо сплошной коркой, растрескавшейся лишь вокруг глазниц и губ. Борода стала похожа на серую паклю. Минайя и рыжий монашек, стоявшие рядом, выглядели не лучше.

– Еще один дневной переход без воды выдержим, – сказал Минайя. – Но потом придется свернуть и поискать источник.

Командир продолжал смотреть на север – в сторону теперь уже недальних предгорий.

– У мавров он где-то впереди, – ответил он, немного подумав. И повернулся к монаху. – Вроде там поблизости есть какое-то озерцо? Или это мой домысел?

– Есть, – подтвердил тот. – Между предгорьями и самой сьеррой. Харилья называется. Хотя это не озерцо, а скорее пруд.

– Неужто не пересыхает?

– Может, и пересох. Летом его курица вброд переходит.

– Полагаешь, мавры будут двигаться именно туда? А не слишком ли углубятся в этом случае?

Монашек задумался:

– Я бы на их месте, добравшись дотудова, двинулся бы дальше, к Гарсинавасу.

– Это что за зверь?

– Деревушка. Дворов шесть-семь, народу душ двадцать или чуть больше.

– Там есть что пограбить?

– Да найдется, думаю. Живут неплохо. Но главное – скотина и рабы.

– Оружием владеют?

– Едва ли. От бродяг и разбойников отбиться могут, но от настоящего мавританского отряда – а тут явно он – никогда. Он их разнесет в клочья.

– Вода там есть?

– Колодец.

Монашек, подобрав сутану, присел на корточки и принялся сухой веточкой что-то рисовать на земле. Руй Диас и Минайя наклонились, внимательно разглядывая изображение.

– Гарсинавас и Харилья стоят как раз между предгорьями и сьеррой, – пояснял тот. – На дороге, идущей под прямым углом к той, по какой двигаемся мы: на запад она ведет к броду реки Гуадамьель, а на востоке переходит в римскую дорогу.

Руй Диас показал на уничтоженный колодец:

– Если они не смогут убраться восвояси той же дорогой, которой пришли, то по какой же пойдут?

– Есть два пути. Один – короткий, на запад, прямо приводит к реке. Второй – на восток, он длиннее и тоже выводит к реке, примерно на пять лиг выше по течению. Там тоже брод. Могут выбрать любой, но я полагаю – двинутся кратчайшим.

– Или нет, – сказал Руй Диас.

И взглянул на Минайю, которого явно одолевали сомнения.

– Не делить же отряд, – сказал тот.

– Я и не думаю делить. Ну разве что ненадолго.

Они понимающе переглянулись. Ибо слова им для этого были почти не нужны. Так повелось у них с детства, задолго до того, как вместе, во главе мавров и христиан, начали они сражаться с войсками Леона под Льянтадой и Гольпехерой, когда Руй Диас был знаменосцем юного короля Санчо, оспаривавшего у своих братьев наследство покойного Фердинанда Первого[4]. С той поры минуло восемь лет, но обоим казалось – столетия.

– Если двигаться на запад, – сказал наконец Руй Диас, – то кратчайший путь проходит у крепости Торрегода. Там стоит кастильский гарнизон.

Минайя сощурился:

– Думаешь, мавры не рискнут?

– Очень сомневаюсь, что отважатся, – слишком велик у них сейчас обоз. Тем не менее римская дорога идет к югу, к реке, через пустоши, которые примыкают к границе с мавританским королевством Сарагосой… – Он обернулся к монашку. – Так я говорю, frater?[5]

– Так, – кивнул тот. – В тех местах не встретишь ни единой живой души – ни христианина, ни мавра. И брод никто, значит, не охраняет. У него и название мавританское – Магазальгуад.

Минайя медленно осмыслял услышанное. Взглянул на горизонт и потом – на командира:

– А если твой расчет неверен?

Руй Диас устало улыбнулся:

– Значит, они уйдут и нам придется вернуть деньги магистрату Агорбе.

– Черт возьми, я не люблю возвращать деньги.

– Да кто ж любит.

Минайя снова взглянул вдаль. Перевел глаза на воинов. Они сидели на земле, прячась от зноя в жалкой тени, которую отбрасывали их лошади. Кое-кто стянул с себя кольчугу и, скатав ее, положил на седло рядом со щитом и шлемом или взвалил на спину мулу. Люди надежные и выносливые, да вконец измучены бесконечной погоней. Стократ лучше бой, нежели эта однообразная скачка. Вел бы их не Руй Диас, а кто другой, давно бы уже начали роптать.

– А почему бы не прибавить рыси и просто не догнать их?

– Потому что не знаю, найдем ли мы воду. Насчет озерца я не уверен, а колодец могут привести в негодность – вот как этот.

– Есть проход между нами и римской дорогой, – сказал монашек. – Называется Корвера. Оттуда можно перерезать путь маврам.

Руй Диас и Минайя воззрились на него со внезапным интересом:

– И далеко ли до него?

– Полтора суток пути на северо-восток. И там есть родник – может быть, еще не пересох.

Руй Диас всмотрелся в чертеж на земле. Поскреб бороду. Теперь он знал, что ему делать.

– Взводных ко мне.

Они подошли, отряхиваясь от пыли, шаткой, неверной, затрудненной поступью, свойственной всем, кто много времени проводит в седле: знаменщик-заика Педро Бермудес, оба Альвара – долговязый Альвар Ансурес и приземистый Альвар Сальвадорес, – которые всегда были неразлучны и казались братьями, хоть ни в каком родстве не состояли; Фелес Гормас, у которого на шее висел сигнальный рог, и суровый Диего Ордоньес, некогда, при осаде Саморы, бросивший вызов ее защитникам и убивший трех братьев Ариасов.

Они расселись кружком, с любопытством разглядывая каракули на земле. Руй Диас опустился на корточки и кончиком кинжала начертил крестик:

– Вот здесь мы перережем им обратный путь. Место называется Корвера.

Все уставились на эту метку, а потом переглянулись. Диего Ордоньес – жилистый, подвижный, вспыльчивый вояка с голым черепом и курчавой густой бородой – высморкался в два пальца и стряхнул в пыль добытое.

– А до тех пор? – спросил он то, что вертелось на языке у всех.

– А до тех пор позволим маврам резвиться.

– Они ведь еще много зла натворят.

Руй Диас одарил его жестким взглядом:

– Может быть. Но мы их будем ждать.

Никто не возразил. Все с интересом слушали и были рады, что вместо слова «догонять» прозвучало «ждать». И были не то что всей душой, а и всеми кишками, коль скоро они еще не выпущены, благодарны за это.

Руй Диас, не поднимаясь, показал на Альваров кончиком кинжала:

– Вы оба пойдете следом за маврами, не отставая, но особо не приближаясь. Пусть думают, что мы гонимся всем отрядом, хотя на деле у вас будет только десять человек. Понятно?

– Ясно, – кивнул Альвар Ансурес.

– Ясно, – сказал Альвар Сальвадорес.

– По ночам будете костры разводить, чтоб казалось, будто вас много. Днем наруби́те веток и тащи́те их за собой, чтоб пыль столбом. Ручаюсь, мавры купятся на это. Полагаю, назад они пойдут по римской дороге, а вы следуйте за ними, пока не соединитесь с нами в Корвере.

Альвар Ансурес показал на левый край рисунка:

– А если выберут другое направление?

– Тогда, может быть, выскользнут. А может, и нет. В таком случае оповещу вас, пошлю гонца. Мавры будут обременены добычей, а потому, если поторопимся, настигнем их раньше, чем они доберутся до брода.

– А если нет?

Руй Диас выпрямился и спрятал кинжал в ножны.

– Мавры станут немного богаче, а мы – немного беднее.

Совесть мучает, подумал он. Пока еще не очень сильно, но уже начала. Руй Диас знал своих боевых товарищей и знал, о чем они думают.

Порой он останавливал коня, пропускал мимо себя колонну и смотрел, как медленно проходит она, поматывая головами коней, обдавая его запахами навоза, железа и кожи, покачивая в седлах всадников с копьями у стремени, со щитами на крупах, негромко позванивая сталью доспехов и оружия, задевающего сбрую. Он мог читать в душе каждого своего бойца, примечая, как тот отводит или задерживает на нем взгляд, как сжимает растрескавшиеся губы или утирает пот со лба, как поводит плечами и сгибает спину, чтобы не так тяжко давила на них кольчуга.

Большинство составляли люди с границы, закаленные в набегах и стычках, знающие, что к чему, не понаслышке, а по собственному опыту. И лучшим доказательством этого служило то, что они были живы. А выживали они не в только в набегах, из которых можно было привести поплатившегося за свою беспечность мавра и пару коров, – нет, многие участвовали в серьезных сражениях, сотрясавших тогдашнюю Испанию с ее зыбко подвижными границами, населенную на севере леонцами, кастильцами, галисийцами, франками, арагонцами, астурийцами, наваррцами, – порой они воевали друг с другом, легче пуха под ветром переходя с одной стороны на другую; другие же обретали боевой опыт в битвах против мавританских государств, что вовсе не исключало временных союзов с ними, когда надо было с их помощью одолеть или ослабить другие христианские королевства или графства.

– Минайя.

– Слушаю, Руй.

– Пусть идут рысью столько времени, сколько нужно, чтобы пять раз прочитать «Верую». Надо дать коням роздых.

– Будет сделано.

– Потом еще немного – шагом, а потом пусть спешатся и четверть лиги – пешком.

Он посмотрел, как выполняется его приказ, и, переходя с короткой рыси на шаг, вернулся в голову колонны. Когда прошло отмеренное время, всадники без приказа спешились и повели коней в поводу. Спрыгнул с седла и Руй Диас.

– Хорошие ребята, – тихо сказал Минайя, идущий рядом с ним. – Дело свое знают и денег своих стоят. Когда получают их, конечно.

Руй Диас промолчал, думая как раз о том же. Не считая ловцов удачи – а они составляли приблизительно треть отряда, – остальные входили в дружину Виваров и были крепко связаны со своим сеньором землячеством и родством. И это позволяло ему потуже затягивать колки повиновения, поскольку отдельные личности растворялись в этой сплоченной общности. Впрочем, Руй Диас, полжизни проведший в битвах, по собственному опыту знал, что свой предел всему положен и никого не следует заставлять прыгать выше головы. За ним шли благодаря его громкому имени, и это прекрасно сочеталось с ожиданием богатой добычи. Ему, изгнанному из Кастилии, но, несмотря ни на что, сохранившему верность своему королю, а потому лишенному возможности сражаться против него или его союзников – христиан или мусульман, – не оставалось ничего иного, как воевать в мавританских землях. Поручение магистрата Агорбе защитить север Гуадамьеля было не бог весть что, однако для начала и это было неплохо – особенно если бы завершилось успешно. Но вторгшиеся мавры были стремительны, преследование затянулось надолго, и воины, предвидя большие тяготы и малые барыши, начали мрачнеть и злиться. Без сомнения, хороший бой мигом все уладил бы, а несколько отрубленных мавританских голов у седла все расставили бы по своим местам. Да вот только где они, эти головы?

– Теперь надо поговорить с ребятами, – настойчиво произнес Минайя.

Руй Диас только мотнул головой в ответ. Он был уверен, что сейчас для поддержания власти командира следует, напротив, хранить молчание. Бойцов, от которых он в самое ближайшее время потребует очень многого, следует держать на известном расстоянии, и задушевные разговоры тут ни к чему.

– Они уже много дней скачут, видя только твою спину, Руй…

– И полагаю, узнали много нового об этой части тела.

– Ох, перестань, прошу тебя… Не смешно это… Ты ведь – живая легенда, дьявол бы тебя побрал…

– Не приставай, Минайя…

– Я и не пристаю. Но ведь потому они и здесь, с тобой.

– Легенды живы, пока на них смотришь издали.

Да, так оно и было. Его имя давно уже было овеяно легендой, и он знал это. Не только потому, что он, захудалый кастильский рыцарь – инфансон, как принято было называть таких, – осмелился потребовать, чтобы король принес клятву, но еще и потому, что воевал с пятнадцати лет и ни у кого не было такого послужного списка: он участвовал в битве с арагонцами при Граусе, проделал всю кампанию против мавров в Сарагосе, вышел на поединок с наваррским рыцарем Химено Гарсесом в Калахорре, а в Мединасели – с непобедимым прежде сарацином Утманом Алькадиром, был в сражениях при Гольпехере и Льянтаде против нынешнего короля Альфонса Шестого, осаждал Сарагосу, штурмовал Коимбру, брал Самору, бился при Кабре против графа Гарсии Ордоньеса и его союзников-магометан из Гранады, рубился с толедскими маврами. И удача неизменно сопутствовала ему: из всех схваток он выходил победителем. Его порой так и называли – Кампеадором-Победителем, тем, за кем всегда остается поле брани. Любимый одними, у других вызывающий ненависть, злобу, зависть, он по совету одного аббата, друга семьи, выбрал себе девизом слова какого-то римского императора: «Oderint dum metuant», то есть: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Эти слова он начертал у себя на щите.

– Поговорю, когда сочту нужным.

– Они заслуживают твоего слова, ибо измучены вконец. – Минайя поглядел на него искоса. – Помнишь девочку из Коваррубьяса? Никто ведь не возразил тогда, хотя мы с утра покрыли четыре лиги и маковой росинки во рту не было. Ты приказал – мы дали коням шпоры, и все на этом. Даже не оглянулись назад.

Руй Диас молча кивнул. Еще бы не помнить. Девочке, которая отворила дверь, когда в нее застучали рукоятями мечей, было лет девять. Дом ее, как и все, которые раньше встречались отряду на пути, был закрыт для всадников, ибо, опережая отряд, скакали королевские глашатаи, оповещая жителей, что под страхом смерти запрещается оказывать изгнанным какую-либо помощь. Но люди Руя Диаса сказали, что с них хватит и что они шагу не сделают, пока жители не дадут им еды и вина, а не дадут добром – у них возьмут силой. Когда местные в страхе заперлись в домах, не желая отворять, воины решили вломиться в тот, что казался побогаче прочих. И Руй Диас, измученный, как и его люди, не собирался препятствовать им.

Вот тогда на пороге и появилась эта девочка.

– Ты в самом деле помнишь это, Руй?

– Помню, разумеется.

За спиной у нее стояло перепуганное семейство: отец, мать, братья, слуги. Может быть, девочку послали открыть, может быть, она сделала это по собственному почину, но так или иначе – отворила и оказалась лицом к лицу с бородатыми, одетыми в железо людьми, столпившимися у дверей. Девочка была светлоглазая, белокурые волосы выбивались из-под платка-куфии. Взглядом, где любопытство пересиливало страх, она обводила свирепые грубые лица пришельцев, словно отыскивала среди них главного, и наконец, заметив, на кого смотрят все остальные, остановила его на Руе Диасе:

– Король убьет нас, сеньор.

Так сказала она тогда. Голос ее тонко позванивал хрупким стеклом. А вокруг установилось молчание, вязкое и густое, как масло.

– Умоляю вас… Идите своей дорогой, и Господь вам воздаст.

Такая простодушная беспомощность звучала в детском голосе, что все эти корявые, огрубевшие, покрытые рубцами вояки, грабители, насильники и убийцы по призванию и роду занятий стали неловко переглядываться.

– Пожалейте нас, сеньор.

С высоты седла Руй Диас молча глядел на девочку, а меж тем чувствовал, что как-то странно саднит в груди, пощипывает в горле. Ему вспомнились собственные дочери. На своих воинов он не смотрел, но знал – все зависит от него. Одно его слово – и от дома останется лишь зола.

Но хрипловато и сухо он произнес не одно слово, а два:

– По коням.

И девяносто семь воинов, покорные его воле, без возражений и даже не скривившись, вскочили в седла и медленно двинулись своей дорогой.

III

Они скакали на восток, и рассвет нового дня застал их в пути. По мере того как все выше поднималось солнце, узкая полоска дымки, видневшаяся вдали на горизонте, становилась сперва розоватой, потом янтарной, а потом превратилась в линию бурых гор. А спустя еще немного времени – все осветилось неистовым сиянием.

– Кажется, это Корвера и есть, – сказал Минайя.

– Кликни-ка Рыжего ко мне.

Монашек, понукая своего мула, вскоре подъехал в голову колонны. Капюшон сутаны был поднят, чтобы не напекло голову. От размашистой рыси бились о круп притороченные к седлу арбалет и стрелы. Руй Диас оглядел оружие – изрядного качества, сделано из кости и тиса, мавры ценят такие арбалеты и называют их «гаус ифраньи», то есть «северный лук, оружие франков».

– Где научился владеть им, братец?

Монашек покраснел. Крупные капли пота чередовались на лбу с веснушками.

– Отец в детстве брал меня на охоту.

– В здешних местах?

– Да. Мы переехали из Галисии, когда я еще был грудным.

– Колонисты?

В улыбке, тронувшей губы монашка, горечи было столько же, сколько дерзости.

– Телега с хромоногим быком, муж, жена да четверо ребятишек… Нищета. Либо переселяйся, либо влачи жалкое существование. Отец выбрал себе кусок свободной земли у реки.

– Тяжкая жизнь, – заметил Минайя.

– Как у всех в здешних местах. Однако тот кусок был неплох.

– «Был»?

– Да. Девять лет назад, летом, мавры увели мать и сестру. Мать была беременна… С тех пор я ничего о них не знаю.

Минайя, заинтересовавшись, повернулся в седле:

– А мужчины?

– Отец и брат – старший – погибли, когда дом защищали.

– Вот оно как… Сочувствую тебе.

– Граница есть граница… В тот раз затронуло нашу семью. – Монах, принимая неизбежное, пожал плечами. – Христиане, налетая на земли мавров, творят то же самое… Господь любит равновесие.

– Любит. Пожалуй, даже слишком, – отозвался Руй Диас.

Монах, смущенный этим вольным замечанием, перекрестился:

– Пути Его неисповедимы.

– И то верно.

– А что со вторым братом? – спросил Минайя.

– Мы с ним спрятались и потом сумели выбраться… Потом он отправился вроде бы на север. Больше я его не видел. А меня приютили в монастыре.

– Ну, по крайней мере, не пропал. Сан-Эрнан – славное место.

– Славное, – согласился монах. – И горячим кормят.

Руй Диас потерял интерес к разговору. Теперь он всматривался в предгорья.

– Где же эта Корвера? – спросил он.

Монах подумал немного, приставив ладонь козырьком к глазам, и наконец вытянул руку:

– Мы верно едем.

– С какого расстояния нас заметят?

Монах непонимающе взглянул на него. Потом обернулся на конную колонну и снова в растерянности взглянул на Руя Диаса:

– Кто?

– Да кто бы ни был. Я спрашиваю, откуда нас смогут заметить.

Монах снова призадумался, оглядывая предгорья:

– Ну, если кто зоркий, за лигу заметит.

И с этими словами вопросительно уставился на командира. Минайя, судя по его лицу, тоже как будто хотел получить объяснения. Бросив поводья, он рысил рядом – шлем на луке седла, кольчужный капюшон откинут.

– Что с тобой? – спросил он.

– Да так… думаю кое о чем.

Проехав шагов двадцать или чуть больше, Руй Диас заговорил вновь:

– Ступай на свое место, брат, – сказал он монаху. – Придет нужда в тебе – позову.

– Как скажете.

Он повернул мула. Минайя остался рядом с командиром. Из-под полотняного платка, защищавшего голову от солнца, лился пот, прочерчивая бороздки по запыленному бородатому лицу.

– Если мавры решат возвращаться по римской дороге, – произнес наконец Руй Диас, – не исключено, что воспользуются этим проходом, благо там, как рассказал нам вчера Рыжий, есть источник.

Минайя медленно соображал.

– Хочешь сказать, они могут заподозрить, что мы перережем им путь?

– Именно это я и хочу сказать.

– Черт возьми…

Минайя взял висевшую у седла флягу, откупорил ее и протянул Рую.

– Тебе самому мало, – сказал тот, встряхнув.

– Ничего.

Запрокинув голову, Руй Диас влил в рот скудный глоток. Потом вернул флягу хозяину, и тот тоже отпил.

– Что бы ты сделал, будь ты мавром, Минайя?

– Завел бы четырех жен.

– Я не шучу.

– Да кто шутит? Пока нами правит Альфонс Шестой, мне все чаще хочется принять ислам.

– И все же – что бы ты сделал на их месте?

Минайя вытер губы ладонью, повесил флягу на прежнее место, у седла, и глубоко задумался. Наделенный не слишком живым воображением, он туго соображал, но зато был очень исполнителен и усерден. Отличный набор качеств для его должности.

– Никогда наперед не скажешь, что сделает мавр. Пока не сделает.

– Так вот, представь, что же он сделал.

Минайя снова погрузился в думу.

– На всякий случай я бы глаз не спускал с этой самой Корверы, – сказал он наконец.

– Правильно.

– Оружия бы из рук не выпускал, чтоб не взяли расплохом.

– О том и речь.

Минайя привстал на стременах, оглядывая далекие предгорья. Потом снова опустился на седло:

– Думаешь, уже выслали кого-нибудь?

– Они умеют воевать не хуже нас. А иногда – и лучше.

Минайя, сведя брови к переносице, продолжал размышлять.

– Если так, – проговорил он наконец, – то скольких они могут послать в дозор?

– Вряд ли станут распылять силы. Я бы послал троих-четверых, притом – налегке.

Чело Минайи прояснилось.

– Чтоб подать сигнал в том случае, если мы вдруг там объявимся.

– Именно так.

Повернувшись в седле, Минайя окинул взглядом колонну. Следом за ними Педро Бермудес, один из двоих племянников Руя Диаса, вез знамя – зеленое полотнище с красной полосой наискось, впрочем сейчас свернутое и спрятанное в кожаный чехол.

– Пока мы еще далеко от них, – сказал Руй Диас, – но после полудня нас уже можно будет заметить. Тогда мы остановимся.

– Разумно.

– Потом, когда солнце склонится к закату, снова двинемся – против света нас будет не разглядеть на горизонте. Ну а окончательный бросок – ночью. Луна сейчас встает поздно, и это нам немного поможет.

– Кого отрядить на разведку?

– Галина Барбуэса и кого-нибудь молодого и проворного, легкого на ногу. Пусть обуют альпаргаты – может, придется карабкаться по скалам. Когда остановимся, я сам объясню им задачу.

– Ладно.

– И Рыжий пусть с ними отправится. Он знает местность.

– Удачная мысль.

– Чему ты улыбаешься, Минайя?

– Выражение лица у тебя интересное…

– Это чем же?

– Тебя словно бы радует все это, Руй. Ты произносишь все это, а в душе – ликуешь. Тебе хотелось бы встретить мавров в Корвере, так ведь, а?

– Ну разумеется. Подтвердилось бы, что они хотят вернуться к реке по римской дороге.

– Да не в этом дело… Мне ли тебя не знать? Ты просто счастлив оттого, что наконец-то после стольких дней пути, который всю душу вымотал, – нынче ночью может случиться славная рубка.

– Что ж, может, и так… А теперь распорядись, чтобы люди спешились и вели коней в поводу, пока пять раз подряд не прочтут «Верую».

– Помолиться никогда лишним не бывает, а сейчас – особенно, а? Помолиться за то, чтобы мавры оказались в Корвере и творили намаз, оборотясь лицом к Мекке, а мы бы взяли их тепленькими.

– Ну, довольно разглагольствовать. Ступай.

Ехали медленно, стараясь держаться вдоль склона, чтобы силуэты не обозначились на линии горизонта. А когда солнце вошло в зенит, остановились в дубовой роще. От головы колонны до замыкающего пролетел приказ, и все спешились, стали разминать замлевшие ноги, затекшие поясницы, потом повалились наземь в тени деревьев – отдыхать и бить вшей, но прежде стреножили коней, разнуздали и пустили их щипать травку.

Знаменщик Педро Бермудес принес Рую Диасу горсть подобранных с земли желудей. Этот основательный и застенчивый юноша в обыденной жизни сильно заикался, но речь его становилась гладкой и текучей, когда, бросаясь в бой, он без малейшей запинки и на чистейшем кастильском наречии сыпал отборной бранью. Потом он обыкновенно сокрушался и корил себя за это, ибо погибнуть, изрыгая поток сквернословия, пусть даже ты при этом рубился с неверными, значило обречь свою душу вечной погибели. Однако воздерживаться не получалось.

– П-п-попробуйте-ка, дядюшка… П-почти с-сладкие…

– Не называй меня дядюшкой.

Педро покорно кивнул:

– П-простите.

Юноша страдал не только заиканием, но и близорукостью и всегда щурился, всматриваясь в даль. В бою он, чтобы не потерять Руя из виду, держался вплотную к его лошади, как гончий пес на охоте. А поскольку пущенные неприятелем стрелы и камни замечал только вблизи, то прослыл человеком отчаянной храбрости. Что, впрочем, соответствовало действительности. Он и вправду был отважный паренек.

Руй Диас рассеянно сжевал пару желудей. Заметив, что и воины принялись отыскивать их в траве, разрешил открыть седельные сумки и достать провиант, но – огня не разводить и есть всухомятку. Сам он подкрепился сухим хлебом, размоченным в кислом козьем молоке. Спустя некоторое время, когда солнце спустилось еще ниже, а люди немного отдохнули, послал за разведчиками. Он сидел на земле, привалившись к стволу дуба, и смазывал салом сапоги, когда увидел, как приближаются кучкой – Минайя с Диего Ордоньесом и Педро Бермудесом, арагонец Галин Барбуэс и еще один молоденький паренек. За ними шел и монах.

– Слушайте, – сказал он.

Они взяли своего начальника в полукольцо и сели на корточки, молча глядя на него. Ждали, отгоняя мух. На круг выходило у них семьдесят лет боевого опыта. Даже самые молодые из них были настоящими бойцами, закаленными и испытанными в стычках, если не в битвах с сарацинами, леонцами, галисийцами или франками, как принято было называть жителей каталонских графств. Они умели повиноваться и ждать. И всем внушал трепет их командир Руй Диас. И все – от Минайи до самого зеленого юнца – если предположить, что были там зеленые юнцы, – знали о его жизни: о юности, проведенной рядом с инфантом доном Санчо, о его подвигах в ту пору, когда он стал знаменосцем, а инфант – королем, о его удачах в превратностях войны и о честности при дележке добычи, о суровом, но справедливом нраве, о холодно-непреклонной ярости, порой накатывавшей на него. По этим и по иным причинам его уважали и боялись. Потому, глядя, как вьется на ветру его знамя, они повиновались ему в боях. Потому же последовали за ним в изгнание.

– Очень может быть, что мавры – в Корвере. Если так, то, полагаю, их мало. – Он взглянул на Галина Барбуэса и второго, молоденького разведчика. – Если так, надо узнать, сколько именно.

Барбуэс поднял руку:

– Они нужны живыми, сеньор?

Руй Диас усмехнулся. Произнеси эти слова кто-нибудь другой, это прозвучало бы бахвальством, но Барбуэс знал, что говорил. Этот еще относительно молодой солдат, основательный и неторопливый уроженец Хаки, был скуп на слова и щедр на удары меча.

– Пока что я хочу лишь знать, там ли они. Прочим займемся потом. Пойдешь ты. – Он показал на второго разведчика. – И Муньо Гарсия. А сопровождать вас будет святой отец, он знает те места. Нет возражений, фратер?

– Нет, сеньор.

– На это время дайте ему коня вместо мула.

Услышав свое имя, Муньо Гарсия вспыхнул от гордости. Не потому, что его посылали на задание – это-то было в порядке вещей, – а потому, что Руй Диас помнил, как его зовут. На самом деле Руй Диас знал по именам почти всех своих бойцов. В военном деле это важно, поскольку в горячке боя, когда остаешься один на один со смертью – своей и чужой, – очень важно услышать из уст командира свое имя. Напирай, Галин Барбуэс! Держись, Муньо Гарсия! Знамя выше, Педро Бермудес! И своих воинов, уже готовых дрогнуть, повернуть коней и спасаться бегством, Руй Диас умел заставить вновь обрести решимость и ударить на врага с поистине львиной отвагой, всего лишь благодаря тому, что в пылу схватки окликал своих бойцов по именам. И по этой причине старался запоминать их. Минайя называл, а он мысленно повторял десятки раз, покуда они накрепко не впечатывались в память.

– А как быть, если мавров встретим? – спросил Диего Ордоньес.

Голос его звучал так, будто напильником водили по железу. Руй Диас знал Ордоньеса издавна – почти столько же, сколько Минайю, – и только эти двое говорили командиру «ты». Это был человек нрава заносчивого и необузданного, грубоватый в общении, свирепый и искусный в бою. Имел обыкновение стоять широко расставив ноги, уперев здоровенные кулаки в бока, словно бросал вызов всему свету и, казалось, искал случай подраться. Нет, не казалось, а так оно и было. Искал и находил. Покойный король Санчо после битвы при Гольпехере, из которой Бургосец вышел с ног до головы залитый кровью леонцев и галисийцев, сказал: «Лучше, когда такая бешеная зверюга, как Диего, идет рядом с тобой, а не навстречу».

– Встретите – доложите мне. И чем скорей, тем лучше. А мавров постарайтесь не спугнуть. На рассвете мы на них ударим.

– А что они там забыли?

Руй Диас, не отвечая, пристально глядел на него. Диего сморщил лоб в замешательстве, подергал себя за густую бороду. Наконец лицо его просияло.

– Ах, чтоб меня!.. – сказал он. – Понял.

Он оглядел товарищей одного за другим, ища подтверждения своей догадке. Потом радостно рассмеялся:

– Римская дорога! Конечно же! Эти собаки будут возвращаться по ней, тут мы их и накроем.

Руй Диас, больше не обращая на него внимания, стал по солнцу определять время:

– Скоро двинемся, не торопясь. Солнце будет у нас за спиной. – Он обернулся к Барбуэсу, Гарсии и монашку. – А вы трое можете выезжать прямо сейчас. Постарайтесь не шуметь, а потому из железа оставьте при себе только мечи и кинжалы. И до первых петухов вернетесь и встретитесь с нами. Монах говорит – там, неподалеку от Корверы, есть приметная дубовая роща. Вы ее не пропустите: будет еще достаточно светло. В роще этой мы остановимся и вас подождем.

Разведчики уехали. Прочие ожидали распоряжений.

– Пойдем поначалу шагом, чтобы не слишком пылить. – Он взглянул на Бермудеса. – Командуй. Ближе к вечеру прибавим рыси.

– С-с-лушаю, д-дядюшка.

– Сто раз тебе повторять? В походе я тебе не дядюшка!

– С-слушаю, с-сеньор.

– Давай поднимай людей. – Он описал в воздухе полукруг, куда попал и Диего Бермудес. – Пусть готовятся.

Руй Диас сидел на прежнем месте, глядя им вслед. Во время разговора он продолжал смазывать салом ремни амуниции. Рядом с ним остался один Минайя, который, как и раньше, сидел на корточках. И ковырял в зубах тонкой веточкой.

– Будет дело, непременно будет, – заметил он. – Ты осчастливишь всех.

– Если выгорит.

– Выгорит, куда денется? Разведчики – люди смышленые, да и монашек вроде бы тоже не рохля.

Минайя следил глазами за Диего Ордоньесом, который пинками расталкивал спавших под дубами товарищей. И все той же веточкой показал на него:

– Вот же скотина.

– Что есть, то есть, – улыбнулся Руй Диас.

– Повезло ему, что пошел с нами: в Кастилии его бы обязательно вздернули. Неустанно твердит всем, кто желает слушать, что клятва в соборе Санта-Гадеа – ему, как говорится, вдоль подола. Убежден, что короля Санчо убили по приказу Альфонсо. Стоит на своем, хоть ты кол ему на голове теши.

– Но нам это на руку. Вояка он великолепный.

Минайя сплюнул:

– Об этом лучше спросить саморцев… Тех, кто выжил…

Оба помолчали, вспоминая. Короля Санчо убили во время осады Саморы, когда он намеревался разбить войска своей сестры Урраки. Покойный король-отец разделил государство между своими детьми, а Санчо, которому досталась Кастилия, мечтал о воссоединении страны. Он разгромил войска своих братьев Гарсии и Альфонсо и был уже в шаге от того, чтобы низложить Урраку, но тут некий предатель по имени Бельидо Дольфос под стенами города пронзил его дротиком.

– Да уж, устроил тогда Диего Ордоньес…

– Мне можешь не напоминать, – сказал Руй Диас, как бы подытоживая.

Тогда, совершенно остервенясь от ярости и горя, Ордоньес, вооруженный до зубов, встал у ворот Саморы, обозвал низкими убийцами и трусами всех его жителей от древних старцев до грудных младенцев. Пусть выйдут с ним на божий суд, кричал он, пусть выходят все, сколько их ни есть, один за другим, он справится со всеми. С этими словами он сломал свое копье о крепостную стену и плюнул на нее, так что саморцам ничего уже не оставалось, как принять вызов.

– Говорю же – зверюга, – повторил Минайя, пряча улыбку в зарослях бороды. – Трех Ариасов уложил. Да нет, почти четверых. Разгулялся, нечего сказать.

Руй Диас кивнул. Да, так оно все и было. В тот день знатнейшая фамилия Саморы – престарелый Ариас-Гонсало и трое его юных сыновей – сочла своим долгом защитить честь родного города. Первым на эспланаду вышел старший сын, которому Ордоньес разрубил голову с одного удара. Вышел средний сын, горя желанием отомстить за гибель брата, и Ордоньес опять же с первого удара копьем в лицо под шлем покончил и с ним. Младший сын, хоть и был еще очень юн, отважно ринулся в схватку и даже ранил Ордоньеса и убил под ним коня, однако и сам пал мертвым от стального острия, пронзившего кольчугу. Диего убил бы и старика, когда тот в отчаянии взобрался на коня, чтобы разделить судьбу сыновей, если бы слезно не взмолилась инфанта донья Уррака. Диего Ордоньес же, залитый кровью до подбородка, стоя над телами трех братьев, хриплым от ярости голосом продолжал вызывать на бой граждан Саморы и требовать себе нового коня и новых противников.

IV

Руй Диас скверно спал. И даже неимоверная усталость не могла совладать с бессонницей. Он просыпался посреди ночи оттого, что тело затекло, но с ясной головой, где, теснясь, проплывали картины былого и будущего, лица ненавистные и любимые. Глазами памяти он вновь видел заплаканных дочерей, цеплявшихся за юбки матери, и кроткое страдание, застывшее на ее лице, – видел их такими, как в последний раз, при расставании в Сан-Педро-де-Карденья, когда они стояли на паперти церкви, а он, уже сев на коня, которого держали под уздцы оруженосцы, обернулся, чтобы сказать: «Прощайте». Потом был отряд, идущий походной колонной, стук копыт, всадники в железе и коже, дерзко вьющееся на ветру знамя в руке Педро Бермудеса, и вот фигуры Химены и девочек остаются позади, отодвигаются все дальше, теряют четкость очертаний, а потом и вовсе истаивают в густых клубах пыли – быть может, навсегда. По милости мстительного короля, который ненавидел их мужа и отца.

Руй Диас заворочался под попоной на твердой земле. Он чувствовал щекой кожу седла, пахнувшего серой и конским потом, а в переплетении ветвей видел звезды. Костров на этом привале не разводили, и фигуры спящих едва угадывались в темноте. Снова пошевелился, пытаясь найти удобное положение, но не сумел. Болела спина от шеи до самого крестца.

Время тянулось медленно. Слишком медленно.

Вот заржал конь, а потом стал слышен приглушенный голос одного из дозорных. Он что-то сказал напарнику, а тот рассмеялся, еще мгновение слышались их удаляющиеся шаги, и вот все стихло вновь.

Ветви были неподвижны – в воздухе не чувствовалось ни ветерка. Разведчикам пора бы уж вернуться, подумал Руй Диас. Если в ближайшее время не появятся – это дурной знак. И скверное начало.

Но сейчас он ничего не мог сделать. И потому закрыл глаза и попытался уснуть. Тщетно. Слишком много мыслей. Слишком много картин в голове.

И снова, как каждую ночь, неотступно виделись ему и не давали уснуть лица врагов. И как ни старайся, они вытесняли дорогие ему лица. Особенно часто возникал призрак короля Альфонса: побагровев от сраму, стиснув зубы от ярости, он стоял перед алтарем и клялся, что неповинен в смерти Санчо, меж тем как взгляд его сулил обидчику все муки ада.

Разумеется, он начал мстить не сразу. С сеньором Вивара нельзя было не считаться: без него Бургос и Кастилия едва ли будут верны новому королю. И он выжидал, исподволь вынашивал замысел, старался улучить удобную минуту и не пропустить благоприятное стечение обстоятельств. И эта минута настала, когда появился человек, тоже не раз возникавший в памяти Руя Диаса в бессонные ночи, – леонский граф Гарсия Ордоньес, злейший враг его, которого после клятвы в Санта-Гадеа Альфонс Шестой назначил королевским знаменосцем. Коварный, тщеславный, изобретательный фаворит нового монарха старался еще сильнее испортить его отношения с Руем Диасом. И преуспел в этом. Вершиной этой интриги стало изгнание Руя.

Он почувствовал чье-то прикосновение к плечу, открыл глаза и безотчетно потянулся за кинжалом. Над ним нависал черный силуэт Минайи.

– Возвращаются, – прошептал помощник.

Руй Диас, привстав, стал протирать глаза, разминать затекшие ноги.

– Все благополучно?

– Сами расскажут.

Руй Диас наконец поднялся, опоясался мечом поверх кожаного колета. Становилось свежо.

– Спал? – спросил Минайя.

– Нет, думал про Гарсию Ордоньеса.

– А-а, про этого сукиного сына? От таких мыслей, конечно, черта с два заснешь.

Это произошло накануне изгнания: король Альфонс отрядил его за ежегодной данью, которую Альмутамид, мусульманский владыка Севильи, платил неукоснительно, однако одновременно послал с таким же поручением Гарсию Ордоньеса к эмиру Гранады Абдале, смертельному врагу севильянца. Когда науськанный эмиром Гарсия с войском леонцев и гранадских мавров вторгся в пределы Севильи, Руй Диас, рассудив, что Альмутамид выполнил свои обязательства, почел своим долгом выступить с дружиной на его защиту. Ибо тут были затронуты его честь и его слово. И вот на поле сражения в Кабре леонцы и гранадцы сошлись с кастильцами и мавританской ратью севильянцев, объединенных под командованием Руя Диаса. Гарсия Ордоньес был взят в плен, а войско его беспощадно истреблено в ходе этой кровавой битвы и последующего преследования. Кабра стала для леонского графа тяжким оскорблением, которое простить нельзя. А для короля Альфонса – великолепным поводом свести старые счеты с тем, кто так унизил его в соборе Санта-Гадеа. «Повелеваю тебе покинуть пределы моей державы сроком на год» – таков был исполненный презрения приказ, который король огласил в Бургосе, прежде чем повернуться спиной, меж тем как придворные толкали друг друга локтями. Но Руй Диас твердым голосом и положив руку на эфес меча, ответствовал с неменьшей надменностью, никак не способствовавшей примирению: «Если ты, государь, изгоняешь меня на год, то я сам себя – на два».

Смутные очертания человеческих фигур меж чернеющих во тьме деревьев, под переплетением ветвей, под звездами. Разведчики бесшумно, как дикие коты, медленно возвращались в лагерь.

– Вроде бы их там четверо, – послышался голос Галина Барбуэса.

– Они засекли вас?

– Нет. Мы осторожно взобрались по скалам. Монашек провел горной тропой. И за первым хребтом увидели лощину. Там они развели костерок – думали, будет незаметно. Мы поглядели на них и назад пошли.

Руй Диас осмыслял услышанное:

– Уверены, что их всего четверо?

– Других не видели. Чуть поодаль, возле ручья, стояли их кони. Один мавр вроде сторожил, а остальные спали.

– Чем вооружены?

– Костерок давал мало света, так что не разглядеть было.

– Как будто – маленькие щиты, копья, один лук, – добавил Муньо Гарсия.

– Налегке отправились, – завершил Барбуэс. – Как мы и думали.

Руй Диас продолжал размышлять:

– Сколько у нас займет путь туда?

– Всей дружиной?

– Нет, небольшим отрядиком и тоже налегке, чтобы поскорее вышло.

Лазутчики на мгновение задумались.

– Ко вторым петухам смогли бы успеть. Да и луна к этому времени будет уже низко.

– Ладно… Стало быть, мы успеем ударить на них до рассвета.

Руй Диас огляделся по сторонам. Черные фигуры сбились в кучу и слушали молча. Ему показалось, что он узнает среди них Педро Бермудеса и Диего Ордоньеса.

– Минайя.

– Я.

– Отряди восьмерых… Самых молодых и проворных. Пусть оставят товарищам щиты, кольчуги и прочее тяжелое вооружение. И пусть обвернут тряпьем копыта лошадям. Все должно быть бесшумно.

– Сделаем.

– А остальным – в полном вооружении следовать за нами на заре.

В молчании Минайи чувствовалось, что он сомневается. Ибо опытен.

– Ты тоже пойдешь, Руй?

– Да. С этими восьмерыми, двумя лазутчиками, монахом и Диего Ордоньесом.

– Итого – тринадцать. Несчастливое число.

– Мне нравится дразнить Сатану.

Послышались смешки. Именно такой дерзости все и ждали от него. Дерзости, гордыни и вызова. Именно из такого сплава и выковываются легенды.

– Думаешь, этого хватит? – настаивал Минайя.

– Хватит.

Не задавая вопросов, кучка рассеялась. Руй Диас прошел к своему ложу, нащупал в темноте и отложил в сторону тяжелое вооружение, взял седло и попону и направился к коню. Конь – это жизнь всадника, и потому Руй Диас всегда заседлывал своего скакуна самолично, не доверяя это никому. Да, впрочем, в поход он и не брал с собой слуг. И никогда – с тех пор, как начал воевать, – не приказывал никому делать ничего такого, что было не по силам ему самому. Он сам установил для себя такие правила. Спал там же, где все, ел то же, что они, носил те же тяжелые латы. И, сражаясь наравне со всеми, всегда лез в самую гущу схватки, выручал в минуту опасности своих воинов, а те – его. Это было для Руя Диаса делом чести. Он никогда не бросал своих людей, никогда не оставлял их – пока живы – среди врагов. И потому воины его дружины верили ему так безоговорочно, что без колебаний пошли бы за ним в самый ад.

Затянув подпругу и взнуздав коня, Руй Диас, как всегда, проверил, висит ли на шее под рубахой распятие, и привычным движением поднес его к губам. Потом подвесил меч на луку седла, похлопал коня по теплой шее, огляделся. По всей дубовой роще сновали темные тени поднявшихся воинов, лязгало оружие, всхрапывали кони, звучали приглушенные голоса. Приказы были не нужны – каждый знал, что ему делать. Спокойное мужество этих людей проистекало от их простого душевного устройства: все покорно полагались на волю случая и были готовы к превратностям судьбы, верили, что и жизнь, и смерть предопределены, повиновались приказам естественно, не давая разыграться воображению. Это были прирожденные воины. Безупречные бойцы.

Они разделились надвое. Диего Ордоньес оставил своих и подошел к Рую Диасу. Широким уверенным шагом.

– Мы готовы, Руй. Дюжина, считая монаха.

– В таком случае – едем, потому что стоять холодно.

Из-за гребня горы выплыла луна, и тринадцать всадников поскакали к ней.

Ожидание боя куда хуже, чем сам бой. У Руя было время подумать об этом, покуда он неподвижно, распластавшись на животе, лежал на скалистом отроге Корверы. Обнаженный меч был под рукой. Перед ним совсем близко чернела расщелина оврага, куда лунный свет, делавший тьму не совсем непроглядной, не дотягивался. За спиной у него простиралось к востоку усыпанное звездами полотнище неба.

Где-то в отдалении – очень далеко – послышался одиночный волчий вой.

Такая уж эта штука, война, снова подумал Руй Диас: девять мер терпения и одна – отваги. И первое взрастить и воспитать в себе куда трудней, чем второе. Трудней и утомительней. За шестнадцать лет боев и походов приходилось ему видеть, как испытанные воины, неустрашимые бойцы теряли душевное равновесие, стоило лишь ожиданию затянуться. И терпели поражение, еще не успев вступить в схватку. От напряженного ожидания. От неопределенности.

В детстве, когда в Виваре он фехтовал на деревянных мечах, мечтал о героических походах, славных битвах с маврами, вроде тех, о которых зимними вечерами у огня повествовали трубадуры, Руй Диас думал, что война – это бесконечная цепь боев, череда стычек и схваток, это рубка под хриплый клич «Испания и Сантьяго!». Но уже довольно скоро убедился, что война прежде всего – это однообразие и усталость, это томительно долгие переходы, когда терпишь зной и стужу, голод и жажду и, стиснув зубы, ждешь благоприятное время, а оно либо вовсе никогда не наступит, либо пролетит молниеносно, так что не успеешь даже ухватить подробности, – когда думаешь только об одном: как бы половчее нанести или отбить удар – и следуешь единственному правилу: хорошо дерешься – выживешь, плохо – погибнешь.

Он усвоил все это с первого раза. С первого ожидания и первого боя. Усвоил раз и навсегда в пятнадцать лет и больше уже не забывал никогда.

Отец, как и полагалось людям его звания, радея о будущности сына, отправил его ко двору в пажи к инфанту дону Санчо. Обычный путь для юношей благородного происхождения, которые поступали в обучение при дворе среди аристократов и прославленных воинов и смиренно служили, прежде чем испытать себя на войне – воевали же в ту пору не столько с магометанами, сколько с наваррцами и арагонцами, – дождаться посвящения в рыцари и получить все права и привилегии, причитающиеся кастильскому неродовитому дворянству.

«Ты станешь моим знаменосцем», – пообещал ему позже дон Санчо.

…Слабый звук – клок-клок-клок – прервал его воспоминания. Сперва Руй Диас подумал, что это камень скатился на дно лощины, но если услышал он, значит могли бы услышать и мавры, находившиеся внизу, – по крайней мере, тот, кто стоял на часах. Руй Диас, весь подобравшись, приподнялся на локтях и взглянул. На биваке уже не было костра – только светились красным последние догорающие головни. Все вроде бы было спокойно.

– Ничего, – прошептал Диего Ордоньес, примостившийся рядом.

Были же когда-то славные времена, думал Руй Диас, вновь расслабив мышцы. Счастливые времена. Инфант дон Санчо и юный идальго сразу понравились друг другу, и Руй Диас, чье лицо еще не знало бритвы, принял боевое крещение под Граусом, а потом – в походе против Могтадира, эмира Сарагосы, отказавшегося платить положенную дань: начались битвы в чистом поле и под стенами крепостей, и оба подбодряли друг друга в бою, соперничали в отваге и лихости, а потом выхвалялись друг перед другом своими подвигами, как мальчишки, каковыми, впрочем, оба и были.

«Ты станешь моим знаменосцем». Это обещание грело душу, как горячее вино. Четыре надменных слова обещали славу.

«Ты станешь моим знаменосцем».

Дон Санчо произнес эти слова после битвы у реки Хилоки, когда усталое кастильское войско после победы перестраивалось в долине. Произнес, еще не успев снять шлем, а потом стянул обагренную кровью агарян[6] латную перчатку и протянул Рую Диасу руку. Это пообещал ему будущий король в тот день, который мог бы стать – хоть и не стал – для обоих последним, в тот день, когда они рубились плечом к плечу, сражались со всем пылом юности и беспощадностью истых воинов, уверенных, что перерезать мавру глотку – значит совершить богоугодное дело. А юная кастильская знать – такие принцы, как этот, с открытой рыцарской прямотой протянувший ему руку, – неизменно держит свое слово.

«Ты станешь моим знаменосцем, Руй Диас». Станешь тем, кто состарится рядом со мной, кто, изборожденный шрамами, заслуженными в боях, будет вздымать в битвах мое знамя. Кто будет пить со мной на пирах и рассказывать дамам о наших подвигах. Клянусь в этом именем Господа.

И он сдержал клятву. Или – оба они. После этого Руй Диас выходил на поединки за честь Кастилии и возил знамя своего повелителя в самых кровопролитных битвах. Тем не менее случай и жизнь играют по собственным правилам, и вот Смерть не в свой черед выложила на стол карту. И тогда, к вящему ущербу для христианства, королевство разделилось на три части и началась война кастильцев против галисийцев и леонцев, окончившаяся подлой засадой под стенами Саморы. Так настал конец и королевской жизни, и героической дружбе, и мечтам о славе. Альфонсо, среднего сына, отличавшегося нравом нерешительным и малодушным, в отрочестве служившего при дворе всеобщим посмешищем, Санчо и его паж Руй Диас просто не принимали всерьез, не приглашали разделить с ними забавы, никогда не откровенничали с ним – и вот он-то возложил на себя корону Кастилии и Леона. И как тяжеловесная несмешная шутка небес, ударила у самых ног Руя Диаса молния.

На лунный диск, висевший уже очень низко, наплыла туча. Воины давно ждали этого.

– Ну, с Богом, – сказал командир.

Перекрестился, встал, стиснул зубы, взялся за рукоять меча.

«Отче наш, сущий на небесах».

Еще двенадцать теней окружили его и – поначалу бесшумно, крадучись, а потом уже не таясь, с каждым шагом все громче грохоча сапогами – устремились по скалам вниз, в лощину, переходя на бег и спотыкаясь о кустарник. У каждого на рукаве была белая повязка – чтобы отличать своих от чужих. Чтобы не перерезать друг друга в темноте.

Поразительно, подумал Руй Диас, на что готовы люди ради куска хлеба или серебряной монеты.

«Да святится имя Твое».

В вышине помаргивали далекие, холодные, ко всему безразличные звезды. Они давно привыкли к тому, что люди убивают друг друга.

«Да придет царствие Твое».

Расстояние было невелико. Но Руй Диас оглох от собственного прерывистого дыхания, от ударов крови в висках. Последние шаги он одолел бегом. И был почти у цели, когда из лощины вдруг долетел испуганный крик по-мавритански – кто-то поднял тревогу. Однако нападавшие уже ссыпались вниз, и, когда тучи раздернулись, в лунном свете блеснули клинки.

– Сантьяго! – грянул голос Диего Ордоньеса. – Кастилия и Сантьяго!

Впереди взметнулись и беспорядочно заметались тени. Крики ужаса, позванивание стали, выползающей из ножен, придушенные голоса, звуки ударов. Тунк-тунк, заговорили лезвия мечей, въедаясь в мясо, дробя кости. Тунк-тунк-тунк.

– Живьем! Одного кого-нибудь возьмите живым! – завывал Руй Диас.

Перед ним возникла черная – против лунного света – человеческая фигура. Белой нарукавной повязки он не заметил и потому слева направо нанес удар, а за ним сразу же – второй, справа налево, услышав, как клинок с шипением рассек человеческую плоть. Тень, без стона, без вскрика, опрокинулась, распласталась по земле.

– Одного – живым!

Внезапно все стихло. Схватка заняла столько времени, сколько нужно, чтобы прочесть «Отче наш». Теперь слышны были только тяжелое, вразнобой, дыхание воинов да чьи-то приглушенные стоны. Кастильцы ощупью искали своих, узнавали друг друга.

– Все целы? – спросил Руй Диас.

Ему откликнулись поочередно разноголосые «да». Только один вывихнул лодыжку, когда бежал по склону. Пустяки. Что касается мавров, то Диего Ордоньес произвел подсчеты.

– Было пятеро, – сказал он удовлетворенно. – Двое живы.

В зыбком неверном свете зари предстали они – три убитых мавра, двое живых. Руй Диас отправил разведчиков на север, по римской дороге, чтобы мавры не застали врасплох. Прочие остались в лощине, разглядывая остатки маленького лагеря, хотя поживиться там было и нечем: мавританские одеяла, две попоны из овечьей шерсти, кое-какое оружие, седла, пять лошадей. Когда обшарили мертвых и живых, к скудной добыче прибавились две-три серебряные вещицы и несколько золотых монет – христианских и мусульманских.

– Один раненый до вечера не дотянет. – Диего Ордоньес помолчал, фыркнув жестоким смешком. – Да и другому, похоже, не судьба.

Руй Диас рассматривал убитых. Все трое были молодые бородатые парни, с темными неподвижными глазами, уставленными в никуда и уже успевшими припорошиться пылью. У всех были длинные, давно не мытые волосы – мавров зарезали, прежде чем они успели закрутить тюрбаны. Смерть уже тронула оливковым тоном смуглые лица. Бурнусы и альхубы[7] были располосованы ударами мечей, струйки крови впитались в землю. Мухи – неизменные победители всех сражений – уже слетелись на них роем.

– Это мурабиты[8].

Диего Ордоньес провел ладонью по лысому темени. От бессонной ночи бронзовое лицо будто засалилось. Если бы не одежда и оружие, он легко сошел бы за любого из этих мавров – живых или убитых. Руй Диас задержал на нем взгляд:

– Не далековато ли они забрались?

– Посмотри на татуировки.

Руй Диас наклонился над телом, всматриваясь внимательней. Да, так и есть: на правой кисти – корявое изображение синеватой звезды о пяти лучах. Подняв голову, он наткнулся на взгляд Ордоньеса: тот значительно кивнул.

– Начинают чересчур дерзить.

Руй Диас осмотрел руки остальных. И у пленных, и у мертвых – за исключением одного, с отрубленной и неведомо куда девавшейся кистью, – на руках был тот же рисунок.

– Сукины дети, – процедил Ордоньес. – Мерзкое отродье мавра Измаила.

Руй Диас задумчиво поскреб бороду. Дикое, фанатичное до умоисступления племя мурабитов, превосходных воинов, которое покорило весь север Африки, часто наведывалось на полуостров по приглашению эмиров, ослабевших после Аль-Мансура, и становилось ударной частью их войск, получая за это и плату, и добычу. Бывало, что их нанимали и для войн с единоверцами-мусульманами, которые друг друга ненавидели не меньше, а порой и больше, нежели христиан. И потому не было ничего странного в том, что какой-то вождь мурабитов решил, воспользовавшись хорошей погодой, пощипать на свой страх и риск приграничные селения по реке Дуэро. Тем не менее за Гуадамьель они сунулись впервые.

– Посмотрим на пленных.

Их было двое: один со связанными за спиной руками стоял на коленях, другой лежал на спине, а живот ему кто-то прикрыл его же собственным размотанным и окровавленным тюрбаном. Этот второй – молодой, с курчавой негустой бородкой – был бледен, дышал медленно и трудно. Руй Диас опустился рядом с ним на колени, сдернул ткань и увидел вспоротый живот с кровоточащими синеватыми кишками. Жить парню оставалось недолго, и остаток этот будет мучителен. Звенели обезумевшие мухи, роясь над раной. Руй Диас снова накрыл ее.

– Больно? – спросил он по-арабски.

Мавр не ответил и только крепче сжал губы.

– Antum murabitín?

Тот попытался поднять голову, и лицо его исказилось гримасой боли. Или горделивой ненависти.

– Да, – сквозь зубы процедил он.

– Говоришь по-христиански?

В ответ на этот вопрос мавр попытался плюнуть в лицо Диасу – но тщетно. Во рту у него пересохло. Он еще раз повторил попытку, с мучительным усилием двигая губами, пока Диего Ордоньес, наклонившись, не ткнул его кулаком.

– Брось, – сказал Руй Диас.

– Пусть плюет в свою потаскуху Фатиму.

– Брось, говорю.

Ордоньес потирал кулак, мутно поглядывая на раненого. Потом полез в поясной кошель и достал оттуда серебряное распятие, расплющенное и смятое ударами молотка.

– Вот что при нем нашлось. Носил поверх бурнуса. Интересно знать, с кого снял. Может, с той женщины, которую мы нашли первой… там, на ферме… Не помнишь? Память отшибло?

В ответ на дерзкую речь Руй Диас уставился на него тяжелым взглядом. Стерпеть такое он не мог. Разговор шел не с глазу на глаз, спускать подобные вольности – значило подать другим дурной пример.

– Прочь с глаз моих, – отрывисто приказал он. – Убирайся.

Ордоньес побледнел:

– Не надо так со мной говорить, Руй.

– Я сказал – пошел прочь, Диего Ордоньес! – Он в ярости взялся за меч. – Делай, что говорят, не то, Богом клянусь, угощу вот этим.

Ордоньес побледнел еще сильней, проглотил слюну. Открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но, видимо, передумал. И под бесстрастным пристальным взором Руя Диаса промолчал и лишь шумно выдохнул. Потом спрятал распятие, повернулся и двинулся прочь.

– Этот вот разумеет по-нашему, – сказал один из караульных, показывая на пленного со связанными руками.

Ему на вид было лет тридцать – густые курчавые волосы, живые и очень черные глаза. Вернее – один глаз, потому что второй был закрыт красноватым и уже лиловеющим кровоподтеком, тянувшимся от лба к виску. От него пахло потом и дымом. Он был в одной рубахе, с голыми ногами, и, кроме синяка, иных повреждений на виду не замечалось – если не считать, что разорванная мочка подкапывала на плечо кровью: охранник только что выдрал у него из левого уха золотую или серебряную серьгу.

– Говоришь по-нашему?

– Да.

– Что вы здесь делали?

Молчание. Мавр отвел глаза и уставился в землю.

– Сам знаешь – мы тебя убьем.

– Знаю, – пробормотал пленный, не поднимая глаз.

– И смерть твоя может быть быстрой и легкой, а может – и долгой. От тебя зависит, что ты предпочтешь. Долго будешь мучиться – или нет.

Мавр чуть двинул головой:

– Я – мурабит.

– Да знаем мы, кто ты. – И показал на татуировку. – Видали эти знаки на кистях твоих сотоварищей. А еще видели то, что вы оставляете в поселеньях после себя.

Мавр скользнул глазами по телам убитых и потом – по умирающему:

– Мы никогда не проходили через поселенья… Никогда! Клянусь! Клянусь своей головой.

Он совсем недурно владел кастильским наречием. Руй Диас понял, что пленный не только что переплыл Пролив. И это не первый его набег на христианские земли. Он придвинулся ближе и прошептал в изуродованное ухо почти дружески:

– А та женщина на ферме? А двое стариков, распятых на воротах? Ты забыл их, Мухаммед?

Здоровый глаз заморгал беспокойно.

– Я не Мухаммед. Не упоминай священное имя.

– Да плевал я на твое священное имя. И мне дела нет, как тебя зовут… Я спрашиваю, помнишь ли ты этих людей?

Мавр помотал головой:

– Нет.

– На самом деле не помнишь?

– Нет.

Руй Диас, не теряя спокойствия, вздохнул. Опустился на колени рядом с пленником:

– Скажи-ка мне, сколько у вас людей и далеко ли думаете зайти?

– Не понимаю, о чем ты. Каких людей?

– Кто ваш командир?

Мавр понурился, упрямо сжал губы. Руй Диас ухватил его за волосы и вздернул голову кверху.

– Когда наметили пройти здесь на пути к реке? Переправляться будете вброд?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Говорю же…

Руй Диас разжал пальцы и обернулся к своим воинам, с любопытством наблюдавшим за допросом. Только Диего Ордоньес с обиженным видом сидел в сторонке на камне.

– Принесите сала.

Один из воинов отправился к лошадям и вскоре вернулся с вьюком на плече. Подошел к Рую Диасу и протянул ему нечто завернутое в чистую тряпицу.

– А что это такое, Мухаммед, тебе известно?

Он размотал обертку и показал белый, с красноватыми прожилками кусок сала размером с ладонь. От жары оно уже начало пованивать.

– Смотри-смотри внимательно. Это свиное сало.

Он подошел к мавру, снова уставившемуся в землю.

– Ты ведь никогда не едал такого, а?

Мавр не отвечал и не поднимал голову, но Руй Диас заметил, что он с омерзением краем глаза рассматривает сало.

– Я тебе расскажу, что сделаю с тобой, прежде чем зарезать, – сказал Руй Диас очень спокойно. – Рожу тебе этим салом натру. А когда перережу глотку, засуну по доброму ломтю в глотку и в задницу и в таком виде отправлю в рай к твоим гуриям, и тут-то у тебя перед носом и захлопнут врата… Ты достаточно хорошо понимаешь наше наречие? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Мавр моргал здоровым глазом так часто, словно утратил власть над своим лицом. Ужас исказил его. Теперь, помимо крови из разорванного уха, со лба на кончик носа ручьями заструился пот. От мавра исходил столь знакомый Рую Диасу особенный запах. Кисловатый запах отчаянья и страха.

«Уйли, – пробормотал пленник. – Горе мне». И отдернул голову, когда Руй Диас стал подносить к его губам сало.

– Ты умрешь нечистым, Мухаммед. – Слова падали медленно, как капли расплавленного свинца. – Клянусь тебе истинным Богом, который все видит и все ведает… Ты умрешь не как подобает воину, а как нечестивец, лоснящийся и смердящий салом, как неверный пес. Досчитаю до пяти, а уж ты решай. Один… два…

– Постой.

Он наконец вскинул голову. Взглянул на Руя Диаса с душераздирающей тоской в глазах. Потом облизал пересохшие губы и монотонно, очень медленно, так отчужденно, словно уже ступил за порог невидимой двери, сам, без уточняющих вопросов, рассказал все: численность отряда, намерения, направления движения. Окончив, замолчал, снова уставившись в никуда. Здоровый глаз словно заволокла пелена пустоты.

Руй Диас выпрямился во весь рост, отряхивая с одежды пыль. Взглянул на своих людей и кивнул. И один из них – тот самый, кто приносил сало, – обнажил кинжал. Услышав позванивание стали, мавр, словно вспомнив что-то, посмотрел на Руя и умоляюще произнес:

– Пить.

– На том свете попьешь, – сказал воин с кинжалом, уже сделавший шаг вперед.

– Дайте ему воды, – приказал Руй Диас. – Имеет право.

Его люди переглянулись: сперва недоуменно, потом одобрительно. Принесли мех с водой, приставили его к губам пленного. Тот глотнул коротко – только чтобы смочить губы. Не расходуя понапрасну воду, принадлежащую тем, кто собирался его убить. Потом отодвинулся, взглянул на небо и сказал, покорно принимая свой удел:

– Аллах акбар.

Пленного зарезали умело и ловко, а потом с любопытством смотрели, как бьется в последних судорогах его тело, пропитывая землю кровью.

– Одним меньше, – промолвил кто-то.

Руй Диас наблюдал за своими воинами – выдубленные ветром, стужей и солнцем лица, морщины вокруг глаз даже у самых юных, мозолистые ладони, привычные к рукоятям мечей. Бойцы, осеняющие себя крестным знамением, прежде чем ринуться в схватку, продающие и жизнь свою, и смерть. Такие обычно и водятся в пограничье. Не злодеи, сделал он вывод. И даже не вполне чужды состраданию. Просто суровые люди в суровых обстоятельствах.

Мавр наконец затих. Руй Диас показал на разоренный бивак:

– Заберите всё.

Диего Ордоньес – все такой же надутый – по-прежнему сидел в отдалении на камушке. Руй Диас подошел и сел рядом, меж тем как над самым гребнем стало подниматься красноватое солнце.

– Ты не должен был так говорить со мной, – проворчал Ордоньес. – Я тебе не кто попало.

– А ты не должен был распускать язык. Пора бы знать это.

Они посидели молча, щурясь от солнца, гревшего им лица. Наконец Руй Диас со вздохом хлопнул себя по бедрам и поднялся.

– Добей второго, – сказал он. – Головы отруби, сложи в мешок, спрячь пока в тень.

Старшина показал на встающее солнце:

– Не поможет – все равно скоро засмердят.

– Знаю, да ничего не поделаешь… Не знаю, сколько мы еще отрубим голов до возвращения, но – чем больше привезем, тем лучше будет.

– Ясное дело. – Ордоньес криво усмехнулся. – Магистрат Агорбе желает знать, на что он отпустил деньги.

V

Отряд неторопливо ехал на север, двигаясь по старой дороге навстречу маврам, которые рано или поздно непременно попытаются здесь пройти.

По этой дороге, сложенной из больших каменных плит, до сих пор остававшихся в хорошем состоянии, за последние восемь-десять веков прошли римские легионы, орды варваров, полчища готов, армии мусульман. Кое-где на обочинах еще сохранились столбы, отмеряющие мили. Руй Диас в очередной раз убедился, что задумана она была так умно, а проложена так прямо, что превратилась в артерию, по которой текла история народов, пусть бы тем запыленным и усталым всадникам, что скакали за ним, да и ему самому не было сейчас до этого никакого дела. Достаточно того, что ехать по ней удобней, чем через поле напрямик. Да, этого достаточно, и, видит Бог, это – очень немало.

Дорога бежала вдоль пустошей, ближе к вечеру пейзаж немного оживился сосновыми рощицами вокруг холма с развалинами крепости на вершине. Руй Диас ехал в голове колонны, за ним – Минайя и знаменосец Педро Бермудес, за ними – основные силы, за ними – вьючные мулы, а замыкал Диего Ордоньес с несколькими всадниками. Руй Диас, сложив руки на луке седла и повесив на нее шлем, видел, как далеко впереди медленно движутся двое разведчиков – передовой дозор.

– Хорошие ребята, – сказал поравнявшийся с ним Минайя.

Руй Диас кивнул, не спуская с них наметанного взгляда. Дозорные всегда ездили парами, чтобы один в случае надобности мог помочь другому. Бывали пары удачные, бывали – нет. Эта была из лучших: кастилец Галин Барбуэс и арагонец Муньо Гарсия – молодые, проворные, зоркие, рисковые, но не безрассудные – на славу притерлись друг к другу и друг друга дополняли. Они быстро разработали собственные условные сигналы, позволявшие хранить молчание и объясняться взглядами или жестами, понимать, зачем напарник свесился с лошади, вглядываясь в следы, или привстал на стременах, озирая окрестности. Они всегда держались поодаль друг от друга, но – в пределах видимости и шагах в двухстах от головы колонны. И чутко ловили любой признак опасности. Любой намек на приближение врага.

– Помнишь дорогу на Мединасели, Руй? Дело было лет тринадцать назад.

– Помню, конечно.

Минайя подбородком показал на дозорных:

– Мы с тобой тогда ехали, как эти двое. За нами, в двух полетах стрелы, шло войско инфанта дона Санчо. И тут вдруг – мавры!

– Ты первым их заметил.

– Да не важно, кто их заметил. Выскочили из перелеска и бросились на нас. На меня, верней, – я был ближе… Ты мог бы дать шпоры коню и ускакать. Но вместо этого бросился ко мне на выручку.

Не отводя взгляда от дозорных, Руй Диас кивнул:

– От них не ускачешь… Все равно погибнешь – только обессиленным и обесчещенным.

– Да, так мы считали в ту пору, – засмеялся Минайя. – Потому что были слишком молоды. Теперь бы так не сказали.

– Нет, не сказали.

– Скольких мы зарубили тогда? Ты помнишь? У меня они порой путаются.

– Пятерых. Того, кто наскочил на тебя с копьем, и еще четверых.

Минайя потрогал левую скулу, вдоль которой меж оспин шел рубец.

– Ты – троих, я двоих. Будущий король смотрел на нас издали. Славный был день.

– Недурной.

– Первые убитые мавры… В смысле – не христиане, потому до того мы еще успели повоевать с арагонцами в Граусе, когда отправился на тот свет король дон Рамиро[9], упокой, Господь, его душу.

Один из дозорных – тот, который ехал по правой обочине дороги, остановился. Руй Диас видел, как он всмотрелся в сосновую рощицу, пришпорил коня и через несколько шагов вновь остановился. Его напарник медленно пересек дорогу и подъехал к нему. Потом они короткой рысью разъехались и двинулись дальше. Значит, ничего тревожного не заметили. Может, птицу, может, зверя.

– Да, славный был день под Мединасели, – повторил Минайя, предаваясь сладким воспоминаниям. – Спустя несколько дней нас посвятили в рыцари. А через год ты стал знаменщиком дона Санчо.

– Да.

– Быстро время летит, Руй…

– Слишком быстро. Погляди, где мы оказались.

Кованые копыта монотонно цокали по каменным плитам. Минайя поглядел на полуразрушенную главную крепостную башню.

– Ты мне еще не рассказал про мавров, с которыми нам предстоит иметь дело. Что тебе удалось вытянуть из пленных?

Руй Диас поведал ему подробности. Мавританское войско состояло из полусотни всадников, причем две трети их были мурабиты, – все люди поднаторелые в военном деле и охочие до драки. Командует ими мавр из Феса по имени Амир Бенсур. Остальные – те, кого в Виваре привыкли называть агарянами, – андалусийцы из Альпуэнте и Альбаррасина, объединившиеся в чаянии удачных грабежей. Замысел, как и предполагалось, состоял в том, чтобы перейти Гуадамьель, добраться до Сьерра-дель-Худио и сразу же двинуться назад по римской дороге с угнанным скотом, захваченными рабами и прочей добычей. Разведчиков послали посмотреть на Корверу и проверить, можно ли там будет напоить лошадей. К этому часу отряд уже должен был разорить деревню в Гарсинавасе и двинуться в обратный путь. Это значило, что сейчас мавры – на севере, до них один-два дневных перехода и они идут навстречу кастильцам.

– Что рассказали про своего предводителя?

– Это сын мавританского богослова и невольницы-христианки. Лет тридцати пяти, повоевавший, опытный, умелый… Год провел в Испании. Король Малаги выписал его из Африки с двумя сотнями копейщиков, чтобы помогал собирать дань с Севильи и вообще держал тамошних в узде. Судя по всему, он с поручением справился. И с частью своего войска двинулся в пограничье искать удачи… Людей у него примерно столько же, сколько у нас.

– Тяжеловооруженные тоже с ним? Рыжий монашек сказал, что всех штурмовавших разглядеть не мог.

– Человек восемь-десять. Не больше. Латники. У прочих – луки и копья. По крайней мере, так показал пленный.

– Если этот Бенсур – такой правоверный мурабит, как предписывает Пророк, он должен быть настоящим фанатиком.

– Такой и есть. Смертная казнь – всем, кто не исполняет заповеди ислама. Запрет на вино и игру. Даже на шахматы – представляешь?

Минайя сплюнул вперед, меж ушей своего коня:

– Вот ведь сволочь, а.

– Не говори.

– Неудивительно, что пиренейские эмиры отправили его в пограничье – тоже небось захотели отдохнуть от его исламских добродетелей. И в надежде на то, что он не вернется.

Руй Диас поглядел на дозорных, снова теперь ехавших в двухстах шагах – каждый по своей обочине.

– Это от нас зависит, – сказал он. – Чтобы не вернулся.

Минайя засмеялся, скребя в бороде:

– Дай-то Бог…

– Непременно даст, если ты Ему поможешь.

Крепость, возведенная во времена визиготов[10], а может быть, и римлян, была почти разрушена. Уцелели – и то частично – лишь главная башня и кусок стены, в тени которой отряд и расположился на привал. С этого места открывался превосходный обзор на бо́льшую часть римской дороги. Обнаружилась и альхибе – емкость с дождевой водой, грязной и илистой, однако ее, разлив в кожаные ведра и процедив через тряпки, сделали пригодной для питья и людям, и лошадям. Поблизости росло несколько олив и два рожковых дерева, с ветвей которого воины быстро оборвали плоды.

– Людям – ужинать и отдыхать, – приказал Руй Диас. – Минайя, дозорного на башню. Только скажи, чтоб лез осторожно – стену бы не обрушил и шею бы себе не сломал.

– Будет исполнено.

– Ночью тронемся в путь. Выедем с первыми петухами, пока луна не взошла.

Он спешился. Расседлал и разнуздал коня, вытер ему спину попоной, прежде чем бросить ее наземь и растянуться на ней в тени старых деревьев.

– Огня не разжигать, еду не варить. Кто голоден – пусть ест всухомятку.

Руй Диас стащил с себя кольчугу, отстегнул шпоры, снял сапоги, приспустил штаны, чтобы рассмотреть на левой ляжке, чуть ниже паховой складки, потертость, которая от таких долгих переходов, от постоянного трения о седло, от пота и грязи сильно воспалилась. Может нагноиться, подумал он с досадой. Надо бы вычистить да прижечь, однако пока с маврами не решено, ничего нельзя сделать. Он ограничился тем, что промыл ее уксусом и, не вытирая, высушил на солнце.

Прикосновение к голому телу навело его на мысли о жене: в Сан-Педро-де-Карденья Химена с дочками ждут от него вестей. Он вспомнил ее – белую кожу, круглые груди, крутые бедра, созданные для деторождения. Вспомнил глаза и губы.

Ощутил, как встрепенулась плоть повыше зудящей потертости. Он лежал на спине, заложив руки за голову, закрыв глаза. И вспоминал их первый поцелуй – первый и долго остававшийся единственным, – когда он, дерзкий и пылкий, каким и подобает быть в расцвете юности, влез на балкон и этот поцелуй сорвал. За этим последовали – отказ отца, графа Лосано, спесивого потомка королей Овьедо, и оскорбление, которое тот нанес отцу Руя, старому Диего Лаинесу, пришедшему просить руки Химены для своего сына, и в ответ – пощечина, пощечина непоправимая и бесповоротная. И наконец, вызов, посланный Руем отцу своей возлюбленной, и поединок между астурийским графом и юным идальго из Вивара, – поединок в чистом поле на копьях, как предписывают правила чести. Пущенный галопом конь, удар – и граф Лосано, выбитый из седла, лежит на траве и, защищая лицо, вскидывает перед шлемом руку – ту самую, которой он оскорбил седины старика, а значит – и весь род Виваров. И Руй Диас, теперь уже спешившись, приближается, чтобы одним ударом эту руку отсечь и в тот же день в охотничьей сумке доставить отцу, а потом – королю.

Химена – воплощенное постоянство – долго не прощала его. Даже свадьба по приказу короля, желавшего, согласно обычаям и закону, обеспечить будущность осиротевшей дочери и для того выдать ее за виновника ее сиротства, не сумела растопить лед ее глаз, ее уст, ее плоти. До тех пор, пока Руй Диас, воротившись из трудного и не слишком удачного похода – осады Коимбры, – не вошел в дом весь в дорожной пыли, как был, в доспехах и вооружении – и, по обыкновению, не обнаружил, что двери спальни закрыты. Тогда, осатанев от ярости, он громовым криком выгнал вон всех слуг и, не в силах более сносить свое положение мужа лишь по названию, разнес дверь в щепки и, вломившись в альков, заплакал перед Хименой в первый и единственный раз с тех пор, как был ребенком, и сказал ей так: «Я убил твоего отца в честном бою, лицом к лицу, а не исподтишка. Одного мужчины я тебя лишил, но другого дал тебе». Таковы были его слова. Химена долго-долго глядела на него в молчании, потом нежно прикоснулась к его лицу, словно стирая со щек слезы. Взяла Руя за руку и повела к кровати.

Память. Время, расстояние и память. Руй Диас, еще взбудораженный воспоминанием о теле этой далекой женщины, поднял влажные от испарины веки и стал следить, как кружит ястреб над развалинами башни. Солнце уже было низко, и в сосняке, протянувшемся у подножья холма, как безумные, заливались цикады. Стояло полнейшее безветрие.

«Тебе надо поговорить с ними, – настойчиво сказал тогда Минайя. – Они последовали за тобой в изгнание только потому, что ты – это ты. Но теперь пришла пора поговорить с ними. Они заслужили это своей верностью и молчанием».

Может, сейчас самая подходящая минута, подумал он. Удобный случай.

Он натянул сапоги, поднялся, опоясался мечом. Это было на совесть откованное, в меру увесистое, правильно уравновешенное оружие с обоюдоострым клинком длиной в пять пядей и крестообразной рукоятью, обтянутой кожей до самого навершия-«яблока» и достаточно массивной, чтобы использовать ее в тесноте рукопашной схватки. Оружие, место которому – на поле боя, а не в дворцовых залах; оружие, которое для таких, как он и те, кто последовал за ним, воплощает в себе честь своего владельца и особенность его личности. Не в пример высшей знати, титулованной аристократии, получившей свои привилегии и земельную ренту благодаря славным деяниям предков, идальго из приграничья всем на свете обязаны лишь своим мечам и живут только в настоящем, а особые права и возможность не платить налоги добывают собственной доблестью. И даже простолюдину по истечении скольких-то лет трудов и опасностей дано стать кабальеро.

– Все ко мне! – крикнул он.

И вот они степенно подошли и сгрудились вокруг него, и он увидел любопытство на покрытых рубцами, выдубленных солнцем лицах ветеранов и на безусых лицах юношей, совершавших свой первый поход. Те и другие перемешались, хотя на привалах устраивались у котла по возрасту, месту рождения или родству; все подчинялись железной дисциплине, насаждаемой Минайей и Диего Ордоньесом. Большинство составляли уроженцы Бургоса, но встречались и уроженцы других мест Кастилии, а также один астуриец, двое леонцев и арагонец Галин Барбуэс: сыновья идальго и простолюдины, алчущие богатства и почестей, небогатые или совсем неимущие искатели удачи, закаленные, подобно своим отцам и дедам, четырехвековой войной с неверными – да и с единоверцами тоже. Терять им, кроме жизни, нечего, зато, если повезет, приобрести они могут всё. Сообщество, возникшее на границе двух миров и выкованное для войны.

– Мы здесь, – сказал Минайя.

Руй Диас обвел их взглядом, помедлил, чтобы ожидание сделалось напряженней. Налицо были все двадцать семь человек, кроме двух часовых на римской дороге и одного на башне. Стоял среди воинов и рыжий монашек, который взирал на все с большим любопытством и покусывал стручок рожкового дерева. Стало быть, двадцать восемь.

– Подойдите ближе.

Они повиновались и окружили его. От них несло потом, немытым телом, конским навозом, насаленной кожей и оружейной сталью. Командир отряда был не мастер произносить речи, хоть при случае и мог блеснуть красноречием. Он владел основами риторики, которым вместе с начатками латыни, истории и счета обучился еще мальчишкой в отчем доме, однако прежде всего в совершенстве знал этих людей, ибо плечом к плечу – а порой и грудь в грудь – с ними он воевал семнадцать лет. И знал еще, что одно дело – говорить с придворными и совсем другое – с солдатами и что слова, произносимые под крышей и на коврах, не следует употреблять, когда ты опоясан мечом и ветер войны у тебя в зубах. Он и сам, без Минайи, знал, что все эти люди оказались здесь ради него. Ибо его имя и его слава обещали добычу и приключение.

– Завтра или послезавтра, бог даст, встретимся с маврами, – сказал Руй Диас, повышая голос, чтобы всем было слышно. – Они идут с богатой добычей, так что постараемся, чтобы она сменила владельцев.

При упоминании грядущей выгоды люди заулыбались и стали переглядываться. Руй Диас, дав им минутку помечтать, положил руку на эфес меча.

– Хочу еще вот что прояснить, если кто пока не понял, – продолжал он. – Король Альфонс Шестой изгнал меня, и вы по доброй воле предпочли последовать за мной. Однако он остается моим государем – так же, как и вашим… В Кастилии мы или в краю мавров, клятва верности нарушена не будет. Приостановить действие присяги нельзя. А потому, сколько бы добычи ни захватили мы, положенную долю будем, как прежде, отдавать королю. – Он еще чуть повысил голос. – И доля эта – неприкосновенна.

Воины вновь переглянулись. Люди из Вивара, как всегда, согласно закивали, но остальные были явно обескуражены. Более того – недовольны. Диего Ордоньес, по обыкновению хмурый, поднял руку.

– А какова она, королевская доля? – неприязненно осведомился он. – Пятая часть?

Руй Диас уперся в него немигающим взглядом:

– Я решу, сколько ему будет причитаться из добычи.

Ордоньес, заложив большие пальцы за пояс, помотал головой.

– Полученной нашим по́том и кровью, – едко заметил он.

Руй Диас не перевел глаза на Минайю, хоть и знал, что помощник смотрит на него и думает то же, что и он. А думает он, что в этих людях, как и во всех на свете, намешано и хорошего, и дурного, однако этих свирепых бойцов надобно держать в узде, ибо они ни на миг не забывают, что всем обязаны только самим себе, собственным достоинствам и тяжким ратным трудам, и, кроме гордости, иного достояния у них нет. Им недостаточно отдать приказ и мало – растолковать его суть. Поведение бойца образуется из того, чего ждут от него, – а потому следует разбередить ему душу. Поводья следует то натягивать, то ослаблять. Управлять воином, добиться от него слепого повиновения – это искусство, которое дано далеко не каждому, но лишь тому, кого остальные считают выше себя, лучшим из всех – и потому уважают. А в бранном деле доказывать, что ты именно таков, проходить через это испытание, ниспосланное Богом и устроенное людьми, надобно каждый день.

– И кровь ваша, и пот принадлежат мне, – промолвил Руй Диас сурово. – Потому что они перемешаны с моей кровью и моим потом.

Ордоньес опустил глаза. Не потому, что его убедили слова командира, – но смиряя себя привычкой к подчинению старшему. Въевшейся в кровь и плоть привычкой повиноваться. Тогда Руй Диас, поочередно оглядев каждого из своих людей – не пропустив и рыжего монашка, – изложил свой замысел. Выйти на римскую дорогу навстречу маврам, подстеречь их там и ударить из засады. Изрубить сколько доведется, освободить пленных, отбить обоз с добычей. При упоминании пленных кое-кто беспокойно затоптался на месте, а Ордоньес, хотя на этот раз не вымолвил ни слова, вновь взглянул на командира неодобрительно. И тот счел нужным разъяснить этот пункт:

– За христиан нам уже уплатил магистрат Агорбе, а потому с них нам ничего не причитается… Все прочее – скотина, деньги, утварь – целиком принадлежит нам. Если кто из мавров останется в живых, продадим в рабство.

Он помолчал, подкрепив намеренную паузу улыбкой.

– А потому убивать – убивайте, однако не слишком увлекайтесь. Пусть потаскухи, которых для них Магомет припас, еще потомятся.

Послышались смешки и грубые шуточки. Неохотно улыбнулся даже Диего Ордоньес, оценив остро́ту. Руй Диас подобрал ветку и принялся рисовать на земле, продолжая излагать свой замысел:

– Лучше будет, если каждый сейчас поймет, что ему надлежит делать, потому что в бою отдавать приказы будет некогда… Здесь оставим мулов и все лишнее под присмотром одного бойца. Все остальные, в полном вооружении, со щитами за спиной, поскачут на мавров. С этой минуты каждый будет есть и пить только то, что у него с собой. Понятно?

Бойцы выжидательно закивали. Руй Диас завершил чертеж и резко перечеркнул его из угла в угол:

– Дело надо будет решить с одного удара. Главные силы нападут на врага, сомнут его и рассеют, а другая часть, поменьше, займется обозом и пленными, чтоб их не успели перебить.

Тут он снова помедлил и оглядел всех по очереди – так, чтобы каждому казалось, будто он обращается к нему лично.

– Под страхом смерти запрещаю даже прикасаться к добыче, пока хоть один мавр будет жив и не в плену. Это всем понятно?

– Под страхом смерти, – повторил Минайя, в свою очередь обводя воинов взглядом. – Очень даже понятно.

Все, включая Ордоньеса, кивнули. Педро Бермудес, племянник и знаменщик Руя, показал на римскую дорогу:

– А ч-что будет с обоими А-альварами и их людьми?

– Думаю, они пойдут следом за мавританской колонной. По пятам за нею. Если все будет хорошо, двинутся по римской дороге.

– Они смекнут, что происходит?

Руй Диас стер рисунок и выпрямился, отряхивая руки от земли:

– Оба они – люди опытные, поднаторелые в этом деле. Уверен – сообразят, что к чему. И сумеют встретить бегущих мавров… Кто еще хочет спросить?

Таковых не нашлось. Бойцы взирали на него удовлетворенно и почтительно. Чувствуя себя в надежных руках. Для ветеранов Руй Диас был давний товарищ по оружию, хороший начальник, который к тому же был известен тем, что добычу всегда делит по справедливости. Для молодых – просто легенда. А на самом деле призвание командира в том и состоит, чтобы разработать план действий и убедить других следовать ему, даже если это и приведет их к гибели.

Руй Диас переглянулся с Минайей и снова возвысил голос:

– Вы связали свою судьбу с моей, и всего золота мира не хватит, чтобы уплатить вам этот долг. Однако все же кое-что могу вам пообещать. Мы будем сражаться и сегодня, и потом, и о нас с вами будут говорить и христиане, и агаряне. Порукой в этом будет мое слово. Враги будут проклинать наши имена, друзья – восхищаться нами и тем, что мы совершили. С Божьей помощью.

Договорив, он перекрестился. И по рядам его бойцов, склонивших головы и тоже осенивших себя знаком креста, пролетело негромкое, но дружное: «С Божьей помощью».

Монашек поднял руку, благословляя всех:

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, amen.

VI

Казалось, они едут к луне, висевшей над самым горизонтом, куда уходила римская дорога. Рассеянный свет вырывал из полумрака деревья и скалы, удлинял тени людей и лошадей. Все это придавало призрачный вид колонне, которая двигалась медленно и почти беззвучно, если не считать цоканья копыт о гладкие плиты дороги.

Руй Диас, по обыкновению, ехал впереди, со щитом за спиной, с копьем у правого стремени и луки седла, с мечом в кожаных ножнах – у левого. Исполняя собственный приказ, он надел кольчугу, набросил на голову ее капюшон, защищавший шею и затылок, а поверх натянул шлем – к неудобству такого облачения он и его люди давно привыкли. Ночная тьма часто бывает чревата неприятными неожиданностями. Если мавры по какой-то причине решат двигаться вперед, а не разбить бивак, вполне вероятно столкнуться с ними нос к носу во мраке.

Он думал (такая уж у него была обязанность – думать и предвидеть) о двоих невидимых сейчас дозорных, которых выслал вперед. Он снова отрядил лучших: Галина Барбуэса и неразлучного с ним Муньо Гарсию. И приказал соблюдать на марше все предосторожности, вслушиваться и всматриваться, чтобы не пропустить даже намека на стоянку или авангард. Это было особенно важно, потому что мавры, становясь лагерем, выставляли дальние сторожевые посты, а если двигались, высылали разъезды. В последнем случае, поскольку они считали, что римская дорога свободна до самой Корверы, Барбуэс и Гарсия смогли бы, при известном проворстве и везении, уничтожить разведчиков и тем самым ослепить отряд, идущий следом.

Филин на соседнем дереве захлопал крыльями, устремил серебряные глаза на всадника. «Добрая примета», – подумал тот. Взглянул на луну, взбиравшуюся по небосводу все выше, а затем, полуобернувшись в седле, – на конную колонну, двигавшуюся за ним. Потом поерзал немного, стараясь сесть так, чтобы подушка седла поменьше терла ранку на левой ляжке, и снова принялся всматриваться вперед – туда, где, как масло, разливалось по старым камням лунное сияние.

И оно привело ему на память другое, озарявшее стены Саморы в ту ночь, когда у него на глазах был убит в спину отважный и честолюбивый король Санчо, который попытался было вновь объединить королевство, недавно разделенное на три части по воле выжившего из ума отца. Так окончилась жизнь короля Санчо, а с нею вместе – и благополучие его друга и знаменщика Руя Диаса. И так же, как светит сейчас луна на римскую дорогу, светила она в тот день, когда вступил он на путь, что привел его в конце концов к изгнанию.

На миг Руй Диас дал волю горьким мыслям. Об утраченном и обретенном. Он служил дону Санчо с беззаветной преданностью. Юный инфант, впоследствии король, отличался нравом крутым и нетерпеливым: он презирал слабых и потому терпеть не мог своих братьев Альфонсо и Гарсию, заявляя, что у сестры Урраки мужества больше, чем у обоих, вместе взятых, – и не знал жалости к врагам. Но зато уважал отвагу и верность. Ему и самому в полной мере присущи были эти свойства, и когда он снимал перчатку и протягивал правую руку, в этом не было ни двусмысленности, ни притворства. За этого человека – инфанта, короля, природного повелителя – можно было убивать и умирать, и Руй Диас, многократно отнимая чужие жизни, очень часто готов был отдать и свою собственную. Так было, когда он, еще паж в ту пору, кинулся с одним кинжалом между королем, сброшенным с коня, и разъяренным кабаном; так было и в битве при Гольпехере, когда после атаки кастильцев и леонцев дона Альфонсо он – уже знаменщик дона Санчо – сумел спасти короля, окруженного тринадцатью всадниками, готовыми схватить его коня за узду и потащить в свой лагерь. В этот миг Руй Диас передал знамя помощнику, чтобы освободить руки, и с яростным воем ринулся на врагов – и, не имея иного подспорья, кроме коня и меча, убил или ранил двенадцать, одного обратил в бегство – и спас своего господина.

«Он в одиночку дерется с тринадцатью!» – подняв кубок с вином, ликующе объявил своим придворным дон Санчо, когда праздновали победу. На что его знаменщик, пожав плечами, ответил вполголоса: «Я дерусь с одним, государь. А если рядом оказывается второй, дерусь со вторым. А Господь, который ставит их передо мной, дарует мне присутствие духа и терпение».

Руй Диас поморщился с горечью. Да, это был настоящий король. Цельный, благородный, жизнелюбивый, надменный, воинственный. Проживи Санчо Второй подольше, он сумел бы затянуть петлю на шее мусульманских эмиратов, раздираемых вечными распрями и слабеющих с каждым днем: с покорившимися маврами он заключил бы мир в обмен на дань, а непокорных и чересчур прижимистых утопил бы в крови. Однако вмешалась судьба и привела его под стены Саморы, залитые лунным светом, подобным тому, что озаряет сейчас медленный шаг отряда. Не дал Господь. Или, по крайней мере, думал Руй Диас, слыша, как в такт лошадиному шагу постукивает меч о седло, пока не дал.

Дозорные вернулись на заре, едва лишь забрезжил первый свет дня – когда, как говорят исламские богословы, уже можно отличить белую нить от черной и, значит, начать молитву. Луна скрылась за тучами, и, как всегда в это время суток, стало холодно. Всадники спешились и, давая роздых лошадям, вели их в поводу, а в полумраке уже угадывались очертания местности, по которой шли люди и животные.

С севера на дороге появились двое всадников. Они ехали рядом, размашистой рысью – судя по тому, как стучали копыта их коней. В полутьме не понять было – возвращается ли это передовой дозор, и Руй Диас приказал Диего Ордоньесу двинуться навстречу. Тот вскочил в седло, обнажил меч и дал коню шпоры, быстро сближаясь со всадниками. И вскоре – уже шагом – вернулся с обоими.

– Мавры меньше чем в двух лигах отсюда.

Все трое спешились. Слышно было, как тяжело дышат лошади.

– Встретили их после вторых петухов, – уточнил Барбуэс. – Они сворачивали лагерь и готовились выступить. Костров не разводили, но луна была высоко – мы разглядели. Похоже, торопились.

– И еще похоже, что привал у них был недолгий, – добавил Гарсия. – Неслись во весь дух – видно, чтобы поскорее добраться до брода.

– Много их?

– Точно не скажу – не разглядеть было… Так, примерно, человек сорок.

– Я думаю, больше, – сказал Барбуэс. – И это совпадает с тем, что сказал мурабит.

– И пленные с ними?

– Уверен, что да. Близко нам было не подобраться – боялись, что заметят, – но все же видели скольких-то пеших. И вроде бы еще – скотину. И еще пару телег. Это все, конечно, сильно их задерживает. Потому они и привал сократили.

Разведчик поднял голову к небу, которое на востоке уже светлело, давая возможность разглядеть очертания ближайших деревьев. Обозначился и его орлиный профиль под стальным шлемом.

– К полудню их следует ждать здесь, сеньор.

Руй Диас в раздумье сделал несколько шагов. Он выпустил из рук поводья, но конь послушно шел за ним, дотрагиваясь губами до хозяйского плеча. Командир, напрягая зрение, осматривался вокруг, пытаясь разглядеть то, что еще скрывала ночь и что могло бы сослужить добрую службу, но в эти минуты все вокруг него было лишь зыбкой, нечеткой границей между светом и тьмой: свинцовые тучи, закрывшие луну, черные холмы в отдалении, контуры деревьев, проступающие на фоне неуклонно светлеющего неба, где уже меркли звезды.

– Половина дневного перехода, – настойчиво проговорил Барбуэс. – Не больше.

Руй Диас кивнул, продолжая всматриваться в округу. А мысленно он уже расставлял фигуры на шахматной доске войны.

– Здесь мы их и подождем, – вымолвил он наконец.

Солнце стояло уже высоко и успело раскалить доспехи, хоть всадники и попрятались в дубовой роще, в тени деревьев. Минайя, повесив шлем на луку седла, но оставшись в кольчужном капюшоне, из-под которого ручьями лил пот, оглядывал, на сколько хватало взгляда, старую римскую дорогу:

– Пора бы уж им появиться.

Сказано было спокойно и терпеливо. Без тени недовольства или волнения, хоть они и ждали мавров с рассвета. Руй Диас ничего не ответил на это. Он, как и его помощник, не сводил глаз с дороги, с минуты на минуту ожидая появления дозорных – стремительных и незаметных Барбуэса и Муньо Гарсии, – которые сообщат о приближении мавров. После третьих петухов дозорных вновь отправили на разведку на север, дав им приказ глядеть в оба, но самим на глаза не попадаться. Остальные воины стояли в сотне шагов, в лощине, делившей надвое дубовую рощицу.

– Хорошо, если мавры разжились золотом и серебром, – заметил Минайя. – Это сильно подбодрило бы наших, да и для нас с тобой не лишним было бы.

Руй Диас с сомнением качнул головой:

– Вряд ли было что взять у тех, кого они ограбили.

– Это так. Но если поскрести… И потом, в Гарсинавасе есть церковь. – Минайя злобной насмешкой скривил рот. – Или раньше была. А там уж найдется какое-нибудь распятие, потир там или еще чего…

– Дарохранительницы и прочее придется вернуть по принадлежности. В договоре, подписанном с магистратом Агорбе, значится такой пункт. Это во-первых. А во-вторых, так уж принято.

Минайя рассмеялся сквозь зубы:

– Не надо, Руй… Как будто в первый раз. Чаши, дискосы, потиры расплющить молотком да и сунуть в торока… В крайнем случае всегда можно будет свалить на мавров.

– Можно, разумеется.

– Ну ты сам знаешь… Магометане совершили святотатство.

Минайя снял с седла выдолбленную тыковку, в которой возил воду. Вытащил затычку и протянул эту флягу командиру, и тот, закинув голову, сделал глоток. Возвращая, долгим взглядом окинул своего помощника. Они хорошо знали друг друга и могли обходиться почти без слов. Вместе росли в Виваре, прыгали через заборы, разоряли птичьи гнезда, воровали с чужих огородов и дрались на деревянных мечах и копьях, лет с шести-семи учась убивать мавров. Потом они – в ту пору пажи – воевали всерьез: сперва – с арагонцами, а потом – с маврами из Сарагосы, с тех пор деля поровну все превратности военного счастья. Возвышение Руя Диаса, ставшего любимцем короля Санчо Второго, сказалось и на карьере Минайи – точно так же, как опала, постигшая обоих при короле Альфонсе Шестом. Минайя воспринял падение с безразличием, свойственным людям его происхождения и положения, которые владели тем лишь, что сумели отбить у мавров. Это они, неродовитые и неимущие дворяне, люди меча, охочие до хлеба и денег, постепенно отодвигали границу к югу, как об этом говорилось в песенке, которую часто распевали на привале, рассевшись вокруг костра:

Достатков нет? Седлай – и в стремена!

Воюй и в ус не дуй, как говорится:

Раздвинется Кастилии граница

Пред грудью боевого скакуна.

Минайя заткнул флягу пробкой и подвесил к седлу. С любопытством поглядел на своего командира:

– Чему ты улыбаешься, Руй?

– Ты упомянул про золото и серебро, и я вспомнил иудеев Бургоса.

– А-а, ну как же! – расхохотался помощник. – Славное было дело.

Было, подумал Руй Диас, но гордиться тут нечем. Но, как говорится, нужда припрет – и чёрта в оруженосцы возьмешь.

– Славное, славное, – продолжал похохатывать Минайя.

Чтобы снарядить и вооружить отряд и выступить с ним в поход, требовалось шестьсот марок золотом и серебром. За три недели до этого, сильно поиздержавшись, Руй Диас стал лагерем возле Арлансонского моста, где к этому времени уже собрались те, кто согласен был последовать за ним в изгнание. Он остро нуждался в деньгах и не знал, где найти их. Тут осенило Мартина Антолинеса – он сейчас был в Агорбе с остальным войском, – седеющего бургосца, давнего боевого товарища, который вопреки приказу короля Альфонса Шестого, рискуя навлечь на себя его гнев, грозивший потерей всего достояния, все же снабжал отряд хлебом, вином и вяленым мясом.

– Есть у меня несколько знакомых иудеев, – сказал он Рую, когда они прогуливались с ним по берегу реки и издали глядели на город, увенчанный замком на холме и колокольней собора Санта-Мария. – Их зовут Уриэль и Элеасар. Может, они сумеют помочь нашему горю… Только придется малость приврать, – добавил он.

– Малость – это сколько?

– В меру.

– Хоть иудеи, хоть нет, я слову своему не изменяю, Мартин. Ты ведь знаешь, я…

– Все знают, кто ты… – перебил его дружески Мартин. – Но ни о чем не беспокойся. Если придется нарушить слово, нарушим мое. Когда речь идет о евреях, я не столь щепетилен.

С этими словами он сделал еще несколько шагов, а Руй Диас погрузился в задумчивость. Он оглядел палатки, поставленные у реки, добровольцев, взиравших на него с гордостью и надеждой, и понял, что дело плохо. Невозможно будет справляться с этим воинством, если в кармане пусто. Они собрались под его знамя, они, как велит обычай, целовали ему руку, чтобы вместе с ним и следом за ним идти добывать себе хлеб насущный. И на нем лежит обязанность хлеб этот им дать.

– Ежели речь о том, чтобы деньгами разжиться, – со вздохом произнес он наконец, – то ложь – это военная хитрость. А ведь мы на войну идем.

– Вот и поручи это дело мне, Руй.

– Господи, прости нас…

– Простит-простит, не тревожься. Деньги-то там нужны, чтобы воевать богопротивного мавра, а потому Господь – на нашей стороне. Да и потом, такое уж у него ремесло – прощать христиан.

И затея Мартина Антолинеса, превосходно разбиравшегося в сути дела, удалась блестяще. Пользуясь именем и славой Руя Диаса, он отправил ростовщикам два железных запертых сундука, заполненных камнями и песком, и сказал, что там лежат драгоценности, дарохранительницы и прочее добро из наследства Химены, супруги Руя Диаса. Все это отдавалось в обмен на требуемую сумму с тем условием, что, если деньги не будут возвращены в оговоренный срок, заимодавцы имеют полное право распоряжаться залогом. Антолинес поставил еще одно непременное условие: поскольку донья Химена – ревностная католичка, не говоря уж о ее чисто женской щепетильности, никто из потомков Авраама не имеет права прикасаться к содержимому сундуков, тем паче что во избежание этого замочные скважины будут залиты свинцом. Все это Антолинес изложил самым естественным тоном и, что называется, глазом не моргнув и ни единым мускулом не дрогнув. Ростовщики удалились посовещаться, но уже через мгновение вернулись и сообщили, что согласны. В самом ли деле они поверили Мартину или ничего другого им не оставалось – теперь уже не важно: одиннадцать тысяч унций в монетах, которыми набили длинные мешки, перешли в руки Мартина. И таким вот манером пребывающий в рассеянии народ Израиля помог отряду Руя Диаса выступить в поход.

Галин Барбуэс и Муньо Гарсия появились из-за отрогов, скача рядом, стремя о стремя. Отпустив поводья, они пригибались ко взмыленным шеям своих коней, нещадно шпорили их. Поспешали.

– Появились! – доложили они, когда Руй Диас и Минайя выехали к ним навстречу.

– Далеко?

– Пол-лиги.

Покуда все четверо углублялись в дубовую рощу, разведчики рассказали, что мавританский отряд летит по старой римской дороге во весь опор, выслав шагов на сто вперед двадцать всадников. Остальные следуют за ними, охраняя тяжело нагруженные телеги, запряженные волами, и длинную цепочку женщин и детей – этих тоже душ двадцать.

– Мужчин среди пленных, что ли, нет?

– Ни одного, – ответил Барбуэс.

Руй Диас кивнул, ибо другого и не ждал. Мурабиты придерживались обыкновения убивать всех пленных мужского пола, начиная с мальчиков, определяя возраст по тому, есть ли уже волосы на лобке. К этому действенному способу отбора стали прибегать и христиане.

– Тяжеловооруженных видели? Много?

– Мы насчитали девятерых всадников в шлемах, кольчугах, с копьями и щитами… Ехали впереди. У прочих – мечи и луки со стрелами, на головах – тюрбаны.

– Дозорные?

– Трое. Но они едут так, чтобы отряд не терял их из виду. Держатся не дальше пятидесяти шагов.

– Больно уж они беспечны, – с подозрением заметил Минайя.

– Думают, что проход к Корвере вполне безопасен. И уверены, что разведчики, которых мы вчера там накрыли, в случае чего, оповестят их. И еще понятно, что они очень спешат.

Доехали до края лощины, где собрались готовые к бою воины. Зрелище радовало глаз. Они ждали, присев в тени или проверяя, туго ли затянуты подпруги. Шлемы, оружие и щиты пока лежали на земле или были приторочены к седлам, но все бойцы уже надели кольчуги или кожаные доспехи, и на вершине каждого древка блестел треугольный флажок. Всего, вместе с монашком, усердно насаливавшим тетиву своего арбалета, и с самим командиром отряда, здесь было тридцать два человека.

Руй Диас доехал до прогалины, остановил коня рядом со своими дружинниками и спешился. Стихли разговоры, все взоры обратились к нему в безмолвном ожидании. Юные воины, никогда прежде не бывавшие в бою, краем глаза посматривали на ветеранов, чтобы понять, как вести себя в эти минуты. Что говорить и когда молчать. Руй Диас в немногих словах, сжато и ясно, описал мавританское войско и план атаки.

– Нападем с двух сторон… Десять бойцов под командой Минайи займутся обозом, пленными и охраной. Другую часть поведу я сам, ударим по основным силам. Педро Бермудес возденет знамя, по бокам от него будут Диего Ордоньес и я… Поскачем плотно, стремя в стремя, не будет места ни для перестроений, ни для одиночного боя. Атака будет одна. Прямо в лоб, стремительно, сомкнутым строем, как я сказал, чтобы одним видом своим сразу же внести замешательство в их ряды. Понятно?

По рядам пробежал шумок, означавший согласие. Руй Диас поднял голову и, сощурившись, взглянул на солнце, поднявшееся в зенит. Стало сильно припекать, и он почувствовал, как под кольчугой и поддоспешником взмокла от пота полотняная рубашка.

– Все лишнее – оставить здесь, – продолжал он. – Включая воду. И еще раз напоминаю: под страхом смерти запрещаю собирать добычу или обшаривать поверженного врага, пока идет бой.

– П-пленных б-берем? – осведомился Педро Бермудес.

– Нет – опять же пока не кончится. Только по завершении и только тех, кто бросит оружие. Причем это относится исключительно к андалусийцам, если кто из них выживет. А мурабитам – не важно, сдаются они или нет, – пощады не давать. Всем поголовно – смерть. Ясно?.. Всем. Всех под нож.

Вокруг яростно закивали, засияли свирепыми улыбками. Никто не позабыл еще ни распятых на дверях стариков, ни изнасилованную женщину. Надо было восстановить равновесие.

– Преследовать будем? – осведомился Диего Ордоньес.

– Думаю, нужды не будет. Нанесем удар такой силы, что едва ли кто сумеет уйти. И потом, оба Альвара с десятком своих бойцов – где-то неподалеку, идут следом за маврами. Услышат, как трубят наши боевые рога, поймут, что происходит, и пришпорят коней, так что погоню можно будет оставить им.

После этих слов Руй Диас намеренно помолчал. Вести этих людей в бой, воодушевлять их и побуждать – тоже своего рода искусство. Он показал на небо:

– И помните: кто в схватке с маврами падет, в недурное место попадет… – Он взглянул на монашка, державшего в руках арбалет. – Ну-ка, святой отец, отпусти-ка нам всем грехи наши.

– Я ведь не исповедовал никого, – робко возразил тот.

– Отсюда что до рая, что до ада – одинаково. В такие дни Господь на подобные мелочи не смотрит… Дай нам, что можешь дать, пока не поздно.

Чуть замявшись, монашек положил на землю арбалет, обвязал вокруг пояса цингулум[11], отряхнул пыль с сутаны. Потом вытащил маленькое распятие.

– Покаемся в грехах, братья, – сказал он.

Закрыл глаза, закинул мокрое от пота лицо к небу и воздел над головой распятие, меж тем как Руй Диас и остальные опустились на колени, перекрестились и произнесли:

– Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae…

И, вплетя свой «аминь» в хор грубых голосов, монах открыл глаза, начертал в воздухе крест, именем Отца и Сына и Духа Святого благословляя этих в железо и кожу одетых людей.

– По коням, – сказал Руй Диас, поднявшись с колен.

Между раздавшимися в стороны воинами он направился к своему коню. Все уже были в полном вооружении: кольчуги обтягивали их тела, шлемы покрывали головы и шеи – вид у них был внушительный. На бородатых лицах, полускрытых железными кольцами капюшонов и стальными наносниками, в потускневших, лишенных выражения глазах застыло напряженное ожидание; люди мало-помалу отрешались от всего, что не имело отношения к ожидавшему их за пределами этой дубовой рощицы – к скачке, к неприятелю, к жизни и смерти. Все они были воинами и сейчас готовились править свое ремесло. И знали, во что им это обойдется. Но в этот миг мысли их были заняты только чужой кровью и грядущей добычей.

– Буду смотреть на вас, – сказал Руй Диас.

Он проходил мимо своих бойцов, повторяя снова и снова:

– Я буду смотреть на вас, ребята… Я увижу, чего вы стоите… Задайте им жару – за меня и со мной вместе… Помните – сплоховать нельзя, я смотрю на вас.

Бойцы, держа коней под уздцы, уважительно сторонились, давая ему дорогу. Одни улыбались, другие взирали на него с собачьей преданностью, самые испытанные и надежные ветераны даже осмеливались похлопать его по плечу. Все знали, что он поскачет впереди, на полкорпуса опережая Педро Бермудеса со знаменем в руках, и врубится в самую гущу мавров, как всегда это бывало. И знали, что одного они его не оставят.

Люди на войне делятся на четыре вида: одни не испытывают страха, другие стараются не показывать, что им страшно, третьи боятся, но делают, что должны, и четвертые – трусы. В его войске имелись лишь представители первых трех – прочих изгоняли, или они уходили сами, или вскоре погибали. Почти все здесь были закаленными бойцами, многократно проверенными в бою, он мог доверить им свою славу и самую жизнь. И когда люди эти убеждались, что их начальник способен на совесть делать свое дело, они готовы были идти за ним хоть в пекло.

– Помните, я буду смотреть на вас, – настойчиво повторил он.

Меж тем обе части отряда уже собрались – каждая на своем месте: Минайя со своими людьми – в лощине, те же, кому предстояло ударить на основные силы мавров, выстроились в колонну за знаменем дома Виваров. Бермудес, уже в седле, вытащил знамя из кожаного чехла, упер древко в стремя, развернул полотнище с полосой наискось по зеленому фону. Второй племянник, Фелес Гормас, тоже держался поблизости, облизывал кончиком языка потрескавшиеся губы, готовясь после приказа поднести к ним свой рог и протрубить сигнал к атаке.

Руй Диас вдел левую ногу в стремя и грузно – много железа сейчас было на нем – перенес тело на седло, поудобней устраиваясь на его гладкой кожаной подушке. Принял от Диего Ордоньеса копье и вставил конец древка в особую петлю на правом стремени. Натянул поводья, и на славу выезженный боевой конь нетерпеливо заплясал под ним, чуя близкую схватку.

– Я буду смотреть на вас! – в последний раз громогласно провозгласил Руй Диас.

Он дал коню шпоры, и тридцать два воина осенили себя крестным знамением.

VII

Руй Диас с высоты седла, спрятавшись за толстым деревом на краю дубовой рощи, мог видеть бо́льшую часть старой римской дороги. Она полого и прямо спускалась с предгорий, и от дубняка ее отделяла заросшая пустошь шириной шагов двести. На другом конце дороги на таком же расстоянии густо и высоко рос тростник. Лучшего места для засады не придумаешь. Кони, выбравшись из дубняка, успеют разогнаться, и отряд, уставив копья, на галопе врежется в ряды мавров всей своей железной тяжеловесной мощью.

Он видел, как проехали вражеские дозорные. Трое с мечами и маленькими щитами за спиной время от времени лениво посматривали налево и направо. И кажется, ничто их не беспокоило. В нескольких шагах позади двигался основной отряд.

Мавров было десятка четыре – все верхом. Кое-где поблескивала сталь доспехов, но большинство было в кожаных дублетах и в тюрбанах на голове. Многие, по обычаю мурабитов, закрывали нижнюю часть лица. И опять же по давней традиции, стремена у всех были подогнаны так, что всаднику приходилось сильно сгибать ноги в коленях; все были вооружены легко – лишь копьями, мечами и луками со стрелами в колчанах – не для рукопашного боя, а для лихого налета, когда не ждешь сопротивления. Не было ни знамени, ни значков. Двигались они быстро.

Руй Диас перевел взгляд направо. Там, за стволом толстого дуба, Фелес Гормас продолжал облизывать губы, готовясь поднести к ним боевой рог, пока висевший у него на груди. За ним, спрятанный в чаще, ожидал отряд, разделенный на две части: ближе к Рую стояли воины Диего Ордоньеса и Педро Бермудеса. Тот пока держал древко знамени у самой земли, чтобы издали было незаметно.

«Еще немного, – подумал Руй Диас, глядя на приближающуюся конницу. – Еще чуточку – и дьявол приберет своих. Я его знаю – он нетерпелив».

Помимо того что жгла и зудела язва в паху, его беспокоили и рези в животе. Он, как повелось издавна, ничего не ел сегодня. Все опытные вояки выходили в бой натощак, ибо знали: если ранят в живот, где еще переваривается пища, такие муки примешь, что на том свете сочтут, что довольно с тебя страданий на этом, и освободят тебя от скольких-то лет в чистилище. Поститься и справлять большую нужду перед боем – очень здравая предосторожность, ибо так меньше риск воспаления в том случае, если тебе в бою выпустят кишки и все их содержимое хлынет наружу. Меньше риск загнуться в муках, издохнуть как собака, корчась от боли.

Мавры уверенно и беспечно двигались вперед. Не сводя с них глаз, Руй Диас стянул перчатку и двумя пальцами вытер пот с век: казалось, вся влага, сколько ни есть ее в теле, выступила из пор, однако рот и глотка пересохли. И еще казалось, что конница мавров никогда не доберется до той черты, которую он мысленно провел поперек дороги, и не только их кони ступают все медленней, но и само время, и солнце, висящее в вышине, и треск цикад, и все мироздание со всеми своими планетами и звездами вдруг приостановили кружение над обширным пространством земли. И только сердце Руя Диаса билось учащенно, стучало в кольчугу.

Он постарался сосредоточиться на предстоящем. Все утратило значение, и уже совсем скоро мир ужмется так, что до пределов его можно будет дотянуться острием копья или меча. Еще мгновение, – подумал он, снова натягивая латную рукавицу и ероша гриву коня, меж тем как глаза его были неотрывно устремлены на противника.

Отсюда он не мог различить командира – далиля Амира Бенсура, как назвал его пленный. Руй Диас думал, что тот должен двигаться с главными силами, и потому с особым вниманием всматривался в вереницу воинов, пока не решил, что им должен быть всадник на прекрасном вороном коне и в окружении тяжеловооруженных бойцов. Всадник был в кольчуге и шлеме, обмотанном тюрбаном, который закрывал все лицо до самых глаз, и с кожаным щитом в форме сердца. Даже издали был ощутим властный напор, исходящий от него. Амир Бенсур это или кто-то другой, но у этого всадника был облик человека знатного происхождения и бойца, привыкшего побеждать.

По крайней мере, заключил Руй Диас, теперь буду знать, на кого я поскачу, уставя копье, когда Фелес затрубит в рог и подаст сигнал к атаке.

Напрягая зрение, он всмотрелся и убедился, что по плавному спуску дороги движется уже хвост колонны. Мавры и в самом деле везли с собой две колымаги, крытые парусиной и запряженные волами. Перед ними шагала цепочка пленных детей и женщин – их вели с непокрытыми головами, в силу того позорного обстоятельства, что они не были мусульманками, – под охраной нескольких конных: те подгоняли их остриями копий и плетьми. Понятно было, что мавры спешили – должно быть, потому, что не знали, сколь велик преследовавший их отряд обоих Альваров, и стремились как можно раньше, не позднее завтрашнего дня, достичь Гуадамьельского брода.

От этой мысли Руй усмехнулся. Спешка убивает, подумал он с удовлетворением. Спешка заставляет забыть про осторожность. Спешка приводит к беспечности, а на войне беспечность оборачивается гибелью. И люди теряют жизнь из-за таких вот пустяков.

Он глубоко вздохнул, чтобы утишить сердцебиение, и просунул левую руку в ремни щита, ослабив тот, что придерживал его на шее. Неприятельский отряд тем временем был уже совсем рядом с чертой, мысленно проведенной им поперек дороги.

Он снова взглянул направо. Его племянник Фелес, напряженно выпрямившись в седле и уже держа в руке рог, выпученными глазами смотрел на него из-под шлема, как смотрят на бога.

Казалось, они стоят в этой дубовой роще уже несколько суток. Но вот наконец прямо перед ними, у воображаемой черты, возникли мавры. Будто всегда тут были. Тогда Руй Диас проворно, держа поводья левой рукой, прикрытой щитом, правой высвободил из петли древко, уложил его на бедро и поперек седла. Он знал, что Фелес Гормас не сводит с него глаз, но не взглянул на него, опасаясь, что тот по неопытности истолкует это как приказ и подаст сигнал раньше времени. Не оборачиваясь, он по звуку понял, что в нескольких шагах позади него, меж деревьев, самые опытные бойцы повторили его движение и тоже взяли копья наперевес и покрепче уселись в галисийских седлах с высокими луками, для того и придуманными, чтобы поддерживать всадника в подобных сшибках.

Руй Диас еще раз глубоко вздохнул, стараясь унять дрожащую пустоту, поднимавшуюся от паха к желудку и сердцу. Ощущение было знакомое и впервые испытанное семнадцать лет назад в битве при Граусе: кастильская кавалерия атаковала арагонскую. В тот день, когда остальные триста воинов стиснули зубы, выставили копья, пришпорили коней и взмолились, чтобы Господь вывел их из этой переделки живыми, он впервые почувствовал это – казалось, что в венах бедер и живота возникает нечто похожее на тот звук, с которым клинок меча скользит по точильному камню, и звук этот порождается потаенным, едва уловимым, необъяснимым словами страхом, – это страх плоти, осознавшей свою уязвимость перед острой сталью, которая вонзится в нее, разрубит, вспорет и отправит на корм червям.

В этот миг он понял: мавры заподозрили, что в дубняке кто-то скрывается. Зазвучали голоса, кто-то стал показывать в сторону рощи, и отряд остановился едва ли не в смятении. Разведчики повернули коней и галопом вернулись к своим.

Время пришло.

Выпрямившись в седле, Руй Диас наконец встретился глазами с Фелесом Гормасом. И тот, без дальнейших приказов, сплюнул в сторону и, поднеся к губам рог, выдул протяжный хриплый звук. Руй Диас в эту самую минуту стиснул шенкелями бока своего коня, двинув его вперед.

«Пошли!» – сказал он себе, безропотно принимая неизбежное. Растворяясь всем своим существом в ощущении того, что бросается на врага и никто уже не встанет между ними.

Опять он дошел до развилки – жить или умирать. Приблизиться к неведомому берегу.

Руй Диас слегка пришпорил коня, переводя его с шага на рысь. Мельком подумал о Химене и дочерях и тотчас забыл о них. Туда, куда он направлялся, они сопровождать его не могли. Это было опасно для него – они отвлекут. Они ослабят. Они обратят его мысли к жизни, которую захочется сохранить любой ценой, а это желание – погибельно для любого воина: оно – главная препона выживанию. Когда-то, перед битвой при Граусе, один ветеран сказал ему: «Главная хитрость в нашем ремесле – признать, что ты уже покойник. Принять это обстоятельство с полным безразличием. И тогда сбросишь камень с души и бремя с плеч, уйдет тревога и будет больше шансов на то, что Господь, любящий поступать наперекор, смилуется над тобой».

Не оборачиваясь, он слышал за спиной стук копыт – сперва медленный, а потом нарастающе частый и громкий. Он знал, что все следуют за ним и оглядываться, чтобы убедиться в этом, – не только не нужно, но и оскорбительно для его воинов. В конце концов, честь отряда складывается из чести каждого его бойца.

Он снова кольнул коня шпорами, подвигался в седле, приноравливаясь к рыси. Все внимание его было обращено туда, где посреди неприятельской колонны рвал поводья всадник на вороном коне, вокруг которого мельтешила свита. Надо было использовать благоприятный момент их первоначального замешательства, смять мавров прежде, чем, опомнившись, они успеют перестроиться для отражения атаки или броситься наутек. И Руй Диас пустил коня в галоп, поплотнее уперся ногами в стремена, крепче сжал ремни щита и под мышкой правой руки – ясеневое древко копья в семь локтей длиной, под наконечником которого пламенел флажок. Быстро оглянувшись, отметил, что слева, отставая на полкорпуса, скачет Педро Бермудес, развевая над собой знамя, а бок о бок с ним – Диего Ордоньес; а справа, в отдалении, вот-вот ударит в хвост вражеской колонны Минайя со своими бойцами.

За спиной у Руя Диаса Фелес Гормас трубил в свой рог так остервенело, словно в буквальном смысле хотел излить через него душу.

Мавры были уже в двадцати шагах, и расстояние сокращалось с каждым махом лошади. Уже можно было различить полускрытые под тюрбанами лица. Одни поворачивали коней, готовясь броситься прочь, другие обнажали клинки, натягивали луки, опускали копья, меж тем как их предводитель упорно пытался выстроить своих людей для отпора. Руй Диас нацелил на него острие копья, управляя лошадью не столько поводьями, сколько шенкелями, чтобы дать больше свободы руке, державшей щит, слегка откинулся в седле, – так можно было хоть отчасти смягчить силу удара при сшибке с противником. Под копытами лошадей содрогалась земля. Пущенная почти наугад стрела прожужжала у виска, чуть задев шлем.

– Сантьяго! – закричал Руй Диас. – Кастилия и Сантьяго!

И по рядам всадников, скакавших следом, непреложный как гром небесный, прокатился боевой клич.

В рукопашной схватке расчеты не действуют. Если началась она, затуманенный разум уступает место чувству и вере в удачу. В ход идут навыки, доведенные до совершенства, и безотчетное стремление убить противника и остаться в живых самому. Бойцы, спаянные повиновением, начинают бой вместе, а потом каждый сражается в одиночку, рассыпая и отражая удары. Каждый наносит раны, каждый страдает от них, каждый остается наедине со своим страхом и со своей доблестью, как учат старинные наставления. Так происходит, пока кипит схватка. И только когда она завершится, ты – если выжил – сможешь поглядеть по сторонам и обрести способность видеть все в совокупности. И понять, победил ты или проиграл.

Руй Диас лишился рассудка в тот миг, когда сломал копье, вонзенное в грудь мавра, который заслонил собой всадника на вороном жеребце. От удара ныла рука. Теперь, выбив мавра из седла, он мог только наносить и отбивать удары – убивать и выживать.

Он вытащил меч, плотнее прикрылся щитом и, направив коня в гущу схватки, принялся рубить направо и налево, прокладывая себе путь. Вокруг суматошно мелькали смуглые бородатые лица под тюрбанами, сверкали черные глаза, слышались крики, звон и лязг оружия, жужжали стрелы, ржали ошалевшие кони. Потоки крови заливали лезвие его меча, щит, лицо, руки. Снова звуки ударов, и сталь, наткнувшись на сталь, рассыпает искры.

Руй Диас стиснул челюсти, напряг все мышцы, увидев, как опускается над ним кривое лезвие, дернул головой, чтобы оно пришлось по шлему вскользь. От удара на миг помутилось в голове, но он понял, что не ранен, и взмахом меча отсек напавшему руку по самое плечо. Отрубленная рука, все еще сжимавшая эфес, упала на холку лошади кого-то из кастильцев, и тот кончиком своего меча отшвырнул обрубок подальше. Мавр побелел, глаза у него закатились, и он припал к шее коня, а тот в несколько скачков вынес его из боя. Руй Диас, вонзив шпоры в уже опененные бока своего коня, добрался наконец до всадника на вороном. До Амира Бенсура, если предводителем мавров и вправду был он.

Руй Диас не увидел ничего примечательного: смуглое лицо с темными глазами под тюрбаном, окрученным поверх остроконечного шлема. Кольчужный нагрудник до пояса, длинный прямой меч. При виде противника мурабит покрепче уперся в стремена, поднял кожаный щит и, нацелившись в голову коня, снизу нанес удар, который, достигни он цели, свалил бы его наземь. Но добрый конь Диаса, на славу выезженный и взлелеянный для войны, повинуясь каждому движению своего седока, проворно отпрянул в сторону – ровно настолько, чтобы рубящий удар пришелся в пустоту.

Руй Диас ударил противника, проносясь мимо, потом дернул поводья, развернулся и стал вертеться вокруг мавра, упорно пытаясь достать его, а тот отбивался, делал выпад за выпадом, но острие меча попадало в щит и кольчугу, не пробивая их. Наконец Руй Диас улучил момент, привстал в седле и страшным ударом сверху вниз разрубил щит мурабита и при этом задел шею его коня. Вороной жеребец жалобно заржал, взвился на дыбы. Мавр повернул его и поскакал прочь.

Руй Диас бросился вдогонку. Обернувшись на скаку, он, пока шпорил коня, успел беглым, но зорким взглядом окинуть поле битвы: мешанину людей и лошадей, клубы пыли, где взблескивали клинки и слышались крики боли и ярости убитых и раненых – эти на четвереньках выползали из гущи боя, чтобы не попасть под копыта. Смотрел лишь мгновение, поскольку все внимание его было приковано к беглецу. Не будь вороной жеребец мавра, вооруженного легче, нежели его преследователь, ранен, он донес бы седока до зарослей тростника, но теперь выбился из сил, шея его сильно кровоточила, и потому Руй Диас без труда настиг его и, зайдя слева, несколько раз ударил мавра мечом – на шлеме появились вмятины, от соприкосновения с кольчугой полетели искры.

Кланг-кланг – с таким звуком ударялась сталь о сталь. Кланг-кланг-кланг.

Мавр защищался отважно, отвечал ударом на удар, но и сам он, и конь его обессилели. Кроме того, он оказался справа от противника, и ему было неудобно отбиваться. С диким отчаянным криком он сделал выпад, меч скользнул по кольчуге кастильца, но, вероятно, у него болела рука, ибо занести клинок для нового удара он не успел. Или же он вконец изнемог.

В этот миг Руй Диас и поразил его в шею.

Резкий металлический звук – это задрожал клинок меча – перешел в приглушенный и мягкий: это острие пронизало кольчугу.

Выпад достиг цели.

Мавр, припавший к холке своего вороного, выпустил из руки оружие, тюрбан его размотался, из носа хлынула кровь, взгляд помутился, как бывает, когда от неимоверной усталости все становится безразлично. Руй Диас, дернув повод, повернул коня и яростным ударом сбоку отсек мавру голову.

Потирая ноющую руку, он шагом возвращался на старую римскую дорогу. Бой был окончен. Бродили кони без седоков; кастильцы добивали тех мавров, что еще сопротивлялись. Прочие бросали оружие и просили пощады. Те, кто пытался спастись в тростниковых зарослях, добраться до них не успели; тех, кто бросился назад, встретили на дороге и изрубили немногочисленные воины двух Альваров: они сейчас на рысях приближались к основному отряду и с горделивым ликованием показывали окровавленные клинки своих мечей и острия копий.

Диего Ордоньес со своими людьми охранял обоз с добычей и пленных, громко кричавших от радости, пока их развязывали.

– Вроде бы ни один не ушел, – доложил Минайя.

Он подъехал вплотную. Усталая улыбка, изрубленный щит у седла, чужая кровь запеклась на бороде, в крови по локоть и рука, все еще сжимавшая меч.

– Славное вышло побоище, сеньор Руй Диас.

– Да, недурное.

Минайя поглядел на труп мавра, лежавший у тростниковых зарослей. Вороной жеребец, не устояв на ногах, тоже повалился наземь и теперь лишь поднимал голову и слабо, страдальчески ржал.

– Этот был их предводитель?

– Кажется, этот.

Минайя показал мечом: кастильцы потеряли троих убитыми и пятерых ранеными в обмен на два десятка мавров, выложенных сейчас длинными рядами. Победители уже обшарили трупы, забрав все мало-мальски ценное. Рядом с убитыми кастильцами стоял на коленях рыжий монашек в окровавленной сутане, с арбалетом за спиной и бормотал латинские слова, молитвой провожая павших в дальнюю дорогу.

– У нас погибли, – сообщил Минайя, – мой двоюродный брат Диего Мартинес и еще один парень из нашего Вивара – Педро Гарсидиас. И Нуньо Бернальдес, кривой астуриец… Раненые – не тяжелые.

– Сочувствую твоей потере…

Минайя уныло кивнул:

– Да, черт возьми… Жалко. Хороший был парень. Такая ему, значит, доля сегодня выпала.

Руй Диас снял шлем и откинул назад кольчужный капюшон, кольца которого отпечатались на лбу и на влажной от пота куфии.

– Все же расклад в нашу пользу. И добыча наша.

– Что делать с пленными?

Руй Диас поглядел туда, где на широких истертых плитах старой римской дороги на коленях, со связанными за спиной руками стояли уцелевшие в бою мавры, под свирепыми взглядами победителей ожидая решения своей участи.

– Агарян – заковать в цепи, мурабитам – перерезать глотки, всем убитым – отрубить головы.

– Выйдет чуть не сорок штук, если считать с теми, кого убили в Корвере.

– Рассовать по мешкам. Отвезем в Агорбе и там же продадим мавров, оставшихся в живых.

– А добыча?

– Золото и серебро себе оставим. И лошадей тоже.

– Черт возьми, это по-нашему… Узнаю моего сеньора.

– Пошевеливайся, Минайя.

Тот отдал отрывистое приказание, и воины начали отбирать и убивать. Неумолимые кастильцы во главе с Диего Ордоньесом осматривали пленных и тех, у кого оказывалась мурабитская татуировка, отводили в сторонку, снова ставили на колени и, ухватив за волосы, запрокидывали им голову, как скотине, чтобы удобней было полоснуть по горлу ножом. Отойдя от горячки боя, они убивали уже без ненависти, обстоятельно и последовательно – одного за другим. Рутина победы.

«Аллах акбар!» – успевали выкрикнуть приносимые в жертву мавры. Почти все они приняли смерть с достоинством, как подобает истинным правоверным.

– Мрази, – сплюнул Диего Ордоньес.

Заминка вышла с молоденьким веснушчатым мавром, который никак не давался ножу. От ужаса глаза его почти вылезли из орбит. У него было сломано бедро, из раны торчали осколки кости, однако он хотел жить. И выглядел совсем мальчишкой, так что кое-кто из кастильцев засомневался. Но подошедший Ордоньес задрал его бурнус и убедился, что паренек достиг половой зрелости. Пока ему не перерезали глотку, он продолжал биться и пронзительно вопить.

И вот с мягким глухим стуком упало наземь последнее тело. Всего казнили девятерых. После этого за дело взялись двое с боевыми топорами. Хрясь, хрясь. Отрубленные головы сложили кучей; по земле разлилась кровяная лужа, своим сладковатым запахом тотчас приманившая целые полчища мух.

Руй Диас, бросив поводья, шагом объезжал поле недавнего боя, считал выживших андалусийцев. В ужасе от того, как обошлись с их товарищами, они ожидали, что их постигнет та же участь. Плакали, стенали, молили о пощаде. Их было всего шестеро: жители приграничья, по виду – из простонародья, увязавшиеся за мурабитами потому, что терять им было нечего, а возможность кое-что приобрести имелась. Все – молодые, крепкие. Если продать их в рабство в Агорбе, можно выручить недурные деньги.

– Не тряситесь, – говорил им Минайя. – Успокойтесь, не скулите, будете жить. Наш командир прощает вас и дарует вам жизнь. Живите.

Мавры наконец поняли и пали ниц перед конем Руя Диаса, наперебой благодаря кастильского вождя за его великодушие.

– Сиди, Сиди, – восклицали они.

Диего Ордоньес рассмеялся с жестоким удовлетворением. Тыльной стороной руки вытер с лица кровь.

– Они называют тебя господином, Руй. Слышишь? Своим господином.

Часть вторая. Город

I

«Оборванцы», сказал тогда Беренгер Рамон II, сказал негромко, но отчетливо – так, чтобы Руй Диас расслышал. И таким тоном, что слово это отозвалось безмолвными улыбками на лицах придворных, сопровождавших графа.

Оборванцы.

Он вовсе не хотел их обидеть, он всего лишь определил их наружность, однако прозвучало это сомнительно. Даже графский сокольничий, державший птицу на затянутой в перчатку руке, усмехнулся криво и пренебрежительно, когда сравнил изящные башмаки франкских рыцарей с сапогами из грубой кожи, к тому же щедро смазанной салом, в которых явились ко двору Руй Диас и Минайя Альвар Фаньес.

Оборванцы, говорили улыбочки придворных.

Конечно, он был прав. В отличие от Беренгера Рамона и его приближенных в изысканных колетах, оба кастильца словно собрались на войну – они были в кожаных поддоспешниках и хоть, разумеется, без кольчуг, но с мечами на боку, с кинжалами у пояса, в сапогах со шпорами. И с ног до головы – в густой пыли, поскольку, оставив свое маленькое войско, проскакали в сопровождении посланного за ними гонца больше лиги до предместий Аграмуна, где находилась ставка графа Барселонского. Он принял их после недолгого ожидания, извинившись тем, что недавно вернулся с охоты и должен был привести себя в порядок, – и по тому, как держал себя, видно было, что любопытство в нем сильнее учтивости. Отстегнув меч, граф сидел в своем шатре на раскладном стуле, в окружении приближенных, с кубком вина в руке. Предложил вина и гостям, а вот присесть не пригласил.

– Да не трудитесь, я знаю вашу историю, – прервал он Руя Диаса, начавшего было рассказывать о своем изгнании. – Слухи доходят быстро и проникают повсюду – добрались и до наших мест. Знаю, как дерзко вы повели себя с Альфонсом и обо всем прочем.

Граф был еще молод и оттого – чересчур самоуверен и высокомерен. Высокий и статный, с золотисто-рыжей бородкой и подвитыми усами. Светлоглазый, как большинство северян. С толстой золотой цепью на шее. Манеры у него были одновременно властные и томные и ясно, с первого взгляда, давали понять, что в здешних краях сразу и непосредственно после Господа Бога идет он, Беренгер Рамон II. Ему, взращенному в лоне верховной власти и предназначенному для нее, графство Барселонское досталось по наследству пополам с братом-близнецом, которого, впрочем, не так давно по его приказу убили, чтобы не мозолил глаза и пейзаж не портил. Он был владельцем и владыкой всех окрестных земель, и мавританский король Лериды откупался от него данью.

– Чему обязан честью вашего посещения?

Обучен на славу, подумал Руй Диас, убеждаясь, что граф умеет произнести даже самые учтивые обороты таким тоном, что они будут звучат пренебрежительно. И слово «честь» повисло в воздухе, суматошно заметалось под сводом шатра. На этот раз никто не улыбнулся, но выражение графского лица меняло и опровергало смысл произносимого.

Руй Диас посмотрел по сторонам. Увидел на лицах ожидание. Покосился на Минайю – а тот на него – и снова взглянул на графа.

– У меня под началом отряд добрых воинов, – сказал он бесхитростно.

– Мы слышали об этом. И сколько же их?

– Почти двести копий, если считать последние поступления… Стоят лагерем в двух дневных переходах отсюда, на границе.

– Из Кастилии, мне говорили, отряд вышел малочисленней?

– За эти три месяца ко мне прибилось немало народу.

Граф, выжидая, сделал глоток. Заметно было, что он явно наслаждается своим молчанием.

– Но я так и не услышал, чему мы обязаны вашему появлению здесь, – произнес он наконец, утерев губы. – Здесь, в наших владениях.

Он выделил слово «наших», тоже прозвучавшее с ледяной надменностью. Во владениях, имелось в виду, почти граничивших с графством Тулуза, герцогством Гасконь, маркизатом Готия, где правили такие же франкские государи, как он, северяне, люди, равные ему. Это был другой мир – наследие, которое оставил своим потомкам дедушка Шарлемань[12]. Ничего общего с запыленными кастильцами, неотесанными арагонцами, вероломными сарацинами. Со всем этим южным сбродом.

– Так и не услышал, – повторил он.

Руй Диас пожал плечами:

– Мы – войско без сеньора.

– И?

– И это нехорошо.

Последовала новая намеренная пауза. Беренгер Рамон рассматривал вино в своем кубке, словно что-то в нем его не устраивало.

– Вы хотите поступить ко мне на службу, Руй Диас?

– Да.

Миг спустя граф не глядя протянул кубок одному из придворных, и тот принял его.

– А что мне делать с вашими двумястами копий?

– У вас идут распри с христианским государем Арагона и с мавританскими королями Лериды, Сарагосы и Валенсии.

Граф вялым взмахом руки указал на свой меч, лежавший поблизости на бархатной подушке, словно часть священнического облачения. Это было оружие из стали знаменитого закала, которое в Барселонском графстве переходило от отца к сыну. Звали его Тусона или Тисона.

– Для этого у меня есть свой собственный меч и свои собственные воины.

– Двести опытных бойцов никогда лишними не бывают.

Граф неожиданно улыбнулся – так, словно в голову ему вдруг пришла забавная мысль:

– И потом, у меня иногда бывают нелады и с королем Кастилии.

Руй Диас остался бесстрастен и невозмутим – ни один мускул не дрогнул на его лице. Он чувствовал на себе встревоженный взгляд Минайи. И очень спокойно протянул ему, подражая графу, свой кубок, после чего засунул большие пальцы за пояс.

– Он – единственный, с кем я не могу сражаться.

Лицо графа исказилось недоброй гримасой.

– Почему? Он изгнал вас из пределов своего королевства. И значит, по старинному обычаю, вы вольны служить кому угодно. И с кем угодно драться.

– Только не с ним. Если он изгнал меня, то потому, что имел на это право. Он – мой государь.

– Это нигде не записано.

– Не записано, но запечатлено.

– Вот как? И где же?

– У меня в душе.

Граф мгновение молча рассматривал его.

– Я знаю, как складывалась ваша жизнь, Руй Диас, – сказал он наконец. – И хорошо осведомлен, каким вы пользуетесь… хм… признанием… – Он чуть замялся перед тем, как произнести последнее слово. – Прежде чем принять вас, я собрал сведения о том, кто вы такой, и пришел к выводу, что человека подобного рода на службу себе не возьму. Если только вы не…

Приняв лукавый вид, он намеренно осекся, словно предоставляя собеседнику право угадать невысказанное.

– Если только – что, сеньор?

– Если только не поклянетесь мне в безоговорочной верности. И в том, что выполните беспрекословно любой мой приказ.

Руй Диас понял, что сейчас было высказано главное.

– Включая Кастилию?

– Кастилию и Леон, разумеется. Честолюбивые замыслы Альфонса рано или поздно столкнутся с моими… Вопрос времени.

Казалось, Руй Диас обдумывает слова графа. Потом он покачал головой:

– Нет, этого я сделать не могу.

– Почему?

– Сами знаете почему, сеньор. Это запятнает мое доброе имя.

– Ваше имя чего-то стоит лишь на границе, а здесь – грош цена ему.

Руй Диас в ответ лишь поджал губы. Сдержался. Не стоит говорить ничего такого, о чем немедленно пожалеешь. Не то место, и время не то.

– Может быть, – выговорил он наконец. – Однако доброе имя – это единственное мое достояние. Что касается моей верности…

Граф вскинул руку.

– Если вам и вашим людям плачу я, – перебил он резко, – то и верность вы обязаны хранить только мне.

Руй Диас обернулся к Минайе. Помощник, держа в каждой руке по кубку, хмурился и смотрел предостерегающе. «Остерегись, – прочел Руй Диас на его лице. – Забудь на полчаса, кто мы такие, а не то нас с тобой мигом вздернут».

Тем не менее он решил предпринять последнюю попытку. Слишком уж много стояло на кону, и надо было сделать все, что в его силах, испробовать все способы, чтобы потом не пришлось упрекать себя. Двести человек зависят от его умения снискать им хлеб насущный.

– Всякое может случиться, сеньор, – сказал он. – Посмотрите, на что способны мои бойцы… Пошлите нас против мавров, если хотите. Или против арагонцев и наваррцев. Только не против моего короля.

– У тебя больше нет короля, Руй Диас.

Резкий и нежданный переход на «ты» был оскорбителен, как пощечина, и Руй Диас почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Только монарх имел право так обращаться к нему – монарх или священнослужитель во время совершения обряда или таинства. А сейчас перед ним был всего лишь граф Барселонский. Безотчетным движением Руй Диас положил левую руку на «яблоко» меча. А отчет в этом отдал себе, лишь когда увидел, как заметившие это придворные встрепенулись в тревоге, метнулись между ним и графом. И Господь свидетель, у них были основания встревожиться. Будь на месте Рамона еще кто-нибудь, он зарубил бы его на месте.

– Как видишь, говорить тут особо не о чем, – сказал граф.

Спокойно и властно он отстранил придворных, показывая, что ни один человек – вооруженный или безоружный – не способен устрашить его.

– Мне ты не нужен, – продолжал он. – Попробуй предложить свои услуги маврам, или наваррцам, или арагонцам, хотя я сомневаюсь, что они – особенно последние – примут тебя с распростертыми объятьями. Они, наверно, еще не забыли, что при Граусе ты убил их короля.

Он поднялся со стула, словно наскучив этой беседой.

– Можешь попытать счастья и в чужих краях. Папа Григорий собирает войско в поход на Святую Землю, чтобы освободить гроб господень и вернуть святыню христианам. – Эти слова граф сопроводил саркастической усмешкой. – Чем плохо это предприятие?.. Жаль только, что Византия и Иерусалим далековато.

Он в последний раз сверху вниз оглядел Руя. Остановившись взглядом – дольше, чем это было нужно, – на его сапогах для верховой езды, густо намазанных салом. И с притворным преувеличенным ужасом вскинул брови, что снова вызвало улыбки на лицах приближенных.

– Короче говоря, твои две сотни копейщиков кто-нибудь да наймет. А у меня свои есть.

И с этими словами, произнесенными пренебрежительно и свысока, граф Барселонский показал посетителям спину.

Лицо Руя Диаса вспыхнуло.

Минайя, опираясь одной рукой о круп своего коня, повернулся в седле, чтобы окинуть мрачным взглядом стены Аграмуна, оставшиеся позади: буроватая линия крепостных стен окружала холм, на котором высились башня и колокольня. Заходящее солнце светило в лицо двум всадникам.

– Франки эти… Изнеженные хуже баб, – проворчал он.

– Не скажи, – улыбнулся Руй Диас. – Если уж дерутся, то дерутся здорово.

– Хотел бы я их увидеть перед нашими копьями.

– Может, еще увидишь. Жизнь вьется прихотливо.

– Что же, бог даст, еще встретимся. – Минайя двумя пальцами прикоснулся к горлу. – Меня прямо пронзило, когда он сказал «оборванцы»… Все равно что в лицо плюнуть.

– Он был в своих владениях и в своем праве.

– Ты – Сид Руй Диас, а не какой-нибудь вшивый бродяга. Вот уже два месяца все приграничье о тебе только и говорит – о незваных гостях и о нашем ответном визите.

При этих словах на лице Руя Диаса вновь всплыла улыбка.

– Дело было славное. Отличный вышел набег.

– Да уж… Удачно получилось.

Еще бы не удачно. После боя на римской дороге они продали в Агорбе рабов, лошадей и прочую добычу и вторглись в пределы области Толедо, где в продолжение двух недель грабили, жгли, разрушали все, что попадало под руку, пройдя огнем и мечом до самой Бриуэги. Захватив тридцать мужчин, женщин и детей и полсотни голов скота, вброд перешли Гуадамьель и вернулись.

– А вот с королями и графами нам не везет, – вздохнул Руй Диас.

Минайя снова оглядел далекий уже Аграмун.

– Совсем не везет, твоя правда. – Он сплюнул. – Одни нас изгоняют, другие оскорбляют. И уж не знаю, что хуже.

– Всему свое время. И помни, что терпение – это добродетель.

– Особенно – при нашем ремесле.

– Ну да.

Какое-то время они ехали молча. Минайя время от времени искоса поглядывал на Руя Диаса и наконец спросил:

– Придумал, что будем делать?

– Думаю.

Минайя взглянул на него недоверчиво:

– Я слишком давно тебя знаю… Наверняка что-нибудь уже припас.

Руй Диас не ответил. Он ехал, бросив поводья, и внимательно смотрел по сторонам. Ни на что не отвлекаясь, наблюдал обстановку, и Минайя хорошо знал это. Всякий раз, как Руй Диас оказывался в чистом поле, он едва ли не безотчетно примечал все особенности местности, все ее изгибы и складки, всё, что могло бы пригодиться или, напротив, подвести. Он делал это ненамеренно, а неосознанно, машинально, подобно тому как столяр, еще не начав обтесывать деревяшку, видит в ней изделие, или как священник определяет ликование или осуждение по вздохам прихожан. Его взгляд был наметан войной и для войны предназначен. Это был орлиный взор природного вождя. Этот кастильский идальго, оглядываясь вокруг, видел не то же, что все остальные.

– Двести человек нуждаются в отдыхе и в пропитании, – сказал Минайя. – И в том, чтобы им заплатили жалованье и выделили их часть добычи… и еще по возможности – в женщинах. Иначе они выйдут из повиновения.

– Наши люди – из другого теста, – рассеянно заметил Руй Диас. – Потерпят.

– Да, это так или, по крайней мере, хотелось бы, чтоб было так… Большинство пришло к тебе не денег ради. Однако они – люди. А пятина, которую ты отсылаешь королю, уменьшает их долю. – В глазах Минайи мелькнула укоризна. – Альфонсо берет, а нам даже спасибо не говорит.

Добрались до неказистого деревянного мостика – просто несколько досок, положенных на камни и позволявших перебраться на другой берег. Прежде чем перейти, завели коней по колено в воду и напоили их.

– Нам нужно что-то надежное, постоянное, – настаивал Минайя. – Договориться бы с кем-нибудь, кто зимой пустил бы нас под крышу и дал бы похлебать горячего… Да вся беда в том, что, если отпали кастильцы, франки и наваррцы с арагонцами, нам и посвататься теперь не к кому.

– Иными словами, христиан не осталось.

Минайя вдруг устремил на командира пытливый взгляд:

– Это ты всерьез?

– Серьезней некуда.

– Что ты придумал?

Руй Диас не ответил. Потянув вбок повод, он вывел коня из воды и направил его к мосточку. Минайя тронул свою лошадь шпорой и двинулся следом.

– Когда ты вот так молчишь, мне жутко делается, – сообщил он. – И когда лицо у тебя такое, как сейчас.

Руй Диас рассмеялся:

– Какое «такое»?

– Как у кота, который только что достал из клетки птичку и сожрал ее.

Они осторожно проехали по шаткому мостику. Копыта коней неуверенно ступали по сгнившим доскам настила.

– Неужто к маврам? – осведомился Минайя.

– В первый раз, что ли? – пожал плечами Руй Диас.

– Черт возьми. С тобой не соскучишься.

– Да.

И в эту ночь ему не спалось.

Постель – покрытая попоной охапка соломы под сводом палатки – была жесткой и неудобной, но он к этому давно привык. Спать не давали мысли, которые то появлялись, то пропадали. Обычно он умел выстраивать их в строгом, даже педантичном порядке, отбрасывая лишние и вздорные, в ожидании сна сосредотачиваясь на чем-то приятном. Впрочем, по-разному бывало – ночь на ночь не приходится. Эта вот вышла какой-то смутной. Не впервые, опять же.

Двести копий, думал он, ворочаясь с боку на бок в темноте. Двести человек доверились ему в надежде заработать на пропитание, и он чувствовал свою ответственность за них. Судьба, посланная ему Господом, – а нет такой судьбы, ни счастливой, ни злосчастной, которая не зависела бы от того, кому она досталась, – потащит за собой и судьбы всех его воинов. К добру или к худу, но его удачи или промахи определят их ближайшее будущее.

Два эти слова – «удачи» и «промахи» – упрямо и назойливо стучали у него в голове, исчезали и возникали вновь. Очень трудно наметить верное направление, когда маешься бессонницей, а ночь так легко дает разгуляться тягостным мыслям, страхам, смутным, как призраки, образам.

«…кто зимой пустил бы нас под крышу и дал бы похлебать горячего», – вспомнились ему слова Минайи.

На самом деле больше ничего и не надо. Но, видит бог, это немало.

Двести преданностей, двести жизней.

Покуда он тщетно пытался выбросить из головы эти мысли – не помогла и молитва, – до него издали донесся голос часового, сообщавшего напарнику, что, должно быть, уже пропели вторые петухи и, значит, до рассвета осталось часа три. Руй Диас попробовал сменить позу, улечься поудобнее, но теперь заболело левое колено. Боль была колющая – не слишком сильная, но постоянная. Давняя рана, неизменно напоминавшая о себе в ненастную погоду или когда он слишком долго не двигал ногой.

Чтобы отвлечься, он принялся вспоминать, как получил эту рану: в ту пору Альфонсо и Санчо оспаривали друг у друга отцовское наследство, и под Гольпехерой войско леонцев, усиленное арагонцами, наваррцами и дружественными маврами из халифатов Кордовы и Толедо, сильно потрепали кастильцев. Сам Санчо отстал от своих и непременно попал бы в плен к тринадцати всадникам, если бы не его знаменщик, который убил двенадцать врагов, получив взамен один-единственный удар копьем в колено. Рана была не слишком тяжелой и не помешала Рую Диасу в тот же вечер возглавить атаку на войско Альфонсо, праздновавшего победу в Каррионе. Пустив вперед людей из Вивара, кастильцы незаметно – благо было уже темно и шел дождь – вброд перешли реку Сеа и смяли воинов леонского короля. Сам Альфонсо, разбитый и плененный, был отправлен в монастырь, откуда впоследствии бежал, найдя убежище у мавров в Толедо.

Почти десятилетие отмерила жизнь после всего этого. Побежденный при Гольпехере Альфонсо, которого сам же Руй Диас едва упас от гнева Санчо, сгоряча собиравшегося тут же, на месте, обезглавить брата, – ныне властвует над Кастилией и Леоном. А короля Санчо нет на свете. А бургосский идальго, тот, что, припадая на раненую, обильно кровоточащую ногу, бросился между ними с мечом в руке и не допустил казни – подумать только, за один день он спас жизнь двум королям, – стал изгнанником и вот лежит под парусиновым сводом палатки, не в силах уснуть, и гадает о том, что же будет дальше с ним самим и с воинами, последовавшими за ним в изгнание.

Жизнь, случай, дьявол или еще кто – может быть, и сам Господь Бог, думал Руй Диас, – шутят, конечно, весьма своеобразные шутки.

Уснуть так и не получалось, он опоясался кинжалом, закутался в попону, накинул капюшон и вышел наружу, под звездное небо.

Было холодно.

Бивак представлял собой несколько палаток, приютивших тех, кто некогда позволил себе роскошь обзавестись ими, тогда как все остальные спали на голой земле, в телегах или примостившись у догоревших уже к этому времени костров. Лишь один костер полыхал вовсю, и вокруг него бодрствовали человек десять с оружием – они поглядывали на часовых и берегли покой остальных бойцов. С того дня, как они оказались в здешних неспокойных местах – в приграничье между франкскими графствами, королевством Наварры и Арагона и мусульманской Леридой, – Руй Диас, не доверяя ни маврам, ни христианам, установил такой порядок, чтобы внезапный ночной налет не застал спящих врасплох.

Руй Диас направился к костру. Красноватое пламя со спины подсвечивало фигуры сидевших вокруг. И с каждым его шагом слышней становился голос Галина Барбуэса, напевавшего песенку, которая была в ходу у него на родине:

Кто в бою себя покажет слабым,

Мало радости доставит бабам.

Песенка напомнила ему о другом. Он невольно и неизбежно подумал о своей жене Химене. Воскресли в памяти ее белокожее податливое тело, ее губы. Ее большие миндалевидные глаза – серые, как дожди в горах Астурии. Эти мысли, напомнившие о разлуке, не то что бередили, а просто рвали душу. Томили невыносимой печалью. И нечем было унять ее. Он был уверен, что женщины определенного сорта, которые иногда сопровождали его войско, или мавританки, предлагавшие себя, – он отвергал их не потому, что не испытывал плотского желания, а чтобы не уронить себя в глазах своих воинов, – не сумели бы утишить его тоски по жене. Слишком долго он был в разлуке с нею и с дочками. Слишком давно не грелся у семейного очага.

Если уж говорить о привязанностях, то война – это страна одиноких мужчин.

– Кто идет?

Из темноты внезапно вынырнула тень, красноватый отблеск заиграл на стали оружия. Это дозорный заступил ему путь. В хрипловатом голосе звучал испуг.

– Кастилия, – ответил Руй Диас.

– Пароль?

– Христос и Калатаюд.

Тень безмолвно растворилась во мраке. Руй Диас двинулся дальше, дошел до тех, кто в кружок сидел у костра. Подойдя, откинул капюшон, присел на корточки рядом с остальными, протянул руки к огню. Увидев его, Галин Барбуэс оборвал свою песенку. Кое-кто шевельнулся, обозначая намерение встать.

– Все по-прежнему, Сид.

Все войско так называло его после боя с маврами Амира Бенсура, и он охотно позволял это. Ибо считал – так упрочиваются узы, крепнет его легенда, и это полезно в их положении, ибо сейчас, как никогда, важны гордость, верность, сплоченность. Как же не следовать за тем, кого даже мавры называют «господином». В конце концов, владеть мечом и копьем добычи ради – это лишь часть военного ремесла. За семнадцать лет боев и походов Руй Диас вывел это для себя непреложно.

Кто-то протянул ему бурдюк с вином, и все в почтительном молчании смотрели, как командир подносит его к губам.

Среди сидевших у костра были и совсем юные, но у большинства лица были обросшие бородами, с грубыми чертами, выдубленные солнцем, стужей, пылью. По выжидательному молчанию Руй Диас понял, что итоги встречи с графом Барселонским уже всем известны. Что же, рано или поздно так и должно было случиться. А потому лучше не выжидать, а начать по собственному почину. Пресечь кривотолки.

– Франки нас взять не захотели, – сообщил он беззаботно и с улыбкой. – Не нравимся мы им, не годимся.

Бойцы хмуро переглянулись. Галин Барбуэс скорчил гримасу, означавшую, надо полагать: «Что я говорил». Потом повернулся к командиру и принял из его рук мех с вином.

– И что же нам теперь остается? – осведомился он.

Руй Диас движением кисти обозначил полное безразличие. И продолжал самоуверенно улыбаться, надеясь, что все эту улыбку заметят.

– Есть несколько путей.

А каких именно – не объяснил. Все внимали ему так, словно ожидали, что его уста изрекут откровение.

– Наварра и Арагон? – наконец отважился один ветеран.

Руй Диас окинул его ничего не выражающим взглядом:

– Нет, не подходит. Они граничат с мавританской Сарагосой, а та платит дань Кастилии. Воевать на их стороне – значит выступить против короля Альфонса.

Все закивали, обрадовавшись, что командир принял участие в этих расчетах и прикидках. Минуту спустя Барбуэс сплюнул в огонь:

– Да и потом… моим землякам доверять нельзя.

– А наваррцам – тем более, – поддержал его еще чей-то голос. – Недаром они слывут отличными врагами и никудышными союзниками.

Поднял руку один из бойцов. Раз уж зашла речь об этом, сказал он, хочу поведать, как восемь лет назад, когда я еще был совсем юн, присутствовал я при поединке, где сошлись Руй Диас – в ту пору кастильский рыцарь – и Химено Гарсес, знаменщик короля Наварры, сошлись, чтобы решить, кому же владеть Калаоррой: три сломанных копья, два убитых коня, потом схватка на мечах пешими, которая кончилась тем, что наваррец оказался повержен… щит расколот, ремешки шлема лопнули, кровь из носа и изо рта хлещет, как у пронзенного копьем быка. Народ, окруживший ристалище, вопил от радости.

– Я и представить себе не мог, что однажды ночью окажусь в чистом поле рядом с тогдашним победителем. И что буду греться с ним у одного огня и пить то же вино.

Все выслушали рассказ, одобрительно кивая. Руй Диас взглянул на бойца благожелательно – и так внимательно, словно велел себе запомнить его лицо.

– Как тебя зовут?

– Лаин Маркес, сеньор. Я из Арнедо.

– Что ж, спасибо тебе, Лаин Маркес.

– За что же вы меня благодарите?

– За то, что тогда оказался там, а сегодня – здесь.

Маркес, покраснев от гордости, переглянулся с товарищами.

– Тот день и привел меня сюда, – вымолвил он наконец. – К вам, под ваше знамя.

Руй Диас кивнул.

– Терпеть голод и холод, – сказал он насмешливо, – особенно теперь, когда франки захлопнули дверь у нас перед носом.

Такой тон, независимо от смысла слов, поднимал настроение, и раздался смех, от которого осмугленные солнцем лица собирались в складки, как тонкая мягкая кожа.

– Мы это им припомним, – сказал Галин Барбуэс и снова сплюнул в костер. – Так ведь, Сид?

– Гореть мне в аду, если не так.

Воины умиротворенно и удовлетворенно закивали. Начали похлопывать по рукоятям мечей, безмолвно обещая грядущее воздаяние. Руй Диас поочередно оглядел каждого из своих бойцов, холодно и беспристрастно оценивая их состояние духа.

– Говорят… – начал он доверительным тоном и замолчал на миг, словно сомневаясь, надо ли продолжать.

Как он и ожидал, все подались к нему, навострили уши. Всех словно заворожило это молчание, и потому Руй Диас затянул его еще немного. Ровно настолько, насколько было нужно. А нужно – для того, чтобы подготовить бойцов к мысли, которую он намеревался высказать.

– Говорят, мавританский король Сарагосы – человек неплохой.

II

Вороны летели слева направо, не меняя направления, и Диего Ордоньес, который сперва с подозрением взирал на них из-под шлема, увидел наконец, что они удаляются, и успокоился.

– Добрый знак, – сказал он.

Войско вброд перешло Синку: лошадям и мулам вода доходила до середины голеней, телеги погрузились по самые ступицы. Русло реки плавно понижалось, и это облегчало переход.

Ордоньес и Руй Диас, переправившиеся первыми – кони их замочили бока, а всадники – ноги до колен, – выбрались на пригорок, откуда открывался вид на изрядное пространство, куда они намеревались вторгнуться. Вдалеке, в охристой дымке, смутно угадывалась цепочка пологих холмов.

– Что греха таить, ежели отсюда смотреть – впечатляет… Мы, то есть, впечатляем.

Ордоньес имел в виду плотную колонну людей, лошадей и мулов, которая, по-змеиному извиваясь, ползла по руслу реки. Двигалась мощно, слаженно и упорядоченно, поблескивая металлом оружия и сбруи под еще нежарким утренним солнцем.

– Дай бог, чтобы и те прониклись… – ответил Руй Диас.

– Какие «те»?

– А вон.

И он подбородком показал на вершину ближайшего – не больше двух полетов стрелы – холма, где неподвижно стояли четверо верховых. Они были в тюрбанах и бурнусах, с копьями в руках.

– А я и не заметил, – сказал Ордоньес.

– Ты ворон считал. Впрочем, они только что появились.

Козырьком приставив ладонь ко лбу, Ордоньес стал всматриваться:

– Дозорные, ясное дело.

– Ясней некуда.

Ордоньес поскреб в бороде. Темные глаза по сторонам наносника зажглись яростью.

– Ах, сукины дети… Выродки этой Агари, или как ее там.

Руй Диас пожал плечами под тяжелой кольчугой:

– Они делают свое дело. Как мы – свое.

– Поганое мавританское отродье. – Ордоньес ощерился, задвигал челюстями, будто пережевывая старые обиды. – Мразь сарацинская.

– Ну, хватит тебе… Сейчас мы с ними друзья. По крайней мере, с этими вот.

– Мне это не по нраву.

– Оставь, я говорю.

Они замолчали. Кони, не чуя узды, опустили морды и пощипывали кустики под ногами. Ордоньес недоверчиво оглядывал цепь холмов.

– Думаю, там не только эти четверо. Где-то наверняка притаились другие.

Руй Диас согласился:

– Я бы на их месте так и поступил. Иисус Христос говорил: «Возлюбите ближнего, но спиной к нему не поворачивайтесь».

– Правда? – Ордоньес взглянул на него с острым любопытством. – Он в самом деле так сказал?

– Да нет, сам только придумал, – улыбнулся в ответ Руй Диас.

– А я думал – в Писании так сказано…

– Не сказано.

Ордоньес после тяжкого раздумья сказал:

– Надеюсь, эти свиньи видят тряпку, что сегодня реет над строем.

Оба взглянули в голову колонны, где Педро Бермудес вез не их обычное знамя, а огромное белое полотнище. Лишь с таким условием Мутаман, эмир Сарагосы, согласился впустить их в пределы своей страны: определил точное место, время – и чтоб непременно под белым флагом. Два дня назад Руй Диас для полной уверенности отправил к нему Минайю и Фелеса Гормаса с письмом, написанным по-арабски: «Во имя Бога, всемилостивого и милосердного. Родриго Диас Виварский почтительно приветствует властелина Юсуфа Бенхуда аль-Мутамана, благородного защитника и покровителя правоверных…» – и прочее в том же роде. Оба кастильца ждали сейчас в городе, оказавшись чем-то средним между гонцами и заложниками. Не позавидуешь – если что-нибудь пойдет не так, с них сдерут кожу заживо или распнут.

– Когда-нибудь, – промолвил Ордоньес, – ты мне все же объяснишь, что мы тут делаем.

Руй Диас похлопал своего коня по холке:

– Все войско знает. И ты тоже.

– Нет. Я ни хрена не знаю. Знаю одно: кричать «Кастилия и Сантьяго!», рубить головы и наваливать их кучами. А плести такие хитрые интриги – не мое ремесло.

– У нас выбора нет, Диего. Надо же чем-то жить. Многие так делают.

– Неужто и в самом деле ты доверишься Мутаману?

– Его отцу доверял бы меньше, но старик не так давно переселился в мир иной. По примеру нашего покойного государя Фердинанда, который разделил Кастилию, папаша Муктадир[13] отдал одному сыну Сарагосу, а другому – Лериду, Тортосу и Дению… И очень скоро братья начнут резаться.

– Как наш добрый Санчо со своим братом Альфонсо, – с горечью заметил Ордоньес.

– Точно. И самое будет время помочь одному из них.

– А почему ты выбрал Мутамана?

– Он сильней. И – мужчина в большей степени, более основательный и цельный… И насчет веры терпимей – к фанатизму не склонен. Я узнал его, когда мы осаждали Сарагосу. А он – меня… И знает, на что мы способны, если примем его сторону… Кроме того, Мундира поддерживают Санчо Рамирес, король Арагона и Наварры, и Рамон, граф Барселонский. А потому Мутаману, который вдобавок не слишком-то доверяет нашему Альфонсу Шестому, нас просто бог послал. – Руй Диас скорчил гримасу. – Или пророк Магомет.

– Хорошо, если так… А если в ловушку заманят и перережут всех?

– Сомневаюсь… Впрочем, все может быть.

– Короче говоря, надо будет ушами не хлопать и спать вполглаза. По крайней мере – поначалу.

– Ясное дело. Во всяком случае, мы умеем защищаться. Да и нападать – тоже.

Ордоньес, не спуская глаз с конных на вершине холма, с сомнением покрутил головой.

– Союзы… разделы королевств… Это все чересчур мудрено для меня. Мне все равно – мавр ли, христианин, с кем скажешь драться, на того и поскачу с копьем наперевес по первому твоему слову. Но все же одно мне пришлось по душе – а именно то, что в один прекрасный день доведется обломать рога этому франкскому графу… Все мы знаем, как неучтиво обошелся он с тобой в Аграмуне.

Руй Диас снова улыбнулся:

– Когда придет время.

– Разумеется, Сид, – свирепо ощерился Ордоньес. – Мы ведь волки и бродим вокруг скотины.

Последний день они провели в лагере возле излучины Эбро, в полулиге от города – вот он в отдалении белеет за крепостными стенами.

Воины собирались кучками, смотрели на тот берег, показывали друг другу на минареты мечетей. Говорили: «Не меньше Бургоса. И наверно, еще красивей».

Сарагоса.

Руй Диас уже бывал здесь раньше, когда кастильцы и леонцы дрались с войском старого короля. Он вспоминал об этом на следующий день, когда, помолившись и приведя в порядок бороду, под солнцем, стоявшим уже высоко, медленно ехал к городу в сопровождении одного лишь племянника Педро Бермудеса, который сменил белое полотнище на прежнее красно-зеленое знамя дома Виваров.

– Если до вечера не дадим о себе знать, беритесь за оружие, – сказал Руй Диас перед тем, как тронуть коня. – И – Боже, помоги нам всем.

И прежде, чем покинуть бивак, отдал всего два распоряжения: в случае скверного оборота событий команду над войском принять Диего Ордоньесу, а ему, Рую Диасу, и племяннику его сменить кольчуги на колеты из тонкой замши, а из всего вооружения оставить при себе только мечи. Чтобы показать или, по крайней мере, сделать вид, что не ждут от хозяев ничего для себя дурного.

– Лучше ощущать смутную опасность, чем нанести недвусмысленное оскорбление.

Впрочем, предзнаменования внушали надежду. День выдался погожий, и по обочинам дороги собралось множество людей – включая женщин под покрывалами и детей, – с любопытством наблюдавших за двумя всадниками. Когда же те добрались до могучих башен замка Альхаферия, стоявшего в городском предместье, мавританская стража у ворот встретила их со всеми почестями и звуками цимбал.

– Н-не п-похоже, что сейчас зарежут, – сквозь зубы и почти не шевеля губами, произнес Педро Бермудес.

– Сейчас – да. Молись, чтобы и дальше так было.

Последние сомнения рассеялись, когда кастильцы спешились и придворный повел их по великолепному саду. Мутаман, против ожиданий, принял их не во дворце, а вышел к ним из-за большого розария. Он был в шелковом архалуке, в муслиновом тюрбане, а смуглое бритое остроскулое лицо пересекала белая широкая полоска улыбки. Властитель Сарагосы – рослый, статный, привлекательный мужчина – казался на вид лет сорока. Он не носил никакого оружия, за исключением заткнутого за пояс кинжала, отделанного серебром и слоновой костью, однако рядом, не далее четырех шагов, не спускали с него глаз два лоснящихся черной кожей телохранителя с длинными кривыми мечами.

– Да будет Господь столь же милостив к тебе, сколь я рад тебя приветствовать, Руй Диас, которого христиане зовут Кампеадор – «Тот, За Кем Остается Поле Боя».

Он произнес эти слова на правильном кастильском наречии. И они звучали отрадно, то есть радушно, возвещая завершение бесконечных изнурительных переходов, тревог и опасений. И Руй Диас преклонил колено, расстегнул пояс с мечом, уронив его наземь, и поцеловал протянутую ему руку. Когда же он поднял голову, Мутаман, не переставая улыбаться, положил ему другую руку на плечо.

– Добро пожаловать в Сарагосу.

– Благодарю, сеньор.

Чуть позади Мутамана стояли несколько нарядных придворных, среди них Руй Диас увидел и своих: Минайю и Фелеса Гормаса, которые держались спокойно и даже расслабленно.

Все хорошо, подумал он, поднимаясь на ноги. Пока что все вроде бы идет хорошо.

– Мне кажется, что Альфонс, изгнав тебя из Кастилии, поступил несправедливо. И допустил ошибку.

Они сидели вдвоем на больших кожаных подушках, разложенных меж резных колонн, в больших покоях, убранных с изысканным вкусом. В открытых арочных окнах виднелись кроны деревьев в саду.

– Я не беру на себя смелость судить о решениях, принятых моим королем, – ответил Руй Диас.

Мавр с любопытством разглядывал его. Помолчав немного, он насмешливо покачал головой:

– Не значит ли это, что и мне лучше последовать твоему примеру?

– Я не имел это в виду, сеньор.

– Ладно, не важно… Важно, что ты – здесь, в моих владениях. И что ищешь пристанища.

Руй Диас осторожно кивнул:

– Быть может, я смогу вам пригодиться, сеньор.

– Может, и сможешь… – Мавр задумчиво продолжал рассматривать его.

– Вы, сеньор, я полагаю, осведомлены о моем положении.

– А ты – о моем, хотя сравнения тут неуместны.

– У меня и в мыслях такого не было.

Мутаман улыбнулся ему учтиво и пренебрежительно. На столе перед ним стоял серебряный поднос, а на нем – глиняные чаши и кувшин, где дымился отвар из трав и розовых лепестков. Эмир взял чашу, понюхал и поднес ее к губам, не сводя при этом пронизывающего взгляда с гостя.

– Вот и хорошо, – промолвил он.

И знаком предложил гостю присоединиться. Руй Диас осторожно, двумя пальцами – большим и указательным – взял обжигающе-горячую чашу. Сделал глоток. Что ж, подумал он, принимая свой удел, пришла пора перейти к сути. Выложить карты.

– Я знаю, что вам можно ждать неприятностей от вашего брата и союзных ему христиан.

Мутаман вздернул бровь с таким видом, словно услышал сейчас нечто неподобающее. Но все же улыбнулся:

– А им, как ты, наверно, догадываешься, – от меня.

– Разумеется.

Они пили мелкими глотками, глядя друг на друга.

– Неприятности… – повторил Мутаман миг спустя.

Повторил задумчиво. Потом поставил чашу на поднос и поднялся. Руй Диас немедля последовал за ним.

– Подойди-ка сюда.

Мавр приблизился к окну, оперся ладонями о подоконник, посмотрел наружу. Руй Диас стал рядом.

– Гляди.

Над кронами деревьев виднелась подвешенная к башне клетка, а в ней – неподвижная человеческая фигура.

– Его зовут Амир Бенсамах. Много лет он был визирем моего отца, ныне пребывающего в раю. Не так давно я узнал, что Амир ведет тайные переговоры с вашим королем Альфонсом и переписывается с моим братом Мундиром. Тогда я приказал содрать с него кожу и набить ее соломой.

Руй Диас бесстрастно смотрел на чучело в клетке. Он видывал кое-что и похуже, но не мог не признать, что намек был предельно ясен. И, не оборачиваясь к Мутаману, чувствовал на себе его взгляд.

– Я приказал выставить его на видном месте, на всеобщее обозрение, – продолжал мавр. – Все думают, что я поступил так в назидание двору и народу, но – нет, не для этого. А для того, чтобы самому себе постоянно напоминать, что есть на свете и тщеславие, и предательство. Чтобы не забывать об этом никогда.

– Что ж, это убедительное предостережение.

– Да… Надеюсь, что так.

Они медленно вернулись к столу. Мутаман опустился на подушки. И на этот раз не предложил Рую Диасу присесть, так что тот остался на ногах. Пришло время, затронув деликатный вопрос, перейти к самому главному.

– Что ты можешь предложить мне?

Спрошено было едва ли не безразличным тоном. Кастилец, заложив руки за спину, ответил сдержанно:

– У меня имеется двести превосходных бойцов. А если сойдемся в цене, за два месяца смогу собрать еще сотню или две.

– Бойцов у меня самого предостаточно… Зачем мне нужны твои?

Руй Диас после небольшого колебания – скорее притворного, нежели истинного – пожал плечами:

– Вы позволите мне говорить откровенно, сеньор?

– Молва твердит, что ты иначе и не умеешь. И это не всегда идет тебе на пользу.

– Знаю я ваших людей. Доводилось в свое время сходиться с ними в бою.

– Я видел это. Однажды чуть было сам не скрестил с тобой оружие, когда вы с инфантом Санчо осаждали Сарагосу.

– Да, именно там. В тот день я видел вас только издали, но заметил: деретесь вы хорошо. Юный красавец-принц показался мне тогда достойным противником. И я стал подбираться к вам поближе, но не получилось.

– Ради этого многие мои верные воины пожертвовали жизнью.

– А многие мои – чтобы проложить мне путь к вам.

– Честь и слава тем и другим.

– И вечная память.

Мавр удовлетворенно склонил голову. И снова поднес к губам чашу. Руй Диас, стоя перед ним, перешел к сути дела.

– Воинская отвага ваших воинов сомнению не подлежит. Пехотинцы хороши, и всадники прекрасно владеют тем, что у нас, в Кастилии, называется «торнафуйе», то есть стремительный наскок и такое же отступление, заманивающее противника. И они не знают себе равных в искусстве метания дротиков, в стрельбе из лука. Но…

Он оборвал себя. Мутаман внимательно следил за его мыслью.

– Говори, не стесняйся… – чуть улыбнулся он. – Да, судьбу сражения обычно решает тяжелая кавалерия.

– Это так.

– Но и у меня есть конные копейщики в доспехах.

– Есть. Но их не много, и они не так хорошо обучены… Здесь, сеньор, у кастильцев перед вами преимущество.

– То есть?

– Мои люди – надежны, стойки и приучены повиноваться. Умеют атаковать, не расстраивая рядов. Четверо из каждой пятерки – опытные, закаленные бойцы. С другой стороны…

Он снова остановился – как бы в нерешительности. Ибо знал: мыслям – да не у него в голове, а у собеседника – надо дать время созреть. Не следует торопиться – эмир сам должен сделать правильный вывод.

– Договаривай, – нетерпеливо сказал Мутаман.

– Тут вот в чем штука, сеньор. Мои люди, как я уже сказал, умеют повиноваться и выполнять приказы.

– Хочешь сказать – когда приказы эти отдаешь ты?

Мавр замолчал на миг, вертя в пальцах чашу. Потом осторожно, как стеклянную, поставил ее на стол.

– Знаешь, кто такой Якуб эль-Тортози?[14]

– Нет, сеньор.

– А надо бы… Это мой придворный мудрец, ученый человек… Его рукописи ходят по всей Андалусии. Я тоже их иногда читаю и время от времени выслушиваю его мнение. Если хочешь, я прикажу переписать для тебя его главный труд.

– Я, сеньор, не очень-то склонен к чтению… И уже давно. Какое тут чтение при моей жизни.

– Жаль. Философия и размышления просветляют голову.

– Моя голова слишком занята тем, как бы не скатиться с плеч.

Властелин Сарагосы, вероятно, оценил этот ответ, потому что изобразил нечто вроде улыбки. И учтивым жестом предложил Рую Диасу вновь присесть.

– Ну, как хочешь… Я сам тебе изложу в двух словах… Мой философ считает – и я с ним согласен, – что сила государя состоит исключительно в войске, которое он способен содержать. Что скажешь на это?

Кастилец, поджав под себя ноги, поудобней уселся на кожаной подушке:

– Скажу, что это не лишено резона.

– Я ожидал подобного ответа. Однако есть мудрецы, которые придерживаются иного мнения и утверждают, что сила государя – в поддержке его подданных. Купцов, земледельцев, ремесленников, благоденствующих при его разумном правлении… Понимаешь ли, к чему я клоню?

– Покуда нет, сеньор.

Мутаман вкратце пояснил свою мысль. Наивно было бы думать о мирном будущем, о добрых отношениях с соседями, о процветающей торговле с ними. Андалусия живет на лезвии меча. Давным-давно уже угас высокий дух того народа, что некогда сокрушил готов. Единство мусульман невозможно. Ни один из их государей, враждующих друг с другом чаще, чем с христианами, от которых они откупаются данью, не похож на своих предков. Славные деяния великого аль-Мансура, в свое время разорившего Кампостелу и вывезшего оттуда колокола, навсегда перешли в область преданий.

– Ты разделяешь это мнение?

– Скорее, да.

– Я – один из самых могущественных владык здесь, но и у меня трудности и неразрешимые вопросы растут, как грибы после дождя. Знаю, что не скажу тебе ничего нового.

Он с неожиданным отвращением оглядел кувшин и чаши. Потом взял со стола колокольчик и тряхнул им. Через мгновение появился слуга, держа поднос с графином и двумя бокалами – на этот раз стеклянными. Когда он поставил это на стол, эмир знаком отослал его и сам наполнил бокалы. Руй Диас пригубил и с удивлением убедился, что это вино.

– Ислам теперь не столь строг и суров, – сказал мавр. – И я не сетую на это, ибо мир меняется. Но кое-кто уверяет, что эти потачки ослабляют нас и повергают к ногам христианских государей, которые делаются все высокомерней и наглей в своих притязаниях. Никто больше никого не уважает… А вдобавок есть еще и эти дикие фанатики из Северной Африки.

Он поднес бокал ко рту, отпил глоток и учтиво дождался, когда Руй Диас сделает то же. Кастилец пригубил с нескрываемым удовольствием. Приподняв бокалы, собеседники взглянули друг другу в глаза и выпили.

– Знаю, что тебе случалось сражаться с мурабитами, – сказал Мутаман, вытирая губы. – Что ты о них думаешь?

– Самый суровый народ из всех, кого я знаю. Несомненно, прирожденные вояки, жесткие и неподатливые.

– В том-то и опасность. Кое-кто из равных мне лелеет замысел приваживать их сюда во все большем и большем числе, ради того чтобы восстановить прежний воинственный дух, который мусульмане Андалусии – вы их зовете агарянами – теряют. Как тебе их замысел? И есть ли в нем смысл?

– Может быть, и есть.

– Однако это может породить серьезную трудность. Эти африканцы – люди полудикие, никакими условностями не скованные. Твердолобые и нетерпимые.

– Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его, – усмехнулся Руй Диас.

– Именно так. – Мутаман показал на графин с вином. – Эти слова здесь звучат как выражение милосердия и сострадания, а там воспринимаются как ниспосланное свыше повеление истреблять инаковерующих.

– Джихад.

– Да. Священная война, понятия о которой эти дикари всосали с молоком матери.

Он медленно допил то, что оставалось в его бокале, и резко, раздраженно поставил его на стол.

– Кое-кто советует мне пригласить их сюда, но я не доверяю им. Один Аллах ведает, на что они будут способны, когда окажутся здесь. Что могут сделать с нами и с христианами. Однако войско мне необходимо. Военная сила, которая держала бы в узде и моего брата, и франкских графов, и наваррцев с арагонцами… Да и Кастилию с Леоном.

Последние слова он произнес после многозначительной паузы и с расстановкой. И теперь смотрел на своего собеседника выжидательно, затаив в уголках рта лукавую усмешку.

– Я никогда не подниму оружия против Альфонса Шестого, – сказал на это Руй Диас. – Он мой законный государь.

– Ручаюсь тебе своим честным словом, что никогда и не потребую от тебя этого. Если случится война с ним, ты будешь освобожден от клятвы верности мне.

– Меньшего я и не ждал от вас, государь. Ваше великодушие…

Эмир, вскинув и тотчас уронив руку – в этом жесте досада чувствовалась, – прервал его:

– Еще мой отец – да будет Аллах милостив к нему – ввел обычай нанимать в случае надобности кастильских или наваррских воинов… И я намерен поступать так же. Эти рыцари славятся своей доблестью и боевым мастерством. И своими подвигами. Пусть учат повиновению и порядку моих бойцов и наводят ужас на врагов.

Его темные глаза блестели убежденностью. И умом.

– Тебя называют Сидом, – добавил он, чуть помолчав. – Сиди.

Руй Диас промолчал. Миг спустя Мутаман кивнул, словно подтверждая свою правоту:

– Сиди Квамбитур, по-нашему. Сеньор Кампеадор – на вашем языке. Хорошо звучит, а?

– Бывали у меня прозвища и похуже.

– Знаю. Лудрик Проклятый… Лудрик-Пес… Рудерико Гнусный… Бич Правоверных… и еще что-то в этом роде.

Руй Диас кивнул с улыбкой:

– Я слышал.

– Я буду называть тебя Лудриком, – сказал эмир, минуту поразмыслив. – Обойдусь без определения «проклятый». Опущу.

– Благодарю вас за это, сеньор. За то, что обойдетесь.

– Ты – человек очень известный, – улыбнулся в ответ и мавр. – И слава твоя бежит впереди тебя.

Потом слегка вздохнул. И поглядел в окно так, словно мог в расстилавшемся вокруг пейзаже увидеть, как на карте, свое будущее.

– Я, как и все, не лишен честолюбивых устремлений. Когда завершу в свою пользу давнюю тяжбу с братом, желаю распространить свою власть на юго-восточную часть Андалусии. До самого Леванта, а может, и дальше.

– А Валенсия? – рискнул спросить Руй Диас.

– Разумеется. – Мавр кивнул: было видно, что название этого города привело его в доброе расположение духа. – Эту жемчужину хотел бы заполучить каждый… И я знаю, что, когда придет время, ты сможешь помочь мне и в этом.

– Стало быть, вы берете меня на службу?

– Уже взял. Считаю, что ты – человек недюжинных дарований и Альфонс сильно просчитался, выслав тебя.

– Равно как и граф Барселонский.

– Знаю… И не желаю повторить его ошибку.

После этих слов он принялся о чем-то сосредоточенно размышлять и сказал наконец:

– Сорок монет в месяц – тебе, и столько же – твоему воинству.

– Золотом?

– Серебром. В дирхамах.

Руй Диас уперся в него неморгающим бесстрастным взглядом.

– Мне – шестьдесят и сотню – моим людям. Чистыми. Кормовые – отдельно, – проговорил он спокойно. – Золотом и за три месяца вперед.

– А добыча?

– Пятая часть – ваша.

Эмир погрузился в неторопливые размышления.

– Полсотни – тебе, сотню – им, – наконец сказал он. – Лучших условий я тебе предложить не могу.

– Что ж, пожалуй, это справедливо, – согласился Руй Диас. – Золотом?

– Половину – золотом, половину – серебром. И от добычи мне будет причитаться четверть, а не пятина.

– Нет, как я сказал – только пятую часть. Еще одна будет причитаться моему королю.

– И это невзирая на опалу и высылку? – удивился Мутаман.

– Что бы со мной ни сделали, я остаюсь верноподданным короля Альфонса Шестого.

Эмир удивленно и задумчиво наклонил голову:

– Ты слеплен из крутого теста, Лудрик… Ты – человек особенный.

– Может быть.

– Не хотел бы я с тобой торговаться за фунт мяса на рынке.

– Надеюсь, это было сказано в похвалу?

– Не льсти себе.

Они еще мгновение смотрели друг на друга так пристально, словно собирались вслед за тем скрестить клинки. И наконец белая полоска улыбки пересекла смуглое тонкое лицо мавра.

– Собери мне четыре сотни добрых бойцов. И куда не дотянется твой меч, пусть явится страх… Сражайся под моим знаменем, не отрекаясь от своего, если не хочешь, и да поможет Всевышний нам всем.

Празднество не празднество, но все же Мутаман дал званый ужин в честь своего гостя – устроил угощение на двадцать особо отобранных человек: слышался гул голосов, на низких столах стояли огромные подносы с паштетами из дичи с медом, мясными тефтелями-альбондигами, жареной бараниной. Не по времени года небо оставалось безоблачным, день стоял погожий, а потому пир проходил на террасе, откуда через расписные арки виднелись дворцовые сады.

– Пусть-ка они с тобой познакомятся, – сказал перед началом пира Мутаман.

Из кастильцев здесь был один Руй Диас – в подаренной хозяином шелковой дамасской альхубе, вымытый и благоухающий мускусом, пригладивший волосы, подровнявший бороду. Прочие участники пира были знатные сарагосцы в роскошных мавританских одеяниях.

– У нас тут и еврей имеется, – сказал Мутаман. – Вон тот… Зовут его Ариб бен-Исхак. Я назначил его амином, то есть главным над всеми его соплеменниками в городе. Он очень предан мне и очень богат. Может быть, потому, что я поручил ему еще и взимать подати.

– Полезное будет знакомство, – улыбнулся Руй Диас.

– Не тешь себя пустыми мечтами. Он одалживает деньги только мне одному.

Мавр отпил глоток из чаши, над которой вился парок, и подмигнул гостю:

– Хочу, чтобы ты произвел на них должное впечатление. В конце концов, жалованье тебе идет из их налогов.

Две женщины, оказавшиеся в этом чисто мужском обществе, сидели за отдельным столом и вели себя непринужденно и естественно; их одежды были украшены драгоценными камнями и кружевами, головы покрыты куфиями, но откинутые покрывала не скрывали лиц.

– Это моя сестра Рашида и моя тетушка Итимад, – скупо объяснил Мутаман, перехватив удивленный взгляд кастильца.

Такое бывает нечасто, подумал тот. Как правило, мусульмане держат своих жен и дочерей в отдалении, а уж если те и выходят к гостям – то непременно с закрытыми лицами. Лишь немного погодя, когда все отдали дань угощению, эмир объяснил, в чем дело:

– Обе они – вдовы. Такова оказалась воля Аллаха. Возраст моей тетушки уже избавляет ее от досужих пересудов… Что же касается Рашиды, она женщина своенравная и упрямая – истинная представительница рода Бенхудов. После кончины мужа отказалась носить покрывало. Пользуется известной свободой, хоть и не преступает принятых у нас правил и обычаев наших не нарушает.

Руй Диас, постаравшись не выглядеть нескромным, то есть незаметно, рассматривал сестру эмира – удивительно светлокожую для мавританки, высокую, статную и довольно привлекательную. Ей было по виду лет тридцать. Расшитая жемчугом повязка удерживала на голове полупрозрачное шелковое покрывало, из-под которого зеленые глаза – на свету, лившемся из сада, они казались совсем светлыми и прозрачными – с любопытством скользили по лицу христианского рыцаря.

– Считается в порядке вещей, что она бывает на таких пирах?

– Бывает время от времени. Не желает жить затворницей во дворце. Но оттуда выходит и на людях появляется только в сопровождении тетки.

Руй Диас удивился:

– И многие ли женщины у вас в Сарагосе пользуются такой свободой?

– Вижу, это неожиданно для тебя?

– Признаюсь, что так.

– Если не нарушают приличий и обычаев, в этом не видят ничего особенного. Нравы у нас мягче и терпимей, нежели в других странах… И даже чем в иных христианских державах.

Руй Диас пальцами взял с блюда кусочек баранины и отправил его в рот.

– На улицах я видел много женщин с открытыми лицами, – сказал он, прожевав. – Только на голове покрывало.

Мутаман кивнул:

– Да. Но при этом они – безупречно порядочны. Знаешь, меня забавляет твое удивление. Все же мы в городе живем, не в деревне.

По его знаку слуга – они стояли по одному у каждого стола с большими кувшинами в руках – налил ему вина. Мавр взял чашу и поднес ее к губам, сложенным в снисходительную улыбку.

– Мы – правоверные мусульмане и неукоснительно исполняем все законы нашей религии, но делаем это, как подобает просвещенным людям. Чрезмерную и косную прямолинейность оставляем другим, понимаешь?

– Понимаю.

– Ибо что пригодно для аравийских пастухов, то не всегда подходит жителям Сарагосы.

Он отпил еще вина и жестом предложил Рую Диасу последовать его примеру.

– Так или иначе, – договорил он, утирая губы, – моя сестра – человек особенный. Она очень любознательна, живо интересуется окружающим ее миром, знает религию и историю, ведет споры с учеными мудрецами и философами… А сегодня она заявила мне, что непременно примет участие в этом застолье. Сказала, что хочет своими глазами увидеть чужестранца, о котором идет столько разговоров.

Оба взглянули на женщину, о которой шла речь, а Рашида, заметив это, стыдливо потупилась. И не поднимала глаз, пока тетушка, наклонившись, не прошептала несколько слов ей на ухо. И Руй Диас заметил, как губы ее дрогнули в улыбке.

– Удивительно, что глаза у нее такого цвета.

– Ничего удивительного, – с довольным видом рассмеялся эмир. – Моя мать была христианкой… Как и ты. Не знал?

– Нет, сеньор. Не знал.

– А Рашида очень похожа на нее. Я пошел в отца, да будет милостив к нему Аллах… – Мавр весело хлопнул себя по бедру. – Только я, разумеется, красивей.

– Сочувствую вашей недавней утрате, сеньор…

Мавр пожал плечами, обтянутыми тонким шелком.

– Мы живем по законам, предписанным Всевышним, и один из этих законов гласит, что всякая жизнь оканчивается смертью, – сказал он просто. – И нам не дано изменить это.

– Эмир Муктадир был великий человек, да обретет он по воле Пророка вечное блаженство.

– Не сомневаюсь, что уже обрел. – Мутаман в раздумье вздернул бровь. – Однако здесь, на этом свете, он разделил государство, которое некогда с таким трудом объединил, между мной и моим братом и тем самым создал множество трудностей. Забавно, что так же поступил и ваш Фердинанд Первый, посеяв лютую вражду между сыновьями.

Он оглянулся по сторонам, явно желая показать, что разговор стал тяготить его. Посмотрел на своих гостей:

– В конце концов, не так уж велика разница между нами… А? Как ты считаешь?

– Мне тоже так кажется.

– Я смотрю, ты тоже берешь еду только правой рукой, отставив левую, которая нечиста. – Он взглянул на гостя пронизывающе. – Ты поступаешь так по обычаю или из вежливости?

– Из вежливости.

– Я так и думал. Выходит, тебе знакомы наши правила, хоть ты и не выставляешь это напоказ. И вообще, ты бородатый, смуглый, пусть не от природы, а от загара… и меч у тебя не залеживается в ножнах… Ты, право, легко сошел бы за одного из наших…

– А вы – за нашего.

Мавр метнул на него быстрый проницательный взгляд. Потом вновь заулыбался умиротворенно:

– То, что в давние времена римляне, а потом готы называли «Испания», ныне – сложный, многообразный край, состоящий из разных государств… Андалусия и христианские королевства… здешние люди легко проливают и свою кровь, и чужую и легко смешивают их… Как иначе при такой непостоянной, зыбкой границе, которая то отодвигается, то наступает…

Продолжая улыбаться, он взглянул на свою сестру:

– Если вдруг дойдет до спора, не советую тебе с ней связываться. Она весьма начитанна.

– Да я бы никогда и не осмелился спорить с ней, сеньор. Я не решусь и обратиться к ней.

– На этот счет не беспокойся… Рашида весьма своенравна и взбалмошна. Захочет – сама к тебе обратится.

III

Своих людей Руй Диас нашел на ступенях лестницы в высокую северную башню Альхаферии. Вид у них был довольный, ибо мавры, чтобы скрасить им ожидание, принесли еды и вина.

Здесь были все его помощники: Минайя, Диего Ордоньес, Педро Бермудес, Мартин Антолинес и Йенего Тельес. А с ними – и рыжий монашек по имени Мильян, который в недавнем бою с мурабитами дрался не хуже других: с разрешения настоятеля он сопровождал отряд, духовно окормляя бойцов. Не хватало лишь обоих Альваров и Фелеса Гормаса – Руй Диас из предосторожности оставил их в лагере у реки, где они возвели палисад, вырыли ров, натянули палатки, вкопали копья коновязи, не позабыв обустроить и отхожее место.

– Все в порядке? – спросил он, подойдя.

– В полнейшем, – ответствовал Минайя.

– Хорошо ли было угощение?

– Ну уж, разумеется, не такое изысканное, как у тебя. – Помощник показал на улыбающихся товарищей. – Но, как видишь, никто не жалуется.

В самом деле – рассеялись страхи, томившие их утром, когда они, безоружными, если не считать кинжалов у пояса, вошли в крепость и с тревогой озирались, опасаясь, что всем им тут и снесут головы, и жались друг к другу, робея – деревенщины кастильские! – перед роскошным великолепием арабского убранства. Сейчас от вина глаза у них горели, а покрасневшие лица сияли довольством. И только мнительный, по обыкновению, Диего Ордоньес мрачно косился на каждого вооруженного мавра, проходившего мимо, и сквозь зубы бранил мусульманских собак.

– У нас есть деньги и есть планы на будущее, – сказал Руй Диас.

Все подались к нему с немым вопросом. И были явно обрадованы тем, в каком порядке сообщил он им новости.

– Для Мутамана сейчас настали непростые времена, – продолжал он. – Собирается идти войной на своего брата, которого поддерживают король Арагона и граф Барселонский.

– Не многовато ли зерна для такой маленькой мельницы? – присвистнул Минайя.

– И потому он хочет прежде всего обезопасить восточную границу – клин между Арагоном, франкскими графствами и Леридой.

– То есть северо-восток?

– Именно так.

– Монсон?

– Монсон.

Бойцы переглянулись:

– В это время года?

– Да. Таков приказ.

– Скверное место, – подвел итог Диего Ордоньес.

– Именно поэтому нам надо будет прикрыть его. А потому придется огнем и мечом пройтись по прилегающим землям – прощупать их и прогулять наше знамя.

– Ко-ко-когда, Сид? – спросил Педро Бермудес.

– Недели через три-четыре.

Диего Ордоньес собрал над переносицей густые брови:

– Это значит – нас зажмут с трех сторон, а единственная дорога останется у нас за спиной.

– И без возможности отступить, если дела пойдут неладно, – добавил Минайя.

– Правильно, – невозмутимо согласился Руй Диас. – И потому мы не сможем позволить себе роскошь отступать в беспорядке.

Бойцы снова поглядели друг на друга, как бы обмениваясь мнениями. Руй Диас заложил большие пальцы за ремень, на котором висел кинжал.

– Сколько-то времени побудем здесь, – добавил он. – Будем натаскивать мавров, которые отправятся с нами, – пеших и легкоконных.

– Вот не было печали, – проворчал Ордоньес. – Погибели моей хочешь?

– Этого следовало ожидать. Так что – свыкнись с этой мыслью.

Ордоньес продолжал вполголоса ругаться, покуда Руй Диас колючим взглядом не заставил его замолчать.

– А как насчет добычи? – спросил кто-то.

– Как всегда. Но на это раз нам – три пятых. Одну пятину – нашему королю Альфонсу, другую – Мутаману.

Послышались недоверчивые возгласы.

– Да неужто мавр пошел на это?

– Ничего другого ему не оставалось.

Руй Диас дал им время переварить эту новость. Урезать их долю – то же, что подергать за бороду, но делать нечего – каждый обязан взять на себя часть этой ноши. Слишком уж гладко все идет.

– От нашего лагеря до Сарагосы – пол-лиги, – сказал Минайя, меняя предмет разговора. – Можно будет отпускать туда наших?

– Тут скоро откроют всякие ларьки со съестным и вином, чтобы не надо было таскаться в город, однако там не нальют ни капли до полудня и после захода солнца. А если кто напьется – особенно на глазах у мусульман, – будет сурово наказан.

Бойцы снова переглянулись, и Минайя продолжал гнуть свое:

– Все же насчет города, Сид… Время от времени надо будет сходить…

– Мне стычки и драки не нужны. Ходить будут только мелкими партиями – и по делу: запастись провизией или выполнить мой приказ. Это всех касается. – Он строго оглядел своих помощников. – И вас тоже.

И замолчал, давая возможность осмыслить сказанное. Потом сделал еще более суровое лицо:

– А кто все же окажется в Сарагосе, должен уяснить себе и запомнить накрепко: к женщинам не приставать, в мечети не соваться, платить без разговоров, сколько скажут, и вообще вести себя учтиво, кто бы перед вами ни оказался – мавр, иудей или мосараб.

– Кстати, насчет женщин… Говорят, там целый квартал такой есть… – заметил Мартин Антолинес.

Лица расплылись в улыбках надежды и упования. Руй Диас покосился на монаха, который с безразличным видом теребил свой цингулум, словно внезапно лишился слуха.

– Запрещаю соваться туда.

– Позволь, Сид, как же это так?.. – разинул рот Мартин Антолинес.

– Не позволю. Неподалеку от лагеря поставят барак, где поселят сколько-то женщин.

– Мавританок?

– Здесь других нет.

– М-м-мне н-нравятся мавританки, – сообщил Педро Бермудес.

– А мне – нет, – проворчал Диего Ордоньес.

Руй Диас холодно посмотрел на них, и все примолкли. Тогда он обернулся к монаху:

– Есть возражения, фратер?

Тот кашлянул, прочищая горло:

– Ну… Может быть… – и снова прокашлялся. – В сущности говоря, воздержание…

Руй Диас вскинул руку, обрывая едва начавшуюся проповедь:

– Они – воины. Мужчины, которым нужна разрядка. А перед лицом неизбежного одинаково грешны и тот, кто услаждал плоть в одиночестве, и тот, кто делал это в компании с другой плотью. Ты не находишь?

– Может быть, и так… – не без внутреннего усилия согласился монах.

– Так оно и есть, фратер… Нам надо держать отряд в покое. И для этого существует таинство исповеди. Чтобы все расставить по местам.

– Аминь, – со смехом сказал Диего Ордоньес.

Во всяком случае, подчеркнул Руй Диас, это следует довести до сведения всех и каждого. Положение у них щекотливое, непростое, прямо скажем, положение, и много чего придется показать и доказать, прежде чем они смогут чувствовать себя в безопасности. И он никому не даст сорвать этот замысел.

– За каждое нарушение дисциплины – тридцать плетей, – продолжал он. – За серьезные проступки – вздерну. Тому, кто оскорбит мавра, отрежу язык, кто убьет – повешу, но сперва отрублю руки. Кто изнасилует женщину, выдам властям Сарагосы, а они с него сдерут кожу заживо. Все понятно?

Воины угрюмо молчали. Осмысляли сказанное. Руй Диас оглядел их всех поочередно, и в глазах Минайи, оказавшегося последним, прочел безмолвное одобрение, столь нужное ему в эту минуту. Все уже было сказано.

– Ну и прекрасно, если так. А теперь поставьте-ка у въезда в лагерь виселицу с готовой петлей, да чтоб отовсюду было видно – пусть напомнит, если кто забудет.

Солнце уже светило во всю мочь и согревало утренний воздух в той части сада, где под богато изукрашенным арочным портиком стоял стол и два раскладных креслица, отделанных кожей. По столу были разложены пергаменты, на которых придворные картографы – у эмира Сарагосы имелись мастера этого дела – в подробностях изобразили северо-восточную границу страны. Мутаман после того, как они с Руем Диасом долго прокладывали маршрут предполагаемого похода на Монсон, только что ушел, и кастилец, оставшись один, в последний раз оглядывал карту. Пора было возвращаться в лагерь, где уже трое суток назад обосновалось его войско.

Хороший вышел разговор, удовлетворенно думал он. Шел легко и плавно, сильных расхождений не выявил. Мутаман умел задавать вопросы и, главное, выслушивать ответы – качество редкое для сильных мира сего. С кастильцем был любезен, расположен к сотрудничеству и склонен содействовать во всем, что потребуется. Оказался человеком даровитым, понимающим ценность нового приобретения и готовым извлекать из него пользу в полной мере. Беседу вел уважительно и учтиво, порою слегка насмешливо – чтобы собеседник знал свое место и не забывал, какое расстояние разделяет их, однако ни разу не выказал пренебрежения или высокомерия. Разумеется, в этом был расчет, однако собеседники, сколь бы розно ни было положение монарха и наемного воина, они явно нравились друг другу. Искренность и самообладание кастильца и умная благорасположенность мавра способствовали тому, что разговор тек столь легко, сердечно и непринужденно. Мы с ним – одного поля ягоды, подумал Руй Диас, и при одном раскладе смогли бы стать друзьями, а при другом – так же, совершенно естественно, уважительно и спокойно – смертельными врагами на поле брани.

Руй Диас собирался скатать пергаменты в трубку, когда заметил Рашиду, сестру эмира. Она прогуливалась по саду вместе со своей тетушкой, а перед ними шла чернокожая рабыня. От портика их отделял фонтан, окруженный кустами роз и горшками цветов. Женщины остановились и сквозь завесу воды с любопытством смотрели на кастильца, поднявшегося при их появлении. Рашида была без покрывала, с заплетенными в косу волосами, в наброшенной на плечи полупрозрачной черной шали, в простом домашнем платье из серого шелка.

– Доброе утро, чужестранец. Вот нежданная встреча.

Быстро пошептавшись с тетушкой, которая, судя по всему, не советовала ей этого, Рашида обогнула фонтан и сейчас без тени смущения, но даже с некоторым вызовом стояла перед портиком. Чуть хрипловатый голос – Руй Диас слышал его впервые – произносил испанские слова чисто и очень правильно. Эта женщина, в которой смешалась кровь двух рас, была уже не в первом цвете юности, однако блистала величавой зрелой красотой.

– Не знала, что вы здесь. – С этими словами она набросила шаль на голову.

– Мы тут беседовали с вашим братом.

– Понимаю…

Рашида задумчиво протянула это слово и улыбнулась – похоже, каким-то своим мыслям. Под ослепительным сиянием, заливавшим сад, зелень глаз казалась совсем прозрачной. И это подчеркивало смуглоту лица – слишком темного для христианки, но слишком светлого для мавританки.

– Готовили победоносный поход?

– Ну, что-то в этом роде… «Если Всевышнему будет угодно», сказал он.

– Имя Аллаха не сходит у Мутамана с уст. Он очень набожен. – Рашида поглядела с игривым любопытством. – А вы?

– В меру.

– Молитесь?

– Читаю свои молитвы, как люди вашего племени – свои.

Она перевела взгляд на карту. И палец с длинным выхоленным ногтем задвигался по горам и долам. Руй Диас отметил, что руки у нее тонкие и ухоженные, тыльные стороны ладоней расписаны узорами из хны, пальцы унизаны кольцами, а на запястьях при каждом движении сверкают и позванивают браслеты.

– Вы, наверно, скоро отправитесь воевать?

– Это зависит от воли вашего брата.

– Понимаю… – повторила она.

Она с задумчивым видом склонила голову набок, продолжая с откровенным и дерзким любопытством в упор смотреть на Руя Диаса. А тот чувствовал, что от ее кожи или плоти исходит сквозь шелк ароматное тепло – и это не благовония.

– У вас в Кастилии жена?

– Да.

– Как же иначе… – Вновь дрогнули в улыбке ее губы.

Красиво вырезанные, чувственные и пухлые, они вселяли в кастильца смутное волнение. Он подумал о Химене. О ее холодной и неяркой красоте истой астурийки. О ее почти по-монашески сдержанной замкнутости. О том, как давно уже он пребывает вдалеке от Сан-Педро-де-Карденья. От Химены и дочерей. Как давно не прикасался к женщине.

– Вам нравится сад?

– Очень.

Рашида повернулась, показывая на фонтан и цветник. Тетушка и невольница в ожидании стояли на прежнем месте.

– Его приказал разбить мой отец, упокой Аллах его душу. Чтобы возместить, как он сказал, те времена, когда у его прапрапращуров были перед глазами только камни да песок. Я гуляю по нему каждое утро. – Она показала на кувшин, который рабыня прижимала к груди. – А потом сижу здесь под портиком, читаю…

– Простите, что занял ваше место.

– Ну что вы… Какие пустяки, не беспокойтесь.

– Эмир рассказал мне, что вы много читаете. И совершенствуетесь в каллиграфии, копируя суры.

– Вас это удивляет?

– Немного.

– Разве в христианских странах нет женщин, которые занимались бы тем же?

– Боюсь, что трудновато сыскать таких.

Оценивающе рассматривая его, она помолчала, прежде чем продолжить:

– Ваша жена ведь читает?

– Разве что молитвенник.

– А писать умеет?

– С грехом пополам… Она из аристократической семьи.

– Вы, значит, заключили выгодный брак. Слышала, что вы-то были незнатным и небогатым инфансоном.

– Был. И боюсь, госпожа моя, что таковым и остаюсь.

– Зовите меня Рашидой.

– Я предпочитаю обращаться к вам как раньше.

Женщина еще на миг задержала на нем ничего не выражающий взгляд, а потом уселась в креслице. При этом из-под подола ее шелкового платья показались босые смуглые ноги, выкрашенные синим и красным, мелькнули золотые обручи на щиколотках. Перехватив его взгляд, она снова улыбнулась:

– В Коране сказано, что женщина, открывающая ноги свои до лодыжек, совершает грех… Как вы считаете?

– Считаю – что?

– Что я совершаю грех.

Руй Диас не ответил. Он не знал, каких от него ждут слов.

Рашида жестом пригласила его занять соседнее кресло, но он остался стоять.

– Я видела вас несколько лет назад… издали, с крепостной стены, – сказала она после недолгого молчания. – Вы тогда осадили Сарагосу, и мой брат с чернокожими воинами дворцовой охраны вышел на вылазку. Мне сказали: «Вон тот – знаменщик». Я видела, как кастильское знамя реяло над схваткой, над клубами пыли, над блеском стали. Кажется, это были вы.

– Я самый. И это был трудный день.

– Да. Мутаман едва не сложил там голову.

– Мы все были в шаге от этого.

Глаза их встретились. Прозрачный изумруд – с темно-карим сумраком. Два мира – в двух шагах друг от друга.

– Брат, – проговорила Рашида, – иногда отзывается о моей тяге к знанию с похвалой, а иногда – с упреком. В глубине души он недоволен тем, что женщине – вместилищу бесценного семени – мало нежиться в гареме, а надо еще заниматься логикой, геометрией, каллиграфией… Тем не менее, когда дело идет о дворцовом хозяйстве, он в полной мере доверяет моим суждениям.

Руй Диас улыбнулся:

– Да, это так. Мне он сказал, что вы превосходно разбираетесь в этом. И что вся челядь – слуги, евнухи, повара – боятся вас пуще гнева Божьего.

– Знаю, что он говорит. В этом отношении я удалась в мать, которая родилась в Наварре и еще в детстве попала в плен. И прежде, чем стать Маликой, звалась Эльвирой… Для здешнего народа это значения не имеет – у мусульман отцовская кровь ценится неизмеримо выше материнской, – но что касается домового уклада… Слышали старинное присловье о том, что такое совершенный гарем?

– Кажется, нет.

– Чтоб любила страстно, нет лучше берберки; чтоб детей растить – андалусийки; чтоб дом вести – христианки…

Она помедлила, словно давая кастильцу время оценить эту мудрость. Тот, явно позабавленный, кивнул:

– Но ведь Коран позволяет правоверному иметь четырех жен.

– Вот тут-то я и появляюсь… Появлялась, покуда жив был мой муж. Появляется та, кто прогоняет за ненадобностью трех других.

– И так было с вами?

– Более или менее. Мое супружеское рабство было вполне сносным, а порой даже и приятным. Муж был добрый человек, происходил из очень знатной семьи… Невежественный лекарь уморил его кровопусканиями. Они привели к кровотечению, которое никто не смог унять.

– Соболезную вам.

– Так или иначе, его безвременная кончина освободила меня от всего. Детей у меня нет.

– Сочувствую и в этом тоже.

– И напрасно. Быть может, мне повезло. Я вдовствую в свое удовольствие и совершенно свободна… Знаете, кто такая была Валида аль-Мустакфи?[15]

– Нет.

– Поэтесса из Кордовы, женщина образованная и мудрая. Мне очень нравятся ее стихи. Лет пятьдесят назад она сочинили чудесное:

Красе моей похвал струятся реки,

Дань восхищения взимаю, но при этом —

Подобна я газелям резвым в Мекке,

Охота на которых под запретом.

Рашида замолчала, пристально глядя на кастильца. Чуть приоткрытый рот показывал белоснежную каемку зубов, – казалось, женщина дышит медленно и задерживает дыхание. Шаль соскользнула на плечи, и снова стали видны черные волосы, туго зачесанные и заплетенные в косу.

– Вы любите поэзию, чужестранец?

Руй Диас поглядел на ее босые ноги:

– Не особенно.

В зеленых глазах вспыхнула веселая искорка.

– Я так и думала… Отважный и неотесанный, как подобает доброму католику.

Неподалеку от лагеря, на равнине возле реки, стали проводить учения. Христианские и мавританские кавалеристы отрабатывали атаки и отходы, выступая то как союзники, то как противники.

– Давай еще раз! С самого начала! Взвод Мартина Антолинеса, что вы как мертвые? В бою бы так двигались – давно бы уж всех перебили или в плен взяли.

– Как скажешь, Сид.

– Вот и давай снова! И шевелитесь проворней! Больше пота на ученье – меньше крови в бою.

Задача в том, объяснял Руй Диас своим взводным, чтобы как можно лучше совместить мощь тяжелой кастильской кавалерии со стремительностью мавританских конников, использовать достоинства тех и других, да притом так, чтобы они, достоинства эти, возмещали недостатки. Эмир Сарагосы прислал своих пехотинцев, желая разнообразить боевую подготовку, которая шла каждый день и целый день, так что обширный пустырь был заполнен бойцами, сошедшимися – разумеется, понарошку – в рукопашной, и конями, галопом несущимися по всем направлениям, меж тем как их всадники, поснимавшие стальные острия с копий, брали эти копья наперевес при виде воображаемого противника. Но все равно – соперничество между маврами и христианами приводило порой к довольно ожесточенным стычкам, так что отрядный лекарь постоянно лечил ушибы и брал в лубки сломанные кости.

– Вон тот – очень хорош. – Минайя показал на всадника, скакавшего впереди андалусийцев. – В седле сидит как влитой и близко к себе не подпускает.

– Он прибыл сегодня. Присоединится к своим людям и возьмет их под свое начало.

– Как зовут?

– Якуб аль-Хатиб. По всему – это один из лучших воинов Мутамана.

Они продолжали наблюдать за ним. Всадник был крепок и ловок, облачен в легкие пластинчатые латы и шлем, держал в руке кожаный щит, а на боку у него висел кривой меч. Конем управлял так, словно родился в седле. Повадка у него была уверенная и властная, двигался он сноровисто.

– Говоришь, он пойдет с нами на север?

– Похоже на то. Он – раис, командир этого отряда.

– Что же, вид у него боевой… С таким в бою лучше не встречаться.

Руй Диас слушал, задумчиво кивая:

– Пойдем-ка потолкуем с ним.

Они сели в седла и шагом стали пробираться меж людей и лошадей. Только что окончилось очередное учение: мавры и христиане переводили дух, меж тем как мальчишки разносили, разливали по флягам воду, которую с жадностью пили бойцы. Пот смешивался с пылью, коркой покрывая лица под шлемами и тюрбанами.

– Как взмокли-то, – заметил Минайя.

– Нам за это платят. Или заплатят.

– Поскорей бы.

При виде Руя Диаса христиане – среди них было несколько новичков, недавно попавших в отряд, – улыбались приветственно или почтительно кивали, а мусульмане глядели с любопытством. Слышалось порой восхищенное: «Это Лудрик, Кампеадор».

Мавр по-прежнему сидел верхом, опершись о луку седла, и обсуждал со своими людьми недавнее учение. Он снял шлем, чтобы утереть пот, и под куфией виднелись короткие влажные волосы – такие же золотистые, как брови и негустая бородка. Широкие плечи, крепкие руки. Серые ясные глаза. Лет тридцати с небольшим на вид.

– Ассалам алейкум, раис Якуб.

– Алейкум салам, Сиди.

– Ты, наверно, знаешь по-кастильски.

– Знаю.

– Это Минайя Альвар Фаньес, мой заместитель.

Оба всадника, поглядев друг на друга, слегка наклонили головы. Руй Диас показал на воинов-агарян:

– Поздравляю. Выучка отменная.

Мавр принял похвалу бесстрастно, однако те, кто понял эти слова, заулыбались польщенно.

– Вижу, твои люди потрудились на славу, – продолжал Руй Диас. – Устали.

– Само собой, Сиди. Старались делать все как должно. Усердствовали не за страх, а за совесть.

– Это пригодится… Когда силы противников равны, побеждает тот, кто окажется выносливей.

– Иншалла. Дай-то бог.

– Давай-ка поговорим, раис Якуб.

Все трое спешились и отошли на несколько шагов, ведя коней в поводу. В этот погожий и ясный день отсюда хорошо был виден замок Альхаферия и чуть подальше – сама Сарагоса. На берегу реки женщины из воды и золы готовили щелок.

– Если не ошибаюсь, ты будешь командовать мусульманским отрядом?

– Не ошибаешься, Сиди… Мой повелитель эмир Мутаман – да благословит его Всевышний – почтил меня своим доверием.

– Мы будем воевать, как ты знаешь, против франков и агарян. Может быть, и против арагонцев и наваррцев.

– Да, я знаю.

– Ты бывал, насколько я слышал, и на других войнах.

Мавр взглянул на него с мимолетной, тотчас пропавшей насмешкой. Будто невзначай, прикоснулся к тому месту, где слева на шее под челюстью, полускрытый засохшей пылью, тянулся шрам.

– Бывал.

Руй Диас вгляделся в эту отметину – несомненно, давний след от раны.

– Чей клинок оставил тебе эту памятку – христианский или мавританский?

Тот лишь улыбнулся и крепче ухватил под уздцы своего коня, в этот миг заметившего змею и замотавшего головой. Слегка похлопал его по шее, успокаивая.

– Христианский. Это было много лет назад, в бою под Дарокой.

– Я был там. – Руй Диас показал на Минайю, который наступил на змею и раздавил ее. – И он тоже.

– Знаю. Но победили тогда мы.

– Ничего подобного! – возразил Минайя. – Мы взяли верх.

Руй Диас примирительно поднял свободную руку:

– Вышла ничья, как в шахматах. Когда стемнело, и наши, и ваши отступили. Поле битвы не осталось ни за одной из сторон.

– И все равно… – гнул свое Минайя.

– В той битве победителей не было. И все на этом.

Все трое переглянулись, обретя спокойствие тех, для кого война – ремесло. Миг спустя Руй Диас скупо улыбнулся:

– Твой повелитель Мутаман сказал, что ты будешь командовать своим отрядом. Но под моим началом.

– Буду, если Всевышний не рассудит иначе.

– Если рассудит иначе, ты, надеюсь, немедля дашь мне знать.

На это мавр ничего не ответил. Покосился на Минайю, а потом прямо и пристально взглянул на Руя Диаса. И тот прочитал в его глазах горделивую твердость и надменность истого воина.

– Еще твой повелитель сказал, что я смогу доверять тебе. Что ты – отважный человек, умелый боец и благородный рыцарь. И что твоя верность доказана многажды.

Мавр помедлил, размышляя над ответом.

– Покуда мой господин, да хранит его Всевышний, приказывает мне хранить тебе верность, я буду верен, – проговорил он наконец. – Ни минутой больше, ни минутой меньше.

Кастилец поглядел на него очень серьезно:

– Рассчитываю на это… В нашем с тобой ремесле не так важно биться плечом к плечу с друзьями, как вовремя узнать, что тебе они больше не друзья.

– Это – мудро, мне кажется.

– Не кажется, а так оно и есть.

Руй Диас выпустил поводья, чтобы снять перчатку с правой руки. И протянул ее мавру:

– Добро пожаловать в мое войско, раис Якуб.

Тот не шевельнулся, разглядывая его. Потом тоже снял перчатку и пожал протянутую ему руку. Все это – медленно и не спуская глаз с кастильца.

– Добро пожаловать в мою страну, Сиди.

На высокой круглой башне, стоявшей в южной части Альхаферии, ворковали голуби. Было еще рано. Солнце, вися над самым горизонтом, освещало треугольные гнезда в бойницах. Пахло пометом, веяло птичьим теплом.

– Мне нравится, какие звуки раздаются здесь по утрам, – разнеженно сказал Мутаман. – Прислушайся. Не правда ли, чудесно? Воркованье счастливых голубей.

Руй Диас кивнул, хоть и не слишком искренне. Голуби – счастливые или несчастные – занимали его только как средство доставки или кушанье. Однако эмир Сарагосы обожал разводить этих птиц. После церемонии во дворце Руя Диаса прямиком повели в эту башню. Дня не проходит, сказали ему, поднимаясь по лестницам, чтобы Мутаман с утра не явился сюда. Сюда – в эту огромную голубятню, построенную из дерева, крытую черепицей, отделанную изразцами, снабженную навесом и карнизами, которые защищали от ветра и хищных птиц.

– Видишь этих птенцов? – Мутаман держал двоих на ладони одной руки. – Они только вылупились, еще слепые и в желтоватом пуху. Пройдет лишь месяц с лишним – и они обрастут настоящими перьями и смогут летать. А пока можно потетешкать их.

Он осторожно положил птенцов назад, в гнездо, взял Руя Диаса за руку и повел вокруг голубятни. Эмир был в простом шерстяном бурнусе, в туфлях без задников, в белом полотняном платке на голове. Не знающий эмира в лицо принял бы его за какого-нибудь дворцового слугу – если бы не перстень с рубином на левой руке да не два чернокоже-лоснящихся телохранителя с кривыми кинжалами за поясом, державшиеся чуть поодаль.

– Это – дикие голуби, вывезенные из страны моих предков. Я их приручаю и развожу. – Он показал на самую протяженную часть голубятни. – Вот с этой стороны – почтовые, мои зоркие очи. Знаешь ли ты, что их использовали еще египтяне и вавилоняне? И что вот такой же голубок после Всемирного потопа принес Ною оливковую ветвь?

– Так далеко я не заглядывал, сеньор.

– И римляне без них не обходились. Ты слышал о римлянах – или все понятия о военной науке приобрел в бою?

– Кое-что слышал… Битвы Юлия Цезаря и что-то еще.

– Gallia est omnis divisa in partes tres?[16]

– Ну, например.

– Так вот, Цезарь тоже использовал голубей.

– А-а.

Эмир поглядел на него с любопытством:

– Разве тебя ничему не учили ни в твоем Виваре, ни потом, в бытность твою пажем при дворе короля Фердинанда?

– Почему же… Кое-чему учили. Начаткам латыни учили… счету и еще чему-то. Для кастильского инфансона это в порядке вещей. И потом, как вы знаете, я очень рано пошел воевать.

– Понятно.

И, улыбнувшись, Мутаман вновь отдал все внимание своим голубям. Он гордился самыми удачными особями, показывал их кастильцу, расхваливая их способность находить дорогу к цели, их блестящее оперение, их силу и неутомимость. И уверял, что его питомцы могут за день пролететь сто сорок лиг.

– Несколько штук возьмешь с собой в поход на север. Они хорошо обучены и умеют возвращаться домой, притом не попадаясь ястребам и соколам. Я дам тебе самых лучших.

– Благодарю, государь. Это честь для меня.

– Верно, честь. Не хочется расставаться с ними, однако я должен знать обо всем, что происходит, а голуби проделают этот путь гораздо скорей, чем верховой-гонец.

– Рассчитывайте на меня, государь.

Мавр осторожно просунул руки в гнездо и извлек из него голубку в красивом оперении – сером с радужно-зеленоватым отливом.

– Они очень чистоплотны, однако чувствительны к паразитам. И потому я лично проверяю, в каком состоянии у них перья и лапы… Ага! Так и есть – блоха.

И он показал ее Рую Диасу, прежде чем раздавить ногтями большого и указательного пальца. Потом положил голубку назад.

– Я бы хотел отправиться с тобой в этот первый поход, но неотложные дела удерживают меня в Сарагосе. Так или иначе, когда найдешь безопасное и надежное место на зиму, я приеду туда… Решил уже, где оно будет?

Руй Диас кивнул:

– После Монсона рассчитываю взять Тамарите и там обосноваться.

– То есть ты со своим войском сильно углубишься в пределы Лериды. – Эмир в раздумьях сморщил лоб. – Во владения моего брата Мундира.

– Так, государь. Если мы не войдем, войдут они.

– Без сомнения. И Тамарите мне кажется подходящим местом. Надеюсь подоспеть вовремя, чтобы соединиться с тобой и отбить их.

– Полагаете, они попытаются?

– Опять же – не сомневаюсь. Ни франки, ни арагонцы, ни мой дражайший братец не допустят, чтобы такая заноза торчала там. Постараются выдернуть ее, пока нарывать не начала.

Мутаман – а за ним и Руй Диас – вышел на крепостную стену; оба молча стали разглядывать открывавшийся оттуда чудесный пейзаж. Солнце поднялось выше, и в его лучах река вспыхнула ослепительным перламутровым блеском. Против света стало видно за стенами пестрое нагромождение домов Сарагосы. Возносились к небу минареты.

– И первым наши намерения обнаружит король Арагона, – сказал мавр. – Ты ведь знаешь, что он сказал, узнав, что ты собираешься появиться там?

– Сказал, что, если я рискну приблизиться к Монсону, он обрушится на меня всей своей мощью.

– И ведь обрушится, я уверен. Санчо Рамиреса можно счесть человеком грубым и жестоким, но он не из тех, кто отступает.

– Это мы еще поглядим, государь. Он и мы – сила против силы. И пусть Господь поможет своим.

– Я пошлю тебе столько подкреплений, сколько соберу. Почтовые голуби – не в счет.

– Что бы я делал, государь… Без ваших голубей.

Мутаман, все это время созерцавший свою столицу, очень медленно повернул голову к Рую Диасу. И в глазах его внезапно блеснула искорка, однако кастилец не смог бы сказать наверное – гнева или веселья.

– Ты мне нравишься, Лудрик, – вымолвил мавр наконец.

– Большая честь для меня, государь.

– Сейчас будет еще больше. Сражайся как можно лучше – за мой счет и во имя мое. Оправдай свою славу и свое жалованье. И если победа будет сопутствовать тебе всегда, – он произнес это слово с нажимом, – обещаю, что никто и никогда не вознаградит тебя щедрее, чем я. Я обеспечу будущее твое и твоих людей.

– Аминь, как говорим мы, христиане.

Мавр послал ему одну из своих внезапных и чарующих улыбок – будто по смуглому лицу неведомо чья кисть стремительно провела полоску цвета слоновой кости.

– Иншалла, как говорим мы, правоверные.

IV

Если победа будет сопутствовать тебе всегда, повторял он про себя.

Так сказал Мутаман, прежде чем улыбнуться, и, по сути дела, выбора у Руя Диаса не было, ибо в его случае поражение было равносильно уничтожению. Ему и его воинству, сдающим свое знамя внаем, бесприютным и бесхозяйным, не оставалось ничего другого, как идти вперед, не имея права ни пасть духом, ни отступить, уподобляясь тем грекам на службе у персидского царя, рассказы о которых слышал он еще в детстве. И единственный путь к выживанию – в чаянии того дня, когда придет из Кастилии королевское прощение, – пролегает через поля битвы. Делить добычу, убивая, чтобы не погибнуть, а придется – так и погибнуть, убивая.

С глубокой древности, а то и от начала времен единственное спасение воинов без родины – в том, чтобы не ждать спасения ниоткуда.

Руй Диас размышлял об этом, сидя под парусиновым сводом своего шатра и диктуя рыжему монашку Мильяну письмо. Письмо жене Химене. Письмо холодное и едва ли не деловое, сообщавшее в самом общем виде о его житье-бытье и осведомлявшееся о здоровье супруги и дочерей. В письме было мало сердечности – и не потому, что писалось оно не собственноручно, нет, Руй Диас намеренно выбрал монашка себе в секретари. Ему показалось, что такое посредничество будет ему в данном случае удобнее, ибо позволит держать несколько отчужденный тон и избежать излияния чувств. Одно дело – отвлеченная мысль, тоска по телу жены, по теплу ее близости, по лишенным его ласки дочерям – последнее, сказать по правде, тяготило его меньше, – и другое – накал и сила всех этих чувств и их давящая тяжесть.

Для таких, как он, для людей, ведущих такую жизнь, в том зыбком и неверном пространстве, где двигаются прошлое и будущее, все, что остается позади, – это скорее бремя, нежели побуждение. Не существует иного, особенного мира, кроме того, который он мог бы возить у седла своего коня или на поясе рядом со своим мечом.

– С любовью и почтением… – докончил он.

Писец повторил вслух последние слова и, перестав скрести птичьим пером, присыпал написанное песком, чтобы высушить чернила. Потом поднялся и подал Рую Диасу письмо на подпись.

– Спасибо, фратер.

– Рад служить вам, Сиди.

Руй Диас усмехнулся про себя. Даже монашек стал звать его так. И это хорошо. Укрепляло его власть, влияние, легенду – все то, в чем, помимо денег, нуждается войско. Все необходимое, чтобы на северо-восточной границе оно показало, на что в самом деле способно, укладывается в два слова: добрая слава. И сейчас это его единственное достояние.

Едва лишь ушел монашек, появились Диего Ордоньес и Минайя. Вместе с ними в шатер проник резкий свет дня. Они были густо покрыты пылью и явно утомлены, потому что все утро проводили занятия с христианскими и мусульманскими воинами. Руй Диас молча указал им на кувшин с водой, и вошедшие стали жадно пить.

– Тут вот какая неприятность вышла… – сказал Минайя, утирая губы и бороду.

– Что-нибудь серьезное?

– Видит бог, да. А дальше может быть еще хуже.

Ордоньес, в чьи обязанности входило поддержание порядка в отряде, изложил подробности. На учении сцепились разгоряченные схваткой кастилец и агарянин. Сперва обменялись резкими словами. Вслед за тем мавр в знак своего презрения сплюнул, повернулся и пошел, и тогда взбешенный кастилец догнал его и нанес ему подлый удар ножом в спину, от которого тот упал…

– Что – мертвым? – встревожился Руй Диас.

– Мертвей моей прабабушки.

– А что мавры?

– Сам можешь представить – что. Чуть было мятеж не поднялся, еще немного – и пришлось бы силу применять… Удалось их слегка унять лишь после того, как мы взяли нашего парня под стражу и пообещали разобраться по справедливости.

– Но им этого показалось недостаточно, – добавил Минайя. – Они собрались в своем расположении, беснуются и орут.

Руй Диас размышлял, подавляя желание выругаться от души.

– С этим народом шутки плохи. У них в обычае – кровная месть, – сказал он.

– Уж какие тут шутки… Так что надо бы тебе там появиться, да поскорей… Чтобы утишить страсти.

– Или чтобы пришибить еще нескольких, – вставил злорадно Ордоньес. – А ведь я говорил: нас с ними вместе держать – все равно что паклю рядом с огнем. Сомневаюсь, что совладаешь с ними.

Руй Диас пропустил это мимо ушей. Он думал о другом.

– Их раис, этот самый Якуб, уже знает о том, что случилось?

Минайя пожал плечами:

– Да, разумеется, знает. Если бы он не сдерживал своих в меру сил, мы бы уж давно кишки друг другу выпустили.

Руй Диас с озабоченным лицом поднялся и, прихватив кинжал и одеяло, собрался выйти из палатки. Минайя угрюмо смотрел на его сборы:

– Так вот прямо и пойдешь? Без кольчуги? В одном колете?

– И этого довольно.

– Клянусь кровью Христовой! Ты хоть понимаешь, куда лезешь?

– Хватит. Пошли.

Диего Ордоньеса, который отвел в сторону парусиновый полог, давая им пройти, все это, кажется, забавляло.

– На твоем месте, Руй, – сказал он насмешливо, – я бы прихватил с собой меч.

Минайя уже успел собрать ему личную охрану – дюжину вооруженных до зубов молодцов, которые все как один были родом из Вивара. Они ждали снаружи с туповатым видом сторожевых псов, готовых по приказу разорвать в клочья кого скажут или умереть без стона и жалобы. Однако Руй Диас велел им держаться на расстоянии, не приближаясь.

– Да ты спятил, видно, – зашептал Минайя. – Если мавры набросятся…

– А если набросятся, так эти двенадцать человек – все равно что ничего. И потом, не годится, чтобы они подумали, будто мы ждем от них подвоха.

– А я вот жду. Богом клянусь, жду!

– Постарайся ждать незаметно для других.

– Легко сказать.

– Помолчи, а?

Минайя нахмурился и бросил встревоженный взгляд на Ордоньеса, но тот лишь засмеялся сквозь зубы.

– Пошли, – приказал Руй Диас.

И все трое неторопливо зашагали к плацу.

Это был утоптанный пустырь шагов триста шириной, по одну сторону которого стояли палатки христиан, а по другую, подальше, – мавров. Сейчас там вопили возмущенные агаряне, и кастильцы, катая желваки на скулах, переглядывались, будто спрашивали друг друга, долго ль им еще сносить брань и оскорбления. Закованного в ручные кандалы убийцу охраняли его товарищи, с мечами наголо следившие, чтобы никто не подходил к нему. Руй Диас, поравнявшись, окинул его беглым взглядом, разрезал толпу своих людей, которые давали ему дорогу, и двинулся к маврам, глядевшим на него с враждебным любопытством.

По мере его приближения смолкали вопли и крики в передних рядах.

– Разомкнись, – сказал он очень хладнокровно.

Смуглые лица, бороды, темные глаза, горящие из-под тюрбанов яростью. Кто-то уже обнажил меч, и под пыльным солнцем блестела сталь. Руй Диас смотрел на мавров спокойно и твердо. Стараясь никак не обнаружить, что от напряжения сводит судорогой каждый его мускул. И сознавал: стоит хоть одному – самому бешеному или самому решительному – занести меч, как волчьей стаей тотчас кинутся на него все остальные.

Он сумел разглядеть в толпе и лицо Якуба аль-Хатиба, стоявшего чуть поодаль. Раис смотрел на него пристально и бесстрастно.

– Разомкнись, – твердо и раздельно повторил Руй Диас.

Теперь стало совсем тихо. Мавры замолкли выжидающе, а Руй Диас позади себя слышал только, как с одного бока тяжело дышит Минайя, а с другого – наподобие очень довольного пса фыркает Ордоньес, продолжая посмеиваться сквозь зубы, словно все происходящее – лишь забавные пустяки.

Тут послышался голос Якуба аль-Хатиба, повторившего команду на своем языке.

В тишине приказ прозвучал отчетливо и громко. И через мгновение, показавшееся бесконечным, передние отступили, открывая путь.

– Стойте на месте, – бросил он Ордоньесу и Минайе.

И спокойно вошел в раздавшуюся толпу мавров.

Он ощущал, как пахнет их одежда и оружие. Чувствовал на себе десятки глаз – любопытных, пытливых, недоверчивых, опасливых, злобных. Сиди Квамбитур – Сид Кампеадор – шел среди мавров, не глядя ни на кого в отдельности, но вбирая взглядом всех сразу, шел, не обращая внимания на подступавшую со всех сторон сталь. Не утруждая себя даже тем, чтобы придвинуть руку к кинжалу на поясе. Защищенный до степени полной неуязвимости своим именем и своей легендой.

Искусство властвовать людьми состоит в знании человеческой природы, а он изучал ее всю жизнь. И дорого платил за каждый урок.

Он добрался наконец до Якуба аль-Хатиба. Тот не шевельнулся и не шагнул навстречу. И не произнес ни слова. Безмолвно и неподвижно, скрестив руки на груди, очень внимательно смотрел, как проходит безоружный кастилец сквозь толпу его воинов – и через это испытание. Быть может, для того, чтобы показать это своим людям. Или – что-то доказать себе самому.

Руй Диас остановился в двух шагах от него. Встретился глазами с Якубом:

– Чего хотят твои люди, раис Якуб?

– Правосудия.

Сухо, кратко, монотонно.

– Не сомневайся – будет, – кивнул в ответ кастилец.

– При всем моем уважении… Мы сами сделаем это, Сиди.

Руй Диас задумался на миг. Всего лишь на миг, но мавр уловил заминку:

– Это случилось на нашей земле.

Кастилец осторожно кивнул, стараясь выиграть время:

– И поэтому мы должны посоветоваться с эмиром Мутаманом.

Якуб решительно качнул головой. Пальцы его обхватили рукоять сирийского меча, висевшего на боку. Солнце, почти уже достигшее зенита, силилось разогнать сумрак его лица.

– Это дело решать не эмирам, а воинам.

Руй Диас размышлял. На самом деле Якуб аль-Хатиб был прав. Обсуждать тут было нечего: почти у самых стен Сарагосы христианин убил мавра. Но если выдать убийцу мусульманам, чтобы те его казнили, все войско взбунтуется.

– Я объявил своим. Того, кто убьет агарянина, повесят, сначала отрубив ему руки.

Мавр недоверчиво округлил глаза:

– И ты вправду намерен сделать это?

В голосе звучало явное сомнение. Руй Диас, смиряясь с неизбежным, вздохнул. Раздумывать с этой минуты уже не приходилось. На карту сейчас были поставлены союз с Сарагосой, порядок и повиновение в войске и его будущее, жизнь всех его людей. Он снова кивнул. Дважды. Постаравшись сделать это медленно и очень спокойно.

– Именно это и намерен.

– И руки ему отрубишь?

– И руки.

Мавр взглянул на своих, а потом – на кастильца. Опаска на лице сменилась удовлетворением. Между светло-русыми усами и бородой возник намек на улыбку.

– И мы это увидим?

Руй Диас пожал плечами:

– Разумеется.

Убийцу завели в дощатый, крытый парусиной сарай, где хранился корм для лошадей. Двое остались охранять вход, двое вошли внутрь.

– Его фамилия Луэнго.

– А зовут как?

– Тельо… Он из наших, из Вивара.

– Не повезло.

– Да уж.

Руй Диас остановился перед человеком, который сидел на тюке сена и при виде вошедших медленно поднялся, звякнув цепью, сковывавшей его руки и ноги.

– Большую глупость ты сделал, Тельо Луэнго. И нам устроил большие неприятности.

Убийца кивнул. Это был дюжий малый с наружностью настоящего бойца – жилистые руки, широкие плечи. И острижен он был коротко, как и подобает бойцу. Кудрявая каштановая борода. На одежде его до сих пор виднелись бурые следы – запекшаяся кровь убитого.

– Знаю, сеньор. И жалею, что так вышло.

– Твое жаление уже ничего не исправит.

Парень не сводил с него глаз. Он держался спокойно – или старался казаться таким. Только моргал чаще, чем обычно моргают люди. Как и все прочее войско, он знал, какой приказ был отдан. И едва ли у него были сомнения насчет того, чем все это кончится, и, судя по его виду, готов был принять свою участь более или менее стойко.

– Есть ли хоть какая возможность?..

Руй Диас холодно качнул головой:

– Никакой.

– Петля или топор?

При этих словах голос его слегка дрогнул. Что ж, это было объяснимо. Петля и топор приводят к одному и тому же, но сами они вовсе не одно и то же.

– Ты же знаешь закон. Все наши знают его.

Парень заморгал еще чаще:

– Я родом из Вивара, Сид.

– Мне сказали.

– Прихожусь племянником Лаину Гарсии. Мы – в родстве с вашим семейством.

Рую Диасу смутно припомнились эти бедные инфансоны, десятиюродные братья его отца. Один сын пошел воевать, а прочие ковыряют клочок принадлежащей им земли. Живут скудно и тяжко.

– Я их знаю.

– Я был с вами с самого начала… Был под Саморой, при Кабре и Толедо. Потом последовал за тобой в изгнание, участвовал в преследовании мурабитского отряда. На старой римской дороге убил двоих мавров.

– Я благодарен тебе… Могу ли что-нибудь сделать для тебя?

Тельо взглянул на Диего Ордоньеса и на стражников так, словно брал их в свидетели:

– Мавр плюнул в меня. Мы схлестнулись… кровь ударила в голову… Это с любым могло бы случиться.

– Конечно. Но случилось с тобой.

Тельо поднял скованные цепями руки:

– Насчет того, что мне отрубят их перед казнью…

Он ненадолго замолчал, не сводя глаз с Сида и не опуская рук. Потом уронил их:

– Я это могу понять… Насчет рук… Не могу сказать, чтобы мне это нравилось… Но умереть в петле – это позорная смерть, сеньор. Недостойная воина.

– Потому я и избрал ее как кару. Для того чтобы впредь не повторялось то, что сделал ты.

– Отрубите мне голову – это будет достойней.

– Конечно. Но тогда мавры не будут удовлетворены.

Тельо, казалось, призадумался – сморщил лоб, понурился так, что борода коснулась груди, – а потом резко вскинул голову. В глазах у него теперь вспыхнула искорка вызова.

– Я – воин!

Руй Диас остался бесстрастен.

– Сейчас ты – просто убийца. А от того, свершится ли правосудие, зависит очень многое. – Он обернулся к стражникам и кивнул на дверь. – Оставьте-ка нас одних. Диего, ты тоже выйди, – сказал он томившемуся от скуки Ордоньесу.

Когда они остались наедине, лицо его изменилось. Потеряло прежнюю непреклонную суровость. Помягчело, сделалось более дружелюбным и даже участливым.

– Если не буду исполнять свои собственные приказы, – объяснил он, – вспыхнет мятеж, прольется кровь. Союз с эмиром развалится, и нам придется из кожи вон вылезти, чтобы выбраться отсюда… Если вообще дойдет до этого.

Он пытливо взглянул на Тельо, который внимательно слушал.

– Понимаешь ты, Тельо Луэнго?

Тот кивнул:

– Понимаю, сеньор.

– Так что веревки тебе не миновать. А что касается рук… Слушай. Мы дадим тебе вина с неким снадобьем – и ты ничего не почувствуешь. И не заметишь. Даже петли. А меж одним и другим пройдет миг, не больше. Все будет очень быстро, уж мы постараемся.

– А что будет с моим телом, сеньор? Не хотелось бы, чтоб бросили как падаль на поживу воронам и собакам.

– Похороним тебя по христианскому обряду, чин чином. Слово даю.

Впервые за все время разговора губы обреченного чуть дрогнули в улыбке, больше похожей на медленную горькую гримасу.

– Жалею только, сеньор, что лежать мне придется в земле неверных.

– Таким, как мы с тобой, все равно, где будет наша могила. – Он в свою очередь улыбнулся. – Как считаешь?

– Верно.

– И у нас с тобой смерть – часть ремесла.

– Да… Когда же это будет?

– Совсем скоро. Готовят плаху. Смотреть придут все: и мавры, и христиане.

Горькая улыбка стала заметней.

– Для примера и в назидание другим?

– Именно так.

– Да вы не беспокойтесь, сеньор. Я не подкачаю – покачаюсь в лучшем виде.

– Надеюсь, потому что это важно.

Руй Диас задумался о том, что бы еще сказать, но ничего больше не нашел. Эти двое мужчин все уже друг другу сказали.

– Что я могу для тебя сделать?

Тельо тоже задумался – ненадолго:

– У меня в Виваре остались три незамужние сестры… Если поможете хоть одной из них с приданым, чтобы замуж взяли, немного облегчите бремя нашим родителям.

– Будет сделано в меру сил и возможностей. И еще передам им жалованье, которое причитается тебе до сего дня.

– Спасибо.

– Ты готов?

– Стараюсь, да не больно получается… Откудова готовности взяться – в первый раз помираю. Не знаток я. Как говорится – не жди с вербы урожая груш.

– Исповедаться хочешь?

– Да неплохо было бы.

– Пришлю к тебе брата Мильяна. И вино со снадобьем.

Недолго поколебавшись, Руй Диас вытянул руку и положил ее на плечо приговоренному, и тот не отстранился.

– Непростое это дело, Тельо Луэнго, войском командовать.

– Да и подчиняться, сеньор, – тоже.

– Знаю… И потому командовать такими, как ты, честь для меня. Что-нибудь еще?

Глаза приговоренного горделиво сверкнули.

– Пожелайте мне, сеньор, не сплоховать.

– Прощай, боец.

– Прощай, Сиди.

Тельо Луэнго, сделавший войну своим ремеслом, не сплоховал.

Его вывели из амбара после того, как мавры совершили полдневный намаз и солнце переместилось из зенита. Под взглядами христиан и агарян, стоявших по обеим сторонам плаца в ожидании казни, Тельо – четверо сопровождали, двое вели под руки, скованные цепями, – не потеряв самообладания, прошел до самой виселицы. Лицо его было спокойно, блуждающий взгляд устремлен вперед. Казалось, он занят мыслями о чем-то постороннем.

Маковый отвар, смешанный с вином, оказывает свое действие, подумал Руй Диас.

Брат Мильян ждал у подножья эшафота – неструганого столба с перекладиной, откуда свисала, покачиваясь, веревка с петлей. Под ней на дощатом помосте стояли колода с воткнутым в нее топором. Монах встретил осужденного несколькими латинскими фразами и дал ему поцеловать распятие. Затем Диего Ордоньес, исполняя свою должность, взял Тельо за руку и по шести ступенькам возвел его на помост.

Мавры и христиане наблюдали за происходящим в полном молчании. Руй Диас с другими командирами стоял в первом ряду. По другую сторону плаца в окружении своих очень внимательно следил за всем Якуб аль-Хатиб. Иногда они с Сидом встречались глазами и подолгу смотрели друг на друга тускло и бесстрастно.

Сделано все было довольно быстро. Палач без надобности, когда в наличии имеется такой церемониймейстер, как Диего Ордоньес, который никогда не откажется исполнить его обязанности. Покуда он, взяв топор, проверял, хорошо ли наточено лезвие, двое стражников поставили Луэнго на колени и, потянув за цепь ручных кандалов, заставили его положить руки на чурбак. Луэнго не противился, но внезапно, словно очнувшись и поняв, где находится, стал озираться. И на лице его появилось туповатое удивление – как будто до сих пор он не сознавал, что с ним произойдет. И даже сделал попытку подняться, но ее пресекли. Тогда он повел вокруг себя глазами и что-то тихо сказал тем, кто его держал. Ему немного ослабили цепь, он вскинул руку, перекрестился. Потом поглядел на небо, закрыл глаза. Стражники вновь затянули кандалы на запястьях – так, чтобы обе руки легли на плаху, – и Диего Ордоньес одним ударом отсек их.

По рядам мавров пронесся многоголосый одобрительный крик. Рев утоленной мести.

Тело казненного оставили на виселице до захода солнца. Мавры и христиане уже стали расходиться по своим палаткам, а к Сиду приблизился Якуб аль-Хатиб:

– Я оценил твой поступок, Сиди.

– Знаю.

– Знаю, что знаешь. Однако делом чести счел сказать тебе это.

– И это тоже знаю.

Они неторопливо направились к реке. Никто не сопровождал их. На берегу, стоя на коленях или присев на корточки, женщины стирали белье: кое у кого лица были закрыты, но большинство попросту прятало волосы под платок. Вода в реке была мутная, буроватого цвета. Вдалеке виднелись минареты Сарагосы.

– Мой господин Мутаман, храни его Всевышний, уже осведомлен обо всем.

Мавр глядел на Руя Диаса, явно ожидая, как тот отзовется на это. Но кастилец лишь кивнул:

– Я так и предполагал.

– Я посылал ему гонцов – так он потребовал. Вмешиваться не собирался, но желал знать все подробности.

Руй Диас чуть заметно улыбнулся:

– Нечто вроде испытания для тебя, а?

– Может быть.

– Твой эмир – мудрый человек.

– Да, это так. И еще он велел передать тебе: он доволен тем, как ты вышел из положения.

Руй Диас поглядел на него очень внимательно.

– А ты, раис Якуб? – спросил он после недолгого молчания. – Ты тоже доволен?

Мавр провел ладонью по коротким белокурым волосам. Он будто раздумывал над ответом.

– Я не сумел бы решить эту задачу лучше, – сказал он наконец. – Жизнью своей клянусь. Ты вразумил и своих людей, и моих. Показал, как будешь поступать в таких случаях впредь. И отныне мои люди – и твои тоже.

– А ты? – спросил кастилец, не сводя с него пристального взгляда. – Тебя я тоже могу числить среди них?

Якуб положил руку на эфес меча, словно брал его в свидетели:

– Я уже сказал тебе, Сиди… Покуда действует приказ моего повелителя Мутамана, буду хранить тебе верность. Ни мгновенья больше, ни мгновенья меньше.

Они молча шли по бечевнику. Два рыбачьих баркаса под раздутыми ветром белыми треугольными парусами проплыли вниз по реке. Через несколько шагов мавр наклонился, сорвал веточку укропа и сунул ее в рот:

– Мой повелитель приказал еще кое-что передать тебе. Это касается денег.

– Слушаю.

– Моих людей содержит эмир, и с этим все в порядке… Но тебе надо ведь платить жалованье своим бойцам, и потому ты уже располагаешь нужной суммой для первой выплаты. А также и средствами для похода на северо-восток. Как договаривались.

– Отрадная новость. Мне вручат деньги его казначеи?

Мавр пожевывал укроп, не торопясь с ответом. Потом наконец выплюнул веточку:

– Мой повелитель, да пребудет с ним благодать Всевышнего, считает, что это неудобно – передавать деньги христианскому воинству из своих рук. Пока, по крайней мере. Не думай, что этих денег нет. Они есть! Но государь хочет соблюсти кое-какие условности… Понял?

– Пойму, если объяснишь остальное.

Якуб аль-Хатиб поглядел в сторону Сарагосы:

– Там, в городе, есть один иудей. Человек очень богатый. Занимает видную должность. Он собирает налоги для моего государя.

– Сдается мне, я видел его в Альхаферии на пиру.

– Да, это был он. Зовут его Ариб бен-Исхак. Затея – в том, что он как бы даст тебе ссуду. Беспроцентную, само собой.

Руй Диас на миг задумался. Теперь он начал понимать замысел эмира.

– Мне не нужен заем, – сказал он наконец.

– При всем моем уважении, Сиди, позволь тебе сказать, что ты ошибаешься. Если мой повелитель считает, что тебе нужен заем, значит нужен.

– И на какой же срок?

– Это ты должен обговорить с иудеем сам.

– А деньги он даст мне, а не Мутаману?

– Именно так.

Руй Диас все еще раздумывал. И злился на себя, что не сумел предвидеть такого. Дело тут не только в том, что эмир хочет соблюсти приличия. Это еще и хитроумный способ переложить платеж на другого. Если поход будет удачен, то добыча и «королевская пятина» возместят Мутаману все расходы и ему не составит труда вернуть долг благодаря христианскому воинству – сплошные выгоды и никакого риска. А распорядится судьба иначе – эмир все равно ничего не потеряет, долг же отдавать придется ему, Рую Диасу, если он к этому времени еще будет жив. Дело будет исключительно его. А уж вернет он или нет, Мутамана не касается.

– Нет, все-таки твой повелитель редкостно мудр.

Мавр, довольный, улыбнулся:

– Всевышний, помимо прочего, одарил его еще и этим.

Они той же дорогой возвращались в лагерь вдоль берега, когда ветерок донес с далеких минаретов голоса муэдзинов, созывающих правоверных на молитву. Руй Диас заметил, что тени от деревьев уже сравнялись с их высотой.

– Третья молитва, – сказал он, останавливаясь.

Якуб был явно приятно удивлен:

– Ничего, если я?..

– Да пожалуйста.

Мавр еще мгновенье задумчиво глядел на него. Потом, по камушкам войдя в тихую воду, вымыл лицо и руки, затем, разувшись, – и ноги до щиколоток. После недолгого раздумья Руй Диас присел рядом с ним на корточках:

– Разрешишь присоединиться?

Мавр просто оцепенел от изумления:

– Ты знаешь вечернюю молитву?

– Я все молитвы знаю.

– И движения тоже?

– Да.

– Но ты же христианин.

– Мы молимся тому же Богу, а Бог – один. – Он тоже начал разуваться. – Ля илях-иль-ала… Нет бога, кроме Бога, и Магомет пророк его, а Иисус Христос – другой великий пророк. Разве не так?

Мавр обрадованно кивнул:

– Так. Это совершенная правда.

– А потому я не вижу, что мешает нам помолиться вместе.

Мавр на какое-то время замер и онемел.

– Ты странный человек, Сиди, – вымолвил он наконец.

– Нет, раис Якуб. – По обычаю, Руй Диас провел влажной ладонью по лицу. – Просто я – человек из приграничья.

После омовения оба – все так же босиком – повернулись лицом на восток. Якуб, так и не оправившись от удивления и словно не веря своим глазам, украдкой следил за каждым движением своего спутника, в точности повторявшего его собственные.

– Аллах акбар…

Оба подняли руки на уровень плеч, затем скрестили на груди, потом, подавшись вперед, опустили на колени. И хором нараспев повторяли слова молитвы. Потом простерлись на земле, коснувшись ее лбом, и трижды восславили Всевышнего.

По окончании молитвы молча обулись. А когда Руй Диас поднялся на ноги, он по глазам мавра – тот не сводил с него восхищенного взгляда – понял, что сегодня завоевал сердце этого человека. Сердце – и верность до самой смерти.

V

За главной мечетью начинались узкие улочки еврейского квартала. Стены домов были выбелены, а двери, ставни и окна – выкрашены в синее, зеленое и красное, однако слабеющий дневной свет приглушал яркость цвета, покрывал все угрюмой серой патиной. Харчевни и лавчонки уже стали закрываться, а в открытых зажигались лампады, бросавшие наружу маслянистый рассеянный свет. Близился тот час, когда сумерки медленно уступают место тьме.

Их провожатый шагал слишком быстро, и Диего Ордоньес сказал ему:

– Эй, конец света еще не сейчас, и мавры не преследуют… Сбавь рыси.

Тот остановился, поджидая их – Ордоньеса, Мартина Антолинеса и Руя Диаса. Это был тучный молодой еврей в одежде из грубого сукна и в шерстяной шапке.

– Да мы уже почти пришли, – сказал он по-кастильски.

– Тем более не надо так бежать.

– Отвяжись, – сказал Руй Диас.

– Иудейская собака.

– Оставь его, я сказал.

Ордоньес хмуро поглядел по сторонам. Капюшон плаща – точно такой же, как у его спутников, – закрывал ему лицо и делал его похожим на какого-то зловещего монаха. Под складками одеяния угадывалась рукоять меча.

– Не нравится мне этот квартал. И люди эти – убийцы Христа – не нравятся.

– Один из них даст нам денег. Так что – заткнись и терпи.

Они прошли еще две улочки, поворачивая и петляя, пока проводник не остановился у ворот дома, над которыми как раз в эту минуту слуга зажигал светильник. Юноша о чем-то коротко переговорил с ним, показал на троих христиан и, не сказав больше ни слова, исчез во тьме. Ордоньес остался снаружи на карауле, а двоих других слуга ввел дом.

– Какая честь для меня, – сказал хозяин дома.

Арибу бен-Исхаку на вид было лет шестьдесят. Он был долговяз, очень сухопар и одет много хуже, чем на пиру у эмира. Полосатый бурнус болтался на костлявом теле. У него были длинные руки с чересчур длинными ногтями, на бородатом лице выделялся крупный нос, а вытянутую узкую голову венчала красная шерстяная кипа. На пальце левой руки сиял огромный золотой перстень – единственное его украшение. Всего примечательней у него глаза, подумал Руй Диас, темные, печальные и умные.

– Прошу вас. Окажите честь моему дому.

Он показывал туда, где на хорошем ковре были разложены кожаные подушки вокруг большого подноса резной меди. Горели толстые свечи в большом канделябре. Дом, такой неказистый снаружи, внутри был очень удобен и отделан с неброской роскошью и большим вкусом.

– Не угодно ли закусить?

– Нет, – ответил Руй Диас. – Мы торопимся.

– Может быть, вина? Настойки на травах? Воды?

– Довольно будет воды.

Хозяин хлопнул в ладоши и, когда слуга принес красивый стеклянный кувшин с водой, сам наполнил стаканы. Все трое уже сидели на подушках вокруг подноса.

– Это и в самом деле – честь для меня видеть вас снова.

Поглядывая друг на друга, они пили холодную чистую воду. Руй Диас отметил, что глаза хозяина светятся не только умом, но и лукавством человека несуетливого и уверенного в себе. Чувствовалась привычка считать деньги и оценивать тех, кто являлся просить их взаймы.

– Мой повелитель Мутаман объяснил мне суть дела, – сказал иудей.

Руй Диас кивнул:

– Тем лучше. Время дорого.

– Само собой разумеется, я ни в чем не могу отказать ему.

– Рад за него.

– Как и вам.

– И это радует. И делает объяснения ненужными.

Руй Диас подумал, что положение, которое занимает этот человек при дворе эмира, – во многом исключительное и вместе с тем – опасное. Собирать налоги и подати для властителя Сарагосы – дело тонкое и сложное, ибо бен-Исхак принимал на себя всеобщую неприязнь, а государь оставался как бы и ни при чем. Своими трудами и стараниями он обеспечивал приток денег в казну, а себе кое-какую прибыль. Если вдруг что-то пойдет не так, если налоговое бремя станет чрезмерным, эмир Сарагосы всегда может сыграть роль Понтия Пилата, свалить все на ненавистного народу иудея, обвинить его в растратах и мздоимстве и пожертвовать его головой. А потом назначить на его место другого.

– Сумма довольно значительная, – сказал бен-Исхак.

– Действительно немалая.

Иудей с подозрением оглядел Мартина Антолинеса, словно спрашивая себя, кто это и что он тут делает. Руй Диас успокоил его:

– Это мой человек. В нашем войске он ведает всем приходом и расходом: следит за распределением добычи, за королевской пятиной и тому подобным. Я ему полностью доверяю. У него в голове есть такое, чего моей не хватает.

Бен-Исхак кивнул:

– Позволите ли называть вас «Сиди»?

– Да, раз уж так принято в ваших краях.

В улыбке, раздвинувшей губы иудея, читались и лукавство, и сомнение, однако лукавство, безусловно, преобладало.

– Восемьсот динаров – огромные деньги, Сиди… Это без малого пять тысяч дирхамов.

– Знаю. И потому я здесь.

Повисло недолгое молчание. Бен-Исхак задумчиво рассматривал перстень у себя на пальце:

– Могу ли говорить с вами откровенно?

– Разумеется.

Иудей поднял голову:

– Ваши гарантии недостаточны…

Руй Диас улыбнулся очень холодно:

– Достаточно было бы и одной, если это – слово эмира Мутамана.

– Да, но обычно принято…

– Обычно принято выполнять его приказы: половина денег – это трехмесячное жалованье войску, половина – расходы на покупку припасов, телег и вьючных мулов.

– Конечно-конечно, с этим все понятно… – заморгал иудей, словно бы не решаясь перейти к сути. – А вот относительно процентов…

И осекся, высоко подняв брови. Как будто спохватился, что сказанное им выходило за границы учтивости. Руй Диас поднес к губам стакан с водой, медленно отпил и поставил стакан назад.

– Никаких процентов. Так мне сказали, и вам следует это уяснить с самого начала.

– Я рискую, Сиди…

– Меньше, чем мои люди и я.

– Да о том ведь и речь… В том случае, если вас… Кхм… В том случае, если судьба окажется к вам немилостива…

– Иными словами, если арагонцы и франки распотрошат нас, то?…

– Не приведи бог, – всплеснул руками бен-Исхак. – Бог не допустит такого несчастья.

– …То вернуть вам деньги будет затруднительно, так?

– Рад, что вы все понимаете. Как тогда я получу их назад?

– Насколько я понимаю, деньги свои вы получаете, собирая подати для вашего повелителя. А останутся лишние – кладете их себе в карман.

Бен-Исхак не без труда проглотил обидные слова.

– Да, но и недостачу я покрываю оттуда же – из своего кармана. И этим все сказано.

– Это меня не касается.

Теперь молчание было продолжительней. Руй Диас хотел, чтобы смысл его слов проник как можно глубже в сознание собеседника.

– Ни единого дирхама сверх долга, Ариб бен-Исхак, – добавил он наконец. – Это следует уяснить непреложно. Помимо займа не получите ни одной монетки. Такова воля эмира.

– Он лично высказал ее?

– Сами знаете, не дело государя вдаваться в такие мелочи… Он дал мне понять это. И думаю, вам тоже.

– Я не получал никакого письменного распоряжения, – с запинкой произнес бен-Исхак.

– Уверен, вам кое-что передали на словах.

– Может, и передали… – сказал иудей, в душе которого повиновение боролось с боязнью понести убытки. – Но – ни слова о том, чтобы простить проценты.

Руй Диас весьма правдоподобно изобразил приступ ярости. Он почти слышал, как внутренне хохочет Мартин Антолинес.

– Простить?! Клянусь Богом и всеми его святыми!.. Вы осмелились употребить это слово, говоря со мной?!

Иудей пошел на попятный и стал поспешно оправдываться:

– Я вовсе не хотел вас обидеть. Я намеревался лишь…

– Так послеживайте за вашими намерениями. Не я затеял этот поход, а ваш эмир.

Ариб бен-Исхак предпринял еще одну слабую попытку протеста:

– Однако платит вам не он, а я.

– Полагаю, Мутаман хочет оставаться в тени. Деньги – материя тонкая.

– Да, – со вздохом признал иудей. – Очень тонкая.

Снова повисло молчание. Бен-Исхак рассматривал свой перстень, а Руй Диас наблюдал за тем, что варится в хозяйском котелке. Если поход на северо-восток провалится, он своих денег назад не получит. И прощай тогда восемьсот динаров.

– На таких условиях я не смогу быть вам полезен, Сиди.

Мартин Антолинес собрался было что-то сказать, но Руй Диас остановил его, опустив ладонь на его руку. Потом с нарочитой резкостью поднялся:

– Спасибо за воду. Доброй ночи.

– Постойте.

На лице бен-Исхака читались смятение и тревога. Кастилец неприязненно взглянул на него:

– Это еще зачем? Не люблю терять время попусту.

Бен-Исхак продолжал сидеть. С удрученным видом показал на опустевшую подушку, приглашая гостя присесть.

– Крепкий орешек, – сказал он, глянув на Мартина. – Как вы считаете?

– Что есть, то есть, – со смешком отозвался тот. – Потому я и служу с ним.

Бен-Исхак снова повернулся к Рую Диасу, который с таким видом, словно поступает наперекор себе и против воли, занял прежнее место.

– Что ж, меня не обманули… Все, что я слышал о вас, – правда.

Кастилец сделал нетерпеливое движение:

– К делу давайте.

Это прозвучало как приказ. Иудей, всем видом своим выражая покорность, развел руками:

– В конце концов, Мутаман – мой государь, да пребудет с ним милость Всевышнего на долгие годы.

Руй Диас слушал его молча. Бен-Исхак со вздохом воздел руки, показывая, что смиренно приемлет свой удел:

– Хорошо. В таком случае – семьсот динаров.

– Восемьсот.

– Честное слово, вы разоряете меня.

– Я сказал – восемьсот.

– Ладно… Восемьсот – и ни динара больше.

– Без процентов?

Бен-Исхак вздохнул. Казалось, что с этим вздохом отлетела и его душа.

– Вижу, делать нечего… Без.

Готовя план похода, Руй Диас и эмир три дня работали во дворце с картами и подробными отчетами лазутчиков, слушали мнения людей, сведущих в военном деле и хорошо знающих особенности местности, где предстояло воевать. Заботили их более всего дороги, по которым двинется войско и станут подвозить продовольствие, и как сделать, чтобы противник не перерезал их и не окружил отряд. Занимало их и то, что скверная погода вполне могла способствовать разгрому.

– Больше боюсь нехватки провианта, чем вражеских войск, – говорил Руй Диас.

Следует держать в уме, твердил он все время, что события могут пойти по самому опасному пути – возможны внезапный ответный удар, стужа или проливные дожди. Глубоко вклиниться во враждебные земли между наваррцами, арагонцами, франками и маврами из эмирата Лерида – было отчаянно дерзкое решение, ибо оно, хоть и могло вызвать замешательство противника, подвергало огромному риску собственное войско.

– Надо будет умереть – умрем, глазом не моргнув, – бесстрастно объяснял он. – Нам за это деньги платят. Но от живых и победивших проку больше.

Мутаман, казалось, был доволен и слушал с доверием. Терпеливый, внимательный, он порой приказывал секретарю записать то или иное соображение, высказанное на военном совете, который вели Руй Диас, Минайя и Якуб аль-Хатиб: войску, состоящему из пятисот конных и тысячи пеших, предстояло отойти больше чем на двадцать лиг от границы Сарагосского эмирата и достичь первой цели – крепости Монсон, которая стояла в опасной близости от арагонских земель.

– Я сам поведу войско на соединение с вами, – воодушевленно пообещал Мутаман. – С подкреплениями и припасами. Когда Монсон перестанет грозить нам.

Командиры переглянулись. Они-то знали, что Монсон и его окрестности либо вообще никогда не станут безопасны, либо – в лучшем случае – станут очень не скоро. Это всего лишь начальная точка, где можно будет зацепиться. Первая ступень, но одновременно с этим – разворошенное осиное гнездо. После этого предстоит тяжкая, протяженная во времени и пространстве война с бесчисленным количеством фронтов.

– Не уверен, что вы должны подвергать себя такому риску, государь, – решился высказаться Якуб.

Мутаман разрезал воздух ладонью:

– Эмир обязан подавать пример. А слава не во дворцах добывается… Лудрик, ты ведь того же мнения?

Он повернулся к кастильцу, а тот лишь на мгновение задумался над ответом. Государи, знал он по собственному опыту, слышат лишь то, что хотят услышать. Есть у них такая вот дурная привычка. И потому кивнул важно и значительно:

– Того же, государь.

– Мой меч не хуже любого другого.

– Лучше, государь, ибо у вас, – он показал на Минайю и Якуба, – есть еще и мы.

– А-а, хорошо! Замечательно!

Приняв непринужденно лестное слово и оставшись очень доволен им, он поглаживал верхнюю губу и разглядывал карты задумчиво и мечтательно. И воображение, должно быть, рисовало ему, как, втоптав в грязь своего заносчивого братца Мундира, он триумфально возвратится домой.

– Санчо Рамирес уже проведал обо всем и грозит нам, – сказал он так, будто только что вспомнил об этом. – И поклялся, что никогда вы не ступите за границы Лериды…

И взглянул на Руя Диаса, чтобы убедиться, какое впечатление произвели на него эти слова, однако тот, как всегда, оставался бесстрастен.

– Королю Арагона и Наварры, чтобы выполнить клятву, придется прийти туда самому, – сказал он. – И тогда мы узнаем, как далеко от слов до дел.

– Иншалла. Да будет на то воля Аллаха.

Руй Диас и Минайя перекрестились:

– Аминь.

Военный совет завершился, когда уже стало темнеть, и слуги зажигали фонари и светильники. Мутаман задержал Руя Диаса и отвел его к окну. Вдалеке, за главной башней, между длинными черными тучами уже меркло и тускнело красное небо. Оно было похоже на запекшиеся следы давнего кровопролития или на предвестие нового.

– У меня серьезные неприятности, Лудрик.

– Огорчительно слышать это, сеньор.

Эмира этот ответ слегка позабавил.

– Правильно делаешь, что огорчаешься, потому что неприятности касаются и тебя тоже.

Оба молчали: Руй Диас – выжидательно, Мутаман – задумчиво.

– Речь идет о моей сестре Рашиде, – выговорил эмир наконец.

Ее имя он произнес со вздохом. И замолчал, глядя в окно, покуда Руй Диас терпеливо ждал продолжения. Наконец эмир повернулся к нему и оглядел с ног до головы так, словно никогда не видел раньше и теперь вдруг заинтересовался наружностью этого незнакомца.

– Я говорил тебе, что она вдова и довольно свободна – насколько это позволяют ее положение и происхождение.

– Помню.

– И что она весьма своенравна.

– И это помню.

– Она держит мой гарем в кулаке, а евнухи боятся ее пуще чумы.

– Мне довелось побеседовать с ней несколько дней назад в вашем саду.

– Знаю… И ты ей понравился.

Эмир говорил с мягкой насмешливостью, а Руй Диас пытался угадать, с чего бы это он пустился в такие откровения. Совсем сбитый с толку, он подумал, что от подобных разговоров становится не по себе.

– Сестра поставила меня в неловкое положение, – сказал Мутаман. – Точней говоря, не сестра, а ты.

– Сеньор, я совершенно не…

Эмир нетерпеливым движением заставил его замолчать. Глаза его больше не смеялись.

– Рашида попросила у меня позволения… хочет пригласить тебя в свой загородный дворец возле реки. Он достался ей после смерти мужа. Красивое место… Она устраивает нечто вроде прощального ужина. Что скажешь?

Руй Диас, растерянно помолчав, ответил:

– Не знаю, что сказать, государь… Но все же мне кажется, это будет против правил и вопреки обычаям.

– Да, – согласился Мутаман. – Совершенно наперекор. Но говорю же – она взбалмошна, своенравна и упряма, привыкла, что все выходит по ее. Но мы с ней ладим, и, если что-то может доставить ей удовольствие, я стараюсь не препятствовать.

– А вы, государь, почтите пир своим присутствием?

– Вряд ли… – качнул головой Мутаман. – Рашида любит, чтобы все вели себя непринужденно, а при мне будут церемониться. Она хочет созвать нескольких своих друзей и потешить тебя нашей музыкой. Похвастаться перед тобой, как я догадываюсь.

– Я должен принять приглашение?

– Почему бы и нет? Рашида порадуется, а ты приятно проведешь вечер.

– У меня, государь, нет подходящей к случаю одежды.

– Да по́лно! Шелковый кафтан-альхуба, в котором ты был тогда, вполне сгодится. Ну или я дам тебе по такому случаю новый. Помимо всего прочего, в этом имении есть наши знаменитые арабские бани, лучшие во всей Сарагосе… – Он сделал вид, что принюхивается. – Там сможешь привести себя в должный вид. После стольких учений в поту и пыли и стольких ночевок в палатке мытье тебе не повредит. А? Как ты считаешь?

– Возможно.

– Не в пример христианам, мы, агаряне, блюдем телесную чистоту – совершаем омовения перед каждой молитвой. Не то что вы, необрезанные, – ходите неопрятные и вонючие, живете по-свински да еще кошек жрете…

– Ни разу в жизни не пробовал.

Эмир расхохотался:

– Так меня пугали в детстве мои няньки и мамки. Будешь плохо себя вести – будешь кошек есть, как христианин. – Он снова рассмеялся. – И я это запомнил. И долго верил, что вы употребляете их в пищу… Скажи, Лудрик, мог бы ты съесть кошку?

– Да съел бы, наверно. В осаде, например, сидя… С голоду чего только не съешь.

– Ничто так не способствует перемене вкусов, как голод, а?

– Конечно.

Мутаман рассматривал Руя Диаса так, словно тот предстал ему в новом свете. Глаза его искрились причудливым сочетанием любопытства и насмешки, и непонятно было, что преобладало.

– Как по-твоему, она привлекательна? – вдруг осведомился эмир. – Она, конечно, уже не в первом цвете молодости и вдова, но все же… Хотелось бы знать твое мнение.

– Вдова или не вдова, но женщина она… – Руй запнулся.

Он хотел бы тут и остановиться, ибо ничего подходящего в голову не приходило, однако Мутаман оказался настойчив:

– Ну, договаривай.

– Я и говорю, государь. Женщина она… Ну… Роскошная.

Эмир снова расхохотался:

– Да? Ты так считаешь? Вразуми меня Всевышний… Я вот никогда не считал ее роскошной женщиной. Но, впрочем, какой с меня спрос – я ведь ее брат. Другими глазами смотрю…

Он снова выглянул в окно, скрестил на груди руки. В небе черный цвет теперь окончательно победил красный.

– Прими ее приглашение, – сказал он, не оборачиваясь.

– Это приказ, государь?

– Можешь считать так. Хотя желание Рашиды – больше чем приказ.

VI

На следующий день Руй Диас отправился за новым конем.

Их у него было два: один – для похода, другой – для боя, и вот этот-то в последнее время стал терять силы и явно проситься в почетную отставку: хозяин убедился в этом, когда преследовали отряд мурабитов. Нужен стал третий конь – здоровый и резвый, способный выдержать предстоящую кампанию с более чем вероятными тяжелыми боями. И вот, во исполнение этого намерения Руй Диас вместе с Минайей и Якубом отправился к Али Фараху – лучшему, как ему сказали, коннозаводчику в Сарагосе, поставлявшему скакунов и для самого эмира.

Конюшни располагались в предместье на другом берегу реки: среди деревьев стоял большой дом с крытыми стойлами для лошадей, окружавшими площадку для выездки. По дороге аль-Хатиб рассказал, что владелец – человек весьма состоятельный – привозит из Рифа и из франкских стран жеребцов-производителей и, скрещивая их с местными кобылами, успешно выводит новую породу.

– Какая честь для меня, Сиди… Счастлив принимать вас у себя.

Али Фарах, которого известили заранее, встречал гостей на пороге. Этот располагающий к себе тучный бербер был весь в белом – от тюрбана до бабушей, – доказывая тем самым, что можно провести целый день среди животных и сохранить незапятнанную чистоту. Оливковая смуглота лица, густая черная борода, в которой уже светились белые нити. Выговор уроженца Северной Африки. Ходили слухи, что прежде, чем перебраться со всеми накоплениями на Полуостров и начать новую жизнь, он промышлял в Фесе сводничеством.

– Строевого? Разумеется. Понимаю. Нужен добрый конь, выносливый в походе, послушный в бою. У Али Фараха есть то, что вам подойдет.

Он неизменно говорил о себе в третьем лице, как будто исполнял секретарские обязанности при себе самом. Угостил гостей травяным чаем с какими-то сластями под навесом в саду – день был ослепительный – и, учтиво поговорив о пустяках, повел их в конюшни.

– Есть ли какие-нибудь особые требования, Сиди?

– Да нет… Обычные: хорошего роста, с широкой грудью, круторебрый, с крепкой роговой подошвой и высокой пяткой, чтоб можно было без опаски ступать по камням и гальке.

– Полностью выезженного?

– Нет, только чтобы умел самое основное. Прочему его обучит хозяин.

– Само собой… Какой суммой располагаете?

Руй Диас покосился на своих спутников.

– Смотря что предложите, – ответил он осторожно. – И сколько заломите.

– Славнейшему христианскому военачальнику это обойдется недорого.

– Надеюсь, потому что не у каждого христианского военачальника денег в избытке.

Бербер рассмеялся. С удовольствием оценив шутку.

– Доверьтесь Али Фараху.

– Разумеется. Уже доверился. Слепо.

Али Фарух ответил, как если бы слова кастильца были сказаны всерьез:

– Большая честь для меня.

– Для меня – не меньшая.

Облокотившись на изгородь, они стали наблюдать за тем, как конюхи одного за другим выводят в круг превосходных коней – невысоких в холке, горячих арабов и более крупных франкских жеребцов.

– Как вам этот вот, Сиди?

– Неплох.

Али Фарах, дока в своем ремесле, краем глаза следил за покупателем, однако Руй Диас сохранял полнейшую невозмутимость, ибо знал, что любой признак одобрения немедленно повысит цену. Минайя и аль-Хатиб стояли молча.

– А этот?

– И этот недурен. Разве что саблистость задних ног маловата.

– Удивительно слышать такое. Али Фарах ничего не замечает.

– Чему же тут удивляться – Али Фарах хочет продать мне его. И полагаю, не за бесценок.

Бербер засмеялся благодушно:

– Молва не лжет о вас, Сиди… Вы сущий дьявол во плоти.

– Только если покупаю коня и мне хотят всучить негодный товар.

– Ха-ха.

По его приказанию конюхи увели коней. Руй Диас повернул голову и встретил смеющийся взгляд радушного хозяина.

– Простите за откровенность, – сказал бербер, – но вы, сеньор, выдержали испытание мало сказать достойно!

– Какое испытание?

Живые глаза торговца продолжали смеяться.

– Те кони, которых Али Фарах показал вам только что – превосходны. Но вы правы – не самые лучшие. И для такого знатока он приберег кое-что совсем особенное.

Он снова что-то сказал конюхам, и те вывели на круг нового коня – рослого светло-серого в яблоках красавца с надменно посаженной благородной головой. Безупречное сложение, широкая грудь. Он нетерпеливо и сильно раздувал ноздри, словно просясь на простор, где понесется, не чуя поводьев.

– Что скажете об этом, Сиди?

– Сколько ему?

– Скоро будет пять. Обратите внимание – какая поступь, какая мускулатура… Он выращен не в стойле, а на воле, на хороших лугах.

Али Фарах говорил с законной гордостью обладателя. Руй Диас, понимая это, пожал плечами:

– Неплох, неплох…

Бербер впервые за все это время утратил сдержанность:

– Неплох? – В голосе его звучала неприкрытая обида. – Этот? Да разрази меня гром, если это не лучший конь из всех, какими владел Али Фарах за всю свою жизнь! И жизнью своей за это ручается. Жизнью и достоянием!

Руй Диас, не отвечая, разглядывал жеребца. С первого взгляда он не заметил ни малейшего изъяна и потому вышел на площадку и приблизился к коню вплотную. Взял поводья из рук конюха и повел коня, следя за каждым его движением. Тот двигался со спокойным достоинством. Лошади, подумал Руй Диас, умом не блещут, но удивительно тонко все чувствуют. И этот вот сразу распознал в нем подходящего себе хозяина.

– Ты славный малый, – шепнул он ему на ухо.

И конь, словно поняв эти слова, негромко заржал.

Руй Диас чувствовал, как обдает его теплое влажное дыхание. И ласково потрепал коня по короткой гриве, по холке, где под шерстью, на совесть промытой и вычищенной, проступали вены, свидетельствуя, что животное здорово и что у него отличное кровообращение. Потом пощупал мускулы и крепкий прямой хребет, способный выдержать тяжесть галисийского седла и всадника в полном вооружении. Осмотрел зубы, оценил постановку ног и потрогал крупные твердые копыта, еще не знавшие подков. Взглянул туда, где в ожидании стояли Али Фарах, Минайя и Якуб аль-Хатиб, и после этого шепнул, почти касаясь губами уха коня:

– Назову тебя Бавьекой[17].

Загородный дом покойного мужа Рашиды стоял на самом берегу реки, в зеленой свежести фруктовых садов. Водочерпалка по трубам подавала воду в огороды и в сад, и птичьи трели заглушали плеск и журчание.

Руй Диас дивился всему, что видел, и представлял, как же здесь должно быть прекрасно в самое лучшее время года, когда деревья густо покрываются листвой и зацветают. Ничего подобного он в жизни своей не видывал и невольно сравнивал изысканную роскошь, бросавшуюся в глаза, при дворах мусульманских государей – и едва ли не первобытную простоту христианских, обиталища которых по уюту и удобству остались почти такими же, как во времена готов.

– Да ну их, этих неженок, – разворчался как-то Диего Ордоньес, когда Руй Диас поделился с ним своими мыслями. – Покуда будут веять своими благовониями, да разбивать сады, да толковать свой Коран, мы им хребет сломаем. Обабились вконец! Они потому и вывозят мурабитов из Африки, что те, в отличие от них, еще похожи на мужчин. И потому мы, хоть и моемся реже, засунем им их Коран куда не надо.

Сейчас Руй Диас улыбался, вспоминая своего бранчливого сподвижника. И то, как настойчиво Мутаман советовал не пренебрегать приглашением Рашиды. Что же, решающий довод в пользу согласия был таков: перед началом похода не помешает один день упоительного безделья и отдыха. Приятное времяпрепровождение – музыка, вкусная еда, беседы, – а потом он снова станет Сидом Кампеадором.

Баня – хамам, как называют ее мавры, – была истинным чудом: вода нагревалась в котле и по хитроумному переплетению труб поступала в бассейн, украшенный резными арабесками. Бассейн был локтей двадцать в длину и столько же – в ширину, а вокруг него стояли мраморные столы, где можно было прилечь отдохнуть или чтобы искусные руки банщиков размяли тело.

Вынырнув из облака благовонного пара, клубившегося над поверхностью воды, Руй Диас, освеженный и взбодрившийся, отряхнулся, как большой пес, и завернулся в полотенце, поданное служителем. Он впервые испытывал подобные ощущения и дивился тому, с какой благодарностью отзывалось на эту сладостную новизну его задубевшее в тяготах войны тело.

– Не угодно ли, Сиди, чтобы вас растерли?

Служитель, а верней, управитель был рослый и крепкий евнух средних лет с бритым черепом и серебряными серьгами в ушах. От испарины кожа его блестела, будто смазанная маслом. Он встретил кастильца при входе, показал ему новое платье из кордовской парчи, присланное эмиром, чтобы он достойно выглядел на пиру. Приглашено, сказал евнух, человек двенадцать званых гостей. Все – близкие друзья госпожи Рашиды.

– Угодно, – ответил Руй Диас после краткой заминки. – Только недолго.

Он обвязал полотенце вокруг пояса и побрел в клубах пара, пока не повалился вниз лицом и с закрытыми глазами на мраморный стол, застланный простыней.

– Доверите мне или желаете женщину?

Руй Диас удивленно открыл глаза:

– Не знал, что тут можно выбирать.

– Как же иначе, Сиди.

– Думаю, женщина больше подойдет.

– Слушаюсь.

Евнух вышел, а через мгновение появилась средних лет пышнотелая мавританка в длинной, до щиколоток, льняной тунике, оставлявшей на виду лишь крепкие смуглые руки. Волосы ее были убраны под платок, лоб и скулы – покрыты синеватыми татуировками. Не произнося ни слова, она приблизилась к столу, проворными пальцами умастила ароматическим маслом с мускусом спину кастильца и принялась мять, растирать и поколачивать ее.

Руй Диас закрыл глаза и отдался ей во власть. Наслаждаясь горячим паром и умелыми прикосновениями, разминавшими его мышцы. Тело обмякло, Руя потянуло в сон. Потом он и вправду уснул. Но вскоре приоткрыл глаза и вдруг увидел в нескольких шагах от себя босые ноги с выкрашенными ногтями и золотыми браслетами на щиколотках.

В растерянности поднял голову. Перед ним стояла Рашида, сестра эмира, и с улыбкой рассматривала его.

Влажный горячий воздух слегка размыл тушь, которой были подведены изумрудного оттенка глаза, и оттого они стали казаться еще светлее и прозрачней. Белый бурнус подчеркивал смуглоту кожи; голова Рашиды была непокрыта, волосы заплетены в косу, перекинутую через левое плечо.

– Ничего, чужестранец, что я смотрю на тебя? – самоуверенно спросила она.

На губах ее играла улыбка спокойного превосходства. На «ты» она обратилась совершенно невозмутимо. Видна была давняя привычка потакать своим прихотям и исполнять свою волю. Пальцы, сновавшие по спине кастильца, замерли, словно мавританка ожидала приказов от госпожи.

– Там, откуда я родом, это не в обычае, – сказал Руй Диас.

– А у нас – в порядке вещей.

– Где же остальные гости?

– Придут, но еще не скоро.

Руй Диас, лежавший на животе подбородком в простыню, лишь пожал в ответ плечами. Но показным равнодушием он пытался скрыть, какую растерянность вселял в него этот взгляд, скользивший по его неподвижному и почти обнаженному телу, будто сплетенному из тугих мускулов и изборожденному шрамами, которые были красноречивей любого послужного списка.

Женщины – странные существа, подумал он. Одни – больше, другие – меньше.

Повинуясь легкому кивку, мавританка вновь принялась за дело – движения ее рук были точны и последовательны. Руй Диас на миг прикрыл глаза, отдаваясь приятным ощущениям, а когда открыл – наткнулся на взгляд Рашиды, пристально устремленный на него. Она стояла на прежнем месте и продолжала рассматривать его.

– Ты много раз был ранен, – сказала она.

Руй Диас кивнул. Теперь он лежал упираясь подбородком в скрещенные пальцы. Сильные руки лоснились от масла, и он знал, что женщина смотрит на них.

– Было дело, – ответил он.

– Мусульманами или христианами?

– Доставалось и от тех и от других.

– Опасную жизнь ты ведешь, – улыбнулась Рашида.

– Как у всех, – немного подумав, ответил он. – Только не все способны осознать это.

Рашида, казалось, оценивала эти слова:

– Живем не задумываясь, ты хочешь сказать?

– Примерно так.

Она не сводила с него внимательного взгляда. Полуоткрытые губы показывали белую каемку зубов, словно она задерживала дыхание.

– Может, и не надо, чужеземец? – вздохнула она наконец. – Наслаждайся мигом. – И обвела рукой баню и бассейн под резным сводом. – В ваших варварских краях такого не найдешь.

– Что правда, то правда.

– Вот и наслаждайся… Там, на севере, куда ты отправляешься, этого не будет.

Кастилец снова закрыл глаза. Мавританка делала свое дело, но присутствие Рашиды не давало ему расслабиться. Прикосновения, присутствие еще одной женщины будоражили и возбуждали.

Хорошо еще, подумал он, что я лежу не на спине.

Мавританка остановилась, и он, закрыв глаза, ждал, когда она продолжит. И руки ее вновь пришли в движение, но теперь по-другому – прикосновения их стали бережней, нежнее и мягче. Теперь они не разминали, а ласкали.

Руй Диас очнулся от своей полудремы, открыл глаза и еще успел увидеть, как мавританка бесшумно скрывается за дверью.

– На войне тебя ждет совсем другое, – настойчиво прошептала Рашида, придвинувшись так близко, что ее дыхание защекотало его кожу, тотчас покрывшуюся мурашками.

Он не шевельнулся, подумав, что так оно и есть. Что никогда в жизни еще не слышал он такой неопровержимой истины. И очень медленно повернулся, чтобы погрузиться в ее улыбку и в тот изумрудный рай, который сулили ее глаза.

Часть третья. Битва

I

Чуть в стороне от дороги, меж сосен и можжевельника, росших у подножья стены, лежали два трупа. Лежали вторые сутки и уже начинали пованивать. По смраду и по звону мух их и нашли.

Руй Диас, не обращая на них внимания, прошел мимо – щит он держал над головой, чтобы уберечься от дротиков или камней, которые могли прилететь сверху. Оба убитых были из числа леридских мавров, погибших в первую ночь, когда передовые отряды добрались до Пьедра-Альта. Человек двадцать медленно пробирались вперед, обследуя местность, и тут воины из крепости пошли на вылазку, решили испытать их на прочность. В темноте закипела стремительная свалка, где не понять было, кто свой, кто чужой, и защитники откатились за стены, потеряв этих двоих и еще одного, валявшегося чуть повыше, возле крепостных ворот и подъемного моста.

– Поосторожней тут, – предупредил Диего Ордоньес. – Этот кусок пути надо быстро проскакивать: со стены арбалетчик бьет. Одного нашего уже положил.

Он тоже держал щит над головой и зорко поглядывал наверх. Остановился и показал на открытое пространство впереди – тропа в этом месте поднималась между скалами и лишь шагов через шесть или семь вновь ныряла в густые можжевеловые заросли.

– Давай первым, Руй.

– Нет. Ты иди, я за тобой.

Оба они знали, что первый, кто появится на тропе, рискует меньше, ибо лишь привлечет внимание арбалетчика – если тот на мгновение отвлекся, – который уж второго-то наверняка возьмет на прицел. Диего Ордоньес бросил быстрый взгляд наверх, на узкую щель бойницы в ближайшей башне, поднял щит повыше и приготовился. Как и Руй Диас, он, чтобы легче было двигаться, снял тяжелую кольчугу, какую носили, действуя в конном строю, оставив нагрудник из толстой кожи, стальной шишак, меч и кинжал. И даже щит взял другой – не большой, в форме перевернутой слезы, а круглый, поменьше и полегче.

– Я пошел.

Он бегом, прикрывая голову щитом, пересек открытое место и юркнул в заросли. И еще не успел даже обернуться, как Руй Диас кинулся следом, стараясь не оступиться на камнях тропы. Он был уже почти у цели, когда совсем рядом пронзительно зажужжала стрела. Руй Диас прыгнул вперед, сшибив Ордоньеса, и оказался в безопасности.

– Выкуси, Витизово[18] отродье, – сказал тот.

Оба пошли дальше, настороженно поглядывая на бойницы и зубцы стен. Через полсотни шагов учуяли третий труп. Еще чуть подальше тропа привела в густую сосновую рощу, примыкавшую к подъемному мосту. Там человек пять с луками и арбалетами меткой стрельбой по стенам оберегали тех, кто под прикрытием огромного деревянного щита на колесах заваливал ров маленькой крепости землей, камнями и связками хвороста. Здесь работали и христиане, и мусульмане, а в самых опасных местах – пленные мавры и крестьяне, согнанные из окрестных деревень.

Командовавший ими Йенего Тельес – худощавый и меланхолично-спокойный – направился навстречу начальству. На шлеме у него красовалась вмятина, один глаз был наполовину скрыт лиловым кровоподтеком, левая рука висела плетью, и вдобавок он немного прихрамывал.

– Здесь все по-прежнему, Сиди. – Он показал на пустые стены над воротами. – Мы их заставили прижать уши, а хвост – поджать. Но этот ров проклятущий заполнить – все равно что море вычерпать…

– Не важно. Главное – чтобы они думали, будто нам это под силу.

– Еще бы им не думать. Время от времени высовываются из-за стен и стреляют почем зря… – Он показал на собственные отметины. – Но нашим и горюшка мало.

Йенего смотрел на свою поврежденную руку так, словно она не имела к нему отношения. Руй Диас показал на кровоподтек:

– А это откуда?

– Камнем засветили. Шлем свое дело сделал, принял основной удар на себя, но кое-что и мне досталось. А когда упал, зашиб еще руку и ногу.

– Сильно?

– Да нет.

Руй Диас оглядел стрелков – двоих арбалетчиков-христиан и четверых мусульман из Сарагосы с луками из мореного вяза. Они сидели на корточках меж сосен, положив свое оружие и стрелы на землю. Внимательно наблюдали за стеной и, как только замечали там какое-нибудь шевеление, хватали оружие и метко стреляли вверх. Действовали очень слаженно, спокойно, уверенно и без суеты, наметанным глазом определяли и показывали друг другу возможные цели. Немудрено – это были лучшие из лучших.

– А о тех известно что-нибудь?

Йенего посмотрел на север – туда, где меж нижних ветвей сосен виднелись серые и коричневатые отроги сьерры Гуара. Ордоньес пожал плечами, а Руй Диас покачал головой:

– Пока ничего. Стоят как стояли.

– Считаешь, они стронутся?

– Пока лишь наблюдают. Осажденные вчера ночью послали к ним гонца, но наши перехватили. Принесли мне письмо, что нашли при нем.

– И что там?

– Что у них мало людей и на исходе припасы. И что, если не придут к ним на выручку, больше двух дней продержаться не смогут.

– И очень даже просто, – сказал Ордоньес.

Тельес все глядел на север.

– Если только те не очнутся и не явятся сюда, – сказал он озабоченно.

– Не думаю. – Ордоньес сплюнул и поскреб бороду. – Им мало дела до этого места. Ты как считаешь, Руй?

– Не знаю.

– Для них важен только Монсон.

– Может, и так.

Втроем они прошли до опушки сосновой рощи, откуда лучше было видно местность. Линия горизонта, искрясь в солнечных лучах, слепила глаза, однако между Пьедра-Альта и горной грядой можно было разглядеть на холмистом, поросшем лесом пространстве палатки арагонско-наваррского войска – до него было не более лиги.

– Любопытно, там ли король Санчо?

– И этого не знаю, – отвечал Руй Диас.

Отвечал задумчиво, вглядываясь в даль сощуренными глазами и напряженно соображая. Снова начал мысленно передвигать по доске шахматные фигурки – с той лишь разницей, что в случае проигрыша белые или черные пешки и слоны с ферзями не вернутся в коробку ждать следующей партии, а рассыпятся по долине, спасаясь бегством от неприятельской конницы, которая будет гнаться за ними, преследуя до полного уничтожения.

Король Санчо Рамирес пообещал, что не допустит, чтобы Руй Диас дошел до Монсона, и палатки эти означали, что он свое слово держит или, по крайней мере, намеревается сдержать. Стало известно и что к нему из Лериды идут люди эмира Мундира. И если произойдет соединенье, то справиться с этим многочисленным войском, имея лишь тысячу пехотинцев и пятьсот конников, едва ли удастся. Мутаман обещал при первой возможности прислать из Сарагосы подкрепления, но Руй Диас знал: к тому времени все уже будет решено. Так или иначе, но – решено.

– Нам надо поторапливаться, – сказал он, снова взглянув туда, где воины продолжали заваливать ров фашинами.

– Мы к штурму пока не готовы, – возразил Тельес.

– Я не об этом… Мы это делаем напоказ, чтобы устрашить защитников крепости. Тем паче что они знают – их гонец не добрался до цели: утром мы перекинули через стену его голову с их посланием во рту.

– И еще знают, что, если мы возьмем крепость с бою, пощады не будет никому, – заметил Диего Ордоньес. – Всех перережем.

Как же иначе? Таковы обычаи. Если крепость сдавалась на милость победителя, гарнизону могли сохранить жизнь и часть имущества, но если брали приступом, то разграбляли дочиста, защитников истребляли поголовно или, в лучшем случае, уводили в рабство. В Пьедра-Альта имелась сотня мавров, не знающих толком, кому из братьев хранить верность – эмиру Сарагосы или эмиру Лериды, – и еще два раза по столько женщин, стариков, детей, окрестных крестьян, сбежавших под защиту крепостных стен, – итого, круглым счетом, триста голодных ртов, продовольствия же – мало, а желания защищаться – еще меньше. Вся надежда – только на войско, разбившее лагерь в лиге отсюда, однако никто не поручится, что оно стронется с места. И время работает против осажденных.

– Вечером предложим открыть ворота, – сказал Руй Диас. – Пообещаем сохранить жизнь и имущество.

– Ах вот, значит, как?! – возмутился Диего Ордоньес. – По-доброму, значит, с ними? И даже не потребовать возмещения за то, что они сопротивлялись?!

– Обойдемся… Мы торопимся, и цель у нас другая – Монсон.

Ордоньес, скребя бороду, скривился. Ему это не понравилось – он жизни себе не представлял без резни и грабежа. Этот вскормленный войной зверь находил отраду в том, чтобы жечь дома, ступать по трупам и тащить добычу. Только тогда он чувствовал себя в своей стихии.

– Ручаюсь, что сдадутся, – мрачно напророчил он. – Здешние мавры – слабаки. Навоз.

Как и ожидалось, еще до захода солнца защитники крепости согласились на переговоры.

Вслед за тем Фелес Гормас затрубил в рог. Ему ответила мавританская труба, и на дозорной башне, возвышавшейся над рвом локтей на десять, появились несколько человек. Их было шестеро – все в кольчугах, кожаных нагрудниках, в тюрбанах, обмотанных вокруг шлемов, – и под знаменем алькальда крепости. Тучный, седобородый, в чешуйчатых стальных латах, он выделялся среди прочих. Руй Диас знал, кто это, – Абу Кумес, вероотступник родом из Астурии. Он не слыл неустрашимым военачальником, а верность тому или иному государю хранил сообразно обстоятельствам.

Руй Диас не удостоил его чести вести переговоры самому. Ибо хотел с самого начала дать понять, что крепость Пьедра-Альта, как и ее защитники, – мелочь, не стоящая внимания. И те должны были сразу уяснить себе свое место. По этой причине сам он со своими командирами стоял в тени можжевельника, а ко рву послал Минайю и Якуба аль-Хатиба – не столько даже договариваться, сколько предъявить безоговорочные требования: признать над собой власть эмира Сарагосы, сдать крепость, сложить оружие. За это им обещали сохранить жизнь и все имущество, забрав лишь необходимые для войска припасы, и – по истечении месяца – предоставить свободный проход куда угодно.

Руй Диас с присущим ему хитроумием поручил вести переговоры Якубу, а в помощь ему отрядил Минайю. Это было удачное сочетание: властную повадку влиятельного мавра, пользующегося доверием эмира Мутамана, подкрепляла безмолвная внушительность кастильца. И Якуб с поручением справился.

– Нет ни власти, ни силы не от Всевышнего, – таковы были первые его слова.

Это было недурное начало, потому что он поставил Аллаха на сторону власти и силы. Иначе говоря – на свою.

Руй Диас внимательно наблюдал за происходящим и улыбался в усы. Годный паренек, этот самый Якуб, думал он. Потому что тот, помянув весьма уместно Аллаха, который всемилостив и милосерден, если ему не противоречат, с чем не мог не согласиться алькальд, тотчас перешел к делу – немедленно, без околичностей и любезностей, таким сухим и высокомерным тоном, словно говорил не с начальником гарнизона, а с погонщиком мулов.

Нет ни власти, ни силы не от Всевышнего, повторил он зловеще и угрожающе. В двух словах – приступ и резня. Или в одном – сдача.

Того кастильско-мавританского наречия, которым владел Руй Диас, было недостаточно, чтобы следить за всеми тонкостями скорого разговора, где одна сторона разила как отточенным клинком, а другая, сперва несколько растерявшись, мямлила и запиналась, а потом, уверившись, что всем сохранят жизнь, попыталась сберечь и толику достоинства. «Ихтирам», – снова и снова восклицал алькальд. Честь. Честь. И Якуб, человек проницательный и в должной мере изворотливый, согласился принять одно и самое ничтожное условие: защитники крепости незамедлительно сложат оружие, если завтра, перед полдневным намазом, не получат помощи от тех, кто разбил лагерь неподалеку.

Договорившись об этом, мавры удалились, а Якуб и Минайя неторопливо повернулись спиной к стенам крепости с таким спокойствием – истинным или показным, – словно из бойницы не могла вылететь стрела.

– Превосходная работа, – приветствовал их Руй Диас.

Минайя снял шлем и оттянул ворот кольчуги, чтобы немного проветрить взмокшее от пота тело.

– Это целиком его заслуга, – сказал он с приличествующей скромностью, показывая на Якуба. – Так наседал на них, что они и дух перевести не успевали.

– И отлично справился.

Раис Якуб принимал похвалы в бесстрастном молчании, положив левую ладонь на рукоять меча. Однако серые жесткие глаза лучились гордостью.

В одной из палаток собрали военный совет. От кастильцев там были все командиры: Минайя, Ордоньес, оба Альвара, Мартин Антолинес, Йенего Тельес, Педро Бермудес, – а также брат Мильян, который к этому времени был уже не только капелланом, но и исполнял при Диасе обязанности картографа и писаря. Мусульман представляли Якуб аль-Хатиб и его заместитель – молчаливый, темнокожий, приземистый, но очень плотный и крепкий мавр по имени Али Ташфин.

Руй Диас сразу взял быка за рога. По его поручению монах на хорошо выделанной шкуре какого-то животного начертил подробную карту местности. Карту разложили на земле, на плетеной циновке, и командиры – кто на коленях, кто на корточках, кто оставшись сидеть – внимательно рассматривали ее. Там очень искусно были изображены и крепость, и леса, тянущиеся до самой сьерры Гуара, и собственный лагерь, и передовые позиции наваррцев и арагонцев, защищенные с флангов реками.

– Если они не придут на выручку, Пьедра-Альта завтра утром откроет ворота. – Руй Диас водил по карте кончиком кинжала. – Мавританское войско Лериды еще далеко, так что помощь может оказать только Санчо Рамирес.

– Думаете, двинутся? – спросил с сомнением Йенего Тельес.

Руй Диас взглянул на него. От удара камнем один глаз заплыл и казался меньше другого, левая рука была подвязана. Но все это не удручало Тельеса: таким, как он, не привыкать к подобному – видывали и похуже.

– Ну что, земляк?

– Да все ничего, Сиди.

– Болит?

– Немного… Куда хуже было бы стрелу получить…

– …в задницу, – захохотал Диего Ордоньес.

Посыпались шуточки того же рода, но Тельес лишь благодушно улыбался и всерьез их не принимал. Руй Диас вернулся к творению брата Мильяна:

– Сомневаюсь, что король Арагона утром двинется отсюда. – Он показал на карте. – Однако в военном деле и на всякий случай сомнение должно толковаться как уверенность.

Покуда его подчиненные смотрели на карту, он молчал, давая им время понять обстановку. На самом деле Руй Диас хотел, чтобы его замысел стал им ясен, прежде чем он облечет его в слова. И вот заинтересованные глаза пара за парой стали подниматься на него.

– Сегодня вечером раздастся наш боевой клич «Сантьяго!», – сказал он и, обращаясь к маврам, добавил с улыбкой: – Или если наши друзья мусульмане предпочитают – «Иалла бисмалла».

– Ударим на крепость? – спросил кто-то.

– На короля Арагона, – ответил Руй Диас, ко всеобщему изумлению, и снова показал на карте: – Вот здесь и здесь.

Вслед за тем в скупых простых словах изложил свой замысел. Он не посвятил в него даже Минайю, который слушал сейчас так же удивленно и внимательно, как и все остальные. Поскольку неизвестно, говорил Руй Диас, пойдут ли арагонцы с наваррцами выручать крепость Пьедра-Альта, хорошо будет совершить налет на их лагерь, чтобы они переполошились и оставались на позициях, готовясь отражать настоящую атаку. Таким образом, они не тронутся с места, а утром алькальд Абу Кумес, не дождавшись от них помощи, сдаст крепость.

– Лихо придумано, – одобрил Минайя.

– А сколько людей потребуется для того переполоха? – осведомился один из Альваров.

– Пойдем тремя отрядами. – Руй Диас обращался к Якубу. – Один – под твоим началом – устроит большой шум, изображая нападение, однако близко не подходите. Постреляете из луков, погалдите, глотку подерете – и мигом назад… Как тебе это, раис Якуб?

Переглянувшись со своим помощником, тот кивнул:

– Мне – нравится.

– Сам поведешь?

Мавр заморгал, как будто этот вопрос его обидел:

– Ну разумеется.

Руй Диас наградил его еще одной улыбкой:

– Сколько людей тебе нужно? Только верховых – чтобы все быстро было: туда – и обратно.

– С таким делом справимся, бог даст, двумя десятками.

– Подберетесь к восточному берегу, однако не переправляйтесь. Надо, чтобы всполошились их заставы. Ясно?

– Куда уж ясней. Как божий день.

Руй Диас повернулся к остальным. Со всеми он воевал раньше и знал, что называется, как облупленных. И по одному тому, как они двигались, мог определить, что у каждого на душе. И сейчас он смотрел в эти загорелые лица и видел то, что ожидал: спокойно, послушно, с безразличием тех, кто сделал войну ремеслом и в ремесле этом достиг высот, эти люди ожидали приказа, который мог обернуться для них пленом или гибелью. Эти люди хорошо знали свое дело.

– Второй, основной отряд – из кастильцев. Поделен пополам – по тридцать всадников. Первую половину поведу я сам, вторую отдаю под начало Мартина Антолинеса. Минайя с остальными будет в лагере. Помощником Мартина будет Альвар Сальвадорес, а моим – Диего Ордоньес. Фелес Гормас со своим рогом тоже будет при мне. Я переправлюсь через ручей вот здесь, – он снова показал на карте, – и ударю с запада по их биваку.

– Меня не берешь? – спросил Йенего Тельес.

– Там надо будет смотреть в оба, а у тебя сейчас только полтора.

Все, включая и Тельеса, снова рассмеялись.

– Действовать, полагаю, надо будет быстро? – спросил Мартин Антолинес.

– Молниеносно! Поджечь несколько палаток – если, конечно, доберемся до них – и сразу же назад. А ты прикроешь нас с тыла, если будут преследовать, в чем я сильно сомневаюсь.

– А луна? – осведомился Альвар Сальвадорес.

– Луна сейчас на ущербе да и всходит поздно. Подойдем, как стемнеет, а когда она вылезет, во весь опор ускачем.

– А надо ли тебе самому лезть в это дело, Сид?

– Надо.

– Стоит ли?.. Ночной бой – штука опасная. Мало ли что там может быть в темноте…

Руй Диас молча взглянул на него так, что тот осекся. Воцарилось молчание, которое командир не нарушал, ожидая, не выскажется ли еще кто-нибудь. Однако никто не раскрыл рта.

– Фратер, – обратился он к Мильяну. – Покуда еще светло, в самый раз будет сказать что-нибудь на твоей латыни. Коротенькое, чтобы уладить наши дела с Господом.

Монах кивнул:

– Конечно, Сид.

Руй Диас повернулся к остальным:

– Тронемся, как только стемнеет. Развести в лагере побольше костров – пусть противник думает, что мы собираемся тихо-мирно ночевать… Еще кто-нибудь хочет спросить?

Он ощущал на себе озабоченный взгляд Минайи. Было от чего озаботиться: если дело осложнится, если противник даст отпор больший, чем ожидается, – ему, помощнику Сида, предстоит принять важнейшее решение, то есть с остатком войска вступать в битву. Тяжкое бремя ответственности возлагал на него Руй Диас, но оно же было и доказательством полного доверия.

Руку вскинул Диего Ордоньес:

– Пленные нужны будут?

– Нет. От тех, кого вчера взяли, мы узнали все, что надо знать… Так что – можете убивать все, что движется, – хоть на двух ногах, хоть на четырех.

Ордоньес расплылся в улыбке, удовлетворенной и свирепой:

– Мне нравится этот замысел.

Выехали налегке, оставив щиты и тяжелые кольчуги, которые могли бы помешать стремительности действий в темноте. По той же причине Руй Диас оседлал Сенсеньо: походный конь был резвее боевого.

Он проверил узду, удила, подпруги, подковы и сделал это, по обыкновению, самолично, ибо нельзя доверять другому собственную жизнь. А кроме того, привычка полагаться только на самого себя и делить со своими воинами все тяготы и опасности отлично вписывалась в образ военачальника, который не требует от подчиненных ничего такого, что не смог бы сделать сам.

Трудное это дело – командовать таким народцем, незатейливым и суровым, всегда готовым к отпору, снова подумал он. Ко всему на свете нужен свой подход. Свои приемы.

Он потуже затянул шнуры кожаного поддоспешника, опоясался мечом и кинжалом. Взял под мышку шлем, набросил на плечи черный плащ и вышел из шатра. Минайя ожидал у входа, держа под уздцы коня. Молча они зашагали туда, где готовился отряд. Ночную тьму там и тут разрывали огни костров и факелов, вкопанных в землю, красноватые блики играли на стали и железе шлемов, пряжек, копий, и всадники, собираясь в путь, замазывали их глиной, гасили отблески. Самые предусмотрительные подпрыгивали на месте, проверяя, все ли пригнано так, чтобы не брякало, не звякало и не выдало врагу их приближение.

– Прежде вторых петухов луна не появится, – сказал Минайя. – Времени у вас в избытке.

По бородатым сосредоточенным лицам метались тени. И мавры, и христиане, и те, кто уходил в бой, и те, кто помогал им снаряжаться, молчали или переговаривались приглушенными голосами и целиком заняты были только предстоящим, так что в лагере слышно было лишь, как потрескивает хворост, негромко фыркают седлаемые кони да позванивает оружие.

– Я оставил у себя в палатке два запечатанных письма – жене и королю Альфонсу, – сказал Руй Диас.

– Не беспокойся. Доставлю, если надо будет.

Командир остановился. Конь касался губами его плеча, обдавал теплым дыханием шею.

– Только если надо будет. – Руй Диас положил руку на плечо Минайе. – И не иначе. Понятно?

Тот слегка кивнул:

– Понятно.

– Держи людей наготове, если что вдруг пойдет не так. А если не повезет и я останусь там, возвращайся в Сарагосу.

– В этом случае положение наше будет хуже некуда…

– Мутаман обещал отпустить вас в Кастилию, если меня не будет. Но ты волен выбрать и другой путь или вовсе остаться при эмире… За это уж не мне отвечать, а тебе самому.

Минайя засмеялся:

– Ты уж сделай милость, не переваливай ответственность на меня. Хватит и того, что в детстве все проказы придумывал ты, а секли за них меня.

Руй Диас покрыл голову куфией и сверху натянул шлем. Стал прилаживать подбородный ремень; от пламени костров заблестели глаза в прорезях стального забрала.

– На этот раз не высекут. Вернусь до зари.

– Дай-то бог…

– Не беспокойся, даст.

II

Невидимой во тьме вереницей шли они вниз по склону к ручью. Шли пешком, ведя коней в поводу. Их было тридцать. Звезды не могли разогнать ночной мрак, и воины двигались со всеми предосторожностями, стараясь, чтобы кони ступали бесшумно. Когда скатывался из-под копыта камень или беспокойно всхрапывала лошадь, все замирали, затаив дыхание, пока еле слышным шепотом не звучал переданный по цепочке приказ продолжать движение.

Когда вошли в ручей и негромкий рокот потока окончательно заглушил шум шагов, двинулись вверх по течению, по колено в воде. Первым – Руй Диас, за ним – Фелес Гормас, а за ним – Диего Ордоньес. Командир ловил малейший признак опасности, поднимал голову, силясь рассмотреть чуть заметную границу меж звездным небом и берегом. Если неприятель заметит их и ударит сверху, с высокого берега, тот же самый путь, который наилучшим образом позволял подобраться незамеченными к лагерю наваррцев и арагонцев, обернется гибельной ловушкой.

Как и все на войне, сказал он себе, важно равновесие между риском и возможностями, которые он открывает. Вопрос верного расчета в соотношении проторей и приобретений. И чтобы в расчетах своих не ошибиться, он сколько-то времени назад выслал в пешую разведку лучших своих лазутчиков: Галина Барбуэса и Муньо Гарсию. Эти двое всегда действовали вместе. Понимали друг друга со взгляда, с кивка, с еле слышного посвиста во тьме. Сейчас они шли шагах в ста с лишним впереди и обследовали местность.

Руй Диас мельком подумал о Галине Барбуэсе. Когда он сообщил, что собирается послать парня на разведку, Диего Ордоньес высказал свои сомнения:

– Он же арагонец… И там, впереди, тоже они. Как бы не переметнулся.

– Я ему доверяю.

– Сильно рискуем, Руй.

– Говорю же – я ему доверяю.

Он и в самом деле доверял этому спокойному, расторопному, немногословному храбрецу с ястребиным прищуром. Насколько было известно Рую Диасу, в Хаке за его голову назначена награда, и, если он вернется туда и будет опознан, его ждет виселица. К тому же отстранить парня от выполнения задания – значило бы оскорбить его недоверием. И потому перед выходом Руй Диас отозвал его в сторонку и сказал только:

– Там – твои земляки.

Юноша с опаской кивнул:

– Знаю, Сиди.

– Если хочешь, сегодня можешь остаться в лагере.

Одно только мгновение Барбуэс смотрел на него, потом ответил:

– Это приказ или предложение?

– Последнее.

Отблеск костра скользнул по юношескому лицу под кожаным шлемом, и стало видно, как в чуть заметной улыбке дрогнули губы, обрамленные негустыми светлыми усами и бородкой.

– Я вступил в ваше войско не затем, чтобы меня здесь оскорбляли, Сиди.

– Ты прав… Ступай.

И все на этом.

В слабом сиянии новорожденного месяца, выплывшего из-за горной гряды, обозначились берега и неразличимо-плотные очертания деревьев. Невесть откуда взявшаяся сова вдруг низко пролетела над колонной, напугав лошадей. Одна успела заржать, прежде чем хозяин ухватил ее за храп. Люди и кони замерли, стоя в воде, доходившей первым до колен, вторым – до бабок.

Руй Диас, чувствуя, как деревенеют ноги от холодной воды, всматривался в высокий берег так напряженно, словно ждал, что сам дьявол вот-вот появится там. В безмолвии и неподвижности простояли довольно долго, но все было тихо.

– Вперед, – негромко скомандовал он наконец.

Диего Ордоньес повторил приказ, который пробежал по цепочке, и отряд двинулся дальше по самой границе непроглядного мрака с одной стороны и смутной полутьмы – с другой.

Не прошли и нескольких шагов, как впереди возникла какая-то тень.

– Сарагоса и Бургос, – тихо произнес знакомый голос.

Это был Барбуэс. Он доложил, что ручей выводит на склон – такой пологий, что лошади одолеют его без труда, только надо следить, чтобы не ржали. Однако если пройдут еще малость, наткнутся на передовые посты, и те, ясное дело, заметят их и поднимут тревогу. Так что сперва надо снять часовых, а потом уже двигаться дальше.

– Сколько их? – спросил Руй Диас.

– Двое. Ну, может, трое. Но они так беспечны, что запалили костерок погреться – потому мы их и разглядели. Ясно, что в лагере неожиданностей не ждут.

– Справитесь с ними?

– Там скалы да кусты, так что можно подобраться незаметно. Почва песчаная, камней почти нет, подойдем бесшумно… Муньо остался следить за ними… Дадите еще двоих – снимем.

Они стояли в воде, переговариваясь вполголоса, когда к ним подошел Ордоньес. И, не дожидаясь приказа, обернулся и шепотом назвал два имени, тотчас полетевшие по цепи. И когда уже через мгновение возникли две тени, Ордоньес приказал им идти с арагонцем. Ничего не уточняя, ни о чем не спрашивая, оба двинулись вслед за ним и вскоре растаяли в темноте.

– Сколько нам ждать, Руй?

– Пятнадцать раз прочесть «Верую» и один – «Отче наш».

Ордоньес приглушенно спросил, сдерживая смех:

– «Отче наш» – обязательно?

– Лишним не будет.

Когда три силуэта исчезли во тьме, Руй Диас перевел взгляд на усыпанное звездами небо и еще более темную линию гор, над которой уже возник посеребренный луной зазор, испускавший слабое свечение.

– Верую в единого Бога Отца, Вседержителя…

Это была не столько молитва – хотя и она тоже, – сколько отсчет времени. Сейчас, думал он, Антолинес и Сальвадорес и еще двадцать восемь всадников уже должны быть готовы прикрыть его отход. А за лагерем, у восточной оконечности берега, собирается нанести отвлекающий удар конница Якуба аль-Хатиба.

– Отче наш, сущий на небесах…

Оставалось лишь уповать, что какая-нибудь несчастная случайность не испортит им всю игру – что никто не споткнется, не зашумит не вовремя, не выдаст себя блеском клинка во тьме. На войне самые что ни на есть лучшие замыслы могут прахом пойти из-за какого-нибудь пустяка.

– …но избави нас от лукавого.

– Вперед, – отдал приказ Руй Диас.

Колонна двинулась дальше, во тьму.

Насквозь мокрые от пояса до ступней, они лезли вверх по склону, стараясь не слишком хлюпать сапогами, оглаживая лошадей и зажимая им морды, чтобы не заржали ненароком. Руй Диас вел подсчет, одного за другим пропуская мимо себя своих людей, каждый из которых вел под уздцы коня, – в скудном свете луны и звезд двигались эти безмолвные тени, овеивая его запахами волглой грязной одежды, мокрой кожи, пота, земли.

– Вон там собери их.

Короткими сухими приказами, отданными вполголоса, Диего Ордоньес увел людей и лошадей в темноту, под защиту указанного Барбуэсом перелеска, темным пятном расползшегося между ними и неприятельским лагерем. Впереди, шагах в двадцати, еще догорал костерок – тех, кто грелся у него, уже перебили, и в его слабом свете виднелись кастильцы, дружно справлявшие малую нужду перед тем, как сесть в седла. Не приведи бог с полным мочевым пузырем подвернуться под удар копья.

Руй Диас тоже задрал полы и неторопливо помочился. Потом направился к скалам, откуда навстречу ему тенью метнулся Барбуэс.

– Все в порядке, Сиди, – шепнул он.

Руй Диас посмотрел на костер. Вокруг никого не было.

– А часовые?

– Зарезали. Трое их было…

– Мы не слышали ни звука.

На почти неразличимом в темноте лице арагонца сверкнула белозубая улыбка.

– Не успели они звук издать, – сказал он. – Слишком быстро все прошло.

Руй Диас показал на силуэты людей и лошадей в отдалении:

– Возьмите своих коней – и в строй.

– Слушаю.

Подошел за распоряжениями Диего Ордоньес:

– Все готово.

– По коням.

Дважды обмотав повод вокруг запястья, он взялся за луку седла, вдел левую ногу в стремя и перекинул тело в седло. Конь, обрадовавшись знакомой тяжести, мотнул головой – мягко, учтиво. Теплые бока его вскоре согрели задубевшие в холодной воде ноги всадника. И тот, приложив шенкеля, без помощи шпор направил коня вперед.

В этот миг издали, с восточного берега и из-за неприятельского лагеря, долетел многоголосый крик, прорезаемый звуками рога и пеньем труб.

– Поспели вовремя, – услышал Руй Диас спокойный голос Ордоньеса.

Да, Якуб аль-Хатиб появился точно в срок и в назначенном месте. Руй Диас приподнялся на стременах, чтобы лучше видеть. За перелеском в слабом лунном свете угадывались ряды парусиновых походных палаток. Горели костры – они могут пригодиться, когда надо будет поджечь лагерь.

Он снова взглянул на луну, обводившую серебристым контуром все впадины и возвышения на местности. Руй Диас читал пейзаж, будто книгу, прикидывая, что в неизбежно-близком бою сыграет на руку ему, а что – противнику. Гладь равнины, лишенной естественных препятствий, поможет быстро перевести коней в галоп для атаки, а потом облегчит отход. Так, по крайней мере, представлялось ему это сейчас.

– Мы готовы, – снова раздался за спиной голос Ордоньеса.

Руй Диас снова опустился в седло. Облизнул пересохшие губы. Потом перекрестился и четырежды глубоко вздохнул. И уже в полный голос сказал:

– За мной!

Он снова стиснул бока Сенсеньо, направил его вперед, огибая скалу. Позади застучали копыта, и вскоре вслед за этим слитным, нарастающим с каждым мигом гулом раздался глуховатый шорох – это выскользнули из ножен мечи. Выхватил свой и Руй Диас, опер о плечо пять пядей широкого стального клинка, чтобы раньше времени не напрягать руку. Пришло время напугать и ошеломить врага, не знающего, сколько человек напали на него нынче ночью – тридцать или три тысячи.

Руй Диас снова сделал глубокий вдох, постарался выбросить из головы все, что не имело отношения к происходящему. Мельком подумал о дочерях и жене, прежде чем полностью отогнать эти мысли, а потом – на что похожи врата рая или ада, у которых сегодня ночью он может оказаться со своим скудным солдатским скарбом. Потом позабыл и об этом тоже: для него исчезло все, и остались только ночная тьма вокруг, озаряемая далекими кострами, нетерпеливое биение крови на лошадиной холке, напряженные ноги, пальцы, крепко обхватившие обтянутую кожей рукоять меча, железные шпоры, касающиеся боков Сенсеньо. Исчезло, в сущности, все, кроме войны, которая и составляла суть его жизни.

– Сантьяго! – выкрикнул он во всю мочь. – Сантьяго, Сарагоса и Кастилия!

Заржал конь, почувствовав уколы шпор, Фелес Гормас затрубил в рог, и тридцать всадников понеслись на врага.

Не замедляя аллюр, он рубил без устали. Нынешняя ночь – не для пощады.

Сталь со звоном и шипеньем въедалась в плоть бегущих в беспорядке и мечущихся между палатками и фашинами.

Это был не бой, а резня. Снова и снова, вздымаясь и падая, вспыхивали в отблесках костров клинки, и казалось, что они обратились в плетку-семихвостку, которой хлещет сам Сатана. Крики и вопли перемешивались с топотом мчавших во весь опор коней. Завывали всадники, нанося удары, и те, кто под ударами этими падал.

Сенсеньо, которого Руй Диас нещадно пришпоривал и направлял не столько поводьями, сколько шенкелями, сшибал бегущих, не до конца проснувшихся людей. Несся в полутьме через хаос, озаренный лунным светом, и нес своего всадника, рассыпа́вшего направо и налево удары меча. Сид настигал бегущих – одного за другим. Методично, как жнец, срезающий колосья пшеницы, разил наверняка, безжалостно и беспощадно. И как снопы, валились убитые.

Сияние луны высвечивало людей, которые метались в ужасе, бежали, сами не зная куда, с одной целью – спастись от смерти. Кричали раненые, почти невидимые под ногами коней. Загорелись несколько палаток – пламя рассекло на куски ночную тьму, высветив суетящиеся фигурки.

Ну, хватит, сказал себе Руй Диас. Урок преподан.

Он натянул поводья, остановил коня. Потом во всю мочь голоса гаркнул, перекрывая шум расправы:

– Фелес!

– Я здесь, Сиди!

Да, племянник, как всегда, был рядом, отставая на полкорпуса. Он слепо следовал за ним на галопе и готов был выполнить любой его приказ.

– Отступаем! Труби отход!

Запел рог: два раза – коротко и один – длинно. Хрипловатые грубые звуки разнеслись над криками и лязгом оружия. Повсюду всадники стали придерживать коней, поворачивать их назад, к ручью. Руй Диас, не трогаясь с места, резкими рывками поводьев заставлял коня вертеться вокруг своей оси. Известное средство успокоить животное, если безжалостным пришпориванием довел его до исступления.

– Все назад! – снова крикнул он. – Назад! Отходим!

Он знал, что разгоряченные скачкой и рубкой всадники не слушают его. Да и кровь оглушительно стучит в висках, заглушая все прочие звуки. Однако покорный его воле жалобный зов рога передавал приказ, и мало-помалу даже те бойцы, которые прорвались уже в самую сердцевину лагеря, стали поворачивать коней. И вот мимо него в дробном и гулком стуке копыт стремительно промелькнули черные тени.

Руй Диас в последний раз прокрутился на месте, дергая попеременно то один, то другой повод, убедился, что вроде бы все отошли. Тогда он обернулся к пылающим палаткам, взглянул на сумятицу и панику, царящие в этой части лагеря, привстал на стременах и закричал во все горло:

– Я – Родриго Диас из Вивара! Вы расслышали мое имя?! Я – тот, кого зовут Сидом Кампеадором, а это – мой привет королю Арагона.

Потом вложил меч в ножны, тронул коня шпорой и медленной рысью двинулся вслед за своими. И тут заметил, что по руке, от правого локтя к запястью и дальше, к ладони, каплями стекает кровь, уже испачкавшая перчатку. Но это была чужая кровь.

III

Сутки спустя отряд дошел до Монсона, и противник, обретя осторожность после ночного налета, не осмелился воспрепятствовать и только следил за продвижением издали. Руй Диас оставил для защиты крепости Пьедра-Альта двадцать кастильцев-конников и полсотни пеших мавров под командой Мартина Антолинеса, выслал дозоры на левый фланг и увел остальное войско на восток, проделав пять лиг по скверной дороге, тянувшейся к югу от Барбастро: далеко позади тонули в туманной дымке синевато-серые отроги сьерры.

На полпути разбили бивак на высоком, хорошо защищенном со всех сторон холме у реки Синки. Клубящиеся над вершинами тучи обещали непогоду, и Руй Диас не хотел, чтобы войско подошло к Монсону до нитки вымокшим и утомленным. А потому приказал поставить палатки и окружить их рвом и палисадом, расставил дозорных, послал людей за фуражом, разведчиков – к вражескому стану, почтовых голубей – в Сарагосу и приготовился ждать. А кроме того, по совету Якуба аль-Хатиба, отправил в Монсон Али Ташфина – благо у того имелась там родня, – чтобы прощупать почву и обозначить выбор: либо перейти под державную руку эмира Сарагосы, ничего не потеряв, кроме доброго имени, либо подвергнуться всем ужасам приступа.

– В последнем случае, – наставлял Руй Диас своего посланника, – надо объяснить без околичностей, что Монсон будет разграблен дочиста, а все мужчины старше двенадцати лет – перебиты. Понятна задача?

– Вполне.

– Ну, ступай тогда, нам надо поторапливаться.

А поторапливаться надо потому, что над ними нависла опасность, да не одна. И если они застрянут у стен Монсона, положение может осложниться еще сильней. Минувшей ночью лазутчики доложили, что войско наваррцев и арагонцев двинулось на восток, не слишком, впрочем, поспешая. Король Санчо Рамирес явно выжидал, чем кончится история с Монсоном.

Сознавая угрозу, Руй Диас созвал на военный совет всех своих командиров и Якуба аль-Хатиба. Мнения совпали.

– Если город окажет сопротивление, – сказал Минайя, – противнику это будет на руку. Эмир Мундир готовит свои войска. Соединится с наваррцами и арагонцами – и будет у них двойное, а то и тройное численное превосходство над нами.

Остальные выразили согласие.

– Это в том случае, если не ввяжется граф Барселонский, – озабоченно сказал Альвар Ансурес. – Лерида платит ему дань, и он обязан будет поддержать ее.

– Против всех скопом нам никак не устоять, – заметил Йенего Тельес.

– Если объединятся.

– Значит, надо сделать так, чтобы не объединились.

– Да хоть бы и так! – вскричал Диего Ордоньес в своем обычном свирепом духе. – Больше врагов – больше добычи!

– А их добычей могут оказаться наши головы.

Руй Диас не вмешивался, как всегда наблюдая за ними со стороны. И делая выводы. Они сидели в его палатке, где, заставляя лосниться бородатые лица, горел масляный светильник. Эти люди пропахли конским навозом, потом, дымом. Они знали цену жизни и смерти, знали, как выжить в бою, хоть и сами не смогли бы объяснить, как постигли эту премудрость. Неотесанно-грубые внешне, они обладали сверхъестественным чутьем и даром прозрения: они были воинами и ни на что иное никогда не притязали.

– Если Монсон не сдастся, нас расколотят.

– Даже если сдастся, все равно могут…

– Нет. В этом случае наше положение улучшится несравненно.

– Легко сказать.

– Вот я и говорю: улучшится.

– А я говорю – нет.

На полу была расстелена еще одна карта, начерченная братом Мильяном: горные хребты и Барбастро – на севере, Монсон и дорога, ведущая к Тамарите и Альменару. Оттуда могут нагрянуть войска эмира Лериды и пойти на соединение с арагонским королем. А из Балагера, не приведи бог, могут появиться франкские рыцари Беренгера Рамона, графа Барселонского. Да, спору нет: если эти трое соединятся и вступят в битву вместе, будущее Руя Диаса и его рати будет плачевно. Если вообще будет оно, это будущее.

– Наш повелитель, эмир Мутаман обещал прислать нам подкрепления, – сказал он.

И взглянул на Якуба, который все это время хранил молчание. Мавр пожал плечами:

– Подкрепления то ли придут, то ли нет.

– Высока ли вероятность, что Монсон откроет ворота без боя?

Мавр ненадолго задумался и наконец ответил:

– Высокая, на мой взгляд, вероятность.

– А почему ты так считаешь?

Якуб объяснил в подробностях. Посланный им Али Ташфин – мастер вести переговоры. С другой стороны, алькальд крепости Юсуф аль-Афтас – человек не воинственный, а верность его эмиру Лериды – весьма относительна. После смерти старого эмира он долго колебался, какого брата ему поддерживать. В крепости много людей, не способных сражаться: дети, женщины, крестьяне из окрестных сел, сбежавшиеся за стены при появлении войска Сида.

– И все это может его образумить, – подвел он итог.

Командиры переглянулись, несколько приободрившись. Речь мавра прозвучала обнадеживающе.

– Если войдем в Монсон, – высказался Минайя, – сможем там отсидеться. Скоро польют дожди, и арагонский король еще три раза подумает, ввязываться ли в это дело. А когда придет войско из Лериды, мы будем за стенами и готовы дать ему отпор… И если что пойдет не так, нам будет где спрятаться.

– Да-да… – проворчал Ордоньес. – Если войдем…

Руй Диас снова взглянул на Якуба аль-Хатиба. Мавр оставался бесстрастен, однако опустил веки, словно показывая, что поддерживает невысказанные мысли командира. Тот задумчиво погладил бороду. Потом медленно кивнул и сказал убежденно и твердо:

– Войдем.

– Иншалла, – чуть улыбнулся мавр.

Юсуф аль-Афтас, алькальд крепости, в самом деле был человек не воинственный. И благоразумный. Он не попытался ничего выгадать на переговорах и даже не попросил дать ему время на раздумья. На рассвете ворота Монсона открылись, на главной башне взвилось зеленое знамя с изображением льва и меча Магомета, и войско эмира Сарагосы, переправившись через Синку, заняло крепость, причем – без всяких неприятных происшествий.

– Clausa patent, – с восхищением сказал брат Мильян, когда копыта кастильских коней зацокали по мосту. – Одно ваше имя открывает ворота твердыни.

– Хорошо бы оно еще и сражения выигрывало.

– Если будет на то воля Божья.

Алькальд принял Руя Диаса со всеми почестями. И в то же утро кастилец вместе с Якубом, Ордоньесом и Минайей мог наблюдать со стены за неприятельским лагерем. Войско арагонцев и наваррцев, не трогаясь с места, стояло в отдалении, у реки, на расстоянии примерно лиги от крепости.

– Вряд ли они теперь будут атаковать, – сказал Минайя.

Руй Диас внимательно разглядывал вражий стан, тонувший в сероватой дымке, которая медленно наползала с гор. Над дорогой в Барбастро и над рекой Синкой северный ветер тащил густые темные тучи.

– Глаз с них не спускать… Мало ли какая блажь придет в голову королю Санчо.

– Сомневаюсь, что эти обабившиеся слабаки осмелятся напасть теперь – когда спину нам прикрывает крепость.

– Никогда не знаешь, чего от них ждать… Так что приказываю выслать дозорных и разведчиков на оба берега. И пусть сидят там постоянно.

– Будет исполнено.

– И докладывать о каждом шаге.

– Понял.

Руй Диас снова принялся разглядывать лагерь.

– Пожалуй, вы правы, – сказал он. – Непохоже, что король Арагона сейчас сдвинется с места. А если он останется на прежнем месте, мы дня через два выступим – преградим путь Мундиру и не дадим ему соединиться с Санчо.

– И далеко ли собрался идти? – осведомился Минайя.

Руй Диас, не отвечая, взглянул на Якуба:

– Как считаешь, раис Якуб, Мундир станет торопиться?

– Едва ли, – отвечал мавр, немного подумав. – Едва ли станет сильно рисковать. Я его знаю, он не похож на своего брата и моего государя. И потом, у него мало тяжелой конницы. И по всему по этому, он, скорее, будет дожидаться франков графа Барселонского, чтоб уж тогда нагрянуть всеми силами.

Руй Диас слушал очень внимательно.

– Ты так полагаешь?

– Я почти уверен, Сиди… Не сомневаюсь.

– Докуда пойдем? – настойчиво повторил Минайя.

Руй Диас взглянул на темные тучи, наползавшие с гор. С каждым мигом они делались все ближе.

– Пока – до Тамарите.

– Да ты что?

Диего Ордоньес сдержанно хохотнул. Якуб остался, по обыкновению, бесстрастен, тогда как Минайя принялся ковырять в ухе. Он был явно обеспокоен:

– До него – полных две лиги… Далековато.

Руй Диас, не сводя глаз с быстро плывущих туч, кивнул. Сорвавшись раньше срока, скользнула по лбу первая капля дождя.

– Может, и так… Однако оттуда очень удобно будет следить за продвижением и франков, и арагонцев.

Минайя собрал лоб морщинами:

– Ты сказал «пока»?

– Сказал.

– Черт возьми… – Минайя далеко послал меж зубцов стены смачный плевок. – Неужто намерен идти еще дальше?

– Да. Имею такое намерение.

– Куда?

– До Альменара.

Минайя и Ордоньес уставились на него разинув рот.

– Так ведь там, кажется, нету никого и ничего, – сказал наконец первый. – Одни развалины.

Руй Диас кивнул в сторону Якуба:

– Эмир Мутаман повелел нам укрепить его. Приказ пришел сегодня ночью.

– О господи… Еще не хватало.

Оба кастильца повернулись к Якубу, который безучастно слушал этот разговор.

– А нам не сказал, – обиженно проворчал Ордоньес. – Мы не знали.

– Ну вот, теперь знаешь.

– Если привести Альменар в порядок, там можно будет отлично перезимовать, – как бы справедливости ради заметил мавр.

Минайя озабоченно смотрел туда, где вилась дорога, на севере уходящая в сьерру, на юге упиравшаяся в невысокие горы.

– Дотуда не меньше восьми лиг, – произнес он со вздохом. – По сквернейшей дороге или по бездорожью. А ведь надо будет везти туда целый караван мулов с пшеницей, ячменем, солью, маслом, вином, фуражом.

– Мне это известно.

– Ты погляди, какого цвета это небо – ни дать ни взять ослиное дерьмо. Скоро придут холода, польют дожди…

– И это мне известно. Однако в чистом поле непогода – одна для всех. Одинаково скверно будет и нам, и неприятелю.

Это не убедило Минайю.

– Чем глубже внедримся в чужие земли, тем уязвимей будем. Пути сообщения растянутся безмерно – как доставлять припасы и подкрепления? А теперь представь себе, что Санчо Арагонский не отступит.

Руй Диас очень спокойно кивнул:

– Я по целым суткам только тем и занимаюсь.

– И представь, что один противник – с севера, другой – с востока, третий – с юга и все пробиваются друг к другу на соединение… Если зажмут, нам негде даже будет укрыться, пересидеть. И сунуться некуда. У каждой норки – свой сурок встанет…

Руй Диас усмехнулся про себя. «Сурок у норки»… Это иносказание обозначало самое ужасное: войско разбито, выжившие бегут, спасая жизнь, конница неприятеля гонится за ними по пятам. А местность здесь – голые, отполированные ветром и дождями скалы, где и деревьев-то негусто. Если нет поблизости крепости, чтобы пересидеть, гибель неизбежна.

Только Ордоньес не был встревожен. Скорее, напротив – от близости кровопролития – пусть даже прольется собственная его кровь – он оживился, заблестел глазами. Он был настоящим бойцом, для войны рожденным и предназначенным.

– Яиц не разбивши, яишню не изжаришь, – заявил он, почесывая лысый череп.

И в дебрях его густой бороды открылась прогалина улыбки.

Сначала задуло, а потом – полило. Северный ветер выл весь вечер, а к ночи вслед за чередой громыханий и вспыхивавших в небе зигзагов ударил с неистовой силой ливень. В воздухе пахло серой, мокрой землей, сожженной травой.

Не все войско уместилось под крышами Монсона, а потому рядом с крепостью разбили бивак, окопав палатки и шалаши канавами-водостоками для защиты от потопа. Вырыли на берегу реки землянки для слухачей и наблюдателей, которые следили за тем, что происходит в неприятельском лагере. Когда же забрезжил мертвенный и печальный свет, на разведку отправился сам Руй Диас в сопровождении Йенего Тельеса, Галина Барбуэса, одного местного командира и девятерых кастильцев, из коих четверо были вооружены копьями. За исключением мавра, все были в навощенных плащах поверх кольчуг, в шлемах и со щитами.

– Ну и погодка, дьявол ее раздери, – пробурчал Тельес, выплевывая воду.

Дождь и вправду докучал всерьез. Падал с небес сплошной серой завесой, не дававшей разглядеть ничего дальше полусотни шагов. Струился по лицам под шлемами, пропитывал плащи, просачивался сквозь кольчуги, увлажняя поддоспешники. Лошади чавкали копытами по жидкой грязи, забрызгивали ею своих седоков.

Руя Диаса била такая дрожь, что пришлось покрепче сжать зубы, чтобы не клацали. Кроме того, ныло раненное когда-то колено. Спору нет, бывали в его жизни минуты поприятней и места поуютней. Он чувствовал, что промок до костей, руки и ноги одеревенели, а набухшая водой ткань плаща прибавляла весу и без того пудовым доспехам. Тем не менее была в этом и хорошая сторона: непогода помогала незаметно проскользнуть мимо передовых дозоров противника.

– Дьявол бы ее подрал, – повторил Тельес.

Он был малый благоразумный и тертый, но даже у него от такого истощилось терпение. Недавно они миновали последнюю свою заставу – сколоченную из бревен вышку, где, обнаружив дозорных, которые прятались от дождя и ничем другим не занимались, взыскали с них за это столь сурово, что те задрожали уже от страха, а не от холода. А теперь мавр вел маленький отряд вглубь ничейной земли: Руй Диас желал выяснить, добрались ли уже разъезды короля Арагоны до той дороги, что вела к Тамарите и Альменару.

Они осторожно продвигались вперед, бросив поводья, зорко глядели по сторонам на самой природой изломанные скалистые невысокие горы. А дорога, которую правильней было бы назвать тропой, вилась, петляла и кружила меж зарослей дрока, ладанника и розмарина, прибитых ливнем. Слева виднелись там и сям чахлые дубовые рощицы, а тополевая, погуще, стояла совсем рядом у подернутого туманцем бурливого потока, несшегося вровень с берегами.

– Конные, – сказал вдруг Галин Барбуэс.

Он заметил их первым, за миг до того, как мавр-проводник, показывая на тополя, подал сигнал тревоги. К этому времени Руй Диас уже сбросил назад плащ, снял висевший на шее щит и, продев в его ремни левую руку, правой вытащил меч.

Много, с одного взгляда определил он. Человек двадцать, не меньше. Выдвинулись из-за деревьев, уже построившись в боевой порядок, серые от покрывающей их брони, безмолвные, как сама смерть. Ясно было, что они устроили в роще засаду и поджидали их. И это были не мавры, а христиане. Люди короля Арагонского. Несомненно, оказались они тут с той же целью, что и Руй Диас, – установить, свободна ли дорога. И эта встреча нос к носу была из разряда случайностей, столь частых на войне. Нечаянная встреча под ливнем.

Йенего Тельес выругался сквозь зубы.

Да, ничего другого не остается, мелькнула в голове Руя Диаса стремительная и ясная мысль. Хотя размышлять тут не приходилось. Отступать по раскисшей глинистой почве да в тяжелом вооружении – смерти подобно. Стало быть, оставался один путь, и он по прямой вел навстречу врагам, которые уже перешли на рысь и взяли наперевес ясеневые копья. Да, один путь – попытать судьбу в надежде, что она будет милостива. И разум уступил место наитию, взращенному годами войн.

– Будем драться! – крикнул Руй Диас своим бойцам, и те обернулись к нему в доверчивом ожидании его решения.

Потом, увидев, что они выстроились стремя в стремя по обе стороны от него, он яростно всадил шпоры в бока своему коню. Ибо неподвижно ожидать неприятельскую конницу – равносильно самоубийству. И рысью – уже не было ни времени, ни места разогнаться до галопа – поскакал навстречу выставленным копьям: прочно уперся подошвами в стремена, пригнулся к шее лошади, слегка накренил щит, чтобы отклонить возможный удар. Той же рукой, что и щит, он держал поводья, но не натягивал их, потому что в таких обстоятельствах конем управляют не столько уздой, сколько шенкелями. И воздел над головой меч, готовясь отбить стальные острия, которые через мгновения попытаются пронизать его тело – отбить и вслед за тем, если получится, сверху вниз нанести удар. В том случае, разумеется, если после первой сшибки он останется жив и в седле.

Никто не кричал «Сантьяго!», или «Кастилия!», или «Арагон!» и вообще ничего не кричал.

Не время было для боевых кличей.

Противники сближались, крепко сцепив зубы, и слышно было только, как стучат дождевые капли по железу доспехов, позванивает оружие да шлепают по грязи копыта.

Первый удар копья, нацеленный в Руя Диаса – он почувствовал дрожание под ложечкой и в паху, увидев острие так близко от себя, – скользнуло, не причинив вреда, вдоль щита. Тогда, проносясь мимо, он ударил сам, увидев только бородатое лицо, выпученные глаза под шлемом, с которого струями текла вода. Он натянул поводья, останавливая коня, разворачивая его назад, в гущу боя, а потом, как всегда, все происходящее распалось на вереницу безотчетных движений, управляемых опять же не разумом, а отвагой, отчаянием и выучкой. Выпады и рубящие удары, треск, яростное урчание, конское ржание, звон стали о сталь.

От дождя все происходило медленней и требовало бо́льших усилий. Капли дождя рябили жидкую грязь, в которой уже валялось несколько человек, и непонятно было, с чьей стороны. Вскидывались руки, метались обезумевшие кони без седоков.

Руй Диас оказался так близко к противнику, что не мог достать его ни колющим, ни рубящим ударом. Бородатое лицо – может быть, то же самое? А может быть, другое. Кони их сшиблись, и он ударил его рукояткой меча со стальным яблоком-навершием, однако всадник, хоть и вскрикнул от боли, сумел все же полоснуть коня по шее, нанеся рану в пядь длиной. Конь зашатался, ноги у него подогнулись, и Руй Диас, почувствовав, что падает, успел обхватить врага и повалиться наземь вместе с ним. Они забарахтались в грязи, под ногами коней, рядом с издыхающим Персевантом. Руй Диас, не успевший выпростать левую руку из ремней щита и потому скованный в движениях, бросил ненужный меч, вытащил «кинжал милосердия» и принялся тыкать острием под кольчугу противника, ища уязвимое место. Арагонец – или наваррец? – у которого сломанная рука висела вдоль туловища, пронзительно вскрикнул, когда сталь нашла себе поживу. Изо рта у него хлынула струей темная кровь, глаза сперва помутнели, потом закатились.

Руй Диас с трудом приподнялся – сперва стал на колени, потом выпрямился, с ног до головы в жидкой грязи, отбросил щит и принялся искать валявшийся где-то рядом меч. И, покуда был занят этим, получил от незаметно подобравшего сзади арагонца палицей по голове и ничком рухнул наземь.

Потом ему рассказали, как все это было.

Потом – когда он пришел в себя. Его вынесли из боя и усадили у подножья дуба, чтобы спиной он опирался о ствол. Открыл глаза и увидел все те же серые струи ливня, а чуть поодаль – полдюжины тел, распростертых в грязи, поверхность которой рябили частые капли.

Голова болела так, словно была набита расплавленным варом.

Перед глазами все расплывалось, но он сумел все же с усилием присмотреться. Персевант был неподвижен и, кажется, издох. Еще один конь валялся на земле с распоротым брюхом – он ржал от боли и молотил по воздуху ногами, опутанными его собственными кишками. И затих, когда Галин Бурбуэс, склонившись над ним, одним ударом перехватил ему яремную вену.

– Как ты, Сиди? – спросил арагонец, присев рядом на корточки.

– Погано.

Тот улыбнулся в ответ. Лицо у него было усталое, под глазами – синева. Казалось, он постарел лет на двадцать.

– Могло быть хуже.

Руй Диас часто моргал, еще не до конца придя в себя. Шлем с него сняли, и дождевая вода текла по лицу и по кольчужному капюшону. От холода проняла дрожь. Привстал было, но голова закружилась, и он вновь упал. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью. На малейшее движение все тело, до кончиков пальцев, отзывалось острой болью. Казалось, будто его измолотили палками.

– Ну что там?

– Потеряли шестерых и повернули коней.

– А наших сколько?

– Двое. И мавр-проводник. – Галин показал куда-то в сторону. – И еще Тельесу досталось.

– Что – убит?

– Пока нет.

– Ну-ка, помоги подняться.

Опираясь на Барбуэса, он встал.

Йенего Тельес лежал у другого дерева под мокрым плащом. Он был с непокрытой головой, очень бледен и явно потерял много крови, однако был в сознании, и притом – в ясном.

– Если сейчас же кто-нибудь не займется моей ногой, я истеку кровью, Сиди.

Он опустил веки, защищая от дождя глаза. Руй Диас коснулся пальцами его лба, а потом откинул плащ, чтобы взглянуть на рану. Удар копья пронизал кольчугу ниже паха, и между стальными звеньями сочилась, тотчас смешиваясь с водой, кровь.

– Скверное место, земляк.

Умирающий вздохнул, как бы говоря: «Что ж поделать?» Он как будто не чувствовал боли. Вымокшие бойцы, вплотную не подходя, окружили его полукольцом и разглядывали в сосредоточенном молчании. Все же удивительно, подумал Руй Диас, что только способны сделать, какие лишения и страдания вытерпеть эти люди за кусок хлеба и грошовое жалованье. Бесхитростные люди, способные убивать без угрызений совести и умирать как до́лжно.

– Я знаю, Сиди…

Дождь не унимался. Руй Диас опустился на колени и прикоснулся к пальцам Тельеса – ледяным и окоченелым, как будто их обладатель уже испустил дух.

– Холодно… – пробормотал тот и задрожал от озноба.

Руй Диас снова накрыл его влажной тканью. Он знал Тельеса – как и почти всех, кто был родом из Вивара, – еще с тех пор, когда мальчишка разорял птичьи гнезда и ловил сверчков. Вспомнил его и под стенами Пьедра-Альта с кровоподтеком под глазом и поврежденной рукой, но – с неизменной улыбкой на лице. Тельес был не из тех, кому надо подслащивать пилюлю.

– Тебе бы, наверно, помолиться, а?

– Я… уже помолился.

– Вот и славно.

Руй Диас, защищая лицо от капель, козырьком приставил ладонь ко лбу:

– Я расскажу там… дома. Что ты встретил конец как полагается.

Мутные глаза Тельеса начали гаснуть.

– Сделал, что смог, Сиди, – прошептал он.

Он сказал что-то еще, но в этот миг шум ливня, припустившего с новой силой, заглушил его последние слова.

IV

Подкрепления из Сарагосы запаздывали, но ждать Руй Диас не хотел. Едва лишь прекратилось ненастье, он отрядил вперед полсотни копейщиков и двести пехотинцев, которые вдоль сьерры двинулись в Тамарите и Альменар, а главные силы оставил в Монсоне, перед наваррско-арагонским войском.

– Если Санчо Рамирес не тронется с места в следующие два дня, – сказал он своим, – считайте, что эту партию мы выиграли.

К вящему его облегчению, король Арагона с места тронулся, но – в обратном направлении. Через два дня его воины свернули лагерь и стали уходить на северо-восток. Санчо Рамиреса призывали дела в другой части его владений, и он решил не продолжать партию с сомнительным исходом, где выигрыш мог быть незначителен, а проигрыш – огромен. И это сильно облегчало дело. Теперь Руй Диас мог сосредоточить все усилия на отражении двойной опасности: по донесениям лазутчиков и разведчиков, войска эмира Лериды и графа Барселонского медленно и очень осторожно продвигались вперед.

– Через две недели могут соединиться, – сообщил Диего Ордоньес, собиравший сведения. – И встреча их произойдет где-то между Леридой и Балагером.

– Мутаман был прав, – заметил Минайя. – Альменар будет ключевой точкой.

– В этом случае следует поторопиться.

– И – сильно.

Руй Диас раздал лопаты и кирки всем местным маврам, включая женщин и детей, – несколько человек для вразумления остальных пришлось повесить – и согнал их приводить в порядок укрепления Альменара, пребывавшие в бедственном состоянии. Оставил там большую часть своего войска и отправился вдоль границы до самого Эскарпе добывать фураж и продовольствие.

– Франки соединились с Мундиром, – объявил однажды утром запыленный с ног до головы Галин Барбуэс, спрыгивая с коня, которого гнал галопом всю ночь. – У Альменара, как мы и думали. И скоро будут готовы дать нам бой.

В тот же день, после захода солнца, гонец привез в Эскарпе известие о том, что из Сарагосы наконец вышло подкрепление – триста конников и тысяча пехотинцев – во главе с самим эмиром Мутаманом. И Руй Диас, загоняя коней, ринулся ему навстречу. Они сошлись в Тамарите, маленьком городке, защищенном рукотворными стенами крепости и скалистыми обрывистыми горами, сотворенными самой природой. И едва лишь сойдя с коня, чтобы поцеловать руку эмира, он по улыбке его понял, что тот очень доволен.

– Ты славно поработал, Лудрик.

Эмир в золоченом шлеме, обвитом белым тюрбаном, в сафьяновом кафтане, с кривым, богато изукрашенным кинжалом за поясом, был чудо как хорош. Пренебрегая опасностью, он носил не меч, а витой хлыст с серебряной рукоятью. Впрочем, его сопровождала чернокожая стража. В свите Руй Диас заметил Якуба аль-Хатиба и Али Ташфина и понял, что благоволением эмира в немалой степени обязан докладам раиса.

– Я выполнил ваши повеления, сеньор.

– Судя по тому, что мне рассказали и что я вижу собственными глазами, ты сделал много больше.

Мутаман имел все основания быть довольным. Мало того что взяли Пьедра-Альта и Монсон и укрепили Альменар, но и король Арагона повернул восвояси, не дав сражения. Помимо этого, войско Сарагосы, готовое сейчас выступить против франков и мавров Лериды, располагавшее семьюстами конными воинами, из которых три четверти составляла тяжелая кавалерия кастильцев, и тремя с лишним тысячами пехотинцев с опытными командирами, внушало бы к себе уважение под началом любого полководца, а уж во главе с Сидом становилось грозной силой.

– Все так, – недавно сокрушался Минайя, – если только Мутаман не испортит нам всю обедню.

Он как в воду смотрел. Когда с любезностями было покончено, эмир объявил о своих намерениях, сильно обеспокоив Руя Диаса и его командиров. Они-то собирались держать оборону, время от времени показывая противнику свою мощь, но всячески уклоняться от большой битвы, но злоба, которую Мутаман питал к своему брату Мундиру, застила ему глаза. Во что бы то ни стало он желал разгромить брата наголову в решительном сражении и не учитывал, что на другой чаше весов может оказаться войско графа Барселонского. Ибо слепо верил в полководческое мастерство Руя Диаса и в то, что само его имя может произвести на противника магическое действие.

– С Сидом Лудриком во главе войска и с помощью Всевышнего, – сказал он под конец, – мы разнесем их в клочья.

Однако Руй Диас был человек поднаторелый в делах такого рода. И знал, что одним лишь громким именем битву не выиграешь. И что Всевышний – что у христиан, что у мавров – имеет обыкновение помогать врагам, ежели они многочисленней друзей.

– Все очень хвалят тебя, Лудрик.

– Кроме тех, кто хулит.

– При моем дворе таких нет. Все превозносят твою осмотрительность и порядливость.

Меж тем в Тамарите вечерело, и солнце садилось за хребты гор, окружавшие городок. Руй Диас и Мутаман, отужинав, сидели за столом в доме, отведенном эмиру, – старинном, еще времен го́тов, толстостенном и холодном. Почерневшие балки под потолком, сырые стены, циновки на полу. В огромном каменном камине весело играл огонь.

– Нелегко командовать людьми, – добавил Мутаман.

– Править ими – дело не менее трудное, государь, – учтиво ответил Руй Диас. – Это испытание – из самых тяжких.

– Не уверен… Разные бывают властелины. Править в крайних обстоятельствах, когда на карту поставлены победа или поражение, требует дарований и военных, и человеческих. Особого склада. Мой покойный отец – да пребудет он в раю – умел руководить людьми. Я лишь пытаюсь.

– И попытки ваши увенчиваются успехом, государь.

При этих словах по лицу человека, сидевшего напротив, скользнула недоверчивая усмешка, а глаза метнули быстрый взгляд. Отдернув шелковый рукав, Мутаман назидательно воздел палец, словно призывая своего сотрапезника к порядку.

– Сиду Кампеадору не пристала лесть, – насмешливо произнес он, – пусть даже из его уст она особенно приятна. Тем более что я в ней не нуждаюсь.

– Добавите мне за нее жалованья, государь.

Мгновенный поединок взглядов – и эмир коротко расхохотался:

– Что же, может быть, ты прав, я и впрямь недурно владею ремеслом государя. Или, по крайней мере, стараюсь… Мой брат Мундир не способен к этому. Всевышний обделил его разумом, зато тщеславия и беспочвенного самомнения отсыпал полной мерой…

Мутаман вдруг осекся. Потом благодушно и величаво махнул рукой, как бы показывая, что сейчас скажет нечто не слишком существенное.

– Да, кстати, о братьях и сестрах… Рашида просила кланяться тебе.

На лице Руя Диаса не дрогнул ни один мускул.

– Поблагодарите ее от меня.

Мутаман вперил в него пронизывающий и значительный взгляд.

– Передам, – ответил он после краткого молчания.

Он утер губы, прополоскал пальцы в широкой плоской чаше, затем допил вино и поднялся. Руй Диас тотчас последовал его примеру, оправляя одежду. Как подобало, он был в придворном платье и на поясе у него не висел ни меч, ни кинжал. Никто не имел права носить оружие, оставаясь с глазу на глаз с эмиром. Это само по себе было высочайшей честью. Исчерпывающим доказательством доверия и приязни.

– Я уже давно наблюдаю за тобой, Лудрик. Смотрю на тебя и своими глазами, и чужими. В тебе есть что-то такое, чего нет у других. Ты трезв и суховат.

– Стараюсь, государь.

– Не только стараешься. Ты не отгораживаешься от своих воинов стеной пажей и прочей челяди. Напротив. Ты делишь с ними хлеб и опасности. – Эмир взглянул на камин. – Здесь слишком жарко, не находишь? Натопили так, что дышать нечем.

– Хотели угодить вам, государь.

– А вместо этого досадили.

Мутаман подошел к закрытому окну, стал отодвигать щеколды, чтобы распахнуть его.

– Давай поговорим о тебе, Лудрик.

– Я не очень люблю беседы об этом предмете.

Мавр сделал вид, что не слышал этого. Он бился с тугими запорами.

– Вот еще что удивляет меня в тебе… Сказали бы мне раньше, что мои андалусийцы готовы будут умереть, чтобы заслужить твою похвалу и просто одобрение, я счел бы их просто слабоумными или дурнями.

Ржавые щеколды не поддавались. Руй Диас пришел к эмиру на помощь, сдвинул их. Потом открыл створки, впустив в комнату сумеречный свет.

– Я хочу понять, как ты этого добиваешься, – сказал эмир. – Как тебе удается стоять под градом стрел и твердым голосом отдавать приказы своим воинам, которые уважают тебя за это.

В открытое окно в сотне шагов отсюда виден был минарет, возвышающийся над бурыми крышами домов. Холодный воздух проникал внутрь, освежая собеседников.

– Я – повелитель этой страны и должен управлять ее подданными. Мне нужны действенные приемы, чтобы исполнить свое священное предназначение… И я хотел бы завладеть частью твоей души, чтобы воспользоваться ею в своих целях.

Руй Диас, обеспокоенный этой речью, смотрел в окно, чтобы не встречаться глазами с эмиром.

– Вот я перед вами, государь, можете располагать мной.

– Да, могу – но лишь покуда плачу тебе. Но однажды ты окончишь свои труды, уйдешь отсюда и, быть может, будешь служить кому-нибудь из моих врагов. Или, чего доброго, получишь прощение этого самого Альфонса, которому чем изгонять тебя, лучше было бы самому себе отрубить руку.

На площадке минарета на фоне закатного неба четко, как вырезанный, возник силуэт муэдзина, а через миг послышался его голос, созывающий правоверных на молитву. Bismilah al-rahman al-rahim. Во имя Аллаха всемилостивого и милосердного.

– Скажи, Лудрик… Ты никогда не думал о том, чтобы принять ислам? О том, чтобы остаться здесь и начать совсем иную жизнь?

– У меня в Кастилии – семья, государь.

– Ты мог бы перевезти их сюда, обратить в нашу веру… И они тоже зажили бы иначе. Многие так поступили.

– Каждый сам решает, что ему делать и чего не делать.

– Ты ничего не должен своему неблагодарному королю.

– Он – мой природный государь.

– А я говорю: ты ничего ему не должен.

Руй Диас на миг задумался:

– Я должен самому себе.

– Разумеется… Иными словами, твой король на самом деле – на последнем месте для тебя. Я имею в виду – как личность. Ты ведь это хотел сказать? И ты – один из тех редких людей, которые служат не лицам, а совокупности своих воззрений и представлений. В данном случае – представлений о себе самом, то бишь себялюбию.

Руй Диас снова принялся размышлять над этими словами. Прежде подобные мысли никогда не приходили ему в голову. Ремесло его не позволяло заниматься такими умствованиями.

– Может, и так, – согласился он.

– Именно и только так! Поэтому есть на свете люди, которые не предают никогда, пусть хоть сгинет этот самый свет. Пусть вокруг воцарится непроглядная тьма. И не бывает верности прочнее и крепче этой.

За окном продолжал звучать голос муэдзина, подхваченный и усиленный дальним эхом окрестных гор. Руй Диас пожал плечами:

– Важно лишь то, к чему придешь в конце концов.

Эмир взглянул на него едва ли не изумленно. Так, словно его глазам вдруг открылось нечто замечательное.

– Так ты этого желаешь, не так ли? Чтобы, когда придет конец, он все подтвердил?

Руй Диас, не отвечая, продолжал смотреть в окно. Казалось, его внимание отдано молитве, доносящейся с минарета.

– Не устал ли ты всю жизнь воевать, Лудрик?

– Не знаю, что ответить на это, – снова пожал плечами кастилец.

Мутаман подошел поближе, оперся обеими руками о подоконник:

– Я ведь наблюдаю за тобой. И как уже сказал, не только я… Много глаз изучают тебя… И я заметил, что, даже идя из одной комнаты в другую, ты ожидаешь встретить за дверью врага.

Он помолчал, а когда заговорил вновь, голос его зазвучал властно и сухо.

– Смотри мне в глаза, христианин, когда я к тебе обращаюсь.

Руй Диас повиновался. Последний свет дня заставил очень темные глаза эмира искриться – то ли гневом, то ли добродушной насмешкой.

– Даже самых ценных людей до́лжно опасаться из-за их непомерных притязаний, или из-за их пороков, или из-за злонравия… Но ты не таков.

С этими словами эмир повернул голову, всматриваясь, как гаснет за вершинами гор розоватый закат.

– Быть может, настанет день, когда мне станет легче оттого, что тебя не станет.

– Быть может, – кивнул Руй Диас.

– Дай бог, чтобы в этом не возникло нужды.

– Твердо рассчитываю на это, государь.

Мутаман скрестил руки на груди, словно вдруг озяб.

– Но знаешь ли что… – произнес он резко. – Те, кто верен самим себе – таким, какие они в самом деле или какими представляются себе, – становятся опасны. Ибо ты в итоге не можешь завоевать их сердце, даже если купишь их жизнь.

Он замолчал, как будто хотел развить свою мысль или выразить ее иначе. Но, видно, передумал и сказал со вздохом:

– Ты опасен, Лудрик.

– Я этим живу.

Ответ прозвучал с простодушным безразличием. Мутаман в последний раз окинул Диаса задумчивым взглядом.

– Нет, – заключил он. – Натура твоя такая.

И, снова вздохнув, стал рассматривать меркнущий свет за окном.

– Не становись моим врагом… Об этом прошу тебя я, эмир и сын эмира.

Руй Диас кивнул послушно. И бесстрастно.

– Сделаю все, что будет в моих силах.

Весть привез Альвар Ансурес, которого вместе с другим Альваром Руй Диас оставил в Альменаре, отдав ему под начало сотню мавров и христиан. Альвар прискакал в Тамарите чуть свет на взмыленном, полумертвом от усталости коне, которого безжалостно шпорил на всем протяжении трех с лишним лиг пути. Спешившись, Альвар попросил воды и без церемоний прошел в комнату, где отдыхал Руй Диас.

– Они уже там, – сказал он.

Можно было не уточнять, кто именно. Резко разбуженный Руй Диас тотчас приподнялся на кровати: он был так бодр и соображал так отчетливо, словно и вовсе не спал. Открыл глаза и увидел перед собой Альвара. В дрожащем свете свечи в высоко поднятой руке видно стало его лицо с еще не смытой дорожной пылью. Стоявшие сзади Минайя и Диего Ордоньес даже не пытались скрыть тревогу.

– Оба?

– Да. Их передовые отряды соединились вчера под Тосалом. Когда я садился в седло, разведчики были уже у самого Альменара.

– Мавры или франки?

– Тех, кого я видел, были из Лериды. Легкая конница. Двоих мы уложили, одного взяли живьем… Он нам и порассказал.

Налив воды в миску, Руй Диас прополоскал рот и вымыл лицо. Потом начал одеваться: полотняная рубашка, замшевый мавританский кафтан, высокие сапоги. Одежда для боя.

– Надо предупредить эмира, – обернулся он к Минайе.

– Уже сделано.

Руй Диас опоясался мечом, который подал ему Ордоньес.

– Они сначала пойдут на Альменар, – сказал тот.

– Разумеется.

Руй Диас после краткого колебания повернул голову к Альвару:

– Передохни малость, возьми сотню конных и триста пехотинцев – и возвращайся. – Он перевел взгляд на Ордоньеса. – Пусть готовятся выступить до полудня.

– Будет исполнено, Сиди.

– Минайя.

– Да?

– Как солнце взойдет, собери военный совет. И передай эмиру – желательно его присутствие.

– Само собой.

– Если вовремя приведешь подмогу, вы с Альваром Сальвадоресом без особого труда сможете выдержать осаду, – вновь обратился он к Ансуресу. – Даром, что ли, мы приводили в порядок укрепления? Продержитесь, пока мы не подойдем. – Он поглядел на него очень пристально, словно хотел убедиться, что не ошибся в нем. – Ясно?

– Да.

– Повтори.

– Ясней ясного.

– Франки – гнусные жалкие содомиты, да и мавры из Лериды – им под стать: извращенцы самого низкого пошиба, – пренебрежительно высказался Диего Ордоньес. – Погань трусливая. Кишка у них тонка с нами драться.

Его слова не были встречены одобрительным хором. Руй Диас взглянул на него холодно и ответил сухо:

– Не знаю, какая у них там кишка, но войско их многочисленно, и они собираются бросить на Альменар все свои силы… Если собираются идти на запад, должны будут прикрыть себе тылы.

– Сомневаться не приходится, – кивнул Минайя.

– Мы пока не знаем, обложат ли они город осадой или попытаются взять с налету, приступом. – Руй Диас повернулся к Ансуресу. – Так или иначе, их надо сдерживать во что бы то ни стало – до тех пор, пока хоть один камень останется у вас за спиной.

– Положись на меня, Сид.

– Тем и занят. А вы – на меня. Даю слово, что без подмоги вас не оставлю.

Сквозь ставни уже пробивался сероватый свет. Ансурес дунул на свечу, погасил ее.

– Этого можно было и не говорить… Я тебе верю без честного слова, и люди в Альменаре – тоже.

Руй Диас улыбнулся. Вера в вождя придает твердости тем, кого он ведет. В сражении она порой дороже полутысячи копий.

– Скачи во весь конский мах и передай от меня привет второму Альвару. Скажи ему, что, когда вернемся в Вивар, я собираюсь в подробностях рассказать дамам обо всех его подвигах.

Альвар Ансурес рассмеялся, поборов изнеможение, – как бы просто отмахнувшись от него. И он не притворялся. Бургосец относился к тому разряду воинов, столь свыкшихся с мыслью о скоротечности жизни, что им было безразлично, увидят ли они очередной рассвет.

– Скажу, Сид.

– Ну, ты и сам все знаешь… – Руй Диас дружески похлопал его по плечу. – Пусть дерутся так, словно виварские красотки не сводят с них глаз. Или я смотрю на них.

Обсуждение шло с раннего утра. И шло непросто.

– Хочу дать сражение, – настойчиво произнес Мутаман.

Командиры переглянулись, не скрывая беспокойства. Помимо Руя Диаса и эмира присутствовали Минайя, Ордоньес и Якуб аль-Хатиб. На столе был разостлан пергамент, на котором брат Мильян недавно начертил карту окрестностей Альменара.

– Сражение, Лудрик, – упрямо повторил эмир.

– Исход сомнителен, государь, – возразил Руй Диас. – Их слишком много. Помимо воинов из Лериды и Барселоны стянули туда людей из Серданьи, Бесалу, Руссильона и Эмпорда.

– И даже из Каркассона, – добавил Минайя.

– А известно, сколько их? – осведомился эмир.

Руй Диас неопределенно развел руками:

– Мы выслали разведку пощупать их боевые порядки. Пока можно сказать, что мы значительно уступаем противнику численно.

– Как бы не вдвое, – кивнул Диего Ордоньес.

Мутаман мотнул головой, не соглашаясь. И сказал с видимой досадой:

– Войско моего братца никуда не годится.

– Тем не менее оно будет сражаться, – сказал Руй Диас. – А граф Барселонский ведет большие силы конных копейщиков и пехоты.

Мутаман перевел взгляд на Якуба аль-Хатиба, как бы спрашивая его мнение. До этой минуты раис не проронил ни слова.

– Франки дело свое знают, – бесстрастно произнес он. – И их тяжелая кавалерия так же хороша, как кастильская.

– Так, да не так, – процедил сквозь зубы Ордоньес.

Губы эмира искривились в усмешке, холодной и надменной.

– Известно ли вам, христианам, как меня назвали при рождении? – неожиданно спросил он.

Командиры смотрели на него в замешательстве. Эмир обращался как будто ко всем сразу, но ответа ждал явно от Руя Диаса.

– Мне дали имя Юсуф, – очень медленно произнес он. – А, взойдя на престол, я прибавил к нему «аль-Мутаман»… Знаешь, что оно значит, Лудрик?

Руй Диас выдержал его взгляд, не моргнув:

– «Тот, кто уповает на Бога».

Эмир медленно и значительно наклонил голову.

– Правильно, – сказал он. – Я уповаю на Бога, а Он – на вас.

Повисло растерянное молчание. Руй Диас склонился к столу, будто изучая карту. Или делая вид, что изучает:

– Это – высокая честь для нас, государь. Однако военное счастье переменчиво. Я не могу вывести формулу безусловной победы. Она – дело случая: Он может даровать ее, а может – отнять.

Эмир нетерпеливо взмахнул рукой:

– Праведник должен не помышлять о победе или поражении, но доблестно сражаться не на жизнь, а на смерть.

– В переводе на язык военных понятий, государь, погибнуть – значит потерпеть поражение. Выжить – победить. От доблестных праведников толку мало, если они убиты.

В глазах Мутамана сверкнула искра гнева. Сверкнула и погасла.

– Больше повторять не стану. Я – эмир Сарагосы, и я хочу дать сражение.

Сказано было так, что ответ уже не предполагался. Руй Диас окинул взглядом своих командиров и потом – Мутамана.

– Если такова воля эмира, – сказал он осторожно, – будет сражение. Хочу лишь заметить, что решить это дело можно и по-иному.

И замолчал, водя пальцем по карте: вот Альменар между горами Тосаль и Миравер, вот линии, обозначающие дороги к Монсону, Лериде и Балагеру, вот значки, указывающие расстояния. Брат Мильян потрудился на совесть.

– Противник не будет наступать, пока позади остается не взятый Альменар, – продолжал он, – потому что это угрожает его тылам. И потому, что негде будет укрыться в том случае, если его разобьют в битве.

Мутаман, который тоже склонился над картой, поднял глаза на Якуба. И тот движением век показал: «Да, это так». Эмир взглянул на Руя Диаса:

– А Балагер и Лерида слишком далеко… Ты это имеешь в виду?

– Неприятель понимает, что если мы будем преследовать его, то разгромим наголову, – подтвердил тот. – И потому крепость – это ключ к исполнению его намерений.

– Считаешь, что, не взяв ее, дальше не двинутся?

– Вне всякого сомнения. А наше войско, стоящее там, за стенами, голыми руками не возьмешь, особенно если Альвар Ансурес успеет привести туда подкрепление. Там хватит воды и съестных припасов на несколько недель осады.

– Не больше месяца, – возразил Минайя.

– Достаточно, чтобы измотать противника и выиграть время.

Мутаман побарабанил пальцами по рукояти своего кинжала, отделанного слоновой костью:

– Так что же ты предлагаешь?

– Переговоры, государь.

Эмир раздраженно поджал губы:

– С Мундиром, покарай его Аллах, переговоры вести не стану.

– Мы ничего не потеряем, зато выиграем время. И может быть, вашего брата убедят наши доводы, и он поймет, как сильно рискует.

– А граф Барселонский со своими франками?

– Они – как, впрочем, и все – любят деньги. Быть может, согласятся на отступные, если сочтут сумму достаточной.

Досада на лице эмира сменилась удивлением.

– Ты предлагаешь, чтобы я… я заплатил за то, чтобы они убрались отсюда?

– Если предложить им большую дань, может быть, они оставят Альменар в покое. А будет в безопасности крепость – можно не опасаться за границу.

Повисло молчание – долгое, напряженное и очень неприятное. Время от времени Мутаман колюче взглядывал на Якуба аль-Хатиба, словно прося у него поддержки, но тот хранил молчание. Руй Диас знал, что он разделяет его мнение, однако высказывать это, противореча своему государю, не станет.

– Получив сумму, которая их устроит, они могут отказаться от своего намерения. Сколь бы ни были они уверены в себе и в силе своего оружия, исход любого боя непредсказуем. И они это знают не хуже, чем мы.

Мутаман не сдавался:

– Платить за то, чтобы уклониться от боя, – унизительно.

– Поражение еще унизительней, государь.

Эмир язвительно улыбнулся:

– Не ослышался ли я? Верить ли мне своим ушам? Неужели эти слова произнес Сид Кампеадор? Раньше тебе не свойственны были ни такая покорность перед лицом врага, ни такие подозрительные речи.

– Я не избегаю боя. И никогда не избегал. Вам ли не ведать, государь, что мы с моими людьми всегда сражались отважно и упорно, до последнего вздоха.

– Это в порядке вещей. Тебе за это платят.

Руй Диас медленно сжал кулак и опустил его на карту. Как раз туда, где была нарисована крепость, обозначавшая Альменар.

– Отдайте приказ, государь, – и мы без лишних слов сегодня же выступим в поход. И дня через два примем бой… Но именно потому, что такова будет ваша воля, государь, вам надлежит рассмотреть все возможности – прежде чем сделать непоправимый шаг.

Эмир с подозрением уставился на него. И – на кулак, закрывавший крепость на карте.

– Ты требуешь от меня этого?

Руй Диас разжал кулак и убрал руку.

– Помилуйте, государь. Никогда бы не осмелился требовать… Я смиренно прошу вас. По долгу моему и праву.

Они изучали друг друга, неотрывно глядя глаза в глаза. И Руй Диас, как подобает верноподданному, отвел их первым. Тогда Мутаман резко повернулся к нему спиной:

– Твоя взяла, Лудрик. Предложи им отступных. – И, не оглядываясь, пошел к дверям. – Но не от моего, а от своего имени.

V

За далекими вершинами разливался желтовато-серый свет зари, и вот наконец первый солнечный луч ударил – не сверху вниз, а вдоль поверхности земли – в лицо Сида, угодив меж забралом шлема и краем кольчуги.

– Вон они, – сказал Диего Ордоньес.

Заслонясь от солнца рукой, затянутой в перчатку, Руй Диас внимательным взглядом человека, до тонкостей превзошедшего науку войны, озирал местность.

– Четырнадцать, – подсчитал Ордоньес. – Как и нас. Хоть это условие выполнили.

Руй Диас пропустил его слова мимо ушей. Он не столько всматривался в далеких всадников, медленно подвигавшихся вперед, к броду, сколько пытался определить опасные, удобные для засады места, которые следовало во всех смыслах иметь в виду и по возможности обходить.

– Везут знамя эмира Мундира, – сказал Якуб аль-Хатиб.

– И графа Барселонского, – добавил Ордоньес.

Руй Диас продолжал наблюдать. Долина простиралась перед ним волнообразно – ровные, как стол, участки плавно спускались к обоим берегам. Кустарник, редкие деревья, заросли ладанника. Подозрение внушала только рощица, притулившаяся у скал на противоположном берегу. Там вполне мог скрыться небольшой конный отряд.

– Мы с тобой, небось, думаем об одном и том же? – спросил Ордоньес.

Руй Диас, занятый своим делом, не ответил. Потом обернулся туда, где, опершись о луки седел, сидели кастильцы и мавры, покуда их кони щипали траву. Щиты у всадников висели за спиной, мечи были в ножнах. Копий они, как и те, кто приближался на другом берегу, с собой не взяли.

– Следи вон за той тополевой рощей, – наконец отозвался Руй Диас. – Постарайся, хотя солнце в глаза бьет.

Лишь тогда он тронул Бавьеку шпорами и направил его вниз по склону. Конь, почуяв близость воды, негромко заржал и пошел шагом, а за ним – остальные. Диего Ордоньес, отставая на корпус от Руя Диаса, вез его знамя. По бокам ехали Фелес Гормас с неизменным рогом на груди и раис Якуб. И следом, растянувшись в линию, стремя к стремени двигались пятеро кастильцев и пятеро мавров охраны.

Лишь тогда, вновь заслонившись от солнца, Руй Диас стал всматриваться в тех, кто ехал ему навстречу на другом берегу, и, хотя солнце светило им в спины, сумел разглядеть их. Там тоже было поровну мавров и христиан. Агаряне были, как всегда, в кожаных нагрудниках и тюрбанах. Христиане – в тяжелом вооружении, мало отличавшемся от кольчуг и шлемов кастильцев, разве что у первых плащи поверх доспехов были, по обычаю франков, окрашены в светлые цвета, а у вторых – в тускло-темные.

– Труби, – приказал Руй Диас.

Фелес Гормас, поднеся к губам рог, извлек из него отрывистую глуховатую руладу, и всадники с обеих сторон, натянув поводья, остановились шагах в ста друг от друга. Теперь Руй Диас хорошо видел тех, кто был перед ним. Якуб аль-Хатиб придвинулся ближе.

– Мундир самолично, – сказал он, ни на кого не показывая.

Да это и не требовалось. Солнце было уже высоко, и во всаднике на белом, как молоко, арабском коне Руй Диас признал эмира Лериды. На голове у брата Мутамана был позолоченный шлем, обвитый чалмой, а туловище защищал пластинчатый доспех, отделанный золотыми нитями.

– Я, кажется, и второго узнаю́, – сказал Руй Диас. – Того, что под знаменем с крестом.

Якуб стал всматриваться. На крупном коне величаво сидел рыцарь, закованный в стальные латы, поверх которых была наброшена пелерина с яркой красно-белой бахромой.

– Беренгер Рамон?

– Он самый. Мы с ним недавно общались.

– Дружески?

– Да как тебе сказать… Я хотел наняться к нему на службу, но он меня не взял.

– Ах вот как… Я не знал, Сиди.

– Ну, теперь знаешь.

Церемониал встречи во всех подробностях был обговорен заранее. Руй Диас дал шенкеля, и конь медленно доставил его к броду. Мавр последовал за ним, а прочие остались ждать. На противоположном берегу сделали то же самое: вперед выехали двое – эмир и граф Барселонский.

– Сами… Собственной персоной, – удивился мавр.

– Похоже на то.

– А ведь не обязаны были, раз мы не привезли с собой моего государя. Полагаю, Мундир захотел увидеть тебя въяве. Узнать, что ты за птица.

– Все мы любопытны. Мне бы тоже хотелось.

– По крайней мере, при нем можно не опасаться засады.

Руй Диас по наитию бросил взгляд на тополевую рощу, до которой теперь было уже недалеко.

– Пока – да.

Четверо всадников сошлись посередине брода. Вода здесь доходила лошадям лишь до бабок.

Они уже довольно долго разговаривали на бытовавшем в приграничье наречии – смеси латинских, кастильских, арабских и франкских слов. Все четверо оставались сидеть в седлах на ничейной земле, на середине реки. Мундир высказывался сдержанно и недоверчиво, Рамон – высокомерно, Руй Диас и Якуб – сухо. Все избегали учтивых обращений: так разговаривают на рынке – кратко, жестко, просто. В конце концов, они, хоть и сохраняли видимость приличий, вели вовсе не дружескую беседу, а переговоры. Враги, пожелавшие заключить договор, искали пути к тому, чтобы в ближайшие часы или дни не перерезать друг друга. Однако прийти к соглашению им не удавалось.

– Ни за какие деньги нельзя купить Альменар или Тамарите, – говорил эмир Лериды. – И даже Монсон. Так что я не соглашусь.

Он был немного моложе Мутамана и похож на него. Такие же темные глаза, такая же полоска белоснежных зубов, перерезавшая смуглое лицо, когда он говорил. Однако подбородок у него был слабый, очерченный не так твердо, как у брата, что не могла скрыть остроконечная бородка. И во всем его облике – впрочем, это, конечно, можно было объяснить обстоятельствами – не сквозила благожелательность, делавшая общение с эмиром Сарагосы столь приятным.

– Соглашения можно достичь о чем угодно, – сказал Руй Диас настойчиво. – Мой повелитель предлагает достойный и высокий выкуп.

Мавр высокомерно качнул головой и, словно предупреждая, поднял руку:

– Слушай меня, христианин. Клянусь Всевышним, взирающим на нас с небес: пока вы не уберетесь с границы, договора не будет.

– Боюсь, что это даже не подлежит обсуждению.

– В таком случае мы понапрасну теряем время.

Мундир натянул поводья, удерживая на месте коня, уставшего стоять неподвижно. Потом повернулся к Якубу аль-Хатибу, который выдержал его взгляд:

– А тебя я знаю. Передай моему брату, что ему это очень дорого обойдется.

И добавил еще по-арабски какое-то слово, заставившее раиса побледнеть. Баггал, сказал он. Погонщик мулов. Оскорбление хрустнуло, подобно сухой ветке под ногой. Вслед за тем мавры заговорили по-своему, и разговор, по всему судя, вышел острым. В какой-то миг, вероятно, кто-то из них упомянул Руя Диаса, потому что оба взглянули на него, однако они говорили так горячо и быстро, что тот не мог понять их. Наконец Мундир сплюнул в воду, словно исчерпав доводы, и воздел палец, призывая Всевышнего в свидетели.

– Аллахсахид, – сказал он.

Вслед за тем наступило молчание – неловкое и недолгое. Руй Диас взглянул на графа Рамона. Из-под шлема смотрели голубые глаза, а латный ожерелок не скрывал светлых усов и бороды.

– Вы ничего не хотите сказать, сеньор?

Светлые глаза были словно подернуты изморозью.

– Ничего, что бы уже не сказал мой друг и союзник, – сухо ответил тот. – Мутаман хочет отнять у Мундира принадлежащие ему земли, а я обязан прийти к нему на помощь, потому что он платит мне дань.

Ну, разумеется, сказал про себя Руй Диас. Ты обязан, но не только поэтому. Еще тебе совсем не хочется, чтобы эмир Сарагосы усиливался. До недавних пор ты надеялся, как и его брат Мундир, что всю грязную работу сделает за вас король Арагона. Что он разобьет нас под Монсоном. Однако у Санчо Рамиреса нашлись дела поважнее – например, покончить с наваррцами, которые беспрестанно причиняют ему неприятности.

Все это он говорил про себя, глядя на Беренгера Рамона, но вслух не произнес ни слова. Тот был идальго хорошего рода и пользовался должным уважением даже среди врагов. Убогий инфансон из Бургоса не забывал, какая разница между ними. И потому сказал лишь:

– У каждого – свои обязательства.

Франк опустил руку на эфес меча, подвешенного у седла слева. Руй Диас помнил этот меч – с изогнутой гардой и навершием в форме желудя. Тот самый, который он видел в охотничьем лагере под Аграмуном, когда граф отказался взять его на службу.

– Когда мы виделись в последний раз, Руй Диас, ты не был столь дерзок.

Он снова тыкает мне, как тогда в Аграмуне. И пренебрежительный тон граничит с оскорблением. В отличие от него, Руя Диаса, граф явно забыл, с кем разговаривает.

– Это правда, – безыскусно ответил он.

– И тогда ты вел себя не в пример тише и скромнее.

Руй Диас кивнул, не теряя спокойствия:

– Раз уж вы не захотели стать моим господином, я нашел себе другого. Меня и моих людей обозвали тогда голодранцами.

– Могу и сейчас так назвать.

– Сейчас – вряд ли. Потому что на этот раз мы обуты сообразно обстоятельствам. – Он показал на свои сапоги. – Обуты и одеты для боя.

Голубые глаза под ободком шлема, моргнув, вспыхнули гневом.

– Ты не понадобился мне в Аграмуне и сейчас ни к чему, Руй Диас. Я скоро объясню тебе почему. Тебе и твоему новому хозяину.

Граф готов был круто повернуть коня, но все же сначала взглянул на эмира Лериды – как бы за подтверждением своей правоты. Однако Мундир жестом попросил сохранять спокойствие. Он еще не сказал своего слова.

– Да, моему брату – покарай его Всевышний – мы кое-что объясним. С помощью Аллаха возьмем Альменар, возьмем Тамарите и вышибем вас из Монсона.

Руй Диас слушал его в бесстрастном молчании и с почтительным вниманием. И это, кажется, взбесило эмира.

– Ты слышишь, что я говорю, неверный? Я обещаю тебе это.

Кастилец кивнул:

– Слышу, государь. Но мне кажется, чересчур много обещаний… даже для эмира.

Мундир резко выбросил вперед руку, указывая на запад:

– Я распну твоих людей на воротах каждой этой крепости. Смочу свой плащ кровью, и сложу гору отрубленных голов, и велю муэдзинам с ее вершины созывать народ на молитву. – Он взглянул на раиса. – Слышишь, что я говорю, Якуб аль-Хатиб?

– Только Всевышнему открыта истина, – невозмутимо ответил тот.

Руй Диас рассматривал изукрашенный эфес меча.

– В последний раз, когда я видел его, он лежал на бархатной подушке, – сказал он.

Граф отбил этот выпад:

– А теперь висит у моего седла.

– Вижу.

– Его имя Тисона. Он принадлежал одному мавританскому эмиру, а потом – моей семье.

– Красивая вещь.

– Не в одной красоте дело… Когда тебя приведут ко мне побежденным и пленным, он перерубит тебе шею с одного удара.

Руй Диас поглядел на него пристально:

– Вы, право, меня пугаете, сеньор граф.

Эти шесть слов прозвучали твердо. В них позванивала сталь. Взбешенный насмешкой, Беренгер Рамон презрительно дернул головой:

– По здравом размышлении скажу, что ты не заслуживаешь смерти от благородного клинка. Тебя просто повесят. Как последнего мерзавца.

– Теперь вы меня уж совсем напугали.

Руй Диас почувствовал, что Якуб аль-Хатиб косит на него взгляд, явно наслаждаясь этим словесным фехтованием, и сказал:

– Ну что ж, стало быть, и толковать не о чем.

И, слегка наклонив голову, что означало конец разговора, уже собирался повернуть коня, как Мундир окликнул его. На лице его играла злая улыбка.

– Дурная слава о тебе дошла и до Лериды. Тебя зовут Сид Кампеадор, не так ли? Тот, за кем остается поле битвы?

Руй Диас придержал коня:

– Да, кое-кто зовет меня так.

– Скажу тебе то, что не пригодится Якубу, ибо он – человек глупый, превратно понимающий, что такое «верность». Но ты – дело другое. Ты же наемник. Воюешь за деньги.

– Это не совсем так, государь, – спокойно отвечал Руй Диас. – Я мечом зарабатываю свой хлеб – свой и моих людей.

– У меня есть и хлеб, и деньги. Я не спрашиваю, сколько платит тебе мой брат…

– Он хорошо мне платит.

– Я могу дать тебе вдвое больше.

Руй Диас помедлил с ответом, словно и вправду размышляя. Потом обернулся к Якубу.

– Что же, очень недурно побеседовали, – сказал он так, будто они остались вдвоем. – Один обещал повесить меня, как последнего мерзавца, другой оскорбил меня, усомнившись в моей порядочности. Мне кажется, нам пора восвояси.

– Кальб роми! – ясно и отчетливо выкрикнул Мундир. – Христианская собака! Аллах покарает тебя!

Руй Диас уже не раз слышал подобные оскорбления. А на монархов не обижаются, какой с эмира спрос.

– Может быть, – сказал он невозмутимо.

– Мы встретимся с тобой на поле битвы.

– Встретимся.

С этими словами он окинул взглядом тополевую рощу, удостоверяясь, что оттуда не вылетит никакой беды, потом дернул поводья, дал шпоры коню и очень медленно поехал на берег. Ни разу не оглянувшись, Якуб двинулся следом.

Едва успели покинуть берег и начать пологий подъем к тому месту, где ждали их остальные, как позади послышался чей-то голос.

Руй Диас обернулся.

Мундир и Рамон уже присоединились к своим, но от них отделился одинокий всадник и рысью поскакал к реке. Вброд добрался до середины ее и там поднял своего коня на дыбы.

– Этого следовало ожидать, – сказал с досадой Руй Диас.

Крепкий и кряжистый всадник на могучем гнедом коне был в шлеме, в кольчуге и с круглым щитом. Вид у него был грозный, тем более что он размахивал над головой мечом и требовал себе противника, испуская надменные вопли, звучавшие именно так, как и должны были, то есть оскорбительно и вызывающе.

– Андалусиец, – определил Якуб.

Подобное было в порядке вещей у враждующих соседей, особенно если переговоры проваливались, – поединок предшествовал настоящей битве. Петушиный бой. Все в приграничье знали и соблюдали правила единоборства. Руй Диас и сам несколько раз участвовал в них – то отвечая на вызов, то вызывая сам.

– С твоего позволения, Сиди.

Якуб хотел было пришпорить коня, чтобы вернуться на середину реки, но Руй Диас загородил ему дорогу:

– Нет.

Сарагосец упрямо пытался объехать препятствие, и тогда Руй Диас ухватил его коня за узду:

– Я же сказал – нет! Это приказ.

– Речь идет о чести!

– Ты мне нужен.

Они были уже недалеко от своих. Послышался свирепый хохот Диего Ордоньеса, а когда Руй Диас взглянул туда, он увидел, что тот передает знамя Фелесу Гормасу.

– Моих сыновей могут обругать «сукиными детьми», но никто не посмеет сказать им: «дети труса»! – крикнул бургосец.

И с этими словами он перевесил щит со спины на руку, выхватил меч, яростно вонзил шпоры в бока своему коню и устремился вперед.

Все, что нужно Диего Ордоньесу для счастья, невесело подумал Руй Диас. Погожий день, конь, меч – и враг.

Это был славный бой. Из тех, о которых долго потом еще рассказывают у камелька зимними вечерами для поучения юношества и развлечения дам. Из тех, отдаленная память о которых заставляет героя держаться прямо, даже с приходом дряхлости и ожиданием конца.

Диего Ордоньес въехал в реку на крупной рыси, разбрызгивая воду в обе стороны. Мавр неколебимо высился на своем коне посередине брода, держа наготове щит и меч, и лишь в последнее мгновение двинулся навстречу. Бойцы проскочили мимо друг друга, одновременно нанеся удары с такой силой, что звон стали дошел до ушей зрителей, следивших за схваткой в пятидесяти шагах.

Лязгнули мечи почти одновременно. Сталь против стали. Сдвоенный удар.

Затем бойцы дернули поводья, развернули коней и снова сшиблись, высоко подняв щиты и обрушивая удары.

Снова звон и лязг. Сталь на сталь.

Ни один из противников вроде бы не пострадал, однако Руй Диас с тревогой отметил, что от второго удара Ордоньес закачался в седле и как будто потерял стремя. Но потом, пропустив мавра мимо себя, вновь обрел равновесие и выпрямился. Развернулся, яростно дернув левый повод, всадил шпоры и рысью двинулся навстречу мавру, который тоже скакал назад, разворачивая веера воды, поднятой копытами коня.

Снова зазвенела, сталкиваясь, сталь.

Теперь противники не пролетали мимо друг друга, на скаку занося и опуская мечи. Они остановились на том самом месте, где недавно происходила встреча, и обменивались страшными ударами, которые, если бы не щиты, не шлемы и не кольчуги, способны были рассечь человека до пояса. Они вертелись, кружили, стараясь подобраться к противнику с правой, хуже защищенной стороны.

Кланг-кланг-кланг-кланг.

Сейчас, после долгого молчания, с обоих берегов грянули ободряющие крики. Разгоряченные зрелищем всадники восторженными возгласами встречали каждый удар. Руй Диас знал, что ни Ордоньес, ни мавр, полуоглохшие от звона и напряжения, запертые в кольце смертельной схватки, не могут их слышать. Но, как и все, вплетал свой голос в ликующий хор, увидев, что щит мавра уже треснул – из-под металлической обшивки отлетают деревянные щепки и лоскутья кожи.

Дальше события ускорили ход.

Мавр попытался избавиться от щита, теперь только мешавшего ему, и в этот миг Ордоньес не сверху вниз, а слева направо нанес ему точный и сокрушительный удар в голову, от которого противник зашатался в седле, а потом, выпустив поводья, откинулся назад, на круп. Почувствовав свободу, конь взвился на дыбы и скачками понесся по мелководью к берегу, как будто хотел спасти своего всадника.

Но не таков был Диего Ордоньес, чтобы выпустить добычу. Он пришпорил своего коня, чтобы настичь беглеца, прежде чем тот достигнет берега. Догнав, зашел слева и сперва полоснул по шее, а потом снова ткнул в лицо острием, и мавр стал клониться набок все ниже и ниже, пока наконец не рухнул всей тяжестью, увеличенной весом доспехов. Тогда Ордоньес спешился, оказавшись по колено в воде, сорвал с упавшего шлем и откинул кольчужный капюшон. И одним страшным ударом отрубил мавру голову, а потом за волосы высоко поднял ее, показывая эмиру Лериды и графу Барселонскому.

Руй Диас, как и все вокруг него, срывая голос, кричал от радости. Западный берег огласился ликующими воплями, восточный замер в угрюмом молчании.

VI

Военный совет затянулся до первых петухов.

Руй Диас, завернувшись в одеяло, вышел из шатра Мутамана и вдохнул холодный полуночный воздух. Голова гудела от долгих споров и речей, и он, присев, смочил руки в росе и освежил ею лицо.

Битва должна начаться с восходом солнца.

Он услышал за спиной шаги Минайи и еще кого-то. Обернулся – и в смолистом свете факела, вкопанного в землю, увидел усталые лица.

– Тебе бы отдохнуть, Сиди.

Он кивнул, выпрямляясь. Почувствовал влажное дуновение ночного ветерка, теплый запах лошадей, дым костров. Вокруг шатра, неподвижные как изваяния, стояли стражники эмира. А в отдалении, в лагере, разбитом на два участка – мавританский и христианский, – четыре тысячи человек спали или бодрствовали, ожидая в скором времени решения своей судьбы. В полулиге восточней, под усыпанным звездами небом, виднелись огни вражеского бивака. Накануне днем противники развернулись в боевые порядки друг у друга на виду вдоль дороги на Лериду.

– Замысел хорош, – сказал Минайя. – При наших возможностях, разумеется.

Руй Диас кивнул. Он не хотел этой битвы, но теперь уже не в силах был уклониться от нее. Мутаман решил дать сражение, а эмир Лериды и граф Барселонский сделали его неотвратимым. Теперь оставалось лишь принять неизбежное.

– Вы тоже отдохните. Мы начнем на рассвете.

Они прошли мимо, прощаясь, – Ордоньес, Педро Бермудес, Фелес Гормас. Оба Альвара были по ту сторону неприятельских позиций, в осажденном Альменаре. Мартин Антолинес – в Монсоне, а Йенего Тельес – на том свете.

– Доброй ночи, Сиди.

– Ступайте с Богом.

Как тени, растворились они во мраке, отойдя к палаткам и кострам, у которых лежали бесформенные фигуры спящих и сидели те, кого сон не брал. Все знали, что в ближайшие часы начнется бой, и многим не спалось. Брат Мильян днем отслужил мессу и скопом отпустил всем грехи, а мусульмане, став на колени, обратились лицом к востоку и помолились хором.

– Нет, в самом деле, задумано отлично, – повторил Минайя.

По крайней мере, утешал себя Руй Диас, это лучшее из всего, что можно было придумать: двинуться по направлению к южной оконечности дороги на Лериду и там завязать бой. Дерзкий маневр, требующий веры в собственные силы, но в случае успеха отрезавший войску Мундира возможное отступление.

Вместо сомнительной обороны – отчаянное наступление.

А состоял замысел в том, чтобы атаковать четырьмя плотными колоннами по сто пятьдесят человек в каждой, имея в тылу пехоту, а на флангах – легкую конницу. Постараться прорвать строй численно превосходящего противника или истечь кровью перед ним. Уповая на удачу, поставить на кон все и решить игру с одной партии. В раздумьях об этом Руй Диас и провел последние часы: воображал самое скверное развитие событий, снова и снова прикидывал, как безошибочно узнать, что это произошло, и как избежать этого. Хоть и знал – как ни рассчитывай, как ни прикидывай, победу одержит тот, кому Господь ее дарует.

– Ты тоже иди спать, – сказал он Минайе.

– А ты-то сам?

– И я прилягу.

Помощник уже удалялся, когда из шатра вышли Якуб аль-Хатиб и Али Ташфин, которых эмир попросил задержаться. Ташфин почтительно попрощался и ушел, а раис, вглядываясь в ночную тьму, остался рядом с Руем Диасом.

– Нелегко нам придется, – сказал тот немного погодя.

Мавр, помолчав, ответил:

– Знаю, Сиди. И эмир Мутаман знает.

– Он так настаивал на этом сражении…

– Да. Считает, что тут затронута его честь.

Руй Диас рассмеялся негромко и совсем невесело:

– Иногда, если Бог хочет пошутить, Он наказывает тебя исполнением твоих желаний.

Аль-Хатиб кивнул:

– Ну, да будет воля Его. Он один всевидящ и всеведущ.

– Да.

– А от объятий судьбы никакой талисман не спасет.

Они еще посидели немного в молчании, оглядывая лагерь. Потом Якуб повернул голову к Диасу. На маслянистом свету факела оказались одна щека и блестящий глаз.

– Мне по сердцу пришлось то, что ты сказал там, в шатре, моему повелителю.

– А что я сказал?

– Мы сделаем все, что можно. И что нельзя – тоже сделаем.

– А-а, ну да.

Опять повисло молчание. Потом Руй Диас сказал безразлично:

– Что-то же надо было сказать.

– Понимаю.

Он припомнил, как это было: безмолвно ловящие каждое слово мавры и христиане, напряженная тишина, упрямый эмир и он сам – Руй Диас, дрогнувший под его напором и убежденный в том, что неизбежного не минуешь. Ни к чему не привели бы его доводы – что военное искусство требует не атаковать противника, если он занимает возвышенность, не наступать, если у него за спиной горы, не ввязываться в бой с его лучшими воинами, избегать его ловушек, не сражаться на солнцепеке, если вблизи нет питьевой воды. «Я желаю дать сражение, – твердил свое Мутаман. – И желаю, чтобы ты его выиграл, Лудрик. К моей чести и твоей славе».

Якуб, почти невидимый во мраке, все еще смотрел на него.

– Мы сделаем все, что можно. И что нельзя – тоже, – повторил он с задумчивым восхищением. – Умеешь ты разговаривать с сильными мира сего.

Руй Диас поднял голову к звездам – к этим холодным булавкам, вколотым в черный бархат ночи, безразличным ко всему, что происходит на земной глади.

– Зачастую, – ответил он, – намерение сделать лишь то, что можно, оборачивается поражением.

– Понимаю… – снова сказал мавр. – Хочешь сказать, что в подоплеке рассудительности кроется слабость?

– Все мы можем ошибаться, любезный Якуб. Господь ослепляет тех, кого хочет погубить.

– Тебе случалось ошибаться?

– И не раз.

– Это утешает… Нельзя доверять тому, кто ни разу не совершал ошибки. Когда он ошибется впервые, за его ошибку головой ответят другие.

Они медленно шли от шатра мимо спящих и тех, кто бодрствовал у костров. В этой части лагеря были только агаряне, и при виде Руя Диаса и Якуба многие вставали и бормотали «Ассалам алейкум». Те отвечали «Алейкум ассалам» и шли дальше, продолжая беседовать.

– Я знаю, Сиди, что ты будешь делать завтра, – поставишь всех нас в безвыходное положение, так, чтобы оставалось только одно. Если дрогну – умру, если отступлю – умру, если не одержу победу – умру.

– Так хочет Мутаман.

– Мне кажется, ты не веришь в победу.

– А ты?

Якуб сделал еще несколько шагов в молчании.

– Тот, кто не умеет умирать, не может жить войной, – вздохнул он. – А люди хорошего рода умеют спокойно идти в вечность.

Руй Диас согласился:

– Если воин идет умирать и готов принять это, он действует так, словно уже умер… Так, словно его жизнь ему уже не принадлежит. И сражается тогда во всю силу, не бросает товарищей и думает не о спасении, а о том, как бы причинить врагу наибольший ущерб.

– И потому ты пустил в нашем войске слухи о том, что Мундир и франкский граф поклялись пленных не брать. Так?

Они остановились и взглянули друг другу в глаза. Тень против тени. Невозможно было определить в темноте, улыбался ли Руй Диас или нет, но, наверно, улыбался. Миг спустя он, так и не ответив, пошел дальше.

– И тем самым лишил нас выбора, – добавил мавр, догнав его. – Мы делаем вид, что отрезаем Мундиру путь к отступлению, однако это нам будет некуда отступать.

– Ваш пророк сказал: «Выступайте в поход, легко ли это вам будет или обременительно».

– Да, конечно.

– Бог ничего не дает нам, даже нашего бытия. Все надо будет вернуть ему.

– Удивительный ты человек, Сиди.

В свете костра они увидели человек десять мавров, которые только что сменились и теперь за неимением воды – ее приберегали для завтрашнего тяжелого дня – очищали руки и лицо песчаной землей, готовясь к пятой молитве.

– Решения, – сказал Руй Диас, словно размышляя вслух. – Принимать решения и находить подходящее время.

– Именно так. В этом заключено все.

Они оставили позади молящихся, хором возглашавших, что нет бога, кроме Бога. Холодало, и Руй Диас плотнее закутался в плащ.

– Военачальник должен принимать решения одно за другим, и в этих занятиях проходит его жизнь. Он занят принятием решений и их ближайшими последствиями.

– Истина глаголет твоими устами, Сиди.

– Разумеется. Ибо люди – не мысли: потеряешь – не вернешь.

– Я тоже так считаю. И потому никогда не завидовал ни мудрецам, ни художникам, ни философам. И даже власть имущим не завидовал. Мне нравится моя жизнь. Как и тебе.

– Ассалам алейкум.

Приветствие долетело от костра, где несколько человек оттачивали наконечники стрел, которые потом укладывали в колчаны. Другие насаливали тетиву луков и арбалетов. Это были воины легкой конницы – им наутро предстояло тревожить стремительными наскоками ряды неприятеля. Поблизости паслись их кони.

– Алейкум ассалам.

Мавры почтительно поднялись. Раис поговорил с ними на своем наречии, причем сыпал словами так скоро, словно хотел, чтобы Руй Диас не уловил, о чем идет речь. И вероятно, отпустил какую-то шутку, потому что конники рассмеялись.

– Скажи им что-нибудь, Сиди… Они узнали тебя, а кое-кто понимает по-кастильски. Скажи – им будет приятно.

Руй Диас оглядел их – молодых, крепких, смуглых, с курчавыми бородами. Хищные звери приграничья… волки. Размотанные тюрбаны висели у них на шее, и видны были волосы, собранные в узел или заплетенные в косичку. По его же собственному приказу почти все носили на правом плече черную широкую ленту, чтобы в пылу боя различать своих и чужих.

– Нет на свете ничего, что укрылось бы от глаз Всевышнего, – сказал он, показывая на усыпанное звездами небо. – Помните, что Он и завтра будет следить за вами. – И с этими словами показал на Якуба, потом ткнул себя в грудь и поднял руку к глазам. – И мы с ним тоже.

Лучники снова рассмеялись. Скажи еще, что нас завтра не убьют, ответил один – как видно, самый дерзкий. Пожалуйста. Дай нам слово.

Руй Диас положил ему руку на плечо, а указательный палец другой воздел к небу, по мусульманскому обычаю:

– Нам предписано сражаться, даже если не всем это нравится. Бывает так, что не нравится то, что подобает, и нравится недостойное… Нам не дано постичь, почему так. Один Бог знает это, и Он просветит нас.

Ни один ученый-альфаки не сказал бы лучше. Те, кто понимал кастильский, закивали с довольным видом. Другие перевели его слова товарищам.

– Во всяком случае, – продолжал он совсем иным тоном, – постарайтесь, чтобы гуриями, которых обещал павшим Пророк, насладились ваши враги. А вы с их ласками еще малость повремените.

Эти слова были встречены смехом.

– А завтра, – добавил Руй Диас, – когда мы победим, не забудьте положить павших товарищей лицом к врагу. Это – на тот случай, если наш государь, эмир Мутаман, решит побывать на поле битвы.

Мавры закивали, тронутые и довольные. Руй Диас и Якуб оставили их и пошли дальше.

– Я-то думал, что никто, кроме андалусийца, не смог бы найти такие слова, – заметил раис, на которого разговор произвел сильное впечатление. Руй Диас ничего не ответил, и Якуб через несколько шагов добавил: – Продолжаешь меня удивлять, Сиди… Ты знаешь Коран лучше многих мусульман.

– Что ж поделать – приходится. Так уж жизнь сложилась.

Тем временем они дошли до христианской части лагеря. Там стояла застава, и рыжие отблески костров играли на оружии. Часовые чистили и полировали свои кольчуги, собираясь потом смазать их маслом. Они были без щитов: Руй Диас запретил брать их в караул, потому что на верхнюю кромку удлиненного, каплевидной формы щита, поставленного на землю, очень удобно было опереться, а потом и склонить голову на руки. И попробуй-ка после этого не заснуть.

Якуб аль-Хатиб созерцал небо – нашел глазами Полярную звезду, а потом взглянул на восток.

– Плохо, что в такую темень не разглядеть, что там у них, – пробормотал он мрачно.

– Ночь… – Руй Диас взглянул в ту же сторону. – Нет там ничего такого, что не обнаружится с рассветом. Настанет день – и обозначит наших врагов, они перестанут быть бесплотными тенями. А все, имеющее плоть, можно победить.

– Неужто тебя никогда не одолевают сомнения, Сиди.

– Постоянно.

Руй Диас сам задумался над только что произнесенными словами. Не хотелось бы ими прощаться со своим спутником. С человеком, от которого наступающим днем – да и потом – будет зависеть почти все.

– Завтра в бою, – произнес он наконец, – надо будет облечь в плоть подходящий миг. Но сначала – уловить его, узнать, что это он и есть.

В полумраке блеснули глаза мавра.

– То мгновение, когда Всевышний, который знает, кто страшится Его, улыбнется тебе?

– Именно так. Если не уловишь этот миг, другого может и не быть.

– Если Всевышнему будет угодно, – сказал аль-Хатиб, – так и произойдет. Он улыбнется нам на мгновенье.

– Нам этого хватит. Об остальном мы позаботимся сами.

Мавр протянул ему руку, и навстречу вытянул свою Руй Диас: две крепкие ладони, огрубевшие от постоянного трения о рукоять меча, встретили, обхватили и стиснули друг друга.

– Для меня – честь завтра сражаться рядом с тобой, Сиди.

– А для меня – с тобой, раис Якуб.

В ту ночь ему приснились Химена и девочки – странный был сон: будто они уже выросли и идут по лесу, а потом сразу, без перехода, он увидел себя на поле брани, по которому мчатся кони без седоков. Сам он – пеший и пытается поймать лошадь за узду, но все они проносятся мимо в диком ужасе, и ему никак не дотянуться. А вокруг, невидимо, но близко, рокочут боевые барабаны. Грохот нарастал, отдавался в ушах и глубоко во всем теле, становился оглушительным.

Руй Диас проснулся весь в испарине и, скорчившись, лежал неподвижно, пока не понял, что это бешено колотилось его сердце.

Чья-то рука прикоснулась к его плечу. Чье-то лицо склонилось над ним.

– Вставай, Сиди. Пора…

Он рывком привстал, откинул одеяло и немного посидел неподвижно, вновь обретая власть над гулко стучащим сердцем и мыслями. Пытаясь точно вписать себя в то время и то место, где находился.

– Светает?

– Заря занимается.

– Заспался я.

– Минайя Альвар Фаньес велел не будить тебя.

– Вот же сукин сын…

Кто-то из тех шестерых, что охраняли его палатку, почтительно хихикнул. Этот высокий и крепкий парень по имени Лопе Дьегес был родом из Вивара. По ночам караул всегда несли земляки.

Руй Диас поднялся. Вестовой достал кремень и огниво, высек огня и зажег свечу, огонек которой выхватил из тьмы полотно палатки.

– Все в порядке там?

– Без перемен, Сиди.

Маленькая палатка была слишком скромна для командующего, но Руй Диас в другой не нуждался. Он снял полотняную рубашку и замшевую альхубу – в тех случаях, когда враг был рядом, он всегда спал одетым – и вымылся до пояса. Холодная вода окончательно прогнала сон.

Потом преклонил колени и, не обращая внимания на то, что не один, прочел краткую молитву, как привык с детства. Потом перекрестился, прежде чем осенить крестным знамением свою кольчугу и прочее вооружение, разложенное на сундучке, где он хранил свое имущество: кое-какую одежду, карты брата Мильяна, золотую цепь и письмо-завещание Химене.

– Я принес тебе вяленой говядины и сыру. Вот только хлеба нет.

– Нет – и не надо.

Не присаживаясь, он съел принесенное и запил несколькими глотками разведенного вина. Поцеловал распятие, висевшее на шее, надел кожаный поддоспешник, крепко затянув все узлы, и поднял руки, чтобы вестовой надел на него тяжелую кольчугу, закрывающую туловище от плеч до колен, а поверх нее – бурую накидку, которая предохраняла ее от солнечных лучей. Потом повязал голову белой куфией, а вестовой поправил ему кольчужный капюшон, пока еще отброшенный за спину, пристегнул шпоры, опоясал мечом и подал шлем.

Руй Диас поблагодарил его дружеской улыбкой:

– Ну, пошли, Лопе Дьегес.

Тот взглянул благодарно, и даже зажмурился от удовольствия – не каждый день его называли по имени, – и стал похож на верного пса, принимающего хозяйскую ласку.

– После тебя, Сиди.

Руй Диас погасил свечу, откинул полог палатки и вышел наружу. Вестовой шагал следом, неся его щит. В стылом мраке ночи вдруг перерезала небо на востоке зеленовато-синяя линия, и звезды вокруг нее погасли. Млечный Путь был еще виден, но с каждым мигом все ярче разгорался свет зари.

– День будет жаркий, – заметил вестовой.

– Да.

В меркнущем свете костров сновали тени. По всему лагерю слышалось позванивание металла – воины надевали доспехи.

Бавьека, напоенный и заседланный, был готов к бою. Светлая, расчесанная шерсть светилась в темноте. Его держал под уздцы паренек-конюх. Почуяв хозяина, конь тихо заржал. Руй Диас погладил его по холке, потрепал по морде, прежде чем проверить, хорошо ли прилажены удила, седло, подпруга. Вчера вечером он самолично и тщательно – гвоздь за гвоздем – осмотрел подковы.

Руй Диас еще был занят этим, когда из тьмы показалась еще одна тень – и он узнал Минайю, который вел своего коня в поводу.

– Когда солнце будет высоко, упаримся, – сказал помощник.

– Похоже на то… Пусть водоносы держатся вблизи, что бы там ни творилось.

– Я уже распорядился, Сиди.

– А тех, кто струсит и отойдет подальше от схватки, – высечь, не жалея.

– Будет сделано.

Мимо, едва различимая в темноте, рысью проехала длинная вереница всадников, оставив позади себя цокот копыт и перезвон доспехов. Когда она исчезла вдалеке, Руй Диас снова взглянул на восток. Полоска света постепенно расширялась, наливалась в нижней части пурпурным цветом. На этом краю неба звезд становилось все меньше и все явственней выступали очертания гор.

– Все ли в порядке?

– Думаю, да. Большая часть наших мавров уже на позициях. Первый отряд пехотинцев занял свое место, второй – на подходе. Как ты сказал – выступить, чуть забрезжит… Фланги им прикроет их же легкая конница.

– А раис Якуб?

– Со вторых петухов он там, все проверяет самолично.

– Столкновений с противником не было?

– Почти не было. По словам Галина Барбуэса, который ходит туда-сюда, они разворачиваются на дороге в Лериду, как ты и думал. Легкая конница, разрозненные бойцы, одиночные стычки вдоль линии соприкосновения. Прощупывают, как и мы.

Ведя своих коней в поводу, появились Ордоньес, Бермудес, Фелес Гормас. Небо над лагерем посветлело, стали видны их бородатые лица. Запахло маслом, которым недавно протерли кольчуги, и насаленной кожей. Бермудес нес на плече знамя Руя Диаса, покуда еще свернутое и в чехле.

– Есть ли вести от Мутамана?

– Нет, – ответил Ордоньес. – Ночь он провел, не выходя из своего шатра, окруженный чернокожей стражей. И сейчас тоже там. Говорят, читает Коран.

– Д-думаете, он покажется на поле битвы? – запинаясь спросил Бермудес. – Рискнет п-появиться вблизи?

– Не знаю, – сказал Руй Диас.

– А должен был бы, – проворчал несдержанный, как всегда, Ордоньес. – Как ни крути, а это он втравил нас в это дело.

Руй Диас окинул его суровым взглядом:

– Это тебя не касается. Он эмир и поступает по своей воле. Наш долг – драться за него, чем сейчас и займемся. А он пусть сидит где сидит… Понятно?

– Понятно, Руй.

– Сегодня предпочитаю зваться Сиди.

– Понятно, Сиди.

– Ну и приступай к своим обязанностям. Они будут сегодня многообразны и трудны.

С этими словами он натянул капюшон, пока еще не прилаживая откидной наподбородник, надел шлем, затянул его ремни. И сказал:

– По коням.

Всунул носок левой ноги в стремя, ухватился за луку седла и взгромоздился на спину Бавьеки, прибавив к собственной тяжести пуд железа, в которое был одет. Вестовой подал ему щит, и он повесил его за спину. Потом стиснул бока лошади, остальные последовали его примеру, и кавалькада медленно двинулась вперед в неверном свете утренних сумерек.

Потом они перешли на рысь. Ехали между длинными колоннами пехотинцев и конников, которые, ощетинившись копьями и дротиками, беззвучно – если не считать гула их шагов – шагали туда, где далекий горизонт уже заполыхал голубым, оранжевым и пурпурным. Когда же наконец оттуда, заставив всех сощуриться, ударил первый луч красного солнца, командир обернулся к Педро Бермудесу:

– Разверни знамя. Пусть-ка порадуются, покричат.

Тот послушно освободил знамя от чехла и поднял древко повыше. Руй Диас дал коню шпоры:

– Пойдем галопом… Чтобы развевалось и было всем видно.

Всадники вслед за ним прибавили ходу, постепенно наращивая скорость. Громче и в лад застучали подковы коней, все быстрее проносившихся мимо рядов. И над ними взвились теперь ликующие крики воинов, узнавших зеленое полотнище с красной косой полосой.

Сиди, Сиди, кричали все, показывая на него друг другу. Сиди, Сиди, Сиди.

VII

С вершины холма несколько всадников глядели на равнину, гладь которой была кое-где прорвана зарослями кустарника и маленькими дубовыми рощицами. Всадников на рослых крепких конях было человек десять – все внушительного вида, закованные в доспехи. Почти все держали, уперев в правое стремя, копья с треугольными флажками, почти у всех на груди или на спине висели щиты.

На сколько хватало глаз, на всем пространстве, отчеркнутом в отдалении поперечной линией дороги из Альменара в Лериду, безмолвно и неподвижно, в геометрически строгом порядке – треугольники пехоты и окружности конницы – двумя линиями стояли друг напротив друга густые массы людей и лошадей. Пыли почти не было, потому что все замерли в ожидании, кроме сновавших между шеренгами посыльных и командиров. А солнце, которое поднялось уже высоко, но еще не до зенита, играло на стали шлемов и кольчуг, кропя равнину мириадами блесток.

У нас четыре тысячи бойцов, размышлял Руй Диас, точнее – четыре с половиной тысячи. А против нас, в пятистах шагах, – тысяч пять-шесть. Эти подсчеты сделал и он сам, и его помощники, довольно долго с вершины холма разглядывавшие неприятельские позиции: под его командой больше тяжелой конницы, у противника больше пехоты – мавров из Лериды – и меньше кавалеристов, которые почти поголовно – франки. По сведениям Галина Барбуэса, в недавней стычке взявшего «языка», эмир Лериды и граф Барселонский тоже находятся там. С такого расстояния не различить было их знамена, однако нет сомнения, что оба – где-то там, за рядами пехоты, в одном из плотно выстроенных отрядов конницы. Передовую линию составляли пешие воины, стоявшие сомкнутым строем – стеной, издали казавшейся неколебимой.

– С места не сойдут, – вслух сказал он. – Не двинутся. Нас ждут.

– И они – повыше, на склоне, – озабоченно сказал Минайя. – Нам придется наступать снизу. Нам надо будет сдвинуться левей, чтобы ловчей было ударить с правой.

– Другого выхода нет.

Замысел противника был прост и очевиден: пехота мавров и франков будет держаться и отбивать атаки до тех пор, пока войско Руя Диаса, потеряв наступательный порыв, не начнет отступать, и тогда тяжелая конница графа Барселонского нанесет завершающий удар по уже измотанному врагу. Это старинный и надежный способ обороны: если держаться стойко и не расстраивать ряды, риск ничтожен, а выигрыш велик. Опробовано множество раз, еще со времен римлян и готов. Конница и пехота лезут по склону, пытаясь сломить сопротивление неприятеля, находящегося в несравненно более выгодном положении.

– Дело будет долгое и изнурительное, – заметил Диего Ордоньес. – Омерзительно выгодная у них позиция.

Руй Диас повернулся к Якубу. Мавр – в кольчуге, в шлеме, окрученном чалмой, – сидел верхом на великолепном боевом коне совсем рядом с ним, почти стремя в стремя. Он был без копья, но, как и все здесь – христиане и человек шесть агарян, – с остроконечным деревянным щитом, обтянутым кожей, за спиной.

– Что скажешь, раис Якуб?

– Все, что я мог бы сказать, ты знаешь и без меня.

Руй Диас показал на неприятельские шеренги:

– Тогда и ты, наверно, видишь, что фланги у них очень растянуты. И вторая линия – очень плотная, человек на пятнадцать-двадцать в глубину.

– Вижу.

– А раз видишь, то понимаешь, что это значит.

– То, что, если замысел их удастся, они чуть отступят в середине – и потом зажмут нас с боков.

– Вот и я так думаю. А потому надо, чтобы твоя легкая конница засыпала их фланги стрелами и дротиками. Безветрие поможет лучникам целиться вернее. Не давай им покоя, держи в напряжении – это поможет нашей атаке.

– Рассчитывай на меня.

Руй Диас снова оглядел расположение своего войска. Наступать готовились четыре эскадрона тяжелой конницы – всего около шестисот человек, из которых две трети составляли кастильцы, а треть – агаряне. Если им удастся прорыв, то за ними должны будут пойти пешие мавры-пехотинцы, чтобы закрепить успех или чтобы дать всадникам время перестроиться.

– Ордоньес.

– Слушаю, Сиди.

– Пойдешь первым, как я сказал.

– Само собой.

Руй Диас рассек ладонью воздух, как бы разрезая воображаемую линию вражеской обороны, и потом ткнул влево:

– От середины ударишь во фланг, где склон более пологий. Твоим коням легче будет подниматься и, когда взберутся, будут свежее.

– Ладно.

– Если не прорвешь, пристроишься к нам слева, когда я начну вторую атаку. Если понадобится третья, а меня… ну, если я буду не в состоянии, командование примет Минайя. Ясно?

– Ясно, Сиди.

– Перестраиваться надо будет только на флангах и постараться не смять и не рассеять свою пехоту и не помешать новой атаке конницы.

Мавры переглянулись, и Руй Диас знал, что́ их беспокоит. Первый натиск поведут христиане, хотя и у них имеется тяжелая конница. Мавры чувствовали себя обойденным, будто они должны быть лишь на подхвате, – и это было унизительно. И потому Сид обратился к ним прямо, без уверток и околичностей:

– Раис Якуб с четвертым эскадроном должен будет находиться в резерве. Вы будете десницей Всевышнего, который всемогущ и всевидящ. По сигналу раиса мы соединимся в том случае, если первые атаки будут отбиты… Мне не дано знать, буду ли я к тому времени в седле. Если нет, ответственность ложится на вас.

Мавры, поняв, что их честь не задета, и успокоившись, согласно кивнули. Руй Диас хотел что-то еще добавить, когда за спиной у него раздались звуки труб. По склону холма шагом поднималась сотня чернокожих всадников свирепого вида – личная охрана Мутамана. Над ними реяло зеленое знамя, а посередине ехал спокойный и, как всегда, изящный эмир Сарагосы.

Было не до разговоров, тем более что накануне ночью все уже обсудили. Мутаман, опершись о луку седла, молча созерцал неприятельские позиции. Он был без меча – только торчал из-за пояса короткий кинжал да с правого запястья свисал хлыст, отделанный слоновой костью. Гордыня властелина.

– Здесь слишком опасно, государь, – только и сказал Руй Диас. – Слишком близко к неприятелю.

Смуглое, по-соколиному хищное лицо дрогнуло в улыбке.

– Я не намерен сидеть в шатре да ждать вестей.

– Битва может докатиться и сюда.

– В этом случае – буду сражаться. Как ты, как все.

Руй Диас взглянул на своих командиров, от которых они отошли чуть в сторону. Стража оцепила холм. Легкий ветерок пошевеливал флажки на копьях.

– Прошу вас, государь, когда начнется – дальше не ходите. Я буду драться лучше, зная, что вы в безопасности.

– Хочешь сказать – что тебе не придется заботиться о ней?

Руй Диас не ответил. И лишь в почтительном молчании взглянул на эмира. А тот пожал плечами и показал на свое знамя и охрану:

– Меня есть кому защитить.

– Обещайте мне не спускаться с холма. И удалиться, если дело…

– Примет дурной оборот?

Руй Диас снова промолчал, не сводя с Мутамана настойчивого взгляда. А тот обстоятельно рассматривал внушительный облик кастильца – бородатое лицо, едва видное между обрезом шлема и высоким воротом кольчуги. На боку – меч, за спиной – щит с девизом «Oderint dum metuant» – «Пусть ненавидят, лишь бы боялись».

– Каждый день с рассвета проклинаю своего брата, – вдруг проговорил эмир. – Клянусь тебе: если сегодня он попадет ко мне в руки, я распну его на кресте – слева собака, справа свинья, а посередке – он, эмир Лериды… И Всевышний, когда предстану перед ним в свой срок, за это с меня не взыщет.

Он резко оборвал фразу и снова стал всматриваться в строй неприятельского войска. С задумчивым видом.

– Я так хотел это сражение, Лудрик… – вдруг сказал он с необычной для монарха безыскусностью. И почти просительно.

Но Руй Диас был неумолим:

– Обещайте мне, государь, что останетесь здесь.

Мутаман с видом мудреца-стоика воздел палец:

– Никто не умрет без соизволения Всевышнего и раньше срока, им установленного.

– Обещайте, государь. Я прошу вас.

Эмир вздохнул. И произнес едва ли не страдальчески:

– Ладно. Можешь сражаться спокойно. Даю слово.

Руй Диас удовлетворенно кивнул, и они еще немного постояли молча, разглядывая противника. Так, словно в запасе у них была вечность.

– Придется, как я понимаю, нелегко, – заметил наконец Мутаман.

– Похоже на то.

– Ты возглавишь первую атаку?

– Вторую.

– Да, так будет лучше.

Приставив ладонь ко лбу, кастилец запрокинул голову к небу, глядя, высоко ли поднялось солнце. Медлить больше нельзя, подумал он.

– Пора, мне кажется, – сказал Мутаман.

Шевельнув поводьями, оба тронули коней и медленно направились к остальным. Подъехав, эмир снял перчатку и протянул Якубу и другим маврам руку для поцелуя.

– Помните, – говорил он между тем, – Всевышний знает, кто сражался отважно, а кто – нет, и в райские сады впустит лишь первых. Ибо ему принадлежат день и ночь.

Когда церемония была окончена, эмир показал хлыстом на будущее поле битвы:

– Пусть неприятель познает вашу стойкость и безжалостность. Аллах по милости своей всегда с теми, кто боится лишь его. И, призвав их к себе, он их узнает и отличит. Все, что вы отдали ему, включая свою жизнь, будет вам возвращено.

Он снова взглянул на Руя Диаса, и лицо его осветилось улыбкой дружеской, доверчивой и безмятежной.

– Вперед, Сиди. Выиграй для меня это сражение или погибни с честью.

Оставив эмира на вершине холма, они рысью стали спускаться по склону, чтобы внизу разъехаться по местам. Один всадник за другим отделялся от кавалькады и становился перед строем своих воинов.

Первым отъехали Якуб аль-Хатиб и его командиры: они разместились между своей пехотой и легкой конницей, оставленной в резерве. Затем – Минайя, придержавший коня у третьего эскадрона тяжелой кастильской кавалерии. Руй Диас в сопровождении Ордоньеса и ехавшими чуть позади Фелеса Гормаса с неизменным рогом на груди и знаменщика Педро Бермудеса доскакал до первой линии.

Там они остановились, внимательно вглядываясь в неприятельские порядки. На расстоянии в два полета стрелы пехотинцы эмира Лериды выстроились очень плотно, ощетинились копьями и уперли в землю щиты. Между обеими линиями уже сновали одиночные воины, метали дротики и камни из пращи, а на флангах прощупывали вражескую оборону легкоконные. Руй Диас разглядел Галина Барбуэса и его приятеля Муньо Гарсию. Взметая пыль, они галопом скакали перед строем; узнав командира, первый отсалютовал ему мечом.

– Славный малый, – сказал Ордоньес, когда тот пронесся мимо.

Голос его звучал глухо: нижнюю часть лица закрывал кольчужный подбородник, а верхнюю – широкий наносник, так что видны были только блестящие глаза и обросшие бородой щеки, а все остальное пряталось под маской из железа и кожи. Упертое в правое стремя копье, длинный щит в левой руке. Рядом с Ордоньесом помощник знаменщика уже поднял голубой флаг, по которому в горячке боя можно будет понять, где командир – за кем мчаться в атаку и вокруг кого перестраиваться выжившим после нее.

Руй Диас взглянул в небеса. Там, в вышине, плавно смещаясь влево, величаво парил одинокий орел. На миг кастилец позавидовал ему – его способности озирать с высокомерием все, что копошится внизу. Как бы то ни было, это – добрый знак.

– Пришел твой черед, Диего.

Ордоньес кивнул, и из-под маски не то в самом деле раздался смех, не то это послышалось Рую Диасу. Он хотел протянуть Ордоньесу руку на удачу, но тот не заметил этого, потому что в мыслях был уже в пятистах шагах отсюда. Отсутствующий холодный взгляд был устремлен вперед, на неприятельские порядки: для бургосца перестало существовать все, кроме расстояния, которое предстояло проскакать, и людей, которых предстояло зарубить после этого.

Руй Диас, а за ним и Бермудес с Гормасом повернули коней, намереваясь занять свое прежнее место, однако вместо того, чтобы обогнуть плотный строй – полторы сотни конников стояли в четыре шеренги, стремя к стремени, – подъехали к нему.

– Всем желаю удачи, – говорил Руй Диас. – Удачи вам… Удачи…

Всадники раздвинулись, освобождая ему проход. Руй Диас чувствовал, как пахнет от них железом, кожей, по́том и навозом. Это были лучшие в мире бойцы, испытанные и закаленные в бесчисленных боях, люди, в совершенстве превзошедшие свое смертоубийственное ремесло, – оттого-то Ордоньес и поведет их в первую атаку. Бестрепетные и невозмутимые, упирая копья в стремена и уже перевесив щиты из-за спины на левую руку, они затягивали ремни шлемов и поудобней усаживались в седлах с высокой лукой. И готовы были без громких слов глянуть в лицо тому, что ожидало их.

– Задайте им жару, ребята… Покажите, на что способны. Пусть увидят, как дерутся те, кто умеет драться.

Десятки глаз уважительно смотрели на него из-под стали шлемов. Дернув поводья, чтобы уступить ему дорогу, иные дотрагивались до его руки или, по обычаю, похлопывали по плечу, веря, что эти прикосновения даруют им удачу. И Руй Диас ехал в этом живом ущелье, называя по именам тех, кого знал. Находя для каждого приветное слово или ободряющий взгляд.

Сражение началось внезапно.

Не затрубили рога, не раздалось команд. Вот только что все было безмолвно и неподвижно – и в следующий миг Руй Диас увидел, как взвился над строем флаг Диего Ордоньеса и его люди двинулись вперед.

– Ордоньес пов-вел с-своих, – сощурясь, сказал знаменщик Педро Бермудес.

Сид, стоя перед вторым эскадроном, видел крупы коней, спины всадников и частокол копий. Обученные на славу воины тронулись сперва неспешно, шагом, чтобы не утомлять коней прежде времени, пока не придет время пустить их во весь опор. Они удалялись, держа прежний – сплошной и сомкнутый, стремя к стремени, – строй, явно стараясь сохранить его и при близкой уже атаке. И были готовы, постепенно прибавляя ходу, доскакать до врага в боевом порядке.

Уже начался пологий подъем, в конце которого видны были копья и щиты противника. Лучники и пращники, сновавшие между двумя воинствами, юркнули под защиту своих плотно сбитых рядов и уже оттуда пускали стрелы и камни в наступавшую конницу, которая с каждым мгновением была все ближе. Голубой флаг двигался теперь стремительно, всадники пришпорили коней, переведя их на рысь. Копыта застучали согласно и в лад, позади скачущих заклубилась пыль, скрывая из виду все, кроме спин всадников, взявших копья наперевес. А когда до противника оставалось уже совсем немного и по знаку Ордоньеса знаменщик помахал голубым флагом из стороны в сторону, кони взяли в галоп, и поле битвы окутало плотное облако пыли, откуда доносились разноголосые крики тех, кто убивал и умирал.

– Нет, с первого раза не прорвут, – заметил Фелес Гормас, беспокойно шаря по своему неизменному рогу.

Руй Диас взглянул налево и направо, где его легкая конница – агаряне из Сарагосы – с луками и дротиками напирала на неприятельские фланги, поддерживая наступление своей пехоты, которая должна была либо устремиться в прорыв, либо – если его не случится – прикрывать кавалерию Ордоньеса, когда она откатится назад. Он знал, что первая атака, скорей всего, захлебнется, но верил, что она ослабит противника и облегчит следующие.

Он поднял глаза к небу. Орел по-прежнему плавал в вышине, чертя круги над правым флангом, и Руй Диас снова решил, что это добрый знак. Если сегодня одержим победу, вдруг осенило его, велю изобразить эту птицу на щите. В благодарность. Гордо вскинувшего голову орла из Альменара.

Он обернулся ко всадникам, которые неподвижно сидели в седлах с копьями в руках, и окинул их долгим взглядом. Зрелище было великолепное. Легкий ветерок шевелил треугольные флажки на ясеневых древках, упертых в стремена. Эти полторы сотни кавалеристов были точно такими же, как те, кто атаковал первыми и кто пойдет в атаку следом за этими – выдубленные всеми родами испытаний люди из приграничья. Многие из них, уроженцы Вивара и Бургоса, когда-то последовали в изгнание за ним, как теперь пойдут в бой. Оглядывая их, Руй Диас в полной мере ощутил суровое братское чувство к товарищам по оружию. Смутную, выношенную изнурительной чередой боев и походов гордость за все то, что уже случилось и еще случится в их жизни.

– Я сейчас врежусь в гущу этих недоносков, – крикнул он с внезапной шутливостью. – Вы уж не оставляйте меня там одного!

В ответ грянул смех и возбужденные голоса. Сиди, понеслось над строем, Сиди.

Пока этого было довольно. Педро Бермудес поднял зеленое знамя, Фелес Гормас приготовился подать сигнал, сплюнул и облизнул губы. Все было в порядке. Руй Диас поглядел на облако пыли, окутавшее поле битвы, – оттуда выносились лошади без седоков, выбирались, хромая и шатаясь, раненые. Вскоре увидел и голубой флаг, стремительно двигавшийся назад и влево: Диего Ордоньес не сумел прорвать строй и отступал. Но был еще жив. По крайней мере, так казалось.

– Пошли, – сказал Руй Диас.

Он заставил себя не долее чем на миг вспомнить Химену и дочерей, а потом постарался забыть их. Перекрестился, застегнул подбородник, вдел левую руку в ремни щита, крепче взял копье, стиснул коленями бока Бавьеки и пустил его шагом, слыша, как позади заскрипела кожа седел, зазвенела сталь вооружения и – пока еще неспешно – застучали копыта.

«Отче наш, сущий на небесах, – бормотал он сквозь зубы. – Да святится имя Твое».

Он все еще завидовал орлиной зоркости, но и его глаза живо и неустанно смотрели налево и направо, подмечая все: и всадников Ордоньеса, которые беспорядочной толпой выбирались из боя, под прикрытием пехоты и легкой конницы пытаясь перестроиться для второй атаки. И – сквозь оседавшую пыль – все еще густые и плотные шеренги противника, готовившиеся отразить новый натиск.

«Да придет царствие Твое».

Трупы людей и лошадей на земле. Их много. Чтобы атакующие, которые понесутся галопом, не споткнулись, он направил Бавьеку немного правее. Дал ему шпоры и перевел на рысь, слыша позади мерный слитный топот.

«Да будет воля Твоя на земле, как на небесах».

Кавалерия была еще в ста шагах, когда строй воинов Лериды сомкнулся в ожидании атаки. Руй Диас уже отчетливо различал щиты и упертые в землю копья, выставленные навстречу врагу частым стальным гребнем.

Под ложечкой возникла хорошо знакомая сосущая пустота. Пусть бы орел продолжал лететь вправо, подумал он. Потом всадил в бока Бавьеки шпоры и послал его в галоп.

– Сантьяго! Кастилия и Сантьяго!

За спиной протрубил рожок, и полторы сотни глоток повторили боевой клич.

«Хлеб наш насущный дай нам днесь», – бездумно и привычно повторял про себя Руй Диас, не стараясь осмыслить те слова, что слетали с его собственных губ под сталью подбородника.

Пустота в животе была темной и глубокой, как колодец, и уже доходила до сердца. Напряжение царапало ему пах и поясницу, сводило мышцы так, что, казалось, они вот-вот порвутся. Он крепче уперся в стремена, чтобы не ерзать в седле, не натрудить спину коню, несшему на себе такую тяжесть. Шальная стрела уже без сил, на излете, со звоном ударила его по шлему. Лязгнула сталь. Вторая попала в щит.

«И прости нам долги наши».

Надеюсь, подумал он, Господь будет ко мне снисходителен, если сегодня доведется постучаться в Его двери.

На миг попытался представить, каково будет там – в раю, в аду или в чистилище. Впрочем, брат Мильян уверял, что с павшего в бою снимется бо́льшая часть грехов. И на тот свет он отправляется налегке и чистым, как патена[19]. А рыжему монашку вроде бы можно верить.

«Как и мы прощаем должникам нашим».

Пехота агарян, стоявшая сомкнутым строем, была уже совсем близко. Тюрбаны, шлемы, кожаные нагрудники. Бородатые лица, глаза, горящие яростью или затуманенные страхом – нужна большая выдержка, чтобы не дрогнуть перед этой несущейся на тебя лавиной коней, копий и людей в железе. И как хочется съежиться, спрятаться, когда накатывает эта смертоносная волна, топча тела убитых, давя раненых, которые уже не успеют укрыться в глубине боевых порядков.

«Не введи нас во искушение».

Хрипло взревел рог Гормаса. Он заставил его звучать, как трубы Страшного суда.

Земля гудела от ударов копыт и, казалось, вот-вот разверзнется.

Тучей летели стрелы и камни, стуча по щитам, как град.

«Но избави нас от лукавого».

Руй Диас ждал, когда окажется вплотную к первой шеренге. И когда это произошло, вмиг исчезли все мысли и все чувства – последним было ощущение безмерного одиночества. Он опустил копье, еще крепче уперся в стремена и ринулся вперед.

Кастилия, рвался из его груди рев. Сантьяго и Кастилия.

Перекрывая топот коней, идущих галопом, и шум битвы, голос его множился и усиливался, как могучим эхом, подхваченный полутора сотнями глоток.

Сантьяго и Кастилия, гремел безумный вопль.

Сантьяго и Кастилия.

Сшибка была такой силы, что Руя Диаса едва не выбило из седла.

Он услышал треск чужого копья, переломленного о чей-то щит, несколько стрел и дротиков прожужжали мимо, коснувшись лица. Он вонзил острие своего собственного копья и тоже сломал древко о первого попавшегося – это был командир-альмокаден, который, размахивая мечом, отдавал приказы, – потом выхватил меч, прикрылся щитом, сжал зубы и на вертящемся коне врезался в гущу мавров, рубя направо и налево. Он дрался во всю силу, в полную меру своего умения – и теперь уже не за эмира Сарагосы, и не за Кастилию, и не за своих людей, и даже не за то, чтобы поддержать славу бойца и воителя.

А – за свою жизнь.

VIII

Мавры эмира Лериды хоть несли огромные потери, но все же держали строй. Ибо знали, что разброд или, пуще того, бегство означает верную смерть, а потому сражались упорно и стояли неколебимо, как скала.

Улучив мгновение в этом отчаянном кровопролитии боя, который требовал напряжения всех сил и казался нескончаемым, Руй Диас сумел оглянуться по сторонам и убедиться, что шеренги противника все еще густы, а бреши немедленно заполняются подходящими из тыла подкреплениями. Он знал, что, как и всякие воины, эти мавры способны выносить ужас боя лишь до определенного предела, но предел этот все никак не наступал. Командиры с мечами в руках наводили порядок, сплачивали ряды.

Он глотнул раскаленного воздуха пополам с пылью так жадно, что ободрал себе гортань. Огромным усилием воли вернув себе хладнокровие, заставил разум возобладать над остервенением резни.

Вторая атака захлебнулась.

Руй Диас вновь стал полководцем, а не обезумевшим, хищным и одиноким зверем. Он дернул повод, поворачивая коня, крикнул: «Отходим» – и стал искать глазами племянника, чтобы тот протрубил в рог сигнал к отступлению, но, так и не найдя, окровавленным мечом показал Диего Бермудесу, который под защитой нескольких бойцов из Вивара высоко держал красно-зеленое знамя, место, где надо будет перестроиться.

– Отходим! Отходим!

Этот клич достиг слуха сражающихся. И вот они пронеслись мимо – пронеслись стремительно, пришпоривая коней, чтобы не отстать от товарищей и поскорее выйти из боя. Израненные, оборванные, залитые своей и чужой кровью, с блуждающими взглядами из-под шлемов, они едва держались в седле, а рядом, перепрыгивая через тела, скакали лошади без всадников.

– Отходим!

Руй Диас хотел помочь отставшим. Рубя до ломоты в руке ряды мавров, он пришел на выручку раненому кастильцу: лицо у того было разбито камнем из пращи, а из крупа его коня торчала стрела. Он обеими руками цеплялся за луку седла, чтобы не свалиться. Но вот справился, дал шпоры и поскакал следом за своими, в беспорядке возвращавшимися под знамя.

Что-то прожужжало в воздухе, а потом зазвенело.

Арбалетная стрела пробила его щит.

Руй Диас ощутил, как в левое плечо впивается железо – стрела пронизала кольца кольчуги, рассекла стеганый поддоспешник, – но в горячке боя не почувствовал боли. Лишь толчок и – внезапно ослабела рука. Вонзил шпоры, пригнулся к шее взмыленного Бавьеки и попытался избавиться от щита, который трясся от скачки и бередил рану. Ему удалось наконец высвободить руку из ремней и бросить щит. Вот теперь, когда вместе с ним он вырвал и обломок стрелы, стало по-настоящему больно. Меж тем он поравнялся с тем самым всадником, которого недавно прикрыл: тот все-таки свалился с седла, запутался ногой в стремени, и разогнавшийся на галопе конь тащил его по земле.

Легкая конница и пехота Сарагосы бились достойно, сдерживали противника, давая тяжелой кавалерии время и возможность перестроиться. Тех, кто еще в силах был сражаться, осталось не больше сотни, как убедился Руй Диас, когда подъехал к ним. Почти все были ранены или ушиблены камнями, но одни еще оставались в седле, другие, которым досталось сильней, уже спешились, а иные даже со стонами повалились на землю. Бесцельно бродили взмыленные лошади, а измученные воины озирались по сторонам в поисках товарищей или желая понять, кого же они недосчитались.

При виде Руя Диаса, ехавшего к ним медленной рысью, многие ликующе закричали, радуясь, что он жив. Педро Бермудес с развевающимся знаменем поспешил к нему навстречу. Шлем сбит, закрывавшая кольчугу туника разодрана, перчатки выпачканы кровью, белая куфия стала бурой. Покрасневшие глаза – на лице, как коркой покрытом засохшей пылью и потом.

– Слава Богу, Сиди… Он охранил тебя.

Теперь знаменщик совсем не заикался – битва, как всегда, сделала его речь гладкой и текучей. Руй Диас посмотрел по сторонам, ища своего племянника Фелеса Гормаса.

– Где твой двоюродный брат?

Знаменщик безразлично пожал плечами. День только начался и не оставлял места для скорби и жалости – даже к близким.

– Уже нигде. Я видел, как он упал с коня.

Руй Диас подумал о своей сестре, которая в Виваре ждет сына, а тот не вернется никогда. Поглядел туда, где еще недавно кипела схватка, и подумал, что после этого дня многие матери, жены и дети будут ждать напрасно.

– Ты весь в крови, дядюшка…

– Я ведь просил не называть меня так… Арбалетная стрела пробила и щит, и кольчугу.

– Сильно ранило?

– Да нет, не думаю… – Он прикоснулся к плечу, пощупал пальцем отверстие в кольчуге. – Хотя наконечник застрял внутри. Я его чувствую.

– Стало быть, неглубоко вошел.

– Да.

Они спешились неуклюже, с трудом, болезненно покряхтывая, неуверенно с отвычки ступая по земле. Примеру командира последовали все, кто еще оставался в седле. Держа коней в поводу, присели или повалились на траву. Бермудес подошел осмотреть его рану.

– Твоя правда, острие осталось внутри. Н-надо б-бы, – знаменщик опять стал заикаться, – его извлечь.

– Потом, – мотнул головой Руй Диас.

И снова посмотрел по сторонам. Десятки усталых, грязных лиц выжидательно повернулись к нему: бойцы знали, что он держит в руках судьбу каждого из них. Впрочем, непохоже было, что они подавлены и растеряны. Пока, по крайней мере. Сохранили оружие и коней, сберегли знамя и начальника. Остались живы и могут снова убивать. Для такого рода схваток атаковать, откатываться, перестраиваться – в порядке вещей. Нечто присущее их ремеслу.

– Пересчитал людей?

– По-по-теряли больше трети убитыми и ранеными… Боеспособных осталось человек восемьдесят.

– Немало. У дона Пелайо[20] было меньше.

Знаменщик улыбнулся. То есть скривил лицо в усталой гримасе, одинаково пригодной и для добрых, и для дурных вестей.

– Д-да, – ответил он. – Могло быть хуже.

Руй Диас показал вдаль, где стояло воинство Лериды.

– Соединимся с теми, кто остался у Ордоньеса, – сказал он, еле превозмогая усталость. – А потом надо будет вернуться туда.

– Ясно, Сиди.

Он повернулся к своим людям из числа расположившихся поблизости, уставился на них, не говоря ни слова. Они слушали его разговор с Бермудесом, изредка переглядывались угрюмо, кивали, принимая как должное, что их в очередной раз попросили поставить жизнь на кон.

– Все, кто в силах, – по коням, – подвел он итог.

И с помощью Бермудеса взобрался в седло. Раненое плечо разболелось. Вдруг напомнило о себе раненное когда-то колено. Он огляделся по сторонам, разобрал поводья. Стар становлюсь, мелькнуло в голове, скоро стану совсем рухлядью, и не по годам мне будет все это.

– Как там Минайя?

– Вон он, – ответил один из всадников и вытянул руку, показывая куда-то вдаль.

Это была третья атака.

Руй Диас подумал, что даже у сурового, закаленного бойца, сделавшего войну ремеслом, заноет душа при этом зрелище. Ибо одно дело – вонзив шпоры, скакать на врага в окружении людей, с которыми сроднился в остервенении боя, и совсем другое – издали наблюдать, сложа руки, за их торжеством или разгромом.

Славный мой Минайя, сказал он про себя.

Вон он, его помощник – Минайя Альвар Фаньес. Скачет, осененный своим желтым флагом, во главе еще полутора сотен всадников, сомкнутым строем несущихся на врага. Земля дрожала от этой скачки.

– По-помоги им Бог, – сказал Бермудес.

Все смотрели в ту сторону: даже раненые и вконец обессиленные воины приподнимались, чтобы лучше видеть. Иные даже кричали какие-то ободряющие слова, как будто люди Минайи могли их услышать.

– М-может, на этот раз сумеют прорваться…

– Может.

Эскадрон Минайи, как единое существо – плотно сбитое и сверкающее на солнце, – прикрывшись щитами и выставив копья, летел вперед. И оставлял за собой густую тучу пыли, в которой мелькали фигуры мавров-пехотинцев, готовых устремиться в прорыв, как только эта отчаянная атака увенчается успехом.

– Вперед, – приказал Руй Диас.

И рысью направился туда, где вился флаг Диего Ордоньеса, вокруг которого строились уцелевшие в первой атаке бойцы. По пути люди Руя Диаса оглядывались на Минайю, уже завязавшего бой. Положение явно изменилось теперь: в тылу противника видны были быстро перемещающиеся знамена. А это значило, что сопротивление эмира Лериды слабеет и бреши заполняются подкреплениями. Заметив это, сарагосцы придвинулись вплотную к месту схватки, чтобы помочь своей кавалерии и начать рукопашную.

– С-сумеют, – настаивал Бермудес.

Руй Диас ничего не ответил. Он искал глазами орла, но того уже не было в поднебесье. Это могло быть добрым знаком или дурным, но времени размышлять уже не оставалось. Они подъехали к бойцам Ордоньеса, который выстроил эти шестьдесят или семьдесят человек в три шеренги: все были верхом и готовы к бою. Ордоньес двинулся навстречу:

– Рад видеть тебя живым, Сиди.

– А я – тебя.

Ордоньес являл собой зрелище, способное смутить не только врага, но и друга: весь в пыли и запекшейся крови, без шлема и верхом на чужом коне, из чего Руй Диас сделал вывод, что его жеребца убили или покалечили в атаке. Рука, державшая меч, была в запекшейся крови – чужой, но и собственная бурой коростой покрывала шею и плечо: она пролилась из раны, которая тянулась от шеи к виску и проступала сейчас под наспех и неумело наложенной повязкой. На лысом лбу виднелись глубокие следы от кольчужного капюшона.

– Что с тобой?

– С этими сволочами уха лишился… – мрачно проворчал Ордоньес. Струйки пота прочертили борозды по грязному лицу. – Хорошо, что у меня их два.

Они взглянули туда, где шел бой. Пехота обоих эмиратов сошлась в рукопашной, флаг Минайи по-прежнему развевался в самой гуще, а сам он вроде бы не собирался отступать. Либо он побеждал, либо его обложили со всех сторон. Чтобы лучше видеть, Руй Диас привстал на стременах. В поле зрения попал теперь и зеленый флаг Якуба, бившийся на ветру левее. Не дожидаясь новых приказов, раис ввел в бой подкрепление.

– Эта тварь мавританская дело свое знает, – пробурчал Ордоньес, смотревший туда же.

Миг пришел, сказал себе Руй Диас. Или мне так кажется. Но если промедлить – упустишь его навсегда. Доверяясь наитию, он решил, что настала пора сыграть в чет-нечет. Победа или разгром. Бог или дьявол.

Однако сомнения не покидали его. И это плохо. В бою важно не что именно ты делаешь, а как – с отвагой и решительностью.

Он снова взглянул на своих всадников. Они уже примкнули к отряду Ордоньеса, выстроились в боевой порядок рядом с его людьми. Полторы сотни людей и лошадей, готовых вновь ринуться в битву. Одни делали по глотку из фляг, другие оправляли доспехи, третьи оглаживали лошадей, беспокойно мотавших головами.

– Справятся, – сказал Ордоньес, угадав, о чем думает командир.

Лица, обрамленные железом, не выражали никаких чувств. Всадники смотрели на своих начальников в ожидании приказа и в готовности сражаться и умирать, принимая все, что бы ни ожидало впереди – разгром или победа. За это они и получали по тридцать динаров жалованья в месяц. Чтобы снискать себе хлеб насущный, они без разговоров принимали ту неверную судьбу, которую, как кости из стаканчика, выбросит перед ними рука случая.

– Посыльный, – сказал Бермудес, сощурившись.

В самом деле – к ним галопом скакал одинокий всадник, оставляя позади себя стремительный и отвесный столб пыли.

– Кажется, это Галин Барбуэс, – сказал Ордоньес.

Да, это был он. Нещадно вонзая шпоры в уже окровавленные бока своего коня, а потом осадив его так резко, что тот присел на задние ноги и проскользил по земле несколько шагов, Галин, едва переводя дыхание, доложил обстановку. Якуб аль-Хатиб велел передать, что пехота эмира Лериды дрогнула и разравнивает ряды, а тяжелая конница графа Барселонского, до сей поры стоявшая в стороне и участия в сражении не принимавшая, двинулась союзникам на помощь.

– Если ударит по нашей пехоте – сомнет… Раис просит, чтобы мы всеми силами предприняли встречную атаку. А он вышлет, сколько сможет, своих легкоконных вам в помощь.

– Нет времени ждать их.

– Они уже выступили. Скоро прибудут.

Руй Диас поглядел налево, потом направо, прикидывая расстояние и время. Черт возьми, слишком скоро все закрутилось. Чересчур скоро.

– Где нам ждать франков?

Барбуэс, резко дернув повод, развернул коня. Сощурил глаза под кожаным шлемом, показал куда-то вдаль:

– На нашем правом крыле.

– А как там Минайя?

– Держится, похоже. То отступит на несколько шагов, то опять отобьет их… Не бросает мавров-пехотинцев, а те – его. По всему видать, вцепился крепко.

– Хорошо. Передай, пусть держится, сколько сможет, не прогибается… Мы скоро подоспеем.

– Будет исполнено.

Галин галопом пустился в обратный путь. Руй Диас взглянул на Ордоньеса, а потом – на Бермудеса:

– Выше знамя, чтобы видели все, кто сейчас в бою.

Бермудес, приподнявшись в седле, выполнил приказ. Руй Диас шевельнул поводьями, поворачивая коня налево, и коснулся его гривы. Потом обернулся к своим бойцам:

– Стройся клином.

В подобных обстоятельствах это был самый действенный способ атаки, хоть и не давал возможности отступить. Перестроиться будет можно только за неприятельским строем и только если прорвешь его. А нет – не взыщи.

– Поехали поищем твое ухо, – сказал он Ордоньесу, показывая на линию неприятельской обороны. – Бог даст, найдем.

Бургосец раскатился своим обычным свирепым смехом, провел ладонью по лицу, стирая пыль и пот, застилавшие глаза.

– А не найду свое – отрежу чье-нибудь еще. Все равно помирать.

– Погоди, поживем еще. Надо жить.

– И убивать.

Подошли долгожданные мавры. Было их человек тридцать, все как на подбор – закаленные и опытные вояки: смуглые, с остроконечными бородками, в стальных шлемах, окрученных чалмами. Почти все – со щитами, копьями, мечами и в кольчугах. Очень спокойно они молча встали в ряды кастильских всадников, а те потеснились, давая им место. Те и другие, подумал Руй Диас, вспомнив слова Якуба, люди хорошего рода. Способные спокойно идти отсюда – и в вечность.

Он вытащил меч и положил его на правое плечо. Кто считает, что проиграл битву, тот на верном пути к поражению.

– Я – Сид Кампеадор, а вы – мои воины. Пусть при звуках нашего имени рыдают в Лериде и Барселоне вдовы и сироты.

Ему ответили лязг вылетевших из ножен клинков и хор голосов, обрушивших на противника вал проклятий и брани.

– Сантьяго, Сарагоса и Кастилья, – загремело над строем. – Иалла бисмала!

Затем они пришпорили коней и двинулись навстречу кавалерии франков.

Часть четвертая. Меч

I

Он преклонил колени на каменистом берегу ручья, с наслаждением погрузил в него голову и застыл, чувствуя, как холодная вода смывает с лица пыль, пот, кровь.

Кровь была двух видов: своя, из рассеченной ударом брови, и чужая – тех, кого он убил. В крови по локоть была у него и правая рука, орудовавшая мечом. И левое плечо, куда при первой атаке попала аркебузная стрела.

Подержав голову под водой, Руй Диас стал медленно пить и пил, пока не утолил жажду. Потом подобрал с земли шлем и с трудом, опираясь на меч, поднялся. Капли воды стекали по волосам и бороде, по кольчуге с откинутым за спину капюшоном, по разодранной и грязной тунике.

Бавьека, волоча поводья, щипал травку.

Руй Диас подошел к нему, сунул меч в ножны, висящие у седла, и пристроил на луку помятый шлем. Погладил коня по шее, где была довольно глубокая и, видимо, болезненная рубленая рана, откуда медленно сочилась кровь, пачкая грудь и левую ногу. Хозяин взял щепотку земли почище, растер ее с травой и приложил эту смесь к ране, чтобы унять кровь. Потом, пощупав свое плечо, убедился, что железный наконечник стрелы остается в ране, хоть и не очень глубоко. Крови почти не было, но рана болела и жгла огнем.

Повсюду, на сколько хватал глаз, – по обоим берегам реки и даже в воде – лежали люди и кони: их было не меньше трех десятков, потому что здесь, на этой поляне, примыкавшей к сосновой рощице, бой шел особенно жестокий. Мавры и христиане – живые и мертвые – лежали вперемешку. Одни раненые стонали, другие умирали молча. Среди них, воровато пригибаясь, бродили два или три мародера – они добивали раненых, отрезая им головы, и забирали все, что у тех было при себе ценного. Не брезговали они обшаривать и своих – мертвых и умирающих, – если поблизости не оказывалось их друзей. Клонящееся к западу солнце освещало уже не меньше полудюжины раздетых догола трупов.

Ничто так не напоминает поражение, подумал Руй Диас, как победа.

Несколько всадников медленно приближались к нему по склону ближнего холма, внимательно оглядывая поле недавней битвы. Они вели в поводу коней и везли узлы с добычей, доставшейся от убитых. Руй Диас безотчетным движением взялся за рукоять меча, но тотчас узнал Минайю. Тот ехал в сопровождении еще нескольких уроженцев Вивара и явно искал его. Лица у всех были грязные и очень усталые. Один из них пришпорил коня, направив его на мародеров, обдиравших очередной труп. Негодяи стремительно бросились наутек и, разбрызгивая воду ручья, спрятались в сосняке. Тогда всадник спешился и забрал их добычу себе.

Минайя был очень счастлив увидеть командира:

– Слава богу. А мы тебя ищем повсюду…

Руй Диас показал на долину у реки, на живых и мертвых:

– В конце боя я оказался тут. Но – в лучшем виде, чем многие из них.

Минайя кивнул. У каждого было что рассказать о последнем бое, и позже из их свидетельств сложится общая история – о тех, кто явился на зов, и о тех, кто не появится больше никогда. Навсегда были потеряны многие славные бойцы.

И у самого Руя Диаса имелась своя история. Когда четвертой атакой прорвали наконец оборону мавров и после того, как рассеяли тяжелую конницу франков, началось преследование, и сражение рассыпалось на множество отдельных стычек. Вместе с другими он оказался посреди ручья, куда загнали отряд франков, попытавшихся уйти через сосновую рощу, а когда не вышло, дорого продавших свои жизни. Все они отчаянно дрались сперва верхом, а потом пешими и пали один за другим. Руй Диас убил последнего – видного франкского рыцаря – после того, как предложил ему сдаться, а он гневно отверг это предложение. Сейчас он лежал у самой воды, голый и белый, как червяк, одним из первых став добычей мародеров.

– Это наш день, – сказал Минайя.

– Похоже на то.

Двое всадников спешились и помогли Рую Диасу забраться в седло. Минайя придвинулся вплотную, осматривая рассеченную бровь и раненое плечо:

– Больше ничего?

– Насколько я знаю…

– Дешево отделался.

Руй Диас обвел рукой берег, заваленный трупами:

– Не скажи.

Человек шесть выбрались из реки и присоединились к ним. Они вели своих и чужих коней, нагруженных оружием и доспехами павших.

– Что там происходит, не знаешь?

Минайя снял шлем и откинул кольчужный наголовник. Стал потягиваться, разминая затекшие от долгого сидения в седле ноги и спину. Провел ладонью по усталому лицу, покрытому шрамами и оспинами.

– Бой продолжается. – Он стянул с головы и куфию, вытер ею взмокшие щеки и лоб. – Наши преследуют мавров из Лериды, рубят всех, кто под руку попадется… Говорят, эмир сумел уйти, и для этого многим его людям пришлось пожертвовать жизнью.

Руй Диас как будто не слышал его. Он был погружен в воспоминания о том, что было совсем недавно: картины сражения представали в памяти так живо и ярко, будто повторялись наяву. Тяжкий топот копыт, звон и лязг железа, крики людей, которые убивали и умирали. Жара, пот, пересохшее горло, ломота в руке, уставшей подниматься и разить.

– Ты слышишь меня, Сиди? Я говорю, что эмиру Лериды удалось сбежать.

Руй Диас кивнул, словно возвращаясь из дальней дали. Только сейчас, отойдя от горячки боя, смог он выстроить всю последовательность событий и принятых им решений – плодов опыта и наития. Решений, которые привели его сюда, а могли бы – по прихоти судьбы или ошибки в расчетах, – могли бы превратить его в одного из тех, кто валялся сейчас нагишом на берегах этой речонки.

Он снова взглянул на поле битвы, над которым наконец-то рассеялась пыль. И постепенно понимая, почему все сложилось так, а не иначе.

Теперь и только теперь он со всей определенностью понял, почему победил.

Они начали с того, что ударили по тяжелой кавалерии франков, наступавшей на правое крыло, – Руй Диас, Ордоньес, Бермудес со знаменем и еще сто восемьдесят всадников – христиан и мавров, – которые перестроились и сначала шагом, потом рысью и наконец галопом двинулись на врага. А Руй Диас знал по опыту эту особенность подобных столкновений: за миг до лобовой сшибки двух масс конницы та, у которой меньше решимости или веры в победу, дрогнет и повернет вспять. Это отчасти напоминает старинную игру в гляделки: кто моргнет – тот и проиграл. Здесь все зависит от решимости воинов и от хладнокровия военачальников.

Старо как мир. И как война.

Так все было и на этот раз.

За тридцать шагов до удара франки стали придерживать коней.

Для этого не было решительно никакой причины, однако они это сделали. Ни опытностью, ни отвагой они не уступали бойцам Руя Диаса – а может быть, все же уступали? Может быть, им не хватало дерзости. Так или иначе, таинственные силы, управляющие сердцами, будто вселили вдруг неуверенность в командиров франков, и они натянули поводья, и этого оказалось достаточно, чтобы все их войско повернуло вспять. Тогда атакующие пришпорили коней и начали преследование, разя в спину: убили они немногих, а смятение вселили во всех, так что франки, утратив слаженность и власть над собой, рассеялись по всему полю сражения, а потом и вовсе оставили его.

– Ох и бестия же оказался этот твой племянничек, – сказал Минайя.

Руй Диас глядел на него, удивленно моргая. Получилось так, словно помощник прочел его мысли.

Ибо в эту самую минуту он как раз думал о Бермудесе. Когда после атаки все перестраивались вокруг знаменщика, высоко держащего знамя, он указал вдруг на вражеские ряды – там, на расстоянии всего лишь одного полета стрелы, пехота, видя, как бежит тяжелая кавалерия, дрогнула и расстроила ряды, где открылись никем уже не заполняемые бреши. Пешие мавры Якуба дрались доблестно, но сил у них явно не хватало. И Руй Диас, оценив положение, оглядел своих кавалеристов, чтобы понять, в состоянии ли они предпринять новую атаку. Сражение проиграно, вспомнилось ему, лишь когда ты сам это признаешь. А он этого делать совсем не собирался. И тут заика-знаменщик вновь перестал заикаться и совершил то, что совершил. Вернее, то, что выкрикнул и сделал.

– Вот она, Сиди! – воскликнул он. – Вот она, победа!

И с этими словами, всадив до самых каблуков шпоры в бока своему коню, погнал его на вражеский строй, врезался в него, топча живых и мертвых, размахивая мечом в этой одиночной и самоубийственной атаке.

Тогда и Руй Диас почувствовал его.

Этот миг.

Эту мимолетную кратчайшую частицу времени, которая определяет жизнь и исход битвы.

Потом он перестал думать, пришпорил коня, спеша на помощь своему знаменщику, и сто восемьдесят всадников рванулись за ним через ряды своих пехотинцев, а те при их приближении расступались с восторженными криками.

II

Усталые лошади шли шагом, и отряд двигался медленно. Вот оставили позади сосновый лесок и реку. На другом берегу расстилалась равнина, где произошло недавнее сражение. Повсюду – на сколько глаза хватало – валялись трупы людей и лошадей, лежало брошенное оружие, ползали раненые, взывая о помощи к тем, кто еще оставался на ногах. Звенели полчища мух, и, как на скотобойне, пахло требухой, навозом, кровью. Кучки мародеров бродили по полю в поисках поживы или ловили бесхозяйных лошадей. Ударами копья или камнями добивали врагов, подававших признаки жизни.

Невысоко над полем, сбившись в черные стаи, кружили вороны и нетерпеливо ждали, когда можно будет приступить к пиршеству.

Вскоре Руй Диас увидел Якуба аль-Хатиба и его людей. Раис – такой же грязный и окровавленный, как и все, – стоял на коленях перед раненым мавром. При виде кастильцев он поднялся:

– Сердечно рад видеть тебя живым, Сиди… Всевышний оказался милостив к нам с тобой.

Он положил руку на луку седла. В усталой улыбке раздвинул потрескавшиеся, покрытые коркой губы. Под глазами лежали глубокие темные круги. Руй Диас взглянул на раненого: это был Али Ташфин, тот самый, что ходил в Монсон на переговоры о сдаче. Отважный и знающий свое дело, он был заместитель Якуба и один из самых близких ему людей.

– Тяжело ранили? – спросил кастилец.

– Его сшибли с лошади, и он сломал себе шею. Ничего не чувствует… Просит, чтоб мы добили.

– А ты?

Мавр вздохнул.

– Пока не знаю, – сказал он с новым горьким вздохом. – Он мой друг.

Руй Диас кивнул. Каждый должен нести свое бремя, а сегодня досталось всем.

– А что там франки?

Якуб показал куда-то на восток:

– Отступили в беспорядке в сторону Балагера. Мы преследуем.

– Нельзя дать им перестроиться в боевой порядок. Никакому противнику нельзя, а уж этому – особенно.

– Не перестроятся, не успеют, – успокоил его мавр. – Мы убиваем, сколько можем. Они знают, что пощады не будет никому, кроме тех, кто способен будет уплатить выкуп, да и это сомнительно. И потому удирают, как зайцы, желая только спастись. Уходят, боя не принимая, хвала Всевышнему.

– Известно ли что-нибудь о графе Барселонском?

– Нет. Никаких сведений о нем. В последний раз я видел его знамя, когда мы распушили его резерв и он начал отступать.

– Наверняка сумеет уйти.

Минайя удовлетворенно поглядел по сторонам:

– Мы постарались на славу… Экую бойню устроили, а?

Якуб скривил губы, что можно было расценить и как намек на улыбку.

– Да уж… – Он показал на разбросанные по равнине тела. – Но и нам досталось.

– Это так, хоть и поменьше, – согласился Минайя. – Случается, что Господь глянет приветливо… А в этот раз на нашей стороне было их целых два – ваш и наш.

Якуб взглянул на него неодобрительно:

– Не кощунствуй, христианин.

– Прости.

Появился всадник на лошади, шедшей усталой рысью: это был Галин Барбуэс, который во время сражения носился из конца в конец с приказами, а потом еще принял участие в преследовании бегущего противника. Он был весь в пыли, а лошадь еле шла, поводя окровавленными боками. На груди у Галина висела толстая золотая цепь.

– Взяли Беренгера Рамона! – сказал он, подъехав.

– Что? – изумился Руй Диас. – Повтори!

– Мы взяли его, Сид! Схватили, когда он с несколькими своими пытался спастись бегством. Кое-кто был ранен, и это их задерживало. Надо думать, граф не хотел бросать их.

– Где это произошло?

Беглецы вброд перешли Ногеру, рассказал Барбуэс. Но наша конница была уже на другом берегу, так что труда не составило преградить им путь. Франки – числом чуть более дюжины – отбивались отчаянно, но в воде много не навоюешь. Кое-кого из раненых, сброшенных с коня, тяжелые доспехи утянули на дно.

– И наконец они сдались. Попросили пощады. И мы, увидев, что это люди достойные, не стали их убивать. – Он показал на золотую цепь. – Вот! Сам граф подарил ее мне в благодарность за то, что оставили его в живых.

– Ты уверен, что это был сам Беренгер Рамон?

Усталое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Не сомневайся, Сиди. Я сам приставил ему меч к горлу и обезоружил.

Когда Руй Диас пришел туда, где собрали пленных, солнце, уже спускаясь за горизонт, удлинило тени и окрасило в лиловато-розовые тона сосны и дубовую поросль, вившуюся по окрестным холмам. Граф Барселонский сидел на земле под старым каменным дубом, возле развалин древнего визиготского монастыря, от которого остались только стены да арка над входом. Все прочее обратилось в груду замшелых, покрытых кустарником плит, по которым сновали ящерицы.

Беренгера и восьмерых его рыцарей, выживших после переправы вброд, стерегло человек тридцать мавров и христиан, и в числе последних были Ордоньес и Педро Бермудес, которому посчастливилось отделаться сломанной ногой и слегка разбитой головой и при этом вырваться из вражеских рядов, не опустив знамени. Пленники были полумертвые от усталости, выпачканы грязью и унижены. Ру́ки никому не связывали, но оружие отобрали и сняли доспехи со всех, кроме графа, у которого под красно-белой полосатой туникой виднелась кираса, отделанная серебряными пластинами.

Руй Диас спешился и поздоровался с Беренгером, но тот словно и не услышал его. Понуро опустив непокрытую голову, он смотрел в землю под своими сапогами, веточкой что-то чертил по ней и был так погружен в это занятие – то ли в самом деле, то ли притворно, – что появления Руя Диаса не заметил. Казалось, что к его тридцати годам в одночасье прибавилось еще двадцать.

Руй Диас молча уселся в нескольких шагах от него на большой камень. Рядом стали Минайя и Галин Барбуэс, а потом к ним присоединился и Диего Ордоньес. Бургосец сменил свою обычную хмурую свирепость на удовлетворенную улыбку, – впрочем, свирепость осталась при нем. Благо она больше соответствовала его облику – кольчуга, покрытая пылью и запекшейся кровью, от крови же розоватая повязка, охватывающая шею и поднимающаяся к виску, и два десятка отсеченных ушей, нанизанных на шнурок и гирляндой висевших на поясе рядом с мечом и кинжалом. Он с лихвой расквитался за свое собственное, потерянное в бою.

– У мавров тут сыскался лекарь, по-ихнему – тебиб, – сказал Ордоньес. – Так что сейчас избавим тебя от этой железки в плече.

– Дельная мысль.

– Говорит, что может дать тебе четверть драхмы опию – тогда дело легче пойдет.

– Потом. Пока хочу сохранить ясность мысли.

– Дело твое.

Он оставил Руя Диаса сидеть, как тот сидел, пока расстегивали и снимали с него пояс с мечом и кинжалом, стаскивали через голову подбородник, тяжелую кольчугу и поддоспешник. Оставшись голым по пояс – торс был весь в рубцах и отметинах, – Руй Диас покорно взял в рот протянутый ему кусочек деревяшки, чтобы вытерпеть предстоящее, и, мысленно читая «Верую» десять раз подряд, крепко стискивал его зубами, стараясь сохранять бесстрастие и не стонать. Минайя и Ордоньес с двух сторон держали его, а лекарь – иудей с морщинистым лицом и ловкими руками – молча и сноровисто извлек железный наконечник из раны, промыл ее уксусом, залил растопленным салом, чтобы прижечь, и туго перевязал. Потом занялся рассеченной бровью.

– Слушается рука-то? – осведомился Ордоньес.

Руй Диас попробовал пошевелить рукой. Почувствовал, что пальцы онемели, но почти не утеряли прежней силы. Кулак сжимался и разжимался.

– Слушается.

– А болит сильно?

– Терпимо.

Ордоньес протянул ему бурдюк с вином:

– Глотни-ка. В замену потерянной крови.

– Спасибо.

– Повезло тебе: рана чистая. Связки не порваны, сустав не задет.

Руй Диас, потягивая вино, наблюдал за Беренгером. Покуда извлекали стрелу, тот несколько раз поднимал глаза, а потом вновь принимался чертить по земле веточкой. С помощью Ордоньеса и Минайи вновь надев поддоспешник и затянув пояс мечом, кастилец поднялся и подошел к пленнику. Он преодолевал боль и старался ступать твердо. Протянул бурдючок:

– Выпейте вина, сеньор. Полегчает.

Граф Барселонский поднял голову, посмотрел на предложенное, а потом – на Руя Диаса. В голубых глазах, заволоченных усталостью и досадой, появилось обычное высокомерие. В сущности, он ведь и попал в плен потому, что промедлил покинуть поле боя. Даже когда исход его был предрешен, граф и его рыцари дрались с необычайным мужеством, покуда не выбились из сил, и лишь тогда пустились в бегство, но были взяты в плен посреди реки.

– Я не хочу пить, – ответил он.

– Все кончилось, и мы с вами остались живы, – настойчиво сказал Руй Диас. – Я ведь вижу: вы страдаете от жажды, как и ваши люди, и все мы. Выпейте, прошу вас.

– Выпью, когда мне заблагорассудится.

– Сейчас самое время, сеньор. Мы с вами наглотались крови и пыли.

– Захочу прочистить глотку – обойдусь без тебя.

Руй Диас, не отвечая, смотрел на него. Потом наконец обернулся к другим пленным, показал бурдючок им. Как и следовало ожидать, все они один за другим молча отказались. Те, кто был постарше и, без сомнения, уже оказывался в подобных обстоятельствах, покачали головой с угрюмой надменностью, а молодые – с тревогой и затаенным страхом в глазах.

Тогда он заткнул бурдюк пробкой и бросил его Ордоньесу, а тот поймал его на лету. Потом Руй Диас неторопливо подогнул колени и присел перед графом. И сделал это намеренно, пренебрегая тонкостями этикета. Ибо одно дело – гордость, а другое – когда забыл, кто тут у кого в плену.

– Где ваш меч, сеньор?

Франк подбородком показал на Галина Бербуэса, который стоял на почтительном расстоянии, держа в поводу Бавьеку и своего коня, и сказал пренебрежительно:

– Вот он знает.

Руй Диас перевел взгляд на Барбуэса, а тот ткнул пальцем туда, где вместе с другими привалился к поваленной стене Муньо Гарсия:

– У него. А когда я хотел забрать, сказал, что не отдаст даже ценой жизни.

– Пусть принесет сюда.

Муньо Гарсия принес нечто замотанное в парусину и перевязанное бечевками, а когда развернул, оказалось, что это меч в кожаных тисненых ножнах – прямой и длинный, с красивой рукоятью в виде слегка изогнутого креста.

– Ваш? – осведомился Руй Диас. – Называется Тусона или Тисона?

– Он самый, – неохотно ответил граф.

Руй Диас задумчиво покивал. Потом вытащил меч из ножен, взвесил в руке, оценивая безупречно отшлифованное обоюдоострое лезвие с желобком посередине и удобно ложащийся в ладонь эфес. На клинке виднелись запекшаяся кровь и другие следы недавнего боя – но ни единой зазубрины. Он восхищенно погладил его, прежде чем спрятать в ножны и вернуть Муньо Гарсии.

Граф с видимым огорчением смотрел, как уносят его оружие. Понимая чувства, которые тот испытывает, Руй Диас захотел утешить его:

– Вы доблестно бились, сеньор. Как и следует человеку вашего положения.

Беренгер скривил губы с горькой надменностью:

– Я побежден.

В этих словах сожаления было меньше, чем вызова. И изумления перед чем-то невозможным или непостижимым. Побежден какими-то оборванцами и кучкой мавров, значили эти слова. Приграничным отребьем.

– Военное счастье переменчиво, сеньор, – благожелательно улыбнулся Руй Диас.

– Ты так считаешь?

– В нашем деле подобное случается. Сегодня победил, завтра проиграл.

– Ты не сравнивай, – заносчиво отрезал граф. – Мое дело – править, твое – служить за кусок хлеба.

Руй Диас чуть повернул голову и взглянул на тех, кто сидел у стены монастыря: он как будто осмыслял услышанное. Потом сделал знак Муньо Гарсии, присоединившемуся к ним.

– Я всего лишь хотел сказать вам, сеньор, что ваш меч – в целости и сохранности. И вы получите его, когда освободитесь.

В глазах франка мелькнула искорка оживления.

– Когда же это будет? И во что станет?

– Это не моего ума дело, сеньор.

– Вот как?

– Именно так. Я состою на службе у эмира Сарагосы. Ему принадлежит право определять выкуп за вас… – Он взглянул на остальных пленников. – И за ваших людей.

Беренгер хмыкнул мрачно, насмешливо и даже не сказал, а словно сплюнул:

– В сражении я твоего эмира что-то не видел… Брат его, Мундир, был там. Но сумел уйти к себе в Лериду. А Мутаман – нет.

– Он был рядом, наблюдал за всем с холма.

– Не очень-то рядом, насколько я знаю.

– Для этого у него есть я.

– Вот именно. Для этого у него есть ты.

Руй Диас почувствовал, что начинает злиться, – а это было неправильно. Не те обстоятельства. Не надо выказывать досаду перед Беренгером Рамоном, будь он хоть тысячу раз его пленник. Сидел бы на месте графа Барселонского такой же простой рыцарь, как он сам, Руй Диас немедленно отпустил бы его и отдал бы ему меч, чтобы потом когда-нибудь убить в соответствии с самыми строгими законами войны. Но сейчас это было невозможно.

– Тогда, в Аграмуне, вы назвали меня и моих людей оборванцами, – сказал он, глядя на графские сапоги с золочеными шпорами. – А сейчас мы с вами обуты одинаково. – Он показал на свои. – Я редко их снимал с того дня.

Граф смотрел на него с боязливым любопытством:

– И что ты хочешь сказать этим?

– А то, что все на свете сводится к тому, ради чего человек обувается – на балу плясать или на войну идти… Я, например, – ради куска хлеба, как вы верно заметили.

– На службе у мавров, – заметил граф. Не без яду.

Руй Диас простодушно улыбнулся:

– Не я первый, сеньор, не я последний. Не вы ли сегодня вышли против нас бок о бок с маврами?

– И не в добрый час я это сделал.

Больше не о чем говорить, понял Руй Диас. Нужно время, чтобы граф Барселонский справился со своим позором, – никакое уважение не поможет забыть его, никакие утешения не сгладят. Слишком сильно для одного дня задета его гордость.

– Могу ли я что-нибудь сделать для вас?

– Можешь. Убирайся к дьяволу вместе с твоими маврами, твоей поганой битвой и гадостным вином.

– Поганой битвой?

Внезапно и вопреки его воле Руй Диас почувствовал, как все тело пробила молния ярости. В два стремительных шага подойдя к Рамону, он ухватил его за нагрудник и рывком вздернул. Поврежденной рукой показал на воронов и других стервятников, которые все более многочисленными стаями кружили над полем недавней битвы:

– Здесь сложили головы две тысячи отважных воинов – ваших и моих. У них были дети, жены, отцы и матери, которые ждут их и пока не знают, что они убиты… Мавры они или христиане, но все одинаково заслуживают уважения.

Он вплотную придвинулся к франку, так что почти коснулся его лица. Граф невольно отпрянул, и на лице его отразился испуг.

– И вы осмеливаетесь назвать их погаными? – забыв учтивость, напирал Руй Диас.

Беренгер отступал, силясь высвободиться, меж тем его подчиненные вскочили в негодовании и были готовы броситься к нему на помощь. И исполнили бы свое намерение, если бы стража не обнажила мечи. Руй Диас показал на них кинжалом, который успел вынуть из ножен:

– Бога благодарите, что я не приказал отрубить головы и вам, и вашим людям и развесить их на ветвях этого дуба.

Беренгер Рамон едва переводил дыхание. Теперь он был совсем неподвижен. Зрачки его расширились, от него исходил кисловатый запах – земли и страха. Руй Диас спрятал кинжал. Он знал, что в такие мгновения может убить, и сдерживался с таким трудом, что сводило мышцы.

– Откроете рот, сеньор граф, лишний раз вздохнете, моргнете или бровью шевельнете, – Богом всемогущим клянусь, я вас зарежу, – прошептал он ему на ухо.

И тьма, застлавшая его глаза, заставляла поверить в это.

III

Было холодно. Северный ветер шевелил невидимые в темноте кусты, гудел негромким эхом в выемках скал. Долгий день шел к концу.

– Спасибо, Лудрик. Я многим тебе обязан.

С вершины холма Руй Диас и эмир Мутаман смотрели, как ночная тьма завладевает землей и небом. Вкопанные в землю перед дворцом смоляные факелы сзади освещали их и позволяли разглядеть в отдалении неподвижных часовых. Эмир и его полководец, завернувшись в одеяла, стояли рядом. Вели беседу.

– Я всего лишь выполнил свою работу, государь. Как все.

– Теперь ты видишь, что я был прав? Это сражение было необходимо.

– Не уверен в этом. Однако все прошло хорошо, и, значит, хорошо, что оно было.

На востоке линия горизонта уже исчезла – там небо стало черным, и с каждым мигом звезд становилось все больше. На западе между небом и землей еще оставалась узкая, меркнущая полоска света, медленно менявшего цвет с янтарного на темно-синий. И, кропя черноту россыпью красных точек, блистало бесчисленное множество костров.

– Вы позволите, государь, говорить с вами откровенно? – спросил Руй Диас. – Откровенность почтению не помеха.

И увидел в полутьме, как опустилась и поднялась голова эмира.

– Сегодня ты можешь говорить так, как тебе заблагорассудится.

Но Руй Диас все еще сомневался.

– Мы были на грани поражения, – признался он наконец. – В полушаге от разгрома.

– Знаю. Я видел это, – непринужденно ответил эмир. – Имеешь в виду эти бесплодные атаки – одну за другой?

– Я был уверен, что мы не сумеем прорвать их строй.

– И тем не менее не оставлял попыток.

– Выбора не было… Все решилось благодаря Якубу аль-Хатибу. Он не ослаблял напор своей пехоты, давая нам время перестроиться и ударить снова.

– Достойный человек, – сказал Мутаман.

– Этого мало. Он – воин.

Глаза эмира отблескивали красным. Он улыбался.

– Мы с тобой не столь уж сильно разнимся, а?

– Это так, государь. Не столь.

– Мы исповедуем разную веру, но оба – дети одного и того же меча и одной и той же земли.

Помолчали. Глядя на бесчисленные огни костров, вокруг которых сотни людей лечили свои раны и вспоминали подробности минувшего дня.

– Ошибается тот, – сказал вдруг Руй Диас, словно про себя, – кто воюет, надеясь только на победу.

Мутаман как будто задумался над этим:

– Надо воспитывать в себе и готовность к поражению? Это ты хочешь сказать?

– Да.

Снова повисло молчание. Потом Руй Диас произнес бесцветно и тускло:

– Четыре атаки, государь. И до последней я не верил, что мы победим.

– Тем не менее ты не сделал и намека на отступление.

– Отступление может обойтись дороже, чем самая кровопролитная атака.

– Знаю… Говорю же – я наблюдал за тобой. В клубах пыли мелькало твое знамя: то приближалось к вражеским шеренгам, то удалялось от них… А твои люди теснились вокруг, перестраивались и бросались в новую атаку.

В наступившей тишине слышно было лишь, как потрескивают факелы и посвистывает ветер в скалах.

– Ты начинай-ка думать о Валенсии, Лудрик… О землях, лежащих к востоку. Я думаю, сейчас самое время присоединить их к моим владениям. Что скажешь насчет весеннего похода?

– Можно будет, государь, – ответил, поразмыслив, Руй Диас.

– Начни с похода на Мореллу, к примеру. Я желаю, чтобы там не осталось ни одного несрубленного дерева, ни одного несожженного дома, ни одного человека, оставленного в живых или не уведенного в рабство. Дай им прочувствовать страх Божий и свой собственный – и так, чтобы не знали, кто приводит их в больший трепет… Тебе по силам это?

– Да.

Эмир долго смотрел на костры, усеявшие гладь долины. Потом снова обернулся к кастильцу:

– Как твоя рана? Помогли травы, что я послал?

– Да. Теперь почти не болит, и я могу свободно двигать рукой.

– Отрадно слышать… Могу ли теперь и я говорить с тобой свободно и откровенно?

– Это будет честь для меня.

– Когда ты пошел в последнюю атаку и ударил по кавалерии франков, я был уже готов галопом слететь с холма и присоединиться к тебе вместе с моими чернокожими. Ну, ты понимаешь – победа или смерть…

– К счастью, вы этого не сделали, государь.

– И ты знаешь – не потому, что испугался. Клянусь тебе памятью отца, да упокоит его Всевышний в своих садах… Но я – эмир, а судьбу государства не решает одна битва. В случае поражения я обязан был бы вернуться в Сарагосу, собрать новое войско и защищать свое право царствовать. – Он замолчал надолго. – А чтобы уйти живым, тебя пришлось бы бросить.

– Разумеется.

– В точности так поступил мой брат Мундир.

– Эмир Лериды хорошо сражался. Не посрамил ваш род, а отступил, когда ничего другого не оставалось.

– Однако граф Барселонский не стал так спешить.

– Попытался, уверяю вас, государь. И это естественно. Но ему не повезло.

Мутаман задумчиво опустил голову, и смолистый свет скользнул по его сухому острому птичьему лицу.

– Я подумаю, что с ним делать. Его хорошо содержат?

– В меру возможностей… Ночует в моей палатке, под охраной отборных воинов.

Эмира эти слова рассмешили.

– Не очень-то роскошно…

– Ничего иного предложить не могу.

– Как по-твоему, следует ли мне посетить его завтра, перед отъездом? Или лучше пусть приведут сюда?

– Не знаю, государь. В том, как эмирам общаться с графами, я совсем не разбираюсь.

Мутаман задумался. Потом нетерпеливо взмахнул рукой и плотней закутался в одеяло:

– Нет, предпочитаю вообще его не видеть. Сам занимайся им. – Он многозначительно взглянул на Руя Диаса. – Я слышал, он человек дерзкий и даже наглый, и не хочу, чтобы пришлось казнить его за это.

– Нет, это всего лишь гордость, государь. Он просто с колыбели привык повелевать. Как, полагаю, и вы.

– Ну, может, ты и прав… Я бы тоже вряд ли был послушен в плену.

– Что я должен сделать с ним?

Эмир испустил глубокий вздох, в котором чувствовались и раздражение, и нерешительность.

– Казнить его я не могу, – сказал он. – Вот если бы он погиб в бою… А сейчас… Все христианские и даже андалусийские государи назовут меня убийцей.

– Возьмете с него выкуп?

– Да это тоже не так просто, поверь… Придется держать его в плену, пока не пришлют денег, а это дело нескорое. Несколько месяцев… Не могу же я засадить в каталажку графа Барселонского.

– Можете отпустить его под честное слово.

– И ты веришь, что Беренгер Рамон, выйдя на волю, уплатит выкуп?

– Сказать, не кривя душой?

– Ну разумеется.

– Я верю, что вы от него медного грошика не получите.

– Вот и я такого мнения.

Оба рассмеялись такому родству душ и общности взглядов.

– Ты мне нравишься, Сиди.

Руй Диас, не отвечая, неловко переступил с ноги на ногу. Он не привык к таким доверительным признаниям. Тем паче – из уст монарха.

– Я все это время наблюдал за тобой, – продолжал тот. – Ты умеешь повелевать. Ты не пользуешься привилегиями, которые тебе подобают: спишь, где все, ешь то же, что и все, рискуешь наравне со всеми. Если есть хоть малейшая возможность – никогда не оставишь никого из своих на произвол судьбы. Верно я говорю?

Руй Диас пожал плечами. Отвечать не хотелось, но и не отвечать на вопрос эмира было нельзя.

– Человек, который не заботится о том, чтобы нужды его подчиненных были уважены, – сказал он после недолгого раздумья, – не должен командовать ими. Нет людей, более чутких к вниманию со стороны своего начальника.

– И потому твои люди – а теперь они и мои тоже – готовы идти на смерть по одному твоему слову или взгляду.

– Да, все они отважные воины.

– Не в одной отваге тут дело, ибо здесь, в приграничье, отвагой никого не удивишь… Но даже трус, если знает, что ты смотришь на него, дерется как лев. Это так, Лудрик, это так и никак иначе. Всевышний, который все видит и все знает, благословил тебя этим даром.

– Вы позволите – я кое в чем признаюсь вам?

– Разумеется.

– Нет человека боязливей, чем я в преддверии битвы.

В красноватом отсвете костров стало видно удивленное лицо Мутамана.

– Ты это всерьез?

– Когда я разрабатываю замысел сражения, то стараюсь представить и предусмотреть все, что может пойти не так.

– Предусмотреть – и предотвратить?

– Да, по мере возможности.

– Ты прав… И я видел, как ты делаешь это.

На горизонте погасла последняя полоска света, и стало казаться, что в небесный купол воткнули мириады серебряных гвоздиков. Эмир поднял голову, рассматривая звезды:

– Удивительный ты военачальник, Лудрик… Можешь быть грозен для врагов, неумолим к ослушникам и нежнее брата – к храбрым и верным. Ты наделен внутренней силой и жестокостью настоящего властелина. Ты суров и справедлив. И – что еще важней – ты умеешь смотреть на мир глазами христианина или мусульманина в зависимости от того, что требуется.

– Делаю, что могу.

– Ты делаешь много больше или, может быть, обещаешь меньше, чем можешь… Легенды обычно складываются о тех, кого уж нет на свете. А ты – живая легенда, Сиди. С тобой я одолел бы и людей, и демонов, и ангелов небесных.

Мутаман говорил, не отводя взгляд от звезд на небе, отражавшихся в его глазах. Запрокинутое к небу лицо, обведенное каймой красноватого света, было обращено к Плеядам.

– Я бы должен ревновать к тебе… Государю надлежит с подозрением относиться ко всему незаурядному.

Руй Диас не нашелся, что сказать на это, а потому промолчал. Эмир вздохнул еще печальней:

– Что касается нашего высокородного пленника, то я не вижу иного пути, как отпустить его… За его рыцарей попросим выкуп, и пусть сидят, пока граф или их семьи не заплатят. Но его самого надо освободить. Ты ведь согласен со мной?

– Да.

– Но из него надо будет вырвать обещание не оспаривать наши права на Монсон и Альменар. Это касается только нас с братом. Король Арагона уже умыл руки, как говорят у вас, у христиан. Пусть и Беренгер сделает то же самое. Возьмешься?

– Могу попробовать.

– Иншалла. Помоги тебе Аллах.

– Освобождение в обмен на обещание?

– Именно так.

– Сомневаюсь, что его честное слово будет много значить в таком деле.

– Я тоже сомневаюсь, но это лучше, чем ничего. Я велю составить бумагу по-арабски и на его языке – пусть он ее подпишет и скрепит своей печатью. Поговори с ним завтра и постарайся добиться его согласия.

– Это будет непросто, государь. Дипломатия – это не мое. Боюсь, сегодня я уже доказал это.

– Да уж мне доложили о вашей стычке… Лопнуло терпение, да?

– Почти.

– Я знавал его брата, к которому Рамон потом подослал убийц. Он был столь же горд и вспыльчив. Это у них семейное… Так или иначе, поговори с ним. Убеди. Пригласи на ужин. Я пришлю тебе из моих запасов вина и кое-какой снеди. Устрой все честь по чести.

С этими словами эмир отвернулся, показывая, что разговор окончен. На следующий день он возвращался в Сарагосу и нуждался в отдыхе. Они медленно двинулись к его шатру, окруженному чернокожими стражниками, еле различимыми во тьме. Внезапно Мутаман остановился возле вкопанных в землю факелов:

– Мне неловко, что из этого ты извлечешь ненамного больше того, что я тебе плачу: добычу, взятую в бою, выкуп за пленных рыцарей и… И все. На что-то более существенное не рассчитывай. Res de res, как говорят франки. То есть больше ничего.

Руй Диас улыбнулся и ответил философски:

– Нельзя выиграть все, и нельзя выигрывать всегда, государь.

– Так-то оно так, но ты сражался и заслуживаешь награду. И мне бы хотелось возместить тебе ущерб. Подумай хорошенько, Сиди, как и чем.

Руй Диас кивнул. В голове у него давно уже вертелась некая мысль.

– Подумаю, государь. Подумаю.

IV

Ужин проходил в Альменаре, на небольшом крепостном плацу, через четыре дня после битвы. День был солнечный, так что Руй Диас распорядился натянуть полотняный полог над столом с угощением от щедрот Мутамана, который тем временем уже уехал в Сарагосу. На кострах жарили дюжину кур, на вертелах запекались в собственном жиру три барашка. Из оплетенных ивняком бутылей разливали по глиняным чашам вино, раздавали свежеиспеченные лепешки. По общему мнению, совсем недурной получился стол – особенно для походных условий.

Под навесом стояли два стола. Один – побольше: за ним напротив друг друга сидели шесть франкских рыцарей и шесть сарагосских воинов, не считая брата Мильяна и Якуба аль-Хатиба. За другим столом, покрытым одеялом, – Руй Диас и граф Барселонский, уговорить которого оказалось нелегким делом. Потребовалась большая настойчивость и даже угроза заковать его людей в кандалы и посадить в самое темное подземелье, чтобы сломить гордость Беренгера. Но хлеба с хозяином он так и не преломил.

– Отведайте этого барашка, сеньор граф. Прошу вас.

– Я не голоден.

– Пожалуйста.

Но Беренгер упрямо покачал головой. Он был, что называется, как туча.

– Говорят тебе – я не хочу есть.

За другим столом победители разговаривали и смеялись, вспоминая подробности недавней битвы. Побежденные ели молча и понуро. Без доспехов и хорошей одежды, которую заменило какое-то старье, нечесаные и небритые, кое-кто – ранен, они выглядели жалко. Тем не менее, как люди хорошей породы, держали себя с достоинством и из уважения к своему государю старались быть до крайности умеренны в еде. Впрочем, ели с едва скрываемым удовольствием и пили с жадностью, ибо за эти дни их впервые кормили прилично.

– А вот ваши люди не гнушаются нашим угощением, – заметил Руй Диас.

– Это их дело. Каждому свое.

Руй Диас наклонился над столом с видом любезным и даже доверительным:

– Как неразумно с вашей стороны отказываться… Хоть попробуйте. На войне бывают приливы и отливы, убытки и прибыли… Фортуна – дама своенравная. Кто сегодня поел, завтра сможет сражаться.

Граф оставался неколебим как утес:

– Завтра я по-прежнему буду в твоей власти.

– Вас взяли в плен после тяжелого боя. Мои люди дорого заплатили за это – кровью заплатили, как и ваши. Все сражались отважно.

Граф вместо ответа тыльной стороной кисти отодвинул блюдо, которое радушный хозяин поставил перед ним. Задетая гордость пересиливала все прочее.

– Мой повелитель, эмир Мутаман, поручил мне заботиться о вас, сеньор, – настойчиво произнес Руй Диас. – Он прислал эту снедь в знак уважения к вам.

Тот окинул его мутным взглядом, не сулящим ничего хорошего:

– Ты сказал «мой повелитель»?

– Именно так я и сказал.

– Превосходный итог, завидная доля. – Лицо его скривилось в неприязненной гримасе, пытавшейся притвориться выскомерной усмешкой. – Твой повелитель – мелкий мавританский царек.

Руй Диас спокойно кивнул:

– Не всегда можно выбрать, кто станет твоим хозяином…

– Да уж вижу.

– …и кто возьмет тебя в плен.

Выстрел попал в цель – граф потерял дар речи и застыл, накручивая на пальцы колечки рыжеватой бороды. Руй Диас решил дать ему время опомниться. За соседним столом потешались над потерянным ухом Диего Ордоньеса, который веселился на этот счет больше всех:

– Расквитался с лихвой! С лихвой, слышите вы?! Но ни одно ухо по размеру не подошло!

Кастильцы хохотали, франки сидели молча. Рядом с Якубом аль-Хатибом, блаженно улыбаясь, ел брат Мильян. У этого монаха, подумал Руй Диас, есть право сидеть здесь. Он вспомнил, как в обители Сан-Эрнан попросился к ним в отряд застенчивый монашек с тонзурой в рыжих волосах, в саржевой сутане и с арбалетом за спиной. И как четверо суток назад, перед боем, объезжал он на своем муле строй кастильцев и, не обращая внимания на градом сыпавшиеся вражеские стрелы, дротики и камни, призывал воинов сражаться, как Господь заповедал, стойко и мужественно. А после боя стоял на коленях рядом с умирающими, не разбирая, кастильцы это или мавры, облегчал им дорогу в Царствие Небесное или в сады пророка. И связывал их узами братства перед этим последним странствием.

– Хочу выпить… – сказал Минайя.

Он поднялся с чашей вина в руке. И следом шумно встали все остальные.

– За кого? – спросил Ордоньес.

– За наших павших. – Минайя поглядел на франков, сидевших напротив. – За наших и за их.

– З-за х-храбрецов, – подвел итог Педро Бермудес: голова у него была обвязана, и он опирался на пастуший посох.

Пленные в нерешительности переглянулись, а потом самый старший – покрытый шрамами седой ветеран – взял свой кубок и тоже поднялся. Остальные последовали его примеру, и все выпили – за исключением брата Мильяна, который лишь на мессе пригубливал разведенное вино, и Якуба, который в знак уважения приложил правую руку к сердцу.

Встал и Руй Диас, а Беренгер Рамон, насупленный и хмурый, остался сидеть, не поднимая глаз, скрестив руки на груди.

– Не хотите выпить в память ваших воинов, сеньор граф?

– Отстань.

– Нехорошо это, сеньор.

– Иди к дьяволу.

Руй Диас выпил и сел. Миг спустя граф взглянул на него.

– Ну, надумал уже, какой взять выкуп? – осведомился он с нескрываемым пренебрежением. – Что попросишь в обмен на мою свободу?

Кастилец кивнул:

– Да, еще несколько дней назад мы с моим повелителем эмиром Мутаманом пришли к согласию.

– Воображаю…

Руй Диас кивнул:

– Человек вашего рода и положения не может стоить меньше пяти тысяч марок золотом и серебром. Таково было наше общее мнение.

– Что за ерунда!

– Вы себя недооцениваете, сеньор.

– Да я не располагаю сейчас такими деньгами! Я сильно потратился на эту кампанию!

Руй Диас движением руки как бы отмел эти доводы:

– В Барселоне есть иудеи-ростовщики, которые с удовольствием ссудят вас деньгами – под разумный процент, конечно. Да и эмир Лериды, по чьей вине вы оказались здесь, мог бы оказать содействие.

Если бы улыбки можно было различать по цветам, ту, что появилась на лице графа, следовало бы назвать «черной». Ибо самая черная злоба, как пена, выступила у него на губах – злоба вкупе с коварством и презрением.

– И что же – эмир поверит мне на слово или я останусь в плену, пока не привезут выкуп?

Руй Диас воззрился на него в притворном удивлении. Все это явно начинало забавлять его.

– Я ведь не сказал, что сумма выкупа будет именно такова. Я сказал всего лишь, что мы с эмиром обсуждали это.

– Надеюсь, вам не придет в голову увеличить ее.

– Ну, это будет зависеть кое от чего…

Беренгер вновь взялся за бороду. Он был явно сбит с толку.

– Очень подлая манера торговаться, – произнес он чуть погодя.

– А я-то думал, здесь вам хорошо… Приятно. Вкусное угощение, солнечный день, и все живы. – Он показал на соседний стол. – По крайней мере, они и мы.

Самое время, решил он наконец. И внимательно всматривался в искаженное ненавистью лицо графа, в суженные бешенством зрачки голубых глаз, зная, что сейчас надо сделать следующий ход в затеянной им игре. Не торопясь, очень спокойно он достал из-за пазухи и развернул документ на пергаменте:

– Прошу вас, прочтите это, сеньор, он составлен на двух языках – по-арабски и на вашем.

– Что это? – спросил граф опасливо.

– Прочтете – узнаете.

Беренгер Рамон принялся читать. Дочитав, покраснел и швырнул пергамент на стол:

– Мутаман, видно, спятил, если думает, что я подпишу документ, по которому ему отходят Монсон и Альменар.

– Но ведь они не ваши, сеньор.

– Они принадлежат эмиру Лериды, а он – мой данник. И союзник. Я не могу сделать вид, что меня это не касается.

– Захотите – сможете. Тем более когда на кону – ваша свобода.

– А что будет, если я не подпишу и откажусь платить выкуп?

Руй Диас пожал плечами:

– Это не мне решать. Но полагаю, вам придется долго сидеть в темнице в Сарагосе по воле моего эмира. – Он показал на шестерых франков и понизил голос. – А вот их судьба – в моих руках.

– То есть…

– То есть я с душевной болью – ибо они отважные рыцари – принужден буду их всех обезглавить.

Кулак Беренгера Рамона, опертый о стол рядом с рукописью, сжался так, что побелели костяшки пальцев.

– Негодяй!

Руй Диас принял оскорбление с большим хладнокровием:

– Таков обычай. Не я это придумал. А с другой стороны, по моим сведениям, на вашей совести тоже имеется сколько-то трупов. Так что вы, я думаю, привыкли, что людям рубят головы… И порой даже – не чужим людям.

От этого намека граф побледнел.

– Эмир Сарагосы… – начал он.

– Эмир Сарагосы далеко, – прервал его Руй Диас. – А я – рядом.

И, не прибавив ни слова, уставился на графа неподвижным пристальным взглядом. Вскоре Рамон заморгал, задышал чаще и опять заморгал. Рука его по-прежнему была сжата в кулак, но теперь она дрожала. Пусть и едва заметно, но – дрожала. И уже не от ярости, а от растерянности. На лбу, у кромки волос, выступили капли пота. А когда он наконец заговорил, это был голос сдавшегося человека.

– Помимо всего прочего… – сказал он хрипловато. – У меня с пальца сняли перстень – знак моей власти.

Стараясь не показывать свое торжество, Руй Диас держался неприязненно. Показал на брата Мильяна:

– Перстень ваш – у фратера. Он писарь в моем войске. Человек праведной жизни и пользуется полным моим доверием. Он может вернуть вам перстень сию же минуту.

Последние слова прозвучали мягко. Все стало на свое место и, чтобы не испортить дело, напирать не следовало.

– Вы и вправду не желаете попробовать барашка? Удался на славу.

И, словно показывая, что все уже сказано, пододвинул кушанье поближе. Потом отрезал кусочек и себе, отправил в рот. Медленно прожевал и проглотил, сопроводив толикой вина.

– Хочу вам кое-что предложить, – сказал он так, будто ему в голову только сейчас пришла неожиданная мысль.

Граф глядел на блюдо, не прикасаясь к нему.

– Едва ли это предложение придется мне по вкусу.

Руй Диас улыбнулся:

– Сперва выслушайте.

Он облизнул жирные пальцы, потом окунул их в чашу с водой, стоявшую рядом. Повернулся к Беренгеру:

– Ваш выкуп – этот барашек.

– Что?

– Сделайте милость, отведайте. – Он показал на блюдо. – И час вашего освобождения приблизится. Вплотную, можно сказать.

– Не понимаю…

– А меж тем сказано на чистом кастильском языке.

– Вероятно, я не знаю всех тонкостей этого наречия.

– Мне очень жаль, что я скверно владею вашим, но могу повторить по-латыни: ede, et liber eris.

Граф даже не раскрыл, а разинул рот. И глядел, не веря своим ушам.

– О чем ты говоришь?

– О том, что ваша свобода – в этом кушанье.

– Я не расположен к шуткам.

– Какие шутки? Ваша свобода в обмен на мое удовольствие при виде того, что вы отужинали со вкусом. Да! И еще одна мелочь…

– Какая?

– Ваша подпись на документе.

Он ткнул пальцем в пергамент. Беренгер взглянул на него так, словно увидел впервые:

– Да ты издеваешься надо мной.

– Вовсе нет.

– И это все, что тебе надо?

– Почти… Откушайте.

Он побарабанил по краю блюда. Потом аккуратно, двумя пальцами взял сочный кусочек баранины и вложил его в руку графа, а тот в нерешительности принял его.

– А что еще? – спросил он.

– Ваш меч.

– Тисону?

– Да. Его.

Граф жевал и с усилием глотал, словно еда застревала у него в горле. Руй Диас протянул ему чашу с вином, и тот сделал большой глоток.

– Ты у меня его отнял.

– Стало быть, и не должен буду возвращать.

Граф взял еще кусок:

– Этот меч стоит двести пятьдесят золотых марок.

– В самом деле? Я думал – больше.

На лице Беренгера Рамона отразилась сложная смесь чувств – досады, удивления, растерянности и облегчения.

– Кушайте, – любезно и настойчиво повторил Руй Диас. – А потом – подписывайте.

Граф в задумчивом молчании разделался с тем, что лежало у него на блюде. Потом окунул пальцы в миску с водой, вытер их о штаны. И тотчас, по знаку Руя Диаса, поднялся со своего места и поспешил к ним брат Мильян с чернильницей, пером и графским перстнем.

– Сволочи, – сквозь зубы процедил Рамон.

Через три дня, под нахмуренным серым небом, грозившим дождем, Беренгера Рамона привезли на границу его владений. Его сопровождали тридцать кастильских всадников, отобранных Руем Диасом, который и сам отправился с ними вместе с Галином Барбуэсом.

Не спеша проехали почти три лиги до старого римского моста – ближайшего к Балагеру. На другом берегу, перед отрогами сьерры Монсек, стоял в ожидании кавалерийский отряд, предназначенный для встречи графа Барселонского. Как и подъезжавшие кастильцы, франки были в полном вооружении, закутаны в черные и бурые плащи. Пронизывающий холодный ветер с далеких заснеженных вершин раздувал полы их одеяний, трепал гривы коней и флажки на копьях.

Подъехав к мосту, Руй Диас остановил кавалькаду, натянул поводья и осмотрелся. Не потому, что ожидал подвоха, а по укоренившейся привычке. И приметливыми глазами воина повел по берегам реки, по холмам, по лесам, густо росшим вдоль обеих сторон дороги.

Барбуэс подъехал к нему:

– Все спокойно, Сид.

– Похоже на то.

Галин, сощурясь, с подозрением разглядывал франков.

– Пойдем на тот берег?

– Поезжай за графом и следи, чтобы тихо себя вел. Ждите моей отмашки.

Он стиснул бока Бавьеки, тронув его шагом. И, приближаясь к мосту, слышал лишь стук копыт и шум ветра в зарослях ладанника и в кронах деревьев.

Все было в порядке, убедился он, в последний раз окинув взглядом место встречи. Франки на другом берегу стояли спокойно и даже расслабленно. Не спуская с них глаз, он подал знак Барбуэсу, спешился и взял коня под уздцы.

Размяв затекшие от долгой скачки ноги, плотнее завернулся в плащ, продолжая разглядывать горы. Шлем, закрывавший половину лица, и кольчуга были еще холодней, чем воздух. Он снова затоптался по земле, разгоняя кровь по жилам окоченевших ног. Снова заныло колено, и дала себя знать рана в плече.

Ветер ослабел, но вершины сьерры царапали брюхо исполинской тучи, – темная и плотная, она заволакивала мраком все на своем пути. Беззвучно вспыхивали в отдалении зарницы молний.

Промокнем до костей, подумал он с покорной досадой.

Приглушенный расстоянием, раскатился гром. И как по сигналу, медленно открывшему створки небес, крупные капли дождя негромко застучали о сталь шлема, начали пригибать к земле листья придорожного кустарника.

Он услышал за спиной приближающийся стук копыт. Оставив позади конвой, верхом на великолепном сером в яблоках «арабе» – Руй Диас самолично отобрал его из числа взятых в бою под Альменаром, – к нему ехал граф Барселонский. Из-под суконного провощенного плаща, который был столь длинен, что покрывал даже круп коня, выглядывали высокие сапоги с золотыми шпорами. На голове сидела изящная дорожная шапочка.

Руй Диас не двинулся с места, глядя, как он подъезжает. Капли-предвестницы ненастья уже превратились в заявленный ливень, в воздухе заколыхалась унылая серая завеса дождевой воды. Не уторапливая неспешный шаг своего коня, граф поравнялся с Диасом, но даже не взглянул на него. Казалось, он, не останавливаясь, поедет и дальше, к мосту, но тут словно бы передумал. Слегка натянул поводья, перевел глаза на кастильца и посулил:

– Мы еще увидимся.

Руй Диас выдержал его взгляд. И шапочка Беренгера, и его рыжеватая борода намокли от дождя, а глаза горели такой неистовой ненавистью, какая только доступна человеку.

– Думаю, да.

Граф придержал коня и даже чуть отвел от лошадиных боков каблуки, как будто теперь решил вовсе не ехать дальше. Он как будто размышлял, что еще сказать на прощанье, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Не знаю, право, кем ты себя возомнил… Все, что у тебя есть, ты получил благодаря счастливому случаю. Да и получил не много.

Руй Диас выслушал молча. Что же, так оно и есть, подумал он. И потому вполне искренно кивнул, соглашаясь:

– Верные ваши слова, сеньор. Не много.

– Так что не заносись особенно, что заставил поклясться короля и победил в сражении владетельного графа. За все придется платить.

Руй Диас зябко поежился. Вода уже пропитала ткань плаща и стала просачиваться через звенья кольчуги.

– Знаю, – ответил он бесхитростно.

Граф выругался, а потом сказал:

– Ах вот? Ты знаешь? Ничего ты не знаешь. Ты – всего-навсего бродяга без рода, без племени, без отчизны. И ты, и твои люди, – он показал на Барбуэса и остальных, – гнусные наемники, проходимцы, перекати-поле. Приграничное отребье.

Руй Диас подумал и над этим.

– У меня, сеньор, есть добрый конь и добрый меч. А обо всем прочем Господь промыслит.

Он распахнул плащ, чтобы граф мог увидеть висящий на поясе меч Тисону.

И тот увидел и побледнел. А может быть, это молния, вспыхнувшая у них над головами, озарила его лицо белым светом. Он было собрался тронуть коня шпорами, но в последний миг снова остановился.

– Я – Беренгер Рамон Второй, граф Барселоны, Жироны, Осоны и Вика, – сказал он, и голос его подрагивал от ярости. – Ты понял, кто перед тобой?

– Понял.

– Я значусь в анналах истории, как и мой дед, и отец, как будут значиться там мои дети и внуки… А ты сгниешь на солнце на поле какой-нибудь безвестной битвы, или будешь повешен и станешь падалью, добычей стервятников, или сдохнешь в цепях в подземелье какого-нибудь замка… И в мире не останется памяти о том, кто ты есть и кем был.

Руй Диас снова наклонил голову в знак согласия, но на этот раз – как-то рассеянно. Потому что думал в это время о Химене и о дочерях. Дай бог, чтобы они были здоровы и благополучны. В Сан-Педро-де-Карденья, где не льет такой дождь. И все вместе сидят перед благодатным огнем очага.

Потом он подумал о Юсуфе Бенхуде аль-Мутамане, эмире Сарагосы. О восточных землях и о городе Валенсия. О воинах, лошадях, вьючных и верховых, о продовольствии, телегах, оружии – обо всем, что припасет и соберет к весне. Каждому коню положено двадцать мер корма и бадья воды в сутки, каждому воину – две с половиной меры провианта, вино, масло, чтобы сдобрить кашу, смазать снаряжение и оружие. Много чего еще надо предусмотреть до окончания зимы. По счастью, есть у него Ордоньес, Бермудес, Минайя, Барбуэс и остальные. Они – его кровные, истинные братья. Его семья. Им всем он может доверять. На миг перед его мысленным взором предстали ряды сияющих на солнце шлемов и копий, вьющиеся на ветру флажки, отряды верховых, которые гонят скот и вереницы пленных, оставляя за собой пылающие поля и дым пожарищ.

– Ты слышишь, что я говорю тебе, Руй Диас? Через несколько лет никто и не вспомнит твоего убогого имени.

И снова он кивнул. Дождь припустил с новой силой, барабаня по шлему, крупными каплями стекая по лицу и бороде.

– Может быть, и так, сеньор, – промолвил он. – Может быть.

Буэнос-Айрес, апрель 2019

Благодарности

Выражаю свою признательность:

Альберто Монтанеру – за его обязательное к прочтению исследование о «Песне о Сиде» и редактуру текста;

Федерико Коррьенте – за словарик андалусийского языка XI века;

Хулио Мингесу – апробировавшему описания коней и конницы;

Аугусто Ферреру-Дальмау – за обложку этой книги;

Каролине Реойо – за ее взыскательную приметливость, достойную Шерлока Холмса;

и – моей прабабушке Адель Реплингер Галь, в 1883 году купившей «Легенду о Сиде» Хосе де Соррильи, которую я прочел семьдесят шесть лет спустя.

Примечания

1

Испанская лига – мера длины, равная 5,5 км.

2

Мосарабы – собирательное название для христиан, проживавших на тех территориях Пиренейского полуострова, которые находились под властью мусульман.

3

Сьерра-дель-Худио – несуществующая горная цепь на северо-западе Испании в нынешней автономной области Кастилия-Леон. По словам автора, он не хотел чересчур привязываться к географии, оттого путь его Сида пролегает как через настоящие, так и через воображаемые города и веси. «Если я скажу, что через месяц после изгнания он [Сид] был в Мединасели, мне возразят, что это неправда. А если я скажу, что он ехал по Сьерре-дель-Худио – ну, пусть они поищут Сьерру-дель-Худио».

4

Фердинанд Первый, т. н. «император Кастилии» (1018–1065), перед смертью разделил свои владения между детьми: Санчо получил Кастилию; Альфонс – Леон; Гарсия – Галисию и Португалию. Однако старший принц претендовал на бо́льшую часть королевства и поэтому стремился захватить земли, доставшиеся его братьям и сестрам.

5

Брат (лат.).

6

Агарянами, или сарацинами, равно как маврами и магометанами, в те времена называли всех мусульман Пиренейского полуострова, с которыми в описываемое время соседствовали и воевали испанцы.

7

Альхуба – род мужской верхней одежды, присобранной в поясе.

8

Мурабиты, известные нам как альморавиды – от «аль-мурабитун», люди рибата, сторожевого дома, выстроенного на границе мусульманских владений для их защиты, – члены религиозного мусульманского братства, основанного Абдуллой ибн Ясином в Сенегале и Сахаре для борьбы за «чистый ислам».

9

В начале 1063 года король Арагона Рамиро предпринял поход против Сарагосы и осадил крепость Граус. Правитель Сарагосы Ахмад I аль-Муктадир обратился за помощью к королю Кастилии и вместе с ним отбил Граус. В ходе сражения Рамиро был убит.

10

Визиготы (вестготы) – западная ветвь древнегерманского союза племен, отделившаяся от него в III веке. Считаются предками современных испанцев.

11

Цингулум – деталь литургического облачения – длинная веревка с кистями.

12

Имеется в виду Карл Великий, Carolus Magnus (2 апреля 742, 747 или 748 – 28 января 814) – король франков, король лангобардов, а с 800 года и до смерти – Император Запада.

13

Абу Джафар Ахмад I ибн-Сулейман аль-Муктадир, шестой независимый эмир Сарагосы. Умер в 1081 году, оставив Сарагосу своему старшему сыну – математику, астрологу и философу Юсуфу аль-Мутаману, а младшему – аль-Мунзиру (аль-Мундиру) – Лериду, Тортосу и Дению.

14

Предположительно речь идет об Ибрахиме ибн-Якубе из Тортосы (настояще имя – Абраам бен-Яаков) – еврейском купце, путешественнике, авторе путевых заметок, в том числе – о западных славянах, чьи земли он посетил в конце X века в составе посольства Кордовского халифата.

15

По всей видимости, имеется в виду Валлада бинт аль-Мустакфи (994/1010–1091), писательница, поэтесса, дочь халифа Кордовы Мухаммада III аль-Мустакфи от невольницы-христианки. Поскольку Мухаммад III не имел наследников мужского пола, принцесса Валлада, решившая не выходить замуж, после смерти отца открыла во дворце литературный салон, где обучала стихосложению одаренных девиц как аристократического, так и самого скромного происхождения. Ей были посвящены все любовные стихи крупнейшего андалусийского поэта тех лет – Ибн-Зейдуна.

16

«Вся Галлия состоит из трех частей» – первая фраза из «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря.

17

«Бавьека» (babieca) означает «дурак», «простофиля». Легенда гласит, будто крестный тогда еще юного Руя Диаса спрятал будущего Бавьеку среди кобыл и других жеребят и предложил Рую выбирать. Тот, внимательно осмотрев жеребенка за жеребенком, выбрал самого из них жалкого и потертого. «Дурак! – закричал крестный. – Смотри, что ты выбрал!» – «Он вырастет в отличного коня, – ответил Руй Диас, – а Дурак – неплохое имя, пусть так и зовется».

18

Витиз (687–710) – король вестготов.

19

Патена – в католической церкви латинского обряда один из литургических сосудов, блюдо с изображением сцен из Нового Завета.

20

Пелайо (пред. 685–737) – традиционно считается основателем и первым королем Астурии. В битве при деревне Ковадонга с горсткой сподвижников разгромил карательный отряд андалусийцев, и хотя эта победа не очень много значила с военной точки зрения, ее считают началом христианской Реконкисты.

Content

Артуро Перес-Реверте
Эль-Сид, или Рыцарь без короля

Часть первая. Поход

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая. Город

I

II

III

IV

V

VI

Часть третья. Битва

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть четвертая. Меч

I

II

III

IV

Благодарности

Примечания