Андрей Синицын

Цель и средства: лучшая фантастика—2021

© А.Т. Синицын, составление, 2020

© Коллектив авторов, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Сергей Лукьяненко

Такая работа

…Парень ты неплохой, только слишком вежливый. Смеешься? А как же иначе, со стариками-то? Ну да, ну да… Хорошо тебя воспитали, это я всерьез говорю. Жаль, не задержишься ты на этой работе, пенсию разносить – не для молодого парня. Это для нас, бабок, ну или для девчонок, что приехали большой город покорять – а он уже весь покорен, только и осталось, что на почту идти работать. Почту-то у нас не любят. Очереди, все стоят, гаджеты копеечные из Китая получают, опять же – рукавички, как всегда, почтальоны из посылки сперли… Смеешься. Значит, знаешь анекдот-то. А я рассказать хотела. Давай посидим минутку-другую, я тебе твою ошибку разъясню. Все ж таки тебе до армии тут работать, а парень ты неплохой, дело хочешь честно делать.

Нет, тебе я и не предлагаю. Молодежь нынче пошла… не курят, не пьют… А я подымлю. Ты на меня посмотри – такая бабка, как я, должна курить. Лучше папиросы, но я терпеть их не могу. Еще с войны. Да не пучь ты глаза, не с той войны! Думаешь, у нас, кроме Великой Отечественной, войн было мало?

Так вот, почему я тебя слишком вежливым назвала. Хочешь знать? Алексей Палыч хотел поскандалить. И когда он тебе начал выговаривать, что купюры все больно новые, видать – фальшивые, он это не от маразма. Поговорить ему хотелось. Поругаться немножко. Не со зла. От одиночества. А ты сразу извиняться, предлагать деньги поменять… Не этого он хотел. Знает он, что деньги правильные. Он на Гознаке работал. Поваром в столовой. Но все равно фальшивую купюру на раз отличит. Надо было с ним немножко поспорить. Поругаться. Не так, как я стала, ты все-таки молодой, незнакомый. Вежливо. А потом уже дать ему другие купюры. Понял?

Пенсию людям разносить – это тебе не газеты в ящик сувать. Ты для этих стариков да инвалидов – собеседник. Редкий гость. Порой единственное лицо, что они за день видят. Почему они на карточку не хотят пенсию получать? Да потому, что ты пришел – день интересный стал. Если еще парой слов перекинешься, пошутишь, о здоровье спросишь… Дети? А что дети. Дети взрослые. Внуки взрослые. Правнукам неинтересно с ними. Хорошо, если бабка может еще пирожков напечь, на пирожки и правнуки зайдут иногда… а так все планшет да интернет…

Участок у меня большой, а стариков-то немного. Молодой участок. Вот в центре – там к вечеру ноги не держат, еще и дома бывают без лифтов. А здесь все молодежь больше, лет по сорок… смейся, смейся. Это в семнадцать лет всем смешным кажется. Мы уже почти все с тобой прошли, все я тебе показала, одно только дело осталось, но тут надо духу набраться. Уж извини. Бабка снова покурит. Бабка старая, ей никто не указ. Вон там, кстати, я живу. В том доме, высоком. Второй подъезд, пятый этаж, квартира сорок шесть. Лифтов целых два. Через месяц туда мне пенсию принесешь. Ты, кстати, с чем пирожки любишь? «Со всем» – не считается. Ладно, запомню, если склероз не одолеет. К обеду мне пенсию приноси, чаю попьешь с пирожками… Ты спрашивай, я ведь вижу, хочешь спросить что-то. Не стесняйся. Ты теперь почтальон, а у нас свое тайное братство, я тебя еще знакам секретным научу… Ой, ты бы сейчас себя видел! Шучу я, шучу. Нервничаю, потому и шучу. Ну, спрашивай.

Почему так девочка смотрела… Маленькая, вот и смотрит. Мы же не пенсию принесли. Мама ей не говорит «алименты», мама говорит «денежки от папы». Она прошлый год спрашивала: «А папа сам не придет?» Теперь перестала. Но выходит и смотрит. Вот почему мама ее не хочет на карточку денежки, почему приносить просит, не знаю. Может, для того, чтобы девочка выходила и смотрела. Вот так вот…

Последняя? Да, последняя пенсия осталась. Это Екатерины Герасимовны. Она учительницей была, долго на пенсию не уходила, потом ушли. Ну, как ушли, так почти сразу… и года не прошло. Забывать все стала, по утрам выходила – и в школу… ее иногда назад отводили, а иногда у забора стояла до вечера. Екатерина Герасимовна вчера умерла.

Ну и что? Умерла, да. Информация неофициальная, надо понимать. Поэтому пенсия выписана, надо идти. Вот этот дом. Восьмой этаж. Пойдем потихоньку.

Да, точно. Вчера вечером скорая приезжала.

Нет, надо идти. Сам поймешь, надо. Это недолго.

Звони, так положено. Никого там нет. Родственники с утра были, рылись в пожитках, вдруг что ценное у бабки. Ну, это правильно, нечего так кривиться. Ей уже не нужно. А им жить. И хоронить. Она скромно жила, может, что и отложила на похороны.

Еще раз звони. Положено.

Ну вот, никого. Убедились. А теперь пешком, хорошо, что на восьмом жила, а дом девятиэтажный, у меня вот хуже – этаж пятый, дом в восемнадцать этажей… Нет! Вверх, вверх идем. Да, уверена. Почти. Идем. Нет, нам не к соседям, нам на крышу.

Ну конечно, замок! Сейчас везде замки. Может, и правильно, а то ребятишки любят по крышам лазать. Видишь – открыт. Нет тут ничего странного. Если б, не дай бог, в подвал… тоже открыто было бы.

Давай, лезь первым. Нечего тебе старухе под юбки заглядывать. Лезь, не оглядывайся. Нам недолго. Ох, как колени-то болят от этих лестниц, зачем я, дура старая… Не стой ты столбом. Подвинься.

Ну что ты стоишь-то, рот разинул? Да, это машина. Да, старая. Как я. «Москвич» четырехсотый. «Почта СССР». Раритет? Нет, просто рухлядь. Как я. Почему водителя нет? А ты часто на крышах машины с водителем видишь? То, что он в воздухе висит, крыши не касается, – тебя не смущает?

Ничего. Ничего-ничего. Ты ведь даже не упал и не убежал. Так, зашатался малость. Нечего извиняться. Нам туда. Нам съездить надо. Пенсию отвезти. Ты понимаешь, там, конечно, деньги им не нужны. Только старики – они не сразу это понимают. Видать, нельзя им сразу в разум прийти или в то, что там у них заместо разума… Нервничают они, пугаются. Пенсию ждут. Этот день-то все они ждут, все помнят. Я потому с тобой и вышла, ты для нее человек незнакомый… Не бойся. Мы быстро съездим и вернемся.

Нет. Ничего ты не запомнишь. Вот как будем садиться в машину и как выходить – это останется. И все. А деньги – они никуда не денутся, их обратно сдадим, как положено. Их родные и близкие потом заберут. Нет. Ничегошеньки в памяти не останется. Только ходить будешь так… странно. И улыбаться весь день. Потом пройдет. Ты не жалей, что не запомнишь. Иначе бы запомнил, и как в подвал спускаться… а этого не надо, поверь, не надо.

Садись. Ты парень хороший, привыкнешь. А вот я на пятом живу, а дом в восемнадцать этажей, ты уж извини.

Ну, поехали…

Евгений Лукин

Пых – и там!

Раннее утро. Из-за угла выворачивается динозавр из семейства джипов. Движется медленно, неуверенно, словно предчувствуя, что жить ему осталось недолго. И ему, и сородичам его, и всему их техноценозу, включая бензоколонки и автосервисы. Грядет Великое Вымирание. Не понадобилось ни астероида, ни вулканов, ни прочих избыточных катастроф – эпоха скончалась тихо, я бы даже сказал, буднично. Собственно, еще не скончалась, но… Какая разница? В любом случае точка невозврата пройдена, и металлическое зверье обречено.

Тротуары раздались до размеров проезжей части, проезжая часть, напротив, съежилась до размеров тротуара. Похоже, с некоторых пор латать ее совсем прекратили. Джип огибает очередную выбоину и робко притирается к высокому (чуть ниже колеса) парапету. Граница резервации. Дальше запретная зона – ровное покрытие, скудно усаженное металлическими круглыми блямбами. Каждая величиною с блюдце и утоплена заподлицо. Асфальт в горошек.

Вроде бы скорая гибель отряда четырехколесных не должна меня сильно огорчать. Был и остаюсь пешеходом. К личному автотранспорту всегда испытывал стойкую неприязнь. А теперь вот гляжу на доживающие свой век тачки – и скорее соболезную им, чем злорадствую. Им и их владельцам.

Да, ребята, кончилось ваше время.

Помнится, мама моя, мудрая женщина, говаривала, что в каждом, даже самом преклонном возрасте есть своя прелесть, надо ее просто найти. Наверное, своя прелесть есть и в каждой новой эпохе. Но поначалу непривычно.

Господи, сколько бы мне всего пришлось сейчас объяснять маме! Кстати, занимаюсь этим постоянно. Куда ни посмотрю, обязательно увижу то, чего она не застала. И начинаю мысленно растолковывать, что это такое, откуда взялось. То ли ей, то ли себе самому, то ли кому другому.

* * *

Не знаю, зачем мы должны учить историю, если она нас ничему не учит.

Возьмем для примера авиацию, пассажирский флот или, скажем, железные дороги. Все это, согласитесь, общественный транспорт. Персональные самолеты и яхты – явление относительно редкое, а уж мотрисы – и вовсе небывалое. Но автомобили… Как вообще такое могло случиться, чтобы самый распространенный способ перемещения по планете был отдан в частные руки? Сопоставьте количество жертв! Да, авиалайнеры, помнится, бились иногда при посадке, да, поезда сходили порою с рельсов, корабли налетали на рифы. Но рядом с тем, сколько гибло народу на дорогах… На войне меньше гибнут!

Нечто, на мой взгляд, похожее происходит сейчас с телепортацией, достойной преемницей автотранспорта. До летальных исходов пока, слава богу, не доходило ни разу (прогресс, знаете), но травм и скандалов хоть отбавляй. Неужели, внедряя ее в быт, было так трудно учесть ошибки прошлого?

Мы-то, балбесы, как себе все это представляли? Понаставят, думали, на каждом углу будочек вроде приснопамятных телефонов-автоматов: заходишь в нее, набираешь номер – и оказываешься в аналогичной кабинке, только уже не на краю Спартановки, а где-нибудь, я не знаю, на атлантическом побережье.

Ага, на атлантическом… Размечтались! Каждая тысяча километров в такую копеечку влетает, что провались оно, это побережье! Да и телепортатор без визы не сработает…

Никаких, понятно, будочек не возникло. Разработчики (если продолжить аналогию транспортного средства со средствами связи) взяли за образец сотовый телефон.

Бог им судья…

* * *

Стою на краешке тротуара у самого парапета, а тротуар, как я уже упоминал, инкрустирован металлическими дисками размером с блюдце. Мама обязательно бы спросила, что это такое. Крышечки крохотных люков? Нет, мама, не крышечки. Это, видишь ли, приемные устройства, в просторечии – блямбы.

Каждой из них присвоен код. Достает гражданин свой телепортатор (гаджет такой – с виду помесь айфона с планшетом), набирает номер – пых! – и оказывается на нужной ему блямбе, сколь бы далеко она от него ни отстояла. Поэтому во время прогулок лучше держаться от этих железяк подальше. Хожу теперь, как по минному полю.

Страшно вспомнить, что творилось поначалу. Народ обнаглел мгновенно: полтора квартала до места службы – пройди пешком… Нет, телепортирует. Сеть, естественно, перегружена. Набирай номер, не набирай – вечно занято.

Решили увеличить количество блямб. Но это легко сказать! Сколько их нужно наляпать – хотя бы в пределах города? Тысячу? Две тысячи? Сто тысяч? Сколько-то там наляпали… Увеличили вдобавок мощность каждого приемного устройства, расширили финишную зону метров до двух в диаметре, а саму ее разбили на отдельные топы – этакие пятачки, каждому из которых был опять-таки присвоен свой номер. Предполагалось, что уж теперь-то давки не возникнет.

У нас – да чтоб не возникла?

Дело вот в чем: финишируя прямиком на блямбу, притираешься к ней подошвами идеально. А если рядом, то тут еще как повезет. Вокруг-то асфальт, бетон, паркет, то есть пространства, в смысле гладкости далеко не совершенные. Естественно, между подметкой и поверхностью периферийного топа иногда остается зазор, так что лучше особо не расслабляться – ощущение, полагаю, не из приятных, когда обрываешься хотя бы и с миллиметровой высоты. Хуже, если каблуки оказываются чуть глубже уровня. Клиенты жаловались: бьет по пяткам, причем очень даже чувствительно.

Ну и понятное дело, все норовят попасть в середку, что отнюдь не каждый раз удается. Вот, скажем, набрали двое один и тот же код. Приемное устройство, распределяя кого куда, отдаст предпочтение более продвинутому телику… Ах, да! Мама! Забыл тебе сказать: теликами теперь называют телепортаторы, а телевизор окончательно стал ящиком, хотя давно уже не ящик.

* * *

Нежное чмоки-чмоки автомобильной дверцы – и вскоре из-за глянцево-черной колесной глыбы выглядывает краешек физии. Владелец. Опасливо озирает тротуар. По случаю раннего утра нигде никого. Успокаивается, затем видит меня. Заискивающая улыбка.

– Вот, – произносит он как бы в оправдание. Обходит капот, неловко его оглаживая и похлопывая. – По старинке, знаете…

Переступает парапет и оказывается на тротуаре.

Судя по облику и прикиду, один из тех, кто всю жизнь ездил черт знает на чем и мечтал о крутой тачке, как вдруг настали иные времена: богатенькие кинулись распродавать автотранспорт – ну и купил по дешевке, а теперь вот не знает, что с этой роскошью делать.

– Хорошая машина, – сочувственно говорю я.

Глаза автолюбителя вспыхивают радостью – встретил родную душу. Оно и понятно: так легко принять товарища по несчастью за единомышленника!

– Очень хорошая! – истово подтверждает он. Тут же спохватывается, тушуется. – Нет, хлопот, конечно, много, но… – Голос его обретает прежнюю уверенность, а то и воинственность. – А вот на природу, скажем? – с вызовом вопрошает он. – Кинул в багажник мангал, палатку, харч… А с теликами вашими… – испуганно моргает, но, видя, что я понимающе киваю, воодушевляется вновь: – Что туда с теликом прихватишь? Один рюкзачок?..

В целом замечание верное. Сосед рассказывал, у них в дачном поселке всего две блямбы: одна – возле колодца, да еще одна грузовая – на околице. Хотя, говорит, в последнее время с доставкой получше стало: прибывает курьер, шлепает финишную переноску прямо на участке, принимает что ты там заказал – и до свидания.

А водитель совсем осмелел.

– Задолбали портачи! – рубит он напрямик правду-матку. – Уже приткнуться некуда! Вчера, например… – Фраза остается незавершенной. На миг нас легонько толкает воздухом – и в паре шагов (точнехонько на одном из металлических дисков) возникает востроносая костяная старушенция.

И я снова представляю себе, как бы на подобное диво отреагировала моя покойная мама.

В руках у бабуси громоздкий кнопочный телик чуть ли не первого выпуска. Раритет, однако. Знаю я эту модель – работает только в черте города. Редкое барахло. Мы уже такими и не торгуем.

– Ишь, понаставили… – скрежещет прибывшая, завидев джип. – Когда ж вас всех наконец в утиль сдадут?..

Автолюбитель робеет, не знает, как поступить: то ли спрятаться в скорлупу своего транспортного средства, то ли прикинуться простым прохожим вроде меня. Но тут, на его счастье, бабку отбрасывает на полметра, а на том месте, где она только что стояла, материализуется интеллигентного вида сутулый долговязый старикан с такой же примерно рухлядью в руках.

– Да куда ж вас несет? – вопит старушенция. – Интервал кто соблюдать будет?

Старикан смущен и озадачен.

– А что интервал?.. – оправдывается он сипловатой скороговоркой. – Интервал – пять секунд. Если меньше – ничего бы и не сработало…

– А подождать?

– Так сколько вас ждать? Странная вы какая-то…

На мгновение склока прерывается появлением постового.

– Ну? – со скукой осведомляется он. – И кто кого подрезал?

У этого телик покруче – служебный, относительно продвинутый. Такими мы тоже не торгуем, но совсем по иной причине. Не имеем права.

Утро, должно быть, выпало скучное, без нарушений, раз уж полицейского привлекло столь мелкое происшествие. Обычно подобного рода столкновения фиксируются компьютером и непосредственного вмешательства властей не требуют.

Автовладелец от греха подальше снова перешагивает через парапет и, оказавшись в родной своей резервации, как бы невзначай начинает продвигаться к передней дверце джипа.

Неподалеку на одной из блямб вырастает не по сезону тепло одетый афроамериканец (только его тут не хватало!) и некоторое время лупит зенки на происходящее. Чистый Отелло.

– На машине вам ездить, а не телепортировать!.. – дребезжит старикан.

– А вы – дохлятина старая! – с блеском отбривает его бабуля. И ликующе скандирует по слогам: – До-хля-ти-на!

Не слишком ли много старых дохлятин для одного тротуара?

Полицейский пытается призвать обоих к порядку.

– Раша крэйзи… – ошалело бормочет интурист – и вспыхивает. Точнее, даже не вспыхивает – обращается на долю секунды в подобие хрустальной статуи, наполненной бледно-золотистым сиянием. Так, мама, выглядит со стороны момент старта. Еще его называют – пых. Был негритос – и нету. В Америку небось свою ненаглядную подался, оставив на сетчатке моих глаз темный отпечаток. Теперь, куда ни повернись, везде его силуэт.

Джип тем временем издает прощальное чмоки-чмоки, потихоньку отчаливает от парапета и, огибая выбоины, тоже покидает место происшествия.

– А вы свидетель? – оборачивается ко мне блюститель порядка.

– Никакой я не свидетель, – открещиваюсь я.

– Но вы же рядом стояли!

– Спиной стоял.

– Так, – говорит полицейский. – Номер ваш сообщите.

– Нету, – ухмыляюсь я в ответ.

– Как нету?

– Так, нету. Ни телика, ни номера.

– А как же вы…

– Пешком.

– А… если куда-нибудь далеко?

– А некуда. Вполне доволен своим районом.

– А на работу?

– До работы полтора квартала.

– Ну а на ярмарку там… в супермаркет…

– Маршруткой.

– Да сколько их осталось, маршруток? Раз-два – и обчелся!

– Ну вот тем не менее…

Полицейский заинтригован.

– Иеговист, что ли? – догадывается он, понизив голос.

– Православный.

– Так патриарх же заявил публично, что нет греха в телепортации!

– Н-ну… нет – значит, нет.

– А что ж вы тогда?

– Да вот так как-то, знаете…

Внезапно шагах в двадцати от нас с воплями, визгом и руганью образуется на тротуаре куча-мала. Из ничего вопреки Ломоносову и прочим Лавуазье. Что-то вроде развалившейся регбийной схватки. Все понятно: золотая молодежь конается с утра пораньше, у кого телик круче. На спор набирают номер одной и той же блямбы, а та уже раскидывает, кого в центр, кого на периферию.

Полицейский, мгновенно забыв о престарелой паре нарушителей, спешит туда со всех ног.

Да, мама… Такая вот теперь у твоего сына жизнь.

* * *

Вообще-то я иду на работу. Но, во‐первых, как было сказано выше, до нее два шага, а во‐вторых, у меня еще полчаса в запасе.

Утренний скверик безлюден. Присаживаюсь на скамейку и погружаюсь в невеселые свои думы.

Назвав себя православным, я погрешил против истины лишь отчасти. Корни православные, сам крещеный. Единственная закавыка – неверующий.

Отсюда мое отношение к телепортации. Чисто светское. На уровне здравого смысла.

Судите сами: человек исчезает там и возникает тут. Там его рассы́пали на атомы – тут из атомов собрали. А вы убеждены, что это именно тот самый человек, а не его точная копия? Или, скажем, что несколько ваших молекул в процессе сборки-разборки не потерялись? Я вот, например, совершенно не убежден.

Ну и зачем мне все это надо?

Нет уж, лучше пешочком…

По ящику такую неприязнь к современным способам передвижения открыто называют суеверием, а то и мракобесием, но я не обижаюсь.

Смотрю на часы. До начала рабочего дня двадцать четыре минуты. Скоро они истекут, и придется мне опять распинаться перед клиентами, расписывать все преимущества новой модели, подбивать на тест-драйв и обещать неведомый доселе восторг, едва лишь станете владельцем сверхпродвинутого девайса.

Да, как это ни забавно, фирма наша продает телики.

– Вы только попробуйте! – патетически восклицаю я, указывая на блямбу в углу торгового зала. – Испытайте!

– Может, сами для начала продемонстрируете?

– Нет! – с жаром возражаю я. – Ну что такое демонстрация? Что такое взгляд со стороны? Это надо ощутить самому…

Начальство давно уже в курсе моей телепортофобии и сильно этим недовольно. Действительно, чепуха какая-то получается: надо любить то, что продаешь, причем искренне, самозабвенно.

А иначе какой же ты менеджер по продажам?

* * *

Со стороны площади в безлюдный скверик входит дама лет сорока с лишним. Ни телика в руках, ни сумки, в которой мог бы таиться телик. Стало быть, тоже из тех, кому не по душе нынешние порядки. Достигнув фонтанчика, окидывает цепким взглядом скамьи и направляется ко мне.

– Вы разрешите?

– Пожалуйста-пожалуйста… – любезно отзываюсь я.

Присаживается рядом.

– Скажите, вы верующий? – спрашивает дама.

Странно. День еще только начинается, а меня вот уже второй раз пытают относительно религиозной принадлежности.

– Кто? Я?.. – задумываюсь на секунду. – Да, наверное… нет.

– Вы ошибаетесь, – с ласковой грустной улыбкой поправляет она, однако голос ее тверд. – Вы – верующий. В глубине души – вы верующий.

– С чего это вы взяли?

– Но я же вижу!

Да-да, все верно: без гаджета – значит, свой. Нечто вроде пароля.

– И что?

– Боитесь за свою душу. Вы хоть раз телепортировали?

– Ни разу.

– Вот видите!

– Простите, не понял… Что вы хотите сказать?

Вообще-то все ее доводы я знаю наперед, поскольку отчасти это и мои доводы, просто самому-то мне, во избежание неприятностей по службе, лучше помалкивать. Телепортация (скажет она) – смертный грех, а патриарх продался олигархам. Даже если вы считаете себя неверующим (скажет она), то хотя бы должны понимать, что телепортация чревата онкологическими заболеваниями, необратимым изменением генетического кода и (тут она перейдет на интимный полушепот) мужским бессилием.

Примерно то же самое, помнится, говорилось когда-то о компьютерах и сотовых телефонах.

До обстоятельной проповеди дело, впрочем, не доходит – сквозь узорную кованую ограду сквера и полупрозрачную апрельскую зелень мигает бледно-золотистый свет. Кто-то куда-то стартовал.

– Вот! – Со зловещей торжественностью она выбрасывает указующий перст в направлении вспышки. – Одной жизнью меньше.

– Здесь – меньше, – меланхолично соглашаюсь я. – А где-нибудь на атлантическом побережье – больше. Или куда он там портанулся…

– В преисподнюю он портанулся! – неожиданно взрывается она. – В геенну огненную! Вы что, ослепли? Это отсвет адского пламени!..

Гляжу на нее с любопытством и восторгом. Почти с испугом. Нет, такого поворота темы я не ожидал. Геенна огненная… Надо же! А темперамент-то, темперамент… Ветхозаветный! Первобытный!

Честно говоря, пора бы мне поторапливаться, но уж больно захватывающе складывается беседа.

– Да бросьте вы – в преисподнюю!.. – борясь с улыбкой, возражаю я (люблю иногда, знаете, подразнить ближних своих). – А почему ж тогда никто из портачей об этом не рассказывает? Или все так быстро, что заметить не успевают?

– А вам и не расскажет никто, – жутко приглушив голос, сообщает она.

– С них что же, подписку берут о неразглашении?

– Какую подписку?! Назад дороги нет! Там они и остаются, в преисподней…

– Здра-асте!.. А кто ж тогда тут возникает?

– Бес! – Дама сверкает на меня глазами. – Бес, принявший его облик!

Давненько меня так не ошарашивали.

– Стоп! – командую я, решительно хлопнув себя по коленям. – Давайте-ка подробнее… Вот человек первый раз в жизни телепортирует. И оказывается в геенне огненной. Навечно. Так?

– Именно так!

– А здесь, стало быть, вместо него появляется бес?

– Именно!

– Так это что же, одни бесы вокруг?

Она порывисто берет меня за руку. От избытка чувств глаза ее обретают влажный блеск.

– Вы поняли… – проникновенно говорит она. – Вы все поняли…

Я осторожно высвобождаю запястье.

– Нет, позвольте!.. А зачем же он тогда продолжает телепортировать? Дело-то уже сделано – грешник в преисподней!

– То есть как зачем? Чтобы никто не догадался!

– А кому догадываться?

– Нам с вами! Тем, которые убереглись!

Между прочим, выстроено рассуждение логически грамотно, без проколов. Придраться пока не к чему. Хотя…

– Это сколько ж должно быть бесов? Не меньше, чем население планеты…

– Больше! – бросает она со всей убежденностью.

– Та-ак… – тяну я, соображая. – Значит, вы говорите, принимает облик… продолжает телепортировать… и тоже каждый раз оказывается в аду?

– Ну вы же видели вспышку!.. Да! В аду! И тут же возвращается сюда…

– А бес-то чего там, в аду, забыл? Домой потянуло – на перекур? Или у них там пересменка?

Зря я при этом осклабился. Дама встает с оскорбленным видом.

– Я ошиблась… – холодно изрекает она. – Вы ничего не поняли…

Тут я догадываюсь снова взглянуть на часы – и вижу, что у меня осталось всего четыре минуты.

* * *

Мини-маркет наш называется «Пых – и там!». Хотели сперва назвать просто «Пых», но, как выяснилось, «Пыхов» этих по стране зарегистрировано – до чертовой матери.

Обычно я прихожу первым. Как было сказано выше, телепортофобия моя вызывает кое у кого раздражение, так что лучше не опаздывать. Я, видите ли, единственный, кто попадает внутрь по старинке, через порог. Остальные пользуются демонстрационной блямбой, выскакивая, как пузырь на воде, за минуту-другую до начала рабочего дня.

(А вот интересно: они из тех же самых атомов собираются или из местных? Из подручного, так сказать, материала… Не знаю. Честно говоря, боязно представить.)

Тоха и Тася, как и ожидалось, уже на месте. Начальство, слава богу, задерживается. Пять минут на то, чтобы отдышаться, – и можно приступать к обязанностям.

– Бежал, что ли? – насмешливо спрашивает Тоха.

– Ох, ребята… – говорю я со стоном (и вправду ведь пришлось пробежаться).

– От бывшей жены… – соболезнует догадливая Тася.

Оба молоденькие, умненькие, с юморком. Разница в возрасте нисколько нам не мешает. Только вот насчет бывшей жены Тася, пожалуй, напрасно. Не слишком удачная шутка. Развелись мы с супругой исключительно из-за моей нелюбви к прогрессу. Сами прикиньте: она – пых! – и уже в развлекательном центре (или куда мы там с ней собрались), а мне-то – через весь город переть! Кстати, история типичная, много тогда из-за этого семей распалось.

Хорошо, мама не застала нашего разрыва. Сильно бы расстроилась.

А начальства все нет. Клиентов – тоже. И я рассказываю ребятам про даму из сквера. Меня слушают внимательно, с преувеличенной серьезностью.

– Так-то вот, господа бесы! – заключаю с ехидцей. – Считайте, что вы разоблачены…

Атлетически сложенный Тоха уставился на меня – и молчит. Физиономия – мрачная. Наконец спрашивает отрывисто:

– Как выглядела?

– Кто?

– Тетка.

Обрисовываю в общих чертах внешность моей недавней собеседницы.

Тоха поворачивается к Тасе.

– Утечка информации, однако, – озабоченно изрекает он. – Доложить надо.

Достает свой телик – и вспыхивает.

Чертыхаюсь, протираю глаза. Пока я это делаю, сослуживец мой успевает сойти с демонстрационной блямбы, куда он только что переместился, – и снова приближается к нам.

– Доложил? – спрашивает его хрупкая черноволосая Тася. Спрашивает без улыбки – с юморком у обоих, повторяю, все в полном порядке.

Тоха сокрушенно покачивает крупной, бритой под ноль головой.

– Слушай, там такой переполох поднялся…

– Где? – невольно подыгрываю я.

– Где-где?.. В геенне, понятно, огненной, где еще? Где я сейчас докладывался!..

– Что-то быстро ты доложился, бесяра…

– Это у нас тут быстро. А там время по-другому идет.

Бесы поворачиваются ко мне и смотрят, не мигая.

– С теткой – понятно, – размышляет вслух тот, что принял облик Таси. – А с ним как поступим?

Бес, принявший облик Тохи, в раздумье.

– Одно из двух, – цедит он, меряя меня взглядом. – Либо замочить…

– Нет, – решительно протестует бес по имени Тася. – За мученика проканает, в рай попадет… А телепортируем-ка мы его!

– Точно! В преисподнюю его, козла… Мало того что знает много – он еще и на работу опаздывает!

И они подступают ко мне с обеих сторон.

Я уже взят под локотки, но тут на демонстрационной блямбе во весь свой долгий рост воздвигается Стас. Станислав Казимирович. Начальство. Владелец мини-маркета.

– А ну-ка, прекратить! – прикрикивает он на расшалившийся персонал. – Совсем уже сдвинулись… Клиенты были?

– Ни одного.

– Плохо. – В задумчивости он смотрит на входную стеклянную дверь. – Я вот думаю: может, совсем их убрать?

– Кого? Клиентов?

– Двери… В других маркетах давно уже убрали. А то какой-то у нас фасад несовременный… непродвинутый…

– Как же… совсем без дверей?

– А зачем они теперь вообще? Если подумать, такой же пережиток, как автомобиль…

Тоха и Тася поглядывают на меня с сочувствием. А я стою ни жив ни мертв. Дожимают, ох, дожимают… Автотранспорт вымрет – бог с ним, с автотранспортом, как-нибудь пешком дошкандыбаю. А вот если двери искоренят как явление… Тогда все. Покряхтишь-покряхтишь да и пойдешь покупать телик. Дешевенький. Кнопочный. Хотя нет, не позволят. Продаешь телики – ходи с продвинутым, чтобы клиенты видели…

И тут – о радость! – стеклянные створки раздвигаются, в мини-маркет входит первый посетитель. Я готов его расцеловать. Мог ведь телепортировать (код демонстрационной блямбы – на вывеске), а он, умница, взял да и вошел!

* * *

Если совсем честно, то пугает меня вовсе не риск потерять сотню-другую молекул на финишной блямбе. Или, скажем, прихватить несколько лишних из окружающей среды. Даже случись что-нибудь этакое, полагаю, вряд ли моему нежно любимому организму будет нанесен серьезный ущерб. Да и психологически, насколько я могу судить, от пыха к пыху никто не меняется. А вот сам факт сборки-разборки…

Собственно говоря, что есть телепортация? Многократное самоубийство. Там умер – тут воскрес. Не хочу! Нет, я понимаю: умирать страшно только по первому разу – потом привыкнешь… Все равно не хочу! И ничего не могу с собой поделать…

Выспрашивал знакомых, что они при этом чувствуют. Ничего, говорят, не чувствуем. Пых – и там! Кончай, говорят, ерундой заниматься, а то неловко уже за тебя…

В чем-то они, конечно, правы. Не жизнь, а сплошное неудобство. Взять, к примеру, обеденный перерыв. Возле того перекрестка, где меня чуть было не загребли сегодня в свидетели, притаился замечательный погребок. Кормят вкусно и дешево. Насыщаться мне, однако, приходится в гордом одиночестве: пока доберусь туда на своих двоих, Тоха и Тася как раз доедят второе. Не сидеть же им и не ждать меня, в самом-то деле…

Кстати, в погребке имеется и служба доставки, но то ли юные мои сослуживцы предпочитают питаться в более культурной обстановке, нежели наша подсобка, то ли брезгуют телепортированной пищей. Если так, то совсем смешно…

Но нет худа без добра. Накрепко затвердив мамины заветы, в каждом неудобстве я нахожу свою прелесть. Например, пешая прогулка полезнее телепортации – иначе с возрастом обезножешь. Маршрут мой пролегает через тот же скверик, поскольку на пути нет ни единой блямбы, а стало быть, иди смело, без опасения влепиться в выскочившего прямо перед тобой портача.

А блямбы отсутствуют потому, что скверик – пешеходная зона и, кстати, место сбора оппозиции. Митингуют, бранят эпоху, агитируют… Слышали бы вы, как они искажают и уродуют мои заветные мысли, выдавая их в таком дурацком виде, что начинаешь уже сомневаться в собственных убеждениях! Поэтому сам я в их компанию вторгаюсь редко.

Час дня. Все скамьи заняты. На одной из них я замечаю сегодняшнюю свою знакомую. На сей раз она охмуряет тощую девицу в трауре. Одно слово – стервятники. У человека горе, а она ей про геенну огненную! Подойти, что ли, вмешаться?.. Впрочем, вскоре выясняется, что помощь девице не нужна – судя по всему, особа хладнокровная, возможно, опытная. Невнимательно дослушав до конца ужастик про круговорот бесов в природе, кивает, встает.

– Простите, – говорит. – Мне пора…

И направляется к выходу из сквера. Некоторое время мы с ней движемся параллельными курсами. Кошусь украдкой. У девицы профиль грифа и подчеркнуто прямая осанка.

– Достала она вас? – не удерживаюсь я от сочувственного вопроса.

Медленный поворот головы в плоской черной шапочке с вуалеткой.

– Вы ее знаете? – осведомляется нечаянная попутчица.

– С сегодняшнего утра.

Величественный кивок.

– Завидую вашей выдержке… – не могу не признаться я.

– Такая работа, – равнодушно роняет она.

– А где вы, простите, работаете?

– В похоронном бюро.

Слава те господи! Я уж думал, у нее помер кто. Внезапно меня разбирает любопытство.

– Слушайте, а как сейчас хоронят? Что-то я в последнее время ни одной процессии не встречал…

Коротко пожимает плечами.

– Так же, как и раньше. Обрядность прежняя, изменился только способ доставки.

– Неужто телепортируют?

– Разумеется. Из дому теперь не выносят. Сразу на кладбище, а там уже отпевают… Вы просто так интересуетесь или?..

– Просто так.

По-моему, она слегка разочарована.

– Ну а вот… катафалки там… – продолжаю допытываться я.

– Катафалки давно сданы в металлолом. Все, кроме одного. Если пройдете со мной полквартала, вы его увидите.

Мы проныриваем под кованой аркой и оказываемся на проспекте. Действительно, вдали на узенькой, как тротуар, проезжей части траурно то ли синеет, то ли чернеет самый настоящий катафалк с серебряными веночками на дверцах.

– Вы его берегите, – говорю я. – Не исключено, что мне на нем ехать.

Она останавливается и пристально смотрит на меня сквозь вуалетку.

– Ни разу не телепортировали?

– Ни разу.

– Тогда вы, пожалуй, и впрямь будущий мой клиент. Я как раз такими и занимаюсь… Кстати, не подскажете: где здесь можно перекусить поблизости?

– Не только подскажу, но и покажу. Я как раз туда и направляюсь.

* * *

Редкий случай: обедаю с сотрапезником. Более того – с сотрапезницей. Она, кстати, так и не сняла траурной своей вуалетки, что, впрочем, не мешает ей ни вкушать чахохбили под сырной корочкой, ни вести непринужденную беседу с возможным будущим клиентом.

Клиент (то бишь я) поначалу сомневается, уместна ли за столом болтовня на загробные темы, но вскоре понимает: вполне уместна. Маргарита Марковна (так она представилась) – профессионал, какие тут могут быть церемонии!

– А хоронить с помощью телепортации еще не пробовали?

– Как это?

– Н-ну… чем копать могилы, засыпать… Взять и телепортировать гроб с покойником в землю!

– Да ну, глупости какие!

– Почему глупости?

Насмешливый взгляд сквозь крапчатую черную сеточку.

– Слушайте, вы даже не динозавр. Вы трилобит. Ни под землю, ни под воду вы ничего отправить не сможете – давление среды не позволит… И даже если бы позволило! Это же сначала нужно блямбу захоронить. На те же полтора метра. Ну и какой смысл?

Впрочем, вскоре разговор съезжает с кладбищенских мотивов на некоторые обстоятельства нашего знакомства.

– А к вам-то она чего привязалась? – недоумеваю я. – Ко мне – ладно! Видит, что я без телика… А к вам?

– А у меня телик в сумочке. Должно быть, не заметила.

– И как вам понравилась эта ее шиза?

– Насчет того, что телепортировавший остается в аду?

– Да… А на его месте возникает бес.

– Я похожа на беса?

Элементарная вежливость требует от меня признания в том, что она похожа на ангела, но как-то, знаете, язык не поворачивается. Ангел с профилем грифа? В черной вуалетке с мушками?

– Н-ну… если бы все бесы были похожи на вас, – изворачиваюсь я со всей возможной куртуазностью, – я бы не отказался очутиться в преисподней…

– И что вам мешает?

– Телика нет.

– Ну так приобретите. Мини-маркеты на каждом перекрестке…

Освещение в зальце приглушенное, поэтому бледно-золотистая вспышка, полыхнувшая в дальнем углу, кажется особенно яркой. Те посетители, которым случилось оказаться поближе к ее эпицентру, роняют ложки и вилки, принимаются протирать глаза. Взрыв возмущения:

– Что ж это за свинство такое? Предупреждать надо! Люди едят…

– На улицу выйти не мог? Хотя бы на лестницу! Додумался: прямо из-за стола…

– Да пьяный он, чего вы хотите?..

Прибежавший на шум официант связывается по сотику то ли с охраной, то ли с полицией, просит пробить номер нарушителя. Тот, выясняется, еще и не расплатился вдобавок.

– Видите ли, – дождавшись относительной тишины, доверительно сообщает мне Маргарита Марковна. – Я – католичка.

О господи! Что за день такой сегодня конфессиональный! Теперь еще и католичка!

– Так… И что?

– И все. Как я еще могла отнестись к этим ее фантазиям?

– И как же?

Отодвигает тарелку, улыбается.

– Пожалуйста. Вы, конечно, вправе сомневаться относительно меня, но мне-то самой точно известно, что я не бес. Я – это я. И я совершенно спокойна за наши с вами души… Видели цвет вспышки?

Я оглядываюсь на опустевший столик в углу.

– Он золотистый, – поясняет она.

– Та-ак…

– Он не густо-красный. Это не адское пламя, это пламя чистилища…

Сижу, не донеся вилки до рта. Чувствую себя последним идиотом.

– Каждый раз, телепортировав… – голос Маргариты Марковны внезапно обретает мечтательные, а то и мистические нотки, – …я ощущаю невероятную легкость, прилив сил, эмоциональный подъем… Как будто на исповедь сходила, и все мои грехи отпущены! Да вы и сами, наверное… Ах да! – спохватывается она. – Вы же еще ни разу…

Гляжу на нее и испытываю величайшую неловкость. Такой она мне казалась рассудительной, разумной, даже слегка циничной… И вот на́ тебе!

– Хорошо вам… – выдавливаю наконец. – Но я-то православный!

– Никакой разницы! – с чувством возражает она. – Я побывала в чистилище – вы побывали в аду… То есть не побывали еще – могли побывать! В любом случае грехи будут мгновенно искуплены… выжжены…

– Да, но цвет-то пламени – золотистый!

– Н-ну… может, он и в аду золотистый…

– Минутку! – прерываю я ее. – В аду страдания – вечные!

– Совершенно верно! Но для Всевышнего, вы ж понимаете, времени не существует. Ему ничего не стоит уместить вечность в той доле секунды, за которую мы телепортируем… Вы разом отбыли свой срок!

– Пых – и безгрешен? – не удерживаюсь я от иронии.

Собеседница внимательно на меня смотрит.

– А вы в самом деле православный? – с подозрением спрашивает она.

* * *

С обеда я тоже стараюсь не опаздывать. Сворачиваю в наш переулочек и вижу у раздвинутых дверей родной конторы небольшое скопление народа в количестве трех человек. Долговязый Станислав Казимирович и двое незнакомцев в синих робах. И что-то становится мне слегка тревожно. Кажется, обсуждают наш морально устаревший фасад.

Подхожу.

– Целиком ничего менять не будем, – раздраженно втолковывает Стас. – Просто вместо дверей ставим такую же секцию. Из такого же стекла… Остальное все как было, так и остается.

Чуяло мое сердце!

– Стас! – говорю я. – Зачем?

Он оборачивается.

– Что зачем?

Мы со Стасом не только ровесники, мы еще и друзья детства, почему я, собственно, и получил должность менеджера по продажам. Проще говоря, продавца. При Тохе и Тасе я обычно обращаюсь к боссу по имени-отчеству, но сейчас их поблизости нет, да и ситуация такая, что не до этикета.

– Но ты же видел сегодня, Стас! Единственный клиент за все утро! И он в двери вошел, в двери! Не портанулся – вошел…

– Сегодня – да, – нехотя соглашается он. – А раньше?

Тут мне возразить нечего. Да, действительно, случай и впрямь выпал довольно редкий. Обычно посетители поступают иначе: пых – и тут.

– Стас… – говорю я – и самому неприятно слышать свой собственный жалобный голос. – Ну ты же знаешь, фобия у меня на телепортацию…

– Придурь у тебя, а не фобия! – ощетинивается он, но тут же снижает голос на полтона (все-таки друзья детства). – Фобия у него… К психотерапевту обратись…

– Ну так как с фасадом решим? – вмешивается один из незнакомцев.

– Решили уже! – в сердцах рявкает на него Стас. – Фасад не трогаем. Только двери!..

* * *

Не о том я говорил с Маргаритой Марковной. Надо было вот о чем спросить: не требуется ли им какой-нибудь, скажем, гробокопатель? Хотя нет. Даже если бы и требовался! В пределах города, как я от нее узнал, все кладбища сейчас закрыты, простых смертных хоронить там запрещено. А до новых погостов можно добраться опять-таки только с помощью телепортации.

Впрочем, в их фирме еще имеется катафалк для клиентов с предрассудками, сам видел. Но ведь и шофером не устроишься, с автомобилями, напоминаю, у меня тоже отношения натянутые, машину водить не умею.

– Станислав Казимирович, – обращаюсь я в тоске к другу детства. – А двери когда убирать будем?

– Где-то через недельку…

Стало быть, времени у меня – всего ничего. Нужно ведь не просто найти работу, нужно еще, чтобы она располагалась в зоне досягаемости пешкодралом.

Стасу и самому неловко. Посетителей по-прежнему нет. Хмурится, покряхтывает. Наконец подходит ко мне, возлагает руку на плечо.

– Давай-ка пойдем потолкуем…

И, провожаемые понимающими взглядами Тохи и Таси, мы удаляемся в его тесный кабинетик. Там Стас извлекает из сейфа початую стеклянную фляжку коньяка и пару крохотных яшмовых рюмочек, наливает мне, потом – себе. Негромко чокаемся.

– Ты пойми… – помявшись, заводит он проникновенную речь. – С дверьми это ведь не я придумал. Мы целиком зависим от фирмы-производителя. А там кто-то шибко умный нашелся… Рекомендуют убрать.

– Рекомендуют? – с надеждой переспрашиваю я. – Или приказывают?

– В данном случае это одно и то же, – ворчливо отзывается Стас. – Не хочется мне тебя терять, – признается он. – Не потому, что ты работник хороший! Работник ты, между нами, хреновенький… Просто потому что… Короче, сам понимаешь, почему…

Угрюмо киваю. Как-никак в одном дворе росли.

– Все-таки решил увольняться? – отрывисто спрашивает Стас.

– Ну а что делать?

Станислав Казимирович приглушенно рычит и вновь наполняет рюмки. Длинное узкое лицо, унылый нос, усики перышками. И тоже, наверное, католик. Такой же католик, как я православный.

– Ты на котором этаже живешь? На двенадцатом?

– На десятом…

– Лифты демонтируют – пешком подыматься будешь?

– Лифты?.. – пугаюсь я.

– Запросто! Новые дома – видел? Там даже пролетов нет лестничных… Не предусмотрены.

С судорожным вздохом выцеживаю вторую рюмку, бессмысленно верчу ее в пальцах.

– А знаешь, что? – бодро предлагает Стас. – Примем-ка мы сейчас с тобой по третьей – для храбрости, вернемся в торговый зал, возьмешь ты телик…

– Даже не думай!

– Бесплатно и насовсем! – Он повышает голос, воздев при этом длинный указательный палец, и слегка выкатывает бледно-голубые, почти бесцветные глаза. – Приз за отвагу! А? Выставочную модель подарю… А хочешь, я тебе зарплату повышу? Ну не в два раза, конечно, но…

– Прямо бес-искуситель… – криво усмехаюсь я.

– Ну! – живо подхватывает он. – Кого ж мне еще искушать-то? Только тебя! Я – бес, ты – праведник. В преисподней нам, знаешь, какие бонусы за каждого праведника причитаются?..

– Погоди-ка… – Я отставляю пустую рюмку. – А ты где про бесов услышал?

– Да Тоха рассказал, как тебя там сегодня в сквере просвещали…

А какие еще варианты? Поступить охранником в тот погребок, где мы обычно обедаем? Кто меня туда примет? Ни навыков, ни подготовки… Кроме того, у охранников свой профсоюз, человеку со стороны лучше и не соваться…

Да, мама, обложили твоего сына со всех сторон, податься некуда. Двери вон демонтируют, лифты…

А собственно, что меня останавливает, кроме страха? Принципы? Какие, к черту, принципы, если сам теликами торгую! А уж если взять на вооружение безумную версию дамы из сквера… Изящная, кстати, версия! Раньше люди продавали душу дьяволу, а теперь, выходит, сами платят за то, чтобы приобрести орудие самоубийства и добровольно отправиться в ад. А я, весь такой чистенький, им в этом способствую…

Правда, есть еще не менее безумная версия Маргариты Марковны… и публичное заявление патриарха…

Станислав Казимирович тем временем решительно разливает коньяк по рюмочкам.

– Собрался! – командует он. – Встать! Смирно! Локоток!..

Мы встаем, лихо по-гусарски отставляем локоток и выпиваем по третьей.

– Ну?!

– Хрен с тобой… – обессиленно выдыхаю я. – Убедил…

* * *

– Господа! – с пафосом провозглашает Стас, распахивая дверь кабинетика. – Позвольте всех поздравить!

Тоха с Тасей видят наши лица и мгновенно догадываются, что случилось. Оба вскакивают, разражаются аплодисментами, а Тася вдобавок испускает тоненький ликующий вопль.

– Позвольте приступить к церемонии! – вдохновенно объявляет Стас. – К посвящению, так сказать! Ко введению во храм телепортации и причислению к лику бесов…

Аплодисменты и вопль повторяются. Станислав Казимирович подводит меня к стеллажу, на коем возлежат самые что ни на есть крутые телики.

– Выбирай!

– Можно я? – умоляюще просит Тася. – Он же сейчас самый дешевый выберет!..

– Ладно, грабьте… – ухмыляется Стас.

И Тася, естественно, выбирает дорогущий гаджет последней модели. Я знаю, как с ним обращаться, – все-таки менеджер по продажам. Медленно-медленно набираю номер нашей демонстрационной блямбы. Состояние скверное, подавленное, и все же копошится где-то там внутри некое любопытство: что я сейчас почувствую? Неужто и вправду ничего?

– Смелее! – подбадривают меня. – Пых – и там!

Резко выдыхаю и, решившись, жму стартовую клавишу.

* * *

Стоп! А тот ли я набрал код? Во-первых, ночь. Вернее, не то чтобы ночь, но какие-то серо-багровые сумерки. Пологие склоны, скалы, зарницы над пепельным горизонтом. Под ногами что-то вроде пемзы, и она слегка подрагивает. Откуда-то приходит негромкий, но жуткий звук: то ли вздох, то ли дальний грохот, словно где-то там тяжко просел огромный пласт земли. Куда это меня занесло? В жерло вулкана?

Рядом возникает Стас.

– С прибытием тебя, – устало усмехается он.

– Где мы?!

– А сам еще не понял?

Но я уже смотрю во все глаза на спускающиеся к нам по серо-багровому пологому склону две козлоногие фигуры с черными перепончатыми крыльями за спиной.

– Кто такие?.. – В горле першит, вопрос почти не слышен.

– Смена, – безразлично отзывается Стас.

Удивительно, однако страха я почти не чувствую. Такое ощущение, будто все это происходит не со мной. Возможно, шок.

Тем временем двое подступают к нам вплотную. Глаза – как бельма. Один останавливается перед Стасом, другой обходит меня кругом, присматриваясь.

– Не вертись, – хрипло велит он мне.

Я замираю.

– Ну так что там с теткой? – спрашивает Стаса первый.

– Да пусть живет, – нехотя отвечает тот. – Найти бы того, кто ей все это разболтал…

– Думаешь, кто-нибудь из наших?

– Ну не сама же она доперла… – Он поворачивается ко второму. – Ты долго еще вошкаться будешь?

И адское творенье, глядя мне в глаза, начинает меняться. Черные перепончатые крылья съеживаются, словно плавящийся битум, рыло сминается подобно кому сырой глины в руках скульптора и светлеет, мало-помалу перелепливаясь в лицо. Мое лицо.

Стою как перед зеркалом.

– Дай сюда… – говорит мне двойник. – Тебе это больше не понадобится…

Отбирает у меня подаренный Стасом гаджет и, полыхнув на прощанье, исчезает.

Выходит, соврала тетка. Никакой это не отсвет пламени преисподней или чистилища. Просто вспышка. Чисто технический момент.

Пологий склон приходит в движение. В багровом полумраке образуется довольно большая толпа и подбирается поближе. Многих я узнаю́: Тоха, Тася, старичок со старушкой, что поругались сегодня утром, не по сезону тепло одетый афроамериканец, полицейский, Маргарита Марковна в черной вуалетке… Все смотрят на меня и невесело скалятся.

Кто они? Бесы, принявшие облик моих знакомых, или сами знакомые – делегация из геенны огненной? Вроде ни у кого в руках телика нет… Наверное, все-таки люди. Грешники, покончившие жизнь телепортацией. Новичка встречают…

Среди них я не вижу лишь владельца джипа и той тетеньки из сквера… И мамы тоже не вижу. Но уже в следующую секунду понимаю, что мамы тут нет и быть не может.

Мама в раю.

Март 2020,

Волгоград

Дарья Зарубина

Все свои

Майское солнце било в глаза. Ослепшая Марина едва не налетела на створку серых железных ворот. Посыпалась хлопьями из-под пальцев краска. Но грозная на вид дверь легко поддалась, и девушка протиснулась в узкий проход между желтой стеной и нестругаными досками забора, отделявшего закуток от соседнего дворика. Подсвеченная солнцем желтизна стены отражалась в ошалевших от света зрачках болотной зеленью.

Внезапно узкий проулок вывел Марину на широкий внутренний двор. Под запыленными липами сохло белье, а на квадратной трансформаторной будке, дерзко выставившей из кустов синий бок, белело несколько надписей. К стандартному «Тр-р 1» какой-то местный шутник криво приписал краской через черточку еще одну «р». Ниже крупным детским почерком другой весельчак добавил: «Поехали!»

«Он сказал: «Поехали» – и махнул рукой», – подумала Марина, скользнув взглядом по надписи и выискивая в душной пустоте двора кого-нибудь из жильцов.

На привычном месте возле двери углового подъезда стояла скамейка. С одной стороны вместо ножки был подставлен толстый спил липы. Скамейка сильно осела на более тонкие, первоначально предназначенные ей ноги, зато подставная, липовая нога держала хорошо. Вдоль этой липовой ноги тянулась почти до самого асфальта тонкая белая полоска. Полоска заканчивалась широкой щиколоткой и большой синей клетчатой гамашей. Присмотревшись, Марина разглядела выше белой полоски еще одну. Стало понятно, что белые струйки принадлежат бежевым, под цвет выцветших каменных стен дома, тренировочным штанам. Белоснежные лампасы тонкими ручейками устремлялись вверх и впадали в обширное море застиранной светлой футболки. Выше располагалось неприветливое лицо хозяина футболки.

Лицо было некрасивым, даже бандитским на вид. Сразу под покатым дикарским лбом зияли черными стеклами солнцезащитные очки. Марина растерянно оглянулась по сторонам, определяя пути отступления, потом вымученно улыбнулась и махнула рукой. Но мужчина даже не повернул головы, чтобы разглядеть пришедшую. Видимо, спал.

Сидящему на скамейке было около сорока. На худощавой шее поблескивала цепочка, а сквозь тонкую ткань футболки здесь и там темнели на теле пятна – Маринка с ужасом поняла, что это татуировки.

Она уже собралась развернуться и уйти, но в этот момент из кустов, буйно разросшихся в глубине двора, с шумом и сопением выбралась большая черная собака и неторопливо приблизилась к скамейке. Марина проследила за ней настороженным взглядом. Собака приветливо махнула хвостом.

– Ну и куда мы так крадемся? – внезапно, не меняя положения расслабленно откинутой назад головы, насмешливо спросил сидевший на скамейке.

– Я не крадусь, – ответила Марина.

Мужчина сел прямо с видом крайней заинтересованности и преувеличенно серьезно спросил:

– Шпионов выслеживаете? Так у нас есть тут пара-тройка. Вы каких предпочитаете?

– Я никаких не предпочитаю. Я ищу коммунальную квартиру номер одиннадцать, – обиделась девушка.

– Вы ее нашли, – ответил незнакомец, устремив на нее черные стекла очков. – Что дальше делать будете?

– Жить буду, – грубо отозвалась Марина, которой не терпелось поскорее закончить разговор с неприятным незнакомцем. Даже если для этого придется показаться невоспитанной.

– Милости просим, – проговорил сидящий. – А вот хамить, моя дорогая, дело неблагодарное. Не приобретайте привычки наживать врагов из числа тех, с кем делите один кухонный шкафчик.

– То есть? – не поняла Марина.

– Есть-то, может, вместе и не придется, а готовить – обязательно, – пояснил сидящий на скамье. – Если вы собираетесь поселиться в комнате номер восемь, то я теперь ваш ближайший сосед, лучшая подружка, гуру и родная бабушка. А зовут меня, милая барышня, дядя Витя.

Марина заметила сама себе, что здравый смысл в словах нового знакомого, несомненно, присутствует, и решила немедленно прикопать топор войны. С этой целью придав лицу наивно-придурковатый вид, она добродушно кивнула, расплылась в милой улыбке и, не без внутреннего содрогания, подала дяде Вите развернутую ладонью вверх руку. Пальцы у нового соседа оказались совсем не противные, даже теплые.

– А это?.. – Марина покосилась на громадную черную псину, которая в ответ открыла рот и высунула широкий розовый язык.

– А это Серый, – ответил дядя Витя.

– Какой же он Серый, когда он черный? – удивилась сбитая с толку Марина.

– Вот тебя как зовут, дорогуша? – спросил дядя Витя.

– Марина. – Она смутилась, поняв, что забыла представиться.

– А на вид – Мариванна, – философски прицокнув языком, резюмировал дядя Витя. – Непостижимая тайна природы!

Он поднял вверх указательный палец, словно этот палец должен был указать Марине ответ на все вопросы.

– Зачем вы насмехаетесь? – обиженно прошептала девушка, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы. – Лучше скажите, куда мне идти. И я пойду.

– Да ладно, мать, не соплись. – Дядя Витя поднялся со скамейки и примирительно хлопнул новую соседку по плечу. – Серый и Серый, Марина так Марина. Никаких тайн, все боженька управил…

– А вы что же, верите? – удивилась Марина, заглядывая на ходу в лицо дяди Вити.

– Нет, – спокойно отозвался он. – Это я тебя утешаю. Заходи, а то дверь отпущу, и она тебя по спине огреет.

Дядя Витя с усилием держал хлипкую деревянную дверь, сидевшую на разболтанных петлях. Зато дверная пружина была массивной, толстой и явно не благоволила гостям. Собака, видимо наученная опытом, мгновенно проскользнула внутрь.

Когда Марина вошла, дядя Витя, козелком отпрыгнув, резко отпустил дверь, и она с грохотом захлопнулась. С потолка сорвался маленький, размером с трамвайный талончик, кусок штукатурки.

– Как же вы заходите? – спросила Марина, боязливо косясь на дверь.

Дядя Витя потер ладонью тощую шею:

– Ничего, голуба моя, привыкнешь. Рывком распахиваешь – и впрыгивай. Только задницу береги. Может, и не достанет. А если зацепит – так к самой комнате добросит. С доставкой на дом. – Дядя Витя усмехнулся и повернул за угол.

Девушка осторожно шла за ним.

Квартира была огромной. Маринка даже приоткрыла рот, но потом опомнилась и сурово сжала челюсти, надеясь, что дядя Витя не заметил ее удивления. Полтора десятка метров в глубь дома вел широкий коридор. Синие стены, вытертые до дерева бурые половицы, двери.

Двери были все деревянные, крашеные, кособокие, разномастные. Ручки тоже были разные. Одна, с косматой львиной головой, почему-то показалась Маринке страшной, даже зловещей. По коже побежали мурашки. В ногу ткнулся влажным носом Серый и застучал толстым хвостом по полу.

В этот самый момент из-за бежевой облупившейся двери с номером два послышался детский плач, потом звук отодвигаемого стула, звонкий шлепок и раздраженное бормотание. И в то же мгновение с другой стороны, из-за спины, резко обрушился водопадный грохот сливного бачка и скрип просевших половиц.

Марина отпрыгнула к стене и прижала к груди сумку.

Из-за угла, совершенно не обращая внимание на вошедших, прошаркал, стуча большими тяжелыми ботинками, всклокоченный старик. От старика шел тошнотворный кислый запах. Маринка опустила голову, чтобы не смотреть на гадкого деда, но в тот же момент заметила на полу мокрые следы.

«Это он, наверное, в туалете мимо унитаза… – с содроганием подумала она, – а потом ботинками…»

Маринку замутило, к горлу подкатила тошнота. Пришлось поспешно прикрыть рот и нос ладонью.

Дядя Витя проследил за ее взглядом и снисходительно усмехнулся.

– Эт ниче, мать, пообвыкнешься, – преувеличенно окая, пообещал дядя Витя, – на селе все свои. Галя, – крикнул он в закрытую дверь, за которой плакал ребенок, – Яковлич опять оконфузился. Подотрешь? Или занята?

– Ладно, – ответил из-за двери высокий женский голос, и ребенок заплакал с удвоенной силой.

Маринка расстроилась и шла теперь тихо, вовсе опустив голову.

Дядя Витя открыл перед ней белую дверь с разболтанной металлической ручкой.

– Ваши ап… Короче, твоя комната. Смотри, обживайся, – серьезно сказал он, почувствовав, что новой жиличке совсем худо и тоскливо. – Вещи тут остались от прошлого жильца. Какие нужно, себе оставь. А остальное… позовешь меня или вон из шестой. На помойку отнесем.

Марина оглядела комнату.

По правде говоря, она представляла себе все совершенно иначе. Хотя комната была даже ничего: светлая, квадратная – четыре на четыре, с большим окном. На окне висел желтый от времени давно не стиранный тюль, но занавески не было. У самого окна стоял овальный стол с круглыми темно-коричневыми следами, по всей видимости, от горячей сковороды. У стола – деревянный стул, выгнутый как кошачья спина. У стены – узкая голая кровать с панцирной сеткой.

От вида сетки в груди что-то сжалось и противно заныло. Стало одиноко.

Странно было начинать новую, взрослую жизнь вот с такого вот железного остова. Ей почему-то казалось, что комната, в которой она будет жить, должна быть пустая. Только светлые стены, большое окно, стол, кровать, стул. Тут так и было, только пустоты отчего-то не было. Той пустоты, которую должна была занять она, Маринка. В этой комнате все еще кто-то жил. В этих кругах от сковородки на столе, в этом замызганном тюле…

У самой двери криво висела металлическая вешалка, закрытая цветной тряпкой, возможно застиранным женским халатом. И в этом всем тоже будто бы обитала чья-то душа. Душа очень грустная и ужасно усталая.

Под вешалкой стояла какая-то обувь и пара узлов с одеждой.

– А кто здесь раньше жил, – спросила Марина, – он что, умер?

– Бог с тобой, златая рыбка, – ответил дядя Витя, – родственники забрали. В Воркуту. Завернули деда Михалыча в пальто и увезли. Матрас и подушку забрали, а остальное Галка в узел завязала.

– А у меня подушки нет, – жалобно прошептала Маринка.

Дядя Витя растерянно поскреб пальцами короткий русый ежик на макушке.

– Да, деваха, – сказал он озадаченно. – Замуж идти, а приданого две дырки в носу да одна на мысу. Хотя… и с тем живут не тужат. Ладно, поищем тебе, дурехе, подушку.

Маринка присказки не поняла, но обещанию раздобыть подушку искренне обрадовалась. А еще тому, что жив незнакомый Михалыч и, значит, не будет являться ей по ночам из старого халата.

* * *

Дядя Витя скрылся за дверью. Маринка подошла к подоконнику и осторожно провела по нему пальцем. В пыли осталась грязно-белая полоса. На пальце – темно-серое жирное пятно.

Девушка отряхнула руки, стащила с вешалки у двери старый халат, поставила на кровать сумку, вытащила из кармашка носовой платок, брезгливо протерла пустую вешалку. Сняла и повесила ветровку.

На пороге появился дядя Витя, швырнул на сумку серую подушку и молча отсалютовал кривыми пальцами недалеко от темных очков.

Маринка хотела поблагодарить, но в этот момент за его спиной раздался женский голос.

– Вить, ты чего это в помещении в очках интересничаешь? – спросила молодая женщина, протискиваясь мимо благодетеля в дверь. Увидев Маринку, она прищурила и без того небольшие серые глаза и, брезгливо сморщившись, спросила: – Девок водить теперь сюда будешь?

– А то, – вызывающе буркнул дядя Витя. – Смотри, какую кралю отхватил. Одних мозгов грамм сто, а то и сто писят. Ты, Галка, человека не пугай. Ему тут еще жить.

Женщина фыркнула, подхватила застиранный халат, принялась сворачивать.

– Из этого, – она качнула головой в сторону вешалки и сваленного под ней добра, одновременно придирчиво осматривая девушку с головы до ног, – брать будешь что или сразу Сережу позвать? Может, мозгу в тебе и хватает, а вот до помойки ты все это сама не дотащишь…

– Я в институт буду поступать, – начала Маринка, словно оправдываясь за что-то перед суровой Галкой.

Та скептически поджала губы и собиралась ответить, но в этот момент заплакал ребенок, и соседка молча выбежала за дверь, крикнув на бегу куда-то в гулкую пустоту коридора:

– Сережа…

Открылась дверь. И тот же косматый старик отрешенно прошествовал на общую кухню. От кислого запаха Маринку повело, ноги подкосились, комнату крутануло перед глазами, деревянный пол ударил в плечо и бедро.

– Эк ты кисейная барышня, – констатировал дядя Витя, так и не подав руки, а Серый ткнулся носом в лицо девушке. – К Яковличу привыкнуть надо. Мы-то уж принюхались, а попервоначалу многих мутило. Но ты не дрейфь, через пару недель и не заметишь даже, что он прошел. Только вот подтираем по очереди, это ты учти…

Теплые, чуть дрожащие руки подняли Маринку, возле лица оказалась шершавая ткань футболки.

«Наверное, дядя Витя», – подумала девушка, не открывая глаз, заволновалась. Руки дрожат – а если выпил дядя Витя с утра, уронит еще. Испугаться как-то не пришло в голову. Слишком уж плыло перед глазами серое густое марево и звенело в ушах. Где-то внизу сопел и стучал хвостом Серый. От футболки, прильнувшей к щеке, пахло мылом. И Маринка с удивлением подумала, что такой человек, как дядя Витя, должен пахнуть табаком или одеколоном каким-нибудь жутким. А мыло пахло приятно.

Руки неуклюже опустили ее на край голой кровати. Маринка нащупала панцирную сетку, вцепилась пальцами, чувствуя, как отпускает тошнота. Теплая рука потрогала ее лоб. Холодный нос Серого ткнулся в колени.

– Ну, как наша прынцесса? – спросил от двери дядя Витя.

Маринка испуганно открыла глаза.

Перед ней на корточках сидел длинный как жердь молодой человек в вытянутой футболке и тренировочных штанах и с тревогой рассматривал девушку через очки в толстой пластмассовой оправе.

– Вроде очнулась, – неуверенно отозвался ботаник, нервно вытирая о штаны вспотевшие ладони. Маринка в упор смотрела на него, стараясь понять, как относиться к этому недоразумению. Под ее взглядом молодой человек окончательно стушевался и, поднявшись, побрел к двери.

– Галка сказала, Михалычево барахло на помойку надо вынести. Тащить или оставить чего?

– Тащи-тащи, Сережа, – буркнул дядя Витя, ухмыляясь, – а то совсем своими трениками девушку засмущал…

Сережа, нелепо пятясь к двери, подхватил узлы и кое-как выбрался в коридор, не сводя с новой жилички испуганных глаз. Дядя Витя подобрал оставшееся, свалил на стул.

– Ладно, мать, – подмигнул он, – располагайся, переваривай впечатления, раскладывай вещички. Ужинаем сегодня вместе, потому как в твоей сумке я следов харчей не вижу. Да и Серый тоже.

Пес кружил возле Маринкиного багажа, шумно принюхиваясь.

– Насчет Галки ты не переживай, она у нас не злая, просто осторожная насчет новичков… – словно через силу, тщательно подбирая слова, тихо проговорил дядя Витя. – Мы тут, Марина, живем одной семьей. И друг друга стараемся поддержать. Не будешь гадить, где живешь, это и твоя семья будет… И насчет меня ничего такого не думай и не опасайся. Я прынцесс не ем.

Дядя Витя хохотнул, подхватывая со стула линялое тряпье, и вышел в коридор. Через приоткрытую дверь Маринка видела, как с кухни прошаркал в свою комнату старик Яковлич.

* * *

Жар спал, и заглянувший в комнату дядя Витя объявил, что ужинать будут во дворе, под липами. Длинный угловатый Сережа и веселый красивый мальчик лет пятнадцати шумно ворвались в комнату.

– Я Миша, – объявил паренек, подмигивая Маринке. – Нам стол надо. Только этот раскладывается. Тогда все сядем.

– Вам стол нужен? – переспросила девушка.

– Ага, – отозвался Миша, – типа того.

А бледный от волнения Сережа только кивнул, подтверждая его слова. Глаза его сами собой остановились на коротенькой олимпийке Марины. Девушка потянула вверх застежку – взгляд Сережи последовал за ее рукой. Маринка хотела было окоротить глазеющего ботаника, но от его робкого, почти песьего взгляда что-то тоненько заныло внутри – и девушка отвела взгляд. Миша деловито отодвигал от окна круглый стол со следами горячей сковороды.

– А ты кто? – спросил, не чинясь, словоохотливый Миша.

– Человек, – отозвалась Маринка, не ожидавшая вопроса.

– Лады, – отозвался Миша, видимо посчитавший, что такого ответа вполне достаточно. – А мы тут с отцом живем. В восьмой. Так что ты заходи, если что надо будет, а то Серегу от его книжек ливерной колбасой не выманишь…

Серега покраснел, шумно выдохнул, взвалив на себя стол и – красный как рак – боком выполз в коридор.

– По ходу, ты ему нравишься, – доверительным громким шепотом объявил Миша.

– Да ну тебя, – отмахнулась Марина, стараясь не улыбнуться. Отчего-то нравиться нескладному Сереже было очень приятно.

Сели ужинать под пыльными липами. Вместе с дядей Витей, Галиной, Мишей и его отцом – крупным, похожим на тюленя Иваном Ильичом. С краснеющим от каждой шутки Сережей. И даже старик Яковлич, сутуло сидящий чуть поодаль от стола и держащий на руках тарелку, не казался таким гадким, а выглядел скорее тихим городским юродивым.

Они не были добры – Галина ругалась на дядю Витю, с видимым раздражением подавала новой жиличке тарелки и то и дело заглядывала в окно – в комнате спал ее сын. Иван Ильич одергивал без умолку болтавшего Мишу. Миша дерзил. Дядя Витя перемежал саркастическое молчание язвительными шутками, вгонявшими в краску Сережу.

Они не были добры.

Но они были своими. Маринка, разморенная духотой летнего вечера, впала в странную, приятную сонливость и задумчиво наблюдала за новыми соседями. Они были семьей, в которую ее отчего-то приняли. Приняли без вопросов, без условий и испытательных сроков. Они переругивались и шутили друг с другом, не стесняясь новой знакомой. И прижженный сковородой стол, расшатанная кровать с провисшей панцирной сеткой, вонючие лужи за стариком Яковличем – все это было более чем скромной ценой за то, чтобы снова почувствовать себя дома.

Когда Миша подобрал с общей тарелки последние крошки хлеба, все оживились. Принялись убирать. Галка составила посуду на скамью. Мужчины понесли стол. Старик снова пошаркал в туалет. С шипением ожило криво висящее над дверью в кухню радио, зашлось долгими гудками.

Миша сваливал в кухню посуду, а Галка мыла в общей раковине, расплескивая воду.

– В Москве восемнадцать часов. Прослушайте выпуск новостей.

– Витя! – крикнула Галка, со злостью намыливая тарелку.

– Граждане, будьте бдительны, – бубнило радио.

– Витя!

– …в ходе рейда миграционной службы в пригороде столицы гражданин Суховейко А. А. сообщил, что возможно нахождение других представителей внеземных цивилизаций на территории нашего государства…

– Витя! – крикнула она почти отчаянно. Марина потянулась к радио, чтобы выключить, но не достала.

– В прозрачный летний вечер, – выкрикнуло радио птичьим голосом Агузаровой. – В столице тишина, и по Арбату марсианка идет совсем одна…

Подскочил Сережа, крутанул рычажок радиоточки и тотчас отпрыгнул, будто даже случайное прикосновение к Марине могло стоить ему жизни.

– Что? – спросил, входя на кухню, дядя Витя, у ног которого терся неотвязный Серый. На этот раз он был без очков. Глаза у дяди Вити оказались странные, очень светлые и какие-то водянистые. – Опять бдительности хотят? – спросил он весело. – Тарелками пугают, что, мол, подлые летают? То у них собаки лают, то руины говорят?

– У них заговорят… – мрачно заметила Галка.

– Галина, зря ты в кино на «Чужого» ходила. Ты, Галка, ксенофоб. Это плохо, – наставительно заметил дядя Витя. – А ты, Мариванна? Ксенофоб?

Марина замотала головой.

– Вон, Сережа у нас тоже ксенофоб, – авторитетно заявил дядя Витя. Сережа сердито шмыгнул носом и выскочил в коридор, хлопнул дверью своей комнаты. – Читает про чужих – и боится.

– Да он и своих-то боится, – отрезала Галка.

– Тетя Галь, а это как будет по-научному, – встрял Мишка, принесший с улицы еще порцию грязной посуды.

– Он у нас ксеноантропосоциофоб, – сказала Галка, и Марина глянула на нее с удивлением. А не так проста оказалась соседка. Мишка заржал. – А ты просто неуч.

– Я спортсмен, мне можно. В следующем году за область буду плавать. – Мишка гордо выпятил грудь и немедленно получил подзатыльник и груду чистой посуды в руки.

– Можно мне? – попросила Маринка тихо.

– Что тебе? Чистой нет пока больше.

– Помыть…

Молодая женщина фыркнула, сдула волос, упавший на глаза.

– Ишь ты, не доросла еще… – отозвалась она насмешливо, – пойди лучше у себя обживайся, вещи разложи. А я справлюсь.

Она взяла со стола новую тарелку, а Маринка повернулась, чтобы уйти. В этот момент дверь на кухню качнулась, медленно открылась. И из темноты коридора появилась странная голова с вытянутым затылком. Две тонкие струнки слюны свисали из приоткрытого рта. Младенец неимоверно быстро вполз в кухню и ткнулся в ноги Маринке большим горячим лбом.

Она едва не вскрикнула. Отступила на шаг. Галина подхватила сына и поцеловала страшненького мальца словно драгоценнейшее из сокровищ. Он заулыбался, роняя слюну, гортанно забулькал. Маринка попробовала улыбнуться, но не сумела.

– Ладно, домывай, – смилостивилась Галка, выходя из кухни и унося с собой маленькое чудовище. Маринка передернула плечами. Неприятный холодок прошел по спине.

– Это ты не переживай, – утешил Миша, расставляя по полкам подвесного шкафчика чистые тарелки. – Петя у нас не совсем здоровый. Но Галка его вытянет – другой такой матери не отыщешь во всей вселенной…

Миша сам оборвал себя, заторопился на улицу – вносить стулья. Маринка смутилась, расстроилась от собственной глупости и принялась за посуду.

* * *

Ложась спать, Маринка думала, что проспит завтра до полудня, так вымоталась. Хотя мыть комнату помогали все, за исключением Яковлича, который убрел в свою, едва завечерело, и больше оттуда не доносилось ни звука. Помощники разошлись к полуночи, напившись чаю на общей кухне. Тараканы нетерпеливо караулили за батареей, дожидаясь, когда выключат свет, чтобы рвануть по плитам и шкафчикам с инспекцией.

– У меня мелок от тараканов есть, «Машенька», – предложила Марина, стараясь хоть как-то быть полезной за то, что ей все так помогают.

– Мариванна и есть, – заметил дядя Витя, шумно прихлебывая чай. – Еды не захватила, а мелок взяла. Дезинсектор хренов.

– Мы отраву не кладем и мелком не рисуем, – сказала Галка. – Чуть отвернешься, и Петя налижется дряни какой-нибудь. Ему ведь не объяснишь. Так что ты дай мне мелок, я выкину.

Галка перемыла кружки, и все разбрелись по комнатам, только Серый еще какое-то время легкой цокотной рысью бегал по коридору, нюхал под дверями, может, искал чего-нибудь перекусить.

А потом Марина проснулась ночью. Ей было холодно. А может, просто зябко от какой-то неясной тревоги.

«На новом месте всегда плохо спится», – попыталась успокоить себя Марина, но сон не шел. В глухой тишине слышно было, как во дворе шевелят низкими ветками липы. В щели окна сочится ночная прохлада. Луна выбралась на крышу и теперь лезла в глаза, пробравшись в комнату через большую щель между шторами.

Шторы дала Галка, на время, пока Маринка сама не обживется, а то спать с голым окном страшно, мало ли, заглянет кто. Ветхий пыльный тюль сняли и сразу отнесли на помойку, до того он был плох.

На мгновение Маринке показалось, что кто-то заглянул в окно. Она едва не вскрикнула, села на скрипучей кровати.

Было тихо.

Оглушительно шаркая в тишине тапками, мимо двери пробрел Яковлич. Дождавшись, пока он скрипнет своей дверью, Маринка выбралась в коридор и ощупью по стене двинулась к туалету.

И тут за Галкиной дверью кто-то запел. Тихо и протяжно, низко захватывая горлом, слезно и жалостливо, а потом высоко, словно птица щебечет или кто смотрит за стенкой индийский фильм.

Марина прижалась к стене, замерла.

Кто-то завозился за Галкиной дверью.

– Ночь-полночь, а ты взялся петь, – заворчала соседка сонно. – Спи, Петя, спи!

Странный звук оборвался. Луна, переваливаясь с крыши на крышу, пролезла и в кухонное окно. На полу засветились мокрые следы от тапок Яковлича.

Марина зажала рот рукой и, хлопая ладонью по стене, чтоб не потерять дорогу и ни на что не налететь, бросилась к туалету.

* * *

– Мариванна, на реку с нами пойдешь? – звонко бросил Миша, без стука заглянув в дверь. – Ты что, спишь еще? Ничего себе нервная система!

– Я не Мариванна, – мрачно сообщила из-под одеяла Марина. Уснула она почти засветло, и теперь голова гудела, и что-то противно ныло в висках.

– Ладно, – примирительно сказал Миша. – Уважаемая Марина, отчества не знаю, на реку пойдешь… то есть пойдете?

– А почему ты без стука входишь? – Марина, ворча, села на кровати. Ожесточенно потерла глаза. – Может, я не одета.

– А я уже заглядывал. Знаю, что ты одетая спишь. Так что…

Марина запустила в мальчишку подушкой. Мишка поймал ее, положил на стул у двери.

– А что такого-то? Тоже мне вид на Эльбрус. Все свои же… Ты на речку-то пойдешь, а то отец уже велики вывез. Можешь ногами или у папы на раме. Я тебя не увезу, ты вон какая кобыла… – Мишка запнулся, поймав злой Маринин взгляд, – то есть корова… Лань, в общем, большая.

– Я так понимаю, ты будешь тут стоять, пока я не соглашусь?

Мишка кивнул русой головой, заулыбался.

– А кто еще пойдет?

– Сережа пойдет, – подмигнул Мишка. – Я всего за полчаса уговорил.

– Измором взял?

– А то. Он покрепче тебя, долго отказывался. Галка не пойдет, у нее работы много, до обеда будет на машинке стучать. Дядя Витя хотел, но раздумал, а вот Серый с нами.

В подтверждение его слов в дверь просунулась большая лохматая голова. Серый нетерпеливо тявкнул.

Иван Ильич привязал на раму полотенце, так что Маринка почти не чувствовала выбоин асфальта. Когда свернули на грунтовку, стало потряхивать, и, боясь наделать себе синяков, она спрыгнула на землю и махнула, чтоб ехали без нее – осталось недалеко, можно и погулять.

Сережа, оглянувшись и не отыскав ее взглядом, тоже слез с велосипеда и пошел, ведя его за руль, нарочито медленно, чтобы Марина скорее его нагнала.

Какое-то время они шли рядом, упрямо молча. Сережа глядел на дорогу перед собой, Марина озиралась, запоминая путь к реке. В выгоревшей до белого траве кто-то стрекотал и чиркал. Пахло полынью. Словно, свернув с асфальта на грунтовку, они пересекли какую-то волшебную черту, за которую не мог перебраться город. Из-за деревьев виднелись градирни ТЭЦ, крыши панельных пятиэтажек, но стоило отвернуться – и город исчезал, будто и не было его. Солнце пекло седую песчаную пыль под ногами, и кто-то разговаривал в белесой траве на летнем языке.

Маринка сняла босоножки, закинула на ремешках за плечо.

– Дядя Витя сказал, ты читать любишь?

– Ну да. – Сережа не поднял головы. Только крепче стиснул руль велика, коротко глянул на Маринкины босые ноги, и на щеках у него вспыхнули неровные красные пятна. Кажется, убежал бы, но не бросать же транспорт на дороге.

– А какие?

– Ну, всякие.

– А все-таки какие?

– Ну, разные л-люблю… читаю разные…

Послышался гул. Вынырнул из-за леса самолет и прошел низко над полем. Заложило уши.

– Тут аэродром совсем рядом, – сказал Сережа торопливо. – Все время летают.

– Ты про космос читаешь? – гнула свое Марина. – Про пришельцев?

– Ну, да.

– А ты веришь, что они правда могут скрываться у нас?

Сережа вздрогнул, бросил опасливый взгляд по сторонам, буркнул:

– В смысле?

– У нас, на Земле, – уточнила Марина, и Сережа снова уставился себе под ноги.

– Не знаю. По радио всякое говорят. Не всему же верить.

Марина немного помолчала, собираясь с мыслями. Сорвала длинную метелку, повертела в пальцах и тотчас бросила.

– Слушай, а Петя Галкин чем болеет?

Сережа глянул на нее исподлобья, и Марине стало как-то неуютно от этого взгляда. Он словно изучал ее.

– Просто… болезнь у него какая? Он такой родился? Или потом что-то случилось?.. Просто думала, вдруг ты знаешь. Не у нее же спрашивать. Про такое не спрашивают…

– Она его уже такого взяла, – бросил Сережа. – Хочешь, я тебе велик дам? Если устала. А то все, наверное, уже купаются…

– Значит, Петя ей не родной? Но он вроде маленький такой. Она его недавно взяла? – не позволила сбить себя с темы Марина.

– Ну что ты пристала ко мне со своим Петей! – неожиданно вспылил Сережа, останавливаясь. – Тебе что, больше всех надо? От любопытства кошка сдохла!

– А из упрямства воскресла! – парировала Марина.

Сережа буркнул что-то, неловко оседлал велик и рванул вперед. Навстречу ему выскочил с пронзительным лаем Серый, но не привязался по собачьей привычке к велосипедисту, а потрусил к девушке, словно понял, что ее больше некому проводить.

* * *

Плавал Миша и правда здорово. Маринка быстро выдохлась и выползла на берег, чувствуя, как дрожат ноги, а Миша словно и не устал, дразнил ее из воды, подначивал еще раз рвануть на перегонки до моста.

Иван Ильич сидел на другом берегу, отдыхал и разглядывал копошащихся в рогозе парковых уток. Речка, одна из десятка тощих заросших проток, питающих начинающееся за мостом водохранилище, в этой части была неширока, Марина и сама переплыла бы ее, но посередке даже в самый теплый день течение было быстрым и холодным, так что рисковали не многие. Сосед прыгнул в воду и поплыл обратно. Миша бросился наперерез отцу и принялся задирать его, уговаривая посостязаться.

Не выгорело. Иван Ильич выбрался на берег. Он был большой и плечистый, весь сверкающий от водяных капель, и никто не дал бы ему сейчас тех лет, на которые он выглядел в мирной, неспортивной жизни.

– Ясно, в кого Мишка такой пловец, – сказала Марина весело. Жар опускался на землю, солнце калило, пронизывая лучами капельки воды на коже. Хмурый Сережа бродил по кромке воды, не раздевшись, и бросал в воду камешки. Серый шумно лазил в кустах, шуршал и сопел. – У вас спортивная династия? Вы тоже плавали?

– Династия, точно, – щурясь от солнечных бликов, кивнул сосед. – Плавал, Марина. У нас в роду все плавают. А что это у тебя с ногой?

Порез на пятке был не так велик. Неудивительно, что в реке из-за холода она не заметила, когда порезалась. Песок под пяткой пропитался кровью. Марина разглядывала ногу, прикидывая, как доскакать до воды и промыть ранку.

– Сейчас полотенце намочу, и оботрем. Эх, и платка нет завязать, – расстроился Иван Ильич. – Мишка, у тебя нет платка?

– Нет, – крикнул Мишка из воды. – Ни платка, ни соплей.

– Марина ногу поранила, – ответил ему отец с укором. Мишка притих и погреб к берегу. Иван Ильич пошел с полотенцем к воде. Подбежал Сережа, уставился на тонкую струйку крови из облепленной песком ранки.

– Чего смотришь? – рассердилась на него Марина.

– У меня… пластырь есть. Может, хватит. Порез не очень большой.

Пока он копался в карманах, Иван Ильич принес мокрое полотенце. Обтирать не стали – просто отжали воду на пятку, чтобы смыть песок.

Марина слегка промокнула ранку краем полотенца, на котором сидела. Капелька крови выступила вновь, скорее, чем Сережа прилепил свой пластырь. Он замер, глядя, как кровь бежит проторенной тропой, торопясь упасть на песок.

– Что ты глядишь? – не выдержала Марина. – Дай я.

Она забрала у Сережи тощий колобок пластыря, оторвала кусочек и залепила ранку. На правах пострадавшей удалось вытямжить у Мишки велосипед, так что юному ихтиандру пришлось трястись у отца на раме, а Маринка с наслаждением прокатилась до самого порога, даже не заметив, когда потеряла пластырь.

* * *

Подавать документы Маринка рвалась с самого утра. Папка уже лежала собранной, институт должен был открыться в девять, так что Маринка, нервная и дерганая, была на ногах с пяти. Раза три кипятила чайник, от нервов помыла окно на кухне и, игнорируя очередь, дважды вытирала за Яковличем. Старая тряпка заплесневела и пахла не то прелыми ботинками, не то гнилыми грибами, так что она отнесла гадость на помойку и выделила в тряпки одну из своих футболок, которую и правда давно пора было куда-нибудь приспособить.

До института ходу было полчаса, так что в восемь двадцать Маринка уже стояла на пороге с папкой в руках, причесанная и наряженная в лучшее платье.

– Торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный, – саркастически заметил дядя Витя со своего излюбленного места на скамейке. Когда он успел выйти во двор, Маринка не заметила, но видно было, что сидит он тут уже давно, сигарета догорела почти до фильтра, а Серый, весь в каких-то семенах и пыльце, вылез из травы и развалился на асфальте у ног хозяина.

– Я в институт, – объявила Марина.

– Ты, Мариванна, неумная женщина. Поспешишь – людей насмешишь. Там люди только открывают, первый день приема документов, ничего еще не готово – не отлажено. Все нервничают. Всем гулять хочется, на солнышко. В отпуск. А тут ты, вся такая Мариванна… Сплошное расстройство. Сядь и посиди. Придешь как белый человек не под дверью стоять и людей бесить, а как приличная девушка. А то еще подумают, что тебя и воспитывать некому. Опозоришь коллектив образцовой коммунальной квартиры номер одиннадцать. Куда поступать-то будешь?

Маринка хотела сказать что-нибудь едкое, но вместо этого села рядом с дядей Витей, сложила руки на коленях.

– На биологический.

– Как родители? Или наоборот? – Дядя Витя смотрел перед собой, словно ответ его не очень-то и интересовал, а вот Серый буквально в рот заглядывал, молотил хвостом по асфальту.

– Нету, – ответила Марина. – Нету родителей. Бабка одна в деревне. То не то, так не сяк. Она бы сейчас и платье мое разругала, и что причесана не по-еенному, и что надо не на биолога, а на агронома, потому что у них деньги завсегда водятся и в деревне самый уважаемый человек.

– А ты в деревню обратно не хочешь? – поддел дядя Витя.

– Я не знаю, чего хочу, – призналась Марина, – главное, не хочу, чтоб по-бабкиному. А животных я люблю.

– Тогда точно надо было в сельскохозяйственный. На биолога если, это их, наоборот, не любить надо. Вот скажут тебе мыша резать, что делать будешь?

Маринка хотела сказать, что, если надо, и мыша разрежет, но промолчала. На мгновение ей показалось, что кто-то наблюдает за ней. Она осторожно бросила взгляд на окна, обвела взглядом двор. И едва не вскрикнула.

В закутке у трансформаторной будки, скрытом липами, Галка вешала белье. А у нее в ногах возле таза на застиранном одеяльце сидел Петя. Его странная вытянутая голова склонилась набок, маленькие глазки, обычно мутные, сверкали, словно кошачьи. Темные губы расплылись в широкой жутковатой улыбке, обнажая зубы, острые и кривые. Полную пасть жутких белых зубов.

Серый, словно перехватив взгляд Марины, подбежал к мальчику, ткнулся носом ему под руку. Петя потерял интерес к Марине и занялся ловлей собачьего хвоста.

– А Пете… – Марина потерла глаза, прогоняя страшное наваждение. – Ему сколько?

– Года четыре, – ответил дядя Витя, немного помолчав. – У него какая-то врожденная аномалия ДНК. Когда Галка решила его взять, ей говорили, зачем, молодая женщина, связывать себя такой обузой, а она, видишь, все равно взяла.

– Официально?

– А то. Все чин по чину.

– Давно он у вас?

– С полгода. – Дядя Витя, не меняя расслабленной позы, затянулся сигаретой. – Может, чуть больше. Сперва и ходил все под себя, мычал все время. А сейчас видишь, ничего, выправляется мальчишка. А ведь никто из врачей не верил. И на комиссии сказали, что ничего не поделаешь, инвалид. А гляди ты, вот и Галка. Может, и вытянет.

Марине стало стыдно. Это все бабкино воспитание. Чтоб только все как у всех и не хуже других. А кто не как все, так сразу и гадости всякие мерещатся. Марина пообещала себе, что, как только вернется из института, возьмет ненадолго Петю к себе, чтобы дать Галке отдыха. Ну и что, что он такой страшный. Не пришелец же, в конце концов!

– М-марин, – спросил из дверей Сережа. – Ты в институт пойдешь? Давай я с тобой пройдусь. Мне… на почту надо.

Марина заметила, что Сережа приоделся и в клетчатой рубашке и вытертых, но вполне приличных джинсах выглядел даже ничего. Не стыдно по улице пройтись, как сказала бы бабка.

– И мне марок купи штук десять по пятачку, – бросил ему дядя Витя. Крикнул громко: – Галка, тебе на почте нужно чего?

– Не надо, – отозвалась та. – Ты знаешь, мне писать некому. Кто и есть своих, все тут.

Она улыбнулась, глядя, как Петя возится с псом. Марина подумала, что ведь Галка и правда не старая, сорока нет, может, и получилось бы у них что-то с дядей Витей, если бы не Петя.

– Дядя Вить, – сказала она, поднимаясь со скамейки. – Может, я вечером посижу с Петькой, а вы бы Галину сводили куда-нибудь, а то что она все с ребенком, да Яковлич еще.

– Эх, Мариванна, можно вывести девушку из деревни, но вот деревню из девушки… Сваха Ханума, премьера театра музыкальной комедии. В институт иди, бестолочь. Но в главном мыслишь правильно, помогать людям – это хорошо. Главное, не пытаться их осчастливить. Сергей, эскортируй даму в институт, а то она в ЗАГС бы не свернула с такими настроениями.

Марина обиженно поспешила через двор. Сережа бросился за ней, словно собирался что-то сказать. Но за воротами пыл обоих иссяк. Молча дошли до угла, свернули к почте.

– Я на Главпочтамт пойду, – сказал Сережа в ответ на недоуменный взгляд. – Там марок больше в продаже.

Почтамт был чуть дальше за нужным Марине корпусом института, так что она поняла: от Сережиной компании не отделаться.

– Может, я тебя во дворе потом подожду?.. – спросил он тихо.

– Не надо. Вдруг там долго. И будешь под окнами стоять. Не караулить же ты меня собрался? Что со мной может случиться?

Она рассмеялась, но Сережа очень сосредоточенно смотрел под ноги и даже не улыбнулся.

– Марин, ты не бери к себе Петю сегодня, а… Не надо. Или, если возьмешь, меня позови. Или хотя бы Мишку…

Сережа был так серьезен, что девушке стало не по себе.

– Что за ерунду ты говоришь?! Что я, с ребенком не справлюсь? Я тут без году неделя, а Галка мне так помогает, и все остальные тоже. Надо же тоже как-то… Не знаю, нехорошо, что я…

– Не бери Петю, – оборвал ее Сережа совсем тихо.

– Да что ты заладил? – Марина остановилась, заступив соседу дорогу. – Сказал «а», говори «бэ». Что он, заразный, этот ваш Петя? Дядя Витя сказал, у него генетическое. Я на биологический собираюсь. Хорош же будет биолог, если он генетических аномалий боится.

– Марин, ты хороший человек… человек. – Сережа словно застрял, зацепился за это последнее слово и не мог двинуться дальше.

– Ну, человек, и что?

– Я боялся сначала, что ты… может быть. Но кровь на пластыре свернулась. Ты точно человек…

– На каком пластыре, Сережа? С ума сошел?! Человек я, дальше что?

– А он – нет. Петя – не человек.

Марина опешила. Рассмеялась, пытаясь прогнать метнувшийся по спине холодок.

– Что?

– Не человек он, пришелец, – тихо зашептал Сережа, склонившись к ней, так что она вновь почувствовала знакомый запах мыла от его волос и рубашки.

– Спятил ты, Сережа, книжек дурацких начитался и несешь всякую ерунду. – Она покрутила пальцем у виска, промурлыкала издевательским тоном: – Я со звездами сдружился дальними, не волнуйся обо мне и не грусти… Покидая нашу Землю, обещали мы, что на Марсе будут…

– Да перестань ты паясничать, – шикнул он, больно схватил Маринку за руку и втащил за ворота ближайшего дома, в затененный пыльный двор, где под одиноким жигуленком чесалась полосатая кошка.

– Пусти!

– Не пущу. Ты не понимаешь. Я давно заметил, что с ним что-то не так. Он как-то таракана съел, понимаешь?!

Маринку передернуло.

– Ну, дурачок он. Галка недоглядела, вот и съел.

– Я слышал, как он по-инопланетному говорил…

Марина открыла рот, чтобы снова сказать что-нибудь язвительное.

– …и пел, – добавил Сережа.

Мгновенно всплыла в памяти первая ночь в квартире. Луна в окне и странные звуки из Галкиной комнаты.

– Да ну, ерунда, – отмахнулась Марина, но уже не так уверенно.

– А голова эта вытянутая, – продолжил Сережа, поняв, что весы качнулись в его пользу. – Слюни все время. Ползает он быстрее, чем я бегаю.

Марина поймала себя на том, что кивает в такт Сережиным словам.

– У него уже зубов полный рот. Марин, я думаю, он хищник. Просто еще маленький. Может, эти, которых в столице поймали, его сюда к нам подкинули, Галке мозги задурили, вот она и растит… хищника. А он потом нас всех сожрет.

Марина охнула, прижимая ладони к губам, уронила папку на асфальт. Полосатая кошка с перепугу прыснула в глубь двора, залезла на липу и сверкала теперь оттуда зелеными глазищами.

– Это же… дико все, – совсем растерялась Марина. – Дичь! Мне в институт надо. А тебе… тебе лечиться пора! Ты ерунду какую-то городишь!

Сережа пытался удержать ее, но девушка вырвалась и побежала прочь.

Весь день у нее почти получалось гнать от себя мысли о Сереже, его нелепых подозрениях, но вечером, когда взволнованная выходом в свет Галка принесла сонного Петю и тихо положила Марине на кровать, девушке стало не по себе.

– В центре вернисаж открыли в саду Первого мая, – прошептала она, улыбаясь. – Пусть местные художники, зато потом по набережной можно погулять. Мороженое… Сто лет никуда не выходила. Все-таки мужикам не доверишь ребенка. Сами дети. А Петька часа два-то точно проспит, даже и не переживай. У него режим.

Она упорхнула, наряженная и помолодевшая. Сунулся в двери Серый, фыркнул, оглядев комнату, и поспешил прочь за Галкой и хозяином.

Марина прикрыла штору, чтобы тень падала на кровать, и села к столу, учить. Биология всегда давалась ей легко, так что первого экзамена она почти не боялась, впрочем, химии тоже. Хуже обстояло дело с сочинением. Наляпаешь лишних запятых – еще полдела. А если тема трудная… В ситуациях, когда нужно было что-то быстро решать, на Маринку всегда нападал странный ступор. Как днем с Сережей. Отчего она позволила ему увести ее с улицы, слушала всякую чепуху, вместо того чтобы просто уйти…

Книжек она в библиотеке взяла целую сумку, так что учебник, справочники и конспекты заняли добрую половину стола. Лежащий перед Мариной учебник оказался в круге от сковородки, словно в нимбе. Вечернее солнце бродило искрами в трещинах полировки, липовые ветви цеплялись зелеными ладонями за открытую форточку и шептали.

Марина не сразу поняла, что ее насторожило. Какой-то звук. Очень тихий. Едва различимый.

Она обернулась и замерла, не в силах заставить себя пошевелиться.

Петя больше не спал на кровати. И как она не заметила, что он уполз. Жутко скалясь, он сидел на полу прямо за ее спиной, и слюна вязкими каплями падала на пол.

– Петя… – позвала она тихо, медленно поворачиваясь на стуле, чтобы не оставаться к мальчику спиной.

Он булькнул что-то, прижал руку к груди, пожевав влажными губами, выговорил:

– Пе… – А после ткнул коротким кривым пальцем в Марину. – Тх…

– Петя, – повторила она.

Он замотал головой, забулькал сердито, захныкал. Снова прижал руку к груди и повторил:

– Пе…

– Ты Петя, да.

До Марины медленно начало доходить, чего он хочет. Петя снова ткнул в нее пальцем.

– Тх…

– Марина.

– Ахр-ри, – выбулькнул Петя и зашелся звонким икающим смехом.

Марина медленно поднялась со стула, осторожно взяла с кровати одеяло, выставила его перед собой, как щит.

Петя молниеносно переполз под стол, видимо, решил, что с ним играют.

– Ахр-ри, – он забулькал, вызывая из горла череду жутковатых звуков.

– Марина. Мне нужно учить. А ты поспи, Петя. Ложись на кроватку и поспи еще, пока мама не вернется.

– Спи, – вдруг сказал он так четко, что Марина едва не вскрикнула. От страха перехватило горло, парализовало ноги.

Петя обхватил себя руками и, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону, выдохнул тонкую жалостливую ноту, за ней другую. Глаза его маслено сверкали в полутьме под столом. Марина узнала этот напев. Ночная колыбельная. Страшная Петина песня. Только на этот раз некому было пробурчать заклинание про ночь-полночь.

Петя внезапно умолк и отчетливо бросил:

– Ахр-ри, спи!

Маринка бросила на него одеяло и со всхлипом выскочила из комнаты, изо всех сил желая только одного – чтобы Сережа был у себя.

– Он еще маленький, маленький, – уговаривал Сережа, гладя ее по вздрагивающим от икоты плечам, заставляя пить большими глотками воду. – Он ничего нам не сделает.

– Я туда не пойду, – прошептала Марина.

– Мы вместе пойдем. Иначе Галку напугаем. Про него… надо сообщить.

– Куда? – не сразу поняла Марина. Сережа сунул ей в руку лежавшую у него на столе вырезку из областной газеты. Там было все то же, что по радио, и про «будьте бдительны», и про «гражданина Суховейко А. А.». А еще там было несколько телефонных номеров. Очень легких для запоминания.

Марина бросила вырезку, словно она была в грязи. Потерла руку о шорты.

Цепляясь друг за друга, они вошли в комнату, готовясь к самому худшему, но там было тихо. Петя, завернувшись, словно в кокон, в брошенное Мариной одеяло, так и уснул сидя под столом, привалившись лбом к кровати.

Когда Сережа осторожно взял его на руки, мальчик засопел и недовольно захныкал. Его положили на кровать, накрыв вторым одеялом, которое Сережа особенно тщательно подоткнул краями под тощий матрас и даже просунул углы между пружинами.

Марина просидела на стуле, не шевелясь, до самого прихода Галки и дяди Вити. Галина тотчас забрала Петю к себе, а дядя Витя еще какое-то время сидел на кухне и курил. Марина пробовала учить, но ничего в голову не лезло. Сережа ушел куда-то, напряженно-серьезный, и ей было страшно и одиноко. Серый сунулся ей под руку, и она судорожно обняла его, прижалась лицом к теплому боку.

– Перед экзаменом психуешь, а, Мариванна?

Она помотала головой.

– По дому скучаешь? К бабке захотелось?

В другой раз Марина бы нашла что ответить, но ноги все еще предательски дрожали и подкашивались, а горло перехватывало от страха. Она знала, что сегодня глаз не сможет сомкнуть.

– А Сергей-то куда ушел на ночь глядя? Галактего опасносте?

– Ну зачем вы все время шутите, дядя Вить? – не выдержала Марина.

– А ты что такая серьезная? – парировал сосед. – Тебе не идет. У тебя сразу лицо глупое.

– Ничего не глупое, – со слезами в голосе крикнула она и сбежала с кухни в комнату, так и не вскипятив чаю. Села на кровать, обхватив руками голову. Серый, неведомо как прошмыгнувший за ней, уселся перед кроватью, заглянул в глаза. Вывалил из черной пасти розовый язык.

– Это вот у тебя лицо глупое, – тихо заметила ему Марина, вытирая ладонями слезы.

Серый склонил голову, ничуть не обидевшись.

– Хорошо тебе.

Пес застучал хвостом по полу, всем видом подтверждая, что да, ему хорошо.

– А если Сережа уже позвонил? – Марина принялась щипать ниточки из шортов, с трудом сдерживаясь, чтобы не грызть ногти. – Если его заберут? Если Петю заберут? Галка меня никогда не простит. Ну, пусть он пришелец. Жалко, что ли? Может, она его перевоспитает, и он никого не станет порабощать и есть. Мне просто очень страшно, Серый. Мне так страшно. И Сережа куда-то пропал…

Пес не сводил с нее тяжелого взгляда. За окном спустились сумерки, залили двор серым. Слышно было, как прошаркал к туалету Яковлич. Марина, не зная, куда себя деть, снова схватила чашку, вышла на кухню.

Дядя Витя сидел точно так же, замер, опершись рукой на стол, в полутемной кухне, залитой сумерками. Пепел висел на сигарете, все не решаясь упасть в пепельницу. На какое-то мгновение Марине показалось, что сосед не дышит.

– Дядя Витя, – позвала она.

– Что ж вы наделали, два дебила?.. – выговорил тот тихо.

Марина охнула, отступила назад, к двери в коридор. Не мог он слышать то, что она говорила Серому, никак не мог.

– Ксенофобы хреновы.

Дядя Витя раздавил сигарету в пепельнице. Похлопал рукой по скамейке рядом с собой. Марина попятилась, но сзади угрожающе рыкнул Серый.

На подгибающихся ногах она подошла, села.

– Значит, в пришельцев веришь?

– Не верю, – призналась Марина, – просто боюсь.

– Честно. И кого боишься?

– Петю боюсь.

Дядя Витя усмехнулся, почесал живот под линялой майкой.

– А меня боишься? – спросил с нехорошей ухмылкой.

Глаза его, прозрачно-серые, засветились желтоватым светом.

– Я ведь пришелец, Марина. Настоящий. Чужой. Правда, челюсти второй у меня нет, но сырое мясо ем. Даже человека укусить могу.

Он рассмеялся, когда она вздрогнула.

– Только на меня редко смотришь. Это неприлично – не смотреть на собеседника, когда с тобой разговаривают.

В следующее мгновение дядя Витя словно потух. Будто кто-то выключил его, вырвал шнур из розетки. Светящиеся глаза погасли, выражение лица стало бессмысленным. В упавшей на них тишине слышно было, как недалеко в комнате строчит на машинке Галина да бормочет что-то проснувшийся Петька. Марина бросила взгляд на дверь, думая, успеет ли убежать, пока страшный сосед снова придет в себя.

В дверях стоял Серый. Глаза пса бледно светились.

– Скажи Серому привет, Мариванна, – почти не шевеля губами, проговорил дядя Витя. – Так привыкаешь говорить о себе в третьем лице, что потом трудно перестроиться. На родном языке меня, в общем, тоже зовут Серым. Но там длиннее. И звуки совсем другие.

– А… Дядя Витя? – Совершенно сбитая с толку Марина глядела на пса, пытаясь понять, как возможен такой дикий розыгрыш.

– Одинокий пес в этой стране – это прямой путь на шапку, Мариванна. Так что приходится отращивать… объект представительской функции.

– Отращивать? То есть вы таких можете… несколько…

Пес заворчал, а дядя Витя расхохотался.

– Что, мать, витает над тобой призрак инопланетного вторжения? Могу несколько, целую семью могу вырастить. Управлять не смогу. Не станут же они толпой ходить. И дядю Витю вот приходится отпускать иногда. Устаю. Щуп должен быть в прямой видимости для ментального руководства, иначе отрубается. А знаешь, как неохота его по кустам за собой таскать. Морока. И голова болит к вечеру от напряжения. Ну как, расскажешь теперь, что вы там с Сережей придумали? Раз уж карты на стол.

Марина заревела.

– Дядя Витя, Серый, вам уходить нужно. Сережа, наверное, уже куда надо позвонил. Они ведь сразу приедут…

– Уходить, значит? – переспросил дядя Витя строго. – А как уходить прикажешь, огородами?

– Как вы над такими вещами шутите?! – всхлипывая, ответила Марина. – Ведь это Петя маленький, а вы… вас же опасным могут посчитать. Вы же вон… клонов выращиваете.

– Ой ты дура, Мариванна. Сил моих нет. Клон – это когда копия. А это щуп. Простой биощуп. И куда мы, по-твоему, всей квартирой уйдем? В муромские леса? К рязанским партизанам? Ведь у всех дела, жизнь налажена более-менее…

– У всех? – поперхнулась вопросом Марина. – То есть вы все тут? И сколько… Божечки мои… То есть… вас… Вы нас… завоюете?..

Девушку трясло. Дядя Витя подал ей стакан воды, Марина попыталась сделать глоток, но только стукнула зубами о край.

– Завоюем, – сказал дядя Витя, саркастически ухмыляясь, – и поработим. Мы вот с Серым, Иван Ильич с Мишкой. Галка особо опасна, непременно поработит. Завоюет и накормит. Неумная ты девка, Марина. Хотя… чужая пока тут просто, да и молодая слишком. Откуда вам с Сережей знать. Вот Михалыч, что до тебя тут жил, он понимал. Тоже одинокий мужик был. Вроде есть где-то родня, а все равно всю жизнь один. И мы одни.

Марина хлопала глазами, сжав в пальцах трясущийся стакан.

– Последние мы, Мариванна. Я. Галка. Яковлич. Мишка с отцом вдвоем, да толку, размножаться-то не с кем. Мишка не понимает еще, плавает. Он и родной планеты толком не помнит. Иван Ильич его сюда в бидоне привез. У него и легкие не раскрылись, младенец. Эх, намаялся я с их документами. С другой стороны, их от людей-то особо не отличишь. Жаберки прикроют, и все, человеки.

В глубине коридора стукнула дверь. Яковлич, шаркая тапками, прошел мимо и скрылся за своей дверью.

– А Яковлич кто? – спросила Марина, глядя на влажные следы на полу.

– Мох. Колония мха. Он не очень разумный и воды много жрет. Пахнет вот. Но добрался как-то до пункта спасения, значит, разумная жизнь. Может, челнок подобрал, конечно. Оболочку под гуманоида натянули кое-как, в тапки субстрат. Лет тридцать за ним уже трем, ни разу ни почку не выкинул, ни делиться не пробовал. Старый он, наверно.

– А Галка?

Дядя Витя помолчал, закурил новую сигарету.

– Галка здесь до меня была. Она тогда еще лицо другое носила. Надо же, чтоб в моду не попасть, а то мужики заглядываться начнут. Бабуля тут жила, умерла, вот Галке мы бабулин паспорт и поправили. Она долго тут. Раньше, рассказывала, посвободнее было, с Лавкрафтом переписывалась, с Кафкой.

– На английском? – спросила Марина удивленно.

– Зачем на английском? На своем. Но они с материка выходцы. А она островитянка. Ее родного языка они до коллапса, может, и не слышали даже. Петьку вот учит. Он на Галкином-то хкаверси бойко болтает уже, по-русски вот пока никак. А говорили, совсем молчать будет, только слюни пускать. Но тут, как бы это, мелодика лечебная или вроде того.

– А Петька? – не выдержала Марина. – Петька кто?

– Человек он.

– Витя! – раздалось от двери. – Витя! Вы что тут в темноте сидите? У меня Петька заговорил! «Ма» сказал и «спи»!

Галка влетела в кухню, хлопнула рукой по выключателю и замерла, увидев заплаканное лицо Марины, понурую морду Серого и дядю Витю, застывшего с сигаретой в руке.

Бухнула входная дверь, кто-то охнул и тихо выругался. Пружина переиграла вернувшегося Сережу.

* * *

Утро знобило синим, без единого облачка. Лазурь навалилась на крыши, жарко дыша во двор. Липы опустили тяжелые темные листья, изнывая от жары. Ждали грозы. Она бродила где-то далеко, за городом, гоняла с пляжей отдыхающих, широким мокрым языком облизывала шипящие мангалы, хлестала по макушкам зонтики и веранды.

Из окошка четвертого этажа радио голосом Ротару пело Тарковского. На пустой широкой скамье лежала забытая кем-то газета. Зной тихо шевелил ее, обещая скорое избавление.

Коренастый мальчишка мотался по двору, то и дело бросая тоскливые взгляды на велосипед. Его отец, видимо, затеял «генеральскую» уборку и то и дело гонял сына на помойку – то одно выбросить, то другое вылить. Сам – в застиранных трениках с лампасами – пылил в комнате, шумел, старался, вел будничную жизнь образцового гражданина.

– Па-ап, можно мне на реку? – звонко крикнул мальчишка.

– Все, что сбыться могло, словно лист пятипа… – перешибло песню захлопнувшееся окно.

Мальчишка бросил на бегу смятый конфетный фантик, и он покатился, подхваченный воздушным потоком, в сторону от мусорки, по выцветшему от жары асфальту прямо под ноги двоим, что без скрипа проскользнули между створками облезлых ворот. В будничном, без единого черного пятнышка в одежде, чужаки остановились, проводив взглядами мальчишку, потом – брошенный им фантик.

А тот уже тропился прочь, как сбежавший колобок, но далеко не ушел, ткнулся в угол между стеной и воротами, в щели под которыми двигались тени чьих-то ног, и замер.

Опрятные люди прошли во двор.

– Вы Галина Васильевна Балашихина? – обратились они к девушке, с ребенком на руках вешающей белье.

– Да, – ответила та.

– Ахр-ри, – выдавил маленький уродец и счастливо заулыбался.

Один из опрятных сделал странное движение рукой куда-то в сторону левого борта пиджака, но остановился, похлопал по карману, словно искал сигарету.

– Давайте в квартиру пройдем, – сказал второй, некурящий. – Документики на ребенка и паспорт покажите, будьте добры.

Из двери неловко выскочил длинный парень в очках и выцветшей футболке, и створка за его спиной закрылась с таким внушительным грохотом, что очкарик вздрогнул и вжал голову в плечи.

– Сергей Сергеевич? – вежливо кивнул искавший сигареты. – Документики приготовьте, пожалуйста.

Сережа засунул дрожащую руку в глубокий, как кротовья нора, карман, выудил паспорт, протянул чужакам.

– У меня там, в комнате, – испуганно прошептала Марина. Петька взял ее за ухо, облизал щеку. Чувствовал, что нянька на взводе, хотел утешить по-мужски, поцелуем. Поцелуй потек за воротник.

Дядя Витя выглянул в окно, махнул: жди. Придержал дверь для Марины и со злорадной улыбкой отпустил створку, позволив ей огреть одного из незваных гостей. Выскочивший им под ноги Серый едва не сбил второго, некурящего, завертелся под ногами, виляя хвостом.

– Это… случилось что? – просипел дядя Витя, старательно дыша перегаром в лицо опрятным.

– Проверочка, гражданин, по линии социальной службы. Простая формальность, – сказал один, окинув дядю Витю острым взглядом.

– А… Ну… – загундел тот. – Это… Галка, она мать-то хорошая. Если что надо, я того, подпишу. Ни у кого другого мальцу лучше не будет, зуб даю.

Дядя Витя вцепился в рукав некурящего узловатыми пальцами.

– Спасибо, – сказал тот, отстраняясь. – Пройдите в свою комнату. Когда нужно будет подписать, мы обратимся.

– А если я это… ну… поправиться бы мне…

– А вы бы так не болели, гражданин, поправляться бы не пришлось, – съязвил огретый дверью, вспомнил, что он из социальной службы, добавил: – Какой пример подаете подрастающему поколению?

Дядя Витя виновато засопел, с усилием налег на дверь. Серый тотчас выскользнул наружу. В окно было видно, как он бродит по двору, обнюхивая створки ворот, считает по запаху оставшихся за забором.

Марина невольно задержала дыхание, пока оба визитера рассматривали паспорт. Ей слышно было, как Галка тяжело дышит, прижавшись к замочной скважине, – контролирует картинку.

– Документики на мальчика, – сказал некурящий. Огретый взял Петю за руку, ловко уколол мальцу палец и выдавил в трубочку каплю крови. Еще одну – на бумажку с реагентом. Петя захныкал.

– Извините. Небольшая проверка. И вашу руку, пожалуйста.

Марина протянула палец, зажмурилась по привычке. Всегда не любила сдавать кровь.

– Извините, – сказал некурящий. – Приходится иногда чуть-чуть потерпеть. Ну, вы же мать, все понимаете. Одна воспитываете. Здоровье должно быть в идеальном порядке. Ваши образцы будут переданы в лабораторию для более тщательного изучения. Думаю, можно будет точнее установить, какая генетическая аномалия у вашего ребенка. Мы хотели бы взять образцы крови у всех жильцов, во избежание…

Галка, сонно протирая глаза, вышла из своей комнаты, протянула руку…

В этот момент во дворе раздались крики. Залаял Серый. Посетители бросились прочь. Марина, продолжая прижимать к себе куксящегося Петю, кинулась к окну.

Дядя Витя забрался высоко. Стоял на крыше, держась одной шестипалой рукой за железное ограждение. Глаза его сделались совершенно желтыми и полыхали диким огнем. На его скулах и шее шевелились какие-то омерзительные наросты, похожие на короткие толстые щупальца.

«Серый, только не переборщи, – подумала про себя Марина. – Не поверят же…»

Словно услышав ее, Серый залаял. Опрятные люди, которых отчего-то стало во дворе человек двадцать, засуетились, побежали по подъездам, отыскивая выход на крышу. Огретый, защелкнув чемоданчик с пробами, рванул во двор. Некурящий хотел было забрать чемоданчик, но дядя Витя во дворе выкрикнул что-то, по всей видимости, сверх меры оскорбительное, и опрятным изменило самообладание. Слышно было, как хлопают, выцеливая дичь, парализаторы.

Некурящий метнулся во двор. Орал про «прекратить», «сдаться», «во избежание». Опрятные, как тараканы, лезли по ржавым пожарным лестницам вверх. Верещала какая-то бабка в окне третьего этажа.

– Марсияне! Убивают!

– …встречает один и провожает другой, а я как будто чужой, чужо-ой, чужо-ой! – вырвался из другого окна голос радиоточки. – Подожди… дожди… дожди-и…

Дядя Витя захохотал, раскинул руки, щупальца и шагнул вниз.

Марина отвернулась, закусила кулак, чтобы не заплакать. Серый завыл, припал к асфальту, словно готовясь к прыжку, и так и остался лежать, зажмурившись и вывалив язык.

Во дворе забегали, зашумели. Огретый со всей силы ударил по щеке заголосившую было Галку, потребовал простыню. Ею и укрыли останки. Разогнали по квартирам зевак. Через пару минут вкатила задом «Скорая». За ней – блекло-зеленая машина, похожая на усталого короеда, из которой выскочили граждане в химзащите, быстро убрали следы на асфальте.

Некурящий отволок к машине жильцов, которых, по одному на двух опрятных, оттеснили в глубину двора.

– Чисто! – крикнули из короед-машины. – Зачищай.

– Граждане, – вежливо обратился некурящий, выставляя перед собой нечто похожее на здоровенный пульверизатор, украшенный софитом. – Посмотрите на этот предмет. Постарайтесь не моргать, по моей команде вдохните максимально глубоко.

Вспышка и едких дым ударили разом.

* * *

Марина очнулась в своей комнате. Вспомнила, какой сегодня день. Вскочила так резко, что голова закружилась.

– Галка, – громко зашептала она из двери, увидев соседку. – Я не проспала? Час который?

– Полчаса только, как уехали, – сказала Галка сердито. Петя висел у нее на руках бледный и тихо всхрапывал. – Ну как ребенку столько же газа, как и взрослому. Ну, кому и что он может рассказать? А вот все, что выучил, он от этой дряни точно забудет…

– Что забудет? Успеем подготовиться, пока эти…

– Все уже, – сказала Галка. – Все.

И тихо заплакала.

Пошатывающийся от слабости Сережа принес на руках Серого, положил на кровать. Галка пристроила рядом спящего Петю, уткнулась лицом в черный неподвижный собачий бок, запустила пальцы в шерсть.

– Успела, Витя. Все успела, – сказала она тихо. – Все образцы положила. Маркировки скопировала. Экспресс прошли. А там пусть хоть упроверяются. Все человеческие.

– И что, так просто отвяжутся? – спросил Сережа.

* * *

Прошло две недели. Еще раз или два во дворе появлялись подозрительно опрятные чужаки, но так и не зашли. Порой Марина и Сережа ловили себя на том, что из памяти пропали час или два. Галка, всегда излишне щепетильная в вопросах воспоминаний, выспрашивала, уточняя время с точностью до минуты, а потом, усадив на стул, сканировала затертые куски. Выдыхала облегченно: «Ничего страшного».

Под липами больше не ужинали.

Возвращаясь из университета, Марина видела краем глаза, как мелькнула, отраженная в окне, олимпийка Сережи, но не оглянулась, прибавила шагу. Влетела в комнату, бросив на кровать сумку. Хочет поговорить – пусть наберется смелости и сунется, а не шарахается по углам.

– Марин, как он там? – Сережа виновато заглянул в дверь. Войти не решился. Серый лежал на кровати. Спал. Черный бок мерно вздымался, лапы чуть вздрагивали, словно пес бежал куда-то через страну снов. Временами он тихо взрыкивал.

– Иди, книжки читай, ксенофоб, – огрызнулась на Сережу Марина. – Дверь закрой с той стороны.

Сережа исчез за дверью. Пес открыл глаза, зевнул.

– Ты что на парня взъелась? – проговорил кто-то невидимый за тумбочкой. – Даже Галка не дуется, а ты… Вот вырасту и вздую тебя. Для ума.

– Сначала вырасти, – ответила Маринка, отрезая толстый кусок от городской булки, лежащей на столе в пакете, чтобы не зачерствела.

Дядя Витя, больше похожий на большую куклу из центрального универмага, наряженный в Петькину майку и штанишки на помочах, спрыгнул с табуретки, влез на стул, откусил большой кусок хлеба и принялся жевать, двигая щеками.

– Ты на что сочинение написала, бестолочь? – пробубнил он сердито. Из-за края стола виднелась только круглая коротко стриженная голова с татуировкой за ухом.

– На четыре.

– Бестолочь и есть. Не мозги, а перфорация одна. Вот не поступишь – и поедешь к бабке.

Он схватил булку и, выкинув на пол пакет, снова набил рот хлебом.

– Кашу будешь? Манную? – спросила Марина, трепля Серого по большой косматой голове. Дядя Витя ерзал на табуретке, стараясь выглянуть в окно, но роста отчаянно не хватало.

– Я мяша хошу… – жуя, пробормотал он. – Я хишник. Порабочичель человечештва.

Карина Шаинян

Лаборатория тьмы

Степан досчитывает от сотни до ноля в четвертый раз и осторожно выбирается из кровати. Двигаться по спящей квартире легко: глаза давно привыкли к темноте, да и темноты-то настоящей нет – так, сероватый сумрак, согретый полоской оранжевого света из-под двери детской: мелкая опять боится спать без ночника. Накинув куртку, он тихо выходит на балкон. Ноздри тут же слипаются от мороза; он закуривает и привычно облокачивается о перила.

Ночь до краев полна лунным светом и так тиха, что слышно, как скрипит снег под лапами трусящей вдалеке бродячей собаки. Степан вдруг с тоской вспоминает, как любил такие, ледяные и ясные, ночи в детстве, какой это было редкой удачей: проснуться, выглянуть в окно и увидеть пронзительную луну в морозном ореоле, сверкающие, нетронутые сугробы, будто излучающие свой собственный свет. Задохнуться от восторга, от причастности к тайне…

Он оборачивается на скрип балконной двери. Морозный пар рвется в комнату, и Ира пробивается сквозь него стремительно, как маленький самолет – сквозь облака.

– Снотворное для слабаков? – спрашивает она.

– Не помогает. Луна…

– Понятно. Дай мне тоже.

Степан неловко – пальцы уже плохо гнутся от холода – вытаскивает вторую сигарету. Ира кутается в толстый халат, прижимается к его плечу. Даже сквозь куртку чувствуется исходящее от нее сонное, чуть влажное тепло.

– Смотри, – негромко говорит она, – окно на третьем этаже – неужели свет?

Он чуть вздрагивает от неожиданности. Двигает головой, щурясь.

– Нет, просто блик, – говорит наконец он. Оглаживает ладонью недавно отпущенную, непривычную бородку, убирая зарождающийся иней.

Ира поводит головой из стороны в сторону, как любопытная черепаха, и вздыхает:

– Да. Луна отражается.

Они молча смотрят на здание, отделенное от их дома полосой гаражей, – кирпичную коробку в три этажа. Окна – как ряды подернутых льдом черных полыней. Новенькие пластиковые рамы дико и неуместно белеют на фоне кирпича. Лунный свет играет на блестящей – ни пылинки – табличке с адресом. Брошенное, абсолютно пустое здание – но свежее, будто только что отремонтированное, только и ждущее, чтобы в него въехала какая-нибудь скучная и обыденная контора. Уже лет пять как ждущее.

– Кстати, – спохватывается он, – я тебе говорил? Я попросил Славика – помнишь Славика, он в кадастровой конторе работает? – попросил узнать, что это за дом вообще.

– Надо же, как тебя заело, – ухмыляется Ира.

– Любопытно же! И знаешь что? – Он делает торжествующую паузу. – Дома с таким адресом вообще не существует!

– Да ладно! – Она тут же припечатывает ладонь к губам, машинально косится на балконную дверь – не разбудила ли мелкую. – Ну, значит, точно вампиры, – радостно шепчет она. – Попадают внутрь через чердак, летучими мышами, и спят рядами в гробах… Вампирская общага!

– Да нет же. Говорю тебе – там секретная лаборатория, – убежденно возражает Степан. – Или инопланетяне. Секретная лаборатория инопланетян! Изучают нас, а здесь у них – штаб-квартира. В глаза не бросается… По улицам просто так не походишь, они же зеленые, склизкие, а тут – удобно, на отшибе. Небольшой телепорт – и все дела…

– Они бы свет включали, – упрямо говорит Ира. Ее челюсти начинают трястись, и слова растягиваются, налезая друг на друга. Степан распахивает куртку; она прижимается к его боку, сотрясаясь от крупного озноба. Под одежду заползает холод. Он ежится и поджимает пальцы на замерзающих ногах. Ира говорит: – Точно вампиры, поэтому и темно так… кровь и на ощупь пить можно…

– Бросай, мне и так уже кошмары про этот дом снятся.

– Что, правда?

– Нет, конечно…

Я бы обрадовался, увидев кошмар, думает он. Это бы означало, что я сплю…

Он пропускает лязгающую зубами Иру вперед, чтобы скорее попала в тепло, и медленно, по миллиметру – лишь бы не скрипнула, – закрывает балконную дверь. Зря старался.

– Паааа! – доносится из детской. – Пап!

Голос мелкой – испуганный и в то же время требовательный. Голос человека, который точно знает, что ему помогут.

– Опять я вас обеих разбудил, – виновато говорит он, и Ира молча стискивает его ладонь.

Мелкая сидит на кровати, собравшись в комок, – ноги прижаты к груди, даже пальцы на ногах поджаты. Вздохнув, Степан становится на четвереньки и, выворачивая шею, заглядывает под кровать. Морщится от лезущей в нос пыли. Выгребает несколько деталей от лего и помятую сигарету.

– Никого, – докладывает он, поднявшись.

Дочка расслабленно вытягивается в кровати, подложив ладони под щеку. Степан с сомнением смотрит на ночник, но все-таки оставляет его включенным. На цыпочках выходит из детской.

– Ну вот откуда они под ее кроватью берутся? – риторически спрашивает он, бросив изжеванную сигарету на стол, и Ира прикусывает губу.

– Я не уверена, – говорит она, – но, кажется, она думает, что это как-то помогает. Может, считает, что запах отпугивает…

Она прижимает ладонь ко рту, сотрясаясь от сдавленного смеха. Степан закатывает глаза и наконец залезает под одеяло.

Некоторое время Ира возится под боком, вздрагивает плечами – похоже, все не может насмеяться, – а потом затихает. В свете луны видно, как в уголке приоткрытого рта поблескивает слюна. Слушая ее ровное тихое дыхание, Степан на мгновение зажмуривается от яростной зависти. Ноги до сих пор не согрелись – две отдельные ледышки, отвлекающие на себя все внимание и не дающие заснуть. Хочется прижать их к теплым ляжкам жены – чтоб не просто проснулась, а подскочила с визгами и воплями. Он шевелит пальцами и говорит себе: «Сто. Девяносто девять. Все равно не поможет. Девяносто восемь. Лежать мне так до утра. Девяносто семь…»

* * *

Ночь душная и приторная от одуряюще пахнущей сирени. Степан плавает в этом запахе, плавает в собственном поту; его мозг, измученный недосыпом и головной болью, похож на пенку от варенья. Ира разметалась, заняв почти всю кровать, ее кожа липко блестит, освещенная ночником из детской, – сегодня дверь в комнату мелкой оставили открытой, чтобы квартира хоть как-то продувалась, но это не помогает. Между Ириными зубами застряло клубничное семечко, и от его вида зудит в деснах. Степан пытается замереть в вязком мареве, выдать его за сон, но вместо этого думает, что от ночи осталось всего ничего. Еще час – и начнет светать, еще час – и липкая духота сменится совсем уже невыносимым жаром. Может, на балконе лучше, думает он и выбирается из кровати. Немного прохлады перед тем, как погрузиться в раскаленный ад, – урвать у этой почти несуществующей ночи если не сна, то хотя бы немного воздуха.

На балконе и правда лучше. Он перегибается через перила, чувствуя, как слабый ветерок высушивает потный лоб. Пустующий дом под ним угловато выступает из сиреневой пены; его окна по-прежнему темны, а стекла – прозрачны, будто их вымыли только вчера. Степан уже собирается закурить, и тут в голову приходит идея получше. Вернувшись, он торопливо царапает записку, кладет рядом с Ириным мобильником, подсвеченным зеленым огоньком зарядки. Футболка кажется колючей и теплой, как шерстяной свитер, но уже в подъезде жара становится не такой страшной, а на улице оказывается и вовсе хорошо.

Гулять просто так кажется глупым, и Степан придумывает себе – наломать девицам сирени, раз уж он случайно знает, где искать самые пышные и никому не нужные кусты. Ире точно понравится, да и мелкой, наверное, тоже: клумбы по дороге в детский сад она рассматривает с интересом…

Спустя пять минут, глядя сквозь кружево сирени на черную щель приоткрытой двери, Степан спрашивает себя: мог ли он заметить с балкона, что вход в здание открыт? Мог ли неосознанно убедить себя пройтись, даже не поняв, что увидел? Или открытая дверь – просто совпадение? Ясно одно: теперь ему точно не заснуть. Будет думать об этой двери, пока не запиликает будильник.

Он представляет, какое лицо будет у Иры, когда он расскажет, что внутри. Как она будет ахать, смеяться и, вскрикивая «Да ладно!», хлопать его по руке.

– Ох, нарываешься, – говорит он себе, но пальцы уже сами переключают телефон в режим фонарика, и ноги сами выносят тело из-под прикрытия кустов. Сам не заметив как, Степан оказывается напротив обычной железной двери с глазком и кнопкой связи. Ночь снова становится удушающе жаркой, между лопатками стекает струйка пота, но из-за двери тянет холодом. От этого тут же вспоминаются каникулы, ларек с мороженым; потные небритые грузчики таскают картонки с сухим льдом, притягательным и пугающим. Степана продирает озноб, но тут на память приходит еще кое-что: коробки кондиционеров, выпирающие под всегда темными окнами. «Нарываешься», – бормочет он и тянет дверь на себя.

Внутри дом оказывается ровно тем, чем кажется снаружи, тем, что обозначено на карте: административным зданием. Фонарик выхватывает из темноты длинный коридор и двери, обитые коричневым дерматином. Ире можно ничего и не говорить, думает Степан. Или рассказать про стоящие аккуратными рядами гробы с одеялами и подушками, явно предназначенные для удобного, крепкого сна…

Зевнув, он для очистки совести делает несколько шагов вдоль коридора. Абсолютная темнота и тишина убеждают: здание пусто и заброшено. Какой-нибудь глупый самострой, жертва бюрократических неувязок… Осмелев, Степан наугад дергает ручку одной из дверей, готовый увидеть пустую комнату, так и не дождавшуюся набитых папками шкафов и фикуса в кадке.

Вместо этого он видит висящую во тьме зеленую изломанную линию. Потом из черноты проступают рамка монитора, контуры стола, светлый абрис склоненной спины, обтянутой белым халатом. А если что-то секретное, запоздало думает Степан. Не дай бог – что-то секретное, надо же так по-идиотски влипнуть…

– Кто здесь? – вскрикивает человек в белом халате. Щелкает выключатель, и комнату заливает свет настольной лампы. Степану, привыкшему к темноте, он кажется ослепительным, но и хозяину комнаты – тоже. Он моргает и щурится на незваного гостя. Недружелюбно спрашивает: – Вы кто такой?

Все-таки секретное, думает Степан. И как теперь выкручиваться? Допрыгался. Доплясался. Нарвался… Наверное, самое безопасное – сказать правду. Может, пронесет…

– Понимаете, – заискивающе говорит он, – бессонница замучила, пошел прогуляться…

Степан замолкает, пытаясь представить, как это звучит со стороны. Бессонница. Сирень. Тугие, мать их, паруса… Бред. Но человек в белом халате вдруг ухмыляется.

– Надо же! – говорит он с радостным удивлением. – Наш клиент…

– Не понял, – осторожно отвечает Степан.

– Ну как же! Гулял себе человек с бессонницей – и забрел к нам. Именно к нам! Мы же нарушения сна изучаем…

Он улыбается – совсем молодой человек, темноволосый и широкоплечий, с добродушными светлыми глазами и аккуратной бородкой. Из-под небрежно накинутого халата проглядывает футболка с мультяшным монстром.

– Н-да, совпадение, – бормочет Степан. По-хорошему надо извиниться и уйти, но он почему-то остается стоять. Свет лампы слишком яркий, и кажется, что в глаза насыпали песок.

– Совсем плохо, да? – сочувственно спрашивает бородатый, и Степан неопределенно разводит руками. – Снотворные принимаете?

– Пачками… Все уже перебрал.

– И не помогает, конечно. – Бородатый кивает сам себе. – А спите, наверное, при свете.

Это не вопрос, но Степан все-таки качает головой. Вспоминает ночник в детской. Криво улыбается. Под свою кровать он все-таки не заглядывает – хоть и ошалел уже от недосыпа, но не настолько, чтобы бояться темноты.

– Телефон на зарядку на ночь ставите? – деловито спрашивает бородатый. – Лампочки на телике, на мониторе, на всяких других гаджетах светятся? И шторы, наверное, чисто для красоты?

– Штор вообще нет, – хрипло отвечает Степан, сбитый с толку напором. – Да мне свет не мешает…

– Вам кажется, что не мешает, – веско возражает бородатый. – На самом деле… Мы тут собаку съели на этом деле. На связи света и сна. Считайте, у нас тут лаборатория тьмы. – Он вдруг пронзительно, с привизгом хохочет. Это так неожиданно и не к месту, что волосы на затылке Степана шевелятся, но бородатый уже продолжает совершенно нормальным тоном: – На самом деле…

Степан осоловело кивает, уже не пытаясь вникать в горячую речь. Бородатый увлеченно бродит в дебрях физиологии, и поспеть за ним невозможно. Понятно только одно: свет Степану – злейший враг. Свет не дает ему спать, превращает каждую ночь в кошмар наяву, взбивает мозг в липкую, ни на что не годную пену. Свет…

– Простите, я вас совсем заговорил. В общем, спите в темноте – и все у вас наладится…

Степан тяжело поднимается, опираясь руками о подлокотники. И когда успел оказаться в этом кресле? Измученное тело требует если не сна, то хотя бы отдыха. Часа через три уже вставать… Неразборчиво поблагодарив, он плетется к дверям. В голове гудит, и зудит на краю сознания какой-то не дающий покоя вопрос. Степан из последних сил пытается ухватить его за хвост – и останавливается.

– Если вы тут просто сон изучаете… то есть у вас тут просто спальни и приборы, да? – Он замолкает, не зная, как спросить поаккуратнее, и в конце концов брякает: – Зачем такая секретность? Здание это, в которое никто не входит… и не знает про него никто…

Бородатый мнется.

– Н-ну-у, – мямлит он, – мы стараемся особо не светиться. – Он опять взвизгивает в приступе безумного веселья. Степан успевает пожалеть, что заговорил, но тот уже успокаивается. Откашливается. – Сами подумайте: тут же какое бабло замешано! Вот лично вы – сколько в аптеках оставили? То-то же… А тут мы такие: лечитесь бесплатно, ни таблетки не нужны, ни врачи…

Степан кивает. Не то чтобы он верит в заговоры – но в этом пустом темном здании, посреди ночи… Он слегка пожимает плечами. Спрашивает:

– Можно будет к вам еще зайти, если что?

– Не стоит… – Бородатый отводит глаза. – Сами понимаете…

– Конечно, – бормочет Степан, даже не пытаясь сообразить, что должен понимать.

Когда он выходит на улицу, над горизонтом уже светится розовая полоса, волнами излучающая душный, горячий свет. От ночи не осталось и следа, и куцее утро совсем скоро превратится в раскаленный день. Вот уж прогулялся перед сном… Он оглядывается через плечо. Вблизи здание кажется намного больше, чем с балкона, и его кирпичные стены нависают над головой. Не стоило заходить, думает Степан. Гадать было намного веселее. И черт бы с ней, с утерянной таинственностью, но почему-то ему просто неприятно быть замеченным. Засвеченным, мысленно добавляет он с нервным смешком. Мысль, что кто-то теперь знает о его проблемах со сном, вызывает неприязнь и бессмысленную тревогу. Бородатый теперь, наверное, будет рассказывать, как к нему ночью псих забрел…

Засыпая на ходу, Степан плетется прочь от здания, чувствуя, как чистые черные окна глядят ему в спину. Дремлющий разум подсовывает фантомы, превращает куст сирени – в человека, брошенный пакет – в неведомое животное, мир – в колючую ткань, сотканную из иллюзий. Бородатый точно решил, что я псих, вертится в голове. Степан цепляется за эту мысль, за дурацкий, но приемлемый страх выглядеть глупо. Лектор чертов, уговаривает он себя, облизывая пересохшие губы. Сам псих еще похлеще, тоже мне, поклонник тьмы очкастый… Не помогает. Воспаленное недосыпом воображение шепчет: бородатый вообще ни при чем. Бородатого может и вовсе не быть. Ты так долго играл с тайной этого дома. Годами развлекался, придумывая это здание. И вот ты замечен – и теперь этот дом может придумывать тебя…

В подъезде все еще прохладно, и Степан немного приходит в себя. Дожидаясь лифта, он пытается представить, куда Ира могла затолкать маски для сна, которые им когда-то вручили в самолете.

* * *

Проснувшись, Степан долго лежит с закрытыми глазами. Веки плотно прижаты маской. Степан внимательно прислушивается к тиканью механического будильника, словно пытается определить по звуку время. Он надеется заснуть снова, но постепенно понимает: не выйдет. То, что его разбудило, не исчезнет само по себе. Лежать теперь так до утра…

Он с досадой сдирает с лица маску. Если бы все было хорошо, все было правильно – он просто не заметил бы разницы. Но разница есть. Тьма, в которой он барахтается, раздраженный и сонный, не настоящая. Поддельная.

Сердито вздохнув, Степан принимается сканировать пространство. Ему даже нравится это делать. Это раньше он думал, что темнота – это страшно. Теперь он знает, что пугающей ее делает свет. Зловещий красный огонек на телевизоре. Мертвенно-синий – на мониторе. Фосфорный зеленый – от поставленного на зарядку телефона, от светящихся чисел на часах, от просвечивающих сквозь древесные кроны фар за окном… Темнота полна света, полна неверных пятен и обмана, не дающего мозгу успокоиться – если только не принять меры. Отключить все приборы. Повесить плотные, на черной подкладке шторы. Выкинуть электронные часы. Приучить наконец дочь спать в темноте – ей тоже вредны эти ночные огни, они разрушают ее так же, как разрушают его, пока не заметно, но в будущем…

Вот оно. Степан наконец находит источник света – тонкий оранжевый лучик, навязчиво лезущий из-под двери в детскую. Опять… На мгновение он стискивает челюсти. Глубоко вдыхает и выдыхает сквозь напряженные, раздутые ноздри. Трет лицо, пытаясь расслабить мышцы.

Дверь в детскую открывается с натугой, будто что-то подпирает ее изнутри. Он с недоумением смотрит на огромную плюшевую акулу, сдвинутую створкой к середине комнаты, и слабо улыбается. Ира пыталась прикрыть щель, чтобы не разбудить его. Очень мило, конечно…

Его девицы синхронно поднимают встрепанные со сна головы. Улыбаются одинаковыми, радостными и виноватыми улыбками.

– Пааа! – кричит мелкая и, брыкаясь, выдирается из-под Ириной руки. – Проверь!

– Опять? – Он устало закатывает глаза.

Колени громко хрустят, когда Степан опускается на пол. Он вытаскивает из-под кровати – плюшевую собаку, пустое яйцо из киндер-сюрприза, три кусочка пазла. Надорванную сигарету в липких пятнах, оставленных маленькими грязными пальцами.

– Никого, – докладывает он.

– Точно? – с сомнением спрашивает мелкая. Что-то новенькое… Краем глаза он замечает, как Ира удивленно вскидывает брови.

– Совершенно точно, – говорит он. – Все. Спать.

Ира, позевывая, выходит. Он чмокает дочку в лоб и тянется к выключателю ночника.

– Нееее! – вопит мелкая, и он скрипит зубами. Дадут ему сегодня хотя бы подремать?

Взяв себя в руки, он присаживается на кровать.

– Спать надо в темноте, – говорит он.

– Зачем?

– Затем… чтобы расти. – Он вспоминает обрывки лекции, вываленной на него бородатым той странной, душной ночью, в которую все изменилось. Тяжело ворочает сонными мозгами, пытаясь приспособить это знание для мелкой. Ничего не выходит. – Чтобы расти, – повторяет он. – Ты же хочешь стать большой?

– Нет, – тут же отвечает мелкая, и он слышит, как за дверью тихо фыркает от смеха Ира. Разводит руками.

– В любом случае – под кроватью никого нет, я ведь только что проверил. Так что ложись на бочок…

– Еще!

– Да откуда там кому-то взяться?!

– Из того дома, – не моргнув глазом отвечает мелкая, и Степан вздрагивает. Почему-то думает: что бы вообразил бородатый, услышь он эту чушь? Наверное, решил бы, что у нас целая семейка психов, которые так боятся темноты, что не могут позаботиться о собственном нормальном сне. Придумал бы нас, как мы придумывали этот дом…

– Па, ну проверь! – тихо скулит мелкая, и он резко встает. Глаза застилает от ярости, словно стоит стать на колени – и кто-то чужой увидит это. Будет давиться от смеха, глядя, как он ползает на четвереньках. Хихикать в кулак… может быть, подглядывая за ним прямо из-под кровати.

– Нечего там высматривать! – рявкает Степан.

…Чуть позже они с Ирой бок о бок стоят на балконе. Светлая – слишком светлая – ночь пахнет горелыми листьями и умирающим летом. Руки трясутся, по футболке расплывается мокрое сопливое пятно, и в ушах до сих пор звучат тихие рыдания мелкой. Он все-таки выключил ночник, но в детской все равно слишком много света. Надо и там повесить защитные шторы – может, тогда ребенок наконец начнет нормально высыпаться и прекратит ныть.

Страшно хочется курить. Странно стоять на балконе просто так, с пустыми руками. Как-то… одиноко.

– Знаешь, ей кровать скоро мала станет, – говорит Ира.

– Так давай поменяем, в чем проблема?

– Она не хочет. Говорит – если кровать будет больше, то под нее и поместится… больше. Логично, да?

– Н-да уж, – хмыкает Степан. – Знаешь, пора ее отучать от этой чепухи. Большая уже девица, из кровати выросла, скоро в школу пойдет…

– Да, наверное…

– И запрети ей, наконец, таскать мои сигареты!

Ира кивает, перегибается через перила, глядя на кирпичную коробку-самострой, и он невольно следует за ней взглядом. Здание по-прежнему выглядит новехоньким, даже рамы не потускнели за лето – такие белые, что аж светятся в темноте. Аккуратные черти эти ученые. Но видеть дом неприятно – как будто он смотрит в ответ. Подмигивает блестящими черными окнами. Говорит: теперь моя очередь придумывать тебя. Степан закрывает глаза. Жаль, что нельзя выключить свет на улице…

– А знаешь, – говорит Ира, – когда там сидели инопланетяне, было лучше.

– Ты же говорила – вампиры?

– Не, инопланетяне – тоже было хорошо…

…Лежа под одеялом, он слышит хлюпанье, шорох, запах ванили – Ира мажет руки кремом. Едва уловимый стук, когда она дотрагивается до фонарика. Проверяет, на месте ли. Носится с ним, как с амулетом.

– Знаешь, я просыпаюсь, когда ты его включаешь, – говорит Степан.

Короткий резкий вдох. Пауза.

– Прости, – без капли раскаяния говорит Ира, и он стискивает зубы в темноте.

– Ты можешь просто не надуваться чаем перед сном, – говорит он, и Ира снова коротко вдыхает. Он почти видит, как подергиваются ее ноздри.

– Да, наверное, могу…

Он натягивает маску на глаза. Говорит себе: «Сто. Девяносто девять. Никакого света, ничто не мешает. Девяносто восемь. Я совсем скоро засну, я сумею. Девяносто семь…»

* * *

Туманная, промозглая ночь. Он не может выглянуть в окно – плотные шторы на непроглядно-черной подкладке задвинуты тщательно, чтобы не оставить ни щелочки, – и все же чувствует этот туман. Туман поглощает свет уличных фонарей, свет окон полуночников, даже свет звезд – поглощает, рассеивает и усиливает, превращается в пульсирующую, сияющую массу. Фотоны, испускаемые туманом, проникают везде – глупо даже надеяться остановить их шторами. Фотоны вездесущи, как радиация, и так же опасны. Они даже хуже, чем радиация. За уровнем фотонного излучения никто не следит. Люди слишком беспечны. Так и норовят включить свет везде, где только можно, подсветить все подряд, не думая о том, как световое загрязнение разрушает их мозг, тело, разум… Ворочаясь в кровати, Степан думает о древних пещерных городах. Те люди знали, что делают. Понимали, как укрыться от смертельной опасности…

Но не светящийся туман разбудил его. Это – неодолимое зло, тупая сила природы, которую он никак не может контролировать. С этим он давно смирился. Но сейчас что-то не так в его доме, и это нужно срочно исправить.

Он снимает маску. Темнота кажется абсолютной, но он чувствует: они здесь. Фотоны. Слабые и вялые поодиночке: они слишком привыкли нападать стаей, яростным миллионным потоком. Но даже по одному они опасны. Их источник нужно найти.

Впрочем, тут долго искать не надо.

Он на цыпочках крадется к детской. Плюшевая акула, закрывающая щель, шуршит, когда он открывает дверь, но девицы, увлеченные разговором, ничего не слышат. Надо же. Накрыли фонарик одеялом и думают, что он ничего не заметит. Шепчутся о чем-то, секретничают. Что за секреты у них могут быть от отца и мужа? О чем они договариваются? Он напрягает слух, стараясь различить слова. Он старается дышать тише, чтобы не спугнуть их, но от гнева перехватывает горло, и воздух шумно прорывается сквозь ноздри. Сколько раз он просил выкинуть этот чертов фонарик! Следом приходит мысль похуже: сколько раз они тайно включали его по ночам? Сколько раз Ира стояла над ним, направив свет прямо в лицо, облучая его потоком смертельных частиц? Неудивительно, что бессонница так и не прошла. Но теперь он узнает, что они задумали. Он вслушивается в увещевающий голос жены.

– Да я не монстра боюсь! – шепотом вскрикивает мелкая. – Я…

Остаток фразы она произносит маме на ухо, едва различимо, но чувства Степана обострены и натренированы тьмой. Он отшатывается, как от удара, и Ира, привлеченная шумом, сбрасывает с головы одеяло.

– Вот, значит, как… – дрожащим голосом говорит Степан. Он здоровый, сильный мужик, но сейчас ему хочется плакать. – Вот как… Значит, папу мы боимся, да? Значит, папа у нас монстр?

Мелкая кривит губы, готовая удариться в рев, но ему не хочется ее успокаивать. Он так заботился о них. Так старался…

– Ну, хватит, – говорит Ира и бьет ладонью по кнопке ночника. Вскрикнув, Степан отшатывается, прикрывает глаза ладонью. – Хватит, – повторяет Ира севшим голосом. На ее плече темнеет синяк – неуклюжая корова, так и не научилась обходить углы, врезается в косяки каждый раз, когда бродит по ночам…

– Я просто хочу выспаться, – тихо говорит Степан. – Просто хочу, чтобы на ночь выключали свет. Неужели я так много прошу?

– Да ты бы солнце выключил, будь твоя воля! – взрывается Ира. Напуганная ее криком дочка начинает реветь. Это совершенно невыносимо, и он бросается к ней, чтобы подхватить, обнять, – но мелкая вдруг шарахается и забивается в щель между матерью и стеной.

– Уйди, – низким, тягучим голосом говорит Ира. – Уйди, ради бога. Спать, проветриться, к черту лысому, к умнику своему бородатому…

Степан смотрит в круглые, полные ужаса глаза мелкой и понимает: да. Надо идти.

* * *

Выступающие из тумана голые кусты сирени похожи на скрюченные, корявые пальцы, то ли грозящие, то ли готовые схватить. Пальцы монстра из-под кровати. Степан проходит сквозь строй ветвей, опасливо косясь по сторонам. Второпях он напялил кроссовки на босу ногу, и теперь ступни мокрые и холодные настолько, что почти не чувствуются. Не хватало бессонницы, нужно еще простуду подцепить… Зачем он здесь? Дать бородатому по морде за непрошеные советы? Или попросить новых? Узнать, что упустил тогда, почему темнота не помогла, а только сделала хуже? Глупые вопросы, на которые вряд ли есть ответы. Да и ломиться в лабораторию посреди ночи – снова, уже зная, что находится за кирпичными стенами…

Дверь в здание открыта, будто только и ждет его возвращения.

…Поначалу Степану удается убедить себя, что он просто ошибся дверью, и бородатый со своими мониторами окопался в следующем кабинете… нет, в следующем… Но, добравшись до конца коридора и захлопнув последнюю комнату, такую же пустую и темную, как предыдущие, он понимает: никакого бородатого тут нет. Здание пусто и мертво, и его идеально вымытые, хрустально-прозрачные, лишенные штор окна не пропускают ни капли света. Не спасает даже привычка к темноте: здесь царит густая тьма древних пещерных городов, в которых погасили костры, прозрачная тьма глубоководных впадин, та самая тьма, которой Степан так добивался все эти месяцы. Теперь он должен узнать зачем. Подгоняемый остатками надежды, он на ощупь, опасливо придерживаясь за перила, поднимается на второй этаж. Шагая по невидимым ступенькам, он представляет себе то ли ряды кроватей со спящими подопытными, то ли шеренги вампирских гробов, то ли инопланетные капсулы, сквозь стекла которых видны большеглазые зеленые лица, – но и на втором, и на третьем этаже не находит ничего. Его начинает пробирать озноб; сердце колотится слишком быстро, подсказывая, что надо уйти, пока не поздно. Степан оборачивается – и понимает, что темнота стала еще гуще, хотя это казалось невозможным. Тьма отрезала ему путь домой.

Всхлипывая, он ощупывает стены в поисках выключателей. Он так напуган, что готов взять в союзники бывшего врага; он хочет натравить злобные фотонные стаи на эту непроницаемую тьму. Бесконечно долго он обшаривает холодные колючие стены, пока не понимает, что здесь нет и никогда не было ни выключателей, ни ламп. В этом доме никогда не включали свет. Он бежит по коридору, бездумно распахивая двери в надежде, что за одной из них окажется лестница, но пустые комнаты до краев налиты тьмой, и тьма тягуче выплескивается на него, заливается в глаза и уши, до тошноты наполняет желудок. Увязающие во тьме ноги тяжелеют; упав на колени, будто собираясь заглянуть под кровать мелкой, он ползет прочь, мечтая только выбраться и забыть и это здание, и бородатого, и его советы – главное, его советы. Советы, которые Степан выдумал сам для себя, советы, из-за которых он влип в историю, выдуманную для себя самого этим невыносимо пустым домом. Захлебнувшись тьмой, он падает, прижавшись щекой к ледяному линолеуму, и думает: я только немного отдохну. Совсем немного отдохну, а когда начнет светать – встану и наконец вернусь домой.

Лежа с закрытыми глазами на холодном полу, он чувствует, как вливающаяся в вены тьма исподволь проникает в каждую клетку, меняя ее на свой лад. Что ж, по крайней мере теперь у него не будет проблем со сном. Только бы дойти до дома – и он наконец-то выспится всласть.

* * *

…А дома оказывается бардак. Дома кошмар. Ира расхаживает по квартире, зажав в руке телефон – включенный посреди ночи телефон. Носится огромными шагами, так что на поворотах заплетенная на ночь коса взлетает и хлещет ее по ключицам. Зареванная мелкая забилась в угол, а Ире и дела нет: кричит что-то в мобильник. А главное – в доме включен свет. Весь свет – и верхний, и нижний; даже лампочки в туалете и ванной включены. Оба ноутбука светят экранами… Оглушенный потоками излучения, рушащимися на голову, Степан мечется по квартире. Он понимает, что должен спросить у Иры, какого черта здесь происходит, должен унять ее, чтобы перестала орать в трубку и пугать ребенка. А потом, когда оба успокоятся, он расскажет все – что нет никакого бородатого и лаборатории тьмы тоже нет, а есть только пустое здание, в котором никогда не включали свет, здание, про которое они слишком много придумывали, и за это оно придумало историю про них. А потом они с Ирой решат, что делать дальше. Только не на балконе – больше никакого трепа на балконе, никаких разговоров там, где этот дом смотрит на них своими мертвыми окнами…

Он хочет заговорить с Ирой, обнять мелкую, но света слишком много. Поток фотонов растворяет его плоть. Череп дымится и тает, как кусок сухого льда, брошенный в воду. Степан понимает, что нужно укрыться. Набраться сил, отдышаться, вздремнуть – а потом они поговорят… Но пока надо прятаться, и срочно – пока от него хоть что-то осталось. Он мечется по квартире в поисках хотя бы одного темного угла, но яростное электричество просвечивает его насквозь. Загнанный, едва живой, он вбегает в детскую – и наконец находит спасительный клочок темноты. Поскуливая, он втискивается под кровать мелкой и закрывает глаза. Хотя бы полчаса. Ну, час. Потом он выйдет и все-все объяснит.

Его бьет дрожь. Он отчаянно ворочается под кроватью – и натыкается на помятую сигарету. Вот молодец мелкая, думает он. Отлично придумала. Но сегодня это тебе не нужно, сегодня я сам, собственной персоной, буду охранять тебя и отгонять любого, кто полезет к тебе под кровать. Теперь бояться нечего. Я защищу…

Курить в комнате, тем более в детской, – неправильно, но сегодня, наверное, все-таки можно. Ему надо успокоиться. Просто необходимо успокоиться. Он щелкает давно забытой в кармане штанов зажигалкой и смотрит, как играет на свету выползающий из-под кровати дым.

* * *

– И ты согласилась? – спрашивает Юлька. Спрашивает ровно, даже аккуратно, но Ира различает тень визгливого любопытства в ее голосе.

– А что? – Она с вызовом вскидывает голову, и Юлька тут же отводит глаза. Осторожно отхлебывает из бокала. – Меня, знаешь, не каждый день замуж зовут, – говорит Ира. – И с мелкой он ладит… Ей все-таки отец нужен.

– Так ты думаешь, Степка не вернется?

Ира пожимает плечами, выпячивает губу, чтобы сдуть упавшую на лоб прядку. Пытается вспомнить, когда перестала ждать. Два года назад? Три? А может, поняла сразу? Может, названивая в полицию и больницы, уже знала, что – не найти?

Надо было войти в этот пустой дом, думает она. Может, надо было хотя бы попытаться… Но тогда мелкая осталась бы одна. Это Ира тоже знает – как знала тогда, пять лет назад, что ни в одну больницу не привозили высокого плечистого мужчину со светлыми глазами и бородкой, взрослого трезвого мужчину, панически боящегося даже самых слабых лампочек.

Она перегибается через перила, сжимая бокал, и светлые капли вина падают в десятиэтажную пропасть. Не замечая этого, Ира яростно смотрит на кирпичную коробку с безупречно чистыми окнами.

– Ненавижу его, – говорит она. – Торчит, как бельмо на глазу… Знаешь, – неожиданно ухмыляется она, – я же на него стучала во все инстанции. Типа – незаконная постройка, разберитесь, снесите к чертовой матери…

– И что?

– А ничего. «Строения по указанному вами адресу отсутствуют…»

Подхватив с перил бокалы с вином, подруги возвращаются в комнату, и хмурая десятилетняя девочка, сидящая у телевизора, вскакивает и выбегает, с треском захлопнув за собой дверь. С минуту она прислушивается к грустному голосу мамы, которая объясняет что-то – извиняется, наверное, за ее поведение. Оправдывается. Вечно она оправдывается – как начала, когда пропал папа, так и не останавливается. Все врала, что у них все хорошо и они никогда не ссорились…

Девочка забирается под одеяло и сворачивается клубком, поджимая под себя длинные тощие ноги. Ее прикрытые ресницы подрагивают в оранжевом свете ночника. Из-под кровати несет табачным дымом. Она только сегодня мыла полы – днем ей хватает храбрости сунуть швабру под кровать. Днем она может даже заглянуть туда, чтобы вытащить, например, закатившийся фломастер, или сунуть руку, чтобы сильнее потереть пол мокрой тряпкой и попшикать на него освежителем. Но запах дыма неистребим. Ночью он становится сильнее. Ночью она ни за что на свете не полезет под кровать. Все, что попадет туда, останется лежать до утра.

Ночник громко щелкает и гаснет, и девочка, сердито закусив губу, включает его снова. Сто, говорит она себе. Может, сегодня он больше не будет выключаться. Девяносто девять. Девяносто восемь. Может, сегодня он больше не станет выключать свет и даст ей спокойно поспать. Девяносто семь…

Вадим Картушов

Александра Давыдова

Общество настоящих живых мертвых поэтов

Мой последний рабочий день закончился в пять утра в туалете ночного клуба. Свет здесь был местами даже покруче, чем в профстудиях, и выглядел «более прикольно, чем симуляция», если верить нашим дизайнерам. Но я подозреваю, эти ленивые жопы просто обрадовались возможности не вкалывать лишний раз.

Отмывая в раковине девайс из секс-шопа – из прозрачной сиреневой фальшплоти с блестками и голографическими эффектами для большего вовлечения, – я краем уха слушала, как писатель отчитывает Мариночку. Мариночка в ответ только беспомощно икала и пыталась отползать в сторонку вдоль стенки.

– Куклы и секс-киберы! – бушевал наш – то есть уже «их», с сегодняшнего дня «их» автор. – Вы там совсем поехали?

– Ннн-е-е-ет, – блеяла Марина на автопилоте. Я вытащила девайс из раковины и скептически посмотрела сквозь него на коллегу. Совсем поехала Марина еще до полуночи – удостоверившись, что презентация началась как положено, трансляция стабильно работает, а писатель вошел в раж. Хлопнула пару стаканов, расслабилась и отправилась в мир розовых поролоновых грез. Из которого ее сейчас выковыривать бесполезно.

– Почему не привезли световые мечи? – возмущался автор. – Почему я должен орудовать этой вот банальной фиговиной?

Несмотря на то что в презентации писатель не стеснялся красного словца, во время разговоров с издательством он сохранял лицо. Ну, в своем понимании. То есть не матерился даже на суахили, хотя это совсем недавно вошло в моду.

Мариночка в ответ пожала плечами, закатила глаза и сползла на пол.

Ладно, хотя сегодня я уже официально не работала здесь… Надо закрывать проекты. Даже если они тебе надоели хуже голоспама.

– Даже без мечей вы в топе. – Я поправила очки, сморгнула два рекламных экрана и крутанула статистику. Все правильно. – И больше тридцати тысяч загрузок.

– Тридцати? – протянул он разочарованно. Нет, ну а на что он надеялся?

– Вы же не отрезали себе пальцы в эфире. Не сношались с каким-нибудь… эээ… волком. Из самого красного раздела Красной книги. Извращения с киберами ваши читатели, конечно, любят, но шок-контента уже не хватает.

– Так я и не рассказы про животных пишу, – вроде как даже оскорбился автор. – А жесткий киберпанк…

Я зевнула, отключившись на мгновение от разговора. Очень хотелось вырубиться. Прийти домой, свалиться в соленую ванну и спать, спать, спать. Первый раз за последние полгода спокойно спать, отключив связь, и не думать про то, как бы шокировать читателей на презентации очередной книги.

– Когда напишете следующий роман о смысле жизни и смерти, украдите в музее старое оптоволокно и сделайте вид, что повесились на нем. – Я аккуратно пристроила вибратор на край раковины, переступила через спящую Мариночку и мило улыбнулась писателю. – Только не переусердствуйте с натуралистичностью.

– Да?.. – задумчиво протянул он, и я поняла, что на прощание запустила новый death-тренд. Ну а что. Я отличный пиарщик. Только очень уставший.

* * *

Первое безработное утро встретило блаженным похмельем. Есть особое название для описания этого чувства. Когда уходишь с надоевшей работы, чувствуешь «постэйфорию фултаймера». Как будто оргазм, только очень медленный, словно рассвет зимой.

Я засыпала в старую, еще бабушкину, турку кофе, выжала сок из апельсина, потом случайно вылила его вместе со жмыхом, а пока ставила в очиститель соковыжималку, кофе сбежал, как пленный фашист из прошлого века. Пришлось мыть уже плиту. Да и плевать, настроение все равно прекрасное.

В ухе запищало, когда я поставила готовиться вторую порцию кофе.

– Я вас слушаю.

– Валерия Корень? Могу я услышать Корень Валерию? – робко спросил незнакомый мужской голос.

– Нет.

– Извините, это не Валерия Корень?

– Нет. Это Валериана Корень. Валерии тут нет.

– Простите, у меня так записано… Я именно вас и искал. Валериана, вас интересует работа? Проект очень…

– Нет, до свидания, – сказала я и щелкнула пальцами, отрубая связь.

Вот так вот. Стоит уволиться, и твое имя уже во всех базах у эйчаров.

Настроение стремительно испортилось. Кофе едва пыхтел в турке, когда телефон зазвонил снова.

– Нас разъединили! – радостно объявил голос.

– Да. Наверное, телефонистка напутала. Я позвоню на станцию, пусть разберутся.

– Какую станцию?

– Телефонную. На телефонный узел. Что вам опять угодно?

– Не понимаю…

– Вы же звоните мне из прошлого? Чтобы я отправилась туда и спасла Землю?

– Я же не успел озвучить условия работы, – сказал голос, паршиво пытаясь придать звучанию интригующую оценку.

– Зато я успела сказать, что меня сейчас не интересуют офферы. Я же успела?

– Да, но…

– Опять треск какой-то, – сказала я озабоченно. – Не слышу вас! Вы в метро? В тоннеле? Вы как из дупла говорите. Вы в дупле? Совсем плохо слышно.

– Странно, у меня все в поря… – начал голос, а я снова отключилась.

Разумеется, вторая порция кофе тоже убежала, пока я общалась с молодым человеком из дупла. Надо же так испоганить утро. Их где-то этому учат? Где-то в Москве есть вуз, который выпускает специально обученных аморальных людей без такта и чувства меры? Хотя я примерно такой и окончила, только там это называлось «Связи с общественностью и маркетинговые коммуникации».

Я бросила попытки бороться с туркой и малодушно закинула капсулы в смарт-кофеварку. Она называлась смарт, потому что учитывала при варке даже атмосферное давление и уровень влажности вокруг. Кофе делала настолько идеальный, что пить противно. Скучный, как моя бывшая работа.

В ухе снова запищало. Да что ж за любитель говорить голосом, а?!

– Вы мне кофе сегодня дадите попить? – устало спросила я.

– Оклад шестьсот тысяч, пакетная доля в проекте, комиссионные с каждого вложенного проекта в рамках сотрудничества, личный кабинет, массажное кресло, водитель по будним дням, – быстро сказал голос.

– Вы бредите? – спросила я. – Что за набор слов?

– И квадрокоптер. Просто для развлечения. Это условия, которые я не успел озвучить. А теперь успел.

– Я буду работать владычицей морскою? А личный джет будет? Вы вообще кто? Из администрации президента?

– Нет, я представляю издательский проект «Пост-М».

А вот теперь мне действительно стало интересно. Откуда в издательском бизнесе деньги на оплату такого рабочего места? Книги продаются все хуже. Книги, скажем честно, не продаются вообще. Разве что в бумаге, по сотне экземпляров в месяц, за огромные деньги – по запросу олдфагов-коллекционеров. А вот цифра коллапсирует все более стремительно. Зато продается образ шута и эпатажного кривляки. Образ «Трагик», образ «Маг и Мистик», образ «Властелин либидо», образ «Красиво выпивающий престарелый мастер». Это все внутренняя терминология.

Короче говоря, любой из работающих архетипов «яркого автора», который надо последовательно подтверждать на протяжении всей карьеры, чтобы иметь возможность продвигать и впаривать хоть что-то. Что именно писать, при этом почти не важно. Что-нибудь в русле образа, любую чушь. Кто это читать будет? Книгу скачают после яркой авторской выходки. Деньги издательство и автор получат со встроенных рекламных контрактов.

Последние полгода я занималась именно книжными проектами. Каждая презентация – шоу, чтобы греть интерес, и ставки постоянно росли. Живое иммерсивное шоу с куклами, публичное самосожжение (сперва надо обмазаться патентованной мазью для защиты кожи), символическая кастрация быков в модном ночном клубе.

Но деньги из отрасли уходили все равно. Новых игроков на рынке не было и быть, в общем, не могло – он давно был разделен худеющими холдингами-гигантами, и я знала их все. Нет, маленькие независимые издательства возникали каждый день десятками, никому не нужные, и десятками же гибли где-то в аду с поразительной скоростью. Но у маленького издательства не может быть денег на оплату таких рабочих мест.

Короче, мне стало интересно.

– Вы будете редкие купюры из прошлого века в бумажные книги вкладывать? Или встраивать софт для торчков в электронные копии? – спросила я. – Не хочу учить малознакомого человека бизнесу, но правда – есть более приятные способы слить в унитаз кучу денег и ничего не заработать.

– Мы будем продавать мертвецов, – торжественно сказал незнакомец.

– Продавать мертвецов? – уточнила я.

– Продавать мертвецов, – согласился голос.

– Хорошо. Вы, главное, не волнуйтесь.

– С чего мне волноваться? – удивился голос.

– Вам, может, и не с чего. А родственники и друзья, может, волнуются, – сказала я и отпила отвратительно идеального кофе.

Разговор начал мне нравиться. Теперь я даже не думала отключаться. Хороший молодой человек и идеи интересные. Зря только таблетки забыл выпить. От интереса к разговору я даже сморгнула в очках экран сериала, который бормотал фоном, пока я готовила завтрак.

– Вы шутите? – расслабленно сказал голос. – Да, мне говорили, что вы любите пошутить…

– Не так сильно, как вы. Как вы… Кстати, как вас?

– Михаил, – представился голос.

– Не так сильно, как вы, Михаил. Расскажите, как вы будете продавать мертвецов. Оптом или в розницу? Какие предполагаются стимулирующие акции? Товарные линейки? Это будет декоративный продукт или прикладной? Как будет происходить тиражирование? Вы будете работать с некрофилами?

– Хотелось бы этого избежать, – сказал Михаил.

– Сомневаюсь, что получится. У меня есть несколько сценарных заявок для похожих пиар-акций. В работу не пошли, но вам в силу чрезвычайного человеческого расположения могу уступить недорого.

Михаил настороженно пыхтел в трубку. Кажется, не знал, как перевести разговор с моей шизофрении обратно на свою шизофрению. Я с любопытством ждала, как он парирует.

– В заявках ничего страшного, рейтинг 13+. Там платоническая некрофилия, – уточнила я.

– Спасибо, Валерия…

– Валериана.

– Спасибо, Валериана, но некрофилия нам не пригодится. Мы будем продавать мертвых писателей. Книги мертвых писателей.

– Поздравляю. Вы будущий банкрот. Послушайте, Михаил, вы же представляете некое издательство? Вы вообще в курсе, какова обстановка в издательском мире? Мертвые авторы не ездят на презентации. Мертвые авторы только на памятники годятся.

– Более чем в курсе, – заверил Михаил. – И мы растрясем это болото. У нас уникальный проект, который взорвет рынок. Я в этом уверен твердо. Революция. Это будет революция. Запомните мои слова – через год «Пост-М» будет у всех на устах.

Если бы мне давали сто рублей каждый раз, когда я слышу про уникальный проект, взрывающий рынок, у меня было бы… очень много рублей. Стартаперы похожи на маленьких детей. Иногда милые, иногда бесят, но все одинаково плачут, когда наделают себе полные штаны рвущих рынок революций.

– Через год у вас в устах не будет даже куска хлеба. Там будет кое-что похуже.

– Вы так интересно грубите, что не всегда понятно, шутка это или уже нет. Вы просто не знаете, что именно мы готовим.

– Так расскажите уже.

– Рассказать?

– Да рассказывайте уже, что же это такое, – разозлилась я.

– Видите, сперва вы не хотели разговаривать. Думали, наверное, что я дурачок. А теперь я вас заинтересовал? – вкрадчиво спросил Михаил.

– Заинтересовали, – призналась я. – Вы на половине пути к найму.

– На то и расчет.

– Говорите уже.

– Мы научились воскрешать мертвых писателей.

– Голограммы под управлением нейросетей? Поздравляю. Скоро вы научитесь добывать огонь трением. На это никто не клюнет. Всем подавай только реальные личности, на копии и подделки мода прошла.

– Не голограмма. Не нейросети. Живые мертвые писатели. Пишут продолжения, дают комментарии и интервью. Гоголь, Амброз Бирс, Раймонд Карвер, Веничка Ерофеев, Буковски, Джоан Роулинг, Достоевский, Пушкин. Мы уже по дешевке скупили права у правообладателей. Все под нашим контролем. Вы представляете, какие акции можно устроить? Пушкин стреляется в центре Москвы, съемка с дрона! Летальный исход. Гоголь пишет продолжение «Мертвых душ»! Хотя… Этот Гоголь – вообще дичь. Он же сошел с ума перед смертью. Представляете, что он будет творить? Ваша некрофилия, шабаш на Воробьевых горах и другие истории рядом не стояли.

– Это правда? Вы правда так умеете?

– Да, – сказал Михаил после короткой, эффектной паузы. – Вся древняя мощь морального авторитета и харизмы великих писателей и ваша гениальная пиар-постановка. Симбиоз богов.

– Я согласна, – сказала я.

* * *

Кофе безнадежно остыл. В мыслях не осталось и следа от утренней расслабленной эйфории. Никакой усталости. Меня так наэлектризовало, что я даже немного подпрыгивала на месте, словно вот-вот сорвусь на бег. В голове проносился миллион картинок. Андерсен устраивает айс-вечеринку в Охотном Ряду с настоящей Снежной Королевой. Достоевский навещает гостей сети питерских хостелов «Меблирашка». Гоголь призывает сатану – под запись с камеры, конечно, – на крыше Исторического музея. Пушкин! Не знаю, что делает Пушкин. Можно устраивать кроссоверы! Стримы в YouTube. Водить их на ток-шоу. Сделать интервью-каналы. Можно даже заставить кого-нибудь из них баллотироваться в президенты! И снять про это сериал!

Скорее бы!

* * *

– Приезжайте завтра к нам в лабораторию. Улица Льва Толстого. Познакомлю вас с командой, покажем оборудование.

– Уверена, у вас потрясающая команда, – сказала я.

* * *

И где потрясающая команда?

Несмотря на громкие слова, большой оклад и всякие плюшки, хорошее расположение и амбициозные планы, пресловутая лаборатория представляла собой зрелище довольно убогое. И явно не годилась для модного стартапа с максимальным медийным освещением. Над этим придется поработать.

Сам Михаил приехать не смог, но послал своего конфидента, который проводил меня к команде. Трое молодых ученых лет этак по тридцать. Они выглядели как маги-девственники в третьем поколении. Короли омега-царства, тридесятого государства. Видеоигры и грусть в маленькой комнате, где стоит ростовой костюм капитана Бури из иммер-сериала «Экспедиция», макет космической шхуны «Союз-Нептун МС-88», а также бесконечное количество коллекционных фигурок и плакатов с учеными, которые нарисованы так, словно они крутые. Хорошие ребята, они мне сразу понравились.

И куча странного оборудования вокруг. Обстановка напоминала секретную больницу. Здесь было несколько ложементов с ремнями и шлемами, два аппарата, похожих на рентгены, кресла с оборудованием для ЭКГ, соединенные мощными кабелями. Последнее особенно глупо, учитывая, что в наши дни у каждого поклонника ЗОЖ водился дома аппарат для снятия тех же данных о работе сердца, только размером с ладонь.

В другой комнате было несколько баков. Часть прозрачные, часть – закрытые наглухо. К каждому был подведен индивидуальный информационный экран – сейчас пустой.

– Плоть подращиваем, – объяснил низкорослый лаборант с длинным конским хвостом на голове. Кажется, его звали Рома.

– Зачем, Роман?

– Я Никита, биотехнолог и ответственный за контроль нейросеквенций.

– Да, помню, – соврала я, изобразив тень раскаяния на лице.

– Плоть подращиваем, чтобы заселять в нее клиента, – объяснил Никита.

– Фу.

– Ну, не в голограмму же его селить.

– А в голограмму нельзя?

– Можно, но это не так круто. Я это сам придумал, – объяснил Никита. Потом почему-то засмущался, покраснел, начал смотреть в пол и дергать свою футболку с растянутым воротом и принтом какого-то гиковского фильма полувековой давности.

– А это законно? С точки зрения Российской Федерации.

– Смотря, что именно, – туманно ответил другой молодой человек, который представился Игорем Павловичем.

У него не хватало одного зуба, а на других зачем-то стояли брекеты. Игорь Павлович смешно пришепетывал. Он говорил с какой-то вечной пафосной интонацией, словно диктор Левитан.

– Что именно, Игорь Павлович?

– Синтез тел, функционирующая органика? Не запрещены. Голограммы? Не запрещены. Инсталляция квазиразумных и грань-разумных систем в голограммы? Не запрещено.

– А все вместе?

– А этого государство еще не знает. Мы первые доработали и совместили все эти технологии в рабочий прототип.

– Если оно захочет запретить, сколько это времени займет? – спросила я.

– Думаю, долго, – сказал Игорь Павлович. – Очень сложно. Множество кодексов, некоторые международные. Год, не меньше. Скорее, пять лет.

– Тогда ладно.

* * *

Было еще несколько комнат с серверами и каким-то оборудованием. Даже библиотека, даже с настоящими бумажными книгами, совмещенная с мини-лекторием! Я абсолютно ни черта не понимала и только кивала с важным видом, больше думая о том, как хорошо было бы причесать этих ребят и нормально одеть, а не как мамка в школу собирала.

– Здесь хранится самое главное, – торжественно сказал третий молодой ученый, по имени Аскольд, перед последней дверью лаборатории. – Гордость и главная разработка «Пост-М». Краеугольный камень. Обскур-камера преобразования лю-энергии в замкнутый псевдоцикл.

– А короче?

– Оживлятор.

* * *

Никогда в жизни я так быстро не проходила все стадии принятия явления: от настороженного скепсиса до неприкрытого чистого восторга.

Вполне себе живой, пусть слегка неповоротливый и неуклюжий Аллен Гинзберг с натурально горящими глазами бродил по лаборатории, по-английски расспрашивал нас, как обстоят сейчас дела с марихуаной и правами геев, шутил, не зовут ли кого-нибудь в комнате Уолтом Уитменом, а Никита бегал за ним следом, перебирал тянувшиеся из спины мертвеца провода, путался в них и сиял, как бриллиантовый лайк.

Аскольд сверял какие-то графики на десятке экранов, а осторожный Игорь Павлович держался поближе к рубильнику, который в случае необходимости враз мог прекратить работу Оживлятора и всех остальных приборов на этом этаже. Я, поразмыслив, переместилась к нему, подальше от скандального поэта.

– А почему американца взяли? – спросила я шепотом. – Для первого опыта наши чем не подошли? Общаться, если что, проще…

– На случай неудачи, – тихо пробормотал Игорь Павлович. Губы его почти не двигались, а на лице сохранялось абсолютно бесстрастное выражение. Пожалуй, лет этак сто назад он мог бы зарабатывать если не наукой, то чревовещанием уж точно. – Тут ведь как. Если взять кого-нибудь из паблик домейна, знаменитого черта, и с ходу обосраться, то если общественность прознает… Уууу. Мы сразу же станем осквернителями солнца русской поэзии или луны кавказских дуэлей. А если взять свежего, который еще классикой не стал, склочные родственники вмешаются. Дольше отмываться будем, чем отбиваться.

Я с пониманием кивнула.

Наши, российские правопреемники авторов считали, что каждый жадный издатель (который и не думает их издавать) и каждый жадный читатель (который и не думает их читать) спит и видит, как бы украсть ценнейшие рукописи. Изданные в начале века мощным тиражом в две тысячи экземпляров и затерявшиеся в сотнях тысяч файлов пиратских библиотек. Нет, были, конечно, и адекватные люди… Но порой мне казалось, что стремление изливать мысли в буквах бок о бок идет с параноидальным симптомом «мой гениальный роман хотят спереть!». А потом передается по наследству. И вот тут просто туши свет.

– К тому же, если Гинзберг не разложится в ближайшие пару дней, а сознание внутри него удержится, то с него хорошо заходить. Он при жизни был таким громким перцем…

– Что и сейчас даст жару современный авторам! – радостно подхватила я и скрестила пальцы. На удачу. – Спасибо, что облегчили мне дальнейшую работу.

– Не за что, – бесстрастно отчеканил Игорь Павлович и покраснел. Да что ж они все, сговорились, а?

* * *

Через пару дней Гинзберг чуть-чуть разложился физически – у него загнили пальцы на левой руке, но Никита купировал процесс, – и на всю катушку разложился морально. Он на удивление быстро освоил мир VR и погрузился в него с головой, лишь изредка выныривая оттуда, чтобы написать очередной верлибр. По-старинке. Ручкой на бумаге.

Меня трясло от предчувствия громоподобного успеха, Михаил трясся от жадности и предвкушал грядущие барыши, а команда ученых то впадала в восторг по поводу успешного эксперимента, то начинала дрожать в ожидании проверки. Которая неизбежно нагрянет, как только общественность узнает об успехе стартапа. Как оказалось, на словах парни были гораздо смелее, чем перед лицом действительности.

Кофе из смарт-машины по утрам теперь вовсе не казался мне слишком идеальным. Главное, экономия времени: быстро заправиться – и вперед, навстречу приключениям! Если неделю назад мне казалось, что издательский бизнес больше ничем не может меня удивить или порадовать, то теперь я неслась на работу, как на праздник. Тем более что Михаил пообещал мне право голоса при выборе авторов для воскрешения. В случае если стартовая презентация пройдет «на ура». Правда, оставил за собой право вето. «На всякий случай, мало ли».

В вирусные приглашения по соцсетям я на всякий случай запихала маленькую справку о личности АГ (мы решили раскручивать его по инициалам, а то имя-фамилия – слишком длинно и недостаточно загадочно). В конце концов, никто, кроме упертых литературоведов, не обязан знать историю и предвкушать встречу с каким-то автором стихов, а вот известный битник-провокатор хоть кого-то да заинтересует. Особенно если не умолчать про его любовь к скандалам.

Для презентации сняли супермаркет на минус втором этаже Москва-Сити, заранее оплатили возможные издержки, и обратный отсчет пошел. Больше всего волновался Аскольд, отвечавший за доставку тела из пункта А в пункт Б. Он боялся, что подключенный к переносному источнику питательного раствора и электроимпульсов Гинзберг потеряет бодрость, а следовательно, не произведет на толпу должного эффекта. Поэтому в срочном порядке собрал запасной источник и дополнительную капсулу. «Чтобы лечь туда, накрыться крышкой и спрятаться от стыда, если что-то пойдет не так», – прокомментировал Игорь Павлович. Пожалуй, его чувство юмора отзывалось в моем сердце – так бы стоило сказать, если бы я была романтичной восторженной особой. На самом же деле меня на мгновение посетила мысль о возможной корреляции его интеллекта и… но я сразу же отмела ее как непродуктивную. Вот когда выступим успешно, тогда и будем думать о глупостях.

* * *

АГ отлично пережил поездку, тщательно выслушал все мои инструкции – громче, пафоснее и как можно более задорно – и исполнил презентацию как по нотам. Перемежал гладкий английский текст яркими матерно-русскими вкраплениями. Называл зрителей сосунками и весело острил про то, что даже могильные черви не сумели его сломить на пути к разгильдяйскому будущему. Поднял банку абсента за гробокопателей. Тут Игорь Павлович скривил рожу. Умозрительных гробокопателей! – поправился АГ. «Мы не такие», – пробормотал Аскольд. Пообещал надрать задницы морализаторам – которые, кстати, почти сразу же после старта трансляции начали бурлить в чатах и призывать на голову «Пост-М» все кары небесные. Неудивительно. Бешеным средневековым собакам бросили их любимую кость.

Кто-то занялся клонированием? На кол его! Запустил проект по улучшению ГМО? Жги ведьму! Переписывает элементы сознания в головы андроидам? Еретик проклятый, «Терминатора» не смотрел, что ли?! Оживил мертвеца? Конечно, мы с ходу получили охапку хренов в панамку. Извращенцы, идущие против всех законов человеческих и божеских. Так нас называли единицы, притворяющиеся интеллигентными фанатиками. Остальная масса угроз выглядела чуть более нецензурно.

Я читала выборочно самые многоэтажные конструкции, просматривала бешено растущие рейтинги и счастливо улыбалась.

АГ забрался на прилавок с хурмой, передавил ее всю и, стоя по щиколотку в оранжевой жиже, радостно декламировал:

Покупатели вечером

целыми семьями! Проходы набиты мужьями! Жены у гор

авокадо, дети среди помидоров! – и ты, Гарсия Лорка, что

ты делал среди арбузов?[1]

И тут, когда из соседнего прохода показался – в обнимку с огромным арбузом! – чернобровый горячий красавец и начал растерянно озираться по сторонам, толпа грохнула аплодисментами. Так вот для чего Аскольд настраивал вторую капсулу! Сюрприз получился приятным, но я все равно отчитала всех, кто под руку попался, после нашего возвращения в лабораторию.

– Еще одна такая выходка, и я попрошу Михаила, чтобы он запретил вам появляться на публике.

– Всем троим? – уточнил Никита, которого не было в супермаркете.

– Всему составу издательства. Кроме меня и писателя.

– Но ведь круто получилось, – пожал плечами Аскольд. Судя по выражению лица, он не воспринимал мой гнев всерьез. Мол, просто у девочки нервы сдали.

Тогда я взяла со стола банку колы и швырнула ее в стену – так, чтобы пролетела в паре сантиметров от головы Аскольда и разбилась, окатив его сладким фонтаном. С нулем калорий в составе.

– С ума сошла? – вскричали стартаперы, и даже АГ не смолчал, добавив веселое «crazy?» в общий хор. Только Лорка молча сидел в стороне, положив на колени располовиненный арбуз и ковыряя его длинной десертной ложечкой.

– Я вас не учу поднимать мертвых. Вы меня не учите делать презы. Кажется, на старте расклад был именно такой.

– Но ты же не разбираешься в биотехнологиях и…

– А ты не разбираешься в пиаре! – При заходе в привычный спор «техники считают, что гуманитарные науки – хрень на палочке» у меня от возмущения засвербело в носу, а в глазах возникли кровавые мальчики. Числом три. – Думаешь небось, что презентация на коленке придумывается? Что трафик сам по сети мигрирует? Что все вот эти трансляции – чистая импровизация? Нет, нет и нет. У меня четкий план. Шаг влево, шаг вправо – равняется побегу. И если что-то пойдет не так, то отвечать за низкие рейтинги будете не вы, а я. Точнее, сначала не вы. А потом, когда Михаилу будет нечем платить вам зарплату…

Я выдержала грозную паузу, крутанулась на каблуках и пошла к выходу. Уже приготовившись хлопнуть дверью, услышала сдавленное:

– Думаешь, это Михаил нам пла…

– Тихо ты!

Но переспрашивать не стала. Сделала вид, что не слышала ничего.

А через пару дней, когда Лорка и АГ подрались и их пришлось разнимать, мы помирились на почве общих сложностей. В конце концов, нам всем предстояло великое будущее. Веселое раздолбайское будущее, как сказал бы АГ, если бы не сломанная в драке челюсть.

* * *

Когда Михаил подтвердил, что действительно по дешевке купил права на книги толстого старика-прокрастинатора, любителя свадеб и драконов, я залпом выпила полбутылки шампанского и заранее попросила повышения зарплаты. Прямо вот пришла в кабинет директора – веселая, в состоянии «море по колено и небо по уши» – и обрисовала грядущие перспективы.

– Вы обалдеете, – сказала я тоном, не терпящим возражений.

После феерической серии презентаций с Гоголем, который охотился на бутафорскую нечистую силу по всему городу, мы отбили на рекламе все вложения, оплатили расширение лаборатории в четыре раза и трафик на год вперед. Поэтому Михаил прислушивался ко мне. И вовремя обалдевал, когда требовалось.

– Точно?

– Точно-точно. Мы попробуем реанимировать интерес людей к проде.

– Про… что?

– Проде. Это когда люди не книжку готовую скачивают, а подписываются на долгое реалити-шоу. Представьте: они знают, что в течение суток в какую-то из минут, а может, и секунд Джордж Мартин добавит слово к своей не законченной при жизни книге.

– Одно слово? В сутки?

– Да.

– И кому это интересно?

– Поверьте мне, сумасшедшие найдутся. Особенно из старперов, которые застали чувака еще живым. И обломались после его смерти. Они будут не спать, выжидать, подстерегать. Все только ради того, чтобы знать – Мартин дописал еще одно слово-словечечко!

– Это же проект на несколько лет.

– На несколько десятков лет, если не сотен, – кивнула я. – Если собираетесь жить вечно, то даже на одном этом старикане издательство отлично протянет. Если миллионные доходы можно назвать словом «протянет».

– Хорошо, – кивнул Михаил. – Запускайте в производство.

– И еще крутая мысль. Эксклюзив.

– А подробнее?

– Объявляем аукцион. Кто-то больше всех любит… ммм… предположим, Киплинга. И кто больше всех денег внесет, для того мы и оживляем писателя. На один вечер. Чтобы они вместе поужинали. Подумайте, не надо никаких трансляций, никакой аренды крупных помещений, никаких затрат – кроме того процесса, что уже и так отлажен!

– Нет.

– Понимаю, это разовый доход, но авторов много, и мы можем отделить долгоиграющие проекты от…

– Я же сказал, нет! – Сейчас голос Михаила ничем не напоминал тот самый просящий зов из дупла в начале нашего знакомства. Однако я все же попробовала продавить идею.

– Но вы же не слышали еще все аргументы…

– Нет. – Михаил заметно нервничал. Он встал и заходил по комнате кругами, перещелкивая цвет остекления кабинета с зеленого на фиолетовый. Туда-обратно. – У нас может не быть прав на произведения автора.

– С нашими текущими доходами их не сложно перекупить.

– Поверьте. Некоторые – сложно. Помните о моем праве вето, да? Я же не учу вас делать презентации…

– …А я не учу вас вести бизнес. Поняла. – Я фальшиво улыбнулась. – Пойду готовить план мероприятий по льду и пламени.

В конце концов, деньги мне платили исправно, проекты предлагали огненные, так что не стоило сетовать на судьбу. Вот и засунь свои подозрения куда подальше, Валериана. Примерно туда же, куда их пришлось засунуть научной комиссии во время проверки нашей лаборатории.

* * *

Они притащили такую гору датчиков, что контейнер с оборудованием не пролез в дверь.

– А разложить их на два ящика вы, конечно, не пытались, – сочувственно протянул Аскольд.

– Не положено, – грустно отозвался стажер, которому выпала самая интересная и полезная служба – перетаскивать приборы туда-сюда. Подавать коллегам. И забирать у коллег.

– Государственная наука во плоти, – протянул своим чревовещательным тоном Игорь Павлович и закатил глаза. Накануне, в промежутке между горячими любовными играми в свежей, еще ни разу не использованной капсуле Оживлятора и двумя электронными сигаретами, он успел мне поведать о разнице между коммерческими стартапами и госнаукой. Туда не плюнь, сюда не чихни. Не положено – значит, и думать об оптимизации не смей. Нет руководителя – не лезь поперед батьки Лироя в логово драконов. И как в таких условиях можно делать открытия? И главное, зарабатывать деньги?

– Вот мы и свинтили под крыло к Михаилу. Ну и папаша мой помог немного. С государственной наукой у него тоже не сложилось, зато… с деньгами все хорошо.

Я кивнула. Вот ведь понимающий папаша. Мне такого не досталось – хотя сына-ученого, надо признать, легче понять и одобрить, чем оправдать дочь, которая скачет голая на метле по крышам вслед за мертвым Булгаковым.

Тут один из проверяющих присвистнул, и приятные воспоминания пришлось отложить в сторону. Я зыркнула на стену напротив – подмигивает ли глазок камеры. Снять все и сделать потом нарезку под соусом «Не только литературный прорыв, но и научный!» – отличный пиар. Так мы привлечем сегмент умных читателей. Даже, пожалуй, зацепим тех, кто до сих пор не разучился читать отрывки текста длиннее чем в пару абзацев.

– Матрица личности совпадает, – провозгласил ученый так торжественно, будто поднимал новогодний тост за здоровье начальника. – Полностью. Поэлементно. Как если бы это было тело настоящего писателя, а не выращенное из нейтральной синты, и сквозь него поступала лю-энергия. Правильным, прошу заметить, правильным потоком!

– Вот ведь, – подпел ему второй.

– Это действительно не нейросеть. Все системы прошли двойной контроль. Структура личности не похожа на искусственное сознание андроидов. Параметр человечности соблюден!

Исследуемый АГ тем временем сложил за спиной фак и ждал момента, чтобы продемонстрировать его в спину комиссии.

А стажер бочком подобрался ко мне и шепотом спросил: «Скажите, а лаборанты вам, случайно, не нужны?»

Это был сокрушительный успех.

* * *

В верхах бушевала буря. Моралисты снова требовали стереть нас в порошок. Половина ученых требовала технологию запретить, вторая половина – безвозмездно передать ее в пользу государства. Гоголь выл в стеклянном гробу в импровизированной комнате страха и все просил поднять ему веки, АГ подписал рекламный контракт с несколькими сетями гипермаркетов, Лорка хандрил, а Джордж Мартин то выдавал одну фразу, то стирал две. Число подписчиков на его live-канал достигло трех миллионов в первую же неделю.

В какой-то момент я с удивлением поймала себя на том, что жду его фраз. Мне стало… интересно? В кои-то веки обычные буквы на экране – без сопутствующей презентации, без скандального подтекста – казались мне достойными внимания. Я пыталась убедить себя в том, что подписалась на его канал только ради того, чтобы держать руку на пульсе проекта, но кому я вру? Теперь каждое утро, если только я ночевала не на работе или не ехала в машине с ночного ивента, начиналось с чашки кофе и ожидания новой строки на линзе новых голографических очков. Да что там! Я даже прочитала пару стихов АГ, якобы для того, чтобы поддержать беседу при случае.

А потом меня чуть не убили.

* * *

Это было как в анекдоте. Шла по мосту от джет-парковки в офис, услышала позади свист, не успела оглянуться… Потом мне привиделся белый гипс, парящий в воздухе. Он летал и крутился так и этак, потом сформировался в горбоносую голову и принялся читать стихи на латыни. Затем я открыла глаза.

Вместо стихов – белый потолок. Затылок болит, шею ломит, и будто отваливается просто все. От ногтей на руках до кончиков ушей.

Я несколько раз медленно втянула воздух. Ребра болели, но дышать получалось. Значит, буду жить, все нормально. Терпимо. Повернула голову на звук открывающейся двери.

Они пришли все трое. Мялись у стены, не решались подойти. Я даже засмеялась. Как будто за этот год мы не стали друзьями. А кое с кем…

Игорь Павлович подошел первым, присел на корточки рядом с коконом, в который меня вдавили врачи.

– Живая?

– Как видишь. Корни крепкие, корни просто так не сдаются.

Он улыбнулся. Но как-то нехорошо. Кривовато.

– Там фанатики ошивались. Трусливые. Нас троих не тронули, а тебя одну атаковали.

– Запугать думали? Тоже мне, напугали ежика…

Игорь покачал головой.

– Вряд ли запугать. Взрыв такой был, что во всем офисе окна вылетели.

– Взрыв? – Я дернулась всем телом.

– Но Михаил оплатил твое восстановление, а я нашел крутых спецов, – крикнул Никита от двери. – Так что все будет о’кей. Отвечаю.

Игорь взял меня за руку. Как в тупых мелодрамах.

– Еще он проплатил реабилитацию. И…

– Что «и»?..

– Уволил тебя по состоянию здоровья.

Я так обалдела, что забыла и про взрыв, и про боль во всем теле.

– Да он!..

– И закрыл проект, – торопливо продолжил Никита. – Годовые контракты у нас закончились, и продлевать их не стали. Фирма закрылась, и директор отбыл с баблом в закат.

– Мы тоже пришли попрощаться, – добил меня Аскольд.

– Но… – Я первый раз в жизни, пожалуй, не знала, что сказать.

– Исключительно ради тебя. Чтобы тебя больше не взрывали. И не обижали. И не связывали с нами. Ну… на всякий случай. Потом поймешь.

Тут я хотела задать пару десятков вопросов и возмутиться, но вместо этого отключилась. Собранному на новый каркас синтетическому телу, видимо, требовался отдых, и оно отключило мозг, чтобы не мешал спать.

* * *

Рейтинги у статей о «разоблачении обманщиков» были такими, что я сжимала от зависти кулаки. Или от злости. Я просто кипела от ярости. Несмотря на то что сидела в шезлонге на берегу бассейна – с видом на Средиземное море – и потягивала клубничный коктейль. На бокале красовался маленький зонтик с блестками.

После выписки из больницы два крепких парня проводили меня в аэропорт и вручили путевку. Прощальный подарок от Михаила. Проживание на курорте было оплачено на два года вперед. Как раз то, о чем я еще недавно мечтала. Самое то, чтобы отдохнуть наконец от интересной, но дико изматывающей работы.

Черт побери! Черт, черт, черт!

Как я пропустила все эти звоночки?

Мне бы насторожиться еще на моменте с Киплингом.

Или заинтересоваться, чем занимается понимающий папаша Игоря.

И кто на самом деле платит сыну и его друзьям.

И какая у него слава среди гробокопателей, на упоминание которых так обижался Аскольд.

* * *

Матрица мертвых писателей и вправду была настоящей. Потому что лю-энергия шла через тело, которое содержало нужные цепочки ДНК… выкраденные из могилы. Именно поэтому двойной контроль подтвердил матрицу личности.

Именно поэтому Михаил не соглашался на оживление любого писателя. Те авторы, чей прах сожгли и развеяли по ветру, не способны восстать из могилы по-настоящему.

Гениальная работа нейросети в симбиозе с ворованным ДНК. Почти идеальное дублирование личности – но не сама личность, так что вложить в нейросетку можно все, что угодно заказчику. При этом обман невозможно распознать. Да уж, когда технология уйдет на черный рынок – не если, а именно когда, – стоит подальше держаться от ее разработчиков. Понятно, почему меня отстранили. Это совсем другие деньги. И перформансы тут уже будут без общественного резонанса, зато… Мне не хотелось думать о перспективах подобного.

А еще меньше хотелось думать о том, каковы были на самом деле последствия взрыва. И что на самом деле оплатил для меня Михаил: реабилитацию или просто очередной сеанс работы Оживлятора. Тем более что дома у Игоря Павловича давно уже поселились моя расческа и зубная щетка, так что проблем с добычей ДНК точно не возникло бы.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я не хотела об этом думать.

Поэтому, чтобы отвлечься от досады, я размышляла о высоком: как жаль, что Джордж Мартин все же не допишет «Песнь льда и пламени». Перед отступлением Михаил дезактивировал всех авторов, и даже если восстановить их… А надо ли? Но я все равно каждый раз заходила в свою подписку на канал старикана и обновляла страницу. В полной уверенности, что там не появится больше ни строчки. Ни слова. Ни буквы. Никогда.

А потом как-то раз, проснувшись утром от холодного сквозняка, который неведомо как пробрался в бунгало с закрытыми окнами, я сунула руку под подушку и нащупала сложенный лист бумаги. Настоящей бумаги! Вытащила его, развернула… и рассмеялась. Угловатым дерзким почерком там было написано:

«(Я беру твою книгу и мечтаю о нашей одиссее по

супермаркету, и чувствую – все это вздор.)

Так что, мы будем бродить всю ночь по пустынным улицам?»[2]

Олег Дивов

Русские бомбят

Так получилось, что ковид-117 у нас открыла разведка. Правда, не санитарная, для которой поиск биологических угроз – служебный долг (потом всех наказали), и не какие-нибудь суперсекретные русские шпионы в логове дорогих зарубежных партнеров (говорят, шпионам тоже влетело), а самая обыкновенная разведка N-ского флота.

Только не подумайте, что ее за это наградили.

Без взысканий обошлось, и на том спасибо.

С эпидемией, подступившей к границам Родины, моряки столкнулись, мягко говоря, не вовремя; любой поспешный маневр, в том числе информационный, грозил срывом задачи государственной важности. Если по-простому, флот был в море, на крупнейших совместных учениях с китайскими товарищами, да еще и под бдительным присмотром зарубежных партнеров. Вот только вируса не хватало, чтобы дым пошел из-под фуражек. Посудите сами: обстановка приближенная к боевой, вычислительные мощности загружены до отказа, думать на отвлеченные темы буквально нечем, и тут на тебе – зараза. А у нас понятийный аппарат не готов к такой экзотике. Против биологической опасности мы знаем два приема: «срочное погружение» и «топи их всех, пока не началось».

Строго говоря, это русские народные стратагемы на любой случай. И обе никуда не годятся. Нырнуть и спрятаться – значит, бросить миллиарды людей на произвол судьбы; нет, так нельзя, не по-нашему. А утопить всех, чтобы не мучились… Мы ведь не можем утопить реально всех, правда? То есть очень даже можем, нам это раз плюнуть, но мешает миролюбивый национальный характер.

Иначе давно бы утопили и зажили наконец спокойно.

Враги просто не подозревают, что у нас других стратегий нет. А мы им не расскажем, вдруг неправильно поймут. Они и так говорят, что русские агрессивные. Ничего себе агрессоры: уже лет семьдесят как все готово для термоядерной войны на полное уничтожение тех, кто нас неправильно понимает – то есть остального человечества, – но совесть не позволяет ее начать.

И ведь не объяснишь, какие мы на самом деле хорошие.

Но и с того, что мы плохие, нам тоже не полагается бонусов в международном диалоге! Наоборот, вечно ищем компромиссы и делаем скидки на чужой менталитет. И где-то на окраине мозга бродит недобрая мысль: о’кей, гугл, если «историю пишут победители», отчего век за веком Россия спасает мир, ломая хребты непобедимым армиям лютых злодеев, но спасенные делают вид, будто этого не было? То есть побеждаем физически мы, а исторически – какие-то черти нерусские?

В христианской парадигме такую несправедливость надо принять со смирением, а в военно-морской – очень хочется всех утопить и пойти домой. Но нельзя. Ты должен стойко держаться, забыв про нервы и самолюбие. Ты обязан решать задачу, а в случае непредвиденных обстоятельств изыскать резервы – и эти обстоятельства тоже порешать. Иначе они свалятся на остальных россиян, а у них резервов нет. Между бедой и гражданскими – только ты. И вертись как знаешь.

А если – не знаешь?

Когда на горизонте нарисовался ковид-117, это было первое, что пришло в голову командующему флотом.

Командующий так и сказал: ну, приплыли.

И еще сказал: ну, началось.

И добавил: вот чего не хватало нашему краснознаменному флоту! А ведь скажут – точно скажут! – военные должны были знать, что делать!

Давайте теперь бегом: узнали – и сделали!..

Оглядываясь назад, легко язвить и потешаться, говоря, что привлеченные силы и средства выглядели нетривиально (это такое человеческое слово вместо морского термина, означающего выход из безвыходного положения через вход). Но когда у тебя аврал перетекает в стадию полундры (это тоже нормальные слова), а на кону сохранение лица державы в обстоятельствах непреодолимой силы, выбирать не приходится.

Они и не выбирали.

* * *

Учения были масштабные, но без фанатизма. Отрабатывали с китайскими товарищами совместное прикрытие «восточной дуги обороны» и переход в контратаку. А почему без фанатизма – ну, если все делать «по полному чину», то неплохо бы, пока морская группировка оттянула внимание противника на себя, имитировать операцию по высадке на Аляску легендарной чукотской Армии Вторжения.

Но в этот раз позвонили с самого верха и сказали: ребята, давайте попроще. Дорогие зарубежные партнеры намекнули, что маневры маневрами, тем более Китай очень хочет – пускай развлекается, кто ж ему запретит, – но если мы намерены следующие четыре года общаться с тем же президентом США… Короче, большая просьба: непобедимую и легендарную, наводящую ужас на все живое чукотскую десантную армию – придержать. Это у нас никто не верит в ее существование, а американцы – очень даже. Не будем обострять. Иначе они своего президента окончательно съедят, и так уже почти обглодали. Никаких десантов, никаких вторжений, он вас умоляет.

Штаб ВМФ взял под козырек – и завоевание Аляски вычеркнул. Осадочек неприятный остался, конечно. Согласитесь, греет душу идея снова поднять на той стороне пролива наш флаг. Пусть даже, так сказать, учебный. На булавочке воткнуть в бумажную карту – и порадоваться… Ладно, ну ее, эту Русскую Америку, как ни вспомнишь о ней, одно расстройство.

Утвердили план, назначили дату – и, помолясь, начали. Приняли делегацию китайских военных специалистов, провели без потерь совместные культурные мероприятия (торжественная встреча, концерт флотской самодеятельности, баня), снялись с якорей, вышли в район развертывания – и давай там разворачиваться. И китайские товарищи работают поблизости – любо-дорого смотреть. И все идет по плану.

Если бы не одно «но».

Чем больше ширился размах учений, тем слабее интересовались ими дорогие зарубежные партнеры. Американская эскадра наблюдения поначалу вела себя как обычно: лезла вплотную, провоцировала, нарушала и нарывалась. С первого же дня мы отгоняли залетевшие как бы невзначай в нашу зону самолеты, вылавливали заброшенные куда не положено буи, а один наглый корвет вообще чудом не задавили. Но чем дальше, тем меньше мы видели машин в воздухе, реже фиксировали облеты, а потом и сама эскадра начала потихоньку таять.

Командующий заволновался. Если люди, чья единственная задача – следить за тобой, вдруг начинают этим пренебрегать, тут одно из двух: либо нашелся кто-то пострашнее тебя, либо ты что-то делаешь не так. Ни марсианских боевых треножников, ни всадников Апокалипсиса средства объективного контроля не фиксировали. Значит, причина в нас, и следует выразить свое адмиральское неудовольствие, но кому именно, черт разберет. Совершенно непонятно, кого и за что наказывать.

Адмирал саркастически усмехнулся (это не предвещало ничего хорошего) и вызвал того, чья задача следить за теми, кто следит за нами, и знать, почему они делают это плохо.

Начальник разведки флота контр-адмирал Бунин прибыл на командный пост флагмана так стремительно, будто спешил на доклад сам.

Каков бы ни был профиль войск, главный разведчик у них обязательно непоседа, задира и авантюрист; его надо постоянно озадачивать, чтобы он сам не выдумал себе занятие и не спровоцировал международный инцидент. Бунин в этом смысле был типичнее некуда. Его почти не видели в штабе: вечно он «изучал обстановку лично», «налаживал взаимодействие с источниками» или замышлял очередную военную хитрость на выезде. Злые языки поговаривали: Бунин имитирует бурную деятельность, чтобы лишний раз не попадаться начальству под горячую руку. Начальство знало, что это не так, но все-таки сердилось: Бунин и правда нюхом чуял моменты, когда командующий ободрял личный состав добрым словом и нестрогим выговором.

Но если начальство вызывало, Бунин появлялся мигом. А иногда и быстрее быстрого, вот как сейчас. Хотя куда ты денешься с флагмана без особого разрешения. И не спрячешься тут.

– Что мы делаем не так? – спросил командующий, нервно барабаня пальцами по столу. То есть демонстрируя степень раздражения, за которой могут последовать организационные выводы.

– Разрешите доложить, мы в порядке, – сказал Бунин. – Я как раз по этому поводу. Сейчас расшифровали свежий перехват, и все стало ясно. У американцев эпидемия гриппа.

– М-да? – буркнул командующий.

Он нашим дорогим зарубежным партнерам не верил ни на грош.

– Никаких сомнений. Они уже в тихой панике, там физически некому летать, половина пилотов лежит с температурой. И корабли начинают отзывать по той же причине.

– Хм, – сказал командующий. – Не нравится мне это.

– Согласен, товарищ адмирал, непорядок! – ляпнул Бунин.

Командующий прищурился, раздумывая, не издеваются ли сейчас над начальством и как начальству следует пошутить в ответ, чтобы некоторым остроумцам стало не смешно. Чтобы осознали, какая на адмирале нагрузка и в каком он напряжении, и нечего тут цепляться к словам. И вообще нечего тут!

Бунин тем временем пытался понять, что он, собственно, имел в виду под «непорядком». Решил на всякий случай пояснить свою мысль: «Мы-то стараемся, а они чего?!», даже рот открыл, и тут у него в ухе пискнуло.

– Группа перехвата, – негромко признес вкрадчивый голос. – У клиента код «лесной пожар». Название штамма «ковид сто семнадцать». Продолжаем работать.

Бунин так и застыл.

– Ну, что у нас еще плохого? – спросил командующий заинтересованно.

Понятно же: когда идут к старшему, подчиненным оставляют право вызова только для событий с высшим приоритетом. Типа «на нас напали».

– Не готов к докладу, товарищ адмирал. Надо уточнить.

– Давай-давай. В черновом варианте.

Бунин вздохнул.

– Американцы считают, это не грипп, – сказал он. – Объявлена скрытая биологическая тревога. Товарищ адмирал, прошу…

Командующий снова барабанил пальцами по столу.

В такие моменты просить разрешения на любые действия бесполезно: не отпустят. Проще самому убежать: тогда еще остается призрачный шанс, что тебя поймут и простят.

– Ну, приплыли… – протянул командующий. – Пятнадцать минут тебе хватит на уточнение? Я пока вызываю химика и доктора. Устроим, извини за выражение, консилиум.

– Да что же вы так сразу-то? – почти растерянно и по-граждански спросил Бунин.

На миг ему пришло в голову, что все совсем не страшно, просто адмирал загрустил, ищет повода взбодрить личный состав и увидел подходящий случай. С начальством такое бывает. Но… Учения в самом разгаре, у командующего хлопот полон рот. Ему сейчас точно не до воспитательной работы.

– Дай хоть один аргумент против, – скучным голосом предложил командующий. – Если у них биотревога. Да еще и скрытая, чтобы своих не напугать.

– Ну так у них, а не у нас! – воззвал к логике Бунин.

– М-да… И это мой начальник разведки… – окончательно скучным голосом протянул командующий. – Нет-нет, я тебя не тороплю с аргументами, ты подумай, осмотрись пока, вдруг что интересное заметишь.

Бунин оглянулся и похолодел.

В глубине командного поста сидел в окружении мониторов и бодро щелкал клавишами советник-координатор товарищ старший капитан Ли Шенли, для друзей просто Ли. Бунин лично его в баню водил ради укрепления взаимопонимания. Они еще после хором пели «Москва – Пекин», нещадно путая слова, зато от всей души.

«А ведь прав адмирал: приплыли…»

Любой, кто ступил на нашу землю, хоть с борта гражданского самолета, хоть с трапа военного корабля, проходит санитарный контроль. Но «корона», подлая тварь, на ранних стадиях плохо ловится. Прыгнуть через океан ей ничего не стоило: от прибрежных городов США до Шанхая, главной базы Восточного флота КНР, часов двенадцать пути. И откуда пошла инфекция, кто кого первым заразил, для нас не играет роли. Если ты начальник разведки флота, то обязан думать и действовать так, словно весь мир уже подцепил вирус, и китайские моряки в том числе. И принимать меры.

«А если мы впустую паникуем? Нынче порядки не такие раздолбайские, как четверть века назад, когда для ковида-19 несколько месяцев не было границ… Стоп! Люди все равно летают по планете, разнося заразу. Удается им это или нет – неправильный вопрос. Правильный – как сохранить боеспособность флота, если вирус уже на кораблях… А что делать с городом?!»

Бунин за секунду вспомнил все: и торжественную встречу на береговой базе, и концерт в Доме офицеров, и организованную толпу, окружавшую китайцев, – он же сам ее инструктировал. В принципе начальник разведки мог прикинуть все контакты до последнего рукопожатия, хотя это скорее задача Особого отдела… Мама дорогая, если построить возможные цепочки и считать по максимуму, половину базы точно заразили.

А база, в свою очередь, сейчас заражает город.

Неужели опять карантин? Молодым лейтенантом Бунин сидел в карантине по ковиду-19, и запах дезинфекции так въелся в память с той поры, что разведчик невольно сморщился.

– Вижу, ты меня понял, – сказал командующий. – Разрешаю идти. Пятнадцать минут… Чего ждешь? Докладывай, какая там еще пакость. Начал – так добивай своего адмирала, что уж с ним церемониться.

– Передайте доктору и химику, информация предварительная, но… По данным перехвата, мои клиенты зовут вирус «ковид сто семнадцать».

– Ковид, – повторил командующий. – Ну, началось.

– Ничего еще не… – шепотом взмолился Бунин. – Мы будем уточнять! Может, они сами ошибаются!

– А почему сто семнадцать?!

– Выясняем.

– Только этого и не хватало нашему краснознаменному флоту! – рявкнул адмирал, да так убедительно, что в командном посту замерли, подобрали животы и крепко сомкнули ягодицы все-все-все, даже товарищ старший капитан Ли.

А Бунин незаметно испарился.

Он вдруг догадался, какие сведения искать, но пока не понял где.

* * *

– Мне придется сойти на берег, – сказал Бунин через час. – Разрешите убыть?

Они втроем уговаривали командующего не пороть горячку: Бунин и начальник службы РХБЗ лично, а начальник медслужбы – с берега по видео. В итоге адмирал переубедил всех троих. Мог бы приказать, но ведь именно переубедил, носом потыкал в факты: положение-то аховое.

«А скажут, – рычал командующий, – скажут, что мы должны были знать! И правильно! А мы – не знаем! Это просто какой-то позор! Куда пропали данные о том, как наши убереглись?! Почему только общие слова?! Ничего себе рекомендация – мойте руки! Хорошо мы будем выглядеть, когда об нас вытрут ноги! И поделом!»

Двадцать пять лет назад N-ский флот удивительно благополучно пережил вспышку ковид-19. Первичный анализ доступных архивов показал, что вскоре после эпидемии уволился по состоянию здоровья начальник медслужбы Федосеев, и этим де-факто ограничилась неплановая убыль личного состава. В городе тоже умирали не чаще обычного, да еще умудрялись рожать как ни в чем не бывало.

Официальная версия гласила: распространение вируса победили четкие мероприятия по изоляции вкупе с образцовой дисциплиной моряков, членов их семей и гражданских специалистов. Флот спокойно дождался появления вакцины, ну и вот. Он только выполнял карантинные нормы как положено, а не как некоторые.

Это выглядело очень красиво, очень логично – и не внушало ни малейшего доверия. Именно так и надо делать, но ведь никогда не получается! Даже при организации, близкой к идеалу, вирус дырочку найдет. Тем не менее флот непонятным образом держался без потерь задолго до появления специальных санитарных методик и апробированных медицинских решений. С самого начала пандемии что-то берегло здоровье N-ского флота, и очень неплохо. Некий таинственный фактор, либо так и не раскрытый тогда, либо забытый за давностью лет.

– Может, все засекретили? – предположил химик.

– Ага! От тебя! – едко сказал командующий.

– Ну, если они нетрадиционными методами…

– Конечно. Диетой и фитнесом!

Бунин едва не выболтал свою версию, что методы были черт знает какие, но уж точно не одобренные «сверху», а чистая импровизация. В личном деле доктора Федосеева красовалось предупреждение о неполном служебном соответствии. То есть начальника медслужбы сразу после эпидемии вздрючили, да так, что бедняга разболелся и уволился. Это шло абсолютно вразрез с благостной официальной версией событий. Значит, чего-то они наизобретали тут. А потом – то ли доктора назначили сидоровой козой отпущения, то ли отодрали, как обычно, всех и каждого, но медслужбе досталось по полной. Однозначно за самоуправство, ну почти однозначно. Еще бы узнать, что именно наши учудили и как это повторить в современных условиях… Ведь они уберегли флот!

Бунин подумал, что командующего эти подробности не касаются. Не надо лишних деталей и версий. Чтобы не осложнять принятие решений. Когда-нибудь потом расскажет, если не забудет. На пенсии уже, если доживет. Если все доживут.

Естественно, сейчас у доктора и химика были подробные инструкции по защите от коронавирусных инфекций, но без советов, как отбить своими силами первую атаку неизвестного штамма. Изолируйте заболевших, возьмите образцы, доложите наверх и ждите указаний, а пока мойте руки и носите маски. Ни слова о плазме выздоровевших, хотя про нее даже Бунин знал, ничего о кислородно-гелиевых смесях… Понятное дело: это чтобы никакой самодеятельности. Помните, в Москве гражданские с перепугу весь имбирь съели? А военные хуже гражданских, они упорные, им только задай направление мысли, съедят все без имбиря.

Но что-то ведь тогда придумали – и помогло?

У нас до конца маневров неделя, учебная битва в самом разгаре, сворачиваться уже просто бессмысленно, в случае ЧП будем держаться на пресловутых резервах. И где они? На что хотя бы похожи?..

Как нарочно, никто из участников «извини за выражение, консилиума» не служил на N-ском флоте в дни пандемии. Список личного состава, выпрошенный Буниным под честное слово расписаться в секретной тетради когда-нибудь потом, вызвал оторопь: ну и ну, спросить-то некого! Кто помоложе, тогда еще не окончили училищ, а кто постарше, тех сюда перевели десять, пятнадцать, но никак не двадцать пять лет назад. Береговой состав тоже обновился, живые свидетели событий давно разъехались. Нет, должен был остаться кто-то, но как найти этих людей, не привлекая внимания? Да и что они помнят – загадка.

Наконец осенило химика: е-мое, зачем мы так усложняем, надо просто послать надежного человека, вот хотя бы Бунина, вертолетом на берег, чтобы отыскал по гражданской связи отставного комфлота – конечно, тот все знает и не откажется помочь советом! И вот уж кого найти не проблема!

– Не проблема, – согласился Бунин. – На кладбище.

– Да что же у нас за бардак такой, куда ни плюнь! – ляпнул в сердцах химик.

– И не говори. Прямо стыдно перед китайцами.

– Почему?!

– Черный морской юмор, не обращай внимания.

– Ничего не понял… Стой, а если вдову расспросить? Это же идеальный, как вы их называете, источник! Если жена адмирала не знает, что творилось на вверенном ему флоте, значит, не знал и сам адмирал!

– Я бы попросил… – многозначительно произнес командующий.

Химик на всякий случай притих.

Командующего буквально разрывало пополам: с одной стороны, он хотел немедленно ввести карантин, с другой – удержать информацию внутри узкого круга во избежание паники и истерики. Сейчас о возможной угрозе знали только они четверо и еще дешифровщики службы перехвата, которым Бунин сказал: ребята, вы подписку давали и не волнуйтесь, у нас все под контролем.

Ничего под контролем не было, вообще ничего.

– Приказываю исходить из того, что носители вируса уже на кораблях, – заявил командующий. – Работаем по худшему варианту, то есть со дня на день флот начнет терять боеспособность. Задача – предотвратить. Думать уже некогда, будем искать готовые решения. Они где-то у нас под носом, я уверен. Значит, узнайте, что делать, – и делайте! Контр-адмирал Бунин, справку о данных перехвата немедленно мне на стол… Чего уставились, дорогие товарищи?! Да, я собираюсь доложить наверх. «Мы можем не верить в чертей, но если дома запахло серой, обязаны принять все меры, вплоть до производства святой воды в промышленных масштабах!» Не помню, чьи это слова, но сказано верно. Дайте мне справку, я доложу – а если потом окажется, что я паникер, пусть об меня вытирают ноги! Но сначала пусть вымоют руки! И вы тоже!

Химик и Бунин спрятали руки за спину. Доктор на мониторе посмотрел куда-то вниз.

– Ковид сто семнадцать… – пробормотал командующий. – Почему?!

– Это бортовой номер фрегата, на котором засекли первую вспышку, – сказал Бунин. – Товарищ адмирал, мне придется сойти на берег. Разрешите убыть? Есть наводка на интересного человека. Ну и дальнейшую нашу работу мне лучше координировать с базы, если позволите.

– На берегу соблюдай дистанцию, не дыши на людей, – бросил командующий. – Разрешаю.

– Если готовимся к худшему, там носителей уже… мягко говоря, много.

Командующий тихо зарычал.

– И им уже все равно, – добавил Бунин. – И нам тоже. А надеть костюм химзащиты я не могу, сами понимаете.

– Хорошо. То есть ничего хорошего… Ну, действуй по обстановке. Кого ты там ищешь?

– Старого доктора.

– Он здесь?! – командующий так резко выпрямился, что слегка подпрыгнул в кресле.

– Да, но… Все сложно.

– Как ты его вычислил так быстро…

– По спискам. У него сын на берегу служит, тоже медик. А сам полковник запаса Федосеев был после увольнения научным сотрудником гражданского института, теперь пенсионер, но… Короче, сложно все. Родственники неохотно идут на контакт. А я не могу давить на них, пока мы секретим эту историю.

– Даже если он бичует – найди! – приказал командующий.

– Да не бичует. – Бунин досадливо скривился. – Я кое-что заподозрил по некоторым обмолвкам, навел справки – и угадал. Старый доктор лежит в дурке.

– Где?!

– В сумасшедшем доме.

– Сдается мне, нас кто-то сглазил, – буркнул химик. – Ну и бардак! Просто феерический бардак!

– Вот не надо! Никакого бардака, прекрасная дурка, прямо образцово-показательная, – возразил Бунин. – И мы там не чужие люди! Это неврологическое отделение нашего госпиталя.

– Ах, он в нашем?.. Так какие проблемы? – спросил командующий.

И, не дожидаясь ответа, подвел черту сам:

– Да, ты прав. Все сложно.

* * *

Заведующий отделением неврологии полковник медицинской службы Цогоев встретил Бунина в маске.

«Откуда ты знаешь?!» – едва не ляпнул Бунин.

– Ты что-то знаешь, чего не знаю я? – осторожно спросил он.

– Я знаю все! – прогудел Цогоев, делая страшные глаза. – А что случилось?

– Это секретная информация. Расскажи о Федосееве.

– Врачебная тайна! – мстительно отрезал Цогоев.

– Хранить тайны – моя профессия, – гордо заявил Бунин. – И я способен быть благодарным. В разумных, конечно, размерах. Бутылками, а не канистрами.

– Да ну тебя… А Федосеев славный дядька, – смилостивился Цогоев. – Но… Сдается мне, наш доблестный флот сильно его обидел.

– Флот не умеет обижать, – сказал Бунин. – Флот выше этого. А вот отдельные люди в черном… М-да… И в каком состоянии пациент? Хотя бы слегка вменяемый? Или вы его на таблетках держите?

– Что за дремучее представление о современной высокотехнологичной медицине!

– Я пришел в современный высокотехнологичный дурдом! И первое, что вижу, – психоневролога в маске! – перешел в атаку Бунин. – Какое может быть представление? Страшно мне, понял?!

– Стыдно бояться, ты же моряк!

– Так, хватит! Что тут у вас творится?

– Да ничего… Допустим, у меня есть основания прятать морду лица. А работать надо. Вот и все.

– Температуру мерил? – деловито спросил Бунин.

– Температуру… – протянул Цогоев. – Почему температуру? А ну-ка, больной, докладывайте! На что жалуетесь?

– Это ты докладывай старшему по званию! Мерил или нет, спрашиваю?!

– Зачем?!

– Но ты же кашляешь?!

– Не-ет… А какие еще симптомы? – заинтересовался Цогоев.

Только сейчас Бунин понял, что у психоневролога в маске затруднена речь, словно тот катает во рту большой ком жвачки.

– Да иди ты, – сказал Бунин. – Ну так что с Федосеевым? У меня совсем нет времени.

– Да идет он! – Цогоев усмехнулся и тут же тихонько ойкнул. – Сюда идет, как будто ко мне на обследование, сядете в кабинете – и общайтесь. Секретная информация, пф-ф… Подписку не забудь взять. Со всех.

– Подписки – это Особый отдел любит, а разведка, она режет длинные языки, и все дела, – парировал Бунин с облегчением. – Значит, Федосеев в норме? А почему он здесь?

– Старик принимает терапию, у которой неприятные побочки. Его замучили панические атаки. Он могучий дед, но ПА кого хочешь достанет. Затянул, конечно… И ведь сам медик! Это проблема его поколения, они все выросли с мыслью, что психушка – как приговор… Кстати, вы ничуть не лучше. Более-менее научились не бояться проктологов, хотя и отпускаете дебильные шуточки на их счет, а к психиатрам еще не привыкли.

– Все-таки терапия у Федосеева – от… – Бунин покрутил у виска пальцем.

Цогоев шумно засопел.

– Да пойми ты, у него могут быть важные данные, – почти взмолился Бунин. – Но если он сумасшедший…

– Ну что за дикий народ, а? Почему, если неврология, обязательно сумасшедший? У нас тут не все сумасшедшие!

– Конечно, не все! – с жаром поддакнул Бунин.

– А Федосеева мы приводим в норму перед нейрохирургией. Вживят ему электроды в мозг… Ты чего? Опять испугался?

– Нет-нет, – быстро сказал Бунин. – Естественно, электроды, как я сразу не догадался!.. А что у тебя с лицом?

– Ой, да Наташка сковородкой въехала. Губу разнесло – третий день притворяюсь, что простужен.

– Надеюсь, не за дело, а от большой любви?

– Так точно. Но могла бы посуду найти и полегче… Ага, больного доставили. Пойдем.

У двери кабинета Цогоев придержал Бунина за плечо.

– И все-таки какие симптомы?

Бунин тяжело вздохнул.

– Я не знаю, – честно признался он.

– Сколько раз говорил, не доведут до добра чурки косоглазые, – буркнул Цогоев. – Кого они тогда сожрали, летучую собаку?.. А теперь небось дохлую! А вы с ними целуетесь… Значит, одышка, сухость во рту, отсутствие вкуса и обоняния, нарастающая тяжесть в грудной клетке… И кашель такой характерный – ни с чем не спутаешь.

«Кто начальник разведки, ты или я?» – подумал Бунин.

– …И зачем тебе Федосеев? Спросил бы меня, чего он натворил под конец своей карьеры.

– Ну, спрашиваю, – неохотно поддался Бунин.

– Ну, докладываю, город съел весь наличный запас чеснока и лука.

Бунин вытаращил глаза.

– И все?!

– Если под словом «все» ты имеешь в виду пару ангаров, которых должно было хватить на несколько лет, – именно так. Как потом выкручивалась продовольственная служба, я даже не представляю.

– Значит, пока на Большой земле ели имбирь…

– Имбирь? Гречку и туалетную бумагу! Федосеев увидел этот кошмар по телевизору, пришел к командующему и говорит: «У нас большие неприятности. Нас ждет такой же массовый психоз, как на материке. Надо играть на опережение – убедить людей, что медицина о них помнит, что она знает свой маневр, ищет лекарство, а пока ситуация под контролем, и если все будут хорошо себя вести, никто не заболеет. Какие для этого есть резервы? Лично я вижу только эффект плацебо. Осталось придумать, как его раскрутить, чтобы никому мало не показалось! Чтобы все осознали, как мы о них заботимся!..» Командующий дал добро…

– Ты-то откуда знаешь эту историю?! – перебил Бунин.

Очень непрофессионально, но очень по-человечески. Он был здорово ошарашен и даже не пытался скрыть удивление.

– Да ее полгорода знает, – развел руками Цогоев. – Ладно, загнул, не полгорода, но это старая местная легенда. Как минимум среди врачей. А еще это универсальный бродячий сюжет: когда люди постарались, а им вместо благодарности – по шее. Такое дерьмо не забывается… Подробности интересуют?

– Извини, я слушаю.

– Ну, Федосеев созвал консилиум – и они там решили: люди уважают бабушкины средства, а поддерживать иммунитет надо в любом случае, чеснок и лук отлично подходят, они народу близки и понятны. Хуже не будет, а станет лучше, так и слава богу… И город конкретно ожил! Он сидел в карантине ровненько, жевал целебную траву в назначенных дозах и ждал, когда все это кончится. И не болел!

– И вот так просто?.. – недоверчиво спросил Бунин.

– Чего – просто? Поди заставь целый город и целый флот ежедневно грызть чеснок хотя бы пару месяцев, я на тебя посмотрю! И знать, что если все-таки станет хуже – это ты, дурак, придумал.

– Э-э… – Бунин помотал головой. – Почему хуже-то?

– Потому что люди начнут лупить чеснок головками! Дальше – острые гастриты, язвы… Мало раздать лекарство, надо контролировать, чтобы им не травились! И ведь сумели! Два месяца народ принимал чеснок ровно по норме, утвержденной начальником медслужбы, закусывал луком тоже по норме – и не болел! Но… Усталость, конечно, накопилась, особенно у врачей, а представь, каково было Федосееву. Один – ответственный за все! С бабушкиным рецептом вместо утвержденной методики! И тут – хренак-с! – прямо в самый разгар эпидемии идет официальное разъяснение ВОЗ, что поедание чеснока антинаучно, ни от чего не помогает, а особенно не помогает при коронавирусе!

– Ох ты… А Федосеев – мог это видеть?

– Еще бы он не видел! Я тогда в училище от безделья втыкал в смартфон, читал возовские документы и восхищался: ах, как это правильно, вести разъяснительную работу, а то народ дурной, нажрется чесноку до массовой вспышки гастрита…

– А собственно, какого хрена? – опять перебил Бунин. – Когда это русскую военную медицину волновало мнение международных организаций, пусть они и всемирные хоть два раза? Мы же всегда были себе на уме. Мы изобрели портянки и пенициллин! Или не пенициллин… Забыл.

– Кирзовые сапоги, – напомнил Цогоев.

– Короче – а не наплевать ли?

– Безусловно, наплевать. Ровно до момента, когда чинушам на материке надо подводить итоги, то есть наградить себя и наказать всех, кто уровнем ниже. А наши-то красавцы съели без разрешения целый продуктовый склад, товар уже тю-тю, оправданий никаких, и вроде победителей не судят, но…

– Но историю пишут не победители, а те, кто прибрал к рукам чернила, пока другие воевали, – подсказал Бунин.

– Точно. Ну и наверху, сам понимаешь, всегда борьба группировок, и я думаю, в тот раз партия бюрократов обыграла партию здравого смысла. За самоуправство навтыкали всем, кто был причастен к чесночной авантюре, даже командующему погрозили пальчиком. А Федосееву вкатили неполное служебное. Чтобы не думал, что самый умный тут. Естественно, он обозлился. Не согнулся, кремень был дядька, продержался до упора. Но когда пандемия кончилась, шандарахнул беднягу инсульт.

– Жаль, – только и сказал Бунин.

– На фоне Паркинсона, – добавил Цогоев. – Тут врачебная тайна не поможет, сам увидишь сейчас… Он двадцать лет сидел на терапии, но теперь надо ставить электроды, только с ними есть шанс на облегчение. Вот, готовим к операции. Надеюсь, починим мужика.

– Один за всех. И до инсульта… – Бунин покачал головой.

– Обычное дело. Не скажу, что это нормально, вовсе нет, просто так повелось. Один человек берет на себя ответственность и остается крайним в случае чего. И он заранее готов остаться крайним, разве нет? Ты же сам начальник, вон целый адмирал, хоть и маленький еще, чего я тебе рассказываю…

Бунин поежился.

– Что самое обидное в этой истории – так и неизвестно, была ли польза от чеснока. Никто во всем мире никогда чеснок не исследовал. Видимо, дураков нет бодаться с авторитетной организацией и ее авторитетным мнением, что чеснок – фуфло. Тебе просто не выделят грант на опыты, которые могут дать другой результат.

– А сам-то как считаешь? Помогает?

– Хуже точно не будет, язвенников сейчас на флоте не держат, – уклончиво ответил Цогоев. – Ну и в конце концов, эффект плацебо никто не отменял.

– Странно все это, – сказал Бунин. – Такая история… Почему я не знал?.. У нас никто не знает. Но я-то! Хорош разведчик.

– Удивлен? Просто вы, ребята, слишком заняты проблемами флота, чтобы хоть иногда разговаривать с людьми, которые не в черной форме. Я не в обиду, чего ты надулся… У вас профессиональная деформация.

– Разболтаешь – тебя деформирую, – пообещал Бунин.

– Уже. – Цогоев вздохнул и поправил маску.

* * *

– …Иммунитет, дорогой товарищ контр-адмирал, он либо есть, либо его нет, – ровным мертвым голосом тянул Федосеев. – Если всю жизнь плевал на здоровье, можешь съесть тонну чеснока, не поможет. Впрочем, тонна и не усвоится, только испортит желудок. Один зубчик утром, один вечером – достаточно. Но тогда чтобы каждый. У нас было две проблемы: контролировать перемещения и всех кормить иммуномодуляторами. Уж какие нашли, теми и кормили. За жесткий карантин нас даже похвалили…

Кажется, он вяло и равнодушно отмахнулся – так Бунин понял нечеткий жест, распавшийся на множество коротких взмахов. Тяжелое зрелище, когда сильный человек разваливается. Внутри он все еще тверже камня, но камень со временем тоже начнет крошиться, и Бунин гнал от себя мысль, на что это будет похоже.

– А за все остальное… Это было антинаучно, мы развели тут мракобесие и средневековье и должны благодарить бога, что никто не окочурился от наших безответственных экспериментов… И у меня тогда не хватило ума отмолчаться.

– Знакомое ощущение. – Бунин кивнул, стараясь не прятать глаза.

Глядеть на «могучего деда» оказалось больно еще по одной причине: Бунин видел фото Федосеева в личном деле и невольно представлял, каким действительно могучим дедом и красавцем мог быть доктор в свои семьдесят пять, если бы не болезнь Паркинсона.

– Его знает, к сожалению, почти любой военный, – сказал Федосеев. – Ты в безвыходном положении сделал больше, чем мог, наизнанку вывернулся и вдруг оказался виноват. Почему?! За что?! А не надо было умничать, понимаете ли.

– О да! – произнес Бунин с чувством.

– Я когда услышал, что мы тут возомнили себя умнее мировых авторитетов, – сорвался и наговорил лишнего… Я же видел, что ВОЗ ошибается. А нас пинали если не по ее указке, то в тех же самых выражениях. Прочитали разъяснение – и давай мне пересказывать с таким видом, будто сами его написали. Когда тебя обвиняют люди, у которых нет собственного мнения… Это унизительно. Ну и просто осточертела несправедливость. Мы же старались. И мы с коллегами точно не считали, что самые умные!

– Знакомо, – повторил Бунин. – Рискнули, выиграли, а потом сидим и думаем: ох, нам сейчас вломят, и если обойдется без взыскания – уже будет праздник.

– Может, и настал праздник для кого-нибудь, только я его не помню. Когда все кончилось… Помню только усталость. – Федосеев держал голову боком, она тряслась, и Бунин с трудом подавил острое желание отвернуться хотя бы ради приличия, чтобы не смущать человека. – Да, усталость. Это было странно, я не привык. Я же был такой… сильный. И я отвечаю за людей, я должен помогать. А я тогда устал, смертельно устал. Это была ошибка. Надо было учить себя хоть немного расслабляться. Не повторяйте мою ошибку, молодой человек, говорю вам как врач…

– Мы хотим повторить ваш успех, доктор. Значит, по дольке чеснока утром и вечером…

– До-ка-за-тельств-нет, – в одно слово выговорил Федосеев.

– У меня, возможно, есть.

– Хм… – В глазах старого доктора что-то блеснуло.

– Голова скоро треснет, столько я впитал медицинской информации. – Бунин слабо улыбнулся. – Узнал много лишнего. Понял, как узко образован… Но один вывод я сделал, и его не оспоришь: эффект плацебо бессилен против коронавирусной инфекции.

– Хм… – повторил Федосеев уже благосклоннее.

– Как вам такое заключение от непрофессионала?

– Смело, – произнес Федосеев с непонятным выражением. Оно показалось Бунину едва ли не злым. Хотя кто его разберет; при Паркинсоне речь монотонная, и Бунин приказал себе не домысливать эмоции собеседника. Хватит сопереживать, ты на службе. Не за эмоциями пришел, только за информацией.

– Вирус тоже как иммунитет, он либо есть, либо нет. Дальше все зависит от сопротивляемости организма и хронических заболеваний. Психология здесь побоку. Она не в состоянии поднять иммунитет.

– Смело, – повторил Федосеев.

– Конечно, психология поможет людям держать карантин и верить, что командование действует осмысленно. Тут эффект плацебо неоспорим – если его правомерно так назвать… К счастью, хроников мы в экипажах не имеем, и остается узкая задача – помочь флотским организмам выстоять против заразы. Одна беда – корабли в море, и это еще надолго…

– У нас тоже флот был в море, – сказал Федосеев. – Тоже учения. В точности как сейчас, все повторяется… Еще вопросы? Мне пора на процедуру.

Теперь Бунин был уверен, что расслышал в голосе ледяной холод. Поймал взгляд Федосеева и почти испугался.

«Господи, – понял он, – ну конечно! Бедняга чертовски зол на меня. Потому что я на службе, а он нет. Федосеев все отдал бы, чтобы сейчас оказаться на моем месте и побежать спасать людей… И сколько бы старый доктор ни сердился на военный флот, но чувство долга и призвание – сильнее обид. Черт побери, могучий ты дед, только бы тебе воткнули электроды благополучно, и отпустило бы тебя хоть чуток, мы тогда что-нибудь придумаем…»

– Спасибо, наверное, все, – сказал он. – Думаю, справимся. Жаль, наши уже далеко, придется скакать вертолетами с корабля на корабль, а это такая потеря времени…

– У нас тоже были корабли вне зоны дальности вертолетов. – Федосеев слегка оживился. – Прыгать с дозаправками – слишком медленно. И тогда наш начальник разведки Кондратьев… не знали его? Авантюрист и умница. Он предложил свой вариант, экстравагантный, но соблазнительный. Командующий сомневался, а потом решил попробовать, и все получилось.

– И как вы добирались до кораблей? – спросил Бунин с неподдельным интересом.

– Очень просто, – сказал Федосеев. – Мы их бомбили.

* * *

Бунин остался на берегу координировать работу. Бросать с самолетов водонепроницаемые мешки с чесноком оказалось не так уж трудно, многие даже попадали точно в корабли и даже почти ничего там не сломали. Куда сложнее было наладить упаковку чеснока в мешки и выдержать их вес, чтобы авиаторы могли уверенно целиться. Не обошлось без забавных казусов. В один мешок, чтобы догнать до нужной массы, сунули несколько упаковок соли – и угодили прямехонько в тральщик, на котором уже собрались побить баталера, забывшего соль на берегу.

Командующий регулярно дергал Бунина: как там перехват, что говорят наши зарубежные партнеры? Тем временем партнеры терялись в догадках. На берег ушла шифровка: «Русские бомбят свои корабли неопознанными предметами».

– Пожалел бы ты убогих, – сказал командующий.

Он был в хорошем настроении: доложил наверх о проблемах флота и о своем решении – и сразу перестал волноваться. А чего теперь волноваться-то, действительно, работай по плану и радуйся жизни.

– О’кей, мастер, – ответил Бунин.

И попросил авиаторов как бы случайно уронить один мешок поближе к тому наглому американскому корвету, который, слава богу, не задавили.

Эффект превзошел все ожидания. Сообщение с текстом «Русские бомбят свои корабли мешками с неопознанными растениями» отправилось непосредственно в Лэнгли.

Группа перехвата допустила утечку информации (абсолютно случайно, ну что вы), и русские шумно аплодировали этому сообщению всем флотом. А там и китайцы подключились.

Русские бомбят свои корабли мешками с какой-то фигней – ну да, мы такие, а вам слабо?

Потом все дружно затаили дыхание и развесили уши, но штаб-квартира ЦРУ как воды в рот набрала.

И только на следующий день, когда на N-ском флоте уже и думать забыли про ЦРУ, группа перехвата доложила: парни из Лэнгли нашли профессора-ботаника, который объяснил, что «неопознанное растение» – ничего страшного, и у коренных американцев была очень похожая травка, которую те использовали для лечения простудных заболеваний. Обобщив данные, ЦРУ делает вывод, что на русских кораблях вспышка ОРВИ. Продолжаем работать.

– Понятно. Только впустую мешок потратили, а могли бы съесть, – буркнул командующий разочарованно. – Надо завязывать с этим ложным гуманизмом.

Кажется, на тот момент о вспышке коронавируса на американском флоте уже не знал в остальном мире только глухой – из тех, кому положено знать, конечно. Все спецслужбы, временно отбросив противоречия, вели интенсивный обмен данными; правительства собирали оперативные штабы; медицину исподволь готовили к мобилизации; войска РХБЗ потихоньку расползались по заданным районам.

Китайцы вежливо отказались от чесночных бомбардировок, сказав, что у них есть свои бабушкины средства с недоказанной эффективностью, ничуть не хуже русских. Товарищу Ли на нашем флагмане мерили температуру с интервалом в три часа. Старший капитан переносил экзекуцию с выдержкой, присущей военному моряку. Одно лишь его мучило. Как временно состоящий на довольствии N-ского флота, дважды в день товарищ Ли получал по дольке чеснока на кусочке черного хлеба.

Каждый раз он отправлял Бунину фотографию, на которой очень выразительно глядел прямо ему в глаза поверх этого бутербродика: закуска есть, а где стакан?

Сначала Бунин нервно сглатывал, потом вроде привык и начал просто вздыхать.

* * *

Потенциальную пандемию удалось слаженными действиями разбить на несколько эпидемических очагов и довольно быстро задушить. Журналисты окрестили вирус «легкой короной», хотя ничего легкого в нем не было, и кому довелось переболеть этой гадостью, вспоминали о ней с содроганием. Просто надо вовремя работать на опережение, закрывать границы, держать карантин – тогда есть шансы отделаться легко.

Общественность так и не узнала, что в донесениях военных и разведслужб вирус проходил под загадочным именем «ковид-117» (и мы вам этого тоже не говорили, если вы понимаете).

Россия официально ввела заградительные меры первой на планете (хотя, по слухам, ее втихую чуть-чуть опередил Китай) и прожила свою эпидемию так спокойно, насколько это вообще возможно с учетом масштабов страны и протяженности границ. Больше было разговоров и беготни за гречкой с туалетной бумагой, чем самой эпидемии.

Что касается N-ского флота и пунктов его дислокации, там никто не заболел вовсе. Сыграли роль четкие мероприятия по изоляции, высокая дисциплина и так далее, как обычно. Флот спокойно дождался появления вакцины, ну и вот.

Правда, по городу ходили слухи, что, когда все кончилось, адмирал и с ним некий старенький отставной полковник были вызваны в Москву. И будто бы это как-то связано с чем-то. И вроде мы не просто чеснок жевали по расписанию, утвержденному начальником медслужбы, а участвовали в секретном эксперименте… Но любой город базирования флота всегда территория военно-морских легенд, там вам такого наплетут, что уши отвиснут под тяжестью лапши. Одна лапша будет русская народная, другую грамотно сварила контрразведка, а третья вообще рикошетом вернулась с того берега – как, например, история Армии Вторжения, которая еще ждет своего исследователя и потянет на диссертацию о затейливых путях распространения мифов.

Контр-адмирал Бунин, отмечая с полковником Цогоевым двойной военно-морской праздник (окончание карантина и неналожение на себя взыскания по итогам учений), почти уговорил друга взяться за эту диссертацию. «…У тебя же специализация «психиатрия и наркология»? Сто процентов твоя тема! Ну сам подумай, русские не верят в Армию Вторжения, а американцы верят: что за бред?!» И обещал подбросить материалов из перехвата. Но Цогоев ответил, что такие источники сделают тему «закрытой», а судьба засекреченного ученого ему не улыбается.

Зато фраза «русские бомбят», секретней некуда, из тех самых материалов группы перехвата, ушла в народ и прижилась в местном фольклоре. Откуда она взялась такая нелепая – кто в курсе, тот молчит, только ухмыляется. Да и не все ли равно? Главное другое: эта фраза может означать любую ерунду, но всегда хорошую. Типа: а что там наши? Порядок, наши – бомбят.

В смысле, вы не бойтесь, если русские бомбят, они знают, что делают.

В худшем случае возникнет эффект плацебо.

Не так сильно будет хотеться всех утопить и пойти домой.

Дмитрий Володихин

Контрабанда

Начальнику таможенного пункта

фактории «Королев» Марсианской губернии

Российской империи

полковнику князю Вадбольскому

СРОЧНО

По оперативным данным, рейсом 6070 пассажирского планетолета «Секрет» воспользуется Браннер Аристарх Владимирович (он же Доктор, он же Умник) для провоза особо ценного артефакта цивилизации древнего Марса: документа, написанного уставным почерком Ринх III. Предмет похищен из бункера «Белый Холм» (кратер Медлера, сектор «Север») в результате акта незаконных поисковых действий около 3 (трех) суток среднесолнечного времени назад. Артефакт рассматривается как национальное достояние России. Примите все меры к изъятию названного артефакта и задержанию Браннера А. В. Дело взято на контроль губернатором.

Заместитель губернатора по безопасности

генерал-лейтенант Ф. К. Марычев

– Рад представить вам, Ольга Валерьевна, лучшего нашего сотрудника. Капитан Лещов, Михаил Михайлович… Капитан, а это… ммм… чудо… э-э-э…

Лещов, невысокий, поджарый, быстрый в движениях, словно охотничий пес, рвущийся с поводка, вскочил с кресла, подлетел к даме, поклонился, поцеловал ручку. Дама, под два метра ростом, мощная, как Брунгильда, солнцеволосая, с правильными, строгими, совершенными чертами лица, будто у Афины, милостиво наклонила голову, и пламенные лучи колыхнулись во все стороны.

Кажется, прическа занимала в пространстве больше места, чем сама эта величественная женщина.

– …чудо кадровой службы территориальной безопасности, Ольга Богатырева, майор императорской гвардии.

Восторженное выражение сползло с лица капитана быстрее, чем скоростной лифт опускается на один этаж.

– Господин полковник! К чему эта опека? Сами не разберемся с клиентом? Чай, не первый раз замужем.

Вадбольский, сделав бровями непереводимое движение в духе вот-как-мне-работать-с-этими-невоспитанными-людьми, обратился к Солнцеволосой:

– Лучше будет, если вы сами ответите… Зная ваше очарование…

Богатырева улыбнулась…

Нет-нет, она УЛЫБНУЛАСЬ, и температура в кабинете сейчас же поднялась на два градуса, экваториальная пустыня за иллюминатором расцвела подсолнухами, певчие птицы, никогда не обитавшие на Марсе, завели нежные трели, планетолеты на соседнем космодроме пустились в пляс…

…и заговорила протодиаконским басом:

– Михал Михалыч… не гневайтесь… я сюда прислана вовсе не для того, чтобы контроль осуществлять… вернее, контроль – в последнюю очередь… смотрите на меня как на дополнительный живой ресурс, вот и все.

– То есть?

Лещов как удостоился лицезреть улыбку Солнцеликой, так и забыл, что в интересах дела надо быть жестким.

– Уж очень специфический фрукт вам нынче противостоит. Восемь раз его пытались арестовать за контрабанду и… ни малейшего успеха. По оперативным данным – прожженный черный археолог, штурмовик бункеров, обильные связи в уголовной среде, даже кровь, как мы предполагаем, на нем есть… а доказать ничего не можем. И коллеги, – она произнесла этот эвфемизм словосочетания «офицеры безопасности» так, словно речь шла о юных шоколатье, – совершенно и во всем доверяя вашим профессиональным навыкам, просто подстраховались, прислав меня.

– Отчего же именно вас?

– Я изучила досье Браннера вдоль и поперек, я знаю все, что можно узнать, используя наши базы данных, оперативные источники, беседы с сослуживцами… И быть может, в тот момент, когда все штатные средства окажутся исчерпанными, я предложу иной подход.

Лещов соображал быстро. И быстро же принимал вызов. Ему хотелось сразиться с этим невероятным созданием Божьим на поле таможенных операций, которое он понимал лучше кого-либо на Марсе. Его притягивало соревнование.

– Отлично, Ольга… эээ…

– Зовите меня просто Хельги.

– Отлично, Хельги. Кстати, просто Михаил Михайлович. Браннер, он же Док, он же Умник, деятель со стажем. Неужели он ни разу не попадался на том, на чем попадаются все они?

Титанида поджала губы с досадою.

– Вы, верно, имеете в виду реализацию, Миша? Сбыт марсианских артефактов?

– Разумеется.

– Так вот, Браннер в принципе не имеет сбыта, он даже самых осторожных попыток не предпринимал.

– Но почему? Что, вашему специфическому фрукту не нужны деньги?

– НАШЕМУ специфическому фрукту совершенно не нужны деньги. Он, видите ли, романтик до мозга костей, и от этого все наши беды. Сделав к сорока двум годам ошеломительную карьеру – доктор ксеноисторических наук, профессор Петербургского университета, завкафедрой, главный редактор «Артефактов Внеземелья», он еще и регулярно зарабатывает фантастические гонорары за учебники и популярные труды по ксеноархеологии. Пока еще не академик, но дайте срок… Светило!

Лещов словно бы взял след, такое у него сделалось выражение мор… лица.

– И вот этот доктор-профессор, без пяти минут академик решил, что слишком накладно покупать у подпольных барыг задорого те самые артефакты, относительно которых никогда до конца не известно, не изготовил ли их дорогой друг барыги на Земле, на Малой Арнаутской, даже если очень хочется «закрыть позиции» в личной коллекции… У него ведь имеется личная коллекция?

– О! Еще какая! – воодушевилась Богатырева. – Иные собрания крупных столичных музеев ей в подметки не годятся…

– …и отправился на Марс добывать артефакты лично. С плазменным резаком в одной руке и сканером подземных пустот в другой. Не так ли?

– Ваша интуиция меня поражает… – произнесла Хельги, и сорок тысяч мужчин разных возрастов и национальностей, пребывающих в радиусе ста километров от кабинета Вадбольского, испытали горькое чувство сожаления, что не им адресованы эти одобряющие слова. – Все почти так. Осталось добавить пару штрихов. Во-первых, он собирает только марсианские кодексы и простые документы, прочие артефакты его не интересуют. Его научная специализация – письменность княжества Ринх. И славный джентльмен растет в науке как на дрожжах, поскольку сам себе добывает источники, содержания которых не знает более никто из ксеноисториков. Пишет по ним работы, публикует, словом, хобби приносит немалый профит и в главном деле жизни… А во‐вторых… я неплохо изучила его характер. Мне кажется, он просто хочет штурмовать бункера с плазменным резаком в одной руке и сканером подземных пустот в другой. Хлебом не корми, дай поштурмовать бункера. Побыть пиратом. Побыть гангстером. Побыть кладоискателем.

– Но зачем? Он идиот?

– Нет. Я же говорю: рома-антика… – И она закатила глаза с видом влюбленной гимназистки.

Пять минут назад Лещов готов был разорвать ее. Сейчас он ревнует ее к собаке Браннеру, и в душе капитана растет большое горячее предвкушение: собака Браннер от него не уйдет.

– Вот и прекрасно! – резюмирует Вадбольский. – Уверен: сработаетесь.

– Несомненно, – с придыханием произносит Солнцеликая, и тысячелетние льды повсюду тают в галактике.

* * *

…Стандартное сканирование, как и ожидалось, ничего не дало. Оно вообще, по большому счету, давно превратилось в защиту от дурака. Ведь только редкий, законченный дурак полезет в космопорт Российской империи с оружием, взрывчаткой, сильнодействующими ядовитыми веществами, наркотиками, водкой и так далее по списку… Как ни парадоксально, матерый контрабандист и хорошо подготовленный террорист, конечно же, полезут со всем перечисленным в целом и по отдельности, а также со многими другими милыми, приятными безделушками. Например, с документом марсианского княжества Ринх пятитысячелетней давности, ну или там 4800-, 4600-летней… специалисты спорят. Вот только их груз стандартное сканирование не возьмет.

Браннера и его спутницу отозвали из таможенного шлюза в спецбокс для индивидуальных досмотров.

Спутница – это, кстати, была новость.

– Что за девчонка? – машинально осведомился Лещов.

– Это у него в обычае. Любит дамское общество и вечно таскает за собой какую-нибудь… э-э-э…

– Послушай, Хельги, да какое дамское общество?! Откуда еще – дамское?! Ты посмотри на нее!

Солнцеволосая, близоруко щурясь, присмотрелась.

– Ох!

– Именно.

Ну и парочка к ним пожаловала!

Он – жгучий брюнет с дорогой завивкой, в костюме от Ходырева, в шляпе от Маркуса, в ботинках от о’Лири, с галстуком от Пратта, со старинной тростью, значком охотничьего клуба на лацкане и серебряной медалью Большой межуниверситетской премии. Вальяжный, спокойный, дружелюбно улыбающийся. Стрелками на брюках можно резать танковую броню. Имплантоидной улыбкой можно освещать рождественскую елку в Кремле. Уверенный в себе красавец. Она – не то чтобы тростиночка, нет, скорее человек-ниточка, девочка девочковая, больше тринадцати лет не дашь, и только пластика… пластика женщины, именно женщины, притом знающей себе цену. Да еще, пожалуй, улыбка – Марианская впадина дерзости. Жгучая брюнетка – точь-в-точь сам Браннер – с ослепительной кожей белого налива. Изящно держит под локоток мужчину сорока двух лет. Шортики на ней тоже… почти ниточки.

Хельги и Ниточка уставились друг на друга, словно два борца перед схваткой.

Лещов старался не смотреть на эту… вот на эту самую спутницу Браннера. Она была вызывающе хороша, а капитан уже чувствовал себя призванным, каким-то странным, необъяснимым образом, под знамена другой вызывающе прекрасной женщины, поэтому совершенно потерял право разглядывать иных красавиц.

– Доблестные… хм… офицеры, – заговорил Браннер. – Чем обязан?

В ответ капитан выдал большой служебный стандарт.

– Вас приветствует Губернское управление таможенной службы космического транспорта, капитан Лещов. Артикул восемь Всероссийского общетаможенного устава дает нам право на проведение индивидуального досмотра. Ваши электронные метки на посадку подлежат временной блокировке. Блокировка может быть продлена до окончания рейса, если нужды расследования того потребуют. Вопрос о допуске в пассажирский салон и режиме транспортировки к точке высадки будет решаться по итогам разыскных мероприятий.

– Увольте! Я архаист. Не люблю все электронное… – Браннер протянул ему бумажный посадочный талон.

Капитан отправил его во внутренний карман кителя. Туда же перекочевал и паспорт Браннера.

– Миша! – Хельги легонько дернула его за рукав.

Таможенник опомнился. Отт… Балл в пользу Хельги.

– Ваша спутница также подлежит индивидуальному досмотру.

Ниточка улыбнулась нагло и распутно.

– Спутницу зовут Аглая Львовна Мишон. Ну, чтоб вы знали.

А Браннер все с тем же обезоруживающим дружелюбием добавил:

– Обожаю, знаете ли, путешествовать с любознательными студентками. И взору моему отрада, и умам их юным – полезная пища…

В этот миг Лещов почувствовал: вот она, ситуация, когда один человек в погонах представляет всю мощь Империи с ее законом, верой, порядком, передовой наукой и могучей техникой, а противостоит ему обаятельный злодей, интеллектуал выдающейся увертливости и сногсшибательной борзости.

Капитан переглянулся с Хельги и узрел в ее глазах ровно то же самое чувство плюс еще что-то женское, чисто женское, весьма злое.

«Я его возьму, – сказал себе Лещов, – я его точно прихвачу. Помогай-то Бог!»

Аглая Львовна отдала ему свой талон – квадратик плотной желтоватой бумаги – вместе с паспортом.

– Прошу вас, разденьтесь, пожалуйста, до нижнего белья.

– Что ж, извольте, – с улыбкой взрослого, общающегося с детьми, ответил Браннер.

– Налюбуйтесь моим телом вдоволь! – бросила Лещову Ниточка.

– О, я, к несчастью, буду лишен этой радости… – И он указал Хельги на второй досмотровый стол.

«Группе внешней поддержки, срочно: коррекция задачи – досмотр не одной, а двух кают».

Разумеется, в спецбоксе хватало собственного штатного персонала. Но… если хочешь, чтобы важное дело было сделано хорошо, займись им сам. Поэтому капитан лично помог Браннеру правильно лечь под сканер, лично отрегулировал прибор, лично включил его, лично проследил за фиксацией результатов сканирования. И… не размыкая уст, приглядел за Солнцеволосой. Та действовала сноровисто и время от времени бросала взгляды в его сторону: как там справляется таможенник Лещов, не лажает ли? Они улыбнулись друг другу. И сейчас же Меркурий поцеловал Венеру, а над пустошами Марса встало четырнадцать радуг.

«Молодец, Солнцеволосая, по баллу нам обоим…»

Ниточка смотрела на обоих с холодным презрением. И… чем там у нее любоваться?! Лещов предпочитал женщин в теле. Разве что грудь…

Тут капитан мысленно выругал себя за то, что изменил Хельги неосторожным взглядом.

Браннер лежал, не угашая улыбки, спокойно, расслабленно. Каждой клеточкой излучал лояльность законной власти. Изрядно волосатое тело его пребывало в великолепной спортивной форме. Ни грамма лишнего жира, рельефные мышцы, пресс как у профессионального бойца…

«Он что, живет в спортивном зале?!»

Сканирование показало, что Браннер переболел когда-то тяжелой пневмонией, свел татуировку на левом предплечье, заменил имплантами всего-то половину зубов, а не все, носил чип экстренной связи под правым ухом («тот еще архаист!»), схлопотал сквозное огнестрельное ранение в грудь около двух лет назад («тот еще профессор!»), а второе ранение – меж ребрами с левой стороны – приобрел совсем недавно, и проделали в нем свежую дырку чем-то вроде шила. Браннеру, надо полагать, стоило невероятных денег заживить рану перед самой посадкой на рейс.

Как, почему, кто, при каких обстоятельствах – спрашивать столь же бесполезно, как пытаться окрестить олений мох.

Словом, ничего по делу.

Лещов перевел сканирование в режим «Поиск телесных “карманов”». Древнемарсианский документ эпохи княжества Ринх порой стоит того, чтобы вшить его в тело. Притом иногда его вшивают в самом неожиданном месте. Дорого, но решаемо – для серьезных людей, которые нечто по-настоящему солидное не желают доверить курьерам.

Браннер ничего не вшил.

«Очень хорошо. Ведь ты же не думал, что он столь прост?»

Лещов провел контрабандиста через прибор, стопроцентно индицирующий «энергетические коконы». Подобный кокон окружает провозимый предмет невидимостью, и… и… нет никаких коконов. Браннер чист.

Доклад от группы, проводившей спецдосмотр багажа: «Багаж чист. Перепробовали все».

Доклад от группы внешней поддержки: «Каюты досмотрены. Результат – ноль. Контакт с группой стюардов установлен. Контакт с торговыми точками установлен».

Спецдосмотр одежды и предметов, провозимых в одежде/на теле: костюм… галстук… обувь… рубашка… Чисто!

«А что это ты такое, друг-хитрец, носишь на шее, там, где у порядочных людей крестик на цепочке?»

Цепочка-то как цепочка: тусклый белый металл, звенья мало что не от якорной цепи… Вот только висит на ней нечто массивное, странновидное, вроде молотка экзотической формы. Ба! Да это же молот Тора, отрада викингов!

«Как там говорила Солнцеликая? Рома-антика… И глаза закатить вот так…»

Теоретически аккуратный маленький свиток в вертикаль «ручки» вложить можно. Умеючи скатать и…

Лещов поймал заинтересованный взгляд Браннера.

– Люблю, сударь, изящные вещицы с исторической подоплекой. Издержки профессии, знаете ли.

И он растянул рот в улыбке еще шире, хотя, казалось бы, штатный норматив расширения улыбок ТАКОГО уже не выдержит.

«Прихватил? Хорошо бы…»

Итак, молот Тора… Не развинчивается. Не расщелкивается. Не раскладывается. Допустим, надо просто знать, где и как нажать. Сканер должен показать.

Ну-ка, ну-ка…

И сканер показал: внутренних пустот нет. Структура монолитная, литье, серебро 960-й пробы, легкая примесь меди, вещь современная, ей лет пять.

Браннер продолжал нестерпимо улыбаться.

– Как там со… спутницей? – обратился Лещов к Хельги.

Титанида пожала плечами, мол, по нулям.

– А вот это? – Капитан указал на широкий кожаный браслет.

На лицо Солнцеволосой наползает полуудивленное-полуизвиняющееся выражение. Ох-де, пропустила.

«О! Теперь балл мне».

– Вы можете одеваться, – сообщил он Браннеру.

– Благодарю вас.

Тем временем Хельги пропускает браслет через сканер. И… и… по глазам ее читается сложная гамма чувств в духе «а вот мне кажется, что ага!».

– Есть внутренняя полость. Наблюдаю в полости лентовидный предмет неясного назначения.

«Ага!»

– И вы можете одеваться, – как можно спокойнее говорит он Ниточке.

– Да я бы еще полежала… Вы успели сделать фото?

– Вы не могли бы вынуть ленту, заложенную внутрь браслета?

– Для такого бравого офицера – всегда пожалуйста!

Ниточка, оставив одевание на потом, берет браслет из рук Хельги, что-то тихонько расстегивает, вынимает узкую длинную бумажку и сует Лещову, улыбаясь совершенно как Браннер, но обратив улыбку, точно сонм отравленных стрел, в сторону Солнцеволосой.

Лещова охватывает недоброе предчувствие.

Он читает фразу, выписанную каллиграфически: «Что-нибудь нашли?» – и с каменным лицом отдает бумажку Хельги.

– О! Как интересно, – сказала она. – Мы такие штучки в детстве с подругами мастерили. Очень смешным казалось… тогда.

И она сама улыбнулась.

Многообещающе.

«Девочки так забавно смотрят друг на друга! Я бы поставил на Хельги. Она выше, тяжелее, да и учат в Безопасности кое-чему… полезному».

Ладно. Не нервничать. Это еще не фиаско. Имеются варианты на потом!

И Лещов заговорил официальным голосом:

– Благодарим вас за сотрудничество. Вам будет предоставлена возможность занять места в вашей каюте… то есть, простите, в ваших каютах. До конца рейса ваши паспорта и талоны останутся у меня. Напитки и продукты вы будете получать из рук нашего сотрудника. Осуществлять прогулки по открытым для пассажиров помещениям – также под наблюдением наших сотрудников. Делать покупки лишь в двух строго установленных местах, о которых вам будет сообщено дополнительно…

– …и где устроились торговать также соответствующие сотрудники, – перебила его Ниточка. – Стесняюсь спросить, а если я захочу… тесно познакомиться с кем-то, помимо моего господина и повелителя, вы предоставите мне сотрудника особого назначения?

– Все ваши контакты с другими пассажирами и членами экипажа будут отслеживаться и записываться. Санкции на сопровождение и наружное наблюдение получены, – встряла Хельги.

Говорила она медово-ледяным голосом, на это нужен особый талант. И пока говорила, два рейсовых планетолета скончались от огорчения, так и не успев выйти на орбиту.

– Запи-исываться? Вот, допустим, я на нем, – она махнула рукой в сторону Браннера, – и моя прекрасная попка элегантно колышется в такт нашим движениям, словно ягодка, венчающая тортик, когда его подают к столу… А вы – записывать! Фу. Это же неповторимо совершенный эпизод нашей быстротекущей жизни… Какая профанация!

– Прошу вас, вы можете пройти на пассажирскую палубу, – подвел итог Лещов.

И только тут Аглая Львовна начала одеваться. Медленно-медленно. Как та ленивая девочка, которая, натягивая колготки, задремывает раза два-три.

«Ну, погодите!»

* * *

– Мы что-то упускаем. И что еще хуже, мы бездействуем. Третьи сутки полета, а у нас никаких зацепок.

Хельги говорила с темным лицом, и, взирая на нее, все луны Солнечной системы пригашивали свой отраженный свет.

– Верно, что мы какую-то деталь не видим. Они ведут себя…

– Нагло.

– Дерзко!

– Прямо скажем, бу́ро. Притом нарочито буро. Словом, уверены, что водят нас за нос и им за это ничего не будет. С первой встречи! Но мы не бездействуем.

Ожившая Брунгильда бросила на него взор, полный страдания и надежды.

«Уж не Зигфрид ли ты?»

Э-э… то есть: «Уж не проводишь ли ты какие-то разыскные мероприятия без меня?»

– Просто все это время группа внешней поддержки по моему приказу проверяла планетолет на «трюк Дерча».

– И?

«А хороша! Даже не переспрашивает, о чем это я. Хотя не столь уж много народу знает, что семь лет назад Максим Дерч с командой отъявленных головорезов, севших на борт под видом добропорядочных подданных, угнал с рейсовика спасательный бот и публично объявил, что отныне станет пиратом космических океанов. Никому не нужный бот потом нашли на Луне со всеми дурацкими головорезами в разрезанном состоянии. Дерчу просто нужно было изъять из бота ма-аленький груз, заложенный туда сообщником еще в космопорте, во время предвылетной подготовки. Как потом выяснилось, всего-то шестьсот пятьдесят граммов товара, но такого, что Дерчу хватило бы до конца жизни… Если бы, конечно, его не взяли на Европе пять недель спустя».

– И сегодня я получил доклад: ничего!

Хельги разочарованно покачала головой.

– За державу обидно. Злодеи смеются над нами.

Он даже отвечать не стал. По лицу его промаршировало восемьсот восемьдесят восемь мегатонн огорчения и одна мегатонна уныния. Больше нельзя, уныние – грех.

– Правда, я тоже… не совсем… сидела сложа руки…

– У нас что-то есть?!

Был бы у него хвост, так вздыбился бы в этот момент непременно.

– Пока не знаю. Возможно. Чтобы проверить, мне нужна твоя помощь.

Он только руками развел: ну, Хельги, прекраснейшая, разумеется…

Солнцеволосая благодарно вздохнула, посмотрев на него с теплотой. И сейчас же Сириус игриво подмигнул Альфе Кассиопеи, а та, несколько смутившись, плотнее укрыла свой шедар.

– Как тебе нравится его… – Хельги поморщилась, – спютница?

– Романтика! – пошутил было Лещов, но, глянув на густой облачный покров, немедленно наползший на лицо Хельги, тут же добавил: – А в целом да, через букву «ю».

– Есть тут одна странность…

«Тощая белая странность с полночью на голове».

– …Браннер таких… э-э-э… эскортниц не любит. Он давно и последовательно предпочитает женщин под два метра ростом и со спортивной фигурой, но совершенно безгрудых. Вот я и думаю… вот я и думаю…

– Не вывел ли он к нам «на выстрел» подделку – для отвода глаз? Или, скажем так, почти для отвода глаз, в конце концов, нам противостоит букет пороков в роскошном костюме… Погоди-ка… настоящая где-то рядом, и груз Браннер доверил ей? Здесь, на «Секрете»?

Она молча развернула перед Лещовым голограмму очень высокого качества. «Давно, стало быть, “ведут” милую особу… Вот это балл – всем баллам балл!»

Узкое нервное лицо. Обширные черные мешки под усталыми глазами. Стрижка «киллер-экстра». Черная обтягивающая одежда. Вместо груди – равнина замерзшего озера. Рост как у малого маяка на мысе Меганом.

В левом нижнем углу всплыл «флажок»: Заремба Виктория-Августа, мастер спорта международного класса по баскетболу, серебряный призер Олимпийских игр в Севастополе.

– Вот ЭТО ему нравится?

– Вот с ЭТИМ у него роман на протяжении полутора лет. Каюта 318.

«Интересно, как Браннер зовет ее в тех случаях, когда… Тори? Густа? Виста? Ви? Гу? Ав? Ав-ав?»

* * *

…Тори-Густа вела себя при задержании по-хамски. Орала. Бралась за истерику, забывала, за что взялась, начинала говорить здраво и вновь падала в истерику, вырывалась, выла, рыдала. По глазам было видно: не прочь подраться. Но не дура, поэтому в драку не полезла.

И вот ее-то они, эту несчастную Ви-Ав, прихватили по всем правилам, как надо.

Прямоугольный лист плотной желтоватой древнемарсианской псевдобумаги двадцать на одиннадцать сантиметров, испещренный углами, линиями и треугольниками чудовищно густо, раз в пять гуще привычного по экранам компьютеров шрифта, начинающая контрабандистка положила в пластиковый файл, обрезанный наполовину, а файл примотала клейкой лентой к правой ягодице.

«Так наивно, – подумал капитан, – что даже трогательно. Рома-антика».

Трусики эта суровая женщина-каланча носила шелковые, нежно-персикового цвета.

– Всегда готова… – вполголоса произнесла Хельги.

– Не понял, к чему готова?

– Встретить возлюбленного.

Сначала в служебный каталог марсианской палеографии заглянул Лещов. Нашел. Проверил себя. Перепроверил себя. Все эти углы, линии, треугольники – устав Ринх III в чистом виде. Ошибки быть не может. Дождался вердикта Солнцеволосой.

Она нашла образец, проверила себя, перепроверила себя…

– Миша, это точно устав Ринх III, ошибки быть не может.

Он кивнул, улыбнулся, а потом заказал сеанс экстренной связи с Землей, с профессором Михайловичем.

– Но зачем? И почему именно он? – удивилась прекрасная йотунша. И звезды со всей галактики уставились на него в ожидании ответа.

– Для очистки совести и полноты понимания. Это во‐первых. Светило из светил, это во‐вторых. А в‐третьих… когда-то Михайлович, по молодости лет, крепко вляпался в одну скверную историю, даже отбыл два года на рудниках Цереры. С тех пор что-то в нем сдвинулось в пользу самого благожелательного отношения к «органам». В том числе и к нам.

– А что он…

– Видел нечто непредставимо страшное. Никогда не рассказывает. Но ясно дает понять, что желает в этой жизни ясного, простого порядка. Рая, говорит, все равно до Страшного суда не будет, но чтоб всем нам в ад не скатиться… Поэтому проконсультирует Михайлович всегда и неизменно, хоть среди ночи с койки его подними.

Хельги потупилась и пробормотала:

– Балл за надежность…

«Вот, значит, как! И она играет в эту игру. Мы… до сих пор соревнуемся?»

Старпом «Секрета» сначала встал на дыбы: «Да вы хоть представляете, во что этот сеанс обойдется?» Но сила правильно составленных документов способна убедить кого угодно.

«Уважаемый Дмитрий Моисеевич!

Жаль, что приходится вновь Вас беспокоить, однако у нас сложилась непростая ситуация. Мы изъяли документ древнемарсианской цивилизации и подозреваем в контрабанде одного из Ваших коллег. Отправляю Вам электронную копию, созданную с максимальной точностью, а также параметры писчего материала, выданные сканером. Действительно ли это уставной текст Ринх III? Ждем Вашего мнения с почтительной благодарностью. Вы – лучший из экспертов, с кем мне когда-либо пришлось работать».

Старпом проворчал:

– Еще и копию им!

Но дело сделал.

Хельги скептически осведомилась:

– И вот что, действительно надо было ему спину медом намазывать? «Лучший из экспертов…»

– Надо. Честолюбив. Тем более что Михайлович – дядька и впрямь золотой.

– А поторопить?

– И придет позже обычного.

– Он что – из тех, кто…

– Да.

– Но это же…

– А что делать!

– Я бы…

– Вот! Правильно! Лучше и не пробовать.

– Хотелось бы, конечно…

– Разумеется. Но не сейчас.

В сущности, они могли бы открыть шампанское. Общую картину портила лишь одна деталь: Виста-Гу не желала «колоться». Лещов просветил ее, сколько лет полагается за ТАКУЮ контрабанду и что можно бы изрядно скостить срок – при обоюдном стремлении к разумному сотрудничеству. Баскетболистка посерела лицом, однако продолжала хранить молчание, Браннера отдавать не хотела. Хельги приступала к ней с ласковым словом, мол, следует ли жизнь губить из-за какого-то… такого-то. Та уперлась: «Да что мне Браннер? Давно перевернутая страница. Не о чем говорить! А вещь… купила с рук у одного… непонятно кого… как сувенир». Конечно же, конечно же, сувенир на миллиард, намертво приклеенный к попе…

Но когда они уходили, осознав полную безнадежность работы с баскетболисткой, женщина вдруг нервно схватила Хельги за локоть.

– Как он там?

– Кто? А. На каком основании мне беседовать с вами на подобные темы? Вы ведь ему не жена.

Кажется, небосвод покрылся матерой ледяной коркой метров десять толщиной…

Но баскетболистка не унималась:

– Вы должны меня понять, вы женщина! Как он там… с этой… с этой…

Слезы потекли у нее из глаз.

Хельги неожиданно смягчилась. Погладила несчастную контрабандистку по плечу и со вздохом ответила:

– Я вам сочувствую.

Баскетболистка обняла ее и заревела в голос. Но по делу так ничего и не рассказала.

«Когда б вы знали, из какого сора растет любовь, не ведая стыда…»

* * *

Браннер на вопросы о баскетболистке отвечал с ровной вальяжностью человека-который-ни-к-чему-такому-не-причастен.

– Госпожа Заремба? Милая, весьма милая дама… но при чем здесь я? Даже и не припомню, сколь давно мы с нею не виделись… Простите, а во что опять впуталась неугомонная Зара? Кто? Ах да, я имел в виду госпожу Зарембу. Сядет лет на десять? Это ужасно.

«Зара… Не угадал».

* * *

– У меня странное ощущение… мы вроде бы победители… хотя бы отчасти… но… какую-то мелочь все равно упустили. Знаешь, когда просыпаешься, пробуешь ухватить отбегающий сон за крылья и не можешь…

Лещов только что вручил Браннеру с его… э-э-э… спутницей паспорта и талоны. Они проходят сейчас таможенный контроль на орбитальную станцию «Герман Титов», откуда большую часть пассажиров «Буранами» Роскосмоса перебросят на космодромы Полоцк II и Шереметьево III, а меньшую, в том числе и неразлучников, частные транспортные компании малыми челноками доставят «куда изволите». Заплаканная Зара, сжав зубы, сидит под стражей. Первые двое уже, в сущности, покинули сферу полномочий Лещова и Солнцеволосой, третья – очень скоро покинет. Что сделано, то сделано, добавить нечего.

Тем не менее Лещов кивает. Да, что-то не так. Да, злодеи ушли улыбающимися. Да и с этой Зарой…

– Хотя бы артефакт, Хельги.

– Я рада, что ты научился ТАК меня называть.

Лещов накрыл ее руку своей. Она ответила легким пожатием. Во всей европейской части России весна наступила на два месяца раньше. Луга покрылись цветами. Нескончаемо пели петухи.

Они сидели молча и наслаждались мгновением, пока не прозвучал вызов из службы связи «Секрета».

– Господин капитан! Сменщик… простите его нерасторопность… забыл вам передать… вот, еще вчера пришло…

Лещов, ни слова не говоря, открыл информпакет.

– Мммать!

И он показал ей этот ужас.

«Уважаемый Михаил Михайлович!

Несказанно рад, что Вы прислали мне маленькую милую головоломку, с удовольствием повозился, вспомнил юные годы. Это, конечно же, никакой не Ринх III, да и вообще не Ринх. Начертания, правда, очень похожи, нанесены мастерски, думаю, тут поработал редкий умелец. А вот писчий материал – дрянь, грубятина. Ему от силы лет пятьсот, эпоха Мирного Увядания, когда в отдельных очагах марсианской цивилизации все еще не разучились производить псевдобумагу, но это уже, естественно, до крайности небрежно сработанный материал. Смыли с листа признание в любви какого-то идиота-жреца злому демону, которого они сдуру называли “богиней Гештинанной”, нанесли прелестный экспромт фальшивого ринхита против учения Маворса, и все отлично! А псевдобумага настоящего Ринха – это мистика, это даже представить себе невозможно, сколь сложно и сколь тонко сделано.

И кстати, простите за откровенность, все академическое сообщество полевых археографов, занимающихся марсианской цивилизацией, знает, что таможня гоняется не за каким-то абстрактным коллегой, а за Ариком Браннером. Да, Браннер, конечно, прохвост. Но он всегда и неизменно использует только самые современные распознаватели и самые современные программы, да и сам не шилом делан. Он, конечно, сообразил бы ровно то же, что и я, разве только чуть позже меня. И нет сомнений, Браннер с этой подделкой никогда бы связываться не стал.

Искренне Ваш, доктор ксеноисторических наук, профессор исторического факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова Дмитрий Моисеевич Михайлович».

– Мммать! – воскликнула леди Хельги. – Да мы же по полной программе…

И тут Лещова стукнуло.

«Никакой не архаист, ни в малой мере не архаист! И мы сами, кретины, сами все ему провезли, вот в этом самом кармане!»

– Еще не совсем.

Хельги моментально вошла в систему.

– Их челнок только что стартовал к Земле.

– Еще не совсем!!!

И Лещов олимпийскими скачка́ми понесся к рубке экстренной связи.

Там дежурные офицеры начали было говорить в том духе, что его полномочия истекли, здесь земная юрисдикция, а не марсианская, давайте-ка решать вопрос через коллег с орбитальной станции… Но из-за спины капитана раздались иерихонские трубы голоса Хельги:

– Имперская служба безопасности проводит операцию! Все вон!! Вон!!!

И рокот ее словно бы волной цунами смыл из рубки обоих дежурных.

На экране появился старший смены из отдела мобильного реагирования таможни Приземелья. В форме, с погонами капитана. Лещов изложил дело так кратко, как только мог: перехватить челнок, обездвижить клиентов, изъять талон из плотной бумаги, внутрь которого вложен…

– Стоп! – тормознул его старшой. – Да вы понимаете, что ставите сейчас под удар и свою карьеру, и мою заодно? Без официальных санкций, без доклада наверх, по одному подозрению? Перехват транспортного средства частной компании с последующей оплатой убытков? Да вы…

Лещов все понимал. Очень хорошо понимал. И сам в этом случае произносил бы точно такие же слова. Но с ним разговаривал свой, волкодав, да еще спец по перехвату. А раз свой, должен понять, только вот слова надо найти другие, не из официального лексикона.

– Брат! – закричал Лещов. – Возьми его! Уйдет, гадина, злодей! Время теряем! Христом Богом молю! Я уверен, я знаю, он виновен!

Старшой молчал пару секунд, глядя на него изучающе.

– Хрен с тобой, марсианин… Сделаем, что можем. Но смотри у меня! – И оборачиваясь к кому-то за спиной: – Группа восемь – на перехват, режим ноль! А ну пошли, ребята, пошли, пошли, пошли!..

И вырубился.

* * *

– У нас есть шанс, Миша?

– Пятьдесят на пятьдесят. В общем, как Бог даст. Сами мы уже ничего не можем сделать.

– Ну… кое-что мы все-таки можем…

Секунду спустя два офицера Российской империи ураганно целовались в рубке экстренной связи.

А Бог в это время раздувал паруса турбореактивного перехватчика и ставил одну за другой тяжелые тучи на пути челнока одной частной транспортной компании. В общем, делал все, что требуется в тех случаях, когда передовой науки, могучей техники, яростных силовых служб Империи чуть-чуть не хватило для победы, и, значит, понадобилось кое-что еще… с небес.

Евгений Филенко

Цель и средства

Залп из фотонной пушки пришелся выползшей на берег реки бронированной черепахе прямо в носовую часть, где скрывалась кабина пилота и вся интеллектронная начинка. Сверкающий ребрами рассеивателей панцирь черепахи мгновенно потемнел, а сама она прекратила движение. Дело было сделано, и даже не верилось, что победа далась так легко. Шагающий механизм, похожий на громадного шестиногого паука, ступил на мелководье и без особой спешки, соблюдая предельную осторожность, форсировал реку. Обошел недвижную черепаху по широкому кругу, не выпуская из прицела пушки и ракетниц. Остановился на почтительном расстоянии, дважды просканировал казавшееся безоговорочно мертвым вражеское железо. Если внутри кто-то и остался в живых после атаки, он был обречен на медленное и безнадежное умирание вдали от основных сил и технической поддержки. Гигантский паук находился бы в том же положении, но у него было преимущество: он победил в этой короткой дуэли.

Неловко перебрав ломкими на вид, а на самом деле сделанными из сверхпрочных сплавов конечностями, паук приблизился к черепахе, которая уже начала исходить черным дымом умирания.

В этот миг черепаха нанесла ответный удар из тех немногих бортовых орудий, что сохранили боеготовность. Этого, впрочем, хватило с лихвой.

Тело паука по красивой дуге улетело в реку. Лапы уцелели. Лишившись управления, постояли какое-то время сами по себе, а затем сложились внутрь и рухнули на обожженную землю.

Граф Карранг о’Каррапт, пилот черепахи, контуженный, совершенно оглохший и почти ослепший в закопченном и залитом липкой дрянью из биомеханических внутренностей шлеме, на ощупь запустил процедуру экстренной эвакуации. Внутри боевой машины что-то неприятно заскрежетало и умерло бесповоротно. Со всех сторон подступал жар, и с каждым мигом он делался нестерпимее. Богохульствуя разбитыми губами, граф содрал бесполезный шлем, нечаянно вдохнул ядовитую дымную взвесь, что заполняла кабину вместо воздуха, и ясно понял: если он не найдет способ выбраться из этой душегубки в течение минуты, ему конец.

Он еще успел распустить страховочные лапы и подобраться к аварийному люку, но здесь силы его оставили окончательно. Граф криво усмехнулся. Не потому что был исполнен сарказма по поводу постигшей его участи. Считалось хорошим тоном встретить собственную смерть с весельем. Тогда и у престола небес грустить не доведется.

Но с престолом пришлось повременить.

Чьи-то сильные руки ухватили графа под мышки, протащили сквозь люк, будто куклу, несколько раз неаккуратно приложили башкой о разнообразные технические выступы и так же, волоком, без уважения к роду и званию, переместили на безопасное расстояние.

Спустя мгновение черепаха взорвалась.

Граф захлебнулся горячим воздухом. Он все еще не мог открыть склеенные инфопроводным гелем глаза.

– Я должен благодарить вас, сударь. Хотя за манеры стоило бы убить…

– Идите в пекло, – услышал он.

Голос был странный, словно бы синтезированный, даже в короткой энергичной фразе отчетливо звучал чужеродный акцент. Но, хвала небесам, не квэррагский, и на том спасибо.

Затем в лицо ему плеснули речной водой, и это ощущение было слаще всего, что доводилось когда-либо переживать.

Карранг о’Каррапт протер глаза, смахнул с горящей кожи копоть и грязь. Обнаружил возле самых губ жерло фляжки и, предав забвению всякую разумную предосторожность, присосался к ней, как младенец к материнской груди. Простая вода, хотелось бы думать – не из этой реки, в которой валялись осколки военного железа, а парой миль вверх по течению, где еще вчера работала переправа, с утра навалено было трупов в три слоя. «Так и этак я не жилец», – мимоходом подумал граф и продолжал наливаться сомнительным нектаром.

Теперь он был в состоянии соображать и, что во стократ важнее, рассмотреть своего спасителя.

Увиденное оптимизма ему не добавило. Конечно, не квэррагский бронеходчик, но тоже не подарок судьбы.

– Что вы тут потеряли, сударь? – спросил граф недружелюбно.

– Вы чертовы идиоты, – прозвучало в ответ. Сказано это было с полной безысходностью и едва ли не со слезами. Воистину, отчаяние на всех языках звучит одинаково. – Как же вы всем надоели со своей идиотской войной!

Штатский наблюдатель из Галактических сил разъединения. Молодой, бледнокожий, обликом и статью вылитый лесной дух, как их принято описывать в детских сказках и низкопробной литературе для великовозрастных недоумков с задержками в развитии. Разве только уши не заостренные да волосы не зеленые, а, судя по торчащим из-под синей кепки с козырьком и эмблемой ГСР (не то колосья, не то ветки какого-то диковинного растения, сплетенные в уродливое подобие венца) прядям, обыкновенные, темно-русые. А вот глаза сразу выдавали чужака: и разрезом, и цветом, и, что самое главное, выражением. Все наблюдатели, с которыми сводила судьба графа, взирали на него с одинаковым выражением презрительного сочувствия.

– Я не просил вас меня спасать, – буркнул Карранг о’Каррапт и, уже самолично овладев флягой, мигом ее ополовинил.

– А я не просил уничтожать наш пост! – рявкнул чужак и указал в направлении подступавшего к реке леса.

– Ничего о том не знаю, – озадаченно пробормотал граф. Как бы ни складывался ход боевых действий, палить по наблюдателям запрещалось приказами во всех инстанциях и считалось не то чтобы преступлением, а дурным тоном, поступком глубоко бесчестным. – Не наших рук дело, а этого… – Он мотнул головой в сторону останков паука.

– Какая разница! – со всхлипом выдохнул чужак.

Что верно, то верно: наблюдатели никак не могли уяснить явные, прямо-таки бросавшиеся в глаза отличия абхугов, к каким граф о’Каррапт имел несравненную честь принадлежать, и квэррагов, из коих происходил его ничтожный и подлый враг.

– Все же разница есть, – проворчал граф. – Помогите мне встать, как вас там…

– Я не представился, – огрызнулся чужак.

– Ну, так сейчас самое время.

– Черт с вами. Виталий Григорьевич Жарков, ксенолог третьего класса, младший инспектор Галактических сил разъединения. Можно просто Вит.

– Что в этом варварском наборе звуков является родовым именем?

– Полагаю, Жарков.

– А титул?

– Нет у меня никакого титула!

– Прекрасно, – величественно промолвил граф. – Карранг о’Каррапт, третий сын патриарха Дома-над-Стремниной и наследник графских привилегий. От имени всех благоденствующих ветвей родового древа о’Каррапт и в память о покинувших сей мир выражаю вам, плебей Жарков, признательность за мое спасение от нелепой и несвоевременной гибели. Как только представится удобный случай, вы будете вознаграждены. А теперь…

– Не советую проявлять избыточную активность, ваше сиятельство, – быстро сказал Жарков. – Если я что-то смыслю в анатомии, у вас раздроблены кости левой ноги.

– Вздор, – сказал граф, попытался встать и тут же повалился набок. – Вздор, – повторил он уже не так уверенно и, дотянувшись до поврежденной конечности, осторожно ощупал ее сквозь толстую ткань пилотского комбинезона. – Но я не чувствую боли. И как вы можете знать, что с ногой, не видя раны?

– Полагаю, вы получили дозу анестетиков еще в кабине, – сказал Жарков. – Через эту липкую дрянь на лице. Что касается раны, то я… гм… вам проще считать, что я ее все-таки вижу.

– Эти ваши штучки, – сказал граф неодобрительно. – Интроскопия какая-нибудь. Я думал, они хороши только для своих.

– Вы нам не чужие, – возразил Жарков. – Всякое мыслящее существо в Галактике для нас не чужое. Я бы ввел поправку: здравомыслящее, – добавил он язвительно, – однако вряд ли ее поддержат в высоких инстанциях.

– Поэтому вы вечно лезете не в свои войны, – не удержался от ответного сарказма Карранг. – И получаете по башке от всех конфликтующих сторон. Как сейчас. Хотя это не я разнес ваш пост.

– Бьюсь об заклад, ваш соперник станет утверждать то же самое, – фыркнул Жарков.

– Не станет, – уверенно заявил граф. – Если его не разорвало при взрыве, наверняка он уже утонул.

«Что снимает многие вопросы, – присовокупил он мысленно. – На тот случай, если начнется разбирательство с дирекцией ГСР. Всегда нужен мертвец, чтобы свалить на него все военные преступления».

Вновь демонстрируя несоразмерную с его статями силу, Жарков подтащил графа к поваленному в ходе бойни дереву, прислонил поудобнее и сунул в руку фляжку.

– Я должен проверить, – сказал он.

– Нет, не должны, – запротестовал было граф, но его никто не слушал.

Глядя на чадящие останки черепахи, которая еще недавно гордо именовалась «Его Императорского Величества Шестого Панцирного Трех Огнегривых Штандартов Батальона краулер-бронеящер «Беспощадный Ратоборец», граф замедленными движениями снимал с лица подсохшие ошметки геля. Гель умер, а это значило, что вскорости прекратится действие анестетика и даст о себе знать вся приглушенная до поры боль. Левой ногой дело не ограничится. Были еще ожоги, ребра и отбитый при взрыве ливер. Голова слегка плыла, ей тоже досталось. Вдобавок он надышался угара. Перспектива ожидалась не из приятных. Охлопав себя по карманам, граф с горечью убедился, что личное оружие утрачено – должно быть, осталось в кабине «Ратоборца». Безоружный и раненый, спустя короткое время он должен был всецело полагаться на добрую волю чужака и его смутные представления о манерах и чести.

Карранг не без труда скосил взгляд на реку. Увиденное ему не понравилось.

Жарков возвращался. За его спиной, с той стороны, где догорал паучий остов, вздымался столб дыма, похожий на аккуратный маленький смерч. Весь этот дым, вонь и горелое железо казались слишком неуместными в окружении живой цветущей природы. Неуместными и отвратительными. Еще более отвратительно было то, что Жарков тащил за собой на волокуше, наспех смастеренной из обломков паука, тело пилота-квэррага.

– За каким чертом вы приперли сюда эту падаль? – с отвращением спросил граф, приподнимаясь на локтях.

– Он жив, – сообщил Жарков, несколько запыхавшись.

– Давайте же исправим это упущение, – сказал Карранг и рефлекторно потянулся за отсутствующим оружием. – Черт… Найдите какой-нибудь камень побольше. Из сочувствия к вашему чистоплюйству я сам сделаю всю работу.

– Вот вы граф, – сказал Жарков. – Кажется, должны что-то понимать в кодексе чести, а ведете себя, как голодный дикарь. Это женщина.

– Это квэррагская самка, – небрежно заметил граф. – Паучиха. На таких мои представления о чести не распространяются.

– Здесь и кроется наше главное отличие, – констатировал Жарков. – Наша этика универсальна, а ваша – избирательна.

– Допустим, – безразлично пожал плечами Карранг. – Как вы намерены поступить с полумертвой шлюхой?

– Так же, как и с вами, – сказал Жарков довольно резко. – Попытаться спасти.

– Вздор, – отрезал граф. – Будь вы на моем месте, я и пальцем не пошевелил бы.

– Поэтому вы беспрестанно воюете между собой, – наставительно произнес Жарков. – А мы осваиваем Галактику.

– Демагогия, – проворчал граф.

– Ну, хорошо, – внезапно сказала паучиха. – Тогда подыщите камень мне.

Жарков в сердцах сплюнул.

– Идиоты, – сказал он с досадой. – Стадо идиотов, которым дали в лапы оружие и засунули в самоходные коробки для большей убойной силы. А я должен с вами возиться.

– Дайте мне камень, – упрямо повторила паучиха, без особого успеха пытаясь перевернуться на бок. – Или какой-нибудь сук покрепче. Сами же ступайте по своим делам.

У нее было худое злое лицо в пятнах копоти, из сломанного носа сочилась кровь. Выбивавшиеся из-под шлема пряди пепельных волос тоже слиплись от крови. Один глаз почти заплыл, зато другой горел стальным светом ненависти.

– Послушайте, барышня… – начал Жарков.

– Я никакая вам не барышня, – прошипела паучиха. – Плагупта Плелуммоклет Ракрирквири, капитан броневого ударного кулака Республики Квэрраг, к вашим услугам, в которых вы, как я понимаю, вовсе не нуждаетесь.

«Плагупта. Карранг. С такими именами только и воевать».

– Жарков, – сказал он вслух. – Виталий Жарков, младший инспектор Галактических сил разъединения, к вашим услугам, без которых вам, впрочем, как и графу, никак не обойтись. – Вздохнув, он добавил: – Можно просто Вит.

– Жарков, – скрипнула паучиха. – Этого достаточно. Остальное излишне, все равно не запомню. Так вы дадите мне какое-то оружие?

– Ну вот еще, – возмутился Жарков.

– Кого может интересовать имя грязной дикарки? – промолвил Карранг, ни к кому специально не обращаясь.

– Заткнись, поганый стервоед, – без промедления ответила Плагупта.

– Заткнитесь все, – возвысил голос Жарков. – И честно признайтесь, есть ли у кого-нибудь личные коммуникаторы. Это важно. Потому что мои средства связи погибли вместе с постом.

– Я тут ни при чем, – быстро сказала Плагупта. – Это дело вонючего абхуга.

Граф гнусно захохотал.

– Да вы провидец, плебей Жарков! – воскликнул он. – Впрочем, все квэрраги – преступники и лжецы. Творят злодеяния, а после лгут, что их и близко не было… Зачем вам коммуникатор, которого у меня так и так нет? Скоро подойдут основные силы абхугов, и все разрешится естественным порядком.

– Ваши основные силы, – хищно заметила Плагупта, – точнее, то, что от них осталось… уползают на восток за Аспидовы Столбы. К вечеру здесь будет квэррагский бронекулак, и мы с этим ублюдком всласть покоммуницируем.

– Нормально, – сказал Жарков напряженным голосом. – Два живых, но совершенно чокнутых полутрупа и один живой, нормальный наблюдатель, которому век бы за всем этим неподобством не наблюдать. У меня для вас плохие новости, господа душегубы. К дамам тоже относится. Никого здесь не будет ни к вечеру, ни к утру. Вы, двое придурков, отбились от своих армий и вместо того, чтобы идти с ними на соединение, сцепились в самой бессмысленной дуэли, какую только можно вообразить. Здесь нет ничего, что стоило бы оборонять или отбивать, ни стратегических высот, ни драгоценностей. Уж не говорю о том, что в таких вопросах оружие вообще бесполезно… И кто-то из вас, а вернее всего, оба совместными усилиями разнесли мой пост. Теперь вы валяетесь на выжженной земле с переломанными конечностями, зубатите и сволочитесь, корчите из себя непобежденных воинов. Между тем как цена вашим амбициям ломаный грош, и если мы сообща не придумаем, как связаться с любой из сторон конфликта, где я отдаю понятное предпочтение силам разъединения, возле реки останутся два гордых трупа и один очень злой наблюдатель, которому любоваться ими в хрен не уперлось.

Жарков остановился, чтобы перевести дух. Он потянулся к фляжке, которая обыкновенно была приторочена к поясу, но вспомнил, что отдал ее графу.

– Питьевой воды у нас тоже нет, – сказал он в пространство.

– У меня есть, – откликнулась Плагупта, которой все же удалось повернуться на бок. – Но если вы, Жарков, намерены хотя бы каплю подарить абхугу, лучше я вылью ее на землю.

– От квэррага я краюхи хлеба в голодный год не приму, – парировал граф.

– До чего же с вами весело, – горестно хмыкнул Жарков.

Он глотнул из протянутой фляжки и вернул ее женщине.

– Если у кого-нибудь имеются мысли насчет выживания в ближайшие сутки или двое, сейчас самое время ими поделиться, – сказал он задумчиво.

– Выживать в обществе тухлого абхуга?! – возмутилась Плагупта. – Разве что в надежде увидеть, как он сдохнет первым.

– Вы точно не имеете никакого завалящего оружия? – спросил граф. – Мне проще застрелиться, чем слышать квэррагский голос и обонять квэррагский смрад.

– Ну, нормально, – сказал Жарков с раздражением. – Что ж, будем выживать по моим правилам.

Не особо церемонясь, он сгреб графа за плечи и, невзирая на вялые протесты, перетащил вдоль вывороченного с корнем дерева подальше от агрессивной дамы. Немного поразмыслив, он с некоторой даже деликатностью переместил паучиху на десяток шагов в направлении реки.

– Что вы задумали, плебей? – полюбопытствовал Карранг, которого эти манипуляции начали забавлять.

– Выкроить себе с полчаса свободного времени, – сквозь зубы ответил Жарков. – Надеюсь, за этот срок вы не успеете сползтись и перегрызть одна другому глотки или что там у вас принято перегрызать у недруга.

– Неплохая, между прочим, идея, – заметила Плагупта. – Вы ступайте, инспектор, ступайте, куда вы там нацелились…

– Мать вашу, – сказал Жарков обреченно.

И отволок злобно хихикавшую стерву еще на пару десятков шагов.

Поминутно оглядываясь, он быстрым шагом, на ровной местности переходя на бег, устремился к догоравшим в глубине чащи руинам поста.

Ракета взорвалась в техническом отсеке. Точнее, ракет было не меньше двух, но они обычно и отстреливаются парами либо кассетами. Первые пробивают защиту, те, что останутся, довершают начатое. Ракета была мелкая, для поражения живой силы, иначе никаких руин и в помине бы не было, а осталась бы воронка в оторочке мелкого керамического крошева. Откуда она прилетела, установить без специальной аппаратуры для просчета разлета осколков было невозможно. И сама ракета была, по наивной хитрости конфликтующих сторон, лишена маркировки. Зато теперь наблюдательный пост, самодвижущийся комплекс мониторинга и прочая, и прочая лишился защиты, управления и всего на свете.

Жарков задумчиво попинал оплавленный кусок корпуса, подвернувшийся под ноги при входе в отсек мониторинга. В то, что от него осталось. По отсеку прогулялась фотонная пушка, и уж она-то определенно не предъявила никаких указаний на свою принадлежность. Хотя… опять же при наличии специальной аппаратуры… можно было исследовать какие-нибудь спектры, отпечатки, прочую чертовню и установить виновного в нарушении засвидетельствованных всеми сторонами соглашений о нейтралитете и безопасном функционировании ГСР. Ясно было, что никто этим заниматься не станет. Две боевые машины, ведомые осатаневшими от ненависти остолопами, лупили навскидку по всему, что даже отдаленно смахивало на вражескую технику. Хотя наблюдательный пост ГСР визуально напоминал собой что угодно, только не бродячие, ползучие, с грехом пополам летающие груды металла местного изготовления.

Повздыхав, Жарков поплелся в гигиенический отсек. Разумеется, в то, что от него осталось.

Здесь его, помнится, и застигла атака. Он умылся, смахнул суточную щетину, постоял под душем и уже почти оделся, когда начался весь ад. Даже кепку не забыл. Случись пятью минутами раньше, он выскочил бы наружу в костюме Адама. А отмотать назад еще минут десять-двадцать – тут бы и остался.

Наблюдатели гибнут редко. При всем безумии бесконечной войны, охватившей эту горемычную планету, наблюдателей принято было не задевать, по возможности обходить стороной и при случае выказывать знаки уважения.

Конечно же, возникал резонный вопрос, на кой дьявол им вообще позволили встать разделительными постами между воюющими сторонами, ежели никто не намеревался делать реальные шаги к примирению. На сей счет имели хождение разные теории.

Официальная, для массового употребления, гласила, что в правящих кругах Империи Абхуг и Республики Квэрраг начали понемногу набирать силу здравомыслящие силы, не желавшие тотального истребления. Кое-кто, как представлялось оптимистам, повел вокруг себя мутным от адреналина взором, и увиденное ему не понравилось. Выжженные пространства, крепости вместо домов, бронемехи вместо звездолетов, снаряды взамен хлеба. Болезни, которые никто не лечит, поскольку все заняты изобретением «этнического» оружия, способного подчистую искоренить супостата и не тронуть сородича. Но самые лучшие образчики, самые злые вирусы с тупым беспристрастием косили что абхуга, что квэррага. Мирное население как социальная категория давно исчезло, на войну работали едва ли не от рождения. И этот воображаемый «кое-кто» пытался-де пресечь охватившее планету безумие или хотя бы дать ему укорот. Каковое стремление надлежало всячески поддерживать и поощрять. И вставать мирными цепями всюду, где только возможно развести войска.

Низовые инспекторы, кто самолично стоял в цепях, такие как Жарков, придерживались более прагматичной точки зрения. Силы разъединения цинично использовались обеими сторонами с тем, чтобы под благовидным предлогом взять тайм-аут, перевести дух, зализать раны и укрепить потрепанные армии. И во благовремении с новыми силами обрушиться на неприятеля, по возможности застав его врасплох, сметя чужеродных наблюдателей, которые все едино по статусу своему не могут давать отпор и даже не вооружены. Победителей, как известно, не судят. А смерть наблюдателей всегда можно свалить на побежденных.

Жаркову повезло. Он выжил. Схватил в охапку комбинезон, обувь, кепку и выжил. А про личный браслет-коммуникатор забыл. Зря, между прочим. Браслет сейчас был бы полезнее, чем штаны.

В совершеннейшей прострации он поковырял носком ботинка в груде разнокалиберного мусора. В сердцах пнул бесформенный оплавленный ком, что был шкафчиком с личными вещами. На базе ГСР ему внушали: никогда, никогда не снимай браслет с запястья, балбес несчастный, ни в постели, ни в душе, никогда. Весомая, собранная из отдельных металлокерамических сегментов фиговина цеплялась за одежду, мешала при тонких профилактических операциях, стучала по столешнице при наборе текстовых отчетов. Но снимать ее все же не следовало. Браслет был защищен от всех видов сигналоподавления, какие только мог изобрести пытливый абхуго-квэррагский ум, он не пропускал воду, чихал на радиацию и способен был сколь угодно долго выдерживать воздействие открытого огня. Возможно, он и в настоящий момент, внутри спекшейся массы, продолжал работать, что давало слабую надежду. Вдруг поступающие с браслета парадоксальные реакции вкупе с затянувшимся безмолвием владельца насторожат базу, и сюда, на отдаленный пост, заявится инспекция…

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Во время активной фазы боевых действий – а сейчас имела место именно такая фаза – никому нет дела до периферийных наблюдателей. Если, конечно, они не призовут на помощь открытым текстом.

Умирать Жарков не собирался. В конце концов, что такое шестьдесят миль до базы по пересеченной местности для молодого здорового организма? Лишь бы не угодить в очаг боевого контакта, где никто не станет разбирать, наблюдатель ты или вражеский лазутчик. В лесу, буде он избежал ковровых бомбардировок, полно съедобных плодов, некоторые на семьдесят процентов состоят из влаги, и вся эта биомасса без проблем усваивается человеческим желудком. Когда и было какое-то опасное зверье, так давно загинуло или разбежалось. Случайно набрести на местных рейнджеров – неслыханная удача: укрепить репутацию в глазах ГСР есть дело чести, они вынесут наблюдателя на руках и всю дорогу будут потчевать бесценными для полевого ксенолога байками из местного милитаристского фольклора, а также упаивать до положения риз квэррагской самогонкой или абхугским пивом, это уж как повезет…

Кабы не обуза в облике двух покалеченных идиотов, готовых загрызть один другого.

Но есть этическая дилемма.

Означенные идиоты не просят о помощи. Они вовсе не прочь, если Жарков со своими моральными принципами уберется подальше, вручив их жизни судьбе. Уж они сами как-нибудь разберутся. И ничего, что обречены оба. Главное, чтобы враг умер первым.

Статус не требует от наблюдателя, дабы тот оказывал помощь личному составу разъединяемых сторон. Принцип невмешательства лежит в основе устава ГСР. Спасение единицы техники и живой силы может быть воспринято одной из сторон конфликта как создание неоправданного преимущества для другой стороны. Нейтралитет сил разъединения окажется под вопросом. За такое нарушителя по головке не погладят. И что с того, что он пытается спасти живую силу с обеих сторон сразу?

Жарков представил, как он выбирается из развалин поста и, не оборачиваясь, вприпрыжку направляется на базу. И к дьяволу графа, к сатане паучиху. У него впереди долгий, сказать по правде – непростой путь домой. Будет время выбросить из головы нравственные дилеммы, убедить себя в собственной правоте, вообще забыть о тех двоих, что остались позади. Ему даже не придется лгать в отчете об инциденте. Всего лишь умолчать о некоторых деталях. Правду и только правду, но не всю правду…

На пятачке голой земли между догоравшей черепахой и чадившим пауком сверкали перуны, скакали шаровые молнии, рвалась картечь, а заодно шрапнель и фугас. Исполненный цинизма скрипучий голос графа перекрывался визгливыми, несколько истерическими выкриками паучихи. Грубая солдафонская брань сменялась изысканными куртуазными оскорблениями. Жарков остановился на полдороге, дабы насладиться свирепой музыкой нечеловеческой ненависти и заодно пополнить активный лексикон. Каждый срамословил на своем языке, но прекрасно понимал оппонента.

Зерна связной речи, отделенные от плевел похабщины, избыточными смыслами также не блистали.

– Кажется, я начал понимать, отчего квэрраги постоянно проигрывают, – вещал граф. – Какими нужно быть неудачниками, чтобы отправлять в бой собственных самок?!

– Самки – те, кто пресмыкается подле смердящих абхугских очагов и полощет запачканные подштанники своих хозяев! Женщины Республики свободны и равноправны!..

– Вернее всего, что ваши самки с готовностью производят на свет самок, тогда как самцы уже на исходе. Разве нет? Я бы сказал, что мужчин у абхугов вполне достаточно, но не могу представить себе ситуацию, когда даже самый опустившийся абхуг польстится на грязную квэррагскую самку…

– Всем известно, что абхугские кобели куда охотнее кроют друг дружку!

– Квэррагские смерды, похоже, и на такое не годятся!

– С болотной жижей вместо крови и древесными грибами вместо мозгов!..

– У вас все еще подают к столу жаркое из собственных детей?..

– Мы предпочитаем свежее мясо абхугских щенков!..

– Квэррагским падальщикам всегда в радость горелая плоть мирных землепашцев!..

– Чем больше паразитов сгорит в очистительном огне, тем здоровее станет наш мир!

– Наш мир, не ваш!

– Черта с два он ваш!

Все силы бранившихся ушли на взаимное оплевывание, что помешало им сползтись на достаточно близкое расстояние, дабы решить конфликт силой.

– Заткнитесь! – рявкнул Жарков. – От вашего угарного бреда уши пухнут!

– Нежный народ эти наблюдатели, – иронически заметил граф, а паучиха закатилась обычным своим сатанинским хохотом.

Наметанное ксенологическое чутье Жаркова просигналило: осатанелые психопаты поедом едят один другого, но легко сходятся на общих, далеких от вековой вражды темах. Это давало надежду… ни фига оно не давало. Не такие умы искали точки соприкосновения, и всегда без результата.

– Лучше молитесь, чтобы о нас вспомнили, – проворчал он.

– И что вы станете делать? – с неподдельным любопытством осведомился граф.

«Отличный вопрос, – подумал Жарков. – Кто бы ни явился, в лучшем случае меня оттеснят к лесу, постараются уболтать и напоить, гостеприимство здесь бывает избыточно навязчивым… а когда я продеру глаза, выберусь из штабной палатки и спрошу, что сталось с пленным… так ведь и случится, кто-то из этих головорезов обретет статус спасенного, а кто-то пленного… мне отвечено будет: какой пленный? Слыхом не слыхивали, видом не видывали… а за нашего соратника и боевого товарища примите горячую признательность от высшего военного руководства, да хоть бы даже и медаль…» Он сорвал красноватый стебелек и принялся нервно жевать. От стебелька пахло дымом, и вкус был, как у пригоревшей солдатской каши. «Нет, было бы здорово, чтобы меня хватились на базе. Слишком здорово, чтобы на такое надеяться».

– Не извольте беспокоиться, граф, – сказал он с наигранной уверенностью. – Пока я здесь, вам ничего не угрожает. И вам, сударыня.

Паучиха скорчила болезненную гримасу.

– Пожалуй, я буду молиться, чтобы не дожить до утра, – сказала она.

– Присоединяюсь, – проговорил Карранг. – На кой черт вы вообще нас спасали, плебей? Вы там, у себя, любите лишние хлопоты?

– Обожаем, – огрызнулся Жарков. – Прямо-таки кончаем от предвкушения. У нас в крови навязчивая забота о ближних и о дальних.

– Дикари, – заметил граф.

– Варвары, – подтвердила паучиха. – Как вы ухитрились эволюционировать?

Жарков обвел их прохладным взглядом.

– Было непросто, – сказал он, помолчав. – Мы тоже воевали. По большей части во имя фальшивых ценностей.

– Только не нужно ханжеских нравоучительных историй! – взмолился Карранг. – Наслушался на учениях от ваших приятелей, благодарю покорно. Слащавые, липкие, как дурно выкачанный мед.

– Я и не собираюсь вспоминать разное историческое дерьмо, – заметил Жарков. – Меня тошнит от одной мысли о кавалерийских атаках, танковых сражениях и тактических ядерных ударах, или как они там назывались.

– Миротворец, – фыркнула Плагупта. – Гуманист! Кому пришла фантазия направлять в зону боевых действий сопляка с искаженными представлениями о реальном мире?

– Не переживайте, – сказал Жарков ледяным голосом. – Я уж и сам проклял все на свете, когда понял, во что вляпался. Я полевой ксенолог, надеялся набраться опыта, заняться настоящим делом, погрузиться в новую культурную среду.

– Чувствую, набрались по самую маковку, – ухмыльнулась паучиха.

– Да уж, – сказал Жарков злорадно. – Как там у вас… тысячестраничный эпос «Незабываемая победа, одержанная великолепной знаменосной ордена Кремневого Ножа и Бронзового Топора панцирной драконницей, коей умело и дальновидно командовал его светлость маршал Штетрийбх Пирахариришват Шароб, над бесчисленным гарнизоном убийц, безбожников и каннибалов, окопавшихся в крепости Аннирнеах». На прекрасной текстурированной коже с иллюстрациями самого натуралистического свойства.

– Какого черта, – заворчал Карранг. – Когда это старый пень Шароб брал штурмом нашу крепость?

– Никогда, – с наслаждением объявил Жарков. – Это называется «патриотическая проза».

– Иными словами, брехня, – констатировал граф. – Эй, дикарка! Не слышу аргументов.

– Всем эпосам предпочитаю уставы и технические регламенты, – буркнула та.

– Или вот еще, – сказал Жарков, веселясь. – Шестичасовое лицедейство «Ничтожные твари, не заслуживающие места под солнцем и упоминания в приличном обществе, улепетывают от громокипящей броневой лавы адмиралиссимуса Уркампа р’Уриустегикта в долине реки Такринам». С песнями, плясками и фейерверками.

– Как же, как же, – воспрянула Плагупта. – Мы бы, возможно, и улепетывали. Да только кретин Уркамп сунулся в заболоченную долину на трехколесных самоходках парадным строем, с развернутыми штандартами высотой в десять локтей, и те, что не увязли в первые минуты, были без затей опрокинуты порывами шквального ветра в силу естественной парусности. Все, что оставалось ничтожным тварям, так это не спеша прогуляться между ворочающимися в жидком дерьме громокипящими ублюдками и проткнуть каждого заостренным деревянным дрючком…

– Желаете напомнить мне, аристократу и наследнику Дома-над-Стремниной, скорбные страницы истории? – вскипел граф. – Или столь постыдным образом пытаетесь восполнить пробелы в представлениях о нашем мире у плебея Жаркова, по недогляду высших сил принужденного выслушивать болезненный бред издыхающей квэррагской мрази?! Так вот, – продолжил он, обращаясь непосредственно к Жаркову, слегка одуревшему от внезапного фонтана рафинированной ненависти. – Надо вам знать, что упомянутый уже маршал Шароб, которого соплеменники пытаются выдать за образец воинской мудрости и чести, постоянно имел при штабном вагоне прицепной фургон, специально оборудованный для отдыха от ратных дел, а контингент, предназначенный для маршальских утех, состоял из наложниц самого нежного возраста и обеих рас…

Плагупта зашипела и предприняла отчаянную попытку дотянуться до ближайшего увесистого камня. Жарков нехотя поднялся и подопнул замшелый булыжник ей под руку. Паучиха сгребла его пятерней в грязной перчатке, попыталась поднять и с протяжным стоном выронила на землю.

– Ничего, – сказала она едва слышно. – Ничего. Будет еще случай…

Представления о гуманизме, за время, проведенное в этом мире, сильно пострадавшие, но до сих пор живые в душе Жаркова, требовали от него лгать во спасение. В иных условиях он так бы и поступил, щадя чужие чувства. Но прямо сейчас он торчал на выжженном пятачке, к которому с одной стороны подступал живой, ко всему уже привыкший и даже толком не напуганный лес, с другой – облизывал берега равнодушный поток запакощенной, нездоровой влаги, догоравшие бронемехи как могли декорировали пейзаж, за спиной тлел наблюдательный пост ГСР, а два обожженных, переломанных, умиравших на пожухлой траве дуралея мечтали добить один другого.

– Если к утру нас не найдут, – сказал Жарков, – времени, сударыня, у вас не будет. У вас, граф, тоже.

– И славно, – отозвался тот отвратительно бодрым голосом. – Наконец я буду избавлен от удовольствия зреть ваши рожи. Инспектор, или кто вы там есть… без обид. Но в сумерках я бы не отличил вас от самого гнусного квэррага.

– Никого не хочу оскорбить, – не запозднилась Плагупта. – Разве что кроме одного абхугского подонка… Но вы, Жарков, в профиль с ним как родные братья.

– Если вы надеетесь таким жалким образом вывести меня из равновесия, – небрежно сказал Жарков, – то поберегите силы. Они еще понадобятся. У меня врожденный иммунитет к этническим оскорблениям. И уж тем более к сравнениям с расами, которые мне одинаково безразличны.

– Ну, так и валите туда, откуда явились в наш мир, – вяло посоветовал граф.

– И этого не дождетесь. Было время, я надеялся проникнуться к вам сочувствием или хотя бы пониманием. Не сложилось. Вы не вызываете сочувствия, да и не заслуживаете. Орда сумасшедших убийц, дьявольским попущением разделившаяся сама в себе и потому обреченная. Ваше взаимное истребление – вопрос времени. Знаете, как вас называют в ксенологическом сообществе? Суицидальная цивилизация…

Жарков перевел дух. «Чего это я разошелся», – подумал он слегка пристыженно.

– Я вас не брошу, – сказал он убедительным голосом. – Думаете, я желторотый пацан в дурацкой кепке, а вы два взрослых, матерых воина с длинным списком побед и подвигов? Ни черта подобного. Здесь я взрослый, а вы заигравшиеся детишки с опасными цацками в неумелых ручонках. Я не могу вам помочь, я даже убедить вас ни в чем не могу, но я вас не оставлю умирать в одиночестве и ненависти.

– Ах, увольте, – проворчал Карранг. – Для представителя высокоразвитой галактической культуры слишком много легковесного пафоса.

Он заранее вымучил на лице саркастическую гримасу, ожидая услышать реплику паучихи. Но время шло, а реплика не последовала.

– Послушайте, плебей Жарков, – сказал граф, стараясь не выказывать беспокойства. – Что там с квэррагской стервой? Если она издохла, я желал бы как-нибудь отпраздновать это событие.

– Не готова никого порадовать, – отозвалась Плагупта сквозь зубы. – Похоже, у меня выдохлась анестезия. Видать, на базе ополовинили ресурс или подсунули просроченные анестетики.

– Все как мы любим, – буркнул граф.

– Мне больно, – объявила паучиха. – Адская боль. Простая констатация факта… Обещаю не орать и не сучить лапками, но порой могу быть неадекватна. Прошу отнестись с пониманием.

– Ерунда, – неожиданно великодушно промолвил Карранг. – Мы все знаем, что такое адская боль. Коли протянете до утра, я вступлю в ваш клуб. Я тоже на анестетиках, и они тоже дерьмовые, как и у вас.

– Не удивлюсь, если ваши каптенармусы толкают нам списанные медикаменты, – сказала Плагупта.

– И наоборот, – кивнул граф.

– И наоборот, – легко согласилась паучиха.

Ей действительно было плохо и с каждым часом становилось хуже. Иногда паучиха теряла самоконтроль и мотала головой в сбившемся шлеме, хрипло вздыхая. Когда сознание возвращалось, бормотала извинения, вяло пыталась дерзить, но в голосе не звучало прежнего металла, и дерзости эти сильно смахивали на дамские капризы. Видя жалкое положение неприятеля, граф проворчал: «Мало чести…», утратил интерес к перебранкам, отвернулся и лежал молча, уставившись в серое небо. Над рекой сгущались сумерки, ветерок развеял омерзительную военную гарь, а взамен принес прохладу и сырость.

Жарков сообразил натаскать на поляну сухого дерева. Для розжига употребил тлевшие останки графской черепахи. Наведавшись на пост, обзавелся несколькими солидными лоскутами обшивки. Один приготовил себе для ночлега, другим прикрыл сонно заворчавшего графа: «Какого черта вы задумали, плебей? Кажется, я давно не нуждаюсь в пеленках…» Оставшимися лоскутами кое-как обмотал раздробленные ноги беспамятной паучихи, закутал ей плечи и соорудил подобие жесткой подушки. Костер горел неохотно, едва разгоняя тьму, тепла от него было немного. Мысленно прокрутив в голове варианты задачи про козу, волка и лодку, Жарков решил пренебречь логическими построениями и действовать решительно. Поставлена была ксенологическая задача: уберечь от холода двух заклятых врагов на ограниченном пространстве. Вроде бы ничего сложного. Степеней свободы у надзираемых объектов с гулькин нос. Зато навалом взаимной ненависти. Кто знает, какие фантазии взбредут в их воспаленные мозги, если единственный здравомыслящий участник хеппенинга вдруг задрыхнет?

Ночь предстояла нескучная.

Для начала Жарков переместил поближе к огню тушу графа. Действенного сопротивления тот оказать не мог, отделывался длинными фразами на непонятном языке, и Жарков не сразу смекнул, что в очередной раз упускает уникальную возможность получить урок черного солдатского сквернословия на абхугском.

С паучихой обстояло сложнее. Едва только Жарков стронул с места волокушу, как Плагупта очнулась, взвыла от боли и уже не умолкала.

Граф, приподнявшись на локте, подавал советы один другого безобразнее:

– Да заткните же ее наконец, задушите, в костер суньте или башку разбейте, вокруг столько камней… Где ваш хваленый гуманизм, плебей Жарков? Прекратите мучения, и дело с концом… Ну, хотите, я за вас все сделаю, ничтожный слабак?

– Кажется, я сейчас одного высокородного говнюка запихну в костер! – рявкнул Жарков.

– Ну и глупо, – сказал Карранг. – Все едино она не жилец.

Граф был сволочь, но он был прав.

В облике Плагупты от женщины было немного, но выла она женским голосом.

Жарков понял, что к утру сойдет с ума или его сердце разорвется.

А тут еще эта сволочь граф…

– Граф, вы редкая сволочь. Знаете об этом?

– Так себе открытие. Ангелы не выживают на войне.

– Если не можете помочь, хотя бы не мешайте.

– Вы же помните, личное оружие я оставил в «Ратоборце». Следовательно, на эффективную помощь не рассчитывайте. И не питайте иллюзий, что, окажись я на ее месте, она сожалела бы о чем-то ином.

– Может, вы правы. Это ничего не меняет: вы сволочь.

– А вы слюнтяй. Кстати, что вы задумали?

Жарков и сам толком не был уверен. Он мог остановить кровотечение, вправить вывих, зарастить поверхностную рану, отключить болевые ощущения… у человека. Его этому учили, и он не раз применял свои навыки на практике, в полевых условиях.

Применительно к инопланетянам существовало универсальное правило: «Не суйся!» Ты не специалист по ксенофизиологии, ты ни черта не понимаешь в законах, по каким функционирует чужой организм, и ты сделаешь только хуже. Поэтому не бери греха на душу, отойди.

Но этот инопланетянин кричал от боли. Уродливый, злобный, при всем этом пугающе похожий на женщину.

Грубая ошибка начинающего ксенолога: видеть в чужаке человека…

Жарков несильно ударил паучиху по щеке. Затем лишь, дабы раздвинуть пелену беспамятства, на короткое время привлечь внимание.

– Эй, – позвал он.

Плагупта приоткрыла глаза, всхлипнула и выдавила сведенными губами:

– Катитесь в ад.

– Сейчас я… заберу вашу боль. Может быть. Если получится. Я попытаюсь. Никогда не делал этого с квэррагами… Но вы утратите контроль над телом. От головы и ниже. Это временный эффект. Ваши увечья не заживут, ничего не изменится. И вы умрете, если нас не спасут. Хотя нас наверняка ищут… Вы согласны?

– Делайте что-нибудь, – прошипела паучиха. – Или просто добейте.

Жарков тяжко вздохнул. Опустил левую ладонь Плагупте на лицо. Пальцами правой руки попытался ощутить сквозь грубую ткань комбинезона чужие нервные токи. Это удалось подозрительно легко. Известно, что у квэррагских организмов бешеная энергетика. У абхугских не менее того. Ну еще бы, с их-то врожденной агрессивностью… Токи представлялись Жаркову сияющими цепочками красного цвета, что было непривычно: на инструктаже с людьми все виделось в спокойном сине-зеленом цвете. Разбираться в инопланетной нейронной топологии времени не имелось, и Жарков принялся гасить все подряд, без разбору. Это было неправильно, против науки, зато производило немедленный эффект. Плагупта взвизгнула и замолчала. Разлепила веки, во взгляде появилась мысль.

– Я… в порядке… – пробормотала паучиха. – Мне хорошо… никогда так не бывало…

Она попыталась поднять руку, и ей почти удалось.

– Вата, – сказала она с усмешкой. – Резиновое щупальце… Где-то там была фляга.

Жарков поднес горлышко к ее губам, Плагупта сделала пару глотков и обмякла. Это выглядело так, словно внутри нее сработал выключатель, и неприятно смахивало на внезапную смерть, но дыхание было ровным. Паучиха спала.

Жарков подтащил волокушу к костру и прилег между паучихой и графом, который с неподдельным интересом наблюдал за его действиями.

– Громадный соблазн, – сказал Карранг. – Дождаться, когда вы уснете, навалиться сверху и задушить.

– На меня? – устало поразился Жарков.

– На нее, – усмехнулся граф. – Но… цель не оправдывает средства. К утру она умрет. Вопреки вашим стараниям. – Он бесцеремонно зевнул во всю пасть. – Мы все умрем. Как вы это делаете?

– Что тут сложного, – сказал Жарков неохотно. – При известном усилии я могу видеть энергетическую схему живого организма. Что-то вроде трехмерной карты. И я отключил ту часть схемы, которая передает болевые ощущения. Примерно так.

– То есть дай вам волю, – с интересом сказал граф, – и вы можете убить в одно касание?

– Убить? – рассеянно переспросил Жарков. – Не знаю… возможно. Зачем? Кому придет в голову убивать живое мыслящее существо?

– Например, мне, – удивился Карранг. – Паучихе. Двум миллиардам абхугов и квэррагов. Забыли, в каком мире мы живем?

– Дурацкий ваш мир, – сказал Жарков. – Кривое зеркало. Словно бы и отражает, но всех превращает в уродов.

– Впрочем, эффективность ваших навыков невелика, – заметил граф. – Допустим, убьете одного-двух в пределах досягаемости. – Он снова зевнул. – Иное дело фотонная пушка. Или ракета… Однако же какими еще скрытыми умениями вы наделены, плебей Жарков? Как насчет дыма из ушей?

– Подите к дьяволу в задницу, – беззлобно огрызнулся Жарков.

– Если не проснусь поутру, – сказал граф тусклым голосом, – там меня и ищите.

Жарков дремал. С одной стороны от него лежал обгорелый, будто головешка, абхугский гранд. С другой надсадно и прерывисто дышала изувеченная квэррагская паучиха. Над головой колыхался грязно-серый, со звездными прорехами, небесный шатер. Шуршала ленивыми водами река. Смерть бродила неподалеку, но за добычей не спешила.

Жаркову снился калейдоскоп.

Не детская игрушка с цветными стеклами, а обширное пространство со сменяющимися при малейшем вздохе, при слабом движении, при попытке повлиять на положение вещей объемными красочными картинами. Он не успевал до конца погрузиться в одну, как на смену ей заступала другая, нависала третья, а сбоку теснила четвертая. Выстроить сколько-нибудь разумную цепь причин и следствий было невозможно, все же сон есть сон. Однако даже во сне эта неспособность охватить картину целиком раздражала и болезненной занозой торчала в мозгу. Сверкающие башни какого-то земного мегаполиса вонзались в ясно-синее небо, вокруг них пчелиным роем кружили летающие машины. Без перехода действие перемещалось в сумрак трансконтинентального туннеля, в кабине почему-то было битком народу, все сидели неподвижно, как манекены, уставясь пустыми глазами на серую ленту автострады. Аккуратно подстриженный газон перед воротами старинного особняка украшен был вымпелами и лентами, из дома выходили люди в праздничных костюмах, все они были Жаркову знакомы, все радушно его приветствовали, и при этом он не мог вспомнить ни единого имени. Стоило ему ответить на пожатие женской руки в тонкой кисейной перчатке, как мир сделался черным и бездонным, звездные поля простирались в бесконечность, снизу вверх и наискось восходил подсвеченный далеким светилом красно-черно-синий пузырь безымянной газовой планеты, и падение приобретало угрожающие темпы. В замкнутом пространстве между сходившихся высоко над головой бронированных стен установлен был круглый стол, в воздухе парили призрачные экраны, рассыпаны в беспорядке архаичные бумажные карты, валялись початые емкости с прохладительным, люди стояли перед этим хаосом с напряженными застывшими лицами, судя по выражениям которых ничего хорошего не происходило и в обозримом будущем не ожидалось. Жарков находился среди этих людей и в то же время наблюдал за ними с некоторой высоты, как за театральным действом, когда наступила кульминация и вот-вот будет произнесена ключевая фраза, которая принесет понимание всех уже случившихся картин и актов и заложит основу для последующих, и станет по меньшей мере понятно, с чем приходится иметь дело, с трагедией или драмой, а то и – не дай, не приведи – с фарсом…

Что-то постучало в сон извне, и калейдоскоп рассыпался утратившими вмиг всякую живую яркость стекляшками, а в образовавшуюся на его месте расселину восприятия вошел зверь.

Он явился из чащи на свет костра и замер, медлительно поводя уродливой башкой, словно стараясь прояснить ситуацию с меню на ужин. Неаккуратно, как бы даже избыточно лохматый, массивный и в то же время ощутимо проворный, размером и статью он был сопоставим, однако же, с крупным комодосским вараном, но более никакого сходства ни с одним земным созданием в нем не наблюдалось. Предполагалось, что вся опасная фауна давно покинула театр военных действий, благо до центральных лесных массивов континента бои пока не докатились. Очевидно, это было поспешное суждение.

Первым очнулся граф.

– Плебей! – завопил он. – Уносите ноги, несчастный дурак, нам все равно конец! Это гвиеддеш, он жрет все, что видит!..

– Бегите, Жарков! – подхватила Плагупта. – Поднимайте задницу и дуйте к своим! Это чертов гвийхот, падальщик, а мы и есть падаль!..

– Оружие! – стонал Карранг. – Самое паршивое… хотя бы застрелиться… Как я мог?!

Жарков уже был на ногах. Он выдернул из огня тлеющую ветку, очертил в холодном воздухе знак бесконечности. Пламя занялось.

– Пшел прочь! – рявкнул Жарков, выставив ветку перед собой. – Кому говорят, скотина?!

– Да ему похрен на огонь! – истерически захохотала паучиха. – Броня в кулак толщиной…

В подтверждение этих слов зверь опустил башку и молча ступил в костер. Взорвавшийся сноп искр на короткий миг превратил картину происходящего в линогравюру. Жарков успел разглядеть в деталях отверстую пасть с ровной пилообразной улыбкой, несолидный пятачок носа, глубокие борозды вдоль мохнатого рыла… пустые глазницы.

Зверь был слеп. Верхняя часть башки превратилась в кору из спекшейся брони и шерсти. Зверь был ранен, выжил, но утратил способность ориентироваться в пространстве. Вместо того чтобы отступить в глубину леса, он вышел на запах еды.

Костер и вправду его не беспокоил. Сказать по правде, зверь его попросту растоптал.

– Плебей, дурень!..

– Глупый мальчишка!..

Жарков отбросил бесполезную ветку. Вскинул руки над головой, стремительно и плавно опустил их по широкой дуге и свел перед собой ладонями наружу.

«Здесь ад. Здесь бездна. Пустота и страх».

Зверь остановился с поднятой лапой, на которой зловонно тлела шерсть.

«Нет добычи. Нет жизни. Нет ничего, кроме смерти».

Зверь попятился. Он был в растерянности. Чутье сулило ему заманчивые удовольствия, рефлексы бунтовали. Неуклюже развернувшись, зверь галопом ускакал в чащу.

Жарков уронил руки и осел на колени. Он был пуст, как пивная бутылка посреди доброго застолья.

Позади него шумно выдохнула и выругалась паучиха.

– Да вы полны сюрпризов, Жарков, – с восхищенной иронией заметил граф.

– Я ходячий цирк, – устало проронил тот. – Но дыма из ушей не ждите. И вот что… Сейчас я, кажется, вырублюсь. Поклянитесь, что не сцепитесь до утра. Нынче у меня нет здоровья вас растаскивать.

Плагупта выразительно откашлялась. Карранг же закряхтел в криводушном смущении.

Жарков обернулся.

– Господи, дай мне сил, – выдохнул он.

Карранг о’Каррапт, третий сын патриарха Дома-над-Стремниной, граф Империи Абхуг, пребывал в нелепой полулежачей позе, которая, однако же, позволяла ему прикрыть своим телом лишенную подвижности Плагупту Плелуммоклет Ракрирквири, капитана броневого ударного кулака Республики Квэрраг. При этом правая рука графа была намертво сжата грязной перчаткой паучихи.

– Голубки хреновы, – вымолвил Жарков и канул во тьму.

Из черного забытья его вызволили трескучий говорок паучихи и задушенное ржание графа. Уже одно то, что он слышал обоих, не могло не радовать. Спонтанное единение не прошло бесследно, и к утру никто никого не убил.

Жарков приоткрыл глаза и осторожно оценил диспозицию.

Костер, которому перепало от ночного визитера, с рассветом погас окончательно. Заклятые враги все же сочли за благо разделиться от греха подальше. Плагупта продолжала валяться бревно бревном на своей волокуше справа от Жаркова и пялилась в небо, Карранг переместился по левую руку и полулежал в застольной позе римского патриция.

И эти засранцы вполголоса, чтобы не побеспокоить спящего, травили армейские байки.

– …Звали ее, помнится, Кальпатема, – балаболила паучиха. – Родом она была из луговых плурсургов, пастушка, и на континентальном квэррагском говорила тягуче, с таким акцентом, будто рот был набит несвежим сеном. Но силы в ней было столько, что хватило бы на пятерых мужиков. Хорошо, что обидных слов она не понимала вовсе или делала вид, что не понимала. Плурсурги медленно заводятся, зато потом хрен остановишь… Но одному унтеру из штабной роты все же как-то удалось довести бедняжку Кальпатему до нужного градуса. Мы после дознавались, что и как, потому что это же нужно уметь!.. Что она сделала? Сгребла его, точно куклу, нахлобучила защитный шлем и с размаху пробила его башкой потолочные перекрытия. Надо вам знать, что перекрытия эти снабжены элементарным интеллектом защитного свойства…

– У нас так же, – ввернул граф.

– …они среагировали на пробоину и запустили регенерацию. В результате чего унтер остался висеть посреди кают-компании на манер люстры самого гадского вида, и единственное, что он мог, это дрыгать конечностями и непристойно выражаться. Я была в ту пору кадетом нежнейшего возраста и сильно обогатила свой лексикон. Причем унтер изрыгал хулу не в адрес обидчицы, которая уже успокоилась, забилась в дальний угол, хлебала похлебку и всячески прикидывалась деталью интерьера. Он горевал и сетовал на посрамление статуса, должности, петлиц, почетных лент, мундира, чем совершенно укрепил в глазах свидетелей свою репутацию неслыханного долбогреба…

– Занятно, – сказал граф, проржавшись. – Нечто подобное имело место в расположении Шестого Панцирного Трех Огнегривых Штандартов Батальона, к коему я имею честь быть приписан…

– И шуточки у вас дурацкие, – проворчал Жарков, садясь.

Он чувствовал себя побитым. От ночлега на голой земле всегда мало радости. Ныла поясница, под которой обнаружился сбившийся в комок лоскут обшивки. Зудели кончики пальцев, что было вызвано вчерашним излишком разнополярной психодинамики. В голове от недосыпа гулял нехороший туман. Хотелось есть, пить и принять душ.

– Жарков, – без эмоций констатировала Плагупта, что вполне могло сойти за пожелание доброго утра. – Мы все еще живы.

– Жаль вас разочаровывать, – добавил Карранг. – Что вы намерены предпринять по этому поводу?

– Пойду утоплюсь, – буркнул Жарков.

Он пришел к реке, разогнал ладонями тину и мусор и кое-как умылся. Побродил по окрестностям в поисках съедобных плодов, не нашел ничего существеннее кучи звериного навоза и вернулся к кострищу.

– У кого-нибудь имеются особые желания? – спросил он.

– Всенепременно, – заявил граф. – Но они вам не понравятся.

– Как вы себя чувствуете, сударь?

– Отвратительно. Анестезия почти не действует. Мне кажется, будто я кусок убоины и меня поджаривают на вертеле. Тщательно и равномерно. Дикая боль, но я к ней привык, и если она вдруг исчезнет, начну орать, как… как девчонка.

– Что касается меня, – сказала Плагупта, – то я ощущаю себя мешком дерьма, к которому в насмешку приделали руки и голову. Мешку трудно дышать, но он не жалуется.

– Нормально, – сказал Жарков. – Прогуляюсь по лесу, нет ли там чего съестного. А вы никуда не уходите.

– Послушайте доброго совета, инспектор, – убеждающе сказал граф. – Вы много для нас сделали. Сделайте что-нибудь и для себя.

– Помощи не будет, Жарков, – сказала паучиха. – Мы и без того пережили свой век. Ступайте к своим, а мы тут с графом… Позвольте нам сыграть с судьбой в кости.

– Не позволю, – сказал Жарков довольно резко.

– Да что с вами не так, плебей? – нахмурился граф.

– Вы двое надоели мне нескончаемым нытьем до зеленых чертей, – заговорил Жарков, понемногу заводясь. – Вначале разрушили мой пост, а теперь пытаетесь разрушить мою душу. Я ксенолог, мне полагается относиться к партнерам по контакту спокойно, сдержанно и беспристрастно. Но вас я ненавижу. Вы больны войной, она сидит в ваших башках и печенках, течет в ваших жилах, вам нечего вспомнить, кроме солдатни в казармах, вы ни о чем не способны говорить, кроме войны, у вас никогда ничего не было, кроме войны, и ничего не ждет впереди, кроме смерти. Но я не оставлю вас подыхать. Если вы и утратили надежду, то я – нет.

– Старая песенка, – пренебрежительно заметила Плагупта. – Спойте что-нибудь новое и валите отсюда.

– Не дождетесь. Старший брат не бросит младших.

– Плебей, опять за свое, – скучающим голосом промолвил Карранг. – Мы к вам в родню не набивались.

– Да мы всегда ею были! – рявкнул Жарков. – Может быть, мы одной крови!

«И впрямь, куда это меня понесло?» – подумал он.

– Звучит заманчиво, – сказала паучиха мечтательно. – Галактическая цивилизация и горстка чумазых дикарей… Я имею в виду абхугов, квэрраги не в пример чистоплотнее. Нет, невозможно.

– А то, что у меня и у вас на руках по пять пальцев? – спросил Жарков. – Два глаза, два уха, сердце с левой стороны?

– Не так чтобы с левой, – неуверенно возразила Плагупта.

– Два предсердия, два желудочка, – не уступал Жарков. – Пульс в состоянии покоя шестьдесят пять ударов в минуту.

– А восемьдесят пять не хотите?! – вскричал граф.

– Ваша минута, – с наслаждением промолвил Жарков, – примерно на треть дольше нашей.

– Вздор, – сказал Карранг. – Не понимаю, чего вы вознамерились добиться своим враньем, плебей, но…

«Мне конец», – подумал Жарков.

– От союза абхуга и человека рождаются дети, – объявил он. – Вполне здоровые и благополучные. Мы генетически совместимы. Кстати, квэррагов тоже касается.

– Вздор, – повторил граф уже совершенно раздраженно. – Случись такое, я бы знал.

– Вас это когда-нибудь интересовало?! – Карранг неопределенно дернул плечом, и Жарков вдохновенно продолжил: – Вы сами говорили, что в сумерках мы неотличимы. Я скажу больше: мы и при свете дня схожи. У вашей расы… хорошо, двух рас… дисперсия внешних признаков невелика. Вы глядите на меня и видите чужака. Ну да, я не такой, как вы. Зато вы такие, как мы. На Пиренейском полуострове вас бы приняли за своих.

– Мы разделены десятками световых лет, – упорствовала Плагупта. – И наша эволюционная теория не содержит лакун.

– Тысяча веков эволюции, – сказал Жарков менторским тоном, – и лишь одна большая раса. Два миллиарда смуглых, брахиморфных экстравертов. Вне зависимости от климата и условий обитания. Да вы еще даже не начали толком мутировать!

– Вы заметили, капитан, как наш добрый инспектор юлит? – сказал не без злорадства граф. – Он уходит от ответа на вопрос, как вышло, что целый островок генофонда вдруг откололся от материка и уплыл за тридевять парсеков.

– Не так просто объяснить, – уверенно заявил Жарков. – Лучше нарисовать.

Он сделал вид, что ищет палку, подходящую для черчения на земле. Хотя на самом деле выгадывал время, чтобы придумать сколько-нибудь правдоподобное объяснение факту, который объяснений не имел вовсе.

– Ничего, – безжалостно промолвил граф. – Попытайтесь словами.

Жарков поглядел на палку в руке, как бы не понимая, что она тут делает. И переломил пополам.

– Нормально, – сказал он. – Словами так словами.

Набрал полную грудь воздуха и поведал про архивные документы из засекреченных до поры информационных хранилищ. Про генетические модели, поставившие всех, кто был причастен, в когнитивный тупик. Про археологические находки в приполярных областях этого мира. Сыпал датами и именами, которые принадлежали реальным специалистам, ни сном не духом не ведавшим, куда их нечувствительно вовлекли. Построил немудрящую теорию заговора, в какую также против воли вляпалось высшее руководство конфликтующих сторон. Напомнил древние абхугско-квэррагские эпосы, в коих рельефно проступали мотивы из «Старшей Эдды»…

Паучиха вдруг выругалась и зажмурила единственный здоровый глаз.

– Если это правда, – сказала она перехваченным голосом. – Если они старшие, а мы стадо молодых дураков с шилами в задницах… Такое родство почетно для любого! Галактические перспективы!.. Проклятье, что же мы творим столько лет? В чем причина? Какую игрушку мы не поделили?

– Сарианхарнейя, – сообщил граф чуть более уверенно, чем требовалось. – Ялпионхский инцидент.

– Опять-таки крепость Аннирнеах, – ядовито добавила Плагупта. – Наш фальшак против вашего.

– Должно существовать что-то глубинное, – нервно сказал Карранг. – Подспудное. Мы же всегда воевали. Вся документированная история – сплошная летопись войны. Я как-то и не задумывался… А вы, капитан?

Плагупта не отвечала. Лежала молча, с закрытыми глазами, дышала часто и прерывисто.

– Воды! – заорал Карранг. Жарков метнулся было к реке. – Мою фляжку, бестолочь!

Жарков выхватил у него фляжку, содрал с горла крышку и поднес к оскаленному рту паучихи. Вода проливалась и стекала по подбородку, оставляя светлые дорожки на чумазом лице.

«Что, так все и закончится?» – подумал Жарков. Он приложил ладонь к неподвижной груди Плагупты и увидел, как лопались и необратимо гасли красные цепочки нервных токов. «Стойте, – в отчаянии приказал он цепочкам. – Не смейте. Не сдавайтесь!»

На сей раз ему ничто не подчинилось.

– Руку! – вдруг закричала Плагупта. – Ради всего святого, дайте кто-нибудь руку, я ничего не вижу!..

Жарков ослеп от внезапной красной вспышки перед внутренним взором и потому замешкался. Граф его опередил. Плагупта стиснула его ладонь, как утопающий хватается за соломинку.

– Теперь хорошо, – сказала она ясным голосом и умерла.

Они сидели над мертвой паучихой, которая улыбалась черными искусанными губами, закрыв заплывший глаз, а другой устремив в небытие.

– Наконец-то, – сказал Карранг. – Я уж и не надеялся, что она… – Он спокойно перехватил свирепый взгляд Жаркова. – Женщине не пристало так долго страдать. Такой у нас, абхугов, предрассудок.

– Нормально, – сказал Жарков очень тихо.

– Если бы нас вдруг вытащили, – промолвил граф. – Ваши, разумеется… Я даже рад, что мне не придется убивать ее снова. Паучиха была хорошим противником. Как она меня прихватила на берегу… Думаете, мы встретимся у престола небес?

– Только не начинайте беседу с оскорблений, – кисло улыбнулся Жарков. – Вы же записное хамло.

– Меня всегда поражало, – сказал Карранг с непонятной интонацией. – Мертвые абхуги и квэрраги неразличимы. Мертвых людей видеть не доводилось… пока. Что я несу?! – изумился он. – Не доведется уже… и не надо. Неужели вы правы, плебей, и мы одна раса?

Граф и сам выглядел не лучшим образом. Лицо его, обросшее тугой щетиной, напоминало черно-белую маску. Дыхание вырывалось из разбитой груди, как воздух из дырявого меха.

– Слушайте, как вас… Жарков, – проговорил Карранг, скорчив гримасу, которая в иных обстоятельствах сошла бы за надменную усмешку. – Эта история про генезис… Ведь вы все выдумали? Скажите честно, я не хочу умереть полным идиотом. Если это правда… почему вы так долго молчали? Почему вы всех нас выставили полными идиотами?

– Потому что вам нравится быть идиотами, – сказал Жарков досадливо. – Потому что вы ровно малые дети, готовы свалить свою вину на что угодно, лишь бы чувствовать себя правыми. Мы здесь ни при чем. Мы просто прилетели из Галактики, чтобы не позволить вам поубивать друг дружку.

Жарков вдруг понял, что его никто не слышит. Он говорил сам с собой, с рекой, с лесом, с небесами, которым было все равно.

Он стоял над Плагуптой и о’Карраптом, глядя на них, но не видя, испытывая полную опустошенность. Словно бы и он умер вместе с ними.

Затем начал действовать, ни о чем не думая, как автомат, запрограммированный на выполнение бессмысленных операций. Уложил тела на волокушу, пристроил потеснее, повернул головы так, чтобы глаза в глаза. Лица после смерти переменились, черты разгладились, гримасы ненависти и боли ушли, уступив место покою. Дотащил до берега реки и столкнул в воду. Сейчас ему почему-то казалось, что так будет правильно. Почему правильно, объяснить он бы не смог. Течение подхватило погребальный плот и легко вынесло на середину. Жарков отвернулся, не желая знать, что там будет дальше. Он был свободен и мог возвращаться к своим.

Память подсказывала ему верный путь. Он то шел, то переходил на бег, изредка останавливаясь отдохнуть. Его окружал лес чужого мира. Больной, запуганный, отравленный дымом войны, израненный ракетными ударами, испятнанный ожогами фотонных атак, но по-прежнему живой. В капустных кронах возились руконогие зверушки в короткой шерсти под цвет листвы. Треща жесткими крыльями, кто-то перелетал с дерева на дерево, не то мелкая птица, не то крупное насекомое. Уродливый нарост на стволе вдруг оживал, приподнимался на крохотных лапках, поводил треугольной головкой и стремглав уносился прочь. Шуршала сухая трава, под ней, как под старым одеялом, укрывалась от стороннего взгляда своя жизнь. Где-то вдали громыхало, небеса озарялись инфернальными сполохами, война не прерывалась, но, подобно грозовому фронту, отползла куда-то далеко, позволив этим местам передышку. Очень удачно Жарков наткнулся на «живую шпалеру», переплетенные в сплошное зеленое полотно стебли пурпурных лиан, захватившие в свой плен сразу несколько стволов. Шпалера уже отцвела и теперь бурно плодоносила. Перезрелые плоды, похожие на черные античные амфоры, частью опали и валялись у подножия шпалеры, частью свисали на манер причудливых украшений. Здесь Жарков остановился надолго, потому что внутри амфор скрывалась пропитанная влагой нежная зеленоватая мякоть изумительного вкуса. Вдобавок содержимое поднятых с земли плодов начало бродить, сообщая мякоти отчетливый винный привкус. Абсолютно ни о чем не думая, Жарков плотно, с запасом, набил желудок и впервые за время с момента славной гибели наблюдательного поста почувствовал себя сытым. Он утратил всякое представление о времени и расстоянии. В чем он был отчасти уверен, так это в избранном направлении. Чего ему вовсе не хотелось, так это пережить в лесу еще одну ночь.

Жарков двигался не таясь, умышленно производя как можно больше шума. Поэтому ближе к вечеру его обнаружили и обстреляли. Не прицельно, совершенно для порядка. Не зная, чье неравнодушное внимание он привлек, Жарков заорал во всю глотку на земном интерлинге:

– Галактические силы разъединения!..

Кусты расступились, на свободное от растительности пространство вышли трое в боевой мимикрирующей экипировке, в шлемах с опущенными забралами.

– Инспектор, – сказал на абхугском тот, что шел первым. – Вы ранены? Хотите пить? Нужна помощь?

– Да, – выдохнул Жарков, согнувшись пополам и для верности уперевшись ладонями в колени. – Доставьте меня на базу ГСР.

Абхугские рейнджеры стали кружком, почти касаясь шлемами, и что-то между собой обсудили. Затем все трое слаженно откинули забрала. Первый обратился к Жаркову на интерлинге:

– Империя будет рада подтвердить приверженность миру и оказать содействие нашим галактическим друзьям. У нас есть краулер-бронеящер, внутри тесновато, но мы найдем способ потесниться. Как к вам обращаться, инспектор?

– Жарков, – сказал тот. – Просто Жарков.

В кабине краулера и впрямь было не повернуться, разило горелым металлом и органическим топливом. Водитель сидел в кресле, повернувшись спиной, остальные разместились на полу, толкаясь плечами и коленями. Откуда-то возникла баклага с пивом, сама собой всплыла вяленая рыба, но разговор не клеился. Из чего Жарков сделал вывод, что в последних боях удача от Империи отвернулась.

– Граф Карранг о’Каррапт, – сказал он. – Кому-нибудь знакомо это имя?

– Впервые слышу, – откликнулся один из рейнджеров. – Кто он? Что с ним не так?

– Пилот такого же механизма, как и ваш. Он погиб.

– А, – равнодушно сказал другой рейнджер. – Обычное дело на войне. Графы, знаете ли, тоже смертны.

У него было длинное, худое лицо, темная кожа в мелких оспинках казалась пропитанной липким дымом. Рыжая щетина на голове и скулах перемежалась седыми островками. Большой острый нос придавал облику нечто птичье. Все рейнджеры поразительно напоминали стаю больших усталых птиц. В их компании Жарков, как никогда, выглядел белой вороной во всех смыслах.

Они необыкновенно похожи на людей. На городских улицах Земли можно столкнуться с такими, как они, лицом к лицу и спокойно разминуться. Это лишь оболочка. Внутри они другие. Они думают иначе, у них иные ценности, иная этика. И слишком много ненависти, целый океан.

Возможно, уже завтра кто-то из этих рейнджеров будет мертв. Имя его ничего не скажет тем, кто придет вместо него убивать дальше. Во имя фальшивых ценностей.

Они хотя бы помнят, с чего все началось?..

На базе Жаркова встретили, словно ничего не случилось. Знакомые равнодушно приветствовали, малознакомые отделывались кивками, остальные проходили мимо, уставившись запавшими глазами в пустоту.

– Виталий, – рассеянно сказал начальник базы командор Миллер. – Что ты тут делаешь?

– Где же мне быть? – злобно осведомился Жарков. – Мой наблюдательный пост разнесли вдребезги ракетами и пушками.

– Вот как, – сдержанно удивился Миллер и повернулся к громадной карте во всю стену. Карта полыхала красными лишаями огневых контактов, сквозь какие с трудом пробивались зеленые огоньки постов ГСР. – Но твой браслет подает сигнал.

– Подает. Только я здесь, а браслет валяется внутри горы спекшегося хлама.

– Кажется, тебе наказали никогда его не снимать, – нахмурился Миллер.

– Верно, – ощетинился Жарков. – А еще мне обещали каждые сутки мониторить состояние пункта визуально. Я проторчал без поддержки почти двое суток на берегу реки в обществе парочки умирающих бронеходчиков, которые перегрызли бы один другому глотку, кабы могли двигаться.

Миллер глядел на него стеклянными глазами, не выказав ни понимания, ни сочувствия. Потом заговорил:

– Группа квэррагских армий «Справедливая сила» пересекла реку Ихнонф в районе Аспидовых Столбов, разметала войска абхугского Речного фронта и движется к промышленным районам Центра. Все наши мониторы сосредоточены в зоне военных действий, чтобы не допустить геноцида мирного населения. И если повезет – тормознуть наступление. Пока к нам еще прислушиваются, хотя были инциденты с якобы неумышленным предупредительным обстрелом. Если бы ты не простебал свой браслет, тебя бы непременно эвакуировали. А так… Без обид, но было не до тебя. Кстати, кто расстрелял твой пост, абхуги или квэрраги?

– Похоже, и те, и эти, – сказал Жарков, отводя взгляд.

– После разберемся, – вздохнул Миллер. – Когда… и если… утихнет вся буча. Приводи себя в порядок, ты нам будешь нужен.

– Я знаю, как остановить конфликт, – произнес Жарков.

Начальник базы его не слушал, поэтому пришлось повторить громче и дерзким голосом.

– Что, прямо сейчас? – без энтузиазма спросил Миллер.

– Нет. Постепенно, в разумной перспективе.

– Ступай, поговори со своими… с ксенологами.

Жарков кивнул и двинулся к выходу. Что ж, начальник прав, ксенологи его выслушают. Они готовы выслушать самого сатану, предложи тот нечто конструктивное, и даже впарят ему парочку своих душ, если потребуется плата.

– Черт бы тебя побрал, Вит, – сердито сказал Миллер. – У тебя есть минута, употреби ее с пользой.

– Хорошо, – сказал Жарков. – Там, на берегу, я солгал бронеходчикам, что мы и они – одна раса. Что мы старшая ветвь и не можем равнодушно наблюдать, как младшие братья истребляют друг дружку. Я лгал, что существуют научные исследования, генетические экспертизы, исторические свидетельства, которые известны узкому кругу посвященных. Что военное руководство об этом знает, но не желает прекращать войну, потому что война спишет любые экономические просчеты. Я там насочинял всякого…

– И что? – выжидательно спросил Миллер.

– Они поверили. Они хотели верить во что-нибудь подобное. Мне показалось, им до чертиков надоела бойня и ужасно не хотелось умирать. Они все равно умерли. Держась за руки.

– Держась за руки. – Миллер усмехнулся. – Абхуг и квэрраг. Должно быть, ты лгал с большим искусством. Думаешь, до тебя не пытались найти хоть что-то общее, способное их примирить? Думаешь, ты первый и самый умный?

– Они искренне не понимали, зачем мы лезем в их дела, в их войну, – сказал Жарков с отчаянием. – Они не понимали, в чем наш интерес. Я им объяснил.

– Ксенологи тебя на смех поднимут, – убежденно сказал Миллер. – Ты же знаешь базовый принцип: не лгать, ложь недопустима, потому что рано или поздно вскрывается и все портит.

– Значит, придется лгать умело. Убедительно, изощренно. И не сдавать правде ни единой пяди.

– Ложь заразительна. Только начни, потом не уймешься. И не только в этом чертовом мире, далее – везде и без остановок.

– Человека от зверя отличает способность лгать, – упрямо сказал Жарков. – Неприятно, но факт.

– Философ… Заметь: сейчас я верю тебе на слово про сомкнутые руки. Что, если ты на мне репетируешь?

– Они сказали: быть вашей родней почетно. Понимаете? Человечество стало ослепительной целью. Для них честь быть с нами, но для нас – громадная ответственность, больше той, что мы здесь себе позволяем. И тогда так: попытаться использовать редкий шанс, пускай иллюзорный, один на миллион. Или нам с нашими принципами и впрямь следует убраться отсюда. Будь что будет, но без нас. Гори все огнем. А мы станем холить и лелеять свои принципы у себя дома.

– Мы не можем так поступить, Вит. Еще один базовый принцип: не проходить мимо беды. Все же поговори с ксенологами. Если они выслушают твою ересь и примут консолидированное решение, что ж… Мы всего лишь исполнители, наше дело – тактика, ваше – стратегия.

«Да, стратегия, – думал Жарков, направляясь в научный сектор базы. – Я должен быть убедителен. По крайней мере меня выслушают. И ошибается Миллер, смеяться никто не станет. Здесь есть люди умнее меня, и у них будут веские аргументы «против». Но никому еще не удавалось заставить абхуга и квэррага взяться за руки. Только мне, Виталию Жаркову, полевому ксенологу третьего класса. Это сильный аргумент «за». Ложь, не ложь… Главное – остановить войну, эту громадную, тупую, свирепую, жадную до крови машину с чудовищной инерцией. Скажете, такая цель не оправдает любые средства? Да вы ни черта не понимаете. Вы не видели войны. Придется фальсифицировать историю, подделывать базы знаний, искажать генетические карты, внедрять резидентуру, сочинять подложные документы, создавать группы влияния, липовые культы и религии, в конечном итоге самим всей душой поверить в собственную ложь, чтобы она стала правдой.

Заменить эту реальность на новую.

И тогда, быть может, наступит мир.

2020

Александр Громов

Держать стену

Ни шевельнуться. Ни сощуриться от лучей полуденного солнца, ни поежиться от зимней мороси. Он давно уже стал деталью ландшафта и не сожалел о том. Полный покой – но только внешне.

Внутри же шла работа более однообразная, чем рытье ямы, более монотонная, чем верчение жернова. Она отнимала все силы. Застывшая в неподвижности фигура напоминала статую, облаченную в ветшающую одежду, и лишь запасшийся колоссальным терпением наблюдатель мог бы отметить, что «статуя» изредка позволяет себе моргнуть. Правда, наблюдатели, даже не столь терпеливые, появлялись редко. Кому охота карабкаться так высоко?

Он знал, что своей неподвижностью спасает людей, живущих в долине, и они тоже знали это. Ну и что? Колониальная администрация получила свое, люди тоже получили желаемое за свои деньги, а дополнительной благодарности не требуется. Реальность такова, какова она есть, то есть груба, примитивна и по-своему логична. Иного не дано, и нет смысла в бесплодных мечтаниях.

* * *

– Климат у нас, значит, муссонный, так он по науке называется, – объяснял на ходу Рамиль, – а потому как бы и русло сухое. Не сезон. Сейчас весь излишек воды уходит из озера как бы через северный проран. Уф-ф! – Вскарабкавшись на валун, он остановился и стал шумно дышать сквозь маску. – Ничего… скоро уже дойдем… Уф-ф… А ты молоток, почти не запыхался… и без маски ходишь… Ну так вот, а когда, значит, приходит муссон, то уровень озера, значит, как бы поднимается. Тут поганее всего, что пик ливней совпадает, значит, с пиком таяния ледников выше в горах… ледники-то видел? Что в проране тогда делается – ух, жуть! Ну, еще увидишь, если любопытно… Скалы там крепкие, вода их как бы размоет разве что через миллион лет. Короче, не справляется, значит, проран с водоотводом в пик паводка. Не всякий год, значит, такое бывает, иной раз лет десять как бы ничего, а потом раз – и пошло-поехало… Тогда вода – гляди – как бы начинает переливаться вот тут, через западный, значит, гребень. Русло тут как бы широкое, а ниже еще шире… ну, ты видел. – На секунду он вхолостую зашевелил губами, припоминая мудреные слова, и припомнил: – Пролювиальный конус выноса, так это, значит, по науке называется…

Спутник Рамиля знал, как это называется. Кивнув на ходу, он перебрался на очередной валун как-то боком, ловким крабьим движением, и сейчас же забросил себя на следующий валун. Рамиль посмотрел на него с простодушным любопытством.

– В позапрошлом, значит, году весь поселок занесло грязью по окна, – сказал он, – а три дома на окраине вообще как бы смыло. Четверо погибших. Ничего себе смерть – захлебнуться в жидкой грязи, а? Бр-р, врагу не пожелаешь… Хотя нет, это я вру, врагу-то как раз и пожелаешь…

Спутник вновь не ответил. Какие враги могут быть у колонистов на самой обыкновенной планете, не входящей в реестр особо перспективных, лакомых миров? Скорее всего, никаких, если не считать местную природу да еще администрацию. Но подписывать контракт никто не неволил. Все честно.

Он молчал, а Рамиль, не дождавшись ответной реплики, подумал, что спутник, значит, бережет как бы дыхание. Может, даже хуже: брезгует точить лясы с каким-то там поселенцем, отряженным старостой в проводники. Наверное, так и есть. Ну как же – спец по решению проблем колонистов, столичная штучка! За его услуги уплачена немалая цена, и он эту цену знает. Персона!

Остаток подъема одолели молча. Со скального гребня открылось озеро. Оно лежало внизу, в котловине, большое, круглое и мирное. Несколько быстрых прозрачных речек, скача по камням и пенясь, несли в него талую воду со сверкающих ледников. Спокойная темная гладь отражала остроконечные вершины и цепляющиеся за них облака. Не верилось, что такая красота может внезапно стать страшной угрозой, и если бы не облачко водяной пыли, висящее над тем местом, где угадывался пресловутый северный проран, можно было бы подумать, что туземная природа давно и навсегда отринула мысль о каких бы то ни было бесчинствах. Но облачко все-таки висело.

Рамиль был больше не нужен. Он и с самого начала был не нужен, но его навязал староста. Как еще употребить бестолкового парня, способного, однако, запомнить и доложить? Колонисты себе на уме и подозрительны без всякой причины, как типичные деревенские, живущие на отшибе. Их далекие потомки, возможно, станут другими, но только если Земная Федерация найдет вескую причину вкладывать средства именно в этот передовой форпост, а не в какой-нибудь другой. Однако вряд ли. Теория вероятностей не на стороне колонистов. И Лига, и Уния, и Федерация стремятся расширить свои владения по максимуму, прозорливо ожидая решающего спора о том, какой альянс будет доминировать в Галактике. Все, что пригодно для заселения и освоения, будет заселено и освоено, а дальше – кому как повезет. Богатые ресурсами и выгодно расположенные колонии будут процветать, а доля остальных, коих большинство, – прозябание. Иные богатые колонии со временем скатятся в упадок, а некоторые, напротив, поднимутся из ничтожества до полного благополучия, а то и – чудеса ведь иногда случаются – до сказочного расцвета. Не угадаешь. Известно лишь, что в лотерею выигрывают немногие.

Пока же Земля сбрасывает в колонии демографические излишки, отнюдь не самые качественные. Крестьянская беднота, сомнительные личности из городских низов, польстившиеся на посулы бездельники, искатели удачи, ссыльные правонарушители – всех в кучу и сюда, на фронтир. Несколько поколений шаткой жизни, вечная нехватка того и этого, разгул бандитизма при бессилии администрации, медленная и мучительная выработка жестких правил, неизбежный отстрел двуногих хищников – и потомки люмпенов превращаются в добропорядочных хозяев, мирных туповатых фермеров, ни к чему особо не стремящихся. Ну разве что к тому, чтобы их дома и посевы были чем-то ограждены от скатывающихся на них со склона грязевых лавин…

Чем? Интересный вопрос. Конечно же, решаемый, и момент подготовки к выбору наилучшего решения – самый интересный и волнующий.

Даже для человека.

Дожидаясь, пока его неразговорчивый спутник вдоволь насмотрится на озеро, Рамиль топтался на месте, ковырял в носу, кряхтел невесть зачем. Подобрал камешек, с силой запустил его в озеро и полюбовался разбегающимися кругами. Вздохнул – громко и демонстративно. Покашлял.

– Назад нам как бы не пора ли? – И вместо ответа услышал вопрос:

– В озере есть жизнь?

– Не-а.

– Землетрясения у вас бывают?

– Чего? А, бывают. Редко. Слабые.

– Насколько слабые?

– Ну… посуда как бы звенит. У бабки, значит, Анны в прошлый раз оконное стекло треснуло…

– Стой тут.

И без этих слов Рамиль ни за что не полез бы вниз. Одиноко торча на гребне, он наблюдал, как его спутник спускается к воде по опасному обрыву, ловко и как-то чудно́ перебрасывая себя с уступа на уступ. Вот он достиг воды, вот зачем-то зачерпнул ее горстью и набрал в рот… пополоскал… выплюнул… начал карабкаться обратно.

– Пошли, – только и сказал.

Глина, держащая на склоне большие валуны и камни поменьше, с прошлого сезона дождей сама стала как камень, но все же Рамиль нашел, где поскользнуться. И был тут же подхвачен под мышки и удержан твердой рукой.

– Уф-ф! – выдохнул он, повращав глазами. – Спасибо!

– Благодарности не требуется.

Другой бы давно понял, в чем дело, но Рамиль, не отличающийся сообразительностью, все еще тупил.

– Чего это не требуется? Почему?

– Это моя обязанность.

– А! – прозрел Рамиль, и в его голосе смешались в равных долях любопытство, разочарование и легкий испуг. – Так ты… вы… значит, как бы прораб?

* * *

Время шло, не одаривая почти никакими эмоциями. Зачем они? Что человеческое, то и оставьте людям. Только люди способны бросить дело из-за какой-нибудь странной фантазии, продиктованной чем угодно, кроме разума, и сотворить любую глупость. Ничто – ну почти ничто – человеческое не чуждо и прорабам, но только не отказ от здравого смысла. В эмоциях же только один смысл: они хороши, когда помогают в работе. Если нет, то они не нужны вовсе.

Его не волновали ни жара, ни холод, ни чесотка. Экономя ресурсы, он давно отключил почти все внешние рецепторы. Когда местная летучая многоножка, невесть каким ветром занесенная на эту высоту, цапнула его в шею, он ощутил лишь легкий укол, тогда как любой человек на его месте принялся бы кататься и выть, а уж эмоций получил бы столько, что хватило бы на много лет вперед. Насосавшись не той крови, на какую рассчитывала, многоножка бестолково закружила, затем упала на камни и сдохла в конвульсиях. Тут человека посетило бы злорадство; прораб же лишь прикинул, на сколько минут потеря незначительного количества крови и нейтрализация яда сократят его ресурс, пришел к выводу, что минут на девять, и огорчился. Совсем чуть-чуть, чтобы не уменьшить ресурс еще на несколько секунд.

* * *

Прораб. На одном из древних земных языков это слово, склеенное из двух осколков, означало «производитель работ» – наверное, каких-то особенных работ, иначе не стоило бы изобретать специальный термин. То же слово, если к древнему языку добавить еще более древний, могло означать зависимого человека, который еще не совсем раб, но имеет все шансы стать им впоследствии. Pro-раб. Оба значения были одинаково близки к истине.

Быть человеком и одновременно не быть им – простая задача, если не общаться с людьми. Но с ними-то как раз приходится иметь дело всякому андроиду, созданному не для развлечения, не для удовлетворения чьих-то инстинктов и не как одноразовый продукт военного назначения, обреченный на гибель в соответствии с заданием командования, а просто для выполнения сложных работ. Прораб – андроид высшей касты, специалист на все руки.

Собственно, механические работы производит не он, для этого существуют управляемые исполнители – УИ, или просто уишки, называемые также сервами. Биотехнический организм прораба производит их и носит в себе до времени. Людям это кажется диким и пугающим, хотя каждый из них производит внутри себя, например, эритроциты. В чем разница? Разве только в том, что выделение эритроцитов вовне вместе с кровью для человека – авария, тогда как прораб выпускает сервов в штатном режиме.

Чаще всего они незаметны, но в плотном рое выглядят как малые движущиеся облачка или воздушные струи белесого окраса. Далекие потомки цифровых машин, управляемые волей прораба уишки-сервы способны на многое. Их возможности столь велики, а нюансы управления ими столь многочисленны и порой противоречивы, что человек должен быть отстранен от управления сервами ради собственной безопасности. Управляет прораб. Для того он и создан, для того и нужен людям.

Когда-то, столетия назад, число людей, которые, подучившись, могли полноценно управлять сложными компьютерными системами, исчислялось миллионами. С переводом интерфейса на мыслеуправление, требующее особой дисциплины ума, – лишь тысячами. Поначалу. Затем сотнями, десятками, единицами…

Понадобился посредник, и он появился. Прораб. Прокладка между могуществом человечества и убогостью отдельной человеческой единицы. Прорабов выращивали – сначала штучно, затем серийно, и уже открывался путь к их самовоспроизводству через банальный половой процесс. Понимал ли кто-нибудь, что человек постепенно превращается в заурядного паразита, который живет за счет более высокоразвитых существ, понемногу упрощаясь сам? Вряд ли.

* * *

– Задание понятно? – спросил менеджер.

– Вполне. Контракт прочитан и понят. Я поступаю в распоряжение…

– Закрой рот. Обеспечь им безопасность, это главное. Обеспечь ее так, чтобы не повлиять в отрицательном смысле на жизнь колонии, это второе. Словом, реши проблему. Не делай ничего выходящего за рамки контракта, а то знаю я эту деревенщину, им только дай что-нибудь на дармовщинку… И постарайся сам не угробиться, тебе ясно?

– Так точно.

Стандартные вопросы и ответы. Почти всегда одно и то же. Разговор длился недолго, и был он нужен только менеджеру. Будучи человеком, следовательно, несовершенным существом, тот выделял начальственной интонацией то, что не нуждалось ни в каком выделении.

* * *

В озере, конечно же, присутствовала жизнь. В отчетливо кислой воде дрейфовали и резвились местные простейшие из числа тех, что только и могут нормально существовать в минеральных растворах. Жизнь древняя, примитивная. Никаких следов присутствия более высокоорганизованных существ не обнаружилось. Рецепторы уверенно подтвердили то, на что сразу обратили внимание глаза: озеро – не карстовый провал, как мнилось вначале. Оно вулканическое. Котловина – кальдера вулкана, прилепившаяся сбоку к горному хребту. Судя по составу воды, вулкан еще не потух, хотя последнее извержение имело место по меньшей мере пять тысяч лет назад.

В поселке все уже знали то, о чем последним узнал недогадливый Рамиль. Сопровождая прораба к старосте, он то и дело ловил взгляды, полные любопытства и надежды. Большей частью они предназначались не Рамилю, а его спутнику, но какая разница? Рамиль приосанился. Пусть он не в центре внимания, но он рядом с ним, а значит, и о нем будут судачить. Не каждый день выпадает случай покрасоваться.

Прораб шагал по центральной улице с невозмутимостью биоробота, каковым, собственно, и являлся. Он привык к всеобщему любопытству. На него глазели из окон, шевеля занавесками, глазели с крылец, таращились поверх заборов. Босоногая девчушка лет пяти в сильно поношенном платьице и детской дыхательной маске, тыча пальчиком в сторону прораба, громко требовала объяснений у матери:

– Это тот дядя, который ненастоящий? Тот самый?

– Тс-с! Тише, Марта, тише… Да, тот самый. Он будет для нас работать.

– А почему он ненастоящий?

– Потому что его таким сделали.

– Бедный дядя…

Прораб слегка улыбнулся. Ничто человеческое, кроме лени, ненависти и подлости, не чуждо и прорабам. Работая для людей, они должны легко находить контакт с работодателями. Иногда удавалось улыбнуться и просто так, не ради дела.

Пожалуй, сегодня его впервые кто-то пожалел. Интересно… Об этом стоило подумать, но не сейчас.

Староста ждал. От него пахло потом, самогоном и крепким табаком местного производства. Сделав Рамилю знак выйти, он начал с места в карьер:

– Посмотрел? Ну что, справишься? Плотину построишь или как?

Прораб сел без спроса. Вложенные в него биоконструкторами понятия об этикете позволяли ему хотя бы внешне не особо церемониться с работодателями, не то последние зашпыняют его, как негодную собачонку, и изведут мелкими придирками в ущерб делу.

– Лучший способ решить проблему вам не понравится, – заявил он.

– Ха! Ну и какой же это способ?

– Перенести поселок на другое место.

Глаза старосты превратились в ружейные дула.

– С ума сбрендил?

– Мне это недоступно. Значит, нет?

– Скажешь тоже! Нет – и все тут. Ты только прикинь, сколько это будет стоить! А разрешение получать, взятки совать, а кадастр, это тебе как?

Прораб лишь пожал плечами. Ему было никак. Но нет – значит, нет.

– Нужен дополнительный осмотр, – изронил он.

– Ты же уже смотрел!

– Нужен осмотр северного прорана и всего гребня, – уточнил прораб. – Плотина может оказаться не лучшим решением.

– Хочешь расширить проран?

– Возможно.

Староста крякнул и задышал сквозь волосатые ноздри.

– Я так понимаю, администрация хочет срубить с нас еще денег? – ядовито осведомился он. – Мало ей плачено? Налоги плати, целевые взносы плати, обязательную страховку ввели – плати, за терраформирование – тоже плати! А оно при наших дедах началось и разве что при внуках завершится. До сих пор на улицу без маски не выйдешь! Теперь и вовсе без штанов решили нас оставить? Дудки! Что в контракте прописано, то и будет!

– То и будет, – подтвердил прораб. – Я взят вами в аренду, срок которой истекает с полным завершением мною работ по защите поселка от наводнений. Насколько я понимаю, сумма выплачена вами вперед и сполна…

– Еще бы! Нам выкрутили руки!

– …и дополнительных денежных вложений не требуется. Вопрос лишь в том, каким способом обезопасить поселок…

– И наши поля!

– Совершенно верно, и ваши поля. И покосы, и выгоны, и всю отведенную вашей общине территорию. Тут возможны разные решения, я должен найти оптимальное.

Староста еще подышал и успокоился. На грубо сколоченном столе появились два стакана, початая бутыль и круг домашней колбасы с резким чесночным запахом.

– Будешь?

– Нет.

– Как хочешь… – Староста налил одному себе, выпил, крякнул. Отломил кусочек колбасы, пожевал, сморгнул слезу. – А правду говорят, что прорабы одним электричеством питаются?

– Врут. Белковая пища нам тоже нужна. Хотя и меньше, чем людям.

– Ну так поешь.

– Спасибо, позже. Сейчас нужен транспорт.

– Хочешь слетать к прорану?

– И к нему тоже. По контракту за транспорт отвечает…

– Помню, – буркнул староста. – Мы отвечаем. Ладно… Возьмешь мой флаер. Не разобьешь?

– Я не получал задания разбивать флаеры.

Легкая улыбка дала старосте понять: прораб шутит. Хотя, произнеси он эту фразу серьезно, суть дела нисколько не изменилась бы.

– И еще учти: у тебя десять дней, от силы пятнадцать. Потом начнутся ливни. Справишься?

– Для того я сюда и послан…

* * *

С высоты разрыв в скалах напоминал рубленую рану. Какой древний катаклизм привел к тому, что в базальтовом массиве образовалась широкая щель, куда и устремился избыток озерной воды, вместо того чтобы размыть шлаковый конус в любом удобном месте, осталось неясным. В разрыве вода клокотала и бесилась. В водяной пыли над безумным потоком мертво зависла бледная радуга.

Можно было лишь ужаснуться, представив себе, что тут будет твориться, когда муссонные ливни растопят ледники в горах, но прораб не ужасался. Его расчеты были прикидочными, но пока хватало и этого.

Сервы принесли данные о составе камня и трещиноватости. И без них было ясно: проран лучше не трогать. Взрыв, даже хитро направленный, может принести больше вреда, чем пользы: с большой вероятностью часть базальтовой скалы рухнет и закупорит проран, вместо того чтобы его расширить. В принципе скалу можно не взрывать, а понемногу сточить теми же сервами, но это займет более десяти дней…

А как глупо расположен поселок – прямо-таки в наихудшем месте! Сведущий человек разозлился бы, увидев столь вопиющий пример ландшафтного кретинизма, но прораб не умел злиться и не понимал, зачем это нужно. Жизнь для того и существует, чтобы стремиться к радости, а не растравлять себе печень. Разве нет? И не важно, какая жизнь, пусть даже жизнь искусственного существа.

Его радостью было решать задачи.

Пять суток ушло на тщательный осмотр вала кратера и выбор наилучшего варианта действий. Староста нервничал, брюзжал, жался, уступая флаер, а в один из дней не выдал его вовсе, при каждой встрече заявлял, что аренда прораба – дорогостоящая глупость и что он с самого начала был против. Вольнонаемный специалист, имея дело с таким клиентом, давно бы взорвался и наорал на него. Хочешь, чтобы однажды весь поселок смыло к чертовой матери? Хочешь быть вцементированным в грязь и задохнуться в ней? Валяй, себе ты хозяин. Но ты отвечаешь за жизни сотен людей – для них ты тоже желаешь такой участи?

Наверняка подействовало бы. Но прораб не был ни вольнонаемным спецом, ни просто человеком и не понимал, зачем нужны крик и ругань, если существуют аргументы. В итоге – пять суток, хотя можно было управиться и за три.

* * *

С некоторых пор его стало пошатывать ветром. Ураганов здешние края, по-видимому, не знали, но крепкие ветра порой случались. По счастью, ливни намыли глины вокруг его щиколоток. Затвердев, та обеспечила устойчивость.

Одежда полиняла еще в первые годы, теперь же начинала понемногу расползаться. Пусть хоть вовсе истлеет и отвалится. Это несущественная мелочь. Даже если бы прорабы обладали способностью испытывать чувство стыда из-за наготы, другой стыд перекрыл бы этот пустяк: стыд не выполнить до конца порученное задание. «Сделал все, что мог» – слабое для прораба утешение, оно годится только для людей.

Но как быть, если без них нельзя окончательно решить проблему?..

* * *

Все-таки плотина. Это раз. Глухая, кондовая плотина по верху вала. И регулируемый водопропускной туннель с противоположной, восточной стороны. Это два. Там вал сложен туфами и брекчиями, а ниже бросовые земли и рыхлые грунты, по которым вода сама промоет себе русло до ближайшей речки, никому не помешав. С туннеля и начать.

На шестые сутки прораб приступил к делу. Оставив флаер висеть низко над восточным склоном, он поднялся к намеченной точке и воздел руки. Жаль, что его не видел ни староста, ни кто-либо из колонистов. Неотличимое от человека существо, андроид, по сути, рабочий инструмент, он был сейчас похож на бога, меняющего лик планеты по своему разумению. Туманными струями сервы текли из его пальцев, клубились над склоном, накапливаясь, а затем, свернувшись в спираль, вгрызлись в туф, как проходческий щит. Повисла пыль. В ней не стало видно сервов, и лишь прораб знал, что все хорошо и работа идет как надо. Проходка с одновременным укреплением стен туннеля. Процесс под полным контролем. Когда хлынет вода, ее придется задержать теми же сервами, чтобы убраться восвояси и, кстати, вернуть флаер владельцу.

Он больше не спускался вниз и не бывал в поселке. Пусть оставшийся без транспорта староста сколько угодно бесится и успокаивает нервы самогоном, но контракт есть контракт. Нора углублялась в вал кратера, стены ее, твердея, блестели, будто покрытые стеклом. Четверо суток, и кончено. В худшем случае пять, но никак не больше. С регулировкой пропуска воды придется погодить, что вовсе не страшно. Главное – поселок будет в безопасности.

Далее – плотина. Ею можно заняться без спешки. Плотина вообще не слишком нужна, но с нею будет надежнее. И людям спокойнее. Посоветовать им укрепить склон, высадив на нем специально модифицированные на такой случай деревья с мощнейшей корневой системой, и через два-три десятилетия никто и не вспомнит, глядя на молодой лес, что здесь когда-то катились грязевые валы…

Так думал он, не зная, что в этом году муссонный сезон начнется раньше обычного.

Его близким предвестником стала духота. Казалось, воздух забыл про ветер, вихри, смерчи, ураганы и все прочие варианты движения. Не забыл он только об умении нагреваться от камней под солнечными лучами.

Прораб не потел, но его беспокоили сбои в системе команд для работы сервов. Сервы не любили жары. По ночам сбоев не было, и тогда проходка туннеля шла быстрее.

Дважды ему доставляли полужидкую белковую пищу, разработанную фирмой специально для своих изделий, и один раз – старенький дребезжащий электрогенератор. Раскрыв рот и запустив палец в нос, Рамиль дивился тому, как прораб заряжается электричеством.

К тому дню, когда полуденная духота стала нестерпимой даже для андроида, а восток потонул в дымке, было пройдено больше половины длины туннеля. Прораб не оглядывался. Он знал, что́ неотвратимо надвигается с востока. Красноватое солнце еще не успело уйти за гребень, когда до обострившегося слуха донеслось первое, пока еще очень далекое ворчание грома.

Из форсунок на подушечках пальцев вырвались и заструились в зев туннеля порции дополнительных сервов: работу нужно было ускорить.

Он все еще думал, что успеет.

Смерклось быстрее, чем обычно: невиданно черная туча сожрала заходящее солнце. Дождь хлынул внезапно, в три секунды вымочив до нитки. Бурные ручьи, ворча, катились с гребня, колотили по щиколоткам камешками, заставляли переступать в поисках надежной опоры. Висящий на антиграве флаер просел под небесными хлябями. Молнии били в гребень и в озеро. Чернота и ослепительные вспышки, часто по нескольку вспышек зараз. Все это мешало, но не сильно. Работа продолжалась. Один серв, подхваченный диким порывом ветра и чудом долетевший до поселка, передал, прежде чем сгинуть, подслушанный им обрывок разговора девочки с мамой:

– А ненастоящий дядя… он под дождем?

– Да.

– Он же вымок! Он устал! Ему нельзя к нам?

– Нельзя, Марта. Он работает, он спасает нас.

– Мне его жалко!

С тем же успехом девочка могла пожалеть экскаватор. Прораб еще мог бы предаться умеренной жалости к себе, если бы не проблема: дождевые струи, что били его по плечам и макушке, точно так же хлестали по языкам ледников выше в горах, и уровень озера неуклонно повышался, а в северном проране творилась та самая жуть, о которой говорил Рамиль. На это стоило бы взглянуть, но посылать сервов-соглядатаев в такой ливень значило тратить их зря. Расход и так был выше нормы.

Под утро склон вздрогнул. Пришлось шире расставить ноги, чтобы устоять. Толчки балла на четыре продолжались с полминуты. Наверное, в поселке опять звенела посуда в шкафах, а у кого-нибудь, возможно, снова треснуло оконное стекло. Бывает. Спящие вулканы напоминают спящих людей: те и другие порой ворочаются во сне.

Ливень не прекращался. Во вспышках молний сверкали вертикально падающие струи. Из зева туннеля клубами выходила минеральная пыль и сейчас же переставала клубиться и быть пылью, превращаясь в грязную жижу. Сервы грызли вал. Чувствуя ими породу, как пальцами, прораб мог довольно точно назвать срок окончания проходки: сутки. Может быть, даже менее.

Новый толчок сбил его с ног. Скользя по склону на заду, прораб чувствовал, как почва под ним ходит ходуном, как где-то сорвались и покатились камни. Еще он с едкой горечью почувствовал, что незакрепленный свод последних метров туннеля рухнул, погубив добрую половину задействованных сервов, – и даже это не было самым главным. Некий звук, похожий на тяжкий вздох, пробился сквозь шум ливня, заставив карабкаться на четвереньках к зеву туннеля.

Там он помедлил, вбирая в себя остатки сервов и мучаясь ужасной догадкой. Подземные толчки прекратились. Даже ливень хлестал уже не так яростно, словно был в сговоре с местным Плутоном. Начинало светать.

Флаер домчал его до северного прорана за минуту. Там пришлось убедиться в худшем: подземный толчок обрушил часть скалы, завалив водосток. С гор неслись бурлящие потоки. Уровень воды в озере быстро повышался.

Скорее!

Он успел в последнюю минуту. Уже не было времени сооружать какую-то насыпь. Даже десять хорошо накормленных и заряженных прорабов не успели бы предотвратить перелив воды через западный гребень. Она ринется вниз, подхватит по пути массы грунта и камней и на этот раз наверняка снесет поселок со всеми его обитателями: прижимистым хитрованом старостой, тупым Рамилем, неведомой бабкой Анной, крохотной девчушкой, пожалевшей «ненастоящего дядю»…

Первые ручейки уже пробивали путь через гребень. Оставались мгновения.

Прораб не раздумывал. Из пальцев вытянутых рук потекли мощные струи сервов. Режим – силовое поле, мощность – максимум. Выстроить защитную стену, задержать воду!

Невидимая стена выстроилась в секунду. Вовремя!

Люди пришли спустя два дня, когда дождь, утомившись, решил сделать перерыв. То и дело оскальзываясь на склоне, выпачкавшиеся в глине, они поднялись на гребень и долго разглядывали нависшую над ними стену воды, смахивающую на лицевую сторону колоссального аквариума без рыбы, и замершего перед ней с вытянутыми вперед руками андроида, как будто держащего кончиками пальцев эту стену.

Потом они поняли, что, по сути, так оно и есть.

Потом забрали флаер и отбыли.

Уровень озера поднялся настолько, что вода стала уходить поверх завала в северном проране. Что еще нужно?

К нему приходили еще несколько раз, пытались тормошить, вызвать на разговор. Он не мог объяснить им, что сервы в режиме генерации силового поля требуют всех его сил без остатка, что режим этот нештатный, экстренный и, в сущности, варварский. В конце концов от него отстали.

Он почти не ощущал течения времени, ему просто было не до того. Его эмоции были скупы и мало интересовали его самого, не говоря уже о людях. Когда на горных вершинах нарастали снежные шапки, уровень озера понижался, и ресурсы тратились более экономно. Когда гонимые муссоном тяжелые тучи упирались в горы, расход был выше.

Позже, экономя крохи энергии, пришлось отключить зрение. Однажды он услышал, как возле него ходят двое: староста собачился с неким типом из колониальной администрации.

– Что в контракте сказано, а? – наскакивал староста. – Черным по белому: срок аренды прораба истекает по выполнении им указанных в контракте работ. Ну и что, выполнил он их? Вон стоит… выполняет… Неплохо выполняет, не жалуемся, но ведь не выполнил же!..

Староста вовсю качал права. Оппонент пытался возражать, всякий раз натыкаясь на шершавую стену крестьянской сметки, искусно маскирующейся под дурь, если только не являющуюся таковой. «Вас же смоет, – убеждал чиновник. – Рано или поздно – смоет». – «И-и, когда еще это будет! – следовал снисходительный ответ. – А может, еще и не смоет». Чиновник уговаривал старосту взять в краткосрочную аренду нового прораба – пусть завершит прокладку водоотводного туннеля. «Чего? За наш счет?» – «Обычно мы не предоставляем льгот, но в вашем случае… ради безопасности… готовы пойти…» – «Знаем-знаем ваши льготы. Только и мечтаете загнать нас в кабалу». – «Неужели лучше в могилу?» – «А? Чего это в могилу? Я говорю, мы не покупаем того, что нам не нужно…»

Шаги начали удаляться. Последнее, что удалось расслышать, были слова сдающего позиции чиновника: «Изношенный экземпляр…» – и перспектива стала ясна прорабу. Его спишут, казна общины не понесет урона, а если деревенский люд привык жить лишь сегодняшним днем, то это только его проблема. Администрация умывает руки, а люди… ну что люди? Даже прорабам известно: трудно заставить людей оплачивать то, что не обещает немедленной выгоды.

Изредка приходили любопытные – поглазеть на стену воды, сдерживаемую чем-то невидимым, и восхититься мудрой практичностью старосты. В один из теплых весенних дней послышались легкие прыжки с камня на камень. Девчонка лет пятнадцати с хриплым голосом поселковой оторвы звала парня, видимо, нездешнего:

– Сюда! Тащи свой зад скорее!

– Да я уже… – отвечал тот, шумно дыша. – Марта, ты чего? Ты куда меня привела? Ну где твое чучело?

– Да вот оно!

– Кхм. Этот заморыш?

– Ага. Торчит тут уже лет десять. Прикольно, правда? Ссохся весь… А я его видела, когда еще совсем мелкой была. Помню. Вот дурак, да?

– Не, – рассудительно возразил парень. – Был бы он человек – был бы дурак. А он просто прораб.

– Все равно дурак.

Разговор не коснулся ничего реально важного и не задел прораба.

В очередной сухой сезон он позволил себе немного поразмыслить о будущем. Ресурсы понемногу иссякают, жители поселка, по-видимому, не намерены ничего предпринимать, и чем это неминуемо кончится? Рано или поздно – точный срок можно приблизительно вычислить – он отключится и перестанет существовать. Что при этом случится с поселком, ясно без расчетов. Впрочем, события могут развернуться иначе: вулкан проснется – примерно с тем же итогом для поселка. То землетрясение случилось неспроста. С тех пор были и еще нехорошие толчки. Интересно, какое событие произойдет раньше. Жаль, нельзя послать сервов на разведку, они нужны здесь все до единого, а если бы и были получены данные, то все равно нечем было бы их обработать… потому что надо держать стену… держать…

Он не знал, что ему еще предстоит пережить высшее наслаждение, доступное прорабу: все-таки завершить работу, что в данных обстоятельствах сродни чуду, а в чудеса прорабы не верят. Не знал об этом и староста, превратившийся к тому времени в обрюзгшего неопрятного старикашку, не знала Марта, не знал никто из жителей поселка. Знал чиновник из колониальной администрации, но, понятно, помалкивал. Прорабы данной модели имеют последний резерв энергии, цена использования которого – саморазрушение. Они могут задействовать резерв, лишь дойдя до последней крайности.

И это правильно. Иначе они с радостью используют его раньше.

Прораб еще не знал, что в один ничем не примечательный день внезапно почувствует: он кое-что может. Угасание словно бы приостановится, и ослепительное счастье возникнет совсем рядом – только протяни руку и сожми его в кулаке.

Чего проще?

Решение будет очевидным и созреет мгновенно.

Некому будет увидеть и описать, как ссохшееся тельце прораба истает всего за несколько секунд, как из-под гнилых тряпок, бывших некогда одеждой, вырвутся сразу два плотных роя сервов, как тряпки мягко упадут на каменистый грунт и как рои разделятся. Один из них, меньший, свернется в кольцо и начнет кружить возле невидимой дамбы, продолжая управлять сервами, держащими силовое поле, кольцо будет понемногу таять, но эта автономная подсистема, лишенная сознания, только и умеющая выполнять конкретное задание, продержится целых три дня – столько же, сколько и дамба. Больший же рой устремится к восточному валу кратера, по-змеиному скользнет в туннель – и малое время спустя восточный вал вздрогнет от взрыва. И этот взрыв, направленный к чаше озера, взрыв, означающий конечную гибель прораба, станет для него моментом наивысшего счастья.

Взрыв сделает свое дело, и воды озера устремятся в туннель, мощнейшим фонтаном вырвутся наружу и, промывая извилистые русла, растекутся по безлюдной долине. За трое суток уровень озера понизится почти до безопасного уровня, и, когда перестанет существовать невидимая дамба, в сторону поселка выльется поток небольшой силы, не причинив серьезных неприятностей.

В дальнейшем даже в сезоны муссонных ливней вода не поднимется до опасной черты. Об исчезновении прораба посудачат и забудут. Тряпки, служившие прорабу одеждой, отбросят ногой в сторону, а мертвых сервов, естественно, никто не заметит. И дряхлый староста время от времени будет вздевать кверху трясущийся короткий палец и, шамкая, напоминать:

– Ну? Что я вам говорил! А эти… – Он прибавит непристойность по адресу вымогателей из администрации, и его авторитет взлетит до заоблачных высей.

Так оно и будет – вплоть до события, которого не увидит прораб и которое лучше бы не видеть. В одно далеко не прекрасное утро мощный подземный толчок обрушит западный вал озера-кратера, выплеснет озеро на поселок и начисто смоет его. Но это случится еще только через пять лет.

2020 г.

К. А. Терина

Лайошевы пчелы

Случилось это в Ванахейме, в горном селе Медвен. Не то чтобы давно, но и не вчера. Еще до обеих Меренских войн, если хочешь точнее.

Один шептун (звали его, допустим, Лайош, хотя для истории это не важно) не любил людей. Не было в нем и ненависти, в какой подозревает всех шептунов обыватель. Вреда Лайош никому не желал. Но и родства с человеческими особями не чувствовал. Пацаном не участвовал в детских забавах, всем развлечениям предпочитал одиночество – сбегал в горы при первой возможности. Отец поначалу ходил следом, но быстро понял, что возвращать Лайоша домой – дело бессмысленное и вредное. В горах ему лучше. Мать тоже смирилась.

Говорят, дикая лозинка, что так любит схватить за ногу беспечного путника, никогда не трогала Лайоша. И еловые ветви не хлестали его, если только сам он того не хотел. Птицы замолкали на его пути или начинали петь – по одному его жесту. А горные кошки приходили греть его, если ночь была холодна.

Сыном, впрочем, Лайош был почтительным. Пока родители были живы, исправно появлялся в Медвене – угрюмый заросший детина, но притом незлой.

Мать усаживала Лайоша на крыльцо и подолгу вычесывала из его волос сорную траву, ветки, засохшие цветы и во множестве – мертвых пчел. Живые пчелы тоже вечно вились вокруг Лайоша. Он их не гнал, да и родители со временем привыкли.

Один за другим родители Лайоша сошли в могилу. Он схоронил их и в селе стал появляться куда реже. Дом забросил, за могилами не смотрел. Односельчане поначалу осуждали его – но исключительно за глаза: своим грозным видом Лайош внушал уважение и трепет. С тех пор, как умерла мать, некому было следить за его бородой и гривой, так что вскоре стал Лайош похож на древесного великана (роста в нем было почти четыре альна). Разве что птицы не вили гнезд на его голове – и то не поручусь. А пчел с каждым днем становилось все больше. И пчелы эти были куда страшнее самого Лайоша. Всегда начеку. Махнешь неосторожно рукой, и тотчас они рядом: куда смотришь, что задумал? Но не было случая, чтобы обидели кого без причины.

Лайош появлялся в деревне всякий раз, когда ему требовались вещи, которые самостоятельно добыть и изготовить он не умел. Бочки для меда, сталь, изредка – одежда. Иногда тосковал по баннице, какой кормила его в детстве мать. Был он необщителен, но честен и щедр. Медвенцы привыкли: Лайош берет без спроса, но непременно платит за взятое хорошую цену. Платил резными деревянными игрушками и медом. Игрушки были странные: глумление над природными образами, извращенные помеси видов. Заяц с телом змеи; собака с рыбьей головою и рачьим хвостом; птица-травник на паучьих лапках. Никогда Лайош не повторялся, а каждая новая его игрушка, кажется, была еще безобразнее, еще противоестественнее, чем прежние. Притом сделаны вещицы были искусно, и если бы не отвращение, любоваться такой работой можно бесконечно. Дети, глядя на эти игрушки, плакали. А взрослые остерегались прикасаться лишний раз, чувствуя в безделицах душу. Такой плате медвинцы не слишком радовались, но принимали ее: в Олмуце причудливые поделки можно было выгодно продать. Шел слух, будто, положенные под подушку, своим противоприродным безобразием отпугивают они ночные кошмары.

Другое дело – мед. Мед у Лайоша был дивный. За ароматом Лайошева меда можно было уйти на край света, забросив все домашние дела, забыв мать, отца, жену и детей. От запаха его умолкали споры, а от вкуса – горьковато-сладкого, нежного – у иных случались волшебные видения: чужие края, в которых по некоторым приметам можно было узнать Мидгард или даже Трою; пейзажи, каких не видывал человек, – земли ледяные и огненные, а порой – темная бездна. Возможно, то был сам Гиннунгагап. Другим казалось, что различают они речи птиц. Третьи уверяли, что старые, еще бабушкины вещи открывают вдруг тайны предков. Как будто мед ненадолго делал каждого шептуном.

Говорили, что у Лайоша две души. Одну душу, черную, вкладывал он в свои игрушки, оттого и получались они такими уродливыми. Другую, светлую, – добавлял в мед. И вместе с нею – частицы своих шептунских снов.

Мед славился на всю округу. На ярмарке в Олмуце он пользовался успехом еще большим, чем Лайошевы деревянные уродцы. По сей день вспоминают этот мед, хоть прошло без малого сорок лет, как съедена последняя его капля. Даже поговорка есть: хорош, как медвенский мед. Слыхал, может?

В урочище Лайоша добраться было непросто, но возможно. И все же медвенские туда не ходили. Ты спросишь: почему? Все спрашивают. Городскому человеку сложно понять устройство души горца. Известно ведь, что в маленьких селениях тайн нет, горные люди любопытны и склонны сунуть нос в каждое мало-мальски интересное дело соседа. А Лайоша, вишь, не трогали. Дело в том, что медвенские не считали Лайоша простым соседом, ровней себе. Осуждение давно уступило место тихому уважению. Так уважают медведя или горного духа, который не причинит человеку вреда, если не нарушать нехитрых правил.

Случалось, кто-то из пастухов забредал к самым границам Лайошевых земель. Границы эти были обозначены камнями, вроде путевых, что ты, наверное, сотнями перевидал во всех сторонах. Но Лайош рун не знал, да и вообще грамоте обучен не был, потому на камнях высечены были не гальдраставы, а грубые подобия пчел – в несколько ромбов. Никакой силы эти знаки не имели, но предупреждали: дальше ходу нет. Завидев такой знак, всякий обходил Лайошево урочище стороной.

У одного пастушонка, совсем еще мальчишки, как-то ночью отбился от стада ягненок, который отчего-то этому пастушонку был особенно дорог – может, дело было в его, ягненка, диковинном черном окрасе. Мальчишка оставил стадо под присмотром верного пса, а сам отправился на поиски. Ягненка он так и не нашел, о ягненке он и вовсе забыл, когда понял, что забрел во владения Лайоша. Вернулся пастушок в Медвен – глаза-блюдца, волосы дыбом. Один, без стада. Был крепко бит хозяином, но историю его о чудном Лайошевом житье слушали все, даже кмет.

В Лайошевом урочище, рассказывал мальчик, повсюду развешены колокольцы, вплетенные в чудные поделки из веток, стеблей и кожаных обрезков. Колокольцы эти должны бы звонить от малейшего дуновения ветра, но звонят они вопреки всему, звонят прихотливо, точно подчиняясь воле невидимого музыканта. Один умолкнет, другой подхватит, а иные вступают вместе, да разноголосо. Ведут тебя, манят звуком. А потом затихают сонно, и кажется, что остался ты один, совсем один. Ни единого шороха на альны и альны вокруг. И вот по звуку этих колокольцев, как по нити, брел мальчик по незнакомым землям, дивясь красоте их и необузданности. Олмуцкие горы красивы без всяких шептунов, это подтвердят тебе обе мои ноги, левая и правая, погребенные камнепадом на одном из перевалов. Но места, куда попал пастушок, были красивы красотой дикой, жестокой. Красота эта била наотмашь незваного гостя. А он клонился, корчился, рычал от боли – и шел дальше вопреки всему. Вопреки своей воле, которая требовала повернуть, уйти из этого гиблого места.

Так он шел – по тропкам и чащобе, мимо пещеры, где, по всему, обретался Лайош, мимо ульев, пустых и тихих, – пока не добрался до края луга, устланного травой и мхом – богаче бесценного меренского ковра. Там он остановился. Умолкли колокольцы, и сейчас смог бы он повернуться и бежать прочь, но действо, увиденное на лугу, заворожило его.

Был там Лайош. И были там пчелы. Огромный рой. Рой этот подчинялся той же силе, что и колокольцы на деревьях, и сам мальчик-пастушок. Силе Лайоша.

Лайош шептал. Неслышно, беззвучно, едва разлепляя губы. И все же мальчик не сомневался: слова Лайоша ласковы и нежны. Лайош шептал, а пчелы слушали его. Рой кружил рядом, то окутывая Лайоша волнами, то отдаляясь и складываясь в причудливые силуэты – напоминавшие те самые деревянные безделушки, что резал из дерева Лайош. Только фигуры эти были огромными – в половину неба. Так рассказывал мальчик.

А потом – пастушок клялся в этом и землю готов был есть – пчелы изобразили девичью фигуру, и Лайош с этой фигурой принялся танцевать по всему лугу, точно была она настоящей девицей. Что было дальше, пастушок тоже рассказал, но я это непотребство повторять не стану, сам догадаешься.

Пастушок все смотрел, не веря глазам, желая отвернуться и не отворачиваться никогда, закрыть глаза и не закрывать глаз, с ужасом и сладостью смотрел, и вкус Лайошева меда вспоминался ему очень явственно.

Так и смотрел бы, не смея двинуться, так и остался бы там, окаменел, врос в мох, белел бы костями через века, а все смотрел бы. Но почувствовал ответный взгляд.

Не взгляд Лайоша – тот, кажется, был не в себе, купался в бессознательной неге, которая известна всякому, кто стал мужчиной.

Взгляд пчел. Всего роя. Как единого существа. Темный, чуждый, пронизывающий насквозь. Весь рой сделался этим взглядом, и мальчику показалось, что сейчас сложится он в новую фигуру – в огромный глаз, не пчелиный, но и не человеческий.

Тогда только пастушонок развернулся и побежал прочь что было сил.

История эта никак не сказалась на отношении медвенских к Лайошу. Подобные сюжеты, разве что без столь чувственных подробностей, они и воображали себе, думая о Лайоше как о горном духе. Лайош же вел себя так, словно ничего особенного не случилось.

Только мальчишка-пастух больше не мог ходить в горы. Не Лайош его пугал – пчелы. Их взгляд. Не прошло и года, как мальчишка сбежал в Олмуц, прибился там к лихим людям, и дальше жизнь его была весьма интересна и трудна, потому что, сам понимаешь, впереди были первая, а потом и вторая Меренские.

Но эта история не о мальчишке-пастухе.

Еще раньше приключения пастушка сделались анекдотом, который вместе с медвенским медом растекся по округе и добрался до самого Олмуца. Городские в отличие от горцев подобным сказкам не верят, городские верят собственным глазам, а шептуны, к которым они привыкли, ведут себя как самые обыкновенные люди и в противоестественную связь с пчелами не вступают. Анекдот считался остроумной выдумкой, призванной увеличить и без того небесную популярность медвенского меда.

Только один человек заинтересовался истоками анекдота. Человек этот был цирковым антрепренером; всевозможные диковинки были его хлебом с маслом, всю жизнь он искал таланты, чтобы заковать их в цепи контрактов и заставить выворачивать душу на потеху публике во всех уголках, куда добираются венедские цирковые караваны. Его собственным талантом был нюх на чудесное. И Лайоша с его пчелами он почуял очень ясно. Медвенские отказались вести чужака в Лайошево урочище, но тот был человеком упорным и пошел без проводника. Вернулся через неделю, искусанный, опухший и едва живой. Грозился натравить тамошних лагов на всю деревню, но угроз не выполнил. Рассказывают, что всю жизнь потом до онемения боялся он пчел, и всюду они ему виделись. Еще рассказывают, что дело было не в богатом воображении циркача, а что действительно всегда рядом с ним кружила хотя бы одна пчела. И смотрела.

Но эта история не о жадном антрепренере.

А Лайош однажды влюбился. Это как будто не вяжется с описанием его натуры – угрюмой и одинокой. Но факт остается фактом. Возможно, чувство, которое он испытывал, не имело тех возвышенных оттенков, какими у нас принято украшать описание любви. Возможно, Лайош просто захотел. Так говорили злые языки, и этому соответствует способ, который он выбрал, чтобы получить искомое. Сватовство у горцев сопряжено с множеством ритуалов, за соблюдением которых зорко следят старики. Лайош с этими ритуалами, конечно, знаком не был. Да и свататься он не стал. Просто однажды кмет обнаружил пропажу дочери, Радки. Взамен нее во дворе кметова дома оставлены были пять бочонков меда – целое состояние. А в Радкиной комнате нашлось множество чудищ, улиток с кошачьими мордами, кузнечиков-лошадей и прочих уродливых резных безделиц.

Пока мать билась в истерике, а товарки ее успокаивали, не забывая шепотом вновь пересказывать друг другу историю, некогда поведанную пастушком, кмет собрал мужиков, чтобы идти в горы. Взяли с собою дары – все, что ценил Лайош: лучшие ножи, льняные рубахи с вышивкой, банницу, которую спешно испекла одна из старух. А также несколько пар сапог и опанки, которые Лайош сроду не носил. И даже два бочонка анисовой мастики из личных запасов кмета. Кмет достал из сундука старую свою проржавевшую саблю.

К вечеру добрались до Лайошева урочища. Лайош, будто зная, что явятся гости, встречал их у пограничного камня, одетый в чистую рубаху, волосы причесаны, борода заплетена в косы. Пчел его вопреки обыкновению рядом не было. Лайош без них показался вдруг беззащитным и маленьким – несмотря на те же четыре альна роста. Рука кмета сама собою легла на черен сабли.

Стояли у камня, смотрели друг на друга. Молчали. Лайош – тот всегда молчал, а кмет и сказал бы, да не находил слов. Мужики за его спиною были непривычно тихи, не сыпали прибаутками, не кряхтели и не дышали. Замерло все – даже воздух. Залети сюда шальная искра – вспыхнет черным пламенем.

И тут появилась Радка. Роста она была маленького – вертлявая вздорная девчонка. Появилась – и разбила молчание болтовней своей неуемной, хохотом своим, движениями – щедрыми. Каялась, что ушла без спроса, всплескивала руками – как там мать, отца обнимала, ладони ему целовала и все рассказывала, рассказывала. Нет ей счастья без Лайоша, и такой он хороший, и мужем будет славным, а там и детки пойдут.

Возвращаться домой отказалась наотрез.

Придирчиво изучила отцовы дары, анисовую решительно вернула, остальное взяла.

Попрощались тепло.

Кмет, смирившись с потерей дочки (было у него их еще две на выданье) и успокоив жену, мысленно подсчитывал прибыль. Зять-медовар – это не случайные подношения от горного духа, к каким привыкли медвенские. Это можно наладить целое производство.

А на третье утро в Медвен пришел Лайош.

Утро было ясное, но с Лайошем вместе с гор спустился туман. Окутывал плащом его могучие плечи и стелился дальше по земле, выбрасывая щупальца во все стороны. Лайош был грязен и клонился к земле. Не от груза, который нес на руках, – Радка и при жизни была крохотная, а в смерти потеряла, кажется, половину; клонился от груза на душе.

Он положил ее на землю – нежно положил, точно спит она, а не мертва. Радку не узнать было – черная, опухшая. После разбирались, приезжал пристав из Олмуца, привез с собой прозектора – занудного аккуратиста. Тот насчитал на теле Радки тысячу триста семнадцать укусов. Пчелы. Так он сказал. И еще добавил какие-то мудреные слова, но их уже никто не слушал. Пчелы, шумел Медвен. Пчелы.

Но в тот миг, когда Лайош положил Радкино тело у колодца, никто не думал про пчел. О них и вовсе не вспомнили – не было их. До поры.

Лайош отошел на несколько шагов. Встал на колени, опустил голову и молча ждал.

Говорят, первый камень бросила жена кмета. Говорят, бросали все медвенцы – от ребенка до древней старухи. Это неправда. Камней не бросал никто.

Кметова жена лежала рядом с мертвой дочкой, обняв ее и шепча ей на ухо колыбельную. Долго лежала, не отпускала, четверо мужчин едва оттащили ее. Остальные медвенцы стояли без движения, не способные еще ни осознать, ни понять произошедшего. Люди стояли и смотрели, даже кмет стоял – босой, без штанов, в одной только ночной рубахе. Они стояли, а Лайош ждал. И сказал бы им, чего ждет, только давно разучился говорить.

Камни полетели сами. Вырванные нечеловеческой волей из-под ног медвенцев, летели метко, били Лайоша в грудь, в спину, в висок. А он все не падал, Лайош. Не падал, пока не закончились камни, пока не закончился он сам.

Когда прекратился свист и грохот и улеглась пыль, не осталось ничего от великана, каким при жизни был Лайош. Ни единой косточки. Но, говорят, все камни в Медвене с тех пор красные.

И вот тогда появились пчелы. Рой. Грозная бесформенная туча закрыла собою небо, и наступила тьма.

Никто не побежал. Стояли как один, завороженно следили за хаотическим мерцанием роя.

Ждали смерти. Не дождались.

Налетел порыв ветра – могучий, холодный, как дыхание Нидхегга, – и пчелы исчезли.

Когда поднялись в Лайошево урочище – с приставом и солдатами, – не нашли там ничего особенного. Горы и горы, лес и лес. Колокольцы в ветках деревьев послушно подпевают ветру. Только на лугу у Лайошевой пещеры обнаружились ошметки ульев, что выглядели так, будто взорвала их изнутри миниатюрная рунная бомба (таких бомб тогда еще не было, двадцать лет до второй Меренской, но это же просто сравнение, верно?). Пристав, знающий уже всю историю со слов медвенских, долго изучал щепки, осколки и трупики пчел, что в изобилии усеяли пасеку; ходил, вымерял что-то шагами, бормотал себе под нос.

Пчелы, сообщил он, были заперты в ульях, но рвались на волю так крепко, что сами эти ульи и разнесли изнутри. Вот ведь как бывает. Так сказал пристав, но в отчет писать этого не стал.

Говорят, пчелиный рой по сей день можно встретить в Олмуцких горах. Носится он, не зная покоя, принимая диковинные формы – то глаз в пустоте неба, то лягушка с совиными крыльями, но чаще – девица, что кружит и кружит в танце с невидимым кавалером.

Еще говорят, со смертью Лайоша умерли и его резные безделицы. Не рассыпались золой, как случается в сказках о шептунских богатствах. Не исчезли. Не изменились внешне. Но все, кого прежде берегли они от кошмаров, спят с тех пор с открытыми глазами – до того страшны их сны.

Святослав Логинов

Я никуда не пойду

– Боюсь, что с этой девицей мы огребем кучу неприятностей, – заметил Пауль.

– С чего ты решил? – не согласилась Месс. – Обычная выемка. Отличия от прошлых разов не превышают допустимой погрешности.

– Во-первых, это девочка. С ними всегда трудней.

– Всего наша служба провела больше полусотни выемок, и никаких особенностей в гендерном распределении не было. Мальчиков и девочек почти поровну. И ничего, обходится без эксцессов, справляемся и с теми, и с другими.

– Девчонка должна устроить истерику и к нашему приезду полностью выплакаться, а эта спокойно объявила, что никуда не поедет, и больше не добавила ни слова. Меня это тревожит.

– Ничего страшного. Чуть побольше повизжит, когда мы будем ее забирать. Не вижу серьезных отклонений. Или ты чего-то боишься?

– Мне-то чего бояться? Я отвечаю за автоматику, нашу и инопланетную, которую в случае чего можно и уничтожить, а тебе придется иметь дело с ребенком, которому ни в коем случае нельзя причинить вреда.

– Вот уж это – самое простое, – усмехнулась Месс. – Что я, девчонок не видала? Они все одинаковы.

– Эта – нет. Взгляни, какое у нее имя.

– Вполне обычное. Инопланетники порой дают детям чудовищные имена, так что нам приходится их переименовывать, а у этой имя нормальное.

– Нормальное было бы Бетси, а у этой – Бесси. Попомни мое слово, задаст этот бесенок нам жару.

– Хорошо, хорошо, только мы уже прилетели. Где будешь садиться?

– Где обычно. – В голосе Пауля исчезли сомнения. – Перед входом в коттедж – посадочная площадка.

– Не боишься, что она будет заминирована? – голосом, исполненным сарказма, спросила Месс.

– Ничуть.

Действительно, жители древнейших инопланетных колоний не пытались оказывать вооруженное сопротивление. Они срочно откочевывали куда подальше, иной раз в соседнюю галактику, оставляя освоенные планеты с заводами, космодромами, домами и школами. Ничего не портили, ничего не пытались эвакуировать, просто кидали нажитое и бежали в неизвестность.

А еще они бросали детей. Подростков, если такие были, забирали с собой, младенцев, видимо, тоже. Инопланетники знали о прилете землян за два-три года, и, возможно, за это время у них просто не рождались дети. Что можно знать о бывших своих соплеменниках, если вас разделяют тысячи лет во времени и тысячи световых лет в пространстве?

Не знали даже, всех ли детей от двух до пяти лет инопланетники оставляли на пустой планете, или такая судьба постигала только избранных. По сравнению с многомиллиардным населением Солнечной, инопланетники казались щепоткой пыли, но эта щепотка не желала иметь с бывшей родиной ничего общего, и бывшей родине это было обидно. Одну за другой разведотряды обнаруживали колонии внеземлян, основанные в те времена, когда люди еще не владели сверхсветовыми скоростями, пытались вступить с ними в контакт, но получали пустую планету, на которой порой прятались два-три малыша, оставленных неясно по какой причине. Были ли это все дети внеземлян, или покидали только избранных, сказать не мог никто.

Дети были не просто покинуты, а оставлены на попечение автоматики. Умные машины их кормили, купали, чему-то учили, но конкретно чему – неизвестно. У разведчиков руки не доходили до подобных тонкостей, а быть может, более сложные программы не обнаруживали себя и не поддавались расшифровке.

Такие сложности – и ради чего?

Разумеется, вторично бросать уже брошенных детей никто не собирался. Схроны выискивались, дети изымались и вывозились на Землю. О дальнейшей их судьбе не знал почти никто; тайна личности священна. Возможно, их передавали специально обученным семьям или воспитывали в интернатах, которых на Земле тоже было довольно. Во всяком случае, Пауль и Месс, как и вторая пара сотрудников, занимавшаяся выемкой детей, представления не имели, что с этими детьми было впоследствии.

Детский схрон, к которому они подлетали сейчас, не был особо спрятан. Городов на этой планете не имелось, до эвакуации люди жили в крошечных поселках или, скорее, хуторках на два-три домика. Сейчас все они опустели, но не так трудно специалисту определить, какие коттеджи подключены только к электричеству и воде, а какие еще и к линии доставки продуктов. Причем определить это можно было в центре, которых насчитывалось по одному на каждом из трех материков планеты. Именно в полностью подключенном коттедже и обитает брошенный своими малыш.

Земляне не знали, как называли свой мир его прежние обитатели, и тем более не собирались давать ему свое название. Говорили просто: «планета», а в случае надобности добавляли номер по каталогу. На этой планете был оставлен всего один ребенок – пятилетняя девочка Бесси. Ее и предстояло вывезти на Землю.

Прямо с заброшенного космодрома Месс сделала вызов. Девочку надо было предупредить, чтобы она успела свыкнуться с мыслью, что скоро уедет отсюда. Техника инопланетников отличалась от земной непринципиально, так что Пауль и Месс, побывавшие на сорока чужих планетах, прекрасно умели ею пользоваться.

Ответа не было, но Месс знала, что ее слышат.

– Здравствуй, Бесси, – сказала она. – Меня зовут тетя Месс, почти как тебя. Я прилетела с Земли, планеты-матери, откуда родом все люди. Это самое прекрасное место в мире, мы поедем туда вместе, и ты сама все увидишь…

Изображение так и не включилось, но из динамика донесся детский голосок:

– Я никуда не пойду.

В целом ответ был ожидаемый. Ребенок не верил, что незнакомая тетка, собравшаяся забрать ее из дома, может принести что-то хорошее. Очевидно, сбежавшие родители пугали ребенка страшными пришельцами, которые ухватят дитятку за бочок и утащат неведомо куда, за широкие реки, за высокие горы. Поэтому обычно за первой же фразой следовала истерика, вызванная нежеланием уезжать. Если же незваные гости являлись неожиданно, не предупредив о своем приходе, с испуганным ребенком и вовсе мог случиться серьезный припадок. Так что Месс действовала строго в соответствии с методичкой. Только ответ на этот раз был не вполне стандартный. Ни крика, ни плача, а спокойный, уверенный голос:

– Я никуда не пойду.

Дом, который определил Пауль, ничем не отличался от остальных домов. Если бы пришлось шерстить их все, поиски заняли бы не одну неделю. А так через полчаса Месс и Пауль уже были на месте. Как обычно, никаких хитрых замков не встретилось, дверь покорно открылась перед Паулем. На планете водилось мелкое зверье, в том числе хищники, и все запоры были заточены против них, чтобы зверьки не проникали внутрь и не вздумали селиться в человеческом жилье. О том, что хищником может быть человек, автоматика не догадывалась и беспрепятственно пропустила пришельцев внутрь.

Умный дом, рассчитанный на одну небольшую семью. Любой землянин мог бы жить в таком, испытывая лишь одно неудобство: слишком мало соседей. Точно так же инопланетник, если бы вдруг попал на Землю, страдал бы от ужасной скученности. Но это же не причина отказываться от контактов и бежать куда глаза глядят, бросая дома и детей.

Прихожая, в которой, конечно же, пусто, лишь на низкой вешалке красуется детская курточка. Гостиная, в ней идеальный порядок, какой только машине под силу навести, даже цветы политы, разумеется, не маленькой хозяйкой, а умными механизмами. Хотя, возможно, цветами занимается Бесси – вон леечка с водой стоит. Из гостиной ведут несколько дверей: в столовую, спальню, пару кабинетов и детскую. Любители готовить, а такие есть всегда, устраивают в доме кухню, полную вычурной техники, у любителей мастерить своими руками можно встретить мастерскую с кучей древних станков, но в целом помещений в доме слишком много не бывает, хотя для Бесси может найтись несколько укромных уголков.

На этот раз долго искать не пришлось. Первая же комната оказалась детской, и пятилетняя хозяйка была на месте. Бесси сидела на полу в обнимку с большим мохнатым медведем, каких обычно называют плюшевыми.

На планете не водилось существ, хотя бы слегка напоминавших земных медведей, да и нигде они не водились. Но дети на всех планетах продолжали играть с мишками, подтверждая неразрывную связь с бывшей родиной.

– Здравствуй, Бесси, – произнесла Месс ласково. – Я к тебе.

– Я никуда не пойду, – твердо ответила Бесси.

– Конечно, не пойдешь! – подтвердила Месс, ловко подхватив девочку на руки. – Я тебя понесу.

Бесси не пыталась вырваться. Казалось, она закаменела, так что держать ее приходилось, словно неживую вещь. Впрочем, женщину это ничуть не смутило.

– Поехали! – радостно объявила она, выдернула из рук Бесси мишку и кинула на диван. – Брось каку, на Земле у тебя будет много замечательных игрушек!

Последнее также было оговорено методичками, которые запрещали брать на Землю что бы то ни было из личных вещей. Мало ли что может скрываться в безобидной на вид игрушке. На этот раз мудрые инструкции оказались правы. Брошенный медвежонок резво подскочил, прыгнул и вцепился Месс в лицо. Он не пытался царапаться или кусаться, да и чем мог кусаться мягкий игрушечный медвежонок, но Месс нелепо изогнулась и, выпустив ребенка из рук, свалилась на пол. Мишка подхватил девочку, не позволив ей удариться, и тут же вновь кинулся на инспектора.

Бесси вскочила и выбежала в ближайшую дверь. Пауль одной рукой ухватил медведя за загривок, оторвав от жертвы, другой распахнул аптечку, которую непременно носил при себе, и прижал к шее Месс инъектор с антидотом.

Все дозы в аптечке были рассчитаны на детский организм, предполагалось, что с инспектором ничего случиться не может, но лучше такая доза, чем ничего.

Медвежонок не проявлял в отношении Пауля никакой агрессии. Обычная игрушка, какие есть в каждом доме.

Месс со стоном открыла глаза. Первыми ее словами были:

– Где девчонка?

– Найду. Никуда она не денется. А тебе надо на корабль в медотсек. Током тебя шарахнуло хорошо.

– Вот и встретились с оружием…

– С оружием тоже разберусь. Это уже по моей части. А пока – пошли, если, конечно, можешь.

Пауль помог Месс подняться, свободной рукой подхватил медвежонка, и оба инспектора вышли из негостеприимного дома.

На корабле Пауль уложил напарницу в медицинском отсеке, а сам занялся трофеем. Дело оказалось не слишком трудным, через полчаса Пауль появился у Месс.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я себя чувствую прекрасно, а вот твой дурацкий диагност меня не выпускает и требует, чтобы я не вставала с койки.

– Диагност знает лучше. У тебя сильная контузия и подозрение на сотрясение мозга. Ты помнишь, как ударилась затылком? Нет? Вот и лежи, раз сказано лежать.

– Что с девчонкой? Ты ее поймал?

– Поймаю. Никуда она не денется. Она в одиночестве несколько месяцев прожила, проживет и еще пару дней.

– Она за это время еще каким-нибудь оружием обзаведется, ты и не узнаешь каким, пока она его в ход не пустит.

– Не подозревай ребенка в коварных планах. Нет у нее никакого оружия и не было.

– А мне, значит, показалось, что меня ударило. Почему в таком случае меня здесь держат?

– Потому что у тебя серьезная контузия. Ты упала и ударилась головой. Медведь тебя поймать не мог, он страховал Бесси. К тому же вес у тебя изрядный, игрушке не по силам. А током он тебя стукнул не слишком сильно.

– Но ведь стукнул!

– А ты что хотела? Здесь в отличие от прочих планет водятся хищные звери. Мелкие и для взрослого человека не опасные. А на ребенка такой зверек может и напасть. Чтобы этого не случилось, у Бесси есть защитник.

– Я, кажется, не слишком похожа на мелкого хищника.

Пауль в сомнении пожевал губами, а потом все же ответил:

– Это с какой стороны посмотреть. Ты схватила Бесси, вырвала у нее игрушку, а саму Бесси хотела куда-то утащить. Вот медведь и кинулся спасать.

– Я действовала в соответствии с правилами.

– Это ты медвежонку объясни или тому, кто будет защищать ее в следующий раз.

– В следующий раз никакая игрушка до меня не достанет, уж об этом я позабочусь. А пока девчонку надо срочно искать. Так что командуй своим медприборам, чтобы они выпустили меня отсюда.

– Погоди. Ты же сама только что говорила, что правила надо исполнять.

– Так это правила работы, а не валяния в постели!

– Вот что, дорогая, – жестко объявил Пауль, – ты отвечаешь за свою часть работы, а я – за свою. Это не только эксплуатация техники, но и безопасность и здоровье экипажа. Выпускать тебя в таком виде на чужую, да еще и опасную планету – нельзя. Изволь лежать и лечиться. А Бесси я найду сам, может быть, на день позже, чем бы тебе хотелось.

– Кто тебя подстрахует, когда очередное плюшевое чудовище вцепится в тебя?

– Придется постараться, чтобы не вцепилось.

– И как ты это сделаешь?

– Тебе хочется знать? – Пауль присел на край больничной койки. – Хорошо. Но, чур, не обижаться. Ты работаешь строго по инструкции, улыбаешься, говоришь ласковые слова, но для тебя это не ребенок, а объект выемки. Медвежонок это чувствует и воспринимает тебя как врага. Боюсь, что Бесси это тоже чувствует.

– Ты хочешь сказать, что я плохо работаю?

– Я не хочу сказать ничего сверх того, что я сказал. Дальше думай сама.

– А теперь слушай ты! – Месс села на постели, сморщившись от приступа головной боли. – Ни один из детей, которых мы отвозили на Землю, не хотел туда ехать. Это был не просто каприз, они сопротивлялись отчаянно, что есть сил.

– Знаю.

– Но оставлять их на брошенных планетах нельзя не только потому, что у нас вырастет чудовищный космический Маугли. Эти детишки, такие милые внешне, – инопланетники, они несут угрозу Земле. Мы изымаем этих детей не столько ради них, сколько ради спокойствия Земли.

– Я знаком с этими рассуждениями и не верю в них. Так или иначе, это наши люди, хоть их предки и улетели с Земли тысячу лет назад и теперь не хотят иметь с нами дела. Но если бы они желали нам зла, они бы нашли другой способ, чем подкидывать нам своих детей. Поэтому я в первую очередь работаю ради детей. А Земля как-нибудь сама сумеет себя защитить.

– Все это глубокая философия на мелких местах. Сейчас нам надо найти беглянку, как ее ни называй: бедной сироткой или объектом выемки.

– Согласен. С утра я этим и займусь. Девочка проголодается, а еды ей взять негде, кроме как в старом доме.

– Давай, давай… Посмотрю, как у тебя получится.

С этим напутствием Пауль и отправился на поиски беглянки.

Бесси перебралась в другой коттедж, и транспортная система, взломанная Паулем, точно указала, где именно спряталась девочка.

Коттедж был окружен садом или, верней, огородом, потому что вместо цветов здесь были высажены ягодные кустарники, травянистые, наподобие земляники, и повыше, вроде ежевики и малины. Сорта Пауль определять не умел, но был уверен, что ягоды, те, что созрели, съедобны. Видимо, они и составляли вчерашний ужин Бесси.

Здесь, возле рдеющей ягодной гряды, Пауль и устроил засидку.

Бесси появилась через полчаса. Было видно, что ночь она провела кое-как, платье не менялось, и сама девочка выглядела замарашкой. Она двинулась было к ягоднику, но замерла, увидав, что на дорожке, расставив лапы, сидит ее мишка, утащенный чужаками.

– Ведмедь! – произнесла Бесси, схватив свое сокровище в охапку.

Включился простенький механизм, и мишка произнес единственную фразу, которой был обучен:

– Я тебя люблю.

– И я! – закричала Бесси. – Я тоже люблю!

Потом она подняла голову и увидела, что на дальней скамейке с отсутствующим видом сидит Пауль. Он не собирался ее хватать и даже вовсе не смотрел на Бесси, думая о чем-то своем. Но на коленях у него примостился такой же точно мишка, как и обретенный Бесси Ведмедь. Этот второй мишка, конечно, Бесси заметил и приветственно помахал лапой. Бессин Ведмедь тоже помахал лапой в ответ.

Бесси осторожно подошла, остановилась в нескольких шагах, готовая бежать в любую секунду.

– У тебя тоже Ведмедь?

– Если твоего зовут Ведмедем, то и своего я буду так звать.

– Только я все равно никуда с тобой не пойду.

– А завтракать пойдешь или будешь тут ягодки клевать?

– Завтракать – пойду.

– Вот и пошли, а то я ужас как кушать хочу.

– А злая тетка не придет?

– Прежде всего, не такая она и злая, просто привыкла сначала делать, а потом думать. А во‐вторых, она не придет, потому что заболела.

– Тогда пойдем.

Бесси позволила взять себя за руку, и они отправились в первый дом, где работала линия доставки. Тут бы, по мнению Месс, самое время хватать девчонку и волочить на корабль, тем более что от щелчков током Пауль был надежно защищен, но вместо этого они уселись за стол, усадили рядом Ведмедей, и не рассуждающая линия доставки выдала им две детские порции каши и шоколадного молока.

После завтрака Бесси убежала в детскую комнату, а Пауль остался в столовой, сказав, что хочет повозиться с линией доставки, которая держит его впроголодь. На самом деле он хотел посмотреть, чем займется Бесси, оказавшись у себя дома в одиночестве. Для этого под потолком он прилепил скрытую камеру. Но узнать ничего не удалось: Ведмедь, когда Бесси отпустила его, повел изумрудным глазом, и вся шпионская аппаратура немедля отказала.

Почему-то Пауля совершенно не расстроил такой результат. Пауль пожал плечами и занялся линией доставки. Чужепланетная кухня была напрочь незнакома, названия блюд ничего не говорили ему, но у системы нашлась полезная функция: можно было не просто заказывать известное кушанье, но и самому придумать нечто и объяснить автоматике, как это готовить из имеющихся продуктов. Подобное развлечение было очень популярно, особенно среди космонавтов, которые, несмотря на сверхсветовые скорости, порой месяцами болтались среди звезд. Пауль не был в этом плане исключением и загрохал такой обед, что не снился инопланетникам, бывшим, насколько можно понять, в этом плане изрядными аскетами.

За этим приятным занятием застал его вызов Месс, наконец получившей от диагноста право звонка.

– Что у тебя там?

– Все нормально.

– Ты ее нашел?

– Конечно. Она в соседней комнате, играет. Сейчас будем обедать.

– Ты с ума сошел? Хватай ее под мышку и дуй на корабль!

– Нет, я никуда ее не буду тащить. Хватит уже, натаскались. Бесси должна прийти на корабль сама.

– Не строй из себя психолога. Психологи займутся девочкой на Земле. Наше дело доставить ее туда, а все остальное – глупые выдумки. Можно подумать, что контузия не у меня, а у тебя.

– Наше дело доставить ее здоровой, а не наносить травмы, с которыми неясно, как справляться.

– Покуда твоя девочка-одуванчик нанесла травму мне…

– Вот и лечись. А я пойду одуванчика кормить.

Первый раз в дружном коллективе произошла такая размолвка.

А пока Пауль и Бесси отправились обедать. Бесси смиренно ковырялась в том, что ей выдала умная техника, а Пауль устроил себе пиршество, какое и на Земле не вдруг закажешь.

– Что это? – спросила Бесси, кивнув на украшенную зеленью тарелку.

– Эта штука не простая. Котлета де-воляй с печеными бататами. Надо бы с печеным пастернаком, но он здесь не растет. Хочешь попробовать?

– Фу, гадость!

– А ты не фукай. Всякую вещь надо сперва попробовать, а потом уже говорить. Вот я на завтрак кашу ел, так разве фукал? Между прочим, отличная каша, хотя я никогда такой не пробовал.

– Да ну, обычная пулянка.

– Вот видишь, пулянка. А я не знал. Но попробовал, и мне пулянка понравилась. Все на свете надо сначала попробовать.

– Я никогда ничего не пробовала.

– Это тебе кажется. Просто маленькая была, вот и не помнишь.

– А теперь стала большая?

– А как же. Маленькие сами не живут. И котлеты не едят. А тебе можно.

– Тогда давай попробую. Но если она невкусная, я ее есть не стану.

– Конечно. Невкусное даже медведи не едят.

– Почему ты говоришь «медведь»? Он же Ведмедь.

– Ведмедем его зовут. А на самом деле он медведь. Вот ты – девочка, а зовут тебя Бесси. Так и он.

– А что значит вед… ой, то есть мед-ведь?

– Такой зверь на Земле живет. У вас тут звери есть?

– Есть. Марги. Они кусачие.

– Ну, вот, у вас марги, а у нас – медведи. Так-то они не кусачие, если их не трогать. А если тронуть, то тогда не обессудь. Зараз могут руку откусить.

– Как мой Ведмедь злую тетку кусил?

– Еще сильнее. Твой Ведмедь маленький, а медведь большой.

– Вот такой? – Бесси расставила руки.

– Еще больше. Во-от такущий!

– Ух ты! А ты мне привезешь медведя?

– Что ты. Это же дикий зверь, он боится летать.

– И я боюсь летать…

– Но ты же не дикий зверь. Ты взрослая девочка и можешь уже ничего не бояться.

– Я не боюсь, я просто не хочу.

– Давай мы знаешь как сделаем? Мне все равно надо отвезти тетю Месс к врачу. Вот мы ее вместе отвезем, потом погуляем по Земле, например, съездим в заповедник к медведям и, если тебе не понравится, сразу вернемся домой.

– Больная тетка меня хватать не будет?

– Она будет лежать в постели. И потом, у тебя есть Ведмедь. Он защитит.

– Ой, как здорово!

В результате через пару часов они, взявшись за руки, подходили к земному кораблю, стоявшему на инопланетном космодроме. Месс, запертая в медицинском отсеке, заметила их издалека.

– Ну, наконец-то… Постой, она что, со своим роботом? Отбери немедленно!

– Успокойся, – соврал Пауль. – Игрушку я давно подменил.

– Что она говорит? – спросила Бесси, заметившая, что Пауль о чем-то разговаривает, но не разобравшая подробностей.

– Она боится Ведмедя, – пояснил Пауль.

– И правильно боится. Не будет хватать.

Опасаясь, что Бесси передумает и запросится домой, Пауль немедленно поднял звездолет на орбиту. Подъем был плавный, без толчков, и не слишком быстрый, чтобы не вызвать возмущений в атмосфере. Поднимался на антигравитационных двигателях, так что ни о каких перегрузках, которых так боялись первые астронавты, и речи не было. Просто планета оказалась сначала просто внизу, а потом и вовсе в стороне.

– Смотри, это твой мир. Ты тут живешь.

– А где Земля? – сдавленно поинтересовалась Бесси.

– Она очень далеко, отсюда ее не видно. Когда-то давным-давно люди прилетели сюда. Они еще не умели летать быстро и добирались в эти места не знаю сколько лет. Никто из них не мог вернуться назад, да и не больно хотел. Сейчас мы можем долететь до Земли за пару часов, главное – точно выбрать конечную точку. И конечно, найти, куда лететь. Во вселенной слишком много звезд и планет, поэтому так трудно найти друг друга. Но тебя я нашел и больше ни за что не потеряю…

Бесси слушала молча, со странным выражением лица, словно ей предлагали попробовать небывалую котлету.

– Садись в кресло, а то у тебя может закружиться голова. Ведмедя держи крепче. Через пять минут будем на земной орбите.

Чтобы пройти по уже хоженому маршруту, не требуется никаких расчетов. Переход мгновенный, разве что голова закружится с непривычки.

Звездный экран в рубке установлен скорей для порядка, чтобы создавать у навигатора иллюзию полета. Звезды на экране мигнули, и высветился земной шар, готовый принять путешественников.

– Вот она, Земля! – Пауль повернулся к Бесси.

Ответа не было. Девочка сидела неподвижно, бледное лицо, потухшие глаза.

– Что с тобой? Голова закружилась?

– Домой хочу… – чуть слышно прошептала Бесси.

Вид у Бесси был так нехорош, что Пауль перепугался.

– Что ты, не переживай. Сейчас поедем домой. Врачей вызовем для тети Месс – и поедем. Ты ведь выдержишь несколько минут?

Бесси судорожно кивнула.

Пауль бегом занес второго Ведмедя в свою каюту, вызвал медицинскую бригаду для Месс, снял блокировку с дверей медотсека. Теперь оставалось самое важное и неприятное: объясниться с начальством. Как доказать, что ребенок, за которым была послана специальная команда, должен остаться на родине, что Бесси не представляет никакой опасности для многомиллиардного населения Земли. Доказать это Месс не удалось, но Месс и не понимает ничего, кроме утвержденной инструкции. Руководство контактной службы должно быть не таким зашоренным.

Кабинет командора был заперт, на дверях горел красный огонек, означавший, что командор занят и входить к нему нельзя. Великая вещь – самодисциплина, горит красный огонек, и никто в кабинет не войдет.

Пауль толкнул посильнее, дверь распахнулась. Командор был в кабинете один, перед ним на столе стоял стакан и большой сосуд с прозрачной жидкостью. Комнату наполнял сильный спиртовой запах.

– А, Пауль! Заходи. Выпьем за упокой.

– Командор, у меня дело!

– Какое может быть дело? Только что сообщили: Сежрик умер.

– Какой Сежрик? – зачем-то переспросил Пауль.

– Ты его не знаешь, его другая группа привезла. Единственный ребенок-инопланетник, который не умер в течение недели… Я уже надеялся, что он останется жив. Да, вот такая наша работа. Мы вывезли с разных планет пятьдесят шесть детей и получили в результате пятьдесят шесть трупов. Кто там говорил насчет слезинки ребенка? А целое кладбище – не угодно? Пятьдесят шесть! Или даже – пятьдесят семь! – вы же сегодня привезли эту, как ее – Бесси. Молодцы, отлично справились с заданием!

– Я как раз по поводу Бесси. Ее надо срочно отправить назад. Здесь она просто не выживет.

– Догадался, умница. А мы это знаем уже давно и всего лишь надеемся, что найдем способ их лечить. И вот последний умер, хотя продержался почти год. Теперь очередь за твоей Бесси.

– Я ее не отдам, а сейчас же отвезу назад.

– Поздно. Ее уже забрали из корабля и увезли в реабилитационный центр… – Командор принялся, расплескивая свой напиток, наполнять стакан. – Представляешь, реабилитационный центр, где нет ни одного выжившего!

– Как забрали? Вход на звездолет заблокирован. Кто смог?

– Твоя напарница. Вызвала команду и…

– Убью стерву! – прорычал Пауль.

– Ну-ну, потише. В этой истории уже довольно трупов. На вот лучше, выпей.

– Где Бесси?

– В ре-а-би-ли-та-ци-он-ном центре… – Командор захихикал. – Увезли умирать.

– К черту название! Где этот центр?

– Я откуда знаю? Тайна личности, будь она неладна! Когда ребенок умрет, мне доложат, а до этого – ни-ни! А если бы ты и знал, где эта душегубка расположена, ничем бы это не помогло. Твоя Бесси уже впала в кататонический ступор, а из него еще никого из найденышей вывести не удалось. Через пару дней – кома, а там и смерть.

Дальше Пауль не слушал. Он вылетел из провонявшего спиртом кабинета и бросился к кораблю, благо, что командный пункт находился внутри космодромного комплекса.

На корабле царил идеальный порядок. Можно было не сомневаться, что Месс, передав ребенка вызванным инспекторам, сама отправилась к врачу, как то и предписано правилами. В каюту Пауля никто не заглядывал, и один из двух Ведмедей мирно сидел на койке.

Когда Пауль мастерил вторую игрушку, он опасался, что Бесси вновь попытается убежать, и встроил в обоих Ведмедей маячки, указывающие дорогу. Теперь разумная предосторожность оказалась оправданной.

Пауль спешно экипировался, словно он не на Земле, а собрался вскрывать чужое жилище на одной из опасных планет, которым земляне не посчитали нужным дать имя. Ведмедя посадил на плечо, тот сразу уцепился лапами и шепнул на ухо: «Я тебя люблю».

Сигнал звучал четко, значит, Бесси никуда не увезли, она совсем рядом. Вот и хорошо, не придется никуда лететь.

Странное зрелище: человек в форме космонавта с игрушечным мишкой на плече. Хорошо, что деликатные прохожие не пытаются выяснить, что, собственно, происходит.

Маяк указал на двухэтажное здание без единого окна. Когда-то здесь находилась карантинная служба, именно поэтому дом закупорен со всех сторон. Теперь, значит, тут реабилитационный центр. Если бы командор захотел, он мог бы легко его найти. Но ему оказалось проще пить горькую и заниматься самобичеванием.

Дверь заперта. Пауль приложил ладонь к сенсорной панели, и женский голос сообщил: «У вас недостаточная степень допуска».

Замечательно! Степень допуска недостаточна, зато у него достаточная квалификация взломщика. Мастер, привыкший вскрывать запоры, сделанные инопланетниками, в полминуты разберется с любым земным замком.

Унылый коридор, ряды дверей безо всяких обозначений. Так, вот она, нужная дверь. Разумеется, заперта, и степень допуска у меня недостаточна. Ну, извини, обойдусь без допуска.

Бесси, облепленная датчиками, сидела в кресле. Кажется, ее пытались уложить в постель, но тело, сведенное судорогой, не желало распрямляться, и неведомые эскулапы обошлись креслом. Ведмедь был намертво зажат в руках.

Пауль разом оборвал провода.

– Бесси, вставай, поедем домой.

Девочка оставалась неподвижной: неживое лицо, потухший взгляд, чуть заметное дыхание. Ясно, что идти она не сможет, придется нести. Впрочем, весу в пятилетнем тельце всего ничего.

– Что вы тут делаете? – Резкий голос заставил обернуться.

В дверях стоял пожилой мужчина в белом халате. Вид у него был самый решительный.

– Я забираю ребенка.

– Кто вам позволил? Девочка больна.

– Вот именно. И у вас она погибнет.

– Прекратите самоуправство и выйдите вон!

– Только вместе с Бесси.

– Вы хотите, чтобы я вызвал охрану и вас вывели силой?

Надо же, на Земле еще есть места, где дежурит охрана, готовая силой выводить нежелательных посетителей. Но уж конечно, никто из сторожей не может предположить, что нарушитель станет сопротивляться.

Врач шагнул к креслу и хотел вновь подсоединить оборванные провода, но в этот миг Ведмедь, сидящий у Пауля на плече, соскочил на пол, устоялся на четырех лапах и прыгнул. Сухо затрещал электроразряд, медик покачнулся и упал, ударившись головой. Сила разряда была рассчитана так, чтобы не убить, а лишь обездвижить противника, но затылок с таким хрустом врезался в плитку пола, что было ясно – сотрясение мозга гарантировано.

Только что Пауль сам не мог определить, который из Ведмедей инопланетный, а которого он сделал день назад, но теперь вопрос разрешился сам собой.

Пауль взвалил бесчувственное тело на топчан, подключил диагност, который мгновенно переключился с детского организма на взрослый. Сейчас доктора погрузят в лечебную кому, и в течение двух ближайших суток он никого не вызовет.

Дверь палаты Пауль заблокировал, причем так, что никакая степень допуска не смогла бы ее открыть.

Если прежде на Пауля почти не оглядывались, то теперь, когда он нес на руках ребенка и двух игрушечных медведей, всякий встречный провожал его взглядом. По счастью, никто не пытался остановить, иначе трудно сказать, как отреагировал бы на такое вмешательство инопланетный Ведмедь. А так Пауль благополучно добрался к кораблю и немедленно стартовал.

В принципе современный звездолет может уйти в подпространство хоть из атмосферы, но исчезновение в плотном воздухе крупного объекта вызовет хлопок, сравнимый со взрывом вакуумной бомбы. Чтобы такого не случилось, звездолеты уходят в странствие с околоземной орбиты, и так же точно они финишируют и только затем приземляются, включив антигравитационные двигатели.

Опустился Пауль не на космодроме, а возле коттеджа, где жила Бесси. Занес девочку в спальню, как мог пристроил на кровать, хотя схваченное судорогой тело сохраняло прежнюю нелепую позу. Снял со своего плеча мягкую игрушку.

– Ну, Ведмедь, ты же умница. Ты знаешь, что делать, если хозяйка заболела. Помоги.

Ведмедь не шелохнулся, но глаза его налились красным светом. В изголовье кровати открылась дверца, о существовании которой Пауль не подозревал, оттуда выдвинулся какой-то прибор. Еще один аппарат въехал в спальню из соседней комнаты. Тело Бесси расслабилось, но лицо по-прежнему оставалось неживым.

Пауль присел рядом с кроватью, погладил девочку по голове.

– Бесси, пожалуйста, не умирай. Если ты умрешь, я никогда себе этого не прощу. Я страшный человек, Бесси, мне многое нельзя простить, но только не умирай, я очень тебя прошу.

Бесси лежала недвижно, и даже дыхания не удавалось заметить, хотя, возможно, это только казалось.

– Вот ведь как получилось, девочка, – негромко сказал Пауль то ли Бесси, которая не слышала его, то ли самому себе, – попала ты в историю древнюю, как мир. Не знаю, сколько лет назад, может быть, две тысячи, а быть может, еще раньше, твои предки покинули Землю, улетели на допотопных, медлительных звездолетах, какие добирались до цели не пять минут, как сейчас, а десятки и сотни лет. Улетавшие знали, что никогда не сумеют вернуться обратно. Улетали только добровольцы, никого не гнали насильно, но как объяснить это не разуму, а инстинкту? У каждого переселенца в глубине души тлела обида на оставленную родину, которая с легкостью вытолкала их в неизвестность. Чувство это не могло оформиться в настоящую ненависть, по большому счету там не на что обижаться, но в результате сформировалась жесткая установка: не иметь ничего общего с планетой-матерью, потому что она хуже мачехи. Знаешь, Бесси, я все это придумал сам. Возможно, это ересь небывалая, а может быть, правда, хорошо известная тому, кто принимает у нас решения. И если бы я мог рассказать свои измышления командору, он бы ответил: «Умница, догадался!» – и принялся бы заливать горькой водкой горькую правду. Нам, рядовым исполнителям, втолковывают, что потомки первых переселенцев могут представлять опасность, что ты, Бесси, слышишь, ты не просто ребенок, а бомба, заложенная против проклятых землян. Твоим соплеменникам приписывают какие-то агрессивные планы. Ничего удивительного, каждый приписывает другому свои мысли и намерения. Мы на Земле тысячелетиями жили в тесноте и обиде, мы старались отнять у соседа все, что только могли, и в первую очередь – землю. И сейчас мы продолжаем неосознанно делать это, хотя земли и всяческих богатств вокруг более чем достаточно. И нам кажется, что раз вы не хотите иметь дел с нами, значит, вы невесть какие злодеи, умышляющие против нас коварные планы, вас надо ущучить и привести к покорности. А твои соплеменники изначально жили среди непредставимого изобилия, жадность и агрессия им чужды. Им легче бросить освоенную планету, чем вступить в контакт с теми, кто им неприятен. Один раз мы выгнали вас с Земли, теперь выгоняем второй из вашего собственного дома. Это неправда, Бесси, никто вас не выгоняет, но как объяснить это тому, кто не хочет понимать? Едва мы появляемся поблизости, твои соплеменники снимаются и уходят. Им есть куда отступать, вселенная бесконечна, земель хватит всем. Всем, кроме тебя, Бесси, и твоих товарищей по несчастью, которым повезло еще меньше, чем тебе, потому что они погибли, не сумев найти себе места. Ты домоседка, ты не хочешь и не можешь никуда улетать, ни на старую Землю, ни на новую родину. Ты живешь здесь и только здесь. Среди людей непременно встречаются открыватели, их еще называют колумбами. Но есть и другие, домоседы, которые скорее умрут, чем куда-то поедут. Они есть всюду, хотя обычно их не так просто заметить. Но если завтра придется эвакуировать все миллиарды землян, несколько тысяч детей придется оставить на попечение автоматики или потащить на верную гибель. Взрослые жестче, они могут зажаться и поехать, дети на такое не способны. Что тогда скажут те, кто сейчас требует доставить тебя на Землю, где ты не можешь жить?

Бесси не пошевелилась, но лицо ее уже не было таким безнадежным. Один из приборов, внешне никак не проявивших себя, отъехал в сторону, его место занял другой.

– Извини, Бесси, – сказал Пауль. – Мне сейчас надо заняться делами земными. Командор еще вряд ли протрезвел, и доктор-вивисектор не скоро из комы выйдет, но тебя уже наверняка хватились. Как ни верти, но доктор в умиральном центре не один. В палату не войти, врач пропал, разумеется, в центре поднимется тревога. Я их напрасно вивисекторами обозвал, они помочь хотят, просто не знают, что делать. Но скоро разберутся и прилетят сюда по наши с тобой души. Значит, надо подготовиться к встрече.

Подготовка много времени не заняла. Камера, передатчик, и в рубке звездолета появилось голографическое изображение Пауля и кровати, на которой лежала бесчувственная Бесси. Создавалось полное впечатление, что беглецы находятся на космическом корабле. Прошло еще полчаса, и последовал сигнал вызова.

– Пауль, можешь не прятаться, – раздался голос командора. – Тут полно чужой техники, но твой корабль мы видим.

Пауль включил обзор и присвистнул. За ним прилетел не миниатюрный разведчик, рассчитанный на двух-четырех человек, а крейсер, на борту которого таких корабликов швартовалось не меньше десятка.

– Как дела, командор? – спросил Пауль. – Голова не болит?

– Ты лучше о своей голове подумай. Если мы возьмем тебя силой – будет хуже.

– Да, вас тут много. – Пауль включил изображение, чтобы его тоже могли видеть. – Сжечь меня вы можете хоть сейчас, но что вам это даст?

– Никто не собирается тебя жечь. У нас и боевых орудий нет. Верни ребенка и можешь убираться на все четыре стороны.

– Конечно, я вам не интересен, вам интереснее убить девочку. Взгляните на нее, вот она на ваших экранах крупным планом. Она еще не пришла в себя, но ей много лучше, чем было в вашем центре. Так вот, Бесси вы не получите. Угодно, можете жечь нас вместе, из боевых орудий или из тех, что у вас есть. В любом случае Бесси умрет или останется жить под родным солнцем. Я никуда не пойду. Мы не пойдем никуда.

– Кто дал тебе право решать за ребенка?

– Я ее нашел. Я единственный с ней разговаривал, и она поверила мне. Я не могу ее обмануть и отдать в ваши руки.

– Ты знаешь, что, если оставить девочку здесь, она может стать опасна для всей Земли. Рисковать таким мы не можем, поэтому ребенка придется отдать. Ею займутся лучшие врачи, мы сделаем все, чтобы она осталась жива.

От крейсера отделилось несколько катеров, тик в тик, как корабль Пауля. Только разведчик был безоружен, а на этих, возможно, имелось вооружение, правда, Пауль не знал какое. Впрочем, он был уверен, что стрелять они не станут, так же как на крейсере знали, что Пауль не уйдет в подпространство. Результат и у стрельбы, и бегства будет один – Бесси непременно погибнет.

Тем не менее Пауль дал команду, и обреченный разведчик стартовал, выйдя на планетарную орбиту.

– Пауль, рассуди спокойно, – донесся голос командора. – Сколько-то времени ты сможешь маневрировать на гравитационных двигателях, но потом мы расставим ловушки, и ты увязнешь. Пауль, ты знаешь, чем обернется группа ловушек внутри планетарной системы. Искажение орбит, глобальные катастрофы, жизнь на планетах погибнет. Пауль, не заставляй нас идти на такие меры.

– Я вижу, вы сильно напуганы, – с усмешкой произнес Пауль. – Или, напротив, жаждете устроить вселенский бабах, чтобы полюбоваться, как это будет, а заодно преподнести урок остальным, чтобы им неповадно было брать с меня пример. Успокойтесь, бабаха устраивать вам не придется. Но Бесси вы все равно не получите. Я уже сказал: она будет жить под родным солнцем, а если придется, то под родным солнцем она умрет!

На мгновение Пауль сам забыл, что находится в полной безопасности и управляет кораблем дистанционно с помощью внепространственной связи.

Для звездолета, движущегося с субсветовой скоростью, планетарная система, особенно в области внутренних планет, мала. Трудно сказать, выжила бы Бесси в районе дальних, гигантских планет, аналогов Юпитера или Нептуна, до которых даже на субсветовых скоростях лететь часы, дни и недели, но до здешнего солнца, вернее, безымянной звезды, которой не полагалось иметь имени, всего-навсего минут пятнадцать лета. Именно туда Пауль и бросил свой, пока еще свободный корабль.

Командор первым понял, что происходит.

– Стой! – закричал он. – Ты с ума сошел! Стой, тебе говорят!

– Ребенка вы не получите! – азартно отвечал Пауль.

Словно специально Бесси, лежавшая без сознания, открыла глаза и чуть слышно прошептала:

– Ах, как хорошо…

– Пауль, вернись! – кричал командор. – Я отзываю катера! Никто вас не тронет!

– Возможно, поначалу так и будет, но потом высшее начальство сочтет, что Бесси представляет опасность для их власти или чего-то еще, и ты, малость помучавшись, примешься исполнять свой долг. Ведь это я, дурак, только сегодня узнал, что отвозил детей на смерть. Ты это знаешь давно и успокаиваешь совесть стаканом спирта. Я не вернусь. Мы с Бесси останемся вместе до конца.

Догонять и останавливать несущийся разведчик было поздно, да и практически невозможно. Любой из перехватчиков мог сбить его в одну секунду, но им-то был нужен живой пилот и девочка, хотя бы временно живая. Оставалось уговаривать, но и уговоры бесполезны, когда тебя не слушают и не слышат.

Мятежный разведчик летел к солнцу. Передатчик внепространственной связи работал на полную мощность, но больше не транслировал безрезультатные переговоры между взбунтовавшимся пилотом и командором, которому было нечего сказать. Вместо этого сжатыми пакетами отправлялись сообщения ко всем, кто может услышать его. Сообщения внепространственной связи отправляются узким лучом, они не могут уходить в белый свет, как в копеечку: «Всем, всем, всем!..» Но и сотни адресов, которые нащупывает передатчик, вполне достаточно, чтобы засекреченная прежде информация расползлась по всему свету. Теперь закон о тайне личности не сможет прикрывать хладнокровное убийство детей.

– Пауль, остановись! – тщетно взывал командор.

Разведчик мог бы уйти в подпространство даже из хромосферы звезды, но он этого не сделал. Температура и плотность звездного вещества достигли предельных значений, последовали взрыв и тишина в эфире. Уговаривать, хватать, останавливать больше было некого.

Пауль медленно отходил от эффекта присутствия. Было почти невозможно ощутить себя живым, понять, что он вместе с очнувшейся Бесси находится в безопасности. Погиб только корабль, честно выполнивший свой долг, что для пилота сравнимо с собственной гибелью.

В чувство его привел голос Бесси:

– Дядя Пауль, а кто тут кричал? Этот дяденька на нас сердился?

– Не обращай внимания. Он был недоволен, что я корабль без спроса взял. Теперь я корабль вернул, и он больше не ругается, а скоро и вовсе к себе домой улетит.

– А ты как же без корабля будешь?

Пауль запнулся на мгновение, а потом ответил:

– Я тут останусь, вместе с тобой. Не прогонишь?

– Нет, конечно! Наши Ведмеди дружить станут!

Как просто порой решаются проблемы между двумя цивилизациями! Пятилетняя девочка и два мохнатых игрушечных медвежонка, и вот сделан первый шаг к сближению. А как быть там, где через несколько лет инопланетники прилетят за своими подросшими детьми и обнаружат, что детей нет в живых? Ни о каком сближении речи не будет.

А пока, оставив в стороне все далекоидущие планы, Пауль заставил Бесси встать на завтрак (или то был вчерашний ужин?), а потом снова уложил в постель под наблюдение приборов и Ведмедя, в работу которых он предпочитал не соваться.

Бесси уснула на этот раз здоровым детским сном, а Пауль, вооружившись стандартным набором, с каким прежде выходил на выемку, принялся прозванивать механизмы умного дома, в котором теперь предстояло жить. Потом, когда девочка окончательно придет в себя, можно приняться за серьезные сети: высокие технологии, внепространственную связь, строительство. Все это изучалось, когда планета только была открыта землянами и покинута жителями. Тогда работала команда специалистов, прилетевших на крейсере, возможно, том самом, что только что ловил Пауля. Поглядеть бы их отчеты, уж там-то все ясно как на ладони, чужой техникой можно было бы пользоваться, как своей. Единственное, что не удалось установить: инопланетники уничтожили всю информацию, по которой можно узнать, куда именно они улетели и на каких частотах разговаривали друг с другом. В остальном все пребывало в рабочем состоянии, такое же исправное, как Ведмедь, охраняющий Бесси. Жаль, но для ознакомления с результатами работы большой экспедиции требовалась такая степень допуска, о какой Пауль мог только мечтать. А хотелось бы спросить, какая тайна личности потребовала засекретить эту информацию?

Впрочем, отсутствие отчетов не принципиально. Подольше повозится – побольше узнает. Все-таки он не последний специалист, не лапой суп хлебает, так, кажется, говорит древняя пословица.

Бесси проснулась совершенно здоровой, и тут же разрешился вопрос, куда девать ребенка, пока Пауль будет взламывать и изучать системы управления техникой инопланетников. Бесси с легкостью согласилась поиграть в одиночестве и позволила Паулю заниматься своими делами.

– Взрослые всегда заняты работой, им не надо мешать…

Где только берут таких воспитанных детей? Не иначе, на других планетах.

Но зато появился иной вопрос, на который когда-нибудь предстояло дать ответ. Пауля Бесси с первого знакомства принялась звать дядя Пауль, но ни разу она не помянула никого из тех, с кем жила прежде. Можно подумать, что рядом не было ни мамы, ни папы, вообще никого. Ох уж эта психика инопланетников! Где в ней разобраться рядовому пилоту, привыкшему иметь дело с неразумными и псевдоразумными компьютерными сетями.

Зато компьютерные сети открывались с готовностью. Их создателям в голову не могло прийти, что какая-то информация может быть закрытой. Все на виду, все просто и понятно. Добыча полезных ископаемых: никаких шахт и огненного производства, месторождения разрабатываются биохимическими методами, разработанными на Земле задолго до той поры, когда переселенцы начали собираться в путь. Транспорт главным образом – грузовые потоки, тут Паулю оставалось только восхищенно трясти головой, в логистике он ничего не понимал. Сельское хозяйство, на девяносто процентов основанное на гидропонике, – не трудно догадаться, что это следствие многовекового путешествия, когда приходилось хозяйствовать в закрытых корабельных объемах. Искусство – вот где следовало пристально покопаться; здесь наверняка найдутся истоки нынешнего неприятия внеземлянами материнской планеты и той легкости, с которой они бросили свою новую родину. Остается надеяться, что весь этот блок был скопирован, когда здесь работала комплексная экспедиция, и сейчас он изучается серьезными специалистами. А одному Паулю одолеть такой массив не по силам.

И наконец, нашлось самое интересное, то, в чем Пауль был профессионалом: внепространственная связь и межгалактические перелеты. Здесь тоже зияли лакуны: бывшие хозяева озаботились, чтобы никто не сумел определить, куда именно летали инопланетники и на каких частотах переговаривались. Случайно наткнуться на такое практически невозможно, а подсмотреть – негде. Зато частоты земных передатчиков и приемников у Пауля были. Получив возможность выйти в эфир, Пауль первым делом начал слушать новостные ленты и обнаружил, что разговоры о его безумном поступке очень быстро утихли. Конечно, событие не бог весть какое, но обращение Пауля по сотне разных адресов должно было оставить след, и оно его оставило, только почти незаметный. В эфире поднялись разговоры, и Пауль мог лицезреть, как изящно власти их пресекли. Никто ничего не замалчивал и не запрещал. Было объявлено, что один из пилотов космической разведки, прикомандированный к ювенальной службе (имя деликатно не сообщалось), сошел с ума и покончил с собой, заодно убив найденного инопланетного ребенка, которого должен был отвезти на Землю. Отчаянный крик командора: «Я отзываю корабли, никто вас не тронет!» – на некоторое время стал чрезвычайно популярен. Кроме того, руководство космической разведки и ювенальная служба сообщили, что все найденные неземные дети живы и здоровы, но назвать их имена и места жительства не позволяет закон о тайне личности. А чтобы подобные трагедии больше не повторялись, пилоты, работающие с детьми, будут проходить специальную психологическую подготовку. Что еще предполагалось присовокупить к имеющейся подготовке, Пауль, как ни старался, придумать не мог.

Все было настолько правильно и логично, что Пауль сам был готов признать себя чудовищем и убийцей, если бы не воспоминание о Бесси, скрюченной в приступе кататонии.

В скором времени общественное мнение вполне успокоилось, если не считать нескольких маленьких групп, куда входили в основном старушки, которые полагали, что детей надо оставлять на родных планетах. При этом сами бабушки собирались лететь туда воспитательницами. На волонтерок никто не обращал внимания, но, как выяснилось, ставить их в известность о новооткрытых планетах тоже никто не собирался.

А Пауль и Бесси преспокойно жили в мире, который Бесси называла домом. Бесси, поначалу с подозрением относившаяся к любым поездкам за пределы нескольких окрестных домов, оставила свои страхи и объездила с Паулем все закоулки родной планеты. Сначала они пользовались для путешествий сохранившимися транспортными линиями, а потом Пауль разобрался, как осуществляется производство самых сложных аппаратов и конструкций, и на посадочной площадке возле жилого домика появился внеземной космический корабль. Это новшество изрядно перепугало Бесси, но потом она привыкла и обращала на звездолет не больше внимания, чем на дождевальную установку, что должна была поливать сад в засушливый период.

Сам Пауль ежедневно по нескольку часов осваивал незнакомую технику. Спасало то, что корабли инопланетников имели сенсорное управление, никаких рычагов и кнопок нажимать не приходилось, а чувство полета у Пауля было развито как нельзя лучше.

Вечерами, забросив взрослые и детские дела, они пили местный аналог чая и степенно беседовали на взрослые и детские темы.

– Зачем тебе корабль? Ты же говорил, что всегда со мной будешь жить.

– Мало ли зачем? Может, нам на Луну захочется съездить. Ты на Луне была?

– Нет.

– И я – нет. А Луна, кажется, совсем близко. Вон, ее в окошко видно. А на самом деле – далеко, без корабля туда не попасть. У нас Луна маленькая, а у Земли раза в три больше.

– Вот такущая? – Бесси расставила руки, словно показывая живого медведя.

– Еще больше. А вообще все зависит от того, откуда смотреть. Зато на нашей Луне сила тяжести малюхонькая, можно до потолка прыгать. Хочешь, съездим. Оттуда наш дом видно, если в телескоп смотреть.

– Нет, потом как-нибудь. Сейчас не хочу.

– Не хочешь – как хочешь. А захочешь – съездим, дело не трудное.

– Еще зачем нужен корабль?

– Еще для очень важного дела. Ты видела ночью, сколько на небе звезд. У некоторых есть планеты, и, может быть, на какой-нибудь из них живет мальчик или девочка, совсем так же, как жила ты. И если ее найдет злая тетка Месс, то силком утащит на Землю, и ты знаешь, что будет.

– Ты говорил, что она не очень злая.

– Верно. Она не злая, она глупая, а это еще хуже. Отдавать ей детишек нельзя ни за что на свете.

– Ты потом останешься жить с этим мальчиком или девочкой?

– Нет. Я останусь жить с тобой. А тетку Месс я просто прогоню.

Легко было обещать такое, сделать гораздо труднее.

Прошло чуть больше месяца, жизнь маленькой колонии наладилась, и казалось, никаких неожиданностей уже не будет, когда Пауль получил сообщение от настороженной связи, следящей за переговорами космической разведки. Обнаружена еще одна колония внеземлян, жители которой немедленно переселились, не оставив никаких следов, по которым их можно было бы найти.

Колония оказалась крупной, здесь жили первопоселенцы. Гигантский межзвездный мастодонт, рассчитанный на полторы тысячи пассажиров, по окончании перелета был опущен на поверхность планеты и превращен в музей.

У крейсера, обнаружившего планету, было свое задание, он должен был обследовать обширный сектор галактики, выискивая планеты, годные для колонизации. Те планеты, что были прежде заселены, а затем покинуты потомками землян, для повторного заселения не подходили. Никто не мог гарантировать, что прежние хозяева не объявятся вдруг и не предъявят права на свое имущество. Поэтому, сделав самое приблизительное описание и предположив, что на планете, скорей всего, оставлен ребенок, крейсер со всей своей армадой отправился дальше, предоставив заниматься малышом, если он действительно существует, специалистам ювенальной службы. А это значило, что бывшие коллеги Пауля явятся искать и изымать ребенка дня через три, каковое время следовало использовать на полную катушку.

Разведчик с командой из двух человек накручивал положенные круги по орбите. Механизмы древнего дредноута, не износившиеся за тысячу лет, пристально следили за ним и держали на прицеле. Они могли в щепки разнести всю планету, но, конечно, ни в коем случае не стали бы стрелять. Во вселенной вообще не с кем воевать, просто пару тысяч лет назад этого еще не знали.

Открутив свое, разведчик опустился на космодроме возле главного узла вычислительного центра. Инструкция уверяла, что именно там можно получить самую полную информацию о том, что происходит на брошенной планете. Основные пункты этой инструкции некогда писались Паулем, и кому, как не Паулю, было проще всего обойти правила, подсунув бывшим коллегам сугубую дезу. И теперь Пауль с удовольствием следил, чем кончится работа инспекторов.

Когда двое ювенальщиков появились в центре, Пауль не мог удержаться от злорадного смеха. На задание вылетела Месс со своим новым напарником. Молодой человек не был знаком Паулю, но можно было прозакладывать все и вся, что Месс выбрала для совместной работы такого же неукоснительного исполнителя инструкций, как и она сама. Дурить таких специалистов – все равно что обманывать младенца, но никаких угрызений совести при этом не наблюдается.

Всего на планете были оставлены двое детей – мальчики трех и пяти лет. Они жили далеко друг от друга и, судя по всему, не были знакомы. После того как Пауль поколдовал со справочными данными, инспектора получили сведения, не имеющие никакого отношения к истине.

Молодой человек совершил все положенные манипуляции и сообщил Месс результат:

– На планете всего один ребенок, мальчик. Он находится тут, совсем рядом. Имя у него странное: Ведя.

– Нормальное имя. Переименуем в Федю, он и сам не поймет, что произошло. Будет считать, что он всегда Федей был. Поговорить с ним можно? Связь есть?

– Есть. Включаю.

– Здравствуй, Ведя, – пропела Месс самым медоточивым голосом из всех возможных. – Меня зовут тетя Месс, я прилетела с Земли – планеты-матери, откуда родом все люди. Это самое прекрасное место в мире, мы полетим туда вместе, и ты сам все увидишь…

Экран оставался темным, зато раздался отчетливый смешок, и детский голос произнес:

Вы, охотнички, скачите,

На мой хвостик поглядите.

Я не ваш, я ушел.

– Это что-то новенькое, – произнесла Месс, обращаясь к напарнику.

– Может быть, он решил поиграть в прятки?

– Хорошо, если так. В любом случае мы его предупредили. Пойдем знакомиться ближе. Точные координаты получены?

– Да, это совсем рядом.

До дома, который выбрал Пауль, можно было дойти пешком, но правила требуют лететь, и полукилометровый перегон был преодолен на межгалактическом разведчике. Дверь дома услужливо распахнулась. Месс со словами: «А вот и мы!» – шагнула внутрь квартиры, на которую указывал индикатор. Потом она сказала «Ой!» – и попятилась. В первом же помещении за обширным обеденным столом сидел на высоком детском стульчике слишком хорошо знакомый Месс лохматый медвежонок. Перед ним дымилась паром тарелка каши.

При виде инспекторов Ведмедь поднял от еды кудлатую голову и отчетливо произнес:

– Я никуда не пойду.

– Вот как? – процедила Месс, сразу сменив тон. – Значит, поиздеваться захотелось… Хорошо. Борис, выясни, где прячется мальчишка, а я займусь этой дрянью.

Месс шагнула вперед, намереваясь ухватить медвежонка за шкирку, но в этот момент тот прыгнул.

После недавней травмы в инструкцию по технике безопасности были внесены дополнения. Месс была надежно защищена от поражения током. Даже вольтова дуга ничего не могла бы с ней поделать. Но Ведмедь III и не умел бить током. Зато его прекрасно обучили какать. И он обгадил тетю Месс жидким пометом от макушки до самых пяток.

К чести Месс, она сначала дала напарнику указания и лишь потом ринулась отмываться. На корабле имелась душевая кабинка, и в этот раз она работала в режиме дезинфекционной камеры. Когда отмытая и дезодорированная Месс явилась из душа, дисциплинированный Борис представил ей результаты своих исследований, а вернее, весь блок дезинформации, подготовленный Паулем.

– Никакого мальчишки на планете нет. Здание, в котором мы были, подключено к системе доставки, но, кроме сегодняшней тарелки каши, в дом ничего не доставлялось. Больше ни одно здание на планете к системе доставки продуктов не подключено. То есть за последний месяц тут никто ничего не ел. Транспортная система исправна, но опять же, давно не включалась. Значит, никаких детей, да и взрослых тоже здесь нет.

– Почему в таком случае первая экспедиция предположила, что дети есть, причем двое?

– Не знаю. Возможно, ошибка, либо инопланетники позже вернулись и забрали детей. Два месяца – достаточный срок.

– А кто заказал эту кашу, будь она неладна?

– Мы.

– То есть как?

– Наш вызов мальчику Веди активизировал игрушку и послужил сигналом к заказу. Простенькая программка, я такую могу за две минуты сварганить.

– Что же. – Месс потерла отмытый лоб. – Кое-что проясняется. Прежде всего здешние обитатели знают, что мы изымаем детей, и знают, как мы это делаем. Значит, у отдельных колоний существует комплот и постоянная связь друг с другом. То есть мы имеем дело не с разрозненными поселениями, а с хорошо организованной силой. Неприятно, но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. Думаю, искать нам здесь больше нечего, осталось доложить о результатах поиска и поскорей убираться отсюда подальше. Ты знаешь, мне неуютно под прицелом этого допотопного драндулета, что торчит неподалеку. Полагаю, у него заряды пострашнее медвежьего говна. Зачем, спрашивается, поселенцы его сохраняют? В отчете сказано: музей. Как бы не так! Десантный корабль, вот что это! У нас нет ничего, сравнимого по огневой мощи с этой рухлядью. Мы слишком разнежились, полагая себя в безопасности. А следовало бы постоянно помнить про инопланетников. Не следует доверять внешнему миролюбию. Я говорю это для тебя, Борис, пожалуйста, усвой эти простые истины. Твой предшественник не смог этого понять, и где он теперь?

Пауль выключил связь, позволявшую подслушивать монолог Месс, и лишь потом сказал:

– Я здесь и счастлив, а ты в дерьме с ног до головы.

Бесси визжала от восторга, и Пауль сто раз похвалил себя, что настроил передачу так, чтобы самому слышать, что скажет Месс, но к ней не донеслось бы ни звука.

Когда веселье улеглось, Пауль сказал:

– Теперь займемся делом. Тетку Месс мы прогнали, но там остались два мальчика: Люша и Крапот. Люша большой, он почти как ты, а Крапот совсем малыш, ему трех лет нету.

– Ты возьмешь их сюда?

– Нет, конечно. Они никуда не пойдут, потому что они должны жить у себя дома. Но я знаю добрую бабушку, которая пойдет жить к ним. Сейчас я с ней поговорю, а ты послушай, тебе будет полезно.

Контактная частота доброй бабушки была объявлена во всеуслышание, и очень скоро связь удалось установить. Удивительно, что при такой схожести быта и техники две ветви человечества не могли наладить эмоционального контакта.

– Здравствуйте, тетушка Анни, – произнес Пауль. – Нам стало известно, что вы выражали желание отправиться на один из покинутых миров инопланетников, где остались дети, чтобы заниматься ими.

– Да. Меня обещали поставить в известность, когда такая планета появится.

– Такая планета появилась, на ней два мальчика: трех и пяти лет. Но никого из добровольцев в известность не поставили, а как обычно, послали двух инспекторов, чтобы произвести выемку. Проще говоря, отправить детей на смерть.

– То есть мне и всем нам солгали? А вы, простите…

– Я – тот безумец, что так красиво покончил с собой и заодно угробил инопланетную девочку Бесси. Вот она, можете взглянуть.

Бесси сидела, прижавшись к Паулю, и строго, без улыбки смотрела на женщину.

– Вот как… Право, я не знаю, что и сказать…

– Только не надо поднимать шум и требовать справедливости. Вы добьетесь, что за Бесси пришлют еще одну команду, и на этот раз я не смогу от них уйти. Всякая хитрость удается только один раз.

– И что же вы предлагаете?

– Я могу незаметно забрать вас с Земли и отвезти к Люше и Крапоту. Вам придется знакомиться с ними, что будет непросто, и заслужить их доверие. Придется, если возможно, знакомить мальчиков друг с другом. Сейчас они живут раздельно, и, наверное, этому есть причина. В конце концов, вам придется налаживать собственный быт на чужой планете. Тут я постараюсь помочь, хотя слишком часто прилетать не смогу. Но главное, вам надо неприметно исчезнуть с Земли, чтобы вас не бросились искать родственники и подруги. Ведь если вас найдут, то детей попросту изымут, а сами вы перейдете в разряд инопланетников. Не знаю, какие ограничения это наложит на вас. Планета считается чужой, жить на ней не дозволено. Устраивает вас такое положение вещей?

Лицо бабушки стало растерянным, но ответила она твердо:

– Устраивает. Когда надо быть готовой?

– Чем скорее, тем лучше. Я могу прилететь хоть послезавтра. Только выберите площадку где-нибудь в тихом месте. Там, где нет обязательной регистрации, но и глазеть на звездолет народ не сбежится.

– Я поняла. Послезавтра утром буду готова.

С первыми лучами солнца звездолет Пауля, не шелохнув травы на посадочной площадке, опустился неподалеку от небольшого городка. Тетушка Анни уже ожидала его. Багаж был собран в контейнер, вид которого заставил Пауля присвистнуть.

– Слишком много? – переполошилась Анни. – Так половину можно бросить.

– Ничего страшного. Просто у меня грузовой люк не по размеру.

– Вроде бы контейнер стандартный…

– У меня корабль нестандартный, – улыбнулся Пауль, – не беспокойтесь, сейчас контейнер распотрошим и загрузим все по частям. За десять минут управимся.

Из распахнутого люка выбежали два странной конструкции погрузчика, и работа закипела. Но именно эти десять минут чуть было не выдали беглецов. К кораблю подошел молодой человек, один из обслуживающего персонала космодрома.

– Простите, что у вас за система корабля? Я прежде такой не встречал.

– И не встретите. Это авторская разработка.

Врать ужасно не хотелось, но деваться было некуда. Единожды соврешь – уже не остановишься.

– Можно посмотреть устройство? – спросил любознательный юноша.

Вот ведь невезуха! На большом космодроме таких любопытствующих не бывает. Зато там и неприметной посадки не осуществить.

– Как-нибудь в другой раз, – отказал Пауль и похлопал себя по левому запястью универсальным жестом, означающим катастрофическую нехватку времени. – Нам надо срочно стартовать.

Люк захлопнулся перед самым носом юноши, корабль начал подъем.

– Чуть не влипли, – произнес Пауль, когда Земля оказалась внизу. – От каких, получается, мелочей все зависит. Привязался парень, что колючий репей: покажи да покажи устройство космолета. Прямо хоть кулаком его в лоб бей промеж честных глаз.

– Зачем же так? – попеняла тетушка Анни. – Лучше по-хорошему.

– Когда от этого зависит жизнь троих детей, можно и кулаком. Но вот что интересно. Наши деятели из космической безопасности непрерывно твердят об угрозах, которые представляют инопланетники. Мы выискиваем их колонии, изымаем и уничтожаем детей, но вся эта деятельность бушует только в верхних эшелонах власти. Только что инопланетный корабль, вот этот, совершил посадку на Земле, забрал пассажира и благополучно улетел. Никто меня не остановил, не досмотрел. Меня вообще не заметили, если не считать любознательного молодого человека! Да если бы у инопланетников были злобные намерения, они бы с легкостью разнесли Землю в клочья. В конце концов, они, скорей всего, знают, где находится Земля, а мы о них ничего толком не знаем. По счастью, звездные войны идут только в воспаленных мозгах деятелей из космической разведки. Обычные люди живут, не ожидая из космоса ничего дурного. Надеюсь, эти настроения скоро достигнут и властей предержащих.

Звезды на бутафорском экране мигнули, объявилась планета и чистое пространство вокруг, где была крохотная Луна и ни единого звездолета.

– Вот он, мир девочки Бесси. Как он называется на самом деле, я не знаю, а своего названия придумывать не хочу, чтобы потом не пришлось отвыкать. Здесь задержимся на день, введу вас в курс дела, а потом полетим к вашим мальчикам. Заодно с Бесси познакомитесь. Кстати, не стоит ждать от нее ласкового приема. Опыт общения Бесси с земными дамами, мягко говоря, негативный.

Так и вышло. При виде незнакомой женщины Бесси заслонилась медвежонком и предупредила:

– Ведмедь кусается.

– Зачем меня кусать? – спросила тетушка Анни. – Я невкусная.

Бесси рассмеялась, но на всякий случай отбежала подальше.

Совместный обед несколько примирил Бесси с новым человеком, хотя она устроилась поближе к Паулю и подальше от Анни. Зато потом она решительно отменила тихий час и играть не пошла, а осталась внимательно следить за уроком, который Пауль давал пожилой женщине.

– Это зачем? – лишь один раз спросила она.

– Понимаешь, – ответил Пауль, – бабушка Анни поедет к мальчикам, о которых я тебе рассказывал. И ей надо научиться со всей домашней техникой управляться. Техника там немножко не такая, как была на Земле.

– А она мальчиков не утащит на Землю?

– Вот еще! – фыркнула тетушка Анни. – Делать мне больше нечего.

В результате, когда Анни, закончив в первом приближении курс обучения, собралась лететь дальше, Бесси подошла к ней и, прикрывшись для верности Ведмедем, сообщила, скорей Ведмедю, чем Анни:

– Бабушка хорошая.

Звездолет с Анни и Паулем улетел, Бесси осталась одна; взрослым не надо мешать, когда они занимаются взрослыми делами.

Пауль высадил тетушку Анни возле дома, где ютился Крапот. Огромное здание, рассчитанное на множество семей. Одну пятикомнатную ячейку занимал сейчас малыш со взрослым именем Крапот, остальные пустовали. На этой части планеты наступал вечер, Анни сказала, что все складывается удачно.

– Смотрите, малыш, увидев незнакомого человека, наверняка устроит истерику, а в ряде случаев может начаться припадок, из которого ребенка неясно, как выводить.

– Надеюсь, все окончится хорошо. Я зайду, когда он будет спать, и никакой истерики не получится. Если понадобится, я попрошу помощи, а вы возвращайтесь к себе. Девочка там одна.

– Она привыкла.

– Все равно. Ребенок не должен быть один. Я же вижу, как она к вам льнет. Не надо ее надолго оставлять.

У дома Крапота наступила ночь, а у Бесси лишь недавно минул полдень. Бесси примостилась рядом с Паулем, который наладил связь с тетушкой Анни. Беспокойно было на душе: как-то пожилая женщина справится с непривычной задачей.

Тетушка Анни сидела возле кроватки, на которой раскинулся трехлетний бутуз, и негромко пела:

Спи, моя радость, усни,

В доме погасли огни,

Дверь ни одна не скрипит,

Мышка за печкою спит…

Замшевая мышка, которую крепко сжимал Крапот, решив, что гостья не представляет опасности, притушила рубиновые точки глаз. Крапот повернулся на бок и сонно зачмокал: возможно, просил соску, от которой пора отвыкать, а быть может, вспомнил мамкину титьку; кто их знает, инопланетников.

Глазки скорее сомкни,

Спи, моя радость, усни.

Пауль отключил связь. Настанет утро, и в большом доме все будет хорошо и даже еще лучше: все будет человечней.

Бесси, завороженно слушавшая колыбельную, уснула в кресле, прижавшись к Паулю. Пауль осторожно встал, отнес Бесси в спальню, уселся рядом с кроваткой, попробовал петь:

Спи, моя радость, усни…

Нет, ничего не получится, ему разом два Ведмедя на уши наступили. Придется обходиться презренной прозой: спи, моя радость…

Время крутилось со скоростью малой Луны, проносящейся по небосклону. Бесси выучилась читать: поначалу – земные тексты. Собственные программы, в которые Пауль, не чувствуя себя специалистом, не решался соваться, обучать девочку грамоте не торопились. Пауль и Бесси слетали на Луну, ту, что маячила на небосклоне, но ничего не могла толком осветить. Бесси вдоволь напрыгалась при малой силе тяжести, и оказалось, что в зоне прямой видимости от дома она чувствует себя превосходно.

Пауль собрался с духом и свозил Бесси в гости к тетушке Анни. Поездка удалась, хотя уезжать домой пришлось спешно через каких-то полчаса. Грозные симптомы были слишком хорошо знакомы Паулю.

И вот наконец…

Странных очертаний звездолет стоял на лужайке около лесничества. Бесси сидела в траве и с интересом наблюдала, как Ведмедь сбивает искрой пикирующих комаров. Пауль разговаривал с лесничим.

– Сами подумайте, как я могу это сделать? Уже то, что вы совершили здесь посадку, нарушает все мыслимые правила. Вы должны были просто написать заявку на посещение заповедника, и через пару недель, когда наберется группа, вас бы включили в состав экскурсии. Мы непременно проводим экскурсии, но они должны быть организованными, а не самодеятельными, как вам хотелось бы.

– Организованная экскурсия нам не подходит, – пояснил Пауль, – вы же видите, девочка нездорова, она не выдержит скопления людей.

– Тем более. У нас тут дикие места. Если вдруг что-то случится, врач сможет приехать в лучшем случае через полчаса.

– Приступ в случае чего я купирую. А попасть сюда девочке очень надо. Это ее самая большая мечта. Может быть, я не прав, но детская мечта обязательно должна исполниться.

Лесничий помолчал немного, потом, махнув рукой, сказал:

– Что с вами делать? Идем. Только никому ни слова. Здесь заповедник, прогулки запрещены.

Старенький гравилет осторожно пробирался вдоль реки.

– Он где-то здесь, – шепотом предупредил лесник. – Осторожней, не вспугните… Вон он, видите, посреди реки.

Бесси тихо ахнула при виде сидящего в воде зверя.

– Он купается?

– Он ловит рыбу.

– А где удочка?

– Он прямо лапами ловит.

Словно подтверждая слова егеря, медведь взмахнул лапой, и здоровенная рыбина вылетела на берег. Медведь выбрался следом и захрустел добычей.

– Ну, что, посмотрела?

– Да. Он такой громадный и замечательный.

– Давай вырастай скорее и приходи к нам в заповедник работать.

Вся экскурсия заняла чуть больше двадцати минут. Уже подходя к звездолету, Пауль сказал:

– Вы самый лучший доктор на свете. Смотрите, она идет сама, а без вашей прогулки у нее давно бы начался припадок. Спасибо вам.

Путешествие на другой край галактики заняло еще десять минут, и никаких следов кататонии не сумел бы обнаружить самый опытный диагност.

Звездолет плавно пошел на посадку, и почти у самой земли Пауль заметил, что место перед входом в коттедж занято. Там стоял еще один корабль инопланетников, уж это Пауль определил с полувзгляда.

Они приземлились метрах в двухстах от привычной площадки и, взявшись за руки, побежали к дому.

Дверь распахнулась. В давно обжитой гостиной стояла женщина и с растерянным видом смотрела на вошедших.

– Мама! – закричала Бесси, кинувшись навстречу. – Ну где же ты была? Мы ходили смотреть настоящего ведмедя, а ты ничего не видела!

Алекс де Клемешье

«Лучшая подружка», или Противоположная оппозиция

Скорее всего, я киллер, славящийся какой-то особенной, противоестественной жестокостью. Также возможно, что я смертоносное Нечто, которое поселилось в организме и разуме ничего не подозревающей человеческой особи с целью однажды непременно вырваться наружу и уничтожить цивилизацию. Еще я могу оказаться дьявольским посланником, явившимся карать всех без разбору. Так или иначе, я – угроза. Наверное, даже Угроза с большой буквы. Я такая Угроза, что окружающие предпочитают прекратить свое существование прежде, чем я осозна́ю, кто я на самом деле.

Однако так было не всегда. Еще недавно я был звездой соцсетей, являлся штатным сотрудником «Космофлота», обладал всеми качествами отличного пилота и отзывался на позывной «Лучшая подружка».

* * *

За 12 часов до…

Считается, что возвращаться на Землю по направлению к Солнцу проще, чем в направлении от Солнца. Во-первых, менее энергозатратно, потому как не приходится преодолевать притяжение родной звезды. Во-вторых, психологически это комфортнее, потому что постепенно растущее на экранах светило ассоциируется с домашним очагом, к которому ты неуклонно приближаешься. Все так. Если, конечно, не брать в расчет некоторые нюансы. Мне, например, в этот раз пришлось облетать Юпитер, и хотя траекторию я выстроил с запасом, гравитация планеты-гиганта потаскала мой кораблик на своем поводке не менее жестко, чем это проделало бы Солнце, скажем, на орбите Меркурия.

Считается, что автоматика берет на себя все заботы пилота, включая взлет и посадку, она даже контролирует себя сама, и живой придаток к бортовому компьютеру необходим лишь в экстренных ситуациях. Что, собственно, и произошло. В поясе астероидов прямо по курсу случился барабум: дюжина внезапно столкнувшихся глыб брызнула во все стороны коварным крошевом. Замысловатые кульбиты и непредсказуемые скорости осколков заставили меня перейти на ручное управление и после полусуток напряженной пространственной акробатики покинуть плоскость эклиптики.

Как итог – пришлось запрашивать посадку на Марсе. Без отдыха пилот еще может обойтись, несмотря на все приключения и экстренные ситуации, а вот корабль с вынужденным перерасходом топлива без дозаправки до Земли уже не дотянет.

Марсианская станция, что согласилась меня приютить, была чисто научной, однако в нашу эпоху всеобщей универсализации даже высоколобые астрофизик с ареологом должны обладать инженерно-техническими навыками, то есть уметь и вездеход починить, и ангар возвести, и встретить-проводить автоматический межпланетный грузовик, доставивший оборудование и припасы. Заправить маленький корабль – вообще раз плюнуть.

Всего на станции находились четверо ученых, но в первые минуты после посадки удалось мельком увидеться только с тремя из них – последний член экспедиции нес дневную вахту на дальнем полигоне.

Встретили меня не то чтобы прохладно (все-таки они не обязаны отыгрывать роли услужливых портье из «Кемпински»), скорее с подчеркнутой деловитостью и сдержанным достоинством: дескать, у нас тут более серьезные задачи решаются, но так уж и быть, поможем. Странные, честное слово. Я на их месте, проведя несколько месяцев в столь малочисленной компании, радовался бы любому новому лицу, любой возможности пообщаться с человеком извне. Ну да это их заморочки.

Мне выделили закуток для отдыха, стандартный комбинезон, несколько упаковок влажных салфеток для тела и целых десять литров воды. От воды я отказался – салфеток достаточно, чтобы освежиться, голову я смогу помыть в нормальной обстановке чуть больше чем через сутки, потерплю как-нибудь, а у них и так каждый децилитр на счету. Осторожно, стараясь не задеть локтями и коленями стены маленькой каютки, я разделся, привел себя в порядок и начал натягивать комбинезон. В дверь громко постучали. Я стоял спиной ко входу, путаясь в штанинах, разворачиваться мне было не слишком удобно, поэтому я просто крикнул:

– Открыто, входите!

Створка бесшумно сдвинулась.

– Прошу прощения за беспокойство, – после паузы раздался голос (я так и не смог понять, чей именно), – ужин у нас в восемь. Надеемся, вы присоединитесь. Если у вас, конечно, нет других планов на вечер.

Поблагодарив, я про себя усмехнулся. Это что сейчас было? Намек на мой позывной? Троллинг? «Нет ли у дамы других планов на вечер» – так это следует воспринимать? Ну-ну. Не на того напали, я этап самоутверждения прошел еще в Академии. А может, я просто слишком мнительный, и человек, позвавший меня ужинать, ничего плохого не имел в виду?

Справившись наконец с комбинезоном, я вынул из своего кофра наладонник и был приятно удивлен наличием даже в этом крохотном помещении точки входа в астранет. На станции наступал вечер, «наше» полушарие отворачивалось от Солнца, а значит, прямой связи с Землей уже не было, да и через «внутренние» ретрансляторы (то есть те, что принимают и передают сигналы, располагаясь на орбитах между Марсом и Меркурием) я вряд ли смог бы подключиться. Но закачать относительно свежие новости и личные сообщения можно и через «внешние», юпитерианские ретрансляторы, а почитать – уже после трапезы.

Кухню, совмещенную со столовой, я отыскал без труда. Небольшой столик явно был рассчитан на четверых, и ради нежданного гостя, который уже назавтра должен покинуть станцию, распаковывать дополнительную мебель не стали, просто притащили из жилой каюты пятый стул. Ну что ж, в тесноте, да не в обиде.

– Вы уж извините, мы тут по-простому, без разносолов. – Самый возрастной из ученых повел рукой, приглашая занять одно из свободных мест. – Садитесь, где больше нравится, Игорь только-только вернулся с полигона и присоединится к нам буквально через пять минут. – Дождавшись, когда я примощусь возле круглого окошка, больше напоминающего иллюминатор в атмосферном самолете, он продолжил: – Давайте знакомиться заново; днем все как-то скомкано вышло. Я – Вилли Токарев, руководитель экспедиции, а поскольку здесь и сейчас базируется только одна экспедиция, то получается, что я еще и начальник станции АРОЭ-11.

– Я вас знаю, – улыбнулся я, пожимая руку. – Еще на первом курсе пробегал как-то по Академии, а там везде объявления, что-де цикл лекций для аспирантов прочтет знаменитый Вилли Токарев. Крайне редкое сочетание имени и фамилии. Но я, быть может, и не обратил бы внимания, если бы дедушка время от времени не включал старые записи вашего тезки.

– Ну да, – задумчиво пробормотал Токарев. – «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой…» И что же, посетили вы мои лекции?

– Только одну! – покаялся я.

– Не понравилось?

– Очень понравилось! Только не понял ничего. Первый курс же! Да и метил я в навигаторы, а не в астрофизики. Но вообще, согласитесь, это поразительно, что два человека – знаменитый ученый и некогда желторотый курсант – много лет спустя встречаются на другой планете в весьма узком кругу. Случайность? Стечение обстоятельств? Вы могли бы в этом году быть в экспедиции к Венере или Нептуну, а меня согласилась бы принять какая-нибудь другая станция – мало ли их на Марсе? Но все произошло так, как произошло, и в итоге мы с вами на одной кухоньке. Мир как-то слишком уж тесен, не находите?

Токарев хмыкнул.

– В иных обстоятельствах я бы сказал, что нет ничего удивительного в таком совпадении, поскольку Земля круглая, и рано или поздно при определенной мобильности мы просто обязаны были встретиться. Я бы даже сказал, что это закономерно. Но применимо ли это к Марсу?..

– Ой, ну сейчас начнется! – вскинулся молодой, значительно младше меня, ареолог-практикант Леша. – Дай им волю, эти теоретики, – он поочередно указал пластиковой вилкой на своих коллег, – экстраполируют свои ошибочные знания на все планеты Солнечной системы. Земля у них круглая, видите ли! Вот если бы вы, уважаемые, ножками, ножками по Земле-то ходили, а не в виде формул ее себе представляли, вы бы знали, что пересечься на Земле можно исключительно за углом! А значит, она кубическая.

– А Марс? – со смехом уточнил я.

Леша взглянул на меня как на идиота:

– Марс? Плоский, разумеется! – Он протянул мне ладонь для рукопожатия. – Алексей! А этот молчаливый дядька – Федоров, но все называют его Квентин Дорвард. Уже никто не помнит почему, уже все заколебались выговаривать «Квен-тин Дор-вард», но продолжают ломать язык.

– Передайте, пожалуйста, тюбик с маслом, – попросил молчаливый Федоров. – Этот хлеб невозможно есть, только масло и в состоянии перебить привкус опилок, выдаваемых за злаки.

Я мельком взглянул на упаковку.

– А, ну понятно. Мы два года назад отказались от поставок этого производителя, теперь на базе с хлебом полный порядок.

– Вы счастливые люди, если можете сами расторгать и перезаключать договоры с поставщиками, – вздохнул Токарев. – Для марсианских станций все продукты закупают централизованно. Нас никто не спрашивает, нравится еда или нет. Ее просто сюда доставляют.

– А ваша база – она где? – оживился Леша.

– Центральная – на Луне, но сейчас я с фронтира, с Япета.

– А правда, что на Япете есть целый взвод… ну, девушек… ну, для личного состава…

– Полковых шлюх, что ли? Конечно, – не моргнув глазом соврал я. – С прошлого года в Академии отдельный факультет для их подготовки создали.

– Да ладно?!

– Угу. Будут оканчивать Академию сразу в звании лейтенанта.

Токарев поперхнулся.

– А вот фронтир… – не унимался Леша. – Вы, значит, патрулируете пространство. Но ведь всем известно, что Чужих нет!

– Лично я пространство не патрулирую, потому что давно уже демобилизовался из Военно-космических сил, теперь работаю по контракту в «Космофлоте».

Леша помолчал, ожидая, когда я отреагирую на вторую часть вопроса, точнее – утверждение, но я меланхолично жевал котлетку и нарочито не замечал его любопытства.

– Ну никто ведь Чужих не видел! – не выдержал практикант.

Я придал лицу каменное выражение: складка меж сурово сведенных бровей, челюсть чуть вперед, желваки напряжены, глаза глядят то ли внутрь себя, то ли в холодную космическую пустоту, в которой только что развеялся выхлоп грозного инопланетного крейсера. Юный ареолог с минуту пялился на меня, затем с придыханием повторил:

– Да ладно?!

Токарев раскашлялся, пришлось Федорову постучать его по спине.

– Прошу вас, перестаньте смущать умы юных гениев! – утерев губы салфеткой, проговорил начальник станции. – Алексей – человек пытливый и дотошный во всем, что касается исследований. Но в житейском плане он подчас ребенок ребенком: слишком доверчив.

– Ой, кто бы говорил! – возмутился Леша. – Я, что ли, в прошлом году пристроил дочку в «Интер-Сол»? Хорошая до-о-олжность, хорошая зарпла-а-ата, знакомые посове-е-етовали… И где теперь тот «Интер-Сол»?

Токарев крякнул и смущенно отвернулся.

– Кстати, действительно хорошая компания была, – встал я на его защиту. – Очень порядочные космические извозчики. Такие редко встречаются.

– Вот потому их и сожрал «Транс-галактик»!

– Угу, а после выигранного тендера на обслуживание внутренних планет «галактики» себя и вовсе богами почувствовали, теперь точно всех мелких перевозчиков под себя подомнут.

Токарев и Федоров переглянулись.

– А «галактики» выиграли тендер?

– За новостями вы тут, как погляжу, совсем не следите! – улыбнулся я. – Еще на прошлой неделе. Внешние планеты по-прежнему за «Космофлотом» остаются, а ближе к солнышку отныне территория «Транс-галактик».

Будто собака, встрепенувшаяся, когда кто-то из домочадцев ненароком упомянул в разговоре ее кличку, закатное солнце причудливо отразилось от чего-то снаружи и распласталось на остатках картофельного пюре оранжевой амебой. Я, изогнув шею, выглянул в «иллюминатор». Неподалеку от станции была расчищена и выровнена большая посадочная площадка – судя по всему, исключительно для грузовиков. Ближе к нам стояло два компактных «Семен Семеныча», то есть СЕМ-2. Оба изрядно покрыты марсианской пылью, я бы даже сказал – занесены песком. Видимо, именно на них когда-то было доставлено оборудование для обустройства станции. Бо́льшая часть приборов на этих кораблях либо универсальна, либо адаптивна; незачем везти на Марс дополнительный груз, если можно демонтировать и использовать на станции аппаратуру с «Семен Семенычей».

Над ними, будто для контраста, возвышалась сигара корабля-стотысячника. Именно от его отполированного борта отразился закатный луч, попавший в мою тарелку.

– Ишь ты, «Лазурь»! – удивился я. – Вот вы, Вилли, только что говорили о закономерности совпадений. Тогда попробуйте объяснить такой факт: до вчерашнего дня, при летном стаже более десяти лет, я лицезрел «Лазури» исключительно на картинках, однако за последние сутки вижу уже вторую старушку этой модели.

– А первую где встретили? – Леша тоже изогнул шею и с интересом посмотрел в «иллюминатор», будто всерьез решил, что на посадочной площадке непостижимым образом окажется еще один стотысячник.

– Чуть выше плоскости эклиптики, когда улепетывал от роя дробленого щебня из пояса астероидов. В смысле, когда улепетывал я. А что там делала «Лазурь» – понятия не имею.

– Здорово, Подружка! – раздался весьма и весьма знакомый голос от входа на кухню.

– Привет, Земноводное! – отозвался я, вставая и распахивая объятия. – А я все думаю – тот Игорь или не тот?

– И как? – спросил однокашник, похлопывая меня по спине.

Я чуть отстранился, придирчиво осмотрел улыбающуюся физиономию и утвердительно кивнул:

– Тот!

* * *

Ночью на дежурство заступил Федоров. Леша и Вилли отправились спать. А мы с Игорем все-таки урвали пару часов после отбоя – болтали, вспоминали, делились известиями о знакомых и уже полузабытых сокурсниках.

– Ленка замуж вышла.

– А я слышал, развестись успела. Но осела на Земле с двумя детьми. Вроде окончательно и бесповоротно.

– А Серега…

– А Саня…

…Наконец поток новостей иссяк, мы оба раззевались.

– Ты не переживай, Подружка, кораблик я твой спозаранок заправлю, – успокоил Игорь.

– Я и не переживаю. До завтра, Земноводное.

Сквозь дрему я слышал какие-то звуки: Леша вставал в туалет, Токарев заглядывал к Федорову – их приглушенные голоса мне, полагаю, не чудились. Еще показалось, что зашипел шлюз, но это уж точно из разряда сновидений – кому бы могло понадобиться выходить наружу после марсианской полуночи? Для чего?

Потом я наконец заснул крепко-крепко.

* * *

Утро было мрачным – ветер перемещал с места на место охапки песка, крошечное тусклое Солнце едва-едва проглядывало сквозь пылевые тучи. Разорвав последнюю упаковку влажных салфеток, я наскоро «умылся». Забыл вчера спросить, в котором часу завтрак. Интересно, успею ли позаниматься? Игорь упоминал о тренажерной комнатке.

К тяготению в три раза меньшему, чем на Земле, привыкаешь быстро, гораздо труднее потом адаптироваться к земной силе тяжести, поэтому телу нужна дополнительная нагрузка. Ну и потом – не для того я кропотливо создавал рельеф мускулатуры, чтобы за один трехмесячный рейд сдуться. К слову, именно на базе я когда-то пристрастился к эластичным эспандерам. Закрепленные на разной высоте резиновые петли при определенной сноровке прокачивали любую группу мышц. В отличие от гирь, гантелей и штанг, которые в тамошних условиях становились менее тяжелыми на две трети.

На станции царила тишина. Где-то пощелкивала и попискивала какая-то аппаратура, но ни шагов, ни разговоров слышно пока не было. Интересно, не забудет ли этот соня заправить мой корабль, не проспит ли? А еще надо попросить его сфотографировать меня в полетном скафандре на фоне унылых бурых пейзажей. Вряд ли кадр будет представлять художественную ценность, но оживление в блоге вызовет стопудово: «Внезапно! “Лучшая подружка” на Марсе!»

Спортивная комнатушка оказалась занята: едва открыв дверь, я увидел Игоря.

Я уже хотел в шутку спросить, что он надеется натренировать таким странным упражнением, как вдруг понял, что Игорь окончательно и бесповоротно мертв. Ошпаренный этой мыслью, я подскочил к нему, соображая, что случилось, как он мог эдак по-дурацки запутаться в эластичных петлях… Нет, не запутался. Это не несчастный случай. Он намеренно закрутил потолочную ленту на шее на манер жгута; ленты, идущие от пола, закреплены на щиколотках. Сбоку валялся стул – возможно, тот самый, на котором я сидел за ужином. Натяжение резиновых петель было максимальным. Только так при пониженной гравитации можно повеситься.

– Земноводное, ты чего? – лопотал я, пытаясь снять однокашника с жуткой растяжки. – Ты зачем это, а?..

Потом я сообразил, что самоубийство не так уж очевидно: кто-то мог все это подстроить, кто-то убил Игоря и инсценировал суицид. Значит… Значит…

Ну а какие у меня варианты? Кто бы это ни был, на станции мгновенно станет известно о случившемся всем без исключения. Стало быть, нужно бежать к Токареву. И вообще трубить общий сбор.

– Эй! Леша! Вилли! Просыпайтесь все! Как тебя там… Квентин Дорвард! – От нешуточного потрясения я совершенно забыл настоящую фамилию второго астрофизика. – Народ, у нас несчастье!

* * *

Началось все, конечно же, не с Игоря. Но он был близко, очень близко, он входил в полтора десятка друзей, ставших свидетелями моего позора и перерождения. И в полторы сотни врагов, воспользовавшихся этим знанием.

Третий год обучения в Академии, мы шумим в баре на Полянке: первая свадьба на курсе, Маринка с Максимом в центре внимания. Вино рекой, уже официально можно: двадцать один год – шутка ли! Мы все невероятно крутые, взрослые, многоопытные и мудрые. Попробовал бы кто-нибудь сказать тогда, что нам это всего лишь кажется!

Праздник подходит к концу, захмелевшие новобрачные поднимаются со стульев и, перебивая друг друга, начинают благодарить собравшихся.

Вот тут Маринка и выдает.

– Я вас всех очень люблю, я признательна каждому из вас, вот правда-правда! Просто за то, что вы есть, и за то, что вы здесь! Но одному человеку я хотела бы сказать отдельное спасибо. – И смотрит мне прямо в глаза. – Если бы не он, не было бы этой свадьбы, вообще ничего не было бы… Год назад в моей жизни произошла неприятность. Ну, сейчас-то я понимаю, что это была всего лишь неприятность, а тогда мне казалось – мир рухнул. Я чуть было не ушла из Академии, похудела на семь кэгэ, забыла о косметике. Дни и ночи напролет я ревела, как дура, и иногда обнаруживала себя заблудившейся где-нибудь на окраине… Мрак! – Маринку качнуло, она схватилась за край стола, чтобы удержаться на ногах, и пьяненько хихикнула. Однако продолжала смотреть мне прямо в глаза. – А однажды я выплыла из этого идиотского забытья на лавочке перед вторым корпусом – ну, вы знаете эту лавочку. Рядом сидел смутно знакомый парень, который очень спокойно и рассудительно объяснял мне, что нужно сделать, чтобы выбраться из моего девачкового ада. Я реально испугалась, потому что совершенно не помнила, когда успела рассказать ему половину своей истории. Вот правда-правда! А потом послушала-послушала – и рассказала вторую половину. С тех пор я обращалась к нему по любому поводу, советовалась, делилась новостями, хвасталась и плакалась. И когда Макс сделал мне предложение – как вы думаете, кому первому я об этом сообщила? Он – самый чуткий, самый внимательный, самый добрый, он всегда выслушает и подскажет… И вообще! Он – моя самая лучшая подружка!

Как всегда случается в подобных ситуациях, шум в переполненном помещении стих именно в этот момент, и последнюю Маринкину фразу, обращенную ко мне, слышал весь бар.

Думаю, вы понимаете, что это такое, когда парня в двадцать один год называют подружкой. Не жеребцом, не альфа-самцом, не сексуальным маньяком и не грозой всех девчонок, а подружкой.

Мгновенно для одних я стал парией, для других – объектом насмешек и травли. Год жизни, двенадцать месяцев кошмара. Не знаю, как я вообще закончил учебу, потому что не помню ни лекций, ни практических занятий, ни зубрежки – помню лишь сбитые костяшки пальцев, сломанные носы, с хрустом вылетающие зубы – как чужие, так и мои собственные. После окончания Академии я намеренно ушел служить в ВКС, хотя мог бы, как все остальные, продолжить обучение в аспирантуре или приобрести, как тот же Игорь, второе высшее. Как минимум стать гражданским навигатором или пилотом. Просто не хотелось пересекаться с сокурсниками ни на одной из транспортных линий, для которых нас готовили. Армия должна была прочертить границу между прошлым и будущим, разделить мою жизнь на два независимых отрезка.

Но слухи – это шлейф, который невозможно отцепить по своему желанию. И тогда мне пришлось превратить баг в фичу.

* * *

Несмотря на ранний час, Токарева в каюте не оказалось. Собственно, все персональные каюты оказались пусты – я заглянул даже в те, которые по определению не могли быть заняты членами экспедиции.

На пересечении двух коридоров я остановился и снова покричал. Тишина на станции. Слева от меня располагалось научное крыло с мини-обсерваторией, лабораториями и кучей исследовательской аппаратуры. Справа – инженерно-техническое крыло, контролирующее в том числе системы жизнеобеспечения станции. Прямо – диспетчерская, кухня-столовая и административные помещения. Может ли начальник станции быть в кабинете начальника станции? Запросто. Тогда мне прямо.

В этот момент пол слегка завибрировал. Так мог бы задрожать вагончик-бытовка под порывом сильного ветра – не полноценное марсотрясение, но тоже неприятно. Песчаная буря, что ли, начинается? И все бросились готовиться к ее разгулу, не заметив, как в песне, потери бойца?

В ту минуту мне еще не было страшно. Я был ошарашен, расстроен, озадачен, я мимолетно вспоминал былое общение с Игорем, былые обиды, единственную драку на четвертом курсе, вчерашнюю встречу, когда мы оба сделали вид, что все недоразумения позади, и очень душевно болтали после полночи. Но напуган я точно не был.

Страшно мне стало, когда я вошел в кабинет Токарева.

По давней традиции оружие на научных космических станциях хранится в сейфе в кабинете руководителя. Разумеется, не огнестрельное – чужих тут быть не может, а в своих палить из пистолета… Негуманно как минимум. Даже если эти свои устроили, например, бунт. Ну и проделать дыру в оболочке герметично закупоренного пространства никому не хочется – ни бунтовщикам, ни тому, кто должен их утихомирить. Атмосфера Марса жиденькая, совсем не такая агрессивно-кислотная, как венерианская, не говоря уже об атмосферах планет-гигантов, вот только вряд ли этот факт успокоит кого бы то ни было, когда весь воздух со станции улетучится сквозь пулевое отверстие. Поэтому на гражданских космических объектах могла обнаружиться травматическая пневматика, электрошокеры либо «стреляющие шприцы» со снотворными или парализующими препаратами, но никак не огнестрел. На АРОЭ-11, как выяснилось, в качестве оружия держали шокер-разрядник. Убить человека он может, только если очень сильно постараться.

По всей видимости, Токарев старался.

Он наполнил водой пластиковый тазик, поставил ноги в емкость и нажал на кнопку шокера. Разрядник выплюнул в воду два гибких проволочных электрода. Удар током заставил сократиться все мышцы, скрюченный указательный палец давил и давил на кнопку разрядника – до тех пор, пока Токарев не умер.

– Да вы чего, прикалываетесь, что ли? – оторопело пробормотал я.

Два самоубийства за одну ночь?! Но ведь ничто не предвещало!

В своем отношении к смерти Игоря я еще не успел разобраться. В Академии он бывал всяким – влюбчивым, угрюмым, резким, дружелюбным, нетерпимым, излишне эмоциональным. Как бы я отреагировал, узнав о его смерти тогда? Удивился бы? Или счел, что при подобной неуравновешенности суицид предсказуем?

Но Токарев?! Зрелый, физически и психологически подготовленный к космическому полету и длительной изоляции человек. Вчера он дал добро на мою посадку, закончил дела, поужинал, поболтал со мной и своими коллегами, затем ушел в каюту (я это точно знаю, я видел, что из кухни он направился в жилое крыло!), а потом среди ночи вдруг проснулся и подумал: «А что это вы, батенька, до сих пор живы-то? Непорядок!» И немедленно исправил эту ошибку.

Нет. Не немедленно. Он вышел из каюты, пересек станцию из конца в конец (пусть это и не бог весть какое расстояние), сел на стул, разулся, снял носки, достал из сейфа разрядник, переместил метку предохранителя на максимум, поставил ноги в тазик с водой… Стоп! А воду он с собой принес? Я огляделся. Никакой тары не было. Значит, воду принес убийца (в бутыли или фляге, например). А потом, уходя, забрал емкость, чтобы не оставлять улику против себя. Значит, Токарев не сам расстался с жизнью, его заставили?!

Я не эксперт в криминалистике, но следы борьбы, наверное, заметил бы. В тренажерной комнатушке, вся обстановка которой состояла из эластичных петель и опрокинутого стула, следов борьбы не могло быть по определению. Разве что клочья разорванных комбинезонов повсюду валялись бы. Но тут-то предметов побольше. Убийца все за собой прибрал? Или я пытаюсь найти преступление там, где его нет? Положим, воду Токарев налил в тазик еще у себя в каюте, а потом принес сюда.

Мне стало жутковато, когда я представил, как поздно-поздно ночью начальник станции идет по коридору с тазиком в руках, уже зная, для чего он направляется в свой кабинет. И никто не попался ему навстречу, никто не спросил, куда тот намылился, никто не остановил…

Никто? Я ведь слышал сквозь сон голоса – Токарева и Квентина Дорварда! Тогда мне чудилось, что они разговаривают в научном крыле, в крайнем случае – в диспетчерской. Но откуда бы мне это знать наверняка? Возможно, Дорвард как раз в коридоре и встретил своего руководителя? Возможно, он что-то знает о произошедшем?

Я дернулся прочь из кабинета, но на пороге замер. А вдруг он не только знает, но и причастен? Ночью убил Вилли, ранним утром – Игоря. Тогда что же получается – мы с Лешей можем быть на очереди?

Я вернулся в кабинет. Неплохо бы раздобыть что-нибудь для самообороны. Не шокер, разумеется: даже если он не пришел в негодность, то наверняка полностью разряжен. Рассчитывать найти нож или бейсбольную биту не стоит, значит, придется использовать подручные средства. Я бы, может, открутил каким-нибудь образом ножку стула, но на стуле восседал мертвый Токарев, а трогать его труп до приезда криминалистов мне не хотелось бы.

Тьфу ты! Ну какие криминалисты, чувак? Ты на Марсе! Тут даже полиции нет как таковой. Разве что роль полиции согласятся взять на себя военные с одной из полутора десятков марсианских баз.

Идея показалась мне чудесной: нужно вызвать сюда офицеров ВКС! Добровольно расстались с жизнью двое здешних обитателей или от них избавились насильственным способом – пусть с этим разбираются парни, которым я доверяю с тех пор, как сам проходил срочную службу. А я тут, пожалуй, загостился, пора и честь знать.

Все бы хорошо, но из кабинета с другими станциями и базами не свяжешься. Нужно попасть в диспетчерскую. А если злоумышленник и впрямь существует и если он не дурак – именно там он и станет караулить очередную жертву.

На самом деле меня пугала не столько встреча с гипотетическим злодеем, сколько полное непонимание происходящего. Всего лишь десять часов назад эти четверо казались мне милыми, адекватными и увлеченными работой людьми. Что же произошло? В какой момент все изменилось для двоих самоубийц или для одного убийцы?

Пол под ногами вновь ощутимо задрожал. А еще мне послышался приглушенный скрежет – вроде бы снаружи, хотя я мог и ошибиться.

* * *

Я несколько лукавил, когда говорил, что в памяти от четвертого года обучения в Академии не осталось ничего, кроме драк.

Было еще кое-что.

Если для однокурсников Маринкины слова оказались спусковым крючком и красной тряпкой в одном флаконе, то для однокурсниц их смысл стал предметом любопытства. Кто-то, разумеется, презрительно морщил носик. Однако нашлись и такие, которые тайком обращались ко мне за советом. Из этих последних часть старалась обратить все в шутку: дескать, мы просто хотели проверить, что тут за психолог такой доморощенный выискался. Но другая, оставшаяся часть восприняла все всерьез.

Мне приходили вопросы с анонимных адресов или фейковых аккаунтов. Меня отзывали в сторонку после лекций. Меня приглашали на кофе. Не могу сказать, что часто, но это случалось. В ситуации, когда большинство пацанов, скорее всего, просто отмахнулись бы («Да какие проблемы могут быть у баб? Мужика не поделили, любимый бросил, забеременела посреди семестра?»), у меня получалось и выслушать, и посочувствовать, и поговорить. Я не считал себя обязанным делать это, мне не было нужды кому-то что-то доказывать, все получалось само собой – я действительно сочувствовал этим девчонкам и действительно старался поддержать. И что примечательно – помогало.

Не могу сказать, что меня тяготило и угнетало амплуа утешителя, однако я искренне надеялся, что с уходом в армию перестану быть жилеткой, в которую плачутся все кому не лень. Тем не менее, как я уже говорил, шлейф слухов проник в ВКС вслед за мной. Первой, кто обратился ко мне по наводке подруги, стала жена нашего полкана. Первыми, кто кинул мне предъяву, стали сослуживцы.

Убеждать, что я самый обычный мужик, а не «кастрат в штанах», «бабская подстилка» или «лесбиян-мазохист», я уже устал. Единственным способом перестать что-либо доказывать было возведение своего амплуа в абсолют. С мыслью «хоть горшком зовите, только в печь не ставьте» я добился того, чтобы мой официальный позывной в космосе изменили на «Лучшую подружку». Вскоре такая надпись появилась на лацкане моего повседневного комбинезона, на нагрудной планке летного скафандра и на шлеме. Я завел одноименный блог в астранете, в котором проводил половину свободного времени (вторую половину – в тренажерном зале и на татами). Во время очередного отпуска сделал небольшую пластику лица: исправил перебитый еще в Академии нос, убрал пару ненужных шрамов, ну и еще кое-что заодно улучшил. Через год меня можно было снимать для героических баннеров и ростовых календарей. Я стал популярен в сети – красавец-космонавт, который понимает женскую душу лучше, чем мама и одноклассница, тоньше, чем психоаналитик и любящий муж. Число подписчиц перевалило за полмиллиона. Число тех, кому я сумел помочь персонально, измерялось сотнями. Число тех, кому помогло чтение моего блога, измерению не подлежит.

* * *

Между большим экраном и пультами есть небольшой зазор, пластиковая планка шириной сантиметров в пять. Обычно туда кидают карандаши и прочую мелочь, которая всегда должна быть под рукой диспетчера или дежурного. Еще некоторые ставят туда талисманы, сувениры и фотографии в рамках.

Сейчас между экраном и пультами стояла уполовиненная бутылочка с жидкостью для протирки сложной оптики. Токсичностью с ней могли бы посоперничать только реактивы из химической лаборатории, но Квентин Дорвард был не ареологом, а астрофизиком, ему оптические приборы и уход за ними куда более привычны. Наверное, поэтому он и выпил очиститель, а не какую-нибудь серную кислоту.

Не могу сказать, долго ли он умирал, мучительно ли. Но следов насилия я не обнаружил и здесь.

– Что ж ты… рыцарь… без стыда и совести…

На секунду мне показалось, что все это – розыгрыш, съемки на скрытую камеру. Потому что взаправду так быть не может! Сейчас со всех сторон выскочат актеры, ведущие и операторы, поздравят с участием в новом шоу «Как вы поведете себя, если обнаружите на марсианской станции кучу самоубийц», вручат мне приз и попросят рассказать на камеру о своих ощущениях. Как же мне захотелось поверить в это! Я бы даже убил их не сразу.

В самом-то деле! Я ведь не медик, я не обследовал найденные трупы. К последним двум я даже не прикасался. Вдруг это инсценировка? Пусть не шутка, пусть не розыгрыш, но тем не менее спектакль, который для чего-то понадобился обитателям станции. Возможно, чтобы заставить меня поскорее отсюда убраться или отвлечь меня от чего-то… еще более страшного?

Я подошел и со всей дури врезал скрючившемуся на полу диспетчерской Федорову ногой под ребра.

Нет, не инсценировка.

– Вы бы хоть записки предсмертные написали, сволочи!

Оставалось найти Лешу. Нет, не для того, чтобы он мне объяснил происходящее. Почему-то я был уверен, что парнишка тоже мертв. Просто негоже оставлять без внимания последний неучтенный труп. Мало ли где он в итоге объявится?

Внезапная рассудочность была плохим симптомом. Я, конечно, не психолог, но повидал всякое – спасибо вам, девочки. За фазой видимого спокойствия может последовать эмоциональный взрыв, проще говоря – истерика. Чужие истерики я не любил, так что вряд ли мне понравится своя собственная.

Ладно, Леша подождет, сейчас самое главное – связаться с Землей или с базами Военно-космических сил, запросить помощь. Я уселся в кресло перед пультом, отодвинул подальше бутылку с очистителем – и только теперь обнаружил в углу монитора отдельный экран в экране. Это была телеметрия с улепетывающего на восток марсохода. Система выводила данные о расстоянии и направлении движения аппарата, но поверх этих цифр мигали красные буквы: «Разгерметизация». Живых людей на борту не было.

Я призадумался. Нет, версия о том, что Леша убил своих коллег, замаскировал убийства под суицид, сбежал на марсоходе, отъехал на полсотни километров, а затем бросил машину и пешком отправился к соседней станции… Чтобы что, кстати? Если он хотел представить убийцей меня, он не стал бы заморачиваться с заметанием следов на АРОЭ-11. Тогда для чего он направляется на другую станцию? Просить политического убежища? Устроить там то же, что устроил здесь? Нет, эта версия никуда не годилась.

Юморной, доверчивый и наверняка романтичный Леша выбрал себе самую красивую смерть, если только смерть можно назвать красивой. Лишить себя жизни на поверхности другой планеты, будь то под звездами или на восходе, – ни фига это не романтично. Но он мог думать иначе.

Я перенес траекторию движения марсохода на карту окрестностей. Да, я прав. В том направлении нет никаких следов присутствия человека, никаких баз, станций, космодромов и прочих рукотворных объектов. Аппарат с мертвецом на борту в автоматическом режиме пилит себе по марсианской равнине и будет пилить, пока не упрется в непреодолимое препятствие или пока не сядут аккумуляторы.

Я нацепил на голову наушники и потянулся к тумблеру переключения частот. И завис.

Что я скажу тому, кто услышит мой призыв о помощи? Что я прилетел сюда только вчера вечером, а утром все обитатели станции оказались умерщвленными четырьмя разными способами? Кто поверит, что я тут ни при чем? Скорее уж решат, что я маньяк. Или сумасшедший. Случаев буйного помешательства в космосе зафиксировано не было. Пока. Но ведь до тебя, дорогой, у пилотов не было и откровенно бабского позывного! Человеку несведущему очень легко поставить между этими двумя фактами знак равенства. Тем не менее это же не значит, что в тебя сразу же начнут стрелять?

Мелькнула подленькая мыслишка: а что тебе мешает заправить корабль, стартовать и только потом просигнализировать о случившемся?

Действительно, было кое-что, что мешало мне так поступить. Я все еще не понимал, что тут произошло. А мне хотелось понять. Не ценой своей жизни, конечно, и желательно – не ценой рассудка. Но мне очень важно знать, что явилось причиной коллективного суицида и почему это произошло именно сегодня.

«Расследование? – хмыкнул кто-то язвительный внутри меня. – Ну-ну! Тоже мне пилот Пиркс отыскался!»

Фраза, а точнее, фамилия литературного персонажа сработала как спусковой механизм. Откуда-то из недр памяти хлынул настоящий поток фантастических сюжетов, которые я когда-то поглощал гигабайтами. В юности я был большим поклонником фантастики; во многом именно книги и фильмы способствовали решению поступить в Академию. Это уже потом я уверился, что реальный космос не имеет ничего общего с приключенческими историями Шекли, Лема, Брэдбери и Гаррисона. Но что, если?..

Не давать, не давать глупостям лезть в голову!

Куда там. С тем же успехом я мог бы уговаривать четверых ученых ожить. Воображение уже разыгралось – не остановишь.

Если четыре самоубийства случились сразу после моего появления, логично предположить, что именно я и стал триггером, косвенной причиной. Почему? Что я такого сделал?

Следует исходить из того, что намеренно я ничего не делал. Ведь так все и было, верно? Но что, если я занес на станцию какие-нибудь микроорганизмы, некий вирус, который воздействовал на психику местных обитателей, лишив их инстинкта самосохранения и даже более того – побудив к противоестественным действиям? Положим, в воздухе япетской базы этот вирус себя не проявлял, но, смешавшись с каким-то компонентом внутренней атмосферы марсианской станции, стал активен.

Но почему тогда до сих пор жив я сам? У меня иммунитет? О’кей, пусть я всего лишь переносчик, мне ничего не угрожает. Но как быть с теми, кого я рассчитывал позвать на помощь? А если они тоже заразятся? Если эпидемия выкосит всех, кто в настоящий момент обитает на Марсе?

Я потряс головой. Бред, ну бред же! Низкопробный ужастик. Ребята с Япета регулярно посещали Марс – и ничего! Почему же именно мое появление вызвало цепочку смертей?

Что такого необычного произошло со мной по пути с базы на станцию? Барабум в поясе астероидов? Между прочим, интересная версия. Я ведь еще тогда подумал, что не могут каменные глыбы, миллионы лет летающие по кругу согласованным хороводом, столкнуться так, словно были выпущены из пушек навстречу друг другу. Там же целый рой осколков образовался, гигантское облако, будто после полноценного взрыва! Возможно, трагический сбой в их движении возник из-за попадания в пояс астероидов постороннего космического объекта, обладающего совсем другим вектором скорости. Какой-нибудь обломок кометы, прибывший с окраин Солнечной системы… или вообще из-за ее пределов!

И что? Я заразился какой-то ужасной болезнью, не выходя из корабля?

А если это был не вирус, занесенный кометой, а неведомое излучение? Вот оно-то запросто могло прошить борт моего кораблика.

И? Прошило борт и произвело какие-то кошмарные изменения в моем организме? Я начал мутировать? Я скоро стану Чужим? Из моего брюха полезет Нечто? Сам я пока этого не замечаю, но хозяева станции мгновенно смекнули, что спасения нет и лучше избавить себя от грядущих мучений, досрочно прекратив борьбу за жизнь? И как же они это поняли?

Меня прошиб холодный пот. А ведь кто-то заходил в закуток и сообщал о времени ужина, когда я переодевался. И пауза была такая характерная… Уж не увидел ли тот человек (кстати, кто это был?) каких-то следов поражения между моих лопаток? Может, у меня там как раз костяной гребень рос?

Я едва одолел желание немедленно раздеться и осмотреть себя со всех сторон.

«Прекрати! – до крови закусив губу, приказал я себе. – Этак ты действительно сбрендишь!»

Будь ты потенциально опасным мутантом, эта четверка в первую очередь попыталась бы уничтожить тебя. С учетом того, как крепко ты спал, тебя можно было бы с легкостью обездвижить шокером из сейфа, придушить эластичной петлей из спортивной комнатушки, облить с ног до головы токсичным очистителем для оптики и отправить в последний путь в разгерметизированном марсоходе. Версия не выдерживала никакой критики.

А фантазии все еще неслись галопом по сюжетам книг и фильмов. Вдруг я Терминатор, запрограммированный на уничтожение землян? Вдруг андроиды – как раз обитатели станции, и сейчас их производители проводят эксперимент, пытаясь доказать невидимой комиссии всю бесполезность Homo sapiens в стрессовой ситуации?

В какой-то момент я увидел свои скрюченные пальцы, намертво вцепившиеся в подлокотники диспетчерского кресла. Побелевшие костяшки. Капельки пота, срывающиеся с кончика носа и подбородка и расползающиеся темными пятнышками на штанинах…

В чувство я пришел, когда извне донесся посторонний звук. Я уже слышал этот далекий скрежет, сопровождаемый вибрацией пола, но тогда я еще не в полной мере ощущал себя героем ночного кошмара: мне казалось, будь эти явления по-настоящему опасны, меня бы непременно предупредили. Однако сейчас, на абсолютно пустой станции, по которой беспрепятственно носились призраки Игоря, Токарева и Квентина Дорварда, скрежет прозвучал будто зловещее предзнаменование.

В диспетчерской окон не было – только экран, на который можно спроецировать изображения с наружных камер. Что я и проделал.

Пыль, всюду бурая пыль, подбрасываемая вверх порывами резвящегося ветра. Сквозь мглу видны ангары, выезд из технического крыла станции, мой кораблик, сиротливо ожидающий заправки, а также силуэты грузовиков, застывших на посадочной площадке. Мне это чудится или гигантская «Лазурь» едва заметно накренилась в сторону станции? Она что – собирается рухнуть?!

Невероятно! Севший на поверхность грузовик с массой покоя в сто тысяч тонн – все равно что стакан, стоящий на прочном и ровном кухонном столе: сам по себе он не повалится набок, даже если сей момент он пуст. И сквозняком его не опрокинешь. Я мысленно прикинул, какой силы должен быть ветер, чтобы сковырнуть этакую махину. На Юпитере подобное возможно, здесь – абсолютно точно нет.

Но тогда для чего гигантская туша «Лазури» обмотана металлическими тросами, концы которых заякорены в твердой породе? Неужели местные допускали падение монстра и пытались предотвратить это старым дедовским способом? Неужели посреди ночи они высчитали, что все произойдет сегодня утром, а эвакуироваться нет никакой возможности?

Да что за ерунда! Как минимум для эвакуации вполне подходил мой корабль. Да, было бы тесно, но все бы остались живы. Но дело даже не в этом. Посадочная площадка достаточно удалена от станции – ведь грузовики не только бессмысленно стоят на ней, они еще и взлетают с нее время от времени, и вот в процессе взлета махина как раз таки может рухнуть. Чисто гипотетически. Понятно, что всех ситуаций не предусмотришь; тем не менее расстояние должно быть таким, чтобы завалившийся при отрыве от поверхности стотысячник не упал прямехонько на головы ученым. Даже если под одной из опор грузовой «сигары» треснет базальтовая плита, что в теории приведет к неминуемому опрокидыванию «Лазури», от места падения досюда будет довольно далеко.

Или нет?

Ты сам знаешь, как часто инструкции по технике безопасности вступают в противоречие с реальностью. Положим, площадь базальтовой плиты оказалась капельку меньше, чем хотелось бы, – что же теперь, не сажать грузовики подле станции? Да в целях экономии их вообще вплотную к стене прикажут посадить – и посадишь, никуда не денешься!

Нет, все не то. Зловещий скрежет создает дополнительное напряжение нервов, но не он стал причиной суицида.

А может, все банально и просто? Может, все четверо были до смерти влюблены в некую женщину, а она предпочла им кого-то пятого? Вчера они об этом узнали – и не вынесли этого знания.

Р-ррр! От триллера – к слюнявому дамскому романчику. Нет, так не пойдет. Четверное самоубийство из-за неразделенной любви – версия еще более фантастическая, чем разумная инопланетная зараза в моем организме.

Но что-то зацепило меня в последнем предположении. Вчера они о чем-то узнали – да, это очень похоже на правду. Причем явно не до моего появления – иначе не дали бы мне добро на посадку. Впрочем, в одном случае могли бы и дать: если бы я был нужен им на станции как независимый наблюдатель, готовый засвидетельствовать, что из жизни они уходят самостоятельно и добровольно. Но в этом случае неразумно с их стороны было обстряпать все таким образом, чтобы я не мог ничего ни подтвердить, ни опровергнуть.

Следовательно, некая информация поступила к ним уже после моего появления. Возможно, вместе со мной.

О чем же мы говорили за ужином?..

Сигнал вызова застал меня врасплох. Я так мучительно размышлял, связываться ли мне с соседями по планете, что совершенно упустил из виду вполне логичный вариант: рано или поздно они вызовут станцию сами.

– АРОЭ-одиннадцать на связи! – постаравшись придать голосу твердости, проговорил я в микрофон.

Эфир шипел помехами, и я уж было решил, что из-за какого-нибудь сбоя не дождусь ответа, однако слова собеседника прозвучали в наушниках громко и четко:

– Кто вы?

– Я пилот «Космофлота», персональный позывной – «Лучшая подружка».

– Как вы оказались на АРОЭ-одиннадцать?

– Вчера, выполняя рейс Япет – Луна, я совершил посадку для дозаправки… Послушайте, а вы-то кто? Я не очень разбираюсь в условных обозначениях на дисплее.

– Старший научный сотрудник Маркес, станция АРОЭ-четыре, – после заметной паузы откликнулся мужчина; интересно, эти паузы – издержки расстояний, или мой собеседник обескуражен тем, что ему приходится общаться с незнакомцем? – Могу я поговорить с Токаревым?

– Вот в этом-то и проблема… – замялся я, пытаясь сформулировать следующую фразу. – Все обитатели станции АРОЭ-одиннадцать сегодня ночью… короче говоря, произошел несчастный случай.

– Они живы?

– Увы. Я не медик, не могу официально констатировать смерть. Но по косвенным признакам – мертвы все четверо.

– Как это произошло?

– Я не специалист…

– Как. Это. Произошло.

Ого! Начинается то, чего я опасался?

– Все четверо покончили с собой. Разными способами, если вас, конечно, это интересует.

Пауза. Длинная-длинная пауза.

– Вы уже сообщили кому-нибудь о случившемся?

– Еще нет. Я как раз собирался связаться с Военно-космическими силами…

– В котором часу вы обнаружили тела?

– Эмм… Первое тело – примерно в шесть тридцать по внутристанционному протоколу.

Я мельком бросил взгляд на циферблат в углу монитора и обмер: черт! Неужели прошло столько времени?!

– И вы три часа собирались?

– Два с половиной, – угрюмо возразил я. – Я вообще-то искал остальные тела. Они, знаете ли, не в одной комнате себя умертвили.

Снова длинная пауза.

– Мы пришлем команду.

– Замечательно! Как скоро?

– Ориентировочно – через двенадцать-четырнадцать часов.

– Почему так долго?! – завопил я. – Мне вообще-то давным-давно пора взлетать, а я толком не знаю, как тут управлять заправщиком!

– Я бы рекомендовал вам не покидать станцию до прибытия команды.

– Идите вы… со своими рекомендациями. Я свяжусь с военными! Может, они смогут прибыть быстрее…

– С военными я свяжусь сам, – безапелляционно заявил Маркес; ну да, у него есть все причины не доверять мне в этом вопросе. – А вы будьте благоразумны и ничего не предпринимайте.

– Но двенадцать часов! – в отчаянии воскликнул я. – Да за это время до Земли долететь можно!

Он вновь помолчал, но на сей раз я слышал его дыхание – значит, не сигнал проходит с запозданием, а он обдумывает каждую фразу.

– До Земли за двенадцать не получится. Противоположная оппозиция. К тому же в ваш район движется песчаная буря. Поэтому раньше прислать к вам людей не выйдет ни у нас, ни у военных. Стартовать с поверхности при таких погодных условиях я бы категорически вам не советовал.

Противоположная оппозиция. Конечно же. Когда ты длительное время летаешь на задворках Солнечной системы на достаточно скоростном и маневренном аппарате, взаимное положение внутренних планет тебя мало заботит. Противоположная оппозиция – это противостояние Марса и Земли четко по разные стороны от Солнца. Фактически – наибольшее расстояние между планетами, если упрощать. Нет ни прямой видимости, ни прямой связи, поскольку сейчас гигантский котел светила загораживает от меня дом родной. Значит, нет связи и с лунной базой. А ведь последний сеанс с ними состоялся вчера днем, когда я докладывал о том, что буду вынужден сесть на Марсе. По сути, я обязан был сообщить о случившемся в первую очередь своему непосредственному начальству на Луне. Но я понятия не имел, на какие ретрансляторы настроена станция АРОЭ-11 и как мне переподключиться на нужные спутники. Разобраться – не проблема, все-таки Академию я не зря оканчивал. Но сколько уйдет времени на перепрограммирование чужой аппаратуры – спрогнозировать сложно. Проще взлететь и уже из пространства подать сигнал через ближайший «свой», космофлотский ретранслятор.

Вот только Маркес говорил о надвигающейся песчаной буре, да я и сам уже наблюдал на экране пылевые вихри в бурой мгле. Рискнуть добежать до корабля? В специфических условиях Марса, с которыми я знаком лишь в теории, это равносильно еще одному самоубийству.

– Послушайте, Маркес! Вы хотя бы не отключайтесь. Ну или пусть кто-нибудь из ваших будет со мной на связи постоянно. Как-то мне не по себе в незнакомом месте… с четырьмя трупами.

– Боюсь, при такой погоде стабильная связь маловероятна, – подумав, сообщил собеседник. – Вам нужно успокоиться. Идите в свою каюту. Запритесь, если угодно. Почитайте. Поспите.

– Отличный совет! – пробормотал я себе под нос.

Легко говорить – поспите. Я бы обзавидовался тому, кто в подобных условиях, поднявшись с постели три часа назад и оказавшись не менее трех раз шокированным, улегся бы обратно дрыхнуть.

С этими невеселыми мыслями я снял наушники, выкрутил зуммер вызова на максимум и направился в жилое крыло, едва не споткнувшись о труп Федорова.

Не дошел. Сперва заглянул в столовую, чтобы перехватить чего-нибудь на завтрак, а затем, будто аварийная сирена, взвыл зуммер. Собирая локтями и коленями все углы, я ринулся обратно в диспетчерскую.

– Маркес? Это вы? Что стряслось?

– Ну вот и пересеклись наши дорожки, Подружка! – многообещающе раздалось в наушниках.

Я открыл было рот уточнить, с кем имею честь общаться, и вдруг, словно по наитию, брякнул не самое очевидное:

– Полковник?..

– О, твоими стараниями – до сих пор майор! Но мне льстит, что мой голос ты помнишь даже восемь лет спустя.

* * *

Честно говоря, я не помнил. Напрочь выкинул из головы тот эпизод своей жизни. Вернее, эпизод остался, а вот все подробности и обстоятельства я старательно вымарал, «сбросил в архив». Но, видимо, что-то в тембре и интонациях собеседника заставило их заново подгрузиться в оперативную память.

Первый год моей службы в ВКС. Ее звали Аглая, она была всего лишь на четыре года старше меня, и ей посчастливилось стать третьей женой нашего полкана. Первые две супруги исчезли своевременно и тихо: инициатором разводов тогда был сам полковник, а перечить ему не смел никто – ни вверенный контингент, ни доверившиеся женщины. Но Аглаей он в ту пору еще не насытился. Процесс насыщения полковника заключался отнюдь не только в лобзаниях. Молодая женщина пришла ко мне после очередной порции мужниных нравоучений с роскошным фингалом в пол-лица и висящей плетью рукой. В тот момент я не знал, кто она такая. Зато она знала, кто такой я: знакомые порекомендовали.

Я уже упоминал, что искренне надеялся скрыться в армии от определенных проблем, вызванных на гражданке моим статусом «жилетки», и явление еще одной страждущей в первую минуту вызвало жуткую досаду: тебя еще не хватало! Но Аглая была так растеряна и напугана, так нуждалась в защите и поддержке…

Я пропустил ее беду через себя. Ощутил ее бессилие. Утонул в ее страхе. Возненавидел полковника так же сильно, как она. Однако у меня было несколько неоспоримых преимуществ: я был мужчиной, я зависел от полковника куда меньше, чем его молодая жена, и я уже научился стоять за себя – даже против всего мира. И там, где товарки уговаривали Аглаю смириться и сохранить семью, я посоветовал драться – и сохранить себя.

Она подала в суд. Я выступил свидетелем. Полковник лишился места, звания и репутации. Его не посадили, нет, но после шумного бракоразводного процесса сослали в какую-то глушь.

И теперь я с содроганием осознал, в какую именно глушь.

* * *

– Судьба, Провидение, Божий промысел, вышняя справедливость… Теперь я точно знаю, что это не просто слова, – сыто мурлыкал в наушниках голос полковника. – Правда, я бы предпочел другие понятия. Расплата. Возмездие. Кара. Я восемь лет не понимал, как попал в эту клоаку, на эту гребаную орбиту – за что, ради чего?! И только когда Маркес нынче сообщил мне о преступлении, совершенном на станции, я понял: восемь лет ожидания – не такой уж большой срок, если в конце концов появится шанс воздать по заслугам.

Интересно, у кого в голове каша – у меня или у него? За что он собирается меня карать – за самоубийства ученых, что ли? Или за пережитый им позор и прочие невзгоды?

– Ну, если по заслугам – тогда, полагаю, мне нечего опасаться, – не своим голосом скрипнул я в ответ. – Бедняги ушли из жизни самостоятельно и добровольно…

– Неужели? – вкрадчиво прошелестел полковник. – Есть стопроцентные доказательства? Ай-ай-ай, значит, меня ввели в заблуждение! Ну, что ж, коли у тебя нерушимое алиби, коли имеются подтверждающие суицид видеозаписи, признания, документы и тому подобные мелочи – тебе действительно нечего опасаться. Но если… – Его голос окреп, в нем появился металлический оттенок. – Но если я обнаружу хоть один твой волосок на телах покойников, хоть один отпечаток твоего пальца там, где его быть не должно, хоть малейший повод для вашей взаимной неприязни… Ты ведь знаешь, что такое беспощадность, верно? О, ты прекрасно это знаешь, Подружка! Тогда, восемь лет назад, ты был бес-по-ща-ден. – Он будто бы смаковал это слово. – Пришла пора испытать это на себе. Я буду у тебя через восемь часов. Встречай дорогого гостя!

«Как – через восемь?! – захотелось вскричать мне. – Маркес говорил про двенадцать-четырнадцать!»

Глупее не придумаешь. И хотя я прекрасно понимал, что ни при чем, что никаких прямых доказательств против меня на всей станции не сыщется, что обвинить меня в массовых убийствах вообще без какого бы то ни было расследования не выйдет, появление разжалованного в майоры полковника хотелось бы отсрочить, насколько это возможно. Мало ли… С этого одержимого станется выстрелить в меня из чего-нибудь куда более опасного, чем шокер, якобы «при попытке к бегству».

На глаза попалась бутылка со средством для протирки оптики. Идиот! Зачем ты ее трогал, зачем сдвигал в сторону?! Отравленный жаждой мести полковник, радостно хохоча, присовокупит эту улику с гроздью твоих отпечатков к делу – и привет!

На лбу выступила испарина: черт, а ведь на ленточных эспандерах в тренажерной комнатке твоих отпечатков еще больше!

Я стиснул зубы и застонал. Отмыть, оттереть? Нет, так еще хуже: ведь в этом случае ничьих отпечатков не останется, и скажут, что я намеренно уничтожал улики против себя… К тому же я снимал Игоря с растяжки – значит, и на его теле моя ДНК. И Федорова я пнул ногой под ребра! Наверняка на ткани комбинезона остались частички каучука с моей подошвы, а на остывшем теле астрофизика – след от кощунственного посмертного удара. В интерпретации полковника это будет выглядеть так, словно я не просто убил, но еще и поглумился над трупом. Чувак, да ты сам себя под монастырь подвел!

Токарева ты, кажется, не касался. Но ты некоторое время метался по его кабинету в поисках оружия для самозащиты! Там и волосы твои могли остаться, и потожировые следы на предметах… Леша? Да, вот к его смерти тебя точно не притянуть. Но не сбежал ли бедный мальчик со станции, чтобы не стать твоей следующей жертвой?

Мотив… Какой у тебя мог быть мотив? Полковник наверняка раскопает (если уже не раскопал!) всю инфу о твоих конфликтах с сокурсниками в Академии. Ведь ты дрался тогда с Игорем! Вы даже по этому поводу писали объяснительные в отделении полиции. Стало быть, факт зафиксирован. Стало быть, застарелая личная неприязнь и внезапно появившаяся возможность отомстить Игорю – это то, на что станет напирать полковник, готовя обвинение. И то, что Вилли читал в Академии лекции, как раз когда я там учился, тоже наверняка всплывет. Ведь мог же я нагрубить лектору, а тот – выгнать меня из аудитории? Мог. Полковник столько лет мечтал о мести, что именно месть и пришьет к делу в качестве мотива: он будет судить по себе. А остальные обитатели станции попали мне под горячую руку. Или я так избавлялся от свидетелей. Или попросту окончательно сбрендил.

Я схватился за голову.

Но мне не дали как следует поужасаться перспективами – еще один вызов прервал панический сумбур в мыслях.

– АРОЭ-семь вызывает АРОЭ-одиннадцать. – Женский голос. Вроде бы спокойный. Вроде бы незнакомый.

– АРОЭ-одиннадцать на связи, – осторожно проговорил я.

– Зачем вы это сделали?

Я поперхнулся.

– Простите, что?!

– Я знаю, кто вы. Я слышала, как умело вы манипулируете людьми. Догадываюсь, как вольно вторгаетесь в сознание и меняете его. Я всегда была против любительщины в психологии, потому что мало иметь навык – должны быть еще ограничения и ответственность. Вас же не сдерживали ни мораль, ни лицензия, ни врачебная этика. Но разве кто-нибудь меня услышал бы, если бы я выступила против вас? Ах-ах, «Лучшая подружка» – такой умничка, такой лапочка, он так всем помогает!

Я потряс головой. Это что за бред? Может, мне это чудится?

– Простите, кто вы? Что вам от меня нужно?

– Ах, извините, я не представилась. Меня зовут Татьяна Токарева. Я дочь того человека, которого вы довели до самоубийства. И близкая знакомая остальных несчастных.

Я онемел. И дело отнюдь не в том, что мне нечего было сказать девушке, потерявшей отца. Дело в том, что в ее словах крылась непоколебимая уверенность.

Разумеется, мне встречались люди, считавшие меня шарлатаном. Естественно, я знавал и тех, кого можно назвать пострадавшей стороной: ведь в любом конфликте есть вторая сторона, и если я помогал первой, то вторая не всегда воспринимала это как благо. Мне писали угрожающие письма квалифицированные психологи: в основном они выказывали озабоченность тем, что однажды моя «незаконная практика» нанесет очередной «пациентке» непоправимую травму, и требовали прекратить общение с женщинами, которым необходима настоящая врачебная помощь. Платная, разумеется.

Но впервые в жизни меня обвинили в том, что свои способности я намеренно использовал во вред. Да, я уже обдумывал эту гипотетическую версию пару часов назад, но одно дело представлять, что о тебе могут подумать, и совсем другое – убедиться, что уже подумали. Вот этот самый человек, эта молодая женщина со спокойным голосом, эта обитательница такой же марсианской научной станции, как та, на которой ты сейчас находишься, – она твердо уверена, что ты убил ее отца, применив некие ментальные практики, или выудив из его подсознания чудовищ, или внушив ему что-то…

– Вам нечего возразить? – поинтересовалась она. – Это даже хорошо, что вы не отрицаете свою причастность…

– Татьяна… – Я старался придать дрожащему от возмущения и напряжения голосу убедительности. – Я понимаю, в каком вы сейчас состоянии, я искренне соболезную вашей утрате…

– Ах, бросьте! – перебила меня она. – Ну к чему все это? Не лицемерьте. А что касается моего состояния – о нет, вы ошибаетесь, если считаете, что имеете о нем представление. Я только что написала обличительный пост в астранет. Мне осталось только щелкнуть пальцем – и правда о вас разлетелась бы по всей сети. Но отец учил меня быть милосердной. Поэтому я решила дать вам шанс самому признаться в содеянном. Покаяться. Если вы напишете в своем блоге… если честно расскажете, как все было… если сонм ваших подписчиц узнает, кто вы такой на самом деле… Что ж, мне этого будет достаточно.

«Она неадекватна! – догадался я. – У нее истерика, шок, замещение реальности – или как там это называют настоящие психологи?»

– Татьяна… Вы правы, будет лучше, если я сам расскажу обо всем. Благодарю за эту возможность. Но вот проблема – АРОЭ-одиннадцать с минуты на минуту накроет свирепая буря: даже вас я слышу через жутчайшие помехи, а уж астранет и подавно недоступен. И если уж вы заговорили о милосердии, я прошу вас дать мне отсрочку. Через восемь часов буря стихнет, сюда прибудет офицер Военно-космических сил, он уже связывался со мной – я напишу признание под его присмотром.

– Через шесть, – поправила меня она. – Буря утихнет через шесть часов. Если через шесть часов и одну минуту в вашем блоге не появится новая запись…

Да вы озверели, что ли?! Сначала двенадцать, затем восемь, теперь шесть! Вы задались целью вообще лишить меня времени?

– Хорошо, Татьяна, договорились. Если позволите, у меня к вам вопрос: ваш отец вчера поздно вечером или ночью случайно не связывался с вами? Вы с ним разговаривали?

Но по ту сторону уже никого не было, одно лишь шипение в эфире.

Зато буквально сразу пришел вызов от Маркеса. И я был почти рад его услышать после всего, что мне тут наговорили эти двое.

– Мне кажется, у вас серьезные проблемы, – заявил он.

– Это вы мне рассказываете? – хмуро пробормотал я.

– Вы должны понять: я не мог не сообщить русским военным. И уж тем более я не мог не сообщить дочери Токарева – она здесь, на Марсе, буквально в тысяче километров от вас…

– Я в курсе. И она, и майор с орбиты уже горят желанием меня уничтожить.

Он помолчал.

– Чуть ранее я просил вас ничего не предпринимать… – в глубокой задумчивости проговорил наконец мой темпераментный знакомец. – Я и теперь прошу вас быть благоразумным. Но если вдруг… совершенно случайно… вы выясните причину, побудившую моих русских коллег уйти из жизни…

– Я непременно поделюсь с вами своими соображениями.

– Вы не поняли. Для вас это несравнимо актуальнее.

Жалко ему меня стало, что ли? Доверие проклюнулось?

Но что я могу? Беглый осмотр места происшествия я уже произвел. Всех трех мест. Опрашивать тут некого, даже дочка покойного не соблаговолила ответить на вопрос. Камер, записывающих перемещения членов экспедиции по коридорам станции, я не приметил.

Да ну вас всех к чертям собачьим! Я не преступник! В конце концов, существует презумпция невиновности! Докажите, что я в чем-то виноват, докажите! А я не обязан вести расследование за вас. Я пойду спать. Или читать. Сами разбирайтесь, сволочи.

На койке лежал наладонник, мигающий сигналом потери сети. Значит, астранет и впрямь уже не фурычит. Вчера перед ужином я поставил гаджет на загрузку новостей и сообщений, но так и не добрался до их распаковки.

Я плюхнулся на койку, открыл скачанный архив. Куча комментариев к последней записи в блоге. Я уже даже и не помнил, что такого постил перед отлетом с Япета. А, да, вот:

Ничуть не жалуясь на жизнь, весомую часть которой составляете вы, мои дорогие, время от времени я задаюсь вопросом: уж коли здесь не запрещен позитив – почему так мало позитива? «Он меня бросил! Рыдаю вторые сутки подряд, вот фото заплаканной меня», – пишете вы. «У нас ничего не получается в постели! Лезу на стенку!» – делитесь вы наболевшим. «Сделала новую стрижку, а он не оценил!» – страдаете вы. Мне искренне жаль, поверьте, мы обязательно с этим поработаем и найдем выход. Но давайте-ка сегодня устроим разгрузочный день! Добавляйте на стену комментарии из разряда «Надела новую юбку – четверо мужиков вывихнули шеи!», «Он все осознал и вернулся, называет меня королевой. Еще подумаю, прощать ли негодяя!», «Только что был потрясающий оргазм! Вот фото моей счастливой мордашки!». Не жадничайте, дорогие мои, но и не выдумывайте. Просто делитесь сегодня своими маленькими и большими радостями! Ваша «Лучшая подружка».

Маразм какой-то. А ну-ка, попробуй-ка прямо сейчас написать что-нибудь позитивное, а? Поделись-ка маленькими и большими радостями!

Сосредоточиться на ответах подписчиц никак не получалось.

Эти двое всерьез решили меня извести. Было так удивительно сознавать, что вот прямо сейчас, сию минуту, два человека ходят, дышат, смотрят на разные предметы и на те же самые звезды – и хотят тебя уничтожить. Хотят, чтобы тебя больше не было. Тебя изолируют от общества, засунут в клетку, тебя лишат возможности общаться в реале и в астранете – и все усилиями этих двоих. Они начали атаку с противоположных сторон. Они не ждут, что ты откупишься. Они не отступят, пока не добьются своего. Тебе некуда бежать, тебе негде укрыться. В руках у одного – твоя физическая свобода, в руках у другой – твоя репутация в сети. Даже если ты отстоишь свою невиновность в глазах первого – вторая непременно размажет тебя.

Казалось бы, что ужасного – ну, прекратит свое существование аккаунт «Лучшая подружка», ну, разочаруются в тебе тысячи и тысячи поклонниц – что такого?

Стыд. Дьявольский стыд. Ты не просто подведешь всех, кто ждет твоей помощи или твоих дурацких нравоучительных постов. Ты обесценишь то, чем занимался все последние годы. И даже те, кому пригодилась твоя поддержка, кто сумел справиться с бедой, кто благодаря тебе начал новую жизнь, – все они будут исподволь ощущать себя в лучшем случае обманутыми бессовестным сетевым шарлатаном. А в худшем – станут ночами вздрагивать, представляя, сколь близко от гибели они находились: ведь если я действительно довел кого-то до самоубийства, значит, и они могли стать моими жертвами!

Нет, я не мог позволить поступить так с моей жизнью! Ведь получается, что «Лучшая подружка» и есть моя жизнь! Моя цель, мое средство, моя сущность…

Стоп!

Я отложил наладонник. Поглазел в низкий потолок. Сел.

Наши гаджеты – свидетели всей нашей жизни, всех значимых и мимолетных событий.

Ученые провели здесь несколько месяцев. А точка входа в астранет есть буквально в каждом закутке на станции. Ну хоть у одного из них мог быть личный блог, в котором выплескивался негатив и позитив? С кем и о чем они переписывались? Что волновало их вчера?

Я провел рейд по каютам, собрал все четыре наладонника.

– Простите, друзья, – сказал я наладонникам, имея в виду их почивших хозяев. – Мне самому противно. Но если я не докопаюсь до причины, меня того и гляди отдадут под трибунал либо за массовое убийство, либо за доведение до самоубийств.

Незапароленными оказались гаджеты Игоря и Леши. Начал я со своего сокурсника. В закладках – три порносайта, букмекерская контора (я специально залез и проверил состояние виртуального счета: нет, Игорь не проигрался в пух и прах, даже был в неплохом плюсе, так что покинул он нас явно не из-за долгов), также подписка на рассылку анекдотов и (внезапно!) новости института здорового питания. Блога в астранете у него не оказалось. В личной переписке за последние два месяца – лишь спам и пара-тройка писем из разряда «Как делишки, как детишки…»; еще раньше, почти полгода назад, он отправил несколько посланий разным людям (один из адресатов – наш общий знакомый) с единой темой: «Ты, кажется, искал работу». Все нормально, ничего подозрительного – мы все варимся на одной кухне и о вкусных вакансиях в первую очередь уведомляем товарищей. Копать глубже – нецелесообразно, к тому же у меня в ушах теперь постоянно тикали часики.

Леша. Эротику он, пожалуй, тоже любил, но в меньшей степени, нежели Игорь. Еще была длительная романтическая переписка с некой Светочкой. Нынче ночью он отправил ей послание с единственным словом: «Прости!» – а вот это уже кое-что! Не предсмертная записка, но большой и толстый намек на осознанное решение и загодя спланированный поступок. Закладка на сайте с высосанными из пальца сенсациями – однако похоже, что здесь Леша выступал в роли оппонента, то есть разоблачал заведомо ложные факты о космосе. Месяц назад он внезапно увлекся расчетом орбит внутри Солнечной системы, два месяца назад часто посещал блоги ядерщиков, полгода назад изучал демонтаж и компоновку адаптивного оборудования с «однорейсовых» грузовиков (ну понятно, готовился к своей первой экспедиции и наверняка наивно считал, что выбросят его посреди марсианской пустыни, где он собственноручно будет собирать научную станцию из снятых с «Семен Семенычей» блоков).

Федоров, он же Квентин Дорвард. С его гаджетом пришлось повозиться, но, к счастью, пароль не был из разряда не берущихся. И все же я то и дело бросал взгляд на таймер. Из отведенных мне Татьяной шести часов осталось всего четыре с половиной.

Если бы я не знал, что Федоров ученый, я бы решил, что он бухгалтер – так педантично астрофизик сохранял в наладоннике любую информацию, связанную с расходом средств. Правда, за последние два месяца – ни единой записи, хотя до этого список трат пополнялся регулярно: аренда, топливо, продукты, снова топливо, кредит, возврат кредита, зарплата… Ну, может, он прибыл на Марс позже остальных, оттого и перестал вести записи относительно недавно? Здесь-то он на всем готовом, какие могут быть траты. В почтовом ящике – по большей части все те же счета от самых разных поставщиков товаров и услуг. М-да, если Дорвард и был рыцарем, то явно скупым – с таким трепетом он относился к любым финансовым вопросам. К черту, к черту, некогда сейчас в этом копаться, и так лишних полчаса потратил!.. В отправленных вчера ночью письмах – исключительно заявления: «Прошу освободить меня от должности секретаря научного общества…», «Прошу мое членство в клубе «Фобос» с сегодняшней даты считать недействительным…». Он не хотел, чтобы его самоубийство бросило тень на клуб и научное общество? Или не хотел, чтобы причину суицида связали с обществом и клубом?

Наладонник Вилли Токарева я взломал еще через час. Однако все оказалось не так просто: я получил доступ к нескольким разделам памяти гаджета, но не к почте и сайтам: вход в астранет с данного наладонника тоже был под паролем. Разделы я пролистал – ничего подозрительного: фотографии семьи, в основном – дочери (я наконец увидел, как выглядит потенциальная убийца «Лучшей подружки»); групповые снимки с каких-то научных конференций; подборка кадров с ретроавтомобилями и космическими кораблями прошлого столетия. Негусто. Нужно было обязательно добраться до того, чем он мог заниматься онлайн.

Я подключил свой наладонник к его в режиме дешифратора (да, в армии нас и не такому учили). Вполне вероятно, что в закладках окажутся безобидные новостные и научные порталы. И коли так – мою песенку можно считать спетой. Потому что если и в переписке Токарева я не обнаружу повода для ухода его команды из мира живых, то полковник не найдет и подавно, потому что такое доказательство выгодно мне, а не ему.

Улегся на койку, положив руки под голову и уставившись в низкий потолок. Тут же снова подхватился и заметался взад-вперед по закутку. Процесс разблокировки мог занять не один час (из оставшихся у меня двух), а стало быть, мне ничего не остается, кроме как устроить мозговой штурм. В прошлый раз, когда я пытался поразмыслить над всем, о чем говорилось за ужином и после него, меня прервал вызов Маркеса. Но с тех пор у меня появились новые, пусть и крайне скудные данные о хозяевах станции. Вдруг удастся выжать из этого хоть что-нибудь удобоваримое?

Итак, меня приглашают сесть. Игорь уже вернулся с дальнего полигона, но пока не присоединился. Повторное знакомство с Вилли. «Небоскребы, небоскребы…» Совпадения и закономерности. Кубическая Земля, плоский Марс – это уже Лешин выход. Тюбик с маслом и хлеб с опилками – это Федоров ненадолго вступил в беседу. Контракты, поставщики, тендеры… Вот! Впервые они встрепенулись, когда речь зашла о «Транс-галактик» и выигранном тендере! Но как ученые с марсианской станции могут быть связаны с «галактиками»? Насколько я понял из их несерьезной перебранки, Токарев пристроил свою дочь в небольшую логистическую компанию «Интер-Сол», которая вскоре прогорела из-за давления «Транс-галактик». Еще мы вскользь упомянули «Космофлот», япетскую базу, полковых шлюх и фронтир.

Ну и что из этого могло так поразить обитателей АРОЭ-11, что уже через несколько часов они согласованно отправились на тот свет?

Пол завибрировал как-то особенно интенсивно, сквозь завывания ветра вновь донесся надсадный скрип, усиленный гудением натянутых стальных тросов, что помогали удерживать «Лазурь» в вертикальном положении. Я поежился. Жуткое местечко. И снаружи, и внутри.

Противоположная оппозиция – вот где я сейчас нахожусь. И речь не только о планетах. Я и разгадка самоубийств – мы будто на разных концах прямого отрезка, а между нами – нечто объемное, отвлекающее внимание, заслоняющее суть. Поменять бы ракурс, выйти из плоскости эклиптики – и вот она, тайна, как на ладони! Кромсай ее, препарируй, находи ответ! Но нет: как пылевая буря не дает мне выбраться наружу, так и полный хаос в мыслях заставляет топтаться на месте, в ограниченном пространстве имеющихся сведений. А роль душераздирающего скрежета исполняет страх перед теми, кто вскоре прибудет на станцию: нервирует сей факт неимоверно.

Как же, оказывается, просто общаться с девчатами! Вовсе не потому, что их проблемы мелки и надуманны, а потому что там я могу пропустить проблему через себя, прочувствовать их смятение и боль, найти правильные слова, увидеть и подсказать выход…

Может, это и есть смена ракурса? Тебе так много раз писали и говорили, мол, не хотят больше жить, что ты в состоянии сгруппировать подобные заявления по основным признакам. Не сработает ли это здесь и сейчас? Не хочешь же ты сказать, что, считаясь знатоком женской души, не сможешь разобраться в бедах мужиков?

Я сел на койку. Снова встал.

Попробуй представить, что к тебе обратился Леша. Или Игорь. Или любой из них. Вот прямо вчера, после ужина, остановил тебя в коридоре и сказал: «Я не хочу больше жить, потому что…» Почему?! Не вздумай ссылаться на то, что вы плохо знакомы: с девушками, пишущими тебе с фейковых аккаунтов, ты подчас знаком еще хуже.

Безответная любовь? Как это выглядит в блоге «Лучшей подружки»? Она некоторое время тешит себя надеждой, следит за его похождениями, старается обратить на себя его внимание, но в итоге он все равно женится на другой. Как это применимо здесь? Ну, положим, они метили в некую высшую лигу, намеревались стать… да хоть министрами космоса! Однако на эту должность назначили другого. Крах надежд. Но вчетвером министрами не становятся. Что же это за командная игра такая, где либо дружно побеждают – либо дружно отправляются к пращурам?

Нет отклика в душе. Значит, я выбрал не тот путь. Что еще?

Измена? Она безраздельно верит ему, а он в это время спит с ее товаркой. Их кто-то предал? И снова – сразу четверых? Что же еще их связывает, кроме этой экспедиции?

Черт возьми, а ведь в этом что-то есть! Леша попенял Токареву, что тот пристроил дочку в «Интер-Сол» в прошлом году. Еще и интонации Токарева сымитировал, будто сам присутствовал, когда Вилли сообщал коллегам эту приятную новость. И вообще – юный ученый-практикант вел себя весьма вольно со старшими товарищами. Выходит, они вчетвером знали друг друга еще до экспедиции? Как долго? Не кроется ли разгадка в их общем прошлом? Тепло. Тепло. И все-таки я покачал головой под неумолимый звук: тик-так, тик-так. Надо копать глубже.

С какими еще проблемами обращались ко мне сотни несчастных женщин всех возрастов, потерявших смысл жизни? «Он меня разлюбил, он меня прогнал». Обитателей станции могли откуда-нибудь уволить, отчислить, исключить. Да, дьявол меня забери, снова всех четверых! Я уже практически не сомневался, что эта четверка перезнакомилась не на старте. Они работали командой (и речь не об АРОЭ-11!) – и ушли тоже одной командой. «Лучшая подружка» задумалась бы о каком-нибудь женском клубе. У мужчин тоже есть клубы по интересам. Кто вы, люди? Чем вы интересовались, помимо работы, ставок на спорт, фейковых новостей и порносайтов?

Их явно беспокоили поставки продуктов, контракты, транспортировка грузов, тендер…

Стоп! Я метнулся к наладоннику Федорова. Счета за топливо. Не слишком ли много счетов за топливо? Я наконец додумался открыть первый попавшийся документ из длинного списка. И реально охренел. Частнику, даже если у него чрезвычайно прожорливая орбитальная яхта, такого количества горючего хватит лет на восемьдесят. А здесь подобных заказов… можно сбиться со счету. Продукты… Следующий документ лишь подтвердил открытие: тонны съестных припасов могли бы прокормить целую внеземную колонию. Или экипаж очень, очень крупного корабля.

Они что, были владельцами межпланетного пассажирского лайнера или грузовика?! Скорее второе, но я пока не знал, как мне это проверить. Зато в этом случае понятен интерес к переделу территорий между «Космофлотом» и «Транс-галактик», к судьбе частных перевозчиков.

Снаружи стенало и содрогалось, бурлило и бесновалось. Примерно то же творилось и в моем мозгу. Похоже, я на верном пути, но это только догадки, догадки. И они никак пока не объясняют случившееся.

Шестьдесят минут до часа «Х».

Я схватил наладонник Игоря. Ну да, ну вот же! Рассылка с предложением работы. Игорь искал пилотов, штурманов, механиков, суперкарго… Они набирали экипаж, и очень большой! Ни в одном из писем не сказано, что Игорь – владелец грузовика. Вероятно, детали обсуждались при встрече или, например, по телефону, ведь, судя по датам, в тот момент мой бывший сокурсник находился на Земле.

Так бывает. Люди кооперируются и берут в аренду или выкупают у крупной компании транспортное средство, открывают совместный бизнес, выполняют разовые заказы, подряжаются в течение года обеспечивать какую-нибудь далекую базу всем необходимым – от продуктов и медикаментов до сложного оборудования. Никогда не думал, что в финансовом плане это доступно ученым, но почему бы нет?

Нет.

Потому что Леша полгода назад изучал демонтаж и установку блоков с «Семен Семенычей». Не для того чтобы отстроить станцию на Марсе, как я наивно предположил чуть ранее. Нет. Этими блоками они укомплектовали какой-то большой грузовик. Возможно, списанный. Возможно, не совсем легально. Переоборудовали из «одноразового» автоматического в «многоразовый» пилотируемый? Да, это вполне осуществимо. И дешево. В смысле, сумма подъемная. Даже для ученых. Но рискнул бы лично я полететь на таком грузовике, переделанном частными владельцами? Не знаю. Тем не менее кто-то рискнул, раз грузовик неоднократно заправлялся топливом и загружался продуктами.

Ну и что нам это дает? Наверняка я сейчас раскрыл секрет Полишинеля: куча людей должна была владеть информацией и о транспортном средстве, и о его владельцах.

Полчаса насмарку! И дешифратор завис намертво. Я обратил внимание, как дрожат пальцы. Я не успею разгадать эту загадку. И у меня нет лучшей подружки, которая поможет, подскажет, посоветует. И лучшего друга тоже нет, черт бы вас всех побрал.

Но преимущество противоположной оппозиции в том, что, даже не видя со своего места, например, Землю, загороженную Солнцем, ты твердо знаешь, что она там есть. Ее не может не быть. Как не может не быть разгадки этих четырех смертей.

Итак, большой космический корабль занимался перевозками некоторое время. Если верить датам тех же счетов за топливо, первый фрахт состоялся пять месяцев назад, последний – восемь недель. С тех пор грузовик не летал. Ну, что ж, за три месяца интенсивной работы он мог как обогатить хозяев, так и разорить. Но с той поры прошло уже достаточно времени, чтобы обитатели АРОЭ-11 свыклись и с тем, и с другим.

И тут у меня от ужаса свело челюсти. Вытаращив глаза, я трясущейся рукой потянулся к гаджету Леши.

Есть еще две причины пустить себе пулю в лоб. К счастью, в любительской практике «Лучшей подружки» они ни разу не встречались.

Если честь не спасти, позор может быть смыт кровью.

А еще таким образом можно уйти от ответственности.

Нерушимая система, каковой казалась мне моя нынешняя оппозиция, ржаво скрипнула, провернулась, установилась под таким углом, что мне наконец-то стал виден самый краешек той тайны, которая в итоге погубила четверых обитателей станции.

«Лазурь». Нет, не та «Лазурь», что скрежетала и дергалась на привязи неподалеку от меня. Другая – с картинок в наладоннике Вилли, которые я принял за ретроколлекцию. Другая – ее я видел над плоскостью эклиптики. О чем и сообщил хозяевам за ужином.

Кажется, мне уже не требовалось перепроверять себя, заглядывая в Лешин наладонник. Вот теперь интуиция не лгала.

Вероятно, два месяца назад от экипажа пришел сигнал о неполадках в реакторе древней посудины. Леша бросился консультироваться с ядерщиками.

Вероятно, вскоре связь с кораблем была утеряна – и Леша принялся высчитывать траектории, по которым мог двигаться дрейфующий корабль, лишившийся основного источника энергии. Они еще надеялись, что «Лазурь» дотянет до места, где ей сумеют помочь, – на тормозных дошкандыбает, на маневровых… Возможно, и на сайте с околокосмическими небылицами парень тусовался не просто так: искал рассказы очевидцев о встрече с пространственным «Летучим голландцем»…

Трудно представить, что пережили эти четверо за месяц поисков и ожидания каких бы то ни было известий. Вероятно, когда гаджет Токарева окажется разблокирован, я обнаружу там кучу запросов в локационные, спасательные и тому подобные конторы. А может, ничего подобного там и нет, потому что… Потому что страшно. Сколько человек было на борту? Двадцать? Тридцать? Пока ты надеешься, пока ты не знаешь наверняка, у тебя хватает духу не считать себя виновным в смерти такого количества людей. Ты стискиваешь зубы и молишься всем богам. Ты веришь, что подобная несправедливость невозможна ни в отношении тебя, ни в отношении экипажа. Но тут появляюсь я – и надежду разрывает в клочья. Потому что я видел «Лазурь» там, где она никак не могла оказаться, если бы команда была жива. Потому что если бы остался хоть один выживший, я услышал бы призыв о помощи.

Какое-то время, еще пару-тройку часов, ты стараешься убедить себя, что это может быть другой корабль… Но нет, здравый смысл в конце концов отметает эти попытки увильнуть от правды. Ты – убийца. Вы четверо – убийцы. Потому что гарантировали экипажу безопасность. Потому что на самом деле летала посудина на честном слове. Потому что до профилактики нужно было успеть сделать еще хотя бы один рейс…

И как же с этим жить?

Буря утихла. Восстановился астранет. Наверняка Татьяна отсчитывает секунды до появления новой записи в моем блоге, где я обязался честно рассказать, как все было.

Добытых и додуманных сведений было вполне достаточно, чтобы притормозить ретивого полковника с его понятиями о заслуженном возмездии. Но рассказывать подлинную историю обитателей АРОЭ-11 своим подписчикам я не собирался. Как бы ни обвиняли меня злопыхатели в непрофессионализме, у меня все же были представления об этике и морали.

Что же касается публичного разоблачения «Лучшей подружки» – я уповал на то, что отец ставил дочери песни своего тезки и что она знает про «Лазурь» как таковую. Только в этом случае был шанс, что она поймет намек, что любопытство пересилит горечь утраты и не даст ей щелкнуть пальцем, предварительно не связавшись со мной.

За три минуты до часа «Х» я отстучал на виртуальной клавиатуре своего гаджета и запостил в блог: «Я карабкаюсь повыше, а вокруг все то же дно. Неужели мне богатым в жизни стать не суждено?»[3] И подпись: В. Токарев.

Коротко тренькнул входящий сигнал моего наладонника. Я мельком взглянул на сообщение.

«У меня был потрясающий оргазм, Подружка! Вот фотка моей счастливой мордашки…»

Сергей Лукьяненко

Подлинная история путешествия Незнайки на Луну, рассказанная профессором Знайкой, инженерами Винтиком и Шпунтиком, доктором Пилюлькиным, астрономом Стекляшкиным, обывателем Пончиком, гражданином Незнайкой и Кнопочкой, просто Кнопочкой

1. ПРОФЕССОР ЗНАЙКА

Сколько себя помню – я к Незнайке относился хорошо. Да, парнишка дебильный, но он в том не виноват, в наше время умных мало. Хотя Незнайка даже на общем фоне отличался редкостным идиотизмом. Работать не умел, едва-едва освоил чтение и письмо, зато поиграть и пошалить – всегда готов. Вечный ребенок, Питер Пэн хренов… Зато добродушный, веселый, позитивный такой! Порой рассердишься на него за очередную глупость, так все равно ведь – посмотришь в улыбчивую физиономию и простишь…

Так что отправить его в одиночку на Луну в ракете «НиП» я решил после долгих колебаний и ради общего блага.

Понимаете, ведь когда Фуксия и Селедочка летали на Луну первый раз, они там даже не высадились. Всем врали, конечно, что высадка была. Но во втором полете, когда я к ним присоединился, девчонки сознались. Не была ракета «ФиС» приспособлена для посадки! У нее ведь и посадочного модуля не было. Так что мы совершили облет (девочки потом признались, что со мной было гораздо интереснее, чем вдвоем) и вернулись. А «лунный камень» я взял из коллекции Стекляшкина, старый маразматик давно уже забыл, что у него есть и в каких количествах. Был это то ли лунный метеорит, то ли кусок породы, привезенный когда-то американскими астронавтами или русскими зондами. Но я полагал, что это обычный булыжник из каких-нибудь старых руин.

Кто же знал, что этот камень и впрямь лунный и что в магнитном поле он работает как генератор антигравитации!

Но всерьез лететь нам, известным ученым, на Луну? Садиться – при нашей примитивной технике? Первыми? Рисковать – ради чего? Никогда ученые сами не летают в космос, они туда посылают испытателей. Хватает и того, что я сдуру когда-то на воздушном шаре летал… Приоритет все равно наш. Фуксия и Селедочка – первые девочки-коротышки на Луне, я – первый мальчик-коротыш.

Тогда я решил отправить Незнайку в полет. Пусть все выглядит так, будто он по глупости забрался в ракету, запустил цикл полета, слетал и вернулся. Он парень везучий, дураков Бог бережет. А потом полетим и мы. Возможно.

Ну а устроить так, что Незнайка обиделся на всех и решил забраться в ракету, – это было совсем несложно.

Он ведь такой, что ему запрети – то он и делает.

2. ИНЖЕНЕРЫ ВИНТИК И ШПУНТИК

– Ты понял, что наш яйцеголовый задумал? – спросил Шпунтик, проглядывая программный код.

– Ну? – заинтересовался Винтик и будто невзначай положил руку на пояс Шпунтику.

– Антилопу гну, – буркнул Шпунтик, сбрасывая руку. Но тут же, смягчая грубость, похлопал Винтика по промасленной спецовке. – Знайка переписал программу полета. Он, похоже, хочет отправить на Луну кого-то одного. Испытательного кролика, так сказать…

– Незнайку! – догадался Винтик.

– Наверняка. А это значит…

– Что, скорее всего, сам Знайка на Луне не был. И дрейфит лететь.

– Лунная афера, – с презрением согласился Шпунтик. – Что будем делать, Винт?

– Может, и к лучшему? – решил тот. – Пусть Незнайка летит?

– Раз уж все так не проверено, то пожертвуем малоценным организмом? – спросил Шпунтик.

– Пожертвуем? – нахмурился Винтик.

– Смотри, тут в коде ошибка. Ракета назад не стартует. Программист из Знайки, как из Пончика танцор.

– Ну так давай исправим?

– И тогда после возвращения Незнайки мы тоже полетим на Луну. Натащим этих чертовых камней, будем клепать ракеты из соломы и палок с привязанными к ним антигравитаторами…

– И что плохого?

– Что? Нас заберут в Солнечный город. Посадят в закрытый НИИ. Будем всю жизнь на оборонку впахивать. А так – наше дело маленькое, мы простые механики из мелкого поселения, только с гаечными ключами и можем возиться… – Шпунтик со вздохом отвернулся от дисплея.

– Ты прав. Но Незнайка парень везучий, может, и выкарабкается. Лунные поселения найдет…

– Тс-с! – прошипел Шпунтик.

– Да шучу я, шучу, – устало сказал Винтик. – Как он выкарабкается?

Шпунтик кивнул:

– И то верно. Дурачок наш до сих пор считает, что девочки от мальчиков юбкой отличаются. Представляешь – считает, что я мальчик, раз в комбинезоне хожу… Что он там найдет-то, на Луне? Луноход? Флажок звездно-полосатый?

Винтик заржал, с нежностью глядя на подругу. И решительно закрыл программу полета.

3. ДОКТОР ПИЛЮЛЬКИН

С этими идиотами – сам на транквилизаторы подсядешь. Освоение космоса – дело нужное, но что, у нас, на Земле, дел мало? Планета, считай, совершенно не освоена. А как ее освоишь, если каждая травинка стала с тебя ростом?

Наш народец, с его средним ай-кью семьдесят пять – восемьдесят, в массе своей считает, что мы – маленький народец. Коротышки. Ну, все-таки книжки с картинками они проглядывают, понимают, что не должен быть огурец в человеческий рост размером. Вот и придумали себе успокоительную версию – «мы маленькие». С нас и спроса, типа, никакого нет.

На самом деле, конечно, после биовойны в рост пошли именно растения и насекомые. Млекопитающих мутация не затронула. Так что это не мы маленькие, а трава уродилась. Но тут, похоже, сложные механизмы психической защиты работают. Коллективное прятанье в детство голожопое. Не все, конечно, интеллектом близки к Незнайке или Пончику, но и мы эту версию молчаливо поддерживаем. Так спокойнее жить.

Знайка наш, конечно, тоже не гений интеллекта, но и в прежнем мире считался бы хорошим ученым. Вот ведь, прибор невесомости собрал! Удивительно, конечно, – камешек и магнит, но ведь работает эта хрень, создает невесомость, сам свидетель! При этом Знайка трус еще тот, как он в космос-то летал? Когда у нас крушение воздушного шара было – первый за борт с парашютом сиганул. Командир называется! А тут вдруг расхрабрился, давай ракету строить… Понятно, что ему из Солнечного города указания дали – генератор невесомости всем хочется первыми заполучить, надо за лунными камнями лететь. Но на полном серьезе всем нашим кибуцем отправиться на Луну? Я вначале решил притвориться больным. Но я ведь единственный в городе врач, если заболею – могут и полет отложить. А если даже и останусь? А все улетят – и разобьются? Как жить дальше? Ну не верю я в Знайкин гений и командирские способности! Убьются, как пить дать – убьются! Может, выступить против этой авантюры?

Тут, если честно, пришлось хорошенько задуматься. С одной стороны – клятва Гиппократа, то да се… да и самому жить охота. С другой – идти на конфликт со Знайкой неохота, у него все завязки в Солнечном городе, народец наш ему верит. Но стоит ли нам всерьез на Луну отправляться? Слухи-то ходят разные…

Я два дня ходил сам не свой. Таблетки пил. А потом решил посоветоваться со Стекляшкиным. С одной стороны – тот давно уже в маразме старческом. Ходит в колпаке со звездами, будто Мерлин или Гэндальф какой. Бормочет что-то. Ползает по руинкам, всякий хлам к себе тащит. От постоянного облучения стал импотентом, волосы клоками лезут. С другой стороны – некогда Стекляшкин был умнейшим человеком. Настоящим ученым, не то что Знайка. Пришел я к Стекляшкину, спирта медицинского притащил – старика наша огуречная настойка не берет, а вот от спирта он косеет, – и, странное дело, будто память к нему возвращается. Рассказал ему о своих подозрениях. И что Знайка командир никакой, и про то, что нужен ли нам на самом деле этот лунный проект…

Стекляшкин выслушал меня внимательно. От спирта не отказался, на закуску достал банку старой тушенки. Я такое жрать боюсь, за пару столетий любая консерва протухнет, но Стекляшкин сказал, что ее радиацией простерилизовало. В общем – выпили, закусили. Обсудили. И Стекляшкин мне и говорит:

– Ты, Пилюлькин, в медицине вроде как понимаешь, а в физике – полный профан. Полагаешь, Знайка случайно собрал из лунного камня и магнита антигравитатор?

– Ну да.

– Откуда он камень взял, если он и на Луне-то не был.

– Не был? – поразился я.

Стекляшкин кивнул на свой телескоп.

– Я весь полет отслеживал. Они вокруг Луны покружили и вернулись. Так что не бойся – это не Знайкина авантюра. Это о-го-го какие серьезные люди полет готовят! Знайка – так… для прикрытия. Чтобы если что – все шишки на него валились. Мол, мы ни при чем, мы договор о разграничении соблюдаем…

В общем – не то чтобы успокоил меня Стекляшкин, отчасти даже больше напугал. В Солнечном городе авантюру замыслили, а нас втемную разыгрывают. Но стало понятно, что против Знайки переть бесполезно. Вмиг приедут из Солнечного города Свистулькины и Кандалькины, увезут на воспитательные процедуры.

Так что я пузырек в карман припрятал и стал ждать старта. Накануне выпью йода и слягу с температурой. Хорошо, что я к Стекляшкину пришел, умный он.

4. АСТРОНОМ СТЕКЛЯШКИН

Когда я дверь за Пилюлькиным запер – у меня руки тряслись. Отчасти от спирта, который этот алкоголик опять приволок, отчасти от нервов.

Человеколюбец выискался! Как старые лекарства на коротышках проверять – так ему этика не жмет. А как экспедицию на Луну отправить – так сразу занервничал. Базис подвел. И людей ему жалко, и лететь не стоит…

Пришлось про Солнечный город и его указания туманно намекать. У нас же как – чуть что, так все на Солнечный город списывают. На его интриги и хитрые планы.

Хотя резон в моих словах, конечно, имелся. Знайка и в самом деле на Луне не был. Это я не в телескоп увидел, конечно, маловат он для такого. Это из всей конструкции ракеты следовало. А уж когда Знайка начал у меня выяснять, нет ли в коллекции лунного камня… тут все стало ясно.

Лунного камня у меня не было. Откуда ему взяться? То, что американцы когда-то привезли, за прошедшие века затерялось. А вот экспериментальный антигравитатор, что я в руинах Массачусетского университета когда-то откопал (эх, было время, был я молод), имелся. Малюсенькое устройство, хоть и прототип… последний, что на Земле остался. Взял я эту коробочку, приделал к нему геркон в качестве выключателя, конструкцию поместил в шпионский камень из московского музея разведки. Снова собрал, эпоксидкой залил. Знайка ночью залез ко мне, полчаса шарашился, разбил старинный стакан, разлил бутылку ацетона, потом все-таки нашел лежащий на видном месте «лунный камень», обрадовался, заменил куском кирпича и ушел. Принялся на лекциях демонстрировать.

Ну а через некоторое время и я к Знайке наведался. Положил рядом с «лунным камнем» магнит и смылся, болтаясь в воздухе и перебирая руками по шпагату, привязанному к двери моего дома.

В общем – начался переполох, невесомость, через какое-то время Знайка догадался, что это магнит активирует устройство… И начал готовить лунную ракету.

Все как я и планировал.

Так что скоро мы отправимся на Луну. На самом деле. И там я достану из контейнера еще одно устройство, найденное в руинах Стэнфорда. Посмотрю последний раз на голубой шар Земли в небе.

И активирую бомбу Судного дня.

Как-нибудь проживет Земля с кольцом вместо непомерных размеров спутника…

Огляделся я в своей комнате – какой же все-таки срач. Даже неудобно. Историю буду вершить, а живу на свалке, можно сказать. Надо будет позвать какую-нибудь малышку, пусть приберется.

5. ОБЫВАТЕЛЬ ПОНЧИК

На Луну меня решили не брать. Мол, невесомость не переношу, таких не берут в космонавты. И вообще – толстый слишком, жратвы на меня не напасешься…

Придурки.

– Чего я не видал на вашей Луне! – гордо ответил я и пошел есть кексики. И ведь не соврал. Ну чего я там не видал? Остатки куполов на поверхности? Подлунные города? Крошечные фрукты-овощи?

На Земле я первое время ощущал себя не в своей тарелке. Сила тяжести чудовищная! Хоть и провел всю юность в тренировках, все равно тяжко. Спортом не займешься. С горя начал жрать, еда тут вкусная, никакой гидропоники, да еще и соль в ходу! Располнел я, стало еще тяжелее.

Тяжела судьба спящего агента.

А прототип антигравитатора я найти так и не смог. Видимо, коротышки раньше его обнаружили. С другой стороны, вторжения на Луну никто не готовил, я как-то и расслабился. Расплылся. Форму потерял совсем.

И тут Знайка изобретает антигравитатор! Или это он нашел прототип? Не знаю… И готовит полет на Луну. Вроде как с научными целями, но кто его знает… Я специально все подстроил так, чтобы меня не взяли в команду. Команда – она большая, а мне проблемы не нужны. Решил накануне старта угнать ракету и доложить Спрутсу о выполнении задания. Мол, все в порядке, вторжения не будет, угрозу я ликвидировал.

И бомбить Землю не придется.

Нравится мне Земля, обидно, что после прошлой войны наши предки на Луну удрали. Радиации испугались. А тут все так затейливо стало! Растения выросли! Насекомые укрупнились! У людей продолжительность жизни увеличилась! Им по сто лет, а все ходят с детскими лицами, в шортах и с бантиками. Цивилизацию какую-то инфантильную выстроили. Не то коммунизм, не то первобытный строй. Сумасшествие! Мне еще для этого приходилось все время жрать, чтобы морщины не появлялись.

В общем, я уже намылился лететь на Луну, как пришел ко мне Незнайка. Славный парень, хоть и дурак редкостный. Давай, говорит, в ракете спрячемся и со всеми вместе улетим.

Я, конечно, согласился. Только дожидаться всей команды в мои планы не входило. Ночью я запустил стартовую программу, и мы улетели вдвоем.

Правда, до конца я так и не решил, что делать буду. То ли с отчетом к Спрутсу. То ли просто своей жизнью зажить. Введу употребление соли в обиход, разбогатею… Если что – начну торговать семенами земных мутировавших растений… В любом случае не пропаду.

Хорошо на Земле, но с моим весом и возрастом – пора уже на родину, на Луну. Низкое притяжение, особняк с белыми колоннами, молоденькие актриски вокруг шебуршатся…

А Незнайку возьму к себе на службу. Он животных любит, будет мне собачек выгуливать.

6. ГРАЖДАНИН НЕЗНАЙКА

Настоящий дурак должен внушать всем симпатию.

Во-первых, рядом с ним каждый себя умным чувствует. Во-вторых, дурак услужлив. В-третьих, дурак не конкурент и ни на что не претендует.

Таким я и был.

В Цветочный город меня направили приглядывать за астрономом Стекляшкиным. Вообще-то профессор Глазман не был астрономом, он был физиком, а во время войны претерпел столь странную мутацию, что законсервировался и совсем не старел. Было такое подозрение, что старина Стекляшкин-Глазман спер после войны несколько уникальных приборов, в том числе бомбу Судного дня. А учитывая, что лунных поселенцев он люто ненавидел, то начальство справедливо боялось, не взорвет ли старикан Луну. Если доберется до нее, конечно.

Поселенцы-то ладно, но как без Луны жить? Приливы-отливы, биоритмы…

Вот я и приглядывал за профессором. Дурью маялся, на всех потихоньку докладные в Солнечный город писал. Один раз даже пришлось самому туда поехать, вместе с агентом Пестреньким, когда я у другого психанутого типа еще один довоенный артефакт выманил. Материализатор желаний, удивительная вещь! Отвез я его, сдал в спецхран, жаль, батарея разрядилась, и накрылся прибор.

И как можно было при таких технологиях довести дело до войны? Не представляю…

Честно говоря, я уже в отставку хотел подать. Надоело дураком притворяться. Но тут все как завертелось!

Знайка, гаденыш мелкий, решил меня вместо лабораторной крысы использовать!

Винтик со Шпунтихой своей мной пожертвовали.

Пилюлькин, пьяница фигов, что-то заподозрил, но побоялся вякнуть.

Стекляшкин и впрямь бомбу на Луну пытался протащить.

А Пончик! Вот это вообще был номер! Только когда он меня в спину пнул и я начал падать в подземное поселение – только тогда я и понял, что Пончик-то наш казачок засланный, селенитский агент!

Падаю я, сработает ли идиотский капюшонный нанопарашют – не знаю. В голове только одно крутится – лицо Кнопочки. Эх, одна ты со мной была добра по-настоящему. А я ведь даже в любви тебе не признался. Делал вид, что никакого секса мне не хочется… Ах, Кнопочка, глупая ты моя малышка…

В общем – аховая была ситуация. С Землей связи нет. Чего Пончик хочет – не понять. Чего Стекляшкин сотворит – тоже…

Но я выкрутился. Как именно – в упрощенном виде в книжке написано. Все читали, наверное.

В итоге даже с селенитами мы отношения нормализовали.

Пончика, гаденыша, я не выдал. Все-таки коллега. Агент. Посмотрел только укоризненно, а тот руками развел…

Одного я не пойму.

Почему же так получилось, что Стекляшкин все-таки Луну не взорвал?

7. КНОПОЧКА, ПРОСТО КНОПОЧКА

Все коротышки дураки.

Незнайка, впрочем, поумнее других. Он под дурака так хорошо косил, что его даже Синеглазка и Медуница не раскусили. Только я поняла, что он агент спецслужбы Солнечного города.

Но все равно коротышки – дураки. А вот малышки – умные.

Неужели коротышки думали, что после устроенной ими войны, экологической катастрофы, после того, как часть населения на Луну мигрировала, а тараканы стали размером с пуделя, мы, женщины, им позволим дальше глупости творить?

Нам, кстати, мутационный взрыв очень понравился. Мы же теперь вечно юные! Представляете? Конечно, сиськи теперь только к двумстам годам вырастают, ну и что? Зато никаких подтяжек, уколов ботокса, пластической хирургии. Никакой чудовищно дорогой косметики. Всю ночь пьешь с подругами шампанское, утром снова свежа и хороша. И так – почти вечность!

Главное, чтобы мужчины не поняли, кто теперь миром правит.

Пусть играют со своей техникой, пусть изобретают. Пусть считают, что правят миром. Все равно у каждого мужика, который нынче себя называет коротышкой, хоть он и двух метров ростом, есть жена. И уж эта жена направит его энергию в нужное русло. Пусть новые ткани создают, дизайном туфель занимаются. Пусть даже играют в войнушку и шпионов. Главное, чтобы понарошку.

Мы, малышки из Зеленого города, вовремя их остановим.

Вот как я остановила безумного ученого Стекляшкина. Думаю, он очень удивился, когда его бомба на Луне не сработала, а развалилась на части.

А вот не надо звать женщину прибраться в своей конуре, если ты безумный профессор и держишь в шкафу бомбу Судного дня. Не надо этого наивного гендерного шовинизма. Особенно если малышку зовут Кнопочка. Ее так вовсе не из-за носика пуговкой зовут, а за докторскую степень по физике и умение обращаться с техникой.

Примечания

1

Аллен Гинзберг. «Супермаркет в Калифорнии».

2

Аллен Гинзберг «Супермаркет в Калифорнии».

3

Куплет песни «Небоскребы, небоскребы…» из репертуара Вилли Токарева.

Content

Андрей Синицын
Цель и средства: лучшая фантастика—2021

Сергей Лукьяненко Такая работа

Евгений Лукин Пых – и там!

Дарья Зарубина Все свои

Карина Шаинян Лаборатория тьмы

Вадим Картушов Александра Давыдова Общество настоящих живых мертвых поэтов

Олег Дивов Русские бомбят

Дмитрий Володихин Контрабанда

Евгений Филенко Цель и средства

Александр Громов Держать стену

К. А. Терина Лайошевы пчелы

Святослав Логинов Я никуда не пойду

Алекс де Клемешье «Лучшая подружка», или Противоположная оппозиция

Сергей Лукьяненко Подлинная история путешествия Незнайки на Луну, рассказанная профессором Знайкой, инженерами Винтиком и Шпунтиком, доктором Пилюлькиным, астрономом Стекляшкиным, обывателем Пончиком, гражданином Незнайкой и Кнопочкой, просто Кнопочкой

Примечания